Валерий Гуров, Рафаэль Дамиров

Писатель: Назад в СССР

Глава 1

Редактор смотрел на меня с фальшивым сочувствием.

— Поймите, господин Краснов, я с огромным уважением отношусь к вашему творчеству… Да что там — с уважением! Когда мне было пятнадцать, ваш роман «Солнцепек» был моей настольной книгой… Но, к сожалению, времена изменились. Клиповое мышление общества и так далее. Простите, но на одних старых заслугах сейчас далеко не уедешь. Писатель не может в наши дни три года ваять один роман, а потом бесконечно пожинать лавры. Если вы не выдаете новинку, хотя бы раз в три месяца, вас тут же забывают! Кроме того, автор должен общаться с читателем, давать обратную связь, проявлять активность в социальных сетях и на литплощадках… Вот кто там сейчас взлетает, тех мы и берем в печать, на бумагу. Это же развлекательная литература. Попаданцы сейчас в почете.

— Дожили… Забыли наши корни! А как же национальная самобытность, гуманизм, жизнеутверждающий посыл? Где все это в ваших попаданцах?

Редактор снисходительно пожал плечами:

— К развлекательной литературе относятся примерно так же, как к проституции: осуждают, но пользуются. А другие книжки сейчас никто почти не читает. Прошли те времена, когда за собраниями Пушкина в очередях стояли. Все на литпощадках продается.

— А что это такое — литплощадки? — уточнил я. — Места, где читатели встречаются с писателями?.. У меня как раз на завтра запланирована такая встреча в Центральном доме литераторов. Причем не в этом интернете, а вживую.

— Не совсем, — усмехнулся редактор, во взгляде, кажется, сверкнули ехидные искорки. — Литплощадками называют специальные интернет-ресурсы, где писатели поглавно выкладывают свежие тексты, а читатели их читают и оставляют свои комментарии… Если ваш роман интересен, просмотров, прочтений и комментариев будет много — и он поднимется в рейтинге. Кстати, таким образом вы можете неплохо заработать, — подытожил он.

— Ага, то есть, вы предлагаете мне взять этот роман, — я прихлопнул ладонью толстую пачку листков, — и публиковать его в Интернете по главам, но… Его же украдут пираты!

Мой собеседник кивнул, причем с совершенно спокойным видом.

— Риск, конечно, существует, но ведь и опубликованную книгу могут отсканировать и выложить в сети для бесплатного скачивания. Такое всегда было.

— Могут, — не стал спорить я, — но выкладывать туда свое, выстраданное, собственными руками — слуга покорный…

— Воля ваша! — отмахнулся редактор. — Я, конечно, могу принять на рассмотрение ваш роман, но ничего не гарантирую.

— Когда же я получу ответ?

— Позвоните недельки через две, а лучше — через месяц. И вообще, в следующий раз присылайте на электронную почту.

— Хорошо, — пробурчал я и тяжело поднялся.

Кипа листов осталась лежать на столе.

Я оглядел редакционную комнату. Шкафы, столы, компьютеры, затылки сотрудников, склонившихся над клавиатурами. На меня явно старались не смотреть. Проходя мимо зеркала, что висело на торцевой стенке одного из шкафов, я заметил свое отражение. Согбенный смешной старик — на лысине задорно торчит несколько волосков — все, что осталось от некогда роскошной рыжей шевелюры, которая так гармонировала с моей фамилией. Неудивительно, что молодые сотрудники издательства не принимают меня всерьез.

Состарился. Устарел, вместе с давно отшумевшей эпохой. Руина великого социалистического прошлого, тень его могучей литературы. Один из последних ее представителей, никому не нужный, забытый. Редактор говорит, что «Солнцепек» был его настольной книгой, когда ему было пятнадцать. Я поначалу поверил. Возгордился, старый дуралей. А потом прикинул. Ведь сейчас этому редактору не больше сорока! Следовательно, когда ему было пятнадцать, на дворе царили лихие девяностые — эпоха, когда яро высмеивалось все советское…

Игровая приставка была его настольной книгой, а не «Солнцепек» — роман о героической прокладке канала в Каракумах. Правда, он ведь был экранизирован, и неплохо, но кто сейчас помнит этот фильм? Я вздохнул и пригладил редкие волосинки на макушке.

Ладно. В среду встреча с читателями. Ирина обещала все снять на видео и как раз-таки выложить в Интернете. Вот тогда я и поговорю с этим сопляком, которого владельцы издательства почему-то поставили решать, кто достоин публикации, а кто — нет. Увидит, как Артемий Краснов раздает автографы на старых, зачитанных томиках…

Нет, не «Солнцепека», конечно, и не повести «Тучи с Запада»… Скорее всего — «Откровенных сказок», столь популярных в восьмидесятые… Эх, было времечко!.. Книжки расхватывали, как горячие пирожки на морозе… В магазинах их было не купить. Распространяли только по блату, нужным людям. Даже из журналов вынимали страницы и сами переплетали. Приходилось и мне подписывать такие, самодельные книжки. Одна читательница получила томик моих «Сказок» на время, на пару дней, и переписала их от руки, чтобы оставить экземпляр себе. Вот как люди книги любили!

А теперь это единственная оставшаяся у меня верная поклонница… Ирина, Иришичка, Ируня. Мне почти семьдесят, а ей-то — меньше пятидесяти… А когда мы познакомились — мне было под сорок, а ей около двадцати — этакий благоухающий розанчик. И соблазнять долго не пришлось… Сама была рада. Ну как же — живой классик обратил внимание на скромную вчерашнюю пэтэушницу. Замуж я ее так и не позвал… Может, зря? Очень может быть. Да вот только привык к холостяцкой жизни…

Вот сейчас приползу домой, в свою потертую однушку, хлопну рюмашечку бюджетного коньячку и завалюсь на любимый и продавленный диванчик… Вымотал меня этот поход в издательство, а главное — он оказался совершенно бесполезным.

Раньше редакторы мне в рот заглядывали, ждали, что я скажу, чем порадую. А теперь — позвоните через месяц! МЕСЯЦ! Вот сволочи… И главное — пожаловаться некому. В прежние времена, чуть что, я звонил в секретариат Союза писателей, а если там не могли принять меры — в горком! Да лет сорок назад этот хлыщ у меня бы в ногах валялся, прощения просил…

Кое-как добравшись до своего спального района, я добрел до подъезда двенадцатиэтажки, поднялся на восьмой, ввалился в квартиру… Мертвая пыльная тишина… Когда-то я гордился своей квартирой. Дорогой по тем временам югославской мебелью, которой сейчас, строго говоря, место разве что на свалке. А главное — жил полной свободой… Хочу — днями и ночами стучу по клавишам пишущей машинки. Хочу — выпиваю с друзьями. Хочу — баб вожу. А сейчас — ни друзей, ни баб — Ирина разве что, но она не в счет. Вот только и осталось у меня моя работа. Да и то, что я сейчас пишу — никому не нужно. Обычной прозой никого не удивишь. Им, видите ли, попаданцев подавай. Тьфу, блин! Чтоб им пусто было!

Машинка, правда, все еще со мною… Немецкая «Оптима». До сих пор иногда пользуюсь. Просто так… Напечатаю пару строк, чтобы только почувствовать, как мягко поддаются нажиму ее клавиши и деликатно щелкают рычажки с литерами по бумаге, оставляя отпечатки букв… И это ведь не просто буковки — это моя былая слава, деньги, заседания в президиумах, литературные премии, поклонники, а особенно — особенно поклонницы. Вся жизнь… Куда только это все подевалось? Эх…

Откупорив бутылку, я наклонил ее над рюмкой и… вытекло оттуда разве только несколько капель. Блин, вот и коньяк кончился.

Теперь, пока пенсию не переведут, придется обходиться чаем. Чай заваривать было лень, я лишь вскипятил воду, налил в чашку и сунул в нее пакетик, вылил последние капли коньяка и отнес чай в комнату. Разделся, с трудом уговорив себя не бросать все прямо на пол. Завтра встреча с читателями, а приличный костюм у меня только один. Никогда не умел копить ни вещи, ни деньги. Все свои огромные советские гонорары спускал.

Ладно, чего теперь вспоминать… Раньше надо было думать, а сейчас поздно сожалеть. Впереди меня ждет только полное забвение и уютная могилка в недалекой перспективе на захолустном кладбище. Написать бы об этом всем, о жизни, о боли, о метаниях души… Написать! Я почувствовал знакомый зуд в пальцах, почти физический. Только кто это станет читать? Даже если я, по совету этого придурка в издательстве, стану каждую главу выкладывать на всеобщее обозрение… Но ведь главы перекраиваешь, пока пишешь, а это что же? Сразу на публику? Это все равно, что свое нижнее белье демонстрировать. Может, так оно и надо по-нынешнему времени, но — стар я для такого духовного стриптиза. Нет, не убедите, писательство — процесс интимный. Беда современной литературы заключается в том, что мыслящие люди не пишут, а пишущие не мыслят. Я пока книгу не напишу и не отредактирую на пять раз, ни одной живой душе не показываю. Была бы жена — так и она бы не увидела. А тут — черновики поглавно, бред какой-то…

Уже засыпая, я глянул на фотографию восьмидесятых годов, что пожелтевшим пятном скукожилась на стене. Висела в треснутой рамке и чудом еще не рассыпалась от времени. На снимке запечатлен момент, когда я, молодой и известный, закапывал со школьниками послание пионерам будущего — «капсулу времени». Раскопать ее по задумке должны были через 35 лет, в 2020 году. Вот только сквера этого уже давно не было. Вместо него возвели человейники, где у каждого — своя ячейка в бетонной коробке. Что это за жизнь? Никто не знает даже своих соседей, не то, что жильцов по двору. И капсула никому теперь не нужна. Затерялась в строительном мусоре.

А может, и лежит где-то до сих пор в земле. Как и я — никому не нужная…

* * *

Разбудил меня настойчивый звонок в дверь. Кто это может быть? Я с трудом сполз с дивана. За окном было по-утреннему светло, а ведь когда я ложился — уже стемнело… Дошлепал до двери, повернул колесико замка. Охнул. Ирина! А я — в трусах. Тьфу. Старый дуралей. Можно подумать, она меня в трусах не видела. Не только — в трусах, но и без. И все-таки…

Я кивнул — заходи, дескать, а сам побрел в ванную. Там у меня халат висел. Напялил. Вышел в прихожую. Подружка моя верная все еще там топталась.

— Здравствуй, — буркнул я.

— Завтракал?

— Не успел еще… Ты меня разбудила…

— Прости, — с виноватым видом улыбалась она. — Я все принесла… Сейчас кормить тебя буду.

У ног ее стояла битком набитая сумка.

— Спасибо, Ириша. Я тогда пока в ванную.

Пока я принимал душ, пока, кряхтя, выползал из ванны — ручки да ножки уже не гнутся — на кухне зашкворчало, и по квартирешке моей поползли умопомрачительные запахи. Что-что, а готовить Ирина всегда умела. Из-за этого ее таланта я до последнего раздумывал — жениться мне на ней или нет. Впрочем, еще не поздно. Кому-то ведь надо оставить квартиру, гараж с бравым «Жигулём» времен моей молодости и права на свои книги. Может, они принесут ещё хоть копеечку? Хотя это ведь можно и так завещать, без брака.

— Я обо всем договорилась, — деловито щебетала подружка, усаживая меня за стол и накладывая мне в тарелку горку жареной картошки, а рядом поставив блюдце с отварными сосисками. — В ЦДЛ еще с прошлой недели висят объявления о мероприятии. На сайте — тоже. Миша обещал профессиональную камеру поставить… Так что встреча пройдет как надо.

Голос у моей подруги был бодрый, но отчего-то это только раздражало. Я только кивал, ковыряя вилкой в тарелке. Чувствовал я себя не ахти. В грудине тянет и голова ватная. Мне бы, по-хорошему, никуда сегодня не ездить. Принять свои таблеточки и полежать денек у телевизора… Да только нельзя Иринку подводить, вот что. Она ведь ко мне со всей душой. Придумала эту встречу, чтобы я вконец не закис. Обо всем договорилась, все организовала. Так что — перетерплю, съезжу, с меня не убудет за пару часов. А потом — домой, и валяться дня два, не меньше. Я доел все, до крошки. Потому что мне нужны были силы. Спасибо Ирише, заказала такси. На автобусе и метро я бы, наверное, не добрался. Что ж так хреново сегодня, наверное, от вчерашнего разговора в издательстве еще не отошел.

Автомобиль буксовал в снежных заносах — оказывается, за ночь намело снегу — спутница моя волновалась, что опоздаем. Не опоздали.

Когда мы сдали пальто в гардеробной и вошли в Малый зал, там никого не было. Не считая Миши, который честно установил напротив сцены видеокамеру на треноге. Увидев нас, парень обрадовался, помахал рукой. Ноги у меня подкашивались, и, уловив перемену в моем состоянии, Ириша подхватила меня под руку и подвела к ближайшему стулу.

— А где все? — плюхнувшись на стул, я с тоской обвел взглядом пустой зал.

— Ничего-ничего, — бормотала она. — Сейчас — придут… Должны придти… «Сказки…» же только в прошлом году переиздали. Отличное издание, с иллюстрациями Иванова. А какая бумага мелованная, не ширпотреб какой-нибудь. Наверняка найдутся желающие получить автограф. Ты не переживай, придут читатели, придут, вот увидишь…

Я сидел на стуле, оплывая, словно мешок с… чем-то вязким. Слова Ирины доносились до меня уже откуда-то издалека. Я принялся шарить по карманам в поисках нитроглицерина. Подружка моя все поняла. Открыла сумочку, достала упаковку — у нее всегда были наготове все необходимые мне лекарства — сунула в мой беспомощно открытый рот желатиновый шарик. Я ждал, что возбуждающий холодок прихлынет к сердцу, мне станет легче, и я снова смогу с привычной иронией относиться к неизбежному…

Нитроглицерин растаял, но облегчения не принес. Я огляделся. В Малом зале до сих пор стоял бюст вождя всех времен и народов. Почему его не убрали, я не знаю, возможно, сохранили, как музейный экспонат. Ленин грустно смотрел на меня, мигая в свете ламп тускнеющей бронзой.

Я и сам подмигнул ему:

— А помнишь, Ильич, как мы с тобой собирали здесь полные залы, как несли в массы посылы социалистического реализма! Наши сердца горели! Убеждённость в правоте, не требующая раздумий, твёрдость в достижении цели, служение великой идее… Эх! Душевное времечко было, правильное… Вот бы повернуть часы вспять…

В зал вошла стайка «пионеров». Мое сердце радостно затрепетало, я выпрямился на жёстком стуле. Ну вот и первые читатели! Отрадно видеть, что молодежь книгами интересуется. А я, старый дурак, уже грешным делом подумал, что никто не придет, и всё это попусту. Пришли, родимые…

— Тут Варан-39? — неожиданно спросила одна из девчонок, худая, с кольцом в ноздре.

— Нет такой книги у меня, милая, — улыбнулся я, — проходите, садитесь, — я глянул на часы, уже пора начинать. — Еще минутку подождем, пока остальные подтянутся.

— Не-е, дедуля, мы на встречу с блогером пришли.

— Варан в другом зале! — крикнул кто-то из них, оторвавшись от смартфона.

— Точно, вон трансляция уже началась!

И стайка молодежи упорхнула из зала вместе с моими последними надеждами на преданных читателей. Это было как последний удар под дых. Вот, значит, как… Теперь Варан в почете. Ящерка какая-то…

Ирина с тревогой посмотрела на меня, потом что-то крикнула Мише, но я уже не услышал ни звука… Острая боль, словно мне в грудь воткнули нож, пронзила сердце, я попытался вскочить. Но не вышло… Ха! Наивный! Будто от инфаркта можно убежать. Не сдвинувшись с места, я начал куда-то падать… Горло мое обожгло, точно я залпом осушил кружку чистого спирта. Я начал хватать воздух ртом, шаря руками, стараясь удержаться на поверхности сознания. Сквозь вату в ушах вдруг пробились голоса:

— Вы шо, бисовы дети, сдурели! — надрывался кто-то. — Угробили пацана?!

— Да брось ты, Михалыч, это ж святое дело! — вяло отвечали другие голоса — хриплые и грубые. — На, лучше сам хлебни…

— Черти! Вы шо, не видите?! Он же ж не дышит! Быстро тащите в медкабинет!.. Уволю нахрен! Шо удумали в рабочее время!

Было очень жарко и шумно. Что-то гремело и лязгало в кромешной тьме. Меня подхватили и понесли куда-то. Сквозь грохот и визг до моих ушей доносилось:

— Вот же разорался, сучий потрох… — это бурчали тащившие меня. — Уволит он… Ага, как же. У нас безработных не бывает, у нас бывает, что работать некому…А молодой ничего — хлебнул знатно. Тока вырубился быстро.

Неужели это работники Дома литераторов?

— Так ты ему чистогана налил! — вторил другой голос. — Водки надо было!

— За вливание в наш дружный цех водкой не обойдешься! Я ж не знал, что его так сразу поведет. С виду-то крепкий, вроде.

Адский грохот и жар отдалились. Стало прохладно. Зрение мое понемногу начало проясняться. Яркий свет лился с двух сторон не слишком широкого тоннеля. Нет, не ЦДЛ это. Чуть скосив глаза, я увидел черные волосатые пальцы, вцепившиеся мне в плечо. Куда же меня волокут эти черти? Из ада — в рай! Неужто заслужил, господи!.. Меня втащили в помещение с белыми, почему-то выложенными кафелем стенами, брякнули на что-то плоское. Ангельски-нежный голос осведомился:

— Что с ним? Током ударило?

— Да не… — забормотали черти, темной массой сбившиеся у входа. — Хватанул лишка…

— Ах вы, пьянь подзаборная! — накинулся на них ангел. — Чтоб вас черти взяли! Выметайтесь отсюда!

— Ангелинушка, — наперебой взмолились те. — Мы же чтим кодекс… В горячем цеху повелось так испокон веку. Не нами придумано, не нам и отменять…

Омахнув меня белоснежным крылом, Ангелина выставила «бисовых детей» прочь. Потом наклонилась, поднесла к моему лицу какой-то сосуд. Резкий запах словно взорвал мой мозг. Я чихнул и закашлялся. Рвотный ком подкатил к горлу. Ангел ловко повернул меня набок и наклонил над металлическим тазиком. Меня вырвало. Потом еще и еще. Наконец, полностью обессилев, я отстранился от тазика и облегченно откинулся на свое жёсткое ложе. Ангелина сунула мне под голову надувную подушку.

— Полегчало? — спросила она.

— Да, спасибо… — простонал я. — Где я? В Раю?..

Звонкий девичий смех раздался в ответ.

— Нет, пока еще на этом свете, — проговорила девушка. — И если спиртягу кружками глушить не будешь, то еще лет пятьдесят точно проживешь, до всеобщей победы коммунизма дотянешь…

Пораженный тем, что ангел говорит о коммунизме, я оперся ладонями в края своего ложа и сел. Голова у меня при этом закружилась. Пришлось зажмуриться и переждать. Когда я снова открыл глаза, то понял, что и в самом деле нахожусь не в Раю, а в обыкновенном медицинском кабинете. Вот стеклянный шкаф с флакончиками и бутылочками. На стене таблица для проверки зрения. Письменный стол, заваленный бумагами. Вешалка в углу — с белыми халатами. Окно, а за ним — голые ветки, царапающие по стеклу.

И хозяйка кабинета ему под стать. Стройная, в ослепительно белом халатике, туго стянутом на талии пояском. Из-под шапочки выбилась русая прядка. В зеленых глазах блестит насмешливый огонек. Нос чуть вздернут. Губы по-детски припухшие… Как же я мог не узнать этого голоса? Тем более — имени. Это же Ангелина Дорохова… Сестричка из нашего заводского медпункта. Блин, когда это было-то! Первая моя любовь… Ну, значит, морочат мне черти голову… Ей же, Ангелине, сейчас должно быть не меньше, чем мне…

— В горячий цех я тебя сегодня не пущу, — сказала она. — Скажи Михалычу, пусть он тебе работу на свежем воздухе подыщет…

— Ага, — усмехнулся я. — В девятом круге, где веет ледяным ветром от озера Коцит…

— Нечего тут образованность свою показывать, писатель, — обиженно пробурчала медсестра. — Прибереги для заводской многотиражки…

— Здорово это у вас получается! — продолжал я. — Чисто театр. Горячий цех, медпункт, многотиражка, коммунизм… То-то Данте бы удивился!

Я осекся. Потому, что увидел собственные руки, которыми опирался о края кушетки. Это были не старческие лапки, с пятнами пигмента на тыльной стороне ладоней, а крепкие загорелые кисти молодого парня. Я поднес их к лицу, уставился на ладони, темные от въевшегося под кожу машинного масла. Сжав пальцы, я осмотрел кулаки… Ничего себе колотушки… Такими рожи можно бить за милую душу! Оглядев себя, я понял, что на мне засаленная роба — так что я недалеко ушел от «бисовых детей», которые были в такой же одежде.

— Эй, ты чего?! — встревожилась Ангелинушка. — Ты не дури!.. Сейчас Натан Семеныч с обеда придет, осмотрит…

— Ничего не понимаю, — пробормотал я, не слушая ее. — Если я не в Раю и не в Аду, то… где?

— Где-где, — проворчала медсестра. — В Караганде!.. Заговариваешься, парень. В дурку захотел!

— Прости, милая… Зеркало у тебя есть?

— Да вон оно, над умывальником.

Я встал и на слегка подкашивающихся ногах двинулся к умывальнику. Очень кстати. Повернул вентиль холодной воды, пустил струю посильнее, умылся так, чтобы ожгло, и только тогда посмотрел в зеркало. Рыжие вихры, гладкая — ни единой морщинки — физиономия, такой я уж точно лет сорок не видел, а то и больше. Отсутствует шрам на верхней губе. Ну да, он появился после драки в «Национале»… И случится это… Отодвинув ошеломленную Ангелину, я рванулся к столу, смахнул ворох бумаг, заслонявших от меня главное. Открылся перекидной календарь. А на нем дата: 21 ФЕВРАЛЯ 1975 ГОДА.

Глава 2

Так, спокойно. Если это не тот свет и не бред умирающего, то что? Реальность?! Ну, допустим… Что из этого следует? Что мне дан второй шанс? Разве так бывает?.. Я разозлился на себя. Артемий! Ну ты же писатель, где твое воображение?! Ладно, подыграем судьбе!..

Я наклонился, подобрал бумажки, которые только что сбросил со стола. Выпрямился, подмигнул возмущенной моим поведением медсестре. И губки ее, сжатые в гримаске справедливого негодования, поневоле растянулись в улыбку. Она вздохнула, отняла у меня бумаги и сказала:

— Иди к бригадиру, скажи ему, что сегодня ты на легких работах. Если справка нужна будет, пусть ко мне придет.

— Хорошо! — откликнулся я. — Спасибо, Ангелочек!

Я поцеловал ее в щеку, оставив на ней пятнышко вездесущей сажи, увернулся от оплеухи и выскочил из медпункта. Навстречу мне шел коренастый, широкоплечий мужик, в такой же суконной робе, что и на мне. В следующий миг я его узнал. Это же Богдан Михайлович Загоруйко, бригадир той бригады, с которой я начинал свою рабочую биографию. Хороший мужик, правильный. Я слыхал, что Михалыч умер ещё в 1989-м. Замерз по пьянке. А вот же, живой и вполне здоровый. Черт, меня даже на слезу прошибло. Я протянул к нему руки… Обнять хотел, что ли?

— Цикаво начинаешь трудовую жизнь, Краснов, — пробурчал бригадир, не замечая моего жеста. — Я этих охламонов, Бескова и Черткова, прогрессивки лишу, шоб молодежь не спаивали, но и ты тоже хорош… Ежели тебе ацетон поднесут, тоже выпьешь?

— Больше не повторится, Михалыч! Я ж за вливание в бригаду.

— Ладно, ступай на склад, поможешь там протирочные концы разгрузить, — распорядился Загоруйко и сунул мне в протянутые руки почти новый ватник.

Я кивнул и двинулся по крытому, остекленному переходу, соединяющему заводские корпуса с административным зданием. Этот самый переход я и принял за тоннель, по которому души умирающих улетают к свету. Оказавшись на лестнице, спустился на первый этаж и, озираясь, вышел во двор.

На удивление, я все еще помнил расположение цехов и прочих заводских сооружений. Ноги сами понесли меня к складу. Хотя ведь в первые дни работы — в той, первой своей молодости — я изрядно путался во всех этих переходах и корпусах.

Осознание новой реальности пришло как-то быстро и без лишних метаний. Ну зашибись же, что снова молодой! Это я получается… попаданец? Ха! Не хотел писать про них, так сам угодил. Ох, ирония матушки-судьбы. Бывает же…

У открытых ворот стоял «ЗИЛ», кузов его был доверху набит тюками с ветошью, которую на заводе использовали для протирки разных механизмов от масла, в процессе расконсервации или просто — рук, грязных после прикосновения к этим замасленным механизмам. В общем — вещь нужная. Тюки, несмотря на то, что выглядели почти невесомыми, на самом деле изрядно весили. Штатных грузчиков при складе не водилось, а завскладом — маленький сухощавый Федотий Тихонович Пименов — не смог бы сдвинуть такой тюк даже волоком.

Вот и отправляли бригадиры и начальники смен на разгрузку самых молодых и здоровых рабочих. Увидев меня, завскладом прикрикнул на троих парней, что сидели на корточках у складской стены, под надписью «НЕ КУРИТЬ», и дымили. Работяги нехотя забычковали папиросы и убрали их в карманы телогреек. Экономили. Ну да, перед авансом или получкой всегда так. Начинаешь беречь каждый рубль. Любопытно, что я этих курильщиков почему-то совершенно не помнил, хотя вот бригадира и докторшу опознал, пусть с секундной задержкой. Да мало ли работяг на заводе! Всех не упомнишь.

Один из них, длинный, как жердь — типовой ватник на нем выглядел младенческой распашонкой — открыл задний борт и принялся выдергивать лежащие с краю тюки и передавать остальным. В том числе — и мне. Я взвалил ношу на плечи, радуясь и удивляясь вновь обретенной силе. Даже не подозревал, насколько я соскучился по ней. Крепкие мужчины слабеют медленно. От года к году, по капельке убывает силушка, покуда здоровенный молодец не превращается в дряблого старикана. Незаметно для самого себя.

Не знаю — в аду я или в раю, а может, действительно — в прошлом, но сейчас во мне здоровья и силищи на двоих. И, надеюсь, талантом меня тоже не обделил Создатель, а значит, можно начать все сначала, избежав тех ошибок, которые я совершил во время предыдущей попытки. Сейчас мне еще рано об этом думать, надо понять, где я нахожусь, кто я в этой реальности и в чем заключаются мои возможности? Во всяком случае — хуже, чем было, мне уже не будет. И все пока напоминает начало моей прошлой жизни. Тот же завод, те же люди, да и рожа у меня та же самая.

Черт возьми! Я опять молод, здоров — и все еще впереди!

Я принялся таскать тюки с таким энтузиазмом, что работяги стали посматривать на меня косо. Где им было меня понять! Им-то не приходилось еще быть стариками! Я расплылся в улыбке, которую, правда, постарался спрятать. Для этих ребят жилы рвать западло — а тех, кто выслуживается перед начальством, они считают выскочками и жополизами. Пришлось и мне притормозить. Так мы и разгружали грузовик, ни шатко, ни валко, до самого обеда. Федотий Тихоныч — мужик с понятием, выдал нам одну бутылку водки на четверых, но я от своей доли отказался.

У меня еще голова не прошла после спирта, которым меня «окрестили» мужики в цехе. Остальные грузчики спорить не стали. Им же больше достанется. А я поспешил в столовую. И не только потому, что проголодался. Мне хотелось убедиться, что эта реальность действительно совпадает с той, что сохранилась в моей памяти. Столовая занимала первый этаж здания заводоуправления. Обеденный зал делился на две неравные части. В одной принимали пищу работяги и младший техперсонал, в другой — инженера, бухгалтера, партком, профком и прочее начальство, белые воротнички. Директор же обычно обедал у себя в кабинете.

Начальству подавали официантки, а люду попроще приходилось самостоятельно набирать тарелки и стаканы на поднос, толкая его по никелированным направляющим. Пошарив по своим карманам, я обнаружил десять рублей разными купюрами, с мелочью. Не помню, когда тут, на заводе, получка, и потому лучше не шиковать. Взял котлету с макаронами и подливкой, стакан сметаны, булочку и стакан компота. Все это обошлось мне в сорок копеек. На кассе сидела Клава — женщина приятная во всех отношениях, но с печальными глазами.

Пока все совпадало, за исключением моментов, которых я попросту не помнил. Ведь столько лет прошло! Взяв нагруженный поднос, я отчалил от кассы и принялся выглядывать свободный столик. Увидев парня, который махал мне рукой, направился к нему. Парень был примерно с меня ростом, только ещё более худой и белобрысый. Рядом с ним сидела девушка, и больше никого за их столиком у окна не оказалось. Лица этой парочки мне тоже были, вроде бы, знакомы, но с ходу вспомнить, кто они, я всё-таки не мог.

— Садись, Краснов! — произнес парень.

Я благодарно кивнул и принялся разгружать поднос. Освободив, я положил его на подоконник. Воткнул алюминиевую вилку в макароны и, повозюкав ими в подливе, отправил их в рот. Увы, гарнир оказался еле теплым. Отщипнув кусок котлеты, я убедился, что и она тоже — не с пылу с жару. Ладно, микроволновки все равно еще в СССР не завезли. Проглотив второе, я взялся за сметану, которая оказалась довольно густой и вкусной, особенно — с булочкой. Мои соседи по столу мне не мешали, но когда я дошел до компота, парень вдруг выдал:

— Не хотел портить тебе аппетит, потому и не стал сразу говорить.

— О чем? — спросил я, отхлебнув компот.

— Прочитал я твой рассказ… — многозначительно вздохнул белобрысый.

— Ну и?..

— Слабо, нет стержня и четкой идеи, понимаешь? Хотя способности у тебя определенно есть.

— И на том спасибо, — ухмыльнулся я.

— Да ты погоди обижаться… — отмахнулся парень. — Вот скажи, зачем ты перенес действие за границу? Ты там был?

У меня едва не сорвался с языка утвердительный ответ, но я его — язык — вовремя прикусил.

— Окромя Украины — нет, — хмыкнул я. — Курица не птица, Украина не заграница…

— Вот и я о чем! — подхватил белобрысый. — А у тебя в рассказе — ночной бар в Лондоне, пьяный безработный, уличная эта женщина, употребляющая наркотики…

— Фи! — надула губки его спутница.

— Верочка! — строго произнес мой критик. — Это чисто литературный разговор. Не встревай, пожалуйста!

— Очень надо, — пробурчала та.

— Когда читаешь, — продолжал развивать свою мысль белобрысый, — складывается ощущение, что все это уже было. Понимаешь? Только у других авторов и лондонский туман, и пронизывающая до костей сырость, и вкус дешевого виски, и мутный взгляд одурманенной шлю… — он покосился на свою подружку. — Девушки — это зарисовка с натуры, а у тебя — переводная картинка, вроде как копия с чужой иллюстрации… Напиши лучше о том, что хорошо знаешь! Профтехучилище, практика, первый месяц работы на заводе… И так, чтобы читатель все это смог увидеть, услышать, почувствовать запах и вкус. Вот это и есть — живописать языковыми средствами. Смекаешь?

Я вдруг вспомнил, кто этот парень — Колька Борисов, редактор заводской газеты. Первый, кто опубликовал мои ранние опусы. А ведь я уже и тогда писал понемногу. Правда, я не помню, был ли у меня рассказ про Лондон и проститутку, но, наверное, был… Очень уж я любил в те годы зарубежные детективы. Видимо, по мотивам одного из них и накатал нечто душераздирающее о проклятом мире чистогана… Правильно сделал Колька, что не взял эту поделку. Такое поощрять нельзя! Я и сам не поощрял, когда был главредом одного уважаемого и толстого литературного журнала.

— Ладно, Колян, — заверил я. — Можешь выбросить эту хреновину… Я тебе новый рассказ напишу, из нашей социалистической действительности. Ух, будет! Закачаешься!

— Давай-давай! Нам нужны молодые авторы для литстранички, а то у нас для нее все больше ветераны пишут, а молодежь совсем не творческая пошла, — печально вздохнул тот.

Допив компот и ощутив приятную сытость, я поднялся. Пожал руку Борисову, улыбнулся Верочке и отправился искать бригадира. Надо было узнать, что мне делать дальше — в литейку отправляться, или он мне еще какую-нибудь работенку на свежем воздухе придумает?

Сто лет не работал физически, а теперь — так хотелось и моглось. Хмель из меня уже выветрился. Сказалось могучее здоровье. Может, стоит попросить бугра, чтобы не наказывал Бескова и Черткова? Я помнил — в цеху их называли «два брата-акробата», но литейщиками-то они были отличными.

Загоруйко я нашел в каптерке. Он сидел за дощатым столом и что-то подсчитывал — то ли количество смен, отработанных бригадой за месяц, то ли — процентовку. Я сел на лавку и тихо дожидался, покуда Михалыч обратит на меня внимание. Тот усердно шевелил губами, чиркал красным карандашом в толстой общей тетради. Иногда воздевал очи к потолку, а потом снова утыкался в тетрадь. Наконец, он вздохнул, отложил карандаш и посмотрел на меня.

— Ну шо, алкаш, очухался?

— Да, вполне…

— Тогда дуй в цех, — распорядился он. — Парень ты здоровый, будешь чушки к тоннику подтаскивать.

Чушки — это слитки металла. Обычно в каждом по семь кило. Тонник — печь для плавки металла, вместимостью, как можно понять, в одну тонну. Легко посчитать, что для загрузки печи потребуется более ста сорока чушек. И это — только одной печи, а их в цеху несколько! Хорошая физзарядка! Я поднялся, взял брезентовые рукавицы. Загоруйко ждал, когда «алкаш» покинет каптерку, но я еще топтался у двери.

— Ну и шо мнешься?

— Михалыч, ты это… — пробормотал я. — Мужиков-то не наказывай. Они же не со зла! Ну традиция такая в цеху…

— У нас традиция — план перевыполнять, а не зеленых пацанов, вроде тебя, спаивать! — проворчал бригадир. — Ладно, разберемся, шо кому положено… Иди вкалывай!

И я пошел вкалывать. В литейке жарко. Золотые ручейки расплава текут по носикам в разливочные ложки. В индукционных печах кипит металлический «суп». Когда плавильщик снимает крышку, малиновый пар поднимается над фантасмагоричным огненно-серым варевом. Непрерывно льется вода, охлаждающая печь. Ухают машины для плавки под давлением. В общем, литейный или горячий цех — это филиал адова пекла на земле, где занимаются созиданием. И мне в обозримом будущем предстоит участвовать в нем.

По окончании смены я почувствовал, что изрядно утомился. Сколько я перетаскал чушек — не считал, но достаточно, чтобы ночной смене было чем заняться. Я же мог с чистой совестью отдыхать. И с некоторым трепетом покинул территорию завода. Сначала, конечно, вымылся в душе и переоделся в «свое». Наверное, мужики в раздевалке посматривали на меня, как на придурка. И не удивительно. Я доставал из шкафчика серые, немного расклешенные брюки, зеленую, в красную клетку, теплую рубашку, пару черных носков, рыжеватые ботинки, пальто булыжного цвета и цигейковую шапку-ушанку — и все это с интересом рассматривал да похмыкивал.

Наверное, я когда-то так и одевался, но подробностей своего гардероба времен рабочей молодости уже совершенно не помнил. Тем более, что к шмоткам всегда был равнодушен. Что-то надето — да и прекрасно.

Нарядившись во все, найденное в шкафчике, вместе с остальными работягами двинулся к проходной. После цеха мне показалось, что на улице приятная прохлада, хотя за пределами ограждающей завод ограды дул пронизывающий февральский ветер, снежная крупа пощипывала щеки и норовила насыпаться за воротник. Я его поднял и поплотнее запахнул пальто.

Большинство народа со смены толпилось на трамвайной остановке. Заиндевевшие ниточки рельс тянулись вдоль набережной. От речного обрыва их отделял парапет с чугунными перилами, а на противоположном берегу теснились темные купы голых деревьев. В XXI веке там все будет застроено высотными домами элитных жилкомплексов, а сейчас — рос почти нетронутый лес, своими «зелеными легкими» поглощающий смрадное дыхание заводских труб и возвращающий в атмосферу живительный кислород.

Мне удалось втиснуться только в третий трамвай. Внутри было тепло, даже душно, и очень тесно. Электрический вагон завывал движками, скрежетал железными колесами на поворотах, мчался сквозь метельную мглу. Я увидел, что в метре от меня цепляется за поручень Ангелина, и протиснулся к ней. На медсестре была меховая шапочка с длинными ушами — на ворсинках блестели капельки растаявшего снега. Она улыбнулась мне, не подозревая о том, что этому рыжему юнцу прекрасно известно, в каких именно местах у нее родинки.

Если память не изменяет мне, мы стали любовниками через полгода после моего прихода на завод. В прошлой жизни Ангелина — отчества не помню — Дорохова не была моей первой женщиной, но стала одной из немногих, кого я по-настоящему любил. Даже после нашего мучительного расставания она еще долгие годы снилась мне — особенно часто, когда ко мне стала подкрадываться старость. Хочу ли я повторить то, что у нас с нею было? Да и можно ли хотя бы что-нибудь повторить, даже вернувшись в прошлое?

Я уже не сомневаюсь в том, что вернулся на полвека назад. Для бреда умирающего окружающая меня действительность слишком детализирована, а для потустороннего или какого-нибудь придуманного мира — слишком обыденна. Звуки, цвета, запахи, осязаемость предметов — все это из реального мира. Так что нечего юлить и искать другие объяснения. Нужно признать истину — в момент смерти дряхлеющего, старого и забытого всеми писателя его душа очертила круг и вселилась в юное, здоровое тело вчерашнего выпускника ПТУ. В меня же самого, только молодого.

Задавать вопросы, типа — зачем, с какой целью, в чем смысл? — бесполезно, да и некому. По-настоящему верующим, несмотря на то, что религия в современности в моде, я так и не сумел стать. Могу лишь допустить, что во Вселенной действуют неведомые людям природные законы, способные переместить личность умирающего в прошлое. Кто знает, сколько вокруг нас ходит людей, которые проживают вторую, а то и третью и четвертую и пятую жизни, не превращаясь при этом ни в котов, ни в собак, ни в насекомых, а только лишь в самих себя?

Любопытно, но почему-то ни одна религия, ни одно философское или эзотерическое учение не предусматривает такой возможности. Ни Ада, ни Рая, ни Реинкарнации, с возможностью однажды покинуть колесо перевоплощений, а бесконечное возвращение человеческой души в одно и то же тело, позволяющее исправить ошибки, совершенные в предыдущей жизни, а заодно наделать множество других. Вместо старых грехов — новые, которые придется искупать в следующей жизни.

Взять бы да написать об этом роман… Что-то вроде «Дня сурка», только герой станет проживать не один и тот же день, а одну и ту же жизнь. И при каждом следующем воплощении груз прожитых лет будет становиться все тягостнее. Самое печальное, что он не сможет прервать эту цепь повторений, даже покончив с собою. Единственное, что будет ему доступно — это сокращение одной из жизней. Вот если я сейчас сойду на остановке, перелезу через парапет набережной и брошусь в ледяную воду, набитую осколками льда?.. Да ну нафиг! Что это за мысли? Я слишком жизнь люблю, чтобы так экспериментировать.

Трамвай затормозил, толпа внутри качнулась всей массой вперед, потом — назад. Динамики гнусаво проквакали: «Рабочее общежитие». Гармошки дверей раздвинулись, и пассажиры хлынули наружу. Я замешкался. Ангелина дернула меня за рукав.

— Ты меня проводишь сегодня? — спросила она.

Глава 3

— Провожу, — отозвался я.

Пока мне все равно, куда идти. Я первым спустился с подножки вагона, а когда Ангелина, цепляясь за перила, ступила на обледенелую ступеньку, подхватил ее за талию и ловко поставил рядом с собой. Он взвизгнула и посмотрела на меня сияющими глазами. Вот так у нас с ней все и начиналось прошлый раз — я играл мускулами, покорял широтой души, а она сияла, прижималась и вообще чувствовала себя за мною, как за каменной стеною. Потом все изменилось…

Однажды эта ее кошачья готовность непрерывно мурлыкать и тереться щекой меня стала немного раздражать. Мне всегда нравилась в женщинах независимость. Где именно живет Дорохова, я не сразу вспомнил. Хотя она всегда выходила на остановке возле общаги — той самой, к которой сейчас весело валил сошедший с трамвая народ. Ангелина подцепила меня под локоток, и мы двинусь вдоль набережной. Прогулка сегодня могла доставить мало удовольствия — ветер усилился, и снежная крупа уже не пощипывала, а кусала.

К счастью, мы вскоре свернули. Пересекли проезжую часть и трамвайные пути, углубились в переулок, застроенный домами тридцатых годов — прямые углы, открытые всем ветрам балконы, крытые шифером крыши. К одному из них мы и свернули. Ну да, именно в таком доме и жила заводская медсестра Дорохова. У подъезда, по вечернему времени и метельной погоде, никого и ничего не было. Не считая приткнувшегося к тротуару «Запорожца», о лобовое стекло которого будто коготками стучала пороша.

— Зайдешь ко мне? — спросила Ангелина и добавила искусительно: — Мама сегодня на дежурстве.

— А отец? — ляпнул я.

Она потупилась, ковырнула снежный намет мыском сапожка.

— А ты разве не знаешь? — спросила она.

И я сразу вспомнил. Дорохов, Евгений Силантьевич, ее отец — заведующий базой медикаментов, получил срок за растрату казенных средств.

— Да, прости… — пробормотал я. — Запамятовал.

— Ну так зайдешь?

— Если угостишь чаем — обязательно!

— Тогда пошли! — обрадовалась она. — А то я замерзла.

Мы бегом поднялись по скрипучей деревянной лестнице на третий этаж. Ангелина отперла дверь двенадцатой квартиры. В прихожей было темно и тепло. Хозяйка нашарила на стене выключатель, щелкнула. Зажглась лампочка под красным матерчатым абажурчиком, висевшим под высоким потолком. Стену прихожей украшала деревянная вешалка, с резными штырьками вместо крючков. Я помог раздеться девушке, снял свое дурацкое пальто с подбитыми ватой плечами. Разулся. Ангелина уже металась по квартире, хватала какие-то тряпки и прятала с глаз.

— На кухню проходи! — скомандовала она.

Я двинулся по коридорчику, удивляясь тому, что помню здесь каждую трещинку на обоях, даже скрип половиц. Вот если я сейчас наступлю на эту досочку — она отзовется, а вот если на эту — нет. Точно! Не подвела память. Выходит, не потусторонний это мир и не параллельный — а самое настоящее прошлое, однажды уже пережитое мною. Неужто — совпадает с моей фантастической гипотезой?.. Хм, забавно… Ну с этим потом. Пока что мне в этом вновь обретенном прошлом надо заново обустраиваться.

Я вошел в кухню. Когда дом построили, предполагалось, что трудящиеся будут столоваться на фабриках-кухнях, а у себя только перекусывать. Так что изначально это помещение вовсе не было кухней, его приспособили под нее потом, когда выяснилось, что пролетарии предпочитают принимать пищу в уединенной обстановке, как обыкновенные мещане. Что ж, это был не единственный психологический просчет строителей коммунизма, полагавших, что новый быт автоматически вытеснит старый.

Не зажигая электричества, я остановился посредине. В окно падал свет от уличного фонаря, и его было достаточно, чтобы разглядеть чугунную эмалированную раковину и старинный буфет справа, пузатый холодильник «ЗИЛ» и стол с табуретками — слева. На холодильнике стоял глиняный горшок с вечно умирающей, но вопреки всему все же цветущей геранью, от которой по кухне распространялся отнюдь не кухонный запах. Раздался щелчок, вспыхнул свет. Я обернулся.

— Чего это ты в темноте? — спросила Ангелина.

Она переоделась в домашнее платье, синее, в мелкий беленький цветочек, которое было ей коротковато, на что его владелица, видимо, и рассчитывала. Я сразу это понял. Единственное, чего я пока не понимал, было у нас уже с нею что-то или нет? Слишком давно это случилось для меня прежнего, чтобы я помнил обстоятельства времени и места. А может, сегодня-то у нас будет первый раз?..

Ангелина рассмеялась, взяла меня за плечи и приземлила на табурет, чтобы не торчал на дороге. А сама открыла холодильник и стала доставать кастрюльки.

— А у тебя это серьезно? — осведомилась она.

— Ты о чем?

— Ну-у… стихи там… рассказы.

— Надеюсь…

— Значит, ты станешь писателем, как Фадеев, или поэтом, как Есенин?

— Если повезет, то — как Краснов!

Ангелина фыркнула:

— Ой, насмешил…Ну нет же такого писателя Краснова!

— Ну вот я первым писателем Красновым и буду. А остальные пусть будут — как я.

— А-а, понятно, — покивала она, потряхивая русой челкой. — А почитай какие-нибудь свои стихи… Ну, пожалуйста!

Какие же ей почитать? Надо вспомнить, что я строчил в молодости? Что-нибудь попроще выдать. Про любовь, конечно же. Писал ведь когда-то такие. О луне, весеннем ветре, запахе сирени, поцелуях на скамейке и прочей чепухе. Нет, хорошо, что я бросил это занятие, переключившись на прозу. Посредственных поэтов, во все времена, и без меня хватало. Проза — это куда более честное искусство. Она не паразитирует на эмоциях, обращаясь, скорее, к голове, нежели — к сердцу.

Тем не менее, я исполнил просьбу девушки. Благо, память моя устроена таким образом, что в ней идеально сохраняются все когда-либо написанные мною тексты — даже заявления в самые разные инстанции. Чужие тексты забываю, свои помню. Так что, пусть и без всякого удовольствия, я прочел Ангелине «Балладу о забытых цветах…», «Сиреневый ветер…» и ещё «До луны не достанешь рукою…». Все это печаталось в журнале «Юность», вернее — еще будет напечатано примерно через годик.

Слушательница отреагировала бурно. Всплакнула, потом кинулась меня целовать, даже села для этого мне на колени. Я прижал ее к себе, рука скользнула к бедру. Она не отстранилась и не оттолкнула мою ладонь. Наоборот — прильнула. Устоять я не мог. Поднял разомлевшую девицу и отнес в ее комнату. Ангелина даже не удивилась тому, что я знаю, куда идти… Она спохватилась примерно через час, вспомнив, что так и не накормила гостя. Мы вернулись на кухню. Признаться, я опасался, что Ангелина расчувствуется, еще и плакать начнет, но ничего подобного.

Видимо, у нас с ней это уже не впервой. Что ж, тем лучше. Мне-то известно, чем кончится наш роман, а ей лучше бы этого не знать. Нельзя Ангелине позволить втянуться во всю эту круговерть. Ей же будет лучше, если мы расстанемся как можно скорее. Конечно, у нее на меня уже есть определенные планы. Не те сейчас времена, чтобы девушки отдавались парням за просто так, не имея на них вполне конкретных видов. Однако со мною у нее все равно ничего не выйдет, слишком разные мы люди.

Как бы то ни было, мы мило поужинали, а потом она меня проводила. Нельзя же, чтобы, вернувшись со смены, ее мама нас застукала. Оказавшись на свободе, я поплелся домой. Наше сближение с Ангелиной случилось еще и из-за того, что мы жили неподалеку друг от друга. Правда, квартиры у меня не было — так, две комнаты в коммуналке. Две — на одного. Что по тем временам было не меньшей роскошью, нежели отдельная жилплощадь. Соседей у меня было всего двое — убежденный сорокалетний холостяк и вдова тридцати семи годков.

Холостяка звали Савелием Викторовичем Телепневым, а вдову — Марианна Максимовна Юрьева. По моим наблюдениям, Марианна Максимовна неровно дышала к Савелию Викторовичу, но тот был непрошибаем. Самое главное, что оба были весьма приличными людьми. Телепнев работал диспетчером на автобазе, а Юрьева — костюмером в театре. Встречаясь в прихожей и на кухне, они со мною и друг с другом вежливо здоровались, иногда — по нескольку раз на дню.

Обоих я знал с детства — своего, разумеется. Когда были живы родители, они тоже поддерживали хорошие отношения с Телепневым и Юрьевой. Даже праздники наша коммуналка праздновала сообща. Соседи помогли мне похоронить маму и папу. Я же тогда был совсем мальчишка, только-только окончил восемь классов и поступил в ПТУ на литейщика, когда родители погибли в аварии. Водитель заснул за рулем, и автобус, на котором они ехали, врезался в автоцистерну с бензином.

Боль потери, за давностью случившегося, для старого писателя, Артемия Трифоновича Краснова, стала привычной, но для Тёмы Краснова, паренька двадцати лет, она в эти февральские дни все еще была свежа. Плакать я тогда, конечно, уже не плакал, но в комнате родителей долгое время старался ничего не менять. Я даже не заходил туда. Это было возможно, потому что в наши апартаменты можно было попасть только через «детскую», то есть — мою комнату.

И вот теперь, когда я входил в подъезд нашего дома — еще более старого, нежели тот, где живет Ангелина — непонятное волнение охватило меня. Ведь сейчас я опять увижу Савелия Викторовича и Марианну Максимовну! Живыми! Телепнев пропал без вести в 1991. Поехал в Ашхабад к родственникам и не доехал. Следствие так ничего и не установило. Он попросту исчез из поезда, пересекавшего пустынные районы Средней Азии. Мне кажется, что в хаосе распада СССР, когда исчезали тысячи людей, никому просто не было никакого дела до одинокого пенсионера.

Юрьева скончалась от сердечного приступа уже в начале следующего века. Помня сделанное ею добро, я оплатил все расходы по кремации и погребению ее тела. Ведь замуж Марианна Максимовна больше не вышла, а в первом и единственном своем браке детьми не обзавелась. Вот и некому было проводить ее в последний путь, кроме бывшего соседа. Неужели сейчас, отворив дверь квартиры ключом, который лежит в кармане моего пальто, я увижу их обоих, далеко еще не старых, милых людей?

В нашем доме широкие мраморные лестницы, а в проеме между ними, в решетчатой шахте, курсирует старинный лифт. До революции этим зданием владел фабрикант Викентий Аристархович Свирский, которому принадлежал и завод, где я снова работаю. Хозяин сдавал в нем квартиры зажиточным жильцам — торгашам средней руки, заводским инженерам, актерам и прочим «дворянам». После 1917 года дом, как и завод, у Свирского отобрали. В просторные пяти-семикомнатные квартиры заселили рабочих. Разумеется — по несколько семей на квартиру. Так в этом доме оказался мой прадед. В нем родились и выросли дед, отец и я. Дед погиб на фронте. Бабушка — попала под бомбежку во время эвакуации.

И вообще война сильно проредила некогда большое семейство Красновых. Когда я родился, от него оставались только мой отец, тетя Зина, живущая в Куйбышеве, да жена дяди Пети, скончавшегося в Ленинграде, в блокаду. Тот не воевал из-за крайне слабого зрения, но был прекрасным настройщиком музыкальных струнных инструментов. Его супруга, тетя Фира, умерла, когда мне и пяти лет не исполнилось. Сказался блокадный голод. А тетя Зина утонула во время купания в Куйбышевском водохранилище, незадолго до гибели моих родителей. Самое удивительное, что ни у кого из моих родичей не было детей. Так к 1975 году я остался совершенно один на свете.

Лифт вознес меня на третий этаж, который в нашем доме по высоте мог быть приравнен к пятому в «хрущевке». Я мог бы подняться и по лестнице, но мне хотелось воскресить былое чувство. В детстве я обожал наш лифт. Кабину в шахте давно заменили на более современную, но, заходя в нее, я все равно чувствовал себя то космонавтом, поднимающимся к третьей ступени ракеты, то инженером Гариным, который спешит воспользоваться разрушительной мощью Большого гиперболоида, установленного в высокой башне на мысе Золотого острова.

Покинув кабину, я вставил ключ в замочную скважину громадной двустворчатой двери, одна половина которой была навечно заперта. Щелкнул открываемый замок. Я переступил порог и оказался в длинном коридоре нашей коммуналки. В ванной шумела вода, а в комнате Телепнева играла музыка. Видимо, соседи были дома. Я разулся, снял пальто и шапку и почему-то на цыпочках прокрался к своей двери. У меня был ключ и от нее, но, по молчаливому согласию, в нашей квартире комнаты не запирались.

Оказавшись у себя, я не сразу зажег свет. Всего-то чуть больше часа назад точно так же я стоял в темноте на кухне квартиры Дороховых. Уж не знаю — почему? Словно хотел привыкнуть к неоспоримому факту возвращения в прошлое. Однако здесь не чужая, пусть и знакомая кухня, а мое собственное обиталище. Место, где я прожил целую жизнь, покуда не получил собственную квартиру в новом спальном районе. Переселившись в которую, я словно оборвал нить, связывающую меня с историей моего рода.

Вот сейчас прикоснусь к допотопному выключателю, который не нажимали, как современные, а поворачивали, и уже окончательно смогу убедиться, что переместился в собственную юность. Я протянул руку, рефлекторно зная, где находится выключатель, повернул его, и яркое сияние трехрожковой люстры озарило весь бедлам, царивший в моей комнате. Диван, купленный родителями в шестидесятых, взамен кровати, из которой я вырос, был разложен, а постель — не убрана.

На полу валялись скомканные листки бумаги — отходы литературного производства и немые свидетели творческих мук начинающего литератора. На письменном столе тоже лежали густо исписанные и исчерканные листы. Это были пока не отвергнутые варианты. Пишущей машинкой в семьдесят пятом я еще не обзавелся, так что приходилось корябать свои опусы от руки. Я вспомнил, что как раз в этом году силился написать первый роман — нечто среднее между «Мастером и Маргаритой» Булгакова и «Блистающим миром» Грина.

Помнится, там был какой-то вымышленный портовый город, ведьмы и черти, которые днем притворялись добропорядочными обывателями, а по ночам творили разбой и разврат. И вот среди них появился человек, обладающий способностями к левитации, которого нечисть принимает за Сатану, а добропорядочные горожане — за Спасителя. Был там у меня и нищий художник, и любящая его девушка из богатой семьи, роковые тайны и ужасающие преступления.

Могла бы получиться недурная штучка, но мне никак не удавалось добиться легкости стиля и прозрачности языка. Получалось многословно и тяжеловесно. Неудивительно, что постепенно я забросил этот замысел. Наверное, если взяться за него снова, сейчас, когда у меня за плечами изрядный опыт литературной работы и полно здоровья, может что-нибудь получиться. Было бы желание. В любом случае, мне придется писать и публиковаться, дабы обрести свободу и достичь благополучия. Не на заводе же мне всю жизнь вкалывать!

Я взял веник и совок, что стояли у двери, и начал подметать пол. Может, юному литератору Краснову и нравился этот творческий бардак, но меня от него воротило. Собрав сор, я сдернул с дивана простыню, содрал пододеяльник с одеяла и наволочку с подушки. Сложил диван. Теперь нужно было вытряхнуть мусор в ведро на кухне, а заодно разжиться шваброй и тряпками — протереть мебель и пол. Иными словами — выйти из комнаты. А значит, увидеть своих дорогих соседей. И, выйдя, я сразу же наткнулся на соседку.

— Добрый вечер, Тёма! — певучим голосом поздоровалась она.

— Добрый вечер, Марианна Максимовна! — откликнулся я, старательно отгоняя видение лежащей в гробу почти семидесятилетней старухи, какой я видел эту симпатичную, милую женщину в последний раз. — Вот, уборку затеял…

— Похвально.

— И еще… Можно мне воспользоваться вашей стиралкой?

— Можно, — откликнулась она, — но будет лучше, если я сама прослежу за стиркой… Мужчинам этот сложный процесс доверять нельзя!

Глава 4

Я с удовольствием передал ей свое постельное белье — всё-таки заниматься им вручную у меня в любом времени желания мало. Видимо, услышав наш разговор, в коридор выглянул и второй сосед, Савелий Викторович. Мы обменялись рукопожатиями. Радостно было видеть его таким, каким он мне запомнился: чуть лысоватым и полноватым мужчиной, ловко выскальзывающим из сетей, которые расставила Марианна Максимовна, пытаясь затащить холостяка в ЗАГС. Никогда я не вникал в подробности их отношений, но мне кажется, Савелий Викторович все же оказывал соседке знаки внимания, как женщине, но дальше дело у них не пошло.

Телепнев расспросил меня о делах на работе — он всегда это делал, а потом удалился в свою комнату. Для соседей ничего особенного не произошло — Тёма Краснов пришел со смены. Для меня же это было возвращение в прошлое, и как будто вот теперь оно и стало самым настоящим.

Раздобыв ведро и пару тряпок, я навел порядок в своей комнате, а потом подошел к двери, ведущей в комнату родителей, и остановился в задумчивости. Тёма в ней не был лет пять, а я — в десять раз больше. Меня неудержимо влекло туда, и я придумал себе оправдание, что там тоже не мешало бы сделать уборку.

Дверь не запиралась, во всяком случае — с моей стороны. Я просто взялся за ручку и потянул створку на себя. Темно. Повернул выключатель. Люстра озарила небольшое пространство. Кровать-полуторка с никелированными шарами на спинках — в детстве мне нравилось разглядывать в этих шарах свое искаженное отражение. Фотографии предков на выцветших обоях. Зеркало-трельяж. За ним мама наводила красоту. Массивный старинный комод. Будучи совсем малявкой, я любил прятаться там, в нижнем ящике.

Над кроватью висел коврик с рисунком, изображающим оленей на опушке леса. Слезы невольно навернулись на глаза. Я понял, что мне не хватит духу шуршать в этой комнате веником и елозить тряпкой. Погасив свет, я плотно затворил дверь. Пусть все остается как есть. Я помнил, что, освобождая жилплощадь в связи с получением отдельной квартиры, я вывез из родительской спальни все памятные вещи — фотографии, пузырьки с мамиными духами, отцовские книги, ну и письма, разумеется, а мебель оставил новым жильцам.

Спать мне еще не хотелось. Книги, что стояли на полке, лежали на столе и подоконнике я много раз перечитывал. Был, правда, у меня катушечный магнитофон. Я извлек его из тумбы письменного стола, сунул вилку в розетку, включил. Завертелись бобины с пленкой. Задорный голос молодого Робертино Лоретти завопил: «Джамайка, Джамайка!..». Я взял со стола несколько листков, исчерканных моим молодым, еще по-ученически округлым почерком, и завалился на диван, не столько для того, чтобы почитать, сколько — напомнить себе, о чем вообще я писал в этом возрасте.

«Лиззи вздрогнула, метнулась к окну, страх перехватил ее горло, но она уже опомнилась, взяла себя в руки. В мертвенной тишине спальни затихал стон оборванной струны — это лопнул в груди пузырек охватившего ее ужаса. Сердце оплывало в груди девушки, словно догорающая свеча. Она невидящим взором смотрела в окно — на птиц, скользящих под вечерней сутолокой облаков и крутящиеся в прозрачной руке ветра флюгера на городских шпилях, но все это вдруг затмила одна тень. Люц всплыл из многометровой бездны, отделявшей ее окно от мостовой, бледным неулыбчивым призраком…»

М-да, как-то это слабо укладывается в каноны социалистического реализма. Даже если бы я и дописал это в 1975 году, ни один журнал такое бы не напечатал. Следовательно, дописывать этого я не стану. И скучные производственные романы, вроде «Солнцепека» — тоже не буду писать. Пусть все это останется в прошлой жизни. А вот «Откровенные сказки» стоит написать заново. Они народу нравятся. Я с горечью вспомнил свой последний разговор с редактором и задумался над его словами. По меньшей мере, из него можно вынести одну простую истину — если писатель хочет оставаться на плаву до самой смерти, он должен писать то, что востребовано читателем, а не скучную, малопонятную заумь для избранных. В конце концов, если каждый простой читатель от такого будет только рад — что же тут плохого?

Как будто свежий ветер подул в моей простой комнате. Не стоит откладывать дело в долгий ящик. Прежний путь — от заводской многотиражки к коллективным сборникам молодежной прозы, которые не напрасно именуются «братскими могилами», от этих самых сборников к публикациям в толстых журналах, а после долгих мытарств и к авторскому сборнику — слишком долог и мучителен. Надо действовать наверняка. Благо, в отличие от прежнего Тёмы Краснова, который никого не знал в литературном мире, мне точно известно, к кому следует обратиться.

Я вернулся к столу, выключил магнитофон, взял стопку чистой писчей бумаги, ручку и сразу же вывел заголовок: «КОТ, ПЕС, СКРИПАЧ И ПРИВИДЕНИЕ». Это было название самой первой «откровенной сказки», которую я написал в 1979 году, а потом мыкался, пытаясь ее пристроить то в «Москву», то в «Новый мир». Только потом я понял, что такому непритязательному рассказику, с юмором и фантастикой, самое место в журналах-многотиражках, типа «Сельская молодежь» или «Смена», ну или на худой конец — «Искатель».

«Откровенными» эти сказки были названы на волне гласности и то только потому, что в последних историях этого цикла, над которым я работал примерно пятнадцать лет, стали появляться элементы эротики, а первые-то были просто сатирическими. В них я высмеивал грубость и хамство продавщиц в магазинах и официанток в ресторанах, глупость и бюрократизм мелких чиновников, невежество и вещизм городских обывателей и прочие имеющие место в нашей советской действительности отдельные недостатки.

При этом мои рассказы не были примитивными фельетонами для «Крокодила», я всегда старался закладывать в них гораздо более глубокий смысл, а также — острый сюжет и обязательный элемент фантастики или даже детектива. Порой — и того, и другого вместе. В общем я уверенно принялся выводить первые строчки, которые помнил наизусть: «В конце лета, когда небо хмурилось все чаще, а солнышко улыбалось все реже, в доме номер тринадцать, по Мглистому переулку, было обнаружено привидение…»

Дальше я рассказывал о том, что привидение первым увидел пьянчужка по фамилии Редькин, затем его повстречала мадам Переверзева, спекулянтка и сплетница, а после — все жильцы дома по очереди. Поднялась страшная суматоха. Слухи — один страшнее другого — начали распространяться по городу. Распространителей стыдили на собраниях ЖЭКа, перед жильцами выступал лектор по научному атеизму, который красноречиво и даже с некоторым напряжением убеждал слушателей, что привидений не существует, но все тщетно.

Видя, что ни руководство жилищной эксплуатационной конторы, ни милиция не собираются принимать меры, жильцы решили устроить самосуд. Мадам Переверзева вспомнила какой-то древний способ борьбы с неупокоенными душами и собиралась его применить при поддержке соседей. Заступился за несчастного призрака только одинокий скрипач, что делил свою однокомнатную квартиру с собакой и кошкой. Он приютил несчастное привидение, грудью став на пути вооруженных справочниками по атеизму, осиновыми колами и самогоном (вместо святой воды) обывателей.

Рассказ я закончил переписывать к полуночи. Изменений в него почти не вносил. Так только — некоторые мелочи. Теперь надо было договориться в заводоуправлении, чтобы его перепечатали на машинке в нескольких экземплярах. Я знал, к кому с этой просьбой подъехать — к секретарю профкома Ниночке. Она превосходно печатала. В первой своей молодости я по наивности полагал, что был бы рассказ хороший, а написан он от руки или напечатан на машинке — значения не имеет. Как бы не так!

Написанные от руки, мои ранние стихи и рассказы годами валялись по редакциям. Теперь же я не намерен был повторять прежних ошибок. Сделав этот первый, пока еще крохотный шаг к своему новому литературному будущему, я с чистой совестью лег спать. Завтра был выходной, а послезавтра и вовсе праздник, так что у меня была уйма свободного времени. Во-первых, я мог записать по памяти еще несколько рассказов, а во-вторых — посетить кое-кого из знакомых.

Мне не терпелось начать литературную жизнь. Таскать чушки или заливать формы в литейном цехе, в первой молодости, мне пришлось еще года четыре, покуда меня не приняли в Союз Писателей. Четыре года — это слишком долго, а я привык к свободе. Конечно, в СП меня сходу не примут, будь я трижды гений, так что работать все равно придется, но кто сказал, что я должен делать это в литейном цехе завода, а не, скажем, в какой-нибудь редакции, литературным сотрудником?

Конечно, после ПТУ я обязан был отработать три года по распределению, но два из них я отслужил в армии, так что теперь мне оставалось трудиться на чёрной работе всего-то около года, но если нужный человек похлопочет, то меня отпустят с завода раньше. Вот на это я и рассчитывал. Или это только в после техникумов и ВУЗов такое распределение? Не помню уже, что там в постановлениях Совмина СССР по этому вопросу говорится. Ладно. разберемся. Если даже и так, то конце концов, я не в баню собирался устроиться, а — на передовую идеологического фронта, в книжное издательство или в журнал. Партии нужны талантливые перья — вестники коммунизма. Была у меня парочка адресов, оставшихся в памяти от прежней жизни, правда, в 1975 я их еще не должен был знать, но сейчас-то знаю!

Лег спать и надеялся провалиться в благодатный сон после всех трудов умственных и физических, но не тут-то было. Во сне мне стало страшно. А вдруг, когда я открою глаза, то увижу стены своей однушки, а боль в пораженных артритом суставах снова набросится на меня, как голодная шавка на говяжий мосол? Всего-то только один день возвращенной молодости сделал старость ненавистной, и если возвращение в СССР мне лишь приснилось, ей-богу, напишу завещание на Иришу или вообще женюсь на ней.

Утром, еще не разлепив веки, я прислушался к своим ощущениям — как там? Вроде — нигде не болит и не дергает… Подтянул колени к груди, ноги послушались охотно. Неужто вчерашнее не было сном? Приоткрыв один глаз, сразу увидел лепной карниз в том месте, где стена сходится с потолком. Таких архитектурных излишеств точно не было в моей панельной двенадцатиэтажке. А вот в коммуналке они были!

Я отшвырнул одеяло, вскочил и принялся делать зарядку. Руки, ноги, легкие, сердце — все работало слаженно и четко, как хорошо смазанный механизм.

С кухни доносилось пение радио: «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река. Кудрявая, что ж ты не рада веселому пенью гудка?..».

Я поймал себя на том, что охотно подпеваю: «Не спи, вставай, кудрявая! В цехах звеня, страна встает со славою навстречу дня…».

Сделав зарядку, кинулся в санузел, благо в нашей квартире он разделенный, а когда вышел из ванной — свежий и бодрый, то услышал из кухни голос соседки:

— Тёма, доброе утро! Приходите завтракать!

— Доброе утро, Марианна Максимовна! Обязательно приду!

После того, как погибли мои родители, соседка нередко меня подкармливала, но я настоял, чтобы она использовала продукты, которые покупал я. Вообще, если опустить формальности, мы втроем стали почти одной семьей, и в этом мне очень повезло — о «вороньих слободках», в которые частенько превращались коммунальные квартиры, я только читал в книжках и смотрел в кино. И если уж сравнивать с киношными коммуналками, наша больше была похожа на ту, что показана в «Покровских воротах».

Нацепив треники и футболку с эмблемой спортобщества «Трудовые Резервы», я отправился на кухню. Марианна Максимовна встретила меня лучезарной улыбкой. От нее веяло женским счастьем и теплом.

Испорченный десятилетиями предшествующей этому утру взрослой жизни, я тут же предположил, что нынешней ночью Савелий Викторович все-таки временно угодил в расставленные соседкой сети, но вслух этого, разумеется, не сказал. Вместо этого принялся уплетать яичницу с докторской колбасой, запивая сладким чаем из граненого стакана в медном подстаканнике.

Мне не хотелось засиживаться, и потому, проглотив завтрак и от души поблагодарив соседку, я вымыл посуду и вернулся в свое обиталище. Открыв шкаф, принялся изучать свой гардероб. Мне следовало одеться поприличнее. Из «приличного» у меня оказался только один костюм — коричневый в серую полоску. Сшитый по ГОСТу, он казался немного мешковатым. Галстуков у меня было всего два. Зеленый в красный горошек и красный с синими квадратиками. Я надел красный. Потом начистил ботинки, почти до блеска. Теперь можно было надевать пальто и отправляться по адресам.

Откровенно говоря, задумал я довольно рискованный трюк. Конечно, формально ничего плохого совершать я не намеревался. Во всяком случае — с точки зрения уголовного кодекса. А вот что касается морали, то здесь не все так однозначно. Ладно, оставим пока мораль в покое. Это в прежней жизни я был идеалистом, да и то — до Перестройки. А когда она началась, видя, как коллеги-литераторы один за другим отступаются от прежних идеалов — если у них они были — я немного стал циником. Молчаливым наблюдателем в белом пальто — так я сейчас оценивал сам себя, глядя будто бы со стороны.

Писатели и поэты стали поливать друг дружку грязью — кто на кого стучал, кто чего подписывал, кто против кого голосовал на собраниях. И вся эта крысиная возня одних приводила к инфарктам, других — к самоубийствам, а третьим все было как с гуся вода, они и гласность умудрились обратить в свою пользу. Я тогда старался держаться от всей этой грязи в стороне, никого не разоблачал и не изобличал, но многие вскрытые гласностью факты, касающихся известных литераторов, как-то сами по себе застряли в моей памяти.

И вот теперь я собирался воспользоваться этим знанием, дабы устроить свою собственную литературную карьеру. А почему бы и нет?

В СССР все равны? И да, и нет. Чем я хуже этих солидных дядей, имеющих четырех-пятикомнатные квартиры, обставленные дорогой антикварной мебелью, нередко конфискованной у тех, на кого они сами и донесли?.. Пусть помогут молодому коллеге, тем более, что многого я не собираюсь требовать. Небольшую синекуру поближе к литпроцессу (ведь до появления Интернета он весь крутился тут, в конкретных местах за конкретными дверями), да возможность регулярно публиковаться, а дальше видно будет.

Мне нужно было попасть в центр города. Я вышел на улицу, радуясь солнечной погодке. Вчерашняя метель намела свежие сугробы, нахлобучила белые пушистые шапки на столбики ворот, ведущих во двор нашего дома, нацепила варежки на коричневые, скрюченные лапы голых ветвей. Жители уже протоптали дорожки. Малышня носилась по сухому, летучему снегу, безуспешно пытаясь слепить из него снежки. Я вышел со двора на улицу и как раз подоспел к троллейбусу, который по субботнему времени был не слишком-то полон.

Вчера, когда ехал с работы в трамвае, билет я так и не купил. Честно говоря, забыл. А вот сегодня, увидев примитивный билетный автомат, что стоял у окошка в передней части салона, я едва не пустил слезу умиления. Нужно было опустить монетку и нажать на рычаг, который проворачивал катушку с билетами. Прямой зависимости между засунутой в щель монеткой и высовыванием из автомата бумажного язычка не прослеживалось. Билет можно было оторвать и не заплатив. То есть — оплата проезда зависела исключительно от совести пассажира! Ну или от бдительности других пассажиров. Чем не фантастика?

Мне четырех копеек было не жалко. Я опустил в щель две двухкопеечные монеты и с чистой совестью оторвал билетик. Свободных мест в салоне хватало. Я выбрал место у окна, уселся и принялся разглядывать проплывающие за окном пейзажи. Чем ближе троллейбус продвигался к центру, тем солиднее становились здания. Солнце отражалось в оконных стеклах и витринах магазинов. Прохожие не слишком спешили — выходной день, торопиться некуда. Некоторые, особенно пожилые, останавливались возле уличных стендов с газетами.

Небольшие очереди выстраивались возле табачных и пивных ларьков. Детишки и молодежь расхватывали пирожки и мороженое, которые продавали пухлые от обилия натянутой одежды тети — в белых халатах поверх пальто и пуховых платках. Я узнавал и не узнавал свой город, который менялся на моих глазах на протяжении почти семи десятилетий. И честно говоря тот, что я рассматривал сейчас в окошко, медленно ползущего от остановки к остановке троллейбуса, мне казался более настоящим, нежели оставленный мною в будущем.

Динамик невнятно пробормотал название очередной остановки. Гармошка дверей с шипением разошлась. В салон ворвалась стайка смеющейся молодежи с лыжами в руках. Рядом со мною плюхнулась на сиденье девчушка в белой пушистой шапочке и красном свитере, с орнаментом в виде синих снежинок, пересекающим едва заметную под толстой вязкой грудь. Юная лыжница кокетливо покосилась на меня и тут же сделала вид, что я ей совершенно не интересен.

— Тёмка! — вдруг окликнул меня один из ее спутников. — Ты?

Глава 5

Я оглянулся и почти сразу узнал окликнувшего меня парня. Рослый, широкоплечий, глаза серые, как графит, а волосы, выбившиеся из-под лихо заломленной на затылок лыжной шапочки, русые. Олег Литвинов, мой армейский дружок. Я извинился перед незнакомкой в красном свитере, протиснулся между ее приятной округлости коленками, обтянутыми синими спортивными брюками, и спинкой сиденья напротив, и мы с приятелем обнялись. Вся компания, улыбаясь, наблюдала за нами.

— Вот, прошу любить и жаловать, — сказал Олег. — Мой сослуживец, большой писатель Артемий Краснов.

— Да ладно тебе! — отмахнулся я. — Скажешь тоже…

— Скромничает, — ухмыльнулся он. — А ведь его рассказики и стишки в «Советском воине» печатались!

— А вы и стихи пишете? — поинтересовалась лыжница.

— Случается, — не стал отрицать я.

— Познакомься, Тёмка, это…

— Хорошая девочка Лида! — проскандировала компания.

— А чем же она хороша? — подхватил мой бывший сослуживец.

— Достали уже, — насупилась девушка и надула губки.

— Вам очень идет это имя, — привычно включил я механизм охмурёжа.

— Ты, кстати, куда? — спросил меня Литвинов. — Мы вот на Красную Горку собрались, кататься… Айда с нами!

— Не могу, у меня дела…

— Писательские небось?

— Литературные…

— Ну, тогда завтра приходи в гости… Отметим День Советской Армии!

— Приходите! — попросила Лида.

— Ну если вы просите — обязательно!

«Станция метро…» — прогнусавили охрипшие динамики.

— Выходим! — крикнул Литвинов, и вся толпа хлынула за ним из салона, как цыплятки за мамкой. — Тёмка, завтра в три приходи! Адрес…

И он назвал улицу, номер дома и квартиры. Покидая троллейбус, Лида многозначительно на меня посмотрела. И я решил, что и в самом деле приду, раз уж приглашают. И с особенным удовольствием — если выгорит мое сегодняшнее дело. А почему бы ему не выгореть? Я ведь многого не попрошу. Не в главные редактора мечу. Литсотрудник — это же мелочь. Зарплата, как у уборщицы. В литейке я зарабатывал больше, но в редакции будет к литературе явно ближе, чем сейчас — в горячем цехе.

Объявили мою остановку. Я выскочил на заснеженный тротуар, огляделся. Передо мною возвышался знаменитый дом Драмлита, воспетый еще Булгаковым. С первого по девятый этаж он был набит знаменитыми писателями, поэтами, драматургами, литературными критиками, их женами и детьми, тещами и тестями, свекрами и свекровями и их собачками. Квартиры в нем были просторными, удобными, с высокими потолками, эркерами и раздельными санузлами. Здесь творилась история советской литературы со всеми ее взлетами, поражениями, тайнами и даже преступлениями.

Войдя в подъезд, я тут же наткнулся на консьержа. Солидный дядя сидел внутри стеклянной будки и подозрительно на меня смотрел. Ну еще бы! Он привык к другим посетителям. А тут какой-то рыжий парень в простеньком немодном пальто и шапке-ушанке. Вот сейчас вылезет из своей будки, перегородит лестничную клетку, да еще в свисток начнет наяривать, милиционера с улицы звать. Ладно. Я тоже не из простаков. И в доме этом бывал не раз. Знаю, как с такими разговаривать.

— Добрый день! — сказал я ему. — Я к Станиславу Мелентьевичу, в сто пятнадцатую.

— А они вас ожидают? — прищурившись, осведомился консьерж.

— Не просто ожидают, — откликнулся я с лёгкой улыбкой. — Жить без меня не могут!

— И все-таки я уточню, — пробурчал он. — Мало ли вас ходит, шаромыжников…

Он схватил черную эбонитовую трубку довоенного еще телефона. Набрал номер.

— Евдоха? — спросил консьерж, когда ему ответили. — Хозяин дома? Ага… Тут к нему парень какой-то… Ждете кого?.. Ага. Ну я пропускаю, значить…

Положив трубку, страж буркнул:

— Проходи… Девятый этаж.

— Знаю!

Я поднялся на несколько ступеней, нажал кнопку вызова лифта. Здешний подъемник был немногим моложе того, что у меня дома. Обшитая красным деревом кабина вознесла меня на самую верхотуру писательского дома. Дверь 115-й квартиры была приотворена. Из перехваченной цепочкой щелочки между створкой и косяком выглядывал пытливый старушечий глаз. Это была домработница известного писателя и главного редактора одного из центральных журналов, Мизина Станислава Мелентьевича.

— Евдокия Семеновна, — сказал я. — Пропустите меня к хозяину, я ему гонорар из «Нового мира» принес.

Враньё моё сработало. Цепочка брякнула, дверь отворилась во всю ширь, и я ступил в обширную прихожую. Здесь пахло натуральной кожей и духами. Натертый паркетный пол блестел в свете настенных светильников, из комнат доносилась музыка советских композиторов, а из кухни — вкусные запахи. На старухе-домработнице был фартук, в одной руке нож для резки капусты, а в другой — вафельное полотенце. Сразу видно, что звонок консьержа и мое прибытие отвлекли ее от готовки.

— Скидавай пальто и штиблеты, — распорядилась Евдоха. — Вот тапки… Хозяин в кабинете ждет.

Похоже, я угадал, они и впрямь кого-то ждали. Может, и в самом деле — курьера из редакции, с гонораром. Для таких величин, как товарищ Мизин, обращаться в бухгалтерию персонально не по чину. Они либо гонорары «на книжку» получают, либо наличными через курьера. По крайней мере, в первые мгновения меня взашей не выставят, а дальше — как пойдет разговор. Все зависит от того, испугает ли Станислава Мелентьевича то, что я ему скажу?.. В худшем случае он вызовет милицию. Да и то — вряд ли…

Исполнив требования домработницы, я прошел к кабинету ее хозяина. Тем более, что прекрасно помнил дорогу. Ведь в прошлой жизни я частенько бывал в этой квартире. Сначала как начинающий литератор, мальчик на побегушках, который ловит каждое слово мэтра, а потом — как полноправный коллега, почти приятель. В 1975-м до этого было еще далече, мы даже знакомы не были. Ну, так вот сейчас и познакомимся… Вопреки обоюдному нежеланию.

Я с интересом несколько мгновений разглядывал блестящую в свете настольной лампы лысину, склоненную над столом.

— Здравствуйте, Станислав Мелентьевич, — произнес я.

— Здравствуйте, молодой человек, — лысина пришла в движение, открыв моем взгляду высокий морщинистый лоб, редкие брови, выпуклые блеклые глаза, нос картошкой и кривой, словно вечно усмехающийся рот. — Я вас не знаю… Вы новенький?

Без всякого приглашения я уселся в кресло, в котором частенько сиживал в первой своей жизни.

— Для вас — да, Станислав Мелентьевич, — сказал я, — но скоро, надеюсь, мы подружимся, и я даже стану для вас незаменимым человеком.

— Кто вы такой? — спросил он, стараясь сохранять спокойствие. — И зачем пришли?

— Я начинающий писатель, — сказал я.

— Если вы принесли рукопись, то с этим нужно обращаться в редакцию, — хмуро произнес маститый литератор. — Я лично не рассматриваю произведения начинающих авторов.

— Нет, я не принес рукописи, — ответил я. — Хотя у меня есть превосходный рассказ, но он предназначен не для вашего журнала.

— Ничего не понимаю… — пробормотал Мизин. — Тогда что вам от меня нужно?

— Мне нужна работа в редакции журнала или какого-нибудь книжного издательства.

— У вас что, нет работы?

— В Советском Союзе нет безработных, — съязвил я, — и у меня она есть, но я писатель — и хочу работать там, где буду ближе к литературному процессу.

— Кто же вам сообщил мой адрес?

— Я мог бы вам ответить на этот вопрос, но вы мне не поверите…

— Неужто — Теплушкин? — пробормотал хозяин квартиры. — Или — Климов?..

— Не гадайте, Станислав Мелентьевич, — сказал я. — Все равно не отгадаете. Да и не имеет это никакого отношения к делу…

Я говорил прямо и свободно, а в сочетании с моим скромным внешним видом выходило, что нагло. Мизин нахмурился, а мне того и надо было. Вечно усмехающиеся губы его сложились в гримаску угрозы.

— Я вот сейчас позвоню в отделение, и вам там объяснят, почему нельзя вторгаться в дом незнакомого вам человека.

— Я не вломился без спросу, Евдокия Семеновна сама открыла мне дверь.

— Вы знаете, как зовут мою домработницу? — удивился мой собеседник.

— Мне многое о вас известно, товарищ Мизин, — ответил я. — Достаточно много, чтобы у вас пропало желание вызывать милицию.

— Что же, например? — спросил тот с иронией, в которой отчетливо слышался испуг.

Я чуть подался к мэтру и посмотрел ему прямо в глаза, делая секундную паузу.

— Ну например, что вы незаконно храните у себя пистолет ТТ…

— Наградной! — подчеркнул он.

— Да, но наградили-то им не вас, — уточнил я. — Потому вы его никому и не показываете. Держите в тайнике… Сказать, где именно?

Мои слова произвели на хозяина квартиры ошеломляющее впечатление. Он вскочил, кинулся к двери своего кабинета, плотно затворил ее и повернулся ко мне.

— Откуда вам известно о пистолете? — спросил он шепотом.

— Из того же источника, который сообщил мне ваш домашний адрес, имя и отчество домработницы, а также — сколько у вас на самом деле было жен и многое другое…

— Но я же никому… никогда… — потрясенно бормотал он.

Я не стал долго ждать и напомнил о главном:

— Так что насчет работы, Станислав Мелентьевич?

— Хорошо… — обреченно кивнул он. — Я дам вам записку в наш отдел кадров. — Приходите в редакцию журнала устраиваться, как только уволитесь с нынешнего места работы.

— Благодарю.

— Не за что, — пробурчал тот. — Надеюсь, однако, что вы будете скромны и не станете сообщать посторонним о фактах, которые непостижимым образом стали вам известны.

— Конечно, Станислав Мелентьевич, — заверил его я. — Мне нет никакого резону ссориться с вами. Вы человек влиятельный в литературном мире… Мы можем оказаться полезны друг другу.

— Вы редкостный нахал, молодой человек, — с облегчением вздохнул собеседник, протягивая мне записку, которую он накарябал, не присаживаясь к столу.

Я поднялся, взял у него записку, дурашливо поклонился (почти на манер Фагота) и вышел в коридор. Там я сбросил тапки, натянул ботинки, взял пальто и шапку и вышел. Перед тем, как затворить за собой дверь, я оглянулся и увидел хозяина квартиры. Он стоял рядом с дверью своего кабинета и сверлил меня взглядом. Ни дать ни взять — упырь, упустивший жертву. Впрочем, судя по тому, что я о нем знаю, Мизин и есть упырь, путь которого к вершинам литературной славы и богатства пролегает через сломанные судьбы и зарубленные книги.

И тем не менее, я не собирался его за это осуждать. Во-первых, литература — искусство жестокое, слабаков не терпит. Во-вторых, литературный мир это тот еще серпентарий — не укусишь ты, укусят тебя, а в-третьих, все искупается талантом. А Станислав Мелентьевич талантлив, в отличие от очень многих своих коллег, причем не менее именитых. Его роман-эпопея «За Калужской заставой» и в XXI веке будет переиздаваться. И в учебники войдет. По нему даже сериал снимут. Жаль, нельзя об этом рассказать автору, он бы меня сразу своим замом сделал. Ничего, не будем торопить события. Главное, начало положено.

Я покинул дом в прекрасном настроении. Впереди у меня еще целый субботний день! И ведь я не где-нибудь, а в 1975 году! Мне выпал шанс, о котором мечтают многие, вновь побывать в прошлом, во временах своей молодости — ощутить, услышать, увидеть, почувствовать незабываемый вкус, мелодию, облик и аромат давно прошедшего времени. Никакие фильмы, фотографии, картины и книги не в состоянии передать его дух во всем многообразии! Кажется, что даже снег под подошвами хрустит сейчас по-другому, тем более, что никакой химии по улицам не разбрасывают. Так что всё может быть.

Как гостя из будущего, меня умиляли самые неожиданные вещи — манекены в лыжных костюмах в витринах магазинов, блеклые в солнечном свете неоновые трубки вывесок, растянутые над проезжей частью транспаранты «НАРОД И АРМИЯ ЕДИНЫ!», красные знамена на флагштоках, рекламные плакаты:

«ЛЕТАЙТЕ САМОЛЕТАМИ АЭРОФЛОТА!»

«БУДЬ ТУРИСТОМ! ПУТЕШЕСТВУЙ ПО РОДНОЙ СТРАНЕ».

«ПЕРЕХОДИТЕ УЛИЦУ ТОЛЬКО ПРИ ЗЕЛЕНОМ СВЕТЕ!»

По проезжей части катили «Москвичи», «Жигули», «Волги», вперемежку с «каблучками» марки «ИЖ», несмотря на зиму — встречались и мотоциклы «Урал» и «Днепр», реже — старенькие «Ковровцы». Среди легкового и двухколесного транспорта ползли грузовые «МАЗы», «КРАЗы», «ЗИЛы», автобусы Львовского и Ликинского автозаводов. Среди них важно двигались «Икарусы» с надписями «Интурист» на бортах. Изредка проскальзывали иномарки и роскошные лимузины «ЗИМ» или «Чайка».

Не менее интересно было наблюдать за прохожими. Большинство из них были одеты довольно скромно, преобладали темные тона, но женщины стремились разнообразить наряд яркими шарфиками, вязаными шапочками и варежками. Расклешенные брюки и длинные волосы носили граждане обоего пола, хотя зимой разница между полами все же была заметнее — парни носили куртки, а девушки предпочитали пальтишки или шубки. Самые отважные девчонки щеголяли в миниюбках, не желая скрывать красивые ножки даже в морозные дни.

Вдоволь налюбовавшись уличной сутолокой, я почувствовал, что замерз и проголодался. Заглянул в чебуречную. Мною двигали ностальгические воспоминания. И я, в общем, не разочаровался. Единственное, что я забыл — это маленькие хитрости, к которым прибегали завсегдатаи. Отстояв небольшую очередь, я взял три горячущих чебурека и стакан какао. Поозирался в поисках свободного места. Высокие круглые столики, за которыми можно было есть только стоя, оказались все заняты, но возле одного топталось всего два посетителя. И я направился к нему.

Два мужичка лет сорока с увлечением поглощали сочные чебуреки. Меня заинтересовал сам способ их поглощения. Завсегдатаи ели их не руками, а тремя ложками. Двумя каждый из них держал раскаленный чебурек, словно щипцами, видимо, для того, чтобы не обжечься и не испачкать маслянистым соком руки, а в третью ложку сцеживал бульон, который выливался из надкушенного чебурека, дабы немедленно отправить его в рот. Пока я думал над тем, последовать ли мне их примеру или нет, соседи по столику переглянулись, один из них наклонился ко мне и заговорщически проговорил:

— Ну чо, парень, хряпнешь?

— Чего? — прикинулся я дурачком. — Какао?

Мужички хохотнули, оценив юмор. Предложивший посмотрел по сторонам, вынул из кармана чекушку, второй — бумажный стаканчик, измятый от частого употребления. Обладатель чекушки быстро наполнил его наполовину и показал мне глазами, дескать, давай! Что ж, с морозца — можно. Я быстро вылил содержимое в себя, вернул стаканчик и впился зубами в чебурек. Хрустящая корочка его уже немного поостыла, но сок внутри был все еще горячим и обжег мне губы.

Тем временем мои собутыльники повторили тот же ритуал, после чего стаканчик и чекушка исчезли со столешницы. Глаза у мужиков заблестели. Похоже, они уже были «подготовленные», но считали, что будет неприлично догоняться без третьего. Видать, не совсем горькие пьяницы, если им все еще свойственно благородство. Догнавшись, соседи по столику принялись обсуждать последние футбольные новости. Мне стало скучно, я доел свои чебуреки, допил какао и откланялся.

Пятьдесят граммов водки да три сытных чебурека сделали свое дело. На улице стало уже не так зябко. Я отправился дальше, и рассеянный взгляд мой наткнулся на вывеску «КНИЖНЫЙ МАГАЗИН № 100». Разумеется, я не мог туда не зайти. Едва я пересек порог, как сразу же погрузился в любимую с детства атмосферу. Полвека спустя на входе будут установлены рамки металлодетекторов и станут торчать охранники в пиджаках, сейчас же люди входили и выходили свободно, а вот к книгам непосредственного доступа у покупателей не было.

Народ толпился у прилавков, высматривал книги, что стояли на полках, за спинами продавцов, прося их показать тот или иной том. Я прошелся по магазину, который занимал весь первый этаж большого, многоэтажного дома, разглядывая корешки. На полках было много общественно-политической литературы. Собрания сочинений Ленина, материалы минувшего съезда КПСС, сборники речей товарищей Брежнева, Суслова, Алиева и других видных лиц государства. Покупателей напротив этих полок оказалось немного.

Чуть более оживленно было у прилавков, за которыми высились, спрятанные под стекло, полки с подписными изданиями. Продавцы вручали томики Жюля Верна, Александра Дюма, Жорж Санд, Герберта Уэллса, Чарльза Дикккенса, Роберта Стивенсона, Александра Грина, Алексея Толстого, Александра Куприна и других популярных писателей лишь счастливым обладателям открыток с приглашением выкупить очередной том. Здесь мне точно делать было нечего, и я двинулся дальше, к полкам с современной советской литературой.

И вот тут меня поджидал сюрприз. Сердце мое на секунду замерло, а затем заколотилось быстрее.

Глава 6

Я совсем забыл о первой своей книжке стихов. Она ведь была совсем тоненькая — брошюрка из серии «Библиотека молодого поэта». И называлась простенько: «Весенние голоса». Приятное трепетное чувство охватило меня, будто я впервые опубликовался в печати. Хотя за спиной — сотни тысяч проданных экземпляров, но ничто всё-таки так не радует, как первая книжка.

Подобно другим изданиям начинающих литераторов, эта не стояла на полках, а была выложена на открытом лотке. Стоила она двадцать копеек — даже если украдут такую, магазин немного потеряет, но штука в том, что никто и не крадет. Кому нужна книжонка начинающего поэта Краснова? Правильно! Самому поэту Краснову!

Воровать я не стал, а, потратив два рубля, купил десять штук. Соседям подарю по экземплярчику — в первый раз я просто не догадался этого сделать, Ангелине, Олежке, Лиде… Вот уже пять штук и разойдется. Не тщеславия ради, а для налаживания коммуникаций. Пяток приберегу на будущее. Правда, после всех трат у меня осталось меньше восьми рублей, но ничего, до получки как-нибудь протяну. Накуплю суповых пакетиков, сырков плавленных, десятка два яиц — пропитаюсь. Да и Марианна Максимовна не даст пропасть с голоду.

Распихав книжки по карманам, я покинул магазин. Солнце провалилось за городские крыши. Алые знамена раннего зимнего заката развернулись на горизонте. Синие тени пересекли улицу. Неоновые трубки вывесок налились светом. Даже обыкновенное слово «ГАСТРОНОМ» на фасаде одноименного магазина выглядело чем-то космическим, тем более, что заглавная буква то загоралась, то гасла. Под это мигание я и направился к троллейбусной остановке. Мне захотелось домой.

До дома я добрался уже по темноте. В нашем квартале фонари были редкостью, и я несколько раз поскользнулся на припорошенных снегом наледях. К счастью, обошлось без падений. Квартира встретила меня привычными звуками и запахами. Телепнев, видимо, смотрел по телевизору «В мире животных» — в коридор долетали фрагменты знаменитой мелодии Поля Мориа, а Юрьева жарила что-то мясное. Пахло так вкусно, что у меня невольно слюнки потекли. От дневных чебуреков в моем желудке остались одни лишь воспоминания.

Я снял верхнюю одежду, выгреб из карманов экземпляры сборника, шмыгнул в свою комнату, зажег свет. Быстренько изобразил на титульнике одного из них дарственную надпись «ДОРОГОЙ МАРИАННЕ МАКСИМОВНЕ ОТ АВТОРА, С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ!». Ну и подпись. Теперь можно было идти вручать. Я пригладил непокорные рыжие вихры и направился на кухню, тем более, что ноги сами меня несли туда.

— Добрый вечер, Марианна Максимовна! — поздоровался я, стараясь не смотреть в сторону сковородки. — Вот, хочу подарить вам…

— А что это? — не по возрасту подслеповато щурясь, осведомилась она.

— Да вот, в книжном сегодня выбросили, — небрежно сообщил я. — Мои стихи…

— О, это очень мило с вашей стороны… — откликнулась соседка. — Только пока я не могу взять у вас книжку, у меня руки в панировке… Отнесите, пожалуйста, в мою комнату, положите на этажерку, на досуге почитаю…

М-да, фокус не удался. Котлеты отдельно, а стихи отдельно. Я повернулся, чтобы покинуть кухню, но Марианна Максимовна меня окликнула.

— А после, помыв руки, возвращайтесь-ка на кухню, Тёма!

— Всенепременно! — ответил я.

Было немного неловко входить в комнату одинокой женщины, тем более, что я не помню, бывал ли в обиталище Юрьевой прежде. Тем не менее, я старался особенно не разглядывать ее вещи. Этажерка с книгами стояла возле двери, так что я сунул свою книженцию на верхнюю полку и ретировался. Вымыв руки в ванной, вернулся на кухню. Там уже все было накрыто. На моем столике красовался замечательный для здоровенного оголодавшего парня натюрморт. Тарелка с картофельным пюре и двумя котлетами, а также блюдце с нарезанным кружочками соленым огурчиком.

Покуда я уминал все это, соседка расспрашивала меня о том, как прошел мой день. Я рассказал, что встретил армейского друга, потом — гулял по городу. Про посещение Мизина, разумеется, умолчал. Юрьева в ответ пожаловалась, что завтра, в праздник, она работает. В театре показывают пьесу Шатрова «Большевики». Актеров в спектакле занято много, и каждого надо одеть. Причем все должно быть выглажено, вычищено и зашито. Носки, обувь, рубашки, брюки, пиджаки, галстуки, гимнастерки. При этом надо учесть не только размеры, но и капризы. В общем — работы прорва.

Я кивал сочувственно, но думал о своем. Завтра заскочу к Олежке, погуляю, закручу с «хорошей девочкой» Лидой флирт, лёгкий или как пойдёт, узнаю, насколько и чем именно она хороша. А в понедельник сразу же напишу заявление об уходе с завода. Правда, сразу меня не отпустят, и мне придется либо два месяца отрабатывать, либо добиваться досрочного расторжения трудового договора путем нарушения трудовой дисциплины. Впрочем, как молодого специалиста, меня не позволит уволить ни профком, ни комитет комсомола даже по отрицательным мотивам. На поруки возьмут. Надо сказать, про это я как-то подзабыл.

Да-а, засада… То-то Мизин так легко нацарапал эту цидульку… Решил отделаться от молодого нахала, опираясь на трудовое законодательство СССР? Нихрена у него не выйдет. Я молодой нахал только снаружи, а по факту — калач тертый. И если потребуется, горло перегрызу даже этой акуле. Для меня это вопрос выживания, а он уже главные свои книги давно написал, и сейчас только занимает печатные площади, не давая пробиваться молодым талантам.

Доев угощение и вымыв посуду, я искренне поблагодарил соседку и отправился к себе. Время было еще детское. Успею записать хотя бы еще один рассказик из цикла «Откровенные сказки». Какой у меня следующий?.. Я сел за стол, взял чистый лист бумаги и вывел на нем: «ВОДОПРОВОДНЫЙ ЦАРЬ, ИЛИ В НОЧЬ С ПОНЕДЕЛЬНИКА НА СУББОТУ»… По сюжету это была самая настоящая сказка, но густо замешанная на сатире, бичующей недостатки в работе жилищно-коммунальных служб.

Водяной в этой сказке заведовал водопроводом, Баба-Яга — работала главбухом в ЖЭКе, которым командовал Кощей. Иванушка-Дурачок пытался добиться ремонта дворового клуба, который регулярно заливало водой из лопнувших труб. Клубом руководила Василиса Премудрая, которую Водопроводный царь превратил в лягушку, ибо хотел, чтобы она вышла за него замуж. Баба-Яга этому всячески потворствовала. Препятствуя попыткам Иванушки спасти невесту, злая ведьма применяла финансовые заклинания из своих колдовских гроссбухов.

Кощей же, будучи административно-бессмертным, не только закрывал глаза на безнравственные поступки своих подчиненных, но и поощрял их к этому. Иванушка, благодаря волшебным домашним животным, узнал тайну Кощеевой смерти. Административная смерть Кощея крылась в Несгораемом Шкафу, среди липовых нарядов, подчищенных ведомостей и прочей бумажной нежити. Проникнуть в этот Шкаф можно только с ведома добрых молодцев из ОБХСС, и только — в ночь с понедельника на субботу. В общем, забавная история получилась.

Теперь у меня было уже две «откровенных сказки». Маловато для громкого литературного старта, но неплохо для начала. Все равно завтра я не стану известен, как Самуил Маршак. Хошь не хошь, а в роли начинающего некоторое время побыть придется. У меня есть, по крайней мере, одно преимущество перед коллегами. Их всех советская власть научила пренебрегать успехом у «невзыскательной публики», то есть — у обыкновенного человека, вот они и лезут из кожи вон, дабы понравиться не людям, а начальству, которому на литературу плевать. Я же теперь знаю, что единственный судья писателя — это читатель. А не критики и коллеги-литераторы.

Закончив работу, я с чистой совестью лег спать. Пробуждение мое было легким. Я уже не боялся, что снова окажусь в будущем, где меня ждет только одинокая старость и скорая смерть. Встав не слишком рано, я принял душ, позавтракал, опять же благодаря заботам Марианны Максимовны, которая оставила на столе записку, а в холодильнике — миску с пюре и котлетами. Когда на кухне появился Савелий Викторович, мы поздравили друг дружку с Днем Советской Армии и Военно-Морского флота.

Телепнев тоже в свое время отслужил. И теперь, ради праздничка, угостил меня наливочкой собственного приготовления. Мы опрокинули по рюмочке, поговорили за службу. Помянули отцов и дедов, сражавшихся в Великую Отечественную. Потом оба заторопились по делам. Судя по приподнятому — и не только наливочкой — настроению, Савелий Викторович собирался на свидание, и отнюдь не с друзьями. Бедная вдова… Я, впрочем, тоже рассчитывал, что меня ждет столь же приятное времяпровождение.

Натянув чистую сорочку, пиджак, брюки, пальто, наспех начистив ботинки, я покинул квартиру. Не торопясь, спустился по плавно закругляющимся пролетам мраморной лестницы, вышел на улицу — и нос к носу столкнулся с… Ангелиной! Вот те раз! Я посмотрел на ее счастливо сияющие, подведённые глаза, накрашенные помадой губы, кокетливо выглядывающие из-под цигейковой шубки коленки, обтянутые слишком тонким для зимней погоды шелком чулок, и понял, что она не мимо проходила, а направлялась именно ко мне.

— Привет, Тёма! — прощебетала она. — С праздником тебя!

— Привет! — буркнул я. — Спасибо… Ты куда?

— К тебе! — не стала юлить заводская медсестра.

— А меня в гости пригласили…

— Да?.. — сияние ее глаз сразу потускнело. — Я не знала…

Черт! Ну вот что мне с ней делать? Отправить домой, не солоно хлебавши?.. Пригласить к себе?! Взять с собой? Нет, это не подйдёт. А как же — Лида?.. А с другой стороны, я ей ничего не обещал — во всяком случае, надеюсь на это — так что пусть едет на свой страх и риск.

— Поехали со мною, — предложил я.

— А удобно? — с надеждой и одновременно с тревогой спросила Ангелина.

— Конечно! — не слишком искренне откликнулся я. — Меня армейский дружок пригласил… Там один молодняк будет.

— Хорошо, я согласна! — откликнулась Дорохова и даже подпрыгнула от радости, тут же подхватывая меня под локоть.

Пока мы шли к остановке, я угрюмо думал о том, что придется махнуть рукой на экономию. Один к Олегу я еще мог бы явиться с пустыми руками, но с дамой — ни-ни… Надо хотя бы пару пузырей водки взять… Это съест львиную долю моего бюджета, но, по крайней мере, честь моя задета не будет… Ладно, на крайняк, у кого-нибудь на заводе перехвачу червонец до получки… Или — у Савелия Викторовича. В первой моей жизни он давал взаймы охотно…

Судя по адресу, Литвинов жил на другом конце города. Не помню, бывал ли я у него прежде? Мы с ним как-то быстро потеряли друг друга из виду тогда, в семидесятых годах версии один-ноль. Однако не исключено, что в этой новой реальности все сложится по-другому. Выйдя из троллейбуса, мы с Ангелиной спустились в метро. А через сорок минут поднялись на поверхность и еще с четверть часа толкались в битком набитом автобусе. Хорошо, что возле дома, где жил Олег, был продуктовый, и я выполнил свое намерение, купив две бутылки «Московской».

Жил мой армейский приятель в новенькой, с иголочки хрущевке. От магазина путь к ней пролегал через заметенный пустырь. Судя по торчащим из-под снега обломкам бетонных плит и размозженных досок, после сдачи объекта строители либо не смогли, либо не захотели убрать территорию. Спасибо жильцам, они протоптали извилистую дорожку, прихотливо огибающую наиболее опасные участки. Страшно представить, во сколько вывихов, переломов и проткнутых гвоздями подошв обошлось прокладывание этой народной тропы…

Во всяком случае, мы с Дороховой добрались до нужного подъезда без травм. Поднялись на третий этаж. В дверь звонить не пришлось — она была открыта. Из квартиры доносился гвалт. Музыка, голоса, звон сдвигаемых бокалов, стук вилок… Я помог своей спутнице снять шубку, а уж теплые ботики она скинула сама, лихо заменив их прихваченными туфлями на шпильках. Наше появление в единственной, уже битком набитой комнате было встречено с энтузиазмом, изрядно подогретым горячительными напитками.

Обстановка тут была как из советских кинофильмов: на стене ковер, под ним диван-книжка, рядом раскладной стол из неубиваемой советской полировки. С другой стороны стола — мебельная стенка, не новая, но еще пустая и свободная от хрусталя и книг.

Олежек, на правах хозяина, кинулся искать нам место за столом. Хотя казалось, что здесь и таракан не протиснется. И все же каким-то чудом нашлись две свободные табуретки. Мы были усажены, нам вручили чистые тарелки, вилки и фужеры. Я передал дружку водку, и он, подмигнув, тут же ее заныкал. Я принялся разглядывать лица сидящих напротив, выискивая среди них Лиду. И не сразу узнал ее в девушке с пышным шиньоном на макушке. Ну да, я же ее видел только в шапочке! Интересно, а она меня узнала?

Узнала, если судить по грустному взгляду. Понятно, она ждала меня одного, а не в компании со столь эффектной девушкой, какой умеет предстать наша заводская медсестра. Я покосился на Ангелину и понял, что спутница моя все поняла и теперь косилась на соперницу с нескрываемой враждебностью. Ну а на что я рассчитывал, когда решил взять Дорохову с собой?.. Ладно, разберемся… Кто не рискует, тот не пьет шампанское… Правда, за этим столом, заставленным тарелками и мисками с отварной картошкой, домашними соленьями, нарезанным хлебом, кружочками докторской колбасы, винегретом и селедочкой, посыпанной кольцами лука — пили отнюдь не шампанское.

Парни глушили водку, девушки — дешевый портвейн «Три семерки». Закусывали и болтали друг с другом. А то и — флиртовали. Как я понял, все это были простые ребята — работяги и учащиеся средних специальных заведений. То и дело вспархивало над столом крепкое словцо, но, в отличие от своих сверстниц из более поздних времен, девчата тут же осаживали матершинника. Ненормативная лексика еще не стала заменителем нормативной. А в общем пирующие говорили о чём-то столь же простом, как и они сами.

Мужская часть застолья — о футболе, хоккее, подледной рыбалке, способах закалымить и армейских временах. Женская — о помаде, туши, обновках, слезливых кинолентах, актерах и фигурном катании. Мне вскоре стало скучно, и только Лидочкино по-прежнему расстроенное лицо притягивало мой взгляд. Ангелина решила, видимо, мне отомстить и принялась мило щебетать с соседом справа. Тот явно к ней клеился, а Дорохова делала вид, что ей очень интересен его заумный треп. Парень тщился поразить мою спутницу эрудицией.

Наконец, хозяину квартиры надоело, что все разом галдят, и при этом каждый — о своем, и он забренькал вилкой по полупустой бутылке.

— А ну тихо! — гаркнул Олег, как когда-то командовал нашим отделением. — Что вы как на базаре… Мы за что пьем сегодня?.. За нашу непобедимую и легендарную! Кто в армии служил, тот в цирке не смеется!

— Да уж, — подхватили другие мужики. — Эт верно!

— Однако, среди нас есть человек, — продолжал Литвинов, — бывший рядовой четырнадцатой отдельной мотострелковой роты энского батальона, который все это может сказать даже лучше нашего старшины Пелепчука, и при этом — не на матерном…

Я уже начал понимать, к чему он клонит. Меня частенько в случайных компаниях просили что-нибудь почитать из стихов. Отчасти я еще и поэтому бросил писать их.

— Ну, Тёмка, родной, давай, врежь что-нить за нашу дембельскую жизнь…

Быть «свадебным поэтом» еще хуже, чем «генералом», но ломаться, как девчонка, тоже не пристало. Поэтому я не стал отнекиваться и шаркать ножкой. Вставать, правда, тоже не стал. А спокойно так, даже задумчиво, прочитал «Письмо соседской девчонки». Парни заражали, захлопали, заулюлюкали, а девушки поджали губки… Ну да, стишок-то скабрезный… Потом, чтобы угодить женской половине компании, я продекламировал «Не положено спать в карауле…», и у девчат навернулись на подкрашенные глазки слезки, грозя размыть тушь.

Дабы вернуть им хорошее настроение, я обнародовал несколько юморных, но при этом не пошлых стишков из армейского быта, которые публиковались когда-то в нашей батальонной стенгазете. Теперь хохотала уже вся компания, ибо в этих частушках было подмечено то, что знакомо любому советскому человеку, военнообязанный он или нет. Раскочегарившись, я решил было прочесть что-нибудь из гражданской жизни, но идиллия поэтического вечера была нарушена.

— Убери лапы, урод! — резко выкрикнула Ангелина и засветила соседу справа хлесткую пощечину.

Глава 7

— Ты чё?! Охренела! — заорал тот и замахнулся.

Я дернул Ангелину на себя и в сторону, одновременно перехватывая руку парня. Тому бы, почувствовав железную хватку пролетарского поэта, поостыть, но он попытался меня ударить свободной конечностью под дых. Пришлось заломить ему руку за спину, припечатав мордой в стол. Ведь если бы я ему двинул в рыло, то он посшибал бы собой девчонок, что оказались позади него. На самом деле, я в тот момент обо всем этом не думал, а действовал инстинктивно, как и полагается в «хорошей» драке. Тарелки и кружки жалобно звякнули, но устояли. Олег поспешил на подмогу. Хотя мне и самому тут делать было уже нечего.

Замахнувшийся на мою спутницу уродец тут же обмяк и только жалобно сопел, скорчившись в три погибели. Мне его стало жалко, и я его отпустил. Парень выпрямился и, ни на кого не глядя, принялся пробираться к выходу. Девчата брезгливо от него шарахались, а парни откровенно ржали. Добравшись до прихожки, схватив свою куртку и шапку, потерпевший поражение противник не придумал ничего более умного, нежели выкрикнуть с безопасного расстояния:

— Мы еще с тобой встретимся, Маяковский хренов! — и выскочил на лестничную клетку.

Теперь заржала вся компания. Инцидент был исчерпан, и пирушка продолжалась. Ангелина, не стесняясь присутствующих, меня поцеловала, чем доставила лишние переживания Лиде. Как бы там ни было, это маленькое происшествие сделало меня героем дня. Парни захотели со мною выпить, а девушки — потанцевать. Тем более, что стол уже сдвинули к стене, табуретки засунули под него и врубили магнитофон. Никогда особо не разбирался в музыке, но, судя по энергичному ритму и англоязычному тексту — это был импортный рок-н-ролл.

Вся компания принялась отплясывать. Меня тоже вовлекли в это дрыгоножество, хотя я бы с большим удовольствием потоптался с Лидочкой в обжимку. Впрочем, я был не одинок. Как обычно — парни предпочитают медляки, а девчонки — наоборот. Правда, сегодня и девчонки были не прочь потоптаться под что-нибудь лирическое. Особенно — со мною. Так что пришлось менять партнерш по несколько раз за танец. Наконец, дошла очередь до Лиды. Она положила мне руки на плечи, а я обнял ее за талию.

Лида смотрела на меня снизу вверх, и глаза ее поблескивали. Мне тоже было хорошо с ней, но чувства мои были не столь бескорыстны, как ее. В голову полезли авантюрные мысли — где бы нам уединиться? Увы, в СССР нельзя снять номер на час, да и вообще затруднительно со свободными местами в гостиницах. Не говоря уже о том, что мужчину и женщину могли поселить вместе только при наличии штампа в паспорте, подтверждающего, что они супруги. Такая вот охрана морали.

В дни первой своей молодости я частенько сталкивался с этой проблемой. К себе, в коммуналку, не водил женщин из принципиальных соображений, в гостиницу не попадешь. Оставалось надеяться на приятелей. И лишь получив однушку, я мог больше не ломать над этим голову. Сейчас же мне не на что было рассчитывать. Даже незаметно исчезнуть с Лидочкой я не мог. Совесть не позволяла бросить Ангелину одну, в новой компании, в этом отдаленном районе. Так что придется отложить романтическое развитие событий до лучших времен.

Компания стала понемногу расходиться, когда стемнело. На сей счёт не действовало никаких правил и ограничений. Просто завтра понедельник — одним идти на работу, другим — на учебу. В конце концов, в квартире остались только мы с Ангелиной, хозяин да Лида. Девушки принялись убирать со стола, а мы с Олежкой пошли на балкон, проветриться. Он захватил пачку болгарских сигарет «Опал», а я, как некурящий, одну из заныканых дружком бутылок и пару стаканов. Мы уже были под градусом, так что усердствовать особо не стоило. Так, чисто для сугреву…

Небо налилось быстро темнеющей синевой. С высоты третьего этажа открывался не слишком роскошный вид на пустырь, оставленный строителями, но в сумерках, да еще заметенный снегом, даже он выглядел живописно. Будто в сказке.

Вдали виднелись освещенные окна новостроек, по проезжей части улицы скользили лучи автомобильных фар. Было довольно холодно, тем более — когда на тебе только рубашка и брюки. И я поспешно наполнил стаканы. Литвинов, попыхивая цигаркой, благодарно кивнул, принимая свой.

— Я вижу, ты запал на Лидку, — пробормотал Олег.

— Классная девочка, — сказал я. — У нее есть кто-нибудь?

— Есть, — подтвердил дружок. — Я.

— Прости, не знал…

— Да брось ты! — отмахнулся он. — Ничего серьезного.

— Ну-у, все равно.

— А хочешь — махнем, не глядя?

— Как это — махнем? — удивился я. — Что на что?

— Моя Лидка — тебе, а твоя Ангелинка — мне…

— Прикалываешься?

— Нет, я серьезно, — откликнулся Литвинов. — Или ты и эту хочешь, и ту?.. Ты скажи, я пойму.

Под хмельком было сложно соображать серьезно, но всё же я нахмурился и чуть подался назад.

— Да нет… Да, мне Ангелина нравится, но… Они же не вещи какие-нибудь, это как-то неправильно.

— Но она же не поймет, если ты будешь разрываться между нею и другой? — подхватил дружок.

— Примерно… — буркнул я. — Ты как хочешь, но я ее здесь у тебя не оставлю.

Я подумал, что Ангелина и так уже тут натерпелась страху, а хозяин не торопился её защищать, пока я придурку руки не заломал.

— Сам не гам и другим не дам, — хмыкнул Олег.

— Нет, просто не хочу быть подонком, — пробурчал я. — Лучше вот тебе наводка. Ангелина медсестрой работает в нашем заводском медпункте. Ее фамилия Дорохова. Так что давай, дерзай. Если нравится — сможешь ее найти и на нормальное свидание позвать.

— Ну так и ты тоже того… — предложил он. — Лидка учится в политехническом, на втором курсе. Ее фамилия — Смирнова…

— Вот так будет по-мужски! — кивнул я.

— Согласен!

Мы брякнули стаканом о стакан. Выпили. Сразу стало теплее. Однако разговор как-то угас. Я понял, что пора по домам. Тем более, что девушки все убрали и вымыли. И даже уже успели одеться. Увидев, что и Лида стоит в прихожей, в шубке и сапожках, Олежек приуныл. Видимо, он рассчитывал на большее, но ему не обломилось. Может, мой армейский дружок приврал, утверждая, что Лида Смирнова — его девушка? Во всяком случае, провожать ее Литвинов желанием не горел. Отозвал меня в сторонку и сунул в руку червонец.

— Поймай тачку, развези девчонок по домам, ладно? — попросил он меня.

— А сам-то — что?

— Устал я… — зевая, пробормотал он. — Завтра вставать рано…

— Ладно, развезу, — пообещал я.

— Ну и отлично!

— А деньги… Половину я тебе отдам.

— Да не стоит, — отмахнулся друг.

— Нет, пятерка твоя.

— Ладно, как скажешь… И откуда ты такой правильный, Краснов? Циничнее надо быть и наглее… Иначе так и будешь всю жизнь на заводе прозябать.

— Ничего, прорвемся, — улыбнулся я и похлопал дружбана по плечу.

Уж чего-чего, а цинизма, взращенного старыми невзгодами, во мне хватает… Правда, он пока особо не проявляется, дремлет, наверное, убаюканный сознанием молодого и энергичного комсомольца. Вот ведь интересная штука. В кругу этих людей я особенно четко понял — я не только изменился физически, но и «химия» чувств немного другая стала. Хотя Литвинов прав — либо ты серая масса, либо раздвигаешь локтями конкурентов в движении наверх. Уж мне ли не знать…

Я тоже оделся, и хозяин с облегчением и прощальной улыбкой выставил нас из дому. Мы спустились на первый этаж, вышли из подъезда и увидели такси, высаживающее пассажиров. Это он удачно подъехал. Я кинулся к водиле.

— Шеф, свободен?

— В парк, — буркнул тот.

— Ну так все равно же поедешь через центр.

— Зачем? — пожал плечами таксист. — Могу и по Окружной.

— Нужно девчонок развезти по домам, замерзнут они, покуда доберутся на перекладных…

Водила заколебался.

— Сколько? — спросил он.

— Чирик! — ответил я.

— Ладно, садитесь…

Я помахал девчонкам. Они тут же кинулись к машине. Ну да, в чулочках-то не долго на морозце постоишь. Я открыл заднюю дверцу, и они с радостью залезли в теплый салон. Я же сел рядом с шофером.

— Ну, куда едем? — спросил тот.

— Вы где живете, Лида? — повернувшись к девушкам, уточнил я.

Она назвала адрес.

— Сначала — туда, — сказал я таксисту, — а потом… — и я назвал адрес Ангелины.

Шофер кивнул и дал по газам. Пробуксовывая на плохо расчищенной мостовой, уже не новенькая двадцать первая «Волга» покатила со двора. Я обратил внимание, что счетчик таксист не включил. Рискованно, если учесть, что первый же постовой мог его тормознуть. Ведь когда в салоне такси сидят пассажиры, зеленый огонек за лобовым стеклом должен быть погашен. А за такие вот проделки статья по линии БХСС светит. Впрочем, это не мои проблемы. Тем более, что вскоре я задремал. Что ни говори, а посидели сегодня душевно. Проснулся я только, когда машина остановилась возле Лидочкиного дома.

Девушка выбралась из салона, помахала нам с Ангелиной. Дверца захлопнулась, и такси продолжило путь. Я оглянулся на свою единственную теперь спутницу, но она не захотела взглянуть на меня, уставилась в окошко на проплывающие мимо городские огни. Странно, а мне почудилось, что они нашли с Лидочкой общий язык. Хотя одно другому не мешает. Девушки, даже соперницы, вполне могут между собой подружиться и даже — объединиться против того парня, из-за которого только что готовы были выцарапать друг дружке глаза. Но при этом они понимают, что в конце останется только одна…

В полном молчании, словно чужие, доехали мы до дома, в котором живут Дороховы. Я расплатился с водителем и вышел вместе с Ангелиной. Хотел проводить ее до подъезда, но она, не оглядываясь, быстро пошла вперед, бросив дежурное «пока», и догонять я ее не стал. Ну что ж, так даже лучше. Обойдемся без тягостных объяснений. Я теперь знаю адрес Лидочки, ее фамилию и место учебы. Все остальное — дело времени и техники. Хорошая девочка Лида… А чем же она хороша? Скоро узнаю…

Я вернулся к себе и сразу же, совершив положенные гигиенические процедуры, завалился спать.

Третий в моём 1975 году день выдался бурным. То ли еще будет… Рано утром, как все работяги, я отправился на завод. В первую смену. С небольшого похмелья настроение у меня было средненькое. И мысль, что придется еще прозябать в литейке два месяца — совсем не радовала. Надо что-то с этим сделать. Я писатель, а не литейщик… Конечно, в СССР почетно быть выходцем из рабочей династии, но мои предки достаточно поработали, чтобы их потомок получил возможность прославить свой род на иной стезе.

С этими мыслями я и пошел к начальнику цеха. В кармане у меня лежал сборник стихов и записка, которую написал Мизин секретарю редакции. Я рассчитывал на то, что сочетание этих двух аргументов подействует на заводское начальство, и оно своими средствами поспособствует тому, чтобы меня отпустили с миром, а не мурыжили до мая месяца. Ведь могут же они оформить мое увольнение, как перевод? Или — нет?.. Плохо я помнил советское трудовое законодательство — кто же знал, что оно мне вот так понадобится. Начальника я встретил у входа в литейный цех.

— Товарищ начальник! — обратился я к нему. — Разрешите обратиться?

— Да мы, вроде, не в армии, — пробурчал тот. — Что у тебя?

— Да вот, хочу перейти на другую работу, Сергей Петрович, — сказал я и протянул ему записку главного редактора журнала.

Он развернул и прочитал ее вслух:

— Подателя сего зачислить в штат редакции, на должность литературного сотрудника, с окладом в соответствии с должностью. Мизин С. М., — и недоуменно на меня уставился. — Что это, Краснов?

— Записка секретарю редакции журнала от главного редактор Мизина Станислава Мелентьевича, — ответил я.

— Мизина? Того самого, что «За Калужской заставой» написал?

— Совершенно верно!

— А почему он тебя в свою редакцию берет? — удивился начальник цеха. — Ты что у нас — писатель?

— Есть немного, — кивнул я. — И поэт… Вот моя книга.

И я протянул ему свой щуплый сборник.

— Надо же… — покачал головой Сергей Петрович. — Чего же ты уходить собрался? Нам на заводе свои писатели и поэты тоже нужны. Для стенгазеты там или многотиражки…

— Вы подпишете моя заявление об увольнении? — без обиняков спросил я.

— Ну что ж, подпишу, — вздохнул тот. — А вот отпустят ли тебяе без отработки, не знаю… Ладно, подходи в контору в обед. Я переговорю с директором.

— Спасибо, Сергей Петрович!

— Пока не за что… — пробурчал начальник цеха.

Кажется, он от меня чего-то ожидал. Я немного напрягся — какое он может спросить алаверды за свою помощь?

Наконец, начальник выговорил:

— Ты вот отрази в своих стихах там или рассказах нашу работу, вот и будет от тебя спасибо.

— Постараюсь, — слегка покривив душой, сказал я.

Литераторов, воспевающих трудовые подвиги, итак пруд пруди. Да и подвигов особо на нашем предприятии не наблюдалось. Обычный завод. Если не пьешь в рабочее время и на смену не опаздываешь, то уже, считай, герой.

— Ну а пока иди, трудись!

На этом мы распрощались, и я пошлепал в литейку. Эх, не мешало бы мне сейчас на облегченную работу перейти, как в прошлый раз предлагали. Хоть организм и молодой, но еще не оправился до конца после вчерашних посиделок. Да вот только к Ангелине лучше не соваться — сам как-нибудь приду в себя.

Богдан Михайлович, бугор мой, опять поставил меня чушки таскать. Надо сказать, эта работа прочищает мозги лучше опохмелки. К обеденному перерыву я был уже как огурчик. И вместо столовой побежал в заводоуправление. И прямиком в приемную директора. Секретарша недоуменно на меня уставилась, хотя верхнюю суконную робу я, само собой, снял. Остался в спецовке, а она у меня чистая.

— Вам что, товарищ?

— Не подскажете, начальник литейного цеха уже был у директора? — спросил я.

— Сергей Петрович и сейчас там, — ответила девушка.

— Можно я его здесь подожду?

— Ждите… — пожала она плечиками, обтянутыми розовой блузкой модного в этом году покроя.

— Спасибо!

Я сел на стул. В голове роились разные мысли — интересно, что там за дверью происходит? В мою пользу разговоры или нет? И тут высокая, обитая кожзамом дверь директорского кабинета распахнулась, и появился Сергей Петрович, увидел меня и сказал:

— Ты уже здесь?.. Наш пострел везде поспел… — кажется, начальник был несколько неприятно поражен. — Ну что ж, пляши! Директор разрешил, в исключительном случае, написать заявление об увольнении задним числом. Раз уж, говорит, талант, не имеем права препятствовать… Валечка, дайте этому писателю перо и бумагу, пусть заявление напишет, и отнеси его Тенгизу Вахтанговичу, он завизирует… Автографом своим…

Секретарша выдала мне листок и ручку, и я написал заявление об увольнении. Начальник цеха велел мне поставить дату 24 декабря 1974 года. Как будто я эту заяву два месяца назад написал. Директор, выходит, брал на себя риск, нарушая порядки. Валечка отняла у меня листок и передала Сергею Петровичу, а когда тот накарябал: «Не возражаю» — унесла в директорский кабинет. Вернулась она довольно скоро и отдала листок мне.

Я хотел было поблагодарить начальника цеха, но того и след простыл. Тогда я достал свою книжку, сделал дарственную надпись и подарил сборник секретарше. Та зарделась и в знак благодарности охотно объяснила мне, что я должен делать дальше. И я отправился по кабинетам. В бухгалтерии мне выдали обходной лист, и пришлось попотеть, собирая подписи самых неожиданных людей — от завсклада до библиотекарши. Не говоря уже — всяких там профкомах, месткомах и так далее. Пришлось также сняться с комсомольского учета.

На все это у меня ушел остаток рабочего дня. И то еще мне повезло, что я застал всех тех неожиданных людей, от которых, как оказалось, зависел процесс увольнения, на рабочих местах. Так что, когда кончилась смена, на руках у меня была уже трудовая книжка, а в кармане лежало восемь хрустящих красных червонцев выходного пособия. Слегка обалдевший от столь стремительного освобождения от работы на заводе, я даже не полез в переполненный трамвай, решив пройтись пешком. Морозный воздух свободы пьянил не хуже водки.

Я шел по заметенной набережной, думая о том, что вот теперь просто обязан сделать головокружительную писательскую карьеру. Плагиатом я заниматься не собирался, переписывать еще не рожденные шедевры не хотел. Не интересно. Во мне огнём горело желание доказать, прежде всего, самому себе, что я чего-то стою и смогу изменить судьбу.

Перед возвращением домой я на радостях заскочил в гастроном, накупил разной снеди, а также — «Киевский» торт и бутылку шампанского. Надо отметить с дорогими соседями перемену в моей биографии. Кстати, я решил не торопиться устраиваться в редакцию. По закону я мог месяца три балду гонять, но, во-первых, так долго без зарплаты мне не протянуть, а во-вторых — балластиться я не привык. Особенно сейчас, когда молод и здоров. Однако две недельки «отпуска» я мог себе позволить, ведь надо освоиться в этом новом старом мире. Я многое подзабыл, и некоторые вещи будто узнавал заново.

Хотя, конечно, не «отпуска», а напряженного творческого труда и обивания порогов редакций, с целью пристраивания в журналы своих рассказов. Эх, жаль не успел перепечатать хотя бы первые два, которые уже записал. А с другой стороны — надо посмотреть объявления. Ведь есть же машинистки-надомницы, которые за относительно приемлемые денежки готовы качественно и быстро перепечатывать рукописи. А может — не тратить зря трудовые доходы? Вот устроюсь литсотрудником и буду строчить целыми днями на казенном агрегате!

В общем, много разных мыслей порождал в моей голове этот самый воздух свободы. Я вошел в свой подъезд, погрузился в кабину лифта, ибо был увешан покупками. Пришлось даже позвонить в дверь собственной квартиры, чтобы кто-нибудь из соседей открыл, пока у меня заняты руки. Сделал это Телепнев. Я поблагодарил его, попросил взять у меня покупки и отнести их на кухню, чтобы я мог освободить руки и раздеться. Савелий Викторович охотно выполнил мою просьбу, правда, при этом как-то странно на меня посмотрел.

Повесив пальто на крючок вешалки, забросив шапку на полку для головных уборов, я тоже направился на кухню, чтобы разобрать свертки и кульки — и объяснить соседу, по какому случаю пир горой. Однако едва я появился там, как Савелий Викторович меня огорошил:

— Тёма! — воскликнул он. — А ведь вас гостья дожидается!

Глава 8

— Какая еще гостья? — удивился я.

— Молодая, интересная, — усмехнулся сосед.

Неужто Ангелина приперлась? А я-то думал, она на меня в обиде. Вот так сюрприз! Что ж, придется выкручиваться…

Я подмигнул Телепневу, направился в свою комнату и открыл дверь в полной уверенности, что увижу Дорохову. Но… в моем обиталище оказалась совершенно мне незнакомая девушка. Она сидела на стуле и читала мой сборник. Видимо, взяла один из тех экземпляров, что валялись на столе.

Услышав скрип дверных петель, она обернулась. И медленно поднялась. На вид ей было лет восемнадцать-двадцать. Невысокая, аккуратная фигурка, одета скромно. Коричневая кофточка. Длинная, плиссированная синяя юбка. Рыжеватые косички свернуты двумя крендельками на затылке. Глаза зеленые. На носу веснушки.

Кто это? Откуда? Морща лоб, я порылся в памяти, но не нашел никого похожего. Неужели я забыл о такой симпатичной девчонке? Странно…

— Здравствуйте, — пробормотал я.

— Здравствуйте, Тёма! — откликнулась она.

— Простите, но разве мы знакомы?

— Нет, — сказала девушка, — хотя мы с вами родственники…

— Ого! А как вас зовут?

— Надя…

— Честно говоря — не припоминаю.

Насколько я был осведомлен, родственников у меня не осталось — даже переписываться не с кем.

— Ну, мы не совсем родственники, — смутилась незнакомка Надя. — Я дочь от первого брака Василия Павловича Федорова, мужа вашей тети Зины.

— Ага…

О муже тети Зины, которая жила в Куйбышеве, я имел весьма смутное представление. Тем более — о том, что у него есть дочь. Как бы то ни было, эта девушка в некотором смысле приходилась мне кузиной, так что простая вежливость требовала выяснить, что именно привело ее ко мне.

— А вы, выходит, приехали из Куйбышева?..

— Да, но не сегодня. Я учусь здесь, в Мичуринской академии, — принялась объяснять кузина. — На первом курсе… Я давно хотела к вам зайти, но столько всего надо учить… Я первые месяцы с ног валилась, а потом еще и сессия… Вот только сейчас вырвалась.

— Ну и правильно сделала! — кивнул я и спохватился: — Ничего, что я на «ты»?

— Конечно! — обрадовалась Надя. — А то я чувствую себя как на экзамене…

— Считай, что ты его уже сдала! — улыбнулся я. — И если не возражаешь, пойдем, познакомлю тебя с соседями, они очень милые люди… Ну и заодно поужинаем.

— Что? — переспросила она.

— Поедим. Я там кое-что принёс, был хороший повод. Вот только ужин еще надо приготовить…

— Ну так я и приготовить могу! — обрадовалась девчушка.

— Неудобно как-то. Ты же гостья.

— Очень даже удобно, — пробормотала она и метнулась из комнаты.

Я отстал всего на десяток шагов, но когда вошел в кухню, там уже дым стоял коромыслом. Бедняга сосед приткнулся за своим столиком и с недоверием старого холостяка наблюдал, как моя новоявленная родственница хозяйничает. Надя быстро рассортировала мои покупки, сваленные на столе. Заглянула в холодильник, безошибочно угадав, который мой, принялась вытаскивать из него то, что, с ее точки зрения, могло пригодиться в приготовлении ужина.

— Познакомьтесь, Савелий Викторович, — несколько запоздало произнес я. — Это моя кузина Надя…

— Очень приятно, — пробурчал тот.

Вряд ли по нему бы кто сейчас сказал, что ему приятно.

— Мужчины! — почувствовав неловкость, объявила девушка. — Вы можете пока заняться своими делами, а когда все будет готово — я вас позову!

Телепнев пожал плечами, поднялся и поплелся к выходу из кухни. Я его перехватил в коридоре.

— У меня сегодня небольшое событие, — сказал я, — так что буду рад отметить его с вами.

Савелий Викторович округлил глаза:

— Вы имеете в виду — это?! — он мотнул головой в сторону кухни.

— Нет, что вы! — хохотнул я. — Боже упаси!.. Я сегодня с завода уволился.

— Уф, — выдохнул сосед, — а я уж было подумал…

— Нет, она мне и в самом деле кузина, — поспешил его заверить я.

— В прошлом веке женились и на кузинах, — парировал Телепнев.

— Мы все-таки не в прошлом веке, а в нынешнем, — сказал я, не желая развивать эту шутку. — И потом, мы с нею знакомы минут пятнадцать, не более…

— Надо как-то предупредить Марианну Максимовну, — пробормотал сосед. — До сих пор она хозяйничала на нашей кухне безраздельно.

Чувствовалось, что это вторжение в святую святых нашей домашней гастрономии он и вправду переносит с некоторым шоком.

— Буду держать дверь в комнату открытой, — пообещал я. — Услышу, как она входит, и успею ее предупредить.

— Правильно! — одобрил Савелий Викторович и поспешил укрыться в своем обиталище.

Столь стремительное появление Нади Федоровой, о которой я прежде и не слыхал, немного спутало мои мысли. Нет, никаких планов менять я не собирался. Еще чего! Сейчас вот посидим с соседями, поедим, выпьем шампанского, поболтаем, и отправлю гостью в общагу. У себя мне ей постелить негде, а в комнату родителей я ее не пущу — и сам там не лягу. И вообще — мне нужна полная свобода. Зря я, что ли, с завода увольнялся?.. Ну, может, пару раз погуляем с кузиною, сходим в театр, в кино, в галерею какую-нибудь, покажу ей город. Все-таки я его хорошо знаю, за столько-то лет.

Чтобы не терять времени даром, я уселся за стол и принялся записывать следующую «откровенную сказку». Я взял листок бумаги и вывел заглавие «ЛЕДЯНОЙ ДОМ ПЕНСИОНЕРА МИТЬКИНА». Всякий, кто читал роман Ивана Лажечникова «Ледяной дом», помнит эту страшноватую историю о потешном дворце, который построили в Петербурге для развлечения императрицы Анны Иоанновны. В моем рассказе никаких императриц не было, зато был предприимчивый пенсионер Митькин, который решил построить домик изо льда.

Митькин считал, что соседские детишки уж слишком увлекаются наукой и техникой и не верят в чудеса. Близился Новый год, и Митькин торопился совершить задуманное, но ему начали вставлять палки в колеса представители дворовой общественности, которые на поверку оказались лешими и кикиморами, принявшими человеческий облик. Тогда пенсионер привлек к воздвижению сказочного сооружения местных детишек и неравнодушных взрослых. Дом был построен, и в Новогоднюю ночь в него вселились Дед Мороз со Снегурочкой. Самые настоящие, из сказки!

Я так увлекся работой, что пропустил всё-таки приход соседки. А когда спохватился, было уже поздно. Видимо, услыхав возню на кухне, Юрьева решила полюбопытствовать, кто же это там орудует, в её царстве? Нет, скандала, достойного «вороньей слободки» не возникло. Марианна Максимовна слишком воспитанная женщина для того, чтобы поднимать шум, обнаружив незнакомую бесцеремонную девицу. Уж не знаю, что она подумала, но как истинная леди принялась помогать незнакомке. А потом, пусть и с опозданием, на кухне появился я.

— Марианна Максимовна, познакомьтесь, это Надя — моя родственница! — выдал я.

Соседка взглянула на меня с благодарностью. У нее явно отлегло от сердца. Видимо, поначалу она решила, что эта бойкая девица — пассия Телепнева. Хотя вроде и не по возрасту, но мысли у нее такие явно успели проскочить.

И словно в подтверждение того, что все сегодня пройдет на высшем уровне, мне было объявлено, что мужчины приглашаются за стол. Я отправился за Савелием Викторовичем. Оказалось, что тот давно готов выйти к столу, ибо когда я постучал в его дверь, на нем уже был светло-серый костюм и синий с алой искрой галстук.

Пришлось и мне переодеться. Правда, надевать пиджак я не стал. Ограничился выходными брюками, рубашкой и галстуком. А когда я опять появился на кухне, стол поражал красотой сервировки и обилием яств. Уж не знаю, сама ли Юрьева поделилась своими запасами или моя внезапная кузина вытащила их из ее холодильника без спросу, но к купленным мною в гастрономе докторской колбасе, сыру и селедке добавилась жареная курятина, салат оливье, отварная картошечка и маринованные грузди в только что порезанных кольцах лука.

Телепнев от себя добавил свою изысканную наливочку и баночку красной икры. В общем, пир вышел на славу. Я вкратце рассказал своим сотрапезникам об изменениях, произошедших в моей жизни, и своих планах. Они меня искренне поздравили. Марианна Максимовна поделилась впечатлениями о моих стихах, которые уже успела прочесть в сборничке, а Наденька, не желая отставать от нее в литературных познаниях, поведала, что, ожидая Тёму, прочитала не только его — мои, то есть — стихи, но и очень смешной и в то же время грустный рассказ.

По своему немалому писательскому и жизненному опыту я хорошо знал, что похвала близких немногого стоит, когда речь идет литературных произведениях, ведь они — самые предвзятые читатели. Но мне все равно было приятно. Давненько я не слышал теплых слов о своем творчестве. Давненько отгремела моя слава. В конце концов, и соседка, и моя кузина — те самые простые читатели, ради которых только и стоит браться за перо.

Сколько же я сил потратил, во времена моей первой жизни, на то, чтобы угодить высоколобым критикам, снобам-литераторам! А они на меня все равно свысока смотрели по первости. Да ладно бы только — критикам, но интеллигенции, которая искала в моих книжках фигу в кармане и впадала в ярость, если не находила. А если находила, начинала превозносить до небес, тем самым портя мои отношения с идеологическими органами. Но это путь в никуда — теперь я понимал, что настоящий ценитель литературы — это обычный читатель, а не «комитет по выдаче литературных премий» и прочие «нобелевские» сборища.

Ладно, зачем об этом думать сейчас? А Наденька-то оказалась милой девушкой… И рассказик мой ей понравился… Может, сказать кузине, пусть остается?.. Ну чего ей в общагу тащиться через весь промороженный февральской стужей город?.. Переночует, а утречком в свою академию и поедет… Только переночует, на диванчике, а себе я на кухне раскладушку поставлю. И ни-ни… Мы все ж таки родственники, пусть и не кровные.

А вечер между тем продолжался. Савелий Викторович принес гитару, что делал нечасто, и, пока дамы резали торт и разливали чай, спел «Было так, я любил и страдал…» и «В далеком созвездии Тау Кита…» Владимира Высоцкого.

И я вспомнил, что видеть на сцене и в кино Владимира Семеновича мне приходилось, а вот в жизни — не довелось, но ведь сейчас, в 1975 году, он еще жив, а значит, у меня есть шанс… Эх, было бы здорово… Признаться, я никогда особенно не лез к знаменитостям, даже когда сам был знаменит, а ведь зря!

Не тщеславия ради, а для того, чтобы приобщиться к чему-то такому, что возвышается над будничной суетой, как горы над равнинами. Мне всегда претило хвастовство некоторых моих знакомых, которые любили рассказывать, как они пили с тем-то и с тем-то, а у того вот бабу увели, а у энтого — выгодный заказ… Дурачье!.. Бездарь — он все равно останется бездарью, даже если ему удалось раздавить пузырек с великим поэтом или попользоваться женскими прелестями после великого актера, и уж тем более — разок лишить великого художника возможности заработать на очередной халтуре…

Я по-прежнему не собираюсь набиваться в друзья к знаменитостям, но если повезет пообщаться, попробую понять, что именно делает их великими?

К счастью, у меня есть уникальное знание будущего, а это величайшее сокровище, если пользоваться им рачительно. Вмешиваться в чьи-то жизни или вообще в ход событий я не собираюсь. Как знать, что из-за вмешательства в исторический процесс не станет еще хуже?

Где-то я прочел мудрую мысль — у отдельных людей судьбы могут складываться по-разному, но человечество всегда идет по некому среднему пути, между самым хорошим вариантом развития и самым плохим. Идеальное общество никогда построено не будет, но и абсолютно бесчеловечное — тоже. Как ни странно, и первому и второму, препятствует стремление людей к покою, достатку и личному счастью. Вот так вот. Можно смеяться над мещанством, но выходит, что именно тепло, уют и пресловутый «дом — полная чаша» — это гарант стабильности общества. И в число этих радостей, кстати говоря, входит развлекательная литература, которой в Союзе частенько не хватало. И оный пробел я намерен восполнить. Прибавить стабильности через комфорт.

— Хочу танцевать! — заявила вдруг кузина.

— Хорошая мысль! — неожиданно поддержала ее Юрьева. — Тёма, у вас же есть магнитофон.

Я с охотой поднялся и сходил за своим катушечником. У меня было несколько пленок с танцевальной музыкой, но так как катушки подписаны не были — в первой молодости я, видимо, помнил и так, что на чем — пришлось ставить наугад.

«У моря, у синего моря, со мною ты, рядом со мною, и солнце светит, и для нас с тобой целый день поет прибой…» — донеслось из динамиков. Надя вытащила меня из-за стола, а Марианна Максимовна — Телепнева. И мы принялись дружно отплясывать.

Это был очень приятный момент. Честно говоря, я и не помню, чтобы мои соседи когда-нибудь танцевали. Возможно, во времена прошлой жизни я просто не замечал этого. Покуда мои родители были живы, я был занят своим юношескими проблемами, и мне не было до взрослых никакого дела, а когда я повзрослел и остался один, мы с соседями уже редко собирались за одним столом. Да и тогда обходились без танцев. Выходит, вольно или невольно, я уже внес изменения в жизнь этих чужих и тем не менее — близких мне людей?

Правда, в данном случае — не я, а внезапно появившаяся в доме моя дальняя родственница… А ведь я в самом деле не помню, появлялась ли эта Надя в прошлый раз?.. Образ милой скромницы, который сложился у меня в первую минуту, тем временем рассыпался. И у плиты она вела себя, как хозяйка, и сейчас, не стесняясь, строит мне глазки… Уж не нацелилась ли она на мою холостяцкую свободу? Нет, девочка, не старайся! У тебя, конечно, все на месте, но женитьба в мои личные планы пока не входит!

Я бы лучше соседей своих подтолкнул к матримониальным отношениям — возможно, так жизнь у них повкуснее получится.

Но старшее поколение быстро выдохлось и вернулось за стол. Мы с Наденькой еще поплясали, но когда очередная песенка закончилась, я решительно нажал на клавишу «СТОП». Кузина посмотрела на меня осуждающе и надула губки. На помощь пришла соседка, сказав, что время позднее, завтра большинству из присутствующих рано вставать — и добавила, что девушку она забирает к себе, ибо у нее в комнате имеется лишнее спальное место. Мужчины свободны, а женщины займутся ликвидацией следов попойки.

Не знаю, как Савелий Викторович, а я воспринял данное предложение с радостью. Юрьева, с чисто женской мудростью, разрешила проблему выпроваживания гостьи. Выталкивать юную девушку на мороз, даже если собираешься ее проводить, это не по-джентльменски. Тем более, что формально я ее мог устроить у себя, но то ли соседка уловила мое нежелание это делать, то ли воспитание не позволяло ей допустить, чтобы молодые люди, не состоящие в браке, оставались наедине целую ночь. В любом случае, я ей был за такое вмешательство благодарен.

Пока они убирались на кухне, я совершил необходимые гигиенические процедуры и с чистой совестью завалился спать. И проспал часов до двенадцати. Никто меня не беспокоил. Проснувшись, я еще минут пятнадцать валялся, радуясь свободе и покою.

Совсем как у Пушкина: «На свете счастья нет, но есть покой и воля…» Вот-вот, счастье — дело наживное, а вот с покоем и волей всегда могут возникнуть проблемы, и нередко благодаря именно неугомонному стремлению к счастью…

Какие у меня планы на сегодня?.. Можно было бы просто побездельничать, но мне не терпелось заняться литературной карьерой. Все-таки надо перепечатать первые три сказки. А куда пойти? Поискать объявления на столбах и подъездах?.. Многие машинистки подрабатывают печатанием опусов таких как я, писателей-самоучек без мотора… На крайний случай, зайду в редакцию журнала, где собираюсь работать литсотрудником, ну или в любую другую редакцию. За коробку конфет мне уже наверняка отстучат три рассказика…

Я умылся и заглянул на кухню, насчет завтрака. Беглый осмотр семейного холодильника показал, что по крайней мере часть оставшейся после вчерашнего снеди перекочевала в него. Так что и позавтракал я с полным удовольствием. Теперь можно было отправляться по делам. Погодка на улице была вполне февральская. С пасмурного неба сыпался снежок. И надо было смотреть под ноги, дабы не поскользнуться.

Неторопливо продвигаясь к остановке, я поглядывал на столбы, обклеенные разными объявлениями, но ничего подходящего не обнаруживалось. Люди искали потерявшихся собак и кошек, сдавали комнаты и углы, хотели продать и купить разную бытовую утварь, от штопора до самовара. Само по себе это было дело увлекательное — для писателя — чтение, но у меня была сейчас конкретная цель. Я уже хотел было махнуть рукой и обратиться к иным способам, как увидел пожелтевший листок, на котором было напечатано: «ОПЫТНАЯ МАШИНИСТКА ПРИНИМАЕТ НА РАСПЕЧАТКУ РУКОПИСНЫЕ ТЕКСТЫ ЛЮБОГО ОБЪЕМА И СЛОЖНОСТИ. ОПЛАТА ПО ДОГОВОРЕННОСТИ» — и номер телефона. У меня екнуло под ложечкой.

Я ведь узнал это объявление!

Глава 9

Вот черт, а ведь я уже искал машинистку в первой своей жизни. И увидел именно это объявление тогда! Вот только номер телефона, конечно, забыл. И вот он, напечатанный на машинке, прямо под текстом. Не церемонясь, я сорвал листок целиком, сунул в карман и задумчиво побрел дальше. Ведь вспомнил я не только объявление, но и машинистку, которая его расклеила. А с этой молодой женщиной у меня было связано немало приятных воспоминаний…

Но, в отличие от Ангелины Дороховой, Лариса Ивановна, кстати, невестка Пименова, заведующего складом нашего завода, никогда не претендовала не только на мою вечную любовь, но и на штамп о браке в паспорте. К тому же она старше меня лет на пять и уже успела побывать замужем, но рано овдовела. Ее муж, племянник Федотия Тихоновича, военный летчик, погиб во время военных учений. Я собственными глазами видел его фотографию в квартире вдовы. Смущало ли меня это? Нисколько!

Не моя вина, что его уже не было, а молодая вдова изнывала от одиночества. У нее от мужа даже ребенка не осталось. Небольшая пенсия, да и только. Супруг ее не генералом был, а всего лишь старшим лейтенантом… Позвонить ей сейчас?.. А как же Лида?.. А что Лида? С ней у меня еще неизвестно, что выйдет, а с Ларисой… Хм… Приятные воспоминания нахлынули и развеяли все сомнения. Я поискал в районе телефон-автомат и нашел его неподалеку от магазина «Океан». Отыскал в карманах двухкопеечную монету. Зашел в будку. Набрал номер, и монетка провалилась.

— Слушаю вас! — отозвался знакомый до боли голос.

У меня даже сердце приятно ёкнуло.

— Здравствуйте! — сказал я. — Вам можно заказать перепечатку рукописи?

— Да, пожалуйста.

— Когда я могу зайти к вам?

— Да хоть сейчас, — последовал ответ. — Я работаю дома.

— Тогда подскажите, пожалуйста, адрес? — попросил я, хотя прекрасно его знал.

Она назвала улицу, номер дома и квартиры.

— Оказывается, мы почти соседи! — воскликнул я, постаравшись изобразить удивление. — Если не возражаете, я через десять минут подойду.

— Буду ждать!

— Спасибо, до встречи!

До дома, где живет вдова летчика, можно дойти и за пять минут, но я хорошо знал ее вкусы и потому решил по пути заскочить в магазин. Благо тот был в двух шагах от будки. «Океан» открыли, если мне не изменяет память, только в январе, так что внутри все еще было новеньким, так сказать, муха не сидела. И народ здесь толпился даже не столько ради покупок, сколько желая полюбоваться магазином, где вдоль зала тянулись витрины-холодильники с охлажденной и замороженной рыбой и стеллажи с рыбными консервами, пресервами и прочими полуфабрикатами. Я зашел не на экскурсию, а чтобы купить рыбный рулет — любимое блюдо Пименовой.

Ровно через десять минут я стоял перед дверью, обитой коричневым, потрескавшимся кожзамом. Надавил на кнопку звонка. Забавно, что визуальная и слуховая память из первой жизни у меня сохранилась, а вот тактильная словно отставала. Не помнили пальцы ощущения от кнопки звонка, на который я нажимал столько раз. Дверь распахнулась почти сразу же, и я увидел перед собой Ларису, в ее обычном темном домашнем платье, которое про себя называл «вдовьим», и в пуховой оренбургской шали. Она любила кутаться в нее в холода.

— Здравствуйте! — произнес я. — Это я вам звонил, насчет распечатки.

— Добрый день! — откликнулась Лариса без улыбки, по-деловому. — Я так и поняла… Заходите.

Я переступил порог. Обонятельная память не подвела. В квартире вдовы Пименовой пахло корицей и выпечкой. Хотя пекла она редко. Только когда я приходил или родственники. Квартира двухкомнатная. Обставленная почти новой мебелью. Через двадцать пять — тридцать лет такую начнут выбрасывать на свалку и тащить всякую дрянь из одного известного шведского магазина, но сейчас все эти столы и серванты смотрелись очень недурно, особенно если вовремя вытирать пыль и следить за тем, чтобы не царапать полировку.

Я снял пальто и шапку, скинул ботинки и прошел в большую комнату. В ней Лариса и работала. Здесь на журнальном столике лежали рукописи и распечатки, а пишущая машинка стояла на письменном столе. Хозяйка показала на кресло, дескать, садитесь. А я протянул ей бумажный пакет с рыбным рулетом, купленным в «Океане». Лариса машинально взяла его, удивленно развернула и вдохнула аромат, который просачивался сквозь фирменную коробку. Взгляд ее мгновенно потеплел. Я тихонько фыркнул в кулак. Запах рыбного рулета — лучший афродизиак для вдовы Пименовой.

— Это вам, — сказал я.

— Мне? — удивилась она.

— Да, проходил мимо «Океана», дай, думаю, куплю, что-нибудь вкусненькое в подарок…

— Вы полагаете, что я работаю за еду?

— Нет, — ответил я. — Вы берете рубль за пять тысяч знаков.

— Верно, и при этом гарантирую скорость, качество и отсутствие орфографических ошибок, — назидательно произнесла Лариса и вдруг спохватилась. — А вы откуда это знаете?.. Вам Кирюшкин сказал?

— Кирюшкин, — не стал спорить я, хотя понятия не имел, кто это такой.

Или — не помнил.

— Хорошо. Я только отнесу ваш подарок в холодильник, и мы посмотрим вашу рукопись.

Я сидел, держа свои каракули в руках, прислушиваясь к ее шагам, хлопанью дверцы холодильника и шуму воды, льющейся из крана и радуясь узнаванию этих звуков. Вскоре хозяйка вернулась. Взяла у меня листочки, сел на диван, скромно стиснув колени, выглядывающие из-под подола платья, бегло просмотрела рассказы, не столько читая написанное, сколько оценивая разборчивость почерка. Отложила мою писанину в сторонку. Посмотрела на меня поверх очков.

— Вам сколько экземпляров? — спросила она.

— По три, пожалуйста, — ответил я.

— Зайдите через три дня.

— Хорошо, — откликнулся я, вставая.

Лариса тоже поднялась и решительно произнесла:

— Знаете, я вас так просто не отпущу. Пойдемте на кухню, чай пить.

Я только кивнул. Все так у нас с ней и начиналось. Только рыбного рулета не было. Я просто еще не знал, что эта машинистка-надомница его любит. Она усадила меня за стол на своей крохотной кухоньке. Вскипятила воду в чайнике со свистком, так трогательно воспетым Юрием Визбором. Заварила чай в пузатом чайнике — белом с синими цветочками — из бумажной пачки со слоном. Поставила на стол варенье, баранки, сахарницу. Все было как обычно. Словно не прошла уже целая жизнь.

Для Ларисы Ивановны — не прошла. А для меня и вовсе только что началась заново. Ну, не совсем заново. Прожитое никуда не делось. Слишком многое застряло в памяти.

И вот сейчас я вижу Ларису Ивановну молодой и красивой. Сколько же еще предстоит мне таких встреч с молодыми и не очень, но пока еще живыми в этом времени людьми? Для писателя, наверное, это бесценный опыт, но для человека — кошмарный.

— Вы писатель? — спросила хозяйка, подкладывая мне в розетку вишневого варенья.

— Начинающий! — отмахнулся я. — Так… Несколько публикаций в «Советском воине» и крохотный сборник стихов в серии «Библиотека молодого поэта».

— А работаете кем?

— Литейщиком… Вернее — работал. Вчера уволился. Устраиваюсь литсотрудником в один журнал.

— Тогда зачем вам услуги частной машинистки? — с нескрываемым разочарованием спросила Лариса. — У вас и на работе будет возможность печатать свои произведения…

— Ну, я ведь еще не устроился… Неделька — две у меня есть… За это время рассказы свои пристроить где-нибудь надо. Не свои же каракули редакторам показывать… Правильно я рассуждаю?

— У вас далеко не самый плохой почерк, — польстила мне Пименова. — Уж поверьте моему опыту.

— Благодарю. Вы очень добры.

Так мы и пили чай и болтали до самого вечера. У меня не хватало сил подняться и уйти сейчас, когда я вновь обрел Ларису, а она меня не прогоняла, хотя у нее, наверняка, было полно работы. Наконец, я нашел в себе силы. Встал из-за стола, поблагодарил гостеприимную хозяйку. Вышел в прихожую, но Пименова догнала меня и повисла на плечах — так, словно я уходил навсегда. Я не стал отталкивать девушку, наоборот, стиснул по-медвежьи и принялся целовать.

Утомленные, мы лежали без сна в темноте. За окнами проползали по плохо расчищенной улице автомобили и троллейбусы. Призрачные отсветы их фар скользили по потолку. Говорить было не о чем. Мы еще не нажили тем для интересных обоим разговоров. Честно говоря, мне хотелось домой. За всю предыдущую жизнь я так и не научился спать в чужих постелях. Это не значит — что мне не приходилось, но одно дело — все эти страстные барахтанья в объятиях молодой и ненасытной, другое — полноценный сон. Недаром меня всегда коробило от эвфемизма «переспать с женщиной».

И когда Лариса засопела, доверчиво уткнувшись мне в плечо, я тихонько поднялся, заботливо подоткнул ей одеяло, собрал свои шмотки, выскользнул из спальни, оделся в большой комнате, на цыпочках прошел в прихожую. Натянул ботинки, схватил пальто и шапку и выбрался на лестничную площадку, тихонько притворив дверь, чтобы язычок замка не слишком громко щелкнул. Меня не беспокоило, что обо мне подумает хозяйка. Ведь я знал, что через три дня ей позвоню, чтобы уточнить — готовы ли машинописные копии моих рассказов — и все у нас с ней продолжится.

На улице я некоторое время потоптался у подъезда, а потом побрел со двора, но не в сторону своего дома, а куда глаза глядят. Время было еще детское, и мне хотелось побыть наедине со своими мыслями.

Писательская работа отличается от любой другой тем, что не знает перерыва. Чтобы ты ни делал — в голове идет незримый процесс отбора фактов, образов, идей, которые могут пригодиться для будущих рассказов, повестей, романов, пьес, сценариев. Поступки людей, их случайно подслушанные разговоры, внезапные сочетания совершенно не связанных между собой событий — все это потом отливается в строчки. Если вы видите на улице человека, который, раскрыв рот, рассеянно хлопает глазами, погружен в свои думки и смотрит на вас невидящим взглядом, то это либо местный дурачок, либо писатель.

Мне, в отличие от других моих коллег по искусству, повезло больше, я уже видел свои тексты законченными и опубликованными — на журнальных и книжных страницах, в мягкой обложке и в твердом переплете. И благодаря странному механизму моей памяти, мне ничего не стоит воспроизвести каждую строчку из них, но я уже знал, что далеко не все свои произведения напишу заново. Во-первых, потому что не всякое из них мне нравится. Во-вторых, потому что я знаю, как они будут встречены критиками, а как — читателями.

Ну не хочется, чтобы повести и даже романы, которые дались мне с огромным трудом, а порою были написаны в угоду всяким там «измам», лежали мертвым грузом на книжных прилавках, а еще больше — на складах, не разобранными пачками в оберточной бумаге, перевязанной шпагатом. Я учту все свои промахи и провалы, пойду на конфликт с теми, кого в первой жизни опасался, а они, на поверку, оказались пустышками, но буду писать только то, что интересно мне самому и читателям. Я всё сделаю заново, только куда лучше.

Я брел по заснеженной улице, а в моем воображении раздавался скрип ледяной шуги о деревянные борта шхун, что пытались пробиться к Северному полюсу, гул винтов самолетов, тени которых скользят по кронам непроходимых джунглей, пронзительный свист воздуха из пробитой метеоритом герметичной оболочки межпланетного корабля, звон скрещивающихся палашей и оглушительная пальба пушек, обстреливающих вражеские редуты чугунными ядрами, вкрадчивый шорох песка, стекающего в гробницу, вскрытую грабителями древних могил.

Приключения, тайны, сургучные печати, треуголки, взмыленные лошади, рвущиеся паруса, мертвенный блеск атомного пламени, странные твари, обитающие на далеких планетах и в заброшенных городах, багряные закаты над руинами, штормовые волны — все, что отвлекает от унылой повседневности и уносит читательское воображение в мир грез, где живут не скучные добропорядочные граждане, а люди с отважными сердцами, смело бросающиеся в самую гущу событий, которые, конечно, редко происходят в реальности.

Накликал! Лихо визжа шинами на обледенелой мостовой, мимо меня пронесся автомобиль и резко свернул в ближайшую подворотню. Я увидел багровый отсвет катафотов на задних крыльях. В подворотне машина притормозила. Одна из ее пассажирских дверец отворилась, и из нее выскочила — нет, почти выпала — женщина. В полумраке я увидел руки, как мне показалось, неимоверно длинные, которые протянулись из салона, норовя ухватить незнакомку за полы пальто. Раздался сдавленный вопль и черная ругань.

Вместо того, чтобы рвануть прочь, женщина почему-то прижалась к стене арки. Теперь уже не руки, а их обладатель виден был мне, потому что вылез из машины, и впрямь неимоверно худой и длинный. Он тут же закрыл незнакомке рот и полез ей под пальто. В каких бы отношениях эти двое ни находились — это было уже хамство. Не раздумывая, я кинулся на помощь более слабой стороне. Оторвал руки верзилы от жертвы и двинул ему под дых так, что тот сложился пополам и ввалился обратно в салон.

— Пойдемте! — сказал я женщине.

Однако та продолжала стоять у стены и трястись, как припадочная. Пришлось ее выволакивать из этой западни силой. Тем более, что арка со стороны двора была перекрыта решеткой. А неведомый мне насильник из машины не показывался, я только слышал какую-то глухую возню внутри темного салона. Вдруг автомобиль стал сдавать назад, причем — так резко, что не столкни я несчастную в сугроб у стены дома и не нырни сам туда же, нас обоих бы подмяло машиной.

Как будто над нами просвистела та самая пиратская сабля или киберграната из космического корабля. И только чудом не задела.

Автомобиль задом выкатил на проезжую часть и рванул в сторону центра, подрезая попутные легковушки и грузовики. Миг — и она скрылась в неизвестности. Я выбрался из сугроба, помог встать спасенной. Вышло это не сразу — она плохо держалась на ногах и от нее отчетливо несло спиртным. Вокруг нас стали скапливаться прохожие, в основном — пожилые, спрашивая, что случилось, не вызвать ли милицию? Я покосился на незнакомку, но та отчетливо помотала головой — длинные темные волосы метнулись по плечам.

— Не надо никого звать, граждане! — громко произнес я. — Просто небольшое недоразумение… Спасибо за отзывчивость! Расходитесь.

Бурча, пожимая плечами, сетуя на молодежь, которая напивается в будний день, как будто завтра ей не на работу, и высказывая иные претензии к нашему с незнакомкой моральному облику, чуткие сограждане стали расходиться. Моя невольная спутница потянула меня за рукав и я, поддерживая за плечи, повел ее подальше от места происшествия. Женщину — или девушку — я еще толком не рассмотрел — изрядно шатало — то ли от стресса, то ли от алкоголя. Мы прошли, наверное, шагов триста, прежде, чем мне довелось услышать ее голос.

— Спасибо вам, — пробормотала она. — Если бы не вы…

— Может, и впрямь обратиться в милицию? — спросил я.

— Нет, не нужно, — ответила незнакомка. — Вы не знаете этих людей…

— Так этот верзила в машине был не один?

— Нет… Их там трое… подонков…

— Тогда тем более — надо сообщить!

— Лучше не надо, говорю вам…

— Почему же?

Ее ответ очень меня удивил.

Глава 10

— Один из них — мой муж…

Мне показалось, что я ослышался.

— Как вы сказали? Муж?!

— Да… И он подонок из подонков…

— Так это он вас хватал?

Я пораженно смотрел на неё, отказываясь понимать.

— Нет, он сидел за рулем и мерзко хихикал…

— М-да, мне этого не понять.

— Это потому, что вы — мужчина, а не бесхребетная мразь… — с горечью в голосе произнесла незнакомка.

Тогда я всё-таки спросил:

— Простите, это не мое дело, но… как же вы живете с таким?

— Вы правы — это не ваше дело, — ответила она, но сразу и уже мягче добавила: — Не сердитесь!

— Да я-то не сержусь… Давайте я лучше вас провожу?

— Проводите, пожалуйста! — с надрывом произнесла она. — Но я далеко живу…

— Значит, поймаем такси.

Не выпуская ее руки, я шагнул к краю тротуара и поднял руку — мы тем временем уже вышли на широкий проспект. Минуты через три машина с зеленым огоньком притормозила возле нас. Я открыл заднюю пассажирскую дверцу, посадил, вернее — почти уложил в салон незнакомку и сел сам.

— Куда едем? — спросил водила.

— Минутку, шеф! — сказал я ему и обратился к уже совершенно, что называется, поплывшей спутнице. — Вы где живете?

Спасенная пробурчала что-то — ее глаза слипались, и она никла головой к моему плечу — я расслышал только «…фильмовская». Шофер покосился в зеркало заднего вида на мою спутницу и кивнул.

— Понятно, — буркнул он, и машина тронулась.

Понятливость таксиста меня удивила и порадовала. Потому что незнакомка уже сопела у меня на плече. Когда мы прибыли по адресу, я ее с трудом растолкал, чтобы вытащить из такси. Утвердив спутницу на тротуаре, я огляделся. Перед нами был длинный девятиэтажный дом, который тянулся вдоль проспекта, наверное, на полкилометра. Я его узнал. Мне частенько приходилось бывать в нем. Этот дом был построен для актеров, режиссеров, операторов и прочих творческих работников важнейшего из искусств. Здесь жили многие знаменитости, чьи имена не сходили в эти годы с киноафиш и особых открыток, что продавались в киосках «Союзпечати».

— Да проснитесь вы! — встряхнул я незнакомку, которая будто дремала стоя, как боевая лошадь.

Она на миг приоткрыла глаза, взглянула на здание и пробормотала:

— Шесть, семь, сто восемьдесят семь…

Я расшифровал это как — шестой подъезд, седьмой этаж, сто восемьдесят седьмая квартира. Знакомые координаты. На том же этаже, в том же подъезде, но в 189-й квартире жил и, вероятно, живет сейчас мой приятель по первой жизни, режиссер Гриня Мякин — пьяница и бабник, но талантище. А вот кто обитал в 187-й, я как-то не удосужился узнать в своё время. Кажется, какая-то известная актриса. Неужели — это она и есть?.. А как же — бесхребетная мразь вместо мужа?.. Ежели он у себя, то придется кое-что ему объяснить. По линии возмущенной общественности, так сказать.

Захотелось заехать по роже уроду, которые дозволяет в своем присутствии щупать собственную жену. А там путь зовет милицию. Отсижу пятнадцать суток, поубираю снег во дворах, под присмотром старшины, а этот — горе-муженек — побежит к зубному технику коронки ставить, если не к лицевому хирургу. А если он будет с дружками? Тем лучше… Все-таки не зря я в литейке чушки таскал. Впрочем, я лукавил, за телесные повреждения полуторной декадой не отделаешься… От административной хулиганки, до уголовной статьи — зыбкая грань.

Полный самых героических намерений, я втащил совершенно размякшую обитательницу квартиры номер 187 в подъезд. Благо в 1977-м никаких домофонов не существовало в принципе. На первой лестничной площадке обнаружился стол, за которым сидел консьерж. Видать, из бывших вохровцев. Потому что сразу поднялся, чтобы преградить нам путь, но, увидев мою спутницу, покачал головой и посторонился. Хорошо, что лифт работал, ибо незнакомка уже практически висела у меня на руках.

На площадке седьмого этажа я выволок ее из лифта, подтащил к двери с нужным номером и нажал на кнопку звонка. За солидной, обитой, как мне показалось, натуральной кожей дверью отчетливо послышалась трель, я подождал немного, но никто не открыл. Тогда я нажал снова. Никакой реакции. Похоже — в квартире никого. Пришлось привести в чувство хозяйку. Она снова открыла глаза, уставилась на дверь, как известное животное — на недавно сооруженные ворота, и буркнула:

— В сумочке…

Я понял это так, что в сумочке лежат ключи. Пришлось в ней покопаться. Как и во всяком женском ридикюле, чего только в ней не было: скомканные носовые платки — три штуки, цилиндрик губной помады, пудреница, проездной билет, авторучка, записная книжка, театральный бинокль, шпильки для волос и даже несколько резиновых изделий номер два. Предусмотрительная дамочка! Нашлась и связка ключей. Один из них должен подойти… Рыться в чужой сумочке и пробовать ключи приходилось одной рукой, так как другой я всё ещё придерживал спящую на ходу спутницу. Наконец, мне удалось открыть дверь, которая, как выяснилось, запиралась не одним, а двумя ключами.

Втащив дамочку внутрь, я, не раздеваясь и не разуваясь, поволок ее к ближайшей двери, ведущей в одну из комнат. А вообще таких дверей в квартире было несколько. В комнате обнаружился диван, на который я и водрузил свою ношу. Можно было с чистой совестью уходить, но, подумав, я стащил с хозяйки лакированные сапоги-чулки на платформе, потом вытряхнул ее саму из дорогого пальто с воротником из чернобурки. Благодаря всем этим манипуляциям я даже в полумраке — свет я не включал — сумел разглядеть спасенную.

Короткое, блестящее словно нержавеющая сталь, платье не скрывало красоту ножек. На груди ткань мерно вздымалась и опадала, благо ее обладательнице было что вздымать, лицо, такое спокойное во сне, казалось не столько красивым, сколько милым. Белокурые волосы, ниспадающие на плечи, придавали ему кукольное выражение. Впрочем, эта умильная картинка скоро была грубо нарушена известным физиологическим процессом. В горле у хозяйки квартиры забулькало, и, не просыпаясь, она вдруг застонала и согнулась пополам. Я понял, что сейчас произойдет.

Сгреб бедолагу и бегом потащил ее в санузел — пришлось подержать эту «куколку» над унитазом, покуда ее полоскало, а потом — в ванную, умываться. Без обиняков я наклонил хозяйку квартиры над ванной и включил холодную воду. Когда ледяная струя хлынула ей на затылок, дамочка пришла в себя. Выпрямилась, оттолкнула меня, глядя безумными глазами. Я вышел в прихожую. Все, теперь справится сама. Можно уходить. Я подошел к двери, взялся за колесико замка, но передумал и принялся снимать пальто и ботинки.

Вдруг ее муж все-таки вернется, да еще в компании своих приятелей, по которым явно уголовка плачет?.. Никуда я не пойду, пока хозяйка не выгонит. Покуда она принимала душ — слышно было, как льется вода — я отправился на кухню и принялся хозяйничать. Поставил чайник на плиту. Отыскал банку растворимого кофе. Насыпал в чашку. Добавил сахару и сливок. Последние я нашел в холодильнике. Судя по его содержимому, как и по мебели, посуде и прочей утвари, квартирка была довольно зажиточной. Чего же им не живется по-человечески?

Я намеренно сел спиной к двери, чтобы не видеть дамочку, когда та выйдет из ванной, но отчетливо слышал, как прекратила литься вода и щелкнула задвижка.

— Эй, вы где? — послышался ее робкий голос.

— Я на кухне, пью кофе, — откликнулся я.

Послышались шлепки босых ног по коридорному линолеуму.

— Только не оглядывайтесь! — потребовала хозяйка.

— Не буду! — пообещал я. — Хотите, я и вам сделаю кофе?

— Хочу! — последовал ответ. — Минут через пять!

Появилась она на самом деле минут через десять. В махровом малиновом халате, плотно запахнутом на груди, и тюрбане из полотенца на голове. Косметику незнакомка смыла — и стала, на мой вкус, гораздо симпатичнее. Уселась напротив меня, словно это я был хозяин квартиры, а не она. Я взял еще чашку и прежде, чем положить в нее кофе, спросил:

— Сколько ложечек?

— Две. И столько же сахара.

— Сливки?

— Чуть-чуть.

Выполнив пожелания, я поставил чашку перед ней, представился:

— Меня зовут Артемий.

— Анастасия, — откликнулась хозяйка.

— Вам уже лучше?

— Да, спасибо… — пробормотала Анастасия, уткнувшись в чашку.

— Это хорошо, — проговорил я. — Допью кофе и пойду.

— Останьтесь, — вдруг попросила она.

— Если вы просите — останусь.

— А самому вам разве не хочется?

— Хочется, — не стал отнекиваться я. — Уж больно на улице сейчас неуютно. И такси сейчас фиг дождешься.

— Ну так оставайтесь, — повторила хозяйка и уточнила, дабы я не возомнил лишнего: — Ляжете в гостиной, на диване.

— Спасибо!

Разговор у нас как-то не клеился. Да и о чем нам было говорить? Обсуждать происшествие в подворотне? Анастасия, видимо, и так сболтнула лишнего и теперь жалела. Ведь это только в книжках вырванная из лап разбойников прекрасная леди рассказывает своему благородному спасителю печальную повесть своих злоключений. Во всех подробностях. А в реальности такого рода проблемами со случайным прохожим, пусть даже благородно пришедшим на помощь, чаще всего не делятся. С сотрудником правоохранительных органов — могут, особенно, когда уже дело заведено, но не с первым встречным.

— Вы кто по профессии? — спросила она.

— Литейщик, — ответил я, — но сейчас собираюсь устраиваться литературным сотрудником в журнал.

— Что так?

— С детства склонен к бумагомаранию…

— Так вы — писатель?

— Есть немного — прозаик и чуточку поэт.

— И у вас есть публикации?

— Есть — в периодике. Ну и тоненькая книжка стихов вышла…

Я поймал себя на мысли, что сегодня уже все это рассказывал — Ларисе. Хорошо хоть та не попросила стихи почитать. Надеюсь, что Анастасия — тоже не попросит. Многие почему-то думают, что поэт счастлив, если его просят что-нибудь почитать.

— А вы кем работаете? — спросил я, чтобы увести разговор в другую сторону.

— Я работаю на киностудии, — ответила она.

— Кем же?

— О, у меня самая ненужная в кино профессия — я актриса.

— Почему же — ненужная? — искренне удивился я.

— Ну, знаете… — усмехнулась Анастасия. — Это как в пункте проката… Люди охотно берут холодильники, пылесосы, телевизоры… А вот, скажем, лыжи, спальные мешки, палатки — могу пылиться на полках годами… Так и мы, актеры, на студии нас неохотно берут напрокат, потому что без нас фильм снять можно, а вот без гримеров, костюмеров, осветителей, кинооператоров и даже обычных рабочих — нельзя.

— Хорошая метафора.

Что-что, а уж подбор слов и образов я мог оценить по достоинству.

— Нет, Тёма… Я ведь могу так называть вас?..

— Можете, — кивнул я. — И даже — на «ты».

— Тогда и ты называй меня Настей и тоже — на «ты».

— С удовольствием, Настя.

— Так вот, Тёма, сравнение с пунктом проката — это не метафора, а жизнь…

— Понимаю.

Я действительно понимал — в первой жизни мне удалось соприкоснуться с киномиром. И, чтобы подчеркнуть это — спросил:

— А в квартире напротив живет режиссер Мякин?

— Да! А ты его знаешь?..

Правильный ответ — буду знать, лет через пять, но я, разумеется, этого не сказал, а ответил уклончиво:

— Главным образом — по фильмам.

— А я у него снималась, — сказала Настя. — В «Тревожных годах» и в «Черном серебре».

— Значит, я тебя видел в этих фильмах…

— Но, скорее всего — не запомнил, — усмехнулась актриса.

— Врать не буду, не запомнил, — признался я.

На самом деле — потому, что смотрел очень давно, хотя сейчас, в 1975, эти фильмы должны быть на слуху. Если они еще идут в кинотеатрах, надо пересмотреть.

— Меня это не удивляет и не обижает, — сказала Настя. — Не думай. Популярность — штука капризная… Тем более, что в кино она редко зависит, собственно, от игры актера.

— Как в литературе — от таланта писателя, — вставил я свои пять копеек.

— Ну, в литературе автор отвечает за свое произведение единолично, а в кино — ответственность, так сказать, коллективная… То есть, в конечном счете, не отвечает никто.

— А как же режиссер?

— Замысел режиссера, как и сценариста, кромсается, искажается буквально всеми участниками процесса — начиная с худсовета и кончая монтажом… Вносим и мы, актеры, свою лепту.

— Единоличная ответственность, как ты говоришь, тоже не так прекрасна, — парировал я, попивая кофе. — Увы, писатели сами уродуют свои произведения, стараясь угодить то тем, то этим, так что в результате от первоначального замысла остаются только рожки да ножки…

Так мы и беседовали, как и положено советским кухонным интеллигентам, об искусстве, стараясь не называть вещи своими именами. После кофе — перешли к чаю. До спиртного, понятно, дело не дошло. Настенные часы модной в это время формы — раздутого и одновременно перекошенного квадрата — показали полночь. Хозяйка квартиры вздохнула, поднялась и стала мыть посуду. Я отправился по неотложным делам, а когда вышел из ванной, Настя позвала меня в гостиную. Она уже убрала свое пальто, шапку и сапоги, которые я с нее снял. И принесла мне подушку, одеяло и постельное белье.

— Ты извини меня, Тёма, — вдруг сказала она, глядя прямо на меня. — Я не делаю вид, что не ТАКАЯ, но с тобой как-то не хочется впопыхах… Понимаешь?

— Понимаю, — ответил я. — Все нормально.

— Ну тогда — спокойной ночи!

Настя подошла ко мне, поднялась на цыпочки и поцеловала в губы — от нее все еще пахло перегаром, так что я был даже рад, что она не вздумала меня «благодарить» как-то более пылко — и вышла, плотно притворив двустворчатую остекленную дверь. Я постелил себе постель, лег и без всяких мыслей и терзаний провалился в сон. Мне снилось, что я пытаюсь затолкать в салон «Волги» магазинного манекена, а тот упруго выскакивает обратно. От манекена несет спиртным, он пытается меня обнять и шепчет: «Не хочу впопыхах!.. Хах-хах!».

Утром хозяйка меня разбудила — я отметил про себя, что ночь прошла совершенно спокойно, хотя ожидать можно было всякого. Она была уже одета на выход и накрашена. Я поплелся в санузел, умылся и даже почистил зубы — пальцем, выдавив на него немного хозяйской зубной пасты «Поморин». Настя поджидала меня кухне. На столе уже были расставлены тарелки, и, когда я уселся на табурет, хозяйка разложила по ним омлет с колбасой и помидорами. Были еще бутерброды с маслом и редкими алыми зернышками красной икры, а также — кофе, но не растворимый, а честно сваренный в турке. Роскошный завтрак.

— Я сейчас на студию, — сказала она. — У меня кинопробы… Тебя подбросить?

— А у тебя есть машина?

— Есть, — кивнула Настя. — «Москвич».

— Возьми меня на студию, — попросил я, подумав, что вот такой ответной услуги вполне могу попросить. — Пропустят?

— Сегодня — наверняка, — мирно и без всякого удивления ответила актриса.

— А почему — именно сегодня?

— Потому что твой знакомый Мякин приглашает на пробы молодых парней… Там сегодня будут толпы претендентов… Скажем, что ты тоже хочешь попробоваться на роль в фильме Григория Фомича «Умирает последней».

— Ну что ж, будет любопытно.

— Тогда уминаем все это и едем.

Мы, собственно, умяли, оделись, спустились на первый этаж, вышли из подъезда и, миновав череду припаркованных у заборчика, огораживающего детскую площадку, автомобилей, подошли к красному «Москвичу-408». Настя отперла ключом водительскую дверцу, села на свое место и открыла изнутри пассажирскую. Я залез в салон. Внутри было довольно холодно. Автовладелица завела мотор, и некоторое время мы сидели, ожидая, пока тот прогреется, а потом, не торопясь, тронулись с места.

Постепенно в салоне становилось теплее. «Москвич» бодренько катил по расчищенной с раннего утра проезжей части, вливаясь в утренний поток своих собратьев. Большой город начинал новый рабочий день. Пеший народ пересекал широкую плоскость проспекта через подземные переходы, набивался в автобусы и троллейбусы, которые искрили усами токоснимателей на поворотах. Я обратил внимание, что движение довольно плотное, а ведь я и сам уже, по примеру молодежи, привык думать, что в советских городах совсем не было пробок.

У ворот киностудии мы остановились возле шлагбаума. Вахтер наклонился, заглянул в салон через лобовое стекло, кивнул и пошел поднимать полосатый брус. Похоже, он узнал водительшу и пропуск не стал спрашивать. Скромничала, видать, Настя, утверждая, что она не востребована в киноиндустрии. Как бы то ни было, мы очутились на территории крупнейшей в стране студии, без проблем. Что разбивало еще одну легенду о том, что в СССР без пропуска и шага было не ступить. По крайней мере — заборов было меньше.

Настя подрулила к автостоянке. Мы вышли и направились к огромному зданию, которое к тому же было соединено переходами с другими корпусами, так что советская «фабрика грез» представляла собой целый комплекс сооружений, этакий единый творческий организм. Вслед за своей проводницей я поднялся по широким ступеням главного здания и проник в просторный холл, запруженный народом, как железнодорожный вокзал. Не успели мы сделать и нескольких шагов, как Настю окликнули:

— Анастасия Павловна, приветствую! — раздался подозрительно знакомый басок. — Кто это с вами?

Глава 11

Я оглянулся. К нам, распахнув объятья, мчался высокий, но толстый мужик, в котором я узнал режиссера Мякина. Он-то меня как раз не узнал. Да и с чего бы! В первой жизни мы в это время еще не были знакомы. Его обжималки, естественно, предназначались не мне, а моей спутнице. Пока они обнимались, целовались, Настя искоса поглядывала в мою сторону. Ну как же! Я же сказал, что знаком, пусть и шапочно, с этим знаменитым режиссером, а тот на меня и не глядит. Выходит, в глазах этой актрисы я выгляжу брехуном? Впрочем — наплевать!

— Ну-с, и кого же ты привела? — спохватился Григорий Фомич, всей тушей поворачиваясь ко мне.

— Да вот, нашла вам исполнителя роли матроса Желтова, — подмигнув мне, сказала Настя.

— Ну какой же он Желтов, — пробурчал режиссер, окидывая меня взглядом с ног до головы. — Скорее — Краснов!

— Краснов, — сказал я, протягивая ему руку.

— Мякин, — отрекомендовался он, обволакивая мою лапищу свой мягкой пятерней. — Вы что же, и в самом деле Краснов?

— Да, могу показать паспорт.

— Ну зачем, я же не милиционер, — отмахнулся Мякин. — Хотите сниматься в кино?

— Вообще-то не собирался…

— И все-таки давайте вас попробуем, — настойчиво произнес он. Пусть дружелюбно, но этаким тоном человека, который не привык, что ему отказывают.

Я пожал плечами — почему бы и нет? От меня не убудет. И потом, соприкосновение с киношной тусовкой явно лишним не станет.

— Кстати, Анастасия Павловна тоже пробуется на роль в этом фильме, — сообщил Григорий Фомич.

— Возьмете ее, я тоже буду сниматься, — улыбнувшись, заявил я.

— Ого! Он уже шантажирует! — радостно воскликнул режиссер. — Он мне нравится! Краснов в фильме и должен таким быть — напористым молодым человеком… Пойдемте в павильон. Переодеваться, гримироваться, пробоваться!

И он двинулся вперед, словно ледокол, раздвигая толпу, заполонившую холл главного корпуса киностудии. Мы поднимались по лестницам, шли длинными коридорами, спускались, снова поднимались. Время от времени на нашего проводника налетали какие-то люди, что-то ему докладывали, о чем-то спрашивали или просили. Мякин кивал, отмахивался, отвечал, приказывал, обещал — руководил и, казалось, наслаждался своей властью. Даже мне, дилетанту в киноискусстве, было понятно, что уже запущен механизм производства фильма, и все нити управления стянуты к пухлым ручкам этого человека.

Меня разбирало любопытство. Не то чтобы я всерьез собирался сниматься в кино, но как писателю мне было интересно оказаться внутри этого процесса. В прошлой жизни мне доводилось писать сценарии, и на съемках я тоже бывал, но никогда не участвовал в них непосредственно. И вот теперь появился шанс приобрести такой опыт.

Тем временем Григорий Фомич привел нас в павильон, где шла работа над фильмом «Умирает последней», и передал гримерам и костюмерам.

Через полчаса я превратился в революционного матроса — бескозырка, бушлат, пулеметные ленты крест-накрест, маузер в деревянной кобуре. Грим наложили минимальный, сделав мое лицо лишь немного более киногеничным. Сначала меня сфотографировали во всех ракурсах — с гранатой в руке, с винтовкой наперевес, хмурым, улыбающимся, гневно сжимающим кулаки. Я выдавал гримасы, как только мог. Потом сделали несколько кинопроб, в движении и даже толкающим речь, якобы на митинге балтийских матросов.

К обеду, к собственному удивлению, я был выжат, как лимон. Когда я смыл грим и переоделся в свое, меня поблагодарили, записали мой адрес, так как телефона у меня не было, и отпустили.

Можно было отваливать, но я решил дождаться Насти. Она вскоре появилась. Увидев меня, ожидающего в коридоре, улыбнулась и предложила пойти пообедать, мило махнув ручкой в нужном направлении. Ну конечно! На территории гигантской кинофабрики было все, включая различные едальни. Мы остановили свой выбор на кафе «Кадр», где было поменьше народу, чем в столовой и не пришлось бы толпиться или выстаивать в очереди Выбрали столик, уселись за него и стали ждать официантку.

— Ну как, тебе понравилось? — спросила актриса.

— Забавно!

— Это потому, что ты не актер и это у тебя впервые.

— Да, понимаю, — кивнул я. — В любой профессии так… И что дальше?

— Тебе либо сообщат, что ты принят, либо вовсе ничего не сообщат.

— Понятно.

Подошла официантка. Мы заказали две порции пельменей, салаты — я оливье, а Настя — из свежих овощей, и по бокалу шампанского. Моей спутнице не мешало опохмелиться, а я — за компанию пригубил. Так мы отметили встречу. Пока обедали, болтали о разных пустяках, не задевая произошедшего вчера. Когда мы перекусили и выпили, моя неожиданная подруга сказала, что ей пора на радио, на запись — она озвучивает роль Золушки в радиоспектакле по пьесе Евгения Шварца — и готова меня подбросить до центра.

Мы покинули студию и примерно через пятнадцать минут были уже в центре города. Здесь нам пришлось расстаться. Настя записала мне номер своего телефона, поцеловала меня в щеку, и я вылез из машины. Вскоре ее красный «Москвич» затерялся среди других авто. Мне же спешить было некуда. Я медленно побрел вдоль улицы, глазея на витрины и прохожих. Надо было возвращаться домой и работать. Ведь не надеялся же я, в самом деле, на внезапную артистическую карьеру?

И все-таки я позволил себе немного побродить по любимому городу. Он был не настолько помпезен, каким стал в оставленном мною будущем, но в скромности и простоте его нынешнего облика было нечто, что глубоко трогает за душу. Особенно — люди, которые спешили по своим будничным делам. В это время суток на улицах бывает мало школьников и студентов — в учебных заведениях идут занятия, а также — рабочих и служащих, зато — много пенсионеров и молодых мамаш с колясками.

Я понимал, что и в СССР семидесятых годов не все было гладко. Хватало разного отребья, но оно не составляло и одного процента от общего числа законопослушных и сознательных граждан. Тем более редко среди них встречались подобные тем типам, от которых я вчера избавил Анастасию Павловну. Вчерашнее происшествие не выходило у меня из головы. Странно, что сама потерпевшая, похоже, не собирается ничего предпринимать. Боится мести этой шайки? Не хочет доносить на близкого ей человека, даже если он оказался мерзавцем?..

Я поймал себя на мысли, что мною движет не столько гнев возмущенного гражданина, сколько писательское любопытство. Это же какой сериальный конфликт закручен! Мне было интересно разобраться в ситуации. Ведь литератор — это порой тот же следователь, только у него нет столь широких полномочий, и его работа чаще всего не имеет юридических последствий.

Конечно, это могла быть только игра моего воображения, но чудилось мне, что эти трое, включая Настиного мужа, не просто бухие отморозки, решившие попользоваться прелестями пьяной актрисы, а шайка, за которой числится кое-что посерьезнее. И кроется какая-то сила. Крышуемые партийными бонзами цеховики?.. Вездесущий и всемогущий КГБ?.. В общем, лезла в голову разная детективная чепуха, почерпнутая не столько из жизни, сколько из дешевых сериалов середины девяностых годов.

Впрочем, пока что проводить самопальное расследование я не собирался. Настя мне ничего не рассказала, а если я начну выспрашивать подробности, пожалуй, она отнекается. Что же мне, устраивать за ней слежку? Хотя если ей что-то реально угрожает, будет не по-мужски не попытаться предотвратить это…

Объятый такими размышлениями, я вдруг встал как вкопанный. Прохожие обходили меня, будто столб, недовольно ворча. Нет, но ведь может это быть? А если Насте и впрямь что-нибудь угрожает?.. Может, не стоило ее бросать сегодня одну?

И ведь в милицию не пойдешь. Что я там сообщу?.. Я ведь не удосужился даже спросить фамилию актрисы. Правда, мне известны имя, отчество, профессия, адрес и номер телефона, так что фамилию в милиции выяснят в два счета. Ну а дальше?.. Я скажу, что вчера вечером трое неизвестных попытались… Что?.. Схватить и затащить в салон автомобиля изрядно подвыпившую дамочку, которая из него только что выскочила. Потом я проводил дамочку домой и остался у нее ночевать… Она сказала, что один из троих — ее муж. М-да. Да ну нафиг!

Нет, не вариант. Придется или забыть об этой истории, или действовать на свой страх и риск. Так ничего и не решив, я зашел в телефон-автомат и набрал номер, который оставила мне Настя. Конечно, она еще на радио, поэтому на ответ не стоит рассчитывать. Я даже толком не понимал, зачем это делаю, но внутренняя чуйка буквально изводила меня, прося позвонить. Послушал длинные гудки и уже хотел было повесить трубку, как раздался щелчок, и двухкопеечная монета провалилась внутрь.

— Трегубов слушает! — произнес мужской голос.

Я опешил, но трубку вешать не стал.

— Здравствуйте! — произнес я строгим голосом. — Могу я услышать Анастасию Павловну?

— Ее нет дома, — последовал ответ. — А кто ее спрашивает?

— С киностудии, — не моргнув глазом соврал я.

— Если что-то нужно передать, скажите мне.

— А вы, простите, кто ей будете?

— Супруг.

На этом разговор можно было бы и закруглить, но бес толкал меня в авантюру.

— Не тот ли, что вчера вел машину, в которой вашу супругу пытались изнасиловать? — спросил я.

Откровенно говоря, я думал, что он бросит трубку, но гражданин Трегубов повел себя иначе.

— А вы, значит, тот самый таинственный спаситель? — осведомился он.

— Я тот, кто жалеет, что не вытряхнул из тачки тебя и всю твою шоблу, — ответил я. — Какие вопросы? Могу повторить.

— Молодой человек, — совершенно спокойно произнес мой собеседник, — если хотите обсудить это, подъезжайте к восемнадцати часам по адресу… — Он назвал улицу и дом и добавил: — Если не побоитесь, конечно!

— Приеду, не опаздывайте — я повесил трубку.

Я конечно не литературный герой, но нужно же где-то вдохновение искать, чтобы у читателя не было как у великого «не верю». Хотя… не исключаю, что товарищ Трегубов назначил мне встречу, чтобы уговорить не поднимать шума и вероятно, откупиться… Мало ли — забурагозил по пьяной лавочке и теперь стыдно. Ну в его случае это было бы самое разумное решение… Но черт его знает, что у Трегубова в голове, может тоже на практике, так сказать, вдохновляется.

Разберемся.

Но подстраховаться надо таки, встреча у меня с серьезным человеком, значит реагировать тоже надо подобающе. С такими мыслями я отыскал ближайшее почтовое отделение, купил конверт, марки, взял чистый бланк для телеграмм и на оборотной стороне написал следующее:

«УВАЖАЕМЫЙ ТОВАРИЩ СЛЕДОВАТЕЛЬ! Я, КРАСНОВ, АРТЕМИЙ ТРИФОНОВИЧ, 1955 ГОДА РОЖДЕНИЯ, ИЗВЕЩАЮ ВАС, ЧТО 25 ФЕВРАЛЯ 1975 ГОДА, ПРИМЕРНО В 21.0 °СТАЛ СВИДЕТЕЛЕМ НАПАДЕНИЯ НА АКТРИСУ КИНО АНАСТАСИЮ ПАВЛОВНУ. (ФАМИЛИЯ ВЕРОЯТНО, ТРЕГУБОВА), ПРОИЗОШЛО ЭТО… — я указал адрес. — АНАСТАСИЯ ПАВЛОВНА РАССКАЗАЛА МНЕ, ЧТО НАПАДАЮЩИХ БЫЛО ТРОЕ И ОДНОГО ИЗ НИХ ОНА НАЗВАЛА СВОИМ МУЖЕМ. НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, 25 ФЕВРАЛЯ 1975 ГОДА, В 15.30 Я ПОЗВОНИЛ ПО НОМЕРУ ДОМАШНЕГО ТЕЛЕФОНА АКТРИСЫ. ТРУБКУ ВЗЯЛ ГРАЖДАНИН, НАЗВАВШИЙСЯ СУПРУГОМ АНАСТАСИИ ПАВЛОВНЫ, ТРЕГУБОВЫМ. ОН ПРЕДЛОЖИЛ МНЕ ОБСУДИТЬ СИТУАЦИЮ И НАЗНАЧИЛ ВСТРЕЧУ В 18.00 25 ФЕВРАЛЯ, ПО АДРЕСУ…».

Конечно, я опустил ряд подробностей, но они не существенны. Если со мною что-нибудь случится, соседи передадут это письмо в милицию. А информации в нем должно оказаться достаточно для того, чтобы правоохранительные органы начали проверку изложенных фактов. Запечатав послание в конверт, указав на нем свой домашний адрес, наклеив марки, я кинул его в почтовый ящик. Теперь я могу с чистой совестью сказать Трегубову и его подельникам, что уже сообщил о них, куда следует.

До встречи оставался еще вагон времени. Надо было его как-то занять. И я решил посмотреть, что сейчас показывают в кинотеатрах? Благо, один из них оказался неподалеку. И увидел в афише название одного из упомянутых Настей фильмов. Над надписью, выполненной славянской вязью, с фразой «ЧЕРНОЕ СЕРЕБРО», красовалось изображение главной героини, в которой нетрудно было узнать спасенную мною женщину. Здесь же было и ее имя: АНАСТАСИЯ ТРЕГУБОВА. Ага, значит, у нее все-таки фамилия мужа!

Я посмотрел на часы. До начала сеанса оставалось пять минут, и я направился в кассу. Билеты ещё оставались, что не удивительно — будний день. Я заплатил двадцать копеек, поднялся в кинозал, прошел в шестой ряд и сел на третье место. Начался показ. Рекламы перед фильмами в СССР семидесятых не было, но зато показывали киножурнал «Фитиль», сценарии к котором нередко писал такой мастер, поэт и сатирик, как Сергей Михалков. В том ролике, который я увидел, досталось бюрократам, хапугам и нерадивым строителям.

По окончанию киножурнала на экране медленно повернулась эмблема главной киностудии страны, где я сегодня проходил пробы на роль революционного матроса, зазвучала печальная, трогающая душу мелодия и появились титры с названием фильма. Действие происходило до революции. Обнищавший помещик-вдовец Тургаев распродает домашнюю утварь, чтобы хоть как-то прокормить своих детей. Имение его заложено и перезаложено. Сам он пьет по-черному. Все хозяйство лежит на плечах старшей дочери Марии, которую как раз и играет Трегубова.

Та влюблена в студента Савельева. Он революционер-народник, страстно мечтает о счастье беднейших слоев населения, но не может сделать счастливой любимую девушку. И тут в имении появляется богатый купец Хлыщев. Он хочет женить на помещичьей дочери своего сына, дабы породниться с дворянами, а сам под шумок выкупает из залога имение Тургаева и готов подарить его молодым в день венчания. Мария не желает выходить за Хлыщева-младшего — распутного и жестокого бездельника.

Уговоры отца на нее не действуют. Тут-то и начинается главная драма. Тогда купчина попросту выгоняет семью Тургаевых из дома, который уже де-юре принадлежит ему. Вдовца и четырех его детей, включая Марию, приютил в своей небольшой квартирке Савельев. Он становится репетитором у нерадивых гимназистов из богатых семей, чтобы как-то содержать своих квартирантов. Мария тоже подрабатывает, обучая девочек музыке, но нужда не оставляет их. К тому же, ее смущает неопределенность своего положения — ведь она, девица, живет под одной крышей с молодым человеком, и молва ее осуждает.

Да и жених, Хлыщев-младший, не оставляет невесту в покое. Он намеренно распускает о ней самые грязные слухи, а потом и вовсе наносит ей публичное оскорбление. Студент Савельев вызывает купеческого сынка на дуэль — и погибает. Мария безутешна, но решает, что посвятит свою жизнь не только младшим сестрам, брату и спившемуся отцу, но и продолжению дела своего погибшего возлюбленного. Ее принимают в кружок революционеров, но не народников, а российских социал-демократов — будущих большевиков. В общем, финал оказался неожиданно оптимистичным. Анастасия в финале, в красной косынке и с грустными глазами, тоже смотрелась прекрасно.

Фильм закончился, я посмотрел на часы — без пятнадцати пять. Пора было ехать на встречу с мужем исполнительницы главной роли. Я не колебался. Важнейшее из искусств сыграло свою роль. Я лишь укрепился в мысли, что Анастасию Трегубову следует обязательно защитить от подонков.

Где именно находится дом, о котором мне любезно сообщил ее супруг, я не знал, и выяснять было уже некогда. Пришлось снова взять такси. Машина двинулась к окраине. Проспект, по обе стороны которого торчали строительные краны, воздвигавшие новые кварталы, превратился в загородное шоссе — потянулись частные дома и дачные кооперативы, утонувшие в сугробах. Без пяти шесть такси притормозило возле невзрачного домишки с темными окнами. Я расплатился с водителем, но тот не спешил уезжать.

— Ты с концами, парень? — спросил он. — Или обратно поедешь?

Глава 12

Я задумался. Если все кончится благополучно, надо же будет на чем-то возвращаться в город, кто знает, как у них здесь с автобусами? С другой стороны, если начнется драка, таксист может стать, как минимум, свидетелем.

— Подожди, шеф, — сказал я. — Я скоро.

Он кивнул, снова включил счетчик и принялся разворачиваться. Я подумал, не взять ли у него монтировку, но решил, что незачем подставлять мужика. Кивнув ему, направился к дому. Ни малейшего звука, ни проблеска света — ни во дворе, ни в доме. Ловушка?.. Может, штакетину выломать? Подошел к забору, подергал одну из досок — оторвать, если что, проблем не составит. Открыл калитку, вошел во двор. И остановился, как вкопанный. Я, конечно, не сыщик, но даже в ночной темноте, которая лишь чуть-чуть рассеивалась отсветами зарева над городом, было видно, что уже много дней никто не подходил к дому.

Конечно, это ничего само по себе не значило в дом могли попасть и со стороны участка, но чем дольше я прислушивался и присматривался к окружающему пространству, тем больше во мне крепла уверенность в том, что меня просто надули. Да вот только зачем? Чтобы я не помешал им расправиться с Настей? Не-е… Чушь какая-то… Здесь какая-то хитрая игра… Надо обойти дом и посмотреть — нет ли у него черного хода — и следов на снегу, к нему ведущих.

Не успел я сделать и несколько шагов, как послышался звук отъезжающего авто. Кинулся обратно к калитке и только успел увидеть задние габаритные огни такси, которое мчалось в сторону города. Шоферюга, значит, меня бросил? Вот гад! Надо было подождать с оплатой поездки. Однако я тут же забыл о нем — на то была хорошая причина. От шоссе к дому шли трое. Я рванул штакетину на себя. Заскрежетали гвозди, выдираемые из дерева. Что ж, гвозди в доске — дополнительный урон противнику, хотя до этого лучше не доводить.

Трое никуда не спешили. Я попытался на глаз понять, кто из них муж Насти, чтобы врезать ему первому, если разговор пойдет криво. Вот только все они были одинаково коренастые и передвигались вразвалочку, никуда не спеша. Трое из ларца, одинаковых с лица. А ведь один из трех подонков, тот самый, который лапал актрису, должен быть худой и длинный! Это я прекрасно помнил. Значит, это вообще не они… Ну все ясно. Трегубов заманил меня сюда и подослал отморозков, чтобы научили уму-разуму… Попытались, в смысле. А водилу они же и отпустили и, небось, заплатили, чтобы не мешал…

Я прислонил штакетину к стене дома, чтобы она сразу оказалась под рукой в случае нужды. Громилы перемахнули через забор, видать, чтобы показать мне, чего они стоят. Я отступил к стене дома.

— Мужики, — спросил я, чтобы потянуть время. — Вы, часом, адресом не ошиблись?

— Мы тебя тока поучим малёха… — сказал один из них.

— Чтобы не совал нос в чужие дела, — добавил второй.

— А вы чё, учителя? — спросил я, уже переходя на их тон.

— Ага, — хмыкнул третий — самый здоровый из них. — Педахоги, учим разных пидо…

Договорить я ему не дал. Со всей дури врезал по рылу палкой.

— Ах ты, сука! — взвыл здоровяк, из щеки которого брызнула кровь.

Дожидаться, покуда он опомнится, я не стал, кулаком нанес ему второй ослепляющий удар и, похоже, что-то ненароком сломал. Одновременно врезал ребром штакетины по руке второго. Тот выматерился, хватаясь за кисть. Сломал не сломал, а отсушил явно. Третий нападающий отскочил и выхватил нож. Во всяком случае, в руке его что-то блеснуло. Он топтался передо мною, ловко перебрасывая клинок из одной руки в другую. Стало понятно, что из всех троих — это самый опасный противник.

Однако пофехтовать нам с ним не довелось. Издалека донесся вой милицейской сирены, и сгущающаяся темнота озарилась перемигиванием проблесковых маячков. К месту событий подлетел «УАЗик», а следом и мотоцикл с коляской. Нападавшие кинулись врассыпную. Самым прытким оказался тот, что с ножом, который он тут же плавным движением кисти и скинул в сугроб. Миг — и хулиган растворился во мраке. Пострадавшим убегать было труднее, и милиционеры успели их перехватить.

— Стоять, милиция!

Я бросил свое орудие самозащиты и стоял у стены дома, опустив руки.

— Кто такой? — услышал я, зажмурившись от луча фонарика, направленного мне в лицо.

— Артемий Трифонович Краснов, — отрекомендовался я.

— Предъявите документы! — потребовал милицейский чин.

Я полез за пазуху за документами.

— Да он это, старшина, — сказал кто-то, подходя к нам. — Пассажир мой.

— А эти двое? — спросил старшина, полоснув лучом фонарика по двум задержанным хулиганам.

— Подошли ко мне, сунули замусоленный трояк, говорят, вали отсюда, шеф, — принялся объяснять шофер такси — теперь я узнал его. — Ну я сразу понял, что здесь что-то не так — и к вам, на пост… Успел…

— Значит, опознаете этих граждан? — переспросил милиционер.

— Опознаю, — подтвердил таксист. — Только был еще и третий.

Старшина кивнул, взял у меня паспорт, внимательно изучил его, потом спросил:

— А вы что скажете, гражданин Краснов?

— Я действительно попросил водителя подождать меня и удивился, что он уехал, — подтвердил я его слова. — А потом подошли эти трое.

— Вы с ними знакомы?

— Нет.

— А что вы здесь делаете? — не унимался старшина. — Это ваш участок?

Естественно — мне бы тоже такая картина не понравилась, если б я вдруг её застал.

— Нет — приятеля, — ответил я, почти не покривив душой. — Мы договорились встретиться здесь, а он не приехал.

— Будете подавать заявление на этих граждан?

— Нет, — сказал я. — Пострадали они, а не я.

— В таком случае, не смею задерживать, — откозырял милиционер, переписав быстро мои данные. — В случае надобности вас вызовут, товарищ Краснов.

Мы с таксистом вышли через калитку и начали подниматься к шоссе. Следом за нами милиционеры вели задержанных. Прежде чем сесть в машину, я пожал шоферу руку.

— Спасибо, шеф! — улыбнулся я. — Если бы не ты, неизвестно еще, чем бы это все кончилось.

— Да не за что! — отмахнулся тот. — Хорошо, что пост ГАИ неподалеку. Я, как подъехал, сказал, что на моего пассажира напали, они сразу сюда… Куда едем?

Я назвал свой домашний адрес. Надоели мне приключения. Хотелось отдохнуть, пожрать и немного выпить. Что-то должно было сохраниться от позавчерашнего пиршества? Может, Савелий Викторович наливочкой угостит, а я ему потом коньячок поставлю. В общем, несмотря на инцидент, планы были у меня самые радужные. Такси остановилось у моего подъезда. Я рассчитался с водителем, еще раз его поблагодарил, покинул «Волгу» и вошел в подъезд. Предвкушение покоя грело меня до самой последней минуты. Я повернул ключ в замке, перешагнул порог и замер на месте.

В квартире было уж слишком оживленно. На кухне что-то шкворчало и приятно пахло — у меня даже слюнки потекли — но оттуда же звучали женские голоса. Это меня и удивило, и насторожило. Может, к Марианне Максимовне пришли гости?.. Я скользнул взглядом по вешалке. Какое-то подозрительно знакомое пальтишко висело на ней. Нехорошее предчувствие закралось мне в душу. Я тихонько разулся, снял верхнюю одежду и на цыпочках прокрался в свои апартаменты. И едва оказался в них, как понял, что произошла «беда». Вторжение, откуда не ждали.

В комнате было идеально чисто. Даже — на письменном столе. Все бумаги сложены ровно стопкой. Нигде ни пылинки. Когда я уходил, мое обиталище чистотой не блистало, но за время моего отсутствия кто-то навел в нем порядок. Я уже почти не сомневался — кто именно. Заглянул в шкаф — так и есть. Потеснив мои пиджаки и рубашки, там висели платьица, кофточки и сарафанчики. Меня что, уже выселили?.. Однако оказалось, что выселили не меня. Стукнула дверь, я оглянулся, все еще придерживая створку шкафа рукой.

— Ой, ты вернулся?! — воскликнула Надя, ничуть не смутившись. — А мы уже начали беспокоиться за тебя…

— И тебе — здрасте! — буркнул я. — Ты что, решила держать свой гардероб у меня?

— Ой, прости! Понимаешь… — понурилась она, — так получилось, что мне негде жить…

— Тебя выселили из общежития?

— Да… — еле слышно проговорила она.

— Ладно, — вздохнул я. — Разберемся, расскажешь.

— Спасибо! — воскликнула родственница и кинулась меня обнимать — еле отбился. — Мы ждем тебя на кухне!

И усвистала, оставив меня в раздумьях. Выгнать я ее не мог, непорядочно это, и вообще так не принято. Все время рассчитывать на то, что соседка будет оказывать моей родственнице гостеприимство — тоже как-то неприлично, так что придется поступиться некоторыми принципами. Я подошел к двери, ведущей в комнату родителей, открыл ее и остановился на пороге. Наденька не рискнула здесь наводить порядок, за что я ей был, конечно, благодарен, но теперь придется мне это сделать. И вообще — вдохнуть сюда жизнь. Думаю, родители, где бы они сейчас ни были, поймут.

Конечно, меня не могло не смущать то, что теперь придется делить свое обиталище с девушкой. Формально Надя Федорова была мне родней, но в реальности — холостой, совершеннолетней и довольно симпатичной незнакомкой, не связанной со мной кровными узами. Не то чтобы меня волновала моральная сторона вопроса, нет, скорее, куда более приземленные обстоятельства — родственницу придется прописывать, пусть и временно! Не нацелилась ли Надежда Васильевна на мою свободу вместе с жилплощадью?

И где она, спрашивается, была во времена моей первой молодости? Я понял, что еще немного и начну Наденьку подозревать черти в чем. Это на меня влияет вся эта история с актрисой, которую чуть было не изнасиловал дружок мужа, причем — в присутствии последнего, а также — схватка с хулиганами, которых этот муж подослал. Ну нельзя же теперь во всех видеть злоумышленников! В конце концов, что я знаю о родственнице? Я ведь даже не поговорил с нею и ничего толком не знаю об ее жизни. Тоже мне — писатель, инженер человеческих душ… Надо будет покумекать с кузиной.

Я взял белье и полотенце, и нырнул в ванную. Потом оделся в домашнее и на кухне появился почти при полном параде. Там уже были все мои соседи, включая новоявленную родственницу. Нельзя было не заметить, что ее присутствие преобразило и Марианну Максимовну, и Савелия Викторовича. Ну, последнего понять можно. Все-таки Наденька — привлекательная девушка, тут уже просто на инстинктах хотя бы причешешься, но Юрьева-то почему расцвела? Может, студентка из Куйбышева пробудила ее невостребованный материнский инстинкт? Я был бы не против, ибо как-то не готов брать на себя ответственность за другого человека.

Впрочем, в этот вечер я не отягощал себя серьезными рассуждениями. Телепнев опять угостил общество наливочкой, девочки приготовили отличное фрикасе с рисом, да еще — пирог с капустой. Мне стало даже немного неудобно, что я ничего не принес к столу, кроме собственных стесанных кулаков. Завтра обязательно куплю продукты. Тем более, что на мне теперь еще и Наденька. Вряд ли у нее хорошо с финансами. Эх, придется не тянуть с устройством на новую работу. Полученные на заводе червонцы тают, как сливочное масло на сковородке. А ведь мне еще с Ларисой за распечатку рассчитываться.

Нет, тут уж не до каникул.

Чтобы уйти от житейских мыслей, я рассказал всем о том, что был на пробах на киностудии. Мой рассказ произвел фурор в нашей милой компании. Пришлось даже изобразить революционного матроса, как он толкает речь на митинге — примерно как для видеопроб сегодня утром. Получилось забавно, хотя роль отнюдь не комическая. Потом женская половина квартиры взялась за уборку стола и мытье посуды, а мы с Савелием Викторовичем, дабы не мешаться под ногами, ушли к нему в комнату, покалякать.

В комнате Телепнева мне приходилось бывать редко. Там было тесновато, да и сосед в принципе не любил принимать гостей там, где спал. Для жителя коммуналки — это необычный пунктик. Тем ценнее оказалось сегодняшнее приглашение. В знак особого расположения Савелий Викторович предложил мне свое любимое кресло. Отказаться было нельзя. Я уселся, оглядывая комнату. Кроме кровати, стола, стульев и кресла, здесь было очень много книг и журналов. Сосед увлекался научно-популярной литературой.

На досуге он любил порассуждать о теории относительности, атомной энергии, фотосинтезе, эволюции, инопланетных цивилизациях и прочих вещах, не имевших никакого отношения к его скромной должности диспетчера на автобазе отношения, но очень его занимавших. Правда, сегодня разговор у нас зашел не о космосе и динозаврах. Телепнев, как и я, понимал, что у нас появилась новая соседка, с которой придется делить одно жизненное пространство невесть сколько времени, но не решался заговорить об этом.

Пришлось мне.

— Надю придется прописать, — начал я сходу.

— Думаю, на этот счет у нас разногласий не будет, — отмахнулся он. — Тем более, вы уж простите, на вашей же площади… Меня другое смущает…

— Вы чувствуете к ней интерес? — напрямик спросил я.

Он вздохнул и грустно покивал головой.

— Смешно в моем возрасте, я понимаю…

— Да нет, Савелий Викторович! — обрадованно воскликнул я. — Разница в возрасте, конечно, есть, но ничего смешного я в этом не вижу…

— А как же быть с Марианной Максимовной? — спросил он.

— Вы же ее не обнадеживали, надеюсь?

— Нет, но…

Я с трудом сдержал улыбку. До появления фильма «Покровские ворота» оставалось еще лет шесть, поэтому сосед мой не мог знать, что диалог наш напоминает разговор Костика Ромина и Льва Евгеньевича Хоботова. Однако Телепнев уловил в моих глазах, как ему почудилось, насмешку в свой адрес, и потому насупился.

— Не сердитесь, Савелий Викторович, — поспешно проговорил я. — Вспомнилась всякая ерунда… Дерзайте. И ни на кого не оглядывайтесь.

— Вы полагаете, Тёма?

— Уверен!

— Спасибо! — с явным облегчением выдохнул тот. — А то ведь я думал…

Он замялся.

— Что вы думали? — спросил я. — Ну, смелее, Савелий Викторович!

— Ну-у… Вы молоды, а девушка хорошенькая…

— Забудьте! — отмахнулся я. — Юные девицы не в моем вкусе… Мне нравятся женщины постарше, — Это было не совсем так, но я решил поддержать человека. — И потом, мы же родственники с Надей, пусть и не кровные.

— Простите…

На этом наш разговор и закончился. Телепневу завтра было на работу, и мы пожелали друг другу спокойной ночи. Я совершил вечерние гигиенические процедуры, на этот раз заметив новую зубную щетку, мыло, какие-то бутылочки и баночки — прежде их не было. Я не знал, когда Наденька Федорова вернулась в нашу квартиру — вчера или сегодня — но она, видимо, нисколько не сомневалась в том, что ее примут. Ладно — я, но и мои соседи — тоже. Весьма, однако, самоуверенная девица.

Самоуверенная девица была уже в моей комнате. Сидела скромно на стульчике, положив руки на колени. Я сел напротив. Прежде, чем решать, кто из нас и где будет спать, надо было выяснить ее нынешний, как будут говорить в будущем, статус.

— Так что с тобой случилось? — спросил я. — Только рассказывай спокойно, без слез.

Невзирая на мое предупреждение, она потупилась и прошептала:

— Меня… — всхлипнула, — отчислили из академии…

— Почему? Сессию не сдала?

— Д-да…

— И что же, никому из своих не сообщила?

— Д-да…

— Восстановиться можно?

— М-можно, но только на следующий учебный год, и то если я сдам все экзамены.

Она грустно вздохнула, намекая, как это будет нелегко и нескоро.

— Следовательно, стипендии у тебя больше нет.

Она помотала косичками. Однако с этим надо было что-то делать.

— Надя, — сказал я. — Ты человек взрослый, поэтому я тебе и скажу как взрослой. С завода я уволился. Завтра пойду устраиваться в редакцию. Какая-то зарплата у меня будет, но не слишком высокая. Когда меня начнут публиковать, одному богу известно, так что тебе придется устроиться на работу. И придется сочетать ее с подготовкой к восстановлению в ВУЗ.

Я со значением посмотрел на нее. Кажется, такого моя родственница не ожидала, но и не согласиться не могла.

— Да, Тёма, я понимаю, — только ответила она.

— Вот и хорошо, — кивнул я, наивно полагая, что с самым сложным уже покончено. — Теперь — о бытовых вопросах. У меня две комнаты, ты знаешь, но после гибели родителей я живу только в этой. В их комнате я даже пыль не протирал…

Я немного помолчал. Надо признать, вся ситуация здорово действовала мне на нервы, и еще не растворившийся в крови адреналин снова вздыбился, поднимая на поверхность мою печаль и горечь.

— Думаю, ты понимаешь — почему?..

Надя снова только кивнула, а я продолжал:

— Теперь, когда ситуация изменилась, мы откроем вторую комнату, и в ней будешь жить ты… Видимо, это неизбежно. Наверное, какие-то вещи мы соберем и спрячем, чтобы не касаться… В остальном, ты сможешь обустроить ее под свои нужды.

— Спасибо, Тёма! — сказала она.

— Ну этим мы займемся завтра! — проговорил я. — А пока ты ложись на диван, а я вытащу раскладушку.

И тут Наденька меня огорошила:

— А разве мы не можем лечь вместе?

Глава 13

— То есть, как это — вместе? — опешил я.

— Ну-у… диван разложим и ляжем, — самым невинным тоном объяснила она.

Блин! Сейчас семьдесят пятый год. Некоторые фразы могут звучать совсем с другим смыслом для современного человека, несколько испорченного вседозволенностью телевидения, интернета и прочей ютубной шелухи.

Мне сразу вспомнился концептуальный анекдот из одного предложения: «Мальчик в клубе склеил модель».

Самая соль в том, что со времен Союза в этой фразе изменилось значение буквально всех четырех слов.

Но дабы не поддаваться искушению и не испытывать свою «родственницу», я замотал головой:

— Прости, но я люблю спать один и вообще храплю…

Надя кивнула. Я вытащил из-за шкафа раскладушку и принялся устраивать себе постель. Родственница усвистала в ванную. Я вынул из шкафа толстое верблюжье одеяло, чтобы расстелить его поверх раскладушки, но передумал. Из щелей в старых деревянных рамах поддувало, и я решил, что будет лучше, если Наденька укроется им, а мне, в качестве подстилки, сгодится и старый походный спальник.

Положив одеяло на диван, я быстренько устроил себе гнездышко и завалился спать. Уснул быстро, даже не услышав, как кузина вернулась из ванной. Проснулся не рано. И долго еще лежал, нежась под одеялом, которое оказалось теплее, чем я думал. Пощупав его руками, я удивился тому, что его гладкая поверхность стала ворсистой. А открыв глаза, убедился, что поверх своего ватного одеяла я накрыт еще и верблюжьим. Наденька позаботилась. Ну и ладно…

Самой родственницы в комнате не было. И вообще — в квартире царила тишина. Не удивительно, ведь рабочий день. Правда, Наденьке-то идти некуда, но мало ли по каким делам она ушла, может, как раз на работу устраиваться?

Лично мне можно было никуда не торопиться. Я вылез из-под одеяла, отыскал свои тапочки, прошлепал к туалету, а потом дернул на себя дверь соседнего помещения. И обомлел. В нашей старой, чугунной, крашенной и перекрашенной ванной стояла, облепленная мыльной пеной, обнаженная девушка.

Мне хватило и секунды, чтобы увидеть все, вплоть до темного треугольника в низу живота. Извинившись, я захлопнул дверь, но забыть увиденное уже не мог. Конечно — это была кузина. Я не обратил внимания на шум воды, когда пребывал в сортире. Почему-то был уверен, что она ушла.

Интересно, а Наденька заметила, что я на нее пялюсь?.. Блин, конечно же, заметила!.. Я ведь буркнул «Извини», а потом еще и дверью хлопнул… Ладно! Переживет.

А может, она специально не закрыла дверь? Промелькнула в голове гаденькая мысль. Хрен знает… Я еще не научился определять и расшифровывать ее повадки, слишком мало мы с ней знакомы. Если так, то пусть лучше с Телепневым в эти игры играет. Сумеет заманить его в свои сети, будет ей все — столичная прописка, а в перспективе получение отдельной жилплощади. Правда, в той жизни, которую я уже прожил, наша коммуналка так и не была расселена, но, во-первых, Наденька этого не знает и знать не может, а во-вторых, в этой новой версии реальности все может пойти по-другому. Ведь тогда не было никакой Надежды Васильевны Федоровой, а теперь — пожалуйста, она есть. Голая… До сих пор перед глазами стоит. Тьфу, блин, что я, голых баб не видел!

Кстати, надо позвонить Ларисе, вот что… Ну или начать-таки запланированную осаду Лидочки… Хотя, если честно, связываться с девицами себе дороже… На дворе 1975-й, а не 2023-й — нынешние нравы не настолько свободны. Если девушки и отдаются до ЗАГСа, то, чаще всего, с намерением своего избранника в перспективе туда всё-таки затащить.

Размышляя обо всем этом, я вернулся в комнату и оделся. После направился на кухню, открыл холодильник и принялся доставать из него все, что осталось от вчерашнего пиршества. При этом я включил радио, что висело над дверью, и пластиковая коробочка принялась извергать какую-то музыкальную классику.

Обнаружил в сковородке немного фрикасе и риса. Поставил ее на плиту и зажег газ. Вскоре раздалось аппетитное шкворчание. Я заглянул в заварочный чайник и увидел, что заварки еще полно. Ну, можно и позавтракать. По холостяцкой привычке я и не подумал о том, что не один в доме, и, может быть, кузина тоже еще не завтракала. Тем более, что я о ней вообще старался сейчас не думать. Но Наденька сама напомнила о себе. Она появилась на кухне в знакомом наряде. На ней был купальный халат, а на голове полотенце. Ну совсем как на Анастасии Павловне позавчера.

— Ой, как вкусно пахнет! — беззаботно воскликнула кузина, а я поперхнулся.

Хорошо, что не все еще успел умять, надо поделиться.

— А ты разве не завтракала? — спросил я на всякий случай.

— Нет, — лишила Надежда меня последней надежды. — Я ведь тоже недавно встала…

— Тогда садись, ешь, — распорядился я, пододвигая к ней сковородку.

— Спасибо!

Родственница подтащила к столу табуретку и села. Когда она наклонилась к столешнице, чтобы взять сковородку, ворот халата распахнулся чуть ниже дозволенного, на миг явив моему взору интересное зрелище. Нет, так дело не пойдет. До меня стало доходить, насколько это рискованная затея — жить в одной квартире с такой вот, не слишком стеснительной девушкой.

— Надя, можно с тобой поговорить откровенно? — проговорил я, наливая чай ей и себе.

— Да, Тёма, конечно, — прощебетала она.

— Ты очень красивая девушка… — начал я.

— Спасибо!

— Но для меня ты — только дочь дяди Васи, — продолжал я. — Родственница, понимаешь?

— Да, — кивнула она и тут же зачем-то уточнила: — но не кровная…

— Пусть так! Все равно! Мы родня и будем жить под одной крышей, как родня. Поэтому…

— Поэтому — что? — хлопала она глазенками с длиннющими ресницами.

— Никаких «диван разложим и ляжем»… И дверь в ванную запирай, когда моешься. Понятно?

— Понятно, — немного скисла она. — Я думала, мы не чужие…

Вот и пойми ее! То не кровная, то не чужие.

— Если ты наелась, пойдем займемся комнатой моих родителей, будем тебя переселять…

— Хорошо, — встала Наденька.

— Только переоденься, пожалуйста, — велел я, а потом всё-таки смягчил тон. — Уборка же… Пыль, паутина…

Она ушла переодеваться, а я занялся посудой. Чувствовал я себя противоречиво. Здоровенный молодой парень уговаривает девицу, которая сама ему симпатизирует, не делать глупостей, причём из опасения, что она его окольцует.

Минут через пять кузина опять появилась на кухне, но одетая в лыжный костюм, словно призванный изуродовать красивую фигурку — мешковатая курточка, раздутые на коленях штаны. Волосы она спрятала под платок. В общем — готова к труду и обороне от назойливых ухажеров. И от не назойливых — тоже.

Мы занялись уборкой в комнате. Я аккуратно собрал и упаковал в пустой чемодан личные вещи, фотографии перенес в свою комнату, как и награды отца, а также — немудрящие украшения и флакончики с духами матери. Убрали также постельное белье. Потом тщательно вымели и вымыли комнату. Даже проветрили ее, невзирая на морозный февральский день за окном. Комната преобразилась. Теперь она уже не напоминала музей.

Но я неожиданно почувствовал, насколько сильно устал — и дело, конечно, было не в боли в мышцах от выкручивания тряпки.

— Ну вот, — сказал я Наде, — теперь ты здесь можешь жить.

— Спасибо! — пробормотала она и добавила: — Ты прости меня, Тёма!

— За что?

— За мое глупое поведение…

— Все нормально, Наденька, — отмахнулся я. — Останемся друзьями… И все у нас будет хорошо.

Я оставил ее обживаться, а сам оделся и пошел по делам. Надо было все-таки устраиваться на работу, да и не мешало бы сделать пару звонков. Во-первых, Ларисе, насчет распечатки, а во-вторых, Насте… Надо выяснить, что там у нее происходит?.. Может, помощь нужна… И потом, я не прочь потолковать по душам с муженьком актрисы, поквитаться с ним за теплую встречу, оказанную мне его громилами.

Писатель всегда остается писателем, и в голове моей уже начал складываться сюжет детективного романа. Правда, пока туманный… Не хватало главного героя. Мне не хотелось делать его сыщиком. В идеале, роман вообще должен обойтись без официального расследования. Поэтому героем должен быть кто-то вроде меня… Человек, случайно оказавшийся на пути некой мафии и мужественно с нею разобравшийся. В одиночку? Нет, у него должен быть помощник. Ну или помощники…

Ладно, об этом я потом подумаю, обмозгую… Я дошел до телефона-автомата, соображая, кому позвонить сначала, и набрал номер Ларисы. Она откликнулась сразу:

— Алло!

— Лариса, привет, это Тёма! — сказал я.

— Здравствуй! — откликнулась она. — Хорошо, что позвонил… Рассказы я твои распечатала. Так что можешь зайти.

— Хорошо! Спасибо! — сказал я. — Если можно — вечером?

— Даже лучше, если вечером, — ответила Лариса, и я слышал, что она заулыбалась. — Днем у меня полно работы, не хотелось бы отвлекаться.

— Тогда — до вечера!

Я прижал рычажок аппарата и отпустил. Вставил в прорезь еще две копейки. Набрал номер Насти и долго слушал длинные гудки. Никто не отвечал. Послушав еще немного, повесил трубку. Дома у Трегубовых никого не было. Ладно, позвоню позже. Я вышел из будки и сел в троллейбус, идущий в центр. Поехал устраиваться на работу. Через полчаса я входил в многоэтажное здание, с первого по последний этаж занятое редакциями различных газет и журналов.

Здесь был пропускной режим, но пропуск мне выписали без всяких проблем. И вот я оказался в холле здания, знакомого мне до последней курилки. Трудно сказать, сколько часов своей первой человеческой и писательской жизни провел я здесь. Ведь советский литератор должен не только трудиться за своим письменным столом, но и ходить по редакционным кабинетам, если хотел заработать. Платили прилично, но и попотеть приходилось. Выпуск книги авторы порой ждали по два — три года, и поэтому сначала старались публиковать свои новые произведения в газетах или журналах.

Вся эта кухня была мне хорошо знакома и понятна, в отличие от того, что творилось в литературно-издательском деле в XXI веке, когда стали стремительно отмирать привычные формы и появляться новые. И, в отличие от меня самого из первой молодости, я нынешний прекрасно знал, к кому в этом здании подойти и что сказать, чтобы твой рассказ или повесть пропихнули в номер без всякой очереди. Мне были ведомы слабости и пороки редакционных начальников, вкусы их секретарш и других литсотрудников.

Поэтому если в первой жизни я потратил на завоевание этого газетно-журнального небоскреба лет пять, то теперь я намеревался покорить его за пару месяцев. Пока что я скромно поднялся на шестой этаж, вышел из лифта и, пройдя по длинному коридору, уткнулся в дверь с солидной стеклянной табличкой:

«„ГРЯДУЩИЙ ВЕК“ ОРГАН СП СССР».

Здесь командовал Мизин Станислав Мелентьевич, записка от которого лежала у меня в кармане, рядом с паспортом и трудовой книжкой.

За дверью опять тянулся коридор, тоже со множеством дверей. Здесь были кабинеты главного редактора и его заместителей, ответственного секретаря, отделы прозы, поэзии, литературной критики и публицистики, корректорская и отдел технических редакторов, а также — партийной и профсоюзной организаций, здесь кипела жизнь, то и дело хлопали двери, беспрестанно стучали пишущие машинки, сновали туда-сюда разные литературные сотрудники и специалисты по работе с письмами читателей, слонялись авторы.

Некоторых я сразу узнал — это были знаменитые на всю страну, а то и за рубежом писатели и поэты. Многие из них в будущем были моими дружками и собутыльниками, но сейчас на меня и внимания не обратили. Ну ничего, пройдет немного времени, и они почтут за честь пригласить меня в ресторан, познакомить со своими дамочками, написать предисловие к моей новой книжке, сфотографироваться на память или хоть руку пожать. Пусть пока проходят мимо, и задирают нос.

Я направился к секретарю. Его, вернее — ее, звали Зинаида. В 1975 она была еще молода и хороша собой. У нас с ней кое-что было, в первой моей молодости, но сейчас Зиночка посмотрела на меня, как на пустое место, и вернулась к своей пишущей машинке.

Я настойчиво кашлянул и вынул из кармана записку главного редактора и плитку шоколада «Золотой ярлык», который секретарша Мизина очень любила. Он ее и погубил, вернее — погубит много лет спустя. Увидев знакомую обертку, Зиночка мгновенно сменила равнодушие на радушие.

— Мерси, — пробормотала она. — Чем могу помочь?

— Я на работу пришел устраиваться, — улыбнувшись, я развернул записку и протянул ей.

Девушка пробежала текст глазами и воскликнула:

— Что же вы сразу не сказали?! Простите, как ваше имя?

— Краснов, Артемий Трифонович, — отрекомендовался я. — Для вас просто — Тёма!

— Тёма, — обратилась она ко мне, понизив голос почти до шепота. — Я сейчас напечатаю приказ, Станислав Мелентьевич его завизирует, и вы направитесь в отдел кадров.

— Спасибо!

Я сгреб ее наманикюренную лапку и поцеловал. Она чуть залилась краской. И тут же, вставив в каретку машинки чистый лист, забарабанила по клавишам.

— Подождите минутку, — сказала она, закончив печатать, после чего встала и упорхнула за солидную, обитую кожей дверь.

Не успел я усесться на один из стульев для посетителей, как Зиночка снова появилась в приемной.

— Артемий Трифонович, — сказала она официальным тоном, — товарищ главный редактор просит вас зайти.

— Что-нибудь случилось? — прищурился я.

Понизив голос, секретарша отчетливо проартикулировла:

— Он все подписал, но просил заглянуть.

И я вошел в кабинет Мизина, где мне все тоже было знакомо до последней трещинки. Станислав Мелентьевич поднялся мне навстречу. Пожал руку и предложил сесть в кожаное кресло для посетителей. После извлек из минибара, встроенного в книжный шкаф, бутылочку коньяка, пару рюмок и блюдце с лимоном. Разлил коньячок и предложил мне. Я не стал отказываться. Мы чокнулись, выпили, закусили лимончиком.

— Не ожидал, что вас так быстро отпустят с предыдущей работы, — произнес главред.

— Не сочли нужным препятствовать творческому работнику. Вошли в положение, так сказать.

— Вы уже причисляете себя к когорте творческих людей? — вскинул на меня бровь литератор.

— У меня пока мало трудов, но очень скоро я это исправлю.

— Вы на редкость скромны… э-э… — он заглянул в бумажку, — Артемий Трифонович…

— Дело не в скромности, — сказал я, — просто так случилось, что мне приоткрыты некоторые тайны.

— Я уже убедился в этом, — кивнул Станислав Мелентьевич, подливая мне еще коньячок. — Надеюсь, о том, о чем мы говорили во время нашей первой встречи, вы, исключительно из скромности, молчите?..

— На этот счет можете не беспокоиться, Станислав Мелентьевич, — проговорил я. — Однако мне хотелось бы быть вам полезным.

— В качестве литсотрудника?..

— Не только, но и лично вам!

— Любопытно… — пробормотал он. — Каким же образом?

— Хочу вас кое от чего предостеречь.

— Так-с. От чего же?

— Через неделю Валериан Ребров принесет вам свою новую рукопись.

— Откуда вы знаете это? — удивился Мизин. — Вы с ним знакомы?

— Не слишком близко, — уклончиво ответил я.

— Ну принесет рукопись, и что?

Конечно, всё это казалось ему ерундой, не стоящей выеденного яйца, и слушал он меня вполуха. Однако мне было важно, чтобы он поверил.

— Вы поставите ее в номер, не читая, — продолжал я. — Более того — вы попросите цензора завизировать разрешение на публикацию, ссылаясь на то, что автор рукописи ваш старый фронтовой товарищ, преданный делу партии человек. Цензор ее подмахнет, потому что вы обещали путевку в Пицунду его больной жене. Публикация повести «Большие пожары» обернется скандалом. Вас вызовут в отдел печати ЦК, устроят выволочку. Хорошо хоть не снимут, но строгача влепят.

Главный редактор «Грядущего века» сначала слушал меня с ухмылкой, но вскоре улыбка сползла с его лица.

— Ну, допустим, болтун Ребров проговорился вам насчет своей рукописи, — проговорил он, — хотя утверждал, что о ней не знает ни одна живая душа, но откуда вам известно, что цензор попросил меня достать путевку для своей жены?..

— Это такая уж страшная тайна? — ухмыльнулся я.

Мизин покраснел, потом побледнел.

— Мы с ним говорили об этом всего полчаса назад!

— А я ведь еще во время нашей первой встречи говорил вам, Станислав Мелентьевич, что мы можем оказаться друг другу полезны.

Глава 14

— Я не знаю, кто вы, молодой человек, ваши анкетные данные мне ничего не говорят, не знаю — какую игру вы затеяли, — задумчиво проговорил главред, — но если вы так глубоко осведомлены в некоторых делах, то скажу вам прямо… Я возьму вас на работу. Не примите это за слабость, что я поддался на шантаж. У нас хоть и госучреждение, а законы в этой всей писательской кухне, как на загнивающем Западе. Иногда и по головам приходится идти. Одному не выжить… Если вы действительно окажетесь мне полезны, то, возможно, далеко пойдете.

— А как же талант? — улыбнулся я.

— Талант писателю нужен, безусловно, но и без него можно неплохо устроиться. Популярный писатель — это не тот, кто талантлив, а тот, чьи книги издают. Вы же понимаете, о чем я?

— Соглашусь с вами и с этой вашей правдой жизни… Но все-таки я за талантливых. Не могу считать пока себя таковым, у меня нет значимых работ. Но, поверьте, я быстро учусь.

— Насчет вашего таланта — не знаю, но, по крайней мере, в уме и сообразительности вам не откажешь, — проговорил Мизин. — Хотел бы я взглянуть на ваши рассказы…

— Завтра принесу, — пообещал я.

— Ну что ж, ступайте пока, оформляйтесь, а я подумаю, как использовать ваши таланты.

Он красноречиво выделил интонацией последнее слово. Мы выпили еще по рюмочке, и я отправился в отдел кадров. Там с некоторым подозрением взглянули на мои сияющие глаза, но ничего не сказали. Я был принят на работу в журнал «Грядущий век», литературным сотрудником с окладом в сто рублей, не считая прогрессивки и тринадцатой зарплаты. Не густо, но начало моей писательской карьеры положено. Ура!

Дальше начнутся публикации, и тогда и с деньгами проблем не будет. Особенно — если у меня хватит ума остаться холостяком. Что-то уж больно густо пошли женщины в моей жизни. Оно и понятно, большинство видных парней в моем возрасте уже, как это говорят, «разобраны». В СССР браки заключались рано. Вообще в Союзе всему было отведено свое время. Отлаженная схема школа — вуз — работа — свадьба — дети работала почти безотказно, предоставляя молодым людям четкую последовательность событий в жизни. За будущее не принято было переживать. Да и поводов не было…

Получив удостоверение сотрудника журнала и постоянный пропуск в здание, я почувствовал себя полноправным гражданином Советского Союза, хотя и раньше мне никто в этом не отказывал. Наверное, потому, что человек в нашей стране не должен быть безработным, даже если является оным на вполне законных основаниях и всего несколько дней. Было всё-таки в этом статусе ощущение какой-то неправильности в глазах окружающих, которое будто бы по воздуху передалось и мне. Как бы то ни было, завтра я должен явиться к девяти часам в редакцию. А пока можно было повидать Ларису и забрать распечатки своих рассказов да изгнать из буйной моей головы пикантный утренний образ кузины.

Эх… Хорошо все-таки жить.

Столь игривые мысли были вызваны употребленным коньячком и вообще — хорошим настроением. Я не забыл заскочить по дороге в «Кулинарию» и купить торт. Кроме рыбы, Пименова любит сладкое — это я тоже помню.

Когда смеркалось, я вошел в подъезд нужного мне дома и позвонил в дверь квартиры двести семь. Хозяйка открыла мне сразу. Ждала. И наряд на ней был не в пример прежнему — куда презентабельнее. Я, признаться, и не помнил у нее мини-юбки из красной в черную клетку шотландки и такой обтягивающей белой блузки. Поразительно, но Лариса словно предчувствовала, в каком именно образе следует предстать передо мною сегодня.

Тортику она обрадовалась не меньше, чем мне самому. Сразу в прихожей отняла его у меня и унесла, позволив полюбоваться, как сверкают ее бедра под подолом мини. С кухни доносились влекущие ароматы, а я пребывал в тупике. С чего начать — с ужина или…? И, подумав, решил, что лучше все-таки сначала поесть, затем — пообщаться на отвлеченные темы, и уж потом… Хозяйку мою такая программа тоже, видимо, устраивала. Во всяком случае, она накрывала на стол.

Жареная картошка с мясом оказалась превосходной, а еще маринованные грузди и прочие соленья, ну и немного водочки. Тем более, что пока я добирался в это гнездышко по выстуженному городу, коньячные пары из моей головы повыветрились. Однако и водочкой я не злоупотреблял. Это же не с друзьями-приятелями литературные дела обсуждать… Там ста граммами вообще не отделаешься… А здесь более пятидесяти нельзя. Лариса тоже пригубила чуть-чуть, для куража.

После ужина, дабы приятно потянуть время, хозяйка показала мне мои рассказы, распечатанные в трех экземплярах. Напечатано замечательно, ровно, чисто, с полуторным интервалом, без ошибок и опечаток — хоть сейчас в журнал. Знаки препинания тоже расставлены как надо. Можно было не сомневаться. Однако влетело мне это в тридцатник. Хорошо, что рассказы небольшие, а то я совсем бы остался ни с чем. Нет, теперь буду печатать сам, на работе. А с первого гонорара куплю все-таки себе пишущую машинку.

Сначала дело, а потом — веселье, так говорили герои Стивенсона. Покончив с делами, мы перешли к этому самому «веселью». Лариса накинулась на меня как голодная тигрица. Сравнение заезженное, но в данном случае оно точно отражало суть происходящего.

Девушка успокоилась, только утолив свой «голод». И мы долго лежали рядом, отдыхая. Я рассказал о своих успехах, но умолчал о самых остросюжетных приключениях. Реакция любовницы оказалась несколько неожиданной.

— Значит, ты ко мне больше не придешь? — спросила она.

— Это еще почему? — опешил я.

— Потому что теперь тебе не нужна машинистка, — последовал вполне приземлённый ответ. — Да еще и платная.

— Ну так зато мне нужна женщина, — попытался утешить ее я.

— О, у такого парня, как ты, всегда будет много женщин…

Я понимал, к чему клонит любовница, но попадаться в эти сети не собирался.

— Мы свободные люди, — проговорил я. — Ничего друг другу не должны… Лариса, зачем? Нам же хорошо вместе…

— Обычный ответ мужчины, — пробурчала Лариса, выскальзывая из постели.

Увидев, что она надела халат, я понял, что свидание наше окончено. Мне и впрямь пора было домой. Так что я тоже встал с кровати. Подобрал трусы, носки, майку — начал одеваться. В спальню тем временем уже доносились звуки, свидетельствующие о том, что хозяйка квартиры наводит порядок на кухне. Я оделся и заглянул туда.

— Ну, я пойду, — сказал я. — Завтра к девяти на работу.

— Счастливо! — буркнула Лариса.

— Пока! — откликнулся я и вышел в прихожую, чтобы обуться.

Пока я зашнуровывал ботинки, в прихожей появилась хозяйка, сунула мне распечатки и рукописи, о которых я, честно сказать, и забыл. Это можно было расценить, как молчаливый приказ убираться к черту, но я сунул бумаги во внутренний карман, поаккуратнее сложив их пополам, улыбнулся Ларисе, притянул ее за талию к себе и поцеловал. А после молча покинул квартиру. Мостов я не жёг.

Во времена моей первой молодости наш роман развивался несколько иначе. Может — потому, что тогда я был молод не только физически. Представления о том, что в общении с женщинами следует быть рыцарем, почерпнутые из художественной литературы, еще не были опровергнуты жизненным опытом. Нет, я всегда старался не вести себя как свинья в отношениях с лицами противоположного пола, но далеко не сразу понял, что нельзя жертвовать своей свободой ради нахмуренной бровки и нескольких слезинок!

Оказавшись на продуваемой февральскими ветрами улице, я вдохнул полной грудью. Завтра меня ожидало долгожданное погружение в литературный мир, пусть пока еще не на самой его вершине, а лишь среди, так сказать, обслуживающего его персонала у предгорьев, но все-таки уже не на заднем дворе, где топчутся толпы начинающих. Да, пока мне придется читать рукописи из редакционного самотека, определяя, что следует отдать внештатным рецензентам, а что — сразу отправить в корзину, но это ведь уже прямое влияние на литпроцесс. То, что в прошлой жизни у меня заняло годы, сейчас я намеревался провернуть за месяцы.

Моя должность — отличный повод завести, а в ряде случаев и возобновить, нужные для моего собственного творческого роста и жизненного успеха знакомства и связи. К счастью, теперь я избавлен от иллюзий не только романтически-матримониальных, но и — литературных. Вдохновение, высокие помыслы — всё это может мотивировать лишь зеленых юнцов, не имеющих ни одной публикации, матерый профессионал должен уметь зарабатывать, не наступая на горло собственной песне.

Завидев телефон-автомат, я вспомнил, что собирался позвонить Анастасии Трегубовой. На этот раз мне ответили. Я вздохнул с облегчением, когда услышал голос актрисы.

— Привет! — сказал я ей. — Это Тёма Краснов. Помнишь меня?

— Здравствуй! — откликнулась она. — Как не помнить…

— У тебя все в порядке?

— Да, все хорошо… А у тебя — как?

— Да в общем неплохо, — ответил я. — Завтра выхожу на работу в редакцию «Грядущего века».

— Поздравляю!

— Спасибо… — я помедлил и спросил: — Муж твой дома?..

— А почему ты спрашиваешь? — не слишком удивилась она. — Хочешь в гости заглянуть?

Такой ответ меня удивил — будто она не помнила, чему я был свидетелем.

— Ну-у… — протянул я, ожидая, что она скажет ещё.

— Его нет, — сказала Настя. — Он не посмел бы… Я бы ему зенки выцарапала…

— А я бы — все зубы выбил!

— Я это уже поняла, — быстро проговорила она и тут же спросила: — Тебе, кстати, со студии ничего не сообщали?

— Нет — пока, — ответил я. — Наверное, я им просто не подошел.

— Все может быть, — не стала щадить мое самолюбие актриса. — Завтра я после семи вечера буду дома. Если хочешь — заезжай!

— Заеду! — пообещал я.

Повесив трубку, я выбрался из автомата и потопал домой. Едва я переступил порог квартиры, как меня встретила кузина, с выпученными глазами протягивая какой-то листок. Я машинально взял его. Это оказался бланк телеграммы, на котором значилось: «А. Т. КРАСНОВУ. УТВЕРЖДЕНЫ РОЛЬ МАТРОС. ЖДЕМ ЧЕТВЕРГ. ПАВИЛЬОН 7. 15.00». Вот тебе и раз!.. Только я на работу устроился, как меня взяли в кино сниматься. Может, как-то совмещать? Это же бесценный писательский опыт, еще и дополнительные знакомства и связи. Но что я начальству скажу?.. Впрочем, нынешнее мое начальство у меня почти в кармане.

— Тёма! — восторженно завопила Наденька. — Ты будешь сниматься в кино?!

— Не знаю, — буркнул я. — Может, еще сочтут профнепригодным.

Услышав вопли родственницы, из своих комнат выглянули соседи. Это меня не слишком обрадовало, потому что так сразу делиться новостями — непонятно еще, хорошими или не очень — я не был намерен.

— Поздравляю! — сказал Телепнев, искоса поглядывая не на меня, а на Надю.

— Очень рада за вас, Тёма! — произнесла тут же, будто наперегонки, Юрьева, ревниво перехватывая его взгляд.

— Спасибо, дорогие соседи! — ответил я. — Вы лучше поздравьте меня с устройством на работу литсотрудником в журнал.

— В какой? — поинтересовалась Марианна Максимовна, любившая художественную литературу.

— В «Грядущий век».

— Надеюсь, вы будете доставать мне свежие номера? — полушутливым тоном спросила она.

— Обязательно буду, — вполне серьезно ответил я. — У меня будет такая возможность.

— Думаю, надо отметить все это, — предложил Савелий Викторович.

— А у нас, в общем, все готово! — подхватила соседка.

— Милые мои! — взмолился я. — Мне жутко стыдно, но я забегался и ничего не купил из продуктов.

— Ничего страшного, успеете еще! — отмахнулась Юрьева, и Телепнев согласно кивнул.

Мне осталось только согласиться. Конечно, Лариса меня всегда подкармливала в прошлой жизни, но объедать я их не собирался, теперь есть зарплата, и можно набить холодильник на общей кухне. Но сейчас ведь, кроме меня, нахлебницей была еще и моя родственница. Я снял обувь и верхнюю одежду и шмыгнул к себе в комнату. Наденька — за мною. Ей не терпелось похвастаться, как она преобразила комнату моих родителей. Молча распахнув дверь, ведущую теперь в ее обиталище, пригласила меня заглянуть, как будто это могло доставить мне большую радость. Я вежливо оглядел эту девичью светелку, в которой почти ничего не изменилось, если не считать, что на столике трельяжа появились незнакомые мне флакончики и баночки.

— Ты молодец! — похвалил я кузину.

Та зарделась от удовольствия. И тут же похвасталась.

— А я ведь тоже нашла работу!

— Здорово! — обрадовался я. — И где же?..

— Ну-у, вернее, — замялась кузина, — это Марианна Максимовна готова взять меня к себе, в костюмерный цех театра.

— Все равно — отлично! — сказал я. — Значит, не пропадем…

Судя по взгляду, которым одарила меня Наденька, это было не то, что она хотела от меня услышать, но, как говорится, чем богаты. Посидели мы с соседями на этот раз не долго. Завтра и впрямь всем надо было идти на работу. Кузина шмыгнула в свою комнату, и до утра я ее не видел.

Утром в квартире была обычная чехарда, от которой я за время своих поздних вставаний уже отвык. Все торопились, завтракали на скорую руку. К семи тридцати наше жилище опустело. Я уходил последним. На улице стало заметно теплее. Чувствовалось приближение весны.

В редакции я оказался без пяти девять. Меня удивила тишина. Ни шагов, ни голосов. Никого, не считая уборщицы, которая елозила в коридоре тряпкой из мешковины. Я отворил дверь отдела прозы, в котором должен теперь работать. И здесь — никого. Постоял, озираясь. Шкафы, набитые папками с рукописями и томиками номеров журнала. Четыре письменных стола, заваленных бумагами, вероятно — теми же рукописями. Невозможно понять, который из них мой. Я решил, что надо найти кого-нибудь, кто укажет мне на мое рабочее место. Должен же кто-то быть в редакции, кроме уборщицы! Я направился в приемную главного редактора. И угадал. Зиночка оказалась на боевом посту.

— Доброе утро! — сказал я.

— Здравствуйте, Тёма! — откликнулась секретарша.

— Предлагаю перейти на «ты», — сказал я.

— Согласна.

— Зиночка, у меня вот какой вопросик. В отделе прозы, где я теперь работаю, никого нет… И я не знаю, за какой стол мне садиться…

— Пойдем, покажу! — выскочила она из-за своего стола.

Мы вернулись в отдел прозы.

— Так, — сказала Зиночка. — У окна сидит Синельников — начальник отдела… Здесь, у чайного столика, Фролова. Криницын — в этом простенке… Следовательно — у двери сидел Потыгин, который уволился. Ага! Выходит, теперь вот это твое место.

— Спасибо! — откликнулся я. — С меня шоколадка…

— Мерси!

И она выпорхнула прочь. А я начал осваиваться на новом рабочем месте. Пишущей машинки на столе не было, во всем отделе она была только у неведомой мне пока Фроловой, которая сидела рядом со столиком с электрическим и заварочным чайниками, чашками и прочими принадлежностями для внутрикабинетных чаепитий. Ну, по крайней мере, понятно, с кем точно следует поддерживать хорошие отношения. На моем столе лежали, в основном, папки с рукописями, стоял старинный чернильный прибор и стаканчик с шариковыми ручками и карандашами.

Выдвинув ящики стола, я не обнаружил там ничего, кроме разного мусора. Ладно, с этим разберемся. Эх, не мешало бы какое-нибудь новое седалище приобрести. На таком стуле с моим весом — не лишним — и ростом долго не высидишь. Увы, в СССР заграничные офисные кресла стояли только в высоких кабинетах. Остальным приходилось довольствоваться более скромными сиденьями. Ладно, не будем привередничать. Я опустился на жалобно заскрипевший стул, открыл первую попавшуюся папку и принялся читать.

Примерно через час, когда я уже стал пропускать длинные и бездарные описания природы, дверь раскрылась, и в отделе появилась женщина неопределенного возраста. Я узнал ее, хотя не видел уже много лет. Полноватая, темноволосая, с проблесками седины в прическе-пучке. Глаза слегка навыкате. Я вспомнил, что зовут ее Валентина Антоновна — она машинистка в отделе прозы, и в прошлой моей жизни нередко перепечатывала мои рукописи, принятые к публикации в «Грядущем веке». Ну что ж, и в этой ей придется этим заняться.

— Здравствуйте! — сказал я, вставая. — Артемий Трифонович Краснов!

— Здравствуйте! — откликнулась она. — Фролова, Валентина Антоновна.

Так это и есть Фролова — дама у чайного столика? Фамилию ее я, вроде, и не знал раньше. Снова стукнула дверь. В комнату ворвался лысый, худенький живчик, лет сорока. Он поцеловал ручку Фроловой и протянул мне свою маленькую, почти детскую ладошку.

— Криницын!

— Краснов! — откликнулся я, пожимая его лапку.

— Нет, ну ты видал! — без всяких церемоний сразу перешел на «ты» Криницын. — Рижское «Динамо» и горьковское «Торпедо» вничью сыграли, а!

— Не, не видал… — честно признался я.

— Ну и правильно! — кивнул тот. — Ничья за ничьей… Никакого интереса!

В этот момент вошел еще один сотрудников. Здоровенный такой дядя-шкаф. В его присутствии и в без того тесной комнате, казалось, совсем не осталось места.

— А-а, новенький! — обрадовался он, протягивая мне руку. — Синельников, Евлампий Мефодьевич — ваш непосредственный руководитель.

Я на свои лапищи не жалуюсь, но тут возникло ощущение, что пожимаю ковш экскаватора.

— Мне говорил о вас Станислав Мелентьевич… — продолжал здоровяк. — Ну что ж, надеюсь, вы сможете разгрести эти авгиевы конюшни. — Он обвел рукою комнату — и, ей-богу, захотелось пригнуться. — Ваш предшественник с этим не справился.

— Сделаем, — пообещал я.

— Ну что ж, хорошо! — откликнулся начальник отдела. — За работу, товарищи!

Мы расселись по местам. Валентина Антоновна тут же защелкала клавишами своего пишущего агрегата, а мужчины — включая меня — зашелестели страницами. Так начался мой первый рабочий день в редакции «Грядущего века».

Глава 15

Конечно, в работе литсотрудника веселого мало. Ну, если не считать графоманских перлов, которые я время от времени зачитывал к удовольствию коллег. Однако в рукописях, которые поступают в редакцию самотеком, чаще всего, они не смешные. В основном, это либо унылый поток сознания автора, либо нагромождение бессмысленных, слабо связанных между собой эпизодов, без внятно прописанной сюжетной линии, а также однообразные диалоги, шаблонные описания и картонные персонажи.

Так что к исходу первого рабочего дня я себя чувствовал так, словно восемь часов таскал чушки к тоннику, а не сидел за столом и не разбирал тексты. Причем — именно разбирал, почти что расшифровывал. Далеко не все присланные рукописи были напечатаны на машинке, большинство были рукописями в прямом смысле этого слова, частенько накарябанные на листках, вырванных из ученических тетрадок. К счастью, романов среди них было немного. В журналы, в основном, присылали стихи и рассказы.

Меня утешало только одно. В семь вечера у меня встреча с Настей. Надо бы цветы купить, но, во-первых, я не знал — где, а во-вторых, денег у меня после бурной недели новой жизни осталось немного. Просить в долг я не любил, да и неудобно было обращаться с такой просьбой к коллегам, которых я — с их точки зрения — знал всего лишь несколько часов. Ладно. Если вдруг попадутся где-нибудь цветы — все-таки их прикуплю.

После обеденного перерыва к нам заглянул главный редактор. Демократично поздоровался со всеми за руку. Осведомился у меня, как я себя чувствую на новом рабочем месте, и взял распечатки с моими рассказами. Что ни говори, а Мизин всегда умел сохранять лицо. Он и виду не подал, что нас с ним связывает какая-то тайна. Ну и я, разумеется — тоже. Панибратство с начальством невыгодно сказывается на отношении к тебе других сотрудников. Я не должен выглядеть любимчиком шефа, скорее, тот должен стараться быть моим фаворитом.

Рабочий день в редакции заканчивался в семнадцать часов и ни минутой позже, так что можно было не торопясь отправляться к актрисе. Такси мне было сегодня не по карману, и я поехал сначала на метро, а потом — на троллейбусе. Примерно за полчаса до назначенного времени я вышел на нужной остановке и пошагал к длинному, как океанский пароход, дому советских кинодеятелей. На улице было уже по-весеннему тепло. И я не слишком удивился, увидев старушку, торгующую мимозами. Отдав бабульке трояк, я стал обладателем целого вороха этих, в общем-то, невзрачных цветов.

Консьерж в подъезде мне благожелательно кивнул. Видать — запомнил с прошлого посещения. И через несколько минут я был уже у двери квартиры актрисы Трегубовой. Она открыла сразу, встретив меня в прихожей, в длинном вечернем платье, с прической и в туфлях на шпильках. Я еще и порога не переступил, как понял, что этот наряд — не ради меня. Из глубины квартиры доносилась заграничная музыка, слышались голоса, и плыл сизый сигаретный дым. У Анастасии были гости. Не моргнув глазом, я вручил ей мимозы, за что был награжден поцелуем в щеку.

— Спасибо, Тёма! — сказала хозяйка. — Проходи. И не обращай внимания, это не гости в пошлом смысле этого слова… В смысле, специально я их не звала…

— Ладно, разберемся! — отмахнулся я и принялся было снимать ботинки.

— Не надо! — запретила Настя. — Вот коврик, вытри — и шагай смело в зал…

Пришлось ограничиться пальто и шапкой. Хотя я бы с удовольствием разулся — целый день в обуви. Впрочем, возможно, как раз поэтому такого и не стоило делать. Вообще, надо бы завести на работе сменку. Я вошел в большую комнату и был встречен любопытствующими взглядами присутствующих.

— Ба! — заорал Мякин, тоже оказавшийся среди этих «гостей-не-гостей». — Это же наш Матрос!

— Моя фамилия Краснов, — дружелюбно уточнил я.

Компашка беззлобно и приветственно заржала.

— А ну цыц! — прикрикнул на них режиссер, который, похоже, и вне съемочной площадки чувствовал себя главным. — Еще неизвестно, кто над кем будет смеяться, когда работать начнем.

Гости-не-гости сразу притихли, из чего я сделал вывод, что все они должны участвовать в съемках фильма «Умирает последней». Раз слушаются режиссера.

Вывод оказался правильным. Пока хозяйка ходила на кухню за угощениями, Григорий Фомич принялся знакомить меня с коллективом. Некоторых из присутствующих я узнал. Ведь это были довольно известные актеры и актрисы советского кино. Однако были среди них и лица мне неизвестные. Это и не удивительно, ведь большая часть людей, от которых зависел успех фильма, всегда остаётся за кадром.

Кинозвезды уделили мне не слишком много внимания, что меня совершенно не обескуражило. Всему свое время. Возможно, совсем скоро некоторые из них начнут хвастаться знакомством со мною, а не наоборот. Кроме Мякина и, само собой, Насти, в этой компании мне понравился оператор Серегин. Все называли его просто Мишей. Совсем как того парня, собиравшегося в моем времени снять мою встречу с читателями, которые не пришли. Миша не выкобенивался, не корчил из себя звезду мирового масштаба. Он сидел в уголке, кушал водочку, игнорируя мудрёные коктейли, и закусывал ее бутербродами с икоркой.

— Хорошее у тебя лицо, Артемий, — сказал он, без обиняков перейдя на «ты». — Красное, пролетарское… Буду ходатайствовать перед Фомичом, чтобы гримеры не слишком замазывали…

— В народе говорят — рожа, хоть прикуривай, — самокритично заметил я.

— Точно! — радостно согласился Миша. — Главное, чтобы пленка в камере не расплавилась…

Мы посмеялись. Серегин и в самом деле оказался мужиком свойским, так что я с ним с удовольствием выпил. Остальная компания тоже разбилась на группки и теперь шушукалась каждая о своем. Анастасия держалась от меня в стороне, видимо, не желая преждевременно афишировать знакомство. Зато режиссер своего интереса не скрывал. Разумеется — профессионального. Он оттащил меня от оператора, схватил с подноса, который держала в руках хозяйка, два бокала с коктейлями, один передав мне.

— Слушай, Краснов, — заговорил Григорий Фомич, со шкворчанием вытянув через соломинку половину содержимого своего бокала. — Человек ты в нашем деле новый, поэтому хочу заранее договориться с тобой… Если увидишь на площадке чьи-нибудь кривые ухмылки, услышишь смешки и прочее — не реагируй. Я единственный человек, чье мнение в процессе съемок имеет значение. Все остальное — шелуха, понял?

— Понял, Григорий Фомич, — бодро откликнулся я.

— Партнершей твоей будет Настя, она товарищ надежный, — продолжал режиссер. — Остальных, если надо, я всегда сумею приструнить, но сразу скажу — не обижайся! Ни на других, ни на меня. Я частенько ору, могу в какой момент и матом завернуть, но ты парень рабочий, тебя этим не проймешь… После съемок и ты меня можешь обложить, но тут уж желательно — с глазу на глаз. А так, работа есть работа, всякое бывает. Да, ты сценарий-то читал?

— Нет пока! Да и где бы мне его увидеть?

— У Насти возьми… Можете даже сразу порепетировать с нею… Все-таки у тебя с ее персонажем немало общих сцен…

— Хорошо, Григорий Фомич.

— Да-а! — спохватился он. — Она говорила, что ты писатель!

— Ну, так… — поскромничал я. — Начинающий…

— А ты не думал сценарии писать? — спросил режиссер. — Понимаешь, мне позарез хороший сценарист нужен… Если подучиться надо, так я тебя на высшие сценарные курсы во ВГИК направлю.

— В общем, я бы хотел этим заниматься, — не стал кривить я душою.

Предложение показалось мне достаточно эксклюзивным.

— Отлично! — обрадовался он. — В четверг на съемки придешь, я тебе направление накатаю. Иришка Кокорева, которая там сейчас всей кухней заведует, моя однокашница, так что возьмут тебя без всяких яких.

— Так у меня нет высшего образования, — возразил я. — А на курсы без вышки не берут…

— Это верно, — пробормотал Мякин, почесав в затылке. — Ну ничего, поступишь летом на сценарный факультет. Это даже лучше будет. А до этого мы с тобой одну мою идею обмозгуем.

Самое смешное, что я знал, какую именно. В пору нашего знакомства, во времена моей прошлой жизни, Фомич охотно делился со мною своими творческими замыслами, но больше всего ему хотелось снять фантастический фильм. Он просто горел этой идеей, хотя реализовать ее так, как ему хотелось, в эти годы даже чисто технически было нелегко. А когда наступили другие времена, Мякин уже перегорел, да и состарился… А идея его была, на мой взгляд, хороша. И если бы ее удалось реализовать именно сейчас, это был бы, без лишней скромности, переворот в кинематографическом искусстве.

Так что теперь я только поддержал его предложение — как мог горячо. Кому как не мне знать, что творческим людям надо порой почёсывать тщеславие.

— Вот и договорились, — кивнул он. — Я, кстати, напротив живу, в сто восемьдесят девятой… Заходи как-нибудь, поболтаем!

— Обязательно! — пообещал я.

Вот бы про что кино снять. Про меня, человека дожившего до двадцатых годов XXI века и в момент смерти вернувшегося в семидесятые XX-го… О том, как человек меняет свою судьбу и судьбы окружающих, создавая новые возможности не только для себя самого. Ведь мы с Фомичем и в прошлой версии моей жизни дружили, но познакомились, во-первых, намного позже, а во-вторых — при совершенно иных обстоятельствах. И кто знает, вдруг из того, что по воле случая я оказался втянут в киношную жизнь уже теперь, могут произойти полезные изменения не только в моей биографии?

— Мужчины, ну сколько можно болтать! — вдруг капризно заявила одна из кинодив, напросившихся к Насте в гости. — Давайте уже танцевать!

— Правильно! — подхватила хозяйка и многозначительно посмотрела на меня.

Один из «не гостей» мужского пола поднялся и включил магнитофон. Зазвучала мелодия из фильма «Шербурские зонтики». Настя, пренебрегая светскими условностями, сразу же направилась ко мне, хотя никто не объявлял «белого танца». Она положила руки мне на плечи, а я обхватил ее талию своими натруженными пролетарскими ладонями. Это произвело на актрису впечатление, и она совсем уж откровенно прижалась ко мне. Впрочем, мы были не единственной парой, слившейся вот так, пока что — только в танце.

Лишь оператор Серегин остался наедине с любимой водочкой и закуской. Время от времени он растопыривал пальцы, складывая их в некое подобие рамочки, и смотрел сквозь нее на топчущиеся пары, словно выбирал ракурс для удачного кадра.

Режиссер Мякин с явным удовольствием облапил фигуристую блондинку — ту самую актрисульку, которая потребовала танцев. Ну кто бы сомневался! Фомич был тот еще бабник и беззастенчиво пользовался своим положением известного режиссера. Интересно, подкатывал ли он когда-нибудь к Насте?

Я еще далек был от того, чтобы ревновать ее к Мякину. Не было оснований. Однако если она станет моей женщиной, я не подпущу к ней никого, даже Фомича. В конце концов, мне плевать на кинематографическую карьеру. Если из-за конфликта с режиссером она прервется, так и не начавшись, слезы лить не буду. Что мое, то мое. Тем более, что Настя не очень-то и скрывала, что хочет принадлежать мне. Не будь я на самом деле прожженным бабником, то, наверное, даже покраснел бы.

К счастью, импровизированная вечеринка постепенно выдыхалась. Гости, которые не гости, стали расходиться. Первым ушел Мякин, за ним — парочка кинозвезд, потом свалил поддатый Серегин, так все и рассосались понемногу. Когда закрылась дверь за последним из них, хозяйка вернулась в большую комнату и рухнула без сил на диван. Я это воспринял как сигнал к действию. Однако не стал сразу кидаться на нее и срывать одежду, а прежде всего собрал и унес на кухню грязную посуду, чем только укрепил желание женщины мне принадлежать.

Мы долго не могли оторваться друг от друга, хотя меня не отпускало ощущение, что мы не просто так любовью занимаемся, а как будто репетируем сцену из будущего фильма. С пользой для дела, что ли. Впрочем, против таких репетиций я не возражал. Утомившись, мы лежали на диване в обнимку, болтая о разных пустяках. Потом Настя встала и ушла в ванную. А оттуда — кухню. Там она вымыла посуду и сварила кофе. Я тоже залез под душ и выбрался из ванной в одних трусах — по-свойски. Кофе уже был готов.

— Григорий Фомич говорил о сценарии, — напомнил я своей партнерше.

— Да, он мне поручил прорепетировать с тобой некоторые сцены, — ответила она.

— Что — еще?! — насмешливо осведомился я.

Анастасия засмеялась, шлепнула меня полотенцем по голове.

— Ты думаешь, постельные сцены в кино — настоящие? — спросила она.

— Смотря в каком…

Но она мой намёк не вполне поняла.

— Я о нашем — советском… Поверь, маленькое удовольствие лежать с посторонним мужиком в кровати, тем более, когда на тебя наставлена камера, жарят осветительные приборы и пялится вся съемочная группа…

— Верю, — откликнулся я. — А у нас с тобой постельные сцены будут?

— В фильме — нет! — подчеркнула актриса. — У матроса Желтова с Екатериной Румянцевой — чисто платоническое чувство…

— Ну и хорошо… Так вернее.

— Ты прав. Лучше любить в жизни, нежели в кино…

— Кстати — о любви, — проговорил я. — Могу я у тебя спросить?..

— Смотря о чем…

Чуть ли не в каждом слове она всё ещё флиртовала со мной, будто мы не только что поднялись с ней с дивана. Было в этом что-то сладкое.

— О муже, — всё-таки произнёс я.

— Меньше всего мне хочется о нем говорить, — устало вздохнула Анастасия.

Но обсудить было нужно.

— Понимаешь, я ведь звонил тебе в тот же день, когда мы на пробах были… — сказал я. — И мне ответил твой муж.

— Ах, сволочь! — разозлилась Настя. — Значит, у него все-таки есть ключи…

— И это еще не все, — продолжал я. — Я ему вкратце объяснил, что о нем думаю. И он мне встречу назначил за городом…

— И ты поехал?!

— Конечно! — я только рукой взмахнул.

— И как, поговорили?

— Поговорили, — кивнул я. — С тремя отморозками…

— С кем, с кем? — не поняла она.

— С хулиганами, — поправился я. — Один был с ножичком.

Я даже не думал, что это настолько шокирует Трегубову. Красивые ее мягкие губы сначала раскрылись, а потом изогнулись в гримасе.

— Вот ведь подонок! — выдохнула актриса. — Это я о муже…

— Да я понял.

— Ты-то не пострадал?

— Нет, как видишь… Они — пострадали. Двоих милиция забрала, ее очень кстати таксист вызвал. Третий удрал-таки.

— Да ты настоящий герой! — восхитилась Настя.

— Нет, — поскромничал я. — Просто я литейщик, и рука у меня тяжелая.

— Это я почувствовала, — проговорила она. — Немножко на себе…

Мы посмеялись.

— И все-таки, смех смехом, — проговорил я, — но если твой муженек способен на такие финты, не пора ли его прижать к ногтю?

Актриса сразу помрачнела.

— Давно пора, — проговорила она, — но я не могу доносить на человека, с которым прожила пять лет.

— Да кто он такой, твой муженек?

— Игрок.

— В смысле — картежник?

— Да, преферансист.

— И его дружки — тоже?

— Тоже.

— Шулера?

— Этого я не знаю, — покачала головой актриса. — Знаю только, что они обыгрывают людей с деньгами. Как правило — приезжих. А если у тех не хватает денег, они их ставят. Забыла слово… Поганенькое такое… Как же это говорят?

— На процент? — догадался я.

Она сразу кивнула.

— Да.

— Так ведь это чистый криминал! — сказал я. — В СССР запрещены азартные игры. А тут — целая банда!

— Я понимаю, — совсем скисла Настя.

— Боюсь, что — не очень… Ты знаешь о преступлении, но не сообщаешь органам. Считай — покрываешь… Понимаешь?

— И все-таки доносить на мужа я не стану.

Она упрямо свела брови. Спорить с ней сейчас явно было не то чтобы ни к чему, а просто бесполезно.

— В таком случае — ты ничего не знаешь. Понятно?

Очень не хотелось портить такой прекрасный вечер, но всё-таки нужно же было донести до актрисы всю серьёзность этих дел.

— Не очень.

— Ну ведь вы же не живете вместе?

— Ну да.

— Значит, ты не в курсе делишек своего муженька… Ничего не знаешь о том, чем он занимается да на что живёт.

— Да, но ведь с этим что-то надо делать? — растерянно переспросила она.

— Я подумаю — что, — сказал я. — Тем более, у меня теперь есть свой счетец к твоему благоверному.

— Ты только будь осторожен, Тёма!.. Они и в самом деле опасные люди.

— Это я уже заметил, — буркнул я. — Как, кстати, их зовут?

— Длинный — это Губарев, Вячеслав Миронович, он какой-то не слишком большой начальник в Горторге. Второй, ты его не видел, он в машине сидел, Алексей Владимирович Панкратов — самый мерзкий из них, он администратор в областной филармонии…

— Ну а твой муженек?

— Корней Николаевич Трегубов, — нехотя сказала Настя. — Свободный художник.

— Где он живет?

— У него мастерская в центре, дом рядом со зданием Художественного института.

— Адреса других? — настаивал я.

— Не знаю.

— Ладно, это уже кое-что…

— Что ты собираешься предпринять?

— Посмотрим, там видно будет, — уклончиво ответил я и поцеловал девушку.

— Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься? — с тревогой смотрела на меня она.

Глава 16

Ну что я ей мог сказать? Что в судьбе писателя все взаимосвязано? Отступлю перед угрозой, не смогу себя уважать. Не смогу себя уважать, значит, не смогу писать так, как считаю нужным. Не смогу писать так, как считаю нужным — книги мои не будут интересны читателю, который всегда чувствует фальшь и ложь. Следовательно, вся моя дальнейшая жизнь превратится в череду сделок с совестью и компромиссов, что, в конце концов, приведет меня к краху литературной карьеры. Конечно, я немного преувеличиваю, но суть-то та же. Не стал я все это объяснять Насте, только отмахнулся:

— Не волнуйся, я буду осторожен.

— Ты мой герой… — заигрывающее промурлыкала хозяйка квартиры, и чтение сценария опять пришлось отложить.

Потом мы все-таки вернулись к нему. Судя по прочитанному, фильм должен быть приключенческим. Россия. 1918-й год. Гражданская война. Молодая Советская республика нуждается в золоте для покупки хлеба. Золото есть в Сибири, где помимо регулярных белогвардейских частей действуют многочисленные банды. Коллегия Всероссийской Чрезвычайной Комиссии и лично товарищ Дзержинский отправляют отряд чекистов, во главе с бывшим кронштадтским матросом, а ныне сотрудником ЧК, 25-летним Григорием Фомичом Желтовым (либо Красновым) — фамилию еще не утвердили окончательно. Он должен отыскать пропавший где-то в тайге обоз с золотом.

В фильме должно быть полно стрельбы, погонь, таежных красот — и, конечно, любовная линия. Главный герой безнадежно влюбляется в Екатерину Румянцеву, аристократку и невесту золотопромышленника Севрюгина, чье золото было конфисковано советской властью. Кате нравится бесшабашный революционный матрос, но ответить ему взаимностью ей мешают классовые предрассудки. В итоге она решает, что должна уйти с Севрюгиным за кордон, но при переходе границы жених убивает свою невесту. Катя повредила ногу и стала ему обузой. Желтов-Краснов пытается ее спасти, но не успевает, и она красиво умирает у него на руках. Конец фильма.

Сценарий мне понравился. Мы с Настей отрепетировали сцену знакомства. Получалось у меня, конечно, неуклюже, и моя партнерша то смеялась, то злилась на мою бестолковость, но в конце концов сказала, что сойдет. Тем более, что Желтов и должен быть неуклюжим во всем, что касается ухаживаний за дамочками — и молодцом, когда дело доходит до драки. Я не возражал против такой трактовки образа. Мне она нравилась. Правда, я понимал, что Трегубова пристрастна, а вот что скажет Мякин, когда увидит меня на съемочной площадке? Может, попрет из артистов в первый же день!

Я мог спокойно так рассуждать об этом, потому что никаких актерских амбиций у меня не было. Я писатель — и намереваюсь оставаться им и впредь. А еще я хочу разобраться с Трегубовым и его шайкой. Что-то мне подсказывало, что в покое они меня не оставят. Учитывая, что я встречаюсь с актрисой — ситуация осложнялась. Известно, что лучшая защита — это нападение. Вот только с какого конца подойти к этому делу?

Сам я в преферанс не играл, да и на любые другие игры мне всегда было жалко времени. Нужно найти кого-нибудь, кто играет. А в идеале — пострадавшего от действий этой шайки.

Честно говоря, я никогда раньше не участвовал в криминальных историях так глубоко. И тут еще сработал писательский интерес — автор должен, по возможности, брать сюжеты из жизни.

Вайнеры и Семенов, например, плотно общались с представителями органов. Козачинский, автор знаменитого «Зеленого фургона», сам был бандитом и даже угодил под расстрельную статью, от которой его спас Евгений Петров, брат Валентина Катаева и соавтор Ильи Ильфа. Я уже представлял, как Артемий Краснов сам проведет расследование и изобличит преступников, с последующей передачей их органам предварительного следствия.

И фантазии помогли — шестерёнки в мозгу завертелись. Мне вспомнилась одна история из предыдущей жизни. Приятель Мизина, популярный драматург Сивашов, был ярым преферансистом и просадил не только свои баснословные гонорары, но и дачу, и «Мерседес». Лично я его не знал, но был наслышан.

Уж не Трегубов ли сотоварищи раздел драматурга? А что, очень может быть! Выйти на Сивашова через Станислава Мелентьевича будет нетрудно, а там посмотрим. По крайней мере, с чего начать — я уже знаю. С мыслями об этом я и лег спать. Настя, само собой, положила меня рядом с собою, хотя я предпочел бы, как в прошлый раз, на диванчике. Ну не люблю я спать, когда кто-то дышит мне в спину или тем паче — упирается в нее коленками, даже такими соблазнительными, как у актрисы Трегубовой.

Утром мы разбежались по своим делам. Я — в редакцию, Настя — опять на радио. До работы она меня подбросила. Сегодня я пришел почти одновременно с другими коллегами по отделу прозы. Меня опередила только Валентина Антоновна. Она уже щелкала клавишами, а рядом, на чайном столике, гудела вода, закипающая в суровом электрическом чайнике со спиралью кипятильника. Вчера меня угощали баранками и печеньем, и сегодня, наверняка, угостят, так что надо будет с получки внести свою лепту.

Пришли начальник отдела Синельников и ответственный редактор Криницын. И рабочий день начался. Читая очередной графоманский опус по диагонали, я попутно размышлял о том, как бы мне половчее спросить у главреда контакты Сивашова, не отвечая на лишние вопросы? И мне опять повезло. Среди рукописей я обнаружил пьесу. Автором ее был некий Климкин. Фамилия эта мне ни о чем не говорила, но меня озадачило другое. Я повертел не слишком толстую распечатку в руках и спросил у начальника:

— Евлампий Мефодьевич, я вот тут пьесу обнаружил… Мне ее тоже читать?

— В стихах или в прозе? — переспросил тот, не отрываясь от своих дел.

Я полистал пьесу, пробормотал:

— Вроде — в прозе…

— Тогда читайте.

— А кто автор? — поинтересовался Криницын. — Уж не Климкин ли?

— Климкин, — подтвердил я. — А что?

— Тогда надо отослать ее Сивашову, это доставит ему большое удовольствие.

Стараясь не выдать радости, которая охватила меня, я нарочито безразличным тоном спросил:

— А по какому адресу?

— Еще лучше будет отвезти ему эту рукопись, вместе с корректурой его собственной пьесы, которая пойдет в апрельский номер, — встряла в наш разговор Фролова. — А то на почте еще потеряют.

— Я отвезу! — тут же вызвался я.

— Хорошо, — сказал Синельников, явно в душе поощрявший такой энтузиазм. — Возьмите у секретаря адрес и отвезите.

Будучи дисциплинированным сотрудником, я тут же поднялся и кинулся к Зиночке. Может показаться странным мое нетерпение разобраться с бандой катал, но с того дня, когда я получил второй шанс прожить свою жизнь, мне не хотелось ничего откладывать в долгий ящик. Секретарша не только дала мне адрес драматурга Сивашова, но и сама предварительно позвонила ему, сообщив, что приедет новый литсотрудник, привезет очередное творение Климкина и корректуру его, Сивашова, собственного произведения.

Оказалось, что драматург живет в хорошо мне знакомом доме ДРАМЛИТА. Так что долго мне искать место проживания Сивашова не пришлось. Консьерж кивнул мне как знакомому, и я поднялся на четвертый этаж. Позвонил — и дверь мне открыл, видимо, сам хозяин. Это был лысый, как полено, тучный мужик в роскошном шелковом халате с драконами. Увидев меня, он посторонился, пропуская в прихожую. Я снял пальто и ботинки, и драматург показал мне, куда идти.

— Выпьешь? — спросил он.

— Не откажусь, — откликнулся я, хотя бухать вовсе не собирался.

Так, сделаю вид, для налаживания контакта.

Гостиная, куда пригласил меня Сивашов, выглядела так, словно в ней не убирали с год. На диване валялось смятое постельное белье, паркет был усеян скомканными бумажками, а на столике, что торчал посередине, стояли бутылки, набитые окурками пепельницы и тарелки с объедками. Много такого мусора валялось на полу. Хозяин квартиры открыл сервант, взял из него пару чистых бокалов, схватил со стола первую попавшуюся бутылку, наполнил бокалы, протянув один мне. Я понюхал прозрачную жидкость, пахло можжевельником. Похоже, это был джин.

— За что пьем? — спросил я.

— За удачу, — буркнул драматург и добавил: — Будь она проклята…

Он одним глотком выхлестал содержимое своего бокала. Я же лишь пригубил.

— Что так? — поинтересовался я, озираясь в поисках места, куда можно было присесть.

Обнаружил кресло у окна, ничем не заваленное. Пиная бумажные комки, прошел к нему и уселся, всем видом показывая, что никуда не тороплюсь. Сивашов вновь набуровил джина в свой бокал и плюхнулся на диван. Несколько минут он смотрел в потолок, с которого свисала роскошная люстра с хрустальными подвесками, потом снова осушил бокал. Интересно, и давно он так бухает? Похоже, что — не один день. Как только на ногах держится? И зачем ему понадобилось, чтобы я притащил ему рукопись и корректуру из редакции? Собутыльник нужен, что ли?

— Я привез пьесу Климкина и корректуру вашего произведения, — сказал я.

— Климкина выбрось в ближайшую урну на улице, — пробормотал он. — Считай это моей рецензией… А корректуру… Сам ее глянь и отдавай на верстку.

— Хорошо, я так и сделаю.

— Ну и молодец.

Тот снова смотрел больше в потолок, чем на меня. Разговор не клеился. Похоже, драматург был в длительном запое и не нуждался ни в собутыльниках, ни в собеседниках. Что у него случилось? Горе какое-нибудь или творческий кризис?.. А может?.. Как бы там ни было, без нужных мне ответов я не уйду. Я не поленился, встал из кресла и налил хозяину квартиры, который по-прежнему пялился на люстру. Протянув руку, легонько стукнул своим бокалом о бокал хозяина, и тоненький звон прокатился по квартире, в которой никого, кроме нас с Сивашовым, не было.

— Давно в запое? — спросил я напрямик.

Хозяин квартиры посмотрел на меня с удивлением. Взгляд его стал понемногу проясняться.

— С воскресенья, — ответил он. — А тебе какое дело?

— Много проиграли? — продолжал я допрос.

— Тридцатник…

— Тридцать рублей? — удивился я.

— Тридцать тысяч, болван! — рявкнул Сивашов.

Я невольно присвистнул. Сумма действительно впечатляла.

— Трегубову, Губареву и Панкратову? — уточнил я.

Драматург вскочил, расплескав содержимое бокала. К застарелой вони табака и заплесневевшей жратвы примешался резкий аромат можжевельника.

— Откуда ты знаешь? — прошептал хозяин квартиры. — Ты что, из органов?..

— Я из отдела прозы журнала «Грядущий век», — ответил я. — Я же вам рукопись привёз, какие органы.

— А-а, так, значит, тебя эти суки тоже раздели до нитки?..

— Нет, но у меня с ними свои счеты…

— Хм, народный мститель… Робин Гуд…

Он шевелил губами, будто продолжая беззвучно бормотать.

— Типа того, — коротко ответил я.

— Ну и чё ты от меня хочешь?..

— Где они катают?

Времени на задушевные разговоры и расшаркивания у меня не было.

— По-разному, — не сразу ответил Сивашов. — Иногда — на даче у этого козла, Губарева, а иногда — в мастерской пидо…са Трегубова… Бывают у них и выездные сессии… На курортах… Или — в гостиницах…

— Так. И где они находят клиентов?

— Тоже — по-разному… У них полно осведомителей — официанты в ресторанах, горничные в гостиницах, проводники в поездах, стюардессы в самолетах, банщики… Меня лично в бане подцепили…

Он устало махнул рукой.

— Как оказаться среди их клиентов? — выстрелил я в него очередным вопросом.

— Я специально не пытался, — хмыкнул тот. — Вероятно, надо попасться на глаза их осведомителям и посветить при них бабками…

— Понятно… — протянул я.

— А ты играть-то умеешь?

— Нет.

— Ну тогда чего ты лезешь?.. — пробурчал драматург. — Эти каталы тебя мигом разденут, разуют и на процент поставят.

И тут меня осенило. Не просто так я про него вспомнил!

— Научите меня играть?

— Да ты парень и впрямь полоумный! — выпучил глаза Сивашов. — С какой стати я тебя буду чему-то учить?! Ты кто такой есть?..

— Я человек, который может вам помочь…

— И каким же макаром?..

Я ткнул пальцем в заваленный стол.

— Я знаю, что «Гражданский брак» не поставят в Художественном, потому что ваша бывшая жена не хочет видеть в этом театре спектаклей по вашим пьесам.

— Да, эта сучка подмахивает худруку, — пробурчал хозяин квартиры, — и вертит им, как хочет… Тоже мне новости.

— Ну так вот, — продолжал я. — И вы положите пьесу в стол, тогда как ее с руками оторвут в любом другом театре…

— Откуда ты знаешь? — удивился тот. — Ты что, ее читал?..

Мне хотелось сказать: я ее смотрел, но это бы прозвучало по-идиотски. Хотя в перестройку «Гражданский брак» прошумел на всю страну. И не только — на нашу. Пришлось выкручиваться.

— Чутье у меня… Да вы спросите у Станислава Мелентьевича, он подтвердит.

— Ну-у, может — в «Современник» предложить, — задумчиво произнес Сивашов.

— Именно — в «Современник»! — подхватил я. — У них там сейчас идут активные поиски современной пьесы на актуальную тему… Им такое и нужно.

— О, за это надо выпить!

Он потянулся к бутылке, но я ее схватил первым.

— Научите меня играть в преферанс?..

— Научу-научу… — нетерпеливо проговорил драматург. — Наливай!

Сивашов назначил мне время первого занятия, и мы распрощались. Рабочий день уже подошел к концу, так что в редакцию мне можно было не возвращаться. И я направился домой.

В прихожей меня встретила Надя. На губах ее цвела улыбка, а в глазах застыл упрек. Женщины есть женщины. Они считают, что мужчина должен быть при них неотлучно, даже если он и не муж.

Я сразу же залез в ванную, а когда вышел из нее, родственница позвала к столу. Правда — не на кухню, а в наше с ней жилище. Это меня удивило, но не насторожило. Соседей не было видно, ну так они, может, отсутствовали или по комнатам своим сидели?.. Хотя почему все-таки Наденька накрыла к ужину не на кухне?.. Жареная картошечка. Квашенная капустка. Котлетки. Чай. Все очень просто и сытно. По-домашнему. Сама родственница ела мало. Больше на меня поглядывала. Виновато.

— Что-то случилось? — спросил я, набив брюхо.

— Да нет… — смутилась Надя. — Ничего особенного…

Так. Я поднял на неё уже более внимательный взгляд.

— А что именно?

— Да так… Марианна Максимовна на меня обиделась.

— Из-за чего?

Честно говоря, мне сложно было представить, из-за чего могла обидеться эта мягкая женщина.

— Да ни из-за чего! — возмущенно произнесла родственница. — Просто она меня ревнует…

Та-ак… Началось. Только ссор в коммуналке мне не хватало. И что теперь с этим делать? Юрьева, видать, почувствовала, что Савелий Викторович к Наденьке неравнодушен. Я прикинул, что тут можно сделать. Попробовать поговорить с Марианной Максимовной? А что я ей скажу?.. В такие дела лучше вообще не лезть, себе дороже.

— А ты что — дала повод? — спросил я, чтобы не молчать.

— Да какой там повод! — отмахнулась Наденька. — Я тут вообще ни при чем… Савелий Викторович меня в кино пригласил на воскресенье… Вот она теперь на меня и дуется.

— Могла бы отказаться, — пробурчал я.

— Да с какой стати? — вскинулась она. — Она же не жена ему, чтобы командовать!

— Марианна Максимовна на работу тебя устроила, — напомнил я.

— Устроила! Ну и что?! Театр — не ее личный, а государственный…

— Слушай, Надежда, — устало произнес я. — Не мути воду. Ты у нас без году неделя, а уже вносишь раздор. Мне эти люди — больше, чем соседи. Они мне почти родня.

— А я разве не родня? — надула Наденька губки.

— Родня. Вот потому я тебя и прошу, откажись от похода в кино с Телепневым, — сказал я. — Хочешь, я сам с тобой схожу!

— Хочу! — буркнула она.

— Вот и ладно, — вздохнул я. — Спасибо за ужин!

Я поднялся из-за стола и вышел в коридор. Постоял в задумчивости возле двери соседа. Постучал. Послышался глухой отклик. Я толкнул дверь и вошел.

— Добрый вечер, Савелий Викторович!

— А-а, Тёма! — не слишком радостно воскликнул он. — Добрый вечер! Заходите.

— Я на минутку, — пробормотал я. — Простите, повод дурацкий, конечно, но… Вы и вправду Надю в кино пригласили?..

— Пригласил… А что здесь такого?

— Ничего, но Марианна Максимовна, похоже, расстроилась.

— Кто же ей сказал об этом? — удивился Телепнев. — Неужели… Надя?!

— Похоже на то.

— Зачем же она это сделала?..

— А черт ее разберет! — буркнул я и выскочил из его комнаты.

Ворвался в свою. Родственница складывала в стопку грязные тарелки.

— Так это ты сказала Юрьевой, что идешь с Телепневым в кино? — с трудом сдерживаясь, спросил я.

— Я, — как ни в чем не бывало, ответила она. — На кухне готовили, болтали о том, о сем, ну я и сказала…

— Да кто ж тебя за язык тянул?.. Промолчать не могла?!

— Да почему я должна молчать! — пожала плечами Надя. — Не в ЗАГС же собрались. Тем более — я же уже отказалась, какие ко мне еще претензии?

— Никаких, — вздохнул я, не зная, как начать объяснять такие очевидные вещи. — Только в следующий раз думай — кому и о чем рассказывать…

Глава 17

Родственница, конечно, на меня обиделась и, хлопнув дверью, ушла в ванную. А я, как ни в чем не бывало, уселся за стол. Надо было записать еще один рассказ из «Откровенных сказок». А вдруг Мизин уже прочел и предложил мои рассказы кому-нибудь из своих коллег, командующих молодежными журналами? Для «Грядущего века» мои опусы слишком уж легкомысленны, как тот, название которого, «КАК ПЕТР ПЕТРОВИЧ К ЧЕРТУ ХОДИЛ», я сейчас вывел на листке бумаги.

Обычный пенсионер ходит по кабинетам, пытаясь получить пустяковое разрешение на разведение цветов в палисаднике многоквартирного дома, но его все время направляют в следующую инстанцию. Наконец, очередной чиновник в сердцах посылает Петра Петровича к черту. Ну а пенсионер отправляется в Пекло, дабы получить требуемое разрешение, хотя бы и от князя тьмы. Увы, в Пекле оказалось не лучше. Там тоже процветает махровый бюрократизм. И в конце концов, неутомимого пенсионера послали к… людям.

Утром в четверг я отправился на работу. Первым делом подошел к Валентине Антоновне и попросил ее напечатать мой рассказец. Она строго посмотрела на меня поверх очков, однако кивнула, соглашаясь. Я так понял, что с меня, как минимум, шоколадка. Евлампий Мефодьевич спросил меня о том, как прошла встреча с драматургом Сивашовым. В том смысле, что просмотрел ли он корректуру. Я честно ответил, что нет, ибо пребывает в запое, но поручил это сделать мне.

— Ну что ж, вам, как начинающему литературу, это будет полезно, — пробормотал завотделом, — только будьте аккуратны с правками. Марк Эрастович-то, когда протрезвеет, поднимет крик, если обнаружит в тексте своей пьесы изменения, которые ему не понравятся. Это сейчас ему как будто бы всё равно.

— Лучше я ничего менять не буду, — улыбнулся я. — Только приму правки по орфографии.

Начальник кивнул, и я приступил к работе. Первым делом просмотрел пресловутую корректуру. Обычно корректоры правят только орфографию и синтаксис, а если замечают стилистические или смысловые ляпы, то просто подчеркивают их карандашиком, предоставляя разбираться с ними автору или — редактору. В данном случае этим выпало заниматься мне. В каком-то смысле это было повышение, ибо такими вещами должен заниматься ответственный редактор, а не литсотрудник.

Я просмотрел всю правку корректора, не вдаваясь в содержание пьесы. Тем более, что речь в ней шла о повышении то ли отёла, то ли — надоев с отдельно взятой коровы. В общем — это была драма о современной колхозной жизни. Передовая телятница Маруся борется с консервативной бригадиршей Фёклой, которая привыкла к устаревшим формам хозяйствования и тянет молочную ферму назад, ко временам хрущевского волюнтаризма. В общем — скука смертная. Кто это будет читать? А если поставят в театре — как такое смотреть?

Впрочем, не моя это забота. Я хорошо помнил, что процентов восемьдесят литературной продукции, производимой в СССР, было именно такого толка. «Толстые» литературные журналы старались, по возможности, публиковать в своих номерах что-нибудь по-настоящему интересное читателю, наряду с производственной или другой идеологически правильной лабудой, вроде пьесы Марка Сивашова «Марусины рассветы», с которой я сегодня возился. Я же поклялся себе, что не потрачу ни минуты на сочинение подобной ерунды. Пусть даже и неплохо оплачиваемой.

Нет. Мои книжки не будут лежать мертвым грузом на полках магазинов и библиотек. Их станут расхватывать, как горячие пирожки морозным днем. Товароведы в книжных начнут припрятывать мои сочинения, дабы распределять оные по нужным людям, а из библиотек их будут красть не слишком чистоплотные посетители. На черном рынке томики моих романов и повестей пойдут по цене в пять, а то и в десять раз выше номинала. И жаждущие чтива трудящиеся станут безропотно выкладывать кровно заработанные рублики. Ух! Размечтался… Но, как утверждает одна компания из современной рекламы — мечты сбываются. Особенно если не сидеть на стуле ровно, а что-то делать в этом направлении.

Популярные произведения выпускались в Союзе невиданными тиражами: сто, двести, триста тысяч экземпляров первого издания, но это было каплей в море для советских читателей. Кратно увеличить тираж не позволяли типографские мощности, да и с бумагой в стране была напряженка, как сказано в одном популярном фильме, который сейчас еще не снят. Поэтому популярные книги буквально зачитывали до дыр, передавая из рук в руки.

Кстати, о фильме. Надо бы отпроситься у начальства сегодня. Ведь начало съемки в 15.00, а до киностудии нужно еще добраться. Я сунулся было с этим к Синельникову, но тот сказал, чтобы я обратился к главреду — но таким голосом, чтобы я, свежий молодняк, не ожидал там ничего хорошего. Впрочем, это меня как раз и не пугало.

Я бодренько зашагал в приемную товарища Мизина. Зиночка перехватила меня у двери в его кабинет. Приложила палец к губам и сделала страшные глаза, из чего я понял, что у Станислава Мелентьевича важный посетитель.

— У тебя срочный вопрос? — поинтересовалась она.

— Да вот отпроситься хочу, — пробурчал я. — У меня съемки в пятнадцать часов…

— Съемки? — оживилась секретарша. — Правда?! Где?

— На Центральной киностудии, — ответил я. — В картине у Мякина.

— Здорово! — восхитилась Зиночка. — Я попрошу Гошу, нашего водителя, он тебя подбросит.

— Ух ты! — обрадовался я. — Правда? Не знаю, как тебя и благодарить…

Но насчёт этого идея у Зиночки уже была.

— Пригласишь на премьеру.

— Всенепременно, — легко пообещал я.

Она кивнула и взяла трубку телефона.

— Гараж?.. Позовите Георгиева… Гоша, привет, это Зина… Отвезешь нашего сотрудника на Центральную киностудию… Да, сейчас… Хорошо, спасибо!

— Спускайся вниз. У подъезда остановится «ЗИМ». Водитель Гоша…

— Никогда не ездил на «ЗИМе», — сказал я и спохватился: — А как же насчет разрешения уйти с работы?

— Считай это командировкой от редакции, — ответила секретарша, махнув наманикюренной ручкой.

Пришлось сгрести ее в охапку и чмокнуть. Метил в щеку, но она юрко и сообразительно подставила губы. Для меня это не стало сюрпризом, но я сделал вид, что немного ошеломлен нашим первым поцелуем. Он и был первым нашим поцелуем в этой второй моей жизни. Правда, в предыдущей мы впервые поцеловались не в приемной главреда, а в Перелыгино — писательском поселке. И не только, конечно же, поцеловались. А вот здесь и сейчас продолжение себе мы не могли позволить. Пришлось оторваться от ее пышных, свежих губ и отправляться на киностудию.

Я зашел в отдел, сказал несколько удивленному Синельникову, что меня отпустили, взял свою одежку и шапку и спустился в холл, а оттуда — на промозглую улицу. Весна все нахальнее отнимала у зимы завоеванные стужей позиции. С крыш срывались сосульки, расшибаясь на множество хрустальных осколков. Главное — в этот момент не оказаться ненужной прослойкой между сосульками и асфальтом. Стоя под козырьком над парадной дверью, я повертел головой и увидел красивый черный автомобиль, притормозивший напротив. Когда-то в таких разъезжали министры, а теперь, видать, главные редактора и некоторые везунчики-литсотрудники.

Распахнув дверцу, я с важным видом, словно и впрямь был послан по важному делу в местную командировку, погрузился в мягкие объятия министерского сиденья. За рулем сидел мужик лет сорока, весь в коже — куртка и кепка, по крайней мере, в цвет авто. Я пожал ему руку, как у любого шоферюги, мозолистую и темную от въевшихся в кожу масел. Он мягко добавил газу, и «ЗИМ» вписался в общий поток городского транспорта. Эх, жаль, не увидит никто из знакомых, как я на нем разъезжаю. Да еще — с шофером!

Интересно, можно ли такой купить? Я вообще-то знаю, что «ЗИМы» не поступали в свободную продажу, но ведь люди ушлые чего только ни умудрялись доставать в советское время. Впрочем, мне еще надо начать хотя бы толком зарабатывать. У самого в одном кармане смеркается, а в другом — заря занимается, а туда же — об автомобиле представительского класса размечтался. Пока я мечтал, мы доехали до киностудии. Увидев столь представительный экипаж, вахтер пропустил нас без вопросов, да еще взял под козырек.

— К какому павильону доставить? — спросил Георгий Георгиев, которому, видать, уже приходилось здесь бывать.

— К седьмому, — ответил я.

Шофер кивнул, и вскоре мы были уже у ворот огромного здания, напоминающего самолетный ангар.

— Вас ждать?

Как ни соблазнительна была эта идея, но я покачал головой. Ведь неизвестно еще, на сколько затянется первый съемочный день.

— Нет, — произнес я со вздохом. — Спасибо вам большое!

— Не за что! — откликнулся Гоша. — Удачи, парень!

Открыв дверцу, я выбрался наружу и услышал знакомый смех. Из остановившегося рядом красного «Москвича» выбралась… Анастасия Трегубова.

— А я и не знала, что ты такая важная птица, — сказала она, когда мы с ней приветственно обнялись.

— Это служебный! — сказал я. — Мне-то не по чину.

— Я так и поняла, — кивнула актриса. — Ну что, дрожишь?..

— С какой это стати? — хитро прищурился я.

— Можно подумать, что это у тебя будет не первая съемка, а сотая…

— Не, я просто не знал, что нужно дрожать.

— Не нужно, — пробормотала Настя. — Хотя я вот дрожу…

Видно, мне не показалось, что она несколько завидует моему лёгкому, как летний ветерок, настрою.

— Ну так у тебя точно — не первая.

— Нет, но у меня профессиональный мандраж, а ты — дилетант, — выкрутилась она.

— И надеюсь им остаться.

— Не спеши, — усмехнулась моя собеседница. — Знаешь, как у нас говорят? Пока режиссер не сказал: «Стоп, снято!», ни за что ручаться нельзя… Да и после — тоже…

— Поживем — увидим.

В ворота была врезана небольшая дверь. Отворив ее, я галантно пропустил вперед Трегубову, а затем вошел сам. Внутри было и темно, и светло одновременно. Темно — потому что не было ни одного осветительного прибора, который бы давал рассеянный свет, каждый излучал свой поток в определенном направлении, а светло потому, что приборов этих было слишком много. То и дело приходилось зажмуриваться, когда наткнёшься взглядом на луч одного из бесчисленных прожекторов.

Спасибо Насте, без нее я бы заблудился в этом бедламе. Я и так брел, словно слепой, спотыкаясь о толстые силовые кабели, похожие на черных змей. Павильон был перегорожен фанерными переборками, которые с лицевой стороны выглядели стенами то обыкновенных квартир, то каких-то более фешенебельных обиталищ. И тут же можно было наткнуться на кусок скалы, поросшей лишайниками, ощутить брызги горного ручья, которые несет искусственный ветер от огромных вентиляторов с авиационными винтами. Самое смешное, что все это могло вдруг сдвинуться с места и уплыть в слепящую мглу.

— Па-аберегись! — орали работяги, толкающие тележки с камерами и прожекторами по рельсам, проложенным по бетонному полу.

Трегубова дергала меня за рукав, чтобы убрать у них с дороги. Наконец-то мы достигли выгородки, на которой красовалась надпись: «УМИРАЕТ ПОСЛЕДНЕЙ». В нее вела полноценная дверь, и когда мы с Настей переступили порог, то оказались в помещении, озаренном обыкновенными лампами дневного света. Здесь тоже было полно суетящихся людей, но, по крайней мере, можно не опасаться, что сшибут с ног тележкой с краном, на котором висит тяжеленная кинокамера.

— А-а, вот и вы! — воскликнул Мякин, появляясь из-за внутренней перегородки. — Спасибо, что не опоздали… Идите переодеваться и гримироваться. Сегодня снимаем сцену знакомства Желтова и Румянцевой в особняке.

Меня тут же окружили и оттащили от моей спутницы. Через минуту я уже оказался в гримерной, где мне выдали костюм — брюки-клеш, тельняшку, бушлат и бескозырку с серебряными буквами на черной ленте, которые складывались в слово «АСКОЛЬДЪ».

Знакомый набор. Бескозырку напялить мне не дали, усадили в кресло перед зеркалом-трельяжем и принялись гримировать, сверяясь с какой-то картинкой. Примерно через час, в зеркале появилось другое лицо — мое и в то же время — не мое.

Я посмотрел на него несколько секунд, привыкая.

Теперь можно было напяливать и бескозырку, а также патронташ и портупею с маузером. В этом виде меня и привели на съемочную площадку. Она представляла собой декорацию комнаты, обставленной во вкусе богатых людей начала века. Гобелены на стенах, кресла с гнутыми ножками, рояль, фальшивые окна с не менее фальшивым пейзажем за ними. Все это освещалось с разных сторон, так что ни предметы, ни люди, здесь находящиеся, не отбрасывали тени. Людей, кстати, было более, чем дофига.

Не думаю, что здесь присутствовали посторонние. Это же не натурные съемки. Все, включая актеров — их можно было отличить по костюмам и гриму — находились на ногах. Сидел только один человек — режиссер. Он сосредоточенно изучал какие-то бумаги, потом вынул из нагрудного кармана «вечное перо», подмахнул листы и передал юркому человеку в костюме-тройке и круглых очках. Тот взял их, удовлетворенно кивнул и покинул площадку. Остальные остались на месте. Наконец, Григорий Фомич обратил внимание на присутствующих.

— Так, — сказал он. — Объясняю задачу… Екатерина Румянцева сидит в особняке своего жениха и ждет его возвращения. Ей тревожно, потому что Гражданская война докатилась и до Сибири. У них в уезде пока тихо, он находится на нейтральной территории, но ее жених, золотопромышленник Севрюгин, уехал в город, чтобы разузнать, скоро ли к ним придут белые.

Он похмыкал, воздел палец кверху и продолжил скороговоркой:

— От этого зависит их с невестой судьба. Однако совершенно неожиданно в поместье приезжает отряд красных, которыми командует бывший балтийский матрос Желтов… Мы снимаем сцену его появления в зале, где музицирует Румянцева. Чекист входит один, оставив своих бойцов в соседних помещениях. Как крестьянскому сыну, ему любопытно взглянуть на барышню, но вместе с тем, он хочет узнать о Севрюгине… Это общая экспозиция, теперь собственно мизансцена… — он кивнул на Трегубову. — Румянцевой тоже любопытно, хотя и страшно. Она слышала о красных разные ужасы, тем более — о петроградских матросах. Ей чудится, что вот-вот ворвется чудовище и растерзает ее, а входит-то обыкновенный парень… Трегубова, ты учти, в этой сцене важно не переиграть, ведь она определяет всю историю их дальнейших отношений… Краснов, вы тоже постарайтесь обойтись без наигрыша, ведите себя так, как поступили бы вы сами, с учетом вот этих всех обстоятельств, что я вам излагаю. Сначала репетируем… Трегубова, садитесь к роялю… Так, что здесь? Сначала вбегает горничная… Молчанова, приготовьтесь…

Настя подошла к роялю, села на вращающийся табурет, открыла крышку, положила пальцы на клавиши. Не раздалось ни звука. Понятно, звук будут писать потом. Актриса в платье горничной выскочила из декорации через двустворчатую дверь.

— Начали! — скомандовал режиссер.

Дверь распахнулась, на площадке появилась Молчанова, вернее — по сценарию — горничная Глаша.

— Что там за шум, Глаша? — спросила ее Румянцева, в облике и взгляде которой мало что осталось от Анастасии Трегубовой.

— Солдаты, барышня! — выпалила та, будто и вправду чего-то испугалась.

— Какие еще солдаты? — терпеливо осведомилась барышня.

— С ружьями!

— Экая же ты бестолковщина… — вздохнула Румянцева. — В погонах или без?..

— В кожанках, барышня!

— А офицеры среди них есть?

— Нет, конечно! Это красные! Матрос у них главный!

Барышня вскочила, прижала стиснутые руки к груди, но справилась с собой и произнесла:

— Пригласи же матроса, Глаша…

— Краснов, на исходную! — скомандовал Мякин.

Я тоже вышел из декорации, лихорадочно припоминая свои реплики и последовательность действий. Вслед за мною за двери выскочила Молчанова, кивнула мне. Я сдвинул бескозырку на затылок для пущей лихости, поправил портупею и снова шагнул на съемочную площадку. Первое, что я увидел — это откровенно враждебный взгляд Насти, направленный на меня… Нет, не Насти, конечно, а Екатерины Румянцевой. Я вспомнил, мы же репетировали эту сцену… или не эту? Ладно, что он там говорит?..

— Вы здесь хозяйка? — гаркнул я.

— Стоп-стоп-стоп! — вмешался Григорий Фомич. — Не рявкайте, Краснов, вы не на палубе линкора… Вы лихой парень, вам нравится барышня, хоть она и из враждебного класса… Вот бескозырочку-то вы правильно заломили… Это хорошо… Под бескозырочку и настроение должно быть… Чуете? На исходную!..

Я опять вышел за дверь и снова зашел в декорацию залы. Теперь я не спешил, неспешно оглядел помещение и как бы между прочим поинтересовался:

— Вы здесь хозяйка?

Глава 18

Второй мой выход на съемочную площадку понравился режиссеру больше, но все-таки погонял он и меня, и настоящих актеров, участвующих в этом эпизоде, еще около часа, прежде чем велел отдохнуть перед съемкой. Честно говоря, я уже был весь в мыле, а ведь мы еще не отсняли ни одного кадра! М-да, работенка у киношников… Это тебе не по красной дорожке красиво пройтись. В перерыве мне подправили грим, напоили холодной водой и дали возможность посидеть под вентилятором. Все-таки «юпитеры» — осветительные приборы — жарили, как полуденное летнее солнце.

И вот снова раздалась команда вернуться на площадку. И если на репетиции весь эпизод мы проходили разом, то съемка велась поэтапно, в зависимости от раскадровки. Или как-то так. Я не слишком хорошо разбираюсь в этом деле. Когда все дубли были сняты, Григорий Фомич объявил рабочий день оконченным. Можно было смывать грим и переодеваться. Я чувствовал себя выжатым, как лимон. В горячем цеху и то было легче. Утешало лишь то, что за участие в кинофильме мне полагалась зарплата.

Когда я умылся и переоделся в свое, меня нашел тот самый юркий человечек в круглых очках, который оказался директором картины товарищем Фальцманом. Он и сообщил, что должен со мною заключить договор на участие в фильме «Умирает последней» в качестве исполнителя одной из главных ролей. Из договора следовало, что оплата мне будет начисляться по первой категории, двести пятьдесят рублей в месяц за съемочный период и сто шестьдесят во время простоя. Не так уж и плохо, если учесть, что я не народный артист и не яркое дарование. И это еще не все! Мне полагался разовый гонорар в размере двух тысяч рублей после окончания съемок. Так что игра стоила свеч.

— А нельзя ли от всей этой роскоши получить аванс? — спросил я у директора.

— Если Григорий Фомич подпишет, то я не возражаю, — ответил Фальцман. — Сто шестьдесят рублей, как за вынужденный простой… Пишите заявление.

Вот это я понимаю, пошли дела!

Он вынул из портфеля чистый лист бумаги и дал мне авторучку. Под его диктовку я написал заявление на получение аванса, и директор кинулся ловить режиссера, чтобы получить у него подпись. Мякин подмахнул почти не глядя, и Фальцман направил меня в бухгалтерию студии. Я покинул павильон и отправился к административному зданию. Хорошо, что рабочий день еще не закончился. В бухгалтерии тоже не слишком долго меня мурыжили, так что вскоре я положил себе в карман шестнадцать червонцев и в превосходном настроении отправился домой.

Естественно, я зашел в «Гастроном» и набрал продуктов. Надо было кормить и себя, и родственницу, которая была лишь в самом начале трудового пути. Я очень надеялся на то, что удастся сгладить конфликт между Надей и Марианной Максимовной, и потому сверх обычных макарон, консервов, картошки и прочего чая купил торт «Ленинградский», дабы устроить дружеское чаепитие. С этой поклажей я пересек порог квартиры осторожно, словно ступал на минное поле. Тихо. Ладно. Разулся и сразу поволок покупки на кухню. Там выгрузил их на стол и начал распихивать по холодильнику и шкафчику.

Потом вернулся в прихожую, снял пальто и шапку и вошел в свою комнату. Здесь тоже было тихо. Я постучал в бывшую родительскую, а теперь — комнату родственницы. Тоже тихо. Приотворил дверь. В комнате было темно. Все ясно — Наденька еще не вернулась с работы. И Юрьева, видать, тоже. Они же в одном театре служат. Надо бы пожрать, но возвращаться на кухню и разогревать себе ужин не захотелось. Первый в жизни съемочный день, хоть и начался после полудня, но отнял очень много сил, так что решил немного передохнуть и поваляться на диване. И, разумеется, сразу уснул.

Меня разбудила вернувшаяся с работы родственница. Щеки ее разрумянились от мороза, а глаза весело блестели. От вчерашней обиды не осталось и следа.

— Как прошел день? — спросила она прежде, чем нырнуть к себе.

— Отлично! — ответил я. — Был на съемках.

— Ух ты! — выдохнула она. — И как там?.. Какие-нибудь знаменитые актеры были?

— Моими партнершами были сегодня только Трегубова и Молчанова.

— Трегубова? — переспросила Надя. — Это та, которая в «Черном серебре» играет?..

— Она.

Я кивнул и вспомнил, как смотрел этот фильм перед встречей, как я думал, я её муженьком.

— Классно!.. Возьмешь для меня автограф?

— Возьму.

— Подожди-ка. У меня есть открытка с ее фотографией, — деловито продолжала девица. — Вот на ней пусть и распишется.

— А моего автографа тебе не нужно? — усмехнулся я.

— Ну-у… ты же пока не знаменитость.

Она вопросительно посмотрела на меня, как будто хотела, чтобы я ей подтвердил, что не стал в одночасье звездой.

— Я пошутил, — отмахнулся я и добавил: — Наденька, я там продукты принес… Неплохо бы что-нибудь сообразить насчет ужина.

— Хорошо, — кивнула она. — Сейчас что-нибудь приготовлю.

Родственница шмыгнула к себе. Я еще немного повалялся на диване и отправился умываться. В это время вернулись с работы соседи. Квартира сразу ожила. Я воспользовался случаем и пригласил обоих на чаепитие с тортом. Телепнев согласился с радостью, видать, не столько из-за тортика, сколько из-за возможности посидеть за одним столом с Наденькой. Юрьева встретила мое предложение прохладно, не исключено, что по той же причине. Чтобы немного ее подбодрить, я обещал рассказать о том, как прошел мой первый съемочный день.

Это подействовало. Во всяком случае, Марианна Максимовна улыбнулась и пообещала прийти на чаепитие. Пока мы с ней разговаривали, мимо нас по коридору гордо проследовала моя родственница. Обе соперницы за сердце Савелия Викторовича едва кивнули друг другу в холодном приветствии.

Да, обстановка в квартире накаляется. И ума ни приложу, что делать? Не гнать же девчонку на улицу? Да и поздно. Я ведь ей даже комнату родителей отдал, а теперь что скажу? Извиняйте, ошибочка вышла… А даже если ее выгоню, она что-нибудь да придумает, перейдет в комнату Телепнева, и диспозиция останется той же — если не хуже.

Надя, как образцовая хозяйка, быстро накрыла на стол, и мы с ней поужинали. Потом я поднялся и пошел звать соседей на чаепитие. Савелий Викторович явился сразу. И тут же кинулся помогать девушке. Он вымыл посуду, пока она кипятила воду и заваривала свежий чай. Я же взял на себя почетную обязанность нарезать торт. Когда стол был накрыт, пришла Юрьева. Даже я остолбенел, увидев ее, что уж говорить — о сопернице. Телепнев, я и Наденька — все мы были в домашнем затрапезе, а вот Марианна Максимовна выглядела как истинная леди.

Она надела платье, какого я никогда на ней не видел, синее с блестками и большим вырезом на груди. Волосы распустила по плечам и сразу стала выглядеть лет на пять моложе. К тому же макияж подчеркивал ее женственность. По сравнению с Юрьевой, моя родственница выглядела деревенской простушкой. И она в один миг очень хорошо это поняла. Насупилась, уткнулась в свое блюдце, принялась ковырять ложечкой кусок «Ленинградского». Марианна Максимовна победно оглядела присутствующих и спросила:

— Ну и как прошел первый съемочный день, Тёма?

— Да-да, расскажите! — подхватил Савелий Викторович.

Я принялся рассказывать. Естественно — чуть приукрасив. Мне хотелось, чтобы Надя перестала кукситься и вообще все заулыбались, наконец. И вот когда я дошел до описания того, как на меня обрушилась декорация, и, вскочив, я пробил головой нарисованное окно да еще пальнул из маузера, заряженного холостыми патронами, разбив при этом осветительный прожектор, соседи расхохотались. Поневоле улыбнулась и родственница. Дабы закрепить успех, я принялся заливать дальше, уснащая рассказ совсем уже дикими подробностями. Все-таки хорошо быть писателем, можно врать, не краснея. Ведь это не вранье, а творческий вымысел. Художественное преувеличение.

В общем, вечер прошел весело. Когда я иссяк, Телепнев принялся рассказывать безопасные политические анекдоты. Безопасные, потому что героями их были Хрущев, Микоян и другие партийные вожди, уже отправленные в отставку. Впрочем, анекдоты оказались довольно смешными. Дамы, во всяком случае, хихикали. Потом Юрьева стала пересказывать театральные сплетни — кто с кем развелся, кто на ком женился, кто кому изменил. Уж не знаю, как остальным, а мне это было мало интересно. Я понимал, что соседка таким образом демонстрирует свою осведомленность в жизни богемы, чтобы соперница чувствовала себя провинциальной дурочкой.

Откровенно говоря, мне стало жалко Надю, и я решил ее взять с собой на киностудию и познакомить с Анастасией. Пусть сама возьмет у нее автограф. После чая меня снова начало клонить в сон. К счастью, сотрапезники мои тоже засобирались на боковую, и мы разошлись. Я опасался, что родственница начнет плакать и жаловаться на выходки Марианны Максимовны, но ничего этого не произошло. Наденька сразу же ушла в ванную, а потом к себе. Утром нам, как обычно, будет не до разговоров.

В пятницу, кроме работы в редакции, у меня никаких других дел не было. Я узнал у Зиночки номер телефона Сивашова и позвонил ему в обеденный перерыв. Голос у драматурга был на удивление трезвый. Он узнал меня и даже помнил о нашем уговоре. Пригласил к себе в субботу, на вечер. Что ж, отлично. Освою азы преферанса. А больше мне и не нужно. Откровенно говоря, дальше этого мои планы пока не распространялись. Да я особенно и не торопился, ибо месть — это блюдо, которое подают холодным.

Перед окончанием рабочего дня главный редактор пригласил меня к себе в кабинет. Когда я вошел, кроме хозяина, в нем был еще один человек. Я его знал, а вот ему было невдомек, что я его знаю. Это был Толстиков, Сергей Аполлинариевич, главный редактор журнала «Молодежная литература». Самому Толстикову было уже за шестьдесят, но некогда он написал несколько неплохих книжек для детей старшего школьного возраста и считался большим специалистом в литературе для детей и юношества. Потому его присутствие в кабинете Мизина точно не было случайным.

— Вот, Сергей Аполлинариевич, — сказал главред «Грядущего века», — мой новый сотрудник, а заодно автор тех рассказов, которые я тебе присылал.

— Краснов! — представился я, пожимая обоим главным редакторам руки.

Станислав Мелентьевич кивнул мне на свободное кресло и наполнил три рюмки, что стояли перед ним на серебристом подносике, коньячком. Вслед за начальником и его гостем я тоже поднял хрустальный сосудик и опрокинул содержимое в себя. Толстиков поглядывал на меня доброжелательно. Неужели ему понравились мои рассказы? В моей первой литературной молодости отношения с «Молодежной литературой» у меня не слишком складывались.

— Я прочитал ваши рассказы, молодой человек, — сказал Сергей Аполлинариевич. — Признаться, удивлен… Нет, я понимал, что Станислав Мелентьевич не стал бы мне рекомендовать произведения начинающего литератора, если бы в них не было проблеска истинного таланта, но меня удивило, что они написаны так, словно за плечами автора большая жизнь, а ведь вам всего лет двадцать, верно?..

Я кивнул.

— Ну вот, — продолжал главный редактор «Молодежной литературы». — Впрочем, Лермонтов в ваши годы был уже сложившимся поэтом, а в двадцать пять написал «Героя нашего времени»…

— Да и ты, Сережа, в двадцать пять уже гремел на весь Союз, — подольстил ему Мизин.

— Ну тогда мы рано взрослели. Время было такое… — пробормотал тот. — В общем, товарищ Краснов, мы на редколлегии обсудили и готовы включить ваш рассказ в мартовскую книжку журнала.

— Только один? — набравшись наглости, спросил я.

— Пока — один, — с некоторым удивлением кивнул Толстиков.

— На сегодняшний день у меня готово четыре рассказа, задумано еще несколько, которые я смогу написать в ближайшее время, — продолжал я набивать себе цену. — Если вы будете раз в месяц публиковать по одному рассказу, то процесс затянется на год, если не больше…

— Что же поделаешь, — вздохнул Толстиков, — мы же не можем отдать под ваши рассказы целый номер.

— В таком случае, я их предложу в другие журналы.

— Ваше право! — развел руками главред «Молодежной литературы».

— Сережа, — вмешался Станислав Мелентьевич, — у вас же выходит серия сборников произведений авторов журнала, почему бы тебе не выпустить книгу Краснова?

— Мысль хорошая, — согласился тот. — Книжку издать можно, но только после нескольких журнальных публикаций. Так сказать, нужно пройти читательскую проверку.

— Ну так поддержи парня, — сказал мой начальник. — Заключи с ним договор на написание книжки рассказов, заплати аванс, вот он и потерпит годик…

— Он же не член Союза, — пробурчал Толстиков.

— Вот и поможем парню, дадим рекомендации.

Главный редактор «Молодежной литературы» рассмеялся и развел руками.

— Договорились, — сказал он. — Когда сможете написать остальные рассказы, товарищ Краснов? Для сборника понадобится примерно пятнадцать авторских листов… В прочитанных мною рассказах их в общей сложности около четырех, следовательно, нужно еще порядка десяти-одиннадцати…

— Идей у меня много, работаю я быстро, — не стал скромничать я. — Если выплатите аванс, через месяц будет вся книга.

— А он у тебя — хват! — одобрительно хмыкнул Толстиков. — В понедельник приходите в редакцию, приносите еще три рассказа, и оформим договор на книгу с выплатой аванса.

— В понедельник буду у вас с тремя рассказами, — пообещал я.

Хозяин кабинета снова наполнил рюмки.

— Выпьем за это!

Мы выпили, и я попрощался с важными литературными шишками. Аванс за книгу меня более чем устраивал. Вряд ли мне дадут более, чем двести пятьдесят рубликов за авторский лист, то есть три тысячи семьсот пятьдесят рублей за книжку. Если выплатят авансом половину, то в карман мне ляжет одна тысяча восемьсот семьдесят пять рублей! На такие шиши в СССР можно жить припеваючи. Не говоря уже о том, чтобы приманить осведомителей из банды Трегубова.

Я понимал, что довольно глупо ввязываться в историю с не предрешенным финалом, тем более теперь, когда дела мои пошли в гору, но уж больно хочется пощупать морды всей это сволочи. Тоже мне, хозяева жизни! Такая мразь только портит воздух, которым дышат трудящиеся. Завтра возьму у драматурга уроки, а заодно и выведаю у него разные подробности, известные ему о деятельности банды катал. Не в один же он присест просадил тридцать тысяч. Выходит, встречался с Трегубовым и Ко неоднократно.

Однако «допрос потерпевшего» будет завтра, а сегодня надо было как-то убить вечерок. Мне не улыбалось каждый раз разводить родственницу и соседку по разным углам, во избежание драки. Пусть у меня в кармане пока лежали не почти две тысячи, а всего лишь чуть больше сотни, но и этого было достаточно, чтобы посидеть в ресторанчике и вкусно отужинать. Вот только — с кем?

И тут я вспомнил о Лиде. Как-то нехорошо я с ней поступил, с хорошей девочкой. Так толком и не выяснив, чем же она хороша?.. Вот только как ее найти? Что мне известно о ней? Что ее фамилия Смирнова, что учится в Политехническом институте на втором курсе, знаю улицу и номер дома. И все… Подъехать к дому и спросить у местных, в какой квартире живут Смирновы? Хорошо, если скажут, а если нет?.. Еще вариант, позвонить в ректорат института и выяснить номер домашнего телефона студентки Смирновой…

— Зиночка, — обратился я к секретарше, ибо все эти размышления меня застали в приемной главреда. — Можно узнать номер ректората Политехнического института?..

— Можно, — ответила она. — А зачем тебе?

— Нужно узнать номер телефона одного автора, — соврал я.

— А он что, работает в ректорате Политеха?

— Нет, он там учится…

— Так какой ректорат, когда семь часов скоро, звони в справочную. Ты ведь фамилию и имя знаешь?

— Знаю, — кивнул я. — Даже — домашний адрес, правда, без номера квартиры…

— Тогда тем более! — воскликнула секретарша. — Набери ноль девять и спроси.

Я чуть не хлопнул себя по лбу.

— Так и сделаю, спасибо!

Я вернулся в свой отдел, где к этому времени уже все рассосались. Через несколько минут я уже знал номер телефона квартиры Смирновых. Благо в известном мне доме Смирновы жили только одни. Я набрал номер. Мне ответили довольно скоро. Женским голосом.

— Алё!

— Здравствуйте! — сказал я в трубку. — Могу я услышать Лиду?

Глава 19

— Я вас слушаю, — откликнулась она.

— Лида, привет! — обрадовался я. — Это Тёма!

— Привет! Куда это ты пропал?

Узнала. Умничка. Неужели и впрямь все это время помнила обо мне? Впрочем… Времени прошло не слишком много, просто у меня события пошли густо.

— Да у меня столько перемен в жизни, что голова кругом, — честно признался я.

— Какие? — тут же заинтересовалась Лида. — Расскажешь?

— Расскажу, — пообещал я. — При встрече… Ты сейчас свободна?

— Да.

Мне показалось, что ответила она с изрядной долей энтузиазма. Приятно!

— Тогда я заеду за тобой. Собирайся! Буду ждать у подъезда!

Она положила трубку, я тоже. Тут же схватил с вешалки пальтишко и шапку и покинул редакцию. Благо у нашего солидного издательского дома частенько дежурили таксисты. Ну еще бы! У нас бывают писатели, драматурги, поэты разные — люди зажиточные. Эх, мне бы сейчас «ЗИМ», на котором Гоша меня возил на киностудию, то-то бы Лида ахнула! Ну так на нем Станислав Мелентьевич, небось, укатил. По своим весьма важным делам, а скорее всего — по бабам. Охоч главред «Грядущего века» до этого дела… Я шагнул к первой же попавшейся машине, потянул ручку дверцы на себя.

— Вечер добрый! — сказал я водиле. — Свободны?

— Свободен, — буркнул тот. — Залезай!

Я с удовольствием принял это предложение. Назвал адрес. Таксист прогрел движок своего «ГАЗ-21», и мы покатили по вечерним улицам, залитым тёплым электрическим светом. Лиду ждать не пришлось, когда мы подъехали к ее дому, она уже стояла под козырьком подъезда, переминаясь с ноги на ногу в модных сапожках на свежем снегу. Я вылез из салона, помахал ей рукой, а шофер, видя, к чему всё, еще и посигналил. Помахав в ответ, студентка подошла к машине. Я распахнул заднюю пассажирскую дверцу, а когда Лида уселась, устроился рядом.

— Как вы думаете, — обратился я к таксисту, — в какой ресторан сейчас можно попасть?

— Сейчас? — переспросил тот, слегка даже присвистнув. — Трудно сказать, всё-таки вечер пятницы… Разве что в очереди постоять, дожидаясь, покуда место освободится.

Это не очень обнадёживало.

— Тогда поедем в Центральный Дом Литераторов, — быстро решил я.

— Желание клиента — закон, — пробурчал водитель.

— А ты хочешь меня в ресторан пригласить? — несколько запоздало осведомилась моя спутница.

— Ну, если получится… — хмыкнул я.

Такси подвезло нас к ЦДЛ, куда пускали только по членским билетам Союза Писателей. Я посмотрел на широкое, щедро освещённое крыльцо. На что я вообще рассчитывал?..

Ну во-первых, на везение! А во-вторых, я знал, что здесь имеется длинный подземный переход, отделанный кафелем и соединяющий два здания: старый особняк князя Олсуфьева и постройку пятидесятых годов. В эти времена сюда можно зайти с двух разных улиц, и знающие люди этим вовсю пользуются. Запутанными коридорами бывшего княжеского особняка они пробираются в Дубовый зал ресторана или Нижний буфет и — теряются среди более законопослушных посетителей.

Однако сегодня эти ухищрения мне не потребовались. Сработал первый вариант. Буквально нос к носу я столкнулся в дверях со… своим начальником! И я-таки угадал. Мизин был с неизвестной мне дамой — блондинкой в норке и на каблуках. Увидев нас с Лидой, главный редактор журнала одобрительно покивал головой.

— Станислав Мелентьевич! — обратился я к нему. — Будьте так любезны! Помогите пройти в ресторан!

— Следуйте за мною! — благосклонно скомандовал он.

Тети, дежурившие у входа, безропотно пропустили советского классика и его подружку, а нас с Лидой попытались тормознуть, но Мизин широким жестом показал, мол, эти — со мной, и мы очутились в до боли знакомом мне вестибюле. До боли — в буквальном смысле этого слова. Ведь именно в Центральном Доме Литераторов в XXI веке вашего покорного слугу настигла безвременная кончина. От воспоминания об этом меня бросило в жар. Я даже споткнулся на ровном месте. Спутнице пришлось подхватить меня под руку.

— Что с тобой? — спросила она удивленно.

— Ничего, — пробормотал я. — Просто качнуло, скажем так, взрывной волной судьбы…

— Нет, вы слышали, что он сказал?! — выкрикнул главред, причмокнув, будто отведал вкусного блюда. — Талант! Ей-богу, талант!

И он потащил нас в Нижний зал буфета. Обычно здесь начинали гульбу. Пропускали рюмку-другую, под легкую закуску, а потом поднимались в ресторан, где наедались от души, не забывая выпивать по маленькой, но много. Не знаю, как насчет блондинки, а вот моя спутница явно не представляла, что это за место. Да, в Центральный Дом Литераторов мечтала попасть вся советская столичная элита, но пускали-то далеко не каждого. Это Станислав Мелентьевич нас, можно сказать, продавил своим авторитетом, а так пришлось бы пользоваться контрабандным вариантом номер два.

Церберы-администраторы, в принципе, могли выписать посетителю разовый пропуск, но за хорошую взятку или по паролю: «Я от Иван Ивановича» или «Сидора Сидорыча…». Это срабатывало, да и то не всегда. Говорят, и самого Анастаса Микояна однажды не пустили. Правда, это случилось уже тогда, когда он перестал быть одним из вождей СССР и видным во всех смыслах деятелем, соратником Сталина и Хрущева, но все равно, история показательная. Я в свое время сюда впервые попал, только когда обзавелся заветной красной книжечкой, да и то порой норовили не пустить.

Жаль, не знал я тогда другого способа проникнуть или, как говорится, «протыриться» в писательский дом. А ведь как хотелось посидеть рядом с Евтушенко, Трифоновым или Окуджавой, рассмотреть развешанные на стенах Пестрого зала стишки и шутки завсегдатаев, например — Михаила Аркадьевича Светлова. Говорят, это именно он придумал армянское радио. Правда, сам великий советский поэт, чье имя навеки запечатлено в названии круизного теплохода из фильма «Бриллиантовая рука», отрицал это, приписывая эту славу парикмахеру Центрального Дома Литераторов Маргулису.

А это был не просто безвестный цирюльник. Моисей Маргулис — и в самом деле одна из местных легенд. Во времена моей первой жизни он стриг и брил всех крупнейших и не очень советских литераторов на протяжении целых тридцати лет. И проделывал это виртуозно. Например — точил опасную бритву в непосредственной близости от горла клиента. Правда, при этом развлекал его разговорами. Он был неистощим на еврейские истории из жизни, разные забавные случаи, анекдоты и меткие афоризмы. Байки Маргулиса так нравились писателям и поэтам, что многие из них удивлялись, почему он не пойдет в сатирики? Однако старый мудрый еврей отвечал, что у парикмахера всегда найдется работа, а писательская и артистическая жизнь может повернуться по-разному. И был совершенно прав.

Сам словоохотливый брадобрей тоже становился героем анекдотов — потому что не терялся среди богемы и за словом в карман не лез. Однажды маститый, но прижимистый советский драматург Абрам Арго после стрижки небрежно вынул из кармана двадцать копеек и швырнул на стол, где парикмахер держал свои инструменты. Маргулис удивился такой жадности человека, который получал не только громадные гонорары, а еще и отчисления с каждой постановки — о чём, конечно, известно было не только коллегам. Взяв монету двумя пальцами, словно жабу, он пустился в погоню за литератором. И настиг его в гардеробной, где живому классику помогали надеть шубу, которая стоила как пол-«Запорожца». Положив двугривенный на барьер, Маргулис сказал:

— Возьмите ваши деньги, сударь! Нищих я стригу бесплатно!

Все эти байки я на ходу изложил девушкам, пока мы поднимались из Нижнего буфета в Дубовый зал ресторана. При этом юмором я метил не только в Лиду, но и в подружку Мизина, которую звали Кристина. Было ли это ее настоящее имя — не знаю, но вот узнать ее поближе, мне, после трех рюмок коньячку в буфете, уже хотелось весьма остро… С коньячком, кстати, тоже надо бы притормозить, мне еще студентку-второкурсницу сегодня провожать — да и вообще. Не стоило раньше времени портить молодой организм.

Обеденный зал легендарного цэдээловского ресторана был расположен в бывшей парадной зале особняка князя Олсуфьева. Причем говорят, что почти все в нем сохранилось именно в том виде, в каком дом впервые увидел столичный аристократ. И было это около ста лет назад. Деревянные панели из мореного дуба, резные колонны, причудливое переплетение лестниц и балконов, изящные драпировки на окнах и в дверных проемах. Потемневшие от времени балки поддерживают высокий потолок, с которого свисает громадная хрустальная люстра, озаряющая столы с белыми крахмальными скатертями и салфетками, свернутыми конусом.

— Кстати, вы знаете, что изначально люстра предназначалась для метрополитена? — продолжал я проявлять эрудицию. — Однако товарищ Сталин решил сделать Алексею Максимычу подарок и велел повесить люстру здесь ко дню открытия клуба литераторов…

— А кто это, Алексей Максимыч? — спросила Кристина.

Я поглядел на нее с сочувствием, а Станислав Мелентьевич, который в это время изучал меню, пробурчал:

— Максим Горький, дура!

— А почему он тогда Алексей? — поспешила та с новым глупым вопросом.

Мизин только отмахнулся, Лида фыркнула в кулачок, а я сжалился.

— Максим Горький — это творческий псевдоним, — сказал я. — А по паспорту он Алексей Максимович Пешков.

— А-а, — сделала блондинка вид, что поняла, но по лицу я видел, что информация оказалась сложноватой для переваривания.

— А вы знаете, девушки, — продолжал я разливаться соловьем, — каких людей потчевали в этом ресторане?.. Ну, помимо Алексея Толстого, Константина Симонова, Александра Твардовского и других?..

— Знаю! — обрадовалась Кристина. — Толстого — знаю!.. Я кино смотрела… «Война и мир».

Образованная Лидочка Смирнова уже хихикала в открытую. Главный редактор «Грядущего века» отгородился книжкой меню, будто не он сюда привёл не обременённую излишним интеллектом красотку. А я — продолжал:

— Кстати, об актерах… Здесь потчевали севрюгой, паюсной икрой и рябчиками Марлен Дитрих, Жерара Филипа, Джину Лоллобриджиду, художника Рокуэлла Кента и даже Рональда Рейгана…

— Рейгана я знаю! — сумела удивить меня блондинка.

— Откуда? — спросил я, потому что понял, что сболтнул лишнего — Рональд Рейган приедет в Союз только в конце восьмидесятых, когда будет президентом США.

— Я кино смотрела, — снова сообщила Кристина. — «Семеро смелых»!

— Может — «Великолепная семерка»? — уточнила моя спутница.

Блондинка только плечами пожала. Мол, семеро их было, какая разница.

— Паюсной икры я вам не обещаю, — проговорил Мизин, привлекая внимание официанта щелчком пальцев поднятой руки, — но кое-чем мы с вами сейчас закусим…

А подошедшему официанту продиктовал:

— На первое — солянку, и смотрите, чтобы как положено, с лимончиком и маслинами… На второе — мясо в горшочке, а также — салат из свежей редиски, жюльен. Коньяку мужчинам, дамам — «сухарика» и в закупоренных бутылках… Ну и закусочки на ваше усмотрение… А после — кофе и десерт.

— Если я правильно понял — четыре порции каждого блюда? — уточнил официант.

— Совершенно правильно, — кивнул Станислав Мелентьевич. — И скажите шефу, что это для меня…

— Будет исполнено!

Он удалился. А я мгновенно протрезвел. Рука моя невольно дернулась к меню, которое официант захватил с собой — мне совершенно необходимо было свериться с одним из столбиков этой занимательной таблицы. Мой жест не остался незамеченным. Главред наклонился ко мне и пробормотал:

— Не журысь, Тёма, как говорят на Украине… Сегодня я угощаю, Разбогатеешь, пригласишь, так сказать, на алаверды…

Имя моего начальника, видать, подействовало на шеф-повара ресторана ЦДЛ волшебным образом, ибо первое подали на удивление быстро. Хотя, скорее всего, солянки у них было наварено на целую бадью. С устатку, да с морозца, да после трех рюмочек «пятизвездочного» горячее первое пошло на ура. У меня — по крайней мере. А там подоспело и мясо в горшочке. Приготовлено оно было отлично. Именно так, как я люблю, чтобы картошечка пропиталась бульончиком.

Девушки тоже лопали — будь здоров, не стеснялись. Видимо, дальновидно решили, что фигуру они и дома поберегут. Особенно обрадовались салату из свежей редиски, которую зимою было не достать. Запивали они яства красным полусухим. А мы с главредом, снова налегли на коньяк. Я поначалу удивился, почему он потребовал именно бутылку, а не графинчик, да еще — закупоренную, а потом вспомнил, что в советских ресторанах подвыпившим клиентам могли и «сливки» подсунуть — напитки, слитые из недопитых бутылок, а то и — бокалов. Сразу видно, что Мизин завсегдатай опытный.

Когда принесли кофе и десерт — четыре куска торта «Наполеон», Станислав Мелентьевич снова наклонился ко мне и прошептал:

— Ты после куда свою пассию поведешь?

— Да куда… Домой провожу.

— К маме с папой, значит…

— Куда ж еще… — вздохнул я. — К себе не могу. У меня соседи… Родственница…

Я вздохнул — не совсем уж картинно, чтобы девушки не заметили, но всё же заметно.

— Так ты в коммуналке живешь, — понимающе кивнул Мизин.

Я многозначительно пожал плечами. И позволил себе потешиться мыслью, что, видимо, это гениальность моих рассказов заставила Мизина позабыть, что я всего лишь рабочая молодёжь, почти безусая, без году неделя в литературе. Ну, или мои откровения о его собственной биографии.

— Ну с этим ладно… — пробурчал главред. — Примем тебя в Союз, а там видно будет. Однако сегодня у меня к тебе другое предложение… Поехали ко мне, все вчетвером, а?

— Я не против, — протянул я. — Только мы-то вам зачем?

— Криска одна ко мне не поедет, — пустился в откровения Мизин. — Она же из этих… из Дома Моделей, динамщица. Ресторанчик там, путевочку заграничную, шубку — это пожалуйста, а чтобы отработать — артачится… Места у меня навалом, четыре комнаты, из них — две спальные. Магнитофончик импортный, шлягеры… Винцо, фрукты… Поехали, танцы организуем.

— Поехали, — кивнул я.

— Ну что, девочки?! — воодушевился мой начальник. — Поели, попили, поедем кататься!

И, подмигнув мне, он достал портмоне, вынул из него стольник, небрежно швырнул на стол, тем же жестом, как тот драматург Арго — двадцать копеек. И встал. Я тоже, а девчонки поспешно запихнули в себя остатки своих кусочков торта. И мы поехали. На том самом «ЗИМе», на котором я недавно катался. Станислав Мелентьевич, на правах босса, сел впереди, что-то пробормотал Гоше. Тот кивнул. Видать, понимал хозяина с полуслова. Роскошный ретро-автомобиль и в самом деле покатал нас по сияющему ночными огнями городу, а уж потом повернул в сторону дома Драмлита. Я сидел на широком заднем сиденье в компании обеих девиц, чувствуя их горячие юные тела своими боками.

— Ну что, молодежь? — обернулся к нам главред. — Надеюсь, никто никуда не торопится? Завтра — суббота…

— Ой, а мне ко второй паре, — пискнула студентка Смирнова.

— Ко второй паре — подбросим! — великодушно пообещал Мизин. — До второй пары — уйма времени! Так что поедем ко мне… У меня Элвис Пресли, Джо Дассен, Робертино Лоретти… Потанцуем!

— Хочу танцевать! — игриво заявила Кристина.

Через пять минут мы уже высадились из машины и всей гурьбой ввалились в подъезд. Консьерж поднялся нам навстречу, сняв фуражку и кланяясь. Именитый жилец тут же выложил ему на стол червонец. Отчего старикан стал кланяться пуще, совсем как китайский болванчик. Вместительный лифт вознес нас на нужный этаж. Оказавшись в квартире, Станислав Мелентьевич скинул шубу и шапку прямо на пол и побрел то ли в сортир, то ли в ванную. В этом я был с ним вполне солидарен.

Однако сначала галантно помог девушкам снять шубейки и проводил их в гостиную. Даже будучи изрядно подшофе, я прекрасно помнил, где и что у главного редактора и секретаря Союза Писателей СССР в квартире находится. Сам запустил магнитофон, сам принес из кухни фрукты, из встроенного в мебельную стенку бара извлек пару бутылок вина, а из серванта — бокалы. В общем, когда хозяин явился к гостям, все уже было готово для продолжения вечера.

Мизин набрался так, что не держался на ногах, и танцевать с девушками пришлось мне. Не будь мне двадцать, я бы тоже уже свалился с ног, но юность и здоровье литейщика пока что успешно преодолевали алкоголь в крови. Однако вечер близился к завершению, и надо было как-то определиться — либо ловить такси и провожать обеих девиц — что меня не устраивало, либо уговорить их остаться ночевать у выдающегося советского писателя.

У меня даже забрезжила мысль сплавить одну из них, а с другой остаться в гостях. Нет, идеально было бы оставить обеих, но как они отнесутся к этой затее, я не знал. Предполагал, что вряд ли поддержат. Хотя каждая из них по отдельности проявляла ко мне знаки внимания. Причем не скрывая своих намерений друг от друга.

От хозяина квартиры помощи не было никакой. Вот уже час, как он дрых без задних ног на диване — тоже мне, хищник и ловелас. Время шло, гостьи уже клевали носом, и надо было что-то решать. И тут мне пришла в голову простая, но гениальная идея…

— Девчонки! — обратился я к ним. — В нашем распоряжении две спальни. Одна для вас, другая для меня… Не знаю, как вы, а я люблю спать просторно. Так что, с вашего позволения, занимаю комнату, которая по коридору справа…

Произнося это, я пристально смотрел обеим в глаза. И по глазам этим было видно, что спать друг с другом им не особенно хочется. Ну и правильно! Нормальные советские девчонки. А про то, что люблю спать просторно, я тоже не зря ввернул. В квартире Мизина было две кровати — одна двухспальная, а другая — полуторка. Я намеревался занять двухспальную. А они пусть на полуторной, если хотят. Убедившись, что особого энтузиазма Лидочка и Кристинка по этому поводу не испытывают, я пошел в ванную.

Там я, не стесняясь, принял душ и, обернувшись хозяйским полотенцем, вышел в коридорчик. И тут же наткнулся на блондинку. Увидев мою могучую и почти обнаженную фигуру, модель вытаращила голубые глазки. Я, как ни в чем не бывало, пошлепал в «свою» спальню, оставив ее «томиться на медленном огне». Увидев меня и положив на одну чашу внутренних весов возможность провести ночь в объятиях молодого и, на ее хмельной взгляд, привлекательного парня, а на другую — необходимость толкаться под одним одеялом с совершенно посторонней девицей, она должна была сделать правильный выбор.

Войдя в хозяйскую спальню, я сбросил полотенце и забрался под одеяло. Теперь оставалось только ждать, какая рыбка клюнет — большая или маленькая, хотя обе рыбки были чертовски хороши. Конечно, я был изрядно под хмельком и рисковал заснуть по главредовскому примеру, так и не дождавшись, покуда кто-то из них решится первой. Пока ждал, глаза упали на приемник, стоящий на подоконнике. Музыку может включить, романтики ради. Сказано — сделано, через несколько секунд я уже крутил радиоприемник и наткнулся на «Голос Америки».

— Таковы вкратце сообщения этого часа, а сейчас вкратце перейдем к обзору американской прессы о Советском Союзе…

Не знал, что у моего коллеги есть приемник, настроенный на короткие волны. Можно по разному относиться к этой программе, но прогнозы которые делались на «Голосе Америки» были подчас точнее чем у американских спецслужб. При этом аудитория ежедневной часовой передачи превышала десять миллионов человек. Помню в 90-м году слушал это радио и там товарищ Войнович обсуждал крушение СССР, когда как ЦРУ настаивало на том, что Союз будет еще долго существовать. Ну оставим, послушаем что расскажут господа «американцы». Я сделал приемник погромче и завалился на кровать.

На радио всерьез обсуждали тему ухудшения здоровья Брежнева и подчеркивалось, что советский генсек болен астенией, что ставит в тупик действующую систему власти и ставит под вопрос способность стратегического управления страной «вождя». Я послушал бредни ведущих о наркотической зависимости Леонида Ильича от нембутала. Но кое-что из этого бреда заставило меня вскочить с кровати и экстренно искать место куда записать вдруг пришедшую идею. Черт возьми, да это же гениально! Наблюдение в корне переворачивало ключевую мысль, которую я заложил в романе «своей жизни», отвергнутом в 2023 году редактору. Я напишу роман, который останется на века, обойду цензуру. Сумею достучаться до советских граждан, а потомки назовут меня провидцем! Я порылся на столе, нашел клочок бумаги и карандаш, включил свет. И стоя в чем мать родила начал записывать. Увлекшись, я не услышал ни скрипа открывшейся двери, ни шлепанья босых пяток по паркету. Но потом свет погас и чьи-то теплые ладошки закрыли мне глаза, прикосновение юной горячей кожи заставило отложить бумагу и карандаш. Лидка или-таки Кристина? Как-то глупо спрашивать…

Портьеры в спальне оказались хорошенько задернуты. А уличное освещение в эту эпоху было еще не настолько ярким, чтобы пробиться через плотную ткань. Так что кто именно из девчонок удрал от своей внезапной соседки по кровати, я поначалу не понял. Тем более, что мне стало не до размышлений ни на эту, ни на любую другую тему. Незнакомка сразу принялась меня горячо целовать, я, естественно, ответил и только вошёл в раж, мы нырнули под одеяло и продолжили там, как вдруг дверь в спальне распахнулась во второй раз.

На пороге стояла еще одна девушка, но кто — не разглядеть в темноте. Лишь виден обернутый широким полотенцем точеный силуэт, она явно только вышла из душа. И уверенным шагом последовала к кровати.

Вот блин! Что делать? Проблема в том, что ни одна, ни вторая не знали о присутствии в спальне своей оппонентки. Да я их сам попутал и не знал, кто из девчонок под одеялом, а кто только идет к кровати. И все это происходило под звуки диктора «Голоса Америки».

Развязка наступила стремительно, едва новая гостья нырнула под одеяло. Через мгновение послышался визг двух женских голосов в унисон. Зажегся свет…

Глава 20

— Я не поняла! — новая гостья оказалась Лидкой. Она уперла руки в упругие бока. — Криська, паскуда! Ты чего здесь?!

— Ой, прости! — выпрыгнула из моей постели обнаженная модель, прикрывая интересные места ладошками. — Кажется, я комнаты перепутала!

Девчонки уставились на меня с разных сторон. А я чего, я ничего, в женские разборки не влезаю.

Прикрываться у Кристины не очень получалось, но она особо-то и не стеснялась, игриво улыбалась, строя из себя дурочку. Так и выпорхнула из комнаты. Лида захлопнула за ней дверь и, выключив свет, направилась ко мне.

— Так-то ты меня ждал? — в ее голосе был упрек, но совсем не было злости или обиды.

— Я задремал, а тут она. Темно, как в танке, я думал, это ты… — немного слукавил я, хотя и понимал, что Лида не так проста.

Но девчонка сделала вид, что поверила. Юркнула ко мне под одеяло. Ее влажные волосы прилипли к моей груди.

Уснули мы нескоро. А когда я проснулся, ни Лиды, ни Кристины рядом не было. Я услышал звуки льющейся в ванной воды, но и только. Выбравшись из чужой постели, подобрал с пола свою одежонку, оделся и выглянул в коридор. Никого. Сунулся во вторую спальню. Здесь было пусто, а кровать — аккуратно застелена. В гостиной тоже никого не оказалось. Даже хозяина. Похоже, это он плескался в ванной, а девчонки просто удрали. И точно! В прихожей не осталось ни шубеек их, ни сапожек. Интересно, они это сделали раньше, чем главред проснулся или же нет?

Я бы тоже сейчас залез в ванную, но вчерашний кураж прошел, и мне стало немного стыдно, что я распоряжаюсь в чужой квартире, как в своей. Я, конечно, молодой нахал и все такое прочее, но… Я мог бы сейчас тоже потихоньку сбежать, но это было бы трусостью. Незачем, чтобы Станислав Мелентьевич думал, что я всего лишь мелкий пакостник.

Легок на помине, главред «Грядущего века» появился в гостиной. На нем был махровый купальный халат, мокрые волосы взъерошены. Увидев меня с бокалом в руке, он хмыкнул:

— А ты лихач, Краснов… Двух девок попользовал…

— А вы что-то слышали?

— Как пользовал — нет, — сказал он. — А то бы я вас шуганул… Утром проснулся, слышу, эти кумушки в прихожей шушукаются и хихикают… Обсуждают.

— Так получилось… — смущенно пробормотал я.

Не знаю, о чем хихикали кумушки, но я не стал вдаваться в подробности и рассказывать, что с моделью дальше поцелуев у меня не зашло, и что Лида оказалась не промах… Хорошо хоть, что девушки не в обиде и не в ссоре из-за нас, мужчин.

— Ладно! — отмахнулся Станислав Мелентьевич, потирая виски (все-таки похмелье давало о себе знать, вчера он принял на грудь по-молодецки). — Дело молодое. Я же не невесту проворонил. Срывай цветы удовольствий, пока молод… Я в твои годы тоже покуролесил, будь здоров, — вздохнул он немного тоскливо. — Был в наше время такой лозунг… Неофициальный, конечно… Комсомолка не должна отказывать комсомольцу… Считалось, что половой акт необходим для гигиены. Это потом, при товарище Сталине, закрутили гайки. Семья — ячейка общества, всё прочее. Процедуру развода ужесточили. Бабы, чуть что, в партком жаловаться бегут… Я от своей кое-как избавился…

— От Евгении Евгеньевны? — уточнил я.

Очевидно, Мизин всё равно считал, что держать от меня что-либо в секрете совершенно бесполезно.

— Откуда знаешь? — всё-таки уточнил он.

— В газете читал, — не моргнув глазом, соврал я. — Объявление о разводе.

— А-а, ну может быть, — кивнул Мизин, но тему не оставил. — И все-таки, Тёма, откуда ты все знаешь?.. И про пистолет, и про Реброва… Он ведь показал мне свою рукопись, а там и впрямь такое, за что во время оно башку бы сняли, а сейчас пожурят только, но всё равно так, что из задницы дым повалит…

— Дар у меня, Станислав Мелентьевич, — сказал я. — Что-то вроде развитой интуиции.

После того, в каких подробностях я пересказал ему скандал с рукописью, отделываться враньём о каких-нибудь догадках, намёках и газетных статьях было бы уже бесмыссленно.

— Ладно, допустим, — Главред наполнил стаканы. — Дело у меня к тебе есть…

— Какое, шеф?

Я принял стакан и очень серьёзно посмотрел на Станислава Мелентьевича — мол, я весь — внимание.

— Заработать хочешь?

— Ну, конечно, — быстро ответил я, гадая, что же он мне предложит.

— Понимаешь, строят сейчас в Средней Азии канал, — осушив стакан, продолжал он: — Великая стройка пятилетки. То, сё… В общем, верховодит там один товарищ, крупный партийный деятель районного масштаба… Нормальный мужик, хлебосольный, не жадный, но есть у него один недостаток — графоман он каких поискать. И, понимаешь, хочет в Союз наш вступить, в центральных издательствах печататься… Вот лежит у меня его рукопись, толстенная, как «Война и мир», и бездарная, как… Ну я даже не знаю с чем сравнить. Пишет он как раз про этот самый канал — казалось бы, на злобу дня, да ведь… — Мизин поводил в воздухе рукой. — Не каждому дано. Короче, Тёма, возьми ты эту рукопись и причеши ее… А его гонорар — тебе… Ты не волнуйся, с ним договорено. Ему эти деньги — тьфу! Ему известность нужна, а не фантики. И к тому же, он с одних баранов стрижет столько, сколько нам и не снилось. Ему славу подавай… всесоюзную, туда её.

Это бывает. Кому-то грамоту от начальства очень хочется на стенку повесить, а кому-то — иметь книгу с собственной фамилией на обложке, иначе жизнь и не удалась, вроде как.

— Хорошо, Станислав Мелентьевич, — кивнул я. — Отредактирую.

Видя, как легко я согласился, начальник добавил:

— Да ты понял ли? Там не редактура нужна, а полноценная литобработка. Глубокая работа с текстом., — сказал главред, зорко наблюдая за моим выражением лица. — Кстати, он как раз на следующей неделе приезжает, договор подписывать на книгу. Сведу тебя с ним, отрекомендую… А ты с него авансик возьмешь. Подходит?

— Договорились.

— Вот и славно! — обрадовался тот. — Большой груз с меня снимешь. А теперь иди… Мне работать надо.

Ушел я и сам с удовольствием. Вечером у меня был запланированный урок по игре в преферанс. Поэтому я побрел к остановке. Нужно было дома вымыться, переодеться, поесть. Солнце ранней весны пригревало, снег совершенно поплыл, и приходилось шлепать по лужам в раскисших ботинках. Получу деньги, обновлю гардеробчик. Хватит ходить пролетарием. В советском обществе хоть и нет всех этих буржуазных предрассудков касательно внешнего вида, однако встречают тоже по одежке. И писателю, интеллигенту положено выглядеть в соответствии с положением.

В квартире было тихо. И Марианна Максимовна, и Наденька, видимо, были на работе. Театр работал по своему графику, и суббота была там точно таким же рабочим днем, как и все остальные. Тем лучше. Меньше вопросов и разговоров. Впрочем, без разговоров не обошлось. Когда я выбрался из ванной, то увидел Савелия Викторовича. Он сидел на кухне, подперев щеку кулаком. Перед ним стояла бутылка наливки его собственного приготовления. Прежде я его никогда не видел выпивающим в одиночестве. Что-то случилось?

Мне все равно надо было что-нибудь съесть, поэтому я вошел на кухню, поздоровался с соседом. Тот кивнул и продолжил созерцать бутылку. Я открыл холодильник, обнаружил в нем кастрюлю с пюре и тарелку с котлетами. Поджег газ над конфоркой, поставил сковородку, бросил на нее кубик маргарина. Через десять минут пюре и пара котлет были разогреты. Я не стал заморачиваться с тарелками, водрузил сковороду на алюминиевую подставку и сел напротив Телепнева. Тот безучастно взглянул на меня, потом встал, взял еще один стакан и наполнил его.

— Что произошло, Савелий Викторович? — спросил я, расценив этот жест как приглашение к диалогу.

— То, что я старый дурак, — как-то горестно пробурчал он. — Давайте выпьем, Тёма!

— Ну, если вам от этого на душе станет легче, — откликнулся я. — Вы есть не хотите?

— Есть? — удивился сосед. — Не знаю…

— Так, Савелий Викторович, — решительно произнес я. — Я выпью, только если вы поедите. Договорились?

Телепнев кивнул. Я взял тарелку и еще одну вилку, выгреб из сковородки половину пюре и одну котлету. Поставил перед ним. Сосед поковырял вилкой, нехотя отщипнул кусок котлеты и запихнул в себя.

— А теперь рассказываете, что стряслось?

— Я поговорил с ва-вашей… родственницей, — не прожевав толком кусок котлеты, произнес он. — Предложил ей руку и сердце, а также — свою комнату, постоянную прописку и сбережения, которые у меня есть на книжке…

— И что она вам сказала в ответ?

— Она… мне… отказала…

Он схватил свой стакан и одним глотком опустошил его. Я из вежливости лишь пригубил. Не хотелось, чтобы развезло на старых дрожжах. Да и пить я сегодня не собирался — уж не каждый же день.

— Конечно, я понимаю… — продолжал Телепнев. — Мне больше сорока, а ей и двадцати нет… На что я рассчитывал?

— Савелий Викторович, — обратился я к нему, понизив голос. — Хотите услышать добрый совет?..

— Ну, хочу, — нехотя, словно обиженный ребенок, буркнул он. но ушки навострил.

— Обратите внимание на Марианну Максимовну! — сказал я. — Она ведь совершенно замечательная женщина, да просто красавица!.. К тому же — хозяйственная… И у себя в театре, я уверен, на хорошем счету.

— Думаете, она простит мне мое увлечение? — с надеждой спросил сосед.

Интересно, он из-за чего больше переживает? Из-за отказа Наденьки или от того, что, увлекшись ею, обидел Юрьеву? Похоже — второе. И это весьма неплохо.

— Если любит — простит, — уверенно произнес я. — И знаете, Савелий Викторович, если вас все срастется и вы поженитесь с Марианной Максимовной, я сделаю вам свадебный подарок!

— Какой же?

— Зачем молодоженам жить в отдельных комнатах? — проговорил я. — Переезжайте в мои комнаты, а мы, с Надей займем ваши — раздельные.

— Вы очень добры, Тёма, — растроганно пробормотал Телепнев.

— И не тяните! — напирал я. — Сделайте предложение Марианне Максимовне сегодня же. И с её согласием… можете переезжать.

Он вскочил, опрокинув бутылку. Хорошо, что я успел ее подхватить.

— Вы правы, Тёма! — крикнул он. — Это разрубит все узлы!.. Надо… Надо что-нибудь приобрести…

Он заметался по кухне, будто стоящий подарок мог найти прямо здесь, среди тарелок и жестянок с перцем.

— Купите кольцо, — продолжал раздавать я бесплатные советы. — Цветы. Все, как положено. Такой момент должен быть красивым.

— Да-да, конечно…

И его будто ураганом выдуло из кухни. Я не спеша доел свою порцию, а остальное убрал обратно в холодильник. Пора было собираться к драматургу в гости. Одевшись, я вышел на улицу и не спеша побрел к остановке троллейбуса. Я нисколечко не жалел, что предложил соседям две своих комнаты. Я верил, что не прогадал. Во-первых, мне не нужно будет все время помнить о том, что в смежной комнате живет юная девушка, и не иметь возможности находиться у себя просто в трусах, по-домашнему. Во-вторых, я был уверен, что дела мои станут идти все лучше и лучше. И в недалеком будущем я-таки обзаведусь собственной квартирой.

Троллейбус довез меня до остановки перед домом Драмлита. Я вышел и не торопясь направился к подъезду, не обратив никакого внимания на то, что возле того стоит милицейский «УАЗик» и целая толпа народу.

— Гражданин, вы куда? — преградил мне дорогу старшина. — Вы здесь живете?

— Нет, — пробормотал я. — Меня пригласили в гости.

— Кто именно? — уточнил милиционер.

— Сивашов, — брякнул я.

— Та-ак, — протянул тот. — Задержитесь, гражданин!.. Безбородько, подойди!

Один из милиционеров, что стоял у подъезда, подбежал к нему.

— Да, товарищ старшина!

— Сбегай наверх, скажи следователю, что есть свидетель.

Безбородько окинул меня веселым взглядом и отправился исполнять приказание. Я понял, что свидетель — это я. Вот только — чего?

— Что стряслось, старшина?

— Скоро узнаете, — буркнул он.

Вот так влип! Нежели — убийство?

Из подъезда довольно быстро показался тот самый милиционер Безбородько, а за ним — невысокий мужичок, в кожаном пальто до пят и в шляпе. Он приблизился к нам, и старшина доложил:

— Товарищ Кондратьев, вот этот гражданин шел к Сивашову.

— Следователь прокуратуры Кондратьев, — отрекомендовался человек в шляпе. — Предъявите документы, пожалуйста!

Я вынул редакционное удостоверение. Он раскрыл его, изучил и вернул мне.

— Вы работаете в издательстве, товарищ Краснов?

— Точнее — в отделе прозы журнала «Грядущий век», товарищ следователь прокуратуры, — ответил я.

— Какое отношение вы имеете к Сивашову?

— Он наш автор.

— Разве он прозаик?

— Отдела драматургии у нас в редакции нет, поэтому пьесы, написанные в прозе — это забота нашего отдела.

— Понятно, — кивнул Кондратьев. — А с какой целью вы собирались посетить Сивашова сегодня, в субботу?

О том, что драматург обещал обучить меня игре в преферанс, я говорить не стал. Слишком скользкая тема.

— Деловой визит. Я хотел поговорить с ним о пьесе, которая готовится в публикации в нашем журнале. Точнее, о редакторских правках, которые наш отдел намеревался внести в его произведение. Сивашов, знаете ли, не очень любит, когда меняют его тексты, пусть и незначительно.

Я поводил рукой в воздухе — мол, писатели, богема.

— Вам руководство поручило провести эту беседу?

— Нет, это полностью моя инициатива.

Это было вполне правдоподобное объяснение. Я вполне мог бы поговорить с Сивашовым по поводу его пьесы, пронизанной фальшью и состряпанной кое-как. Если драматург жив, он не сможет это опровергнуть. А если — уже нет, тем более.

— Оставьте свой домашний адрес и номер телефона, если есть, старшине, товарищ Краснов, — сказал следователь. — Вы можете понадобиться, как свидетель.

— Простите, товарищ Кондратьев, а что случилось?

— Случилось то, что вам не придется поговорить с драматургом Сивашовым об его пьесе.

Произнеся эту сакраментальную фразу, прокурорский работник вернулся в дом.

Тогда я поинтересовался у старшины:

— Товарищ милиционер, так что же случилось с драматургом Сивашовым? Неужели убили?

— Я не уполномочен отвечать на такие вопросы посторонним.

— Я и не посторонний вовсе. Говорю же, мы вместе работали.

— Короче, его нет в живых. Это не секрет, конечно.

— Значит, убили, — вздохнул я, поглядывая на реакцию старшины.

— Послушай, парень, — зашевелил усами милиционер, — Следствие и без тебя разберется в причинах смерти. Не мешай работать.

Мне хотелось все-таки узнать правду, и я попытался «прорваться через кордон» хитростью:

— А вам там понятые не нужны? На осмотре места происшествия? Могу поприсутствовать…

— Понятые уже имеются, — буркнул старшина, — иди домой, парень, только данные свои продиктуй мне сначала.

Я сказал ему свой домашний адрес, уточнив, что телефона у меня не имеется, и побрел прочь.

Вот это поворот! Был драматург и сплыл… И как раз после моего визита к нему и расспросов. Совпадение? Хрен его знает.

Смерти можно бояться или не бояться — но придет она обязательно. Знаю, проходили уже…

Пошел куда глаза глядят. Ведь других планов на сегодняшний вечер у меня не имелось. Убили Сивашова или он самоубился, я еще не знал, но одно знал точно, преферансу меня уже некому научить. И идиотских пьес о повышении надоев с отдельно взятой коровы тоже драматургу не писать больше.

Может, стоило бы рассказать следователю о своем разговоре с Сивашовым? Правда, тогда бы пришлось рассказывать о Трегубове и его шайке, а я даже не знаю, что именно произошло с драматургом? Товарищ следователь не счел нужным сообщить. И потом, с чего я взял, что смерть Сивашова вообще связана с его проигрышем? Может, к нему забрались грабители? Уж в криминальном мире, наверняка, известно о том, что в этом домике живут люди не бедные. Надо будет выведать о случившемся у главреда.

Ему обязательно сообщат. Он же, помимо всего прочего, еще и секретарь Союза Писателей.

Как бы то ни было, а это мне сигнал. Ведь если Трегубов и Ко замешаны в смерти Сивашова, то значит, они готовы на любые крайности. И такого дилетанта, как я, пришьют и не почешутся. Не сами, конечно, а руками своих подручных. И потом, какие у меня мотивы лезть в эту историю? Желание отомстить за поруганную честь своей дамы? Ну так это можно попытаться сделать в явочном порядке. Равно как и за то, что ее муженек подослал ко мне трех ухарей…

Ещё неизвестно, не всплывёт ли история с нападением на меня во дворе загородного дома? Я брел в задумчивости, не замечая никого вокруг, и потому не сразу отреагировал на то, что кто-то окликнул меня по имени. И лишь когда к выкрикиваемому имени добавились слова: «поэт, едрить твою», я понял, что это обращаются ко мне.

Глава 21

Я оглянулся. Олег! И не один, а со знакомой мне девушкой. Значит, все-таки пригодился адресок.

— Привет!

Мы обменялись с армейским дружком рукопожатиями. Ангелина мне руки не подала, а только сдержанно кивнула. Видать, не прошла еще обида. Что ж милая, не судьба нам быть вместе. И в прошлый раз была — не судьба. Зря лишь столько времени потратил. Она, конечно, сейчас не понимает этого, ибо обижена на меня, но зато ее обида не перерастет в ненависть, как когда-то.

— Ты куда намылился? — спросил Олежек.

— Да никуда! Гуляю просто.

Естественно, про то, что планы мои накрылись из-за внезапной гибели драматурга, упоминать я не стал.

— Мы — тоже, — кивнул дружок. — Пойдем гулять вместе!

По глазам Дороховой было видно, что такая перспектива ее не очень устраивает, но я согласился, а она лишь плотнее прижалась к плечу Олега, возможно, для того, чтобы вызвать во мне ревность. Мы не торопясь двинулись вдоль по улице. Дружок принялся расспрашивать меня о моих делах. Скрывать от него мне было нечего, ну я и рассказал и об увольнении с завода, и об устройстве в редакцию журнала, и о киносъемках. Без подробностей, конечно.

— Да когда же ты все это успел? — удивлялся Олежек. — Мы, после той пьянки, и не виделись-то всего ничего… А ты… Наш пострел везде поспел…

— Так сложились обстоятельства, — пожал плечами я, а про себя подумал, что пока все идет по плану — я литсотрудник, в корешах с шефом, теперь надо дальше двигаться… Вот только смерть Сивашова — как снег на голову.

Однако Литвинова так просто не проведешь.

— Ну в журнал, ладно… — принялся рассуждать он. — Раз в «Советском воине» напечатали, так, считай, уже писатель, но в кино-то ты как попал?..

— Как-нибудь расскажу, — улыбнулся я.

Правда, про себя подумал, что всё-таки вряд ли стану откровенничать с ним про Анастасию.

— Ну ладно! — отмахнулся он. — Ты только не зазвездись… Подумаешь — кино. Меня вон тоже на учениях в кино снимали, но я же не корчу из себя Жана Маре…

Видно было, что теперь ему как-то не по себе в моей компании, но всё-таки он не стремился от меня отделаться.

— И я не корчу, — сказал я. — Еще ничего неизвестно… Может, еще попрут из актеров-то. Олежка, — как можно дружелюбнее добавил я, — оно мне сильно и не надо. Но лишним не будет. Опыт такой приобрести, опять же, платят исправно.

Я развёл руками — мол, оно само.

— Пусть только попробуют выгнать, — хмыкнул Литвинов.

Я внимательно посмотрел на товарища. Нет, он не так прост. Может, и впрямь рассказать ему о Трегубове и его шайке? А также — о смерти драматурга. Олег — парень не трусливый и не глупый, может, что путное подскажет. Только не при Ангелине же? Такие вещи девочкам доверять нельзя. Она и так вон куксится. Не нравится ей гулять в одной со мною компании. Да и мне мало доставляет удовольствия шляться по расквашенному снегу. Уж лучше домой. Работать надо, я ведь обещал Толстикову все рассказы из «Откровенных сказок» за месяц написать. А тут еще работёнка от Мизина наклёвывается. Если выплатят в понедельник хороший аванс, куплю пишущую машинку, чтобы ни от кого не зависеть.

— Слушайте, ребята, — сказал я. — Мне домой надо… Так что гуляйте без меня.

— Ну надо, так надо, — не слишком огорчился друг. — Но ты не забывай старых друзей. Лады?

Я кивнул и потянул его чуть в сторону, на шаг.

— Мне бы потолковать с тобой, Олежек, с глазу на глаз, — сказал я ему. — Как с тобой связаться?

— Ну так позвони в понедельник на работу, — откликнулся тот и продиктовал номер. — И столкуемся…

— Договорились! — сказал я, записав циферки в записную книжку. — Ну, пока!

Я помахал им рукой и отвалил. Тем более, что уже начало темнеть. Интересно, как там у нас дома? Сделал Савелий Викторович Марианне Максимовне предложение — или по старой холостяцкой привычке сдал назад? Если у них помолвка, надо им подарок сделать… Ну, две смежные комнаты вместо двух раздельных — это хорошо, но ведь они не моя собственность! До приватизации еще лет двадцать… Телевизор, стиралка, холодильник — все это, хоть и нажито порознь, но у молодоженов имеется… Во! Пылесоса у них нет!

Идея приобрести соседям в подарок пылесос мне понравилась и резко улучшила настроение. Люблю дарить и радовать приятных мне людей. Как там Наденька? Неужто и впрямь отказала Телепневу? А чего тогда глазки строила, соседку расстраивала? Женская душа — потемки. И дремучий лес. Заблудиться в нем ничего не стоит. Вот потому я и не люблю заглядывать в его глубины, предпочитая бродить по опушке. Пускай другие цветочки да ягодки в этой чащобе ищут…

Когда я открыл дверь квартиры, то услышал музыку. Причём она доносилась из моей комнаты. Интересно, кто это без спросу врубил мой катушечник? Родственница?.. Кроме музыки, по квартире плыли ароматы жареной с мясом картошки. На кухне кто-то готовил. И вообще, атмосфера была приподнятой. И это хорошо. Значит, и Телепнев с Юрьевой сговорились, и Наденька не в обиде. По такому случаю можно даже простить самоуправство с магнитофоном.

Я разулся, скинул пальтецо и сразу же нырнул в свою, пока еще, комнату. И тут же понял, что все не так радужно, как мне представлялось.

Катушечник и впрямь наяривал что-то слезливое, а рядом на стуле сидела родственница и рыдала в три ручья. Да что опять стряслось, черт побери?!

Я опустился на корточки, заглянул ей в зареванное лицо. Надя, заметив мое присутствие, зарыдала еще пуще. Нет, так дело не пойдет!

Я выпрямился, взял ее за локти и попытался поставить на ноги, но девица повисла словно куль с… Короче, так малые дети делают, когда не хотят, чтобы их брали на руки. Пришлось немного поменять тактику и швырнуть ее на диван. От этого броска родственница опешила и осеклась.

— Так! — сказал я. — Четко и внятно. Что стряслось?

— Почему… — всхлип. — Вы… — всхлип. — Никто… — всхлип. Меня… — всхлип. — Не любите…

— Кто это тебя не любит?

— Никто!

— Так это ты из-за Савелия Викторовича рыдаешь?

— Да!

— Он говорил, что ты ему отказала.

— Отказала… — не стала отрицать Наденька. — Он — старый…

— Так чего ж тебе надо?

— А почему он… С этой грымзой…

Я с трудом сдержался, чтобы не выматериться.

— Потому, что они знают друг друга много лет, — изо всех сил сохраняя спокойствие, начал я. — Не надо лезть в их жизнь, если они хотят быть вместе. Это хотя бы понятно?

Наденька выпрямилась и подалась вперёд.

— А ты?.. Ты почему меня игнорируешь?..

— По-моему, мы уже говорили об этом, — пробурчал я. — Разве нет?.. Хорошо, давай еще раз… Я не собираюсь жениться, а… просто так. Ты же девчонка еще!.. Найдешь свое счастье. Поменяемся с соседями, будет у тебя отдельная комната. Жилье есть, прописка есть, работа есть. Не будешь дурочку валять, подготовишься и на следующий год опять поступишь в свою Академию — и прекрасно. А не хочешь, так живи… Найдешь хорошего парня, я буду только рад.

Моя речь произвела на Наденьку успокаивающий эффект. Она перестала всхлипывать. Спросила:

— Ты хоть немного меня любишь?

— Немного люблю, — ответил я для её успокоения. — Ты же моя единственная родня! Кроме тебя и соседей у меня и нет никого, считай. Давай постараемся сделать так, чтобы у нас в квартире была нормальная жизнь… Признаю, я виноват в том, что мало уделяю тебе внимания, ведь ты здесь человек новый. Я попрошу выписать пропуск на киностудию, посмотришь, как снимается кино. Познакомлю тебя с Трегубовой. Потом сходим куда-нибудь, посидим, поедим в ресторане, чуть-чуть потанцуем… Устраивает тебя такая программа на ближайшее время?

Она согласно тряхнула челочкой и пролепетала:

— Устраивает…

— Тогда сейчас пойди умойся, а я поговорю с соседями. Выясню, что там у них да как.

Она шмыгнула носом, поднялась с дивана и пошлепала в ванную, умываться. Уф… Я бессильно откинулся на спинку стула. Это ж представить страшно, жениться на такой. Она все нервы вымотает. Я не то что романа, жалкого очерка в такой обстановке не смогу написать… Не-ет… Идея жить в раздельных комнатах весьма своевременна!.. В идеале бы — в раздельных квартирах, но… Будем над этим работать. Я направился на кухню, откуда расплывались умопомрачительные ароматы. Застал там Марианну Максимовну, которая нарезала овощи для салатов. Слава богу, хоть у соседки было не заплаканное лицо. Более того — ее глаза светились от счастья, а на щеках пылал моложавый румянец. Из закрутившейся в рутине тети в халате Марианна превратилась в видную и интересную, вдруг расцвела и будто помолодела. Значит, Савелий Викторович решился-таки? Сейчас узнаем…

— Добрый вечер, Марианна Максимовна!

— Добрый вечер, Тёмочка! — радостно откликнулась она. — Надеюсь, вы голодны?

— Еще как! — ответил я. — И думаю, что Надежда — тоже.

Юрьева вздохнула, но возражать не стала.

— Жду вас через десять минут, — сказала она.

— Будем непременно, — пообещал я.

Выйдя из кухни, постучал в дверь соседа. Он крикнул: «Войдите!». Я вошел и сразу с порога спросил:

— Ну что, Савелий Викторович, решились?

— Решился, Тёма! И Марианна Максимовна сказала — да! — сообщил он, чуть ли не прыгая на месте. У него щеки тоже пылали, будто у девицы. — И все благодаря вам! Вот сам не пойму, почему не замечал в ней женщину раньше? А тут будто — щелк! И прозрел… Спасибо еще раз!

— Отлично! Тогда завтра устроим переезд.

— Ох, — выдохнул Телепнев.

— Что вздыхаете?

Я уже не знал, чего и ждать, но ответ оказался простым, как три копейки.

— Да так… привык к насиженному месту…

— Ну ведь не за тридевять земель переезжаете, — хмыкнул я. — Через коридор… Да и вы можете в гости ко мне ходить, когда вздумается. Так сказать, комнатку свою проведывать.

— Иногда и через коридор, как — за тридевять земель… А за приглашение, сердечное спасибо.

Я покивал понимающе. Ведь я-то помнил, как в 1991 году домосед Савелий Викторович сорвался с насиженного места и отправился в дальние края, в среднеазиатский город Ашхабад, чтобы без следа исчезнуть потом по дороге. Я посмотрел на него ещё раз, такого румяного, довольного. Надеюсь, что теперь этого не произойдет. Жена никуда его не отпустит, да и у него самого не возникнет желания поехать в такую даль. Глядишь, и у Марианны Максимовны не будет того рокового сердечного приступа в преклонном возрасте. Ведь известно, что неодинокие люди дольше живут. В общем — в их совместное будущее я сейчас смотрел с оптимизмом. Хорошие люди заслуживают хорошей судьбы…

— До встречи за столом! — сказал я соседу, подмигнув.

Вернувшись к себе, я услышал, как в комнате родителей шебуршится родственница. И решил, что тоже надо бы переодеться. Праздник не праздник, а все же событие. Помолвка старого холостяка и нестарой вдовы. Надя стукнула в дверь, я застегнул брюки и разрешил ей войти. Не-е, завтра же перееду в отдельную комнату, и не надо будет всякий раз дергаться, когда родственница собирается войти или выйти. Старомодное воспитание не позволяет разгуливать в неглиже перед женщиной, с которой не спишь.

Наденька появилась в простеньком платьице, красном в зеленый горошек. Волосы заплела в косу. На ноги надела красные лакированные туфельки. Хороша! Я церемонно согнул руку в локте, она ухватилась за этот кренделек, и так мы отправились на кухню, словно в обеденный зал ресторана. Когда мы вошли, стол был уже накрыт. Марианна Максимовна успела переодеться. Савелий Викторович — тоже. Так что ужин обещал пройти вполне в торжественной обстановке. Наполнив присутствующим рюмки своей заветной наливкой, сосед сказал:

— Я хочу сообщить вам, дорогие соседи, что сегодня Марианна Максимовна дала согласие стать моей женой!

— Ура! — крикнул я, словно это стало для меня новостью. — Поздравляю!

— И я поздравляю, — пробурчала родственница, потупив взгляд.

Юрьева покраснела и смущенно пробормотала:

— Спасибо, ребята…

Я крепко обнял соседей, как будто вручая им своё, почти сыновнее благословение.

— Огромное спасибо! — добавил Телепнев.

А мы принялись уплетать шедевры кулинарного искусства соседки. Все было скромно, но вкусно. Жаренная с мясом картошечка, извечный оливье и не менее извечная селедка под шубой. Маринованные огурчики, помидорчики, грибочки. Наливочка под такую закусочку шла хорошо. Однако невеста дала понять своему жениху, что неплохо бы притормозить и попить чайку. Тем более, на десерт она испекла пирог с повидлом. Когда дошло до чая, я довольно торжественно, но всё-таки без лишнего пафоса сообщил, что в честь такого события предлагаю обрученным переехать в наши с Надей комнаты, ну а мы — в их.

Для Савелия Викторовича это, конечно, не было новостью (как только что для меня — их помолвка), а вот женская половина этого новоиспечённого союза была удивлена. Впрочем, она, как и все остальные, понимала, что это разумное предложение, с какой стороны не посмотри, и хоть и удивилась — но всё-таки не слишком. И только я знал, что лет через двадцать не то что соседи, кровные родственники начнут предавать, обманывать, а то и убивать друг дружку за лишний метр жилплощади. Мне очень хотелось верить, что нашего крохотного мирка эта напасть не коснется. Мое вмешательство уже изменило судьбы этих милых людей. И надеюсь, что к лучшему. В общем, мы дружно решили, что устроим завтра воскресник по переезду и генеральной уборке.

Попив чайку и искренне расхвалив кулинарное искусство Юрьевой, мы разошлись по своим, пока еще прежним, апартаментам. Откровенно говоря, я опасался, что Наденька опять истерику закатит, потому что за столом она сидела с угрюмым, надутым видом, но обошлось. Утром мы снова все собрались за столом. На этот раз ни тостов, ни торжественных речей. Всем не терпелось заняться делом. Решили, что я перееду в комнату Савелия Викторовича, а Надя — в бывшее обиталище Марианны Максимовны.

Двуспальную кровать моих родителей я решил оставить молодоженам, потому что у них были лишь обычные полуторки. С перетаскиванием шкафов тоже решили не заморачиваться, оставить все как есть, а вот свой диван и письменный стол я забрал. А в общем, в основном перетаскивали всё то, что лежит обычно внутри — одежду, обувку, постельные принадлежности, книги, фотографии и прочие личные вещи. Женщины воспользовались оказией и устроили генеральную уборку, а мы с Телепневым — мелкий ремонт. Там розетку починили, здесь петли на дверцах шкафов подтянули, тут прокладку в подтекающем кране заменили.

К вечеру все упахались. Днем перекусывали на ходу, так что возможности поужинать нормально были рады, как ещё одному семейному празднику. Завтра всем надо было идти на работу. Повалившись в постель, я стал думать о том, что пора бы взяться за творчество. Вроде, вся жизнь впереди, куда спешить? Но что-то слишком втянулся я в самые разные события, эдак можно и время упустить. В прошлой жизни я в эти годы ни о чем, кроме литературы, и думать не мог, а сейчас, оказывается, могу. Это тревожный звоночек. С этими мыслями я и уснул. И правильно сделал, потому что понедельник обещал быть насыщенным. А самое главное — должен был принести мне немало пользы.

Утром секретарь главреда принесла мне толстенную папку с рукописью. На переднем клапане папки было выведено красными чернилами:

«ТЕМИР БЕРДЫМУХАМЕДОВ „РЕКА ЖИЗНИ“ РОМАН-ЭПОПЕЯ».

Все ясно, это и есть опус того самого партийного деятеля из среднеазиатской республики, который мне предстояло подвергнуть литературной обработке. Я вздохнул и взял первую страницу рукописи. Вернее — машинописи. Формально текст был написан по-русски, но вот с точки зрения литературы — это была беда бедовая. Я взял красный карандаш и занес его над страницей.

«Много веков в пустыне жили люди, скитались от оазису к оазису, от колодцу к колодцу, пасли верблюдов в зарослях саксаула, изнывая от зноя и тоски. Пустыня была им и домом и могилой. Бесчисленные косточки погребены под песками. И редкий путник, наткнувшийся на скелет животного или человека, не спешил в ужасе прочь, опасаясь, что и его ждет та же участь… Старый чабан Бельды всю жизнь гнул спину, работая на бая, отдавая ему лучших овец из своего скудного стада. Некому было пожаловаться на свою беду — мулла, казий, царский урядник — все они защищали богатых и помогали им грабить бедняков… В 1917 году новое солнце взошло над древней пустыней. Кочевники с благоговением стали поминать имя Ленина — великого пророка Революции, который взывал не к покорности Аллаху, а к радостному труду, во имя счастья всех трудящихся…»

М-да, и все это мне предстоит превратить в произведение высокохудожественной прозы!.. Работка, однако, непростая. Придется товарищу Бердымухамедову раскошелиться, если он хочет увидеть свою опупею в центральной печати. Сцепив зубы, я углубился в чтение и очень скоро понял, что многие страницы будет легче написать заново, чем исправлять. Похоже, автор работал по принципу: что вижу, о том пою. Сюжет едва прослеживался. Я очень быстро запутался в персонажах, потому что и положительные, и отрицательные герои были одинаково плоскими и картонными и разговаривали одними и теми же фразами, а различались разве что именами и родом глаголов.

Не люди — схемы! Глупый и жесткий бай, лживый ханжа мулла, продажный казий, покорный чабан, отважный красный командир и так далее. Если я правильно понял замысел товарища Бердымухамедова, он замахнулся на некое подобие «Тихого Дона». Тут у него было и дореволюционное угнетение простых дехкан (тамошних крестьян), и борьба за установление советской власти, и попытка басмачей сорвать строительство оросительного канала. На самом деле, для талантливого писателя — материал благодатный, но это если из всего текста оставить только имена героев, место и время действия. И все начать заново.

К середине рабочего дня я составил примерный план работы над этой грудой графоманской писанины и настолько увлекся, что совершенно забыл о гораздо более важном деле. Раздался телефонный звонок, трубку сняла Валентина Антоновна.

— Артемий Трифонович, — сказала она. — Вас просят зайти в редакцию «Молодежной литературы»!

Глава 22

Чтоб тебя, я же обещал притащить в редакцию «Молодежной литературы» распечатку трех рассказов, а у меня с собой — только одна! Ну ладно, и так сойдет. И я спустился на четвертый этаж. Обратился к секретарю редакции этого журнала, она сразу направила меня к редакционному юристу.

Тот внес мои данные в типовой издательский договор, а потом отдал его мне на ознакомление. Я не стал слишком вчитываться в сей документ, ибо в прошлой жизни таких я перевидал множество. Пиратство в СССР еще не народилось, и меня интересовала главным образом сумма. О ней речь шла в следующих параграфах.

* * *

«Издательство обязуется уплатить Автору гонорар в соответствии с действующими ставками и правилами расчета — 350 ₽ за один авторский лист при первом издании, при переиздании 250 ₽.

Массовое издание произведения оплачивается из расчета 350 ₽ за авторский лист (стихотворную строку) при первом издании, при переиздании 250 ₽.

Комментарии, примечания, указатели, иллюстрации, составления оплачиваются из следующего расчета: 100 ₽ за авторский лист.

Я пропустил ещё несколько типовых и не слишком информативных строк и выхватил главное — пятьдесят процентов выплатят авансом, а остальное — при сдаче последней корректуры. Заметил и ещё кое-что любопытное:

Примечание. Обязательные, контрольные и рекламные экземпляры книги (брошюры) в количестве, установленном нормативными актами, при исчислении гонорара не учитываются…»

¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬______________________________.

Юрист уточнил объем рукописи, которую я обязуюсь сдать. Я не стал скромничать и сказал, что будет пятнадцать авторских листов. И это не обман. В моих «Откровенных сказках» в общей сложности столько и было. Ну, может, чуть больше. В любом случае, в итоге я получу неплохую сумму в пять тысяч двести пятьдесят рублей, а может, и больше. И по договору выходит, что уже сегодня, в качестве аванса, мне отслюнявят две тысячи шестьсот двадцать пять тугриков.

С такими деньгами в СССР можно неплохо жить. А ведь мне еще будет капать зарплата в редакции и на киностудии, плюс — отдельный гонорар за публикации в журнале! И если я буду не дурака валять, а — работать над новыми текстами, то можно будет жить очень даже неплохо.

Когда я подмахнул договор, юрисконсульт сбегал к своему начальнику Толстикову, тот тоже его подписал. После чего, имея на руках свой экземпляр, я отправился в бухгалтерию журнала. Никто мне не стал задавать никаких лишних вопросов. Я, правда, заикнулся было про рассказы, но пожилая главбух, в круглых очочках и с шиньоном на затылке, сказала, что с рукописями надо обращаться в редакционный отдел. Ее дело — оформить финансовые документы. И вот по этим документам мне выдали в кассе две пачки десятирублевок, по сто штук в каждой, шесть сторублевых купюр и одну номиналом в двадцать пять рубликов.

Имея на руках такое богатство, нельзя быть жлобом. Распихав деньги по карманам пиджака, я отправился в буфет на первом этаже. Там я закупил четыре коробки конфет — две «Птичьего молока» и две «Вишни в шоколаде», пару бутылок коньяка — был только «Азербайджанский» — и бутылку «Хванчкары» для дамы. Вернулся со всем этим в редакцию «Грядущего века».

«Птичье молоко» полагалось Зиночке и Валентине Антоновне в личное пользование. Одна бутылка коньяка — главреду, другая, как и вино с остальными конфетами — на распитие и закусь на «поляну», то есть, для обмывания договора на книгу с коллегами.

Мое появление с выпивкой и сладостями произвело в отделе фурор. Понедельник — день тяжелый, как я и сам уже успел убедиться, пока штудировал эпический талмуд, а тут, как-никак, маленький праздник. Завотделом, хоть и был мужиком суровым, но отнесся с пониманием. Правда, сказал, что этот маленький сабантуй начнется только в конце рабочего дня. Остальные сотрудники, включая меня, немного огорчились, но решили потерпеть. Тем более, что и терпеть оставалось недолго. Я выставил бутылки и выложил конфетные коробки, предназначенные для общего потребления, на чайный столик — остаток дня придётся нам на них коситься и не слишком исходить слюной. Вручив одну коробку «Птичьего молока» Фроловой, остальное потащил в приемную.

— Привет! — сказал я Зиночке. — Это тебе!

— Ой! — радостно удивилась секретарша. — А за что?

— За красивые глаза, — не слишком покривил душой я. — Шеф у себя?

— Да, — ответила она. — Можешь заглянуть.

Я кивнул и потянул дверь главредовского кабинета.

— Станислав Мелентьевич, можно?

— А-а, Артемий, заходи!

Войдя, я направился к его столу и, пожав начальнику руку, тут же вручил ему бутылку.

— О, я вижу, ты получил аванс за книгу, — проницательно заметил тот.

— Совершенно верно! — откликнулся я.

— Тогда открывай!

Распоряжение руководства следует выполнять. Я сорвал жестяную пробку. Мизин вынул из встроенного бара две рюмки и блюдечко с нарезанными дольками лимоном. Накатили.

— Ну как, Зиночка передала тебе рукопись Бердымухамедова? — осведомился Станислав Мелентьевич.

— Передала, — серьёзно кивнул я. — Я уже начал думать над планом работы.

— Ну и какие у тебя мысли?

— Боюсь, там все придется переписывать.

— А ты не бойся! — отмахнулся главред. — На днях пожалует наш пустынник. Вот ты ему и обрисуешь масштаб проблемы. А я поддержу. Нарисуем картину маслом.

Мы хлопнули по рюмашке, и я отправился на рабочее место. Я попытался еще почитать рукопись «Реки жизни», но выпитый коньяк уже не располагал к чтению, и оставшиеся до окончания рабочего дня полчаса я просто бессмысленно пялился на раскрытые страницы, имитируя интеллектуальный труд. Наконец, диктор в тихо бормочущем радиоприемнике сообщил: «Семнадцать часов по столичному времени». Синельников хлопнул ладонью по столу. Криницын и Фролова посмотрели на него с надеждой.

— Ну, теперь мы можем поздравить нашего коллегу, — произнес завотделом.

На правах виновника торжества, я принялся вскрывать бутылки и коробки с конфетами. Рюмок у нас в отделе не водилось, зато у каждого сотрудника была своя кружка. Советский человек никогда особенно не комплексовал по поводу емкостей для питья. Было бы что пить, а сосуд под это сгодится любой — лабораторная колба, консервная банка, свернутый в кулек лист бумаги, а уж тем более — целая чайная кружка! Валентина Антоновна решила, что нечестно пить вино в одиночку, и позвала девчонок из корректорской.

Раз пошла такая пьянка, Евлампий Мефодьевич принес из редакционного холодильника полбатона «докторской» колбасы и кусок сыра, корректоры захватили с собой печенье, а Фролова вытащила из стола сухарики. Даже Криницын, который, как я успел заметить, отличался прижимистостью, махнул рукой и добавил к общему столу банку кильки в томате. Очень скоро стало понятно, что выпивки маловато. Я снова сбегал в буфет и притащил еще коньячка и вина, а также — бутерброды с сырокопченой колбасой.

На шум явились коллеги из других отделов. Тоже что-то притащили. Изначальный повод был забыт, началась задорная гулянка на работе с умными разговорами, анекдотами и флиртом.

Я вспомнил, что собирался позвонить Олегу. Извлек из кармана записную книжку, взял трубку и набрал записанный номер. Я опасался, что он уже свалил со своей работы, время-то шло к шести, но Литвинов откликнулся. Понятия не имею, где он вкалывает, но судя по тому, что он оказался рядом у аппарата — работенка у него явно не пыльная. Или он специально сидел у телефона и ждал моего звонка?

— А я думал, ты уже не позвонишь, — сказал Олег.

— Прости, у нас тут небольшой междусобойчик…

Я прикрыл трубку рукой, чтобы бойкие разговоры коллег не слишком-то лились в микрофон.

— Так может, перенесем встречу?..

— Не-е, — ответил я с ухмылкой. — У нас тут закуси маловато, а я проголодался…

— Тогда давай встретимся в кафе «Лира» через пятнадцать минут. Тебе хватит?

Схватив вещички, я свалил из редакции. Моего исчезновения, по-моему, никто и не заметил. Всем и так было очень хорошо и весело.

Я вышел на улицу, взял такси и минут через десять был у злачного заведения, которое вскоре станет одним из самых популярных у фарцовщиков, рок-музыкантов и «золотой молодежи», но пока это было довольно обыкновенное предприятие советского общепита. Я не стал торчать на улице — дул знобкий мартовский ветерок — а вошел в обеденный зал. В будний вечер народу здесь было немного, так что свободный столик нашелся без труда. И едва я уселся возле окошка, как подошел Литвинов.

— Привет! — сказал он, протягивая ко мне свою лапищу.

— Здорово! — буркнул я, отвечая.

— Что закажем?

— Все равно, — отмахнулся я. — Лишь бы побольше и посытнее.

— Согласен, — кивнул Олег.

— Но учти — плачу я!

— С чего это ты такой щедрый?

— Аванс получил за будущую книгу…

— Поздравляю! — хмыкнул мой армейский дружок. — Растешь прямо на глазах.

Подошла официантка в накрахмаленном переднике и наколке. Передник был длиннее ее юбки, а наколка чудом держалась на пышной копне белокурых волос. Мне она понравилась, и я сразу решил, что на чаевые скупиться не стану. Себе я заказал двойную порцию пельменей, крабовый салат и кофе. На десерт — пирожные. Литвинов — оливье, отбивную с картофельным пюре и чай. Девушка была слегка разочарована тем, что два симпатичных парня не заказали спиртного. Ну, мне-то уже хватило, а Олег, видимо, помнил, что завтра всего лишь вторник, а не суббота.

— Ну и о чем ты мне хотел поведать? — спросил он, когда мы разобрались с заказом.

Видно, несмотря на сегодняшнее моё лихое настроение, он хорошо запомнил, что вчера-то я говорил вполне серьёзно.

— Сейчас расскажу, — пробурчал я. — Только съем чего-нибудь…

К счастью, блондинка не олго отсутствовала. Вскоре она вернулась с нагруженным подносом. Кафе — не ресторан, здесь не готовят по заказу. Поэтому официантка принесла все и сразу. Я тут же накинулся на пельмени, чуть-чуть сдабривая их горчицей. И только слопав половину, оказался способен поделиться с другом своими приключениями. Я стал рассказывать по порядку, начав с вызволения незнакомой мне на тот момент женщины из лап потенциального насильника.

— Понимаешь, Олежек… — говорил я. — После того, как Настя сказала мне, что ее муж и его дружки — страшные люди, я, честно тебе сказать, разозлился. С какого, думаю, хрена какие-то подонки держат в страхе такую женщину? Актрису! Красавицу!.. У нас ведь не «Дикий Запад». Ну и, в общем, решил позвонить ей на квартиру… Трубку снял ее муж, ну, слово за слово… Я ему сказал, что этого так не оставлю, а он мне — приезжай, говорит, потолкуем… Ну я и поперся за город, как дурак, — Я покачал головой и воткнул вилку в самую горку крабового салата, будто во врага. — А там три облома. Один — с ножичком… Я им вломил, по-пролетарски, а тут милиция подкатила… Таксист вызвал. Представь себе, один смылся, а двоих повязали… Я после этого Насте допрос устроил, дескать, кто такие ее муженек и дружки, что подсылают хулиганов с ножичками к честным гражданам… И знаешь, кем они оказались?.. Каталами… Прикинь? Вынюхивают граждан с тугой мошной, ну и обчищают в преферанс. И так получилось, что об одном из их клиентов я знал. Драматург, он в нашем журнале публиковался. Так вот — он же мне сам и сказал, что эта шатия-братия его на тридцать кусков обчистила! Думаешь, это всё? — вдруг воскликнул я слишком громко. Пришлось сбавить тон, и я договорил почти шёпотом: — И вот в субботу, ну, как раз перед тем, как мы столкнулись с тобой и Ангелиной, прихожу к нему… Вернее — к дому, где он живет… жил, подхожу, тьфу ты — а там милиция, оцепление… Оказывается, то ли убили его, то ли он самоубился…

Я и сам удивился, как эмоционально всё это рассказывал — видно, Олег был для меня тем самым необходимым слушателем.

— А как фамилия этого драматурга? — спросил Литвинов, который и вправду слушал меня не перебивая и только яростно распиливая тупым столовым ножом отбивную котлету.

— Сивашов, Марк… Хм. Отчество не помню.

— А этих, катал-то, как зовут?

— Корней Николаевич Трегубов, Вячеслав Миронович Губарев, Алексей Владимирович Панкратов, — перечислил я.

Эти имена я помнил, как это раньше говорили, как отче наш.

— То есть, ты думаешь, что к смерти Сивашова могли быть причастны эти… Трегубов, Губарев и Панкратов?

— Не знаю… — пожал я плечами. — Если он им карточный долг не вернул… могли, наверное, подослать кого-нибудь с ножичком, раз уж они так круты.

— Понятно… — кивнул дружок. — В милицию не обращался?

— Нет, — признался я. — Азарт был, самому хотелось разобраться… Я же писатель, а тут такой детектив.

— Азарт был, а теперь испарился? — хмыкнул Литвинов, поглядывая на меня исподлобья.

— Думаешь, я сдрейфил?!

Теперь я тоже не отрывал от него взгляда. Он меня что, за малохольного держит? Но мой товарищ только пожал плечами.

— Подумал бы, если бы не знал тебя, — откликнулся Олег. — Ты вон тогда, на учениях, за пацаном этим… Как его? Пентюховым… В огонь полез. Если бы не ты, сгорел бы этот черпак, нафиг.

— Да ладно! — отмахнулся я.

— Я одного не пойму, чего ты от меня-то хочешь?

— Да я и сам не знаю… Посоветоваться…

— Насчет чего?..

— Стоит ли к ментам обратиться?.. Дело-то серьезное…

— Уже, — хмыкнул он.

— Что — уже?

— Обратился уже.

— Да не… — помотал я головой. — Когда?

Я никак не мог понять, куда он клонит. Вроде и не настолько я пьян…

— Да прямо сейчас, — мягко подтвердил Олег.

— Ты хочешь сказать… — ошарашенно пробормотал я.

Вместо ответа Литвинов тщательно вытер руки бумажной салфеткой, полез во внутренний карман своего модного кожаного пиджака и вынул красную книжицу. На обложке был золотом вытиснен герб РСФСР и два слова: «МВД РСФСР». Я открыл корочку. Фотография Олега с печатью, должность — «ИНСПЕКТОР ОТДЕЛА УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА», звание: «СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ». Я всё так же медленно закрыл удостоверение, вернул владельцу, покачал головой, пытаясь свыкнуться с фактом, что Олег служит в органах. В армии он тот еще шалопай был…

— И как это тебя угораздило? — пробормотал я.

— Да как! — буркнул он. — После армии пошел в школу милиции. Вот, теперь служу.

— Сразу не мог сказать? — вспыхнул было я.

— А зачем?

— Ну не знаю… Я думал — ты работяга. На двадцать третье февраля, когда у тебя гуляли, что-то не похоже было, чтобы там милиционеры бухали! Я одному, помнится, даже в рыло дал… Неужели — майору?

— По-твоему, если человек в милиции служит, то и все дружки у него оттуда? — Олег убрал документы и с аппетитом доел котлету.

— Нет, конечно, но…

Я всё никак не мог уложить в голове такие новости.

— Ладно, — отмахнулся Литвинов. — Давай ближе к телу, как говорил Ги де Мопассан.

— Я арестован? — шутканул я.

Вышло, конечно, неловко, но Олег, видно, к подобному уже привык.

— Слушай, Тёмка, — вздохнул он. — Не мели чепухи… Тебе надо явиться в управление и рассказать все, что ты мне сейчас изложил.

— Да не могу я! — процедил я. — Ведь Настю… актрису Трегубову начнут таскать…

— Опять не то! — разозлился вдруг Олег. — Ведь если эта троица причастна к смерти Сивашова, они могут и ее и тебя убрать, как свидетелей. Они просто опасны, понимаешь?!

Я кивнул. Вообще-то он был прав. Игры кончились. Одно дело — отмахаться от трех уродов, когда их видишь прямо перед собой. Другое, когда тебя закажут матерому уголовнику. Тот уж подкараулит в темном переулке, и пикнуть не успеешь. И ладно — я! А если — Настю?! Да и мне самому опять помирать не хочется. Я, можно сказать, только жить начал. Столько планов, возможностей. Деньги в кармане завелись.

— Да, ты прав, — пробурчал я. — А то, что я тебе рассказал, ничего не значит?

— Ну почему — не значит, — сказал Литвинов. — Напишу рапорт, как положено. Только зачем тебе неприятности?

Я снова почувствовал себя школьником.

— Какие ещё неприятности?

— За недонесение-то ведь тоже наказание имеется, — серьёзно пояснил тот.

— Ладно тебе пугать… — махнул я рукой. — Ты лучше бы за Трегубовой присмотрел.

— Будем действовать в установленном порядке, — откликнулся Олег. — Ты мне лучше вот что скажи… Там, у дома, где Сивашов жил, ты с кем-нибудь из следствия разговаривал?

— Вот ничего от тебя не скроешь!

— И не советую, — кивнул он. — Ну, говорил с кем?

— Да, со следователем прокуратуры Кондратьевым.

— И что? Ничего ему не сказал?

Глава 23

— Не сказал, — не стал отрицать я.

— Понятно, — будто бы с укором кивнул Литвинов. — Доедай свое пирожное и пошли.

— Куда — пошли?

— В мое отделение, зафиксируем твои показания, как положено, — объяснил он. — Дело слишком серьезное, чтобы тянуть.

— Ну пошли! — буркнул я и быстренько покидал остаток пирожного в пасть.

Вот тебе и вечерок.

Олег в это время выцепил официантку, я заплатил по счету, не забыв оставить трешку чаевых, как собирался. Мы оделись, и армейский дружок повел меня в отделение. Хорошо хоть — не под конвоем. На самом-то деле он меня конкретно выручал. Потому что теперешняя ситуация и впрямь могла повернуться не в лучшую для меня сторону. Ему, правда, тоже плюс — нашел человека, обладающего ценными для следствия сведениями. Так что можно вполне себе назвать наши «взаимовыручки» выгодным бартером, почему нет.

В отделении Литвинов оформил мои показания по всей форме. Долго и вычурно все заполнял. Само собой, это еще не означало, что теперь меня оставят в покое, но надо признаться, груз с моих плеч определенно свалился. Я даже и не подозревал, что так тяжело тащить на себе тайну знания о совершенных, да и совершаемых прямо сейчас преступлениях. Но все когда-то происходит в первый раз.

Каждый должен заниматься своим делом. Милиция — ловить и разоблачать преступников, а писатель — сочинять об этом детективные романы. Или сценарии писать… Может, прав Мякин, и мне в самом деле стоит следующей осенью поступить на сценарный факультет ВГИКа? Высшее образование, как таковое, не помешает, а сценарное — тем более! Раз уж я попал в киношный мир, нужно воспользоваться этим шансом. Тем более, я все-таки в этой жизни пока ПТУ-шник.

Я знал, что литераторы в СССР, кто поумнее, писали не только прозаические произведения, но и вполне себе драматические. Кстати, пьесы сочинялись так, чтобы их без труда можно было превратить в киносценарий. В итоге писатель мог получить денежки и за сценарий, и за пьесу, причем — за каждую постановку драматургу также капал процент, не такой уж маленький кстати. Тот же покойный Сивашов жил очень и очень недурственно со своих бездарных «колхозных» драм. И жил бы себе припеваючи до сих пор, не свяжись он с каталами из трегубовской банды. Ну да ладно, это его дела.

Расставшись с приятелем, который так внезапно для меня оказался инспектором уголовного розыска, я отправился прямиком домой. Не забыл купить по пути продукты, да повкуснее, насколько позволял ассортимент в магазинах. У нас не провинция, и выбор в магазинах был сносный, что не могло не радовать.

Потом схватил такси и доехал до дому. Из соседей дома был лишь Савелий Викторович. Он мне обрадовался, как родному. Не дожидаясь женской половины квартиры, мы с ним скромно поужинали.

Вернувшись к себе, я решительно уселся за рабочий стол, но не стал записывать очередной рассказ — завтра же куплю пишущую машинку и начну работать по-настоящему. А сегодня я решил набросать план будущего романа. Нет, не детективного. За него я сяду, когда буду знать, чем закончится вся это история с Трегубовым и Ко. С прошлой жизни у меня остался нереализованный замысел историко-приключенческого романа. Да такого, какого никто еще не писал, патриотически заточенного, но с огоньком. Эпоха меня интересовала давняя, Ивана Грозного, как, пожалуй, самого известного государя наряду с Петром Первым и Екатериной Великой, а в качестве прототипов персонажей я видел стрельцов из царского полка. Этакие красавцы в кафтанах, выглядящих ярко и нарядно. Вооружены огнестрельным и холодным оружием, которое включало самую настоящую шпагу (красиво можно завернуть, вроде — защищайтесь, сударь!), бердышами под пищаль и собственно пищалями.

Так вот, героем моего романа должен был стать молодой человек, дворянский отпрыск, который вслед за отцом пошел на службу к царю. Иван Васильевич, молодой царь, полный грандиозных замыслов, овеянный славой покорителя Казанского и Астраханского ханств, еще не носит прозвища Грозный, и до опричнины далеко. Дворянская молодежь новой России, которая медленно, но верно превращается в гигантскую империю, в восторге от самодержца и готова ради него пожертвовать жизнью.

Царю противостоит митрополит Макарий, который обладает собственной гвардией — митрополичьими стрельцами. Митрополиту этому не нравится, что царские стрельцы обласканы Иваном Васильевичем, и есть у него на то идейное обоснование. Глава церкви считает, что молодые дворяне, вкусившие вольности в военных походах и не слушающие людей почтенных, а также — святых отцов, могут сбить молодого царя с пути истинного, толкнув его в объятия еретиков. Поэтому он всячески мешает царским стрельцам, пытаясь их опорочить перед самодержцем.

Однако Макарий хитёр и не только кляузничает Ивану Васильевичу на его молодцов, но и натравливает на молодых дворян свою гвардию — митрополичьих стрельцов. Они ходят по кабакам и баням, где гуляют царские стрельцы, требуют от них прекратить блуд и разные непотребства, и идти в церковь, отмаливать грехи. Царские стрельцы подчиняться митрополичьим не желают и чуть что — хватаются за шпаги, которыми прекрасно владеют.

Повторять сюжет романа Дюма я, разумеется, не собирался. Да это было бы и невозможно. Правда, и совпадений с реальной историей у меня должно быть не меньше, чем у французского классика. Роман, под условным названием «Мушкетеры Ивана Грозного», мог бы получиться легким и увлекательным, и быть написан современным языком с минимумом архаических слов. Читатель не должен каждые полстраницы заглядывать в словарь или в сноску. Конечно, чтобы такое написать, мне придется прошерстить груду научной литературы, но ведь оно того стоит. Ого-го какая идея!

Я так увлекся разработкой сюжета, что не услышал, когда вернулись с работы Марианна Максимовна и Наденька. Вот в чем преимущество жизни в отдельной, а не в смежной комнате. Шаги, голоса в прихожей и коридоре работать мне теперь не мешали. Куда хуже было, когда за моей спиной все время сновала родственница.

Однако рано я радовался покою. Через некоторое время в дверь осторожненько постучали, а так как внутренние двери в нашей квартире отродясь не имели запоров, я крикнул: «Войдите!».

— Я не помешала? — спросила Надя, проскальзывая в комнату.

— Нет, — буркнул я.

Она уселась на диван в скромной позе пай-девочки.

— Я хочу спросить…

— Спрашивай!

— Когда мы сможем пойти на киностудию?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Когда меня снова вызовут на съемки…

— Значит — завтра?

— Почему — завтра?

— А вот — почему! — торжественно объявила она, протягивая бумажку, которую держала в руках.

Это оказалась телеграмма: «А. Т. КРАСНОВУ. ВАМ НАДЛЕЖИТ ПРИБЫТЬ ВТОРНИК 12.30. В ТОТ ЖЕ ПАВИЛЬОН».

— Та-ак, понятно… — пробормотал я. — А ты завтра не работаешь, что ли?..

Вот ведь лиса, подловила меня с этой телеграммой.

— Не-а, у меня завтра нет спектакля!

— В каком смысле — нет спектакля?

— Ну-у каждый костюмер обслуживает какой-то конкретный спектакль, и как раз завтра моих нет, — пояснила та.

— Я тебя понял… А в чем ты пойдешь на киностудию?

— Ну-у… подберу что-нибудь… — смутилась Надя.

— Нет, что-нибудь не годится! — решительно произнес я. — Завтра с утра пойдем в магазин и купим то, что тебе понравится.

— Правда? — обрадовалась она.

— Было бы неправдой, зачем я стал бы тебе говорить, — хмыкнул я. — Таким разве шутят.

— Ой, здорово! — совсем по-детски воскликнула она и бросилась меня целовать.

Еле выставил. Когда за родственницей закрылась дверь, я подумал, что надо бы отпроситься на работе. И решил, что позвоню с утра главреду домой. Все равно ведь бессмысленно тащиться в редакцию, если в полдень уже надо быть на съемочной площадке. Я еще около часа посидел над разработкой плана будущего романа, а после начал готовиться ко сну. Готовился со значением, с расстановкой. Есть у моей психики такое свойство — мне часто снится то, о чем я интенсивно размышляю накануне. И как только я уснул, то тут же увидел улочки средневековой русской столицы и шагающая по ним троица русских же мушкетеров. И такие они были живые и лихие, что просто руки чесались прямо во сне начать всё записывать.

Утром Надя накормила меня завтраком, приготовленным из тех вкусностей, которые я закупил накануне. Мы собрались и двинулись в поход по магазинам. В ближайшем телефоне-автомате я набрал номер Мизина и сказал ему, что у меня сегодня съемки. Станислав Мелентьевич немного побурчал, что надо о таких вещах сообщать заранее, но разрешил. Отпросившись у начальства, я поймал такси и повез родственницу в Государственный Универсальный Магазин.

Чувствуя себя миллионером, я оставил Наденьку в отделе женской одежды, велев ей подобрать себе все, что требуется современной модной девушке, а сам отправился в мужской отдел. Там я приобрел костюм-тройку, дюжину сорочек, носки, майки, трусы и прочее. С кучей свертков вернулся в отдел, где одевалась родственница, и когда она предстала передо мною в одной из обновок, я ее даже не узнал. Ну-у, теперь она точно не останется без мужского внимания. Так и мне будет легче — пусть уже заведёт себе жениха и с ним гуляет.

Еще мы ей купили нейлоновую шубку, туфли и зимние сапожки. Себе я тоже приобрел новые ботинки и пальто. Все это обновление гардероба обошлось мне в семьсот с лишним тугриков, но я не жалел о потраченных деньгах. Пришлось снова ловить такси, чтобы отвезти весь этот ворох домой, потому что ехать с таким добром в автобусе — только щипачей смущать. Когда мы подъехали к дому, я попросил водилу подождать, потому что времени у нас было в обрез — пора было ехать на съемки. Хорошо, что Надя переоделась еще в магазине, так что я лишь едва ли не бегом отнес покупки себе в комнату, и мы помчались на киностудию.

Однако там нас ждали непредвиденные затруднения. У меня пропуск на главную кинофабрику страны был, а вот родственницу мою вахтер пускать не хотел. Время тикало, я начинал злиться. Потребовал, чтобы этот вредный старикан, который еще, наверное, врагов народа разоблачал, позвонил директору фильма «Умирает последней» Фальцману. Вахтер начал искать в имеющемся у него списке телефонов названную фамилию. И длилось это мучительно долго. Наконец, он удовлетворенно кивнул и принялся набирать найденный номер.

— Товарищ Фальцман? — спросил он в трубку. — Тут актер Краснов привел гражданку без пропуска… Пропустить?.. Ага… Ну, под вашу ответственность, — положив трубку, он недовольно буркнул: — Проходите…

С Фальцманом он явно был не согласен.

Я протолкнул Наденьку через вертушку. Хорошо, что киносъемки — это не конвейер на заводе, который запускают в строго определенное время. В той части павильона, где шли съемки революционной драмы, царила обычная суматоха, и потому на мою спутницу просто-напросто никто не обратил внимания. Мало ли народу вертится на студии? Мне надо было идти гримироваться и переодеваться, так что я велел Наде постоять в уголке, поглазеть и никому не мешать.

Гримировали меня не слишком тщательно. Видать, Григорий Фомич и в самом деле решил запечатлеть на пленке мой естественный цвет лица. Да и перед этим мне не пришлось долго переодеваться. Клеши, тельняшка и бушлат, вот и вся моя артистическая экипировка, не считая оружия — маузера, портупеи и пулеметных лент. Так что гримерку я покинул спустя час, не больше. И не обнаружил родственницу в том месте, где я ее оставил.

Ну что это такое! Говорил же — ни с места! Бегать по павильону в ее поисках мне было уже недосуг.

Помощник режиссера привел меня в очередную декорацию. Теперь это был сеновал. Съемки фильма обычно не проходят в той же последовательности, в которой развивается сюжет фильма. Все зависит от места и времени событий. Пока на дворе была ранняя весна, выезду на натурные съемки препятствовала погода. Поэтому все, что нужно снять в интерьере, будет снято до наступления тепла. Насколько я помнил по сценарию — на сеновале должно было произойти объяснение в любви. В смысле, матрос Желтов должен признаться невесте золотопромышленника, что втрескался в нее по самые уши.

Сцена сложная. Особенно — для меня. Ведь я не профессиональный актер. Мне нелегко будет сыграть любовь. Нет, к Насте-то я отношусь не просто хорошо, а очень хорошо. Как женщина она меня влечет, но ведь это не одно и то же. Любовь революционного матроса — это не тривиальное желание обладать женским телом, это отзвук его огромной любви к Революции. Пыл борьбы. Страсть к свободе!

Это не я так думаю, так написано в примечаниях к сценарию. Тут надо будет произносить слова от всего сердца. Короче — хошь не хошь, а придется мне полюбить Румянцеву всей широкой матросской душой.

Сеновал вовсе не означал, что сцена должна быть романтической. Скорее — наоборот. Белые загнали Желтова в угол. Он отправился навестить свою любовь, оставив отряд у партизан, вот и угодил в ловушку. Прямиком после объяснения в любви чекист должен вступить в неравный бой, но сам бой будет сниматься на натуре, летом, а сейчас — только разговор с барышней. Я тяжело вздохнул. Уж лучше бы — бой.

Пришла загримированная и одетая для эпизода Трегубова. На ней было скромное серое платье и яркая шаль, на ногах — белые сапожки со шнуровкой. Прическа растрепана. В глазах испуг. Сразу видно, она уже в роли. А я?

На площадке появился режиссер. Долго бродил между камерой и дощатой выгородкой, изображающей стену сарая. Сквозь щели в досках сочился свет, напоминающий дневной. На самом деле — там стояли специальные лампы. Перед стеной была навалено сено, на котором нам с партнершей предстояло лежать. Да, по сценарию, объяснение в любви происходит в положении лежа. При этом, я должен держать в руках маузер и зорко вглядываться в щель, на предмет выискивания врагов. Дурацкая сцена, если честно.

— Так, начинаем, — проговорил Григорий Фомич. — Сначала — репетиция… Актеры — на позицию…

Это означало, что мы с Настей должны лечь на сено. Она проделала это легко, играючи, а я — с минуту потоптался, прежде, чем неловко завалиться на бок.

— Объясняю задачу, — снова заговорил режиссер. — Вы в смертельной опасности. Не место и не время для разговоров о любви, но Желтов понимает, что у него другого времени может и не быть… Конечно, гибели Румянцевой он не допустит, просто сдастся белобандитам, но ему нужно буквально несколько минут. Основная нагрузка в эпизоде ложится на вас, Краснов…

Он пронизал меня своим взглядом, и я понял, что никакой любви и романтики я сейчас из себя не выдам.

— Да, я понимаю, товарищ режиссер, — пробурчал я.

— Ну, если понимаете, тогда начинаем, — откликнулся тот. — Так, тишина на площадке!.. Начали!

Я вздохнул, вынул из кобуры маузер, прищурившись, посмотрел в щель. У меня сразу заслезились глаза, я сморгнул и заговорил:

— Екатерина Аристарховна… Я знаю, что для вас я — враг… Но ведь и вы для меня… невеста врага… Не только моего врага, а врага всего трудового народа! Он кто? Он кровопийца, мироед… Это он выдал белым семьи своих бывших рабочих, что ушли в партизаны… Вы его не можете любить…

— А кого я, по-вашему, могу любить?.. — подала реплику партнерша.

— Настоящего человека, который за народное счастье жизнь отдаст.

— Это вы о себе?..

— Не во мне дело… Я — человек пропащий. Мне отсюда живым не уйти…

— Стоп! — заорал режиссер. — Краснов! Вы переигрываете! Откуда этот дешевый надрыв?!

Глава 24

— Повторить? — угрюмо спросил я.

— Да, с самого начала, — ответил он.

Я отвернулся от света, бьющего мне в глаза, который меня немного раздражал, и начал с первой реплики:

— Екатерина Аристарховна… Я знаю, что для вас я враг… Но ведь и вы для меня — невеста врага… Не только моего врага, а врага всего трудового народа. Он кровопийца… мироед… Это он выдал белым семьи своих бывших рабочих, что ушли в партизаны… Вы его не можете любить…

Я чувствовал, что слова идут то вообще по одному, то слепляются в кашу.

— А кого я, по-вашему, могу любить?.. — второй раз произнесла партнерша.

— Настоящего человека, который за народное счастье жизнь отдаст.

— Это вы о себе?..

— Не во мне дело… Я — человек пропащий… Мне отсюда живым не уйти…

Я аккуратно вздохнул, но на этот раз Мякин меня не перебил, и я продолжал:

— И все-таки я хочу, чтобы вы знали, Екатерина Аристарховна, в моем сердце есть место лишь для двоих — для Революции и для вас…

— А я люблю только своего жениха, господин матрос.

— А где же он? Почему не пришел за вами, чтобы вас спасти?.. и прошу вас, не надо называть меня господином.

— Он занят, — она развела руками.

— Он трус и подонок… Он знает, что победа будет за нами, и даже сейчас прячется…

Нет, на это уже просто не было сил.

— Стоп! — не выдержал режиссер. — Перерыв!

Я поднялся с сена, помог встать Насте. Григорий Фомич подошел к нам. Лицо его было недовольным.

— Что-то не то, — пробурчал он. — Я вижу, вы стараетесь, Краснов, но все равно какая-то ерунда получается…

— Все дело в тексте, Григорий Фомич, — сказал я. — Ну не может революционный матрос, чекист произносить такую чепуху…

— Вы думаете?

— Конечно! Он же не офицерик, начитавшийся Тургенева… Здесь нужны слова попроще.

— Да, вы правы, — кивнул Мякин. — Надо срочно вызвать этого халтурщика-сценариста… Я не буду снимать эту, извините, хреновину.

— А зачем вам сценарист, Григорий Фомич? — удивилась Трегубова. — Когда перед вами стоит живой писатель!

— А ведь точно, Краснов, ты же писатель! — обрадовался режиссер, снова переходя на «ты». — Вот сядь прямо сейчас и перепиши свои собственные реплики. Ну вот как ты их чувствуешь!

— Хорошо, я попробую… — сказал я.

— А что, это интересный эксперимент. Сысоев! — заорал Мякин. — Давай сюда!

Подскочил круглый как Колобок, и не менее подвижный помощник режиссера.

— Слушаю, Григорий Фомич!

— Дай парню ручку и бумагу, и принеси чаю ему. И мне тоже, — скомандовал тот. — И вот что, гони всех с площадки. Чтоб тихо было! Как в читальном зале!

Помреж кинулся исполнять. Сначала он вытурил со съемочной площадки всех, кроме нас троих, потом приволок мне стопку бумаги и несколько ручек, как будто я собирался писать восемь часов подряд. Сам Мякин уступил мне свое кресло, рядом со столиком, где лежал сценарий, альбом с раскадровкой и стоял мегафон, в просторечии именуемый «матюгальником».

Я уселся в удобное начальственное кресло, взял альбом, потому что у него была твердая обложка, положил его на колени, а сверху — лист бумаги. Задумался. А в самом деле, как революционный, не слишком образованный матрос мог бы признаваться в любви дворянке?

Я посмотрел на Настю, которую режиссер, выходит, специально оставил в поле моего зрения, чтобы я вдохновлялся. Сысоев принес чаю, я отхлебнул, почесал кончиком ручки нос и начал писать. На то, чтобы сочинить новые реплики матроса Желтова, у меня ушло около получаса. Я не только написал их заново, но и проговорил их вслух, чтобы прочувствовать эмоциональную глубину и темпоритм каждой фразы — проще говоря, как они будут ложиться на язык. Закончив, я протянул исписанные листки Мякину, тот пробежал их глазами, хмыкнул и сказал:

— Так, ребята, давайте порепетируем, покуда мы одни, а всю остальную братию позовем, когда будем снимать.

Мы с Трегубовой заняли исходную позицию.

— Начали! — скомандовал режиссер.

Пока я сочинял новые реплики для своего персонажа, то успел прочувствовать каждое слово, поэтому на этот раз произносить их было легко. Тем более, что теперь я не чувствовал их фальшивыми.

— Эх, барышня, — заговорил чекист моими устами. — Все бы вам на шелках нежиться… барскую лень тешить… Пошли б со мною, нюхнули б настоящей жизни. Ильич ведет нас к победе всех трудящихся, к светлой жизни. Вы, в своих Парижах, такой и не видывали… Зачем вам враг трудового народа? Он кровосос, мироед… баб, детишек, стариков на муку белякам выдал! За это он поплатится… Красный меч Революции его покарает…

— А кого, по-вашему, я должна любить? — подыграла мне Настя.

— Бойца Революции, чистого сердцем…

— Это вы о себе?

— Да что там — о себе… Меня здесь, на дворе вашем враги прикончат… Вы уходите. Скоро наши беляков выбьют из Сибири, пойдете работать… Не на завод, так в школу, учительшей… Вы ж грамотная. А стране такие позарез как нужны.

И посмотрел на партнёршу со значением — мол, прочти между строк.

— Стоп! — уже в который раз за день произнес режиссер. — Верю!.. Запомните это настроение, Краснов… Будем снимать.

Он кликнул помрежа. Сысоев засуетился, и вскоре на съемочной площадке появились все участники процесса, включая… Наденьку! С одной стороны, я обрадовался, что ничего с ней не случилось, а с другой — удивился. Удивил меня ее наряд — косынка, сарафан, лапти.

Не понял… Я хотел было подойти, спросить, что за маскарад, но Мякин скомандовал — Краснову и Трегубовой на площадку, так что пришлось отложить расспросы. Пошла съемка, дубль за дублем, под жужжание камеры и ослепительно-жаркий свет «юпитеров».

Впрочем, как раз в процессе съемок я узнал, в чем смысл метаморфозы, произошедшей с родственницей — ей тоже дали роль! Маленькую, правда, но зато со словами. Разинув рот от удивления, я наблюдал, как Наденька влетает на сеновал и кричит, выпучив зенки: «Ой, барышня, там ахвицер вас ищут…». Когда съемочный день закончился, я был выжат досуха. М-да, это тебе не в редакции штаны протирать! Работенка почище, чем в литейке… Впрочем, это сравнение уже приходило мне в голову. Штамп, вроде как.

Со всей этой киноморокой я совсем забыл о том, что обещал родственнице познакомить ее с Настей, но они и без меня уже спелись. Еще бы! Ведь Наденька стала, считай, партнершей на съемочной площадке своей обожаемой кумирши. Так что Трегубова охотно дала ей автограф на открытке со своей фотографией. По окончании съемок, я пригласил обеих в ресторан. Актрисы не отказались. Анастасия была на своей машине, так что проблем с транспортом не возникло. Через десяток минут «Москвич» притормозил у ресторана «Орбита».

Швейцар, видимо, знал Трегубову, потому что без вопросов отворил дверь, даже снял фуражку и поклонился. Моя догадка подтвердилась, когда мы оказались в гардеробной. Едва гардеробщик принял у нас пальто и шубы, к нам подошел метрдотель.

— Анастасия Павловна, — произнес он. — Добрый вечер! Рад, что посетили нас.

— Здравствуйте, Ефим Эдуардович! — откликнулась она.

— Прикажете — отдельный кабинет? — осведомился тот.

— Да, если можно.

— Прошу вас, дорогие гости!

Вот ведь как… Живем в стране развитого социализма, двигаемся к победе коммунизма, а все эти «прикажите», «велите» до сих пор не изжили. Любит у нас высший свет барские замашки. Помнит корни…

И метрдотель повел нас на второй этаж, а там, через весь зал, к отгороженному бархатными портьерами закутку. Местечко оказалось уютным — с одной стороны портьеры, а с другой — панорамное окно, из которого открывался вид на вечерний город. Правда, настольная лампа, чей абажур напоминал формой «летающую тарелку», мешала видеть, что за окном происходит, но там все равно было уже темно. Ефим Эдуардович разложил перед нами меню, и мы с удовольствием погрузились в его изучение.

Посовещавшись с дамами, мы заказали цыплёнка табака, ростбиф «по-шереметьевски», грибы белые «Кокот», салат «Столичный», отбивные, жульен, пирожные на десерт, бутылку «Киндзмараули» и кофе.

Официант, принявший у нас заказ, был безупречно вежлив. В общем — в «Орбите» знаменитостей уважали. Хотя из оных среди нас была пока только Настя. Ну ничего, придет время, когда и мне будут улыбаться: «Артемий Трифонович, рады, что вы опять нас посетили! Не угодно ли отдельный кабинетик-с?..»

Вино принесли сразу, и нам было чем скрасить ожидание горячего и закусок. Ну и еще — беседой. Родственница, наконец, поведала, как попала в актрисы.

— Представляете! — взахлеб рассказывала она. — Я стояла в уголке тихо, как мне и велел Тёма, — тут она стрельнула в меня взглядом, мол, это не я, я никуда не пряталась. — А он, режиссер ваш, мимо проходил… Увидел меня, спрашивает: «Кто такая?» Я отвечаю: «Надя Федорова». Ну думаю, возьмет щас за шкирку и выбросит меня на улицу. Как котенка шкодливого… А он: «Хочешь в кино сняться?»… «Хочу, — говорю. — А как?». «Пойдем со мною!» — говорит режиссер. Я ему отвечаю: «Не могу, мне Тёма велел здесь его ждать…». А он засмеялся и говорит мне: «Так ты с ним и будешь сниматься!..» Ну я и пошла. Он меня отвел к костюмерам… Уж я-то сразу поняла, что это мои коллеги… Показал на меня и говорит: «Первая крестьянка», ну, они стали меня наряжать. Потом на грим отправили…

Принесли салаты и закуски. Мы принялись за ужин. Трегубова посматривала то на меня, то на родственницу и загадочно улыбалась. Уж и не знаю, что она на наш счет вообразила!

В основном зале ресторана играла музыка. Заморив червячка, Надя стала посматривать в сторону портьер. Я понял, что она не прочь потанцевать. Да я ей, собственно, обещал это еще накануне. Пришлось отложить вилку, элегантно вытереть губы салфеткой, встать и сказать родственнице:

— Ну что, потанцуем?

— С удовольствием! — пискнула та.

— Поскучаешь немного? — вполголоса осведомился я у Насти.

— Немного, — кивнула она.

Мы вышли с родственницей на середину зала, где топталось в медленном танце несколько пар. Наденька с удовольствием положила мне на плечи длинные красивые обнаженные руки, а я взял ее за талию. На небольшой сцене выступал вокально-инструментальный ансамбль, и обтянутая блескучим платьем певица задушевно выводила в микрофон:

Шорох ночных дождей,

Голос ночных площадей,

Цепь разноцветных огней

И луна, как реклама.

— Спасибо, Тёма, за необыкновенный день! — томно произнесла родственница, обвивая руками мою шею.

Мокрый асфальт столиц —

Зеркало наших лиц.

Сколько огней,

Сколько друзей

В дороге моей!

— Я не знаю, как расплачусь с тобой за все эти чудесные вещи, которые ты мне купил, — продолжала она.

— Никаких «расплачусь», — пробурчал я, чувствуя, как ее ладони поглаживают мой «загривок». — Это подарок… По-родственному, так сказать.

Ты разгадать сумей

Голос ночных площадей,

Ласковый шорох дождей

Или шёпот влюблённых.

— Подарок? — переспросила девушка, прикосновения которой теперь далеко выходили за рамки чисто родственных отношений. — Значит, я тебе не безразлична?

Город в сто тысяч глаз

Смотрит сейчас на нас.

Сколько огней,

Сколько друзей

В дороге моей!

Песня закончилась. Послышались жидкие аплодисменты. Я тоже воспользовался возможностью освободить и руки, и шею. Аплодисменты мои были вполне искренними. Я был благодарен певице не только за прекрасное исполнение, но и за то, что песня оказалась не особо длинной.

Мимо пробежал официант с подносом, нагруженным исходящими ароматным паром блюдами, и нырнул за нашу портьеру. Очень вовремя. Ему я тоже был благодарен, теперь можно не оставаться на следующий танец — принесли горячее!

Анастасия встретила нас улыбкой. Похоже, она все понимала. Однако я не хотел, чтобы она это «понимала», и потому сразу накинулся на цыпленка табака, разорвав его на две части. Дамы за моим столом занялись ростбифом и грибами. Потом мы выпили за дебют в кино будущей кинозвезды Надежды Васильевны Федоровой, чем весьма польстили нашей юной спутнице. После того, как мы расправились с горячим, к нам явился нежданный гость. Парень не старше меня, но весь затянутый в фирменную джинсу, да к тому же патлатый.

— Извините, — обратился он ко мне. — Могу я пригласить вашу даму?

— Какую из? — уточнил я.

— Ту, с которой вы только что танцевали.

— Я не против, — пожал я плечами.

— А вы? — обратился он к Наде.

Та зыркнула на меня сердито, но поднялась. Патлатый галантно взял ее за руку и вывел из нашего закутка.

— Пойдем и мы потанцуем, наконец, — предложил я Анастасии.

— Пойдем, — откликнулась она.

Мы тоже вышли на место возле сцены. Моя партнерша не стала обвивать мою шею, держалась скромно. И мне сразу стало понятно — почему.

— А ведь эта девочка в тебя влюблена, — без обиняков заявила она.

И посмотрела на меня со значением.

— Догадываюсь, — пробурчал я.

— Откуда она взялась?

— Из Куйбышева, — ответил я. — Училась, говорит, на первом курсе Мичуринской академии, но провалила зимнюю сессию.

— А с тобой как познакомилась?

— Так она моя почти родственница!

— Почти?

— Ну да… Она дочь от первого брака мужа моей тети Зины.

— Ага, почти кузина…

— Вот-вот… Жить ей негде, а у меня две комнаты.

— Ты ее приютил, а она решила, что ты питаешь к ней нежные чувства, — проницательно заметила актриса. — Или ты действительно питаешь?..

— Нет, для меня она — только кузина, и без всякого «почти», — ответил я.

— Ну-ну… Не сердись, — улыбнулась Трегубова.

— Да я и не сержусь…

— Поедем сегодня ко мне?

Она каким-то образом всё во мне понимала в этот момент.

— Я не против, но…

— Кузину твою мы подбросим к дому.

Я понимал, что столь демонстративный жест обидит Наденьку, но я ведь ей не жених и тем более — не отвечаю за ее воображение. Покосившись на танцующую неподалеку с длинноволосым незнакомцем родственницу, я увидел, что делает она это вовсе не через силу. Патлатый в джинсе что-то ей задорно вкручивает, а кузина моя радостно подхихикивает. У меня отлегло. Все-таки не до такой степени Надя на мне зациклена. А если парень неплохой, то и пусть познакомятся. Как бы то ни было, судьба родственницы мне не безразлична, я нес за нее ответственность.

Танцы закончились, ансамбль отыграл свою вечернюю программу. Патлатый проводил Надю в наш отдельный кабинет и скрылся. Я пристально посмотрел на кузину, глазки ее блестели, но от вина ли, или от общения с парнем, понять невозможно. Принесли кофе и десерт, мы, не торопясь, все это употребили. Пора было двигать по домам. Я расплатился по счету, оставив официанту чаевые. В гардеробе помог дамам одеться. Мы вышли на улицу, сели в припаркованный неподалеку «Москвич» и поехали.

Я назвал свой адрес, и Трегубова, которая, видать, неплохо ориентировалась в городе, быстро доставила нас с кузиной к дому. Чтобы не оставлять ее одну у подъезда, я пошел на хитрость. Вышел вместе с нею из машины, поднялся на наш этаж, открыл дверь своим ключом, впустил в квартиру и потоптался в прихожей, покуда Наденька не шмыгнула в свою комнату. И только тогда тихонько выскользнул на лестничную клетку. Это было несколько по-детски, но как еще поступать с этим почти ребенком, настроение которого меняется несколько раз на дню?

Анастасия ждала меня в машине. Я сел рядом, и она сразу дала по газам. Мы словно убегали с ней, как это иногда делают старшие братья, которым не хочется брать в игру младших, и они попросту удирают от них, оставляя рыдать и размазывать по лицу слёзы от обиды. Очень хотелось верить, что в случае с кузиной это всего лишь метафора. В любом случае, я не хочу идти на поводу у женских капризов. Личная свобода и творческая — для меня синонимы. Если кто-то из собратьев по перу считает иначе, я не возражаю, но сам я думаю именно так.

— Как твои творческие дела? — спросила Настя.

— Вчера заключил договор на книгу.

— Ого, ты молодец! — воскликнула актриса. — Выходит, не зря я подсказала Грише, чтобы он тебе позволил переписать реплики Желтова…

— А ты сама-то как считаешь? — я чуть повернулся к ней. — Так стало лучше?

— Совершенно точно…

— Ну, а как я сыграл?

— Честно?

— Конечно!

— На репетиции лучше, чем на съемке…

Мы засмеялись.

— Спасибо за правду! Я, в общем, и не рвусь в артисты. Но мне всё-таки интересно.

— Да нет, способности у тебя есть, но… чувствуется, что ты актер на бумаге, так сказать.

Я сощурился, соображая.

— В смысле — в зарплатной ведомости?

— Нет, в смысле, что ты лучше всего играешь не на площадке, а в текстах своих книг…

А вот это уже прозвучало как комплимент, достойный и приятный.

— Ну, в книгах я и актер, причем исполняющий сразу все роли, включая детские и женские, и режиссер, и оператор, и декоратор, и реквизитор, и художник по костюмам…

Я шутливо загибал пальцы — мол, можете начинать мне завидовать, и Анастасия улыбнулась и с долей серьёзности ответила:

— Поэтому тебе точно нужно стать сценаристом…

Я кивнул и немного задумался. В этот момент мы как раз подъехали к длинному, как поезд, дому киношников. Настя завела машину во двор. Мы вышли и поднялись на ее этаж. Едва Трегубова отворила дверь и шагнула через порог, как из глубины квартиры послышался мужской голос:

— Настя! Это ты?!

И кулаки мои невольно сжались…

Продолжение истории во втором томе Писателя: https://author.today/work/326896

Content

Валерий Гуров, Рафаэль Дамиров
Писатель: Назад в СССР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24