АУДУР АВА ОЛАФСДОТТИР

ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ЖИВОТНОЕ

Тем, кто ушел.

Тем, кто живет сейчас.

Тем, кто придет после нас.

Самое красивое слово

В 2013 году исландцы выбирали самое красивое слово родного языка. Выбор пал на существительное из девяти букв, обозначающее медицинского работника: ljósmóður (акушерка). В обосновании жюри говорилось, что оно сложено из двух очень красивых слов: móður (мать) u ljós (свет). Исландцы также называют акушерку yfirsetukona, náverukona, jóðmóðir, léttakona, nærkona, ljósa. На датском «акушерка» — jordemor, на норвежском — jordmor, на шведском — barnmorska, на финском — kätilö, на английском — midwife, на немецком — Hebamme, на нидерландском — verloskundige, на польском — położna, на французском — sage-femmе, на итальянском — ostetrica, на испанском — comadrona, на португальском — parteira, на эстонском — ämmaemand, на латышском — vecma-te, на литовском — akušerė, на русском — акушерка, на идиш — אַקושערקע, на ирландском — cnáimhseach, на валийском — bydwraig, на арабском —  - قابلة, на иврите — מְיֲלֶדֶת, на каталонском — llevadora, на венгерском — szülésznő, на албанском — mami, на баскском — emagin, на хорватском — primalja, на чешском — porodní asistentka, на китайском — 助产士, на румынском — moaşӑ, на греческом — μαία.

Происхождение слова и его внутренняя форма не всегда ясны, но в большинстве случаев имеется ввиду помощница при родах. Специалисты по этимологии разных языков указывают, что обычно это пожилая женщина, которая приходится ребенку бабушкой по материнской линии.

I. МАТЬ СВЕТА

Я не знаю ни по чьей воле я в этом мире, ни что такое мир, ни что такое я сам; обо всем этом я в ужасающем неведении; я не знаю, что такое мое тело, мои чувства, моя душа и даже та часть меня, которая думает то, что я говорю, которая размышляет обо всем и о себе самой и знает себя не лучше, чем все остальное.

Блез Паскаль[1]

Я принимаю ребенка, когда тот рождается, поднимаю его и показываю миру

Для того чтобы умереть, человеку нужно сначала родиться.

Время подходит к полудню, когда наконец появляется просвет в полярной ночи, огненный шар приподнимается над горизонтом, сквозь щель между занавесками на окне родильной палаты пробивается бледная полоса, не шире карманной расчески, и попадает на женщину, лежащую на кровати и страдающую: она поднимает руку, открывает ладонь и ловит свет, затем снова ее опускает. На напряженном животе изображена половинка киви, полная семян, словно фрукт разрезали острым ножом, чернила потрескались, картинка стала расплывчатой, как и подпись под ней: Твоя навеки. Когда ребенок родится, мохнатый плод снова сожмется.

Я надеваю маску и защитный халат.

Пришло время.

Самого сложного испытания для человека.

Родиться.

Появляется головка, а вскоре я уже держу покрытое слизью тельце младенца.

Мальчик.

Он не знает, кто он такой и в какой мир пришел, кто его родил.

Отцу приходится отложить телефон, чтобы перерезать пуповину, он дрожащими руками разрывает нить, связывающую мать и дитя.

Мать, повернув голову набок, следит за происходящим.

— Он дышит?

— Дышит.

Отныне он будет делать двадцать три тысячи вдохов в день, думаю я.

Кладу кричащий сверток на весы. Ребенок простирает руки: больше никаких стен, никаких границ, ничего, что ограничивает мир, ему неведомо скитание, незнаком бесконечный простор. Затем младенец успокаивается, лицо у него морщинистое, отягощенное заботами.

Термометр за окном показывает минус четыре. На весах лежит самое беззащитное животное на земле, обнаженное и беспомощное, у него нет ни перьев, ни меха, ни чешуи, ни волосяного покрова, только пушок на голове, который пропускает синий флуоресцентный свет.

Ребенок впервые открывает глаза.

И видит свет.

Он не знает, что родился.

Добро пожаловать, парень, говорю я.

Вытираю мокрую головку и закутываю ребенка в полотенце, затем передаю отцу, одетому в футболку с надписью Лучший в мире папа.

Он в сильном волнении, плачет. Все позади. Мать в изнеможении и тоже плачет.

Мужчина наклоняется и осторожно кладет новорожденного рядом с женой. Ребенок поворачивает голову к матери и смотрит на нее, его глаза все так же наполнены бездонной тьмой.

Он еще не знает, что она его мать. Мать смотрит на ребенка и гладит его пальцем по щеке. Он открывает рот. Еще не знает, почему он здесь, а не в каком-то другом месте.

— У него рыжие волосы, как у мамы, — слышу я голос женщины.

Это их третий сын.

— Они все родились в декабре, — говорит отец.

Я принимаю ребенка, когда тот рождается, поднимаю его и показываю миру. Я мать света. Я самое красивое слово языка.

Три минуты

Наложив два шва, я разрешаю родителям немного побыть наедине с ребенком. Если ветер не очень сильный, я обычно открываю дверь в конце коридора и выхожу на маленький балкон с видом на шоссе. В отделении девять родильных палат, и, как правило, я принимаю одного ребенка в день, но в сезонный пик рождаемости их может быть три. Иногда случается, что рожают в кафетерии, приемной, даже в лифте по пути в палату. Однажды даже бегала на парковку и приняла ребенка до смерти напуганных молодых родителей на пассажирском сиденье старенького «вольво». Весь день имея дело с плотью и кровью, я очень ценю небосклон.

Глубоко вдыхаю, наполняя легкие холодным воздухом.

— Она вышла глотнуть свежего воздуха, — говорят мои коллеги.

В последние недели происходили резкие изменения погоды.

Первую половину месяца термометр показывал двузначные цифры, природа ожила, и на деревьях появились почки. Четвертого декабря на самой северной метеостанции страны зарегистрировали девятнадцать градусов тепла, потом резко похолодало, за сутки температура опустилась на двадцать градусов, повалил снег. Снегоуборочная техника не справлялась с сугробами, снег заполнил небо, под его тяжестью прогнулись ветки деревьев, машины накрыл плотный белый покров, и к мусорным контейнерам приходилось пробираться по колено в снегу. Потом наступила оттепель, зарядили дожди, ручьи и реки выходили из берегов, растекаясь по дорогам и лугам, улицам и дворам, оставляя за собой грязь и обломки камней. Только несколько дней назад в теленовостях был репортаж из Южной Исландии о двадцати лошадях, оказавшихся в ловушке из-за наводнения. Оператор заснял хуторские постройки, выступавшие из воды, словно острова, и изнеможенных животных, которым, по словам хозяина, пришлось вплавь добираться до берега. Но что скрыла нахлынувшая вода, еще предстояло выяснить после того, как она схлынет.

— Теперь все не так, как должно быть, — говорит фермер корреспонденту.

То же самое утверждает моя сестра, синоптик.

— Остается только надеяться, что скоро все вернется на круги своя, — заключает фермер.

Ливнестоки на улице не справлялись, и несколько кладовых в подвале затопило. Оценивая ущерб в своей кладовке, я наткнулась на искусственную елку и коробку с елочными украшениями из дома двоюродной бабушки и забрала находку к себе на третий этаж.

Ливни по всей стране сменились сильными заморозками с сопутствующей гололедицей, и на этой неделе поступили две роженицы с загипсованной рукой. Неизменным оставался только сильный ветер. И темнота. На работу идешь в темноте и приходишь с работы домой в темноте.

Когда я возвращаюсь, новоиспеченный отец стоит в коридоре у кофейного автомата. Он делает мне знак, что хочет поговорить. Они с женой оба инженеры-электрики. Одна моя коллега рассказала об увеличении числа супружеских пар, в которых муж и жена имеют одинаковую профессию: два ветеринара, два спортивных комментатора, два священника, два полицейских, два тренера, два поэта. Выбирая напиток, инженер поясняет, что малыш должен был родиться двенадцатого декабря, двенадцатого числа двенадцатого месяца, в день рождения дедушки своего отца, но задержался более чем на неделю.

Он пьет кофе и смотрит в пол, его явно что-то тревожит. Допив, заводит разговор о времени рождения, хочет знать, как именно его определяют.

— Отсчитывают от появления ребенка на свет.

— А не от того момента, когда обрезают пуповину? Или, может быть, от первого плача?

— Нет, — отвечаю я, подумав о том, что плачут не все дети.

— Понимаю. Но мне бы хотелось, чтобы в метрике написали, что он родился в двенадцать минут первого вместо девяти минут первого, то есть в двенадцать минут после двенадцати. Разница всего три минуты.

Я внимательно разглядываю своего собеседника.

Они приехали в родильное отделение ночью, он мало спал.

— Это было бы компенсацией за двенадцатое число двенадцатого месяца, — добавляет он, сжимая картонный стаканчик.

Я задумываюсь.

Мужчина просит, чтобы ребенок был нерожденным первые три минуты своей жизни.

— Мне было бы очень приятно, — говорит он в заключение.

— Я могла бы немного подвести часы.

Он выбрасывает стаканчик в мусорный контейнер, и мы вместе направляемся в палату, где ждут мать с сыном. У входа в палату он останавливается.

— Я знаю, что Герд хотела дочку, хотя она виду не подавала. Женщины всегда хотят дочерей.

Смущаясь, он рассказывает, что они с женой прочитали статью о том, как спланировать пол будущего ребенка, но было поздно.

— Как уж получилось, — говорит он, протягивает мне руку и благодарит за помощь. — Если подумать, — добавляет этот любитель статистики, — у двадцати миллионов человек день рождения в тот же день, что и у моего сына.

Женщину моей профессии мало что в жизни может удивить. Разве что мужчина

Профессия акушерки нередко передается по наследству, и я сама принадлежу к четвертому поколению акушерок в нашей семье. Прабабушка была акушеркой на севере страны в начале двадцатого века, бабушкина сестра почти полвека проработала в родильном отделении. Мамина сестра была акушеркой в маленьком датском городке. Еще есть документы, подтверждающие, что наш предок служил акушером и принял двести детей. У Гисли Реймонда Гудрунарсона, которого в семье звали Нонни, были добрые руки; искусный кузнец, он также мастерил акушерские щипцы и другие полезные инструменты.

Дух моей двоюродной бабушки еще витал в родильном отделении, когда шестнадцать лет назад я пришла туда на работу. Старшие акушерки хорошо ее помнят, но их становится все меньше и меньше. Однако рассказы о ней до сих пор ходят даже среди тех, кто ее никогда не знал. Прославилась она и своими афоризмами, например: завести ребенка может каждый дурак. Одна из ее коллег, правда, уверяла, что бабушка выразилась не так, сказала только, что не всем можно иметь детей. Или даже, что не все готовы стать родителями. Другая коллега говорила, что формулировка была совсем иной, а именно: проблемный человек остается таковым и после рождения ребенка. А еще одна вспомнила, что речь шла о порочном человеке и что худшим из всех пороков бабушка считала жалость к самому себе.

Как мне рассказывали, она искала признаки этого порока у родителей, считая, что жалость к себе заложена в человеческой природе, но может быть видимой или скрытой.

Говорили также, что она предсказывала развитие отношений. Садилась, держа в руке заполненную наполовину чашку кофе и кусочек сахара между губами, двигала рукой, пока на кофе в чашке не появлялась рябь, и произносила:

— Родив двоих детей, они разведутся.

Иногда послания были более темными, поскольку касались такой загадочной материи, как семья.

Бабушкины коллеги говорили, что она не верила в человеческие отношения, особенно в брак. Одна из них даже пошла дальше, утверждая, будто бабушка не очень доверяла мужчинам. Буквально она заявила: я считаю, что она доверяла мужчинам только в тот период, когда они беспомощны и немы, а их рост составляет не более пятидесяти сантиметров.

Если возникали проблемы, любимой бабушкиной присказкой была следующая:

Женщину моей профессии мало что в жизни может удивить. Разве только мужчина.

Так она формулировала.

Моя двоюродная бабушка не скрывала, что ей с трудом удалось смириться с радикальными изменениями в работе акушерок, которые произошли, когда она уже была средних лет, — отцам тогда разрешили присутствовать при родах. Это особенно странно, ведь в прежние времена при родах помогали именно мужчины, и она считала акушерство вполне естественным мужским занятием. Это тем не менее не мешало ей протестовать против организационных изменений в родильном отделении. По словам ее коллег, она сетовала на связанные с ними излишние хлопоты. В бабушкино время мужчины зачастую приезжали в отделение прямо с работы: одни — из офиса, в костюме и при галстуке, протягивали верхнюю одежду акушерке, не зная, где вешают пальто и оставляют шляпы; другие — из мастерской, со следами машинного масла на руках. Поступали жалобы, что, целиком сосредоточившись на матери, она игнорирует отцов. Говорили, что ее всегда защищал один акушер-гинеколог. Однако ясных ответов на все свои вопросы по этому поводу я от ее бывших коллег так и не добилась. Позже мне намекали, что у нее с этим врачом был многолетний роман, но никаких подтверждений этому я так и не нашла. Мой собственный опыт показывает, что мужчине часто трудно смотреть на страдания и ему кажется, что в этом нет смысла.

Он гладит женщину по руке, то и дело повторяя:

— Ты хорошо держишься.

И роженица отцу своего ребенка:

— Ты хорошо держишься.

Мне же он говорит: я ничего не могу. А также: для меня это очень сложно. Либо: я больше не могу. Или: я не знал, что рождение ребенка длится семьдесят восемь часов. И добавляет: я никогда не смогу стать частью ее жизненного опыта. Жены думают: ему никогда не испытать такого страдания. Он не знает, каково это — чувствовать себя зажатым в раскаленных тисках.

Случается, мужьям становится плохо.

Жены подбадривают их, посылают за сэндвичем. И мужья появляются в дежурном кабинете с жалобами на пустой бутербродный автомат, а я объясняю им, что заправка автоматов не входит в круг наших обязанностей. Или они заказывают пиццу прямо в отделение. Бабушка очень удивилась бы, увидев коробку из-под пиццы в кровати роженицы. На одеяле. Если роды затягиваются, мужу может понадобиться забрать старших детей у бабушки по линии мамы и отвезти их к бабушке по линии папы. Либо наоборот.

Чтобы сократить время пребывания женщин в родильном отделении, сократить хождения и палатные перекусы, мы советуем женщинам приезжать, когда промежуток между схватками становится меньше пяти минут.

Думаю, настаивая на том, что взрослым мужчинам не место в родильной палате, моя двоюродная бабушка имела в виду, что они совсем не вписываются в мир страдающих женщин и хнычущих грудничков.

Млекопитающее всегда находит сосок

Несмотря на все чудачества моей двоюродной бабушки, коллеги любили работать с ней в одну смену. Не в последнюю очередь им запомнились ее торты и рукоделие. Мне довелось лишь услышать описания многоярусных тортов-безе с консервированными грушами и персиками и взбитыми сливками. Нижний бисквитный корж она пропитывала хересом. Когда малыши появлялись на свет, бабушка отрезала кусок торта, варила крепкий кофе и приносила матери на подносе. Прежде женщины поступали в родильное отделение раньше и выписывались через неделю после естественных родов. В середине прошлого века, когда бабушка начинала свой трудовой путь, в обязанности акушерки входила забота о ребенке, пока мать отдыхала. Я встречалась со многими женщинами старшего поколения, которые называли рождение ребенка приятным отдыхом от повседневных домашних дел и с особой теплотой вспоминали, что им приносили еду в постель. Нас обслуживали, как сказала одна из них. Соседки по отделению знакомились, завязывалась дружба, они накручивали друг другу бигуди, делились сигаретами и, выписываясь, покидали отделение с укладкой и на высоких каблуках.

Пока новоиспеченные матери отдыхали, бабушка проводила немало времени с грудничками. После кормления она брала ребенка на руки и ходила с ним по палате, вытрясая отрыжку, гладила по спине и разговаривала тихим голосом. Затем клала в кроватку, меняла пеленки, накрывала одеялом. Потом брала следующего и относила матери, забирала и клала в кроватку, забирала и приносила, забирала и приносила, одного за другим, по очереди. Все ее бывшие коллеги помнили, что она подолгу задерживалась в палате новорожденных и разговаривала с младенцами. Готовила их к жизни, как выразилась одна из них. Но напутствия они запомнили разные. Одна коллега подслушала, как бабушка сказала малышу: ты пришел сюда на некоторое время. А потом добавила: закаляй дух, впереди крутой склон. Другая услышала, как, положив ребенка в кроватку, бабушка произнесла: ты много раз собьешься с пути, она еще подумала, что та цитирует Библию. Еще одна коллега уверяла, что бабушка перефразировала своего знакомого поэта: мы знаем немного, лишь то, что скоро стемнеет. Или: мы знаем немного, лишь то, что скоро рассвет. Конец предложения зависел от времени года, в которое родился малыш, от того, удлинялся или сокращался день, светлой или кромешно-темной была ночь.

Но в одном акушерки, работавшие вместе с бабушкой, были единодушны: перед выпиской она склонялась над кроваткой и, прощаясь с малышом, желала ему солнца, света и тепла. Пусть тебя ожидает много рассветов и закатов. Эти бабушкины слова легли в основу ее некролога, написанного одной коллегой.

Многие из акушерок поколения моей двоюродной бабушки, пока ждали рождения малыша, вязали или вышивали. Женщины говорили, что монотонность вязания их успокаивала. А еще рассказывали, что каждому принятому ребенку бабушка дарила какую-нибудь связанную вещь и самые изящные доставались недоношенным детям. Она передавала матерям этих самых крошечных грудничков с поздравлениями, отправляя их в неизвестность, или на волю Божью, как она выражалась, и были они упакованы в ее рукоделие с головы до пят: рейтузы, носки, кофточки и шапочки.

Помощник при грудном вскармливании

Выйдя на пенсию, моя двоюродная бабушка продолжала выполнять поручения в родовом отделении. В основном помогала кормить грудью. Она удобно устраивала женщину, пододвигала стул к кровати и садилась. О том, что происходило дальше, мало кто знал, она предпочитала оставаться с кормящей матерью наедине и закрывала за собой дверь. Поговаривали, что бабушка убеждала женщин не беспокоиться, потому что млекопитающее всегда найдет сосок. Позже я встречалась с некоторыми из этих женщин. Они рассказывали, что по большей части бабушка говорила о том, что от них исходит свет. И вспоминали о ней с большой теплотой. По их свидетельствам, она находила красивые слова. Но и печальные тоже. Одной из них рассказывала о каком-то Паскале.

После того как бабушка вышла на пенсию, за ней иногда присылали из больницы, когда роды затягивались. Она доставала свой старый акушерский стетоскоп и прикладывала к уху, щупала живот роженицы, тихо, почти неслышно приговаривая. Она общалась с ребенком. Убеждала его появиться на свет.

И он делал это.

Рождался.

— Это руки сделали, — говорила моя двоюродная бабушка.

Как и многие другие акушерки, сама она решила никогда не рожать. Мои коллеги знают, что меня назвали в бабушкину честь и я живу в ее квартире, что мы — Домхильд Первая и Домхильд Вторая, Фива и Дия.

Давать дочерям имена незамужних акушерок в семье давняя традиция, но когда моя сестра решила назвать младшую дочь Домхильд, она особо подчеркнула, что это не в честь меня, а в честь нашей двоюродной бабушки.

После бабушкиной смерти выяснилось, что она завещала половину своей квартиры мне, а вторую половину — Обществу защиты животных.

— Вполне логично, — прокомментировала моя мама.

Деньги, оставшиеся на банковском счете, по завещанию предназначались послеродовому отделению детской больницы, чтобы на них приобрели три лампы для лечения желтухи у новорожденных и два инкубатора для недоношенных детей.

В бабушкиной квартире на тумбе для телевизора стоят бутылки хереса «Бристоль крим», подаренные коллегами и пациентками, когда она выходила на пенсию. Как мне сказали, она намекнула, что хотела бы получить в подарок бутылочку хереса, и получила целых десять. Спасибо за все хересные торты, — написано на карточке, привязанной к горлышку одной из них. Я унаследовала девять бутылок.

Человек растет в темноте, как картошка

В гимназические годы мне нравилось делать уроки у бабушки, и я часто ходила к ней после школы. Иногда даже ночевала, сначала в выходные, потом и в будни. Когда я училась на акушерку, то одной ногой была у бабушки, а на последнем курсе вообще жила у нее. После того как бабушка, поставив на плиту кофейник, ушла убираться на семейной могиле, за ней нужно было присматривать. Я водила бабушку по магазинам и в парикмахерскую, возила в разные места на ее двадцатилетней «Ладе-Спорт» светло-коричневого цвета, поскольку сама она водить перестала. Случалось, я не приходила ночевать и забывала предупредить, а когда возвращалась после ночного отсутствия, бабушка выносила решение:

— Из этого ничего не получится.

С другой стороны, она очень интересовалась тем, чему меня учат, новомодными теориями, как она это называла.

— Что имеют в виду, говоря, что запах партнера помогает женщине справляться с трудными схватками? — спросила она однажды.

Затем последовала история о временах, когда было не принято, чтобы от будущих отцов, приходящих в отделение, пахло вином. Чтобы перебить запах вина, они использовали лосьон после бритья, рассказала бабушка. «Олд спайс». Помнится, она также говорила, что запах новорожденных очень похож на запах картошки в хранилище: терпкость земли, смешанная со сладковатым запахом плесени.

Как-то я щегольнула примером из старого учебника, в котором линейку видов рыб использовали для иллюстрации роста эмбриона, наглядно показывали: сначала шли колюшка и сельдь, затем пикша и, наконец, треска. Я так и слышу ее голос в ответ: зародыш есть зародыш, человек — двуногое млекопитающее. А еще у нее была такая присказка: я акушерка и знаю, что человек растет в темноте, как картошка.

Когда я стажировалась в родильном отделении, она хотела знать, сколько детей рождается за смену, были роды естественными или при помощи кесарева сечения. Я сообщала ей статистику. Однажды я рассказала о семье, в которой родились двойняшки, но у этих родителей уже были двойняшки, появившиеся на свет годом ранее.

— Теперь в доме будет четыре спиногрыза, — отреагировала бабушка.

Мне нравилось просить у нее совета, я спрашивала, а она отвечала. Однако ответы могли быть неоднозначными и не соотносились прямо с моими вопросами, типа:

— Женщина — единственное млекопитающее, Дия, которое не осеменяется всю жизнь.

Помню, как однажды она сравнила тяжелые роды с продолжительными пытками, добавив, что многие женщины прекратили бы рожать, если могли.

— В иных условиях человек согласился бы на все, чтобы избавить себя от них, — заключила бабушка.

Получив веселящий газ, женщины расслабляются и могут, например, рассказать, как ломали локоть, палец на руке, два пальца на ноге и при каких обстоятельствах эти переломы случились. Иногда они описывают, где или как был зачат ребенок. И даже если в их рассказах не упоминается о существовании Бога, зачатие может приобретать сверхъестественный вид и часто происходит при необычных обстоятельствах или в тот момент, когда этого никак не могло случиться: например, яйцеклетка прожила неделю в ожидании овуляции, пока один из родителей работал на севере, другой учился на юге, либо один был в море, а другой на суше.

Помню женщину, рассказавшую, что она хотела стать матерью, а для этого ей нужно было найти мужчину, который согласился бы иметь от нее ребенка.

Она прижала к лицу маску и вдохнула веселящий газ, затем приподняла маску и нечетко произнесла:

— Это потребовало больше времени, чем я ожидала. В конце концов меня обеспечил спермой мой коллега, учитель химии. Я поделилась с ним своей проблемой, и как-то вечером он пришел в гости. Мы выпили кофе, потом он отправился в туалет, а вернувшись, протянул мне чашку со спермой: вот, пожалуйста.

Они говорят, а я киваю.

Газ может вызвать потерю памяти, и когда я выписывала эту женщину, она спросила: я упоминала Хедина?

Думаю ли я о рождении ребенка?

Мой ответ — нет.

Это, однако, не меняет того простого вычисления, что дети, которые рождаются в самое темное время года, зачаты в весеннее равноденствие, когда день равен ночи, а дети, зачатые на Рождество и Новый год, появляются на свет, когда темнеет в начале октября.

Рожден(а) для…

До моего времени в родильном отделении, чтобы помочь роженицам дышать сквозь боль и расслабиться между схватками, включали записи пения китов. Сначала использовали кассетные магнитофоны, и акушерки следили за тем, чтобы вынуть кассету из футляра и вставить в магнитофон. Затем вместо кассетных магнитофонов в родильных палатах появились CD-плееры, и когда я закончила учебу, в родильном отделении еще оставался большой выбор дисков с песнями китов. Теперь множество гаджетов пылится в кладовках больницы. А женщины заранее составляют списки любимых песен и слушают их с телефона в наушниках. Не так давно я приняла замечательную девочку, три пятьсот, под Born to Die в исполнении Ланы Дель Рей.

Я заметила, что исландские авторы песен, в отличие от других, прежде всего англосаксонских, мало задумываются о том, что человек при рождении наделяется определенной судьбой, что рождение человека имеет цель, он рождается, чтобы жить, любить, терять, сражаться, но не в последнюю очередь он рождается, чтобы умереть. Когда я брала три ночных дежурства подряд, часто не могла заснуть и на четвертую ночь. Тогда я садилась за стол и включала компьютер. Одной такой ночью я составила список, распечатала его и повесила на холодильнике.

Born to Die («Рождены умереть») — Лана Дель Рей

Born in a Burial Gown («Рожден в погребальном одеянии») — Cradle of Filth

Dyin’ Since the Day I Was Born («Умираю с того дня, как родился») — Лесли Уэст

A Star Is Born («Звезда родилась») — Jay-Z

Born for Greatness («Рождены ради великих дел») — Papa Roach

Born Free («Рожден свободным») — Мэтт Монро

Born Free («Рождена свободной») — M.I.A.

Born Free («Рожден свободным») — Кид Рок

Born This Way («Рождена такой») — Леди Гага

Born This Way («Рожден таким») — Thousand Foot Krutch

Who I Was Born to Be («Я та, кем рождена быть») — Сьюзан Бойл

I Was Born to Love You («Я был рожден, чтобы любить тебя») — Queen

Born to Love You («Рожден, чтобы любить тебя») — Lanco

Born to Be Wild («Рожден быть диким») — Steppenwolf

Born to Be Wild («Рожден быть диким») — Шон Кингстон

Battle Born («Рожден в битве») — The Killers

Born to Run («Рожден бежать») — Брюс Спрингстин

Born to Live («Рождены, чтобы жить») — Марианна Фейтфулл

Born to Be Alive («Рождены, чтобы быть живыми») — Патрик Эрнандес

Born to Lose («Рожден проигрывать») — The Devil Wears Prada

Born to Lose («Рожден проигрывать») — Sleigh Bells

Born Slippy («Рожден скользким») — Underworld

Born Slippy («Рожден скользким») — Альберт Хаммонд-мл.

Born Again («Рожден заново») — Newsboys

Get Born Again («Родись заново») — Alice in Chains

With You I’m Born Again («С тобой я заново родился») — Билли Престон

Born Alone («Рожден одиноким») — Wilco

Born to Be a Dancer («Рожден быть танцором») — Kaiser Chiefs

Born and Raised («Родился и вырос») — Джон Мейер

Born as Ghosts («Рождены призраками») — Rage Against the Machine

Born Cross-Eyed («Рожден косоглазым») — Grateful Dead

Born for This («Рождены для этого») — Paramore

Born in a Casket («Рожден в гробу») — Cannibal Corpse

Born in a UFO («Рожден в НЛО») — Дэвид Боуи

Born in Chains («Рожден в цепях») — Леонард Коэн

Born in Dissonance («Рожден в диссонансе») — Meshuggah

Born in the Echoes («Рожден в отголосках») — The Chemical Brothers

Born of a Broken Man («Рожден сломанным человеком») — Rage Against the Machine

Born on the Bayou («Рожден в дельте реки») — Creedence Clearwater Revival

Born Sinner («Рожден грешником») — Джей Коул

Born to Be My Baby («Рождена быть моей») — Bon Jovi

Born to Be Strangers («Рождены быть чужаками») — Ричард Эшкрофт

Born to Be Wasted («Рожден быть бесполезным») — 009 Sound System

Born to Be Your Woman («Рождена быть твоей женщиной») — Joey + Rory

Born to Cry («Рожден плакать») — Pulp

Born to Quit («Рожден бросить курить») — The Used

Born to Sing («Рожден петь») — Ван Моррисон

Born in the U.S.A. («Рожден в США») — Брюс Спрингстин

Born in East L.A. («Рожден в восточном Лос-Анджелесе») — Cheech & Chong

Born to the Breed («Рожден для породы») — Джуди Коллинз

Born to Try («Рождена пытаться») — Дельта Гудрем

Born too Late («Рождена слишком поздно») — The Poni-Tails

Вот too Slow («Рожден слишком медленно») — The Crystal Method

Born Under a Bad Sign («Рожден под плохим знаком») — Альберт Кинг

Fez — Being Born («Фес — я рождаюсь») — U2

Just Born Bad («Просто рожден плохим») — Рич Хиллен-мл.

Natural Born Bugie («Прирожденный гламур») — Humble Pie

The Girl Who Was Born Without a Face («Девочка, рожденная без лица») — The Schoolyard Heroes

There Is a Sucker Born Ev’ry Minute («Каждую минуту рождается лох») — Cast of Barnum

We Weren’t Born to Follow («Мы не были рождены следовать») — Bon Jovi

Потом я вдруг вспомнила, что недавно прочитала в газете о ките у берегов страны, который поет на иной частоте, чем остальные киты, и поэтому изолирован. Статья называлась «Одинокий кит». В то время как другие киты поют в диапазоне 12–25 герц, этот поет на частоте 52 герца, и они его не слышат.

Вода мира

С китами много что связано, но именно их пение раздавалось в родильных палатах. Интерес к появлению на свет малых китов, особенно дельфинов, привел к тому, что теперь многие женщины предпочитают рожать в воде. Для этого отделение приобрело пять специальных ванн. Раньше роды в воде практиковались очень редко и только на дому, на полу в гостиной тогда надували пластиковый бассейн и наполняли водой. Многие акушерки, прежде всего старшего поколения, далеко не сразу привыкли оказывать помощь в воде и следить за тем, как головка малыша появляется на поверхности. Рождение ребенка может затянуться, и многие не согласны с тем, что вода хорошо сочетается с нашим рабочим инструментом — так моя двоюродная бабушка называла руки.

— Мы все продаем тело, Дия, — говорила она, — одни продают мозг, другие — иные части тела.

Мы с коллегами в деталях обсуждали роды в воде и пришли к заключению, сформулированному одной из нас: вполне естественно, чтобы ребенок попадал из одной воды в другую, — эмбрион, развиваясь, плавает в околоплодных водах и рождается в воду мира.

— Разве человек не состоит в основном из воды? — спросила одна коллега.

— На семьдесят процентов, — ответила другая.

В какой-то момент я вдруг услышала голос бабушки: она употребила глагол «барахтаться». Да, разве человек не барахтается в океане жизни? Она бы также уточнила: а на какой стадии следует вынимать мать и дитя из воды? Интерес к родам в воде побудил меня больше читать о беременности и родах у китов, и я пришла к выводу, что у китов и людей немало общего. Киты, как и люди, относятся к плацентарным млекопитающим, их самки тоже за раз рожают одного детеныша. Но иногда случается, что двух. Однако в отличие от женщины самка кита оплодотворяется только раз в году. Беременность продолжается от десяти до семнадцати месяцев, и детеныш, как и человеческое дитя, полностью зависит от матери в первый год жизни. Чтобы детеныш взял сосок, самка кита ложится на бок и брызгает в него молоком. А киты крупных видов выпивают до двухсот пятидесяти литров молока в день. Я также узнала, что детеныши рождаются хвостом вперед и нуждаются в помощи, чтобы всплыть на поверхность воды и сделать первый вдох. Иначе они утонут. Это означает, что при родах самке кита помогает другой кит. То есть киты пользуются услугами акушерок, как и люди. Для меня стало неожиданностью, что у китов не бывает одинаковых хвостовых плавников, у них это своего рода отпечатки пальцев. Я также не задумывалась о том, что у китов хвостовые плавники горизонтальные, а не вертикальные, как у рыб. Когда я упомянула об этом в разговоре с сестрой, та сказала:

— Ты становишься похожей на Фиву.

Мама тоже говорит: четверть — от имени.

Она по разным поводам повторяет: — Ты названа в ее честь.

И когда я недавно испекла «Павлову» по рецепту, записанному рукой двоюродной бабушки, мама сказала: тебя нарекли ее именем.

Есть, пить, спать, любить, общаться с другими, спорить, обретать знание и жертвовать собой ради других

У наших родителей небольшое семейное предприятие — похоронное бюро, которым они управляют вместе с зятем, мужем моей сестры. Дела, по словам мамы, идут хорошо, бизнес процветает, потому что всем приходится умирать. Предприятие основал еще мой дедушка по отцовской линии, он сам мастерил гробы, крепкие, надежные гробы из хорошего дерева. Такие теперь не делают, в наше время гробы привозные и одноразовые, как выражается папа. Так что в нашей семье давно сложилась традиция заботиться о человеке и в самом начале жизненного пути, и после его завершения, как справедливо указывает мама; мамина семья помогает, когда человек приходит в этот мир, папина — когда прощается с ним, мамина — когда свет зажигается, папина — когда он гаснет. Моя мама — исключение по женской линии, и в трудные минуты она часто выражает сожаление, что не стала акушеркой, как все женщины в ее семье. Мы с сестрой выросли с тем, что мать обсуждала заказы ритуальных товаров за обеденным столом и организовывала погребение, хлопоча над кастрюлями.

Обмакивая в кляре кусочки рыбного филе, она говорила: жизнь — это недолго горящая спичка. Или: человек есть свечение. Если похороны были тяжелыми, то есть в случае внезапной кончины или смерти ребенка, мама порой закрывалась в спальне, лежала в кровати и отказывалась выйти. Тогда отцу приходилось повязывать фартук и варить сосиски. Мы с сестрой знали, что, если в родительском доме пахло сосисками, когда мы возвращались из школы, значит, умер ребенок. Мы слышали тихий голос отца в спальне. Он приносил матери еду и говорил: если хочешь, можем продать контору. Однажды она провела в спальне целых три дня, потом вышла веселая, долго прижимала нас с сестрой к себе, а затем сказала: недостаточно, чтобы билось сердце. И продолжила: я хочу чувствовать, что жива. Есть, пить, спать, любить, общаться с другими, спорить, обретать знание и жертвовать собой ради других.

Еще маленькой я впервые поехала одна на автобусе к двоюродной бабушке. В ее квартире у меня была своя комната — детская, как ее называла бездетная бабушка, — торты каждый день и нераздельное внимание, в отличие от родительского дома, где я делила комнату с сестрой и спала на верхней кровати.

— Мы с тобой тезки, — то и дело повторяла бабушка.

Мы, тезки, сидели друг напротив друга за столом и играли в «рыбу». Кухонные шкафы были полны всяких баночек — бабушка назвала это своей консервной коллекцией; однажды она предложила мне выбрать, я показала пальцем, она взяла банку рыбных фрикаделек и приготовила к ним розовый соус, потом я опять показала, и она вонзила консервный нож в банку с грушами, взбила сливки.

Полагаю, я стремилась вырваться из атмосферы надвигающейся неизбежной смерти, нависшей над родительским домом. А если бы следующим ребенком стала я или сестра, сколько дней и ночей провела бы мама взаперти?

В гимназические годы мы с сестрой летом работали на семейном предприятии, в мои обязанности входило мыть катафалк и полировать его воском, а после того как я получила права, также заправлять бензином.

Как-то раз я забыла заполнить бак, и похоронной процессии пришлось сделать остановку на бензоколонке по пути на кладбище. Иногда я ездила забирать покойного на черном минивэне и ждала за рулем, не выключая двигателя. Помню также, как однажды заменила мать и шла перед гробом в ее черном костюме, который висел на мне, потому что был на три размера больше. В своей речи на празднике по поводу моего поступления в университет мать сказала, что человека забывают. Через три поколения все забывают. Помнит только кто-то один. И в конце концов никто не знает, что человек жил.

Начинается путешествие из темноты на свет

Смена закончена, и я засовываю в сумку коробку конфет, полученную в подарок от супругов-инженеров.

На крышке конус горы и северное сияние, все небо в переливах зеленого, розового и фиолетового. Я отмечаюсь на выходе, а Вака, самая молодая акушерка в нашем отделении, отмечается на входе, у нее сегодня вечерняя смена. Мы познакомились, когда она проходила стажировку и я была ее руководителем, потом она несколько раз приходила ко мне в гости, чтобы посоветоваться и успокоиться. Стажеры иногда плачут, когда рождается ребенок, даже если роды были естественными. Они плачут вместе с матерью, плачут вместе с отцом, и их приходится утешать.

Я не могу, говорит роженица. И стажер тоже:

— Я не могу.

Нет, можешь, говорю я тогда.

Стажеры спрашивают: а если муж отойдет поесть и ребенок родится в его отсутствие? Я буду за это отвечать? А если он уснет во время родов? Его нужно разбудить? Начинающим акушеркам бывает страшно в первый раз оставаться наедине с роженицей, они боятся что-нибудь проглядеть.

Моя юная коллега — член поисково-спасательной ассоциации, и, когда ее вызывают, мы меняемся дежурствами. Чаще всего ищут туристов, которые застрял и или сбились с пути, съехав с дороги в погоне за красивыми кадрами, или не учли того, что погода и ветер у нас исключительно переменчивы, что утром погода может быть вполне приемлемой, а в полдень вдруг налетает убийственный ветер. Или не приняли во внимание темноту. Зимой вызовов из-за туристов не много, но несколько раз спасателей вызывали помочь китам вернуться в море. Помнится, недавно в новостях сообщалось, что необычно много китов выбрасывается на берег, а также о том, что море вынесло много мертвых китов. Летом спасательную команду неоднократно вызывали из-за выбросившейся на берег семьи гринд. Такому поведению китов еще не нашли объяснения, но Вака рассказывала, как они поливали черные тела водой, а затем помогали китам вернуться в море во время прилива. Однако на следующий день эти киты снова оказались на берегу.

— Проблема в том, — пояснила она, — что они не хотят возвращаться.

Немного позже я прочитала статью об изменениях в поведении китов, что они перестали плавать зимой на юг. И этим, вероятно, можно объяснить их массовый выброс на берег. Из статьи выходило, что сначала оставались лишь только что родившие самки с детенышами, но недавно также слышали брачные песни самцов. Они поют исключительно в период спаривания, когда готовы к размножению и пытаются найти самку.

В ясную погоду Вака, чтобы подработать, иногда возит туристов посмотреть на северное сияние. Если дежурство выдается спокойным, она рассматривает в Сети фото поисковых собак. Кроме того, она составила список интересных тату у пациенток отделения, в нем цветная капуста и штрихкод от банана, но также собор Петра в Риме и дом с дерновой крышей.

Впереди выходные, а потом меня, как и в последние годы, ждет дежурство на Рождество. Я сама вызываюсь подежурить. Дополнительные дежурства влияют на выплаты по ссуде, кроме того, в доме предстоит ремонт крыши и замена линолеума на лестничной клетке. Поэтому плата в жилищный фонд временно увеличится.

Я надеваю шапку и застегиваю молнию на куртке до самого верха. Утром по крышам машин барабанили ледяные горошины, сейчас идет дождь со снегом. Трудно понять, откуда дует ветер. Пока я надеваю варежки, подъезжает машина и останавливается прямо у входа в родильное отделение. Я наблюдаю, как с водительской стороны выходит мужчина и бежит открывать дверцу жене. Он поддерживает жену, когда та выбирается из машины. Муж очень обеспокоен, лицо жены пронизано болью, отстраненный взгляд — мне знакомо это выражение: так начинается путешествие из темноты на свет; он держит жену под руку, и они медленными шагами преодолевают несколько метров до вестибюля. Если женщине повезет, через несколько мучительных часов на свет появится ребенок. Муж оставляет жену, чтобы забрать сумку и автокресло для малыша, закрыть и припарковать машину, жена тем временем одна ждет в вестибюле.

Я улыбаюсь ей.

— Воды отошли, — говорит она.

Женщина опирается на стену у лифта, понурив голову, смотрит на линолеум и, как мне кажется, вот-вот родит.

Я останавливаюсь рядом: постарайтесь дышать.

— Маме ночью приснился плохой сон, — отвечает она.

Слежу, как муж оплачивает парковку в автомате и возвращается с детским сиденьем в руке. Он волнуется.

— Не знал, сколько часов выбрать. Выбрал шесть. Надеюсь, этого хватит.

Небо спустилось на землю и течет в жилах моей сестры

Слышу, что в кармане куртки звонит телефон; чтобы ответить, приходится снять варежки. Это моя сестра, синоптик.

Как всегда, она первым делом спрашивает, что я делаю.

— Закончила дежурство, иду домой.

Затем обычно следует вопрос, где я. Она также может вдруг спешно попрощаться, ничего не объясняя, через десять минут перезвонить, якобы что-то забыла мне сказать, и снова попрощаться. Наши разговоры могут длиться и полминуты, и полчаса — в таком случае я включаю громкую связь. Как-то она спросила: ты принимаешь ванну?

Сестра и сейчас интересуется, где я.

— Иду по Баронстигур.

Могла бы ответить, что нахожусь рядом с отделением патологии, куда поступают на вскрытие зародыши и мертворожденные. Мы соблюдаем установленные нормы. Ребенок, рожденный по истечении двадцати двух недель беременности, весящий минимум пятьсот грамм и не подающий признаков жизни, считается мертворожденным. В иных случаях регистрируется выкидыш.

— Как прошло дежурство?

— Родилось семь детей.

Она спрашивает, какого они пола.

— Четыре мальчика и три девочки. Из них одна пара двойняшек.

Сестра изучает перемещение воздушных масс и в последние недели предупреждала, что приближается несколько циклонов, один за другим. И теперь она говорит, что на подходе новый циклон — глубже и обширнее прежних. Раньше в декабре у нас не наблюдалось такого резкого понижения атмосферного давления. Одно за другим. Необычно, неестественно и непредсказуемо — такими словами сестра характеризует современную погоду. Недавно добавилось еще одно слово — беспрецедентно. В настоящее время ее интересует циклон, который обрушится на страну на предстоящей неделе. В сочельник или рождественскую ночь.

— Такого плохого прогноза в это время года не было семьдесят лет, — говорит сестра.

Мы с сестрой погодки, и нас иногда путают. Мне говорят, что видели в новостях, и спрашивают: чем объясняется коричневый цвет облаков — налетевшим с востока вулканическим пеплом, загрязнением воздуха выхлопными газами или заграничными лесными пожарами? Я словно слышу бабушкин голос: все мы живем под одним небом, Дия.

Однажды в очереди в банке у меня поинтересовались, закончится ли когда-нибудь зима и есть ли надежда на весну. Вы имеете в виду мою сестру, поясняю я, она синоптик. Напротив, к сестре в супермаркете подходит женщина с карапузом в тележке для покупок и благодарит за то, что в августе помогла появиться на свет ее сыну, весившему три тысячи шестьсот пятьдесят грамм. Она отвечает: вы имеете в виду мою сестру. А мне говорит: в какой-то степени я больше похоже на тебя, чем на саму себя, и ты — на меня.

Плотнее обматываю шарф вокруг шеи и сворачиваю на Солейяргата. Если ветер не очень сильный, иду по мосту через озеро, в противном случае пробираюсь галечными дорожками парка, пытаясь получить защиту от деревьев. Когда озеро замерзает, иногда перехожу его по льду.

Связь на сильном ветру плохая, и я говорю сестре, что плохо ее слышу. Она обещает перезвонить позже и отключается.

Последний отрезок моего пути проходит через старое кладбище, мимо семейной могилы, где уже покоятся две акушерки — прабабушка и бабушкина сестра. Там лежат также бабушка с дедушкой, а рядом с ними родившийся мертвым мальчик, похороненный шестнадцать лет назад. Сегодня мертворожденным дают имена. Кроме того, я нашла на кладбище четыре могилы акушерок и большое количество детских захоронений. Многие из детей не прожили и дня. Из надписи на надгробии можно также узнать, что женщина умерла при родах. В этом случае дата смерти матери и ребенка чаще всего совпадает. Единственный источник света на кладбище — работающие на аккумуляторах светящиеся кресты, которые устанавливают к Рождеству. Я еще не ушла с кладбища, когда сестра звонит снова. В окнах близлежащих домов светятся гирлянды.

Она хочет знать, где я.

Отвечаю, что на кладбище. Точнее, рядом с рябиной, которую посадила наша двоюродная бабушка.

— Ты хочешь, чтобы тебя похоронили в семейной могиле?

Говорю, что еще не решила.

Она хочет знать, стоит ли еще на кладбище палатка.

На прошлой неделе над могилой в углу кладбища установили палатку. Сначала мне пришло в голову, что это сделал какой-то иностранный турист. Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что палатка без дна — похожие одно время использовали при дорожных работах. Позже в новостях прошло сообщение, что из скелета брали пробы для установления отцовства.

Подобные проблемы редко касаются родильного отделения, но помню пару случаев, когда женщину пришли навестить двое мужчин, и каждый хотел увидеть своего ребенка.

Говорю, что палатку убрали.

Тогда она хочет знать, на ветке ли еще листок. Мое внимание привлек одинокий желтый листок, который держался на ветке рябины, несмотря на середину декабря, и я упомянула об этом. Несколько дней подряд проверяла всякий раз по дороге на работу: в сумерках листок все еще висел на ниточке. Сестре казалось странным, что одиночный листок выдерживает ветер такой силы, и она попросила сфотографировать его на телефон и прислать ей. Говорю, что листок исчез, — вероятно, его сдуло сегодня ночью.

Flora Islandica

Я вставляю ключ в замок, открываю дверь и нащупываю выключатель у вешалки, чтобы включить свет. Люстра с абажуром от моей двоюродной бабушки зажигается, потом лампочка несколько раз мигает, раздается жужжание, словно на нее села муха и опалила прозрачные крылышки, и свет гаснет. В квартире уже некоторое время проблемы с электричеством, в коридоре перегорела вторая лампочка за неделю. Расстегиваю молнию, снимаю куртку и вешаю на крючок, затем шарю по рельефным виниловым обоям в гостиной в поисках выключателя. Вместе с унаследованной половиной квартиры ко мне перешла вся обстановка. На самом деле даже две, потому что после смерти моей родной бабушки часть ее вещей тоже переместилась в эту квартиру. К большому облегчению для мамы, ей не пришлось пристраивать имущество двух покойных. В этом причина эклектичности, а также ответ на вопрос, почему у меня два набора мягкой мебели: один из бордового бархата, другой с обивкой из смешанной ткани с проседью.

— Как густой туман, — говорит сестра.

В квартире давно нужно навести порядок, и сестра многократно вызывалась помочь.

— Не квартира, а магазин Красного Креста. Или склад антикварной лавки, — говорит она и предлагает, чтобы ее муж вывез все лишнее.

До переезда сюда я некоторое время снимала жилье в разных районах города, и зять однажды перевозил мою кровать и несколько коробок с книгами на черном, отполированном до блеска минивэне ритуального бюро.

Я сплю на полуторной кровати из тика, унаследованной от двоюродной бабушки, в спальне еще письменный стол, за которым она копалась в бумагах после выхода на пенсию, а также два ночных столика и комод из тика. В углу, рядом с гладильной доской, на полу стоит старый компьютер — это я убедила бабушку его купить и даже попыталась научить им пользоваться. Он напоминает маленький кинескопный телевизор. В гостиной полки из тика, старый телевизор на подставке и обеденный стол тоже из тика.

— Тик и плюш, плюш и тик, — говорит сестра.

На полу в гостиной ковер с желтыми розами, а над телевизором полка с двумя фарфоровыми собачками, между которыми наша с тезкой фотография, сделанная, когда я получала диплом акушерки: я обнимаю двоюродную бабушку, она улыбается до ушей, едва достает мне до плеча. По такому торжественному случаю на ней черное платье с серебряным отливом, нитка жемчуга и серьги, я в синем брючном костюме.

Из гостиной и кухни вид на кладбище, окно спальни выходит на задний двор с мусорными контейнерами. Там растет старый двуствольный клен.

В нижнем ящике комода хранятся бабушкины принадлежности для шитья: коробка с пуговицами, еще одна с булавками и три подушечки с иголками. Пуговицы в металлической коробочке из-под швейцарского шоколада, на ней высокие горы, ели на заснеженных склонах, полная луна, мерцает снег. Во втором ящике ее украшения, а в шкафчике в ванной комнате помада, пудра и парфюм. В гардеробе на одной стороне штанги висит моя одежда, на другой — ее нарядные платья. Я вытираю посуду бабушкиными полотенцами и пользуюсь ее электрическим чайником, на окнах занавески, которые она сшила и повесила еще в семидесятых. Холодильнику сорок лет, но он не течет. Когда я въехала, нашла в кухонном шкафу полпачки печенья с кремом, пакет фиников, суп из цветной капусты и пять неоткрытых банок консервированных груш и персиков.

В квартире все напоминает о том, что бабушка была рукодельницей. Вышитые подушки на стульях и креслах — сестра насчитала семнадцать, масса сонеток и вышитых скатертей. На подушках бабушка вышила жемчужины нашей природы, а также образцы исландской флоры — лесную герань, одуванчик и дриаду. Однако прежде всего внимание приходящих в эту квартиру привлекает большой гобелен над диваном, на нем изображена Дева Мария, кормящая грудью младенца Иисуса. Мария в красном плаще с синей подкладкой, она смотрит на младенца, сидящего у нее на коленях на бархатной подушке бутылочно-зеленого цвета. Младенец обнажен, если не считать набедренной повязки, он оторвался от груди матери, поднял голову и поднес ко рту большой палец. Грудь и то, как Мария держит ее и дает младенцу, — центр композиции. Насколько я могу судить, ребенку пять месяцев. Одни детали интересовали бабушку явно больше, чем другие, прежде всего грудь. В то время как другие элементы выполнены просто, почти небрежно: грубая пряжа, лаконичные цвета, например, два безногих ангела в верхних углах, — для груди бабушка использовала несколько видов игл и нитки разных оттенков. И если другие детали кажутся плоскими, то грудь явно выделяется, можно сказать, она трехмерная, хотя я не хочу заходить так далеко, как сестра, и не говорю о плоти. Больше всего бабушка явно работала над соском, использовала разные оттенки розового и наложила нити друг на друга в несколько слоев, и теперь он бросается в глаза, подобно кнопке домофона в темноте.

Как выражается сестра, гостиной правит грудь.

За исключением вышивки и оранжевых виниловых обоев на одной стене гостиной, все остальное — мебель, предметы интерьера и занавески — в разных оттенках коричневого: светло-коричневое, темно-коричневое, красно-коричневое, янтарное.

За четыре года, прошедшие со смерти двоюродной бабушки, я мало что поменяла в квартире. По правде сказать, ничего.

Оглядываю спальню и вижу, что она похожа скорее на кабинет с письменным столом и бабушкиными бумагами повсюду. Это, однако, не мешает мне иногда оставлять гостей на ночь. Обстановка почти никого не волнует.

Два сердца

Вчера вынула из морозилки два бараньих сердца, положила на тарелку и поставила в холодильник. Я довольно редко ем мясо, но сердце ягненка— недорогое блюдо, которое двоюродная бабушка иногда готовила, когда мы жили вместе. Открываю холодильник и достаю сердца, свет образует треугольник на кухонном полу. Промываю сердца в мойке под холодной струей и слышу, как внизу открывается и закрывается входная дверь, на лестничной клетке раздаются шаги. Кто-то поднимается и, похоже, останавливается у моей квартиры. Шебуршится у двери и берется за ручку. Сомнений быть не может: кто-то пытается вставить ключ в мой замок. Я выключаю воду и вытираю руки. Уже собираюсь выйти, когда раздается стук в дверь.

На лестничной площадке стоит бледный усталый мужчина, вокруг шеи дважды обмотан шарф. Рядом с мужчиной чемодан. Мужчина держит в руке ключи, здоровается и извиняется за беспокойство. Говорит он по-английски, объясняет, что ищет квартиру, которую снял на праздники. Парень с мансарды иногда сдает туристам квартиру, но в последнее время редко. Он играет на бас-гитаре в группе, и мы с соседкой с нижнего этажа договорились с ним, чтобы дома он не включал усилитель. Несколько дней назад я как раз на него наткнулась, он сказал, что на Рождество уедет к матери, но ни слова о том, что сдал квартиру.

Объясняю мужчине, что он перепутал этаж.

Имя двоюродной бабушки до сих пор значится рядом со звонком, замечаю, что пришелец старается его прочесть. Я оставила бабушкино имя, а свое добавила ниже.

— Это третий этаж. Ваша квартира на мансардном этаже.

Мужчина благодарит, снова извиняется, говорит, что провел в пути тридцать три часа, не выспался. И добавляет:

— Я живу на другой стороне планеты. Против солнца.

Он смотрит мне через плечо, вглядываясь в темноту.

— Свет неисправен, — объясняю я.

Закрываю двери и снова принимаюсь очищать сердца от жира и сосудов. Закончив, режу на куски и обваливаю в муке. Когда выкладываю на сковородку, слышу, как звонит телефон. Он в коридоре, в кармане куртки.

Это сестра; включаю громкую связь и кладу телефон на кухонный стол. Она спрашивает, что я делаю, отвечаю, что готовлю.

Она спрашивает, переключен ли телефон на громкую связь. Я подтверждаю.

Затем она хочет знать, что у меня сегодня на обед.

— Сердца.

— И как ты их приготовишь?

— Пожарю с луком на сковородке.

— На растительном или на сливочном масле?

— На растительном.

— В муке обваливаешь?

— Да. А еще солю и перчу.

Сковородка и банка с мукой из запасов двоюродной бабушки. Банка эмалированная, на ней нарисованы котята.

Говорю сестре, что, поджарив сердца, добавлю воды и четверть часа потушу под крышкой.

— А что на гарнир?

— Вареная картошка.

Затем сестра хочет знать, по-прежнему ли у меня проблемы с электричеством. Отвечаю, что могу использовать только две конфорки.

— Иначе выбивает пробки. И только что перегорела вторая лампочка в коридоре.

Заканчивая чистить картошку, рассказываю сестре, что в тот же момент иностранный турист перепутал этаж и постучал в мою дверь.

Она спрашивает, откуда он, отвечаю, что не спросила, но он провел в пути больше тридцати часов.

— Он сказал, что живет против солнца, — добавляю я.

— В Австралии, — предполагает сестра. — Он был один?

— Да.

— А ты спросила, что он делает в нашей стране?

— Нет, не спросила.

— Ты сообщила ему прогноз погоды?

— Забыла.

Я выключаю конфорку и выкладываю сердца на тарелку.

Пока мою сковородку, сестра говорит, что забыла главное, а именно обсудить со мной семейный обед в сочельник. Отвечаю, что буду работать, что с последнего семейного обеда ничего не изменилось.

— У меня ночное дежурство.

— В рождественскую ночь?

— Да, в рождественскую ночь.

— В это время ожидается самая непогода. Бомбический циклон.

На это я могла бы заметить, что дети рождаются независимо от прогноза погоды. Когда солнце высоко над горизонтом и когда низко.

— Так что ты не сможешь с нами пообедать.

— Нет.

Сестра напоминает, что я пропустила рождественский обед в прошлом году и в позапрошлом.

— Пусть ты и одинока, но мне кажется несправедливым, что ты всегда дежуришь на Рождество. — В телефоне наступает короткое молчание. — Мама очень расстроится.

На последнем семейном обеде мама весь вечер говорила о смерти, папа кивал, а зять с интересом слушал. Ближе к ночи он пошел на кухню загрузить посудомоечную машину, а родители продолжали обсуждать цены на гробы у оптовиков, их качество и предстоящие заказы. Выпив две рюмки портвейна, мама сказала:

— Многие хотели бы добавить пару строк к своей жизни.

— Люди умирают на Рождество не реже, чем в другие сезоны, — вставил папа.

Сестра переходит к рождественским подаркам и спрашивает, надумала ли я, чего мне хочется.

— Нет, ничего не приходит в голову. Вроде все есть.

— Мама тоже не знает, что тебе подарить, — говорит сестра.

Когда мама звонит, ей трудно прощаться, и разговор затягивается. То же самое происходит, когда мы встречаемся: прощаясь, она долго прижимает меня к себе и никак не может отпустить. Я знаю, о чем она думает: каждый раз может стать последним. Сколько себя помню, маме было трудно что-либо планировать, за исключением похорон. Не стоит того, часто повторяла она. Удивлялась, когда дантист назначал время через год: а что, если, — думала она. Даже поход в театр мог стать для нее проблемой: никогда не знаешь, вдруг не удастся использовать билеты, она ведь нередко видела два пустых места в самом центре зала. Соответственно, мама не рисковала сильно заранее организовывать отпуск, и кончалось тем, что она проводила его во дворе в резиновых перчатках и с ведром в руках.

Что-то решить значило умереть, что-то закончить — тоже. Жизнь не зажата в кулаке, и мама постоянно ждала, что дойдет очередь и до нее, по работе знала слишком много тех, кто ушел слишком рано. Каждый раз, когда иду перед гробом, признавалась она, думаю: это не я. Не сегодня. Не в этот раз. Еще один день, и она не пришла, — приговаривала мама после каждых похорон.

У мамы есть привычка приходить в гости без предупреждения. Она идет прямо на кухню, не дав мне опомниться, встает у мойки и моет посуду, даже если там всего одна чашка и две чайные ложки. Закончив с посудой и поставив ее в шкаф, вытирает кухонный стол. Потом перемещается в гостиную и вытрясает подушки. Затем берет книги, лежащие на журнальном столике, и ставит их на полку. Наконец проверяет пальцем в горшках на подоконнике, не пора ли полить растения.

От двоюродной бабушки я унаследовала целый лес растений в горшках. Некоторые она вырастила из семян.

Когда я у нее жила, бабушка, не жалея времени, рассказывала мне обо всех своих растениях, давала потрогать листочки, чтобы я почувствовала, какие они на ощупь, она также доставала с полки справочник, находила фотографии растений в их естественной среде, где тихая погода круглый год, и называла места произрастания.

— У меня все растения умирают, — говорит мама. — Даже папоротник.

Очень может быть, что я обладательница самой старой бегонии в Северном полушарии. Поливаю ее дважды в неделю. Снаружи на дне горшка выцветший ценник с датой, так что видно, когда именно бабушка купила бегонию. Сорок восемь лет назад. В отличие от людей, Дия, говорила мне бабушка, растения поворачиваются к свету. Одна пара была — человек и растение, другая — человек и животное.

— Нужно всегда оставлять дом таким, каким ты хочешь, чтобы его увидели другие, когда тебя не будет, — говорит мама.

Гвиневер

Однажды вечером, когда со смерти двоюродной бабушки прошло около года, я, собравшись с духом, изучила содержимое до краев набитых ящиков письменного стола. Один из них был заперт, но ключ долго искать не пришлось, он лежал сверху во втором ящике. Сейчас мне кажется, что бабушка говорила о ключе, когда я навещала ее в больнице, где она лежала с инфарктом. Что ключ от верхнего ящика лежит в нижнем. Когда я повернула ключ и открыла ящик, моему взору предстала пачка писем, крест-накрест обвязанная красной шерстяной ниткой, целый эпистолярный архив. У всех писем оказался один отправитель — бабушкина подруга по переписке Гвиневер, акушерка из Уэльса.

В пачке я также нашла одно письмо, написанное рукой моей родной бабушки, оно вернулось с надписью на конверте: здесь больше не живет. В том же ящике двоюродная бабушка хранила в папке черновики своих писем. Можно увидеть, как она вычеркивала слова и даже целые предложения, вносила исправления, пользуясь исландско-английским словарем, прежде чем переписывать письма набело. В ящике также лежало много открыток (в металлической коробке из-под швейцарского шоколада, похожей на ту, в которой хранились пуговицы, с высокими горами, только вместо снега лето и на склонах пасутся коровы) от того же отправителя, что и письма. (Позже я узнала, что и конфеты были от подруги по переписке.) Открытки из самых разных мест: с Британских островов и с континента, а одна из Соединенных Штатов, и на всех репродукции известных картин, изображающих Деву Марию, беременную или с младенцем Иисусом. Я просматриваю открытки. Одна из них особо привлекает мое внимание и кажется знакомой. На ней Мария кормит младенца грудью, и мне не приходится долго ломать голову, чтобы понять, что именно она послужила образцом для большого гобелена над диваном. На обороте открытки написано, что это картина Жана Эя, фламандского художника XV века, написанная маслом по дереву.

Однако бабушка изменила большинство деталей (например, оставила только двух из четырех ангелов на заднем плане), за исключением груди, все выполнено проще, согласно законам вышивки. Замечаю, что у бабушки и Мария держит грудь иначе, чем на образце, и младенец ухватился своими маленькими пальчиками за палец матери. На бархатной подушке, на которой сидит младенец, бабушка вышила цветок, хотя на картине его нет, и хорошо видно, что это дриада.

Из переписки ясно, что подруги обсуждали изображения на открытках. Гвиневер соглашается с двоюродной бабушкой, что свет не освещает младенца, а исходит от него. Это особенно хорошо видно, пишет она, когда стоишь перед оригиналом. Вероятно, первоначальной матерью света была юная мать, палестинская девушка не старше четырнадцати-пятнадцати лет, сообщает она несколькими строками ниже. Это дает подругам по переписке повод потратить немало сил на обсуждение юных матерей и детей, рожденных без отцов. Я много думала о твоих словах насчет того, что у вас очень распространено, чтобы дети заводили детей, пишет Гвиневер, и о старой вере в то, что детям детей суждена удача. Потому что у нас дело обстоит иначе.

Зоопарки

Бабушка переписывалась со своей подругой сорок лет, а встречались они, насколько я знаю, лишь однажды. Случилось это в 1977-м, в тот же год, когда я родилась, и мама рассказывала, что папа отвозил бабушку в аэропорт и встречал ее, а сама она поехать с ним не могла, потому что он ездил на рабочей машине, в которой, кроме груза сзади, есть место только для одного пассажира. Это была единственная заграничная поездка моей двоюродной бабушки, она побывала в зоопарке и в картинной галерее, но странным образом ни о поездке, ни о встрече в переписке подруг нет ни слова.

Примерно тогда же бабушка начала писать статьи в газеты, в основном о защите животных, или о благополучии животных, как она выражалась, но также о том, как человек обращается с Землей. Опубликованные статьи бабушка вырезала и хранила в толстой папке в ящике письменного стола. В той же папке лежит много машинописных статей, которые, насколько мне известно, никогда не публиковались. Самая ранняя статья, «О плохом обращении с животными в зоопарках других стран и местах их обитания в природе», написана вскоре после заграничной поездки, а последняя почти через сорок лет, незадолго до того, как моя двоюродная бабушка умерла в возрасте девяносто трех лет.

Смутно помню, что в детстве иногда видела статьи в газетах с фотографией двоюродной бабушки. Об авторе сообщалось, что она акушерка, и фотография во всех газетах одна и та же: девушка в униформе акушерки сороковых годов, в белой блузке и белом чепце, смотрит в правый верхний угол, ее лицо сосредоточенно и серьезно. Позиция автора в первой статье предельно ясна: нужно защитить представителей земной фауны от самого опасного животного — человека. В частности, бабушка пишет:

Нет основания держать хищников, например гиен, под замком в маленьких клетках только для того, чтобы человек мог увидеть свое отражение.

Слово «животное» у моей двоюродной бабушки имело исключительно положительное значение, из-за чего не обошлось без некоторых противоречий. В статье она подробно описывает отвратительные условия содержания белого медведя в зоопарке, где ему элементарно слишком жарко. Затем переходит к проблеме, которую поднимает во многих статьях: таяние ледников и полярных льдов. Если так будет продолжаться и дальше, пишет она, через несколько десятилетий белые медведи вымрут. Не исключено, что примерно тогда же мир останется без воды. Меня не покидает мысль о том, что, хотя ученые давали подобные прогнозы и раньше, тридцать-сорок лет назад рядовой читатель обычно не писал о белых медведях в газеты.

Перебрав вырезки в папке, понимаю, что диапазон волнующих мою двоюродную бабушку проблем широк. Одна из статей посвящена содержанию домашних животных. В ней утверждается, что животные должны жить в природных условиях, а не в городах, где они попадают под машины. В другой статье речь идет об уничтожении лесов, точнее, о болезненной страсти людей вырубать и выжигать леса, чтобы освободить земли под пастбища.

Статьи напечатаны в разных газетах, но некоторые существуют только в машинописном варианте. Я, например, не видела опубликованной статью «Моя бегония»: в ней, среди прочего, говорится о домашних растениях, что они происходят из южных краев, где горячий воздух и плодородная почва, и там растут под открытым небом. У растений в горшках есть такая особенность, что их можно переставлять с одного подоконника на другой и перевозить с квартиры на квартиру. Заканчивается статья несколько неожиданно:

Хотя домашние растения нуждаются в человеке, когда растут в горшках, в природе дело обстоит иначе.

Семя

Мое внимание особо привлекла рукопись статьи, датированной 1978 годом, но, похоже, так и не опубликованной. Статья называется «О семени» и начинается так:

Работая акушеркой, я заметила, что все больше супружеских пар испытывает проблемы с зачатием ребенка.

У меня такое предчувствие, пишет бабушка, что объяснение этому факту нужно искать в выбросе ядовитых веществ и загрязнении Мирового океана.

Я узнала, продолжает она, что с неосвещенных кораблей под покровом ночи в море сбрасывают опасные отходы и выкачивают вредные вещества. Кроме того, по достоверным источникам, рыба в море поедает все больше пластика. А потом эту рыбу ест мужчина. Обращаю внимание, что бабушка иногда использует слова и выражения, вошедшие в широкое употребление намного позже. Например, когда пишет о ленивом спермии, который не хотел плыть к яйцеклетке. Со временем в папке начинают попадаться знакомые понятия, такие как закисление и гибель моря.

Из статей об отдельных животных, а таких очень много, большинство посвящено пчеле, одному из самых важных животных на земле. Можно сказать, что бабушка сразу переходит к сути. Вот, например, название статьи 1982 года: «Когда пчелы вымрут, вымрут и люди». Другая статья называется «Пчела важнее человека», она написана тридцать лет спустя. В первой статье она советует давать уставшим пчелам две чайные ложки сахара, смешанного с одной чайной ложкой воды. Тогда они доберутся до своего гнезда.

Замечаю, что многие статьи являются своего рода продолжением. Например, в 1977 году бабушка публикует статью «Несколько фактов о видах животных и птиц, существовавших в годы моей молодости, но ныне исчезнувших» и приводит в ней список вымерших видов. В конце той статьи она пишет:

Мы теряем что-то каждый день. В конце концов потеряем самих себя.

В обновленном виде бабушка публикует список за год до смерти, в 2015 году, в своей последней статье «Миллион видов животных и растений, утраченных навсегда по причине жадности человека». В ней перечислено множество исчезнувших видов животных, птиц, рыб и растений. К статье приложена фотография черепахи Одинокий Джордж.

По бабушкиному мнению, причина происходящего с планетой очевидна:

Вместо того чтобы смиренно относиться к живым существам и растениям, человек хочет подчинить все себе. Он хочет владеть рыбой в морях и горных реках, водопадами, островами, но больше всего — закатом. И все для того, чтобы забыть, что скоро умрет. Когда человек наконец понимает, что действительно имеет значение, он часто уже болен и остается ему недолго.

Я разговаривала с журналистом из одной газеты, печатавшей бабушкины статьи, и он ее хорошо помнил. Он рассказал, что под конец бабушка начала присылать статьи, которые уже публиковались за несколько десятилетий до этого. Или очень похожие на них.

— Так что в некотором отношении она шла впереди своего времени, а в некотором — позади него, — добавил он. Подумав, журналист вспомнил статью двадцатипятилетней давности «Земля теплеет». Речь в ней шла о том, что очень скоро человек будет чувствовать себя запертым в раскаленной жестяной банке и это приведет к передвижению людей между странами, как она сформулировала. Бабушкино выражение «раскаленная жестяная банка» врезалось журналисту в память. Некоторые статьи сочли слишком специфичными и не стали публиковать, например «Излишество» — речь в ней идет о том, что одно из крупнейших озер мира — Аральское — находится на грани исчезновения, поскольку впадающие в него реки используются для выращивания хлопка, идущего на производство одежды, которой у людей с излишком. Рукопись статьи, хранящаяся в папке, содержит интересный рассказ о том, как хорошо жилось у озера раньше, о богатых рыбных местах и красивых закатах, затем автор выступает в роли прорицателя, утверждая, что недолго осталось ждать, когда озеро станет пустыней, начнутся песчаные бури, а высоконогих лошадей вытеснят верблюды.

Бабушка поведала мне, что в определенный период своей жизни, точнее после заграничной поездки с посещением зоопарка и галереи с картиной Жана Эя, предприняла попытку перестать есть животных, как она это сформулировала. Однако в то время это было трудно сделать по причине крайне скудного ассортимента овощей в стране. С сентября по июнь был только картофель, в конце зимы с глазками. Тепличные помидоры и огурцы появлялись не раньше конца июня, морковь и свекла — на исходе лета. И несколько головок цветной капусты, если повезло жить не в многоквартирном доме и иметь возможность разбить грядку во дворе. А сама она выращивала кресс-салат на кухонном окне. Бабушка иногда вдруг говорила парадоксальные вещи типа:

Подумать только, у томатов немногим меньше генов, чем у человека.

Уттаракханд

Сажусь на бархатный диван и включаю телевизор. В новостях рассказывают о растущей напряженности между государствами на нескольких континентах и о стянутых на границы войсках, затем переходят к надвигающемуся в сочельник циклону, самому резкому понижению атмосферного давления за всю историю метеонаблюдений в стране, как сообщает синоптик, коллега моей сестры. По всей стране прогнозируются проблемы с электричеством и не исключается вероятность отмены богослужений. В конце выпуска проходит небольшой сюжет о том, что в ста тридцати двух деревнях индийского штата Уттаракханд за последние три месяца не родилось ни одной девочки, только мальчики. Я так и слышу заключение двоюродной бабушки: людям может стать сложно размножаться.

После новостей смотрю начало интересного документального фильма о заповеднике редких попугаев в Пуэрто-Рико. В центре внимания судьба одной самки, которой не удается отложить оплодотворенное яйцо. Ей под наркозом делают операцию и осматривают при помощи эндоскопа. Специалисты считают, что у самки при этом сильный материнский инстинкт, и решают подсунуть ей яйцо погибших родителей. Существует, правда, риск того, что она яйцо раздавит, поскольку оно не ее собственное. В фильме также сообщается, что, когда на остров обрушивается тропический шторм, число птиц в заповеднике увеличивается.

Получив обезболивание, роженица часто смотрит фильмы о природе. По моему опыту многим женщинам помогают расслабиться сериалы Дэвида Аттенборо, даже если они косвенно рассказывают об истреблении целых видов растений и животных или о последних днях человека на земле. Одна из пациенток сформулировала это так: когда она слышит голос Аттенборо, чувствует себя в безопасности и не беспокоится о судьбах мира. Я знаю, что все будет в порядке, уверяет она. Оказывается, интонацией Аттенборо похож на ее дедушку, тот был жестянщиком и говорил немного. Думая о дедушке, я чувствую запах железа и масла, добавляет пациентка. При упоминании дедушки женщина становится мягче, ее голос дрожит, и она хочет знать, когда родится ребенок. На тот момент, когда она задает этот вопрос, остается еще полпути.

Пациентка сняла наушники, выключила компьютер, с трудом передвигая тяжелое тело, повернулась ко мне спиной, спустила ноги с кровати и поставила их на пол, держась за поясницу, встала, пошарила в стоявшей на стуле сумке, достала зубную щетку и пасту и исчезла в ванной комнате. Слышу шум воды. Вернувшись, она звонит маме:

— Акушерка говорит, что совсем скоро я возьму ребенка на руки. Если не сегодня вечером, то в самом крайнем случае ближайшей ночью.

Иногда я одним глазом смотрю фильмы о жизни животных на компьютере пациентки и не так давно узнала, что умер последний в мире самец белого носорога. Теперь остались только две самки.

У меня возникает ощущение, что лампа в телевизоре доживает последние дни, и я его выключаю.

Человек рождается голым

Когда я жила у двоюродной бабушки, она то и дело повторяла: представь себе, когда-то он был голым младенцем. Или: подумать только, когда-то она была голой малышкой. Повод мог быть разным, но вывод всегда один и тот же: прежде чем человек стал нападать на тех, кто придерживается иных взглядов, он пришел в этот мир совершенно голым; прежде чем принять все ошибочные решения в своей жизни, человек родился малышом ростом в пятьдесят сантиметров. Вопрос, однако, был не только в том, что пошло не так, что случилось в промежутке, что сделало человека способным на жестокость по отношению к себе подобным, к природе и ко всем живым существам, но также и в том, почему одни искали красоту, а другие нет. Подумать только, говорила она, сидя с пластинками на коленях и закрыв глаза, отдав себя во власть Горовица, исполнявшего Ференца Листа, «Утешение» № 3 ре-бемоль мажор, и ей не требовалось продолжать, я знала, что она имела в виду. Или бабушка доставала с полки сборник стихов, по гостиной разносился дрожащий звук из скрытого инструмента, и она говорила: подумать только, когда-то этот поэт весил три с половиной килограмма.

На стеллажах в гостиной разместилась библиотека моей двоюродной бабушки и часть книг ее сестры. Обе имели немало поэтических сборников, и одну и ту же книгу можно иногда найти в двух экземплярах. Я хорошо помню их, сидящих на диване каждая со своей книжкой. Некоторые сборники стихов на полках даже в трех экземплярах, потому что двоюродная бабушка рано начала дарить мне свои любимые книги. Кроме того, сюда перекочевало несколько сборников стихов из собрания прабабушки. В основном их дарили ей земляки, и некоторые подписаны: Повитухе моих детей. Какие-то из книг написали знакомые моей прабабушки, они напечатаны в очень немногих экземплярах, на форзаце надпись: От автора. Большинство стихотворений посвящены светлым ночам, весне и жизни, но также попадаются стихи на случай, сочиненные по поводу юбилея или кончины.

В конце жизни двоюродная бабушка стала перечитывать одни и те же книги. Губы шевелились, порой она вытирала после чтения глаза и говорила о свете и смертельном риске. Как опасен свет. Иногда читала мне вслух несколько строк:

Хочу увидеть кровь твою, текущую

в песок глубокий.

По окончании чтения она говорила:

— Красота, Дия, красота.

Не помню, чтобы бабушка часто обращалась к патриотическим стихам, лишь по разным поводам цитировала из «Исландии» Бьярни Тораренсена:

…в лоно древнее твое,

отчизна, лягут…

На стеллажах можно также найти несколько биографий и путеводителей, сонник и один альбом с изображениями Девы Марии, подаренный двоюродной бабушке ее подругой по переписке из Уэльса. На двух полках разместилась «Британская энциклопедия». Судя по множеству закладок и выписок, вложенных в тома, бабушка читала статьи о животных и растениях. И наконец, меня особенно заинтересовали две книги: одна — сборник стихов аргентинского поэта Хорхе Луиса Борхеса; вторая — авторства французского математика и философа Блеза Паскаля, — обе в датском переводе. В «Мысли» Паскаля двоюродная бабушка вложила связанную крючком белую закладку, написала свое имя и дату покупки, из чего видно, что она приобрела книгу в семьдесят семь лет. Одно место она отметила крестиком на полях. Читаю:

Повсюду я вижу только бесконечность, объемлющую меня как атом, как тень, которая существует лишь на один безвозвратный миг.

ООО «Да будет свет»

Вспоминаю, что несколько недель назад приняла первенца, появившегося на свет на десять дней позже запланированного срока. Когда мать с ребенком выписывались, отец протянул мне визитку со словами, чтобы я не стеснялась звонить, если потребуется электрик.

— В любое время суток, — сказал он.

Это справедливо, ведь я приняла их сына в два часа ночи, продолжил он и добавил, что у меня будет преимущественное право. Не стесняйтесь, повторил он, протянул мне руку и поблагодарил за все. Роды прошли хорошо, а как показывает мой опыт, чем меньше делает акушерка, тем больше ей благодарны.

Мне не пришлось долго искать его визитку, она лежала в кухонном ящике среди спичечных коробков, свечей и батареек. На ней значится:

ООО «Да будет свет»

verdiljos.is

Приношу телефон и смотрю на часы. Половина девятого, вечер пятницы.

Электрик мгновенно отвечает, представляюсь, он, похоже, рад меня слышать. Совсем рядом с телефоном хныкает младенец, затем голос в отдалении что-то спрашивает. Это акушерка, отвечает голосу мой собеседник.

Я справляюсь о здоровье матери и ребенка. Отец в ответ рассказывает, что малыш развивается хорошо и сейчас как раз у него на плече, но долго не засыпает по вечерам, и у него болит живот. Он понижает голос, и мне кажется, он хочет что-то добавить. Вместо этого мужчина спрашивает, в чем проблема.

Объясняю, что в квартире приходится часто менять лампочки, пять за последние две недели, а еще электричество пропадает.

— И вы не лазили в проводку?

— Нет.

— Ничего не прибивали и не сверлили рядом с кабелем?

— Нет.

— И никакой подросток не вставлял в одну розетку компьютер, телефон и четыре электроприбора одновременно?

— Нет, никаких подростков.

Я перечисляю места, где пропадает электричество, и в конце упоминаю чайник.

— Когда я включаю чайник, в кухне пропадает электричество. Чайник, конечно, старый, и мне пришло в голову, что дело в шнуре. С плитой тоже проблемы, можно пользоваться только двумя конфорками.

Возможно, это рубильник, рассуждает электрик. Но если рубильник, выбивает во всей квартире. Другая причина — предохранитель. Если еще что-нибудь, нужно смотреть проводку. Не исключено, что ее прокладывали дилетанты.

Потом электрик спрашивает мой адрес, и выясняется, что мы живем в одном квартале. Более того, он готов прийти прямо сейчас. У меня как раз нет заказов, объясняет он.

— Вы сможете зажечь гирлянду на елке, — обещает он в заключение.

Мне кажется, я слышу шум шагов туриста в мансарде.

И стал свет

В ожидании электрика расставляю обувь в коридоре. Затем подхожу к зеркалу и снимаю очки. Одна из целей, на которую я коплю деньги, — лазерная операция, чтобы исправить близорукость. Тяжело постоянно снимать очки и вытирать их под дождем и на ветру. Или в метель. Кроме того, они запотевают всякий раз, как я склоняюсь над роженицей в ванне.

Вскоре звонит электрик и говорит, что стоит у входной двери. Домофон не работает, я бегу вниз и открываю.

— В подъезде нет света, — были первые его слова.

Он держит в руке сумку с инструментами и поднимается через две ступеньки.

Оказавшись в квартире, электрик осматривается и удивленно интересуется:

— Это ваша квартира?

— Да.

— А кто-нибудь еще в ней живет?

— Нет, я живу одна.

— По обстановке я бы предположил, что хозяйка лет на сорок старше.

Я показываю электрику, где щиток, и он изучает его с помощью маленького фонарика. Затем обходит одну комнату за другой, включает и выключает свет, осматривает розетки.

— У вас окрашенные вручную плафоны, медные патроны, тканевые провода, простые и витые. Сейчас такое не часто увидишь.

Наблюдаю за тем, как он разглядывает стопку бумаги на письменном столе.

— Вы пишете?

— Это бумаги моей двоюродной бабушки. Она жила здесь до меня.

Он внимательно на меня смотрит.

— Она тоже была акушеркой, — добавляю я.

Электрик продолжает обход, признается, что никогда не видел, чтобы в квартире было столько мебели и вещей.

— У вас тут полный набор: «Храни, Господь, мой дом»[2], секретер, фарфоровые собачки, сувениры. И два диванных гарнитура.

Он стоит на ковре с желтыми розами перед большим гобеленом над бархатным диваном.

— Это ведь Мария с Иисусом?

— Да.

— Кормит младенца грудью?

— Да.

— Вы вышивали?

— Нет, моя двоюродная бабушка.

— Та самая, что жила здесь до вас?

Он снова возвращается к электричеству.

— В квартире недостаточно света. Нужны лампы на потолок и на стены, а также спот для освещения младенца Иисуса в гостиной. Вам нужен свет над зеркалом в коридоре и в ванной, свет в рабочей зоне на кухне. Я бы не рискнул орудовать ножом в такой темноте, даже чистить картошку.

По его предварительным заключениям, я вставила непригодные лампочки и всунула в розетку сломанный чайник, вот электричество и пропало.

Он кладет фонарик в карман, но уходить явно не собирается, берет табуретку и садится.

Я сажусь за стол напротив него, и он рассказывает об изменениях в своем доме.

— Словно это я в декретном отпуске.

Помолчав некоторое время, сообщает, что подарил жене рассветную лампу.

— Рассветную лампу?

— Это лампа, которая имитирует рассвет, — объясняет электрик, добавив, что у него есть знакомый посредник и он мог бы для меня одну достать.

— Можно купить будильник с такой лампой и поставить на ночном столике в спальне.

Он кивает в сторону тостера:

— Или на кухне. Когда розетка будет в порядке. Все зависит от того, где в квартире вы хотите рассвет.

Удары молотка этажом ниже свидетельствуют о том, что соседка либо отбивает мясо, либо вешает картину на стену.

Я встаю и достаю кастрюлю, чтобы вскипятить воду для кофе на одной из двух работающих конфорок.

Вижу, что он наклоняется вперед и пристально всматривается в стену. С удивлением.

— Это ведь календарь компании «Эймскип» тысяча девятьсот семьдесят седьмого года?

— Да, это год моего рождения.

Он явно высчитывает, сколько мне лет. Снимает календарь со стены и листает, перечисляя названия кораблей. Затем возвращает его на место, попутно постучав по стене.

Моя двоюродная бабушка когда-то установила перегородку между кухней и столовой, чтобы отделить кухонный уголок.

— Дерево, — говорит он. — Вы сможете убрать эту стену и открыть столовую. И гостиную, — добавляет он, пробуя раздвижную дверь между столовой и гостиной.

Я ставлю на стол чашки и кофейник и спрашиваю, как дела.

Он снова садится и, немного смешавшись, наконец отвечает:

— Сэдис не очень хорошо себя чувствует.

Предлагаю договориться со своей коллегой о патронаже, но он трясет головой и смотрит на скатерть. Она белая с вышитыми по углам синими цветами.

— После родов она плохо спит.

Он проводит пальцами по цветам.

— Сидит у кроватки, смотрит, как Улисс Бреки дышит, и не отходит всю ночь.

— Рождение ребенка — большой стресс, — объясняю я.

— Утром начинается моя вахта, и жена берет с меня слово, что я не спущу с ребенка глаз, пока она приляжет отдохнуть.

Электрик продолжает:

— Сегодня ночью на него напала икота.

— Это естественно.

Он допивает и встает.

— Я заставляю жену гулять.

Закрывает лицо руками.

— Вчера она выскочила одна во двор, бродила по щиколотку в снегу, воздев руки к небу.

Воздев руки к небу, повторяет он.

— Вернувшись, сказала: снег только выпал, и на снегу ни капли крови.

Он снова трясет головой.

— Она говорит загадками.

Я провожаю его до дверей. По пути он пробует выключатели. Включает и выключает. Выключает и включает.

— Мы с братом электрики. Папа тоже. А сестра воспитательница в детском саду, но вышла замуж за электрика. Так что можно сказать, в нашей семье четыре электрика.

— А в моей семье четыре акушерки.

— Можно сказать, мы занимаемся одним делом. Оба связаны со светом.

Он останавливается в дверном проеме и пробует звонок.

— Я всегда боялся темноты.

Мне очень плохо в темноте, повторяет он.

Когда электрик уходит, я вспоминаю одно его замечание, брошенное за кухонным столом, — оно показалось мне странным. Лучший способ сделать вещь невидимой, сказал он, это закрыть ее в шкафу.

Отец света

Когда я жила у двоюродной бабушки, она забросила всякое рукоделие, долгими часами просиживала за письменным столом в спальне и корпела над бумагами. Она собрала разный материал и теперь работала с ним, классифицируя и делая выписки. У бабушки была старая печатная машинка, время от времени она заправляла в нее бумагу, и до гостиной доносился стук клавиш. Мама подозревала, что бабушка пишет воспоминания, и отчасти была права. Мама двоюродной бабушки, моя прабабушка, работавшая акушеркой на севере страны, оставила после себя дневник, написанный мелким, но очень красивым почерком, который ее дочь и перепечатывала, когда я к ней переехала. Она также много лет, около десятка, ездила на север в летний отпуск и записывала беседы с акушерками поколения прабабушки на старый магнитофон. Магнитофон стоял на столе, рядом стопкой лежали кассеты. Иногда, склонившись над учебниками за обеденным столом, я слышала скрип кассеты, доносившийся из спальни, — это бабушка прослушивала беседы. На кассеты она наклеила коричневый малярный скотч, написав на нем имя, место и возраст каждой акушерки: «Блёндуос, 95 лет», «Хваммстанги, 92 года», «Саударкрокур, 89 лет».

В ее собрании был даже материал об одном акушере, которого она считала нашим родственником и иногда мне о нем рассказывала. В некоторых регионах мужчины принимали детей чаще, чем в других, говорила она, очень многие акушеры помогали женщинам при родах, из поколения в поколение. Сначала они набирались опыта на животных и собственных потомках, затем, если руки были добрые, добавлялись дети из соседних хуторов, как выражалась бабушка. Она также знала один случай, когда муж акушерки принял у жены эстафету, поскольку та сама рожала. В ответ на мой вопрос, что она собирается делать со всем этим материалом, бабушка ответила, что думает объединить беседы с акушерками, дневники своей матери и информацию об акушере, которую ей удалось собрать, в одну книгу: «Живые истории из опыта семи акушерок и одного акушера в Северной Исландии».

Истинный свет в травах

Мне довелось сопровождать двоюродную бабушку в последней поездке на север. Все ее собеседницы, кроме одной, тогда уже отправились к праотцам; самая молодая, бывшая акушерка девяноста шести лет, жила на хуторе у сына своей приемной дочери, и у бабушки была идея заехать ее поприветствовать. А еще она хотела показать мне место рождения акушера.

Пока бабушка хорошо видела и даже после того, как начала терять зрение, она сама ежегодно ездила на север. Чтобы завести «Ладу», потребовался немалый впрыск топлива; по дороге на север в выхлопной трубе обнаружилась дырка. Когда пошел дождь, оказалось, что работает только один дворник. Я стала бабушкиным личным водителем в конце первого курса. К удивлению всех родственников и знакомых, я пошла учиться на теолога, и во время нашей поездки быстро выяснилось, что бабушка хочет об этом поговорить. Ее интересовало, собираюсь ли я стать священником.

Я ответила, что не уверена.

— И ты осмелишься предавать земле? — спросила она, добавив, что не каждому дано сочинять надгробные речи и, кроме того, по ее сведениям, пастора нередко просят о том, что, собственно, не входит в его служебные обязанности, например пропылесосить алтарь или расчистить дорожку для паствы. Прихожане, не договариваясь заранее о времени, приходят обсудить, что первично: плоть или дух, дух или плоть. Я прослушала только два вводных курса и читала об иудеях, поэтому почти ничего не могла сказать по этому поводу. Двоюродная бабушка, напротив, хорошо подготовилась, запаслась отрывками из Писания, и, как быстро выяснилось, собиралась поговорить о борьбе света и тьмы. По ее подсчетам выходило, что как минимум триста раз в Библии упоминается свет и только около шестидесяти — тьма. Она рассуждала о свете мира, свете жизни, об истинном свете. Мы съехали с шоссе на грунтовку, затем снова короткий отрезок асфальта, быстро сменившийся колдобинами грунтовки; мы ехали вдоль воды, с моря набежали тучи и пошел дождь; мы обогнали трактор, чуть позже сбавили скорость, проезжая мимо табуна понурых лошадей, медленно бредущих по грунтовке с желтыми лужами, и бабушка долго восхищалась красотой жеребят, прежде чем вернуться к теологии и спросить моего мнения о том, что Господь пришел в мир как младенец.

Мы приближались к первой цели нашего путешествия — усадьбе с длинной подъездной дорогой и церковью, где жила последняя собеседница моей двоюродной бабушки. Она встретила нас во дворе и пригласила на кровяную колбасу с подслащенным картофельным пюре. Когда бабушка вставила кассету в магнитофон, я переместилась в маленькую деревянную церквушку с красной крышей из гофрированного железа и желтыми звездами на синем потолке. Закончив разговор, старушки появились во дворе, и бабушка сняла свою подругу на старый «Пентакс». Пока мы шли к «Ладе», у нас под ногами путался хозяйский пес. В машине я спросила бабушку, о чем они разговаривали, — об акушерках, которые видят вещие сны, ответила она.

Наш путь лежал через плоскогорье в узкую долину, поросшую травой, где бабушка непременно захотела остановиться. Мы немного отошли от машины, я поддерживала бабушку, которая оглядывалась вокруг и явно что-то искала. Несколько кочек на пустоши были чуть выше других, и бабушка сказала, что это руины. Именно там, как она считала, было место рождения акушера Гисли Реймонда. С видом на крутой обрыв. Она села, а я побежала к машине за фотоаппаратом. Бабушка попросила заодно принести ей из бардачка губную помаду. Открыв бардачок, я увидела Священное Писание.

Пока я снимала, пробилось солнце, его лучи играли в траве на кочке, затем солнце снова скрылось в тучах, и волшебство исчезло. Я полежала на кочке, а встав, обнаружила, что на кофту, которую бабушка связала мне специально для этой поездки, налипли дриады. Когда мы снова сели в машину, я спросила бабушку, зачем ей Библия в бардачке. Как у странствующего проповедника. Она не знала, что книга там, по ее словам, вполне могла попасть туда случайно.

На обратном пути бабушка поделилась тем, что помог ей выяснить генеалог: Гисли Реймонд Гудрунарсон по прозвищу Добрый, которого все звали Нонни, был иностранного происхождения. Он внук Реймонда Гисли, которого тоже звали Нонни. Считается, что бабушка Реймонда Гисли в свое время приплыла в страну на купеческом судне и вышла замуж за священника. Иногда было трудно понять, куда бабушка ведет свой рассказ, потому что в нем нарушалась или отсутствовала логическая связь, кроме того, она периодически засыпала на полуслове. Бабушка часто отклонялась от основной сюжетной линии, но вскоре возвращалась. Генеалогические изыскания привели за границу, и, по словам двоюродной бабушки, есть все основания полагать, что наша прародительница с того судна была потомком Паскаля — если не самого философа, исследовавшего пустоту и смастерившего первую счетную машину, то, по крайней мере, его родственника.

— Я и не представляла, Дия, насколько глубоки наши корни.

Впрочем, бабушка постоянно путалась, родственник ли нам отец света, течет ли в наших жилах его кровь. Однако я быстро поняла, что эта непоследовательность нужна, чтобы удерживать мой интерес.

А закончила она свой рассказ на самой важной, ключевой детали:

— У него сердце было с другой стороны.

Она обнаружила в старых документах, что у отца света из Северной Исландии сердце было справа.

Извилистая дорога

Посреди плоскогорья двоюродная бабушка попросила остановить машину, хотела проверить, созрели ли ягоды в конце июля. Как только я встала на обочине, включив аварийку, мимо нас проследовала целая вереница машин. Бабушка отошла на несколько метров и вскоре принесла полпригоршни вороники, разделила ее между нами. Когда село солнце, зажглись окна домов. Несмотря на вечер, бабушка, как и по пути на север, хотела ехать вдоль фьорда, а не через недавно открытый под ним тоннель. Иными словами, она не захотела проделать сто шестьдесят пять метров под морем и плавающими в нем рыбами. Фьорд, как зеркало, отражал горы и небо, она опустила стекло со своей стороны, чтобы слушать пение птиц. Вдоль дороги на безветрии тянулись вверх кустики луговика.

— Здравствуй, поморник, — доносилось с пассажирского сиденья.

— Здравствуй, крачка.

Бабушка хотела ехать медленно — тащиться по извилистой дороге, как она сама выражалась, на нашей «Ладе» только так и можно было.

Мы ехали пешком, я в желтых теннисках на босу ногу, и мне вдруг показалось, что все это со мной уже случалось, что мы уже об этом говорили, что я уже слышала, как бабушка сказала, когда мы стояли на обрыве:

— Здесь мы потащимся по извилистой дороге, Дия.

А потом добавила: в каждой поездке кроется еще одна.

Побережье окутала пелена тумана, острова и шхеры то появлялись, то исчезали.

По пути на юг мне пришлось дважды заливать воду в карбюратор, а вскоре после возвращения с «Лады» сняли номера.

Осенью я решила поменять теологию на акушерское дело. Мой выбор стал для семьи еще большей неожиданностью, для всех, кроме двоюродной бабушки.

— У тебя руки акушерки, — отреагировала она.

Прабабушка тоже упомянула руки в своем дневнике. Я отдавала все силы, писала она, чтобы исцелять руками, даже если казалось, что работа мне дается легко.

По адресам бабушек

На нижней полке стеллажа четыре фотоальбома. Все с цветными обложками, три из них в цветочек, на четвертой щенки. На фотографиях в основном мы с сестрой в платьях, сшитых двоюродной бабушкой. Также много фотографий меня одной: на коленях у двоюродной бабушки в младенчестве, в гостях у нее дома, с конфирмации, в студенческие годы и с первым принятым ребенком на руках. Еще узнаю фотографии, сделанные на семейных обедах: бок о бок две сестры, одинаковые прически и цвет волос, с годами все более похожие друг на друга. Наша родная бабушка умерла на десять лет раньше сестры. После того как она овдовела, моей обязанностью было забирать сестер по их адресам и привозить на семейные обеды в нашу квартиру, а потом развозить их по домам. Обе жили в многоквартирных домах на третьем этаже, и я два раза поднималась и два раза спускалась, сначала забирала одну, держа ее под руку, затем другую. Несколько фотографий двоюродной бабушки в молодости. На одной из них она смеется с сигаретой в руке, и дым закрывает половину лица. Космополитка, как написала о ней в некрологе коллега — о женщине, побывавшей за границей единственный раз в жизни.

Один альбом отведен под фотографии малышей, которые присылали двоюродной бабушке, часто вместе с рождественскими открытками. Снимки разного качества в зависимости от способностей фотографа и класса камеры, но все они подтверждают рассказы о том, что каждому ребенку, появившемуся на свет с ее помощью, она дарила что-нибудь связанное. Я листаю страницу за страницу с фотографиями младенцев в вязаных вещах: альбом больше похож на книги по рукоделию или журналы по вязанию. В некоторых случаях под снимком даже указаны вид пряжи и номер спиц. На последних страницах того же альбома размещены фотографии, которые я сделала во время нашей поездки на «Ладе» на север. На снимках в основном моя двоюродная бабушка, но один выделяется как изображением — на нем собака со стоячими ушами и закрученным хвостом, так и ракурсом — собаку сфотографировали сверху, из-за чего она кажется безлапой. В остальном фотография нечеткая. Я смутно помню, как меня беспокоил излишне назойливый пес, который не оставлял попыток полебезить передо мной, виляя хвостом, и лаял на нас, когда я задом въезжала во двор последней собеседницы моей двоюродной бабушки, чтобы развернуть машину. Под фотографией она написала:

Самур был единственным в своем роде, вежливым и не слишком общительным. Светлая ему память.

Метель

Вскоре после того, как мы вернулись на юг, я посоветовала двоюродной бабушке купить компьютер и вызвалась научить ее с ним обращаться. Она уже начала терять зрение, и я показала, как увеличивать шрифт. Ей казалось странным, что можно редактировать беседы, не перепечатывая их по многу раз. Теперь мы сидели каждая за своим компьютером. Бабушке тем не менее приходилось слишком часто обращаться ко мне за помощью. Иногда она говорила, что случайно нажала на какую-то кнопку и экран стал черным. Или файл исчез — но это не страшно, в нем не было ничего существенного. Баба с возу — кобыле легче. Однажды ей каким-то образом удалось настолько увеличить шрифт, что на странице умещалась только одна буква и имя ее собеседницы Яртруд занимало целых шесть страниц.

В конце концов я предложила в выходные набирать прабабушкины дневники и записанные на магнитофон беседы. Именно тогда я узнала, что в «Живых историях из опыта семи акушерок и одного акушера в Северной Исландии» речь почти не идет о рождении детей и акушерстве, прежде всего это рассказы о путешествиях, погоде и жизни животных.

В первой дневниковой записи прабабушка объясняет, почему решила стать акушеркой. Точнее, пойти учиться акушерскому делу. Принимали тех, кто был грамотным и имел незапятнанную репутацию.

Я хотела путешествовать, посмотреть мир, пишет она изящным почерком, и поэтому решила поехать в Рейкьявик учиться на акушерку. Обучение продолжалось три месяца. Попутно я взяла несколько уроков танца.

Почти все акушерки, беседы с которыми моя двоюродная бабушка четверть века собирала во время своих летних отпусков начиная с 1970 года, принадлежали к поколению прабабушки, они родились в конце XIX и в начале XX века, их объединяло то, что они добирались до рожениц пешком или на лошадях. Акушерское дело предполагает, что ты видишь мир, говорит одна из собеседниц о своем призвании.

Львиная доля рассказов описывает вынужденные передвижения зимой в плохую погоду. За акушерками посылали провожатого, крепкого молодого человека, но в их изложении он часто пасует, испугавшись темноты или выбившись из сил, и они продолжают свой путь в одиночку, теряются в буране, пробираются на ощупь, по пояс проваливаются в сугробы, преодолевают ущелья и кручи, переходят вброд замерзшие реки и ледяные плотины, едва спасаются от снежной лавины, а когда наконец оказываются в нужном месте, ребенок, как правило, уже родился, живым или мертвым, ибо родам не всегда сопутствует хорошая погода.

Я набирала страницу за страницей, писала о нависшей надо всем темноте, бездонной вечной тьме, в которой не видно собственной руки. Собеседницы двоюродной бабушки показывают мир как глухую стену или отвесную скалу, пытаются выразить словами, каково это — не видеть стоящего рядом провожатого и пробираться на ощупь, и никоим образом нельзя узнать, что ждет в этой кромешной темноте, она населена различными звуками, в ней раздается не только вой ветра, но и другие звуки, о которых они предпочитают говорить как можно меньше или вообще не вспоминать, темнота хранит истории и будит воображение, черным-черно. Я всегда боялась темноты, признается одна из собеседниц. Время от времени попадаются ремарки и заключения двоюродной бабушки, например:

Тот, кто не путешествовал по стране зимой, не видел настоящей темноты.

И она задается вопросом:

Есть ли вообще свет в этой стране, в этом мире?

Некоторые слова, используемые бабушкиными собеседницами при описании погоды, теперь почти не употребляются: иногда мне приходилось выключать запись и отматывать назад, чтобы еще раз послушать очередное название снега или тумана. Сестра в то время изучала метеорологию в Лунде, и я послала ей список погодных слов.

Туман:

высенец;

дымка;

марево;

мгла;

мзга;

муть;

смог;

хмарь.

Снег:

серен;

пухляк;

крупа;

зазимок;

батружье;

сало;

снеговерть;

падь;

лють;

заструга;

надув;

поземок;

заметь;

крутень;

фирн;

чипор;

лепень;

сувой;

хижа;

завируха.

Хоть и редко, но собеседницам двоюродной бабушки выпадала хорошая погода. Они надеялись, что метель утихнет, что увидят свет на ночном небе, ярче солнца.

В одну такую поездку прабабушка отправилась в январе 1922 года, когда носила под сердцем восьмого ребенка. Приняв роды, она возвращалась домой. Безветрие, наст и множество звезд на черном небосклоне. И мир в ее дневнике превращается в сверкающий зеркальный потолок, в тысячи крохотных зеркал под пылающим солнцем. Я катилась по насту, пишет она, рисуя сверкающие кристаллы, отражающие слабый свет зимнего дня. Это дает ей повод задуматься о том, а не сделан ли человек из звезд. Запись заканчивается предложением:

Вечером я родила живую девочку.

— Это была я, — заметила вскользь двоюродная бабушка, когда я отдавала ей главу.

Затем неожиданно наступило лето с белыми ночами и полным безветрием. Зеленеют луга, бегут и журчат ручьи. В одной довольно длинной дневниковой записи прабабушка описывает, как возвращается домой с акушерскими щипцами и камфорой в сумке, примерно тогда же время почти остановилось и потянулись долгие два месяца. Из зимней темноты прабабушка наконец выходит на солнечную сторону, на свет, туда, где больше нет теней. Оглядываясь вокруг, я заметила разрыв в облаках, сквозь который в темное небо пробивался солнечный луч, и в груди моей задрожала радость при виде этой красоты. Она рисует землю как ярко-зеленый плюшевый ковер, описывает таволгу выше пояса и брызги от водопада, мимо которого проходит. Я легла на живот у ручья, выпила воды, увидела форель, затем села на берегу и смотрела на свое отражение, которое проплывало мимо, подхваченное течением. Душа моя размякла, как земля по весне. Она сидит на берегу среди жужжащих мух и почти на целую страницу описывает, как, проходя сквозь воду, солнечный луч преломляется и распадается на все цвета радуги.

Я захватила с собой удочку, и в воде плавало облако. Картину летней ночи мать восьми детей завершает словами: Эта ночь не отпускала, и я поняла, что моя жизнь обрела цель. Я перелистываю страницу, в самом верху следующей прабабушка написала своим красивым почерком:

Как получается, что люди решают не заводить детей? Я научила их тому, что знала. Это не помогло, и на следующий год меня вызвали на тот же хутор.

Несмотря на то что почти нет записей, связанных с рождением и родовыми муками женщин, иногда можно найти отдельные предложения, вставленные в описания природы и путешествий.

Если бы я родилась мальчиком, то могла бы стать врачом и спасти жизнь женщинам, которые умерли от дизентерии, пишет прабабушка. С другой стороны, и она, и ее коллеги нередко говорили о животных. О своем призвании прабабушка рассуждает:

В детстве меня интересовало рождение животных. Тогда было принято хоронить зародыш в материнском лоне, и я рассматривала матку убитого животного, восхищаясь прозрачной жидкостью, в которой плавал эмбрион. Мне казалось странным, что животные появляются на свет задними ногами вперед, а дети — головой.

Часто упоминаются овцы.

Я люблю животных. Особенно исландских овец, говорит одна из женщин.

Овцы во многом превосходят человека, говорит другая.

Овца — лучший спутник человека, говорит третья.

Исландская овца может быть по-своему строптивой, говорит четвертая.

Сравнив то, что записала с кассет двоюродная бабушка, и то, что говорят ее собеседницы, я обнаружила, что основное место занимают вопросы, связанные с областью бабушкиных интересов — с миром животных, кроме того, в некоторых случаях она вольно использует их ответы как основу для своих собственных рассуждений и отходит от них. А вот из дневника прабабушки ясно, что она разделяет интерес своей дочери к животным.

В одном месте она делится детским воспоминанием о том, как море выбрасывало на берег китов, как она ждала, когда животное разделают и поделят мясо. Если мне везло, попадались беременные самки. И самый яркий момент — когда детеныша вырезали из живота матери. Его не ели. Кроме того, она упоминает птиц. Когда прабабушка идет на вызов или возвращается домой, чирикают воробьи и слетаются ржанки, она описывает форму яиц в гнезде, вспоминает, как однажды видела сову, а еще как-то раз — сокола в полете.

Аномалиям тоже нашлось место в живых историях, таким как белые вороны и уродливые животные. Больше всего меня интересовало все необычное, пишет прабабушка. Мой интерес стал известен в округе, и за мной присылали всякий раз, когда рождались сросшиеся ягнята с двумя головами или пятью ногами. В соответствии с этим двоюродная бабушка решила посвятить подобным случаям отдельную главу. Судя по замечанию на полях, одно время она даже думала назвать книгу «Истории об аномалиях в природе и животном мире страны, рассказанные акушерками на основе личного опыта». Как видно из этого названия, речь идет о природе в целом. Прабабушка упоминает лунное и солнечное затмение, одна из собеседниц — двойную радугу, другая женщина видела, как гуси и лебеди прилетели одним клином, и, как ей показалось, очень похоже, что лебеди закрались в гусиную стаю, чтобы облегчить себе полет, третья собеседница говорит об облаке удивительной формы, она описывает его как облачное вымя на небе и называет вымеобразным облаком.

Несколько раз речь заходит о родах или ребенке, но тоже в контексте чего-то странного или аномального. Например, упоминается новорожденный с ушами в нижней части головы и расстоянием между большим и остальными пальцами на руке, превышающим обычное. Одна из акушерок проговаривается о двух сросшихся детях, которые появились на свет в тяжелых родах и умерли. Но я обещала никогда не рассказывать об обстоятельствах, добавляет она.

Обращаю внимание, что двоюродная бабушка думала назвать одну главу «О материнском инстинкте». В ней, как и в других случаях, ее собственный взгляд переплетается с рассказами акушерок. Я пришла к выводу, что на самом деле бабушка все время писала о самой себе, что беседы с семью престарелыми акушерками на самом деле были разговорами с самой собой, их история на самом деле была ее историей, перенесенной в другое время и место, и глава о материнском инстинкте не исключение. Прабабушка родила десять детей, а большинство собеседниц двоюродной бабушки, как и она, были незамужними и бездетными. Глава начинается со слов:

Цель жизни не в том, чтобы размножаться.

Кроме того, в заключении каждой главы бабушка подытоживает слова своих собеседниц. Я не нашла у себя материнский инстинкт, говорит одна из акушерок, а двоюродная бабушка считает необходимым добавить:

Не каждая женщина хочет стать матерью.

Я уже давно заметила, что в нашей семье женщины часто рожают поздно. Прабабушка, например, родила десятого ребенка в пятьдесят один год (девять, кстати, появились на свет в мае), а живущая в Дании мамина сестра неожиданно для всех своего первого и единственного — в сорок семь.

Когда двоюродной бабушке исполнилось девяносто, она приобрела ноутбук и сразу оценила возможность выбирать фон для экрана. Долго колебалась между закатами и рассветами на кроваво-красном небе и наконец остановилась на рассвете. Несмотря на покупку двух компьютеров, она так и не рассталась с печатной машинкой.

«Живые истории из опыта семи акушерок и одного акушера в Северной Исландии» существуют только в незаконченной рукописи, поскольку другое дело, точнее, другая идея быстро занимает ее мысли и время.

40 °C

На часах почти одиннадцать, на лестничной клетке стоит живущий в мансарде турист и просит прощения за беспокойство. Он держит в руках скомканное постельное белье и поясняет, что спускался в прачечную, где пытался определить, какая стиральная машина принадлежит хозяину его съемной квартиры. Выясняется, что тот освободил полку и три вешалки в платяном шкафу. Но сменного постельного белья квартирант не нашел и сделал вывод, что у хозяина всего два комплекта: один на кровати, другой в корзине для грязного белья.

Я нацепляю тенниски, и, пока мы спускаемся, турист рассказывает, что сначала собирался приехать вместе с сыном.

— Сын, однако, передумал. Решил провести Рождество с матерью.

Я спрашиваю, сколько сыну лет, отец отвечает, что шестнадцать.

— Он больше не хочет летать. Говорит, все человечество дышит одним воздухом.

Он продолжает:

— Один день зима, на следующий уже лето пышет жаром. Раньше весна продолжалась несколько недель. Теперь только один день. Тюльпаны всходят и живут один день. Потом становится слишком жарко.

Я показываю ему, как работает стиральная машина.

Он говорит, что решил приехать сюда в самый последний момент.

— Сначала я не собирался так далеко на север, но потом передумал.

Он не говорит, что объездил весь мир, но еще не нашел земли, где течет молоко и мед.

Затем он сообщает, что собирался жить в гостинице, однако счел, что душевнее будет снять квартиру. В этой квартире он оказался совершенно случайно, сначала выбрал другую, но тот хозяин вдруг отказался сдавать.

— Если белье белое, ставьте на восемьдесят градусов, — наставляю я. — Если смешанное, то на сорок.

Он стоит рядом и следит, как я засыпаю порошок, устанавливаю температуру и время.

Выясняется, что гость разбирается в работе этой стиральной машины, у него дома та же марка — «Бош».

Спрашиваю, придумал ли он, чем будет заниматься в нашей стране, и он отвечает, что ему еще предстоит принять решение. На мгновение задумываюсь над его ответом: предстоит принять решение.

Потом вспоминаю, что два дня назад загрузила белье в стиральную машину, но не вынула и не повесила сушиться. Открываю машину и, продолжая разговор, достаю футболку с короткими рукавами и прикрепляю к веревке двумя прищепками. На футболке напечатано название банка, организовавшего марафон, в котором я участвовала, чтобы собрать деньги на датчик насыщения кислородом для новорожденных.

Я вынимаю еще несколько футболок, но, когда доходит до нижнего белья, смущаюсь.

Мы вместе идем наверх, и я предлагаю одолжить ему постельное белье.

Он благодарно улыбается и ждет на лестничной клетке, когда я принесу белый жаккардовый комплект с вязаными вставками из запасов моей двоюродной бабушки.

Не устояв перед искушением, спрашиваю, присутствовал ли он при рождении сына.

По его словам, присутствовал.

Спрашиваю, боялся ли он, и он отвечает:

— Да, боялся.

На вопрос, плакал ли он, говорит, что плакал. Сообщаю ему, что киты пользуются услугами акушерки, как и люди.

— Понимаю, — говорит он.

Трудно сказать, что у него на уме. Похоже, он задумался.

Потом спрашивает, не занимаюсь ли я китами.

Отвечаю, что я акушерка.

— И сколько вы приняли детей?

Мне не нужно обдумывать ответ, потому что вчера я как раз подсчитала.

— В пятницу я приняла тысяча девятьсот двадцать второго ребенка.

Ничего не изменилось

Достаю из шкафа автобиографию Мэри Сикол, опубликованную в 1857 году, «Удивительные приключения миссис Сикол во многих странах», и ложусь в кровать.

Я провожу много времени в палатах пациенток и, если роды затягиваются, иногда берусь за книгу. Обычно это сборник стихов. Если женщина интересуется, что я читаю, я поднимаю книгу и показываю ей. Несколько раз женщины просили почитать вслух, и я читала. Однажды меня вызвали к начальству: чей-то муж пожаловался, что я читала его жене стихи о страдании и потере сына.

— Должно быть, Анну Ахматову, — пояснила я. — У нее забрали сына во время сталинских чисток. Многим женщинам легче от того, что не они одни страдают.

Помню, как одна женщина прямо попросила прочитать ей что-нибудь о смерти.

На всякий случай я уточнила:

— Вы уверены?

— Абсолютно, — ответила она.

И я прочитала:

Смерть слабосильна,

я просто ускользнул в другую комнату,

ничего не изменилось.

Я могла бы сказать коллегам, что большинство стихотворений — об одиночестве и бессмысленности жизни.

Мне вспоминаются бабушкины слова, которые она произнесла, стоя у окна с чашкой кофе в руке: человек приходит в этот мир обнаженным и ищет смысл. Я откладываю книгу на ночной столик и, потянув за шнур, выключаю лампу. Бахрома на абажуре дрожит.

Можешь приходить ко мне, темнота.

А потом снова будет свет.

II. ЗООЛОГИЯ ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ

Они рожают верхом на могиле[3].

С. Беккет

Сложнее всего привыкнуть к свету

Я вглядываюсь в начало дня за окном. По-прежнему кромешная тьма.

Поджариваю хлеб в тостере и включаю радио. Попадаю на середину интервью и слышу, как мужчина объясняет, что черная дыра — это область, поглощающая весь свет и все вещества, но ее саму ничто не покидает. Ее природа настолько непостижима, что все принятые научные теории не работают. Даже пространство и время существуют не в той форме, которую мы знаем.

Выпиваю чашку кофе и выключаю радио.

На дне шкафа, где висят платья, двоюродная бабушка оставила большую тяжелую картонную коробку из-под бананов «Чикита». Я знала, что в ней хранятся какие-то бумаги, но все тянула с тем, чтобы ее открыть и изучить содержимое. Когда я навещала бабушку в больнице, в одно из последних посещений она вдруг погладила меня по тыльной стороне ладони и сказала:

— Присмотри за моей коробкой.

Тогда я не поняла, что она имеет в виду.

Коробку открыла только через год после ее смерти.

На самом верху в ней лежал толстый светло-коричневый конверт, в котором оказалась машинописная рукопись, более двухсот страниц. На первой странице стояло имя бабушкиной сестры, а под ним большими буквами: «ЖИЗНЬ ЖИВОТНЫХ», подзаголовок: «Исследование возможностей человека». Полистав, я убедилась, что это рукопись книги. В предисловии бабушка немного написала о себе:

Я принимала детей в самый короткий и в самый длинный день года, когда солнце почти не поднималось или почти не садилось, всего через мои руки прошло 5077 новорожденных: 2666 мальчиков и 2411 девочек. И всем им я что-нибудь вязала: шапочку или кофточку, рейтузы или пинетки. В основном из желтой или светло-зеленой пряжи — это цвета солнца и проклюнувшегося ростка. На одного ребенка уходило три-четыре мотка пряжи.

Заканчивается предисловие следующими словами:

Говорят, человек никогда не справляется с фактом своего рождения. Что самое трудное в жизни — появиться на свет. И сложнее всего привыкнуть к свету.

Разбирая коробку, я вскоре обнаружила еще две рукописи. Обратила внимание на то, что все они машинописные. Как и в случае «Жизни животных», на первой странице напечатано имя двоюродной бабушки, ниже — названия: «ПРАВДА О СВЕТЕ» (на полях написаны два других: «Раз мышления о свете» и «Воспоминания о свете» — бабушка явно выбирала) и «СЛУЧАЙНОСТЬ» В каждой свое предисловие, и сначала я считала, что это три отдельные рукописи. Но, просматривая страницу за страницей, обнаружила, при всем различии, несколько одинаковых тем. Так что теперь мне предстояло решить, идет речь о набросках или разных версиях одной и той же книги. Ты продолжишь мое дело, сказала мне Фива. Тогда я подумала, что она имеет в виду акушерство. Теперь я в этом не уверена.

Все связано

Я сделала несколько подходов к коробке, но, чтобы пропахать семьсот с лишним машинописных страниц, требуется много времени.

Сестра наблюдала за ходом дела со стороны. Она называет бумаги скарбом и периодически спрашивает: ты уже разобралась со скарбом? Хочешь, помогу сортировать и выкидывать? Или: ты все еще копаешься в этих залежах? И добавляет: можно отнести бумаги в отдел рукописей Национальной библиотеки, закрыть их там на пятьдесят лет, и дело с концом.

Когда сестра впервые спросила, что это за рукописи, я не знала, как ответить.

— И никакой идеи?

— Их сложно описать. Это отличается от всего, что я когда-нибудь читала.

— Это воспоминания? Или что-то вроде руководства по акушерству?

— В сущности, нет, — ответила я и добавила: — К тому же рукописи сильно различаются между собой.

Подумав, пояснила:

— Думаю, она пытается понять человека.

— В каком смысле?

— Его бессилие.

— Она не верит в человека?

— Трудно сказать.

— Понимаю.

— Я еще не все прочитала.

Мое недоумение вызвал прежде всего стиль, точнее — его отсутствие. И дело не только в стилистических особенностях рукописей — различаются по стилю главы и даже абзацы внутри одной главы, словно авторов было много. Рукописи отчасти напоминают учебное пособие по практической стилистике: в одних местах стиль сухой, точный, научный, в других — возвышенный и торжественный, даже библейский. Также можно найти придуманные диалоги в духе просветителей XVIII века. Двоюродная бабушка не заботится о логичности и стройности изложения, чтобы одно непременно вытекало из другого. Такие фрагментарные тексты очень нелегко читать, в них словно нет смысловой связи. «Бессвязность» и «обрывочность» были первыми словами, пришедшими мне в голову. Однако нельзя отрицать, что форма и содержание слиты воедино, когда бабушка пишет:

Одно не обязательно влечет за собой другое. Так происходит потому, что наш мир фрагментарен и человек лишь осколок осколка.

Главы далеко не всегда позволяли составить верное представление о содержании книги, скорее наоборот. Они могли быть неясными и не давать однозначных ответов, как «То, что я знаю» или самая длинная глава в «Случайности», которая называется «Иное».

В рукописях также можно найти множество разрозненных рассуждений, отдельных предложений или фрагментов, никак не связанных с текстом. В бабушкином стиле и способе выражения мыслей много странного, особенно в манере говорить намеками. Она могла, например, сказать без видимой причины: сначала свет, затем темнота, сначала день, затем ночь — таков порядок вещей. Или: середина там, где мы каждый раз находимся, Дия. Либо наставляла меня: ты поймешь, что люди говорят да, но имеют в виду нет. Или наоборот: говорят нет, а имеют в виду да. В какой-то момент мне кажется, будто она говорила о черной дыре внутри космоса. Что она вполне могла бы сказать: в центре Вселенной есть черная дыра. А в центре дыры — свет. Я понимала не все из того, что она говорила. Даже когда жила у нее.

Иногда меня не покидало чувство, что сказанное бабушкой было финальным аккордом ее размышления, заключением, над которым она долго думала наедине с собой, сродни ответу на математическую задачу.

Самое примечательное, однако, — ее умение плавно переходить от малого к большому в одном предложении, от листка на дереве или петли в вязании к замечанию о том, что расстояние между звездами одного созвездия составляет миллионы световых лет. Для бабушки будто не существовало разницы между большим и малым, второстепенным и главным. Или, скорее, малое было в ее глазах большим, а большое малым. И в соответствии с этим она непоколебимо верила, что в итоге все в мире связано. В конце пути, пишет она в «Случайности», человек видит, что все связано. И не так уж важно, что изложение напоминает длинные и извилистые проходы или разветвленные тайные тропы, — в нужном месте они сливались, потому что все связано. (Не могу не думать о том, что именно случайность — понятие, которое наилучшим образом описывает порядок изложения материала в рукописях двоюродной бабушки.) По приблизительным подсчетам, два эти слова — все связано — встречаются в рукописях более трехсот раз, в различных контекстах. Столкнувшись со сложным материалом, бабушка пишет: все связано, это ее аргумент и ее заключение: все связано. Когда я объявила, что бросила теологию и собираюсь стать акушеркой, она сказала:

— В конце концов человек понимает, что все связано, Дия.

«Чикита»

Когда сестра первый раз спросила, что я собираюсь делать с рукописями, я ответила, что не знаю.

Однако хорошо понимала, что двоюродная бабушка думала об издании. Подтверждение нашлось в коробке из-под бананов «Чикита», в письме от издателя, который благодарит бабушку за присланную рукопись. Но затем пишет:

Мы считаем рукопись оригинальной, но, к сожалению, изложение слишком фрагментарно, чтобы ее можно было опубликовать.

Письмо датировано октябрем 1988 года, однако из него нельзя понять, о какой рукописи идет речь. Подозреваю, что издатель имеет в виду «Жизнь животных». Письмо теплое, видно, что отправитель приложил немало усилий, чтобы смягчить отказ. Он извиняется за то, что долго не отвечал, тянул с ответом, пишет он, рукопись оказалась погребенной под кипой других рукописей, еще и редактор отдела была в декретном отпуске. Из письма также следует, что двоюродная бабушка ходила в издательство, поскольку издатель благодарит ее за визит. Наконец он упоминает, что вынужден отказаться от публикации не только ее книги, но и некоторых других, так как на издательском небосклоне сгущаются тучи. Отправитель мягко обошелся с бабушкой, полагаю, в силу ее возраста, но между строк можно также прочитать, что ему было трудно понять, о чем рукопись. Чувствую, что, характеризуя рукопись как оригинальную, он на самом деле имел в виду, что повествование непоследовательно или даже нелогично. На обороте письма двоюродная бабушка написала синей шариковой ручкой:

Не согласны с композицией.

Соседка, живущая этажом ниже, работает редактором в маленьком издательстве, и однажды в разговоре с ней я упомянула о рукописях. Я возвращалась домой с ночной смены, было субботнее утро, и соседка вышла почистить тротуар и смести снег с мусорных контейнеров в темноте, синий отблеск телеэкрана указывал на то, что ее дети смотрят детскую передачу.

Я упомянула, что рукописи несколько фрагментарны, она считала, что сегодня люди более открыты к восприятию неупорядоченности или хаоса, чем тридцать лет назад, настолько, что даже может развиться безвкусица, как она выразилась. К тому же хороший редактор способен сотворить чудо, навести мосты между разрозненными отрывками и нащупать то, что она назвала стержнем произведения.

— Тогда и содержание сложится, — добавила она.

Маленькое издательство типа того, в котором она работает, конечно, не возьмется за публикацию такой неординарной вещи, сказала соседка, но посоветовала поговорить с другими издателями. Только нужно быть готовой разъяснить содержание произведения. Вопрос также в том, какую рукопись предъявить. Можно, например, послать их все, пусть издатель сам выберет интересные фрагменты.

Человек — двуногое млекопитающее

Кроме письма от издателя, из которого нельзя было понять, какая из рукописей имеется в виду, нигде никаких дат не было. Я предположила, что двоюродная бабушка работала над ними долго, возможно даже десятилетия, вплоть до смерти в 2015 году. Самая полная рукопись — «Жизнь животных», и я считаю ее также самой ранней. Самая длинная глава в «Жизни животных» называется «Человек — двуногое млекопитающее», но из записи на полях следует, что бабушка также рассматривала название «В чем другие животные превосходят человека?». Судя по нему, глава посвящена человеку и его сравнению с другими млекопитающими; она начинается с предложения:

Человек развивается медленнее других животных на земле.

В ней красной нитью проходит тема преимущества других видов млекопитающих перед человеком, и бабушкино заключение в том же духе: человек по большей части сильно уступает другим животным, не в последнюю очередь это проявляется в медленном развитии его потомства. Описывая человека, бабушка обычно использует понятие «млекопитающее». Когда я упомянула об этом в разговоре с сестрой, она сказала, что в свете бабушкиных занятий ее это не удивляет. Речь в главе в основном идет о способностях различных животных в сравнении с человеческими способностями.

Ягнята и жеребята сразу становятся на ноги при рождении, пишет бабушка, ребенку, чтобы сделать первые три шага на неуверенных ногах, нужно, как правило, двенадцать месяцев.

И продолжает:

Ребенку требуется два года, чтобы его словарный запас достиг пятнадцати слов. За это время кошка приносит первых котят. Намного позже человек усваивает такие слова, как стебель, еще позже — процесс, свобода и надзор, и не факт, что когда-нибудь задумывается об их значении.

Пчелы и пауки исполняют сложные танцы, и птицы танцуют, продолжает бабушка, а человеку требуется два года, чтобы научиться стоять на одной ноге и прыгать. И столько же времени, сколько нужно, чтобы овладеть навыком извлечения одиночных нот на губной гармошке.

Мое внимание привлекло предложение в конце главы, не в последнюю очередь тем, что не согласуется с остальной ее частью:

Обезьяны бонобо, как и человек, занимаются сексом, чтобы помириться.

Хрупче фарфоровой вазы и птичьего яйца, самое хрупкое из всего хрупкого на земле

Бабушка пишет, что человек обладает неплохим зрением, но она упоминает различных животных, у которых оно намного лучше и глаз устроен сложнее. В глазу орла, например, своего рода телескопическая линза, что позволяет ему заметить добычу с многокилометровой высоты. Однако самым лучшим зрением среди всех земных обитателей наделен один из видов омаров (в другом месте, правда, речь идет о крабах). Начинает бабушка с утверждения об ограниченных возможностях человека. Так, она пишет о том, что он слеп в темноте. Далее перечисляет животных, которые в темноте отлично видят, таких, например, как совы в небесной вышине и акулы в глубинах моря. После зрения бабушка переходит к слуху и говорит, что даже безухие насекомые слышат лучше человека. Органы чувств следуют один за другим, обоняние у человека тоже слабее, чем у большинства других видов, и в качестве одного из многих примеров она приводит исландских пастушьих собак, намного опередивших человека. Человек вечно пьет кофе и мочится, а верблюд может много дней прожить в пустыне без воды, пишет двоюродная бабушка. Что касается способности ориентироваться, то человек может найти дорогу в магазин, тогда как крачка — это чудесное небесное создание — летает на тонких крыльях между полюсами: шедевр природы, мягкие подушечки лап слона чувствуют вибрацию на расстоянии пятнадцати километров, а кит — самое крупное млекопитающее на земле — может уловить движение подлодки за десятки километров и вызвать помехи в работе системы связи. И человеку остается лишь всю жизнь восхищаться такими удивительными существами. Вера двоюродной бабушки в то, что человек отстает от многих видов животных, растет от страницы к странице. И в конце главы о двуногом млекопитающем она приходит к заключению, что новорожденный ребенок хрупок, как крылья мухи. Если маленькое тельце выскользнет из рук нервного (и в некоторых случаях пахнущего вином) отца, свет тут же погаснет. Я поняла, что человек, считающий себя венцом творения, на самом деле беспомощнее всех диких животных, он — слабейший представитель своего класса, хрупче фарфоровой вазы и птичьего яйца, самое хрупкое из всего хрупкого на земле.

В том же духе бабушка пишет своей подруге в Уэльс:

Самое чувствительное животное на земле на самом деле никогда не справляется с фактом своего появления на свет.

Мозг

В последней части главы «Человек — двуногое млекопитающее» речь идет о размере человеческого мозга, и там много разного. Мозг человека в пять раз больше, чем должен быть по сравнению с размером тела, пишет двоюродная бабушка. Размер мозга позволяет человеку беспокоиться о завтрашнем дне и о том, что его не любят. Что он одинок. Что его неправильно понимают. В этой связи примечательно, что, сравнивая человека с другими видами и отмечая их явные преимущества, бабушка одновременно считает слабости человека его сильными сторонами. Размер мозга позволяет ему выдавать различные идеи. Он может решить проблему, если захочет. Глава, посвященная границам человеческих возможностей, начинается следующими словами:

Поскольку человек не умеет летать на собственных крыльях, он строит самолеты. Точно так же несовершенства человека приводят к тому, что он изобретает электричество и вакцины, утюг и компьютер. («Компьютер» она добавила в рукопись шариковой ручкой позже, когда его приобрела.)

Однако самой позитивной способностью человека, по мнению двоюродной бабушки, является непредсказуемость поведения, означающая, что, в отличие от других видов животных, он может повести себя неожиданно даже для самого себя. Бабушка описывает, как человеку вдруг приходит в голову попрыгать на одной ноге или встать на руки без всякой очевидной цели. Из всего удивительного самое удивительное — это то, что человек часто не знает, почему он поступает так, как поступает. Он бунтарь и изгой.

Для меня не стало сюрпризом, что самой примечательной особенностью человека, по мнению бабушки, является умение сочинять стихи. Говорить о себе как о рыбе в сети слов, а о наших словах как о сетях для того, чтобы ловить ветер. И далее: и кровь твоя струится слепо, тяжело, устало.

В рукописи четыре страницы стихотворных цитат, как целые стихотворения, так и отдельные строки, которые любила двоюродная бабушка. Я еще вернусь к языку, пишет она в конце главы, но не делает этого, что для нее типично и показывает, насколько непоследовательным автором она была. Больше она о языке не упоминает.

Но когда дело доходит до чувств, здесь человек беспомощен и защищен лишь набедренной повязкой. Или даже обнажен, как при рождении. Он не понимает, почему чувствует то, что чувствует.

Ты будешь

Сестра спрашивает, рассказывается ли в рукописях о родах. Нет, отвечаю я, если не считать утверждения, что человек рождается и умирает. В том, что бабушка ни словом не обмолвилась о родах, она очень похожа на своих предшественниц из акушерского сословия. Никто не помнит своего рождения, и еще никто не смог выразить словами собственную смерть, пишет она. Многие, напротив, пускались в подробные рассуждения о смерти других. Из страха.

Из бабушкиной переписки видно, что они с подругой очень часто обсуждают смерть. Обмениваются сценами смерти из произведений литературы, и, судя по бабушкиным черновикам, она выбирала примеры из саг об исландцах, в которых брак приводит к смерти персонажа. В то время как ее подруга не жалеет места на размышления о смерти Лавинии в «Тите Андронике», Анны в «Анне Карениной» и Алены Ивановны в «Преступлении и наказании».

Заключительная глава «Жизни животных» называется «Воззвание к младенцам, которым я помогла появиться на свет», в ней находят подтверждение слухи, что двоюродная бабушка общалась с грудничками в родильном отделении.

Воззвание начинается с обращения:

Добро пожаловать, малыш. В мире ты альфа, и омега тоже ты.

Затем следует список того, что ждет ребенка, состоящий из двадцати девяти пунктов, и почти все начинаются со слов «ты будешь…»

1. Ты будешь делить мир с дикими животными, птицами небесными и рыбами морскими, с деревьями и горами.

2. Ты будешь чувствовать странное желание накапливать скарб и приобретать вещи, которые тебе совершенно не нужны.

3. Ты будешь что-то полагать, но все может сложиться иначе в силу случайности.

4. Ты будешь подозревать ближнего и бояться, что он под тебя копает.

— А двоюродная бабушка ничего не пишет о желаниях и страхах? — как-то спросила сестра.

— Нет, по крайней мере прямо, — ответила я.

Заключительное предложение воззвания, однако, заставило меня поломать голову — одно из немногих, отсылающих к чувствам.

29. Тебе предстоит столкнуться с отказом и глубоким разочарованием, когда болит сердце, в груди жжет, словно душа горит огнем, и трудно глотать.

Я искала следы ее личной жизни в квартире и почти ничего не нашла. Но, рассматривая книжные полки, заметила сложенный лист бумаги, засунутый между страницами Flora Islandica. На листе от руки написаны два предложения, попеременно. Семь раз каждое.

Я жду тебя.

Я не жду тебя.

Бабушка словно примерялась, размышляя, какое из двух выбрать. Я спросила у мамы, и она сказала, что ничего не знает. Или буквально: те, с кем я общаюсь, ничего не рассказывают.

Я также упомянула двадцать девятый пункт в разговоре с сестрой, что дало ей возможность завести речь о моем зяте.

— Происходят вещи, которых человек не предполагает, — сказала она.

— Например? — спросила я.

— Сигурбьярт.

— Что с ним?

— Вчера мы с ним долго разговаривали.

Не так давно сестра поделилась, что ее муж изменился.

— Подозреваю, что на работе им кое-кто увлекся, он явно в курсе, и ему это нравится.

— Вот увидишь, Дия, — говорила мне бабушка, — то, что не происходит, не менее важно, чем то, что происходит.

Чем больше я пытаюсь собрать пазл жизни двоюродной бабушки, тем больше вопросов возникает.

Мир все еще черный

Я просыпаюсь в самый короткий день года, в самую длинную ночь года.

Еще далеко до того, чтобы свет озарил небо и мир обрел форму. Я прислушиваюсь к звукам в доме и, кажется, слышу шаги в мансарде. Вылезаю из кровати и отодвигаю занавеску. Над кладбищем свинцово-серой пеленой лежит туман. Самолет появляется из-за одного облака и исчезает за другим. День никогда не начнется.

Идя на кухню, слышу, как кто-то взбегает по лестнице и чуть позже стучит в мою дверь. На лестничной площадке стоит моя коллега Вака и говорит, что проскочила с мужчиной, который поднимался в мансарду. Она протягивает мне пакет из пекарни, приносит две подушки и устраивается на краю бархатного дивана. Когда она пришла ко мне в гости в первый раз, квартира ее явно удивила. Она так и сказала:

— Неожиданная квартира.

Сейчас у нее серьезный вид — как выясняется, ночью она приняла ребенка, который должен был родиться только через три месяца.

— Девочка слишком рано появилась на свет, — делится Вака.

Иногда, думаю я, дети заставляют себя ждать и задерживаются на несколько недель, иногда рождаются слишком рано, крохотные, с синей сосудистой сеткой под белой кожей, тонкой, как рисовая бумага.

— Она не была готова, — продолжает Вака, кладет подушку под голову и откидывается на спинку.

Я предлагаю сварить кофе, наливаю в кастрюлю воду, включаю конфорку.

Случается, дети рождаются и в ту же минуту умирают, иногда сердце делает несколько ударов, затем сердцебиение затихает и свет гаснет.

Я расставляю на столе чашки с блюдцами, делаю бутерброды из принесенных коллегой бейглов.

— Ребенок был жив?

— Да, увезли в реанимацию.

Вака поднимает чашку, поворачивает, ее губы шевелятся.

— Этот белый сервиз от Хьёрта Нильсена.

Некоторое время она молча ест бейгл, затем говорит:

— Я узнала, ты потеряла ребенка при родах.

— Да, это так. Мальчика.

— Как давно?

— Шестнадцать лет назад. В июле, — добавляю я.

— Он был доношенным?

— Да.

Случается, пациентки спрашивают, есть ли у меня дети, и я отвечаю, что нет. Если бы они спросили, рожала ли я, то я бы ответила: то, что я стала матерью, почти ничего не изменило.

Коллега допивает кофе, собирает со стола хлебные крошки и, высыпав их на тарелку, говорит:

— Прошлой ночью мне приснился странный сон.

Она замешкалась, затем продолжила:

— Приснилось, что мне поручили заботиться о шести малышах, все девочки, и я с ними одна. Я должна была их кормить, но у стола стоял только один детский стульчик.

Обычно акушеркам снятся роды, когда они ждут младенца. Или мечтают о детях. У двоюродной бабушки всегда были наготове толкования снов. Обзавестись ребенком означало большую удачу для замужней женщины и трудности для незамужней; увидеть, что ребенок падает, предвещало неприятности; что он дерется означало удачу; плачущий ребенок — к хорошему здоровью; бегущий ребенок — не к добру; идущий ребенок — к свободе, а много детей — к большому счастью. В то время как беззащитные дети предупреждали о грядущих трудностях.

— Сон может означать, что на тебя давит ответственность, — говорю я коллеге.

Мне также приходит на ум ее дополнительная нагрузка в спасательной команде. Однажды поиски туриста продолжались все выходные, и, придя в понедельник утром на работу, Вака рассказала, что, когда метель стихла, его нашли вблизи холма, где он пытался укрыться от непогоды.

— Мы знали, что того, кого ищем, уже нет в живых, — добавила она.

Я налила в чашки кофе.

— Я велю женщинам слушать свое тело, как нас учили. Но слушает ли тело женщин?

Сделав глубокий вдох, Вака отвечает на свой вопрос сама:

— Нет, не слушает.

Она отпивает кофе и продолжает:

— Я тут недавно прочитала, сколько женщин в мире умирает за день при родах.

— Ты имеешь в виду всего?

— Да, всего.

Она смотрит вниз.

— Восемьсот тридцать женщин в день.

Она поднимает взгляд и смотрит на меня.

— Как если бы в один день разбились четыре пассажирских самолета.

Она снова в замешательстве.

— Тогда сообщили бы в новостях, — говорит она в заключение.

— Да, — соглашаюсь я, — сообщили бы в новостях.

Она встает, подходит к окну и стоит там некоторое время.

Облако приближается, затем удаляется, оно быстро проносится мимо. Наконец туман на кладбище рассеивается, на нижнем краю неба появляется голубая полоса, она постепенно расширяется, и на горизонте белыми пятнами выстраиваются горы.

И тут я вспоминаю, что Вака недавно переехала в квартиру, которую снимает вместе с подругой из спасательной команды, и она как-то упомянула, что им не хватает мебели.

Перехожу прямо к делу:

— Ты ведь говорила, что тебе нужен диван?

Она поворачивается.

— Я думаю избавиться от лишних вещей.

Она смотрит вокруг и подтверждает, что ей нужен диван.

— А еще какая-нибудь мебель не нужна?

Когда Вака была у меня в гостях в первый раз, она обошла квартиру, восхищаясь тиком, теперь идет по второму кругу.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Бери что хочешь.

Она хмыкнула.

— Только скажи, с чем можешь расстаться.

В конце концов коллега выбирает диван, который сестра сравнивает с густым зимним туманом, кровать бабушки и дедушки, в разобранном виде перекочевавшую в комнату за гостиной (матрасы были выброшены), и столовый гарнитур, также принадлежавший бабушке. Под моим напором добавляет кресло и журнальный столик.

Вака делает пару телефонных звонков и сообщает, что договорилась о машине со спасателями, а две подруги из команды помогут ей перевезти мебель, но это потом. Сначала она поспешит домой и ляжет.

Яйца

Звонит моя сестра:

— Электрик приходил?

— Да.

— И что сказал?

— Что сую в розетку сломанные электроприборы и что в квартире не хватает освещения. Что он словно пришел к слепой старухе.

И тут я вспомнила о рождественских подарках.

— Ты могла бы подарить мне какой-нибудь светильник.

Сестра была очень довольна полученной информацией и хотела узнать, какой именно.

— Торшер или настольную лампу?

— Все равно.

— Так тебе нужно два светильника?

— Можно и два.

Сестра говорит, что передаст маме.

— Ты не думала что-то изменить? Разобрать?

Сообщаю ей, что как раз отдала один из диванов и еще кое-какую мебель, и добавляю:

— Ваке, она со мной работает.

— Той, что в спасательной команде?

— Да.

Сестра сочла это замечательной новостью. Затем она переходит к туристу с мансарды и спрашивает, удалось ли мне выяснить, откуда он.

— Из Австралии, как ты и догадывалась.

— Сбежал от жары?

— Ничего такого он не упоминал. Я научила его пользоваться стиральной машиной. Он сказал, что как раз обдумывает планы, — добавляю я.

Сестре кажется странным, что человек пролетел семнадцать тысяч километров, чтобы обдумывать планы.

— Он никак не пояснил?

— Нет.

Некоторое время в трубке тишина.

Затем она хочет знать, не нужны ли мне яйца.

— Нет, у меня еще почти целая коробка, которую ты привезла на прошлой неделе.

Одна из ее подруг разводит кур породы исландский ландрас, сестра покупает яйца по подписке и регулярно снабжает меня.

— Ты рассказала туристу о прогнозе погоды?

— Нет, забыла.

Со вчерашнего дня прогноз ухудшился. Речь идет о самом глубоком циклоне не за семьдесят лет метеонаблюдений, как прогнозировали ранее, а за сто лет. И полная неуверенность в том, когда именно разразится непогода: в сочельник или рождественскую ночь и в какое время.

— Неужели есть вероятность, что придется перенести семейный обед? — спрашиваю я сестру. — Раз такой плохой прогноз?

— Да, возможно, придется перенести семейный обед на сутки и собраться на само Рождество.

Она хочет обсудить эту возможность.

— Тогда непогода должна уже стихнуть.

— У меня три ночных смены подряд, так что я, к сожалению, не приду.

— Последний циклон был штилем по сравнению с тем, что грядет после выходных.

Последний циклон, однако, разбил стекла и унес овчарню на хуторе к востоку от столицы. Для сестры также стало неожиданностью узнать, сколько людей еще не убрали с участков батуты, несмотря на декабрь.

Темнота делает мир невидимым

Стучусь в квартиру в мансарде, турист встречает меня в рубашке.

— Я хотела бы вас предупредить, что прогноз погоды неблагоприятный. После выходных ожидается очень плохая погода.

Рубашка на нем косо застегнута. Пропущена одна пуговица. Как у ребенка, который одевался самостоятельно.

— Сильный ветер, — добавляю я, чтобы привлечь его внимание.

— Хуже, чем вчера? — спрашивает он. — Еще ветренее?

Я задумываюсь. Вчера вроде ничего особенного не было. Северо-восточный ветер и поземка. Отличная погода, чтобы нежиться в горячем бассейне. Плывущие тела в клубах пара.

— Будет убийственная непогода, — говорю я и вкратце пересказываю прогноз.

Потом вспоминаю о том, что в мансарде есть маленький балкон с грилем, на котором парень иногда жарит себе отбивные, и дым проникает в окна соседей — последний раз несколько дней назад. Размышляю, не должна ли я упомянуть, что людей просили присмотреть за своими вещами во дворах и на балконах.

Но вместо этого говорю, что обычно погода сначала ухудшается, а потом улучшается.

— Так что ожидается неподходящая погода для активного отдыха, — заключаю я.

До этого, однако, еще три с половиной дня, и за это время турист вполне сможет перестроить свои планы. Именно об этом он и думает, поскольку, внезапно исчезнув в квартире, тотчас возвращается, держа в руках сложенную карту, и разворачивает ее.

Он показывает несколько мест, говорит, что собирается их посмотреть. Интересуется, стоят ли они того.

Я задумываюсь.

— Основная проблема в том, что день очень короткий. — Пытаюсь объяснить, что день кончается вскоре после того, как начинается. Выражаю эту мысль иначе: солнце появляется над горизонтом почти в полдень и около трех снова исчезает. Восход растягивается на все утро, а спустя три часа после того, как наконец рассветет, начинает опять темнеть, и солнечный диск снова погружается в море.

Я суммирую:

— У вас есть всего несколько часов, чтобы посмотреть то, что собираетесь.

Спустившись к себе, я вдруг вспоминаю, что, попрощавшись и направившись вниз по лестнице, электрик бросил реплику, показавшуюся мне странной: никто точно не знает, что такое свет. Его можно измерить, но не понять.

Империя, гаснущий свет или светлячок?

В письме тридцатилетней давности двоюродная бабушка объясняет своей подруге, что работает над своего рода оптическим исследованием. Что представляет себе конструкцию в форме круга, несущего вечный свет, а под ним открывается время. Позднее подруги очень часто обмениваются описаниями сумерек в Блэенхонддан и на западе Рейкьявика соответственно и обсуждают свет. Я пытаюсь понять свет, пишет бабушка в одном из писем, как он загорается и как он гаснет.

Судя по одному из последних писем Гвиневер, написанных спустя двадцать лет после того, как моя двоюродная бабушка, по ее собственным словам, приступила к изучению света, одно время она собиралась назвать свое исследование не «Правда о свете», а «Мать света». Подруге это название очень нравится, и, пользуясь случаем, она объясняет, что элемент «Гвин-» в ее имени связан с валлийским прилагательным «белый, светлый».

Сестра спросила, смогу ли я использовать письма, чтобы датировать рукописи и установить их хронологическую последовательность. Но это не так просто, поскольку в бабушкиных черновиках нет дат и, обсуждая ту или иную тему, она нередко перескакивает с рукописи на рукопись в одном письме. Кроме того, во всех рукописях всплывает свет, который пробивается в мир, часто в самых неожиданных местах. Вот пример из «Жизни животных»:

История человека — это история миллиона отражений.

Как и в других рукописях, фрагменты варьируются от лирических, временами даже пророческих, до научных. Подход к изложению материала в предисловии к «Правде о свете» в известной степени типичен. Начинает бабушка с размышления о том, что она называет дуализмом света (позже в этой же рукописи она говорит о его двойственной природе), то есть о том, что такое свет: волны, фотоны или даже и то, и другое. Затем, цитируя Хорхе Луиса Борхеса, она задается вопросом: империя, гаснущий свет или светлячок? И далее приводится статистика о восходах и закатах в Рейкьявике в июне и декабре:

24 декабря 11:22 (восход) — 15:32 (закат).

21 июня 02:54 (восход) — 24:04 (закат).

(В скобках она добавила Акурейри: 21 июня 1:25 (восход) — 1:03 (закат).)

Затем бабушка говорит, что поняла всю сложность света, что он, вероятно, сложнее человека, и заканчивает предисловие словами:

Это моя ода к свету, это книга о темноте.

Мое внимание привлекает то, что в рукописи есть целая глава, посвященная электричеству и истории электрификации Исландии начиная с Магнуса Стефенсена, который первым описал свойства электричества в 1793 году. Бабушка подробно обсуждает само слово «электричество» и сообщает, что Магнус называл его rafkraftur, Йонас Халльгримссон — rafurmagn, а современная форма rafmagn впервые появляется в словаре Конрада Гисласона[4]. Кроме того, она упоминает, что сначала электричество продавали в лампочках. Это означало, что люди платили определенную сумму за каждый электрический патрон в своем доме, пишет бабушка.

Ты пришла к заключению о свете? — спрашивает Гвиневер в одном из своих писем. — Ты достигла своей цели?

Из черновика ответного письма можно понять, что, по мнению двоюродной бабушки, человек и зажигает свет, и гасит свет. Он зажигает и гасит. Гасит и зажигает, пишет она и объясняет:

Это можно сравнить с тем, как ребенок играет выключателем, сам не зная почему и какая за этим стоит идея.

— Фива знает что-то о связи между человеком и светом? — спрашивает сестра.

— Она считает человека ребенком, балующимся с выключателем, — отвечаю я.

Помню, как однажды, когда я везла бабушку на машине, с пассажирского сиденья вдруг послышалось:

— Некоторые люди несут в себе свет, Дия. Другие пытаются утянуть человека за собой в темноту. Не обязательно по своей воле.

Моментальное штопорное движение

Вака с подругами появляются быстро, сначала выносят мебель на лестничную клетку, затем спускают вниз и грузят в машину спасательной команды. Одна из подруг снимает квартиру вместе с Вакой. В довершение всего они еще забирают один из трех комодов, который я предварительно освобождаю от вещей.

Девушки рассказывают, что турист с мансарды как раз шел домой и помог им с погрузкой.

Я собрала на столе всю кухонную утварь, имевшуюся в двух экземплярах, в том числе два половника, две сырорезки, две скалки, два соусника. Выставила также один из трех унаследованных вместе с квартирой сервизов — он без дела хранился в шкафу.

Вака берет блюдце и внимательно его рассматривает.

— Я бы на такое не решилась, — говорит она и ставит блюдце обратно.

— Это синий лук, чешский. У моей родной бабушки тоже был такой сервиз.

Напоследок подруги все-таки уносят коробку кухонных принадлежностей.

Без перекочевавших в машину вещей квартира кажется больше. Однако там, где раньше стояла мебель, теперь видны выгоревшие обои и облупленная краска.

— Нужно покрасить, — заключает коллега. — Я тебе помогу, если хочешь. Это самое малое, чем я могу отблагодарить тебя за мебель.

Я упоминаю идею электрика объединить столовую с кухней.

— По его словам, изначально так и было.

Постучав по стене, Вака говорит, что нужно только выкрутить несколько шурупов, и обещает принести дрель.

Мокрый снег сменился дождем, и в мансарде случаются протечки. Три года назад за домом воздвигли леса, тогда нужно было отремонтировать крышу и заменить окна в мансарде. Мастеров больше никто не видел, а леса до сих пор стоят. Соседка этажом ниже регулярно звонит мастерам, они каждый раз клятвенно обещают прийти, но потом обязательно что-нибудь случается. Не исключено, что проблемы с электричеством тоже связаны с протечками в доме. Между трубами на крыше натянут провод от старых телеантенн, его просто не убрали. Бывало, на провод налетали птицы, ослепленные солнцем или мерцанием серебристого инея на гофрированном железе крыши, тогда начиналась сильная вибрация и птицы падали вниз. Вот и недавно на провод налетела какая-то кочующая птица и мгновенно упала рядом с мусорными контейнерами, вращаясь штопором. Я как раз возвращалась домой, когда соседка заметила птицу. Мы с ней стояли, рассматривая маленький комок, лежавший на асфальте рядом с лужицей крови и перьями. У птицы был своеобразный оранжевый хохолок на голове — мы не знали, что это за вид. Соседка сочла удивительной случайностью, что птица упала на тротуар именно в тот момент, когда она выносила мусор, поскольку она как раз закончила редактировать текст о кочующих птицах. Она положила птицу в пакет и сказала, что покажет орнитологу, с которым работала над книгой. При следующей встрече соседка сообщила, что птица оказалась из гораздо более южных краев и здесь ее раньше никогда не видели. Скорее всего, за океан птицу унесло ветром. И по удивительной случайности, повторила она, этому пернатому суждено было упасть на землю после такого долгого и рискованного путешествия через день после того, как книга о кочующих птицах ушла в печать. Иначе она бы смогла его туда добавить.

Мне приходит в голову, что, когда турист спросил, какой силы был ветер, я могла бы рассказать о птицах, которых иногда уносит на другой берег Северной Атлантики.

Смотри, светлеет

Продавщица в отделе красок хочет знать размеры поверхности, которую я планирую красить, и я говорю, что буду красить спальню и гостиную. Она спрашивает, какой цвет меня интересует, и я отвечаю, что белый. Она уточняет, какой именно белый я хочу: инеисто-белый, белоснежный, мраморно-белый, солебелый, молочно-белый, хлопково-белый, известково-белый, жемчужный или ракушечно-белый.

Выбираю инеисто-белый.

— Белый цвет отражает световые волны разной длины, — говорит продавщица, внимательно глядя на меня.

Тут я вспоминаю, что на одной стене в столовой поклеены обои. Она тут же замечает, что их легко снять, и советует купить для этого особую жидкость. Просто нанесите жидкость на стену, а потом удалите обои полосками. Тогда мне приходит в голову, что можно покрасить еще и кухню. Продавщица расспрашивает, какой у меня на кухне интерьер, есть ли плитка. Отвечаю, что на кухне плитка янтарного цвета. Примерно семидесятого года, добавляю я. Она вся уже в пятнах. Она говорит, что представляет себе такую плитку, рекомендует очистить ее от жира, а потом нанести краску валиком. Она также советует покрасить дверцы шкафов и показывает образцы краски. В соседнем отделе я также могу приобрести новые ручки. Во время разговора меня не покидает чувство, что ее что-то беспокоит. Несколько раз она была близка к тому, чтобы сменить тему, явно хотела поделиться чем-то никак не связанным с краской и плиткой.

Продавщица выставляет на стол банки с краской, приносит лотки, валики и кисти и улыбается мне. Я улыбаюсь ей в ответ.

— Вы приняли девочку в марте, она весила три килограмма семьсот пятьдесят грамм. Роды длились тридцать шесть часов.

Она мнется.

— Хотелось бы поблагодарить вас за стихотворение — вы читали мне его в родильном отделении. Оно было о листьях, у которых ветвились жилки и сквозь которые светило солнце.

Она приносит бутылку масла для деревянной мебели.

— С тех пор я купила три сборника стихов, а еще брала в библиотеке.

Я подумала о том, как же неожиданно много поэтов сочиняли о деревьях. Их лирические герои отправляются в лес на прогулку, даже селятся в лесу, они стоят под густыми кронами, под ногами у них трещат маленькие сухие ветки, шуршат сухие листья, они блуждают в темном лесу, листья дрожат на ветру, вянут и опадают.

Мне нужно беречь руки, и я покупаю две пары рабочих перчаток.

По пути домой вдруг вспоминаю, что, когда я закончила читать этой женщине стихотворение, она поинтересовалась, известно ли, о каком дереве идет речь.

— А говорится, что это за дерево? — спросила она.

— Нет, название не упоминается.

— Мог ли это быть дуб?

— Да, вполне мог быть и дуб.

В «Правде о свете» есть глава, где много рассказывается о дубе в контексте продолжительности жизни человека. Бабушка вполне ожидаемо не забывает упомянуть тот факт, что по сравнению с дубом человек просто муха-однодневка. Дуб живет около пятисот лет, или примерно семь человеческих жизней. Дуб, посаженный в английском предместье во времена Елизаветы I, растет там до сих пор. Лесной старец пережил войны и эпидемии, опустошавшие целые графства. Знаменитый поэт сочинял под дубом сонеты, под ним замышляли измены и предательства, влюбленные назначали свидания и зачинали детей, не всегда желанных. И я не могла оставить без внимания слова, которыми бабушка завершает размышления о дубе:

Когда это дерево сажали, человек еще не придумал слово «случайность» и Паскаль еще не родился.

Насекомое

Сестра звонит, когда я уже почти дома, и сообщает, что купила мне в подарок на Рождество торшер.

— У него можно поворачивать абажур и регулировать свет.

Затем она спрашивает, что я делаю. Отвечаю, что купила краску и иду домой, почти дошла.

Она интересуется, чего это я собралась красить за три дня до Рождества. Объясняю, что мне предложили помощь.

— Вака и ее подруги-спасательницы вызвались помочь мне красить.

Гадаю, зайдет ли речь о погоде. Сестра приберегла погоду на конец, сообщает, что прогноз все время меняется и погода может преподнести сюрпризы.

— В данный момент мы не знаем, насколько плохой будет погода. Она может оказаться лучше, чем предсказывают самые худшие прогнозы, и хуже, чем предсказывают самые лучшие.

Она понижает голос.

— Однако ясно, что дело не только в том, что нужно убрать вещи с дворов и балконов, не исключено, что ветер будет ломать столбы и рвать провода.

У дома я встречаю туриста, он открывает дверь подъезда, придерживая ее, пропускает меня вперед. Он промок до нитки, с волос стекает вода. Рассказывает, что ходил на обзорную экскурсию, берет у меня ведерко краски и спрашивает, чем я занимаюсь. Говорю, что крашу квартиру. Пока мы поднимаемся, он признается, что вполне доволен темнотой и очень хочет увидеть, как у нас на небе располагаются звезды. Как он метко выразился: доволен темнотой. Ловлю себя на мысли, что ясного неба не было уже две недели и поэтому никаких небесных тел не видно. Затем турист сообщает, что нашел в ванной паучка, висевшего на ниточке, и это единственное насекомое, которое он здесь видел.

Вспоминаю, что не так давно читала в газете о том, как в Австралии смыло дождем миллионы пауков и дома, поля и люди оказались покрытыми паутиной.

В регионе было наводнение, и, повинуясь инстинкту самосохранения, пауки забирались на самый верх растений и, сплетя сложную сеть из паутины, использовали ветер для передвижения на новые места.

— Если вам понадобится помощь в ремонте лестницы, не стесняйтесь попросить меня, — говорит турист на прощание, возвращая мне ведерко.

У меня вдруг возникает вопрос: с какой вероятностью он вызовется согреть холодные руки?

Я прислоняюсь к косяку, и тут звонит звонок, не работавший больше года.

Финал

Подруги отодвинули мебель от стен, свернули ковер с желтыми розами, сняли гобелен, изображающий Деву Марию с младенцем Иисусом, и положили на двуспальную кровать. Они даже разобрали перегородку между кухней и столовой и теперь выносили доски во двор. Я возвращаюсь на кухню, чтобы выкрутить ручки из шкафов. Отвертка лежит в ящике рядом с лампочками и фонариком. Затем делаю то, что посоветовала продавщица из отдела красок: обрабатываю дверцы шкуркой. Блеск исчезает, и древесина становится на несколько тонов светлее.

Горизонтальный свет проникает на кухню и образует маленький четырехугольник на стене, рядом с календарем корабельной компании «Эймскип». Почти два часа этот четырехугольник передвигается по стене.

Я не могу не думать о Фиве.

— А ведь сколько людей, Дия, не стоит утром у окна, предвкушая рассвет, или вечером, ожидая, когда стемнеет?

Когда я обращаюсь к воспоминаниям, мне кажется, что с годами бабушку все больше занимала случайность и она видела ее на каждом шагу. Насколько я понимаю, бабушка считала случайность наиважнейшим понятием исторического развития.

— Замечай случайности, Дия, — повторяла она.

Многое в жизни человека зависит от случая, пишет бабушка в коротком и фрагментарном предисловии к рукописи о случайности. И главная случайность — это собственное рождение, но я также поняла, что случай играет большую роль практически во всех важных моментах жизни.

«Случайность» показалась мне самой сложной для понимания из всех бабушкиных рукописей. В заключительной главе, которую она назвала «Финал», далеко до какого-либо вывода. Напротив, в ней царит сплошной хаос. Я пыталась объяснить сестре, что, по мнению бабушки, похоже, случайности кроются в деталях. И что именно детали определяют направление нашей жизни. В ее представлении детали почти синоним магистрального направления. Минимальной единицей времени является не момент, поскольку каждый момент, в свою очередь, распадается на множество других моментов и в каждом скрыта случайность, управляющая нашей жизнью.

Потом мне вспомнилось, что в машине, когда мы возвращались домой, порывшись в костях, как выразилась сестра, бабушка часто упоминала тех или иных покойных родственников, появившихся на свет чудом или по воле случая. В их рождении была случайность, ребенка не должны были зачать, он не должен был появиться, определенные люди не должны были встретиться, тем более полюбить друг друга, многократно повторила она. Если бы мы не появились на свет, почти ничего бы не изменилось, но случаю было угодно, чтобы мы сидели здесь бок о бок в «Ладе», она и ее спутница на пятьдесят пять лет моложе, чтобы мы вообще познакомились, за всем этим — случайность на случайности, не одно поколение случайностей.

— Сто миллионов сперматозоидов наперегонки спешат к яйцеклетке, соревнуясь за право ее оплодотворить, — завершает бывшая акушерка свои рассуждения о случайности рождения.

После того как я покрыла кухонную мебель слоем лака, она выглядит как новая. Приступаю к удалению обоев в столовой. Под ними открываются три слоя краски, трех разных цветов. Подруги закончили со шпаклевкой стен в спальне и нанесли первый слой краски в гостиной.

Солнце еще низко, светит в окно на уровне глаз, пучок света между двумя еловыми ветками на кладбище, прямо над могилами, золотистые лучи. На мгновение.

День по-прежнему сокращается. Но завтра поворот.

Слово «случайность» появилось не ранее 1605 года

В переписке моей двоюродной бабушки и ее подруги Гвиневер нередко заходит речь о случайности, они со всех сторон обсуждают странную обусловленность того, что происходит без видимых причин. Может быть, случайность — это Бог? — спрашивает Гвиневер, но из черновиков мне не удалось узнать бабушкин ответ.

В одном из писем бабушка рассказывает об акушере по имени Гисли Реймонд, которого все звали не иначе как Нонни. Здесь я на самом деле теряю нить, поскольку тогда же бабушка, похоже, перестала писать черновики. Однако в ответном письме из Уэльса можно найти информацию о некоем Раймонде Ноннате, святом покровителе акушеров, беременных и рожениц, и начинается оно следующими словами:

В продолжение разговора о случайности, которая тебе так мила.

Подруга объясняет бабушке, что мать святого умерла при родах и он появился на свет с помощью кесарева сечения. Ноннат означает «нерожденный», пишет Гвиневер крупными волнистыми буквами на прозрачной голубой бумаге.

Случайность всплывает и в последнем письме, которое бабушка отправила своей подруге, но оно вернулось. В нем она, помимо прочего, пишет:

Когда я искала слово «случайность» в словаре прекрасного языка, на котором говорил Шекспир, то выяснилось, дорогая моя Гвиневер, что оно появилось не ранее 1605 года.

Когда человек уйдет, останется свет

Время от времени сестра интересуется:

— Ты все еще копаешься в бумагах Фивы?

— Да, набрала на компьютере.

— Это ведь не пустая трата времени?

— Нет, конечно.

Я долго считала, что, скорее всего, самой первой была рукопись «Жизнь животных», но сомневалась, какая из двух остальных появилась позже: «Случайность» или «Правда о свете». В последний раз, отвечая на вопрос сестры, насколько я продвинулась с рукописями, я сказала, что двоюродная бабушка сначала хотела понять поведение человека, а когда это не удалось, сдалась и решила попытаться понять свет. Затем, закончив со светом, она написала о случайности.

— Или наоборот. Закончив со случайностью, решила написать о свете. В последовательности я не уверена.

В какой-то момент мне даже пришло в голову, что бабушка работала над всеми рукописями одновременно.

Одним из критериев, на которые я пыталась опереться, устанавливая хронологическую последовательность рукописей, был тот факт, что бабушкина вера в человека от страницы к странице убывает. В «Жизни животных» другие животные легко обходятся без человека, и примерно с середины «Правды о свете» без него обходятся растения, хотя сам человек без растений обходиться не может. И наконец, в «Случайности», которую я довольно долго считала последней рукописью, весь мир прекрасно обходится без человека. С другой стороны, бабушка во всех рукописях рассуждает о том, насколько человек вписывается в мир, или, возможно, в нем нет необходимости, и это, конечно, осложняет дело.

Человек полагает, что птицы поют для него, но, когда он исчезнет, леса будут расти, животные — наслаждаться жизнью и птицы продолжат летать между материками, через границы и моря, устраивать гнезда на пустоши, на болоте или на краю скалы. Им больше не придется делиться ягодами с человеком, поскольку он перестанет делать варенье и соки. Затем следует длинное описание летных качеств птиц, своеобразная смесь зоологии и физики. Бабушка упоминает различную форму крыльев и рассуждает о соотношении крыльев и тела. Те птицы, у которых размах крыльев больше длины тела, как у крачки, могут перелетать на самые большие расстояния. Некоторым птицам, например гусям, летать сложнее: чтобы подняться в воздух, им необходим разбег, и полет у них тяжелый. Иные, как тупик, чтобы взлететь, используют восходящий поток воздуха у обрыва. Однако самой примечательной особенностью птиц, несомненно, является их хорошее зрение. Наконец, бабушка размышляет о том, какой смысл останется у понятий «домой» и «дóма» после того, как человек исчезнет с лица земли. И задается вопросом: где же дом перелетных птиц — там, где они проводят зиму, или там, где высиживают яйца и выкармливают птенцов?

Ее вывод прост и ясен:

Все указывает на то, что человек просуществует меньше других видов, обитающих на земле.

Когда человек уйдет, останется свет, пишет она в «Правде о свете».

С другой стороны, если опираться на стиль, именно «Правда о свете», скорее всего, является последней рукописью. Фрагменты в «Случайности» будто записки, которые бабушка достает из шляпы, в то время как в рукописи о свете текст распадается и в конце исчезает. Лакун на страницах становится все больше, пробелы между предложениями и словами увеличиваются, наконец в отдельных словах рвется связь между буквами, словно те остались одни под открытым небом. Я просматриваю почти пустые листы, пытаясь понять, действительно ли они относятся к рукописи или попали сюда случайно. На последних страницах лишь разбросаны отдельные слова. Наконец добираюсь до финала:

Под

новым

небом

новой

земле

слышится птица

Изначально я думала, что издатель отверг «Жизнь животных», рукопись о том, что умеет человек, но теперь склоняюсь к тому, что речь шла о самой фрагментарной рукописи — «Правде о свете», где нет человека и остался только свет.

Модель поведения человека

Недавно в нижнем ящике комода я наткнулась на свернутые листы фольги, радом с коробкой пуговиц и игольными подушечками, на целый рулон, заставивший меня поломать голову. Развернув его, я обнаружила очень много карандашных рисунков, склеенных вместе прозрачным скотчем. Они напомнили мне наброски для вышивок. Но в них не просматривалось никакой четкой структуры, никакой системы, рисунки были скорее импровизациями, которые бабушка добавляла постепенно.

В отдельных местах она указала вид вышивки и цвет нити: вышивка крестом, «шов за иголку», фиолетовый; плоский стежок (зеленый), стежок елочкой, рельефный стежок, тамбурный стежок, петельный стежок. Похоже, бабушка собиралась смешать различные стежки и техники вышивания: длинные и короткие стежки, перевитые стежки и наложенные крест-накрест. Кое-где были крутые повороты, резко менялось направление. Однако самыми необычными мне показались большие пробелы в рисунках, которыми бабушка обозначила свет. Число таких пробелов увеличивалось по мере прибавления листов, одновременно с тем, как высвобождалась форма, и рисунок становился все непонятнее. Развернув рисунок и разложив его на столе, я вдруг вспомнила следы черных дроздов, которые важно расхаживали на бабушкиной могиле. На самом верху написано дрожащей рукой:

Модель поведения человека.

Я еще не знаю всего, что оставила после себя моя двоюродная бабушка, и только поверхностно осмотрела вещи в кладовке, но в любом случае не нашла ни одной вышивки, соответствующей рисунку. Однако припоминаю, что, когда я была у бабушки в больнице перед самой ее смертью, она говорила о какой-то последней вещи, которую мне предстоит закончить. Говорила загадками: последний шов, оставить свободные концы и обрезать нить, что у меня подходящие руки. Я тогда подумала, что речь идет об акушерстве — многое на это указывало: шов, зашивание, канатик, связывающий мать и дитя, что я продолжу ее дело.

Теперь же полагаю, что рисунки — это продолжение рукописи о свете, что Фива оторвалась от рукописи или бросила писать, что ей не хватало слов, как она сама выразилась, и она собиралась снова вернуться к вышиванию.

Я разочаровалась в языке, пишет бабушка своей подруге в своем последнем письме, вернувшемся после смерти Гвиневер.

И еще:

Я закончила наброски к большой картине, которую собираюсь вышить в свободной технике. Самым сложным будет вышить свет.

А мне она сказала: больше не нужно слов, Дия, в этом мире больше не нужно слов.

Улисс Бреки

Я как раз заканчиваю соскребать со стены обои, когда звонит телефон.

Мне кажется, я слышу прибой и крики птиц.

— Это Кетиль.

— Кетиль?..

— Электрик.

Он начинает с вопроса, не перегорали ли лампочки со вчерашнего дня.

— Нет, ни одной.

То и дело замолкая, Кетиль объясняет, что должен был проветриться и поехал покататься на машине. Сначала катался по улице, затем по кварталу, бесцельно, до конца не осознавая, куда едет, потом вдруг оказался перед домом своей мамы, домом детства, который он продал, после этого выехал на дорогу, ведущую на восток. Остановившись напротив тюрьмы, он позвонил Сэдис, предупредил, что задерживается. Затем спустился к воде и смотрел на прибой. На самом деле из-за темноты и метели прибоя почти не было видно, так что скорее можно сказать, что он слушал море.

Теперь же он вернулся в машину и возвращается в город.

Я спрашиваю о ребенке. Потом о матери.

Он отвечает, что ребенок в порядке.

Некоторое время в трубке тишина, и мне даже кажется, что оборвалась связь.

— Я знаю, что скажет Сэдис, когда я приеду, — продолжает он. — Каждый раз, когда я ухожу, она думает, что я не вернусь. Она скажет: я знаю, что ты не хотел возвращаться.

— Заботиться о малыше — большой труд, — говорю я.

Он глубоко вздыхает.

— Я хотел бы узнать, не сможете ли вы к нам заглянуть и побеседовать с Сэдис.

— А как насчет акушерской помощи на дому?

— Жена согласна, чтобы вы пришли в гости. И совсем не обязательно как акушерка, приходите как обычный человек.

Я задумываюсь.

— Сэдис без конца повторяет, что сейчас Улисс Бреки родился, а затем он умрет. Я объясняю ей, что сразу он не умрет. Что сначала он будет жить. Что вполне может прожить восемьдесят девять лет, как ее дедушка. Она говорит: сразу или не сразу, это не имеет значения. Он умрет. Затем спрашивает: хочу я произвести человека и оставить в этом мире? С нехваткой воды, загрязнением и вирусами? И я отвечаю ей: он уже родился, Сэдис.

Слышу, как машина останавливается, дверь открывается, затем снова захлопывается.

— Я растерян, — признается он в конце разговора.

Обещаю приехать через час.

Снимаю карниз в спальне, освобождаю от петель. Узор на шторах напоминает большие капли дождя, вертикально падающие на землю.

В спасательной команде подруг теперь четверо, они принялись красить спальню.

Есть, пить, спать, общаться с другими, спорить, узнавать

Они действительно живут совсем рядом, в шаговой доступности, как электрик снова повторил по телефону.

Однажды летом я работала в службе на дому и знаю, что меня ждет: бледная женщина с белыми обескровленными губами, полный обуви коридор, душная квартира, радиатор на максимуме, закрытые окна, у новоиспеченной матери болит грудь, у грудничка проблемы с животом, на кухонном столе открытая коробка из-под пиццы, в ней остался последний кусок, и я говорю без предисловий: пеперони вредна новорожденному.

Электрик встречает меня на лестничной клетке, прикрыв дверь в квартиру. Понизив голос, кратко вводит в курс дела:

— Она только плачет и плачет.

Он мнется.

— И я на самом деле тоже. Мы плачем вместе. Разве это нормально?

Он не говорит: я, как и все остальные, люблю, плачу и страдаю.

Я советую:

— Хорошо бы обратиться к психологу.

Помыв руки и поздоровавшись с женщиной, склоняюсь над кроваткой.

Ребенок спокойно спит. Мне вспоминается глава из бабушкиной книги, в которой речь идет о развитии человека.

В то время как самка тюленя отучает шестинедельного детеныша от себя, ребенок в первые недели жизни практически только спит, пьет и испражняется.

Устроившись на стуле, спрашиваю, как дела.

Я знаю, о чем думают женщины: они боятся, что нужно заботиться о хрупком незнакомом существе, что впредь они никогда не смогут побыть одни.

— Я собиралась использовать последнее лето в своей жизни, когда смогу побыть одна, чтобы сходить в поход, но не получилось, потому что меня без конца тошнило, — первое, что сообщает мне она.

Думаю, женщины в одинаковом количестве случаев готовы и не готовы к рождению ребенка. Муж смотрит то на меня, то на нее. Затем решает дать нам возможность поговорить наедине и исчезает на кухне. Я слышу, как он там возится, слышу шум воды и звон тарелок — он моет посуду.

— Я собиралась не спать всю ночь и наблюдать, как солнце садится и тут же всходит, но засыпала уже в половине десятого. Собиралась жить в палатке у ручья и готовить на примусе. Собиралась подняться на Эсью.

Ребенок чихает. От чихания он просыпается.

Снова вспоминается глава из «Жизни животных»:

Ребенок развивается медленнее других животных.

Ребенку требуется два-три месяца, чтобы научиться держать головку и осознанно улыбаться тому, кто его ласкает, и столько же, чтобы обнаружить, что у него есть руки.

— Что-то из этого вы сможете сделать уже следующим летом, — говорю я. — Например, увидеть, как садится и тут же поднимается солнце, или подняться на Эсью. Возьмете с собой термос с какао, устроитесь поудобней на камне и будете смотреть на море.

Она вздыхает.

— Когда перестало тошнить, подниматься в гору мне было уже тяжело. Наступила осень, и Эсья покрылась снегом.

Ребенок зевает и морщится.

Я слышу, как электрик открывает входную дверь, слышу скрип снега, хлопает крышка мусорного контейнера, вскоре электрик возвращается и закрывает за собой дверь. Выносил мусор. Делаю ему знак, он идет к жене и гладит ее по плечу. На нем завязанный спереди фартук.

Провожая меня, он снова прикрывает за собой дверь, как при встрече. Пронизывает холод.

— Понимаете, о чем я? — спрашивает Кетиль.

Он смотрит мимо меня на небо и потирает руки, словно хочет вдохнуть в них жизнь, потом засовывает в карманы брюк.

— Я стараюсь заботиться о ней, чтобы она могла заботиться о ребенке. Говорю ей: Сэдис, неужели недостаточно просто жить? Есть, пить, спать, общаться с другими, спорить, узнавать?

— Когда я ходил выносить мусор, появился соседский кот, терся о мои ноги и мурлыкал.

Он вытирает глаза подолом клетчатой рубашки, выглядывающим из-под свитера.

— Пока не потухнет солнце, — говорит она мне.

Я даю ему номер телефона, чтобы он позвонил туда, где им помогут.

Революция, хлеб, время, сомнение, справедливость, истина, остров, страдание и мужество

Оставшись одна после ухода подруг, я открываю шкаф, достаю платья двоюродной бабушки, аккуратно сворачиваю их и кладу на кровать. Делю на три стопки: Комитет по поддержке матерей, Красный Крест, Армия спасения. Оставляю себе два: зеленое с поясом и черное на бретелях, расшитых жемчугом. Примеряю черное. Нужно ушить в талии и по линии груди. Приношу подушечку с иголками, прикрепляю несколько булавок и стягиваю платье.

Несколько раз мне пришлось принимать детей своих бывших возлюбленных, я также дежурила, когда в родильном отделении появился несостоявшийся отец моего ребенка, через два года после того, как наши пути разошлись. Я пожала ему и его жене руку. Он задержал мою ладонь на несколько мгновений, и я почувствовала незащищенность. Мне понадобилось ненадолго выйти, и он пошел за мной, догнал.

Предложила позвать другую акушерку.

— В этом нет необходимости, — ответил он.

И смущенно добавил:

— Как у тебя дела?

— Хорошо.

Я тоже поинтересовалась, как у него дела.

— Хорошо, — сказал он.

В последний раз мы неожиданно встретились в бассейне несколько дней назад. Он вел вдоль бортика маленькую девочку с надувными нарукавниками: проводил ее к лягушатнику, где плескались малыши, и стоял там некоторое время, наблюдая. Я сидела в джакузи и видела, как он подошел, спустился по лесенке в горячую воду, закрыл глаза и недолго так сидел. Затем открыл глаза, нашел взглядом дочь и помахал ей, она помахала в ответ. Потом заметил меня, подыскал нужные слова.

— Ты все еще работаешь в родильном отделении?

Я ответила, что по-прежнему работаю.

Кроме четырнадцатилетнего сына, которому я помогла появиться на свет, и ребенка, плескавшегося с другими детьми и на время забывшего об отце, у него, оказывается, была еще годовалая дочь.

Он погрузился в ванну до подбородка. Выпрямившись, снова посмотрел на меня и спросил:

— А дети у тебя есть?

— Нет, детей нет.

Затем он опять проверил дочь. Она была в безопасности.

Потом я встретила их, когда сдавала ключ от шкафчика, и он показал мне фотографии остальных детей.

В два часа ночи я заканчиваю наносить первый слой краски в столовой. Закрываю банку и споласкиваю валик. Кажется, слышу шаги в мансарде, и мне приходит в голову, что это не может заснуть турист, живущий против солнца.

На днях, когда мы столкнулись на лестнице, он рассказал о проблемах со сном из-за разницы во времени. Сообщил, что обнаружил: днем нельзя читать, не включив свет. Затем спросил, читают ли люди летом во дворе, и я подумала, что мы не в той стране, где легкий ветерок листает страницы, а облака проплывают мимо и танцуют на стихах.

— Здесь не принято читать на улице.

Теперь я не уверена, что достаточно ясно растолковала ему, насколько безумной будет погода.

Я засыпаю, но вскоре просыпаюсь оттого, что в комнате жужжит муха; включаю лампу на ночном столике. Затем вылезаю из кровати, приношу сборник стихов из книжного шкафа, ищу глазами горизонт. Сколько всего ждет людей на горизонте: лодки, солнце, заморские страны, даль, революция, хлеб, время, сомнение, справедливость, истина, остров, страдание, мужество.

Черная дыра

Я лежу в кровати; на стене, у которой она стоит, оконный переплет рисует тень в форме креста.

Вчера перед уходом подруги помогли перетащить письменный стол из спальни в гостиную, на место дивана. Он идеально встал у стены рядом с книжными полками. А в спальне я смогла переставить кровать, так что теперь будет легче открывать дверь. Сегодня расставлю книги.

— Не могла не заметить у тебя в комнате искусственную елку и коробку с игрушками, — сказала Вака, когда мы остались наедине.

Она предложила поставить елку. Взяла коробку с украшениями и принялась их разглядывать. С большим интересом.

«Как в Национальном музее», — гласило ее заключение.

Бегу вниз за газетой и быстро просматриваю, пока готовятся тосты. Задерживаюсь на одной заметке, мое внимание привлекает фотография. Заголовок: «В центре черной дыры есть свет». Далее следует лаконичный рассказ о том, что удалось сделать первую фотографию черной дыры и выяснилось, что из нее исходит свет. Фотография не очень четкая, но на ней видна черная в крапинку поверхность — мне почему-то приходит на ум УЗИ при беременности, — а в середине этой поверхности светлое отверстие, как в конце длинного тоннеля.

Двоюродная бабушка вышла на след. В письме к Гвиневер она именно так и выразилась: вышла на след. В темноте, в самом сердце темноты есть свет, писала она.

Я слышу шаги на лестнице, чуть позже кто-то стучит в дверь. Собираю волосы резинкой и иду открывать. За дверью стоит сосед с мансарды, в руках аккуратно сложенное постельное белье, которое он протягивает мне со словами благодарности.

— Я его погладил, — сообщает он.

Уходить он явно не собирается, так что мне ничего не остается, как пригласить его войти. Он проводит рукой по виниловым обоям в коридоре и говорит, что похожие были в квартире его бабушки.

Внимательно осмотревшись в гостиной, сосед останавливается у книжных полок, достает сборник стихов Борхеса и говорит: у меня тоже есть такая книга. Потом просматривает пластинки, задерживается на «Утешении» № 3 ре-бемоль мажор Ференца Листа и говорит: у меня тоже есть такая пластинка. Затем подходит к окну и смотрит на улицу. На фонарном столбе сидит чайка с желтым клювом, перья растрепаны, я слежу, как она слетает на тротуар и вперевалку ходит между машинами в желтом отсвете.

Я оставляла на ночь окно в гостиной открытым, чтобы выветрился запах краски, и на подоконнике образовалась инеистая пленка. Мне приходит в голову, что нужно пересадить бегонию.

— Раньше мне казалось, что в окно проникает совсем мало солнечного света, — говорит гость. — Только красная полоска ненадолго.

Поправляю браслет двоюродной бабушки. Вращаю его на запястье. На ковре с желтыми розами стоит елка. Раньше я ее никогда не украшала.

Спрашиваю, когда родился его сын, и он говорит, что семнадцатого июля.

— В середине зимы, — добавляет он.

Спрашиваю, впечатлительный ли он, и отец отвечает, да, как его мама.

Спрашиваю, готовит ли он сыну завтрак, выясняется, что готовит.

Спрашиваю, боится ли он за сына, и гость признается, что да.

Тогда я вдруг вспоминаю фрагмент сна, приснившегося этой ночью; уже просыпаясь, услышала голос двоюродной бабушки: все люди потрепаны жизнью, Дия.

Он стоит совсем рядом, и я думаю: а что теперь, что дальше?

Он не видел свет

До Рождества остается одно дежурство; я отмечаюсь при входе, надеваю комбинезон. Две акушерки, отработавшие ночную смену, сидят в дежурке, понурив головы. Вижу, одна из них плакала. Старшая смены с серьезным видом просит меня зайти. Выясняется, что ночью при родах умер доношенный ребенок, и теперь мне нужно взять на себя женщину, его потерявшую.

— Она ждет именно тебя.

Дежурная смотрит на меня.

— Говорит, что встретила тебя в вестибюле, когда приехала рожать, и ты помогла ей дойти до лифта.

Я задумываюсь.

— Но с тех пор прошло три дня. Она ведь родила сегодня ночью?

— Похоже на то. Это были затяжные роды.

Дежурная говорит, что между сменами случился испорченный телефон. Произошло недопонимание.

Она продолжает:

— Нужно провести совещание и проанализировать ход процесса.

После короткого молчания произносит:

— Они не хотят священника.

— Когда ее выпишут?

— Выписка планировалась только на завтра, но она хочет домой.

Дежурная в замешательстве.

— Она не плачет.

Прежде чем открыть, тихо стучу в дверь палаты.

Женщина сидит в кровати, опустив взгляд. Она приняла душ, и у нее мокрые волосы. На столе поднос с нетронутым завтраком. Овсянка и бутерброд с сыром.

Рядом с кроватью стоит люлька для мертворожденных детей.

Отец сидит на стуле около люльки и смотрит на ребенка. Когда я вхожу, он встает и подходит к окну. По пути сталкивается со мной и извиняется.

Некоторое время он стоит у окна и смотрит на парковку. Затем приносит одежду жены и кладет на кровать. Уходит за двумя бабушками и дедушкой, которые должны проститься с ребенком.

Придвинув стул, сажусь рядом с женщиной.

— Мы еще не сказали его сестре, что ее брат не приедет с нами домой, — первые ее слова.

— Ваш любимый малыш, — говорю я.

— Она в школе сейчас проходит средний род, — продолжает женщина.

Удаляю обезболивающие иглы с тыльной стороны ее ладони.

— Он долго боролся за жизнь, — произносит она, стараясь не смотреть в сторону люльки.

Я сижу рядом с ней и молчу.

На полу автокресло для новорожденного.

— Сегодня ночью во мне еще бились два сердца.

Во время разговора она теребит волосы, словно разбирает пальцами спутанные пряди, ее движения напоминают мне движения арфистки.

— Его взвесили, он весил около четырех килограммов. Пятьдесят два сантиметра. Большой мальчик с большими руками. Я никогда не узнаю, была ли у него дислексия, как у его отца.

Она говорит.

Я молчу.

— Ему вымыли и высушили волосы. Они вились.

Затем она спускает ноги на пол и начинает одеваться. На полу у кровати стоят ее ботильоны. Черные, разношенные, на молнии сбоку.

— Я слышала, как кто-то сказал, что ребенок лежал слева.

Она обувается.

— Сейчас я понимаю, почему не могла лежать на левом боку.

Вернувшись домой, наполняю ванну. Погружаюсь в воду, опускаюсь в темную глубину, откуда мы приходим.

Я пытаюсь понять такое эфемерное и сопряженное с опасностями явление, как жизнь, пишет двоюродная бабушка своей подруге Гвиневер.

Каждая возникшая жизнь — Вселенная. Каждая угаснувшая жизнь — Вселенная.

Здесь больше не живет

— Ты пришла к какому-то выводу об изысканиях Фивы? — спрашивает сестра.

— И да, и нет.

— Так верит она в человека?

— И верит, и не верит.

— А надежда есть?

— И есть, и нет.

Мне приходит на ум глава из «Жизни животных», которая называется «Последние сутки человека на земле».

— Думаю, бабушка считает неизбежным, что человек уничтожит сам себя, — добавляю я.

Текст двоюродной бабушки, однако, не свободен от противоречий. Нередко случается, что бабушкина точка зрения в одной главе вступает в противоречие с ее же точкой зрения в другой. Я могла бы ответить сестре, что бабушка, похоже, не доверяет собственному повествованию, постоянно сомневается в своем знании и копает глубже. Или ей приходит в голову подход, который мог бы пролить новый свет. Но, скорее всего, она просто не хотела делать никаких выводов, потому что нет ничего настолько одностороннего, чтобы привести к неопровержимому заключению, не бывает окончательных слов. У меня есть подозрение, что бабушка имеет в виду собственный подход, когда пишет своей подруге:

Можно иметь мнение обо всем. И противоположное мнение.

В последнем письме к Гвиневер, том, что вернулось с пометкой «здесь больше не живет», можно прочитать следующее:

Ты спрашиваешь, приблизилась ли я к чему-нибудь. Мой ответ — нет. Сегодня я знаю даже меньше, чем вчера. Наверняка знаю, лишь что солнце всходит и заходит, что человек рождается и умирает, нет ничего конечного и неподвижного, что человек — первопроходец в мире вечного движения и переменного света.

Затем она пишет:

Трудно понять другого. Но еще сложнее понять, труднее всего узнать, что самое неведомое из всего неведомого, самое неизвестное из всего неизвестного так это сам человек.

— И какой же вывод?

Всю свою долгую жизнь я пыталась понять, зачем рождается человек. Наконец я это понимаю, теперь понимаю, кажется, ясно вижу: человек рождается, чтобы любить.

— Самая важная особенность человека, Дня, — мужество, — сказала однажды двоюродная бабушка.

Это согласуется с тем, что она написала ручкой на полях «Жизни животных»:

В конце книги речь должна идти о бесстрашии и мужестве.

Умирая, поэт говорит ручейку: друг, ты будешь меня вспоминать?

По чистой случайности я была одна рядом с двоюродной бабушкой, когда она умерла в возрасте девяноста трех лет через полмесяца после того, как получила инфаркт. Я навещала ее каждый день, сидела рядом, разговаривала с ней, и мне казалось, что она шла на поправку. Правда, она жаловалась, что после каких-то новых пилюль больше не узнает свое сердцебиение, — так она выразилась.

— Это не мой ритм, — говорила она.

Бабушка попросила принести ей духи, которые хранила в шкафчике в ванной. Я вынула пробку из флакона «Звездного аромата», она понюхала и нанесла несколько капель за уши. Затем вставила назад пробку и попросила отнести флакон обратно в шкафчик.

Мама только что ушла, и бабушка сидела в кровати и рассуждала о жизни и бытии. Я помню, что она, как обычно, спросила, как прошло мое дежурство, сколько родилось детей, интересовалась новшеством — бассейнами для родов, хотела знать мое мнение. Затем спросила, не забываю ли я поливать бегонию. Полчашки в день достаточно, напомнила она. Еще просила приглядеть за коробкой до ее возвращения домой, и я даже не задумалась, какую коробку она имела в виду.

Я держала ее за руку.

— Важно уметь радоваться, — сказала она и улыбнулась. — С самого рождения.

Когда пришло время перекусить, бабушка попросила принести чашку кофе и ревеневый пирог. Сказала, что сама тем временем немного полежит, и я помогла ей поправить подушку.

— Дия, дорогая, спасибо, что ты у меня есть, — поблагодарила она.

Оглядываясь назад, вспоминаю, как странно прозвучали ее слова, когда она вдруг добавила:

— Была рада попробовать существовать.

Когда я вернулась, она уже умерла.

Перед самым моим уходом бабушка, по обыкновению погладив меня по тыльной стороне ладони двумя пальцами — указательным и средним, сказала:

— Случайности, Дия. Помни о случайностях. Потом она произнесла, и я это отчетливо помню: — Я присмотрю за твоим мальчиком.

Все, что меньше малого

Хотя двоюродная бабушка не верила в человека, она верила в ребенка. Или, точнее, она не верила в человека, за исключением того времени, когда он кроха. Это целиком и полностью соответствует рассказам ее коллег по родильному отделению. Одно дело человек, другое — ребенок. Все маленькое, особенно то, что меньше малого, чувствительное и слабое вызывало у нее интерес и теплые чувства, будь то люди, животные или растения, и более всего то, что недавно появилось на свет, — побеги всех видов деревьев, котята, ягнята, однодневные жеребята, первый одуванчик весной, хрупкие яйца птиц, птенцы в гнезде, мухи и пчелы, даже мелкие картофелины пробуждали в ней удивление и чувство прекрасного, мелкие ягоды казались ей лучше больших и отяжеленных сладостью, семена и поросль она ценила выше всего выросшего, радовалась тонким светло-зеленым росткам и ощупывала их пальцами; великое начинается с малого, говорила она. Ее ум также занимало все непредсказуемое в природе, животные и растения, которым приходилось плохо весной, когда та обманывала, давала обещание, что скоро придет, своим холодным прозрачным светом, проникавшим во все уголки, а потом вдруг безо всякого предупреждения исчезала под белыми сугробами, как раз когда на деревьях появлялись почки и сезон ягнения был в самом разгаре.

Парадокс рукописей состоял в том, что, хотя человек исчезнет с лица земли, как предполагала бабушка, в царстве будущего останутся не только животные и растения, в нем также окажется пространство для детей. Более того, найдется надежное место и еще для двух групп, пыталась объяснить я сестре. Во-первых, для тех, кто сохранил в себе ребенка, сдувал пух с одуванчика и умел удивляться, а во-вторых — вполне ожидаемо, как заметила сестра, — для поэтов.

Хаос

Недавно сестра спросила, что я собираюсь делать с рукописями. Собираюсь ли их публиковать.

Сперва мне не хватало путеводной нити и связности повествования, но по мере прочтения я начала сомневаться, и то, что раньше я воспринимала как беспорядочность или бессвязность, стало казаться мне основной идеей сочинения, его целью и смыслом. Что порядок скрыт в беспорядке, что в хаосе есть система. Пытаюсь объяснить сестре, что построение этого сочинения, этого своеобразного собрания неоднородных фрагментов, созвучно идеям нашей двоюродной бабушки о природе человека и его непредсказуемом поведении, созвучно жизни, более всего зависящей от прихотей существа, которое она называет случайностью. В свете этого совершенно логично, что в рукописях недостает логических связей. Связь кроется в бессвязности.

— То есть для публикации нет оснований? — уточняет сестра.

— Думаю, нет.

Не удивительно, что бабушке не удалось найти издателя. Я хорошо понимаю, почему ее сочинение отклонили.

У меня ушло немало времени на выяснение того, какая из рукописей последняя и является ли она окончательной, пока я не осознала, что никакой окончательной рукописи нет. Более того, все три являются первой и последней. Истина кроется в совокупном содержании коробки из-под бананов «Чикита», и пришлось бы издавать все ее содержимое.

— На самом деле это сочинение в работе. Фива его так и не закончила.

— Значит, ты бросила разбираться в бумагах?

— Да.

Попрощавшись с сестрой, я снова кладу рукописи в коробку и заклеиваю ее малярным скотчем. Затем спускаюсь с ней на три этажа и открываю кладовку. Когда я передвигаю вещи на полке, освобождая место для коробки, обнаруживаются семь банок рыбных фрикаделек.

Солнце идет на убыль, и на небе кровавые закаты. На столе в гостиной стоят упакованные рождественские подарки для сестры и других членов семьи.

Мои дела

Когда я проснулась утром, запах краски почти выветрился.

Собираюсь на работу, как вдруг звонят из больницы. В последнее время произошли большие изменения в кадровом составе, появились новые названия должностей, и мне послышалось, что звонившая женщина представилась менеджером по управлению человеческими ресурсами.

Я выключаю плиту.

Она говорит, что просмотрела дела, мое и еще двух сотрудниц, которых она называет по имени, но я их не знаю, и выяснилось, что в последнее время я брала очень много дополнительных дежурств. И, кроме того, не полностью отгуляла летний отпуск.

— Мы также видим, что в последние годы вы дежурили все рождественские праздники.

В телефоне короткое молчание, но потом она продолжает:

— Мы единодушны в том, что это несправедливо. То, что вы все время работаете на Рождество. И вы могли бы взять отпуск до середины января.

— С оплатой?

— Да, оплачиваемый.

Я стою у окна, и во время нашего разговора навстречу черной гряде облаков летят две птицы.

— И еще одно, — слышу я голос собеседницы.

Она мнется:

— Это касается супругов, которые потеряли ребенка…

— И?

— Которыми вы вчера занимались.

— Да.

Она хочет знать, не передавала ли я потерявшей ребенка женщине информацию. В частности, распечатанную с монитора.

— Маргрет? Да, я сделала для нее копии всех документов в связи с родами. По ее просьбе.

— Нужно было получить разрешение.

Не считая светящихся крестов на кладбище, мир по-прежнему черный.

Единственная уверенность — это неопределенность

В конце дня замечаю в небе странный желтый свет, и в ту же минуту звонит сестра. Она возвращается домой с работы, и голос у нее усталый. Сообщает, что циклон быстро приближается и, похоже, разрушительный ураган доберется до нас раньше, чем предполагалось, уже сегодня к ужину. Кроме того, направление ветра немного изменилось — этого они тоже не предвидели.

— Кажется, будет северный, а не западный.

Рассказываю, что у меня обнаружился накопившийся отпуск и я буду свободна все рождественские выходные. Сестра отвечает, что это прекрасно, но потом, даже не упомянув о семейном обеде, понижает голос:

— Мы не знаем, чего ожидать.

Слышу, как дрожит ее голос.

— Единственная уверенность — это неопределенность.

Тем не менее она поставила елку.

— Как обычно, украшала одна, — говорит сестра в заключение.

Неботрясение

Ветер усиливается, и тонкие серые облака проносятся по небу, словно дым от костра. Люди зашторивают окна, стараются держаться на безопасной стороне квартиры или даже в кладовке без окон, если кто-то живет так хорошо, как говорит моя сестра. На улице в округе ни души. Небо свинцового света, и ветер все сильнее. Стекло в окне гостиной разбивается, и осколки летят внутрь, я пячусь на несколько шагов и стою у Марии с младенцем, пока ураган бьет в окно. На расстоянии вытянутой руки пролетает кусок шифера, затем еще один, словно в воздух подбросили карточную колоду. Снежным шквалам предшествует звук, похожий на шум двигателя заходящего на посадку самолета. Направление ветра, видимо, все время меняется. Давление воздуха усиливается, подобно родовым схваткам, и я вижу, как верхушки елей на кладбище раскачиваются, будто маятники, как стволы ложатся на ветру, порывы длятся целую вечность, и корни шатаются, словно молочные зубы у детей, туда-сюда, пока укоренившийся дерн не поднимается в воздух, огромные корни не теряют связи с землей и стволы не падают на землю, один за другим, как в замедленной съемке. Больше не прибавится годовых колец на стволе старейшей в городе ели, резиденции трехсот пар черных дроздов.

Земля — тело в смирительной рубашке, затем ветер ненадолго ослабляет свою железную хватку, и несколько секунд в глазе урагана царит мертвая тишина, потом ветер снова поднимается и новый шквал обрушивается на наш дом. Около полуночи в квартале отключается электричество, и я достаю свечи из кухонного шкафа.

Этажом ниже раздается звон, словно окно разлетелось вдребезги.

Первый день света или последний?

Я отключилась далеко за полночь и проснулась под утро. Ветер стихает, но до рассвета еще далеко. Снова засыпаю, и мне снится, что я одна на пустынном просторе, на продуваемой буйными ветрами пустоши, надо мной высокое небо, вдали черное лавовое поле. Видно солнце или не видно солнца? Потом стою под радугой, которая вдруг превращается в разноцветный зеркальный шар, крутящийся над танцполом, и я одна танцую под Born to Die.

Снова просыпаюсь почти в полдень, лежу в кровати, всего сна не помню, но помню шум пропеллера, мерцающую гирлянду, яркий свет. И голос Фивы: пчелы исполняют сложные танцы.

Прислушиваюсь к звукам: кажется, воет собака. Потом раздаются удары молотка. Вылезаю из постели, подхожу к окну и раздвигаю шторы. Полное безветрие, тихо падает снег.

Войдя в гостиную, я не сразу вспоминаю о визите ночью, когда с крыши срывало куски шифера, и о госте, который лежит на бархатном диване с бахромой и спит.

Когда рассветает, видно, что стекла белые от соли, и перед взором предстают разрушения.

На кладбище сломано много деревьев, и повсюду лежат светящиеся кресты. Тело земли — открытая рана, рваная поверхность. Повсюду в квартале спасатели в оранжевых жилетах забивают разбитые окна и крепят шифер на крышах. Небо упало на землю и лежит на земле белым пушистым ковром.

Гость проснулся и сидит на диване. Он сворачивает одеяло и улыбается мне. Затем подходит к окну. Вертолет спасателей летает низко над кладбищем.

Я кладу яйца в кастрюлю.

— У нас горят леса, у вас срывает крыши, — говорит он.

Потом говорит, что ему нужно подняться к себе, позвонить.

— Я обещал, — поясняет он.

Клен, растущий на заднем дворе, ночью сломался и угодил в окно спальни соседки этажом ниже. Стучусь к ней, и она демонстрирует следы. Говорит, что по чистой случайности оказалась на кухне, а не в спальне посреди ночи, когда упал клен на заднем дворе и разбил окно в спальне. Точнее, один из двух стволов высвободился, как трап самолета, и навалился на окно. Другой все еще стоит. Похоже, не сдвинулись с места и леса.

У нас обеих повсюду осколки стекол и шторы висят лохмотьями.

— Удивительно, — говорит соседка, — что цветок в горшке на подоконнике даже не пошелохнулся.

Поднявшись к себе, включаю телевизор. Как и следовало ожидать, все новости только об урагане и разрушениях. Смотрю интервью с начальниками гражданской обороны и кадры работы спасателей. В какое-то мгновение мне показалось, что на экране промелькнула Вака. Выясняется, что ветер не только уносил вещи с балконов и дворов, не только срывал крыши домов — из-за него съехал в озеро автобус, в порту завалился набок строительный кран, а минивэн поднялся в воздух. Я смотрю сюжет о том, как в порту шторм швыряет корабли и брызжут в небо соленой водой тяжелые волны, слушаю рассказ корреспондентки о том, как огромная волна выбросила на берег глыбы весом несколько сотен килограммов, перегородившие улицы города. Траулер оторвался от пирса, и его вынесло на каменистый мол, где он и лежит, похожий на доисторического железного зверя. Многие суда поменьше либо затонули, либо стоят разбитые в порту. Под конец сообщают, что шторм пробил брешь в причале и что труп большого кита, вероятно кашалота, плавает у поверхности моря недалеко от концертного зала «Харпа».

Мир только родился

Я слышу, как внизу открывается входная дверь, и вскоре на лестничной площадке появляется моя коллега в комбинезоне спасателя. Оказывается, она всю ночь ездила по вызовам. Мне приходит в голову, что она собирается лечь у меня поспать, но она говорит, что идет домой, и даже отказывается войти. Стоит в дверях, прислонив голову к косяку, и сообщает, что у нее ко мне небольшое дело — так она это формулирует. Дело, как выясняется, в том, что она обещала сегодня вечером поехать с туристами смотреть северное сияние. Вака ненадолго закрывает глаза, затем снова открывает.

— Собственно, я давно обещала.

— И поездку нельзя отменить?

Она мнется:

— Нет, в этом и проблема. Нужно ведь что-то делать для туристов, которые сюда добрались. Но требуется подходящая погода.

— А сегодня вечером будет подходящая?

— Да, мне звонили организаторы: сегодня вечером впервые за много недель хороший прогноз для северного сияния.

Вака снова ненадолго закрывает глаза. После спасательных работ минувшей ночи она явно выжата как лимон. Затем, потянувшись, говорит:

— Ведь все, что нужно, это темнота и ясное небо.

Я жду, когда она доберется до сути.

— Не могла бы ты меня вечером заменить?

Она колеблется.

— Я слышала, ты до середины января в отпуске.

— Ты имеешь в виду в качестве гида?

— Да, в качестве гида.

— И ехать на автобусе?

— Да, на автобусе. Это же тур. Но недалеко. Только отъехать от города, чтобы не отсвечивали огни.

Я размышляю.

— Ты сядешь впереди и будешь говорить в микрофон.

— И что я скажу?

Она глубоко вздыхает.

— Объяснишь, что с Солнца идет поток заряженных частиц, они попадают в магнитосферу Земли недалеко от полюсов, где движутся на большой скорости по спиралевидным орбитам, возбуждая атомы и молекулы в составе атмосферы, которые излучают энергию, и появляется северное сияние.

Вака снова закрывает глаза.

— Или южное — у Южного полюса.

Она делает короткую паузу.

— Затем нужно объяснить, что зеленые и фиолетовые сполохи образуются благодаря свечению кислорода и азота. На обратном пути ничего говорить не нужно, — добавляет она в заключение.

Когда коллега уходит домой спать, я поднимаюсь в мансарду и стучу в дверь. Приступаю прямо к делу и спрашиваю соседа, могу ли пригласить его посмотреть на северное сияние.

— Мы отправляемся в восемь. Если вы, конечно, свободны, — добавляю я.

Он смотрит на меня:

— Да, спасибо.

Дорога впереди купается в свете

Холодное звездное небо, вокруг луны голубоватое кольцо, но в остальном мир по-прежнему черный. Водитель кивает мне и представляется. На нем флиска с логотипом фирмы.

— Браги Реймонд.

На мои расспросы об имени он рассказывает, что оно в их семье давно: одного родственника зовут Реймонд Браги, еще несколько — по имени Гисли Реймонд. Немного подумав, перечисляет: Спормир Реймонд, Буи Реймонд, Самуэль Реймонд.

Затем переходит к маршруту и говорит, что, несмотря на хорошую погоду, нельзя быть уверенными в том, что сразу увидим сияние, возможно, его еще придется поискать. Объясняю, куда собираюсь ехать, он в ответ замечает, что это дальше обычного. Я нечасто путешествую по стране зимой, когда она похожа на выцветший полароидный снимок. Пока мы выезжаем из города, водитель сообщает, что я не первая акушерка, отправляющаяся с ним в поездку, что он также работал с несколькими медсестрами. Что требуется умение оказать первую помощь и поэтому хорошо, когда рядом медик. Он рассказывает еще и о том, что у него четыре дочери: первые роды были очень тяжелыми, остальные прошли легко. Сам он появился на свет с помощью кесарева сечения.

— Прежде чем возить туристов, я был пожарным, затем шофером на скорой, — продолжает водитель. Рассказывает, что ему трижды довелось принимать детей, которые поспешили появиться на свет прямо в машине.

— Теперь вот смотрю на пейзаж, вместо того чтобы заниматься несчастными случаями и пожарами.

На дороге наледи, в асфальте выбоины, и водителю часто приходится снижать скорость.

Некоторое время он молчит, затем продолжает свою речь:

— Задаюсь вопросом: а мог бы я стать фермером? Хорошо, конечно, обеспечивать себя едой собственного производства, но мой ответ: не знаю. Человек многого не знает. Встречаешь по работе людей, поездивших по миру, и спрашиваешь себя: кто мудрее? Стараюсь понять, какие вокруг люди.

Во время разговора он не отрывается от дороги и на меня не смотрит. Наконец делаю ему знак съехать на обочину и тянусь к микрофону. В свете фар виднеются темные пятна лавы и сугробы в ложбинах. Водитель останавливает автобус, ставит на ручной тормоз и напоминает, что нужно предупредить пассажиров, чтобы выходили осторожно. Люди медленно перемещаются вперед в полупустом автобусе и аккуратно его покидают, на мгновение задерживаясь на нижней ступеньке и вдыхая холодный воздух. Кромешная темнота, кусает холод.

— Скажите им, чтобы не отходили далеко от автобуса. И чтобы держались вместе.

То и дело налетает метель, я иду впереди, группа за мной, гуськом, горячее дыхание окрашивает темноту в серый цвет. Водитель выскакивает последним, с непокрытой головой, с голыми руками, в одной флиске. Неподалеку прижались друг к другу три лошади, гривы заиндевели, на краю ущелья замерзшие кустики березняка, глубоко под землей раскаленная магма. Туристы стоят небольшой кучкой посреди черной каменистой пустоши в нескольких шагах от автобуса и ждут, когда метель прекратится, небеса откроются и перед их взорами проплывет переливающееся разноцветье. Они держат камеры наготове.

Сосед с мансарды протягивает мне свои перчатки.

Я ему улыбаюсь.

Мать северного сияния

Люди входят в автобус, и я снова занимаю свое место. Все сидят молча, в пуховиках, шапках, обмотавшись шарфами.

— Это была твоя первая поездка? — спрашивает водитель.

Говорю ему, что первая.

— Ты делаешь это очень необычно. Я никогда не отдавал себе отчет в том, что насчитали так много звезд. Так сколько их, ты сказала?

— Пятьсот шестьдесят тысяч.

— А сколько, говоришь, известно галактик?

— Двести миллиардов.

На какое-то время он задумывается.

— И никогда не слышал, чтобы гид так говорил об электричестве.

Он прибавляет температуру в печке.

— А еще ты удивительно рассказывала о своих предшественницах, акушерках, которые в одиночку отправлялись в путь в самый разгар зимы, в любую погоду, как некоторые из них теряли ориентацию в пространстве, сбивались с пути, исчезали на границе неба и земли, иногда находили дорогу назад, иногда нет. И, признаю, меня тронули твои слова о том, что лучше всего можно понять свет в то время года, когда его меньше всего. Однако я не уверен, что все поняли твое сравнение, когда ты сказала, что человек растет в темноте, как картошка. Я видел, как многие клевали носом на обратном пути, но я не спал, потому что я водитель, и слушал тебя. Мне прежде не доводилось слышать от гида, что человеку нужно преодолевать свое рождение. Как же ты это сформулировала? Что самое трудное — это привыкнуть к свету? Не думаю, чтобы все это поняли.

Пока мы едем вниз по склону, водитель молчит.

— Отправляясь в тур за северным сиянием, его можно и не увидеть, — говорит он наконец. — Я буду оберегать родительницу северного сияния. Как мужчина. Как муж и отец четырех детей. Как Браги Реймонд.

Смотри, светает

Светает долго. Наконец на небе, над кладбищем, появляется синяя полоса дня, она постепенно расширяется и сверкает на заиндевевшей листве. Я включаю электрочайник. Розетка работает. Меня ждут эсэмэски от электрика.

Сэдис уже лучше

она во дворе

лепит стройного

белого ангела из снега

в форме песочных часов

Я открываю окно и глубоко вдыхаю, наполняя легкие холодным воздухом.

Вокруг солнца вуаль тончайшего тумана. Закрываю глаза и чувствую на веках слабый свет, уютное тепло, едва различимое, от главного светила.

Теперь ты можешь приходить день

я жду

что ты наступишь

все бело

все безлюдно и пустынно

свет монитора слился

со светом снега за окном

я жду

под новым небом

на новой земле

слышно

птицу

Примечания

1

Здесь и далее цитаты из книги «Мысли» Блеза Паскаля приведены в переводе Ю. Гинзбург.

2

Традиционная настенная вышивка.

3

Пер. О. Тархановой.

4

Исландские обозначения электричества состоят из слов «янтарь» (raf, rafur) и «сила» (kraftur, magri).

Content

АУДУР АВА ОЛАФСДОТТИР
ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ЖИВОТНОЕ

Самое красивое слово

I. МАТЬ СВЕТА

II. ЗООЛОГИЯ ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ

Примечания