Елена Старенкова

Шизофрения. История психиатра, оказавшегося на грани безумия

© Старенкова Е.С., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

От автора

Смысл любого пути в конечной точке. Безусловно, вы можете поспорить с этим утверждением: «Нет же, смысл пути в самом пути! В движении, новых встречах и открытиях, опыте и достижениях». Да, разумеется. Но только пройдя его целиком, мы можем подвести черту и взглянуть на пережитое другими глазами.

Представьте группу альпинистов, взбирающихся на Эверест. Сколько их ждет на пути к цели? Каждый новый подъем, каждый с виду неприступный склон – это свежие впечатления, знания, которые ты никогда не получишь на скалодроме. А закаты и рассветы? Несравненно. Ценно. Удивительно. Однако осознать, сколько сил было вложено, понять, к чему были все старания и чего в действительности стоил путь, можно, только стоя на вершине.

Моя книга – это не просто рассказ об особенностях психических заболеваний, не просто история становления молодого специалиста и взгляд на психиатрию изнутри. О чем же она? Это, дорогой читатель, ты сможешь узнать только в конечной точке. Начнем?

Часть первая

Подъем

Это медицинская история и, чтобы лучше ее понять, обратимся к истокам. Путь молодого врача начинается не с первого места трудоустройства, и даже не с выбора специальности по окончанию ВУЗа. Врач – это не просто профессия, слово в трудовой книжке или рядовой вид деятельности. Врач – это призвание, стремление души, реализация потребности помочь ближнему. Врачей часто видно издалека даже на этапе обучения, ведь именно там начинается погружение в медицину. У них особый взгляд, мимика, движения; мы многому учимся у наставников, коллег, и даже наших пациентов; постоянно сталкиваемся с чужими переживаниями и страданиями; со стороны видим судьбы множества людей – и все это не может остаться незаметным, но давайте по порядку. Часть первая поможет вам взглянуть на мир глазами студента-медика и прожить ситуации, которые оставляют тот самый след.

Глава 1

В детстве все мечтают стать кем-то. Космонавтом, юристом, художником. Я не мечтала. Мысли о будущей профессии меня практически не занимали. Выросла я в семье строителя и врача. Бабушка и тетя также были врачами, правда, меня медицина в тот момент не особенно привлекала. Конечно, было любопытно рассматривать старые медицинские атласы и справочники, но исключительно из желания пощекотать нервы жутковатыми картинками.

В школе я училась вполне неплохо. Мне было ближе гуманитарное направление, а любимыми предметами стали литература и русский язык. Можно сказать, я выбрала путь наименьшего сопротивления: учителя по этим предметам у нас были превосходные, и мне не приходилось прикладывать особых усилий, чтобы учиться на «отлично». Я даже писала стихи. Мой прадед был самым настоящим интеллигентом и водил дружбу с разными издателями и редакторами. К одному из них мы как-то поехали показать мои творения. Я волновалась, ведь считала свои литературные труды (какое громкое слово!) действительно стоящими. После того как издатель раскритиковал их в пух и прах, я поставила крест на карьере поэтессы. На смену стихам пришли фантастические рассказы.

К концу школы я всерьез задумалась о том, чтобы пойти на факультет журналистики в классический университет. Но моя мама была непреклонна. По ее словам, журфак в нашем городе ничего хорошего не сулил, так что от идеи стать гуманитарием мне пришлось отказаться. Политехнический университет я отмела практически сразу: способностей к точным наукам у меня не было ни тогда, ни сейчас. Педагогический вуз я тоже всерьез не рассматривала. Преподавать я не стремилась, однако факультет психологии девиантного поведения меня все же заинтересовал. Ну и разумеется, медицинский университет. Думаю, мама в глубине души всегда хотела, чтобы я пошла по ее стопам, хоть она и не признается в этом до сих пор.

Подготовку я начала всего за два месяца до начала экзаменов. Родители хватались за голову. «Ты не поступишь!» – поддерживала меня мама в минуты своего отчаяния. В остальное время она говорила, что мое поступление в вуз – это дело исключительно моей сделки с совестью. Папа на вопрос: «А будешь ли ты мной гордиться, если я…» – всегда отвечал: «Я буду тобой гордиться, если ты будешь счастливой». Экзамены я, кстати, сдала на высокий балл.

Документы я подала сразу в несколько вузов на разные специальности – для подстраховки, но основной моей целью стал все-таки медицинский университет. Два месяца с небольшим мы провели в ожидании результатов. Я прошла везде, куда подавала документы, и, не сомневаясь ни минуты, связала свою жизнь с медициной. Поначалу это решение не казалось мне слишком значимым, но, пройдя по университетским корпусам, увидев горящие глаза своих родителей, я ощутила, как меня переполняет чувство гордости: я буду учиться там, где учились мои бабушка и мама. Я продолжу династию. Я – будущий врач.

Глава 2

Поступая в медицинский, ты понятия не имеешь, с чем тебе придется столкнуться. В основном ты опасаешься, выдержишь ли присутствие на операции, не лишишься ли сознания при виде вскрытых животов, рек гноя и прочих прелестей, без которых учеба в медицинском таковой не являлась бы. Мало кто думает об эмоциональном аспекте. Мы привыкли, что врач должен иметь стальные нервы и холодный рассудок и не допускать даже толики жалости в адрес пациентов. «Эмоции оставь за дверью», – напутствовали нас преподаватели. И правда, тяжело быть хорошим травматологом, если ты, увидев открытый перелом, падаешь в обморок. Но нам, вчерашним школьникам – сегодняшним студентам, – только предстояло обрасти толстой кожей.

На первом курсе медицина накрыла нас с головой. Придя на первую пару по анатомии, мы уже, как оказалось, должны были по памяти называть все позвонки на латыни, уметь отличить один позвонок от другого и на зубок знать особенности каждого. Но мы не знали.

Наша преподавательница блестяще владела навыками шоковой терапии и успешно использовала их на нас, глупых и зеленых.

Впредь мы готовились изо всех сил. Хотя все равно недостаточно.

Отучившись первый семестр, мы отправились на практику в кардиологию. В основном задачей студентов было катать ватные шарики и не путаться под ногами. Тех, кто особо настойчиво рвался постигать медицину, отправляли ухаживать за пациентами – привези, увези, подготовь. Одну пациентку я запомнила очень хорошо.

В отделение поступила девочка трех лет. Золотистые кудри, огромные синие глаза. Она была очень храброй и взрослой для своего возраста. В отличие от других малышей не пряталась «за мамину юбку» (кстати, сопровождал ее отец), не плакала при заборе крови, не боялась персонала. Очень открытая и веселая, малышка тут же покорила сердца юных студентов. Медсестры шикали: «Нельзя привязываться к пациентам!» Нам было все равно. Мы с удовольствием проводили с ней время и сопровождали ее на все процедуры.

Настал день, когда нам объявили, что девочке предстоит операция. Мы должны были сопроводить пациентку и помочь медсестрам подготовить ее к операции. Выполнив все поручения, мы отвезли девочку в операционную. К 14:00, когда нам настало время уходить, операция все еще продолжалась. Студенты начали разъезжаться по домам.

На следующий день я будто на крыльях летела в больницу, чтобы поскорее узнать о ее состоянии. На лестнице я столкнулась с отцом девочки. Без задней мысли я проскочила в отделение и сразу направилась к медсестрам.

– Ну как она? Можно ее увидеть?

– Сердце девочки не выдержало, она умерла во время операции. Хирурги не могли ничего сделать, ткани просто расползались.

Внутри все оборвалось. Глаза застилали слезы, ком в горле не давал дышать. В тот день всех студентов, проходивших практику в кардиологии, отпустили домой – мы просто не могли там находиться.

По окончании практики в голове вертелась только одна мысль: «Медицина – не мое. Здесь умирают люди, и я никогда не смогу к этому привыкнуть».

Я поехала в деканат с твердым намерением забрать документы. Документы мне, понятное дело, никакие не вернули, за что впоследствии я еще буду искренне им благодарна. Наверняка я была не первой, кто, столкнувшись со смертью пациента, решал навсегда уйти из медицины.

Со временем легче не стало. По-прежнему смерть пациента – это боль. Но теперь я знаю, для чего это все. Aliis inserviendo consumor – «Светя другим, сгораю сам». Так определено предназначение истинного врачевателя, и я с этим утверждением согласна.

Глава 3

Когда я шла в медицину, я еще не определилась с врачебной специальностью. Терапия во всем своем многообразии ответвлений (в которую мы влюбились всей группой благодаря преподавателю цикла внутренних болезней), хирургия (с первого курса мы ездили на дежурства), акушерство, реанимация.

Мое внимание особенно привлекала онкология. Не в силу простого интереса или желания чувствовать себя супергероем в белом халате, способным вырвать больного из лап смерти, нет. К сожалению, моя семья была знакома с онкологией не понаслышке, и это наложило свой отпечаток.

Мама всегда была очень сильной. Я никогда не видела ее в слезах: она умела контролировать свои эмоции. О том, что у мамы диагностировали рак, я узнала постфактум. К тому моменту она прошла терапию и больше не находилась на волосок от смерти. Только тогда ее болезнь перестала быть запретной темой. Я в то время уже осознавала, что это за диагноз и какова частота рецидивов. Новость о том, с чем столкнулась мама, меня, мягко говоря, шокировала. До сих пор отчетливо помню ощущение страха, беспомощности и навязчивое: «А вдруг?..» А вдруг что-то пойдет не так? А вдруг болезнь вернется? Да, страх стал моим неразлучным спутником на какое-то время. Позже, когда я поступила в медицинский, мне захотелось разобраться в этой истории «от» и «до». Однако, как выяснилось, помимо «хочу», в медицине вполне оправданно существует такое понятие, как «профнепригодность».

Первый год учебы в медицинском выдался крайне насыщенным. Словно тебя выкидывают из лодки посреди озера: ты либо поплывешь, либо пойдешь ко дну и, нахлебавшись воды и тины, вряд ли когда-либо еще захочешь учиться плавать.

После практики в кардиологии и связанных с ней потрясений прошло полгода, а значит, вновь предстояло «идти в поля».

На этот раз практиковаться мы должны были в крупнейшей больнице нашего города. Нам предложили выбрать любое отделение – по интересам. Я и еще пять моих самоотверженных (читай: склонных к мазохизму) однокурсников выбрали онкогематологию[1].

Нас встретила строгая женщина средних лет – старшая сестра. Показала нам отделение, рассказала о распорядке и наших обязанностях. Особое внимание было уделено врачебной этике и деонтологии[2]: люди здесь не просто лечатся от болезни, они воюют со смертью, и нам, неоперившимся юнцам, надо было тщательно следить за тем, что и кому мы говорим.

В первый день практики мне дали задание: сопроводить одного из пациентов на фибробронхоскопию[3]. Пациент сидел в кресле-каталке и пытался изобразить улыбку на своем зеленоватом, землисто-сером лице. По виду мужчина был ровесником моего отца. Только вот папа – крепкий, атлетичного телосложения человек – каждые выходные выбирается в лес покататься на лыжах или велосипеде, в зависимости от времени года. По сравнению с ним пациент казался мне даже еще более изможденным, чем, возможно, являлся на самом деле. Меня коробило от мысли, что вместо лесных прогулок и домашнего уюта у этого еще молодого мужчины – больничные стены.

По дороге в кабинет ФБС, помня про этику и деонтологию, я молчала, так и не сумев подобрать нужные слова. Там нас встретили врач и медсестра и попросили пациента раздеться по пояс. Я подошла, чтобы помочь ему встать, но он вежливо убрал мои руки: «Что ты меня за умирающего держишь? Я сам могу!» Он все-таки поднялся, кое-как снял с себя кофту, но, видимо почувствовав головокружение, опустился обратно в кресло.

Мы не замечаем в своей жизни таких простых и привычных действий, но для некоторых это – маленький подвиг, отказ смириться со своей болезнью.

Пациенту помогли пройти к специальному креслу. Врач подмигнул мне:

– Видела, как проводят фибробронхоскопию? Оставайся, хотя бы будешь иметь представление.

Я предпочла остаться у двери, ближе подойти не решилась.

Мужчине объяснили ход процедуры. Будет ощущение, что нечем дышать, но это не так. Ни в коем случае не паниковать! Держать себя в руках.

Через нос в дыхательные пути ему завели тоненький зонд с крошечной камерой. Мужчина зашелся кашлем, у него заслезились глаза. Когда зонд прошел в трахею, пациент начал задыхаться и нервничать. Дальше я смотреть не смогла и вышла.

Окончания процедуры дождалась в коридоре и сопроводила больного обратно в отделение. После этого я прямиком направилась к старшей сестре:

– Извините, но проходить практику у вас я не смогу. Я хотела бы перевестись в другое отделение.

В онкогематологию я вернулась только спустя несколько лет, во время прохождения одного из циклов. Наша преподавательница, работавшая там врачом, с упоением рассказывала о своей работе. Для нее воздух в этом отделении не пропитан смертью, а наэлектризован. Да, победа не всегда на стороне врача, но зато каждая спасенная жизнь – праздник. Такой градус эмоций не для каждого – уж точно не для меня, я оказалась профнепригодна для онкогематологии. Но знаете, огромный плюс медицины заключается в том, что любой может отыскать в ней свою нишу.

Глава 4

С психиатрией я познакомилась на первом курсе. Точнее, тогда у нас шел цикл психологии, но почему-то преподавал его психиатр, а на пары мы ездили в психиатрическую больницу. Мы не жаловались.

У меня, как и у многих, представление о психически больных людях было в основном сформировано кинематографом, так что боялась я этих пациентов как огня.

Первая пара в психбольнице (кстати, в том самом отделении, в котором я теперь работаю и которое люблю всей душой) для меня стала настоящим стрессом. Чтобы попасть в учебную комнату, нужно было пройти через все отделение.

Сразу бросились в глаза спецзамки. Без особого ключа свободно ходить по больнице не удастся. Следующее, что врезалось в память, – палаты с решетками вместо дверей. Сейчас я знаю, что в такие помещают пациентов, которые опасны, в первую очередь для самих себя. Но тогда… Бр-р! Клянусь, я думала, стоит на секунду расслабиться, как на меня кто-нибудь набросится. Вот она, стигматизация во всей красе.

Наша пара пришлась на время обеда, так что коридор кишел людьми. Покачиваясь из стороны в сторону, на полу сидела лысая женщина. За столами кто-то из обедавших норовил кинуть ложкой с супом в окружающих. В общем, дойти до учебной комнаты для меня было сложно. Страшно!

Нам привели пациентку. Задача состояла в том, чтобы задать ей правильные вопросы и попытаться диагностировать заболевание. Мы еще не умели толком общаться даже с обычными пациентами, не то что с психически больными, так что, задав пару-тройку посредственных вопросов, сдались и замолчали. Преподаватель, а по совместительству врач-психиатр, провел для нас настоящий мастер-класс:

– Лидия Михайловна, как вам погода за окном? Посмотрите, вчера было, кажется, менее солнечно? – обратился он к пациентке, мирно сидящей на стуле и рассматривающей что-то у себя под ногами.

Женщина отреагировала на обращенную к ней реплику, ведь он не спрашивал напрямую о заболевании, а про погоду можно и поговорить:

– Да, знаете, вчера было более пасмурно. Сегодня там, наверное, тепло, и нас поведут гулять.

– А не кажется ли вам, Лидия Михайловна, это странным? – врач явно что-то замышлял.

– Вы тоже заметили? Мало тех жучков, что они мне подсадили, так теперь еще и погода от них зависит! Ну не наглость? – повелась пациентка на провокацию.

На раз-два психиатр сумел подобрать нужные слова и разговорить больную. Женщина успела с нами поделиться, что мошенники вживили ей под кожу жучки и теперь следят за ней повсюду, вкладывают ей в голову нехорошие мысли. Классическая параноидная шизофрения. Это сейчас я знаю, что беседа и наблюдение – два основных метода диагностики в арсенале врача-психиатра, но тогда я была просто поражена.

Казалось, я никогда не смогу так легко и непринужденно беседовать с больными, но именно в тот момент у меня возникло желание научиться так же, как наш преподаватель, подбирать нужные слова, разбираться в чужой душе. Впервые я задумалась: может, психиатрия – это то, чем я хочу заниматься? Впереди меня ждало еще множество циклов, и свое мнение я меняла неоднократно, но уже тогда, на младших курсах, я увидела в психиатрии нечто особенное – то, чего нет ни в одной другой специальности.

Глава 5

Шло время, я продолжала осваивать медицинские дисциплины. Иногда было сложно, иногда страшно, иногда весело. Но все происходящее с пациентами ты, будучи врачом, воспринимаешь словно со стороны. Будто между тобой и болезнями, страданиями и смертями есть стена из прозрачного, но ударопрочного материала. Тебе кажется, что у болезни руки коротки до тебя дотянуться, что у тебя особый иммунитет, защита, профессиональная броня (называйте как хотите) и ты неприкосновенен. Но это не так.

Я училась на третьем курсе, жила с родителями и в принципе не сталкивалась с жизненными трудностями до этого дня. Как сейчас помню, был вечер вторника. Я пришла домой около шести, родителей не было дома. Не вернулись они и через час, и через два. Я уже было начала беспокоиться, как мне позвонил папа:

– Ты дома? Никуда не уходи, я сейчас маму привезу.

Папа всегда был немногословен. Через полчаса родители приехали. Мама плакала, папа молчал. Я аккуратно попыталась узнать, что случилось. Мама лишь ответила:

– Бабушке плохо[4].

Какой бабушке? Как плохо? Спрашивать было неудобно. Внутри все съежилось. Мы вышли с папой на улицу, и он мне все объяснил. Бабушка, мамина мама, умерла. Ночью у нее случился инсульт, утром она просто не проснулась. Я была уверена, что плакать нельзя. Нужно быть сильной. Нужно поддерживать маму. Почему-то мне казалось, что, если я проявлю свои эмоции, маме будет тяжелее, и я твердо решила глубоко спрятать свою боль.

В среду у меня в расписании стояла пара по патанатомии[5] в том же морге, где должно было проходить вскрытие. Я хотела поговорить с врачом, проводившим аутопсию[6], мне важно было узнать, можно ли было избежать такой ранней смерти – бабушке было всего 62. Я обратилась к своей преподавательнице. Она меня перебила:

– На вскрытии присутствовать будешь?

Ее вопрос меня оглушил. Ну как? Как вы можете предлагать такое? Это же моя бабушка! Я промолчала и закрылась в себе.

С патологоанатомом я встретилась на следующий день. Он оказался понимающим человеком и, несмотря на занятость, смог со мной побеседовать и спокойно все объяснил. Бабушка умерла бы в ближайшее время: ее сосуды были изъедены атеросклерозом, а злокачественное течение гипертонии со стабильно высоким давлением просто не оставляли шанса. Она не мучилась. Она даже не заметила своей смерти.

Спустя годы я понимаю, что ничего из этого он знать не мог, но он все сделал правильно, избавив убитую горем родственницу от терзаний совести и чувства вины.

Не плакала я ни на похоронах, ни после. Целый год я жила с уверенностью, что справилась с потерей. Пока однажды днем наш с мамой телефонный разговор не прервали. Мама сказала, что мы договорим позже, и положила трубку.

Знаете, что такое «паучье чутье»? Так обычно говорят о развитой интуиции, но, по сути, это повышенная тревожность, которая подкидывает человеку в голову возможные сценарии, часть из которых сбывается.

Когда мама бросила трубку, я поняла, что что-то случилось. Внутри все замерло. Я перезванивала несколько раз, но никто не отвечал. Позже выяснилось, что мамина тетя попала в ДТП. Она была последней ниточкой, связывавшей нас с бабушкой. Травмы, несовместимые с жизнью. Медики, конечно, сделали все от них зависящее, но и они не боги. Тетя умерла на следующий день.

И тут я узнала, что такое настоящий ад. Все непрожитые эмоции, страхи и переживания обрушились на меня с такой силой, что совладать с ними я физически не могла. Я перестала спать, есть и не испытывала ничего, кроме боли и невыносимого страха смерти. Ужасное было время. Никто не подсказал мне тогда обратиться к врачу, а в силу своего состояния прийти к этой мысли сама я не могла. Несколько месяцев подряд я не находила себе места, а затем еще около полугода самостоятельно вытаскивала себя из этой бездны.

Позже, когда я приду в психотерапию, пережитое поможет мне понять многих пациентов, столкнувшихся с утратой, и научиться помогать горюющим. Можно сказать, это был взгляд изнутри на ту специальность, которой вскоре я решу посвятить свою жизнь.

Глава 6

Окна моей квартиры выходят на маленькую, но очень оживленную улицу. Так что моя семья привычна к доносящемуся снаружи шуму: шелест шин, автомобильный гул, разговоры, музыка. С начала эпидемии к этим звукам добавился регулярный вой сирен скорой помощи.

– Мама, пойдем скорее! Скорая едет!

– Пойдем, сынок.

И мы прилипаем к окну в пятый раз за день, чтобы посмотреть на карету скорой. Я рассказываю сыну, что там работают врачи, они спасают жизни. Когда скорая едет с сиреной, значит, кто-то сильно болен.

…После третьего курса мы обязаны были пройти практику на скорой – всего несколько недель. Нас распределили по бригадам, и мы должны были сопровождать «своего» врача на вызовах.

Первый вызов: выраженный болевой синдром.

– Клавдия Егоровна, ну что вы меня гоняете? Вы у меня уже все лекарства съели. Вам оперироваться надо, а не меня вызывать. – Доктор приехал к этой пациентке, судя по всему, далеко не в первый раз.

– Я тебя разговоры разговаривать звала? Ставь укол!

– У вас гангрена, вам надо эти пальчики ампутировать. Обезболивающее помогает временно, надо оперироваться.

– Не буду, я сказала! Укол ставь и ехай восвояси!

Пожилая женщина страдала сахарным диабетом – у нее была диабетическая стопа. Это приводит к сильным болям, к нарушению трофики тканей[7] и в итоге – к некрозу.

Второй вызов: женщина, 76 лет, высокое АД[8], не сбивается.

– Лекарства от давления принимаете?

– Ну да, вот мне назначили… Я это утром пью половинку, а это только что выпила, давление-то высокое…

– Подождите, вам ведь не так назначено! Вот же: «Индапамид – 2,5 мг, утром; эналаприл – 10 мг, 2 раза в день; амлодипин – 5 мг, на ночь».

– Я знаю, но уж много больно, чего я себя травить-то буду?

Гипертония – распространенное заболевание у людей пожилого возраста. Без медикаментозной поддержки она вряд ли отступит. Последствия могут быть плачевными, ведь высокое артериальное давление влияет на весь организм: страдают сердце, сосуды, почки, головной мозг, зрение. Но пожилые пациенты – как, впрочем, и не пожилые – этот факт признавать отказываются и считают, что лекарства навредят им больше, нежели сама болезнь.

Третий вызов: мужчина без сознания на улице.

Пострадавший действительно лежит неподвижно, лицо разбито и напоминает кровавое месиво. Врач, окликнув мужчину, дотрагивается до его плеча. Пьяное тело здоровается с нами перегаром и отборным матом.

– Ну что ж ты, дядя, так бухаешь?.. Лицо-то тебе кто разбил?.. – тяжело вздохнув, врач осматривает, кое-как поднимает и заталкивает субъекта в машину. Едем в токсикологию.

Спрашиваю по дороге:

– Саш, не противно тебе? Этот грязный, в крови, пьяный… А тебе его таскать. Ты для этого учился?

– Он человек. И от того, что он вот такой, он не перестал быть человеком.

На скорой я научилась многому: там я ставила первую внутривенную инъекцию, видела гангрену, рак в терминальной стадии, травмы – незаменимый опыт. Но самым важным уроком стало другое: каким бы ни был человек – грязным, пьяным, грубым, – он все равно заслуживает помощи. Врач, настоящий врач, не делит пациентов по статусу, доходу, внешнему виду – для него все равны.

Глава 7

Медиана. Есть такой праздник у будущих врачей – половина из шести лет учебы в медицинском вузе. Младшими считаются первые три курса обучения. И самыми тяжелыми. Тогда в основном студенты зубрят теорию, альфа и омегу, и, хоть мы и проходили практику на клинических базах каждый год, полного понимания врачебной профессии у нас еще не было. Теперь же, будучи четверокурсниками, отметив медиану и пережив сложнейшие годы учебы, мы могли перейти к самому интересному – к непосредственной работе врача. С этого момента студенты перестают ощущать себя планктоном в океане медицины и уже осознанно надевают белый халат.

Углубленное знакомство с практической медициной для нас началось с факультетской терапии. Она уже проходила не в университетских корпусах, а в больнице. Перед началом очередного цикла мы гадали, какой преподаватель нам достанется. Студент – существо предприимчивое: если есть возможность отлынуть от работы, он ею непременно воспользуется. Но нам не повезло. По крайней мере, мы тогда так думали, ведь нам досталась одна из самых эксцентричных и требовательных преподавательниц.

Она муштровала нас по поводу внешнего вида, общения, дисциплины, пунктуальности, наших знаний – в общем, пыталась из оболтусов сделать врачей. На ее же цикле нам предстояло написать первую в своей жизни настоящую историю болезни. Настоящую, потому что раньше нас обучали, а теперь мы должны были показать себя в деле. Нам раздали пациентов и отправили «в поля». У каждого была своя стезя – кардиология, пульмонология, гастроэнтерология. Мне досталась пульмонология – болезни дыхательных путей и все, что с ними связано. Нескольких пациентов нужно было просто вести, а по одному написать историю болезни.

Каждое наше утро начиналось с животворящих подзатыльников и объяснений, кто мы есть и чего мы стóим. Затем все во главе с преподавательницей отправлялись на обход. Когда мы добрались до моего отделения, я начала докладывать обстановку:

– Мужчина, сорок шесть лет. Бронхоэктатическая болезнь.

– И что вы можете сказать по этому поводу? Какая у него мокрота? Какой кашель? – преподавательница с энтузиазмом приступила к допросу.

– Кашель влажный, мокрота зеленоватая.

– «Зеленоватая» – это какая? Вы ее вживую видели?

– Ну… Нет, это со слов больного.

– Больной на то и больной, чтобы говорить вам что попало. А «зеленоватая» – определение субъективное. Может, ему она зеленоватая, а вам – зеленая с прожилками крови. Как раз сейчас он сдает мокроту, на столе баночка. Возьмите и скажите, что видите.

На долю секунды я потеряла самообладание, и на моем лице проскочила тень брезгливости. Такое мог заметить разве что специалист каких-нибудь подразделений ФСБ. Ну и разумеется, моя преподавательница.

– Вам что, противно?

– Нет… Если честно, да. Я не для того училась, чтобы мокроту рассматривать! – Это была роковая ошибка.

– Вы с ума сошли? У вас еще молоко на губах не обсохло, а уже столько гонора! – Наша наставница была просто в ярости. Но у нее имелось своеобразное чувство юмора и большое желание из никчемных студентов вырастить достойных специалистов. – Открывайте банку. Теперь вы скажете, чем мокрота пахнет, и каждое утро будете мне докладывать, как меняются ее запах и внешний вид.

Рассказать вам о моих чувствах в те минуты? Пожалуй, не буду.

Дальше была сдача истории болезни – 100 с лишним листов, безжалостно испещренных красной пастой. Каждый просмотр неизменно приправлялся множеством эпитетов, метафор и сравнений, которые должны были либо выдворить нас из медицины, либо укрепить в стремлении стать врачом. В такие моменты хотелось, чтобы преподаватели имели право материться.

Поверьте, матерные слова звучат менее оскорбительно, нежели те обороты речи, которыми нас наставляли на путь истинный.

Вам сейчас, наверное, кажется, что это мерзко, а преподавательница – гестаповец под прикрытием? Во время обучения факультетской терапии мы именно так и думали. Лишь много позже ко мне пришло осознание, насколько я благодарна своим преподавателям. И за муштру, и за завуалированные оскорбления, и за жесткость. Не раз все то, чему меня научили в университете, здорово облегчит мне жизнь. С этой преподавательницей мы еще встретимся в дальнейшем: она окажется деканом пятого курса. Но на момент окончания цикла терапии мы перекрестились, думая, что наши мучения окончены.

Глава 8

Хирургия – восхитительная специальность. Радикальное решение проблем – это вам не шутки. Буквально за несколько часов хирург способен избавить человека от боли, а то и вовсе спасти от смерти. Это впечатляет.

С хирургией мы были знакомы с первого курса. Тогда нам разрешали присутствовать на операциях, приезжать на дежурства, и это было то еще приключение. С годами пыл студентов поугас: рядовые операции более не удивляли – мы успели многое повидать, а кто-то даже ассистировал хирургам. Я всегда знала, что это не моя история – кровь, распилы, накладывание швов. Действовать надо быстро, здесь и сейчас, ведь от этого зависит жизнь пациента. Я на таком адреналине жить не люблю, но желание узнать и увидеть все, что предлагают, было сильнее меня.

На очередном цикле хирургии после прохождения теории мы должны были присутствовать на операциях. На первой – обязательно, на остальных по собственному усмотрению.

Операция, на которую отправилась я, была реконструктивной[9] под контролем рентгена. Какую именно кость восстанавливали, я уже не помню, но было здорово. Доктора в специальных фартуках, все происходящее в тканях дублируется на монитор.

Длилась операция несколько часов, и под конец из «зрителей» остались лишь самые стойкие. Выйдя в коридор, я услышала чей-то возмущенный голос и заглянула в соседнюю операционную. Пациента готовили к наркозу. Анестезиолог ворчал, что хирурги опять опаздывают.

– Извините доктор, а какая операция планируется? – Я прервала недовольное бормотание пожилого врача, и он с удивлением взглянул на меня.

– Ампутация нижней конечности. А что? Присутствовать хотите?

– Я никогда не видела ампутацию вживую. Можно остаться?

Откуда ни возьмись появились хирурги:

– Оставайся! Только инструменты не трогай. – Мне приветливо улыбнулись и указали, где можно расположиться.

Решила остаться. Не каждый день выпадает возможность хоть одним глазком взглянуть на такую показательную операцию.

Готовились доктора действительно долго. Намылись, оделись, осмотрели хирургическое поле: у больного была диабетическая стопа, приведшая к массивному некрозу.

Позже я узнала, что пациент долго страдал сильными болями и до последнего отказывался от оперативного вмешательства. Но, когда процесс распространился, боль стала невыносимой, а состояние мужчины начало стремительно ухудшаться. Дальше тянуть было нельзя – на кону стояла жизнь пациента.

Диабетическую стопу я уже видела и ее последствия тоже, поэтому встала поближе и с жадностью ловила каждое слово хирургов.

– Ампутацию проводим выше места повреждения, вот здесь. Разрезаем кожу по кругу, коагулируем[10], если что-то кровит. Дальше подкожно-жировая клетчатка…

Было действительно занимательно. Я думала о том, какая хирургия благородная специальность и как здорово она спасает человеческие жизни. Завораживает.

А меж тем хирурги, вооружившись тонкой леской с мельчайшими зазубринами, начали пилить кость. Пилить в буквальном смысле, как если бы это было какое-то бревно! И это было последней мыслью, что я успела запомнить.

В себя пришла я уже в коридоре, куда меня вывели (или вынесли, кто знает), так как я потеряла сознание. Только не думайте, что я такая впечатлительная – испугалась распила. Во всяком случае, мне хочется верить, что это все духота, запах крови и недостаток кислорода из-за маски.

Глава 9

Учеба в медицинском выстроена таким образом, чтобы у студентов была возможность увидеть если не все специальности в деле, то хотя бы бóльшую часть из них. И конечно же, акушерство и гинекологию в том числе. Помимо клинических циклов, которые проходят непосредственно в больницах, мы были обязаны посещать специализированные практики: поликлиническую и стационарные (акушерство, хирургия, терапия). Акушерство интересовало меня сильнее всего, ведь туда я пришла, будучи на седьмом месяце беременности. Нас радушно встретила заведующая родильным отделением, провела по коридорам, показала палаты. Несмотря на то что роддом располагался в старом здании, там было весьма уютно. На первом этаже находилось приемное отделение и кабинеты врачей, на втором – родильные палаты.

Нас проинструктировали и развели по пациенткам. У одной женщины схватки длились уже более десяти часов. Раскрытие[11] шло слабо, она была измотана и, естественно, на общение не настроена. Вообще процесс родов – таинство для женщины, и не каждая согласна этим таинством делиться, но некоторые, наоборот, очень нуждаются в поддержке со стороны.

Меня перенаправили к другой пациентке. Совсем юная девушка, срок беременности – 33–34 недели. Решила поклеить дома обои, отошли воды. На скорой привезли в роддом. Она нервничала и не совсем понимала, чем чреваты такие ранние роды и что за суета вокруг. Пациентку тревожила незнакомая обстановка и происходящие с ее телом изменения, но, увидев меня и мой округлившийся живот, она сразу расслабилась, и дистанция между нами сократилась. Посыпались вопросы:

– Кого ждете?

– Мальчика. У меня срок на тридцатое августа.

– У меня тоже мальчик. Вот только родиться он решил раньше положенного. Скажите, это очень плохо?

– Лучше бы ему родиться вовремя, но происходит то, что происходит. Давайте не будем думать о том, как могло бы быть, и сосредоточимся на том, что нам скажут врачи.

Видно было, что она на грани нервного срыва: совсем молодая, первые роды, да еще и преждевременные. Безусловно, девушке было тяжело, и я старалась ее всячески поддержать. Персонал хоть и был приветлив, но сюсюкаться с каждой пациенткой – значит, терять драгоценное время. Я старалась объяснять смысл каждой манипуляции, чтобы роженице было спокойнее:

– Вам предложили эпидуральную анестезию[12]. Соглашайтесь. Так ребенку и вам будет легче. Раскрытие пойдет быстрее, а вы сможете передохнуть. Малыш у вас еще совсем крошечный, нельзя им рисковать. Поймите, в вашем случае возможный вред от анестезии многократно меньше предполагаемой пользы.

Пациентка согласилась. После анестезии раскрытие пошло быстрее – близился потужной период. Пришли акушерка и врач, объяснили пациентке, как дышать и что делать. Я рефлекторно дышала вместе с ней. В дверях возникла заведующая:

– Вы что тут, совсем уже?! Не видите – студентка беременная? Почему разрешили присутствовать на родах? Еще не хватало нам второй такой, ранородящей! А ты что стоишь? Вышла отсюда!

С практики меня выставили, сказав, что смотреть мне здесь не на что – скоро сама все прочувствую, так сказать, на себе.

Мои роды прошли в срок, 30 августа, перед самым началом пятого курса. Из роддома я выписалась раньше положенного и спустя 10 дней уже вышла на учебу. В медицинском нельзя безнаказанно пропускать учебу, пусть даже по такой прекрасной причине, как рождение ребенка. Можно было взять академический отпуск, но этот вариант мне точно не подходил. Многих столь длительное «выключение» из стремительного темпа жизни медиков выбивает из колеи, и в строй они уже не возвращаются. Я же решила доучиться во что бы то ни стало.

Глава 10

С появлением новой роли – роли матери – многие мои взгляды на жизнь и, само собой, медицину изменились. Постепенно цикл акушерства и гинекологии перетек в цикл педиатрии. Помню, тогда я чуть было не отважилась сменить факультет – с лечебного на педиатрический. То ли во мне заговорила любовь к детям, то ли злую шутку сыграл материнский инстинкт.

Педиатрия была для меня интересна не только тем, что я могла применять знания на практике прямо у себя дома, но и тем, что нам многое показывали без отрыва от производства. Преподавательница была врачом-педиатром, а учились мы в детской городской больнице. Я обожала ходить в отделение, написание историй болезни давалось легко, и мне нравилось общаться с малышами и их мамами.

Однажды нас повели на экскурсию в отделение, куда студентов обычно не пускают. Общаться там было не с кем: младенцы лежали одни. Кувезы[13] стояли под специальными лампами. Детки, лежащие в них, были совсем крошечными. Если подойти ближе и присмотреться, можно было увидеть полупрозрачную кожу новорожденных, через которую просвечивали сосудики. А подгузники? Я никогда больше не видела таких миниатюрных подгузников!

– Как вы думаете, сколько этому ребенку? – преподавательница обратилась к нам, указывая на один из кувезов.

– Месяца два-три?

– Почти. Девочке полгода. Она родилась на шестом месяце, а теперь уже почти догоняет родившихся вовремя сверстников. Отказница.

Позже нам рассказали, что мама девочки отказалась от нее из-за преждевременных родов. Врачи пророчили ребенку инвалидность (при условии, что если младенец вообще выживет), ДЦП[14], гидроцефалию[15], задержку психического развития и пр.

Но девочка родилась замечательная. Спокойная, симпатичная и… здоровая. По словам преподавательницы, данных о наличии каких-либо отклонений или врожденных аномалий нет. Точнее, не было на момент нашего знакомства с этим ребенком. Я видела девочку один-единственный раз, и дальнейшая ее судьба мне неизвестна.

Тогда я действительно была увлечена педиатрией, и, хоть факультет так и не сменила, меня манила перспектива поступить в ординатуру по этой специальности. Потом я еще передумаю, а пока я училась на старших курсах медицинского университета, растила сынишку и даже не подозревала о том, что ждет впереди и куда меня заведет медицина.

Глава 11

Спустя пять лет обучения я настолько вжилась в роль врача, что очередные циклы в больнице, общение с пациентами и написание историй болезни из захватывающих и интересных занятий превратились в мои рядовыми обязанностями. Менялись только специальности и те знания, которые требовалось пустить в дело.

Шестой курс начался с терапии. Мы должны были снова пройти кардиологию, гастроэнтерологию и некоторые другие терапевтические дисциплины. Кардиологию, скажу прямо, я никогда не любила. Специальность эффективная (практически всем кардиологическим пациентам можно помочь, а многие болезни сердечно-сосудистой системы и вовсе вылечить), но не моя. Не интересовали меня и их методы обследования, в частности ЭКГ, в которых я до сих пор разбираюсь весьма посредственно.

На цикле кардиологии мы, как обычно, вели пациентов. Мне досталась женщина со стенокардией напряжения – это заболевание иначе называется грудной жабой из-за характерной клиники[16]. Наверняка вы видели людей, которые, преодолев всего несколько метров, останавливаются. После пары минут передышки они могут идти дальше, но вскоре снова останавливаются – это грудная жаба не дает им идти: в груди появляется давящая боль, спирает дыхание. Но если прекратить физическую нагрузку, кровоснабжение сердечной мышцы приходит в норму и боль проходит. Неприятная история.

Подобная клиника была задокументирована в истории болезни другим врачом, пациентку которого я взяла на курацию[17]. Были там и нагрузочные пробы, и дневники состояния, и лечение. Каждое утро я поднималась в палату пациентки, справлялась о ее самочувствии, изучала результаты обследований. Почему-то состояние больной не улучшалось, несмотря на то, что она лечилась в отделении довольно долго и терапия была несколько раз скорректирована. Что-то не сходилось.

Да, клинические проявления сильно напоминали стенокардию, но нагрузочные пробы не провоцировали приступы, а такого при стенокардии напряжения и без приема соответствующих препаратов быть не может. Я наблюдала за больной. Как она ходит, как часто останавливается, как выглядит, в какие моменты начинается приступ и как долго он длится. Я назначила дополнительные обследования, и на следующий день, когда я получила результаты, все прояснилось. Бинго!

Оказалось, что диагноз поставлен неверно. Приступы, клинически напоминающие стенокардию, были связаны не столько с физической нагрузкой и увеличением потребления миокардом кислорода, сколько с повышением давления. Механизм этого заболевания можно описать так: в аорте, выходящей из сердца, есть специальные рецепторы, реагирующие на ее перерастяжение. Артериальное давление повышается, аорта принимает больше крови, чем должна, и растягивается, рецепторы реагируют, и это сопровождается болевым синдромом.

О своей находке я сообщила преподавательнице, и мы вместе отправились в отделение. Она в моем присутствии сама опросила пациентку, изучила историю, дневники, результаты обследований и… согласилась со мной. Исправила диагноз, вместе мы скорректировали лечение, которое теперь точно должно было помочь. А мне за мои старания спустя всего несколько дней от начала цикла уже был выставлен автомат.

Тогда я поняла еще одну важную вещь: молодой врач не значит плохой, а опытный врач не всегда прав. Не стоит бояться чужого авторитета, как это часто бывает у молодых специалистов, наоборот, нужно говорить о своих находках – они могут оказаться настоящим сокровищем.

Глава 12

Судебно-медицинская экспертиза. Эта дисциплина преподается на старших курсах медицинского университета. Если младшекурсников пугают анатомией, фармакологией, патологической анатомией, физиологией, то кошмар старших – СМЭ. Что в ней такого страшного?

Большой объем теории, суровые преподаватели и сама работа судмедэксперта. Но меня в экспертизе многое привлекало.

Судмедэксперт укажет врачу на ошибки, исследуя медицинскую документацию; он поставит точку в судебном разбирательстве, выступив с экспертным заключением; он первым установит причину смерти человека и поможет следствию выяснить, кто же этой смерти поспособствовал. Все это безумно интересно!

Бытует миф, что СМЭ занимается только вскрытиями, хотя на самом деле можно всю жизнь проработать с медицинской документацией, в отделе живых лиц или с гистологическим материалом[18] и не прикасаться к трупам.

Правда, отдел танатологии[19] все же особенный. Вскрытие – увлекательнейший процесс (если вы, конечно, не из брезгливых). Судмедэксперт может узнать не только то, от чего человек умер, но и то, как он жил и чем болел. Профессионал читает тело человека будто открытую книгу, которая готова ему поведать свою историю, тайны, трагедии.

Сам цикл был непростительно коротким – всего два месяца. За это время нам предстояло превратиться из клиницистов в некое подобие экспертов, поэтому теории было катастрофически много, а практики – еще больше. Каждое занятие нам выдавались документы и препараты. По документам мы должны были составить судебно-медицинский отчет, а препарат представлял собой орган в формалине, кожный лоскут, кость – в общем, кусочек человеческого тела, который нужно было правильно описать, отметить все повреждения и предположить, что случилось.

Единственное, чего мне не хватило во время изучения цикла, – экскурсии в морг. Тогда я была просто влюблена в экспертизу и всерьез собиралась избрать ее своей стезей. Студент-медик, выбирая дальнейший путь, должен иметь полное представление о своей будущей профессии (особенно если его в полубессознательном состоянии выводили из операционных). Это решение определит всю его оставшуюся жизнь, вот почему так важно исследовать интересующую дисциплину с разных ракурсов. Но, как и все хорошее, цикл СМЭ быстро подошел к концу, а на вскрытии я так и не побывала. Однако благодаря преподавателям мое погружение в экспертизу продолжалось вплоть до окончания обучения в вузе.

Совместно с другими энтузиастами и молодыми экспертами я участвовала в научной деятельности, и мне таки удалось посетить морг. Впервые меня туда привел знакомый эксперт. Он уговорил начальство пустить меня в секционный зал. Вообще, ни о каких экскурсиях в морг и речи быть не может – это запрещено, но, видя горящие глаза и настойчивое желание стать экспертом, заведующие, как правило, шли навстречу. Впрочем, сейчас мне кажется, что они разрешали мне присутствовать на вскрытии исключительно с воспитательной целью: полагали, что я испугаюсь и передумаю.

В следующий раз мне наконец-то предстояло вживую наблюдать работу судмедэксперта. Я приехала в бюро рано утром, и меня очень тепло встретили. День у них начинался с просмотра документов. Каждый файл из рук эксперта переходил в мои руки, а моим мнением интересовались буквально по каждому вопросу:

– Вот рентгеновский снимок, посмотри внимательно, что видишь? И что ты можешь сказать по этому поводу?

Было безумно приятно почувствовать себя не студентом-слепышом, а настоящим профессионалом.

Затем мы перешли к экспертизе живых лиц. Эксперт беседовал с потерпевшими и осматривал их, комментируя все, что видит, а женщина-секретарь конспектировала каждое его слово. Нескольких пострадавших обследовала я под его руководством. Эксперт стоял рядом и задавал наводящие вопросы.

– Кровоподтек багрового цвета, размерами 5 на 6 см, в поясничной области справа, – произнесла я, изучая синяк на спине пострадавшей.

– Поясничная область большая, скажи конкретнее. И цвет. Разве он просто багровый?

Я была в неописуемом восторге.

Затем пришло время отправляться в секционный зал. Эксперт спросил меня, бывала ли я когда-либо в морге. Я с гордостью ответила, что была. Он лишь загадочно улыбнулся и пропустил меня вперед. Мы обогнули здание бюро и остановились у дверей морга. Я вошла внутрь, но, сделав всего пару шагов, оцепенела. В тусклом освещении я не сразу заметила трупы, лежавшие по обе стороны. Ряды трупов. Проход сужался до узенькой тропинки. Такого раньше мне видеть не приходилось. Я инстинктивно попятилась, но спиной уперлась в эксперта. Он подтолкнул меня вперед:

– Чего испугалась? Ты же сказала, уже была в морге. Так просилась, а теперь пятишься.

– Да, но… Там такого не было.

Пройдя в зал, я снова застыла на месте. С пилой в руках и в окровавленном фартуке меня дружелюбно встретил санитар. Когда мы вошли, он заканчивал подготавливать тело.

– Да не бойся ты, – произнес мужчина, не отрываясь от работы.

Секционных стола было два, причем заняты были оба. Вдоль стен стояло несколько каталок с телами, ожидающими вскрытия. Я замерла в нескольких метрах от стола, не решаясь подойти ближе. Эксперт приступил к своей работе. Он пояснял каждое свое действие, показывал мне каждую патологию. Любопытство пересилило страх, и я подошла ближе.

Теорию СМЭ мы изучали досконально, особое внимание уделяя характерным признакам, по которым можно установить причину смерти. Когда я увидела их своими глазами – как по учебнику, – я аж взвизгнула:

– Этот человек умер от переохлаждения!

– Верно.

– Но на улице ведь плюсовая температура?

– Да, но, чтобы умереть от переохлаждения, необязательно валяться в снегу в минус тридцать.

Сразу пропали и страх, и брезгливость. Теперь мы заговорили на одном языке. Больше вскрытия меня не пугали.

Работа закончилась на позитивной ноте. Я была в восторге от дня, проведенного в бюро. Когда я вышла из морга, один из экспертов позвал меня в кабинет. Наш с ним разговор я вспоминала еще не раз, решая, какую специальность выбрать. Он говорил о том, что женщине в СМЭ будет тяжело: ненормированный график, дежурства, невысокая зарплата – не женская работа. Меня это смутило: я всегда считала, что в современном мире не может быть деления на «женские» и «не женские» профессии. Вроде как справляешься – работай, и неважно, какого ты пола.

Домой я уезжала в смешанных чувствах. С одной стороны, экспертиза – моя бесконечная любовь, таких эмоций у меня не вызывала еще ни одна другая дисциплина. С другой, ежедневные встречи со смертью и насилием, безутешные родственники погибших и потерпевших, нестабильный график и «работа в полях».

Подавая документы в ординатуру, я до последней минуты разрывалась между судебно-медицинской экспертизой и психиатрией. Но выбор сделать пришлось. Это не был душевный порыв, это был брак по расчету, о котором я вскоре пожалела.

Глава 13

Выслушав мнения окружающих, я поступила на психиатрию. Став ординатором и начав уделять больше времени этой специальности, я в ней разочаровалась. На нашей кафедре не было той среды, энергии, динамики, что были в СМЭ. Зато были нудные лекции, которые к тому же мы слышали еще студентами; была практика, на которую смело можно было не ходить, ведь в отделении мы лишь мешались врачам; были пациенты, которым мы не могли помочь.

Правда, мне повезло больше, чем другим ординаторам: я сразу попала в хороший коллектив. Когда наступало время практики, заведующая забирала меня к себе и, надо отдать ей должное, несмотря на загруженность, всеми силами старалась меня заинтересовать, учила быть врачом.

К концу первого года ординатуры я приняла решение – бежать. Но была одна проблема.

В год моего поступления на психиатрию не выделили бюджетных мест – только целевые (и тех, к слову, всего четыре – нужно было еще сильно постараться занять одно из них) и платные. Я поступила на целевое. Теперь предстояло как-то разорвать трехсторонний договор между Минздравом, больницей и мной.

Параллельно я подала документы и прошла в СМЭ, да вот только психиатрия никак не хотела меня отпускать. Минздрав тянул время, в больнице уговаривали остаться, а сумма, которую мне предстояло найти и выплатить в кратчайшие сроки, подбиралась к полумиллиону. Сколько слез было пролито – не описать. Тогда я еще не была такой настырной и упрямой, как сейчас, и под давлением просто сломалась, опустила руки и оставила попытки сменить специальность.

Глава 14

Ординатура предоставила мне замечательную возможность «осмотреться» длиною в два года. Из медвуза мы выходим с записью в дипломе «врач-лечебник» или «врач-терапевт участковый». Она позволяет выпускнику работать врачом только в поликлинике и только на должности участкового терапевта. Туда я и пошла.

Устроилась в обычную поликлинику нашего города. Невзрачную, давно не знавшую ремонта, с нехваткой кабинетов и кадров. Работа оказалась мне вполне по силам, можно сказать, даже нравилась. До определенного момента.

Мой первый вызов. Дверь открыл раздраженный супруг пациентки:

– Ну что вы так долго?! – и, будто стушевавшись, добавил: – Проходите сюда.

Он провел меня в комнату, где на кровати лежала женщина с подвязанной над головой рукой. Она тоже говорила со мной с раздражением, то плакала, то нервно повышала голос. Ко мне отнеслись с большим недоверием и даже агрессией, но злоба была направлена не на меня, а скорее сквозь меня, во Вселенную, от бессилия.

Я спокойно осмотрела пациентку и прочла ее карту: рак молочной железы справа, III стадия. Требуются препараты, прохождение врачебной комисии, пересмотр группы инвалидности. Рука подвязана, потому что иначе начинается лимфостаз[20], и она сильно отекает. Я пообещала помочь и попросила мужа пациентки подойти ко мне на следующий день до начала приема, взяв с собой имеющиеся обследования.

Мужчина пришел вовремя. Я записала его жену в очередь к необходимым для МСЭ[21] специалистам и на взятие анализов на дому, выписала препараты. У начмеда[22] выбила им талон на обследование в краевую больницу «на пораньше». Мужчина с большим недоверием отнесся к такой активности с моей стороны, но поблагодарил. С этой парой мы еще неоднократно встречались за время моей работы. Супруги, увидев, что мне не плевать на них и что я действительно пытаюсь помочь, изменились до неузнаваемости: оба стали очень доброжелательно говорить со мной, мужчина даже изредка улыбался. Но это хорошая история. Старания терапевта были вознаграждены человеческим отношением.

Бывают и плохие истории. Один из пациентов, пинком открыв дверь, заявился после окончания приема и потребовал, чтобы я выписала ему наркотические препараты.

Показаний у него, разумеется, никаких не было. Листы из карточки выдраны (видимо, другие врачи выписывали, что он просил, и мужчина шел к следующим). Услышав мой отказ, он начал кричать, размахивать руками, снимать меня и медсестру на камеру.

Другой пациент поход к терапевту начинал с возмущений и жалоб в кабинете главврача, что его до сих пор не принял пульмонолог (он был на очереди, не в моих силах заставить пульмонолога принимать быстрее или работать больше).

Была женщина, закатывавшая истерики на тему «Ты на врача не похожа!», «Ты меня не тем лечишь!», «Ты на меня исподлобья смотришь?!» – да-да, именно на «ты». Просто потому что. И еще множество других «благодарных» больных.

Я возвращалась домой поздно вечером, когда мой маленький сын уже готовился ко сну, а у меня попросту не оставалось сил – ни физических, ни душевных. Каждый день я бегала по всему району на вызовы, притом зачастую бесполезные: «а выпиши мне таблетки», «а у меня тут заболело месяц назад», «ну, я одна живу, ко мне, кроме вас, никто не ходит». Затем я вела прием и до вечера выслушивала от людей, которым искренне старалась помочь, какая я дура. Меня хватило на семь месяцев. Я выгорела и больше не могла работать терапевтом.

Тогда я решила повнимательнее присмотреться к той специальности, которую выбрала.

Глава 15

Первый год обучения в ординатуре подходил к концу.

Я устроилась медсестрой в то отделение, где и училась, чтобы «прочувствовать» специальность. Теоретическая база, которую нам давали в университете, была полезной, но когда я вживую увидела все то, о чем нам рассказывали на лекциях, поверьте, мало мне не показалось. Например, до работы в отделении, я никогда не видела эпилептический приступ.

Это было рядовое дежурство. Пациентов много, работы тоже, назначения меняются, кто-то поступает, кто-то выписывается – отделение временами напоминает муравейник. Заострять внимание на каждом пациенте не выходит, сколько ни старайся.

Но в тот раз получилось иначе.

У нас лежала молодая девушка с диагнозом «идиопатическая эпилепсия»[23]. Заведующая объяснила, что, если начнется приступ, нужно засечь время его начала и окончания, проверить реакцию зрачков на свет и сделать запись об этом в истории болезни. У пациентки, о которой идет речь, приступы в течение дня случались неоднократно, причем именно тогда, когда в палате кто-то был. Она изгибалась дугой, каталась по полу, ногами сшибая все на своем пути, но реакция ее зрачков на свет была сохранна. Санитарки удерживали больную, а я лишь фиксировала приступы в истории болезни. Что интересно, девушка падала с кровати, билась в «судорогах», но не получала травм. Я заметила это, но значения не придала.

К вечеру бóльшая часть персонала ушла – остались только я и санитарки. Так заведено у нас в отделении, что ночное время мы делим на равные промежутки и дежурим по очереди. Я отпустила санитарок отдохнуть, отделение мы заперли на ключ. По больнице в ту смену дежурил мой знакомый, он учился на год старше меня и уже работал врачом.

Время близилось к полуночи, когда я услышала пронзительный крик. Но не из той палаты, где лежала пациентка с «идиопатической эпилепсией». Я прибежала на звук и увидела, как у девушки выгнуло спину, налились шейные вены, посинело лицо. Она начала хрипеть, а потом вовсе перестала дышать. Зрачки не реагировали на свет. Я вызвала дежурного, а одна из пациенток побежала за санитарками. Девушку я повернула на бок и постаралась зафиксировать, но судороги были такой силы, что я просто не могла ее удержать. Изо рта у больной шла пена с примесью крови: она прокусила язык. Сказать, что я испугалась, ничего не сказать. Такого и близко не было у пациентки с дневной «эпилепсией». Дежурный врач прибежал к концу приступа, назначил лечение и дал мне методичку с клиническими рекомендациями, чтобы больше не терялась в подобных ситуациях.

– Я вот одного не могу понять, – сказала санитарка, когда все успокоилось, – испугалась ты, меня позвала, врачу позвонила. Но как он вошел в отделение? Я же лично дверь заперла на ключ…

– Я не помню…

Они еще долго шутили над моей неопытностью, да мне и самой было смешно: год в субординатуре[24], год в ординатуре, а эпиприступ поверг меня в шок.

На рапорте[25] я рассказала все заведующей. Оказалось, что девушке, у которой ночью случился приступ, тоже диагностировали эпилепсию. А у первой пациентки – с якобы «идиопатической эпилепсией» – были вовсе не эпиприступы, а истерические припадки. Диагноз «эпилепсия» выставили в ее истории болезни, так как ранее у нее на ЭЭГ[26] действительно наблюдалась аномальная электрическая активность.

С того момента я осознала: нужно всегда быть начеку, нужно знать о своих пациентах все, нужно всегда оставаться спокойной и не поддаваться панике.

Глава 16

В университете из нас старательно лепили докторов. Все знания и навыки, которые нам прививали, были преимущественно врачебными. Какие-то медсестринские манипуляции мы умели выполнять на манекенах, какие-то знали только в теории. Теперь же, хоть я и значилась врачом, по факту выполняла обязанности медсестры. И пришлось мне несладко.

Не все в этом мире относятся друг к другу доброжелательно, вы и без меня это знаете. Личная неприязнь, зависть, корысть или бог еще знает что – у каждого свои причины. Учитывая, что к работе медсестры я была не готова, встречать в отделении враждебно настроенных людей мне точно не хотелось. Напротив, я очень нуждалась в поддержке, ведь и без осуждающих взглядов знала, что многое делаю неправильно.

В основном у нас был дружелюбный персонал, большинство коллег относились ко мне с добротой и терпением, за что я искренне им благодарна. Но, как водится, не обошлось и без ложки дегтя: несколько человек были готовы меня живьем съесть, лишь бы я не осталась здесь работать.

Однажды мне пришлось обратиться за помощью к одной такой «саблезубой» медсестре. Требовалось собрать мочу катетером, а их я ни разу в жизни не ставила.

Медсестра сказала, что сделает все сама, – я должна была просто стоять в сторонке и не мешать. Я поверила, наивно полагая, что она просто хочет показать на своем примере, чтобы в следующий раз я смогла справиться самостоятельно. В тот же день «помощница» разнесла по отделению весть о том, что я безрукая бестолочь.

Конечно, было обидно. Это противостояние продолжалось не неделю и не месяц – весь первый год моей работы в качестве медсестры то и дело случались стычки.

Однажды меня подозвала к себе санитарка:

– Когда все уйдут, подойди, пожалуйста, мне нужно тебе кое-что сказать.

Я подошла. И то, что мне рассказали, напугало меня не на шутку.

– Тебя хотят подставить. Я слышала, как медсестры говорили о том, что собираются выкинуть пару ампул диазепама и свалить всю вину на тебя. Носи ключ от сейфа с собой, пока дежуришь.

Диазепам – бензодиазепиновый транквилизатор, оборот которого у нас в стране строго контролируется. Слышали истории вроде: «Выкинул ампулу диазепама – рылся в мусорке два дня и три ночи»? Выкинуть и найти не страшно, но потерять ампулы… За такое можно получить серьезное наказание.

Это стало последней каплей. Я была в ужасе от того, как далеко люди готовы зайти в своей ненависти. Об услышанном я рассказала старшей медсестре, чтобы в случае воплощения коварного плана в жизнь иметь хоть какую-то защиту.

Не знаю, что сработало: может, старшая поговорила с теми медсестрами, может, они сами одумались, но в итоге ни одна ампула диазепама тогда не пострадала.

Глава 17

Работая в психиатрии всего несколько месяцев, я уже успела насмотреться всякого. Отделение называлось «острым», а значит, трудилось на передовой – самые тяжелые пациенты доставались именно нам. Психомоторное возбуждение, психозы, бред, крики, попытки сбежать или кинуться на персонал. Хоть как-то обезопасить себя и больных помогает свод правил поведения в психиатрической больнице. Он никем не регламентирован, но передается из уст в уста от старшего поколения младшему. Одно из таких правил гласит, что пациентам доверять нельзя. Казалось бы, почему мы не должны верить человеку, который ведет себя вполне адекватно?

…Одним летним днем я в очередной раз заступила на дежурство. Постепенно солнце прогрело воздух. В отделении стало невыносимо находиться, так что санитарка приоткрыла дверь балкона на проветривание.

Пациентов тогда у нас находилось много, но одна женщина особенно выделялась на общем фоне. Ранее она не наблюдалась у психиатра – это была ее первая госпитализация. Состояние изменилось резко и неожиданно, со стороны могло показаться, будто ничего не предвещало такого поворота событий. Лишь родственники знали, что причиной психического расстройства стала новость о скоропостижной смерти матери больной. Эта ситуация стала не первопричиной, ни в коем случае, но триггером, провоцирующим фактором. Пациентка вдруг почувствовала, что у нее в голове ведется борьба добра и зла (антагонистический бред[27]). Критики не было[28], поведение соответствовало переживаниям. В отделении женщина по большей части была тихой, иногда полностью уходила в себя, ни на что не реагировала. Изредка возникали вспышки психомоторного возбуждения, во время которых пациентка начинала кричать, что она дьявол и пришла «навести порядок».

Вечером одна из санитарок пожалела женщину и выпустила ее из надзорной палаты в коридор. Все-таки в коридоре не так душно и гораздо тише. Санитарка повелась на безобидную внешность больной и нарушила правило. Я, в виду отсутствия опыта, пошла у них на поводу и промолчала.

Время близилось к ночи. На улице стемнело. Перед отбоем, как всегда, пересчитывая пациенток, я недосчиталась одной. Я обратила внимание на балконную дверь: она была как-то неестественно прикрыта. Подбежав, я увидела, что она и вовсе не заперта. Как это вышло, санитарки мне объяснить не смогли.

Для справки, наше отделение размещалось на втором этаже, высота до земли около 4–5 метров, непосредственно под балконом находились каменные ступени.

Естественно, о происшествии я оповестила и заведующую, и приемный покой, и мужа больной. Пациентка сбежала, спрыгнув со второго этажа. До этого момента я никогда не слышала, чтобы наша заведующая хоть раз повышала голос: она максимально уравновешенный, сдержанный и воспитанный человек. В тот вечер я услышала все. Это подсудное дело, и, если с пациенткой что-то случится, дежурившей смене грозит не только увольнение, но и уголовная ответственность.

Несколько часов я провела в неведении. Сделать было ничего нельзя. Полиция, охрана, родные – все искали нашу беглянку. Да что там говорить, ее муж поставил на уши полгорода! Оставалось смиренно ждать. Как сказала заведующая: «Молись, чтобы с ней все было в порядке». Время тянулось безбожно долго, ожидание было похоже на пытку. Я бродила по больничным коридорам взад-вперед, не в силах усидеть на месте. Так прошел час, второй, третий…

Наконец раздался звонок:

– Я нашел ее, – звонил муж пациентки. – Сейчас заедем в больницу, чтобы исключить травмы у жены, и приедем.

Верите или нет, но в этот момент у меня земля ушла из-под ног. Я осела на пол и заплакала.

Вернули нам пациентку уже к утру. Невредимую.

Несмотря на то что женщина вела себя спокойно, она пребывала в психозе. При внешнем благополучии, она ничего не осознавала и не помнила, а произошедшее для нее было похоже на сон. Раньше мне не приходилось с таким сталкиваться. Утром, когда я говорила с ней о происшествии, она мне не поверила:

– Что вы, я не могла прыгнуть со второго этажа! Там же ступеньки каменные, разбиться можно.

Не передать словами, что мне пришлось пережить в ту ночь. Этот урок запомнился мне на всю жизнь. Никогда не нарушай правила отделения и не позволяй нарушать другим. Как бы ни было жаль пациента, никогда ему не доверяй.

Глава 18

А дальше был COVID-19. По всему миру гремели новости о новом опасном вирусе, погибали люди, медиков перенаправляли в специальные инфекционные отделения для борьбы с эпидемией, которая очень скоро достигла масштабов пандемии. Начиналось заболевание как банальное ОРЗ, но опасность крылась в его непредсказуемости: у одних коронавирус протекал относительно легко или даже бессимптомно, а у других в течение нескольких дней развивалась декомпенсация[29] – им, к сожалению, помочь было нельзя.

Не осталось тех, кто бы не слышал о новой коронавирусной инфекции. Наша больница не была исключением. Правда, на тот момент мы еще не успели лично столкнуться с этим заболеванием.

Был выходной день. Я всегда любила работать в выходные: начальства нет, выписок нет, врачи не приходят – тишь да гладь, можно не торопясь выполнять привычную работу.

Тишину нарушил звонок старшей медсестры: она попросила сопроводить пациентку из нашего отделения на МСКТ[30] органов грудной полости. Пациентка страдала ВИЧ-инфекцией и почти неделю выдавала температурные «свечки»[31], кашляла, жаловалась на слабость – в общем, мы решили перестраховаться и исключить пневмонию.

Мы собрались к назначенному времени и спустились к служебной машине вместе с пациенткой. Женщина она была вспыльчивая, но я уже умела с такими договариваться. Не провоцировать, обращаться доброжелательно, но твердо, держать ситуацию под контролем во что бы то ни стало или, по крайней мере, делать вид. По дороге я старалась беседовать на отвлеченные темы, а на вопрос «куда вы меня везете?» спокойно отвечала, мол, обследоваться надо, вы же кашляете, и желательно знать почему. Пациентку такой ответ вполне устраивал, и она успокаивалась. Доехали мы без происшествий, и я сопроводила ее в медицинский центр на обследование. Встретили нас приветливо, мне показали, где можно расположиться, а женщину забрали, сказав, что дальше сопровождение не требуется и они справятся сами.

Примерно через час ко мне выбежала медсестра.

– У вас защита есть? – Она была явно взволнована.

– Нет, только маска.

– Так. Вот вам вторая, надевайте поверх первой, и две пары перчаток. Больше нам помочь нечем, у самих с защитой туго. Держите результаты, сейчас выведем больную.

Я взглянула на заключение: «Двусторонняя полисегментарная вирусная пневмония, КТ-картина высокой вероятности COVID-19 («матовое стекло»[32]), поражение КТ2[33]».

Сев в машину, я позвонила заведующей:

– Извините за беспокойство, я по поводу пациентки, которую сопровождала на КТ. Здесь «матовое стекло», поражение КТ2. Я знаю, что любая вирусная пневмония дает такую картину, а учитывая, что у больной ВИЧ-инфекция, может, это и не ковид. Но в больницу возвращаться нельзя. Что делать?

– Поняла. Поезжайте в сторону больницы, я уточню, как нам дальше действовать.

Мне вывели пациентку и усадили в «служебку». Увидев, что меня нарядили в защиту, женщина запаниковала. Я старалась ее успокоить, говоря, что да, у нее пневмония, но это не смертельно, и хорошо, что мы теперь знаем, как ее лечить. Эти аргументы оказались не очень убедительными, но пациентка хотя бы перестала метаться по машине.

Сказать по правде, самообладания не доставало нам всем. Водитель непрерывно бубнил, что не подписывался возить «ковидных», пациентка была напугана страшным диагнозом (стены психиатрической больницы не в состоянии оградить наших пациентов от новостей), а я с тревогой размышляла о том, как я вернусь домой к сыну и мужу, если контактировала с коронавирусом и потенциально заражена.

Пока ждали решения, я продумывала план: надо изолироваться от семьи, но как? Позвонила маме, попросила забрать сына на ближайшие дни. Мужу наказала на несколько дней закупиться едой, ведь, если я заболею, выходить будет нельзя. Супруг героически заявил, что даже в этом случае он никуда уезжать не собирается и с гордостью разделит со мной тяготы совместной жизни. Как там, в горе и радости? Вот-вот.

Ожидание длилось целую вечность. Мимо проходили ничего не подозревающие люди, дождь барабанил по стеклу, как и час назад. Вокруг ничего не изменилось, но изменилось ощущение внутри. Смертельно опасная инфекция, уносящая жизни сотен тысяч людей, возможно, была среди нас. В этой самой машине.

Спустя еще бесконечность зазвонил телефон.

– Нам дали отмашку везти пациентку в ковидный госпиталь, разворачивайтесь. Передашь им все документы, что у тебя на руках. Позвони в отделение, пусть сделают запись, что документы переданы.

Ехали мы так же бесконечно долго. Пациентка по-прежнему волновалась, а я по-прежнему пыталась ее успокоить. В конце концов мы прибыли к воротам ковидария. Внутрь меня не пустили. Кто-то из персонала (в СИЗах[34] не разобрать) выскочил на улицу, отругал за никчемную защиту, забрал документы и пациентку. Сквозь приоткрытую дверь госпиталя виднелся совсем другой мир: холодный свет люминесцентных ламп, абсолютная тишина – лишь несколько человек снуют туда-сюда. Сколько там умерло людей? Сколько вымотанных невидимой заразой все еще борются за жизнь? Какая-то женщина высунулась наружу и захлопнула дверь.

Спустя несколько дней мы узнали, что коронавирус у нашей пациентки не подтвердился. Ее благополучно перевели в терапевтическое отделение.

Такой была моя первая личная встреча с COVID-19. Сколько ни готовься к работе со смертельно опасной инфекцией, никогда не будет достаточно. И да, это страшно. Надо быть глупцом, чтобы не бояться, чтобы не задумываться о последствиях и рисках. Но это была всего лишь, так сказать, «пробная» версия. Впереди ждали долгие месяцы настоящей войны с коронавирусом.

Глава 19

Эта история произошла в то время, когда коронавирус еще только набирал обороты, когда мы не умели за пять секунд облачаться в СИЗы и когда звонок из приемника с командой «готовьтесь» звучал как приговор. На тот момент у нас в отделении не было ни одного подтвержденного случая коронавируса, хотя пациенты с температурой и схожей симптоматикой поступали часто.

– Изолятор, кубик галоперидола[35], циклодол[36], быстро! – Заведующая только что поговорила с врачом приемного покоя. Нам ведут пациентку.

Я наспех надела СИЗ и побежала выполнять назначения. В ушах громко раздавался стук сердца. Тогда нам еще было страшно. «Обойдется. Снова все обойдется», – крутилось в голове.

Девушку привели «на вязках», но из-за психомоторного возбуждения она все равно умудрялась метаться, бросаться на окружающих, кричать что-то бессвязное. Что только не привидится нашим больным! Контакту не доступна. Настроение неустойчивое. Возбуждена, агрессивна, не дает провести необходимые манипуляции. Контролировать соматическое состояние нет возможности. Пациентку мы поместили в изолятор, назначения я выполнила. Спустя час девушка успокоилась, и я пошла проверить ее самочувствие:

– Лера, слышишь меня?

Лера не отвечала, устремив в пустоту отсутствующий взгляд. Ее нужно было покормить, ведь к этому моменту она не ела уже больше суток, и сделать это удавалось с большим трудом. Девушка просто «стекала» с рук, не могла сидеть и постоянно давилась едой. Температура – 38,6 и ползет вверх. ЧДД[37] давно за 20. Сатурация[38] – 96 %, держится. Что ж, состояние не критическое, хоть и все равно вызывает опасения.

Мне стало интересно, откуда у Леры такая яркая клиника, и я взяла ее историю болезни. Ничего не предвещало беды. Семейный анамнез не отягощен психическими заболеваниями. «Состояние ухудшилось в течение нескольких дней, когда впервые возникли бредовые идеи преследования, галлюцинации…» – значилось в сопроводительном листе. Нетипично. Напоминает дебют шизофрении, но это не он. Неужели из-за температуры? Так не бывает, слишком бурная реакция.

Я неоднократно подходила к этой пациентке, контролировала ее жизненные показатели, пыталась кормить.

На следующее утро я ушла домой, а Лера так и осталась лежать у нас. Состояние тяжелое, температура была стабильно высокой, незначительно сбивалась литической смесью[39]. Сатурация 95–96 %. Днем пришел мазок на коронавирус. Положительный. А спустя буквально пару часов девушка ушла в декомпенсацию. Ее срочно доставили в реанимацию при ковидарии, и дальнейшая ее судьба мне не известна.

К счастью, меня тогда COVID-19 обошел стороной: я не заболела, хоть и работала с ним нос к носу.

Глава 20

С ростом заболеваемости по стране росли шансы встретиться с COVID-19 и в нашей больнице. Периодически то тут, то там всплывали новости о том, что к нам поступил коронавирусный больной. Таких в экстренном порядке перенаправляли в ковидный госпиталь. Шли недели, и, несмотря на соблюдение всех мер предосторожности, инфекция начала расползаться по больнице. Тогда было принято единственно верное решение: открыть ковидное психиатрическое отделение, так как в соматических больницах «наших» пациентов принимали неохотно в виду непредсказуемости поведения и отсутствия необходимых условий для их содержания.

В ковидное отделение брали специалистов острых психиатрических отделений – как мужского, так и женского. Старшая медсестра спрашивала у нас, поедем ли мы работать с коронавирусом или переведемся в общепсихиатрическое отделение на время функционирования госпиталя. Решивших перевестись среди нас не оказалось.

Переезжали в другой корпус наспех. Одним днем переместили здоровых пациентов в другие отделения и учреждения, а тех, кто успел заразиться ковидом, перевезли в отдельный корпус. Поначалу все было непривычным: шестичасовые смены, СИЗы, работа сутки через сутки.

Постепенно все мы адаптировались к новым условиям. COVID-19 больше нас не пугал. Мы знали, как защититься и как вести себя, чтобы не заболеть. И все равно многие сотрудники болели, многие приносили инфекцию домой. К огромному сожалению, были потери и среди медперсонала, и среди их родственников. Это было страшнее всего.

Самой большой трагедией для больницы стала смерть заведующего одного из отделений. Он не работал лицом к лицу с инфекцией, но было очевидно, что в ковидном госпитале работать безопаснее, нежели в общих отделениях: у нас есть защита и мы точно представляли, с чем имеем дело. Заведующего знали все сотрудники, он много лет проработал здесь врачом. Я встречалась с ним на дежурствах, а мой одногруппник трудился под его крылом несколько лет – учился, перенимал опыт. Невосполнимая утрата, с которой не каждый из нас смог смириться.

Глава 21

Шло время. Жизнь продолжалась. Был уже закрыт наш ковидарий, сданы все экзамены, и эта глава моей жизни подошла к концу. Восемь лет учебы, казалось, промелькнули в один миг. Я стояла на пороге альма-матер, держа в руках три диплома – по психиатрии, психотерапии и наркологии, – и просто сияла от радости. Практика, работа медсестрой, ковидарий и учеба остались позади. Теперь я могла гордо называться врачом. Конечно, опыт, который я получила во время обучения и работы в психиатрии, не столь велик, чтобы им гордиться, но я гордилась и была готова шагнуть на новую ступень – ступень врачебной практики.

Часть вторая

Плато

Итак, взглянув на жизнь студента медицинского ВУЗа, не появилось ли у вас желания узнать, что происходит дальше, за пределами врачебного кабинета? Увидеть, с какими пациентами работает врач-психиатр, вместе с ним попытаться разобраться в сложных диагнозах, многообразии терапии, клинических случаях? Вторая часть этой книги приоткроет завесу тайны, но будьте внимательны к деталям, так ли все однозначно, как кажется?

Глава 1

Полдень. Работа кипит. До окончания рабочей смены еще далеко. Привычную суету в отделении нарушают всхлипы и крики женщины в кабинете заведующего:

– Да что вы понимаете? Я мать, я знаю, ребенку будет лучше в другой больнице!

– Могу поинтересоваться, в какой? – Заведующий, а точнее, исполняющий его обязанности врач спокоен и доброжелателен, как всегда. У него теплый и мягкий голос, будто чай с медом.

– В другой! В частной! Все, что происходит сейчас с моим ребенком, связано никак не с психиатрией! В семье ни у кого не было таких болезней. И у него нет! – Женщина рыдает на плече у мужа, но позиций не сдает. Она хочет забрать мальчика из психиатрической больницы, потому что считает, что здесь ему навредят. Да и вообще, это же ужас, посреди полного благополучия попасть в психушку.

– Видите ли, милая, в чем дело… Я работаю в психиатрии уже практически сорок лет. К сожалению, болезни коварны, и бывает так, что они приходят неожиданно. Я понимаю вас, вы напуганы, но нельзя просто спрятать голову в песок и притворяться, что ничего не произошло. Без лечения будет совсем туго. Поверьте мне… – Заведующему не удалось довести мысль до конца. Рядом с ним возникла врач-психиатр, молниеносно перехватившая инициативу.

– Послушайте меня. Говорю один раз. Мы все здесь взрослые люди, и вы вправе поступить так, как считаете нужным. Я не намерена никого уговаривать, просто изложу вам факты. Ваш ребенок очень болен. У него шизофрения. В диагнозе мы уверены. Без лечения быстро будет нарастать дефект, и прогноз в этом случае один – инвалидность. Есть другой вариант: оставьте ребенка здесь, и я попробую подобрать лечение. Я говорю «попробую», потому что случай прогностически неблагоприятный. Когда дебют с такой яркой, устоявшейся клиникой – с бредом, галлюцинациями, уже сглаженным аффектом, – вероятность того, что лечение подействует, мала. Но она есть, и явно выше, чем в непрофильной больнице. Я говорю прямо, чтобы вы могли принять взвешенное решение.

Врач намеренно говорила максимально жестким голосом, чтобы рыдания наконец прекратились, а родители пациента хоть немного пришли в себя. Она прекрасно знала: если их начать утешать, это никогда не закончится. Так и будут сидеть в кабинете и глотать слезы, вместо того чтобы начать действовать.

Супруги опешили от такой резкости, но стенания и правда прекратились. Женщина вперила недоуменный взгляд в заведующего.

– Кхм… Это Светлана Геннадьевна, врач нашего отделения. Она занимается вашим случаем. Я не вижу другой кандидатуры, кто смог бы разобраться с этой ситуацией. – Он, как обычно, постарался сгладить углы.

– Спасибо. Итак, сейчас отправляйтесь домой и не отвлекайте нас от работы. Отказ от лечения вы всегда успеете написать, но подумайте, прежде чем это сделать. И, если вы забираете моего пациента в частную клинику, подумайте над тем, сколько времени вы тем самым упустите. Первый эпизод самый важный, именно в этот момент должно быть подобрано адекватное лечение. Но дело ваше. – Светлана Геннадьевна стремительно покинула кабинет, не дождавшись ответа.

О приходе Светланы Геннадьевны заблаговременно оповещал стук каблуков. Речь, жесты и весь ее внешний вид говорили о твердости и бескомпромиссности. Она была требовательна и сурова не только к окружающим, но и к себе самой. Лишь некоторые пациенты, видевшие ее в сложных ситуациях, знали, что на самом деле скрывается под нарочитой холодностью.

– Ну как состояние? Это пройдет, я уже изменила лечение, скоро будет полегче. Твоя мама звонила, очень переживает за тебя. – Светлана Геннадьевна, стоя возле пациентки, гладила ее по голове. Пациентка же пребывала в галлюцинаторном ступоре, безмолвно смотрела вдаль и не реагировала.

Светлана Геннадьевна, даже будучи молодым врачом, сражалась за каждого больного до конца. Меняла терапию множество раз, подключала все возможные схемы, пока не найдется тот ключик, который поможет пациенту. Если же улучшения добиться не удавалось, принимала это как личное поражение. Такая вовлеченность имела две стороны: чем больше сил вкладываешь, тем больше сопереживаешь. В попытке снизить эмоциональную вовлеченность врачи используют разные методы. Светлана Геннадьевна не была исключением. Рационализация и отстраненность, язык сухих фактов избавляют от бесполезных сантиментов на рабочем месте, позволяют не растрачивать драгоценные силы и время на «нюни» и излишнюю обходительность. Не всем пациентам и их родственникам по душе подобный подход – некоторые находят такое поведение врача оскорбительным. Но раз уж лечение, подобранное молодым специалистом, действительно помогает, терпят эти причуды.

– Свет, ну что ты, помягче не могла? Ты бы видела себя в тот момент: влетела в кабинет словно фурия. Думал, разорвешь сейчас бедную женщину. – Заведующий был очень вежлив и предусмотрителен в обращении, даже если отчитывал подчиненных.

– Вы представляете, что станет с мальчиком, если мать его заберет? Без лечения он уйдет в дефект. И раз ваши уговоры не сработали, я решила действовать по-своему. Мы с вами как хороший и плохой полицейский. – Неожиданно взгляд Светланы Геннадьевны потеплел, и на лице появилась улыбка.

В чашке кофе плясали блики полуденного солнца. Через окно ординаторской можно было видеть родителей мальчика. Они стояли у входа в больницу и о чем-то спорили. Женщина плакала, муж гладил ее по плечу и пытался успокоить, хотя у самого на глазах были слезы. В конце концов они побрели в сторону ворот. Уходят. Стало быть, еще повоюем.

Глава 2

Из-за такого жесткого характера коллектив поначалу принимал Светлану Геннадьевну скрепя сердце. Тяжело понять человека, которому чужды чувство юмора и дружелюбие. Нежелание тратить время попусту превращало ее речь в обезличенные, механические команды:

– Я буду назначать милнаципран[40]. Он у нас есть?

– Нет, это новый препарат, с ним еще не работали в нашем… – начала было объяснять сестра.

– Так получите его в аптеке. Сегодня.

Светлане Геннадьевне действительно нужен был этот препарат именно сегодня. В терапии одной из пациенток она перебрала все, что было можно. Длительность лечения непростительно затягивалась, требовалось что-то решить. А милнаципран вроде мощнее, переносится лучше – вдруг сработает…

Изменившись в лице, старшая сестра молча вышла из кабинета.

То же происходило и с младшим персоналом. Неумение Светланы Геннадьевны идти на уступки доводило окружающих до белого каления. Разумеется, в лицо ей никто не высказывал недовольства, но воздух был наэлектризован, и это чувствовалось.

На самом деле Светлане Геннадьевне не нужны были дружеские отношения на работе, результат – вот что заставляло ее сердце биться чаще. Но так было не всегда. Эмоциональная отстраненность служила всего лишь маской, которую пришлось выработать после одного случая.

…Тогда Светлана Геннадьевна только-только пришла в медицину. Опыт был скромным, поэтому любая внештатная ситуация могла вывести молодого врача из равновесия. Любой медик вам подтвердит: самое главное – иметь холодную голову. Как только подключаются эмоции, ты теряешь способность мыслить рационально. Это грозит пациенту некачественным лечением, а тебе – уголовным сроком. Опрометчивость в медицине недопустима.

Ту пациентку Светлана Геннадьевна запомнила на всю жизнь. Знакомство началось с эпилептического статуса[41]. Рано утром, после рапорта, Светлана Геннадьевна, как обычно, шла на обход. Но обычного в этом обходе оказалось мало. Войдя в отделение, она услышала пронзительный крик, рванула к его источнику – женщине, бившейся в судорогах на полу отделения. Врач упала на колени, пытаясь подхватить голову пациентки, чтобы та не размозжила ее о бетон. Тут же подбежали санитарки, помогая удерживать больную так, чтобы минимизировать травмы. Спустя какое-то время, которое показалось Светлане вечностью, приступ закончился, тело пациентки обмякло, и ее удалось переложить на кровать. Еще спустя минут десять, не приходя в сознание, женщина вновь забилась в судорогах.

Заведующий отделением назначил терапию. Диазепам, вальпроаты[42], чем еще можем помочь? Может, магнезия в нагрузку, хотя при лечении диазепамом ее эффект уже становится сомнительным. Нам бы реаниматолога…

Несколько часов Светлана Геннадьевна не отходила от пациентки. Приступы следовали один за другим, но наконец наступил момент просветления, и женщина пришла в себя.

– Светлана Геннадьевна, мне так больно… Я больше не могу… – прошептала она и уткнулась лицом в колени врачу. Больная закрыла глаза и прижалась, словно к родной матери. Этот жест заставил и без того обливающееся кровью сердце Светланы Геннадьевны сжаться.

– Ничего, мы обязательно что-нибудь придумаем… – Она не успела договорить, как пациентка вновь ушла в приступ. – Да сколько можно!

Злость и бессилие подступили комом к горлу, на глазах появились слезы. Светлана Геннадьевна прижала женщину к себе, стараясь не допустить травм.

Подошел заведующий и формально спросил:

– Что, опять?

– Опять… – Светлана, зажмурившись, вдруг заплакала. Прямо на глазах у пациентов, своего начальства, всего коллектива. Заплакала, не в силах больше терпеть.

– Света… – Заведующий опешил, впервые увидев ее такой… живой. Конечно, он знал, что она более мягкая, чем хочет казаться, но до того момента не видел ее в минуту слабости. – Пойдем. Пойдем со мной.

Заведующий отвел Светлану Геннадьевну в сестринскую. Раскладывавшая таблетки медсестра, увидев зареванное лицо врача, смутилась и поспешно покинула кабинет, будто показывая: поплачь немного, здесь тебя никто не увидит.

Заведующий, стараясь не смотреть в заплаканные глаза коллеги, по-отечески поинтересовался:

– Почему ты плачешь?

– Мне… Больно, что… Что я ничем не могу помочь… – Всхлипы заглушали слова. Она никак не могла смириться со своей беспомощностью. Не могла принять мысль, что не всегда в силах врача избавить человека от страданий здесь и сейчас, что иногда нужно просто молча делать свою работу и ждать.

– Давай взглянем на ситуацию здраво. Эту пациентку я знаю очень давно. Она всегда поступает с такими затяжными приступами и тяжело поддается лечению. Мы помогаем: пусть не сразу, но терапия делает свое дело.

– Она так мучается!

– Мучается. И потому наша с тобой задача – подобрать лечение как можно скорее. Слезами здесь не поможешь. Соберись.

Собраться было сложно. Хуже того – все вокруг видели ее слезы. Светлана Геннадьевна вышла из отделения и направилась в свой кабинет. За его закрытой дверью она могла дать волю эмоциям и заплакала еще горче. От обиды и собственного бессилия. Поступая в медицинский, она хотела стать супергероем, спасать людей. А получилось… что не получилось. В голову, как назло, лезли образы блестящих врачей, которые, казалось, способны совладать с чем угодно, и от того становилось еще обиднее.

На утреннем рапорте медсестра доложила о количестве приступов у пациентки, их длительности и об эффективности подобранной заведующим терапии. Эффективность была недостаточной, но впечатляющей, учитывая тяжесть ситуации: затяжных приступов за вечер и ночь у женщины больше не произошло.

Светлана Геннадьевна, сравнив свое поведение с поведением заведующего, пришла к выводу, что сопли на работе – недопустимая роскошь. Именно роскошь, ведь, если у тебя нет опыта, твоя голова должна быть еще более трезвой, а решения – еще более взвешенными. Это главная суперспособность любого врача. От пустых слез и переживаний пациенту лучше не станет.

Глава 3

– Да черт возьми! – Светлана Геннадьевна сигналила машине впереди, но та никак не хотела двигаться. Придется стоять еще один красный, и эта мысль – мысль об упущенном времени – назойливо крутилась в ее голове.

Собираясь на работу тем утром, она явно нервничала и очень боялась опоздать. Дело было в одной тяжелой пациентке, попасть к которой нужно было как можно раньше. Пожилая женщина находилась в отделении уже несколько месяцев, но в последние дни ее состояние ухудшилось: она стала вялой, отказывалась от еды, практически все время спала, и было совершенно неясно почему. Невролог, терапевт, хирург регулярно осматривали пациентку, но пока ничего настораживающего, кроме клиники, не выявляли. А вот это уже неприятно. Одно дело, когда точно знаешь, что случилось, и совсем другое – неизвестность. Неизвестность пугает гораздо больше, чем любой понятный, пусть и прогностически неприятный диагноз.

Поступила женщина впервые. Ранее к психиатрам не обращалась, жила с дочерью и ее мужем, они же и обеспечивали уход. Но возраст брал свое, и с каждым годом ухаживать становилось все труднее, а симптомы, которые раньше списывались на старость, усугублялись. Обычная забывчивость сменилась периодами настоящей амнезии, и без того тяжелый характер стал просто невыносимым, добавились вспышки раздражительности. Иногда даже возникали эпизоды спутанности сознания с истинными галлюцинациями, во время которых пожилая женщина кричала и металась по квартире. Дочь поняла, что уже не может справиться самостоятельно. Пациентку взяла на курацию Светлана Геннадьевна. Диагноз – старческое слабоумие, или деменция[43].

Кое-как добравшись до работы, врач наспех накинула халат и направилась в кабинет заведующего.

– Ну, что у нас?

– Ни «здравствуй», ни «до свидания»! Света, ты как всегда, в делах, – усмехнулся заведующий.

– Простите, тороплюсь. Что там с Любовью Георгиевной? Прояснилось что-то?

– Да, мне кажется, у нее инсульт, но…

Дверь кабинета уже захлопнулась. Светлана Геннадьевна бежала по коридору в отделение.

Зрачки неравные. Дыхание поверхностное. В легких хрипы по всем полям. Справа парезы: правые рука и нога практически не функционируют.

– Любовь Георгиевна! – Светлана Геннадьевна позвала пациентку, параллельно щелкая пальцами у нее перед лицом.

Никакой реакции. Глаза открывает, но взгляд не фокусирует. Сопор[44]?

– Общий анализ крови, мочи, биохимия, ЭКГ сitо[45]! – скомандовала она медсестре, одновременно набирая телефон невролога.

Как назло, и невролог, и терапевт опаздывали.

Тогда Светлана Геннадьевна позвонила старшему врачу скорой помощи.

– Какая неврология дежурит?

– Восьмая. Будете переводить кого-то?

– Хотелось бы верить.

Подошла штатный невролог. Тщательно осмотрев пациентку, она подтвердила опасения:

– Определенно инсульт. Но пациентку вы вряд ли переведете, с деменцией ее не возьмут.

– И что вы предлагаете? Оставить ее умирать? Здесь? Ну уж нет. Не в мою смену.

Спустя несколько ужасно долгих минут на том конце провода ответили:

– Неврология слушает.

– Здравствуйте, врач-психиатр краевой психиатрической больницы. Женщина, восемьдесят шесть лет, деменция, предположительно инсульт, загрузилась, в сопоре.

– По шкале Глазго[46] сколько баллов?

– Девять.

Невролог продолжала настаивать, что они впустую тратят время.

– Эх, везите. Не оставлять же ее умирать. – Врач неврологического отделения согласилась принять больную.

– Спасибо!

Светлана Геннадьевна бросила укоризненный взгляд на штатного невролога.

Женщину перевели в течение 40 минут. Обычно врачи не интересуются судьбой своего пациента после перевода его в другую больницу, но это был не тот случай. Любовь Георгиевна, несмотря на вовремя оказанную помощь, умерла в отделении неврологии пять дней спустя от полиорганной недостаточности.

Глава 4

Шли месяцы, но психиатрия не прекращала удивлять молодого специалиста своим многообразием клиники.

Дежурство. В течение дня большинство больных вели себя спокойно, что уже хорошо, ведь, как правило, все наоборот. Лишь одна из пациенток вызывает опасения. Светлану Геннадьевну вызывают к ней несколько раз подряд, медсестры чуть не плачут:

– Ну назначьте что-нибудь еще, сил нет! В ней веса больше ста килограммов, а она мечется, нападает на нас и пациентов. Не справляемся!

Приходится снова идти в отделение.

– Галина Александровна, оставьте вещи в покое, мы никуда не пойдем. – Светлана Геннадьевна уже привычна к такого рода «сборам».

– Я домой пойду! Пойду домой! – Пациентка непреклонна.

– Я отпущу вас домой сразу же, как только мы закончим курс лечения.

Пациентка матерится, бросается на нее с кулаками, пытается разбить окно.

Принимала эту больную тоже Светлана Геннадьевна. Тогда женщина была относительно сговорчивой, говорила связно, хоть и отрывочный бред звучал. С ее слов, она имела высшее образование, неплохую работу, семью. У психиатра наблюдалась только с бессонницей. Беспокойная, очень озабочена собственным состоянием. Клиника неоднозначная. Выставили с горем пополам органику[47]. Но потом появилось психомоторное возбуждение, бред, галлюцинации… Что-то не сходится.

Пришлось обратиться к архиву – палочке-выручалочке для психиатра, когда собрать анамнез по какой-то причине не получается.

Архив на эту пациентку нашелся. Оказалось, с шизофренией больная наблюдается уже лет 20, неоднократно лечилась в психиатрической больнице. В структуре заболевания аффективно-бредовая симптоматика. Интересно, что история, которую больная выдала за правду, звучала весьма убедительно. Почему? Потому что она и сама в нее верила. Критики нет, больной себя не считает, и все, что ей мерещится, принимается ее мозгом за чистую монету. Так порой мимикрируют психические заболевания, клиника становится неоднозначной, и разобраться в том, чем на самом деле болен человек, практически невозможно. Но разобраться придется: без точного диагноза эффективно лечить будет в разы сложнее.

Глава 5

С диагнозами в психиатрии действительно интересно. Хотя в большинстве случаев сомнений в их постановке не возникает, бывают и исключения.

В отделение Светлана Геннадьевна вошла, как обычно, еще до начала рабочего дня. Ее внимание сразу привлекла медицинская функциональная кровать[48], которой раньше там точно не было. На ней лежал накрытый одеялом человек. Глаза широко распахнуты, рот открыт, волосы коротко острижены. Непонятно, мужчина или женщина. Из-под одеяла виднелись тонкие пальцы, сжатые в кулак; сквозь полупрозрачную кожу проступали голубоватые сосуды. Множество контрактур и гипертонус в мышцах придавали руке неестественное положение. Светлана Геннадьевна заметила, что пациенту установили периферический катетер, – стало быть, вены не очень, а капельницы требуются. Человек лежал на кровати неподвижно и только безмолвно смотрел куда-то вдаль.

– Извините, как вас зовут? – Любопытство все же пересилило, и врач пошла общаться с пациентом без истории болезни и заведующего.

Но пациент игнорировал вопросы. Он безучастно бросил взгляд в сторону Светланы Геннадьевны и вновь погрузился в пустоту. Его лицо, казалось, выражало удивление, но на самом деле это была всего лишь особенность работы мимической мускулатуры: рот приоткрылся под тяжестью нижней челюсти, а глаза распахнулись из-за спазма круговой мышцы. Из-за чего этот спазм развился: из-за нейролепсии[49], неврологического заболевания или из-за погруженности в переживания – пока было неясно.

Светлана Геннадьевна взяла историю болезни новой пациентки. Фамилия показалась ей знакомой, но вспомнить не получалось:

«…Родилась в полной семье, единственным ребенком. Раннее развитие без особенностей. Посещала детский сад. В школу пошла согласно возрастным нормам. Проблем с усвоением информации, социализацией не отмечалось. Всегда была закрытым ребенком. После школы поступила в училище по специальности „повар“, параллельно подрабатывала официанткой…»

И тут врач ахнула. Перед глазами возник образ той девушки, чью историю она только что прочла.

Эту пациентку Светлана Геннадьевна знала еще с времен работы медсестрой. Тогда ей на вид было лет 25, она ходила, ела, говорила, любила, работала – в общем, жила самой обычной жизнью. В возрасте 22 лет у нее случился дебют шизофрении. Возникли бредовые идеи, псевдогаллюцинации, раздражительность, нарушения сна, однако тогда ее довольно быстро удалось стабилизировать. В отделении девушка была приветлива, вела себя спокойно и в целом ничем себя не проявляла. Теперь же перед врачом находился совершенно другой человек.

Буквально за несколько лет пациентка изменилась до неузнаваемости: теперь лежит здесь, абсолютно интактная[50], недоступная продуктивному контакту. Ее взгляд не выражает ничего, он совершенно пустой. Женщина очень сильно похудела, и навскидку весит килограммов 35. Руки и ноги приведены к телу и скованны, при попытке их разогнуть у пациентки на лице читается страдание.

«…настоящее ухудшение около трех месяцев назад: перестала спать ночами, начала застывать в неестественных позах, слышать “голоса” угрожающего характера. Отрывочно озвучивала бредовые идеи. За месяц до госпитализации отказалась от еды, матери поясняла: “Запрещают голоса”…»

Стало быть, дело в психопродукции[51]. Пациентка плохо переносит нейролептики, даже самый мягкий препарат вызывает у нее нейролептический синдром. Что ж, была не была.

– Давайте рисперидоном полечим в небольших дозах, по возможности нарастим. С циклодолом, – сказала Светлана Геннадьевна медсестре.

Им предстояло пройти очень долгий путь.

Состояние больной улучшалось незначительно. Складывалось впечатление, что дело здесь не только в психиатрии, но и в каких-то аутоиммунных процессах, неврологии… О том свидетельствовали и контрактуры конечностей, и абсолютная резистентность к терапии, и сам облик пациентки. На консультацию были приглашены терапевт и многочисленные неврологи, проведены всевозможные обследования, но диагноз выставить достоверно так и не удалось. Спустя практически четыре месяца различных комбинаций терапии пациентка была переведена в неврологию. Запись на титульном листе истории болезни осталась неизменной: «Шизофрения, параноидная форма. Параноидный синдром. Смешанный тип дефекта личности».

Глава 6

Солнце уже клонилось к горизонту, стало быть, пора домой. Рабочий день окончен, консультации проведены, истории болезней заполнены, выписки готовы. Можно выдохнуть.

Проходя по территории больницы, Светлана Геннадьевна не думала ни о чем, кроме переполнявшего ее чувства выполненного долга – самом прекрасном из того, чем может завершиться трудовая неделя. Не обращая внимания ни на цветущие клумбы, аккуратно высаженные пациентами больницы, ни на постриженный газон, ни на щебет птиц, она прошла к своей старенькой мазде на парковке.

Сев на прогретое солнцем кресло, повернула ключ зажигания. Домой.

Дорога петляла через лес, периодически пронзая небольшие частные сектора. Первое, что ей захотелось сделать дома, – упасть в объятия горячей воды. Но сначала Мокко. Мокко – это любимая кошка, беспородная, но своим изяществом дававшая фору самым титулованным представительницам семейства кошачьих.

– Мокко!

Кошка скользнула к хозяйке, запрыгнула на плечо и замурчала. Поздоровавшись, она спрыгнула на пол и села рядом.

Шум воды, набирающейся в ванну, наполнил комнату. Он обладал каким-то магическим расслабляющим эффектом, как и мурчание любимой Мокко. Идиллию нарушил телефонный звонок. Номер незнакомый.

– Я слушаю.

– Светлана Геннадьевна? Простите, что поздно, но мне очень надо вам что-то сказать.

– Здравствуйте. Не могла же я забыть о нашей консультации?

– Нет-нет, я не записывалась… Я нашла вас через интернет.

Подобные звонки для психиатра, принимающего пациентов помимо основной работы, вовсе не редкость. Иногда звонят с просьбой о записи, иногда с вопросом о консультации.

– Как я могу к вам обращаться?

– Ольга…

Отвечает после пауз. Голос монотонный, практически без интонаций, будто какая-то запись, а не живой человек.

– Ольга, что с вами произошло?

– Ничего… Тяжело сосредоточиться…

– Хорошо, давайте так: я задам вопросы, а вы ответите на них, как получится. Я постараюсь помочь, но смогу это сделать, только если вы будете говорить со мной.

– Хорошо… Хорошо…

Собеседница стереотипно повторяла за врачом слова.

– Ольга, с вами рядом кто-то есть?

– Да… Мой муж… Он три месяца назад попал в аварию и теперь парализован. Он не может двигаться. Но будто это не он… Его будто подменили…

– Что значит «подменили»? Кто это сделал?

– Ну вот был один, а теперь другой… Странный… Будто не он, хотя выглядит так же, как раньше…

– Так. А есть ли у вас ощущение, что все вокруг подменили? Будто вокруг разыгрывается какая-то сценка? Театральное представление?

– Откуда вы знаете?…

– Ольга, слышите ли вы в своей голове чьи-то чужие голоса?

Молчит. Плохой знак.

– Ольга, голоса запрещают вам говорить о них? Если скажете шепотом, они не услышат, – Светлана Геннадьевна тоже перешла на шепот.

– Да, – прозвучал еле слышный ответ.

– А что они говорят? Ругают вас?

– Да…

– Заставляют что-то сделать?

– Да…

– С собой или с мужем?

– Знаете, моя подруга сказала, что пора прекращать пить таблетки и обратиться к психотерапии. Не хочу пить таблетки. Не хочу пить таблетки, все нормальные и без них! – Голос женщины стал громким, но по-прежнему безэмоциональным.

– Нет, Оля… Я могу вас так называть? Вам нельзя прекращать пить таблетки. Они не для «нормальности». Они – чтобы голоса не мешали жить, правда? Вы ведь лечились в больнице из-за голосов?

От волнения Светлана Геннадьевна вышла из ванны и стала ходить кругами по комнате. Женщина, вероятно, страдает шизофренией, и сейчас болезнь обострилась. Она понятия не имела, где живет больная и как помочь человеку в психозе дистанционно. У женщины императивные голоса. Сможет ли она их проигнорировать и обратиться в больницу? В порядке ли ее муж? Ведь она считает, что его подменили, что все вокруг ненастоящее. Они ходили по лезвию ножа.

Ольга молчала. В трубке слышалось только ее дыхание.

– Оля, в вашем доме есть еще телефон, помимо этого?

– Да…

– Отлично. Тогда что бы ни случилось, не кладите трубку, хорошо?

Опять молчит.

– Ольга?

Спустя минуту практически полной тишины послышался глухой удар. Она уронила телефон? Бросила его?

– Ольга, слышите меня?

Ольга с кем-то говорила, но явно не со Светланой Геннадьевной, периодически переходя на крик. Она бранилась, плакала и то и дело швыряла телефон. Врач не могла отключить вызов. Может, женщина снова начнет говорить со ней? Может, она сможет уговорить Ольгу вызвать скорую? Или хотя бы назвать свой адрес, чтобы она сама вызвала ей бригаду? Оставалось только ждать.

– Знаешь, надо бы закончить это все, – со Светланой Геннадьевной снова заговорили.

– Нет, подождите, давайте поговорим. Вы ведь не зря позвонили мне. Я постараюсь помочь.

– Чем ты можешь помочь? – Голос Ольги теперь звучал странно, гораздо грубее, чем раньше. Она общалась без чувства дистанции и с явным раздражением.

– Оля, ты можешь дать телефон своему мужу? Он поговорит со мной?

Она не ответила, но послышались шаги.

– Здравствуйте… – наконец-то раздался мужской голос.

– Здравствуйте. Слушайте внимательно, в любой момент ситуация может измениться не в нашу с вами пользу. Ваша жена очень больна, у нее, судя по всему, шизофрения, и сейчас болезнь в обострении. Вам нужно вызвать ей скорую помощь, сможете?

– Я не ее муж… Я – сосед. Она пришла в мою квартиру три месяца назад. Я практически обездвижен уже много лет. Почему-то называет меня своим мужем, я стараюсь ей подыгрывать, чтобы не провоцировать. Она злится, если я начинаю говорить что-то против…

– Назовите адрес, чтобы я могла отправить к вам скорую и полицию, затем снова отдайте ей телефон и ждите подмогу. У нее голоса, она сейчас может быть опасна.

Мужчина шепотом назвал адрес и передал трубку Ольге.

– Оля, вы слышите меня?

– Да… Я не всегда могу вас слушать.

Гудки. Она все-таки положила трубку. Светлана Геннадьевна сразу вызвала скорую по указанному адресу. Женщина, кстати говоря, жила в том же городе, что и она, и была доставлена в соседнее отделение в тот же вечер.

Глава 7

Утро в больнице всегда начиналось с чашки кофе: сидя в столовой, Светлана Геннадьевна с заведующим обсуждали новости. За выходные, как обычно, накопилась уйма работы, но отказаться от спасительного ритуала они не могли.

Хотя и новые поступления никто не отменял. Психиатр увидела, как в отделение юркнула молодая девушка. Следом, на ходу приглаживая растрепанные волосы, прошла медицинская сестра приемного покоя с историей болезни в руках. Светлана Геннадьевна тоже направилась в отделение. На немой вопрос в ее глазах медсестра разразилась гневной тирадой:

– Сколько можно? Я уже два костюма за утро сменила! А сколько раз в меня плюнули или хотя бы попытались? Уволюсь к чертовой матери! Этот приемник… Надо было в отделение идти!

Юлия Викторовна много лет работает медсестрой в приемном покое. И чем больше времени проходит с последнего отпуска, тем чаще слышны речи об увольнении. Конечно, она вряд ли когда-то уволится. Это скорее не угроза или намерение, а мантра – мол, уволюсь и все закончится. На самом деле Юлия Викторовна возьмет очередной отпуск, выйдет из него раньше положенного – якобы из-за производственной необходимости. Но – взглянем правде в глаза – никакой «производственной необходимости» не было и нет. Пока медсестра отделения принимала документы и историю от Юлии Викторовны, врач рассматривала поступившую пациентку. На вид лет 16, ведет себя спокойно, выглядит как самый обычный подросток. Кажется, будто сюда ее привезли по ошибке.

– Привет. Меня зовут Светлана Геннадьевна, я врач этого отделения. Как я могу к тебе обращаться? – Она подсела к пациентке.

– Здравствуйте. Ксюша. – Девушка явно стеснялась.

– Ксюша, что случилось? Почему тебя привезли сюда?

– Хотела покончить с собой. – Она показала царапины на запястье левой руки так, будто это не царапины вовсе; так показывают билет контролеру в автобусе.

Царапины явно были не суицидальные, скорее демонстративные – поверхностные, идущие перпендикулярно венам запястья. От таких не умирают[52].

– Ксюш, от таких царапин не умирают. Напугать кого-то хотела?

– Да нет же, умереть!

Внешне довольно опрятна, одета в футболку и шорты, по погоде. Волосы своего цвета, не крашеные. Макияж на лице натуральный, не вычурный. На видимых участках кожи никаких повреждений, шрамов, татуировок, пирсинга. Говорит уверенно, четко, темп и громкость речи обычные, поддерживает зрительный контакт. Выражение лица тревожное, но не печальное. Настроение во время беседы и при поступлении в отделение ровное. Привлечь внимание не пытается. Депрессивный синдром не наблюдается. В пользу какого-нибудь иного расстройства личности или хотя бы расстройства эмоций и поведения тоже ничего не говорит.

– Ладно, тогда расскажи по порядку, почему ты хочешь умереть.

– Ну… У меня мама болеет. Родители развелись. – А вот врать девушка не умеет совсем. Щеки покраснели, взглядом готова дырку в полу пробурить.

– И что, это повод покончить с собой? – Светлана Геннадьевна собирается задать этот вопрос еще не раз: либо совесть девушки не позволит ей дальше врать, либо она начнет путаться в показаниях.

– Да… – Девушка нервно взглянула на медсестер и снова опустила глаза.

– Так, можно мне остаться наедине с пациенткой? – обратилась врач к медсестрам.

Когда все вышли, Светлана Геннадьевна повернулась к пациентке:

– Ксюш, теперь давай начистоту. Я не сдам тебя, постараюсь помочь. Но для этого мне важно знать, что случилось. – Она старалась говорить максимально мягко, чтобы не давить на девушку.

Какое-то время Ксюша не решалась заговорить. Было заметно, как она сомневается: можно ли доверять врачу? Затем шумно выдохнула и пристально посмотрела на психиатра, будто показывая: «Докажи, что я доверилась не зря».

– Мои родители правда развелись. Еще несколько лет назад. Сейчас у моего отца новая семья. Мы с мамой живем вдвоем. Она всегда была своеобразной, но в последнее время я боюсь оставаться с ней наедине. Однажды я проснулась ночью, а она стоит у изголовья моей кровати и не моргая смотрит на меня. В другой раз я сидела в своей комнате, а мама два часа резала какую-то бумагу на первом этаже. Когда я спросила, что она делает, она посмотрела на меня какими-то бешеными глазами и продолжила резать, будто на автомате. Спустя еще несколько дней она пришла ко мне в комнату, стащила меня за волосы с кровати и приволокла к зеркалу с криками: «В тебе живет дьявол! Кайся, грешница!» Это стало последней каплей. Я боюсь ее, не могу с ней оставаться. Тогда ночью мне удалось сбежать. Я отправилась к отцу, но он меня и на порог не пустил, сказал, что это мои проблемы. Я попыталась позвонить сестре мамы, моей тете, она меня смогла приютить всего на два дня. На мои просьбы вызвать врача только отмахнулась, сказала мне не выдумывать. Больше мне некуда идти. Ночевать негде, денег у меня тоже нет. Я подумала, если порежу руку и вызову скорую, меня привезут в больницу, и я смогу пожить здесь какое-то время, хотя бы пару недель… Не выгоняйте меня, пожалуйста… – Девушка закрыла ладонями лицо и заплакала. Похоже, ей действительно больше некуда было пойти.

Часто родственники психически больных в упор не видят проблемы. Никто не хочет признавать, что их близкий человек болен, да еще и психическими заболеваниями. Проще спрятать голову в песок и твердить, что все хорошо.

– Ксюша, ты можешь мне дать номер телефона кого-то из родственников?

– Не выгоняйте, прошу! Они не приедут за мной. Я им не нужна… Я не знаю, что с мамой сейчас, но вряд ли она в порядке.

– Ты останешься здесь на ближайшие дни. Не бойся. Я не отправлю тебя на улицу. Нужно связаться с родственниками хотя бы для того, чтобы они знали, что с тобой все нормально. Я постараюсь их убедить привезти твою маму в больницу. Она сейчас опасна не только для окружающих, но и для себя самой.

Ксюша написала номер телефона отца и тети. Сначала Светлана Геннадьевна решила попробовать достучаться до сестры.

– Здравствуйте. Меня зовут Светлана Геннадьевна, я врач-психиатр краевой психиатрической больницы. Ваша племянница, Ксюша, сейчас у нас.

– Как… Как это произошло? С ней все в порядке? – Новость явно выбила женщину из колеи.

– Я думала, вы знаете, как это произошло. Ей некуда было идти. Вы ведь знаете, в каком состоянии ее мать. Девочка порезала руку и соврала врачам скорой, чтобы пожить какое-то время в больнице. Она сильно напугана, боится возвращаться домой.

– У меня самой мал мала меньше, я не могу приютить еще и Ксюшу! – Собеседница хотела было повесить трубку.

– Нет-нет, подождите! Я не прошу вас ее забрать. Вызовите скорую ее матери, ее нужно лечить! Кто знает, что ей привидится в следующий раз? Вы ведь в курсе, она пыталась «изгонять бесов» из Ксюши?

– Я не поверила в это… Моя сестра всегда была самым адекватным человеком из всех, кого я знаю. Но после развода она стала какой-то… Замкнутой, что ли, нелюдимой. Все больше времени проводила дома, ни с кем не хотела видеться. Но Ксюшу она очень любит! Всю жизнь, считай, на нее положила.

– Поймите меня правильно, болезнь не выбирает. По рассказам Ксюши, вашей сестре сейчас требуется помощь. Ребенок так напуган, что предпочел жизнь в больнице жизни с матерью! Я не знаю, что сейчас с вашей сестрой, но как минимум ей требуется консультация врача. Пожалуйста, привезите ее к нам или в психоневрологический диспансер, ее необходимо показать специалисту.

Женщина тянула с ответом, не зная, как поступить. Спустя какое-то время она все же согласилась:

– Хорошо… Я постараюсь привезти сестру. И вы меня поймите, она никогда не выглядела психически больной. Мне даже сейчас трудно поверить, что все настолько серьезно.

– Я понимаю. Теперь о Ксюше. Я смогу обеспечить ей пребывание у нас на какое-то время, но ненадолго. Неделя, может, две. Если ни вы, ни ее отец не сможете девочку забрать к себе, мне придется позвонить в социальную службу.

– Нет, не звоните! Я постараюсь договориться с ее отцом. Объясню как-нибудь, что вариантов у нас немного… Пока сестра болеет, думаю, он согласится взять Ксюшу к себе. Если нет… Что ж, поживет у меня, пока сестра не поправится.

Об итогах разговора я сообщила девушке. Спустя два дня отец забрал ее к себе. Еще через три дня в отделение поступила мама Ксюши. У женщины было острое полиморфное психотическое расстройство[53] с симптомами шизофрении.

Глава 8

Женщину направили из района в краевую психиатрическую больницу с просьбой помочь установить диагноз – под вопросом шизофрения. Экспертиза, конечно, не их дело, да и отделение для экспертиз есть специальное – экспертное. Но вопросы установления диагноза не совсем экспертиза, хоть работа и схожая. Так или иначе, в этой ситуации развернулось целое детективное расследование.

На первичной беседе пациентка активно высказывала бредовые идеи преследования, утверждала, что за ней и ее семьей непрерывно следят какие-то люди, подбрасывают домой письма с угрозами.

Будучи одна дома, она все равно чувствовала чье-то постороннее присутствие. Даже сидя напротив врача, женщина продолжала то и дело озираться, внимательно вглядывалась в лица больных и персонала, с тревогой посматривала на телефон, установленный в сестринской. Бред преследования классически вписывается в клинику шизофрении, да не тут-то было.

Диагноз после первой беседы установить не удалось, женщину проводили в палату. Поначалу она не общалась с окружающими, была напряжена и крайне подозрительна. Но со временем преобразилась до неузнаваемости: симптомы заболевания ослабли, пациентка освоилась в отделении, как ни в чем не бывало занималась трудотерапией, общалась, вела себя как абсолютно здоровый человек.

Спустя месяц наблюдения и отсутствия результата, Светлана Геннадьевна запросила психологическое исследование. Кроме пограничного уровня интеллекта и незначительных органических нарушений – ничего. Нет нарушений мышления, внимания и прочих особенностей, характерных для эндогенных заболеваний[54].

Тогда она решила копнуть глубже и лично побеседовать с районным психиатром, направившим женщину в больницу. История оказалась невнятной, всплыло большое количество странностей и нестыковок. Врач сделала запрос в ЦРБ, чтобы самостоятельно посмотреть все документы: запросы из полиции, амбулаторную карту и пр.

В ожидании ответа Светлана Геннадьевна решила разузнать о ситуации у ее близких. Мать женщины сказала, что никаких странностей не замечала. А вот разговор с мужем получился интересным:

– Здравствуйте, вас беспокоит врач-психиатр, я наблюдаю вашу жену. Не могли бы вы рассказать о сложившейся ситуации? Что случилось, почему она к нам попала?

– Здравствуйте. А вы что, сами не видите, что происходит? – заговорческим тоном произнес мужчина.

– Честно, нет.

– Она связалась не с теми людьми. Мы под колпаком, понимаете? За нами следят не последние люди, опасные…

Светлана Геннадьевна взяла след. Теперь ход событий изменил направление, и все начало вставать на свои места.

– Знаете, а ведь и правда, я тоже замечала странности. То и дело какие-то подозрительные люди снуют под окнами больницы… – Она решила подыграть собеседнику. Возможно, так удастся его разговорить и выведать еще какую-нибудь информацию.

– Да, да! Я говорил жене об этом неоднократно. За нами следят, и я уверен: если мы не победим в этой войне, то все погибнем, – еле разборчиво шептал мужчина на том конце провода.

– Я все поняла. А не могли бы вы мне сказать, когда за вами начали следить? Может, тогда я смогу оказать вам посильную помощь…

– Примерно лет пять назад. Тогда впервые я заметил, что при разговоре по телефону слышны какие-то помехи. Тогда же, я думаю, началась слежка…

– Спасибо вам огромное. Постараюсь помочь. – Светлана Геннадьевна положила трубку. Теперь все ясно как день.

Спустя практически два месяца наблюдений, две собранные комиссии и после всевозможных обследований диагноз был установлен.

Индуцированное бредовое расстройство – редкое заболевание, которое разделяется двумя или более лицами с тесными эмоциональными контактами. Только один из группы страдает истинным психическим расстройством; бред индуцируется[55] у других членов группы и обычно проходит при разлучении. Психотическое заболевание у доминантного лица чаще всего шизофреническое, но не всегда. Первоначальный бред и индуцированный обычно носят хронический характер и являются по содержанию бредом преследования или величия. Человек, которому индуцируется бред, чаще всего зависит или подчиняется партнеру с истинным психозом.

Глава 9

Домой Светлана Геннадьевна вернулась уже затемно. Тяжелый рабочий день, трудные пациенты, целая кипа бумаг, беготня – в общем, все как всегда. Обмякнув на диване, она нащупала в темноте что-то теплое и шерстяное. Мокко следовала за хозяйкой по пятам. Светлана Геннадьевна позволила себе провалиться в легкую дрему, давая шанс неуемному мозгу расслабиться хоть на секунду.

Открыв глаза, она не сразу поняла, что происходит. Комната была серой, невзрачной и будто чужой. Стоило зрению сфокусироваться, как передо ней возник Человек:

– Вставай, опоздаешь, уже пора.

– Куда? – Она никак не могла проснуться.

– На встречу. Сегодня как раз такой день.

Светлана Геннадьевна не знала Человека, не знала, что сегодня за необычный день и на какую встречу она опаздывала. Человек был странным. Ей никак не удавалось рассмотреть его лицо, но она чувствовала, что ему можно доверять.

Собиралась она впопыхах, стараясь ничего не забыть и не тратить впустую бесценное время.

Человек схватил ее за руку и буквально вытащил за собой из квартиры. Снаружи дом казался таким высоким, будто заканчивался где-то в облаках. Окна квартир были залиты солнечным золотом. Но времени любоваться не было. Светлана Геннадьевна не знала дороги, но боялась не успеть. Сильная рука вела ее за собой. Мелькали машины, люди – мир вокруг проносился мимо, будто в ускоренной съемке, оставляя за собой лишь цветастые линии.

Остановились они на перроне незнакомого вокзала. Ее внимание привлекло то, что вокруг было много людей. Кто-то плакал навзрыд, крепко сжимая руку рядом стоящего, кто-то сиял счастьем, бережно сжимая в руках ярко-красные гвоздики. «Какое-то массовое помешательство… – промелькнуло у нее мыслях. – И чего мы все ждем?»

Вскоре один за другим стали прибывать поезда. Спустя считаные минуты все железнодорожные пути уже были заняты составами. Вагоны не имели окон и в большинстве своем были серыми, однако изредка среди них, словно солнечные зайчики, мелькали желтые вагончики. Человек потянул Светлану Геннадьевну за собой в один из серых вагонов. Двери перед ними раскрылись, но внутри было так темно, что с трудом удавалось хоть что-то разглядеть. Она шагнула вслед за Человеком.

…Когда Свете было 13, она впервые столкнулась со смертью. Ей пришлось провожать в последний путь свою бабушку. Она чувствовала себя плохо, родственники вокруг плакали, и в целом атмосфера ее тяготила. Но больше всего ее терзало упущенное время. Света не успела увидеть бабушку живой в последний раз, и самой большой ее болью было осознание, что она больше никогда не сможет ее обнять. Время. Как много оно значило? Оно было бесценно. Она опоздала на какие-то минуты, но эти минуты стоили ей душевного покоя на долгие годы.

Бабушка была хорошей. Она всегда оставалась на ее стороне, даже когда Света была неправа. Она поддерживала ее, любила так, что эту любовь можно было чувствовать кожей. Света была единственной внучкой среди мальчишек. Мальчики, что с них взять. А вот девочка… Девочка – совсем другое дело…

…Светлана Геннадьевна поднялась в тамбур. Из темноты проступили знакомые черты. Перед ней стояла бабушка. Перед глазами все поплыло, стало трудно дышать. Шок. Это ведь невозможно… Или?..

Один день в году был особенным. В этот день можно было прийти на перрон и увидеться с умершим родственником, а того, кто покинул мир в течение года, можно было проводить в последний путь, усадив в вагон. Составы отправлялись туда, куда живым проход был закрыт. Как же ее не смутило, что поезда возникали на перроне будто из ниоткуда?

– Не переживай, мне там хорошо. – Бабушка говорила с ней, словно всех этих лет и не было. – Там не существует боли, голода, страха. Там все дружны и не бывает войн. Не плачь.

А Света никак не могла взять себя в руки. Слезы капали прямо на блузку, на щеках черными подтеками оставалась тушь. Ей так много хотелось спросить, столько всего рассказать. Бабушка не знакома с ее мужем, не видела ее сына. Не знает, что она стала врачом. Но стоило Свете начать говорить, как бабушка дала понять, что знает о ее жизни все.

Немного упокоившись, Света вспомнила о желтых маленьких вагончиках.

– Ба, а кто приехал на тех, желтых?

– Дети. Жизнь такова, что люди не всегда умирают в преклонном возрасте.

От этих слов пробежали мурашки. Голова закружилась, и вновь стало не хватать воздуха. Осознание того, что сотни желтых вагончиков заполнены детьми, выбило землю из-под ног. Света закрыла глаза и…

Проснулась.

Глава 10

День не обещал быть скучным. Пятница, конец рабочей недели, последний рывок перед выходными. Допив свой якобы бодрящий напиток, Светлана Геннадьевна нехотя поплелась в отделение. Дни перед выходными, как и дни перед праздниками, особенные: обязательно происходит что-то, что не позволяет вовремя пойти домой. Тысяча и одна недобровольная госпитализация, резко (а главное, неожиданно) ухудшающиеся пациенты, вызовы на консультации в другие больницы – все что угодно, но просто так уйти не удастся. Готовая к пятничной суматохе, она старалась идти как можно медленнее. Когда не знаешь, что предстоит, можно придумать, что это обычный рабочий день. Между тем двери отделения неумолимо приближались.

Войдя внутрь, Светлана Геннадьевна столкнулась с медсестрой. По выражению лица коллеги она поняла, что интересное поджидает ее прямо в сестринской. Что ж, как бы то ни было, раньше начнем – раньше закончим.

Действительно, на кушетке уже сидела пациентка – очень старенькая, но харизматичная бабушка.

– Баб, здравствуй. Я врач этого отделения. Поговорим? – Историю болезни ей еще не вручили, но было очевидно, что женщине много-много лет, поэтому Светлана Геннадьевна старалась по максимуму выжимать из своих голосовых связок.

Старушка расплылась в добродушной улыбке:

– Внученька, не кричи, я тебя слышу. Давай, поговорим.

Что ж, уже хорошо.

– Баб, а лет-то тебе сколько?

– Да уж сто будет, а пока девяносто девять.

Лицо Светланы Геннадьевны вытянулось от удивления, но, помня прописную истину – все люди врут, а уж если не врут, то привирают, а уж если не привирают, то приукрашивают, – она продолжила задавать вопросы:

– Ладно, бабуль, а привезли тебя почему?

– Да уж не знаю, милая. Но мне у вас нравится. Санитарочки такие хорошие, помогают мне ходить. А кормят тут как! Уж не помню, когда меня так вкусно и сытно кормили.

В сестринскую вошла санитарка и подала историю болезни пациентки. Надпись на титуле гласила: «Митрофанова Валентина Ивановна. Возраст: 99 лет». А вот и форс-мажор. Мельком просмотрев бумаги и отойдя от первого шока, Светлана Геннадьевна продолжила:

– Ба, а тут пишут, ты дома есть перестала…

– Ой, внученька, даже стыдно сказать… Как мой Ванечка умер, царствие ему небесное, я живу одна. Уж лет двадцать точно. Мы с ним пятьдесят лет прожили душа в душу, но рановато он ушел. Пришлось самой. А тут я стала старая, печку топить уж не могу, вот к дочке и переехала.

– Кх-кх…Ба, два месяца? Ты только два месяца как одна не живешь? – Светлана Геннадьевна не верила своим ушам.

Бабушка снова разулыбалась:

– Да, а что ты думаешь, я войну пережила, голод, перестройку, дочь на ноги поставила, а печку не смогу топить?

– Так. Ладно. Так чего ты кушать-то пере стала?

– Да вот беда. Дочка готовит мне отдельно. Наложит еду мне, говорит, мол, кушай, а сама не ест. Я еду попробую, а она горькая какая-то… Думаю, мешать я стала ей. Не хочет она, чтоб я с ней жила, а жить-то мне негде больше. Внученька, можно я тут у тебя останусь? Мне тут хорошо. Я помогать буду, как смогу. Посуду помою, подотру чего…

– Бабуль, иди пока в палату, будем разбираться. Пока поживешь здесь.

Выставить деменцию в диагнозе у Светланы Геннадьевны не повернулась рука. Бабушка сохранна, беседует складно, все помнит. Но вот бредовые идеи в адрес родственников… Что ж, надо с этими родственниками сначала поговорить.

Я набрала номер телефона, указанный на истории болезни.

– Алло, – ответил пожилой женский голос.

– Здравствуйте, меня зовут Светлана Геннадьевна, лечащий врач вашей, как я понимаю, мамы, Валентины Ивановны.

– Да, я слушаю вас.

– Подскажите мне, почему Валентину Ивановну доставили в больницу? Что за ситуация дома?

– Мама немного не в себе. Начала говорить, мол, травлю я ее.

– А вы не травите?

– Упаси боже!

– А почему готовите ей отдельно?

– Да потому что у нее желчный пузырь удален лет десять как! Жирную пищу нельзя. А мы пожирнее любим. Я ей специально постное готовлю, чтобы организму не навредить. А ей все горько да горько. Дак будет оно горько, если желчный удален. А она не ест! Мне врач сразу сказал: режим питания будет нарушать – может и рвота желчью случиться.

– Поняла вас. Что ж, полечим вашу маму. До свидания. – Светлана Геннадьевна улыбнулась и повесила трубку.

– Ольга Анатольевна, – обратилась она к медсестре, – Валентине Ивановне 12,5 мг кветиапина[56] на ночь. И ничего жирного.

На истории болезни теперь, помимо личных данных пациентки, красовалась еще одна запись: «Другие уточненные психические расстройства, обусловленные повреждением и/или дисфункцией головного мозга, или соматической болезнью. Бредовый синдром».

В их отделении женщина провела две недели. Все-таки в таком преклонном возрасте лучше быть с родней, чем в стенах больницы. Бабушка ела все, что предлагали, была вежлива и обходительна, стала всеобщей любимицей и в конце концов выписалась домой в относительном здравии. Бредовые идеи удалось купировать. Провожали пациентку всем отделением, а она вплоть до самого выхода не переставала их благодарить и обещалась приехать, но уже не по болезни, а просто в гости.

Глава 11

– Не хочу! Я не пойду! Не трожь меня! Убери руки! – Привычный шум отделения пронзил высокий женский голос, заранее оповещая о поступлении новой пациентки.

Женщина едва держалась на ногах, то и дело спотыкалась, и, если бы не удушающе резкий запах перегара, можно было бы списать шаткую походку на усталость или мозжечковую атаксию[57]. Но то была не усталость вовсе. И не атаксия.

Светлана Геннадьевна обреченно вздохнула. Подобных пациенток у них называют «однодневки». Они поступают в состоянии алкогольного опьянения, предварительно напугав собутыльников угрозами суицида, а на утро трезвеют и рьяно отказываются от госпитализации. Поскольку пьяный человек и трезвый – это два разных человека, хоть и видна психопатистость натуры, усугубленная приемом спиртного, все равно их выписывают – показаний для недобровольной госпитализации нет.

Врач проследовала за пациенткой и санитаркой приемника.

На столе лежала история болезни: «Поступает впервые, ранее психиатрами не наблюдалась. Наследственность не отягощена. Родилась в полной семье, единственным ребенком. Росла и развивалась согласно возрастным нормам. В школу пошла своевременно, окончила 11 классов. Затем училась в вузе на архитектора. Около 15 лет работала по специальности, сейчас уже 2 года не работает. Была замужем, разведена. Два года назад родила ребенка, погиб в родах. С того времени начала алкоголизироваться, в последние полгода – запоями…»

Это не однодневка. Совсем.

– Как вас зовут? – Светлана Геннадьевна обратилась к женщине, которую наконец-то удалось усадить на кушетку, сама это сделать она была не в состоянии.

– Оксана, – ответил пьяный голос.

– А отчество?

– Васильевна.

– Оксана Васильевна, меня зовут Светлана Геннадьевна, я врач этого отделения. Расскажите мне, как вы к нам попали? – Ее взгляд скользнул по странгуляционной борозде[58] на шее пациентки. Дело плохо.

– Повеситься хотела… Жить надоело мне. – Женщина говорила медленно, протяжно, но по существу.

– Оксана Васильевна, почему жить надоело?

– Не знаю… Просто… – На глазах пациентки выступили слезы, она попыталась отвернуться, не удержалась и завалилась на кушетку.

– Так. Пойдемте в палату. Завтра будем разбираться, что с вами делать. – Врач аккуратно взяла пациентку за руку и с помощью санитарки сопроводила ее в палату. Женщина закрыла руками лицо, а спустя еще 15 минут заснула.

Людям в алкогольном опьянении психотропные препараты противопоказаны. Совместное их употребление с этанолом чревато делирием[59] и бог знает чем еще. К лечению они приступят завтра, когда пациентка протрезвеет, а на сегодня лучшее лекарство для нее – крепкий и продолжительный сон.

Светлана Геннадьевна прошла в ординаторскую. Время медленно, но верно подбиралось к 17:00, а значит, уже час, как нужно быть дома. Накинув пальто, она вышла на улицу.

– А-а-а! – Кто-то резко дернул ее за воротник и зажал рот. Рука была ледяной и очень крупной. Попытка выбраться оказалась безрезультатной.

– Заорешь – прирежу. Закрой рот и слушай меня, поняла? – Обладатель низкого голоса явно не шутил.

Светлана Геннадьевна кивнула, в тот же момент руку брали, но к горлу подставили нож. Холодный металл неприятно врезáлся в кожу, обозначая серьезность намерений нападавшего.

– Чего вы хотите? – Ее била дрожь то ли от страха, то ли от напряжения, а в голове крутился миллион мыслей: «Кто это может быть? Случайный человек или знакомый? Удастся ли выбраться? Что делать? Звать на помощь не вариант…»

– Я хочу справедливости. Ты должна делать то, что я говорю.

– Хорошо.

– Ты меня не знаешь, но я знаю тебя. Ты психиатр. Хороший психиатр, помогаешь людям. Ты должна помочь мне.

– Я помогу.

– Только дернись, и будешь мертва. Сделаешь, что я прошу, в долгу не останусь. – Мужчина ослабил хватку. Светлана Геннадьевна медленно повернулась лицом к нападавшему. Кровь пульсировала в ушах, но ее внешнему спокойствию можно было позавидовать.

– Я слушаю вас.

– У меня в машине сидит женщина. Моя жена. Она беременна, срок – тридцать семь недель. В последние несколько дней ведет себя неадекватно. Замирает, не отвечает на вопросы, не ест. Все психиатры, к которым мы обращались, настаивали на госпитализации в психушку. Этого я допустить не могу. Она работает в полиции на высокопоставленной должности. Если попадет к вам, это перечеркнет ее карьеру. Никто из врачей не согласился лечить ее по-тихому. У тебя, как ты понимаешь, вариантов нет.

Мозг Светланы Геннадьевны судорожно фиксировал ключевые моменты: беременность, 37 недель, неадекватное поведение в течение нескольких дней.

– Я согласна помочь, но она должна быть под круглосуточным наблюдением.

– Ты что, плохо слышишь? Или я неясно выразился? – Мужчина начал злиться, а этого допускать было нельзя.

– Нет, подождите. Я поняла вас. Я не предлагаю стационар. Я предлагаю отделение патологии беременности. Роддом. – Соображать приходилось быстро, на ходу, дабы ситуация не вышла из-под контроля.

– И как она туда попадет?

– Я договорюсь, – максимально бесстрастным тоном произнесла она.

– Сейчас?

– Нет. Уже поздно, врачи закончили работать. Нам нужен самый лучший врач, не так ли? Еще и который пойдет на эту авантюру. Завтра утром я обо всем договорюсь.

– Ты же смекнула, что, если ты обманешь, я тебя найду?

– Смекнула. Завтра утром приезжайте с женой в родильный дом на улице Хвощий, я буду ждать вас там.

Мужчина кивнул и направился в сторону парковки. Видно, ситуация и правда патовая, раз он пошел на преступление ради жены. Он не создает впечатление заядлого преступника. Одет прилично, опрятен. Мимика живая. Речь уверенная. Настроение ровное, несмотря на то что в машине сидит больная супруга.

На следующее утро Светлана Геннадьевна встала раньше обычного и набрала номер подруги:

– Поль, привет. Ты еще работаешь в патологии беременности?

– Привет. Ты, как обычно, с порога и к столу, – засмеялась та, и Светлане Геннадьевне сразу стало спокойнее на душе.

– Прости, не до светских бесед. Мне вчера угрожали ножом. Муж беременной. Женщина в психозе. Срок – тридцать семь недель. Я или помогу им, или он придет ко мне снова, и, боюсь, мирно поговорить уже не удастся.

– Свет, привози. – В голосе Полины зазвучала тревога. Она явно испугалась за подругу, но времени у них в обрез.

– Вытянем?

– Хотя бы попытаемся.

Светлана Геннадьевна оперативно собралась и поехала в Хвощий. Так ласково в ее городе называли краевой перинатальный центр на одноименной улице. У входа она заметила уже знакомого мужчину, держащего под локоть супругу. У нее был отсраненный вид и пустой, отсутствующий взгляд.

Врач кивнула мужчине в сторону приемного покоя:

– Оформляйтесь, вас там ждут. Я поднимусь в отделение, встретимся там.

Мужчина молча повел жену в приемный покой.

Светлана Геннадьевна поднялась в отделение к подруге, но та опередила ее и вышла навстречу.

– Свет, ну что?

– Оформляются.

– Ты как вообще?

– Да нормально. Ты же знаешь, у нас в психиатрии без приключений не бывает. Это просто одно из них. Я цела, это главное.

– Ладно, давай посмотрим, что у нас там за новенькая.

Тем временем супруги уже оформили все необходимые документы. Полина пригласила женщину в смотровую. Но пациентка будто не слышала ее. На оклики не реагировала, лишь безмолвно смотрела в пол.

– Поль, давай я, это мой клиент. – Психиатр присела на корточки рядом с женщиной, стараясь поймать ее взгляд: – Милая, я врач. Как тебя зовут?

После паузы женщина ответила:

– Катя…

– Катя, голоса в голове?

Больная отрицательно помотала головой.

– Мысли путаются? Не можешь сосредоточиться?

Катя кивнула.

– Я возьму тебя за руку, провожу к врачу. Она посмотрит, как твой ребенок, хорошо?

Опять кивок.

Светлана Геннадьевна взяла пациентку под локоть, она покорно встала и пошла следом. На кресле разместилась тоже не без помощи: потребовалось продолжительное время, чтобы объяснить пациентке, что от нее требуется. Женщина будто просто не понимала, что ей говорят. Поля в считаные минуты сделала все необходимые процедуры и разрешила сопроводить больную в палату.

Еще примерно два часа потребовалось, чтобы выяснить у Кати и ее мужа всю нужную информацию. Муж, кстати говоря, стал гораздо сговорчивее, нежели накануне вечером.

Итак, Катя родилась в полной семье, старшим ребенком из трех. Наследственность психопатологически не отягощена. Развитие без особенностей. Окончила школу, затем вуз, всегда была немного замкнутой. Работает в полиции, там регулярно проходила осмотры, в том числе у психиатров. Хронических заболеваний, операций, травм головы в анамнезе не имеет. Замужем, беременность первая, долгожданная, получена путем ЭКО с четвертой попытки. Катя заболела остро, около недели назад. Сначала появилось ощущение, что окружающие к ней странно относятся, хотят навредить, затем стали путаться мысли, было трудно сосредоточиться, возникло ощущение, что вокруг разыгрывается какой-то спектакль, что все не по-настоящему. Затем вовсе стала замирать, отказалась от еды.

Беременность – состояние прекрасное и опасное одновременно. Оно несет большую угрозу для организма.

Только представьте: из двух клеток нужно вырастить полноценного человека. Нагрузка возрастает не только на все органы и системы, но и на психику. На фоне гормональных, физиологических перестроек и стресса могут проявляться те состояния, которые в обычной ситуации, возможно, и не проявились бы никогда. Но есть и обратная сторона: такие психозы могут проходить так же быстро и бесследно, как и возникают.

Лечить беременных нейролептиками трудно, но можно, при условии что потенциальная польза для матери превышает потенциальный риск для плода. Далеко не каждый нейролептик подойдет для терапии при беременности – используются самые мягкие препараты в минимальных эффективных дозировках. Но, учитывая тяжесть состояния Кати и практически доношенный срок беременности, логично было провести кесарево сечение и после лечить полноценно – рисперидоном. Так и поступили. У женщины диагностировали острое полиморфное психотическое расстройство с симптомами шизофрении.

Спустя еще 10 дней Катя и Лера (так назвали новорожденную) выписались из роддома в удовлетворительном состоянии. Психическое благополучие женщины было восстановлено, психоз купировали. Пациентка изъявила желание и дальше наблюдаться у Светланы Геннадьевны. Сама же врач постаралась происшествие поскорее забыть как страшный сон и не привлекать мужа пациентки к ответственности. Бюрократия, следствие, суды… Все обошлось, а значит, история для всех участников завершилась благополучно.

Глава 12

Утром Светлана Геннадьевна торопилась на работу, чтобы проверить состояние Оксаны Васильевны. Пациентка уже 10 дней получала антидепрессант – эсциталопрам. Хоть считается, что антидепрессанты начинают работать не раньше чем через месяц терапии, каждая ситуация уникальна. Состояние Оксаны значительно улучшилось. Она пришла в себя, рассказала о том, что водкой заливает свои переживания: сначала ребенка потеряла, затем мужа, а в конце концов и смысл жизни. Оказалась Оксана вполне нормальной женщиной – вовсе не пропойцей, как на первый взгляд. Горе настолько подкосило ее, что она и не могла сама прийти к мысли о психотерапии и уж тем более была не в силах его преодолеть.

Довольно часто случается так, что депрессивные реакции сопутствуют алкогольному опьянению, и наоборот.

Зеленый змий душит сознание человека, лишая мозг доступа к кислороду, порождая аффективные нарушения. А аффект хочется потушить алкоголем. Порочный круг. Такие клиенты спустя какое-то время зарабатывают и алкоголизм, и органические нарушения головного мозга, чаще всего – органическое расстройство личности. Они живут долго и «весело», периодически поступают в состоянии алкогольного опьянения в психиатрические больницы с угрозами суицида, но вероятность реальных суицидальных попыток невелика. Они демонстративны, лживы, изворотливы. Очень быстро надоедают всем окружающим, начиная от родственников и заканчивая медперсоналом.

Но порой встречаются и обратные ситуации, когда первой приходит депрессия, а следом – алкоголизм. Такие пациенты поступают редко, и если уж и совершают суицидальные попытки, то с большой вероятностью наверняка. Депрессия коварна, состояние человека ухудшается постепенно, утрачивается критичность, теряется осознание болезни – человек не понимает, что ему требуется помощь. Больной видит один выход – смерть. И не имеет большого значения, каким путем: через суицид или отравление алкоголем. Если повезет, рядом окажется кто-то, кто направит, подскажет, пусть даже насильно привезет в психиатрию, и тогда человек получит шанс на выздоровление.

Так случилось и с Оксаной. После потери ребенка у нее развилась депрессия. Затем случился развод, и депрессивная реакция приняла затяжной, длительный характер. Какое-то время Оксана справлялась сама, потом стала прикладываться к бутылке для «дезинфекции» душевных ран. Толерантность росла, начались запои. Как известно, в состоянии алкогольного опьянения человек непредсказуем. В ситуации Оксаны спиртное лишь укрепило суицидальные намерения и затянуло петлю на шее бедной женщины. На благо, в ее комнате горел свет, сосед увидел силуэт в петле и ринулся на помощь. Он выломал дверь и смог вырвать женщину из лап смерти. Мужчина позвонил в скорую и выехал вместе с Оксаной навстречу врачам. Это спасло ей жизнь.

За то время, что Оксана находилась у нас, сосед несколько раз приносил ей передачки, морально поддерживал и регулярно справлялся о ее самочувствии у Светланы Геннадьевны.

Сама же Оксана встала на ноги, заметно похорошела и повеселела, изъявила желание помогать в уходе за тяжелобольными пациентами и даже просилась на прогулки. Еще спустя месяц она, в сопровождении Василия Геннадьевича (так он представился врачам, а для Оксаны – просто Васечка), была выписана с билетом в здоровую жизнь.

Глава 13

Эта история началась давным-давно. Когда врачи еще не умели диагностировать аномалии развития плода внутриутробно, когда обращаться за помощью к психиатру было еще не принято.

Жила-была женщина, и очень счастливо. У нее был муж, и вот-вот должен был родиться первенец. Но так случилось, что первенец родился с синдромом Дауна.

Женщина долго не могла оправиться от горя. Затем у женщины родился второй ребенок, здоровая девочка, вот только страх за малышку был так силен, что женщина сама придумала ей болезнь. Девочка росла словно принцесса, заточенная в башне: не имела права выходить за ограду, училась на дому и вообще делала только то, что позволяла мать. Рос-рос такой ребенок в обстановке гиперопеки и вырос. И попала в психиатрическую больницу.

Алиса в свои 32 года выглядит на 16. Весит она 37 кг (при росте 172 см), потому как мать уверена, что ее дочь неизлечимо больна, и, если не соблюдать диету, она умрет. Алиса питается специальными коктейлями, приготовленными мамой, – кашеобразными смесями из блендера. Она не работает, у нее никогда не было отношений, интересов, стремлений, желаний. Вся ее жизнь сосредоточена вокруг выдуманного заболевания. Безусловно, будь девушка изначально психически здоровой, она бы вопреки всему стремилась устроить свою жизнь. Но нет.

Алисе помогли набрать вес и немного стабилизировали ее состояние. Но молодая женщина вернется домой и продолжит жить жизнью, навязанной ей собственной матерью. А мать продолжит оберегать ее от несуществующей угрозы. И дело здесь не в диагнозах Алисы и ее матери, дело в глубине проблемы: психические проблемы одного человека отразились на чужой судьбе, и если не сломали ее, то деформировали точно.

Мама Алисы звонит в отделение по 20 раз на дню. Заставляет мужа перемалывать еду в блендере и отвозить эту жижу Алисе в больницу. Алиса это с удовольствием пьет.

Такая она, психиатрия. Врачи, будто сквозь стекло, наблюдают за людскими жизнями со стороны, но не могут ничего сделать, пока у них не попросят помощи. Психиатрия – это не только про острых больных, галлюцинации и бред. Психиатрия – это про судьбы, про жизнь.

Глава 14

В спокойные времена Светлана Геннадьевна с заведующим вместе осматривали пациентов, но в последние дни приходилось работать практически в военных условиях: пациентов было очень много, и вновь поступивших осматривал тот, кто свободен. Врач была на обходе, но заведующий обратился сам:

– Ранее у психиатра не наблюдалась, наследственность не отягощена. В приемнике съела фотографию из паспорта, облизывала стены, вела себя неадекватно. Сейчас общается по существу, ориентирована верно, себя называет, а потом раз – и начинает выдавать стереотипии[60], повторять одну и ту же фразу, пихать в рот все подряд, плеваться. И вдруг снова все хорошо. Есть тремор, потливость, зрачки расширены. Давление 160/100, пульс – 140. Алкоголизировалась, но 10 дней назад. Похоже на делирий, но поздновато.

Светлана Геннадьевна вошла в палату. Женщина стояла спиной к двери, опираясь на подоконник. На оклики не реагировала. Врач коснулась ее плеча.

– О господи! Что ж вы меня так пугаете?! – Пациентка резко обернулась.

И правда, вся в поту. Тремор. Тревожная, беспокоится, суетится.

– Елизавета Сергеевна, присядьте. Как себя чувствуете?

– Да ничего, только сердце выпрыгивает.

Делает стереотипные движения руками, будто что-то собирает.

– Знаю, что выпиваете периодически. А голоса слышите?

– Да, бывает. Только ближе к ночи.

Похоже на делирий. К ночи, может, развернется?

– А когда пили последний раз?

– Десять дней назад. Больше ни капли.

– А таблетки принимаете какие-нибудь?

– Ну, от давления только…

Лекарственный делирий отметаем. Челюстью совершает пережевывающие движения. Сейчас опять плеваться будет.

Светлана Геннадьевна вернулась к заведующему.

– Думаю, у нее спутанность сознания на фоне высокого АД, будем снижать. Что дали?

– Бисопролол[61], 5 мг.

– Мало, давайте моксонидин[62] дадим.

– Рухнет, – нахмурился заведующий.

– Не рухнет.

Психиатр попросила медсестру перемерять артериальное давление. Растет – уже 170/105. Дали моксонидин.

– Давайте еще сахар измерим. Вдруг ее тахикардия и потливость из-за поджелудочной железы? Раз пьет, может быть, – обратилась Светлана Геннадьевна к заведующему. Он кивнул.

Глюкоза крови – 8,3 ммоль/литр. Высоко, но не критично. Может, ела накануне. Отмели вариант с поджелудочной.

– Светлана Геннадьевна, если пациент говорит, что не пил, это еще не значит, что он правда не пил. Я за делирий. – Заведующий непреклонен.

Позвали реаниматолога. Тоже предположил делирий. Это точно в его компетенции. Главное, снизить АД и посмотреть, что изменится в состоянии пациентки. Прождали еще полчаса. Снижается. Пригласили женщину в кабинет. Живая, адекватная. Тремор ушел, потливость тоже, путаться перестала. Светлана Геннадьевна оказалась права.

Женщина оставалась у них под наблюдением в течение еще нескольких дней, затем была переведена в соматическое отделение для уточнения диагнозов и подбора терапии. Соматика иногда является причиной изменения психики. Артериальная гипертензия без лечения на фоне сосудистой патологии головного мозга тоже может давать психиатрическую картину, и называется это состояние «эпизодической спутанностью». Что ж, это не их пациент.

Глава 15

Семь утра, завтра на сутки. На улице еще темно, даже машин особо не слышно, все еще спят. В квартире то тут, то там раздается стук – Мокко, проснувшись, отправилась изучать местность.

– Мокко! – сквозь сон пробормотала Светлана Геннадьевна в надежде, что кошка проявит сострадание. Ну-ну, как же. Она уже решила, что хозяйка должна встать вместе с ней, потому что спать скучно, а вот снять елочный шарик с елки и гонять его по дому – вполне.

Встает. Глаза не открываются, хочется спать. С закрытыми бредет на кухню варить кофе. Мокко метит прыгнуть ей на плечо. Но Светлана этого не видит, стоит спиной. Насыпав кофе в кружку, наливает кипяток. Мокко все же прыгает. Светлана Геннадьевна, вздрогнув и выругавшись себе под нос, с трудом удерживает чайник. Такие прыжки – показатель доверия со стороны кошки, она знает, что хозяйка всегда поймает. Нельзя за такое ругать.

Светлана Геннадьевна садится пить кофе. В одной руке кружка, в другой – телефон. Мокко поначалу ложится рядом на стул, но ее это не устраивает: лизнув хозяйке колено, а потом руку, она распластывается на животе и пытается протиснуться между столом и ногой Светланы, чтобы забраться на руки. Кошке неудобно, она выпускает когти, но ползет с завидным упорством.

Наконец цель достигнута. Прижавшись спиной и прикрыв глаза, Мокко заводит кошачью песню. Светлана Геннадьевна откладывает телефон. Город спит. Они вдвоем сидят в полумраке, и только глубокое бархатное мурчание нарушает тишину. За такие моменты хозяйка многое прощает Мокко: ранние подъемы, царапины, разбитые вазы, сворованные сухоцветы из этих ваз, топот по утрам… Кто знает, что творится в маленькой кошачьей головке, но Светлане кажется, что это любовь.

Глава 16

Светлана Геннадьевна приехала на работу с опозданием. Потрепанный вид сигнализировал окружающим о том, что ночь прошла бурно. Было бы не так обидно, если бы это оказалось правдой. Она уже несколько ночей не спит.

– Светик, опять не спала? – Заведующий протянул ей кружку с кофе.

– Да, уже почти трое суток. Пила тералиджен – без эффекта, зопиклон – то же самое[63]. – Врач, обхватив чашку обеими руками, сделала глоток. Крепкий. Остается надеется, что он приведет ее в чувство. – Ладно, что тут у нас?

– Да как обычно. Одна психопатка, одна эндогенная. По поступившим все. Твои пациенты спали как сурки. А тебя хотя рядом клади. Тебе надо поспать.

– Знаю, но не могу. – Светлана Геннадьевна одним глотком допила кофе и отправилась смотреть новеньких.

Женщина, 23 года. Руки исполосованы вдоль и поперек. Поступает повторно.

– Здравствуй, Юля. Меня зовут Светлана Геннадьевна, я… – Ее перебила пациентка.

– Я помню, кто вы.

– Ну и что у нас на этот раз?

– Любовь.

Психиатр бегло просмотрела историю болезни. Эту пациентку Светлана Геннадьевна помнила достаточно хорошо: ее выписали всего пару месяцев назад.

– В истории написано, что ты отправилась на мост топиться. Приехала ты с порезами, как же так вышло?

– Да так. Я выпила немного. Поехала на мост… Написала записку… Предсмертную. – Юля протянула свой паспорт.

– А паспорт мне твой зачем?

– Там записка.

– Вложена, что ли? Так достань, – произнесла врач, не отрываясь от истории болезни.

– Не вложена… Написана.

Светлана Геннадьевна открыла паспорт Юли. Крупным, неразборчивым почерком прямо на первых страницах красовалась надпись: «Вадик, люблю тебя больше жизни! Я так больше не могу! Прощай!»

– Юля, что было дальше?

– Дальше я подумала, что если я так умру, утоплюсь, то Вадик даже и не узнает об этом. Я выпила еще немного…

– И сколько же «немного» у тебя набралось?

– Ну, литра три… Пива…

– И что было дальше?

– Поехала домой, насыпала в ванну лепестки роз и набрала ее. Легла. Порезала вены и сфотографировала. Отправила Вадику. Думала, он приедет ко мне, а этот придурок вызвал скорую. Мне дверь сломали!

– Не повод для гордости. Я так понимаю, с этой любовью все?

– Все. Он придурок. Не ценит мои чувства.

– Вот и славно. Тогда по старой схеме: антидепрессанты, корректоры поведения. Полечимся?

– Конечно, дура.

– Что, прости? – Ей показалось или пациентка назвала ее дурой?

– Конечно, говорю. – Юля встала и пошла в палату.

Усталость дает о себе знать. Дежурства, большая нагрузка, отсутствие сна. Не мудрено, что ей что-то слышится. Еще немного – и видеться начнет.

В сестринскую вошла в сопровождении санитарки вторая поступившая пациентка. И снова знакомое лицо.

– Мария Андреевна, опять?

Мария Андреевна была одной из самых ярких пациенток, что ей довелось видеть. Всегда недобровольная, всегда аффективно заряженная, всегда речь не по существу. Женщина, появившись в сестринской, задрала подол халата, оголив все, что ниже пупка. Белье она нацепила на голову и, такая красивая, пританцовывая, выдала:

– А космолет только вперед! Вставай, страна огромная! – Голос хриплый, видно, с момента поступления не замолкала.

Делать нечего, оформляем. По привычной схеме Светлана Геннадьевна заполнила документы для суда. Это осмотр, в том числе комиссионный, заключения, акты. Все отправила юристам, дальше они уже сами отправят по месту назначения.

Врач обратилась к медсестре:

– Галоперидол внутримышечно с корректором. Тизерцин на ночь[64].

Через двое суток в отделение приехал суд: судья, юрист, адвокат, прокурор. Все они обязаны присутствовать на заседании по поводу недобровольной госпитализации пациентки. Согласно закону о психиатрической помощи, госпитализировать в недобровольном порядке можно в следующих случаях:

А) опасность для себя и/или окружающих;

Б) социальная беспомощность;

В) оставление без психиатрической помощи повлечет ухудшение состояния пациента.

Марию Андреевну они всегда госпитализировали по пунктам «а» и «в»: она бывает импульсивна, агрессивна, бросается на окружающих, периодически отказывается по бредовым мотивам от еды, лечение амбулаторно не принимает, врача не посещает. То же поведение наблюдалось и в текущую госпитализацию.

Согласно правилам, первой на слушание пригласили саму пациентку, чтобы она высказалась и ответила на вопросы суда. Мария Андреевна пробыла в зале заседания ровно две минуты. Затем пригласили Светлану Геннадьевну для дачи показаний в качестве свидетеля.

– Заболевание является тяжелым и обусловливает опасность для себя и окружающих, а также существенный вред здоровью больной, если мы оставим ее без психиатрической помощи… – как по нотам докладывала она. Эти фразы и объяснения являются стандартными для подобных судебных заседаний. Меняются только имена, даты и обстоятельства.

Врач вышла из зала. Спустя еще примерно минут 10 заседание подошло к концу. Вердикт оглашается в устной форме врачу, ведь, если суд больницей проигран, в кратчайшие сроки пациента нужно выписать. Дней через 10 приходит официальное решение. Согласно решению суда, Мария Андреевна продолжила пребывание в стационаре и лечение в недобровольном порядке.

Спустя месяц терапии Светлана Геннадьевна выписала Юлю с улучшением. Да, вероятнее всего, она приедет в скором времени вновь, но уж такова доля пациентов с расстройствами личности. Тогда же была проведена повторная врачебная комиссия по вопросу продления сроков недобровольной госпитализации и лечения Марии Андреевны. Женщина осталась еще на месяц в стационаре, так как ее состояние все еще не удалось стабилизировать. Затем она изъявила желание лечиться добровольно и вскоре была выписана с улучшением.

Между тем более всего Светлану Геннадьевну волновало ее собственное состояние. Уже долгое время она не спала полноценно, стала тревожной. Самочувствие явно ухудшалось, но пока свою болезнь она стойко переносила на ногах.

Глава 17

И снова дежурство по больнице. Начать обход Светлана Геннадьевна решила с отделений на окраине территории больницы – стражного[65] и принудительного лечения. Проходишь через пропускной пункт, всюду решетки, и если отделение «принудчиков» больше похоже на гудящий улей, то в стражном царит гробовая тишина: пациенты находятся в камерах под надзором сотрудников полиции. Смотреть никого не нужно (о том, кого смотреть, говорит либо дежурный журнал, либо медсестра отделения), идет дальше.

Детское отделение и отделение неврозов. Этот корпус для нее как родной – именно здесь совсем недавно располагался ковидный госпиталь. Играет музыка, больные бродят по отделению, свободно выходят на улицу – таких порядков, как в остром отделении, здесь нет. В детском тот же муравейник, шум, но отчетливо из общего шума выделяется голос медсестры: «Умылись? Идем за мной!»

Врач вернулась в основное здание больницы. Здесь располагается восемь отделений. Стоило ей войти – вызов: у больной АД 170/100. Пришла, осмотрела: «Доктор, у меня тут мушки, какие-то точки перед глазами, это галлюцинации?» Лечение назначила, давление постепенно снижается. И «галлюцинации» проходят, соответственно.

Следующий вызов: нейролепсия. Парень, 18 лет, первичный. Голова приведена к плечу, вены вздуты, лицо покраснело, тремор языка, ригидность мышц шеи, жевательных и верхнего плечевого пояса. Назначила корректор[66], через час эффекта нет. Добавила диазепам. Спустя час эффект положительный, справились.

Поступивших за сутки было всего двое. Оба с шизофренией, но один с выраженным бредом преследования, а другой еще и с агрессией и четким убеждением, что он здоров и лечиться не нужно.

Ночью Светлана Геннадьевна проснулась от шума и криков в отделении. Сколько можно? За чередой бессонных ночей эта – первая, когда ей удалось быстро уснуть. Едва открыв глаза, набросила халат и отправилась на разведку.

В отделении было тихо. Казалось, все больные спят и источника шума будто и нет. Она решила провести обход. Проходя мимо надзорной палаты, услышала неразборчивый шепот.

Женщина сидела на подоконнике и рисовала какие-то символы на запотевшем стекле. Подойдя ближе, Светлана Геннадьевна смогла разобрать, что именно она говорит.

– Dixi et animam meam salvavi…[67] – Женщина бормотала на латыни.

Я подошла и мягко коснулась ее плеча.

– Извините…

Женщина резко обернулась. Ее зрачки настолько расширились, что почти полностью скрыли радужку. Женщина зловеще улыбнулась.

– Дьявол здесь. Ты слышишь? Слышишь? Он идет за тобой! – прошипела она каким-то нечеловеческим голосом.

Светлана Геннадьевна осмотрелась. Два окна уже были расписаны различными символами, среди которых можно было рассмотреть что-то вроде крестов.

– Вам уже давно пора спать. Пройдите, пожалуйста, на свою кровать. – Врач попыталась увести женщину за собой, но та вырвалась и одним скачком оказалась у противоположной стены. Улыбка не сходила с ее лица. Светлане Геннадьевне стало не по себе.

В этот момент вернулась санитарка. Врач увидела ее силуэт за решеткой двери надзорной палаты, а, когда вновь перевела взгляд на пациентку, та уже исчезла. Светлана Геннадьевна обошла палату. Женщина спала на своей кровати.

Показалось? Но она же видела пациентку. Врач подошла к окнам. Стекла были чисты и прозрачны – никаких символов. Так. Ей надо поспать. Светлана Геннадьевна вернулась в ординаторскую и легла. Мысли роились в голове.

«Шесть демонов Эмили Роуз»[68], «Ватиканские записи»[69], «Инкарнация»[70]… – список можно продолжать бесконечно. Фильмы об экзорцизме она любила. Они пользуются спросом, и режиссеры с энтузиазмом хватаются за эту идею. Некоторые из фильмов основаны на реальных событиях.

Например, история Анны Экланд (это псевдоним, реальное имя – Эмма Шмидт) легла в основу фильма «Экзорцизм Анны Экланд»[71]. По одной из версий, Анну прокляли собственные отец и тетка, занимавшиеся черной магией. Девушка была одержима с 1912 по 1928 год. За это время она проявляла разные признаки одержимости: шипела на еду, окропленную святой водой, говорила на неизвестных языках и разными голосами, не могла войти в церковь. В 1928 году отцом Теофилом Ризингером был проведен самый масштабный и наиболее точно задокументированный обряд экзорцизма, и весьма успешно – девушку удалось спасти.

В 1906 году в Южной Африке учитель заметил странное поведение девочки-сироты Клары Целе. Она постоянно разговаривала сама с собой, как будто рядом с ней присутствовали невидимые существа. Когда в школу пришли священники, Клара начала проявлять нарастающее беспокойство и раздражение, пока наконец не призналась, что вступила в сделку с дьяволом, который теперь ею владеет.

Фильм «Шесть демонов Эмили Роуз» основан на истории Аннелизы Михель. В возрасте 16 лет в результате травмы у девушки развилась височная эпилепсия. Спустя два года она стала видеть демонических существ. Позже девушка совершила попытку суицида и стала проявлять отвращение к атрибутам церкви. Ситуация усугублялась. За последние 10 месяцев жизни Аннелизы было проведено более 70 сеансов, в результате чего больная скончалась. Причиной смерти стало обезвоживание…

Так прошла ночь. Уснуть Светлана Геннадьевна не смогла, из головы не уходили мысли о странном инциденте. Желая услышать подтверждение своего мнения о том, что «одержимость» нуждается не в экзорцизме, а в нейролептиках, она позвонила преподавателю, однако он ее удивил.

Сначала он согласился обсудить этот вопрос и даже сам назначил встречу, но после того, как узнал тему, вдруг передумал. Вот что Светлане Геннадьевне удалось из него вытянуть:

«Дело было во времена моего студенчества. На парах по психозу студенты, разумеется, начали спрашивать профессора об изгнании бесов, демонов, дьявола – в общем, об экзорцизме. Говорить об этом с человеком советской закалки было некультурно: большинство психиатров были атеистами, а пожилой профессор тем более. Тема “бесовщины” была закрытой. Он и говорить об этом не стал.

Поэтому я решил провести свое расследование. Я обратился в церковную организацию, где был опыт проведения подобных обрядов. Мне предоставили документы и видео. Мое мнение на этот счет не играет роли, единственное, что могу сказать, что в начале проведения обряда священнослужители просят удалиться всех, кто страдает психическими заболеваниями. То есть они это разграничивают. Ничего более сказать не могу, я не хотел бы об этом распространяться, сейчас не то время…»

После этой беседы врачу стало еще неуютнее, но разум твердил: никаких демонов не существует. Она же психиатр, и как никто другой, знает, что любые демоны шифруются кодом из МКБ. Светлана Геннадьевна села за компьютер, чтобы успокоить себя и найти хоть какую-то информацию по теме. Первым делом она обратилась к историям любимых фильмов и прототипам главных персонажей.

Случай Аннелизы Михель оказался довольно понятным и совершенно лишенным мистики. У девушки диагностировали височную эпилепсию. Клинические особенности этого заболевания следующие:

«Припадки начинаются, как правило, с выраженной сенсорной ауры: сенестопатической (необычные ощущения в теле), обонятельной или сложной (преимущественно в виде слуховых галлюцинаций или нарушения восприятия окружающей действительности, когда все вокруг кажется устрашающим/угрожающим/отчужденным».

Будет ли «голос дьявола» реальным для больного в этом случае? Более чем.

«A. Matthes (1977) описывает при височной эпилепсии пароксизмы в виде более или менее сложных двигательных актов, нередко с агрессивностью, аффективными расстройствами, вегетативными нарушениями».

Светлана Геннадьевна представила, как ведут себя «одержимые»: бросаются на людей, принимают неестественные позы, шипят, извиваются. Автоматизмы могут сочетаться с тоническими судорогами или резким снижением мышечного тонуса – дуга, которой выгибаются «одержимые». Внешний вид Аннелизы был пугающим: все тело и лицо было покрыто гематомами и ранами. Но ведь и это объясняется наличием судорожных припадков.

Врач начала читать о случае Клары Целе:

«…Монахини, наблюдающие за Кларой, не раз утверждали, что она левитировала, поднимаясь с кровати в воздух на высоту нескольких метров, издавала чудовищные животные звуки, которые человеческий голос просто не способен воспроизвести…»

То, что женщина левитировала, никак не было подтверждено. А вот в историю об искаженном голосе Светлана Геннадьевна готова была поверить. «Чудовищные животные звуки» в отделении, где она работала, вовсе не редкость. Пациенты иногда видят в своих галлюцинациях такое, что их крики – естественная реакция.

Упоминался также зловонный запах, исходящий от «одержимого». Изменение психического состояния может происходить не моментально (в несколько часов), а постепенно (несколько дней/недель). В это время человек может перестать мыться, испражняться «под себя» и т. д. Происхождение зловония в этом случае что ни на есть обычное, никакой мистики.

Вроде все встает на места. Но ночной инцидент не давал ей покоя. Светлана Геннадьевна решила углубиться в поиски и разобраться, какие еще психические заболевания могут мимикрировать под клинику «одержимости».

– Истерические припадки. Ведь наиболее ярко «одержимые» проявляют себя в присутствии людей, и чем людей больше, тем ярче «одержимость».

– Психозы в рамках эндогенных заболеваний (шизофрения, шизоаффективное расстройство и т. д.). Критики нет, поведение соответствует аффекту.

– Прием наркотических препаратов и алкоголя (снова психозы, но другого происхождения).

Психиатр обратилась к истории болезни женщины. Звали пациентку Ирина Алексеевна. Диагноз – шизофрения, параноидная форма. Галлюцинаторно-бредовый синдром. Параноидный тип дефекта.

Глава 18

Новый год – хороший праздник. Все собираются семьями, обмениваются подарками и душевным теплом. Благодать. Светлана Геннадьевна с шампанским в руке. Звучит тост. Огоньки гирлянд отражаются в бокале. Пузырьки поднимаются наверх. Шум веселья на минуту затихает. Сквозь стекло она смотрит на маму, картинка становится смазанной. Она закрывает глаза…

…Свете шесть лет. Перед ней елка, на елке – еще советские игрушки, звучит E-type «Here I go again», а потом – «Новогодняя» «Дискотеки аварии». Наступает 2002 год. По телевизору идет «Ирония судьбы». Родители танцуют и смеются, пришли гости. Света с нетерпением ждет полночь, когда придет Дед Мороз и подарит подарки.

– Света, пошли! – Мама уже одевает ее в шубку. – Сейчас салют будет!

Наспех оделись и побежали на главную площадь города. Громко играет музыка, Света сидит на шее у папы и видит сотни таких же счастливых, как они, людей. На лошадях катают детей, есть даже один верблюд. Множество горок, бенгальских огней.

Салют. Звучат залпы, и огненные цветы, раскрываясь, окрашивают небо в неоновые цвета. Света щурится от ярких вспышек и закрывает глаза…

Светлана Геннадьевна обвела взглядом комнату.

По телевизору все та же «Ирония судьбы», на столе, как обычно, оливье, шуба и бутерброды с семгой. Ну и пусть в далеком 2002 вместо семги была селедка, а вместо говядины в горшочках – куриные окорочка. Главное, что рядом родители и близкие. Главное, что неизменным осталось по-детски наивное и светлое ощущение праздника и волшебства.

Глава 19

Светлана Геннадьевна сидела за рабочим столом, склонившись над очередной историей болезни. Сосредоточиться было трудно, бессонница не давала привести мысли в порядок. Взгляд был практически стеклянным.

– Хо-хо, Светик, сегодня работать тебе нельзя. – Заведующий, войдя в ординаторскую, задумчиво глядел на молодого врача. – Ты сейчас мало чем от пациентов отличаешься. Давай-ка я сегодня сам.

– Нет, я справлюсь… – пробормотала Светлана Геннадьевна, отчетливо понимая, что не справится.

– Нет уж, ты сегодня поспишь. Найди свободную палату и ложись. Я думаю, поставим диазепам, и ты сможешь вздремнуть. До дома ты не доедешь точно, и я сильно удивлен, что ты в таком состоянии вообще добралась до работы. Ты у нас кадр редкий, тобой рисковать нельзя. – Заведующий добродушно улыбнулся и ушел в отделение.

Светлана Геннадьевна посидела еще немного, но затем все-таки решила последовать совету старшего коллеги.

Поступивших в этот день было немного, но зато каких. Очередной психоневрологический интернат прислал партию обострившихся пациентов. В их отделение попало двое. Первая пациентка вошла в сестринскую в сопровождении санитарки. Это была женщина около 30 лет.

– Здравствуй, милая. Меня зовут Константин Анатольевич, я заведую этим отделением. А вас как зовут?

Женщина выглядела словно напуганный зверек. Она залезла на кушетку с ногами и уставилась на доктора широко распахнутыми глазами. Рот ее был приоткрыт, слюна стекала по подбородку.

– Молчишь, значит… – Заведующий взглянул на историю болезни. – Молчишь, и всегда молчала.

Запись на истории болезни гласила: «Тяжелая умственная отсталость». В сопроводительной документации была указана причина госпитализации: пациентка напряжена, сопротивляется любым манипуляциям, временами проявляет агрессию, бросается с кулаками на постояльцев.

– Светлана Сергеевна, – обратился к медсестре заведующий, – а давайте-ка накапаем женщине перициазина[72]. По две капельки пока утром и вечером. И следующую пригласите, будьте добры.

Медсестра кивнула и отправилась за второй поступившей.

Женщина, 49 лет. В интернате живет уже около семи лет. Впервые в поле зрения психиатров попала в возрасте 42 лет, когда после перенесенного криминального аборта у нее сначала открылось массивное кровотечение, затем началось воспаление, в итоге переросшее в сепсис. Пациентке повезло: она вовремя, если можно так сказать, попала к грамотным докторам. Две недели в коме, более двух месяцев в реанимации. Врачи боролись за ее жизнь и в буквальном смысле вытащили с того света. Не без последствий, к сожалению.

Такая мощнейшая катастрофа в организме в конечном счете привела к тому состоянию, которое наблюдалось и теперь. Внешне опрятна за счет стороннего ухода. Продуктивному контакту недоступна, произносит отдельные слоги, но формулировать слова не может. Настроение неустойчивое, эмоционально лабильна, плаксива. Бестолкова, растерянна, без посторонней помощи не может найти свою кровать, палату, столовую, туалет. Везде нуждается в сопровождении и постоянном контроле. Пищу принимает исключительно с рук, не понимает, как пользоваться ложкой и вилкой. Ходит в памперс. Поначалу за женщиной ухаживал ее муж, но, поскольку у них за три года до трагедии родился ребенок, мужчина физически не смог опекать и малыша, и жену. К сожалению, диагноз – деменция. Если вам кажется, что этот диагноз под стать только пожилым, вы ошибаетесь.

– Та-а-ак, – протянул Константин Анатольевич, увидев пациентку, – тут тоже не побеседуешь по душам. Проводите ее обратно в палату. К сожалению, помочь этой женщине нам толком-то и нечем. Будем наблюдать.

Заведующий сделал записи в историях болезней и пошел проведать Светлану Геннадьевну. Тихонько приоткрыв дверь, заглянул в палату. Спит.

«Ну наконец-то», – промелькнуло у него в голове.

Часть третья

Вершина

Ну что ж, заметили во второй части что-нибудь странное? Или может все так, как и должно быть? Порой то, что нам хотят выдать за правду, далеко от реальности. Помните наш разговор о восхождении на Эверест? Будем считать, что мы почти на вершине, и совсем скоро, спешу вас заверить, все встанет на свои места.

Глава 1

Начало сентября и начало мая – два любимых периода у врачей психиатрической службы. Любимых потому, что в это время у ординаторов начинается практика, а значит, на помощь придут пусть и неопытные, но свежие умы. Поначалу ординаторы выполняют чисто механическую работу: пишут эпикризы[73] и дневники под контролем врача. Затем им доверяют ведение нескольких пациентов. Будущим психиатрам необходимо обучиться работе врача, ну и, конечно же, развить клиническое мышление, а докторов стационара эта помощь пусть и ненадолго, но разгружает. Обычно врачей в отделении – один-два плюс заведующий, и этого количества, само собой, не хватает, чтобы спокойно и неторопливо вести пациентов, количество которых может доходить до 90.

Поэтому заведующая отделением и я, врач-психиатр, с нетерпением ждали будущих докторов.

Противный звон разрезал тишину. У ординаторов еще нет спецключей, а посему об их приходе нас оповещает звонок в отделение больницы.

Двое молодых людей появились в ординаторской.

– Здравствуйте, док!

– Здравствуйте. Меня зовут Елена Станиславовна, я врач этого отделения. На входе вы видели кабинет Ларисы Викторовны, заведующей. Приятно познакомиться. – Еще бы не приятно: помощь подоспела!

– Меня зовут Данил, а это Сережа. – Высокий худощавый парень указал на второго, пониже.

– Ну что же вы, доктора! И пациентам мне вас так представить? – заулыбалась я. Из года в год одна и та же песня. Приходят зеленые, просят им «тыкать», сильно стесняются, если к ним обращаются на «вы». Но быстро учатся и вырастают из «Данила» и «Сережи» в Данила Владимировича и Сергея Анатольевича.

Новоиспеченные доктора, наспех накинув халаты, отправились за мной в сторону отделения.

– Итак, молодые люди. У Ларисы Викторовны сейчас немного пациентов на курации, а вот мне ваша помощь ой как нужна. Сейчас мы войдем в отделение, – я остановилась перед дверью, – и я вам покажу моих пациентов. Кому-то нужно будет писать дневники, кому-то – выписки. Если новенькие поступают, смотрим вместе, а курацию пишете вы. Все буду проверять лично.

Доктора насупились, а Сергей Анатольевич даже одернул халат и расправил складки, всем своим видом показывая: будем стараться, док.

– В первой палате у нас лежат относительно стабильные пациенты. Они уже заканчивают курс лечения и готовятся к выписке. Здравствуйте, Фаина Александровна, – обратилась я к одной из пациенток. – Как у нас дела?

– Хорошо, спасибо, Елена Станиславовна. Когда домой?

– Скоро, через пару дней. Доктора, диагноз F20. Доброе утро, Татьяна Анатольевна. – Следующая пациентка уже ловила мой взгляд, так что я и с ней начала разговор. – Как вы сегодня? Жжение в теле поменьше?

– Ой, плохо мне, Елена Станиславовна. – Женщина сделала страдальческое лицо, театрально прикрыла лоб рукой. – Ой – как плохо!

– Та-а-ак, Татьяна Анатольевна, имейте совесть! Доктора только пришли, не пугайте их. Диагноз F21.

Пообщавшись со всеми пациентами в палате, мы вышли в коридор.

– Елена Станиславовна… Извините… Можно вопрос? – Сергей Анатольевич стушевался и опустил взгляд.

– Слушаю.

– А что такое F20 и F21?

– Доктор, вы что? Это шифры! Не могу же я разглашать диагноз пациента в присутствии других больных, поэтому пользуюсь стандартными кодами: F20 – шизофрения, а F21 – шизотипическое расстройство. Конкретно у той пациентки – псевдоневротический вариант. К завтрашнему дню основные коды знать, иначе диалога у нас не получится. Вам уже совсем скоро выходить врачами, а вы с элементарными вещами не знакомы.

Далее мы прошли палаты номер два и три. В них тоже лежат пациенты, готовящиеся к выписке. Затем прошли к палате номер пять.

– Елена Станиславовна, а где же четвертая палата?

– А вы внимательный, Данил Владимирович. Действительно, палаты номер четыре в отделении нет. Оно не раз перестраивалось, менялся профиль: были мы и острым отделением, и общепсихиатрическим, затем переезжали на место отделения неврозов – там мы работали с ковидом, а неврозы располагались здесь. Затем опять поменялись местами. Сейчас из него формируют отделение первого эпизода. Соответственно, когда оно строилось, никто и не подозревал, что его ждет. Так и получилось: функционируют палаты номер один, два, три и пять, а палата номер четыре отдана под кабинет психолога и для проведения судебных заседаний.

Тем временем мы подошли к пятой палате.

– Здесь у нас находятся особые пациенты. Проще говоря, острые. Только поступившие, в психозах, с затяжными психотическими состояниями. В среднем лежат тут около двух недель, в период активной терапии. Обычно этого времени достаточно, чтобы пациента вывести из психоза. Долечивать мы его будем уже в палатах с относительно свободным режимом.

– А здесь какой режим?

– Режим «Б», режим особого наблюдения и постоянного контроля. Пациенты выходят из палаты раз в два часа и только в сопровождении персонала. Здесь же в целях безопасности установлены камеры. Но я вас привела сюда не только для знакомства с пациентами. У меня есть уникальный случай, и я бы хотела вам его показать…

Глава 2

До того как я пришла работать в психиатрию, в том же отделении проходила и моя ординаторская практика. Эта пациентка лечилась здесь уже несколько месяцев. Моя ровесница, внешне больше похожа на ребенка: огромные синие глаза, светлые волосы до плеч, хрупкое телосложение. Я знала ее еще до болезни. Огромный багаж знаний в голове, светлый ум. Ей пророчили успешную карьеру. Она окончила медицинский вуз с золотой медалью, с легкостью сдала вступительные экзамены и поступила в ординатуру по психиатрии. Но стать психиатром ей так и не довелось.

Я приехала в отделение рано утром и, не успев осмотреться, сразу пошла на рапорт. Медсестра, дежурившая сутки, отчитывалась перед заведующей и врачами о произошедшем, рассказывала о состоянии пациентов.

– Светочка, как всегда, без изменений. Внешне мало опрятна, частично обслуживается персоналом. Контакту доступна, подчиняема, речь не по существу, настроение неустойчивое. Стереотипно повторяет слова за окружающими. Периодически замирает в неудобных позах. Аппетит снижен, кормили с рук. Ночь не спала… – с тоской говорила медсестра.

«Любопытно. Надо ее посмотреть», – подумала я и по окончании рапорта направилась обратно в отделение.

Как же я удивилась, увидев знакомое лицо. Первое время я надевала маску, чтобы она меня не узнала. Спустя время стало очевидно: Света и себя-то не помнит, не то что меня.

За ней было интересно наблюдать: человек хоть и «сошел с ума», но разительно отличался от большинства пациентов. Вместо стандартных пошлостей, которые выкрикивали иной раз пациенты в психозе, Света цитировала, как могла, стихи Пушкина, Фета, Блока.

Я внимательно изучала схемы лечения, которыми доктора пытались вернуть ясный ум Свете. Ни одна из них не помогала. Симптоматика мерцала, то усиливаясь, то практически исчезая. Клиника классической шизофрении.

Была идея провести Свете несколько курсов электросудорожной терапии: она, как ничто другое, помогает при резистентной к другому лечению клинике, но сбыться этому оказалось не суждено. Спустя полтора месяца моя практика закончилась, а Света так и осталась лечиться в отделении. Когда я была медсестрой, из-за коронавируса мы перевели всех пациентов в другие отделения больницы. Потом был ковидарий, и в конце концов мы вернулись в родное «гнездо».

Через полтора года, по окончании ординатуры, я сменила должность медсестры на должность врача-психиатра. Теперь в мои обязанности входили дежурства не только по родному отделению – по всей больнице. Каково же было мое удивление, когда я встретила Свету в соседнем отделении.

– Лариса Викторовна, она все это время находилась здесь?

– Да, помните, мы переезжали в ковидарий, а Свету перевели в соседнее отделение? С того времени только раз ее выписали, она продержалась вне стен больницы два месяца. Затем снова поступила на лечение в еще более плачевном состоянии, чем при выписке, и с тех пор она находится в больнице.

– Мы могли бы забрать ее к нам? Я бы хотела вести ее, может, что-то получится.

– Ну, если вы настаиваете, переведем.

Глава 3

– Конечно, я бы хотел посмотреть самые интересные и сложные случаи! – Сергей Анатольевич не дал мне договорить. Я улыбнулась. Нечасто встретишь будущего доктора с таким стремлением к знаниям. Чертовски приятно.

Мы прошли вглубь палаты. На самой дальней кровати виднелся силуэт девушки. Она сидела спиной к стене, поджав под себя ноги, и что-то бормотала. Светлые кудри спускались на плечи, девушка была настолько хрупкой, что казалось, будто ее полупрозрачная кожа буквально сливается с цветом волос.

– Свет… Света… – Пациентка не отзывалась. – Светлана Геннадьевна!

Девушка подняла свои бездонные синие глаза и устремила взгляд куда-то сквозь меня. Она практически полностью погрузилась в собственные грезы и утратила связь с реальным миром. Поначалу, когда я только взяла ее в наше отделение, пациентка еще говорила о том, что она врач-психиатр, и даже иногда выставляла диагнозы пациентам. Но со временем все глубже и глубже погружалась в собственный выдуманный мир.

– Итак, пациентка, двадцать девять лет, диагноз F20. Все началось с нарушения сна. Потом – по нарастающей: псевдогаллюцинации, бред, кататония, дурашливость и дальше по списку. На лечении находится более двух лет. Она врач, правда, исполнить свою мечту и стать психиатром так и не успела – дебютировало заболевание. Перепробованы все возможные варианты терапии, но значительного улучшения не наступило. С течением времени Светлана Геннадьевна (на это обращение она реагирует) погрузилась в болезнь и практически не выходит на контакт. Сейчас она получает препарат резерва – клозапин[74]. Но и он помогает слабо.

– И что с ней будет дальше? – ординаторы задали вопрос почти синхронно.

– Не знаю. Это самый тяжелый случай за всю мою практику. И, кстати говоря, не только мою. Заведующая и врачи других отделений вам подтвердят: случай просто уникальный. Такой яркий дебют, практически без ремиссий, абсолютная резистентность к терапии.

– А электросудорожная? – неуверенно уточнил Данил Владимирович.

– Поначалу у нас проводилась эта процедура, и вполне успешно, но реаниматолог уволился, оборудование устарело… В общем, теперь ЭСТ для нас – что-то из области фантастики. Я предлагала родителям пациентки перевести ее в другую больницу, где ЭСТ доступна, но они наотрез отказались. Без их согласия никак. Так и стоим на мертвой точке. Может, в ближайшие годы какие-то новые методы терапии изобретут, и Света наконец сможет выйти из мира грез. Хотя…

Светлана Геннадьевна смотрела куда-то вдаль и улыбалась, что-то тихонько нашептывая себе под нос.

– Мы не знаем, что для Светы лучше: ее выдуманный мир, в котором она, кажется, довольна своей жизнью, или возвращение в реальность, где она – глубоко больной человек.

Мои подопечные, все еще находясь под впечатлением от увиденного, ушли в сестринскую.

Такой тяжелый случай на курацию я им не дам. Пусть берут всех остальных, но не Светлану Геннадьевну. Ее я буду вести сама.

– Светлана Геннадьевна, как ты, моя хорошая? – Я погладила Свету по голове.

Света не смотрела на меня. Ее взгляд, растерянный, какой-то инопланетный, блуждал в пространстве. Она еле слышно прошептала:

– Итак, она звалась Елена… – И лицо Светланы Геннадьевны озарила добрая, открытая улыбка.

Заключение

Как часто бывает так, что врач оказывается пациентом собственной специальности? А может это пациент, погруженный в мир грез, себя считает врачом? Что ж, решать вам, однако порой все, что воспринимается нами за чистую монету, оказывается в конечном счете не более, чем чьей-то фантазией.

Примечания

1

Онкогематология – область медицины на стыке онкологии и гематологии, занимающаяся изучением, диагностикой и терапией злокачественных заболеваний крови и лимфоидной ткани, а также процессов, предшествующих их злокачественной трансформации.

2

Деонтология – совокупность этических норм и принципов поведения медицинских работников при выполнении профессиональных обязанностей. Она входит в раздел медицинской этики, поскольку последняя охватывает более широкий круг вопросов.

3

Фибробронхоскопия – это лечебно-диагностическая процедура, похожая на ФГС (наверное, к определенному возрасту каждый имеет «удовольствие» познакомиться с фиброгастроскопией – когда вам в пищевод вводят зонд для осмотра желудка), но при ФБС зонд направляется в бронхи и осматриваются верхние дыхательные пути.

4

Мама была в таком горе, что не могла признать, что бабушка умерла, тем более произнести это вслух.

5

Патологическая анатомия – научно-прикладная дисциплина, изучающая патологические процессы и болезни с помощью микроскопического исследования изменений, происходящих в клетках, тканях и органах.

6

То же, что вскрытие.

7

Трофика – совокупность процессов клеточного питания, обеспечивающих сохранение структуры и функции ткани или органа.

8

Артериальное давление.

9

Реконструктивная операция – операция по восстановлению тканей, органов и их функций.

10

Коагуляция – процесс остановки кровотечения во время хирургического вмешательства.

11

Раскрытие шейки матки.

12

Эпидуральная анестезия – метод местной анестезии, при котором лекарственные препараты вводятся через катетер в пространство между твердой оболочкой спинного мозга и надкостницей позвонков (эпидуральное пространство).

13

Кувез (инкубатор) – устройство в виде прозрачной камеры, с автоматической подачей кислорода и с поддержанием оптимальной температуры, куда помещают недоношенных или заболевших новорожденных.

14

Детский церебральный паралич.

15

Гидроцефалия – наличие избыточной цереброспинальной жидкости (ликвора) в желудочках головного мозга, которое вызывает повышение внутричерепного давления. В результате начинает снижаться зрение, возникают судороги, глазодвигательные расстройства, слабость в верхних и нижних конечностях. Это может привести к смерти, грубым неврологическим патологиям, снижению интеллектуальных способностей.

16

Клиника (в диагностике) – комплекс клинических симптомов и жалоб больного, характерных для какого-либо заболевания и позволяющих выставить предварительный или окончательный диагноз.

17

Курация – совокупность действий врача по диагностике заболевания и лечению больного, а также по оформлению медицинской документации.

18

Гистологическое исследование – это исследование ткани (или образца тканей) под оптическим микроскопом, позволяющее определить тип новообразования и его характеристики.

19

Танатология – раздел теоретической и практической медицины, изучающий динамику и механизмы умирания, непосредственные причины смерти, клинические, биохимические и морфологические проявления постепенного прекращения жизнедеятельности организма.

20

Лимфостаз – накопление в межклеточном пространстве жидкости, содержащей большое количество белка, то есть лимфы.

21

Медико-социальная экспертиза.

22

Начальник по медицинской части. В гражданских медучреждениях начмедом, как правило, называют заместителя главного врача по лечебной работе.

23

Идиопатическая эпилепсия – форма эпилепсии, при которой у человека наблюдаются повторяющиеся эпилептические приступы, но отсутствуют какие-либо органические повреждения мозга. Основным фактором в развитии идиопатической эпилепсии считается генетическая предрасположенность.

24

Субординатура – первичная специализация студентов старших курсов медицинского вуза по определенному клиническому профилю.

25

Рапорт – отчет о дежурстве во время утренней врачебной конференции («планерки») о количестве больных в отделении, в том числе поступивших и выписавшихся, об их состоянии и проведенных лечебно-диагностических процедурах.

26

Электроэнцефалограмма.

27

Антагонистический бред – патологическое убеждение пациента в том, что он является пассивным свидетелем, созерцателем борьбы противостоящих мировых сил, которая ведется из-за или вокруг него: сил добра и зла, света и тьмы, лжи и истины и др.

28

Критичность мышления – способность правильно оценивать свое понимание ситуации, сопоставлять объективную реальность и субъективные представления о ней. Критичность нарушается и даже утрачивается при многих психических заболеваниях.

29

Декомпенсация – нарушение деятельности органа, системы органов или всего организма вследствие срыва или истощения приспособительных механизмов к патологическим изменениям, вызванным заболеванием.

30

Мультиспиральная компьютерная томография.

31

Температурные «свечки» (изнуряющая лихорадка) – температурные скачки у больного, которые могут повторяться несколько раз в течение суток.

32

«Матовое стекло» – участок уплотнения легочной ткани, который хуже пропускает рентгеновские лучи. По-другому их называют очагами уплотнения. На томограммах такие области напоминают светлые пятна или мутноватый налет.

33

КТ2 означает, что у пациента обнаружено более трех участков воспаления легких по типу «матового стекла», диаметром не более 5 см (поражение легких на 25–50 %).

34

Средства индивидуальной защиты.

35

Галоперидол – нейролептик, антипсихотическое средство.

36

Циклодол – спазмолитический препарат, устраняющий судороги и спастические сокращения.

37

Частота дыхательных движений.

38

Сатурация – показатель насыщения крови кислородом.

39

Литическая смесь – комбинация сильнодействующих лекарственных препаратов, которая используется для быстрого снижения высокой температуры тела.

40

Милнаципран – антидепрессант группы селективных ингибиторов обратного захвата серотонина и норадреналина.

41

Эпилептический статус – состояние, при котором эпилептические приступы следуют один за другим (обычно более 30 минут), и в промежутках между приступами больной не приходит в сознание.

42

Вальпроаты – противоэлептические средства на основе вальпроевой кислоты.

43

Деменция – синдром, вызванный приобретенным органическим поражением головного мозга, для которого характерно прогрессирующее и необратимое угасание когнитивных и психических функций: памяти, мышления, речи, способности к обучению. Деменция в основном распространена среди пожилых людей, поэтому в обиходе также называется старческим слабоумием.

44

Сопор – глубокое угнетение сознания при сохранении рефлексов. Больной в сопоре пассивен, безучастен, хотя и способен реагировать на некоторые сильные внешние раздражители: оклик, настойчивые повторные приказы, болевое воздействие (щипки, уколы). При углублении этого прекоматозного состояния сознание полностью утрачивается, развивается кома.

45

Электрокардиография. Помета cito в переводе с латинского означает «срочно» – ее ставят, если исследование требуется провести как можно быстрее.

46

Шкала комы Глазго – шкала для оценки нарушения сознания и комы. Шкала состоит из трех тестов, оценивающих реакцию открывания глаз, а также речевые и двигательные реакции. За каждый тест начисляются баллы. Минимальное суммарное количество баллов – 3 (глубокая кома), максимальное – 15 (ясное сознание).

47

Органическим расстройством личности («органикой») в психиатрии называют устойчивые психические нарушения, вызванные поражением головного мозга результате заболевания или механического повреждения и сопровождающиеся значительными изменениями в поведении и характере человека.

48

Медицинская функциональная кровать – кровать, которая может менять положение изголовья или ножной части так, чтобы пациенту было удобнее.

49

Нейролепсия (нейролептический синдром) – состояние организма, развивающееся вследствие приема антипсихотических средств. Характеризуется снижением психической активности, безразличием к окружающим. При нейролепсии также наблюдаются двигательные расстройства: паркинсонизм, тики, гиперкинезы, стереотипии, двигательное беспокойство, дрожание туловища и конечностей.

50

Интактный – неповрежденный, не вовлеченный в какой-либо процесс.

51

Имеются в виду продуктивные симптомы шизофрении. К ним относятся феномены психической жизни, которые возникли в ходе болезни. Типичным примером являются бредовые идеи преследования или слуховые галлюцинации («голоса в голове»).

52

Демонстративные самоповреждения характерны для подросткового возраста: напугать маму, вернуть первую любовь, снискать жалости у учителя и получить оценку получше, а иногда и наказать кого-то из близких – мол, вот, посмотри, до чего ты меня довел. Тем не менее нельзя их недооценивать. Любая демонстрация может выйти из-под контроля и стать фатальной.

53

Острое полиморфное психотическое расстройство – психическое заболевание, которое характеризуется большим количеством симптомов, начиная от расстройства поведения и заканчивая бредом, галлюцинациями.

54

Эндогенные заболевания – нарушения, возникающие без воздействия каких-либо значимых патогенных факторов. Развиваются вследствие внутренних причин, среди которых в первую очередь подразумевается генетическая предрасположенность.

55

Индуцировать – способствовать появлению, усилению чего-либо.

56

Кветиапин – антипсихотический препарат.

57

Мозжечковая атаксия – нарушение координации, обусловленное поражением мозжечка.

58

Странгуляционная борозда – след от сдавления шеи петлей; специфический признак смерти (или попытки ее причинить) от повешения или удавления.

59

Делирий – психическое расстройство, сопровождающееся помрачением сознания, истинными галлюцинациями, бредом, поведенческими и эмоциональными нарушениями.

60

Стереотипия – устойчивое бесцельное повторение движений, слов или фраз.

61

Бисопролол – бета-адреноблокатор, широко применяемый при заболеваниях сердечно-сосудистой системы (артериальная гипертензия, ишемическая болезнь сердца, профилактика стенокардии).

62

Моксонидин – гипотензивное средство.

63

Тералиджен – седативный препарат; зопиклон – снотворное.

64

Галоперидол, тизерцин – антипсихотические препараты.

65

В стражное отделение направляются арестованные для прохождения судебно-психиатрической экспертизы.

66

Корректор – препарат, используемый для купирования или профилактики побочных эффектов нейролептиков.

67

Сказал и тем душу облегчил (лат.).

68

«Шесть демонов Эмили Роуз» – художественный кинофильм режиссера Скотта Дерриксона 2005 года.

69

«Ватиканские записи» – фильм ужасов режиссера Марка Невелдайна, снятый по рассказу Криса Моргана и Кристофера Борелли в 2015 году. В картине идет речь о событиях, которые происходят после того, как из Ватикана утекает видеозапись с катастрофично проведенным экзорцизмом.

70

«Инкарнация» – американский фильм ужасов режиссера Брэда Пейтона, вышедший в 2016 году. В основу сюжета положена история о нетрадиционном экзорцисте, который может использовать подсознание одержимого. Когда его просят изгнать нечисть из 11-летнего мальчика, он вдруг сталкивается лицом к лицу с призраками своего прошлого.

71

«Экзорцизм Анны Экланд» – британский фильм ужасов, снятый в 2016 году режиссером Эндрю Джонсом.

72

Перициазин – антипсихотический препарат.

73

Эпикриз – суждение о состоянии больного, о диагнозе, причинах возникновения и развитии болезни, об обосновании и результатах лечения, формулируемое по завершении лечения или на определенном его этапе. Эпикриз является обязательной частью медицинских учетных документов.

74

Клозапин – антипсихотический препарат.

Content

Елена Старенкова
Шизофрения. История психиатра, оказавшегося на грани безумия

От автора

Часть первая Подъем

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть вторая Плато

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть третья Вершина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Заключение

Примечания