Как готовиться к войне

Сборник

Авторы:

А.А. Керсновский, А. Мариюшкин, В. Заболотный, А. Баиов, П. Симанский, Н. Головин, А. Деникин, Л. Зайцов, Б.Хольмстон-Смысловский, Е. Месснер

© ООО «Издательство Родина», 2023

Предисловие

А. А. Керсновский

Строки эти представляют посильную и поэтому скромную лепту в наше общее великое дело – возрождение нашей национальной доктрины, а тем самым и военной доктрины, составляющей одно нераздельное целое с национальной – одну из многочисленных ее граней.

Со смерти Суворова русская военная мысль вдохновлялась исключительно иностранными образцами. Поэтому ее работу и можно уподобить работе машины, поставленной на холостой ход. Семена, дающие урожай в бранденбургских песках, – на русском черноземе дают лишь плевелы. Суворов был поэтому нами понят еще меньше, чем Наполеон французами. «Науку побеждать» мы читали глазами, а не духовными очами – весь ее неизреченный духовный смысл остался для нас сокровенным. Умами всецело овладел величайший из варваров – Клаузевиц, – его рационалистические теории совершенно заслонили дух православной русской культуры, создавшей «Науку побеждать».

Увлекаясь иностранщиной, мы недооценили Суворова. «Суздальское учреждение» до нас не дошло – «Наука побеждать» дошла лишь чудом. Мы проглядели величайший синтетический ум Румянцева. Сочинения его – «Примечания военные и политические» и «Мысли об устройстве воинской части» – так и не были никогда изданы. Они, должно быть, уже совершенно истлели (если только вообще не погибли) в киевском архиве, куда их свалили по смерти Задунайского благодарные россияне. И наследие этого наиболее всестороннего военного и государственного русского гения осталось совершенно не использованным. В то же время с благоговением переводилась и тщательно изучалась всякая макулатура, коль скоро она имела иностранное клеймо, особенно же штемпель германского «большого генерального штаба».

Рационализм и материализм засорили русскую военную мысль задолго еще до того, как были возведены в степень обязательного догмата большевиками. Духовность, а вслед за духовностью и дух представителей русской военной мысли – были угашены.

Столетие бессмертных побед и полтораста лет громкой славы сменились поражением в Восточную войну, трудной победой 1878 г., разгромом в Японскую, Великую (1-я Мировая война – Ред.), Гражданскую. Угашенный дух мстил за себя, мстил за Румянцева, мстил за Суворова…

Величественное здание русской национальной военной доктрины стоит с 1800 г. незаконченным. Туда нам давно надлежало бы перейти с тех чужих задворков, где мы ютимся уже в продолжение нескольких поколений. Суворов из своей могилы приказывает всем нам его закончить, приказывает вспомнить, что мы русские и что с нами Бог.

На достройку и отделку этого величественного здания и должны быть устремлены все наши дружные усилия. И – как памятник в Галлиполи– каждый должен принести на него свой камень.

Автор

Часть первая

О природе войны

Глава I

Война и христианская мораль

Шестая заповедь гласит: «Не убий». На этой заповеди и на превратном толковании Евангелия основывают свое учение «непротивления злу» толстовцы, пацифисты «во что бы то ни стало» и некоторые секты, например духоборы, меннониты, молокане. Последователи всех этих учений своей разлагающей пропагандой причиняют огромный вред государству, а своим отказом отбывать воинскую повинность создают большой соблазн.

Официальные представители нашей богословской науки сознали всю опасность подобного рода учений, частью являющихся софизмами, частью не заслуживающих даже названия софизмов, но, несмотря на свою духовную малоценность, сильнодействующих. В катехизисах, сокращенных и более пространных, – в частности, сокращенном «по митрополиту Филарету», на котором воспитывались целые поколения, – было поэтому сделано две оговорки при истолковании шестой заповеди, а именно – дозволяется казнить преступника и убивать неприятеля на войне.

Оговорки эти даются, однако, в виде аксиом – без доказательств из Священного Писания (в частности, в катехизисе «по Филарету», наиболее как раз распространенном). А это дает повод «непротивленцам» утверждать, что вставлены они лишь из угождения к «властям предержащим». Сказано – «не убий», значит, не убивай. Всякого рода «казенные» оговорки бессильны смягчить категоричность этого отрицания.

В подобной официальной трактовке, слишком руководящейся «мирскими» соображениями (безопасность общества, государственная необходимость и т. п.), и заключается «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю – не мир пришел Я принести, но меч…» (Мф. 10, 34). «Когда же услышите о войнах и смятениях – не ужасайтесь, ибо сему надлежит быть прежде» (Мф. 24, б; Мк. 13, 7; Лк. 21,9).

В Евангелии мы находим два примера, относящиеся к проблеме военной службы. Когда к Иоанну Крестителю пришли воины и спросили, что им надлежит делать, – он заповедал им «никого не обижать, не клеветать и довольствоваться своим жалованием» (Лк. 3, 14). Христос отнюдь не призывал воинов «перековать мечи в орала» и бросить военную службу как занятие, Богу не угодное. А на вопрос фарисеев, следует ли платить подати, – ответил: «Кесарево – кесарю» (Мф. 22, 21; Лк. 20, 25). И разве отбытие воинской повинности– самого тяжелого из всех налогов – не является воздаянием кесарева Кесарю – царского Царю?

Ошибка «непротивленцев злу» состоит в том, что личным поучениям Христа они стремятся придать характер общественный.

* * *

Христос учил: «Ударившему тебя по щеке подставь и другую, и отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку» (Мф. 5, 39–40; Лк. 6, 29). Этим Он определил отношение человека к человеку. Сын Человеческий снес издевательства книжников и озверелой толпы. Ему стоило лишь захотеть, лишь подумать – огонь небесный испепелил бы и судий, и палачей. Он этого не сделал, явив миру неизреченный подвиг кротости и милосердия.

Но Христос снес багряницу и терновый венец – как относившийся к Нему лично. Мы же знаем, что, узрев торгашей, оскверняющих святыню – Дом Отца Его, Он свил бич из веревок – и выгнал их вон.

Изгнание торгующих из храма достаточно ясно указывает всю ересь ссылки «толстовцев» и иных на Христа, якобы проповедующего непротивление злу насилием. Мы не должны противиться злобствованиям ближнего, если эти злобствования относятся лично к нам. Но если этот ближний посягает на высшие ценности, – наш долг воспротивиться ему.

В конце Тайной Вечери Христос дает предупреждение Своим ученикам: «И сказал им: когда Я посылал вас без мешка и без сумы, и без обуви, имели ли вы в чем недостаток? Они отвечали: ни в чем. Тогда Он сказал им: но теперь кто имеет мешок, тот возьми его, а также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч… Они сказали: Господи! вот здесь два меча. Он сказал им: довольно» (Лк. 22, 35–37).

Один из этих двух мечей был в ту же ночь обнажен Петром. Христос велел ему вложить этот меч в ножны – «все взявшие меч мечом и погибнут» (Мф. 26, 52).

«Противоречие», усматриваемое некоторыми софистами из сопоставления этих двух текстов, исчезнет, если мы будем иметь в виду, что Петр ведь обнажил меч не в защиту Учения, а в защиту Учителя. Христос не пожелал принять этой жертвы. Не Малх напал на Петра, а Петр первый мечом ударил Малха.

Христос отнюдь не сказал, что взявшие меч погибнут от проказы, или от землетрясения, или от огня небесного. Нет, взявшие меч погибнут именно от меча. Но для того, чтобы они погибли от меча – надо сразить мечом – прибегнуть к справедливой войне. Текст этот, который «непротивленцы» стремятся использовать в качестве одного из главных аргументов своей теории, при внимательном его рассмотрении обращается таким образом против ереси.

Святой Сергий Радонежский благословил Димитрия Донского на брань с Мамаем. И два с половиной столетия спустя сергиевские иноки по примеру Осляби и Пересвета опоясали рясы мечами, а патриарх Гермоген призвал всю Русскую Землю восстать на угнетателей.

Руководясь примером Христа и деяниями отцов Церкви, мы должны отвергнуть лжеучение «непротивления злу насилием» как богопротивное, антицерковное и в конечном своем итоге – бесчеловечное.

Глава II

Понятие «справедливости» и цели войны

При обожествлении государства и нации единственным критерием суждения о степени справедливости данной войны есть степень выгоды ее для государства и нации. Если обнаживший меч считает войну единственным способом признания его законных прав, то ничем нельзя заставить его усомниться в справедливости его претензий. Манифест немецких ученых в августе 1914 г. является в этом отношении характернейшим человеческим документом.

Применив критерий высшего порядка – критерий духовной ценности, – мы можем разделить все веденные человечеством войны на три категории:

Первая – войны, веденные в защиту высших, духовных ценностей, – войны безусловно справедливые. Все наши войны с Турцией и с Польшей в защиту угнетаемых единоверцев и единоплеменников, как и Гражданская война 1917–1922 гг. с белой стороны, относятся к этой категории.

Вторая – и наиболее распространенная – войны, веденные во имя интересов государства и нации. Общего правила, общего мероприятия для этой категории не существует. К каждому случаю в отдельности надо применять особую мерку – ив каждом случае оценка может быть лишь чисто субъективной.

Третий вид войны – это война, не отвечающая интересам и потребностям государства и нации и не отвечающая в то же время требованиям высшей справедливости. Войны этой категории относятся по большей части к типу бескорыстных авантюр, а лучше сказать– авантюр бессмысленных. Таково, например, участие России в коалиционных войнах в 1799 и 1805–1807 гг., поход в 1849 г. на венгров, экспедиции французов в Мексику при Наполеоне III.

Войн первой и третьей категории– абсолютно справедливых и абсолютно несправедливых– незначительное сравнительно меньшинство. Больше всего сожжено пороху и пролито крови на войнах второй категории – войнах, имеющих характер государственный, национальный.

Общего мерила, как только что заметили, для этого рода войн не существует. Раньше, чем анализировать каждый отдельный случай, нам надлежит применить синтез: сгруппировать все вообще войны между данными государствами вместе, проследить их взаимоотношения на протяжении веков. Идя таким образом против течения истории, мы рано или поздно доберемся до первопричины раздора, посмотрим в корень. И тогда определим, кто «взял меч» – следовательно, кто нарушил первоначальную гармонию между данными государствами и данными народами.

Отрешившись от всякого шовинизма – чувства, которое всякий любящий свою Родину должен как можно больше избегать, чтобы не навлекать на нее несчастий, – анализируем для примера справедливость русско-польских отношений вообще. На заре истории этих двух славянских народов их отношения были добрососедскими. Первопричина раздора произошла в XIII в., когда польские короли, пользуясь монгольским разгромом, наложили свою руку на Червоную, а затем (Литва) и на Белую Русь. В польское государство был введен на положении бесправной «райи» русский православный элемент– многострадальные «диссиденты». В многовековом русско-польском споре почин, таким образом, подали поляки. Люблинская уния, авантюра Сигизмунда III, временный захват поляками Москвы – все это дальнейшие стадии поступательного притеснительного движения поляков.

Вслед за тем русская государственность крепнет, польская клонится к упадку. И первый раздел Польши – в сущности не раздел (польская государственность сохранилась), а просто дезаннексия – явился одним из справедливейших актов мировой истории. Было покончено с грехами четырех столетий, положен предел четырехсотлетним притеснениям.

Справедливость была, таким образом, восстановлена. Однако палку стали перегибать в другую сторону. Агония польской государственности конца XVIII в. создавала у соседей Польши непреодолимые стремления поживиться тем, что «плохо лежит», – совершенно так же, как паралич русской государственности XIII и XIV вв. возбуждал аналогичные чувства у польских королей и литовских князей. Результатом явился окончательный раздел Польши – экзекуция над целым народом– и насильственное введение в организм России враждебного русской государственности польского элемента. Последствия не замедлили сказаться: польские восстания против русских, захвативших Варшаву, были столь же обоснованы и столь же справедливы, как русские восстания против поляков, захвативших Кремль. Линейцы Скржинецкого и косиньеры Сераковского находились совершенно в том же положении, что ратники Пожарского и казаки Хмельницкого.

Затем – упадок русской государственности, возрождение польской и снова нездоровое стремление взять «что плохо лежит». И в результате Рижский мир и реаннексия «диссидентов»…

Мы видим таким образом, что в многовековой русско-польской распре первоначальная, так сказать, органическая несправедливость совершена поляками – что отнюдь не служит доказательством безупречности всех дальнейших поступков с русской стороны. Варшавская губерния в составе Российской империи такая же несправедливость, как волынские воеводства в составе Речи Посполитой. Был момент – два десятилетия (1772–1794) – восстановление нарушенной гармонии, но на нем не сумели и не захотели удержаться. Справедливость все время переходит из одного лагеря в другой – очевидным перевесом в сторону России («первоначальный грех» совершен поляками).

То же самое мы можем проделать при изучении других «конкретных случаев» – например, при столкновении русского племени с германским. Почин здесь исходит от свирепых меченосцев, огнем и мечом истреблявших славянские племена во имя торжества воинствующего германизма и оттягавших (несмотря на Невскую битву и Ледовое побоище) северные новгородские пятины. От Ледового побоища до Брест-Литовска – чрез Ливонские войны, Полтаву, Гангут, Бзуру и Сан – справедливость все время на русской стороне (за исключением эпизода Семилетней войны).

При изучении франко-германской распри отправной точкой следует считать 1806 г. – Иену и Ауэрштедт, за которыми последовал Тильзитский мир – прототип «версальской диктовки». Трехвековая борьба Бурбонов с Габсбургами отнюдь не имела характера национального, тем паче расового. Почин в той распре принадлежит Пруссии, хотя здесь очень большую роль сыграла неумеренность Наполеона, и особенно утопия дикарей 1789 г. Эти последние выдвинули «национальный принцип» (сперва как противопоставление тиранам, затем как самодовлеющее целое). И нигде их семя не упало в столь благоприятную почву, как в Германии. Благодаря этим теориям немцы двадцати шести отдельных государств впервые осознали себя принадлежащими к единому целому– и уже в 1813 г. Фихте может держать «Речь к германской нации» – чего он не смог бы сделать за пятнадцать лет до того за отсутствием этой германской нации. Создание германской нации произошло в период с 1806 по 1813 г. В первой же трети XIX в. была создана ее доктрина (Фихте, Гегелем и др.), совершенствовавшаяся затем целое столетие и приведшая к войнам 1870 и 1914 гг. – войнам, где справедливость, бесспорно, была на стороне Франции (подделка Бисмарком «эмской депеши» в 1870 г. и ложь о «бомбардировании Нюренберга» французскими летчиками в 1914 г.).

Ограничившись этими примерами, перейдем к рассмотрению целей войны.

* * *

Величайший варвар XIX столетия – Клаузевиц – выдвинул теорию «интегральной войны» – на уничтожение. Теория Клаузевица была претворена в жизнь виднейшим из его учеников – Лениным – почему и все это учение мы будем называть «клаузевицко-ленинским». Оно сводится к истреблению, уничтожению противника: не только к разгрому его вооруженной силы, но и полному порабощению и уничтожению его как нации – для Клаузевица и его последователей, как класса – для Ленина.

Эта человеконенавистническая теория проводилась немцами – правда, довольно опасливо – в Мировую войну (зверства в занятых областях, режим заложников и террора, удушливые газы, неограниченная подводная война, использование внутреннего врага для разложения неприятельской страны) и в гораздо более широком масштабе большевиками.

Лжеучение Клаузевица – как и вытекающий из него «ленинизм» – мы должны целиком отвергнуть. Эти лжеучения не соответствуют ни христианской морали, ни российской исторической традиции, ни русской воинской этике – ни простому здравому смыслу.

Войну ведут не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы побеждать. Немедленной целью войны является победа, конечной – мир, восстановление гармонии, являющейся естественным состоянием человеческого общества.

Все остальное – уже излишества, а излишества пагубны. Диктуя мир побежденному врагу, следует руководствоваться строгой умеренностью, не доводить его до отчаяния излишними требованиями, которые лишь порождают ненависть – а стало быть, рано или поздно, новые войны. Заставить врага уважать себя, а для этого не вдаваться в шовинизм, уважать национальное – и просто человеческое – достоинство побежденного.

Нет более высокой цели для политики, как «на земли мир, в человецех благоволение». И с этим идеалом, к которому должна эта политика стремиться, несовместимы ни закованные в цепи народы-илоты по Клаузевицу и его последователям, ни превращение вселенной в кладбище по Ленину.

Глава III

Война и мир

Мир является нормальным состоянием человечества. Мирное состояние в наибольшей степени благоприятствует как его духовному развитию – так и материальному благосостоянию. Война для него – явление того же порядка, как болезнь человеческого организма.

Война– явление таким же образом патологическое, нарушающее правильный обмен веществ государственного организма. Организм нации, ведущей войну, во многом можно уподобить человеческому организму в болезненном состоянии. Разница лишь в том, что человеческий организм не волен к заболеванию– тогда как государственный организм, наоборот, идет на риск «военного заболевания» – сознательно.

Многие войны оказали услугу человечеству. Походы римлян, покоривших весь известный Древний мир, приобщили к цивилизации, правовой школе, а впоследствии и к христианству иберские, кельтские племена. «Пилумы» римских легионеров стали сваями европейской государственности (в анархичности и слабой государственности завоеванных германцами славянских племен как раз и сказалось отсутствие римского влияния). В эпоху крестовых походов Запад заимствовал у Востока его науки и полудикие европейцы многому научились у просвещенных арабов. На рубеже XV и XVI вв. итальянские походы Карла VIII и Людовика XII приобщили Францию к Возрождению. А Франция и сообщила Возрождению тот блеск и тот европейский размах, что ему не могла придать разделенная на множество мелких государств его родина – Италия.

Вообще же, если войну самое по себе всегда надо считать бедствием, последствия войны иногда бывают благотворны. Война 1914–18 гг. – бедствие, каких мало в истории человечества. С русской катастрофой 1917 г. может сравниться разве лишь Черная Смерть XIV в. и – в более слабой степени – нашествие монголов.

Но русская революция– не родное дитя войны, а всего-навсего ее приемыш. Она– дочь девятнадцатого века и устаревших его теорий. Родное дитя Мировой войны – это «фашизм» и родственные ему идеи, открывшие человечеству новые горизонты, давшие ему новые формы социального устройства, выведшие человеческую мысль и общество из того безвыходного тупика, куда их загнали дикари 1789 г. и их последователи – материалисты XIX столетия. Уже ради одного этого положительного духовного результата можно признать, что десять миллионов людей отдали свою жизнь недаром.

* * *

Со всем этим, война является бесспорным и большим злом. И решаться на это зло – на эту болезнь – следует лишь в положениях безвыходных– когда «клин клином» остается единственным средством за истощением всех остальных аргументов. Худой мир, в общем, лучше доброй ссоры. Это – правило, от которого возможно делать исключения разве лишь в случае очень худого мира, грозящего в конце концов пагубно отразиться на морали и благополучии страны.

Орган государства, компетентный в данном случае, именуется дипломатией (состоящей из центрального аппарата и внешнего представительства). Существует две школы дипломатии.

Старая – или кабинетная. Государственные дела поручаются в этом случае людям, специально для того предназначенным, обученным, воспитанным, можно сказать, для этого родившимся. Самое происхождение службы этих людей, из которых каждый до получения «генеральского чина» посла либо посланника побывал в четырех-пяти столицах, следовательно, изучал на деле четыре-пять государств, их правителей, дипломатов, при них аккредитованных, – т. е. практически большую часть своих иностранных коллег, – гарантирует их компетентность.

За патологической эпохой 1914–1918 гг. последовала эпоха коллективного размягчения мозгов (последствие жестокой контузии мира в ту войну), эпоха, именуемая «демократической». Внешнеполитическим ее последствием явилась замена старой кабинетной школы новой школой – ярмарочной.

Делами вместо профессионалов стали заправлять любители, вместо сведущих людей – люди несведущие, митинговые ораторы, имевшие звание «народных избранников», но не всегда имевшие свидетельства об окончании начальной школы.

Результаты этой новоявленной «неумытой дипломатии» не замедлили сказаться.

Она перенесла в международные отношения «внутреннеполитический дух» – атмосферу митингов и кулуарных комбинаций. По сравнению с профессиональными дипломатами – людьми ничем не связанными – политические лидеры демократии связаны по рукам и ногам. Какая-нибудь внутреннеполитическая каверза, к делу ни малейшего отношения не имеющая, какой-нибудь партийный инцидент заставляет их спешно покидать международные конференции, где дебатируются – с большей или меньшей некомпетентностью – вопросы первостепенной важности. Перерыв работ, недели неопределенного, напряженного, всех нервирующего положения – пока не удастся успокоить не вовремя расходившуюся провинциальную масонскую ложу, либо парламентскую фракцию – песчинку, остановившую поезд. В эпоху демократий все международные проблемы рассматривались в первую очередь, а то исключительно с точки зрения внутренней политики, т. е. партийных интересов – и личный успех в парламенте или на избирательной кампании был единственной заботой всех этих «карнавальных Талейранов».

Ярмарочным дипломатам – толпе и вожакам толпы – не по плечу тонкая «ювелирная» работа дипломатов-профессионалов. Их позы, их слова, их действия рассчитаны лишь на сегодняшний день и на интеллект толпы. На глазах толпы – толпы, сатанеющей от крови гладиаторов на ристалище, – и совершаются в раскаленной атмосфере все дела, обсуждавшиеся раньше компетентными людьми в спокойной и деловой обстановке министерских и посольских кабинетов.

Мы упомянем лишь для памяти о бесславно закончившей свой век «Лиге наций». Банкротство этого учреждения и идеи, его породившей, настолько очевидно, что избавляет нас от необходимости это доказывать многочисленными фактами.

Старую дипломатию упрекают в «провоцировании» войн. Упрек этот могут сделать лишь люди, сознательно рассорившиеся с историей (самой антидемократической из наук). История последних двухсот лет учит нас, что если на каждую войну, «спровоцированную» дипломатией (спровоцированную, не следует забывать, по приказанию соответственных правительств), приходится три войны, которых «кабинетная» дипломатия не смогла предотвратить – как не смогла бы их предотвратить и ярмарочная дипломатия (никакими нотами нельзя остановить тигра, решившегося на прыжок), – то зато на каждый такой случай приходится по крайней мере десять войн… не состоявшихся благодаря своевременному, тактичному, корректному и незримому для посторонних, для свирепой и невежественной толпы – вмешательству профессиональной дипломатии.

Глава IV

О разоружении

В средние века во время чумных эпидемий и в менее давние эпохи «холерных бунтов» чернь избивала лекарей и докторов, видя в истреблении врачей, якобы разводящих заразу, средство избавиться от беды.

«Интеллектуальная чернь» XX в. – так называемые пацифисты, – а также руководящая (и в то же время руководимая) этой чернью ярмарочная дипломатия видят в роспуске армий средство избавиться от войн. По их мнению, наличность вооруженной силы является причиной зла: кровожадные генералы, чающие отличий, – «пушечные короли», ждущие 700 тысяч, но за 8 месяцев). Влияние техники на тактические навыки сказалось прежде всего в затяжном характере, тягучести операций – большем напряжении нервов и, в общем, меньшей кровопролитности. Для того чтобы выбить из строя то же количество людей, что за семь часов при Сен-Прива, требуется семь дней Ляоянской недели работы магазинных ружей и скорострельной артиллерии.

Кровопролитность боя– результат не столько «техники», сколько плохой тактики, самого темпа, «ритма» операций, качества войск и ожесточения сражающихся (Бородино, Цорндорф). Побоища первобытных племен, вооруженных каменными топорами, относительно гораздо кровопролитнее современного огневого боя. В кампанию 1914 г., веденную в условиях сравнительно примитивной техники, французская армия теряла в среднем 60 000 убитыми и умершими от ран в месяц – расплата за плохую тактику. В кампанию же 1918 г. в условиях неслыханного насыщения фронта «смертоносной техникой» – потери убитыми не только не увеличились (как то, казалось, можно было подумать), а, наоборот, сократились в три раза, составив в среднем 20 000 человек в месяц.

«Техника», таким образом, имеет тенденцию не увеличивать, а, наоборот, сокращать кровавые потери. Удушливые газы, при всем своем бесспорно «подлом» естестве, дают в общем на 100 поражаемых лишь 2 смертных случая – тогда как т. н. «гуманная» остроконечная пуля дает 25 % смертельных поражений. Все это с достаточной ясностью указывает на несостоятельность теории «технического разоружения». Урезывая технику путем «разоружения», мы уменьшению кровопролития способствовать не будем.

Несколько (хоть и ненамного) обоснованнее – теоретически – система «морального разоружения» – бывшая излюбленным коньком женевских снобов конца 20-х и начала 30-х гг. двадцатого столетия. Но ведь для достижения морального разоружения народов надо, прежде всего, этим народам запретить источник конфликтов– политическую деятельность. А для того, чтоб запретить политику, надо запретить причину, ее порождающую, – непрерывное развитие человеческого общества, в первую очередь развитие духовное, затем интеллектуальное, и, наконец, материальное и физическое. Практически это выразится в запрещении книгопечатания и вообще грамотности (явления совершенно того же логического порядка, что запрещение удушливых газов и введение принудительной трезвости), обязательном оскоплении всех рождающихся младенцев и тому подобными мероприятиями, по проведении которых «моральное разоружение» будет осуществлено в полном объеме, исчезнут конфликты, но исчезнет и причина, их порождающая, – жизнь.

Есть одна категория людей, навсегда застрахованная от болезней, – это мертвые. Вымершее человечество будет избавлено от своей болезни – войны.

* * *

Итак, если мы хотим предохранить государственный организм от патологического явления, именуемого войною, – мы не станем заражать его пацифистскими идеалами. Если мы желаем, чтобы наш организм сопротивлялся болезненным возбудителям, нам не надо ослаблять его– в надежде, что микробы, растроганные нашей беззащитностью, посовестятся напасть на ослабленный организм, – а наоборот, сколь можно более укреплять его. Укреплением нашего государственного организма соответственным режимом (внешним и внутренним) и профилактикой мы повысим его сопротивляемость как пацифистским утопиям вовне, так и марксистским лжеучениям изнутри – стало быть, уменьшим риск войны, как внешней, так и гражданской.

Нападают лишь на слабых, на сильных – никогда. На слабых, но показывающих вид, что они сильны, нападают реже, чем на сильных, но не умеющих показать своевременно своей силы и производящих со стороны впечатление слабых.

В 1888 г. произошел знаменитый «инцидент Шнебле»58, едва было не вызвавший франко-германской войны. В последнюю минуту Бисмарк не решился: французская армия только что была перевооружена магазинной винтовкой Лебеля, тогда как германская имела еще однозарядки. Жившая в 80-х гг. еще мечтою о реванше Франция была сильной – и казалась сильной (дело Дрейфуса, надолго отравившее ее организм, произошло значительно позже). На Востоке же грозила могучая Россия Царя Миротворца… Авантюра была отложена…

Другой пример – 1904 год. Маркиз Ито проявил большую решимость, чем Бисмарк в свое время. Но рискнули бы японцы напасть на нас, если бы Порт-Артуровская эскадра была снабжена доками, если бы на Ялу вместо бригады Кашталинского стояло три-четыре корпуса, если бы Манчжурия была соединена с Россией не одноколейным (притом незаконченным), а четырехколейным непрерывным рельсовым путем? И если бы японцы знали, что русская государственность не усыплена гаагским дурманом, а общественность, вместо посылок приветственных телеграмм микадо, будет защищать интересы своей страны?

1914 год. Германия провоцирует войну, потому что не желает иметь дела с сильной русской армией 1920 г., – армией, явившейся бы результатом семилетней «Большой военной программы» 1913 г. Одновременно война объявляется и Франции: робость и недомыслие ее правителей (приказ Вивиани отступить 10 км от границы в доказательство миролюбия) показались Германии доказательством слабости всей страны, всей армии. Типичный пример нападения на сильного, потому что он со стороны кажется слабым.

Изучение всех войн, всех конфликтов, как прежних времен, так и современных, убеждает нас в справедливости положения, проводившегося Ермоловым на Кавказе, сто лет спустя сформулированного в Марокко Лиотэем: «Надо вовремя показать свою силу, чтоб избежать впоследствии ее применения». Это положение должно лечь в основу всякой здоровой политики.

Вообще же следует помнить, что «идеологи» обошлись человечеству дороже завоевателей – и последователями утопий Руссо пролито больше крови, чем ордами Тамерлана.

Глава V

Природа военного дела. военное искусство и военная наука

Является ли военное дело достоянием науки или искусства? Чтобы ответить на этот вопрос, надо все время иметь в виду двойственную природу военного дела.

Военное дело слагается из двух элементов. Элемента рационального – соизмеримого, вещественного, поддающегося точному анализу и классификации. Элемента иррационального, духовного, несоизмеримого – того, что Наполеон называл «1а partie sublime de l’art».

Рациональная, вещественная часть военного дела– достояние военной науки. Иррациональная, духовная – достояние военного искусства. Смотреть телесными глазами может каждый зрячий человек – смотреть и видеть духовными очами дано не всякому. Искусство дается Богом – наука дается человеку его трудами. Изваять Зевса может лишь Фидий – изготовить анатомический чертеж человеческого тела может любой студент-медик.

Искусство – удел немногих избранных, – как правило, выше науки– удела многих. При этом следует оговориться, что в своих высших проявлениях наука имеет отпечаток гения – свою «partie sublime». Менделеев или Пастер могут считаться украшением человечества в той же степени, как Достоевский и Гете.

Подобно благородному металлу, искусство не может применяться в чистом своем виде. В него, подобно лигатуре, всегда должна входить известная доля науки.

Композитора осенило вдохновение. В его душе зазвучали незримые струны… Это – момент чистого искусства, так сказать, абсолютное искусство. Он хватает перо и нотную бумагу, перекладывает свое вдохновение (рискующее иначе быть потерянным для него и для людей). И с этой минуты к чистому искусству примешивается лигатура науки: надо знать ноты, такты, контрапункты, уметь распределить партитуры, равным образом и поэт обязан знать грамматику, а ваятель – анатомию человека и животных, свойства гипса, бронзы, мрамора.

Аналогия с военным искусством полная. Гениальнейший план рискует здесь оказаться химерой, коль скоро он не сообразуется с реальностью. Величайший из полководцев не смеет безнаказанно пренебрегать элементами военной науки, хоть он сам в свою очередь совершенствует эту науку и сообразуется с ее принципами, зачастую инстинктивно.

Чем выше процент благородного металла в сплаве – тем драгоценнее этот сплав. Чем больше наблюдается в полководце преобладания иррационального элемента искусства над рациональным элементом науки – тем выше его полководчество. Наполеон в большинстве своих кампаний, Суворов во всех своих кампаниях – дают нам золото 96-й пробы. Полководчество Фридриха II – гений, сильно засоренный рутиной и «методикой» – золото уже 56-й пробы. Полководчество Мольтке-старшего – таланта, а не гения – уже не золото, а серебро (довольно высокой, впрочем, пробы), полководчество его племянника – лигатура, олово.

* * *

Военная наука должна быть в подчинении у военного искусства. Первое место – искусству, науке только второе.

Бывают случаи, когда науке приходится затенять искусство – играть роль как бы его суррогата (роль «накладного золота» – если развивать дальше нашу метафору). Случаи эти соответствуют критическим периодам военного искусства, упадку его – эпохам, когда это искусство – дух – отлетает от отживающих, но еще существующих форм и ищет, но пока еще не находит новых путей. Так было во второй половине XVII в. на Западе, когда вербовочные армии искали спасения в рутине линейных боевых порядков и софизмах «пятипереходной системы». Новые пути были найдены французской – так называемой «великой» – революцией, давшей вооруженный народ, – и военное искусство возродилось в революционные и наполеоновские войны. Так было и в войну 1914–1918 гг. – войну, видевшую кульминационный пункт, но зато и вырождение вооруженных видов народов– «полчищ». Выход для военного искусства был найден после войны в старорусской системе сочетания идеи количества – народной армии (земского войска) с идеей качества – малой армией профессионалов (княжеской дружины). Эта старорусская система, применяемая в последний раз в 1812 г. (Кутузов и Ростопчин), именуется иностранцами– которым это простительно – и русскими невеждами – которым это непростительно – система генерала фон Зеекта.

На этот случай «сумерек военного искусства» – случай, который Фош характеризует «невольным отсутствием достаточного военного гения» (l’absence force d’un genie suffi sant), – и припасен научный коллектив, наиболее совершенным образчиком которого был «большой генеральный штаб» германской армии.

На этот научный коллектив, существовавший во всех армиях, и на отдельных более выдающихся его представителей и пало бремя полководчества Мировой войны – войны, сочетавшей огромный процент научной лигатуры с очень небольшим количеством искусства. Отсюда и «серый» характер полководчества 1914–1918 гг. за немногими исключениями, как, например, все творчество генерала Юденича на Кавказском фронте, бои французского Скобелева – генерала Манжета, некоторые операции армии Гинденбурга на Восточном фронте, фон Клука на Урале и несколько ярких примеров.

Искусства немного – и оно целиком сосредоточено на творчестве нескольких вождей. В решительные моменты творчество Жоффра, Галлиени, Фоша и Манжена (знаменитый «полководческий четырехугольник») оказалось выше творчества Мольтке-младшего, фон Клука, Фалькенгайна и Людендорфа – подобно тому, как Гинденбург, Людендорф, Фалькенгайн и Макензен оказались выше Великого князя, Жилинского, Рузского, Иванова. Это обстоятельство и определило характер войны, предрешило ее исход – несмотря на то, что немецкий коллектив по своему качеству, своему «дурхшнитту», своему научному базису, отделке и разработке доктрины– одним словом, по постановке своей рациональной части значительно превосходил коллектив французский. Личность, как всегда, оказалась решающим фактором. Военное искусство– достояние личности– хоть и было у французов (по причинам, от самих вождей во многом не зависящим) не очень высокого качества – все-таки оказалось выше рациональной научности – достояния коллектива.

Наука сливается с искусством лишь в натурах гениальных. Вообще же – и это особенно сказывается в случае «суррогата» (попытки наукой возместить недостаток искусства) – она дает тяжеловесные результаты в сфере полководчества. Чисто научное полководчество – без или с очень слабым элементом искусства – можно сравнить с вычислением окружности. Наука дает здесь число «пи», позволяющее производить вычисления с наибольшей точностью, но не дающее средства постичь всю «иррациональность» круга. Научная «методика» может приближаться к интуиции искусства– сравняться с последней ей не дано – незримая, но ощутимая перегородка будет все время сказываться, Сальери «алгеброй гармонию проверил», – а с Моцартом все-таки не сравнился.

Проблема превосходства искусства над наукой – такого же порядка, как проблема превосходства духовных начал над рационалистическими, личности над массой, духа над материей.

Военное искусство, подобно всякому искусству, национально, так как отражает духовное творчество народа. Мы различаем русскую, французскую, итальянскую, фламандскую и другие школы живописи. Мы сразу же распознаем чарующие звуки русской музыки от музыки иностранной. В военной области то же самое. «Науку побеждать» мог создать только русский гений – «О войне» мог написать только немец.

Из всех искусств два – военное и литературное – являются чутким барометром национального самосознания. На повышение и понижение этого самосознания они реагируют в одинаковой степени, но по-разному. Военное искусство как органически связанное с национальным самосознанием повышается и понижается вместе с ним. Литературное, более независимое от национального сознания (вернее, не столь органически с ним связанное), реагирует иначе. Оно отражает эти колебания в своем зеркале. Качество остается приблизительно тем же– перерождается лишь «материя». Ломоносов, Пушкин, Чехов – три имени, первый из них отражает зарю, второй – полдень, третий – сумерки Петровской Империи.

Любопытно проследить этот «барометр». Военное дело – синтез «действия» нации, литература – синтез ее «слова». Гению Румянцева соответствует гений Ломоносова. Суворову – орлом воспаривший Державин. Поколению героев двенадцатого года, красивому поколению Багратиона и Дениса Давыдова – «певец в стане русских воинов» Жуковский. Младшие представители этого поколения – Пушкин и Лермонтов. Эпоха Царя Освободителя дает нам корифеев русского самосознания – Достоевского, Аксакова и Скобелева. Затем идет упадок – и в сумерках закатывающегося девятнадцатого, в мутной заре занимающегося двадцатого века смутно обрисовываются фигуры Куропаткина и Чехова…

* * *

Искусство, таким образом, национально. Национальность является характернейшим его признаком, его, так сказать, «букетом», квинтэссенций – все равно, будет ли речь идти о военном искусстве, литературе или живописи. Отвлеченного интернационального «междупланетного» искусства не существует.

Несколько иначе обстоит дело с наукой. Если народы сильно разнятся друг от друга своим духом (а стало быть, и порождением духа – искусством), то в интеллектуальном отношении разница между народами – между мыслящим отбором, «элитами» этих народов – гораздо меньше, нежели в духовном, следовательно, «точек соприкосновения», общности здесь гораздо больше.

Математика, физика, химия, медицина – науки объективные, равно как и догматическая часть философии. И француз, и немец, и коммунист, и монархист одинаково формулируют теорию Пифагора.

Науки социальные – эмпирическая часть философии, история, социология, право – наоборот, национальны и субъективны, ибо занимаются исследованием явлений жизни и выводом законов их развития. Француз и русский, одинаково формулируя теорему Пифагора, совершенно по-разному опишут кампанию 1812 г. Более того, трактовка этих наук зависит не только от национальности их представителей, но и от политического, субъективного мировоззрения их. Сравним, например, Иловайского с Милюковым, Гаксотта с Лэвиссом. Приняв советский метод «исторического материализма» и «классового подхода», можно, например, пугачевского «Генерала» Хлопушу Рваныя Ноздри сделать центральной фигурой русской истории, посвятить ему двести страниц, а Рюрику, Грозному и Петру I – отвести полстраницы.

Военная наука относится к категории социальных наук. Она, стало быть, национальна и субъективна. Ее обычно считают частью социологии, что, по нашему скромному мнению, совершенно ошибочно. Военная наука является сама в себе социологией, заключая в себе весь комплекс, всю совокупность социальных дисциплин, но это – патологическая социология.

Нормальное состояние человечества– мир. Социология исследует явления этого нормального состояния. Война представляет собой явление болезненное, патологическое. Природа больного организма, его свойства, его функции уже не те, что здорового. Применять к ним одну и ту же мерку невозможно.

Поэтому военная наука – это социология на военном положении. Или (считая войну явлением патологическим) – социология патологическая. Военный организм представляет аналогию с национальным организмом. Война – та же политика. Армия – та же нация.

Часть вторая

Об элементах войны

Глава VI

Политика и стратегия

Политика – это руководство нацией, управление государством. Стратегия – это руководство вооруженной частью нации, управление той эманацией государства, что называется армией.

Политика– целое, стратегия– часть. Стратегия творит в области, отчеркнутой ей политикой. Это – политика войны, тогда как самая война – элемент политики государства. Откуда явствует, что стратегия есть один из элементов политики – и, безусловно, один из капитальных ее элементов.

Задача политики – подготовить работу стратегии, поставить стратегию в наиболее выгодные условия в начале войны и как можно лучше пожать плоды стратегии после войны.

Дипломатия и стратегия – это две руки политики. И тут необходимо, чтобы правая рука все время знала, что делает левая – и обратно. Раньше, чем предпринять какой-либо ответственный шаг государственного, тем более международного, значения, политик должен оглянуться на стратега и спросить его: «Я собираюсь сделать то-то. Достаточно ли мы для этого сильны?» Если стратег ответит утвердительно, то политик сможет высоко поднять национальное знамя и смело выйти на международное ристалище. Но если стратег ответит отрицательно, – то политику ничего не останется, как свернуть знамя, бить отбой, сбавить тон, пожертвовав подчас самолюбием во избежание худшего из несчастий. В этом случае долг стратега заранее предупредить политика, не дожидаясь его вопроса.

Когда зимой 1909 г. Австро-Венгрия решилась на аннексию Боснии и Герцеговины, Эренталь предварительно запросил Конрада. И – получив ответ, что русская армия дезорганизована Японской войной, а собственная достаточно сильна, чтобы в союзе с германскою справиться с нею, – дерзнул на этот решительный шаг. Извольский в свою очередь обратился к генералу Редигеру с вопросом, в состоянии ли мы на это реагировать, в состоянии ли Россия защитить свое достоинство великой державы? И получил честный, прямодушный, неприукрашенный ответ… Ценой жестокого унижения Россия была спасена от катастрофы.

Классический случай взаимодействия политики и стратегии – когда политик обратился к стратегу – имел место в 1870 г. Франко-прусский конфликт (по поводу кандидатуры Гогенцоллерна на испанский престол) развивался всю первую половину июля. Король Вильгельм лечился на водах в Эмсе. Он был настроен миролюбиво, решив почить на лаврах Датской и Австрийской кампании. Бисмарк, наоборот, видел в войне с Францией последний этап завершения единства Германии – грандиозной цели, к которой неуклонно стремилась его политика.

16 июля Бисмарк, Мольтке и Роон завтракали втроем в Эмсе – когда на имя канцлера вдруг прибыла депеша от французского посла в Берлине. Это был ответ французского правительства на прусскую ноту– ответ, составленный в очень мягких, примирительных выражениях. Все трое приуныли. Стало ясно, что при миролюбивом короле война отныне невозможна и объединение Германии придется отложить, если и не до греческих календ, то до очень отдаленного времени.

Бисмарк встал. Он принял решение. «Скажите, – обратился он к Роону, – снабжена ли наша армия всем необходимым?» – «Безусловно, снабжена», – ответил Роон. Канцлер перевел взгляд на Мольтке: «Ручаетесь ли вы за успешное ведение войны?» – «Ручаюсь», – ответил Мольтке.

«Тогда, – пишет Бисмарк в своих мемуарах, – я вышел в соседнюю комнату, сел за стол и переделал весь текст французской депеши, заменив ее тон и содержание, заменив примирительные выражения резкостями». То есть подделал депешу и в этом виде понес ее королю. Король Вильгельм, возмущенный «наглостью» Франции, ответил резким отказом на французские предложения – и Наполеон III объявил ему войну…

Этот классический случай, известный истории под названием «эмской депеши», показывает нам политика, пусть беспринципного, но гениального. Политика здесь, безусловно, владеет стратегией. Но этот же случай выявляет нам и стратега, умеющего брать на себя ответственность, как бы благословляющего политика на его чреватые огромные последствия шаг. Короче, в Эмсе мы видим непревзойденный образец политики и стратегии. Какая огромная разница между «художественной» подделкой депеши и аляповатыми баснями 1914 г. о «восьмидесяти переодетых французских офицерах, пытавшихся проникнуть через германскую границу» и о «бомбардировщиках Нюрнберга французскими летчиками»! Это – как раз разница между Бисмарком и Бетман-Гольтвегом, разница, которой в области стратегии соответствует разница между Мольтке-старшим и Мольтке-младшим.

В 1870 г. в Германии, тогда еще Пруссии, и политика, и стратегия – на высоте. В 1914 г. в той же стороне ни политика, ни стратегия на высоте не оказались.

* * *

Бывает, однако, что один из этих двух «элементов национального действия» на высоте, другой – нет. Разнобой этот служит признаком расшатанности государственного механизма, утраты согласованности движений его частей. Он указывает на расстройство организма, где правая рука утрачивает чувство солидарности с левой.

Особенный разительный пример несоответствия политики со стратегией являет нам Наполеон. Величайший полководец истории явился в то же время совершенно несостоятельным политиком. Он пренебрег мудрой традицией Ришелье и королевской Франции. Упразднением мелких немецких княжеств он способствовал образованию единой германской нации. Кацбах и Лейпциг были результатами этой близорукой политики. Во внешней своей политике Наполеон добился соединения против себя всех тех, кого он должен был держать разъединенными. Внутренняя его политика столь же катастрофична. Его гражданское законодательство, составленное в анархическо-индивидуалистическом духе утопий Руссо, с сохранением якобинской централизации управления, разрушило семейные устои Франции. Те сотни тысяч французов, что Наполеон погубил в своих красивых, но в конечном итоге бесполезных сражениях, – ничего в сравнении с миллионами и десятками миллионов французов, которым он своим законодательством запретил родиться. «Code civil» погубил французскую рождаемость. Известны слова лорда Кастльри на Венском конгрессе – «Зачем нам добивать Францию? Предоставим это ее законодательству!»

Упадочный период нашей старой государственности можно вообще резюмировать как несогласованность политики и стратегии.

В 1877 г. наша политика на высоте (чему способствует личное влияние Царя Освободителя и патриотизм общества). Она имеет мужество принять «великодержавное» решение вопреки Европе и объявить Турции войну. Зато стратегия плачевна.

В 1878 г. стратегия выправилась. Русская армия у стен Цареграда. Но тут капитулирует политика.

В 1905 г. – полный разнобой. Политика игнорирует стратегию. Нельзя было сознательно идти на риск конфликта с Японией, не позаботившись закончить Сибирский путь. Нельзя было преследовать грандиозные цели на Дальнем Востоке, опираясь всего на два или три батальона сибирских стрелков. Нельзя было брать лесные концессии на Ялу, не позаботившись устройством доков в Порт-Артуре. Нельзя было делать второй шаг, не сделав первого. Стратегия, впрочем, тоже совершенно не на высоте и дает себя застать врасплох. Витте и Куропаткин стоят друг друга.

Русская стратегия Великой войны, при всей своей посредственности, не была так уж плоха, как-то может показаться по ее результатам. Но она была связана по рукам и по ногам плачевнейшей политикой. Россия беспрекословно подчинялась самым абсурдным требованиям своих союзников, приносила безоговорочно насущные свои интересы в жертву их самым мелочным, меркантильным расчетам (под фирмой «общесоюзного дела»). Мы играли жалкую роль. По первому приказанию союзников мы бросались для них в огонь. Мы сразу пошли у них на буксире, подпали под их полное и абсолютное влияние, закрепостили себя ужасным Лондонским протоколом.

Эта унизительная подчиненность сказывалась и на мелочах. Русские генералы странствовали за полярный круг на междусоюзные конференции в Шантильи – и никому в голову не пришла мысль устроить таковые в Барановичах либо в Могилеве (что имело бы важное значение и в том отношении, что Россия была бы здесь представлена перворазрядными величинами, и ее удельный вес сразу повысился бы). Мелочь эта вообще характерна для нашего неумения соблюдать достоинство России в переговорах с иностранцами. Наша история полна парижских, лондонских, венских, берлинских конференций. Но нет ни одного «Петербургского мира» либо «Московского договора». Даже после удачной войны мы шли извиняться за свои победы в заграничные столицы вместо того, чтоб предложить заинтересованным иностранцам явиться к нам!

Мы никогда не умели разговаривать с иностранцами – и в Великую войну не сумели поставить себя на подобающее место и не сумели использовать наше, в сущности, очень выгодное, политическое положение. Союзники в нас чрезвычайно нуждались, особенно в первые два года войны. Нашу помощь нам надо было продавать совершенно так же, как они продавали свою землю.

Прекрасный пример нам дала Италия своим упорным и беззастенчивым торгом перед вступлением в войну. Политическое чутье всегда было в почете у соплеменников Макиавелли124. Италия сразу же показала своим будущим союзникам, что «возить на себе воду» она не позволит. И благодаря этому политическому чутью и этой политической воле удельный великодержавный вес Италии на междусоюзных конференциях сразу же стал более высоким, нежели удельный вес России, несмотря на гораздо более скромный размер «лепты на общесоюзное дело».

Не будем говорить про довоенную французскую цензуру плана нашего стратегического развертывания. Французы определили как численность сил нашего Северо-Западного фронта, так и сроки его готовности – в результате чего наше наступление в Восточную Пруссию на 15-й день мобилизации (в то же время мы совершенно лишены были права делать какие бы то ни было замечания, высказывать какие бы то ни было пожелания относительно знаменитого «Plan XVII»). Упомянем только про одну из слишком многочисленных наших моральных капитуляций– «нароческое наступление» в марте 1916 г. Предпринято оно было по настоянию союзников армии нашего Западного фронта с целью облегчить Верден.

Двести тысяч русских офицеров и солдат окровавленными лоскутьями повисли на германской проволоке (одна 2-я армия лишилась 140 000 убитыми и ранеными), но сберегли кровь тысячам французов. К апрелю 1916 г. за Верден легло в полтора раза больше русских, чем французов.

Неудача этого предпринятого в мартовскую распутицу наступления до того морально повлияла на генерала Эверта, что он потом (уже летом) категорически отказался перейти в наступление вторично – и победоносные, но малочисленные армии Юго-Западного фронта, не поддержанные, захлебнулись в своей победе, а кампания 1916 г. оказалась безрезультатной.

Вот к каким жестоким последствиям в стратегии приводит слабая политика, бесхарактерность, неспособность твердо и властно огородить свои права, сказать «нет» (объяснив, почему именно «нет»). Мы не в силах были что-либо отказать нашим союзникам – даже когда они требовали, чтоб мы им вырывали из нашего же живого тела куски мяса. А двенадцать лет спустя маршал Петен в своей книге «Верден» ни словом не упоминает о тех двухстах тысячах русских, что отдали свою жизнь и кровь тогда при Нароче…

Из русских деятелей Великой войны политическим чутьем и сознанием государственности были наделены лишь генерал Гурко – поборник равноправия России с союзниками – и командовавший в 1914 г. Черноморским флотом адмирал Эбергардт[1].

Немедленно же по прибытии «Гебена» в Золотой Рог адмирал Эбергардт сознал, что эти корабли вовлекут Турцию в войну с Россией (последствиям чего должно было явиться закрытие проливов и полная изоляция России от остального мира). Он предложил атаковать «Гебена» в турецких водах своими пятью старыми, но отлично стрелявшими кораблями, – и этим предупредительным мероприятием – политической мерой пресечения – удержать Турцию от выступления. Блистательная Порта и младотурки были бы раздосадованы, а Даунинг-стрит опечалился бы этим самоуправством. Но России не пришлось бы умирать от удушья. Сазонов запретил эту спасительную операцию. В 1878 г. русская дипломатия боялась английских броненосцев – в 1914 г. она боится своих собственных!

* * *

Несостоятельность политиков сказалась и в Гражданскую войну.

Весь трагизм русского дела заключался в том, что красные антигосударственники по существу – оказались государственниками по методу, тогда как белые – по существу государственники – оказались по методу анархистами. Анархичность Белого движения стала причиной его гибели.

Эта анархичность в первый год борьбы за спасение России была особенностью обеих сторон. Кубанские походы велись под знаком импровизации и красными, и белыми. Только красные поспешили как можно скорее отказаться от импровизации и вступить на путь организации. Белые же, наоборот, импровизацию возвели в систему. Подвиги обоих Кубанских походов придавали этой импровизации героический оттенок. Романтика взяла верх над политикой, добровольчество над регуляторством, импровизация над государственностью.

Вот причина катастрофического исхода второго года войны, причина, погубившая Московский поход. Отсутствие политики, ее игнорирование, выразилось в неустройстве занятых местностей, неиспользовании их человеческих ресурсов (при населении в 60 миллионов – на фронте всего 22 тысячи штыков). Не были использованы огромные офицерские кадры (до 70 000 офицеров на территории Вооруженных Сил Юга России), упущено создание регулярной силы, воссоздание государственности. Многие ошибки генерала Деникина были затем исправлены в Крыму генералом Врангелем. Однако пословица «лучше поздно, чем никогда» в политике неприменима.

Анархизм в Крымский период сказался в отсутствии внешней политики. Северная Таврия обращена была в «Восточную Пруссию» для спасения Польши.

Пилсудский был таким же врагом России, как Ленин. И то обстоятельство, что Польша ввязалась в борьбу с РСФСР, было чрезвычайно благоприятным для Вооруженных Сил Юга, получивших передышку после зимнего разгрома и новороссийской катастрофы.

В интересах освободительной белой борьбы было извлечь как можно более выгоды из польско-советской войны.

Разгром Польши был чрезвычайно выгодным. Во-первых, побеждался один из врагов русской государственности. Во-вторых, разгром Польши и выход большевиков на границы Центральной Европы (потрясенной войною и представлявшей собою необозримый склад горючего материала) всполошил бы Францию, ибо вся ее версальская постройка оказалась бы под ударом. Врангель в Крыму был бы единственным спасителем положения и смог бы диктовать свои условия французскому правительству.

Поражение Польши повышало удельный вес Русской Армии в Крыму. Победа «Речи Посполитой», наоборот, делала «русских белых» лишними.

Этого как раз не понял генерал Врангель. Он стремился оказать помощь Польше, исходя из ошибочного – романтического, а не политического расчета: «всякий, кто борется против большевиков – наш союзник».

Задачей настоящего политика (имевшего бы не только огненную душу, но и холодную голову) было не мешать красному врагу русской государственности сокрушить польского врага русской государственности. Минус на минус давал плюс.

Идеальным политико-стратегическим решением был отвод победоносной армии после операции 25 мая обратно за перешейки, выкачав из Северной Таврии в Крым необходимые запасы продовольствия. Закрепившись за перешейками – устроить армию и ожидать дальнейших событий, оставаясь совершенно глухим к мольбам о помощи из Варшавы и Парижа (если слепота в политике гибельна, то глухота иногда полезна). В Варшаву ответить, что заключением в концентрационные лагеря войск генерала Бредова Польша сама себя лишила права на помощь со стороны Русской армии. В Париж заявить, что ни одного шага для выручки Польши, а косвенно Франции, не будет сделано, пока войска не будут в избытке снабжены всем необходимым снаряжением – в первую очередь (имея в виду сильную красную конницу) – достаточно боевой авиацией. Такой сильный язык был бы понятен как нельзя лучше, и все требуемое было бы доставлено беспрекословно. После этого можно было бы предпринять всеми силами (а не слабой частицей) решительный для всей освободительной войны поход на Кубань.

Ту помощь, что была тогда– в июле – августе 1920 г. – оказана Польше даром, следовало не «дать», а «продать» – продать за наличные и как можно дороже. Франция находилась в положении, когда приходится платить, не торгуясь. Полная пассивность Крымского фронта с июня по август была бы несравненным орудием политического давления. Но эту исключительную политическую и дипломатическую обстановку лета 1920 г. Крымское правительство (политически чрезвычайно слабое) не использовало.

Ее использовали поляки, получившие в подарок помощь, за которую при других обстоятельствах должны были бы заплатить очень дорогою ценою. И перемирие поляков с красными от 30 сентября – перемирие, выдавшее большевикам с головою, благородный, но неразумный белый Крым – стало жестоким предметным уроком, который польская государственность и польская государственная политика давали антигосударственной политике Белого движения. Эта антигосударственная политика июня – августа принесла плоды в октябре. Врангель был побежден не Буденным, а Пилсудским.

Квалифицировать польскую политику «вероломной» столь же неосновательно, как жаловаться на «неблагодарность» Австрии в Восточную войну. К морали государственной нельзя подходить с той же меркой, как к морали частного лица. Эти два понятия – несоизмеримы.

Глава VII

Стратегия, оператика и тактика

Стратегия есть ведение войны. Оператика – ведение сражения. Тактика – ведение боя. В стратегии компетентен Верховный главнокомандующий. В оператике компетентен командующий армией[2]. В тактике компетентны все остальные инстанции – от командира корпуса до командира отделения и старшего в звене.

Стратегия верхним своим концом входит в политику, нижним – в оператику. Задача стратегии – направить оператику к цели, указанной политикой – путем удачных операций и сражений выиграть войну.

Оператика, упираясь верхним концом в стратегию, нижним – в тактику, имеет целью согласовать тактику со стратегией – согласованием боев во времени и пространстве, сведением их в осмысленную систему – добиться выигрыша всей операции, всего сражения.

Тактика имеет своей целью удачное ведение боя – элементарного военного действия. Для удачного ведения боя тактика должна стремиться сколь можно лучше использовать оба своих составных элемента: постоянный – человека и переменный – технические средства.

Война ведется не в безвоздушном пространстве, а на местности. Географический элемент, являясь одним из главных и определяющих признаков всесильного фактора войны – политики, – безусловно, влияет на полководцев в сильной степени. Стратегия должна считаться с условиями геополитическими, оператика – с условиями географическими (в первую очередь – с начертанием сети путей сообщения), тактика – с условиями топографическими.

Стратегия ориентирует политически оператику, как оператика ориентирует стратегически тактику. Коль скоро стратегия должна быть подчинена политике, оператика должна быть подчинена стратегии, тактика – оператике.

* * *

Взаимная подчиненность этих трех элементов полководчества на практике часто нарушается. Это зависит от характера самого полководчества, являющегося, в свою очередь, производной характера личности и духовного облика данного полководца.

В полководческих натурах низшего порядка – т. е. рационалистической формации – встречается тенденция пренебрегать высшими ценностями ради низших, идя по линии наименьшего сопротивления. Практически это ведет к принесению стратегии в жертву оператике. Наоборот, недостатком высшего типа полководчества интуистической формации является часто пренебрежение реальностями, что ведет за собой непродуманность оператики. В первом случае – близорукость, во втором – чрезмерная дальнозоркость.

Рассмотрим для примера полководчество генерала Людендорфа весною 1918 г. и полководчество генерала Врангеля в Гражданскую войну. Первый из этих двух деятелей по свойству своей натуры – рожден ползать (несмотря на бесспорные свои дарования). Второй – рожден летать.

Людендорф для нанесения Атланте решительного удара выбирает английский фронт в Пикардии. Этим он показывает свое пренебрежение духовным элементом– психологической оценкой своих противников. Он – позитивист и считается лишь с материальными данными. Он не принимает во внимание характера своих противников, их психологических особенностей. Иначе свой первый и самый сильный удар он нанес бы французам.

Он не принял во внимание традиционного британского эгоизма, медлительности и той национальной черты – «моя хата с краю», – что сказалась на всем британском полководчестве Великой войны. В случае разгрома французской армии (на Шмен-де-Дам или в другом месте) англичане отступили бы на свои базы и не подумали бы выручать французов – тогда как французы понеслись на выручку англичанам.

Наполеон в 1815 г. отлично учел эту особенность британского характера (англичан он успел хорошо изучить в испанских походах). Он поэтому и нанес свой первый удар Блюхеру при Линьи, что был уверен в полной пассивности Веллингтона. Вся его ошибка заключалась в том, что он не добил Блюхера– «Генерал Вперед» спас «Железного Герцога» при Ватерлоо – тогда как Веллингтону и в голову не могло прийти облегчить положение пруссаков при Линьи и после Линьи.

Итак, стратегия Пикардийского сражения марта 1918 г. – ошибочна. Это – повторение Инкермана, в огромном только масштабе. Подобно Меньшикову, Людендорф атакует англичан – подобно зуавам Воске, бегом пошедшим выручать Раглана, – французские корпуса на автомобилях устремились выручать Бинга и Гофа.

Нанося свой первый удар англичанам, Людендорф думал пойти по линии наименьшего сопротивления: английская армия была низшего качества сравнительно с французской (особенно в отношении старшего командного состава). Но он пренебрег высшим – иррациональным – элементом военного дела в угоду низшему – рациональному – пренебрег соображениями стратегии (в широком – политическом – смысле этого термина) в угоду соображениям оператики. В результате – «линия наименьшего сопротивления» оказалась на деле линией наибольшего сопротивления: немцам пришлось иметь дело в Пикардии с обоими противниками – тогда как атакуй они на Шмен-де-Дам, они имели бы дело с одними французами[3].

Ход Пикардийского сражения раскрывает нам дальнейшие ошибки Людендорфа, окончательно решившего плыть по течению, идти по линии наименьшего сопротивления, пренебречь стратегией в угоду оператике и просто тактике. Его 2-я и 17-я армии, решающие собственно стратегическую (оперативно-стратегическую) часть всей операции, ведут тяжелые бои и продвигаются медленно. Наоборот, 18-я армия, роль которой второстепенна (оператико-тактическая), имеет бурный успех. Это побуждает Людендорфа отказаться от «слишком трудной» стратегической задачи и все свои резервы направить на развитие тактического успеха. Операция скомкана – гора родила мышь.

Перейдем к генералу Врангелю. Полководчество его во всех отношениях выше такового же генерала Людендорфа, но оно впадает в противоположную крайность.

Весной 1919 г. генерал Врангель доказывал необходимость для Вооруженных Сил Юга России наступления в царицынско – волжском направлении, на соединение с армиями Верховного Правителя, выходившими на Волгу. Это – мысль характера бесспорно «стратегического».

Но Врангель в данном случае совершенно не считается с оператикой (и с относящимся к оператике «орфографическим[4] элементом» географии). План идти на соединение с Колчаком – вне времени и пространства.

«Вне времени» – потому что потерпевшие на берегах Волги в конце апреля поражение войска Верховного Правителя стали откатываться назад, с каждым днем все более удаляясь от Вооруженных Сил Юга России. В момент сражения на Маныче они уже отходили от Бугуруслана. Царицынские штурмы совпали как раз со сдачей Уфы.

«Вне пространства» – потому что даже в случае удачного форсирования Волги под огнем господствовавшей волжской флотилии красных (а переправа всей Армии с артиллерией и тылами явилась бы операцией совершенно иного масштаба, чем переброска нескольких сотен генерала Говорущенко) – фронт пошел бы по линии Златоуст – Уфа – Царицын – Таганрог, заняв гораздо большее протяжение, чем фронт Царицын – Орел – Киев и не имея к тому же ресурсов фронта «Московского похода». Опирался бы этот фронт на безлюдные (и даже безводные) степи, в стороне от каких бы то ни было населенных политических центров страны. Более того, этот «пустынный» фронт не имел бы ни одной рокадной железнодорожной линии. При попытке выдвижения его на линию Самаро-Златоустовской железной дороги неизбежен был разрыв между левобережной и правобережной группами – и красные от Саратова либо Вольска брали бы левую группу во фланг. Иначе, чем катастрофой, все это кончиться не могло.

Впрочем, до создания фронта Златоуст – Таганрог дело и не дошло бы. В случае совместного наступления от Маныча на Царицын обеих армий – Кавказской генерала Врангеля и Добровольческой генерала Май-Маевского – вся эта масса вынуждена была бы довольствоваться единственной (причем одноколейной) железнодорожной линией Тихорецкая – Царицын. Конная армия Врангеля преодолела знойную и безводную степь в 12 переходов, но каково пришлось бы пехоте?

Затем, в случае переброски Добровольческой армии из Каменноугольного района в Царицынское направление, Донецкий бассейн и обеспечение всей наступательной операции пришлось бы поручить Донской армии. Справилась бы она (при тогдашних донских настроениях и нестроениях) со всем фронтом до Таганрога и с четырьмя советскими армиями? Что вообще произошло бы с Вооруженными Силами Южной России, не будь тогда – в апреле – мае 1919 г. – в Каменноугольном районе добровольцев Май-Маевского? Сбив непомерно растянутый левый фланг Донской армии, красные овладели бы к первомайскому своему празднику Ростовом и, развивая свое наступление на Великокняжескую, зашли бы в тыл Кавказской и Добровольческой армиям, отрезав их от их баз и загнав их в калмыцкую степь. Все это могло бы иметь роковые последствия.

Людендорф смотрит «снизу вверх» – от него ускользают перспективы стратегии. Врангель смотрит «сверху вниз» – от него ускользают перспективы оператики[5].

Генерал Деникин, уступая генералу Врангелю во всех отношениях (кроме одного – умения читать карту), не согласился на проект командовавшего Кавказской армией идти всеми силами на соединение с Колчаком. Идея его Московского похода была безусловно правильной и единственно возможной.

Мы видим на этом примере влияние географии на стратегию, географических условий на полководчество– в частности, «орографических» на оператику. Вообще же в Гражданскую войну значение географического элемента (влияние геополитических условий на стратегию, орографических на оператику) сильно возрастает. Поэтому в румянцевское правило «никто не берет города, не разделавшись при этом с силами, его защищающими» – в этом случае надлежит сделать поправку.

Гражданская война – борьба за власть – и значение политического центра страны – «геометрического места власти», где сосредоточены все командующие страною рычаги правительственного аппарата – приобретает исключительное, первостепенное значение. В 1794 г. бретонские шуаны и вандейцы пропустили благоприятный момент для Парижского похода, что имело следствием конечную неудачу всего их движения. В 1919 г. Деникин, отдав свою «Московскую директиву», избежал ошибки Шаретта и Ларошжаклена. Идея Московского похода сообразуется с реальностями гражданской войны и с требованиями политики – этого всесильного элемента войны.

Исследуем на конкретном примере русского полководчества Великой войны взаимоотношения элементов войны – в частности, стратегии и оператики.

Рассмотрим план нашего стратегического развертывания в августе 1914 г. Российской вооруженной силе ставилось две задачи: разгром Австро-Венгерской армии, облегчение Французской армии. Первая задача, интересовавшая единственно Восточный театр войны, поручалась Юго-Западному фронту. Вторая– интересовавшая всю совокупность театров войны – поручалась Северо-Западному фронту.

Русское полководчество ведется в 1914 г., так сказать, «в двух измерениях» – политико-стратегическом (Северо-Западный фронт) и оператико-стратегическом (Юго-Западный фронт). Самая жизнь делала русского главнокомандующего в продолжение всего первого месяца войны «общесоюзным» главнокомандующим.

Поход в Восточную Пруссию был настоятельно необходим. Облегчение Франции политически было более важно, чем разгром Австро-Венгрии, важный стратегически. Для Восточного театра войны, взятого в отдельности, как бы изолированного в безвоздушном пространстве, Юго-Западный фронт, разумеется, был главным, Северо-Западный фронт – второстепенным. Но для всей войны, совокупности ее театров, главная роль принадлежала именно Северо-Западному фронту, как наиболее ярко представлявшему всесильный принцип войны – принцип политический.

Приступая к операции, хирург исследует предварительно не только оперируемое место организма, но и сердце. «Оперируемое место» Восточного театра войны заключалось на Юго-Западном фронте, но «сердце» билось на Северо– Западном.

Допустим, что все усилия были бы обращены исключительно на разгром Австро-Венгрии, а Северо-Западному фронту дана лишь пассивная задача и слишком малочисленные силы. Россия разбила бы Австро-Венгрию. Германия разбила бы Францию. Что произошло бы в этом случае?

В октябре русские армии Юго-Западного фронта, разбив австрийцев и преследуя их по пяткам, втянулись бы в коридор между Вислой и Карпатами – в австрийскую Силезию. Вывести их из боя, отвести назад по бездорожью для современного парирования германского нашествия было бы невозможно, во всяком случае трудно выполнимо. И тридцать опьяненных победой во Франции германских корпусов обрушились бы от Торна на Варшаву и дальше – на Люблин, на сообщения и тылы нашего Юго-Западного фронта, зарвавшиеся армии которого были бы, кроме того, связаны австрийцами (опыт показал нам, что невозможно сокрушить одним, двумя сражениями великую державу – Австро-Венгрия же была великой державой, а ее армия – армией великой державы). Сокрушительный удар германских армий в тыл, удар воспрянувших австрийцев с фронта – и четыре наших армии Юго-Западного фронта были бы пойманы в мешок…

Стратегически наше развертывание 1914 г. безупречно, ибо отлично сочетается с двойной задачей русской вооруженной силы. Оперативно оно чрезвычайно неудачно, армии «нарезаны» по одному шаблону, главное операционное направление выражено как нельзя менее отчетливо: на Северо-Западном фронте оно вообще отсутствует, на Юго-Западном выражено неясно (и к тому же ошибочно). Этот вопрос будет разобран нами в своем месте, а именно при разборе ведения войны и самого главного из его принципов – глазомера.

Начиная с октября 1914 г. русскому полководчеству приходится считаться с вводной данной, совершенно изменяющей ход войны. Мы имеем в виду крупнейшее для России политическое событие Мировой войны – выступление Турции. С этого момента Россия изолировалась от остального мира и обрекалась на постепенную смерть от удушья. Вместе с тем появление Турции в стане врагов, в связи с чрезвычайно благоприятно сложившейся для России дипломатической обстановкой (Англия вынуждена быть на нашей стороне), делали возможным удовлетворение великодержавных чаяний России.

Политика и стратегия властно требовали как «хирургическую операцию» по устранению удушья, так и сообщения войне великодержавного характера. То, что было упущено в 1878 г., само давалось нам в руки в 1915 г. Турецкий фронт стал главным, великодержавным фронтом России. Австро-германский фронт сразу становился политически и стратегически второстепенным (оператически, само собою разумеется, он продолжал оставаться главным, поглощая 95 процентов всей вооруженной силы).

Политический орган страны – ее правительство – смутно, но все-таки отдавало себе отчет в огромной важности Турецкого фронта – ив апреле 1915 г. в Одессе и в Севастополе были собраны десантные войска, силою около двух корпусов, для овладения Константинополем и форсирования проливов. Все силы были прикованы борьбой за Дарданеллы – Босфор и Константинополь были почти что беззащитны. Можно было, кроме того, рассчитывать на содействие Греции, а может быть, и Болгарии.

Но стратегический орган – Ставка – не дорос до понимания великодержавного элемента в политике и политического элемента в стратегии. Растерявшись после горлицкого разгрома, Ставка отозвала в Галицию войска, предназначенные для десанта на Царьград – для главной русской операции Великой войны. В Галиции эти два корпуса не принесли никакой пользы, будучи введены в бой (Радымно, Любачев) пачками, бессистемно – побригадно, чуть ли не побатальонно. Они лишь увеличили потери – и без того тяжелые – 3-й армии. На Босфоре они могли бы решить участь всей войны – на Сане оказались лишь песчинкой, вовлеченной в водоворот всеобщего отступления. Ставка была поставлена перед дилеммой: Константинополь либо Дрыщов, и она выбрала Дрыщов.

Причину этого ослепления надо видеть в том, что и великий князь Николай Николаевич, и генерал Данилов, подобно генералу Людендорфу, – полководцы рационалистической формации. Это были ученики Мольтке – позитивисты, a priori отрицающие значение духовного элемента и считающиеся лишь с весовыми элементами. Им и в голову не может прийти соображение, что взятие Царьграда возбудит в обществе и всей стране такой подъем духа, что временная утрата Галиции, Курляндии и Литвы пройдет совершенно незамеченной, и Россия обретет неисчерпаемые силы для успешного продолжения войны[6]. Не видели они и политических последствий этой величайшей победы русской истории (Мольтке мог не заниматься политикой; за его плечами все время высилась исполинская фигура Бисмарка).

Возглавление армии императором Николаем Александровичем было шагом вперед в придании войне великодержавного характера. Десант для овладения Царьградом под руководством адмирала Колчака был назначен на апрель 1917 г.

Но Бог судил иначе. Все сроки были уже пропущены, удушье уже наступило. Стратегия не позволяет издеваться над собой безнаказанно – и зря загубленные на Сане пластуны мстили за себя.

* * *

Изложенные примеры в достаточной степени позволяют судить нам о взаимоотношениях и взаимной подчиненности элементов полководчества.

Политика и стратегия, оператика и тактика – суть сомножители полководчества. Они представляют собою известные положительные величины. При недооценке какого-нибудь из этих сомножителей, умалении его, превращении его в «правильную дробь» – уменьшается все произведение, умаляется все полководчество. Людендорф в 1918 г. недооценивает стратегию и, несмотря на превосходную оператику и тактику, результаты невелики – произведение меньше отдельных сомножителей, как это всегда бывает при умножении на «правильную дробь». При игнорировании одного из этих элементов сомножителей, приравнении его к нулю – все произведение обращает в нуль, каково бы ни было достоинство прочих элементов. Пример – проект генерала Врангеля идти на соединение с Колчаком – проект, где оператика приравнена к нулю.

Давая эту математическую метафору, мы считаем долгом предупредить читателя, что дается она лишь в виде пояснения взаимоотношения элементов полководчества – и ее ни в коем случае не следует понимать «математически» и не развивать ее, дабы не впасть в один из семи смертных военных грехов, именуемый позитивизмом. Нет более несходственных понятий, нежели математика и военное дело. Математика имеет дело с отвлеченными величинами, военное дело – с живыми людьми, их достоинствами и их недостатками. Математические величины обладают общими свойствами и соизмеримы между собой. Военные величины такими свойствами не обладают. Политика, стратегия, тактика, будучи сомножителями одного и того же произведения, лежат в различных плоскостях и между собой несоизмеримы. Найти их «общий наибольший делитель», как и привести их к «общему знаменателю», – совершенно невозможно и немыслимо. В математике единица всегда равна единице – в военном деле никогда. Политическая «единица» не равна, например, оперативной «единице» и не соизмерима с ней. В «духовной единице» – и плюс материальная единица – и еще что-то, чего тремя измерениями Евклида постигнуть нельзя.

Поэтому дополним «математическую метафору» пояснением, что стратегический элемент всегда сильнее тактического (как политический сильнее стратегического). Хорошая стратегия всегда исправит посредственную тактику – тогда как искусство и героизм ротных командиров никогда не выправят промахов Главнокомандующего.

И мы закончим эту главу приведением древней пословицы: «Лучше стадо ослов, предводимое львом, чем стая львов, предводимая ослом». Пословица эта вечно останется справедливой – и справедливость ее не раз уж, со смерти последних екатерининских орлов, пришлось испытать на себе львиной стае, именуемой Русской армией.

Глава VIII

Тактика и техника

Исследуем взаимоотношение тактики и техники. Величайшему военному гению свойственны общечеловеческие заблуждения – и Наполеон как-то обмолвился неудачной фразой «новая техника, новая тактика», неправильно формулировав основной закон эволюции военного искусства. Из этой неправильной формулировки поверхностный ум склонен сделать заключение о подчинении тактики технике.

Наполеон был гений. Как гений, он чувствовал превосходство духа над материей (откуда его изречения, что «война на три четверти зависит от моральных факторов» и о «неимоверной силе духа, необходимой полководцу» и др.). Однако ум его – математический, т. е. материалистической формации. Изречение его о технике и тактике, как некоторые иные, носят след этой материалистической формации. Это надо иметь в виду.

Сделав эту оговорку, проследим влияние друг на друга тактики и технических факторов. Оба они, тесно сплетаясь, образуют ряд звеньев одной и той же цепи. Звенья эти – тактические и технические – входят одно за другое. «Посмотрев в корень», добравшись до первого звена этой цепи – мы увидим, что это первое звено – «тактическое». Сперва додумались до войны, а лишь затем до оружия. Война создала потребность оружия, а не наоборот.

Не заглядывая в даль веков, исследуем лишь взаимоотношения тактики и техники в новейшее время, рассмотрим последние звенья нашей цепи – чередование моментов тактических и технических.

1. Революционные и наполеоновские войны выдвинули массовые армии, а массовые армии создали новую тактику (вне всякой зависимости от техники). Тактика эта характеризовалась стрелковыми цепями (элемент огня), за которыми следовали «колонны к атаке» (элемент удара).

Новая тактика потребовала нового оружия. Ведение стрелкового боя требовало скорозаряжающегося ружья, массовые колонны, в свою очередь, являлись слишком заманчивыми целями, чтобы не стимулировать изобретательность конструкторов.

2. Дрейзе сконструировал свое игольчатое ружье. Новое оружие появилось как раз в той армии, что наиболее полно и последовательно восприняла новую тактику. Пруссия, кроме того, одна сохранила «народную армию», и эта армия, при коротком сроке службы, естественно, более других нуждалась в простого устройства скорозаряжающемся ружье.

3. На это новое оружие техники тактика ответила рассыпным строем всего боевого порядка.

4. Рассыпной строй усложнил технические задачи (являющиеся в первую очередь проблемами поражаемости). Магазинное ружье не явилось удовлетворительным выходом из положения – и на рассыпной строй тактики техника смогла ответить в полной мере лишь машинным огнем пулемета.

5. На машинный огонь техники – тактика ответила расчленением боевого порядка в глубину…

Мы видим, таким образом, что, начиная с пещерного человека, в первый раз догадавшегося запустить камнем в соперника, до Максима, Шнейдера и Круппа – техника выполняет задачи, поставленные ей тактикой. Идея скорострельного ружья носилась в воздухе при Ваграме и Бородине, как идея пулемета чувствовалась при Сен-Прива и Плевне. Техника никогда не творит «вне времени и пространства». Ее работа указывается, более того – властно диктуется тактикой. Техник исходит из определенных современных ему тактических предпосылок. Дрейзе мог сконструировать игольчатое ружье, но он не мог сконструировать пулемет, как не додумался бы до пулемета и Максим, живи он в эпоху наполеоновской тактики.

Тактика – порождение духа – властвует над техникой – порождением материи. Совершенно ошибочно, например, утверждение, что огромная пропорция артиллерии в Русской армии XVIII в. объясняется тем, что Россия того времени «занимала первое место по выплавке чугуна». Большое количество пушек объясняется не этим методом исторического материализма, не тем, что пушки эти отливали с горя, не зная, куда девать избыток чугуна, – а тем, что все наши тогдашние уставы (вспомним хотя бы Шувалова) отводили артиллерии первое место и проводили резко выраженную, даже утрированную огневую тактику. Абсурдно и утверждение материалистической школы, что производство бессемеровской стали открыло собою новую эру тактики (иные говорят, даже стратегии). В этом случае тактика создала новую эру техники, использовав бессемеровскую сталь в своих целях. Плод техники созрел в лучах солнца тактики.

* * *

Новая техника влечет за собой не новую тактику, а всего лишь новые тактические навыки. Тактика может измениться коренным образом от причин, совершенно не зависящих от техники (например, при переходе вербовочных армий на систему вооруженных народов). Природа тактики совершенно не должна измениться от технических условий, ибо она лежит вне досягаемости техники, будучи производной величиной военной доктрины. Военная же доктрина вытекает из доктрины национальной.

Три поколения – «колонны к атаке» при Сен-Прива, стрелковые цепи Франсуа и Моргена, «змейки» и «стайки» расчлененного в глубину боевого порядка рейхсвера. Единая наступательная, более того – нападательная – тактика. Техника тут ни при чем. Но тактические навыки – совершенно разные – и это благодаря новой тактике.

Ошибочность принципа «новая техника – новая тактика» – принципа, подчиняющего тактику технике – с особенной силой сказались на примере французской армии 1870 г.

В 1867 г. эта армия была перевооружена винтовкой Шаспо, по справедливости, считавшейся лучшим ружьем в мире. Восторг техников немедленно сказался на Полевом Уставе 1867 г., в основу которого легло положение: «При наличии нового оружия – все преимущества на стороне обороняющегося. Оборонительный образ действий явится поэтому наиболее выгодным для пехоты, позволяя ей использовать в полной степени качества ее нового оружия». Никогда еще принцип «новая техника – новая тактика» не формулировался столь отчетливо[7].

С этой винтовкой и с уставом, порожденным ею, французы выступили на злополучную для них войну. Пассивность французской армии в августовских боях вокруг Меца – Фроссара при Форбахе, Ламиро при Гравелоте, Канробера при Сен-Прива – объясняется именно этим уставом, переоценкой технических средств, стремлением подчинить тактику технике. Французские командиры заранее отказывались от наступления. Они прежде всего выбирали позицию (и в большинстве случаев отлично выбирали) с возможно лучшим обстрелом, занимали эту позицию, все дальнейшее ведение боя предоставляли маршалу Шаспо. Имей французская армия 1870 г. свои старые сольферинские «табакерки» (fusil la tabatiere), кто знает, быть может, при Гравелоте и Сен-Прива повторился бы порыв войск и почин командиров Инкермана и Мадженты. И войска, и командиры полупрофессиональной армии Второй империи были ведь те же!

Из этого, конечно, не следует делать скороспелого заключения «долой технику!». Не «долой технику!», а «технику – на ее место!». Техника – всего лишь инструмент тактики – средство, отнюдь не спасающее от проигрыша сражения, но заставляющее победителя – коль скоро техническое превосходство не на его стороне – покупать свою победу зачастую непомерной ценой, как о том свидетельствует Сен-Прива и Марна.

Чем шире область данного элемента войны, тем важнее этот элемент. Лучшая тактика побеждает лучшую технику (победы германских командиров 1870 г. над лучшей в мире винтовкой Шаспо), как лучшая стратегия побеждает лучшую тактику (победа на Марне французской армии, имевшей хорошую стратегию, хотя и плохую тактику, над германской армией, имевшей плохую стратегию, хотя и при лучшей тактике), как лучшая политика одолевает лучшую стратегию (фатальная для Наполеона борьба с Питтом).

Не «новая техника – новая тактика», а «новая тактика – новая техника!» Превосходство тактики над техникой – явление того же порядка, что и превосходство политики над экономикой, искусства над ремеслом, головы над брюхом и духа над материей.

Глава IX

Пуля и штык

Пуля – выразительница огня. Штык – выразитель удара. Пуля – огонь – характеризует бой. Штык – характеризует победу.

На огне зиждется материальное могущество армии. На штыке – моральное. Штык – ее престиж, более того – престиж государства. Величайшая империя держалась на магическом обаянии трех слов. И эти три слова были: граненый русский штык. В этих трех словах – ужас Фридриха II, войска которого после Кунерсдорфа отказывались принимать бой с Русской армией. В них и растерянность Наполеона, услышавшего вечером эйлаусского побоища от лучшей своей дивизии – дивизии Сент-Илера – вместо традиционного «Vive l’Ешрегеur!» совершенное новое, никогда еще не слыханное «Vive la paix!».

Если мы под «пулей» будем разуметь огонь, а под «штыком» удар, то их сочетание даст нам маневр – характерный элемент боя. Маневр представляет сочетание элемента огня и элемента удара (мы имеем в виду наступательный маневр – единственно способный принести решение).

Сочетание в маневре элементов огня и удара – их пропорции – является переменной величиной, изменяясь в зависимости от национальных особенностей данной армии, господствующих в данную эпоху тактических доктрин (критерием чего являются уставы), а также от настроения данного момента (победитель, как правило, повышает значение ударного элемента – побежденный, боясь удара, все свои упования полагает на огонь). Короче – пропорция «пули» и «штыка» зависит отданной армии, данной эпохи, данного момента. При этом огонь – достояние рациональности, а «штык» – иррационален.

Глубоко ошибочно материалистическое положение, в силу которого «с развитием техники повышается значение элемента огня и понижается значение элемента удара». Мы только что видели, что техника, существенно влияя на тактические навыки, бессильна повлиять на самую природу тактики, лежащую в совершенно иной плоскости. Армии середины XVIII столетия с их кремневыми ружьями проводили гораздо более резко выраженную огневую тактику, чем вооруженные магазинными ружьями и скорострельными пушками армии конца XIX и начала XX в. Фридрих II смотрел на свою пехоту как на «машину для стрельбы». Шувалов мечтал обратить всю тогдашнюю Русскую армию в артиллерийскую прислугу.

* * *

Первая молодость нашей Армии – эпоха со смерти Петра I до Румянцева – проходит под знаком увлечения производством огня и копированья тогдашней прусской огневой тактики.

И тот день девятнадцатого августа 1757 г., когда при Гросс-Егерсдорфе, в первом сражении с хваленой прусской армией, Румянцев, схватив Апшеронский и Белозерские батальоны, стремительно повел их напролом сквозь чащу на ошеломленных пруссаков, стал знаменательным моментом нашей военной истории. С этого момента у нас стал возможен Суворов, стала возможной «Наука побеждать».

Заслугой Румянцева был вывод Русской армии из рутины. Продираясь сквозь егерсдорфские лесные чащи, русские полки румянцевского авангарда были символом всей Армии, выходившей из дебрей рутины на широкий простор национального творчества и великих дел.

А вечной славой Суворова было установление закона равновесия между огнем и ударом, пулей и штыком.

Это равновесие было утрачено нашей Армией после суворовского периода в плацпарадную эпоху первой половины XIX в., когда на ружья стали смотреть только как на амуничную принадлежность для отхватывания приемов, отнюдь не как на огнестрельное оружие.

Кавказские и особенно Туркестанские войны с храбрым, но неорганизованным и сильно впечатлительным противником показали огромное психологическое значение (специально в этих условиях) залпового огня. Залповая стрельба мало-помалу стала главным видом огня всей нашей пехоты. Ее особенно культивировали – в ущерб прочим видам стрельбы – и предметом гордости, венцом работы ротного командира этого доброго старого времени был выдержанный залп полутораста берданок, в котором бы ни один не сорвал. Рота считалась тогда «отлично стреляющей». Параллельно с этим велось Драгомировым и его последователями усиленное насаждение лжесуворовского принципа «пуля дура – штык молодец» – нарочитое умаление свойств огня и экзальтация штыка – главного и непобедимого оружия «святой серой скотинки».

Результат – Тюренчен. Наш залповый огонь – декоративный, но, конечно, недействительный – поразил своим архаизмом японских офицеров и полубеспристрастного свидетеля – сэра Яна Гамильтона. Сибиряки одиннадцатого полка пошли в атаку «колоннами из середины» – и Куроки мог бы сказать о русских при Тюренчене то же, что Сент-Арно сказал на Альме: «Они отстали на полстолетия».

За последовавшие затем десять лет Русская Армия наверстала все упущенное. Более того – ни одна армия не отводила в своих уставах и наставлениях огню такое почетное место, как наша. Ни в одной армии стрелковое дело, применение к местности, самоокапывание не культивировались так тщательно, как у нас. И вот кампания 1914 г. показала, что дело вовсе не в одной отличной стрелковой подготовке и не в быстроте самоокапывания (как бы эти вещи сами по себе и ни были полезными и как бы ни изумлялись немцы и особенно австрийцы способности русской пехоты «моментально врастать в землю»).

Оба элемента боевого маневра – огонь и удар – были в русских войсках, безусловно, высшего качества, нежели в австро-германских, хуже стрелявших и не имевших той моральной «штыковой традиции». Но сочетание этих элементов в неприятельской (в частности, германской) тактике было гораздо более удачным, и качество неприятельского маневра поэтому гораздо выше. Техническое неравенство и разительное превосходство неприятельской стратегии дополняли картину, углубляли тактическое неравенство и создавали ту тяжелую и печальную обстановку, в которой пришлось работать Русской армии в Великую войну.

Воевавшие в августе 1914 г. армии придерживались трех различных тактических начал: 1) преимущественно ударных – французская и австро-венгерская армии, 2) преимущественно огневых – русская, 3) ударно-огневая – германская.

Эта последняя армия добилась в 1914 г. наиболее крупных и наиболее блестящих тактических успехов как на Востоке, так и на Западе (проиграв в то же время войну стратегически). Гармония между огнем и ударом, между «пулей» и «штыком» была осуществлена в ней наиболее полным образом.

Мнение, что германская армия придерживалась в 1914 г. «чисто огневой тактики», ошибочно. Вспомним хотя бы их XVII корпус под Гумбиненом – пехоту в густых цепях, офицеров верхами, артиллерию, становившуюся на открытую позицию. Это – германский Тюренчен. Прочтем описание прорыва из сольдауского мешка остатков доблестного Ревельского полка, которому пришлось пробиваться сквозь густые массы немцев, обрушивавшихся в штыки с пением протестантских хоралов… На Западе было то же самое.

Моменты чисто ударной тактики шли у немцев, однако, рука об руку с моментами чисто огненной тактики. Сильным их местом именно и было умелое и быстрое чередование этих моментов, наподобие «шотландского душа». Собирая огненные средства в кулак, они создавали на «обреченном» неприятельском участке огненный ад, а затем обрушивались туда, доводя опять свой удар до определенной степени напряжения.

В противоположность густой концентрации, «насыщенности» германской огневой тактики – русская огневая тактика поражала своей слабой концентрацией, своим, так сказать, «жидким раствором». Вся система нашего огня построена была на неуместной симметрии. У немцев огонь был сосредоточен: германский командир артиллерийской бригады стремился собрать огонь всех своих батарей в кулак – русский же нарезывал своим батареям шесть совершенно одинаковых участков по фронту. Немец был кулаком, мы – растопыренными пальцами. Техническая наша слабость при таких условиях являлась еще более ощутительной, и это – несмотря на блестящую стрельбу наших артиллеристов, качеством значительно превосходящую таковую же немцев.

Мы видим, таким образом, всю огромную важность разумного сочетания моментов чисто огневой атаки с моментами тактики ударной. Одна подготавливает победу, другая ее пожинает – причем и та, и другая должны быть доведены до крайней степени интенсивности и сосредоточения. Одностороннее «штыкопоклонство», конечно, столь же абсурдно, как и одностороннее «огнепоклонство». В одном случае – Тюренчен, в другом – Гумбинен, где нерешительный командир III корпуса не осмелился поднять из-за закрытий свою пехоту и взять голыми руками Макензена и его корпус, разгромленный нашими 25-й и 27-й артбригадами…

* * *

Посмотрим, как осуществил равновесие между огнем и ударом великий Суворов.

Суворовская «Наука побеждать» – катехизис, подобно которому не имеет – и не будет иметь – ни одна армия в мире, – в своей философской основе изумительно полно отражает дух православной русской культуры. Оттого-то она и сделалась «наукой побеждать», оттого-то она и завладела сердцами чудо-богатырей Измаила и Праги.

Исследователи этого величайшего памятника русского духа, русского гения, впадают в одну и ту же ошибку. Романтики и позитивисты, «штыкопоклонники» и «огнепоклонники» – они читали своими телесными глазами то, что писалось для духовных очей. Неизреченная красота «Науки побеждать», ее глубокий внутренний смысл остались для этих «телесных» глаз сокрытыми.

Наиболее блестящий из комментаторов Суворова– но в то же время менее всех его понявший – М. И. Драгомиров – пытался, например, резюмировать всю суворовскую доктрину крылатой фразой: «Пуля дура – штык молодец!».

Фраза эта взята, выхвачена из другой, и ей придан тенденциозный смысл. Суворов сказал иначе: «Стреляй редко, да метко, штыком коли крепко – пуля обмишурится, штык не обмишурится, пуля дура, штык молодец!»

Суворовское изречение приобретает здесь, на своем месте, совершенно иной смысл – свой настоящий смысл.

Перенесемся мысленно в обстановку, в которой протекала деятельность Суворова. Со времен Миниха, а особенно Шувалова, активно оборонительные «петровские» начала ее все более уступают место началам чисто пассивным. Уставы 1755 г. (Шувалов) и 1763 г. (Чернышов), пытающиеся навязать нам прусские линейные боевые порядки, прусскую огневую тактику и строящие бой исключительно на огне развернутого строя, не оставляют на этот счет ни малейшего сомнения.

Суворов боролся с этим злом. Ему приходилось преодолевать невероятную рутину, инерцию среды. Для преодоления этой рутины, этой инерции были нужны сильные средства, яркие образы, лапидарные формулы. «Пуля дура, штык молодец» и была одним из таких подчеркиваний – подчеркнутым концом фразы, отнюдь не самостоятельным предложением, как хотел представить эти четыре слова М. И. Драгомиров.

* * *

Если характеризовать все суворовское обучение одной фразой, «крылатыми словами», то, конечно, это не будет «пуля – дура», а совершенно иное положение:

«Гренадеры и мушкетеры рвут на штыках, – говорил Суворов, – а стреляют егеря». Это разделение боевой работы и проводится им неукоснительно еще в Суздальском полку. Но при этом он требует «скорости заряда и цельности приклада» и от гренадер с мушкетерами, а «крепкого укола» и от егерей. Каждому свое, а «Наука побеждать» – всем.

Суворов всегда отдавал должное огню. Напомним только его сражения. Под Столовичами он не атакует сразу Огинского, а сперва расстреливает огнем необстрелянные войска коронного гетмана. Под Гирсовым его отряд расстреливает из шанцев втрое сильнейшего неприятеля. При Козлудже, опрокинув турецкий авангард и подступив к турецкому лагерю, Суворов начинает четырехчасовую артиллерийскую подготовку (которая по тем временам может считаться исключительно длительной). Артиллерийская подготовка атаки Фокшанского монастыря короче, но и она занимает час времени. А батальонный огонь рымникских каре?

В то время как во всей армии на стрельбу отпускалось по три патрона в год на человека, в одном полку отпускалось не три, а тридцать. Нужно ли говорить, что это был Суздальский полк полковника Суворова?

Но Суворов ценил лишь хороший огонь – стрельбу, а не пальбу. Премьер-майором в Казанском полку он был при Кунерсдорфе. Он помнил, как быстро, бешено, отчаянно – и безрезультатно – палила оробевшая прусская пехота в тот навеки славный момент, когда на нее по трупам зейдлицких кирасир пошли в штыки каре Салтыкова.

Противники «драгомировской романтики» – позитивисты– грешат против памяти Суворова иным образом. «Во времена Суворова, – рассуждают они, – пуля била всего на сто шагов и могла считаться «дурой». Теперь она бьет на три тысячи шагов. Меткость увеличена во столько-то раз, огневые средства части возросли во столько-то десятков раз. Следовательно, в «Науке побеждать» должно делать поправку на современные обстоятельства. Да и сам Суворов, живи он в наши времена, конечно, того бы не утверждал»…

Подобный подход к делу – чисто материалистический. Бессмертие гения – будь то Суворов, Шекспир либо Рубенс – и заключается именно в том, что творчество их остается всегда полноценным. Рубенсовским кавалерам не надо подмалевывать смокингов на том основании, что при «современных обстоятельствах» никто кружевных воротников не носит. Все положения «Науки побеждать» верны – и останутся верны до той поры, пока не перестанет биться последнее солдатское сердце.

«Может случиться против турок, что пятисотенному каре надлежит будет прорвать пяти или семитысячную толпу – на тот случай бросится он в колонну…» Ученые позитивисты пожмут плечами – разве это современно? Кто сейчас воюет «ка– реями» и «колоннами»? Да и турки давно уж не дерутся толпою… Ясно, что это положение «Науки побеждать» устарело!

Но пусть они потрудятся прочесть это не телесными глазами, а духовными очами – и Бржезинский прорыв германцев из русского мешка под Лодзью сразу станет им ясен и «научно обоснован». И смогут оценить всю преступность куропаткинской формулы: «С превосходными силами в бой отнюдь не вступать».

Командуй Суворов полком в наше время, он, конечно, выразился бы так: «Гренадеры и мушкетеры рвут на штыках, а стреляют пулеметчики». И это опять-таки не мешало бы ему отпускать на каждого гренадера и мушкетера – как в те времена– патронов в несколько раз больше принятой нормы. И так же добиваться от стрелков и ружейных пулеметчиков убойности стрельбы («редко да метко»), и так же внушать им, что «пуля обмишулится, штык не обмишулится»… Ибо горе той пехоте, которая хоть на миг допустит мысль, что ее штык когда-нибудь сможет «обмишулиться». Такая пехота разбита еще до начала боя, ее не спасет никакая пальба и ее ждет участь прусской пехоты франфорской баталии.

А эпиграфом к «Науке побеждать» должно поставить: «Могий вместити, да вместит»…

Часть третья

О ведении войны

Глава X

Принципы ведения войны. глазомер, быстрота, натиск

К бессмертной формулировке Суворова нельзя ничего ни прибавить, ни убавить. Глазомер, быстрота и натиск были, есть и останутся тройным принципом как ведения войны, так и ведения боя.

Эти три элемента всесильны и в политике, и в стратегии с оператикой, и в тактике.

* * *

Первое место Суворов отводит глазомеру.

Глазомер – замысел. Оценка обстановки. Быстрота и натиск – выполнение. Использование обстановки.

Первенство глазомера тем явственнее, чем шире данный элемент войны. Чрезвычайно важный уже в тактике и оператике, он царит самодержавно в стратегии. Что же касается политики, то вся она – не что иное, как глазомер правителя.

Глазомер без быстроты и натиска– сражение вничью. Это – зимняя кампания Беннигсена 1807 г. Это – медлительность Потемкина, давшая нам Очаков, но упустившая Царьград. Быстрота и натиск без глазомера – непоправимая катастрофа. Это – безрассудный наскок Гитлера в 1939 г.

Следующий после глазомера элемент – быстрота – приобретает особую ценность в оператике.

Наконец, натиск – добродетель по преимуществу тактическая. В стратегии натиск иногда излишен, ибо может мешать глазомеру. В политике же часто гибелен, затмевая глазомер, как-то трагически показывает опыт Гитлера – азартного игрока и мистика – отнюдь не государственного человека.

Глазомер – природная добродетель, развиваемая практикой. Быстрота во многом зависит от технических возможностей (сети дорог и состояния этих последних). Что касается натиска, то это качество – само по себе природное – находится в прямой зависимости от тактики данной армии и данной эпохи. Французская армия, проявившая исключительный натиск в Крыму и Италии, в кампанию 1870 г. держалась пассивно благодаря принятому ею за два года до того уставу.

Гармония между глазомером, быстротой и натиском не всегда удается и военному гению. Бонапарт в Италии, Наполеон в 1805 и 1806 гг. дал классические ее образцы. Тот же Наполеон в кампанию 1813 г. показал полное отсутствие глазомера, раздробив и разбросав свои силы по крепостям Германии и приняв Лейпцигскую битву в исключительно невыгодной обстановке. Подобного рода промахи можно наблюдать и у других мастеров военного дела (причем всегда страдает глазомер). Один только Суворов дал нам непревзойденный образец этой гармонии за все время своего орлиного полета от Столовичей до Муттенской долины.

Глава XI

О коалиционной войне

Основным правилом политика в коалиционной войне должна быть полная свобода действий. Государство должно вести войну, поскольку это требуют его интересы. Оно обязано прекратить военные действия и выйти из состава коалиции, лишь только продолжение войны окажется невыгодным и его интересы не соблюдаются союзниками.

Никогда не следует заключать предварительных соглашений и составлять торжественные декларации о незаключении сепаратного мира. Этим мы связываем себе руки (самая большая ошибка, которую может допустить плохой политик) и лишаем себя драгоценнейшего орудия дипломатического давления – отказываемся от главного козыря и подписываем бланковый вексель, на который недобросовестные соратники могут затем записать все, что им вздумается.

Петр Великий, воюя со Швецией в союзе с Англией, Данией, Пруссией и Польшей и видя, что союзники стремятся загребать жар русскими руками, немедленно выступил из состава коалиции в 1717 г. и стал продолжать войну на свой счет. Он даже предложил Швеции мир и союз (не состоявшийся за смертью Карла XII). Это – политика, достойная великого монарха великой страны.

Сазонов закабалил Россию Лондонским протоколом в сентябре 1914 г., связал ей руки и обратил Русскую армию в пушечное мясо для чужестранной выгоды. Нельзя было действовать хуже.

* * *

Стратег, подобно политику, должен хранить за собой полную свободу действий.

Не связывать себе рук предварительными «военными канцеляриями». Эти конвенции столь же нежелательны в стратегии, как декларации о незаключении сепаратного мира нежелательны в политике. Никаких цифр, никаких сроков, никаких формальных обязательств.

Обещать немногое. Но все обещанное сдерживать свято.

Представлять счет за каждую оказанную услугу – и в свою очередь платить немедленно за услугу союзника. Если по ходу военных операций нам придется таскать из огня каштаны, то потребовать от союзников огнеупорных перчаток.

Выручая Верден в марте 1916 г., мы положили у неразбитой немецкой проволоки у Нарочи двести тысяч русских офицеров и солдат, надорвали свои силы на весь остаток кампании и не получили от союзников даже простой благодарности – не то, что какой-либо компенсации. А итальянский главнокомандующий генерал Кадорна, когда союзники от него в декабре 1916 г. потребовали решительных действий в предстоявшую кампанию, заявил им, что не сдвинется с места, пока они ему не пришлют 400 тяжелых батарей. Этот сильный язык был понят и уважен.

Полководец – полный хозяин своей вооруженной силы и своих решений. Он должен принимать к сведению пожелания своего союзного коллеги и сам при случае доводит до его сведения свои пожелания. Но он ни в коем случае не должен терпеть непрошенных советов и сам обязан воздержаться от подачи таковых.

Два с половиной миллиона павших со славой русских воинов Мировой войны диктуют нам эти основные правила коалиционной борьбы.

Часть четвертая

О военном человеке

Глава XII

Качества военного человека

Воинские добродетели можно разделить на две категории: качества вообще необходимые воину, чтоб с честью носить свое звание при всяких обстоятельствах, и качества, необходимые ему при выполнении определенных его обязанностей, как в мирное время, так и на войне. Иными словами – качества основные, общие и качества вытекающие, специальные.

Основных воинских добродетели три: дисциплина, призвание и прямодушие.

Храбрость, которую иные ошибочно полагают главной воинской добродетелью, – только производная этих основных, главных качеств. Она заключена в каждом из них. Часть и люди, сохраняющие дисциплину под огнем, тем самым уже храбрая часть, храбрые люди. Солдат по призванию, твердо и пламенно верящий в это свое призвание, – уже не может быть трусом. Наконец, прямодушие – открытое исповедание своей веры, своих взглядов, своих убеждений – откровенность и прямота – гораздо выше храбрости – уже по той причине, что это – храбрость, возведенная в квадрат. Храбрость «сама по себе», так сказать, «голая храбрость» – малоценна, коль скоро она не соединяется с одной из этих трех основных воинских добродетелей, которые и рассмотрим по порядку.

* * *

«Субординация, экзерциция, дисциплина – победа, слава, слава, слава»… Бессмертные слова бессмертной «Науки побеждать». Суворов дает пять основных понятий в их гениальной простоте и гениальной последовательности. Сперва субординация – альфа и омега всего воинского естества. Потом – экзерциция– упражнение, развитие, закалка. Это дает нам дисциплину, слагающуюся из элементов субординации и экзерциции – чинопочитания и совместного учения. Дисциплина дает победу. Победа рождает славу.

Мы различаем по форме – дисциплину наружную и дисциплину внутреннюю, по естеству—дисциплину осмысленную. По форме – дисциплина всех организованных армий сходственна, по естеству же – глубоко различна.

По форме – наружная дисциплина заключает в себе внешние признаки чинопочитания, внутренняя – степень прочности этой дисциплины.

Естество дисциплины различно, смотря по армиям, народам и степени духовности этих народов. Мало того, различным историческим эпохам соответствует различная дисциплина.

Русской армии соответствует дисциплина осмысленная, по существу, но жестокая по форме. Для сохранения драгоценного содержания стенки сосуда не мешает иметь сколь можно твердыми. Для сохранения качества дисциплины необходима известная доза автоматизма. Отношение автоматизма к осмысленности – то же, что науки к искусству, лигатуры к благородному металлу.

* * *

Что касается второй воинской добродетели – пламенной веры в свое призвание – то в отличие от дисциплины – добродетели благоприобретаемой – она является врожденной.

Пусть молодой человек, колеблющийся в выборе карьеры, посмотрит на растерзанные полотнища знамен. Он сможет разобрать или угадать славянскую вязь: «За отбитие знамен у французских войск на горах Альпийских…» «За подвиг при Шенграбене, в сражении отряда из пяти тысяч с корпусом из тридцати тысяч состоявшим…» «За отличие при поражении и изгнании врага из пределов России в 1812 году…» «За Шипку и двукратный переход через Балканы…» Если эти слова не покажутся ему райской музыкой, если он своим «внутренним оком» не увидит тут же рядом с собой сен-готардских мушкетер, шенграбенских гусар, бородинских егерей, не почувствует себя в их строю – тогда, значит, военного призвания у него нет и в армию ему идти нечего. Если же он увидел кровавый снег Муттенской долины и раскаленные утесы Шипки, если он почувствовал, что это ему Котляревский крикнул: «На пушки, братец, на пушки!» – тогда значит, что священный огонек ярко вспыхнул в его груди. Тогда он – наш.

Любить военное дело мало. Надо быть еще в него влюбленным. Эта любовь – самая бескорыстная. Военная профессия – единственная, не приносящая дохода. Она требует все, а дает очень мало. Конечно, в материальном отношении: в моральном это «малое» – огромно.

Но и быть влюбленным в военное дело недостаточно. Надо еще верить в свое призвание, каждую минуту ощущать в тяжелом ранце фельдмаршальский жезл – быть убежденным, что именно тебе, вверенным тебе роте, полку, корпусу надлежит сыграть главную роль, произвести перелом в критическую минуту – уподобиться Дезэ при Маренго, пусть даже и заплатить за это тою же ценой.

* * *

Третья воинская добродетель – прямодушие. Подобно второй – призванию – она природная, и ее можно испортить превратным толкованием первой воинской добродетели – дисциплины. Начальник – деспот, грубо – не по-офицерски– обращающийся с подчиненными, терроризирующий их безмерно строгими взысканиями, может погубить эту добродетель в своих подчиненных.

Угодничанье (в сильной степени – подхалимство) – худший из всех пороков военного человека, единственно непоправимый – тот отрицательный сомножитель, что обращает в отрицательные величины все остальные достоинства и качества.

Казнокрад и трус терпимее подхалима. Те бесчестят лишь самих себя – этот же бесчестит всех окружающих, особенно же того, пред кем пресмыкается. Воровство и трусость не могут быть возведены в систему в сколько-нибудь организованной армии. Подхалимство и его неизбежное следствие – очковтирательство – могут. И тогда – горе армии, горе стране! Не бывало – и не может быть случая, чтобы они смогли опереться на гнущиеся спины.

Мы можем видеть, что если дисциплина имеет корни в воспитании, а призвание вытекает из психики, то прямодушие – вопрос этики.

* * *

Из качеств специальных на первое место поставим личный почин – инициативу.

Качество это – природное, но оно может быть развито – или, наоборот, подавлено – условиями воспитания, быта, духом уставов, характером дисциплины (осмысленной либо автоматической по естеству) данной армии.

«Местный лучше судит, – учил Суворов, – я вправо, нужно влево– меня не слушать». Эти слова касаются наиболее болезненной и наиболее «иррациональной» стороны военного дела, а именно – сознательного нарушения приказания – конфликта инициативы с дисциплиной.

Когда следует идти на этот конфликт и когда не следует? Ведь если «местный лучше судит», то часто «дальний дальше видит».

Всякого рода схематичность и кодификация в данном случае неуместны. Все зависит от обстановки, от средств, имеющихся в распоряжении частного начальника, а главное – от силы духа этого последнего. Это – как раз «божественная часть» военного дела.

На рассвете 22 мая 1854 г. Дунайская армия князя Горчакова готовилась к штурму Силистрии. Минные горны были уже взорваны, турецкая артиллерия приведена к молчанию, войска ожидали условной ракеты – как вдруг фельдъегерь из Ясс привез приказ Паскевича снять осаду и отступить.

Князь Варшавский был преувеличенного мнения о силе турецкой крепости. Горчаков, как «местный», мог бы лучше судить, но не дерзнул ослушаться грозного фельдмаршала. И отступление из-под Силистрии, пагубно повлияв на дух войск, свело на нет всю кампанию, ухудшив положение России и стратегически, и политически.

Иначе поступил за полтораста лет до того под Нотебургом князь Михайло Голицын. Три наших штурма были отражены, и войска, прижатые к реке, несли громадный урон. Царь Петр прислал Меншикова с приказанием отступить. «Скажи Государю, – ответил Голицын, – что мы здесь уже не в царской, а в Божьей воле!» И четвертым приступом Нотебург был взят.

В последних числах января 1916 г. генерал Юденич решился на штурм считавшегося неприступным Эрзерума, несмотря на отрицательное отношение великого князя Николая Николаевича (не верившего в возможность овладения турецкой твердыней, да еще в зимнюю пору).

Когда в октябре 1919 г., командовавший 3-й дивизией Северо-Западной Армии генерал Ветренко отказался выполнить приказание идти на Тосну и перерезать сообщения красного Петрограда, – то этим он не проявил инициативу, а совершил преступление. Свернув вместо указанной Тосны на Петроград, генерал Ветренко руководствовался исключительно мотивами личного честолюбия – и этим своим своевольством сорвал всю петроградскую операцию Юденича.

То же мы можем сказать про своеволие генерала Рузского, пошедшего в чаянии дешевых лавров на не имевший значения Львов вопреки приказаниям генерала Иванова и упустившего разгром австро-венгерских армий. Совершенно то же мы наблюдаем и у фон Клука, систематически игнорировавшего директивы Мольтке: прусские генералы 1870 г. – Камеке, фон дер Гольц, Альвенслебен – своей инициативой сослужили фон Клуку плохую службу.

В октябре 1919 г. Московский поход был сорван прорывом Буденного от Воронежа. В это же время I армейский корпус генерала Кутепова разбил под Орлом последние силы красных, прикрывавшие московское направление.

У генерала Кутепова было 11 000 отличных бойцов. Он мог устремиться с ними, очертя голову, на Москву, бросив всю остальную армию, бросив тылы, не обращая внимания на прорвавшегося Буденного. Но он подчинился директиве Главного командования и отступил, «сократив и выровняв фронт». И Кутепов, и его подчиненные были уверены, что это ненадолго, что это – лишь до Курска…

Впоследствии генерал Кутепов сожалел, что не отважился на первое решение – и не пошел от Орла на Москву. Психологический момент в гражданскую войну всесилен, взятие Москвы свело бы на нет все успехи Буденного. Но кто посмеет упрекнуть Кутепова в нерешительности? В его положении один лишь Карл XII, не задумываясь, бросился бы на Москву. Но это – как раз полководец, опрометчивостью погубивший свою армию. Отступить временно на Курск сулило, конечно, большие выгоды, чем прыжок с зажмуренными глазами в пространство. Ведь в случае весьма возможной неудачи гибель была совершенно неизбежной – и погибло бы как раз ядро Добровольческой армии – ее цвет.

Из всех примеров видна вся невозможность провести точную грань между дозволенной инициативой и гибельным своеволием.

Мы можем указать эту грань лишь приблизительно.

Инициатива – явление импровизационного характера. Она уместна и желательна в тактике, с трудом допустима в оператике и совершенно нетерпелива в стратегии. Всякая импровизация – враг организации. Она допустима в мелочах, изменяя их к лучшему (в приложении к военному делу – в тактике). Но в сути дела (в военном деле – в оператике и в стратегии) – она вредна. 29-я пехотная дивизия генерала Розеншильд-Паулина и 25-я генерала Булгакова решали под Сталлупененом тактические задания. Частный почин Розеншильда, выручившего соседа, – целиком оправдан, это – блестящее решение. Дивизия же генерала Ветренко под Петроградом решала (в условиях гражданской войны) стратегическую задачу – никакая инициатива там не была терпима. Воспитанный на примерах тактической инициативы лихих бригадных командиров 1866 и 1870 гг., фон Клук перенес инициативу в область стратегии, что оказалось печальным для германской армии.

Достоинство для тактика, инициатива превращается в порок для стратега.

* * *

Отметим честолюбие и славолюбие. Желание вечно жить в памяти потомства вообще доказывает бессмертие духа. Со всем этим и честолюбие, и славолюбие сами по себе – пороки. Подобно тому как яд в небольшом количестве входит в состав лекарства, так и эти два порока в небольшой дозе могут принести пользу в качестве весьма действительного стимула.

Упомянем еще про храбрость. Мы знаем, что сама по себе (не входя составным элементом в какую-нибудь из трех основных воинских добродетелей!) она особенно высокой ценности не представляет.

Суворов это сознал. Он учил: «Солдату – храбрость, офицеру – неустрашимость, генералу – мужество», – предъявляя каждой высшей категории военных людей высшее требование. Это – три концентрических круга. Неустрашимость – есть храбрость, отдающая себе отчет о происходящем, храбрость в сочетании с решимостью и сознанием высокой чести командовать, вести за собой храбрых. Мужество есть неустрашимость в сочетании с чувством ответственности.

В общей своей массе люди – не трусы. Те, кто способны под огнем идти вперед – уже не могут называться трусами, хоть настоящих храбрецов, которым улыбнулся с неба святой Георгий, быть может, пять человек на роту. Остальные – не храбрецы, но и не трусы. Пример неустрашимого командира и храбрых товарищей могут сделать из них храбрецов, отсутствие этого примера обращает их в стадо, и тогда гибельный пример открытой трусости может все погубить. При этом следует, однако, отметить, что среди трусов преобладает вполне исправимый тип «шкурника». Настоящие же, неисправимые трусы – явление, к счастью для человечества, редкое.

Глава XIII

Военная этика и воинская этика

Под военной этикой мы разумеем совокупность правил и обычаев – как кодифицированных, так и не кодифицированных, – которыми противники должны руководствоваться на войне. Под воинской этикой – правила и обычаи, которые члены военной семьи соблюдают при сношении друг с другом – и вся военная среда в сношениях с невоенными.

* * *

Конец XVII в. и почти весь XVIII в. – с их «кабинетными войнами», веденными за государственные интересы профессиональными армиями, – были золотым веком человечества. Война велась без ненависти ко врагу– да и «врагов» не было – были только противники, упорные и свирепые в бою, учтивые и обходительные после боя, не терявшие чувства чести в самом жарком деле.

После битвы на Треббии Суворов приказал вернуть шпаги взятой в плен 17-й полубригаде из уважения к двухсотлетней славе и доблести Королевского Овернского полка, из коего она была составлена. За полстолетие до того, при Фонтенуа, шотландцы сблизились на пятьдесят шагов с французской гвардией, продолжавшей безмолвно стоять. Лорд Гоу крикнул французскому полковнику: «Прикажите же стрелять». – «После вас, господа англичане!» – ответил французский командир граф д’Отрош, учтиво отсалютовав шпагой. Залп всем фронтом шотландской бригады положил сотни французов. Это «Apres vous, messieurs les Anglais!» стало нарицательным. Свою роль в истории двух народов эпизод этот сыграл – о нем сто семьдесят лет спустя напомнил Фошу маршал Френч, когда та самая шотландская бригада пожертвовала собой, прикрыв отход французов в критическую минуту под Ипром.

Современная военная этика – лишь бледная тень той, что была выработана поколениями воинов за полтораста лет кабинетной политики и профессиональных армий. Всего того запаса чести, отваги и учтивости хватило и на полчища Первой Республики – полчища, предводимые офицерами и унтер-офицерами старой королевской армии, смогшими привить своим подчиненным традиции и дух, в которых сами были воспитаны.

Революция 1789 г. с ее вооруженными «массами» нанесла жестокий ущерб военной этике. Уже столкновения вооруженного французского народа с вооружившимися народами испанским и русским воскресило картины варварских нашествий и религиозных войн.

Профессиональные (и полупрофессиональные) армии сообщали войнам оттенок гуманности, впоследствии совершенно утраченной. Крымская и Итальянская война были последними из больших войн, веденных джентльменами. Уже война 1870 г. и поведение в ней германского вооруженного народа показали всю несовместимость правил морали и воинской этики с интеллектом вооруженных народных масс. О безобразных бойнях 1914 г. – позоре Динана и Лувена, зверствах в Сербии, развале Русской, Германской и Австро-Венгерской армий и отвратительных явлениях, этот развал сопровождавших, – нечего и говорить. Заменив профессиональные «воспитанные» армии свирепыми народными ополчениями, человечество заменило бичи скорпионами, усугубило бедствия войны.

Вместе с тем война неизбежна, как неизбежна болезнь – от нее не избавишься никакими бумажными договорами. Следовательно, человечеству надо устроиться так, чтобы сделать войны легче переносимыми, избавиться от гангрены морального разложения, болезненный процесс которой длится долгие года после самой войны. Народное просвещение не может здесь помочь. Тысяча умственно развитых индивидуумов дадут при соединении невежественную и свирепую толпу. Лувенские поджигатели и динанские палачи принадлежали к самой грамотной нации в мире. Решающий фактор здесь – воспитание. И в этой области (как и во всех других областях военного дела) воспитание господствует над учением. Изжив психоз «вооруженного народа», придав вооруженной силе характер сколь можно более профессиональной и сообщив нашей жизни сколько можно более церковный дух, мы освободимся от петли, наброшенной на нашу шею доктринерами 1789 г. и их последователями. Войне можно будет тогда придать характер «доброкачественной язвы» вместо злокачественного фурункула, и можно будет опять говорить о военной этике.

* * *

Воинская этика – это совокупность правил – писанных, но, главным образом, неписанных, – которыми члены военной семьи руководствуются при сношении друг с другом.

Полноправными членами военной семьи – так сказать, «достигшими совершеннолетия» – можно считать лишь солдат по призванию – офицерский корпус, сверхсрочных и охотников. Только к ним поэтому надо предъявлять требования воинской этики во всей их строгости.

Отношения младших к старшим, подчиненных к начальникам, в достаточной степени очеркнуты уставами – «писанными» правилами воинской этики. Гораздо менее ясна область отношений старших к младшему.

Каждый начальник, какую бы должность он ни занимал (до Верховного главнокомандующего включительно), должен всегда помнить, что он не просто «командует», а имеет честь командовать. Он это обязан помнить как в мирное время, уважая в подчиненном его воинское достоинство, так – и особенно – на войне, когда с честью вверенной ему роты, корпуса либо армии неразрывно связана и их личная честь, их доброе имя в глазах грядущих поколений.

Общее оскудение народного духа в продолжение второй половины XIX и начала XX в. повело к постепенному, но чрезвычайно ощутимому снижению воинской этики – и мы имели в Мировую войну сдачу командира XIII корпуса генерала Клюева, сдачу командира XX корпуса генерала Булгакова, сдачу в Новогеоргиевске генерала Бобыря, бегство командира VI корпуса генерала Благовещенского, бегство командовавшего Кавказской армией генерала Мышлаевского, бегство коменданта Ковны генерала Григорьева.

Исследуем с точки зрения воинской этики наименее тяжелый из этих случаев – сдачу генерала Клюева.

Генерал Клюев, по справедливости, считался блестящим офицером Генерального Штаба и выдающимся знатоком германского противника. Его настоящим местом был пост начальника штаба Северо-Западного фронта. В июле 1914 г. он командовал Кавказским корпусом в Карсе и был вызван по телеграфу в Смоленск для принятия XIII корпуса, командир коего, генерал Алексеев, был назначен начальником штаба Юго-Западного фронта. Свой корпус он нашел уже в пути. Ни начальников, ни войск он не знал, управление корпусом обратилось для него в решение уравнения со многими неизвестными.

Сильно распущенный предшественниками генерала Клюева, корпус вообще не пользовался хорошей репутацией. Мобилизация окончательно расстроила его, лишив половины и без того слабых кадров и разбавив на три четверти запасными. По своим качествам это были второочередные войска – невтянутые и неподтянутые. В недельный срок ни Клюев, ни Скобелев не смогли бы их устроить. Вся тяжесть боев 2-й армии легла на превосходный XV корпус генерала Мартоса. XIII корпус, до самой гибели не имевший серьезных столкновений, пришел с начала похода в полное расстройство. Генерал Клюев – только жертва своего предшественника. Он оказался в положении дуэлянта, получающего у самого барьера из рук секундантов уже заряженный ими и совершенно ему незнакомый пистолет. Проверить правильность зарядки он не может, бой пистолета ему совершенно неизвестен… И вот, заряжен он был небрежно, и вместо резкого выстрела получился плевок пулей. Стрелок совершенно невиновен. Но если он затем смалодушничает под наведенным на него пистолетом противника – то пусть пеняет на себя.

А это как раз то, что случилось с генералом Клюевым. Он сдался, совершенно не отдавая себе отчета в том, что он этим самым совершает, в том, как повысится дух противника и понизится наш собственный при вести о сдаче такого важного лица, как командир корпуса. Он знал, что командует корпусом, но никогда не подозревал, что он имеет честь командовать. А командир корпуса – человек, при появлении которого замирают, отказываются от собственного «я» десятки тысяч людей, который может приказать пойти на смерть сорока тысячам – должен эту честь осознать особенно и платить за нее, когда это придется – платить, не дрогнув.

Когда за шестьдесят лет до сдачи генерала Клюева, в сражении на Черной Речке, командир нашего III корпуса генерал Реад увидел, что дело потеряно, что корпус, который он вводил в бой по частям, потерпел поражение – он обнажил саблю, пошел перед Вологодским полком и был поднят зуавами на штыки.

Честь повелевала генералу Клюеву явиться в Невский полк храброго Первушина и пойти с ним – и перед ним – на германские батареи у Кальтенборна. Он мог погибнуть со славой – либо мог быть взят в плен с оружием в руках – как были взяты Осман-паша и Корнилов. Беда заключалась в том, что он слишком отчетливо представлял себе конец своей карьеры без сабли в крепостном каземате и никак не представлял его тут же – на кальтенборнском поле. Подобно Небогатову, он сдался «во избежание напрасного кровопролития», не сознавая, что яд, который он таким образом ввел в организм Армии, гораздо опаснее кровотечения, что это «избежание кровопролития» чревато в будущем кровопролитиями еще большими, что Армии, Флоту и Родине легче перенести гибель в честном бою корпуса либо эскадры, чем их сдачу врагу.

Мы подошли теперь к вопросу о капитуляции. Лучше всего этот вопрос был разработан французскими уставами после печального опыта 1870 г. За сдачу воинской части в открытом поле – все равно, при каких обстоятельствах и на каких бы условиях она ни состоялась – командир подлежит смертной казни.

Что касается капитуляции крепостей, то у нас есть два примера: безобразная сдача Новогеоргиевска генералом Бобырем и почетная капитуляция генерала Стесселя в Порт-Артуре. Не будем бесчестить этих страниц описанием преступления Бобыря. Рассмотрим лучше сдачу Порт-Артура.

Общественное мнение было чрезвычайно сурово к генералу Стесселю, обвиняя его в преждевременной сдаче крепости со всеми запасами боевого снаряжения. Если бы гарнизон состоял из металлических автоматов, крепость, конечно, могла продержаться еще, до истощения всех запасов, но это были люди– и притом люди, бессменно выдержавшие восемь месяцев блокады и шесть месяцев осады, неслыханной в истории.

В том, что японцам был сдан материал, виноват не Стессель, а Устав, допускающий такую очевидную несообразность, как «почетная капитуляция». Дело в том, что при заключении таковой победитель первым и непременным условием ставит сдачу в полной исправности всей артиллерии и снаряжения и, в обмен на воинские почести – на салют саблей – получает сотни орудий и миллионы патронов.

Мы считаем, что единственным выходом из положения может быть не «капитуляция» – т. е. договор, заключаемый парламентерами, – а просто сдача без всяких условий, но предварительно со взрывом всех верков и приведением в полную негодность всего вооружения. Так поступил в Перемышле генерал Кусмане – благодаря чему наш Юго-Западный фронт не смог воспользоваться богатым перемышльским арсеналом в критическую весну 1915 г. – тогда как немцы долгие недели гвоздили французские позиции на Изере артиллерией Мобежа, а новогеоргиевскими пушками экипировали свой эльзасский фронт… Благородный противник отдает воинские почести и в этом случае. А от неблагородного почестей вообще принимать – не след. Они лишь оскорбили бы нашу честь. Защитники форта. Во и крепости Лонгви отказались принять свои шпаги из рук динанских убийц.

Наравне с капитуляцией следует вывести из воинского обихода такое издевательство над присягой, как согласие на привилегированное положение в плену за честное слово не бежать. Это придумал сибарит для сибарита, а не офицер для офицера.

* * *

В общем, воинская этика «снизу вверх» – подчиненных в отношении начальников – заключается в соблюдении «писанных» правил. Сверху вниз – от начальников к подчиненным – в соблюдении правил «неписанных». Соблюсти требования этики начальнику труднее, чем подчиненному: с него больше спрашивается, ибо ему и больше дается.

Два качества лучше всего выражают сущность воинской этики: благожелательность к подчиненным – таким же офицерам, как начальник, – и сознание величия «чести командовать».

Глава XIV

Ум и воля

Все рассмотренные нами качества военного человека – как основные, так и вспомогательные – в своей основе имеют два начала – «умовое» и «волевое». Равновесие этих двух начал, изумительно полно выраженное в Петре I, Румянцеве, дает нам идеальный тип военного человека, идеальный тип вождя.

Обычно перевешивает один из двух этих элементов, дающий нам начало «по преимуществу умовое» (Беннигсен), либо «по преимуществу волевое» (Блюхер). В первом случае – составители планов, во втором – исполнители. Бывает гипертрофия элемента за счет другого. Чисто умовое начало, при атрофии воли (Куропаткин, Алексеев). Чисто волевое, при атрофии рассудка (Карл XII). Это – явление же патологического характера, неизбежно влекущее за собой катастрофу.

Ум без воли – абсолютный нуль. Воля без ума – отрицательная величина.

В сфере полководчества преобладание волевого элемента над умовым дает лучшие результаты, чем преобладание умового элемента над волевым. Посредственное решение, будучи энергично проведено, даст результаты всегда лучшие, чем решение идеальное, но не претворенное в дело или выполняемое с колебаниями. Медная монета, беспрерывно циркулирующая, полезнее червонца, зарытого в землю. Научная подготовка и интеллект Шварценберга гораздо выше таковых же Блюхера, но огненная душа и неукротимая воля «Генерала Вперед» ставят его полководчество (несмотря на Бриени и Монмираль) гораздо выше дел Шварценберга. Не имеющий высшего военного образования Макензен оказывается куда выше эрудита – академика генерала Клюева.

Волевое начало, исходящее от сердца и потому иррациональное, свойственно деятелям военного искусства. Поэтому оно выше умового начала – начала рационалистического и свойственного деятелям военной науки. Воля развивается реже ума – и ее развить труднее, нежели ум. Воля развивается воспитанием, ум – обучением.

Волевое начало свойственно русскому народу, создавшему мировую державу в условиях, при которых всякий другой народ погиб бы. История дает нам таких исполинов воли, как Александр Невский, патриархи Гермоген и Никон, Петр Великий. Оно свойственно и русскому полководчеству.

Салтыков отстоял свою армию от посягательств Дауна и петербургской «конференции». Румянцов довел до конца, казалось бы, безнадежную осаду Кольберга, хоть созывавшийся им военный совет трижды высказывался за снятие осады. Суворов явил нечеловеческую силу воли под Измаилом, сверхчеловеческую в Муттенской долине. Кто сможет по достоинству оценить волю Барклая, шедшего против течения и спасшего страну помимо ее стремлений? Кутузов, пожертвовавший Москвой, выявил большую силу духа, чем Наполеон, принявший Лейпцигскую битву. А Котляревский под Асландузом? Гурко двинул в лютую зиму российские полки за Балканы.

Уклад, сообщенный нашей Армии Александром I по окончании наполеоновских войн (эпоха, неправильно именуемая «аракчеевщиной»), не способствовал образованию, а главное – выдвижению сильных характеров. Паскевич заморозил Армию, Милютин привил ей растлевающий «нестроевой дух», Ванновский обезличил, Куропаткин деморализовал… Это оскудение воинского духа было лишь одной из граней общенародного нашего духовного оскудения, общего ущерба российской государственности.

Волевые натуры встречались и в Восточную войну (Корнилов, Нахимов, Муравьев, Бебутов), и в Турецкую (Радецкий, Гурко, Скобелев, Тергукасов). Но безволие уже начинало брать верх на Дунае и в Крыму – совершенно обезличенный Горчаков и в 1877 г. едва не проигравшие войны великий князь Николай Николаевич Старший и Лорис-Меликов. В Японскую войну суетливый и слабовольный Куропаткин подсекает крылья волевому Гриппенбергу и, наконец, в Мировую войну абсолютно безвольный Алексеев свел на нет блестящие успехи кампании 1916 г. своими колебаниями, уговорами, переговорами и разговорами.

Волевые натуры были и в Мировую войну: Лечицкий, Плеве, Юденич, Брусилов, граф Келлер. Но русское полководчество определили и сообщили ему характер катастрофический военачальники упадочного типа – Алексеев, Рузский и Эверт. Результат ущерба российской государственности, Алексееву в Ставке соответствует Беляев на посту военного министра, Хабалов на посту командующего войсками Петроградского округа и Протопопов на посту министра внутренних дел.

Превосходство полководчества «преимущественно волевого» типа над полководчеством «преимущественно умовым» особенно рельефно скажется при сравнении русских военачальников с германскими в 1914 г.

У наших начальников отсутствовала вера в свое призвание, вера в великое будущее Родины и Армии, воля схватиться с врагом и победить – победить во что бы то ни стало. Ни горячие, ни холодные – легко и без усилий получавшие чины, отличия и высокие должности – они не чувствовали чести и славы воинского звания, не чувствовали, что они не только «командуют», но и имеют честь командовать – и что за эту честь надо платить.

2 июня 1807 г. – в день Фридланда – занимавший Кеннигсберг отряд Каменского 2-го был окружен корпусом Бельяра. 5 000 русских были окружены 30 000 французами. Бельяр лично отправился к русскому начальнику, изложил ему обстановку и предложил капитуляцию на самых почетных условиях.

– Удивляюсь вам, генерал, – холодно ответил Каменский. – Вы видите на мне русский мундир и смеете предлагать сдачу!

И пробился… Вот о чем не подозревал бедный Клюев!

Германские командиры 1914 г. напоминают в этом отношении наших командиров великого века. Под Сталлупеном генерал Франсуа на приказание отступить ответил: «Скажите, что генерал Франсуа отступит, лишь когда разобьет русских!» – совсем как Каменский 2-й под Оровайском («Ребята, не отступим, пока не разобьем шведов в пух!»). Правда, Франсуа отступил, не разбив русских, тогда как под Оровайском Каменский победил. Тот же Франсуа при Сольдау бросился в бой, не дожидаясь сосредоточения всех сил, – словно какой-то незримый немецкий Суворов шепнул ему на ухо: «А у Артамонова нет и половины– атакуй с Богом!» Генерал фон Морген, наступая на Сувалки, доносит Гинденбургу: «Если я и буду разбит, то завтра снова схвачусь с врагом!» Слова, которые мог бы сказать Багратион при Шенграбене.

А Лицман под Брезинами проявил себя подобно Дохтурову под Аустерлицем.

Силу духа немцы черпали из своей национальной доктрины– из «Deutschland liber alles» (Шарнгорст, Мольтке, Шлиффен– лишь выразители; Фихте, Клаузевиц, Трейчке – вдохновители). Совершенно как Дохтуров, Каменский и Милорадович черпали свою силу из суворовского «Мы русские, с нами Бог!»

Развитию же воли у немцев способствовало чрезвычайно высоко поставленное на верхах их воинской иерархии чувство офицерской этики, взаимоотношения между старшими и младшими, отлично проведенная организация офицерского корпуса и порядок прохождения службы, позволявшей выдвижение сильных характеров.

Проблема воли – в первую очередь проблема воинской этики, воспитания и организации офицерства.

Глава XV

О полководце

Существует три концепции главнокомандующего.

Концепция Льва Толстого – главнокомандующий, обсасывающий куриную косточку и присутствующий лишь посторонним зрителем драмы, разыгрывающейся совершенно помимо него. Концепция обоих Мольтке – главнокомандующий, руководящий операциями, сидя за сотни верст от фронта у себя в кабинете. Концепции Жоффра – главнокомандующий, направляющий операции лично на месте.

Теории Толстого окончательно изжиты и не представляют интереса. Его отрицание «так называемой стратегии» – это отрицание дикарем письмен, в которых он не в состоянии разобраться. «Войну и мир» пишет крупный художник, имевший, однако, в военном деле кругозор севастопольского артиллерии поручика. Он видел кучи мокрой земли и пирамидки ядер на Четвертом бастионе, ощущал холодную слякоть ложементов, слышал визг неприятельских брандскугелей и заунывные возгласы махального: «Пушка!» – все мелочи, с таким мастерством описанные в «Севастопольских рассказах». Будучи – в чисто военном смысле – заурядным обер-офицером, он видел отдельные деревья, но не мог охватить всего леса, видел отдельные эпизоды великой севастопольской драмы, но не мог уяснить всего ее хода. Лишенный интуиции, он чувствовал присутствие зримого и ощутимого батарейного командира, но не мог чувствовать незримой воли на этих бастионах сутулого «Павла Степаныча». Вот с этим кругозором он и приступил пятнадцать лет спустя к изображению Наполеона и Кутузова. Для уяснения «Войны и мира» надо сначала прочесть и перечесть «Севастопольские рассказы».

Концепция «главнокомандующего, руководящего операциями за сотни верст из своего кабинета» – концепция рационалистическая. Она считается со средствами связи, но совершенно упускает из виду свойства человеческой природы, в первую очередь свойства ближайших сотрудников главнокомандующего – командующих армиями. Отдавая из своего кабинета за сотни верст директивы далеким армиям, Мольтке-младший созерцал в Кобленце закат солнца на Рейне в то время, как «план Шлиффена» терпел крушение на Самборе, а две недели спустя меланхолически прогуливался по террасам Люксембургского дворца в то время, как его армия на далекой Марне переживала самую большую драму германского оружия. Его директивы, запаздывая в общем на два дня от истинного положения, обратились в мертвую букву. С ними мало-помалу перестали считаться. Командовавшие армиями забыли, что у них где-то в далеком тылу есть главнокомандующий – и, перейдя к Марне, сражались каждый на свой счет.

Совершенно иначе посмотрел на свою должность Жоффр. Он отдал себе отчет в том, что донесения и радиограммы дают лишь бледное и неясное представление о ходе дел на местах, оценил, как следует значение «хозяйского глаза».

В решительные дни последней августовской недели 1914 г. Жоффр предпринял объезд своих командовавших армиями, знакомясь на месте с обстановкой и состоянием духа ближайших своих помощников. Он овладел положением и крепко взял в руки начавший было давать перебои механизм. В момент решительного единоборства на Марне все французские армии были пронизаны единой волей своего главнокомандующего.

Концепция двух Мольтке – система управления армиями путем отдачи «директив» из глубокого тыла – соответствует условиям XIX в., тогдашним средством связи – железной дороги и телеграфу.

Система Жоффра – личный контакт с главными исполнителями, «хозяйский глаз», пресекающий разнобой – это система XX в. с его совершенно новыми техническими возможностями – автомобилем, самолетом и телефоном.

Пагубная система «директив» способствует стратегической инициативе – то есть анархии. Наоборот, вождение армии «на коротком поводу» – путем отдачи ясных, точных и чеканных приказаний – дает возможность главнокомандующему в любую минуту чувствовать пульс операций и владеть положением.

В битве на Марне полководчество XIX в. с его порождающим анархию директивами было побеждено полководчеством «на коротком поводу».

Румянцов со своим «стой, ребята!» в критическую минуту более жизнен и более современен, чем Мольтке в тиши своего удаленного на сотни верст от поля сражения кабинета.

* * *

Идеальный тип полководца – это, конечно, монарх, с верховной властью сочетающий полководческие дарования. Примеры Петра Великого, Наполеона, Густава Адольфа и Фридриха II показывают нам как огромную выгоду подобного сочетания, так и чрезвычайную его редкость.

Коль скоро монарх не является военным гением или просто талантом – его долг предоставить всю полноту власти облеченному его доверием главнокомандующему. Вмешательство монарха в ведение операций связывает руки главнокомандующему и умаляет его авторитет, рискуя при таких обстоятельствах пагубно отразиться на ходе кампании. Мы можем видеть это на примере Александра I, стеснившего Кутузова в Аустерлицкую кампанию 1805 г., и Николая I, сведшего на нет Витгенштейна в Болгарии в 1828 г. Оба эти государя, впрочем, сознали вред подобного рода вмешательства. Беннигсен в 1807 г., Дибич в Забалканском походе 1829 г. действовали совершенно самостоятельно.

Однако передав необходимую полноту власти главнокомандующему, монарх обязан лично вмешиваться в его распоряжения всякий раз, как высшие интересы государства – интересы политики – того требуют. Политика никогда не должна терять контроля над стратегией.

Решение Императора Александра I на совете в Сомпюи идти на Париж – вопреки Шварценбергу и союзным кабинетам – блестяще закончило в шесть дней рисковавший иначе затянуться на долгие месяцы поход 1814 г. Александр II личным своим вмешательством после Третьей Плевны воспрепятствовал отступлению за Дунай и настоял на продолжении кампании. Наконец, император Николай II, видя летом 1915 г. неизбежную катастрофу и полную растерянность Ставки, лично стал во главе действовавшей армии.

Условия ведения войны в XX столетии: миллионные армии и напряжение всего государственного организма – заставляют монарха возглавлять вооруженные силы страны лишь в критическую минуту – и только на очень короткое время. В русских условиях – не свыше двух-трех месяцев. Венценосец должен считать свое пребывание на посту Верховного лишь временным и притом – кратковременным. У него есть другие дела – значительно более важные, чем возглавление действующей армии. Кроме того, опыт 1917 г. трагически доказал необходимость для монарха находиться все время в столице – у рычага правительственной власти. Нельзя делать два дела одновременно.

Глава XVI

О штабе

Необходимый и ценный помощник полководца– Генеральный Штаб – совершенно неправильно именуют в просторечии «мозгом армии».

Армия имеет один мозг, и этот мозг – ее главнокомандующий. Генеральный Штаб по своей природе коллектив, а мозговой аппарат всякого нормального организма – человеческого, войскового, государственного – по своей природе может быть лишь единоличным.

Великая монархистка – природа распорядилась так, что как только этот признак единоначалия утрачивается – организм немедленно же утрачивает равновесие, оказываясь, согласно народной мудрости, «без царя в голове».

Если продолжать придерживаться физиологических сравнений, то Генеральный Штаб – не мозг, а нервная система, претворяющая в дело решения мозга, передающая эти решения во все части организма, обеспечивающая функционирование организма.

«Рефлекторные движения» – то есть движения, производимые по инициативе нервной системы, бессознательно – возможны, а до некоторой степени даже и желательны в военном организме, «разгружая» главнокомандующего, подобно тому, как они возможны в человеческом организме, «разгружая» мозг. Однако эти «рефлективные движения» отнюдь не должны возводиться в систему. Нельзя возлагать на чинов Штаба, какими бы выдающимися офицерами они ни были, решения задач, входящих в исключительную компетенцию одного главнокомандующего. Нет более плачевного зрелища, чем Мольтке-младший на буксире у своих пылких подполковников.

В январе 1916 г. после Азап-Кейского сражения генерал Юденич, выполняя категорическое приказание великого князя Николая Николаевича об отводе победоносной Кавказской Армии назад – на Кеприкейские позиции, командировал на фронт для выбора этих позиций двух офицеров своего полевого штаба– полковника Масловского и подполковника Штейфона.

Прибыв на фронт, эти два офицера Генерального Штаба на месте отдали себе отчет в размерах одержанной победы и увидели невозможность подсечь победе крылья. Они сознали, что победу надо довести до конца – до взятия Эрзерума и окончательного разгрома неприятеля. Вместо «рекогносцировки назад» тыловых Кеприкейских позиций, они по своему почину предприняли «рекогносцировку вперед» Деве-Бойненской позиции неприятеля и нашли, что Каргабазарский массив не занят турками. Все это они немедленно сообщили генералу Юденичу – и тот, увидя истинную обстановку, решил штурмовать Эрзерум.

Вот типичный пример «рефлекса» нервной системы, подсказывающего мозгу решение.

Классический случай утраты мозгом всяческого контроля над рефлексами произошел в германской армии на Марне. Утратив связь со своими армиями, чувствуя, что они ускользнули у него из рук, Мольтке, вместо того чтобы по примеру Жоффра отправиться в их штабы, командировал туда одного из своих офицеров, подполковника Генча, снабдив его полномочиями чрезвычайно широкими, но расплывчатыми (что означало вполне следуемой им системы отдачи «директив»). Объездив все армии слева направо, Генч был сильно деморализован штабом 2-й армии Бюлова (где, вследствие отправки войск на русский фронт, наметился разрыв фронта). Прибыв затем в штаб 1-й армии фон Клука, где дела шли прекрасно – Клук намеревался в то утро, 9 сентября, окончательно добить армию Монури, – Генч, всецело под впечатлением уныния бюловского штаба, предписал своей властью Клуку отступать…

Сравнение Масловского и Штейфона с Генчем показывает не только превосходство русских офицеров Генштаба выпусков после Японской войны над их германскими сверстниками. Это – клинический пример сравнения здорового штабного организма с больным. С завязки пограничного сражения до проигрыша битвы на Марне германские армии были поражены пляской святого Витта.

* * *

Начальник полевого штаба – ближайший помощник (и ближайший подчиненный) полководца. Это – человек, оформляющий, разрабатывающий и помогающий проводить в жизнь его предначертания. Он ни в коем случае не должен быть подсказчиком, а всего лишь советником, помощником с правом только совещательного голоса. Пословица «Одна голова хороша, а две лучше» в военном деле совершенно неприменима (в своем логическом развитии она обычно порождает другую– «Сколько голов, столько умов»). Полководец и его начальник штаба должны хорошо знать друг друга, быть в сколь можно тесном общении еще в мирное время. Только при этом условии возможна с самого же начала продуктивная работа. Гиндсбург, познакомившийся с Людендорфом в вагоне по пути в Восточную Пруссию, – исключение (возможное лишь при монолитности прусско-германской военной касты). В обычных условиях возможно лишь два случая. Положительный пример – штаб Жоффра, где все чины – близкие сотрудники главнокомандующего с мирного времени и понимают его с полуслова. И отрицательный – русская Ставка, где неожиданно для себя назначенный Верховным великий князь Николай Николаевич вынужден осведомиться об имени и отчестве навязанных ему в сотрудники Янушкевича и Данилова.

Назначение Штаба – поставить военачальника и возможно лучшее положение для принятия им единоличных решений.

Часть пятая

О вооруженной силе

Глава XVII

Армия, флот, авиация

Трем элементам природы – земле, воде и воздуху – соответствуют три вида вооруженной силы – сухопутные, морские и воздушные.

«Всякий потентат, который только армию имеет, – одну руку имеет, а который и флот имеет – обе руки имеет», – сказал Петр Великий, не знавший еще воздушной силы.

Армия воюет на земле. Флот – на море. Авиация – над землей и над морем.

Рассмотрим их взаимоотношение.

* * *

Море составляет три четверти нашей планеты. Все государства дышат морем. Это – их легкие. Потерю господства над морем можно сравнить со скоротечной чахоткой. Та кровь, что проливает тогда сухопутная армия, – не что иное, как кровохарканье надорванного государственного организма.

Это случилось с Россией в Мировую войну 1914–1917 гг. Она захлебнулась кровью, не будучи в состоянии дышать. Правое легкое – Балтика – было утрачено с объявлением войны. Левое легкое – Черное море – было парализовано выступлением Турции. А искусственное дыхание через Мурман запоздало.

Владей мы на севере Бельтом, а на юге Босфором – Россию не постигло бы удушье. Вступи в строй черноморская дивизия дредноутов не в 1915–1916 гг., когда политическая обстановка была уже испорчена, а на два года раньше – в 1913–1914 гг. – до войны – Турция не выступила бы и война не затянулась бы на долгие годы.

Флот – показатель здоровья государственного организма, показатель государственного ума правителей и мерило великодержавности. Страна, имеющая только 40 дивизий пехоты, но 20 могучих броненосцев, значит в мире больше, чем страна, имеющая 100 дивизий на суше, но всего 5 кораблей на мировых океанских путях. Удельный вес Британской империи в союзной коалиции 1914–1918 гг. во много раз превосходил удельный вес России.

* * *

Армия и флот – близнецы, авиация – их младшая сестра. Младшая и по времени своего появления, и по своим возможностям.

Физические свойства воздушного океана менее благоприятствуют человеку, чем земная твердь и водная стихия. Корабль и море – величина на долгое время самодовлеющая. Самолет в воздухе целиком зависит от своей сухопутной либо морской базы. Его автономия измеряется не неделями, как у корабля, а лишь немногими часами.

Возвращаясь к петровской метафоре, мы можем ее развить. Если армия и флот – две руки потентата, то авиация – дубина, усиливающая каждую из двух рук.

Гармония между этими тремя видами вооруженной силы должна соблюдаться строго. Гипертрофия одного из них в ущерб другим вредна, атрофия – пагубна. Потеря господства над морем парализует сухопутную силу. Утрата господства над воздухом ставит сухопутные и морские силы в самое невыгодное положение. Препятствуя тактике, парализуя оператику, она рискует сорвать стратегию.

В дальнейшем, исследуя положение армии в государстве, мы под «армией» условимся понимать всю совокупность вооруженных сил.

Глава XVIII

Армия в государстве

Устроителю вооруженной силы надлежит разрешить две задачи: устройство постоянного состава– дав ему статут военной касты либо военного сословия – и устройство переменного состава – статус вооруженного народа.

* * *

Армия состоит из генералов, офицеров и солдат. Офицеры создают солдат и из офицеров создаются генералы. Следовательно, краеугольный камень всего здания – офицерство.

Офицерский корпус может иметь характер замкнутой касты, служилого сословия, профессионального объединения, партийной организации, либо, наконец, механического соединения людей, связанных индивидуальным служебным контрактом с государством.

В последнем случае это – человеческая пыль, карточный домик, положение, в XX веке невозможное.

Столь же невозможно придать офицерскому корпусу партийную окраску. Партийность несовместима с воинским духом и воинской этикой – плачевная история Красной армии тому наглядный пример. Партийность несовместима и с Православием, а стало быть, с русскостью. Мы отбрасываем это самоубийственное и глубоко аморальное положение.

Союз профессионалов шпаги противоречит самому естеству российской вооруженной силы, единственной в мире не имевшей в своих рядах наемных ландскнехтов и кондотьеров.

Остаются каста и служилое сословие.

Германская армия 1914 г. была кастой. Сын фельдфебеля генерал Алексеев, главнокомандующий в Мировую войну Российскими армиями, не мог бы в Германской армии мирного времени получить и первый офицерский чин. Правда, воспитанные в кастовом духе германские генерал-адьютанты не предали своего кайзера (наоборот, там кайзер позорным своим бегством предал разбитую свою армию).

Сильной стороной касты является высоко развитое чувство воинской этики, чувство кастовой солидарности, где все за одного и один за всех. Каста – монолит, проникнутый единым духом, в ней старшие пользуются непререкаемым авторитетом в глазах младших, а младшие – товарищеским уважением со стороны старших.

Обратная сторона кастовой организации – ее замкнутость в себе и отчуждение от народа. Традиции Германской армии восходят к Ордену меченосцев, сурово повелевавшего из своих замков порабощенными племенами Прибалтики и Пруссии. Кастовая гордость и заносчивость глубоко претят православному русскому миросозерцанию – и не нам, чьи предки затупляли мечи о тевтонские черепа, перенимать обычаи потомков, побежденных на Неве, в Ледовом побоище, в Раковорской битве и при Грюнвальде.

При организации военной семьи российского служилого сословия нам надо взять за образец птенцов гнезда Петрова – петровский гвардейский обычай.

Всех готовящихся к офицерскому служению писать юнкерами в гвардейские полки, где учредить юнкерские батальоны. Будет покончено с милютинской училищной системой и ее разделением на белую и черную кость. Все офицеры получат однородную гвардейскую шлифовку, единый крепкий и добрый гвардейский дух. Для специальных войск и авиации оставить училища и школы.

Эта система Петра Великого – система гвардейской шлифовки всего офицерства – действовала у нас целое столетие – и действовала на славу.

Таким путем удастся создать монолит, не создавая противоестественной русским условиям и понятиям касты.

Главным устоем офицерского корпуса должна быть крепко спаянная и тесно сплоченная офицерская полковая семья. Особенное внимание организатора должно быть устремлено на разработку положения о полковых офицерских обществах и на осознание великого значения должности командира полка.

Следует знать и помнить, что рота – административная единица, батальон– тактическая, а полк – духовная. Следующая за полком инстанция – бригада, дивизия, корпус – опять имеет характер чисто тактический и оперативный.

В полках создается дух армии, как на кораблях куется дух флота. Командир полка должен быть полным и единоличным хозяином своей части, подчиняясь командиру бригады, дивизии и корпуса лишь в чисто строевом отношении. Он должен иметь права командира корабля в отдельном плавании. Командир творит полк по своему образцу и подобию, накладывает на него свой, подчас неизгладимый, отпечаток, имеет на войска то влияние, которого обычно будет впоследствии лишен на более высоких должностях. Память о выдающемся командире живет в полку из поколения в поколение и более долговечна, чем память о выдающемся начальнике дивизии и командире корпуса. В этом – все величие командирского призвания.

Отношения между командиром полка и старшим штаб-офицером, председателем общества офицеров полка, должны быть теми же, что между командиром корабля и старшиной кают-кампании. Строжайший культ воинской этики в рамках железной дисциплины.

Организацию офицерского корпуса можно уподобить зданию с узким входом и широким выходом. Строжайший культ воинской этики в рамках железной дисциплины.

Организацию офицерского корпуса можно уподобить зданию с узким входом и широким выходом. Доступ открыт для всех, но со строгим разбором – принимать лишь достойных. А «не могущим вместить» – свободная дорога на все четыре стороны.

* * *

Вооруженная сила – часть народа. Устроителю вооруженной силы надлежит привлечь в ее ряды лучшую часть народа.

Этого не понял Милютин. Его Устав о всеобщей воинской повинности 1874 г. под видом «льгот по образованию» фактически освободил всю образованную часть населения от долга защищать Отечество. Он лишил армию сотрудничества культурных сил страны и в значительной степени способствовал отчуждению между армией и обществом.

«Льготы по образованию» – пагубны и преступны. Настоящая льгота, которую должно дать русскому образованному человеку – это честь в первую очередь и раньше других служить своей стране и кровью запечатлеть свою ей преданность. Писатели, ученые, инженеры, судьи, промышленники и в первую очередь педагоги – весь интеллектуальный отбор страны должен получить закладку в великой школе воинского служения. Все они должны обладать чином офицера запаса[8]. Служба в армии дает им возможность еще в молодости узнать жизнь, какова она есть, узнать по-настоящему людей, узнать и полюбить свой народ, осознать свою кровную к нему принадлежность.

Наравне со «льготами по образованию» следует уничтожить и другие столь же несправедливые «льготы» – в первую очередь «льготы по семейному положению». Все они отнимали половину призываемых и делали невозможным физический отбор остальной половины. На службу шли слабосильные, надрывающие свое здоровье, в то время как крепкие здоровяки забронировались «льготой».

Призывной возраст в 21 год слишком велик. В этом возрасте в крестьянстве часто женятся и на службу идут с тяжелым сердцем[9]. Единственным положительным мероприятием советской власти было понижение его до 19 лет. Эта молодежь более беззаботна, ревностнее отдается службе и более податлива.

Само собою разумеется, допризывная подготовка солдатская в начальной школе и после нее, унтер-офицерская в средней, офицерская в высшей – должна быть обязательной. Это – плодотворная совместная работа офицера и учителя.

* * *

Вооруженная сила – один из элементов политики (наравне со школой, администрацией, дипломатией). Утверждение, что «Армия вне политики» – нелепо. Армия – это как раз вооруженная политика.

Армию сравнивают с «мечом государства». Это совершенно неверно. Меч – слепое орудие, неодушевленный предмет, которым может владеть и преступник, тогда как армия – живой организм.

Армия не меч. Она – рука, держащая меч. Живая рука, направляемая волей головы. А голова – царь.

Это – единственно возможная в русских условиях формулировка. Всякая другая исключается. Коммунистическое варварство, демократический маразм, тоталитарно-диктаторское богоборчество одинаково растлевают страну, одинаково развращают вооруженную силу. Мы отбрасываем эти порождения бездушия и скудоумия.

Триединый завет «за веру, царя и Отечество» – не казенный лубок. Во всей своей краткости он целиком заключает в себе тысячелетнее бытие России, когда, черпая силу в православной вере, наши цари создали нам величайшую страну – наше Отечество.

Это – вся наша политика. Понять ее – значит стать непобедимым.

Глава XIX

О военном потенциале

Под «военным потенциалом» мы условимся понимать не показатель суммы всех боевых средств и возможностей государства, его, так сказать, «боевой коэффициент», а показатель «интенсивности» этих средств – точнее, показатель полезного напряжения сил данной страны.

Если мы под А разумеем сумму «абсолютных возможностей» страны: массу населения, сырые материалы, географические условия, а под В «относительные возможности»: систему комплектования вооруженной силы – для утилизации этих масс населения, степень развития обрабатывающей промышленности – для утилизации этих сырых материалов, развития средств и начертание сети путей сообщения для преодоления этих географических условий – то боевой коэффициент государства выразится произведением АхВ.

В случае слабого развития «относительных возможностей» – дефективной системы комплектования, недостаточного развития обрабатывающей промышленности и путей сообщения – сомножитель В обращается в «правильную дробь». Тогда все произведение АхВ – боевой коэффициент страны – делается меньше одного сомножителя А. Иными словами – то, что дает страна при данных условиях, меньше того, что она могла бы дать при иных условиях.

Уступая России количеством населения соответственно в 4 и 3 раза, Франция и Германия оказались в военном отношении во много раз более сильными, нежели Россия, имевшая огромные «абсолютные» и ничтожные «относительные» возможности. Одна германская дивизия, перевозимая по железной дороге и своевременно прибывавшая на поле сражения, приносила больше пользы, нежели три русских дивизии, шедших походным порядком по польской грязи и запаздывавших. В кампанию 1916 г. 100 австро-германских дивизий, располагавших рокадными линиями, были по крайней мере вдвое сильнее 160 русских дивизий, этими линиями не располагавших (тем большее значение приобретает доблесть войск и искусство начальников Юго-Западного фронта, но общей картины это не изменяет). Сомножитель В имеет, таким образом, огромную важность: он определяет интенсивность.

«Боевой коэффициент» АхВ, будучи помножен на «моральный коэффициент» М, даст нам «военный потенциал» Р – произведение материи на дух. Формула его: Р=(АхВ)хМ.

Военизация страны есть приспособление ее к нуждам войны – переключение всей ее жизни на военное положение. Она определяется фактором В «боевого коэффициента» – его интенсивностью – и всесильным фактором М «военного потенциала» – духом страны. Отсюда явствует, что военный потенциал есть производная степень военизации страны.

Глава XX

Фронт и тыл

Проблема организации страны в военное время формулируется просто: извлечь наибольшую пользу при наименьшем напряжении организма страны, добиться наибольших результатов с наименьшими жертвами.

На фронт идет лучшее, что есть в стране. Фронту дается много, и за дух фронта в организованной армии можно быть спокойным.

Тыл поставлен в значительно худшие условия. Он живет как бы изнанкой войны. Моральное напряжение тыла во много раз больше морального напряжения фронта. Средств же для того, чтоб выдержать это напряжение, – гораздо меньше.

Вместе с тем «тыл» и есть страна – государственный организм, пораженный болезнью войны. Без тыла нет фронта. Неудачи фронта всегда поправимы при условии хорошо налаженного тыла. Расстройство же тыла неизбежно влечет за собой непоправимую катастрофу фронта. Пример Российской империи 1917 г. и Белых армий 1919–1920 гг. – трагическое тому доказательство.

Внимание политика должно быть всецело обращено на устройство тыла.

Лозунг «Все для фронта» доказал свою несостоятельность. Это все равно, если бы совершающий тяжелую физическую работу человек заботился исключительно о своих руках, не обращая никакого внимания на свой организм.

Тыл хуже переносит войну. Необходимо поэтому, чтобы он как можно меньше ощущал ее тяготу.

Население не должно ни в чем испытывать недостатка. Говядина по рублю фунт была в 1915 г. большим ударом для России, чем падение Новогеоргиевска и Ковны.

Немецкий подчеловек сказал, что «пушки важнее масла». И сказал глупо. И пушки, и масло важны в одинаковой степени. Без «пушек» страна не может обороняться, без «масла» она не может вообще жить.

* * *

Первым мероприятием правительства при приведении страны на военное положение должно быть закрытие на время военных действий всех общественных организаций (если таковые существуют) и всего самоуправления. Опыт Мировой войны 1914–1917 гг. показал гибельность такого рода учреждений. Правительство не должно иметь соперников. Оно обязано целиком владеть аппаратом власти и безраздельно контролировать все отрасли жизни столицы. Механизм управления должен быть свободен от дилетантского вмешательства. Война – дело государственное, а не комитетское.

При мобилизации вооруженной силы – брать лишь самое необходимое количество населения, твердо помня, что «не множеством побеждают». Отвлекать от народного хозяйства как можно меньше рабочих рук, как можно меньше специалистов своего дела. Твердо помнить, какое напряжение нам под силу, а какое – нет. Почва для революции 1917 г. была создана надрывом не рассчитавшей своих сил России. Мы оторвали 15 с половиной миллионов мастеров своего дела, не имея ни кадров, ни оружия, ни даже помещений для них и создав этим непоправимые перебои во всех отраслях государственной жизни народного хозяйства. Другой род мобилизации – это мобилизация промышленности. Мобилизация тяжелой промышленности для обслуживания фронта. Мобилизация легкой промышленности для обслуживания тыла.

Печальный пример «военно-промышленного комитета», наживавшегося на русской крови в 1915–1917 гг. и поставлявшего за 32 рубля шрапнель плохого качества, стоившую в безупречной «ювелирной» отделке казенных заводов только 9 рублей, – этот пример должен навеки остаться в умах и сердцах правителей Российской империи. Все частные заводы должны быть взяты под строжайший контроль военного ведомства.

Само собой разумеется, весь личный состав тяжелой промышленности – инженеры, техники, рабочие – должны считаться «мобилизованными на месте производства», подчиняясь воинской дисциплине. В истории России не должно повторяться роковых событий, вроде наступления петроградских распропагандированных рабочих масс в феврале 1917 г.

Мобилизация обслуживающей тыл промышленности имеет огромное моральное значение. Тыл должен быть снабжен предметами повседневного обихода, как фронт – снарядами. Лишенная лучших своих элементов, ушедших на фронт, страна чрезвычайно болезненно ощущает перебои экономической своей жизни. Духовные ресурсы тыла незримо слабее духовных ресурсов фронта. Их надо щадить, твердо помня, что успех войны зависит в первую очередь от моральной устойчивости тыла.

Если ситец стоил до войны 10 копеек, то во время войны он должен стоить 8 копеек. Если булка стоила 5 копеек, то должна стоить 4 копейки. Если поезда в мирное время имели право опаздывать на 10 минут, то в военное время могут запаздывать только на 5 минут.

Надо помнить, что если неприятелю удалось окружить и уничтожить одну из наших армий, – то это крупная неудача всегда поправима: тут поражение несет только стратегия. Но если в тылу пятикопеечная булка стоит рубль – то это признак развала, непоправимой катастрофы: тут поражение понесла политика – главный элемент войны и всей государственной жизни.

Все это требует огромного напряжения и тщательной, вдумчивой подготовки еще в мирное время. Ничего не должно импровизироваться в последнюю минуту – импровизация ведет лишь к перебоям и сможет привести к катастрофе.

Основной задачей промышленной мобилизации – помимо переключения тяжелой промышленности на нужды фронта – должен быть учет и подготовка кадров и рабочих рук для легкой промышленности, заменив там призванных в действующую армию и в тяжелую промышленность категориями лиц, не подлежащих военным мобилизациям.

Мы подошли к чрезвычайно важному вопросу – вопросу о женском труде.

Задача женщины – создание и воспитание семьи. Это – самая важная из всех государственных задач. Женщина – столп государства и государственности, и ее дело достаточно трудно и ответственно для того, чтобы ее обременить другими, явно не входящими в ее обязанности и компетенцию.

Женский труд является лишь суррогатом мужского труда. Он вообще менее продуктивен, за исключением домашних работ, которые под категорию «защиты государства», конечно, подвести нельзя, но на которых в значительной степени самое государство и держится.

Все же некоторую часть обширного 80 миллионного женского населения Империи возможно и необходимо использовать в целях мобилизации легкой промышленности. В порядке трудовой повинности мирного времени некоторые категории (незамужние либо бездетные) должны быть подготовлены к службе в легкой промышленности, почтовом ведомстве, отчасти на транспорте.

* * *

Основным правилом организации страны в военное время должно быть сколь можно большое использование сил и способностей каждого на подходящем месте. Как можно больше подходящих местах и как можно меньше дилетантов при полном исключении импровизации.

В первую очередь – заблаговременное создание крепких ведущих кадров во всех отраслях государственной работы. До организации миллионов – отбор десятков тысяч специалистов, более того, мастеров своего дела, беззаветно преданных как своей специальности, так и общему русскому делу.

Эти кадры – офицеры и унтер-офицеры, ученые и учителя, инженеры и техники, врачи и юристы, писатели и журналисты, администраторы всех рангов, проникнутые творческой волей – и поведут за собой родную страну в час решительного испытания.

Глава XXI

Общественное мнение и руководство им

Общественное мнение служит выразителем и показателем духа страны.

Создание духа страны – дело Церкви и школы. Создание общественного мнения – дело печати.

С упразднением патриаршества в 1700 г. и до запоздалого его восстановления в 1917 г. – два с лишним столетия Церковь, первооснова всей русской жизни, была «в вавилонском пленении» у светской власти. Оскудение Церкви в «синодский период» стало причиной оскудения духа всей страны.

Духовенству надлежит прежде всего развязать руки, чтобы оно могло в полном объеме приступить к выполнению своей великой задачи.

Задача школы – не только (и не столько) образование, сколько воспитание. Министерство народного просвещения должно именоваться Министерством народного воспитания.

Первенство воспитания над обучением в школьном деле столь же ясно и очевидно, как и в собственно военном. Мы должны считать это аксиомой.

Организация школы – это прежде всего организация преподавательского состава, создание крепкого учительского сословия – пирамиды, основанием которой служат кадры народных учителей, а вершиной – профессора университета.

Народному учителю надо создать в стране положение, которого он до сих пор был лишен. Повысить уровень учительских семинарий, приравняв их к средне-учебным заведениям. Дать учителю чин офицера запаса и все связанные с офицерским званием преимущества на все время его учительской деятельности[10].

Роковой ошибкой Милютинского устава 1874 г. было «освобождение» педагогов от воинского долга. Интеллектуальный отбор страны – школа – исключался из рядов армии. Мы уже имели случай разобрать антигосударственные положения этого Устава.

Сто тысяч тщательно подготовленных и тщательно отобранных народных учителей-офицеров дадут нам могучий кадр – закваску и фундамент российского просвещения.

Столь же тщательно следует отобрать преподавательский состав средней школы, ответственность которого еще более велика. Особенное внимание следует обратить на преподавателей родной истории и словесности как способных оказать решающее влияние на формацию учеников. Философские дисциплины – психологию, логику и собственно философию – надо поручить священнику-законоучителю либо педагогу с богословским образованием. Рационалистическая трактовка этих предметов, не осмысленная и не одухотворенная православием, выхолащивает их, лишая их глубокого содержания, и готовит интеллектуальных инвалидов.

Что касается высшей школы, создающей отбор страны, то преподавательский состав ее принадлежит уже не к учительскому, а к ученому сословию. Ученики же – студенты – полноправные члены общества и государства. Высшая школа должны быть целиком включена в государственную жизнь.

Очертив великое назначение Церкви и школы, создающих дух страны, перейдем к печатному слову, выражающему общественное мнение.

* * *

«В начале бе Слово и Слово бе к Богу – и Бог бе Слово» (Ин. 1,1). Слово, таким образом, божественно. В устах человека оно является первым признаком образа и подобия Божия. Это – самое грозное оружие, которым располагает и будет располагать человек.

Но созданный по образу и по подобию Божию, человек бывает грешником и преступником. Так и слово его бывает тогда отравленным и приобретает великую разрушительную силу.

Если в нашем государстве Церковь и школа на высоте, то организм страны здоров. А в здоровом теле – и здоровый дух. Отравленного слова тогда нечего бояться: страна прикрыта от ядовитых стрел надежной броней. Да и самой отраве неоткуда взяться.

Наоборот, когда в стране нет здорового духа, отравленное слово бьет наповал. Как бы ни напрягало все свои силы правительство, какие бы меры пресечения оно ни предпринимало в борьбе с растлевающим печатным словом – оно эту борьбу проиграет. Ибо нельзя бороться со внешними проявлениями зла, не устранив его первопричины.

В этом безнадежном положении находилось Российское правительство времен упадка Империи второй половины XIX и начала XX столетия. Дух России был поражен принижением Церкви и разложением школы. Только в этой упадочной обстановке и возможен был успех – и самое появление – болезненных наростов, патологической литературы Белинского, Герцена, Чернышевского, Писарева, Михайловского – людей столь же озлобленных, как и бездарных. И лишь патологическим состоянием организма страны можно объяснить себе засилье этих «властителей дум». Убогая философия Льва Толстого – рассуждения средней руки папуаса, кажущаяся такой жалкой и примитивной в первой половине XX в., в свое время, на рубеже двух столетий, казалась евангелием смертельно больному обществу.

Правительство тратило зря свои последние силы. Оно боролось с дымом, вместо того чтобы бороться с огнем, и своей борьбой с «запрещенными» авторами лишь создавало этим последним совершенно незаслуженный ими ореол «мучеников идеи», а обманутому стаду «малых сих» – прелесть запрещенного плода.

В благоустроенном государстве не должно быть вредной печати за отсутствием уязвимых мест. На здоровый организм этот яд не должен действовать. А если действует, то это значит, что в нем появилась трещина, которую как можно скорее надо залечить.

* * *

Само собою разумеется, свобода печати в военное время должна подвергнуться ограничениям. Она несовместима с общей дисциплиной государства во время войны, как несовместимы, например, торговля и вольные профессии с отбыванием воинской повинности.

Задача печати в военное время – осведомлять страну о ходе дел на фронте. Осведомлять как можно более правдиво. Писатель, журналист и цензор – друзья, а не враги.

Неудач не замалчивать – ибо их замолчать невозможно: нельзя отрезать языки раненым, эвакуированным и отпускным. Твердо помнить главного врага – «стоустную молву». Для пресечения этой молвы лучше своевременно – с соблюдением известной меры – твердо и авторитетно сообщать о поражении XIII и XV корпусов в Восточной Пруссии (неприятель все равно узнал их номера), чем допустить панический страх по всей стране, что «полмиллиона наших погибло в Мазурских озерах», – слух, который потом никакими средствами не удастся искоренить.

Страна должна знать лучших своих сынов, должна знать и чтить имена своих доблестных полков – имена уже известные неприятелю, имеющему о них сведения по убитым и пленным. Такие черствые «алгебраические» выражения, как «один из наших доблестных полков», «один из наших молодых полков» ничего не говорят уму и сердцу населения, оставляя в то же время чувство горечи в сердцах участников боев. Вообще, сообщения нашей Ставки и Мировую войну 1914–1917 гг. следует рассматривать как непревзойденные отрицательные образцы.

Не следует обманывать население нелепыми бравадами, что неприятель умирает с голоду, что неприятельская страна сможет продержаться еще самое большее полтора месяца, что неприятельские войска сдаются дивизиями при одном виде казацкой пики. Этими баснями печать дискредитирует себя в глазах общественного мнения и деморализует страну, зря обнадеживая ее.

* * *

Совершенно нетерпим и недопустим слащавый тон о «солдатиках» и «серых героях». Он раздражает бойцов и деморализует значительные их категории. В основе слащавости и пафоса всегда фальшь. Авторов подобного рода статей и очерков следует, после первого и последнего предупреждения, лишать права писать до окончания военных действий.

Еще опаснее слащавость в обращении с ранеными и выздоравливающими. За ними должно ухаживать, но с ними ни в коем случае не надо нянчиться. Это развращает.

Госпиталя ни в коем случае не должны располагаться в населенных центрах. Не надо повергать дух тыла добавочному и совершенно излишнему испытанию.

Культ героев должен соблюдаться свято. В каждом храме, в каждой школе должны иметься доски с именами прихожан или бывших учеников, заслуживших белый крестик либо сподобившихся деревянного креста.

Портреты героев и описания их подвигов должны быть на почетном месте периодических изданий[11].

В наших русских условиях (при свойственной всем нам музыкальности и любви к театру) большое значение приобретают музыка и сцена. Для широких масс чрезвычайно важен кинематограф. Как в театре, так и в кинематографе следует избегать деланного пафоса и мелодрамы.

Уличные манифестации – очень сильнодействующее средство. Но они ценны только в случае своей непосредственности. Манифестации, заранее организованные и принудительные, на советский образец, свойственны варварским «тоталитарным государствам». Они обращаются в отбывание номера и совершенно не достигают своей цели.

* * *

В общем, проблема общественного мнения – это проблема духа страны. Церковь и школа создают этот дух – и при его наличии управление общественным мнением не представляет труда.

Часть шестая

О доктрине

Глава XXII

О доктрине национальной и доктрине военной

Под «доктриной» мы разумеем совокупность взглядов по данному вопросу и совокупность «методов» при разрешении этого вопроса.

Военная доктрина представляет мировоззрение данной нации по военному вопросу и составляет одну из многочисленных граней доктрины национальной. Отсюда явствует основное свойство военной доктрины – ее национальность. Она является производной исторических, бытовых и военных традиций данной нации – ее политических, географических, племенных условий, духа и психологии народа (или народов), ее составляющих. Короче – отражением ее духовного лика.

Пересадка и культивирование чужих доктрин представляет поэтому насилие над духом нации – насилие, к добру никогда не приводящее. Отсекая от монолитной глыбы чужой национальной доктрины маленький осколок этой глыбы – военную доктрину, – мы можем этот осколок припаять, приклеить или привязать к нашему национальному монолиту. Соединение это прочным никогда не будет – даже если мы до склеивания обтесали наш монолит для того, чтобы легче подогнать осколок чужой доктрины к нашим условиям. Оно может быть лишь механическим – оно никогда не станет органическим, и вся полученная таким образом искусственная и ублюдочная доктрина не сможет выдержать серьезного испытания. Говоря о военной доктрине, мы разумеем две: германскую – технически разработанную и сведенную в строгую систему, и русскую, остающуюся в том виде, какой завещал ее нам Суворов.

* * *

Германская национальная доктрина – это обожествление всегерманства (Deutschtum), покорящего себе под ноги все другие народы, являющиеся, в сущности, – особенно славяне – навозом для германской культуры. Германский народ – народ господ (Herrschervolk) – благородная северная раса. Он один должен повелевать в порабощенном для него мире.

«Одни лишь немки рождают. Все остальные женщины мечут». Это крылатое изречение немецкого профессора, имя которого не будет бесчестить этих страниц, как нельзя лучше характеризует германскую национальную доктрину – доктрину, в первую очередь, человеконенавистническую.

Отсюда – основные тезисы германской военной доктрины. «Стратегия на уничтожение», «битва на уничтожение» (Vernichtungsschlacht). «Интегральная война» и сопряженные с ней жестокость и террор должны парализовать мирное население – низшую расу неприятельской страны, убить в нем волю к сопротивлению, способствовать скоротечности, то есть скорейшему окончанию войны.

Германский офицер отрезает пальцы бельгийской девочке. Его всецело покрывают и оправдывают Клаузевиц и Людендорф своей бесчеловечной теорией «интегральной войны». Ему на выручку спешит и Трейчке – теоретик Herrschervolk’а, и Фихте с его «Речью к германской нации». Детская кровь – вполне допустимое средство войны, коль скоро дети эти принадлежат к низшей, не германской расе.

Эти человеконенавистнические тенденции сказываются не только на этической, но и, собственно, на технической стороне германской военной доктрины. Основная, подсознательная идея германского стратега, германского тактика – это чувство спартиата, с бичом в руке вышедшего на толпу трепещущих рабов-илотов. Отсюда – самоуверенность их уставов, дерзание и порыв всех их начальников, культ мужественных инстинктов, доведенный до предела, до гипертрофии, сочетается здесь с известного рода садизмом. Психопаталогическая сторона учений Шлиффена до сих пор не разработана. В психозе «Канн», помимо экстаза полководца перед красотой и удачей двустороннего охвата, проскальзывают и нотки тигрового восторга потомков победителей Вара перед грудой из семидесяти тысяч окровавленных тел римских легионеров – молодых, крепких, смуглых тел ненавистной «южной расы». Чувство, никогда бы не пришедшее в душу русского, французского, английского исследователя.

Пытаясь «пересадить на русскую почву» тактику Франсуа и Моргена, знаменитую «методику» германских уставов и доктрин, рационалисты и позитивисты принимают результаты за причины. Они видят доктрину военную, но не замечают доктрины национальной. Они видят Франсуа и Моргена, но не замечают стоящих за ними Клаузевица, Трейчке, Фихте, меченосцев, двадцать столетий фаустрехта, короче – видя листья, дерева не замечают, не принимают в расчет корней этого дерева. Обламывая ветку, пересаживают ее на русскую почву в наивном расчете, что она пустит корни.

Германец считает себя «сверхчеловеком» – и этим низвел себя на степень «подчеловека». Русский, по бессмертному определению наиболее яркого выразителя русской национальной доктрины – Достоевского, – считает себя «всечеловеком». Германскую национальную доктрину выковал громовержец Тор, русскую – вдохновил Христос. И те же два начала сказались и на военных доктринах обоих народов. Меч Зигфрида выковывает в преисподней карлик Миме – меч Ильи благословляет калика – угодник Божий.

Вот почему русская военная доктрина – русская национальная военная доктрина – должна носить в себе тот опечаток высшей гуманности, что сделала из России на протяжении одиннадцати веков «Божией рати лучшего воина».

Глава XXIII

Русская национальная военная доктрина

Сущностью той грани русского национального монолита, что носит название русской национальной военной доктрины, является превосходство духа над материей.

Это превосходство бессмертного духа над смертным и ощущали русские канониры Цорндорфа, целовавшие свои пушки, прощаясь с ними навсегда «и не отходя от них ни на шаг» в момент, когда их самих рубили латники Зейдлица – и когда немец на их месте бежал бы или сдался. С этим чувством вышел Румянцев с семнадцатью тысячами на двести тысяч турок в Катульскую битву. Оно вдохновляло перо Суворова, набрасывавшего бессмертные строки «Науки побеждать», вдохновляло и меч его, светя его чудо-богатырям и в серенькое утро Рымника, и в знойные дни Треббии, и в черном мраке альпийских ночей. Мушкетеры Милорадовича, егеря Дохтурова, гренадеры Котляревского, стрелки Юденича, ударники Корнилова – все они были движимы этим превосходством, ярким пламенем, горевшим в их душах и в душах их вождей.

Основы русской национальной военной доктрины были, есть и останутся следующие:

Будучи народом православным, мы смотрим на войну как на зло – как на моральную болезнь человечества – моральное наследие греха прародителей, подобно тому, как болезнь тела является физическим его наследием. Никакими напыщенными словесами, никакими бумажными договорами, никаким прятаньем головы в песок мы зла предотвратить не можем. Пергамент Парижского договора 1928 г. – «пакт Бриана – Келлога» не избавил человечество от войны, как намалеванный на дверях дракон не избавил китайца от чумы.

А раз это так, то нам надо к этому злу готовиться и закалять организм страны, увеличивать его сопротивляемость. Это – дело законодателя и политика.

Военное искусство и военная наука (причем вторая призвана обслуживать первое), имеют строго национальный характер, вытекая из духовных свойств и особенностей данного народа, данной нации. Русского Мольтке не может быть, как не может быть немецкого Суворова. В «суворовском» отношении немцы не пошли и не пойдут дальше Блюхера. В «мольткенском» мы могли дать самое большее – Милютина. Наши учителя – Петр I, Румянцев, Суворов – и те немногие русские полководцы и деятели, что вдохновлялись их примерами, отнюдь не чуждые нам органически иностранцы. Фош и Мольтке не могут быть нашими учителями – они могут быть, самое большее, лишь репетиторами.

Насколько «Наука побеждать» чище и выше софистики Клаузевица, схоластики Шлиффена, блестящей метафизики фон Зеекта!

В основу организации вооруженной силы русская национальная военная доктрина всегда кладет принцип качества и принцип отбора («не множеством побеждают»). На идее отбора – привлечении в первую очередь дворянства – Петр и построил всю армию. Русская армия XVIII в. – прежде всего армия отборная, этим и объясняются все ее подвиги в тот великий век.

Самая организация российской вооруженной силы – как Московского государства, так и Петровской империи – была следствием нашей самобытности. «Мы мало сходствуем с другими европейскими народами», – писал Румянцев в своих «Мыслях по устройству вооруженной силы». Упадок нашей армии начался с подражания иностранным образцам при Павле.

При ведении войны мы должны стараться избегать бесчеловечных ее форм. Отбросив с отвращением «клаузевицко-ленинскую» теорию интегральной войны с ее терроризацией населения неприятельской страны, вспомним слова второго (после Лазарева) нашего главнокомандующего на Кавказе, князя Цицианова:

«Русские воины имеют за правило бить своего неприятеля когда нужно, но не разорять его, ибо россияне не умеют, победивши неприятеля, не присоединять его землю к своему государству и, следовательно, собственность свою каждый обязан сохранять».

Если мы эти золотые слова прочтем не телесными, а духовными очами, то поймем весь их вечный смысл. Присоединять неприятельские земли нам не надо (коль скоро они не являются похищенным нашим достоянием) – хватит и духовного присоединения иноземцев к нашей культуре. А это возможно лишь при отсутствии взаимного озлобления, незаживших ран.

Не будучи бесчеловечными к чужим странам, можем ли мы быть зверями в отношении нашей родной матери? Мы должны вести войну, стремясь как можно меньше отягчать, истощать организм нашей страны. Это достигается лишь сохранением на своих местах возможно большего количества специалистов своего дела – все равно, хлебопашцев или железнодорожников, ремесленников или торговцев. Не станем повторять ошибки гипноза полчищами, роковой ошибки 1916 г.

Но для того, чтоб наша армия могла дать все, что она способна дать, ее нужно и применять соответственно. И русская национальная доктрина дает тому законы. Это прежде всего «смотрение на дело в целом» – синтез (которому в иностранных доктринах примерно соответствует «de quoi s’agit il?» Верди дю Вернуа, приводимое Фошем). Затем – «глазомер, быстрота, натиск». Венец же всему – победа, и притом «победа, малой кровью одержанная».

* * *

В воспитательном отношении наша доктрина всегда выдвигала религиозное начало и национальную гордость. «Мы – русские, с нами Бог!» – учил Суворов. Поэтому-то его наука и сделалась действительно «Наукой побеждать». Каждое из ее слов дошло до бесхитростного сердца чудо-богатыря, а все суворовское поучение – одно из самых чистых творений русского гения – величайший памятник православной русской культуры. Для преподавания «Науки побеждать» в военных училищах надлежит учредить особую кафедру. Преподавать, конечно, без изуверского дословного толкования, но и без еретической «поправки на современные условия» – чтоб правильно усвоенная офицерами, она могла бы правильно быть переданной солдатам.

Затем нашу доктрину характеризует требование сознательного отношения к делу: «каждый воин понимает свой маневр». Проявление частной инициативы на низах – петровское требование: «не держаться устава яко слепой – стены» и суворовское: «местный лучше судит… я вправо – ты видишь, надо влево – меня не слушать». Способствование этой инициативы на верхах – румянцевское: «не входить в подробности, ниже предположения на возможные только случаи, против которых разумный предводитель войск сам знает предосторожности, и не связывать рук».

И в этом отношении – как и во всех других – единственный способ, единственное спасение – это возврат на тот путь, с которого нас полтораста лет назад своротили гатчинским вахтапарадным эспонтоном, на путь, указанный нам Петром, Румянцевым и Суворовым.

Мировая война

(Краткий очерк)

А. А. Керсновский

К 25-летию объявления войны (1914–1939).

К 1918 году Русская Армия должна была технически сравняться с Германской. Британский флот должен был стать вдвое сильнее Германского флота. А дни престарелого Франца Иосифа в 1914 г. были уже сочтены. С его кончиной Германия теряла своего союзника (отход Австро-Венгрии от союза с Германией и её преобразование в федеративное государство с сильным славянским уклоном был предрешен).

Германии приходилось либо отказаться от мечты о мировом господстве, либо ковать железо пока оно было горячо – иными словами, начать предупредительную войну.

Обманув заступившегося за Сербию великодушного Государя Николая Александровича (подложный номер «Локал Анцейгера» (номер одной из немецких газет – Ред.), ставший причиной нашей мобилизации) и оставив без ответа его предложение третейского суда, Вильгельм II превратил австро-сербский конфликт в европейскую войну. Двусмысленное поведение Англии, дававшее повод до последней минуты рассчитывать на её нейтралитет, в значительной степени способствовало заносчивости кайзера.

* * *

Россия выставила по мобилизации 2.500.000 бойцов в первой линии, составивших 105 пехотных д-ий, 18 стр. бригад и 36 конных д-ий. В тылу оставались запасные войска (208 б-нов – полков) и 118 бригад Государственного Ополчения – около 2.000.000 чел. Главнокомандующим был назначен Вел. Кн. Николай Николаевич, не участвовавший в разработке плана нашего стратегического развертывания.

Поддавшись домогательству французского главнокомандующего ген. Жоффра, Великий Князь к двум, предусмотренным уже операционным направлениям, добавил еще третье – «наступление кратчайшим путем на Берлин» от Варшавы. Для этого там была образована новая, 9-я армия, за счет 1-й и 4-й. Было ослаблено (на целый к-с (корпус, Ред.)) люблинское направление, на которое как раз нацеливались главные силы Австро-Венгров. Эта французская затея едва не привела к катастрофе всего фронта.

Армии нашего С.-З. фронта, согласно данному союзникам обещанию, перешли границу Восточной Пруссии на 14-й день мобилизации, еще совершенно неустроенные.

Спешка эта, тактически гибельная, в стратегическом отношении оказалась благодетельной. Лишь благодаря этой великодушной опрометчивости удалось получить вовремя оттяжку германских сил с Запада, достигнутую победой 1-й армии ген. Ренненкамфпа при Гумбиннене. Этим была спасена Франция и были спасены мы сами от разгрома победоносными германскими армиями, которые освободились бы после крушения французского фронта. Стратегический успех С.-З. фронта был куплен дорогой ценой разгрома 2-й армии, плачевно предводимой ген. Самсоновым, с совершенно невозможными корпусными командирами, никуда негодным армейским штабом и не втянутыми (а то и недостаточно подтянутыми) войсками. Прискорбное это событие – «сражение при Танненберг» – искусно раздутое нашими врагами (и втайне не доброжелательствовавшими нейтральными странами, да и союзниками) чрезвычайно повредило славе русского имени во всем Mиpe. Продолжает вредить и по сию пору.

Тем временем, на Юго-Западном фронте разыгралось решительное сражение наших армий с австро-венгерскими. На юге – на путях ко Львову – нами был одержан ряд крупных побед, но на севере – на путях к Люблину – лишь с трудом удалось избежать крушения. Ставка еле успела выправить свою оплошность, бросив собранные у Варшавы войска под Люблин. Геройскими их усилиями и ценой жестоких потерь удалось добиться выигрыша «Галицийской битвы». Но это не было решительным разгромом Австро-Венгрии (на что мы имели все данные рассчитывать), а всего лишь «заурядной победой». В этом вина не только Ставки, но и командовавшего 3-й армией ген. Рузского, упустившего случай разгрома Австро-Венгерских армий ударом им во фланг и в тыл и ломившегося – в чаянии дешевых лавров – на не имевший никакого значения Львов.

* * *

Увлекшись планами осады Перемышля, наш Юго-Западный фронт не преследовал порядком потрёпанного неприятеля – и дал возможность Австро-Венграм беспрепятственно отойти, привести себя в порядок и собраться с силами.

На помощь им поспешили Немцы. Их IX-я армия Гинденбурга, высадившись в Силезии, бросилась левым берегом Вислы, рассчитывая взять во фланг наши армии. Ю.-З. фронта. Но ген. Иванов уже произвел перегруппировку, Германцы Гинденбурга и Австрийцы Данкля наскочили под Ивангородом на нашу 4-ю армию ген. Эверта и 9-ю ген. Лечицкого и потерпели поражение.

Отраженный от Ивангорода, Гинденбург, все еще не желая признать себя побежденным подался на Варшаву. Но здесь его ждали Сибиряки – прямо с поездов бросившиеся в бой – и танненбергский победитель, потерпев и здесь неудачу, спешно отступил в Силезию.

Тогда Ставка решила взять инициативу в свои руки и возобновить «наступление в сердце Германии» – от Варшавы на Берлин. Нелепая эта затея – вне времени и вне пространства – была оборвана ударом IX-й Германской армии (неожиданно для наших стратегов оказавшейся не в Силезии, а у Торна) – во фланг и в тыл нашему расположению.

Стойкость войск и энергия командующего 5-й армией ген. Плеве предотвратили катастрофу, и немцы из обходящих сами оказались обойденными. Однако, ошибочные распоряжения главнокомандующего С.-З. фронтом ген. Рузского дали возможность окруженным было врагам вырваться из мешка.

Неприятель снова перебросил на наш фронт из Франции крупные силы.

* * *

Тем временем произошли два события капитального значения для российской великодержавности.

В сентябре Россия подписала так наз. Лондонский протокол – по которому державы Согласия обязались друг перед другом не заключать сепаратного мира. Этим совершена была самая крупная дипломатическая ошибка за всю войну. Мы лишили себя великолепного орудия дипломатического воздействия, выдали себя головой союзникам.

Требуя все новых и новых гекатомб русского пушечного мяса, союзники все время угрожали лишить нас подвоза снаряжения, если мы не выполним тотчас же их требования. Нам они сплавляли забракованные у себя партии оружия (особенно авиационного материала: наши летчики с горькой усмешкой называли присылаемые союзниками самолеты не аппараты, а «препараты»). За всю эту заваль они снимали с нас последнюю рубашку, два раза обогащаясь на каждой капле пролитой русской крови.

Россия добровольно низвела себя Лондонским протоколом на степень державы второго сорта. На конференциях мы были только союзниками с правом совещательного голоса. Удельный весь Италии был там гораздо большим.

Один единственный раз за всю войну Россия вспомнила свою великодержавность и вытекающие из нее права. Сербская армия, брошенная союзниками на произвол судьбы, погибала в Албании. Французы отказались перевезти ее на Корфу. Сын Александра III вспомнил отцовский язык для Европы и сказал через головы оробевших своих дипломатов, что, если Сербов немедленно же не спасут, то Он, Император Всероссийский, выведет свою страну из войны… Пароходы у союзников немедленно же нашлись. Нашлись, бы у них и снаряды, и самолеты (и все – хорошего качества), разговаривая с ними Россия своим природным царственным языком – единственном на котором мы должны разговаривать с Европой…

Второе событие случилось в октябре. Турция объявила нам войну.

Событие исключительной важности, целиком изменявшее иерархию ценностей войны.

До сих пор война имела государственный смысл лишь для Германии («предупредительная война», вызванная, до того, как Россия окрепла бы). Россия, вовлеченная в войну высоко моральными побуждениями защиты меньшого брата – Серба, лишь отбивалась.

С нападением на нас Турции, война приобрела для нас великодержавный смысл. Соображения духовного порядка – крест на Святой Софии. Соображения политические – проливы. Соображения экономические – те же проливы, без которых Россия осенью 1914 года уже начала задыхаться. Эти троякие соображения придали войне с Турцией активно-великодержавный (и творческо-великодержавный) характер, которого была лишена оборонительная война против Германии и Австро-Венгрии.

Эта истина оказалась скрытой от слепорожденных руководителей российской государственности времен её упадка. Турцию они считали только второстепенным врагом, навязавшим нам второстепенный театр военных действий.

Ключи от Босфора полагали в Берлине… Сейчас мы видим, что ключи от Берлина находились на Босфоре. Овладей мы Константинополем весною 1915 года, все успехи Австро-Германцев были бы сведены на нет. Революция не произошла бы: «климат“ в стране стал бы совсем не тот. Да и война не затянулась бы до 1917 года.

Турецкий фронт становился для России главным. Только там мы могли решать великодержавную задачу. Австро-Германский фронт ставился второстепенным. Там главное было – «продержаться».

Ничего этого не заметили – более того, не хотели заметить.

Это видел лишь Император Николай Александрович. У Него одного ум сочетался с духовностью – необходимое условие для управления великой страной вообще, – и Россией в частности.

Но Русский Царь уже не был хозяином в своей стране – не был хозяином своей вооруженной силы. Дважды Он повелевал овладеть Константинополем – и дважды это повеление не было исполнено Его военачальниками (Великим Князем в мае и ген. Щербачевым в ноябре 1915 г.). А когда Государь назначил в третий раз овладеть Царьградом в апреле 1917 года – все сроки оказались безвозвратно пропущенными.

Вот основной стержень русской драмы в Мировую войну.

* * *

В январе 1915 года Фалькенгайн и Конрад решили нанести России смертельный удар в оба фланга – в Литве и Карпатах.

Беззаветная доблесть русских войск разбила в прах этот план.

Австро-Германское наступление было сломлено в Карпатах 8-й армией ген. Брусилова. На противоположном фланге – в Августовских лесах – немцы имели тактический успех против 10-и армий незадачливого Сиверса. Однако крепким ударом новообразованной 12-й армии ген. Плеве на Ломженском фронте – в Праснышском сражении – этот первоначальный успех немцев сменился поражением. Французы именуются Прасныш «Русской Марной».

Выигрышем колоссального зимнего сражения от Прасныша до Мезо Лаборча и Ужка наши успехи прекратились надолго. Отметим занятие Перемышля, последовавшее несколько позднее и не имевшее стратегического значения. По ликованию, охватившему всю Россию при этой вести, можно составить себе приблизительное понятие о том великом духовном подъеме, что охватил бы страну при известии о покорении Константинополя…

Подошли критические месяцы войны, когда наша Артиллерия, расстреляв свои запасы, перешла на поражение «четыре выстрела на пушку в день». Местные парки могли быть поданы на фронт не раньше середины лета. Промышленность не могла закончить своей «мобилизации» раньше начала осени.

В то же время неприятель, стабилизировав свой фронт на Западе, перебросил оттуда крупные массы войск и, перейдя на трехполковые дивизии, получил достаточные силы для решительного удара на Востоке. Наш снарядный голод, отнюдь не бывший тайной для противника, открывал ему широкие перспективы разгрома России с минимальными потерями.

Наша Ставка ничего не видела и ничего не предвидела.

Нельзя было продолжать вести широкие операции безоружными армиями. Нельзя было занимать этими безоружными армиями огромный и чрезвычайно невыгодно начертанный фронт.

Обстановка требовала от Ставки сберечь и сохранить русскую вооруженную силу, временно поставленную в чрезвычайно невыгодные условия.

Для этого надо было заблаговременно отойти по всему фронту, давая отступательные бои там, где мы хотим, а не там, где нам это навяжет противник. Жертвуя землей, сберечь кровь. Уступив временно пространство, сохранить вооруженную силу (которая потом это пространство вернула бы с лихвой).

В положении Барклая надо было принять решение Барклая.

Ставка не оказалась способной на это решение. Она предписала армиям стоять на месте («ни шагу назад!») – и этим подписала им смертный приговор. Большее того – отменила готовившийся десант на Константинополь (что должно было спасти Россию от удушения) и направила эти войска в южную Галицию, променяв Царьград на Дрыщов.

* * *

Разгром не заставил себя ждать. В конце апреля Макензен истребил геройски бившиеся полки 3-й армии ген. Радко-Дмитриева в побоище от Горлицы до Сана – где каждый русский полк принял грудью удар свежей дивизии. В мае – июне, с огромными потерями, была оставлена Галиция.

Враг положил вывести Россию из строя. Двойным ударом: Макензена с юга на север – на Люблин – и Галльвица с севера на юг – на Пултуск – норовил он взять в клещи наши армии С—3. фронта на Висле и, сомкнув эти клещи у них в тылу – где-нибудь у Седлеца – принудить их к сдаче.

Клещи были из крупповской стали высшего качества. Но еще выше качеством были те русские кости, о которые эти клещи сломались!

Июльское побоище пятнадцатого года затмило собой все остальное, до сих пор виденное. В «летнем Праснышском сражении» наша 1-я армия ген. Литвинова отразила Галльвица (в условиях совершенно неслыханных: одного против пяти). А в Люблинской и Холмской битвах (Красностав, Реиовец, Лысая Гора, Верещин) наши 3-я армия ген. Леша и 13-я ген. Горбатовского спружинили удар Макензена и измотали его армии. Воспользовавшись этим, ген. Алексеев (главнокомандующий С.-З. фронтом) смог вывести из намечавшегося мешка стоявшего на Висле 2-ю и 4-ю армии, зачем-то устроив повторение Порт-Артура в потерявшем всякое значение Новогеоргиевске (запер там 100 тысяч «ртов»).

В этих боях наши войска воздвигли памятник своей неслыханной доблести. Но лучше бы этого памятника не было: он был сложен из черепов.

Обескровленные и надорванные армии отступили в Литву и Полесье. «Ни шагу назад» Ставки сменилось полной растерянностью.

Тогда Государь решился на жертву. Он сместил Великого Князя и Сам стал во главе вооруженных сил – Другого выхода не было. Начальником штаба Царя стал ген. Алексеев. Местопребыванием Царской Ставки – из соображений узкотехнического свойства – был избран отрезанный от страны захолустный Могилев. Роковая ошибка: Царь должен был оставаться в столице, откуда имел бы полную возможность руководить Действовавшей Армией.

Надломивший свои силы противник сделал последнюю попытку захлестнуть хоть часть наших армий. Но и это усилие (Вильно – Свенцяны) ему не удалось.

Не пожелав отступить вовремя на двести верст без потерь, наш первый Верховный был вынужден отступить на шестьсот верст с уроном трех миллионов человек, полным разгромом вооруженной силы и потерей стратегической ж. д. сети, все узлы которой оказались в августе в руках врага.

* * *

Катастрофическая – по вине первой Ставки – кампания 1915 года повлекла за собой рост оппозиционного движения в стране. И это оппозиционное движение становилось революционным.

Радикальная общественность пользовалась затруднительным положением страны для того, чтобы дорваться к страстно ею чаемой власти. Попутно, она не пренебрегала и наживой.

Военно-Промышленный Комитет Гучкова стал поставлять снаряды Действовавшей Армии по цене 32 рубля за трехдюймовую шрапнель, кое-как сделанную, с дистанционной трубкой кустарного производства. Та же шрапнель, но тщательного изготовления казенных заводов, обходилась в 9 рублей. Разница шла в карманы военно-промышленников и «земгусар».

Гофмейстер Родзянко, председатель Государственной Думы, занялся поставкой березовых ружейных лож – и тоже себе не в убыток (знаменитое беляевское «Михаилу Владимировичу еще накиньте по рублику с ложи»).

Поставляя в Армию лишь 12 процентов общего количества снабжения (12 проц. шло из заграницы, а 76 проц., единственно доброкачественные, шли от казны) – военно-промышленники и радикальная общественность беззастенчивой и лживой саморекламой убедили страну и армию, что только они и работают на оборону. Вся печать и все трибуны были в их руках.

Эти люди проповедовали «войну до победного конца, в единении с союзниками», на всю страну и на вес мир кричали о «неспособности царского правительства», о «слабости царя» и «царицы-немки». Всюду выставляли два ходких «жупела» – Сухомлинова и Распутина – и обработали на славу общественное мнение – многоголовое и безголовое человеческое стадо – начиная с военачальников, генерал-адъютантов Императора Всероссийского.

* * *

Слабой числом, но могучей духом Кавказской Армии выпало свершить великие дела. Она решала великодержавную задачу России.

За первыми боями последовало вторжение турок в Закавказье. Со времени Прутского похода российское войска не находились в более трагическом положении, и никакая иная армия в Mиpe не выходила из такого положения с большей честью. Отраженная Берхманом от Караургана, армия Энвера была сокрушена и уничтожена Юденичем у Сарыкамыша. Мечтам о создании «пан-туранскаго царства» от Адрианополя до Казани и Самарканда наступил конец.

Летом 1915 г. Юденич разбил пытавшихся наступать турок на Евфрате.

Осенью турки разгромили англо-французов в Дарданеллах. Зная, что неприятель должен усилиться, а ему подкрепления не дадут, Юденич решил не дожидаться удара, а бить самому. В разгар ледяной кавказской зимы он перешел во внезапное наступление, разгромил Турецкую армию при Азап Кее, а затем – на свой риск и страх (Наместник Вел. Князь Николай Николаевич на это не давал согласие) беспримерным в Истории штурмом взял Эрзерум.

В мае – июне 1916 года Кавказская армия отразила яростное турецкое наступление (Оф, Мамахатун). В июле разгромила 3-ю Турецкую при Эрзинджане, а в августе – в Евфратской долине – сокрушила и 2-ю армию Дарданельских победителей.

К концу 1916 года она выполнила все, что от неё потребовала Россия в эту войну. Дело было за Царьградским десантом. Живая сила Турецкой армии была уже сокрушена.

* * *

За лето и осень 1915 года было сформировано из Государственного Ополчения и пограничных частей 32 д-ии. Стрелковые бригады развернуты в дивизии. Зимой 1915–16 годов дополнительно сформировано еще 4 д-ии и 4 отд. бр-ды пехоты и 9 д-ий конницы. Армия к весне 1916 г. состояла из 148 пех. д-ий (за вычетом 4 погибших и 3 расформированных!), 4 отдельных б-д, 45 конных д-ий и 55 бр-д Государственного Ополчения.

Сербская катастрофа побудила Государя сосредоточить в район Одессы 7-ю армию ген. Щербачева. Однако Румыния отказалась ее пропустить. Государь желал направить эту армию на Константинополь, но Щербачев (при всех своих достоинствах военачальника не бывший полководцем) не верил в успех этой операции и ее пришлось отставить. Петля на шее России затянулась еще туже.

Союзники постановили на будущее, 1916 г., ударить всем одновременно по Германии 1 июля н. ст. Ген. Жоффр настоял на производстве нами главного удара к северу от Припяти. Французский главнокомандующий, уже скомкавший нам раз план стратегического развертывания неуместным советом наступлением от Варшавы «по кратчайшему направлена» на Берлин, сейчас, вторично вмешивался не в свое дело (как бы он сам одернул Алексеева, если бы тот вздумал ему советовать наступать не на Сомм, а, например, в Шампани!).

Вместо спокойной и внушительной отповеди, Алексеев поспешил принять указку, преподанную из Шантильи.

Мы не сумели себя поставить на подобающее нам место, и наши союзники перестали с нами считаться, как с великой державой.

* * *

План союзников был нелеп, ибо предполагал, что немцы 8 месяцев будут сидеть сложа руки и ждать, чтобы их 1 июля со всех сторон ударили.

Немцы разбили эту, достойную Вейротера, схоластику своим февральским ударом на Верден.

Франции понадобилась помощь – и эту помощь ей дали русские. «Нарочское наступление» марта 1916 г. обошлось нам в 200 тысяч человек, обескровило войска и своей неудачей угасило дух военноначальников. Несмотря на выяснившуюся невозможность забивания лбом гвоздя в стенку и наступления на самый сильный участок неприятельского фронта между Двиной и Припятью, наша Ставка, загипнотизированная французским ментором, продолжала громоздить век силы и средства к северу от Припяти. Юго-Западный фронт ген. Брусилова был оставлен без резервов.

В мае Австро-Венгры нанесли поражение итальянцам в Тироле. Очередной союзный вопль о помощи. И снова Русские кидаются в огонь.

Юго-Западному фронту велено было наступать. Зная, что главный удар предполагается нанести западными армиями, ген. Брусилов не задался целью самостоятельной операции стратегического характера, для которой ему не было к тому же отпущено средств. Помня, что его задача – производство демонстрации он не счел необходимым связать воедино блестящие победы своих четырех армий – 8-й Каледина под Луцком, 11-й Сахарова у Сопанова, 7-й Щербачева под Язловцом и 9-й Лечицкаго у Доброноуц – и обратил все внимание на Ковельское направление, само по себе не выигрышное (каким, например, было направление на Раву-Русскую – во фланг и в тыл Львовской группе), но смежное с предположенным главным ударом западных армии ген. Эверта. Это, конечно, было ошибкой: настоящий полководец обязан и в малом делать великое. Но обвинять ген. Брусилова в чрезмерной дисциплинированности его стратегической мысли не приходится. Это – редчайшее качество.

Успех превзошел все ожидания и мог бы привести к выводу из строя Австро-Венгрии победному завершению войны – догадайся Ставка снабдить Брусилова с самого начала достаточными средствами. Однако, повинуясь французской указке, она держала все силы и средства в болотах к северу от Припяти. «Брусиловское наступление“, вовремя не поддержанное и не развитое, захлебнулось.

Злополучному Алексееву понадобилось сорок дней колебаний и нерешительных проволочек – переговоров, уговоров и разговоров – чтобы передать Брусилову ведение главной операции. Однако время было упущено безвозвратно. На помощь австро-венграм подошли немцы.

Шесть Ковельских сражений июля – октября историк иначе, как стратегическим преступлением назвать не может. Здесь была загублена мощь Императорской Армии, с таким трудом восстановленная после потрясений пятнадцатого года. Злополучный ковельский фетиш сам по себе не имел никакой ценности. Раз было решено отказаться от наступления к северу от Припяти, ковельское направление теряло всякое стратегическое значение.

Всецело во власти «ковельского миража», ген. Алексеев не использовал исключительно выгодной стратегической обстановки, созданной выступлением Румынии. Исподволь подготовленным и быстро проведенным наступлением через Молдавию во фланг и в тыл австро-германскому расположению, мы заставили бы рухнуть весь неприятельский фронт до Припяти.

Не пожелав воспользоваться выгодами Румынского фронта, Алексеев взвалил на плечи Русской армии все его невыгоды по разгрому Румынии поздней осенью, когда нам пришлось принять на себя остатки Румынских армий и удлинить фронт с 1.200 верст на 1.900.

Это удлинение фронта побудило нашу ставку (где заболевшего Алексеева заменил ген. Гурко) увеличить соответственно на одну треть нашу вооруженную силу путем формировали при каждом корпусе одной дивизии средствами самих же войск – с бору по сосенке и без артиллерии. Так было образовано 78 пех. д-ий, 4 отд. пех. бригады и 7 конных д-й, что, вместе с двумя морскими дивизиями, дало в феврале 1917 г. 228 пех. д-ий, 8 отд. бригад и 52 коные д-ии, не считая национальных формирований (Юго-славянская д-ии, 3 латышские стр. бр-ды, формирующиеся 3 польских и 3 чехословацких д-ии и т. д.)

План кампании на 1917 г. предусматривал наступление на Ю–3 и Румынском фронтах и десантную операцию по овладению Царьградом. Великие дела, до которых великая страна, терпевшая тридцать месяцев, не дотерпела только двух…

* * *

Германский план войны на 1917 г. предусматривал вывод из строя Англии беспощадной подводной войной, подрыв Франции устройством бунта части Французской армии (что произошло в мае – июне) и, наконец, организацию рабочих беспорядков в столице России.

Войдя в сношения с партией большевиков, Германская Главная Квартира распорядилась, чтобы ЦИК партии (Молотов, Шляпников, Залуцкий) устроил выступление 23 февраля – в «международный день работницы».

Выступление это состоялось в назначенный день и в последовавшие дни, благодаря растерянности и волевому параличу властей, разрослось в серьезные беспорядки.

Думская радикальная общественность была захвачена этими беспорядками врасплох (там готовили дворцовый переворот весной – не без участия британского посольства). Однако, она быстро оценила положение и решила, спекулируя на несчастье своей Родины, использовать «великие потрясения» в своих целях и ценою их дорваться к власти.

Родзянко и его единомышленники обратили этот мятеж в революцию и устранили ненавистный им «царский режим».

С помощью обманутых ими недалеких военачальников они вынудили у пойманного ими в ловушку Государя манифест об отречении…

Следует ли рассказывать, что затем произошло? Упомянем лишь про обстоятельства, малоизвестные и мало оцененные.

В марте 1917 г. австрийский кайзер Карл, имевший через жену – Бурбонскую принцессу Зиту – большие связи в Англии, Бельгии и Франции, вступил с державами Согласия в переговоры о сепаратном мире.

Масон Рибо и проходимец Ллойд-Джордж вели эти переговоры в строгой тайне от России – за спиной русского союзника и, в конце концов, по настоянию темных сил, ими представленных, прервали их. Этим «Брест-Литовском под сурдинку» они затянули войну на полтора года.

Русская Армия, подколотая сзади отравленным кинжалом и обезглавленная, вела войну еще 8 месяцев в условиях, в которых армия германская – в ноябре 1918 года – смогла воевать лишь три дня. Спасая всех своих союзников, преданная и проданная, она из призванных в её ряды 15.500.000 человек лишилась 2.400.000 убитыми и умершими от ран, 7.000.000 ранеными и 2.400.000 пленными (большей частью попавшими в руки неприятеля ранеными). Нами было взято в плен 2.200.000 Германцев, Австро-Венгров и Турок с 3.850 орудиями – в шесть раз больше, чем всеми остальными армиями Согласия, вместе взятыми, за то же время.

Будем это помнить.

* * *

Переходя к войне на море, попробуем охарактеризовать роль Русского флота одной фразой.

Вот она: Русский флот был мозгом всех союзных флотов. Единственный, имевший свежий боевой опыт, он располагал исключительной ценности кадрами специалистов во всех отраслях. Эти специалисты учили союзников постановке минных заграждений, их тралению, связи, разведке, радиопеленгации. Располагая в продолжение всей войны секретным «кодом» германского флота, мы всю войну осведомляли наших союзников о малейших намерениях неприятеля.

Блестящие возможности возрожденного после дальневосточной катастрофы флота не были, однако, использованы в полном объеме.

Судовой состав до конца войны не отвечал тактическим заданиям. Балтийский флот, имевший основной задачей оборону побережья, не располагал ни одним кораблем береговой обороны. Черноморский, главной задачей которого было непрестанное и интенсивное крейсерство (перерыв морских сообщений неприятеля), можно сказать, не имел в своем составе крейсеров.

А главное – система управления морскими силами с берега – и береговыми людьми – была глубоко порочной. Третий раз за 60 лет (Севастополь, Порт-Артур) это привело к полной разрухе.

Располагая немногочисленными, но превосходными кораблями новейшей постройки, зная всегда заранее силы и намерения противника, наш Балтийский флот мог и должен был прославить Андреевский флаг блестящими делами. Все разбивалось о трусливую бюрократию ставки. Страшась потерять «дорогостоящие» корабли, Ставка добилась того, что потеряла весь флот, угасив дух его команды и создав на нем почву, слишком благоприятствовавшую революционному брожению.

* * *

Вот главные выводы этой небывалой по размерам и последствиям войны:

1. Русскую кровь – только за русские интересы.

2. Не связывать себя никакими письменными обязательствами с державами, в данную минуту находящимися на нашей стороне. Иметь все время свободные руки. Вести войну, пока это отвечает нашим интересам, немедленно выйти из войны, коль скоро нами начинают злоупотреблять и на русскую кровь смотреть, как на удобрение. Все время пользоваться этим несравненным орудием дипломатического давления. То, что в частной жизни справедливо клеймится, как шантаж и вымогательство – в дипломатии именуется искусством.

3. Между Верховным и вверенными ему армиями не должно быть парализующего средоточия «фронтов». Один мозг – одна воля.

4. Бить всегда в слабое место противника, а не в сильное: помнит бесчисленные могилы Нарочи и Ковеля!

5. Не командовать флотом с берега.

6. Помнить о существовании внутреннего врага. Сегодня – с царскими портретами, завтра – с красными флагами.

7. Война – слишком серьезное и слишком ответственное дело, чтобы хоть одну её отрасль, даже побочную, поручать дилетантам. Только правительство, только правительственные органы. Никаких общественных организаций, даже благотворительных – ни на фронте, ни в прифронтовой полосе, ни в тылу. Все выборные учреждения – народное представительство и местное самоуправление (земства) должны прекратить всякую деятельность с первого дня мобилизации по день ратификации правительством мирного договора.

8. Ум без воли – тлен и гибель. Нерешительность и колебания – залог поражения. Первое дело – характер, а знание – лишь второе дело. Волевой неуч научится побеждать. Старый данцигский гусар – герой Горлицы и Бухареста – начал с Гумбиненского разгрома. Из этих людей выходит толк. А ученая тряпка – всю жизнь останется тряпкой. При поражении падать духом (Самсонов, Клюев), а победу упустить и не использовать (Алексеев). И чем ученее – стало быть, с мирного времени авторитетнее – тем хуже.

Таковы эти выводы, великой кровью начертанные, великими страданьями осмысленные.

Помни войну!

А. Мариюшкин

Мировая война, разразившаяся в 1914 году, повлекла за собой подъем и обогащение одних и ослабление и нищету других государств. Победители, собравшись в стильных залах Версаля, перекроили карту Европы Но события, которые не вкладываются в рамки дипломатических решений, неумолимо и властно совершают свой путь Версаль не только не устранил поводов и причин к спорам, но еще более углубил политические противоречия и расхождения и создал в Европе напряженнейшую атмосферу, которую в будущем суждено разрядить, может быть, только мечу

Война не кончена Война продолжается Гражданская борьба в России как наследие великой войны против небывалой в мире узурпации, угрожающая всему миру гражданская война в Китае с участием других народностей Запада и Востока, события в Африке, повсеместная вражда политических партий и, наконец, скрытое экономическое и политическое соперничество народов Старого и Нового Света – все это, в сущности, есть только продолжение мировой войны, конец которой скрывается в тумане грядущего, и устранить который не в силах никакие конференции, ибо побежденные народы еще не забыли светлых дней своего величия и, конечно, никогда не расстанутся с мечтой о возрождении.

* * *

Почти после каждой войны на Европейском материке, особенно начиная с XVIII века, и в обществе, и в литературе, и даже в правящих кругах неизменно выдвигались два течения, которые резко расходились между собою во взглядах на вопросы войны и мира Первое из этих течений усматривало в войне только бессмысленные ужасы разрушения и носило односторонний характер какой-то несерьезной идиллии Нагромождая и суммируя факты в известном подборе, апостолы этого течения с присущей им страстью доказывали, что война есть величайшее зло, противное человеческой природе, и что спорные вопросы между государствами должны разрешаться не столкновениями армий и народов, а путем гуманитарным созданием международных конференций, на началах особого обязательного кодекса, который лег бы в основу всякого государственного организма на земле.

Последователи этого направления создавали многообещающие трактаты и проекты, которые сдвигали психику многих миллионов людей.

Семена антимилитаризма бросались всегда щедрой, иногда, может быть, даже искренней горстью, но всходы получались всегда самые неожиданные и уродливые. Из этих посевов вырастали впоследствии разлагающие начала, которые увлекали массы людей, обещая им несбыточный сон золотой.

В мечтах о пацифизме преступно забывались жизненные интересы своей страны; в результате государство, разъедаемое внутренними партийными несогласиями, дряхлело и в нужный момент не могло проявить того упорства, которое от него требовалось обстоятельствами.

Представители другого течения исходили также из тех же опытов войн, но с неумолимой рассудочностью предостерегали человечество от кабинетных заблуждений. Они опыт всякой войны брали за исходную данную для будущего, стремясь таким путем предотвратить вымирание нации, которая неминуемо погибнет, раз станет на путь сонного равнодушия к опыту прошлого. Возбуждая в человечестве необходимость национального самосохранения как следствия силы, эта категория людей рассматривала войну как неизбежное пока явление и доказывала настоятельную необходимость для каждого государства вооруженной силы, чем, в сущности, и было создано то равновесие, которое предотвратило не один кровавый год.

И заслуга последователей этого трезвого течения именно заключалась в том, что они, перенося опыт прошлого в условия современности и даже в условия будущего, намечали, хотя, может быть, и с недостаточным приближением, те возможности, на которые может рассчитывать человечество, пробуждая, таким образом, в нем творчество и энергию, дабы оно не было застигнуто врасплох накануне тех событий, которые именуются войной.

Они и только они приближали человека к миру, к которому можно именно только приблизиться, а не достичь его абсолютно, ибо мир так же несоизмерим с природой всего живущего на земле, а в особенности с природой человека, как несоизмерима окружность с ее радиусом

XX век, как известно, начался большими народными столкновениями и потрясениями и в то же время вновь пробудил безрезультатные попытки о достижении вечного мира.

И как благоразумны те народы, который, посылая своих представителей на мирные конференции, в то же время с особым вниманием относятся к развитию своих национальных вооруженных сил.

Еще в отдаленные времена зачатка человеческой культуры человек кремневого века только упорной борьбой и силой. своих мускулов добывал себе место и право на существование среди тяжких условий жестокой природы.

Борьбой и силой, примененной более искусно, чем его враги, он становился собственником пещеры, оспаривая ее у зверя, борьбой и силой он добывал себе подругу жизни и обеспечивал безопасность потомства.

Впоследствии, группируясь и сплачиваясь в массы и оседая на том или ином клочке завоеванной территории, люди стремились инстинктивно образовать живую силу, которая обеспечивала бы безопасность их развития и право на жизнь. С течением веков эти образования у наиболее жизнеупорных и сильных народов приняли форму устойчивой и постоянной организации, которой уделялись повышенное внимание и забота.

Элементарные средства борьбы, постоянно видоизменяясь и совершенствуясь, со временем обращаются в оружие защиты и нападения, причем опытом и инстинктом человек открывает первый принцип войны, что лучшее средство защиты – это быть всегда готовым. Стремясь в этом вопросе к превосходству над противником, приемы борьбы соединяются с приемами хитрости. Помимо оружия, человек в борьбе мало-помалу начинает применять разум и волю. Таким образом, был заложен первый камень искусству в борьбе, где доминирующее место занимала неожиданность или внезапность как данная, помимо всего действующая еще и на воображение. Со временем единоборство выливается в массовые столкновения, которые требуют уже планомерности и системы

Чтобы успешно нападать и защищаться, надо было превосходить противника или числом, или более подавляющими разрушительными средствам, или гибкостью и стройностью отдельных бойцов, сведенных в массы, а это последнее требовало не только одиночной тренировки, но и слаженных упражнений уже ратного строя. Отсюда получилось военное ремесло, а усовершенствования в области борьбы в сочетании с испытанными на опыте приемами в действиях, вылились впоследствии в законченную форму определенных принципов.

Так зарождалось и постепенно совершенствовалось военное искусство, так создавались армии народов и государств…

* * *

Достаточно самого беглого взгляда на историю развития человечества, чтобы установить, что между армией и народом существует строго выраженная, почти математическая зависимость. Действительно, во все времена вооруженная сила являлась показателем не только племенных, но духовных и культурных особенностей народов.

И в зависимости от того, допускалась ли эта вооруженная сила только как неизбежная терпимая необходимость или, наоборот, составляла ли она предмет высшего внимания и забот, – народы или влачили культурную нищету и, наконец, сходили со сцены, уступая место другим, или развертывали во всю мощь свою жизнеспособность и воздвигали Империи. «Каждый народ достоин своей истории», каждый в самом себе носит залог рабства и бесславия или свободы и величия.

До тех пор, пока заботы об армии, о развитии военного искусства не поглощались меркантильными или социальными запросами, сулившими как будто в ближайшем призрачное благополучие, эти народы и государства шли впереди истории и несли миру свою культуру. Но стоило только уклониться в сторону, как незаметно намечался путь заката и упадка.

Могущественная Персия, Вавилон, богатое царство Инков, Карфаген, гордый Рим и золотая Греция – все прошли по этому пути и на своей судьбе засвидетельствовали, что пренебрежение военным искусством никому не проходит даром.

Война – жесточайший акт в природе человека, но средством против нее, к сожалению, может быть только война, ибо это есть явление неизбежное от начала мира и до конца. Было бы ошибкой прославлять войну как благодетельное явление в жизни народов, но еще большей ошибкой будет считать ее устарелым пережитком, который в будущем не повторится.

История развития народов и государств, начиная с незапамятных времен, есть, в сущности, сплошная история борьбы. Являя собой как бы разрушительные начала, война, по существу, по непреложному закону для нашей планеты, где жизнь есть только борьба и соревнование достижений, является в то же время и главнейшим актом созидательного творческого начала.

Можно с уверенностью сказать, что пройдут еще целые тысячелетия, прежде чем воцарится абсолютный мир на земле. Осуществление этой теории возможно лишь или воцарением на всем земном шаре одного народа, который мечом и огнем сотрет все другие народности и тем вытравит племенные и национальные особенности других, или торжеством христианской морали, которая объединит все человечество в «едино стадо с Единым Пастырем».

Но пока, невзирая на бесконечный ряд веков своего существования, человек еще не приблизился к реальному разрешению великих задач мира, а пока еще, по данным статистики, на 13 лет войны приходится только один год мира. Последняя мировая дойна развернула страшную картину, но она в то же время подтвердила, что все, чего достиг человек в области прикладных знаний, большей частью вызвано войной, все добыто только для войны. Стратегия и тактика кроме политики приобрели теперь страшных союзников в лице механики и химии.

И трудно представить, в какую форму выльются в будущем вооруженные столкновения народов.

Хотя не следует упускать из виду, что всякое действие вызывает противодействие, и что бы ни изобрел пытливый человеческий гений одной страны, другая страна найдет противодействующую. Так было, так есть, так будет. В этом закон равнодействий.

Теории о международном конгрессе для урегулирования спорных вопросов между враждующими сторонами. есть или продукт кабинетных измышлений, или просто – наивное заблуждение, если, конечно, за ними не скрывается сознательный умысел.

Каждому по опыту истории известно, во что обошлись людям вообще теории и откровения кабинетных апостолов. Убедительный и свежий пример – Россия, послужившая опытным полем для марксизма. Разрешая в кабинетах академически вопросы о вечном мире, теоретики упускают из вида одно незначительное обстоятельство. Раз имеется налицо объект спора, а он будет всегда, то какие бы решения ни принимались международными конгрессами, абсолютное удовлетворение все же недостижимо. Чье-нибудь право да пострадает, чьи-нибудь интересы да будут нарушены. Заставить подчиниться этому решению может только сила, которая всегда была и останется единственным регулятором международных взаимоотношений. Сила – это безусловное и естественное право народов на развитие и существование.

Знаменательно, что пацифисты, сторонники вечного мира, выступали со своей проповедью как раз в периоды, когда их отечество достигало материального благополучия, после которого являлась только забота удержаться в равновесии.

Выброшенная французскими пацифистами при Короле Солнце (когда Франции принадлежала гегемония в Европе) идея о вечном мире, однако, не нашла отклика и понятно почему.

Миролюбивые тенденции извлекались из архивов забвенья, где они покоятся многие тысячелетия, почти всегда после больших и кровопролитных войн, – доказательство, что в этих случаях инициатива никогда не исходила от побежденных. Можно утверждать без ошибки, что современная Англия, а может быть, и Франция ничего бы не возражали против вечного мира теперь, но можно также без ошибки утверждать, что не так на это смотрит Германия. Притом, если бы вопрос дошел до расчленения колоний или дарования им политической независимости и территориальной неприкосновенности, то Англия первая бы заговорила языком пушек.

Современная политика большинства европейских государств есть только стремление удержаться в достигнутом равновесии какой бы ни было ценой и в то же время это есть политика накапливания волевой энергии и механической силы.

Здоровые народы никогда не станут на путь мягкотелой проповеди мира, ибо они чувствуют свою силу и знают цену себе, ибо они понимают и учитывают, что еще на долгие века удержатся племенные и религиозные особенности народов, что климатические и земные богатства разбросаны на нашей планете неравномерно, что «только меч может удержать меч в ножнах» и что, наконец, единственная гарантия не быть раздавленным и стертым – это быть самому сильным, чтобы устоять против внешнего давления и внутреннего взрыва.

Опыт России многому научил, и не только Европу. В то время, когда во внутренней политике государств еще удержалась партийность, политика внешняя становится все более и более национальной. И в этом есть великое предзнаменование. В этом безотчетно проявляется жажда жизни, которая обеспечена тому, кто сильней и жизнеупорней, ибо интернационализм есть смерть государственности, вне которой и нет ни народных достижений, ни даже самого народа.

Народы, которым суждено в будущем идти впереди, а не влачить жалкое прозябание, учитывая уроки прошлого и предвидя будущее, всегда будут ставить первейшей своей заботой заботу об армии, помня, что величие государства измеряется только мощью армии.

* * *

В 1806 году Наполеон, разбив Пруссию, ставит ей непременным условием ограничение армии. Маленькая Пруссия, выросшая впоследствии в могущественную Германию, понимая, что только армия может снова возродить и поднять ее, напрягает все усилия, чтобы не только удержать, но и увеличивать состав своих вооруженных сил в скрытом виде путем остроумной комбинации. Будущее показало, насколько Пруссия была права.

Другим примером может явиться Япония, которая не щадила никаких средств на армию и где военное министерство встречало всегда полную поддержку у народа, раз вопрос касался армии. Все испрашиваемые министерством кредиты никогда не встречали нападок и истерических воплей, как это было в России, ибо народ знал, чего он хотел.

Народ знал, что только армия выведет страну на путь первоклассных держав и оправдает все издержки.

Великие государства современности, несмотря на пережитые ужасы войны, с особой чуткостью относятся к вопросам армии и ревниво оберегают ее от всего, что может внести разложение.

Современная Германия, прижатая к необходимости сократить свою армию, переживает вторично 1806 год. Еще задолго до великой Европейской войны эта Германия устами одного из популярнейших своих авторитетов, Бернгарди, говорила следующее: «Мы должны отложить в сторону все другие соображения и с крайним напряжением энергии готовиться к неизбежной войне».

«Следует твердо помнить, что не миновать войны за наше положение в мире. Важно не отлагать войну, а начать ее в наиболее выгодных для нас условиях». Это говорила Германия XX века, которая знала действительную цену миролюбивой идеологии.

И весь народ, воспитанный в духе высокого патриотизма, разделял эту точку зрения. Не было ни одного возражения, потому что это было жизненно и логически неизбежно.

Отсюда понятно, почему Германия выступила на войну 1914 года во всеоружии, вплоть до программы милитаризации промышленности, и четыре года боролась против держав всего мира. И если она недооценила выгодных условий, то она сделает все, чтобы в будущем эти условия действительно были бы выгодными.

И она дождется. Поставленная минувшей войной на колени, она еще не сошла с исторической арены. Остался еще народ, который не так-то легко вычеркнуть из истории.

Подтверждение этому мы находим в речи Штреземана, произнесенной им на конгрессе немцев в августе 1925 года:

«Могущество Германии, – говорит Штреземан, – будет восстановлено. Мы, немцы, поставили себе девизом: «Во что бы то ни стало!» Германия будущего вновь обретет и колонии, и море!» И это несомненно будет, ибо Германия этого упорно хочет. А кто умеет упорно хотеть, тот достигает.

Поднимается и Россия со своего операционного стола, на который ее уложили соединенные усилия друзей и врагов, ибо славянская народность далеко еще не сказала своего последнего слова, а господствующее положение среди славянства все же принадлежит России, силы которой еще ждут своего времени.

Не надо быть пророком, чтобы предсказать, что будущее только за большими государствами, что современная мозаичная карта мира, а особенно Европы, потерпит длинный ряд видоизменений и что современные образования, возникшие после войны 1914–1918 годов, есть не более как очередной и притом недолговечный эпизод истории.

Повторяю, будущее принадлежит только сильным государствам, причем можно утверждать, что государства будущего, эволюционируя, будут складываться только этнографически, по племенам. Что же касается таких искусственных признаков, как самоопределение мелких народностей, то эти признаки, как всякое модное увлечение, не только не долговечны, но и не мудры.

Заслуживает, между прочим, внимания то обстоятельство, что вильсоновская затея о самоопределении коснулась только России, другие государства, как например Англия, владеющая многими народами, нашли, однако, эту теорию для себя неприемлемой…

Политическая карта будущего будет иметь не много красок, именно по числу племен, а может быть даже и рас. Но чтобы мир дошел до этого естественного образования, земля переживет еще не одну войну и еще увидит не одно великое потрясение народов. Пробуждающийся Китай, где ненависть к белым возведена в культ, есть, к сожалению, далеко не фантазия, а неотвратимая и притом жуткая действительность будущего, которая может застать близорукую и раздробленную Европу в полной неожиданности.

В то время, когда европейская дипломатия занимается пережевыванием вопросов о разоружении, на Востоке ведется отчаянная пропаганда вооруженного похода против Западной культуры вообще и белых народов в частности.

* * *

В общем, если народ и государство хотят жить, они обязаны иметь мощную армию, которая должна составлять предмет всех забот и вожделений, как бы это дорого ни стоило и чего бы ни стоило. Только армия сохранит жизненность народа, приблизит человека к миру и предупредит от катастроф. Армия для государства – это то же, что здоровье для человека. Отнимите у государства армию, и оно повергнется в беспросветные сумерки и будни, погрузится сначала в сонную инертность, а затем в неизбежное вырождение…

Но значит на земле никогда не кончится соперничанье между народами – иметь свою армию более сильной, более могучей. Значит, никогда не кончатся соревнования государств в создании более усовершенствованных машин и способов разрушения и уничтожения? Значит, никогда не кончится это напряжение: и экономическое, и моральное? Да, никогда, или, во всяком случае, очень нескоро, когда и в природе человека, и во взаимоотношениях людей путем эволюции произойдет потрясающий сдвиг, которому будут предшествовать бесконечные войны за право жизни.

В вопросе ослабления народного экономического напряжения – на развитие и содержание своей армии – нельзя смешивать два разных понятия, а именно: ограничения вооружения народов и полное разоружение всех. В то время, когда полное разоружение, безусловно, только утопично, ограничение и желательно, а, может быть, со временем и достижимо.

Но пока этого не случилось, народ, который хочет жить и развиваться свободно, а не вырождаться в рабстве, народ, который хочет сделать детей своих сильными и счастливыми, народ, который хочет, наконец, мира и дорожит заветами своей страны, должен железом и огнем начертать в своих сердцах бессмертный девиз: «Помни войну!»

Мариюшкин А. Помни войну! Вопросы современной и будущей войны. – Новый Сад, 1927. – С. 9–21.

Закон борьбы

В. Заболотный

Лет 40 тому назад идея вечного мира захватила европейские народы, и мы, русские, привыкшие идти в хвосте их, конечно, не думали иначе, чем они: все наши газеты, журналы, брошюры, книги наполнены были чаянием будущего рая на земле. Наш благодушный Император Николай II согласился стать во главе Гаагской конференции, ведающей мирным разрешением международных отношений. Один лишь правитель, наш ближайший сосед, Император Вильгельм И, не верил в осуществление вечного мира. Он говорил: «Мир ничем лучше не может быть обеспечен, как готовой к бою армией», и, обращаясь к своим офицерам, сказал: «Кто хочет на свете чего-нибудь достигнуть, он должен этого добиться не пером, а мечом».

В это время я работал над вторым вопросом моей философской системы, а именно: над вопросом «что такое война?» Книга вышла в 1900 году, и я в ней, на основании фактов, собранных мною, говорил, что современные народы вскоре ринутся друг на друга, как греки в Пелопоннесскую войну.

Мой труд, при общей агитации вечного мира, как противоречие ей, встретил в печати гробовое молчание, хотя и был распродан. Вскоре случилась русско-японская война, а затем то, что я предсказывал, – общая европейская битва народов. Сам я попал, к великому своему удовольствию, в восточные стрелки в Маньчжурию, т. е. в передовые части войны, и предо мною развернулись все невзгоды, все ее бедствия, на которые так часто любят ссылаться в своих доводах наши филантропы. Но странно! Все, что открылось предо мной как участником кровопролитнейших битв, не только не поколебало во мне прежнего взгляда на войну, но еще более укрепило его. На полях Маньчжурии, под грохот орудий, жужжание пуль, дикие возгласы, страшные стоны, среди массы обезображенных трупов, мне, раненому среди раненых, удалось пережить, передумать все то, что высказывал я раньше и в живом слове, и в печати о войне… Волосы дыбом становятся, мороз ходит по телу, сердце сжимается от боли при виде поля сражения!.. Да, это правда, но в то же время ум – холодный, осторожный, беспристрастный счетчик неизменно твердит одно и то же: не бойся, не страшись кровавой панорамы, не возмущайся внешним ее выражением, пойми самую сущность ее содержания. Не в мире, а на войне, в бою люди, без различия званий, чинов и положений, без градаций ума и капитала, жертвуют животной стороной своей организации в пользу духа, в пользу мысли, в пользу одухотворяющей их идеи. Не в мире, а на войне, в бою сознают они всю слабость своей организации, всю эфемерность своих усилий, все ничтожество своего самомнения пред высшей руководящей ими силой. Не в. мире, а на войне, в бою «начало премудрости – страх Божий», тот страх, который явился корнем религии, философии, морали – началом высших проявлений нашего духа.

В мире человек напрягает свои силы за себя, за родных, за близких ближних и тем проявляет острое чувство эгоизма; на войне, в бою он вольно или невольно, сознательно или бессознательно приобщается к высшему выражению альтруизма: все жертвуют собою, массой жертвуют за других, за общий интерес, за будущность грядущих поколений. В мире люди, прикрываясь словами «свобода, равенство и братство», на самом деле под влиянием эгоистических побуждений создают рабство: социальное, экономическое, умственное и, тщательно отделив себя друг от друга толстыми перегородками капитала, родовитости, знатности, втихомолку, без шума, часто незаметно сваливают друг друга в яму; на войне, в бою они явно видят все ничтожество социальных клеток, открыто, на виду у всех олицетворяют закон мировой борьбы, добровольно, в одинаково опасных условиях, за общий интерес рискуют жизнью и тем самым выражают высший смысл слов: «свобода, равенство и братство»!

Общая участь – общая радость или общая смерть – что может нагляднее выражать общее равенство? Где рельефнее всего выступает сознание долга, «категорический императив Канта», как не в бою, когда человек под стимулом этого принципа несет на алтарь родины самое дорогое для себя – жизнь? Укажите нам из сферы мира хоть что-нибудь подобное тому, что видим мы здесь, на войне: еще недавно недоступный, гордый богач-сановник теперь бок о бок стоит наряду с бедняком, с рядовым, стоит в грязи, под градом снарядов, в одной и той же опасности, и окровавленный, изуродованный его труп наряду с трупом солдата красноречивее всего говорит, что такое война! Укажите нам из мирной обстановки явление подобное тому, которому мы здесь свидетели: грязное тело солдата во всей своей наготе омывается, покоится на руках еще недавно кичливой, спесивой аристократки! Рухнули социальные и экономические перегородки, сломлены дутые понятия о приличии, уничтожено все условное, наносное, выработанное мирным, сытым человеком, безмятежным, покойным временем; Человек предстал пред человеком как на страшном суде: во всей своей слабости, бедности, простоте, наготе. Стоит только задуматься над психологией бедствий вообще и войны в особенности, и мы поймем то влияние, какое она оказала на уравнение прав человека.

Мир плодит трусость, слабость, дряблость, неспособность стоять перед опасностью; война вырабатывает смелость, решимость, мужество, рыцарей без страха и упрека, людей, смело взирающих в глаза смерти. Кто был в бою, кто был в огне, кто чувствовал близость смерти над собою, кто, видя, как она захватывает других, сам бросался в ее объятия за них, – тот вышел из горнила терпения, сомнения, колебаний, тот испытал себя в самоотречении.

Серое, бедное, ничтожное племя, дегенератизм, отсутствие талантов, не говоря уже о гениальности, есть прямое следствие долгого миролюбия, отсутствия массовой опасности, массовых подвигов. Великие люди, великие идеи, как искры, как свет, являются результатом напряжения борьбы противоположностей, а война, захватывающая все виды человеческой деятельности, есть высшая степень ее выражения.

Не война вносит раздор, ненависть, ожесточение среди народов; она лишь апогей того антагонизма их, какой возбуждается потребностями мирного их сосуществования; она экзамен психофизическому их содержанию. Кто сильнее, богаче этим содержанием, кто энергичнее, настойчивее его проявляет, тот и торжествует, пред тем очищается место для его роста, для его развития.

Для сильных нужно место, ибо мир управляется силой; сила красоты, сила любви, сила моральная, сила интеллектуальная, сила физическая, сила космическая – везде царствует сила. Слабость, как отжившая, умирающая сила, может быть лишь терпима до поры до времени, пользоваться состраданием силы, но не противоречить ей.

Олицетворяя закон мировой борьбы (от столкновения космических тел до борьбы клеток в организме) война вырабатывает натуры мощные, сильные, оригинальные. Древность, богатая войнами, богата и гениальностями. Их не ищите там, где торжествует миролюбие: маленькое, серенькое, ординарное – вот царство спокойствия. Раскройте лучшую вашу книгу – мать природу, она вас этому научит. Вы восхищаетесь панорамой, какая открылась перед вами: дикие скалы, глубокие ущелья, горные потоки, снежные вершины. Но чему все это обязано? Что создало восхищающую вас картину? Борьба, катастрофа, испытанная самой нашей носительницей – планетой. Однообразная, без рытвинок, без холмиков равнина доказывает лишь то, что она не испытала ни малейшего колебания почвы: все пользовалось, как и пользуется, миром, покоем, но зато не на чем и глазу остановиться. Стремление космополитов имеет целью выработать и среди человеческого рода такую же ординарность, какую представляет из себя без рытвинок, без холмиков равнина; но как немыслимо на земном шаре уничтожить обособленность, национальность! Это выше нашей силы представления! Мы не можем представить себе «обще-минерал», «обще-металл», «обще-растение», «обще-животное»! Мы не можем представить и образ «обще-человека»! А раз существует разнообразие, индивидуальность, субъективизм, явление антагонизмов в той или другой степени есть естественное средство их наличности. Война ужасает нас своими жертвами, невинными, колоссальными. И наш талантливый художник представил миру весь ужас войн, всю их кровавую панораму. И никто не станет отрицать правдивости, реальности ее! Род людской стонет, мучится, гибнет под властью Марса. Да, это верно. Но правы ли мы будем в суждениях об участи человечества, если будем смотреть только на эти картины? Почему художник с той же экспрессией своей кисти, с какой он представил нам поле деятельности Марса, не изобразил нам страдания, мучения, гибель людей на поле действия Меркурия? Отчего он не представил нам жертв фабрик, заводов, шахт, копей, железных дорог и прочих орудий мирной деятельности современного культурного человечества? Жаль, что художник перенес на полотно только те кровавые явления жизни, которые совершаются открыто, на виду у всех, в одном месте, в определенное время, под визг снарядов, под грохот орудий; и прошел мимо тех кровавых же явлений, которые совершаются неизменно, втихомолку, в разных местах, разновременно под гул и стук современных машин. Жаль потому, что простой математический подсчет показывает нам, что железная дорога, не говоря уже о прочих орудиях промышленной деятельности нашего времени, дает нам раненых, калек и убитых больше, чем самые продолжительные кровопролитные войны. <…>

Заболотный В. Роль войны в истории развития культуры. Издание второе. – Белград, 1941. С. 3–6.

Вредный договор

А. Баиов

Военное искусство есть искусство вести войну; служители военного искусства, определенным образом организованные для ведения войны, представляют собой армию.

Таким образом, для успешного ведения войны нужно самую войну признать делом необходимым, благородным, чистым, высоким, а армию, как средство для ее ведения, организацией тоже необходимой, заслуживающей уважения, благодарности, признания ее заслуг.

Между тем в конце XIX века началась кампания против войны. Первоначально велась она очень робко и стремилась лишь к тому, чтобы сократить число предлогов к войне, главным образом устранив ничтожные из них, уничтожив войну из-за пустяков. Такую борьбу против войны возможно признать допустимой и даже желательной, ибо суровое и святое дело войны, дело жертвы своей жизнью за други своя сплошь и рядом профанировалось и становилось кощунством вследствие ничтожности предлогов, вызывавших вооруженное столкновение народов.

Однако и такая, вполне законная с точки зрения разума и чувства борьба против войны, даже при незначительном злоупотреблении ею привела к умалению значительности войны, к взгляду на нее, как на нечто ненужное, заслуживающее порицания, какими причинами она ни была бы вызвана, как «а вредное и даже позорное явление, как на действие, которого нужно во что бы то ни стало избегать, каким бы ущербом материальным и моральным за это ни пришлось бы заплатить.

Такой взгляд на войну поощрялся так называемым общественным мнением и при сильном участии антиправительственных и антипатриотических организаций распространялся во всех слоях населения, не исключая и армии. Распространению такого взгляда на войну, собственно, в армии способствовали даже некоторые высшие руководящие военачальники. А отсюда, как мы это видели в войне с Японией 1904–1905 гг., – проводы командирами своих частей в бой со слезами вместо стремления поднять у них дух горячим словом поощрения, напоминания о долге перед Родиной и призыва к геройству, доблести и к мужеству; отсюда же впервые в истории Русской армии появившиеся массовые сдачи в плен даже без достаточных к тому оснований. В результате же – одни сплошные неудачи и окончательный позорный проигрыш всей Японской войны, далеко еще до истощения всех материальных средств для ведения ее. И это даже несмотря на то, что причины, вызвавшие эту войну, были достаточны и значительны, а конечные цели, преследуемые ею, были важны в интересах России.

Результаты, как материальные, так и моральные для обеих, воюющих сторон, войны 1904–1905 гг. как бы несколько приостановили, так сказать, официальную, т. е. официальными учреждениями и лицами, работу по ограничению войн с точки зрения причин их возникновения или даже полного уничтожения их как средства решать международные споры. Но с тем большими энергией и старанием за это взялись так называемые общественные силы, не исключая и членов законодательных палат разных государств, выступающих, впрочем, в этом случае не от имени тех учреждений, членами которых они состояли, а от себя лично или отдельных групп своих коллег.

При этом исходными точками для такой борьбы брались или гуманность и необходимость во имя ее отказаться в наш просвещенный век от такого варварского средства решения спорных вопросов, как война, или антинациональные учения, утверждающие, что национализм и патриотизм и все связанное с ними суть анахронизмы, предрассудки, с которыми давно уже пора расстаться, и что рознь между людьми даже разных племен, наций, государств может быть только классовая, так как различие интересов у людей можно подметить и должно допускать лишь между классами без различия народов и государств.

Такая проповедь, не имея решающей силы, все же, однако, не осталась без последствий и, воспринимаемая по разнообразным причинам разными слоями народов, в общем мало-помалу подготовляла благоприятную почву для пацифизма и сильно затрагивала духовно тех, кто являлся носителями идеи вооруженной борьбы, кто готовился и готовил других к войне, кто были служителями военного искусства.

Тем не менее на такую проповедь против войны людей безответственных большинство смотрело пока как на дело несерьезное, тем более, что правительства всеми мерами и средствами увеличивали вооружение и готовились к войне, а ответственные лица если и выступали по этому поводу, то неизменно говорили: «Мы войны не желаем, но мы совершенно готовы к ней, и если нас вызовут на войну, то будем воевать до конца».

И армия сознавала и чувствовала, что она нужна, что дело, которому она служит, дело благородное, ибо дает ей возможность в необходимую минуту защитить интересы своего народа и государства, что эта защита в свое время потребует от нее жертвенного подвига, на который она и пойдет для общего блага, что эту жертвенность ценят и чрезвычайно признательны за нее.

Это все наполняло чинов армии чувством собственного достоинства, давало им силы служить своему нелегкому делу, а когда настанут времена, то с сознанием исполнения долга безбоязненно идти в бой и с чувством святости своего подвига положить живот свой за други своя.

И вот в 1914 г., когда из-за кровных своих интересов народы восстали одни на других и их правительства признали, что возникшие между ними споры, затрагивающие их жизненные интересы, не могут быть решены никакими переговорами, конгрессами, трибуналами, международными третейскими судами, началась всеобщая война. Но в угоду общему мнению войну эту декларировали не как борьбу за национальные интересы, а как войну против войны.

Тем не менее ее объявление повсюду вызвало сильный энтузиазм, везде забыли проповедь против войны.

Напротив, война в глазах подавляющего большинства стала святым делом, а армия предметом особых забот, ухаживаний и признательности. Общим кличем всех сделалось: «все для войны, все для победы». И мы были свидетелями, как все это действовало на армию, носительницу и исполнительницу в области военного искусства, которая с легким сердцем переносила все материальные и моральные испытания, приносимые войной в новых крайне тяжелых условиях.

Но вот продолжавшаяся четыре года война, охватившая почти весь мир, окончилась. Велики были жертвы, принесенные борющимися народами на алтарь войны, не все вынесли тяжесть этих жертв – не вынесли те, среди которых вновь возобновилась пропаганда против войны, пропаганда, которая к тому же в желании скорее и сильнее воздействовать велась демагогическими приемами.

Война была прекращена так называемым Версальским миром, одним из самых неудачных когда-либо заключенных в истории человечества. Не продолжительная, тяжелая, жестокая война, потребовавшая громадного духовного и материального напряжения народов, произвела тот хаос Европы, который мы переживаем вот уже одиннадцатый год, а именно Версальский мир виновник его.

Этот Версальский мир, в сущности говоря, не закончил войну – она продолжается еще повсюду и теперь – а изменил лишь средства и способы борьбы, создав благоприятные условия для ее непрерывности.

Народы зашли в тупик и, не зная, как из него выбраться, с одной стороны, стали лихорадочно вооружаться и готовиться к новой войне, которую они, благодаря условиям, созданным Версальским миром, ожидают в ближайшем будущем, а с другой стороны, повели борьбу против войны.

Однако на этот раз борьба ведется иными способами, чем прежде, и это потому, что прежние способы не дали решительных результатов. Теперь не стремятся ограничить число причин для войны во имя гуманности и в силу просвещенности, теперь уже во имя избежания войны не противопоставляют национальные интересы классовым, тем стремясь восстановить народы против международных войн, – теперь просто решили воздействовать на моральное чувство и объявили войну грехом, делом позорным, преступлением, вне закона.

Что же из того вышло?

Так называемый «пакт Келлога» (Келлога – Бриана пакт 1928, Парижский пакт, договор об отказе от войны в качестве орудия национальной политики, подписанный 27 августа 1928 в Париже – Ред.)., объявивший войну вне закона, т. е. отъявленным грехом и ужасным преступлением, конечно, не уничтожил ни в малейшей степени возможности возникновения войны. Это прекрасно сознают и сами создатели пакта и все те, кто подписал его. Еще лучше это понимают народные массы, мнение которых до известной степени выражается прессою, не мудрствуя лукаво, а главное – искренно и честно смотрящей на дело…

Факты, последовавшие за подписанием этого пакта, тоже свидетельствуют о реальной ничтожности его. Как уже было выяснено, пакт Келлога не может заставить государства даже приостановить свои вооружения. Напротив того, как оказывается, подписание пакта, объявившего войну грехом и преступлением, послужило к торопливой постройке новых крейсеров, усилению средств химической борьбы, увеличению могущества и количества артиллерии и т. п…

Некоторые утешают себя и других тем, что хотя, конечно, пакт Келлога войн не прекратит, к разоружению не приведет, но он имеет моральное значение. Вульгарно выражаясь, из такого морального значения шубы себе не сошьешь, тем более что создатели этого международного акта сами постарались отнять у него всякое моральное значение. Заявления ответственных лиц в разных государствах по поводу подписания пакта Келлога, как бы в успокоение народов, свидетельствуют, что, несмотря на этот пакт, национальные интересы государств и впредь будут защищаться всеми мерами, что пакт ничтожен, ибо с этой точки зрения он ничего не изменит. Это не может, конечно, создать ему морального значения. Да и какое моральное значение может иметь международный акт, к которому наравне с представителями других государств прикладывают руку представители заведомых мошенников и разбойников, лишенных какого бы то ни было морального чувства, – советского правительства?

Итак, возможность войн и теперь ни для одного государства не исключена. Но для ведения войны нужна сильная, хорошо обученная и отлично воспитанная армия, нужно, чтобы в стране процветало военное искусство и военное ремесло.

Для достижения этого необходимо, чтобы служению военному искусству посвящали себя люди высокого умственного и нравственного развития, способные всецело и сознательно отдать себя военному делу, быть ему преданными, любить его, считать его жертвенным, а потому благородным и необходимым.

Необходимо, кроме того, чтобы эти люди свое горение по отношению военного дела умели и желали бы передать массе, по необходимости составляющей всю армию. Ну а можно ли настроить себя на высокий лад, проникнуться сознанием высокого призвания для служения делу, которое правительством своей страны, лучшими, по общему мнению, не всегда, впрочем, справедливому, людьми своего народа признается грехом, преступлением, находящимся вне закона, а потому делом мерзким и недостойным?

Но если даже такие люди с высокоразвитым национальным сознанием и глубоким патриотическим чувством в каждом народе найдутся – несомненно найдутся и в достаточном числе, – то в состоянии ли они будут надлежащим образом воспитать армейскую массу? Ведь на каждый призыв к обучению, к исполнению требований службы эта масса ответит: «зачем учите нас служить преступлению; тому, что само правительство наше считает вне закона». Ведь на каждое стремление взрастить в своих подчиненных надлежащий воинский дух и боевое настроение каждый начальник может встретить внутреннее сопротивление тех, которые, искренно или нет, не захотят сопричисляться к греху. А какой простор для разлагателей армии изнутри, для всякого рода агитаторов, провокаторов и т. д.!

Русская армия не устояла против них и в иных, противоположных условиях. Нет уверенности, что она в состоянии будет устоять и при укоренении мнения о разумности, верности и справедливости идей, вложенных в пакт Келлога. Да и одна ли русская армия? Вот разве только парламенты откажутся ратифицировать пакт Келлога, но на это надеяться вряд ли возможно.

Итак, пакт Келлога с военной точки зрения акт чрезвычайно вредный и опасный. Он выгоден только так называемому правительству СССР. Это «правительство» одним из самых могучих средств в вооруженной борьбе со своими противниками считает разлагательскую пропаганду в рядах их армий. Пакт Келлога не только облегчает эту пропаганду, но в высшей степени способствует ей и облегчает ее.

С другой стороны, пакт Келлога, который подписал и СССР, никоим образом не может стеснить последний. Ведь согласно п. I война признается преступлением лишь тогда, когда предполагается по национальным мотивам. А ведь СССР есть единственное государство, которое в своих действиях не руководится национальными моментами, – значит даже идейно, отвлеченно, пакт Келлога и после его подписания не налагает на советскую Россию никаких решительно уз.

Хорошо, что пакт Келлога не может быть подписан от имени русских эмигрантов! Да не будет на нем также подписи грядущей национальной России!

Баиов А. Вредный договор //Новое Время. – 1928. – №№ 2233, 2234.

Фронтом к прошлому

П. Симанский

Войны никогда не исчезнут. Тишина кладбища, о которой мечтают многие, никогда не установится на земном шаре. Причин указанному явлению много, и в числе их одна – наиболее серьезная – это та, что война не входит в понятие о так называемых волевых явлениях, т. е. лежащих в воле человека. Человечество может молить: «да идет мимо меня чаша сия», но должно сейчас же, уже при самой мольбе, понимать, что это «мимохождение» не от него, человечества, зависит, что в сознании своего бессилия оно должно добавлять почти то же, что уже однажды, в томительных муках в ожидании креста, определенно говорил в Гефсиманском саду один великий Страдалец: «но не яко же Азъ хощу, но яко Ты».

Вся история мира показывает, что войны не прекращаются. Люди оттягивают вооруженную борьбу, кладут между наиболее крупными войнами полустолетия и даже столетия, временами пытаются смягчить ужасы своих кровавых распрей, останавливаются на мерах предупреждения, хлопочут о разоружении, проповедуют значение мирных конференций и конгрессов, создают влиятельные общества сторонников мира, подписывают пакты Келлога и все же в конце концов, после всех усилий, благородных стремлений, колоссальной работы и умилительной проповеди скрещивают свои мечи и устраивают такой ад, после которого не могут оправиться целые десятки лет. До сих пор войны ‘окончательно не прекращаются, главным образом, и прежде всего потому, что прекратиться не могут.

Те, кто думают иначе, выдвигают вперед океан крови, только что пролитой в последней мировой войне… «Неужели и он, этот океан, – спрашивают они, – не закончит в окончательной форме стремлений людей к вооруженной борьбе, неужели не образумит их, не смягчит их души, не заставит заменить войну другими способами, могущими разрешить споры, недоумения, экономическую и политическую вражду, жажду наживы за счет более слабых и менее устойчивых? Казалось бы, теперь, после всего пережитого и после всего переживаемого, перед лицом непомерных затруднений по излечению всех нанесенных войною ран, по восстановлению всего, ею потрясенного и разрушенного, по собиранию всего, ею развеянного, и очищению всего, ею оскверненного, – самая простая логика подчеркивает, что человечество должно раз навсегда проститься с войной как одним из составных элементов мировой жизни и людской деятельности».

Логика… Да, это великая вещь. Но разве те, кто о ней напоминают и в ее торжество верят, не замечали, что человечество во многих вопросах всегда шло чрезвычайно оригинальным путем – двойным, нелогичным, напоминавшим нам, военным людям, с чисто внешней стороны, своеобразную сцену на берегах Березины в 1812 году, когда Чичагов, чтобы поймать Наполеона, спускался за ним с севера на юг, а Наполеон, чтобы поймать, т. е. в данном случае обмануть Чичагова, поднимался с юга на север. Ведь подобно тому, как окончательное прекращение войн лежит не в человеческой воле, точно так же вне этой воли лежит, по-видимому, и придача всем деяниям человечества логической красоты и строгой последовательности.

Француз Пастер давно отметил эту поразительную нелогичность. При открытии института, посвященного его великому имени, он сказал, между прочим, следующее:

«Идет, по-видимому, борьба между двумя противоположными законами: законом крови и смерти, который, производя все новые средства разрушения, побуждает народы постоянно готовиться к действиям на поле брани, – и законом мира, труда спасения, который направляется к освобождению человека от осаждающих его страданий. Один толкает к кровавым заповедям, а другой ведет к оказанию человечеству помощи; этот последний ценит жизнь одного человека выше всех побед, между тем, как тот бросает сотни тысяч жизней в жертву единичного честолюбия».

Но можно идти и дальше…

Мир все больше и больше сплетается в одно целое по своим экономическим интересам. Жена рабочего в Эссене покупает кофе, идущий из Гамбурга. Гамбургский оптовик заказывает кофе в Бразилии; бразильский плантатор покупает сельскохозяйственные машины в Чикаго. Чикагский сталелитейщик нуждается в японском шелке, японец – в китайской коже, Китай – в мясных консервах из Аргентины, аргентинский колонист – в автомобилях из Франции; французский рабочий и автомобильный мастер – в рыбных продуктах из Норвегии; норвежский рыбак – в итальянских фруктах, итальянский садовод – в алюминиевых изделиях из Швейцарии и т. д.

И вот при таком положении дел тот же человеческий мир пером различных договоров и трактатов рубит десятками лет установившиеся экономические цельности, создает целый ряд новых мелких государств с их таможенными границами, оставляет одних с углем, но без железа, других с железом, но без угля, возвращает крупную часть мира к печальному состоянию старого германского союза, когда вся Германия делилась на сотни Липпе и Детмольдов и немец должен был перевозить свои товары и самого себя через десятки таможенных и политических границ.

Наряду с провозглашенным принципом самоопределения народов новые политические границы установлены так, что 80 миллионов людей оказались под господством иной, чем они, национальности. Наряду со стремлением к международному объединению в прямой противовес ему все человечество идет и по пути не только здорового национализма, но и больного шовинизма. Наряду с возвращенной во всем свободой устанавливаются такие стеснения и ограничения, которые казались безумными даже в средние века.

Думается, что в вопросе о той или иной неизбежности войн логику нужно отложить в сторону и считаться лишь с наличными жизненными фактами. А последние говорят, что войны будут неизбежны и что XX век и его преемники едва ли будут в этом отношении разниться от своих предшественников.

Впечатление, произведенное мировою войною на многих, начинающих уже считать, что при такой кровавой бойне войны в будущем станут положительно немыслимыми, не является новым. <…>

В 1898 году И. С. Блиох в своем известном труде «Будущая война» высказывал ту мысль, что при колоссальном развитии современной военной техники, когда огонь противника в несколько минут будет сметать целые полки, военные операции станут немыслимыми. Он говорил об этом только по опыту франко-прусской, русско-турецкой и англо-бурской войн, т. е. по данным таких столкновений, которые по сравнению с всемирной войной казались простой передышкой в бою или почти обычными маневрами мирных дней. Между прочим, он указывал на Америку как на ту страну, которая умеет достигать всех стоящих перед нею задач, не обнажая давно заржавленного меча. Он выпустил свою работу в мае, а в июле того же года, как бы опровергая его выводы, та же Америка из-за плантаций на Кубе объявила войну древней Иберии.

Ужас, вносимый войною, кажущаяся при блистательном развитии военной техники невозможность войны, наличие иных, уже мирных способов разрешения международных тяжб, – все это, как показали события мировой истории, еще никогда не приостанавливало кровавых столкновений, если только плод распри созревал окончательно. Но ведь войны в будущем можно прекратить путем всеобщего разоружения?

Я желал бы видеть военных людей в те минуты, когда они будут заседать на конференциях, посвященных этому разоружению, но военных людей, понимающих свое дело, не тех, кто, подделываясь под модные течения и вопли толпы, фарисейским языком говорил бы о прелестях разоружения или кто надел военный мундир по простому недоразумению, а иногда и по родительской прихоти. Я заглянул бы тогда в их головы и, если бы это удалось, прочел бы в них следующее: «Разоружайтесь, уничтожайте все, что вы наметили к уничтожению как заманчиво влекущее вас к новой кровавой борьбе и дающее вам в руки полную возможность этой борьбы. Но так как войны неизбежны и так как все же наступит минута, когда вам, людям мира, вновь будут нужны и ружья, и пулеметы, и мы, военные люди, то знайте, что своим решением разоружиться вы ставите только новые, особенно сложные задачи военному миру, только затрудняете ему удачное разрешение специально военных вопросов в минуту, когда война все же вспыхнет».

Если нельзя будет по запрету мирных конференций содержать постоянные армии, если в облегчение народных масс нельзя будет пополнять их по обычным законам всеобщей воинской повинности, то мы, военные люди, должны будем иметь и создавать наемные или добровольческие армии; если при этих условиях вооруженные силы естественно станут не многомиллионными, какими они были в 1914 году, и станут неспособными протянуться по окопной линии от Балтийского моря до Черного, то мы должны будем отказаться от позиционной войны и вновь вернуться к маневренной войне лучших времен военного искусства; если вам нельзя будет иметь в мирные дни тяжелые орудия и пулеметы, то нам придется или создавать их в дни самой борьбы, как это уже пришлось делать всем в эпоху всемирной войны, или же переделать наши фабричные станки, наши плуги и наши повозки так, чтобы с открытием военных действий станок явился бы частью тяжелого орудия, плуг затрещал бы пулеметом, а повозка выехала бы вперед, как блиндированный автомобиль. Та же техника, которая, по общему мнению, создала особые ужасы, а отсюда и невозможность новых войн, придет на помощь военному миру, когда последний будет скован ограничительными соглашениями и как раз даст военным людям полную возможность вести и новую борьбу.

Не сумеют разрешить этой задачи лишь те народы, которые искренно поверят в силу «клочков бумаги», которые не найдут у своих передовых людей творческой мысли приспособления и которые окажутся по общей народной массе резко отставшими в культурном отношении. Договоры, ограничившие боевую готовность Германии, оказали ей великую услугу, побудив ее ранее других европейских народов вступить на хитроумный путь скрытого обхода установленных запрещений. Немудрено, если в минуту скрещения мечей она окажется несравненно более готова, чем другие, в том числе и ее враги.

Проповедуемое разоружение преследует будто бы две цели: во-первых, уничтожить заманчивость легкого вступления в борьбу – легкого потому, что оружие лежит под рукою, в полной готовности и исправности, – и, во-вторых, облегчить народные массы от ощущаемой ими тяготы вооруженного мира. Но если первая цель, несомненно, не будет достигнута потому, что войны, как мы видим, все же останутся неустранимыми, то едва ли будет достигнута и вторая цель.

Если армии в том виде, в каком они существовали до сих пор, будут почти сведены на нет, то взамен их придется или создать войска милиционные, или завести наемников. Для подготовки милиции придется, между прочим, ввести военное обучение в школах и устроить целый ряд поверочных и учебных сборов. Опыт Швейцарии, имевшей не регулярную армию, а милицию, показал, что страна была доведена до необходимости вести обучение последней почти по той же программе и в тех же размерах, как шло обучение постоянных войск. После мировой войны целый ряд европейских государств энергично ведет у себя подготовку «вооруженного народа». Станкевич справедливо говорит, что «милиция станет не избавлением от казармы, но, наоборот, казармой, распространенной на все дома, жилища и людей». Все это не снимет бремени, а наложит новые бремена.

Что касается наемных армий, то они дороже призванных по воинской повинности. Чтобы создать их более многочисленными, необходимы колоссальные расходы. Недаром когда-то совершенно правильно говорилось: «деньги есть – швейцарцы (наемники в былые времена для всей Европы) есть; денег нет – швейцарцев нет». Новые расходы в свою очередь вызовут новый нажим податного пресса. И будет «новая лесть горше первой».

И вот, когда мы читаем многочисленные статьи о смысле, порядке и последствиях разоружения, мы невольно обращаем свои мысли к сравнительно недавнему русскому прошлому. Тогда цель, которую должно было преследовать разоружение, предполагалось, по крайней мере у нас, русских, достичь иным, весьма своеобразным путем. По словам бывшего начальника главного штаба ген. Н. П. Михневича, полное осуществление «большой» военной программы, утвержденной свыше 6 марта и 22 октября 1913 г., давало в руки России такую мощь, которая свободно позволяла русскому Государю обратить последнюю в дело служения миру. Ведь источник событий, которые неизбежно привели европейские государства к небывалому по размерам столкновению 1914 года, лежал в обнаруженном Дальневосточной войной бессилии Российской Империи. Германия и Австро-Венгрия в тесном союзе друг с другом немедленно начали энергичное осуществление своих политических и торговых целей – первая на Ближнем Востоке, вторая – на Балканском полуострове. Столкновение их с русско-французским союзом стало неизбежным.

Оно было бы немыслимым, если бы Россия успела выполнить все, ею намеченное по «большой» программе. Мало того. Она смогла бы тогда не связывать себя союзами, которые обращали ее в какое-то подсобное оружие для чужих устремлений. Если бы на материке Европы и смогла бы возникнуть какая-либо вооруженная борьба, нейтралитет мощной России положил бы этой борьбе известные пределы. Посредничество России могло бы последнюю предотвратить. Самая возможность вмешательства такой силы удержала бы спорящие стороны от решения спора оружием, ибо война могла не дать тех результатов, на которые воюющие державы хотели рассчитывать. В 1859 г. Наполеон III и Австрия вели борьбу всего 70 дней, так как первый тяготился нейтралитетом Пруссии, а вторая ожидала вмешательства не только Пруссии, но и России. Борьба 1870–1871 гг. ограничилась пределами Франции только потому, что Россия сдержала Австрию.

Не нуждавшаяся в дальнейших завоеваниях, не хлопотавшая о рынках, занятая громадным и быстрым развитием собственных сил и богатств, Россия действительно была бы стражем для всего мира. «Превентивная» война 1914 г. не позволила ей выступить в этой роли и привела как раз к обратному – к созданию на месте прежней России очага бесконечных смут и общеевропейской тревоги.

Вопрос о разоружении, который предполагалось разрешить совсем в иной форме, чем о том думают ныне, отодвинулся в своей развязке на неопределенный и, по-видимому, долгий срок. Ни о каком разоружении – ни по пути, разъясненному ген. Михневичем, ни по пути, намеченному современными политическими деятелями, – не может быть и речи, пока в златоглавой Москве сидят наследники Парижской Коммуны и члены европейского Интернационала.

Уйдут они, и явится несомненная возможность сделать вооруженные столкновения явлением редким…

Симанский П. Фронтом к прошлому //Русский Инвалид. – 1929. – 22 мая.

Американский пацифизм

Н. Головин

Почти каждый американец в принципе пацифист. Он смотрит почти с презрением на Европу, которая никак не может освободиться от таких «варварских предрассудков», как решать наиболее острые международные вопросы войной. Он только не замечает одного – что все это теперешнее благосостояние принесено ему войной, той самой, против которой он восстает. И от этого благополучия, которое является следствием несчастья Европы, он отказаться не хочет.

Европеец, который слушает поучения американца о «незаконности» войны, невольно думает про себя: если война есть средство незаконное – то и благоприобретенные этим «незаконным» средством материальные блага подлежат возвращению. Его мысль невольно переносится на вопрос о так называемых междусоюзных долгах, выражаясь более ясно, – об общей задолженности Америке. Но рядовой американец не хочет и слышать об аннулировании этих долгов. А между тем, это единственный и наиболее верный путь к прочному миру, ибо это значительно уменьшило бы требования победителей к побежденным. Интересно отметить, что отказ Америки от возмещения военного долга может оказаться ей выгодным и в экономическом отношении.

Дело в том, что исключительный прилив золота в Америку являлся следствием того нарушения экономической жизни, которое было вызвано войной. Это, следовательно, представляет собой процесс болезненный.

По мере того, как мировая война все более и более отходит в прошедшее, мировая экономическая жизнь оздоровляется. В условиях мира созданное войной положение не может существовать. Уровень запаса золота в условиях мирного европейского труда должен повышаться за счет отлива золота из Америки. Противиться этому процессу – равносильно тому, что пытаться остановить течение большой реки. Чем большая плотина будет построена – тем большая катастрофа разразится в случае ее прорыва.

Происходящие в этом году в Америке крахи не являются случайными. Они представляют собой обвал тех плотин, которыми Америка пытается удержать отлив из нее золота. Требуя уплату причитающегося ей долга – Америка уподобляется инженеру, который не только перегородил плотиной реку, но в то же время предпринимает работы для того, чтобы увеличить прилив воды в образовавшиеся запруды.

И чем более будет требовательна Америка в отношении между – союзных долгов, чем более будет отгораживаться она от Европы таможенным тарифом, тем большие крахи ожидают ее в будущем.

Социальная жизнь, так же, как и все явления мира, управляется законами. Война есть социальная болезнь. Стремиться отстоять свое благополучие, базируясь на нарушенном войной экономическом равновесии, очень близоруко. В моральном отношении это несравненно больший шовинизм, чем шовинизм воюющей армии. В последней люди рискуют жизнью и не получают никаких материальных благ.

Но где же пацифизм?

Один из моих приятелей – отставной генерал, принимавший участие в рядах армии С. А.С.Ш. в мировой войне, – заявил мне, что он ярый пацифист; он восхищается пактом Келлога и возмущается шовинистическим духом Европы.

– Отдадите ли вы Филиппины японцам? – спросил я его.

– Ни в коем случае, – с горячим возмущением ответил он.

– Но, когда японцы говорят, что им нужно место под солнцем, они правы, – продолжал я.

– Может быть, – вновь столь же горячо возразил он. – Но нам нужны рынки в Китае, уступка же Филиппин нанесет материальный ущерб и подорвет наш моральный престиж на востоке.

– Тогда у вас будет война.

– Да, но в этой войне Америка будет защищать свои законные права.

– Какая же разница между вами и Европой? – спросил я в заключение.

Он ничего не ответил.

Головин Н. Н. Американские впечатления / Русский Инвалид. – 1930. – № 10.

Этика воины

А. Деникин

С тех пор, как споры народов разрешаются войною, – а дата эта теряется в зачаточной истории человеческих обществ… С тех пор, как война является почти перманентным явлением в жизни мира, – ибо время от исхода евреев из Египта и до сего дня, в течение 3.579 лет, было лишь заревом войны… – с тех пор всегда и везде, сообразно эпохам, нравам и племенным особенностям, мировая совесть пыталась утверждать известные обычаи – морально обязывающие правила войны, смягчающие ее жестокую сущность. По этому пути шли гуманистические течения, в особенности движение, поднятое в начале XVII века за установление «права войны и мира» Гуго Гроцием, родоначальником международного права.

Но эти теоретические нормы, по выражению Вольтера, «давая понятие о справедливости, служили только утешением для народов в тех бедствиях, которые созданы политикой и силой». Действительно, XVII и XVIII века являют собой пример исключительного господства жадного эгоизма правителей и правительств, падения политических нравов и жестоких приемов войны. «Сила и корысть создают трактаты, сила и корысть нарушают их»…

Не много перемен внесли и последующие два века. В 1864 году состоялась Женевская конвенция – кстати сказать, в год начала Великой войны исполнится ее полувековой юбилей, – внесшая известные ограничения в отношении воюющих сторон и начала гуманности в приемы войны. Акт лицемерия правительств, ибо правила ее плохо соблюдались во время войн последовавшего полстолетия и были попраны совершенно в мировой войне. Договоры о нейтралитете Бельгии и Люксембурга – «вы объявляете нам войну из-за клочка бумаги»… Причудливо изрезанная по живому телу ее народностей карта Малой Азии – в качестве компенсаций победителям… Подводная война, топящая мирные корабли с женщинами и детьми… Бороздящие тело осколки разрывных пуль… Отравление тела – удушливыми газами и души – ядовитою пропагандою…

Страны-буферы против вторжения вооруженной силы и вредных идей – то выручаемые, то предаваемые на поток… Торговля «хоть с каннибалами»… Готтентотская мораль держав по отношению к плененной России…

То ли еще готовится в тайниках кабинетов, мастерских и лабораторий ко дню грядущего международного столкновения – для истребления человечества!..

В свете этой жестокой действительности так неожиданно было натолкнуться, случайно, на позабытые строки русского военного мыслителя – М. И. Драгомирова, написанные им в 1902 году…

Во время австро-прусской войны 1866 года Драгомиров состоял военным агентом при прусской главной квартире. Передавшийся на сторону пруссаков венгерский генерал Клапка составил для Бисмарка обстоятельные и весьма резкие аттестации австрийских командующих генералов. Аттестации были напечатаны и опубликованы немцами; один экземпляр был предоставлен Драгомирову. И вот, вспоминая этот эпизод, М.И. сетовал на «бесцеремонность Бисмарка в выборе средств для достижения цели»… «На публичных чтениях в Академии я цитировал эти аттестации и одобрения за сие не получил. Тем менее, конечно, мог я предавать их тогда бумажной гласности»… Бисмарк, по словам М. И., «не остановился бы даже перед тем, чтобы взбунтовать подданных против их законного государя, если бы это понадобилось по ходу войны»…

Так рисовался Михаилу Ивановичу предел «бесцеремонности». Какой анахронизм для наших дней! Не превзойдены ли всякие пределы новейшими Бисмарками, безразлично – в военном мундире, в рубахе гитлеровца и в пиджаке социал-демократа. Да и не одними немцами, конечно… В этом деле с ними соперничают – не без успеха – многие другие. Под тихий рокот речей о пан-европейском союзе куются страшные орудия истребления. Право – ничто перед силой. Встает уже прямо вопрос: «Все ли дозволено в интересах нации?»

Политика обходит этот вопрос многоговорящим молчанием. Совесть говорит – «нет!» А жизнь отвечает – «да!»

И если мировая совесть не заговорит громче и решительнее, то мир увидит закат своей культуры.

Деникин А. Этика войны // Русский Инвалид. – 1931. – № 17.

Новые веяния в военном деле

Л. Зайцов

Пятидесятые годы

Слова, приписываемые маршалу Фошу о том, что каждая новая война начинается с того, чем кончилась предыдущая, – конечно, были начисто опровергнуты 2-й мировой войной.

Увы, эта традиция реминисценций поддерживается почти всеми высшими военными школами мира. Уж не говоря о доживших участниках 1-ой мировой войны, ведь участники 2-й, в подавляющем своем большинстве, твердо убеждены, что их опыт является основой стратегии и тактики будущего.

Конечно, приятно говорить (если не думать), что войны отжили свой век, так как техника разрушения достигла той степени, когда и победители и побежденные подвергнутся одинаковой участи. Участи – гибели не только материальных ценностей, но и цивилизации вообще. Однако наивно считать, как показывает опыт истории, что логика или даже простой здравый смысл руководят внешней политикой народов. Войны – подобны оспе, раку или туберкулезу в плане физиологическом. В плане социологическом – это, увы, неизлечимая социальная болезнь. И если медицина не только ищет, но порой и находит средства борьбы с этими болезнями, социология (эта «Золушка» науки) колеблется даже в определении войны, как закономерного или же как ненормального явления. Все же не политическое суесловие, а чисто научный подход к этому вопросу, как хотя бы, например, в труде профессора П. Сорокина «Social Dinamics», исключает всякие иллюзии в смысле возможности исчезновения войн из международного обихода.

Из этого, конечно, не следует, что война вероятна в ближайшие годы. В ближайшем будущем она, скорее, маловероятна. Но все же война остается и всегда останется в пределах возможностей. А если война как социальная болезнь все еще неизбежна, естественно встает вопрос, во что она может вылиться и к чему она приведет. Второй вопрос – о ее последствиях – никогда не интересовал, да и не будет занимать по свойству характера мышления политических «деятелей», т. е. тех, кто будут решать участь народов – начало новой войны. Об этом не стоит и говорить. Это – все равно, что воду лить в решето. Единственный реальный вопрос, это – во что она может вылиться и как ее придется вести.

И в этом отношении как будто повторяется та же ошибка, которая была так типична для подготовки 2-й мировой войны. Если большинство ее участников проглядели решающую для той эпохи роль броневых войск, сейчас все данные за то, что большая часть армий мира склонна проглядеть то, что обстановка снова изменилась. В военном деле, пока техника не стала в ней решающей, эволюция приемов ведения войны двигалась черепашьим шагом.

С той поры, как техника стала в военном деле ведущей осью, – эта эволюция все более и более ускоряется. 1-я мировая война меньше отличается от Франко-прусской (а прошло 44 года), чем вторая – от первой, 21 год спустя. Прогресс техники, конечно, не в смысле ее пользы для человечества, а в отношении ее чисто реальных достижений, подобен известному в физике «равномерно ускоренному» движению. К тому же это движение сейчас не только равномерное, а непрерывно все более и более ускоряющееся.

Мы живем в веке решающего значения авиации. Все эти набившие оскомину рассуждения о том, что пехота может «занять и закрепить захваченное», пора сдать в архив. Бесспорно, в этом есть большая доля правды, но не в этом – решение вопроса. Опасно, исходя из частных случаев, строить схему общего и основного. Ведь нельзя же, например, сейчас всерьез говорить об успехах Советской Армии в 1943–1945 гг., основанных якобы на «сталинской» идее решающего значения сосредоточения артиллерии. Только военная безграмотность (наряду, правда, порой с поразительной интуицией) Гитлера, как сейчас известно из напечатанных воспоминаний немецких генералов, допустила те прорывы германского фронта, которые можно было избежать применением «эластичной обороны». Но эти новые идеи не укладывались в мозгах «капрала I-й мировой войны»: «Ни шагу назад» – и в результате – Берлин…

Значение и решающая роль авиации – не столько в ее возможностях в смысле управляемых летчиками самолетов, сколько в тех горизонтах, которые ей открываются в отношении самолетов-роботов. И даже достижения ядерной («нуклеарной») физики – лишь орудия в плане развития телеводимых, т. е. управляемых не летчиком, а с земли, самолетов и ракетных снарядов. В них будущее, если уже не настоящее, в смысле развития военной техники.

Однако по старой традиции даже атомную энергию стараются запрячь в шоры старой тактики. Отсюда эти атомные 11-ти дюймовые пушки, которые либо начисто уничтожают и пехоту, и артиллерию противника, или же просто, что называется, голыми руками будут ими захвачены. И второе, если стать на точку зрения старой тактики, т. е. «пехоты – царицы полей сражений», для которой они создаются, – куда более вероятно. Да к чему же тогда и огород городить?.. Но такова сила традиции, т. е. инерции, что даже и новейшие достижения техники неудержимо стремятся уложить в «прокрустово ложе» старых привычных навыков… даже не идей!

Война же, в ее чисто военном аспекте, начинает обрисовываться в совершенно новом образе и обличии. Насколько можно судить, в меру человеческого, столь несовершенного, увы, предвидения, будущая война будет войной ужасающих разрушений издалека. Результатом введения в дело «роботов» (телеводимых самолетов и особенно ракет) будут разрушения в масштабе хиросимских, принимая Хиросиму и Нагасаки за минимумы.

…Но есть и другой аспект современной войны – ив этом ее военно-философский парадокс. Наряду со все ускоряющимся развитием военной техники, налицо и совершенно противоположное этому явление – все возрастающая роль партизанской или, по существу дела, самой примитивной формы ведения войны.

Не от славных русских партизан 1812 г. – Дорохова, Фигнера, Сеславина и других ведет свое родословие современная партизанская война. По существу дела, ее родоначальником является небезызвестный по русской гражданской войне атаман (или «батько») Махно. Его классический прием – партизанить, а затем распыляться по деревням, где его бойцы обращались в мирных поселян. Этот прием и создал представление о «неуловимости» Махно. И много, очень много неудач белых армий приходится занести на счет именно «махновщины». Как ни странно, прославившиеся в наполеоновскую эпоху испанские «герилльероры», т. е. испанская разновидность партизан, не сыграли почти никакой роли во время испанской гражданской войны в конце 30-х годов нашего столетия. Их возрождение относится ко 2-й Японо-китайской войне, тоже в конце 30-х годов.

Несмотря на подавляющее и техническое, и качественное превосходство японцев по сравнению с китайцами, овладев железнодорожными узлами и магистралями, японцы не смогли завоевать Китай. Конечно, Китай, как и Россия, в географическом смысле – «губка», которая впитывает завоевателя. Это бесспорно связано с иными, по сравнению с Европой, просторами этих стран-материков. Но и, помимо этого, самый прием рассасывания партизан в толще мирного населения составляет основу мощи этого движения.

Война 1941–1945 гг. на русской территории придала партизанщине еще больший блеск и значение. Не разделяя точки зрения официальной советской версии о «сталинском» руководстве и предвидении в смысле возникновения этого движения, нельзя все же отрицать того, что партизанское движение сыграло решающую роль в падении «морали» германской армии. Возникло оно, конечно, стихийно, но коммунистическая партия (а в то время Сталин и она были синонимами) правильно подметила все его значение. И не только подметила, но и сумела его использовать, оснастив его средствами связи, оружием… и политкомиссарами.

Казалось, что опыт и методы подавления Тухачевским «Антоновского движения» в начале 20-х годов дали ключ к решению этой проблемы. Однако события не оправдали этих предположений. Немцы справиться с партизанами до самого конца их пребывания в России не смогли. Попытки подражания русскому («советскому?») партизанскому движению в Западной Европе – лишь бледные и, по большей части, бездарные отзвуки того, что дало это движение на русской земле.

После 2-й мировой войны партизанское движение, несомненно, сыграло немалую роль в Корее и бесспорно является ключом к решению Индокитайской войны. Даже в Кении (британской колонии в Восточной Африке) движение «Мау-Мау», донельзя примитивное, по существу, требует наличия значительных британских вооруженных сил. И до сих пор еще что-то не видно, чтобы это движение было подавлено.

Этот протест слабых против современной военной техники как будто парадоксален, но он существует и отрицать его – все равно что не признавать фактов. В чем же дело? Не в том ли, что в век баснословного по сравнению, например, с наполеоновской эпохой, развития военной техники сильный, т. е. технически оснащенный противник подставляет слабому свою собственную слабую сторону. То есть, обладая почти неисчерпаемыми ресурсами современной техники, ведет войну по методам XIX и начала XX века. Все же «пехота – царица полей сражений», лишь заправленная пехотно-авиационным «ублюдком» – парашютистами. Как ни странно, нет даже русского существительного для названия участников воздушных десантов. Кстати, и «десант»-то тоже никакого отношения к русской речи не имеет. Это, как наша страсть называть «тет-де-поном» предмостное укрепление, и имена же их Ты, Господи, веси! А сколько у нас таких военных «терминов»!

Это значение партизанщины проглядели все. Настолько оно не укладывается в привычные шоры шаблонных принципов и приемов ведения войны. Вкратце, в самом конце своих текстов, уставы и учебники тактики его минимизировали под термином «малой войны». То есть как нечто второстепенное, но не нарушающее правовых приемов ведения войны. Но можно ли пройти мимо явления, которое оказало и оказывает почти что решающее влияние на ход военных действий?

С одной стороны, буйный рост военной техники, а с другой – возвращение к самым примитивным приемам ее ведения. Телеводимые и реактивные самолеты и ракеты, атомные бомбы и наряду с ними – мины кустарного производства и укороченные винтовки – «обрезы», как их называли в Сибири, да и на юге России тоже.

Как же связать эти два столь противоположных приема ведения современной войны? В чем же синтез? Вопрос этот далеко не простой, и если еще трудно сейчас дать на это ответ, задуматься над ним стоит, и даже очень стоит…

Итак, с одной стороны – достижение военной техники, превзошедшее и превосходящее все наши обычные представления. С другой – кустарная партизанщина. Развитие техники, в принципе, сейчас не ограничено. Партизанская же война в своем развитии, по самому своему существу, – ограничена. В этом-то, сдается, и лежат пути решения вопроса о ведении будущей войны. Партизанщина обречена, если противная сторона поймет, что в век телеводимых самолетов и ракет, атомных и термически атомных («водородных») бомб нет смысла вести войну, базируясь на принципах ее ведения, данных Мольтке, или даже – на бессмертных примерах Суворова. Всему – свое время. «Всему свое время – время всякой вещи под небом» (Экклезиаст, 3, 1).

Если, обладая всей полнотой современной техники, военный аппарат будет базироваться на приемах доавиационной и доатомной стратегии и тактики, – ясно, что ничего, кроме конфуза, из этого не получится. Но как из этого тупика выйти? Строить новое здание военного искусства руками строителей, которые выращены, воспитаны и проникнуты принципами старой, отжившей традиции военного дела, – задача как будто безнадежная.

По счастью (или, собственно, по несчастью, когда дело идет о такой абсолютно аморальной вещи, как современная война), нет пределов приспособляемости человека. Мы плохо осведомлены о том, что в узком отношении думают и делают в СССР. Но, несомненно, что-то там делается. Зато мы знаем, что в США военное мышление в этом смысле, безусловно, решительно переключается со старого на новое. Западная Европа (кроме Великобритании) – эта цитадель консерватизма во всех смыслах – как всегда, за последнее время, плетется в хвосте… и этим даже как будто гордится.

И вот, несмотря на все славное наследие западноевропейской цивилизации в ее военном аспекте, приходится признать, что что-то в ней неладно и что нужно кое-что или почти все в ней переделать наново. Но как? Кроме англичан ни у кого из европейцев нет атомных (не говоря уже о водородных) бомб, ни телеводимых ракет. Все та же пехота, да американская, и то даже не первого, а, скорее, второго сорта техника.

Суть дела, однако, не столько в технике – Западная Европа может ее создать сама (пример тому Великобритания), а в революции в смысле военного мышления. И это технически, конечно, гораздо проще; но психологически – много сложнее. Атавизм, который не играет абсолютно решающей роли в таких странах, как США или СССР, – живуч и силен в Западной Европе. И выкорчевывать его – дело нешуточное.

Вся проблема сейчас в том, что возможность оккупации Западной Европы относится к категории, пожалуй, сейчас, если не вероятностей, но все же возможностей, а оккупация СССР и Китая по опыту Наполеона, Гитлера и японцев – невозможна. Партизанская война в России может подорвать силы захватчика, а в Западной Европе – это не больше, чем самообольщение.

Представим себе на минуту возможность 3-ей мировой войны (от чего, конечно, Боже нас упаси!) – о партизанской войне в Западной Европе серьезно говорить не приходится. Разве что в советских тылах и то… это скорее гадательно. С другой стороны, конечно, центр тяжести войны перенесется на действия воздушных сил по кратчайшей линии через Северный полюс и на воздушные же атаки по прикаспийскому нефтяному бассейну СССР.

Теоретически вывод из строя основной нефтяной базы СССР (прикаспийский район) сводит на нет возможность ведения войны СССР, как это уже случилось с Германией в 1945 году. Однако «радары» в своем послевоенном развитии и некоторые другие современные приема воздушной обороны значительно упрощают неразрешимую задачу во время 2-ой мировой войны – задачу защиты определенного ограниченного района. В то же время достигнутые, но не использованные немцами в самом конце последней войны усовершенствования в области техники подводного флота грозят совершенно изменить характер военных действий на море. От линейных кораблей приходится переходить на авианосцы.

И на море, как на суше, самолет вытесняет и заменяет прежнюю опору флотов и армий (надводные корабли и сухопутную армию).

А раз это так, не пора ли перевести стратегическое и тактическое мышление со старых рельсов на новые? То есть полагая в его основу действия авиации и приспособляя к ней действия надводных военно-морских и сухопутных вооруженных сил.

Между тем до сих пор в области военно-научной мысли мы видим как раз обратное. И не в этом ли тот парадокс, что в Индокитае современную технику бьют вьетнамские партизаны. А Корея? Ведь если приспособление пехоты (и артиллерии) к новой эре военного искусства – воздушные десанты – из «пехотно-авиационного гибрида» переключится на подсобное к авиационной войне применение этих родов войск – не лежит ли в этом один из путей обновления военного дела?

Тем более сейчас, как мне кажется, нужно всячески подчеркивать, что времена опять изменились. Что нельзя сейчас поддаваться исторической традиции, в корне расходящейся с достижениями современной военной техники.

В сопоставлении человек – техника, человек (его свойства) – величина постоянная, а военная техника – величина переменная. Со времени изобретения огнестрельного оружия до появления двигателя внутреннего сгорания (танк, подводная лодка и самолет) прошли века. Ясно, что в подобном медленном темпе развития техники величина постоянная – человек казался чем-то основным, а техника лишь чем-то подсобным. Сейчас это изменилось, и соотношение как раз обратное. И из этого нужно сделать соответствующие выводы. И пусть не говорят, что раз солдат не хочет драться, никакая техника не поможет. Драться никакой солдат (кто служил в пехоте, особенно хорошо знает) вообще не хочет. Драться – приходится. И еще покойный генерал Н. Н. Головин всегда настаивал на том, что у бойца, снабженного более совершенным оружием, мораль, естественно, будет выше, чем у солдата, чувствующего свою техническую слабость.

Совершенно отменные издавна качества русского солдата, доказанные военной историей последних столетий, сдали в 1915 году и сказались еще в 1916-м, когда техническая слабость русской армии эту «мораль» подорвала. Неслыханные в русской военной истории массовые сдачи в плен, достигшие почти 2,5 миллионов, только и можно приписать этому. А в 1941 году? Конечно, не все миллионы сдававшихся в плен можно объяснить только стремлением русских крестьян избавиться от колхозного ига. Одной, и притом немаловажной причиной, была и техническая слабость советской (в то время еще Красной) армии в начале 2-й мировой войны.

В сращении путей старой традиционной стратегии и тактики с новыми достижениями военной техники и в то же время несомненным ростом значения партизанщины и завязывается тот узел, который так трудно сейчас развязать. Да я на это и не претендую, мне только хочется отметить тот кризис в области военно-научного мышления, который так типичен для эпохи после 2-ой мировой войны. И при этом сторонники старины и новизны не столько сталкиваются в смысле чего-то положительного, сколько стремятся доказать: первые – неизменность «основных принципов военного искусства», а вторые – их чисто относительную ценность. Но не на чисто отвлеченных принципах (школа у нас Жомини и Леера), а на реальных возможностях данной эпохи выковываются приемы ведения войны.

Мы живем не в эпоху Суворова или Наполеона. «Кибернетика» (т. е. наука об использовании наиболее совершенных счетных машин) имеет сейчас гораздо большее значение в военном деле, чем, например, искусство верховой езды или стройность сомкнутого строя.

Известный американский генерал Брадлей в своих воспоминаниях очень метко оттенил те несообразно большие потери, которые несла пехота во время 2-й мировой войны. Эти потери выразились для «чистой пехоты» (в американской дивизии на 14000 человек приходилось 3240 пехотинцев), по опыту боев в Нормандии, в 83 % ее состава. Так, например, за 15 дней, осенью 1944 года, 30-я пехотная американская дивизия понесла потери, достигавшие 25 % всего ее состава (но до 90 %, если считать потери только ее стрелковых взводов, т. е. «чистой пехоты»). И это в 1944 году, когда германская армия уже выдохлась, и при наличии подавляющего превосходства англо-американской авиации над немецкой. Эти цифры слишком красноречивы, чтобы можно было пройти мимо них и от них отмахнуться.

Воевать пехотой во второй половине XX века – все равно что посылать людей не в бой, а на убой. И притом бесцельно, т. е. подставляя свою слабую сторону и не используя сильной. Все это та же эволюция, которая сказалась уже во время 1-й мировой войны в отношении атак в конном строю. Наша гражданская война это явление несколько затушевала. Но это не доказательство… То же самое происходит сейчас при базировании организации современных армий на пехоте и артиллерии.

Вся суть в том, что армию и флот нужно сейчас строить исходя из решающего значения авиации, лишь приспособляя к ней старые роды войск. И то эти старые роды, войск нуждаются еще в каком-то омоложении.

Бензин и развитие военной техники и промышленности, а не людские ресурсы в век авиации являются решающими. Между тем все мы привыкли считать «на дивизии», а в стратегическом масштабе, базируясь на контингентах, т. е. на наличии живой силы.

Сейчас война ведется не столько людьми, сколько машинами. Возвращаясь к противоречию между развитием техники и кустарной партизанщиной, нужно ясно себе отдать отчет, что изречения вроде «полководцу – полная мочь», несмотря на огромнейший военный авторитет ее автора, сейчас устарели.

Толковать их можно лишь в очень ограничительном смысле – примат политики и экономики над стратегией сейчас неоспорим.

Войны сейчас ведут не только армии и флоты, как это имело место еще в XIX и в начале XX века, а народы. Армия и флот лишь одно из выражений национальной мощи. Прошли те времена, когда послы даже не покидали столиц враждовавших между собой государств. Бесследно исчезло, после 2-х мировых войн, и различие между мирным населением и армией и флотом. Подводные лодки топят и военные корабли, и «купцов» (т. е. торговый флот). Авиация бьет не только по войскам, но уничтожает и мирное население (Лондон, Гамбург, Дрезден, даже бенедиктинский монастырь Монте-Кассино). Полководец – больше не первая и единственная фигура в ведении войны, а лишь одна из фигур, и порой даже далеко не первая. Политические ошибки – разительный тому пример – формула Ф. Д. Рузвельта в Касабланке о сдаче на милость победителя, «unconditional surrender», – стоили союзникам потоков крови, далеко не соизмеримых с последствиями стратегических ошибок, например, 1944 года. Заминка в доставке бензина заставила тогда принять одно из альтернативных решений – вместо снабжения ген. Паттона (этого еще недостаточно оцененного генерала, так остро чувствовавшего биение пульса современной войны) бензин дали ген. Монтгомери. И в результате – Аригейм! Но если это решение отложило сдачу Германии на несколько месяцев, – Касабланка отсрочила его на добрых 2 года. А директивы Гитлера в отношении обращения с русским населением или неприятие плана Черчилля о высадке на Балканах? Их можно привести десятки. Как ничтожны, по сравнению с ними, потери, вызванные неправильными стратегическими решениями!

Итак, политика – экономика – стратегия совместно ведут сейчас войну. Роль каждой из них в известный период войны становится решающей И как это ни странно, руководящая роль реже всего выпадает сейчас на долю стратегии. Бутада (фраза, сказанная в раздражении – Ред.) Клемансо, что война слишком серьезная вещь, чтобы ее ведение поручать генералам, сейчас в какой-то мере оправдывается

Политика, экономика и стратегия – эта триединая формула далеко не так проста Тем более, что для нее нет исторических прецедентов И тем не менее – это основа современного ведения войны

Блестящий английский военный писатель – Лиддел-Гарт в своей книге «The Other Side of the Hill» очень верно подметил в своих беседах с пленными немецкими генералами точку зрения Гитлера «Фюрер», вероятно интуитивно, отдавал себе отчет в том, что германские генералы мало что смыслили в экономике. Так, например, ген квартирмейстер Ставки ген Блументрит довольно наивно признавался в полном своем неведении о наличии одной из двух баз добычи марганца в России – в Никополе. Но Гитлер был все-таки примитивом. В 1941 году, вместо движения на Москву, он повернул южную группу армий (Рундштендта) на Украину и Крым, чтобы владеть тем «авианосцем» (Крым), который якобы грозил румынской нефти в Плоешти. Между тем Германия фактически воевала на синтетическом бензине. И пока союзники не догадались в 1944 году эту базу уничтожить, румынская нефть играла более чем скромную роль. Тут налицо и экономическая наивность военного руководства и безграмотность в области экономико-политической.

Но наряду с этим, имеет место и обратное. Пресловутый атлантический оборонительный пояс («Atlantikwall»), возведенный организацией (чисто штатской), тогда был, конечно, с военной точки зрения, абсурдом. Это было в общем повторением совершенно устаревшей уже в 1939 году концепции линии Мажино (военный министр – и сержант по своему рангу.) Конечно, тут вина не столько Мажино, сколько его военных советников. Но в этом-то и драма, что политики ничего не смыслят в стратегии, а военные – в политике. Но зато и те и другие, как правило, мало понимают в экономике А экономика играет все большую и большую роль.

В то же время, для того чтобы стать полководцем, нужна все-таки довольно серьезная подготовка, особенно учитывая овладение современной, далеко не примитивной техникой. Экономика же целиком вручается политикам. Для того же, чтобы стать политическим деятелем, достаточно лишь собрать нужное число голосов людей, в своем большинстве в экономике ровно ничего не смыслящих. Выход только в объединении этих трех ипостасей – политики, экономики и стратегии, – единого ведения войны. И если политика и стратегия как-то все-таки начинают сейчас сопрягаться, экономика все еще не признается ими равноценной.

Не в этом ли лежит то неустройство в руководстве современной войны, которое так типично для второй половины XX века?

Все же эмпирически, т е опытным путем, этот вопрос как-то пытаются разрешить. Эмпирические решения, столь близкие сердцу англосаксов (и нашему тоже) и столь противные картезианскому мышлению – единственно возможный сейчас путь. Но как трудно переубедить специалистов военного дела, что не им только принадлежит руководство ведения войны!

Как просто этот вопрос решали в 18 веке, да еще и в 19! Для ведения войны нужны три вещи «деньги, деньги и деньги», – говорил Фридрих Великий. В XX веке войны ведут в кредит за счет будущих поколений и разорения владельцев государственных ценных бумаг, не говоря уже о собственниках кредитных билетов. Превосходство – в живой силе («les gros bataillons ont toujours raison»), подчеркивал Наполеон Так ли это сейчас? Не оснащенные техникой полчища – не гарантия победы.

Английское золото и русский солдат при содействии испанцев сломили могущество Наполеона. Тот же русский солдат, но уже не золото Америки, а ее техника и экономическая помощь победили Гитлера. А с Японией американцы справились сами. В самом конце XIX столетия некий банкир Блиох, завербовав целый ряд военных специалистов, написал объемистый труд, доказавший невозможность войны по финансовым соображениям. Теперь это кажется просто бредом сумасшедшего даже после 1914 года, не говоря уже о 1939-м. Существовала и очень популярная в самых высших военных кругах России теория о том, что аграрная страна имеет все преимущества в ведении войны перед страной промышленной. 1915 год поставил над этим точку и, конечно, навсегда. До большего непонимания существа современной войны трудно договориться. Но, что удивительно, это то, что подобная архаическая точка зрения могла руководить русской военной мыслью еще накануне 1-й мировой войны. Так и сейчас мне кажется, что многие и многие продолжают думать, что в общем ничего не изменилось и что ведение войны – это лишь сочетание политики и стратегии. Одни ставят политику на первое место, другие, по старинке, – стратегию. Но и те, и другие по большей части забывают об экономике.

Между тем сейчас только в сочетании политики, экономики и стратегии и лежит путь руководства ведением современной войны. Да еще, пожалуй, экономику и политику теперь нужно поставить впереди стратегии. Значит, нужен какой-то коллектив, в котором все три ветви должны быть координированы. Кто и как этим коллективом может и должен руководить – большой вопрос. И как будто все больше и больше это руководство переходит к экономике.

Демократии и диктатуры в наше время, как это ни странно, более или менее как-то все-таки уживаются. Но не в этом суть. Типичны для второй половины XX века не демократии и диктатуры, а все более обрисовывающаяся новая эра – технократии, одинаково поглощающая обе эти разновидности политических режимов И в ней экономика является ведущей осью.

Зайцов А. Новые веяния в военном деле / Русская Правда – 1954–№№ 6, 8–12

Сущность стратегии малой войны

Б. Хольмстон-Смысловский

Я постараюсь здесь изложить самую, так сказать, сущность стратегии этой войны, и ее оперативные задачи и возможности. Классические Канны являются редко досягаемым образцом военного искусства. В немецкой академии генерального штаба специально «натаскивали» в этом направлении, и этот метод тактического боя был излюбленным приемом германского оперативного искусства. Глубокий охват обоих флангов противника в первую мировую войну – пехотной массой при поддержке нащупывающей кавалерии, а во вторую мировую – танковых армий с моторизованной пехотой, – доминирующей нитью проходит в маневренный период обеих великих войн. Результатом сжатия охватывающих клещей была цепь тактических и оперативных «котлов» на западном и, в особенности, на восточном фронте, которая дала германскому военному командованию целый ряд блестящих побед во время «блиц-фельдцугов».

Опыт войны показал, что проведение этой операции, если противник недостаточно расстроен предыдущими боями, требует больших жертв и что даже при полной удаче не позволяет продержаться на занятой территории долгое время, т. е. не дает желанного тактического углубления предела тактического или оперативного прорыва-охвата. В стратегическом значении воздушные десанты своих войск во вражеской стране вообще не представляют никакой ценности. В стратегии глубина прорыва-охвата разыгрывается на огромных пространствах и по самой своей сущности требует долгого времени, а потому не поддержанные населением десантные части будут всегда уничтожены подошедшими резервами. Для расширения предела стратегического наступления необходимо создать в тылу противника солидно организованное восстание, революцию или партизанское движение, поддержанное сбрасываемым десантом регулярных войск своих же, обученных этому делу отрядов, а не введение в бой на глубоких тылах противника отдельных регулярных частей, чуждых местному населению неприятельских сил Совершенно правильное понимание этой военной истины, и зародило в Советской академии Генерального штаба науку о стратегии малой войны. Каждый строевой офицер, командир роты, батальона или полка и каждый генерал, будь то командир дивизии или корпуса, знает, что каждое тактическое наступление, даже очень удачно проведенное и резервами поддержанное, постепенно выдыхаясь и захлебываясь, в конце концов останавливается, и требуется много времени и новой подготовки Для его продолжения или, вернее, для организации последующего.

Ту же военную истину знает каждый генерал, командующий армией или главнокомандующий фронтом. Верховный главнокомандующий и ставка часто переживают тот стратегический кризис, который современная военная наука называет кризисом «стратегического предела»… Я надеюсь, примерами дать читателю почувствовать и практически понять, что генеральные штабы понимают сегодня под стратегическим пределом. Каждое наступление и каждая кампания имеет свой исторический стратегический предел. Стратегическим пределом всей военной карьеры Наполеона была Москва, и после нее звезда его неудержимо покатилась вниз. Стратегическим пределом военного успеха немцев в первой мировой была река Марна, и все, что было потом, это только попытка во времени выиграть то, что было окончательно проиграно на полях сражений. Стратегическим пределом германского наступления во второй мировой был Сталинград и Эль-Аламейн в Африке. Дальнейшее положение могло спасти только новое решающее оружие, но продукция его не успела развернуться до весны 45-го года.

С большим военным талантом разработанные Советами теория, а главное, практика стратегии малой войны, служат, главным образом, средством углубления стратегического прорыва-охвата, а при ведении этой войны в огромных масштабах – средством расширения так называемого стратегического предела всей кампании.

Действительно, как мы уже видели, воздушные десанты даже первоклассно обученных и специально для этого отобранных войск не играют в стратегии никакой роли, ибо эти части, сброшенные в чужую страну и не поддержанные местным населением, не могут держаться месяцами в ожидании подхода своих армий, а потому их работа ограничивается тактическими ударами или сравнительно неглубокими оперативными прорывами.

Совсем иначе пошла мысль Красной Армии. При отступлении своих войск в глубь государственной территории, разрозненные и разбитые части собираются в лесах, болотах и горах и вообще в подходящей для этих действий местности, и там при помощи сброшенных десантов образуется костяк будущего партизанского движения. Кадр растет за счет притока добровольцев местного населения, дезертиров, отсталых, бежавших пленных и, достигнув известной силы, выделяет органы управления данной местности и приступает к мобилизации. Отряды устанавливают связь по радио с центрами, и при помощи воздушного флота начинается регулярное снабжение их оружием, деньгами, медикаментами, а если это нужно, то и питанием. Нормально партизаны питаются за счет «благодарного населения». Налаживается связь с соседними партизанскими отрядами, и постепенно, покрывая целой сетью пространство в сотни верст и получая из единого центра оперативные директивы, создается в тылу противника новый фронт, часто, как было на востоке во время второй мировой, фронт на протяжении тысячи верст и силою около 200 тысяч бойцов, т. е. создается фактор уже не тактического, а стратегического значения.

Это – на своей территории. По тем же образцам строится партизанщина в тылах действующего противника, на его собственной территории. Сбрасываются десантные части как хребет для будущих добровольцев и мобилизованных, но разница между нормальными парашютными командами и этими заключается в том, что этот хребет составляется из специальных партизанских бригад, выученных в соответствующих советских школах и состоящих из коммунистов той же национальности, где предполагается организация данного партизанского движения. Такой хребет не является чуждым органом в тылу данной нации, а наоборот – зародышем или ядром всего недовольного и ферментирующего в теле собственного народа. Этот способ организации саботажей, диверсий, отдельных восстаний, большего или меньшего партизанского движения дает все шансы на подготовку грандиозной операции общестратегического значения на огромных пространствах и во времени мало ограниченном. Партизанщина данного характера служит фундаментом к вспышкам, при благоприятных условиях – общей всенародной революции. Современная партизанщина является не чем иным, как новым видом передвижных полевых крепостей в тылу сражающегося противника. Партизан сравнительно легко разогнать, но их очень трудно разбить. Прекрасно организованные и очень подвижные, насыщенные специальным автоматическим оружием и созданные для непрерывной активной работы, но не для упорных боев за рубежи, партизаны обыкновенно внезапно появляются и так же внезапно исчезают, распыляются, чтобы вновь соединиться в другом месте, то есть непрерывно строят в тылу противника сеть непроходимых рубежей, фортов или местностей и этим стесняют его свободу передвижения и маневра. Другими словами, в современной войне к ним, к этим подвижным крепостям, перешла роль тяжелых и постоянных крепостей эпохи прошлого столетия и начала нашего.

Крепости загораживали дороги, стесняли передвижение, связывали часть войск, вылазки беспокоили тылы неприятеля. Могущество современного огня разбило железобетон. Роль постоянных крепостей сделалась крайне ограниченной, и их заменили после первой мировой так называемые «укрепленные линии». Классическим примером была линия Мажино. Вторая мировая доказала и их несостоятельность. Теперь в современном партизанском движении мы имеем последнее слово военной техники, передвижную полевую крепость, которая так же, как ее предшественница, загораживает дороги, делая их непроходимыми, стесняет гарнизоны, Горы, лес, болота, острова, руины городов – все это теперь форты или, вернее, точки опоры партизан, а легкость их организации и маневра делает их малоуязвимыми и нейтрализует перевес огня наступающего противника. Раньше пробивались через валы, потом через бетон крепостей, много позже – через укрепленную полосу, теперь будем пробиваться, как показал опыт последней войны, через пространства, кипящие партизанами, саботажниками, через очаги сопротивления, восстания и революции.

На помощь партизанам приходит автоматическое легкое оружие и тактика современного боя. Огонь заставил царицу полей из сомкнутого строя рассыпаться в цепь. Цепь перешла в отдельные звенья, пока не появилась на полях боя артиллерия, непосредственно идущая в атаку. Современный танковый и моторизованный бой, поддержанный огнем воздушного сопровождающего флота, – это уже не артиллерийская подготовка или сопровождение огнем атакующей пехоты, нет, это уже сама артиллерия наряду с пехотой ведет непосредственный бой.

Это положение заставило переменить тактику боя, и сегодня на опустевших полях он фактически ведется позиционными перебежками, т. е. от рубежа до рубежа.

Введение в бой дальнобойной артиллерии, т. е. ракетной, а также, кроме сопровождающего, тактического воздушного флота, флота далекого радиуса или стратегического, да еще вооруженного атомной или бактериологической бомбой, аппаратом космических лучей, – все это заставит изменить не только тактику боя, но и саму оператику. Опустеет не только поле непосредственного боя и его ближайшие тылы, но и все оперативное предполье с пунктами концентрации и глубокого тыла. Последние американские маневры потому и провалились, что командование и войска к этому новому способу передвижения, сосредоточения, разворачивания и боя были совершенно не приготовлены. Как раньше в тактике, так теперь и в оператике, передвижение и бой будут идти на, так сказать, оперативных рубежах при огромной видимой пустоте. Чувство физического плеча отходит в область предания. Вот тут-то, разбросанные очаги партизанского сопротивления, по всему фронту и тылу, задерживающие, фланкирующие, расстраивающие, и будут давить всей своей тяжестью на работу нормальной, так называемой, классической стратегии. Удары пойдут против командных постов, органов связи, транспортных колонн, железных дорог, амуниционных и других складов военного или гражданского снабжения. С огнем и взрывом полетят в воздух военные фабрики, железнодорожные станции, мосты, электрические, газовые, телефонные станции. Будут всюду и везде заложены на огромных пространствах минные поля и организованы акты террора и саботажа.

На помощь партизанам пришли два фактора: легкость, а вместе с тем чрезвычайная сила огня современного автоматического оружия и пустота тактического поля боя. Кроме того, средства связи и снабжения, радио дают возможность держать связь за сотни и тысячи верст со своим командным центром, а аэроплан, как показал опыт последней войны и в мирное время блокада Берлина, разрешил вопрос путей сообщения, баз и питания. Максима, что армия не может продвигаться, не имея обеспеченных путей сообщения, транспорта, баз, средств питания и так далее, продолжает быть правдой, но уже в сильно ограниченных размерах. Склады могут быть при этом способе войны заранее подготовлены на своей или на вражеской территории, связь держится через радио и аэропланы. Дальнейшее снабжение дает «благодарное население» или очаги пятых и шестых колонн, или, для обороны, по трудно досягаемым небесным путям, воздушный флот. В Демьянском котле три немецких корпуса сидели почти девять месяцев. Польское подпольное движение в занятом немцами городе Варшаве организовалось и снабжалось, и подготовлялось к удару из Лондона. В соответствующий момент оно его нанесло. О силе его можно судить уже по тому, что продолжалось оно 6 недель, и со стороны немцев были выдвинуты танки и штурмовики Люфтваффе.

Я взял только эти два наиболее ярких примера малой войны, ибо первая велась в почти открытом поле, а вторая – в европейской столице. Других примеров, начиная от Тито, советских партизан, французских маки и т. д., можно приводить без конца, ибо вся последняя война была полна примерами, где классическая стратегия перемешивалась со стратегией малой войны и была грандиозным историческим выступлением в эпоху новых войн, в эпоху соединения войны национальной с войной классовой.

Этим и, главным образом, только этим будет сильно отличаться от всех предыдущих третья мировая. Это гениально понимают Советы. Стратегия малой войны будет на каждом шагу влиять на классическую стратегию, ибо первая является стратегией классовой войны, а вторая, классическая, представляет собою стратегию войн национальных, и весь вопрос в том, какая из войн будет преобладать в будущем международном вооруженном конфликте. <…>

Могущество техники играет огромную роль в современном вооруженном столкновении народов, однако нельзя забывать самой основы, т. е. сущности войны, а именно: что солдат в бою, рабочий на фабрике, ученый в лаборатории, хирург в госпитале и пропагандист за газетой – это все люди, и что именно эти люди и приводят в движение все сложные машины нашей современной цивилизации, и от вопроса, будет ли эта могущественная машина работать без перебоя, исправно или нет, зависит жизнь миллионов людей, выигрыш или проигрыш огневой войны и судьба многих наций.

Вот почему дух или вернее психологическое состояние бойца в наш век огневой и механизированной войны продолжает играть решающую роль, и от него, от этого духа или от психики бойца зависит окончательное решение боя. Зависит, будет ли армия организованной вооруженной силой или только «собранной толпой». Все это чрезвычайно важно не только для классической стратегии, но и для учета стратегии малой войны. <…>

Духовно-психологические качества армии – это тот фундамент, на котором строятся все остальные факторы военного дела, ведущие армии к блестящим победам или к тотальным поражениям, и вот почему идеологически-пропагандная обработка является чрезвычайно важной и неотъемлемой частью работы по подготовке к войне не только армии, но и всей нации. Основные законы стратегии требуют свободы воли и маневра, а потому инициатива должна быть захвачена и удержана на протяжении всей кампании. Война, как мы уже говорили, – это борьба двух воль, где каждая сторона желает господствовать над противником, но господство дается только решающим ударом и смелым наступлением. Оно достигается армиями, воспитанными в наступательном духе. Оборона является исключительно вспомогательным действием и служит только для выигрыша времени. Наступление и только наступление сможет решить участь боя, сражения и всей войны. Для наступления, кроме материальных возможностей, необходимо, прежде всего, чтобы дух господствовал в рядах войск, и наша воля – над волей противника. Необходимо ясно знать и в области принципа, и в области стратегии: какова моя главная задача, а уже только потом думать над тем, как сможет противник покорить мою волю и помешать мне в моих государственно-стратегических или оперативно-тактических планах. Смертельной ошибкой является привычка, распространенная во многих армиях: сначала решать задачу за противника, т. е. залезать в стратегически оперативные дебри, часто на основании неверных разведывательных сведений, чтобы составить себе предвзятое мнение о планах, силе и возможностях неприятеля, и на основании этой предвзятости ковать свое собственное решение. Это прямая дорога к поражению. К победе идут иными путями. Сначала надо ясно и определенно выразить свою волю, искать господства над противником, а потом уже думать, чем может он помешать мне. Дух, воля, план, разведка и расчет, т. е. подготовка своего сокрушающего удара, а потом резервы, меры противодействия или, вернее, обеспечивания свободы своей воли и своего маневра. Армии должны натаскиваться и воспитываться только в исключительно активном духе, а если иногда и приходится переходить к обороне, то никогда к пассивной, а всегда к активной, с глубокой верой, что это только временно для выигрыша известных возможностей, концентрации или ожидания результатов активных ударов на иных участках огневого фронта…

Координация огня и маневра, т. е. механики и человека, – вот тот путь военного равновесия, по которому сегодня должна идти мысль военной науки. Сегодня после всех предварительных фаз боя огонь и пехота идут впереди, наносят последний удар, занимают, закрепляют и удерживают: в тактике – позиционные рубежи, в оператике – поля сражений, а в стратегии – государственные территории. Самый могущественный огонь, хотя бы даже атомного воздушного флота, будет требовать маневра и продвижения. Изменились виды огня, формы борьбы, тактика боя, отчасти оператика и некоторые принципы стратегии, но самая сущность войны осталась непоколебимой – это неизменный принцип суворовской науки побеждать, а именно: вперед, пуля дура, а штык молодец! Нужно глубоко задуматься над этими словами, ибо в них кроется глубочайшая военная истина. Это не презрение к огню или к технике, а только поиски в краткой формулировке дать почувствовать сущность боя, понять, что после каждой подготовки, будь то стрельба из луков, самострелов, кремневых ружей, пулеметов, легкой или тяжелой артиллерии, тактического или стратегического воздушного флота, ракет, насыщенных бактериями или газами, – все равно нужно идти всегда вперед и штыком, вернее, маневром и движением, довершить начатое. Суворовская истина осталась вечной и неизменной. Современный огонь, дав сильное средство в руки наступающего, одновременно так же усилил и оборону, потребовал выработки самостоятельности и инициативы у младших и средних начальников, но вместе с тем, как никогда, во всей своей силе и ответственности выдвинул вопрос создания жестокой идеологической дисциплины и строжайшей всеобъединяющей единой военно-политической доктрины, без которой сегодня воевать нельзя, ибо без нее нельзя координировать все разнородные части современной машины сегодняшнего вооруженного столкновения, тем более, если оно должно разразиться в мировом масштабе. Время старых школ, привычек, традиций и шаблона прошло безвозвратно. <…>

Хольмстон-Смысловский Б. Избранные статьи и речи. – Буэнос-Айрес, 1953. – С. 61–75.

Лик современной войны

Е. Месснер

О стилях войны

В книге Бытия сказано: «…И увидел Бог все, что Он сделал и вот, хорошо весьма. И был день и была ночь. День первый».

И устроил Бог жизнь на земле, положив – в неизъяснимой для нас премудрости – в основу строения жизни борьбу за существование. Но, давши тварям в закон жизни умерщвление, Бог воспретил неоправдываемое истребление. Только две твари нарушают это воспрещение: четвероногая ласка и человек. Ласка убивает больше, чем может съесть, и неистовствует в бесцельном убийстве. Человек временами убивает больше, чем то оправдывает борьба за существование. Убивает из ненависти, которая не от Бога и противна Богу, которая от Сатаны и приятна Сатане.

Война – одна из форм борьбы за существование. Пока ее не устранят другие формы, она дозволена Законом Жизни. Но не всякий способ воевания дозволен. Не дозволена война в стиле ласки.

Каждой фазе развития человеческой морали соответствует особый стиль войны. В эпоху рыцарства и чести сражения подобны турнирам, на которых регламентирована мера кровопролития. В эпоху религиозного фанатизма – исступленное братоубийство, Варфоломеева ночь и король, из окна своего дворца подстреливающий собственных подданных, бегущих улицами в поисках спасения от королевских убийц. В эпоху деспотического свободолюбия после Французской революции разыгрывались сражения – Аустерлиц, Бородино, – кровопролитностью своею превзошедшие страшные сечи орд глубокой древности.

В век гуманитарного либерализма – XIX в. – происходит укрощение войны: Царь Александр I провозглашает человеколюбие, Царь Николай II созывает международный съезд в Гааге, создается Красный Крест. Но с XX веком пришла эпоха воинствующего пацифизма: пацифисты войнами пытаются искоренить милитаризм и во имя человечности придают своим войнам сугубо бесчеловечный стиль.

Стиль современной войны – истребление. Стиль ласки. Как Инквизиция ad maiorem Dei gloriam избивала людей, так Пацифизм ad maiorem Hominis gloriam истребляет человека массово и мучительно. Из-под спуда тысячелетий пацифизм извлек военный принцип «на войне все дозволено» и этим упразднил – если не формально, то фактически – и воинскую честь, и благороднейшие воинские традиции, и Красный Крест, и завет Иоанна Крестителя воинам: «Никого не обижайте».

– В 1754 г. в битве у Фонтерай лорд Гай, командир английской гвардии, крикнул командиру французских гренадеров графу д’Отрошу: «Пусть ваши люди стреляют!» – «После вас!» – ответил француз, и залп английских мушкетов повалил первую линию гренадеров Франции. Так воевали встарь. А теперь пацифист Черчилль блокадой обрекает все население Германии на голод. Он же подвергает ее террористическим бомбежкам, а пацифист Эйнштейн дает в руки пацифиста Рузвельта бомбу, «пацифически» истребившую население Хиросимы и Нагасаки.

Дилетанты-стратеги, невежественные в военном деле, но изощренные в партийно-политической борьбе и поэтому обладающие резиновой совестью, ухватились за Людендорфов термин «тотальная война», и войны пошли путем тотальной свирепости. Однако словами «тотальная война» первоначально определяли войну всеми силами. Это значит: не только солдат и матрос в бою должны добывать победу, но и машинист на паровозе, и рабочий у станка, и рудокоп, и чиновник, и учитель – словом, все должны, каждый в своей области, способствовать достижению победы и все должно быть жертвуемо для победы – богатство богатых, скудность неимущих, знание ученых, дарование писателей, самаритянство женщин.

Но понятие «война всеми силами» подменили другим: «война всеми средствами». Масоны переняли у иезуитов безнравственный принцип «цель оправдывает средства», и вершители судеб современного человечества, стремясь к целям якобы высоким, повелевают применять на войне средства низкие, от которых «земля дрожит, звезда падает» – эти слова говорил Атилла, гордясь учиненными кровопролитиями.

Но после Атиллы на протяжении тысячелетия войны были войнами – воины рубили, кололи, стреляли, выполняя свой суровый долг, и Суворов убежденно мог говорить чудо-богатырям: «Бог нас водит. – Он нам генерал». Русские двести лет воевали против турок, но ни в тех, ни в других не создавалось ненависти. Теперь же не долгом, а ненавистью исполнены воины, сражаясь, и сатанинскою ненавистью вдохновляются стратеги на низкие, не воинские предприятия, по привычке. именуемые войной.

Ненавистью полон мир и в дни мира, и в дни войны. Ненависть расовая – цветных народов против белых, ненависть неравенства – ненависть голодных к сытым, сытых к пресыщенным, ненависть доктрин – доктрин красных, розовых, полинявших и белых и, наконец, ненависть ради ненависти, ненависть Зла ко всему, что Добро или что выглядит Добром, – вот двигательная сила политики мира, и политики сосуществования, и политики конфликтов. Когда Рузвельт в Тегеране провозгласил тост за казнь 50 тысяч «лишних» германских офицеров, виновных в том, что они – офицеры противной стороны, то он, тогдашний диктатор полумира, сравнялся в динамике ненависти с диктатором другого полумира, Сталиным, делателем больших и малых «ежовщин».

Всененависть порождает парадоксальные противоречия между материалистическим сознанием людей и народов и идеологическими чувствованиями тех и других, и в наш век материализма народы берутся за оружие ради торжества тех или иных идей, а все виды материализма – диаматный, экзистенциалистический, капиталистический и т. д. – стали своего рода идеализмами, добиваясь всемогущества не только в мире материи, но и в духовном мире.

В наш век интернационалов, ведущих к космополитизму, национализм превращается в неудержимый шовинизм, и, наряду с собирательными процессами паневропеизма, панамериканизма, панарабизма, бурным кипением выявляются процессы распада в виде политической и вооруженной борьбы народов и народиков за свои национальные домогательства.

В наш век безбожия стали возможны и религиозные войны, потому что безбожие сделалось как бы религией. И в то время, как одни, чуя в себе Глагол Божий, готовы бороться и умирать за свое «верую», другие с яростью готовы умирать за свое «не верую». Социалист Жорес сказал: «Война есть варварская форма прогресса». Две всемирные войны способствовали прогрессу тех, кто не воевал, – народы Азии и Африки стали освобождаться от колониальной зависимости, но воевавшим государствам, побежденным и победителям, эти войны причинили регресс – моральный и материальный. Скифская тактика «сожженной земли», возрожденная в Соединенных Штатах во время войны Севера и Юга, когда северяне, борясь за благополучие чернокожих южан, дотла уничтожали благосостояние белолицых южан, – тактика «сожженной земли» стала научным, техническим способом применяться с 1918 г., когда немцы, отходя на линию Зигфрида, разрушали все, что поддавалось молоту, топору и динамиту. Во Вторую мировую войну англичане, уходя с континента, разрушают европейские порты на Ла-Манше, а в Бирме, отступая перед японцами, сжигают полгосударства. Немцы в 1944 г., уходя из Северной Норвегии, не оставляют там камня на камне. Величайший из скифов – Сталин – разорил утраченные в 1941–1942 годах территории, и то же самое там же проделал Гитлер, отступая в 1942–1943 гг. А в 1945 г. в Европу из СССР ворвалось 5 миллионов мстительностей, 5 миллионов буйств, 5 млн. пар хищных рук, 5 млн. глоток, жаждавших «шнапса», 5 млн. похотей, искавших женщин.

Когда случится война, из Евразии двинется моторизованный Чингисхан, замыслы которого уже воспеты в большевистских стихах: «Сожжем Рафаэля, разрушим музеи, растопчем искусства цветы». И этому разрушению Запад противопоставит свой богатый опыт, почерпнутый в вандальском уничтожении Монте-Касино, и Дрездена, и Хиросимы. Война может разрушить сотни миллионов жизней и всю жизнь, много культур и все культуры, созданные десятками поколений…

Идеологическая исступленность нашего века и повсюду разлившаяся ненависть создали стиль современной войны – войны низменной, предельно ожесточенной, апокалипсической.

И где-то запишется: «И увидел Бог все, что они сделали и вот худо весьма. И был день, и была ночь. День последний».

Измерения войны

Испокон веков война происходила на двухмерном пространстве – на поверхности земли, а иногда на такой же двухмерной поверхности моря. Театр войны измерялся в длину и ширину. Но в этом веке он приобрел и третью меру – высоту, а на море – высоту и глубину. Глубинные действия своей потаенностью сделали в военное время мореплавание опасным не только для бойцов, но и для не бойцов, а также для мореплавателей, никакого отношения к войне и воюющим, не имеющим: бедствия, причиняемые войной, распространились и на избегающих войну.

Но высотные действия – воздушные – еще в большей степени увеличили губительность войн. На поверхностном театре войны всякий удар может быть удержан контрударом или фортификацией. Но в высотном пространстве метеорная скорость удара крайне ограничивает возможность отражения его, а удержание его фортификацией невозможно: военные инженеры не считают облака подходящим материалом для фортификационных оборонительных сооружений.

Во все времена воюющий народ чувствовал себя в безопасности за спиной своего войска, если доверял ему. Теперь нет смысла доверять в этом отношении войску земному и воздушному: они бессильны предотвратить удары вражеской авиации по населению в тылу щита-фронта. Слово «фронт» потеряло свой жуткий смысл – жутко стало на всей территории воюющего государства. Слово «воин» потеряло свой мужественный смысл – мужество требуется и от женщин, в глубочайшем тылу долженствующих выполнять свои мирные женские обязанности под завывание сирен, предвестниц бомбежки. В 1945 г. было немало четырехлетних детей, которые в жизни своей еще ни одной ночи не проспали в своей кроватке – они знали лишь ночлежку бункера. Военные лишения, и муки, и опасности стали уделом всего населения. Поэтому последствия войны ложатся тяжкой ипотекой на уцелевших к концу ее. Нервы требуют возбуждения: после 1918 г. пошла эпидемия нудизма, коктейля, женского курения, детского криминализма; после 1945 г. появились «буги-вуги», экстаз болельщиков на стадионах, подросло поколение «роуди», «халб-штарке» с их «рок-энд-рол».

Покуда мода на «тотальную войну» не выжгла у стратегов остатки совести, они ограничивали бомбежки военными объектами. Но постепенно совестливость сжималась, а понятие «военный объект» расширялось, и стратегические талмуды так растянули это понятие, что им стало охватываться все: тотальность войны – тотальность военных объектов. И теперь фабрика пуговиц и молочная ферма стали «военной промышленностью».

Тотальная война, тотальное разрушение, тотальное убийство, тотальное безумие. Силой природы разрушена была Помпея, и это событие осталось памятным в веках, а сейчас силою человека разрушаются сотни Помпей и эти «происшествия» так обыденны, что человечество не заметило, что помельче, а что покрупнее, – забыло лет через 10.

Войны наши 1854, 1877, 1904 и отчасти 1914 гг. были дуэлями армий – население стояло в позе секундантов. А теперь дуэль сменилась всеобщим побоищем: при помощи авиации война из поверхностной превратилась в объёмную, приобрела третье измерение, превратилась в истребление.

Но еще более трагичное преобразование внесено установлением четвертого измерения. Во многих войнах вспомогательным средством победы было ослабление духа вражеских армии и народа. Наполеон попытался было привлечь на свою сторону российское крестьянство обещанием отмены крепостного права – крестьянство ответило на это партизанством; в английском парламенте перед Крымской войной говорилось, что надо использовать энергию всех в России недовольных властями – только десяток поляков стали агентурой английского шпионажа в Крыму. А теперь к делу подходят методически и дают ему огромные размеры: душа вражеской армии, душа вражеского народа стали важнейшими стратегическими объектами; мобилизация духа собственного. народа стала важнейшей задачей верховного стратега. Разложить дух врага и уберечь от разложения свой дух – вот смысл борьбы в четвертом измерении, которое сделалось более важным, чем три прочих измерения.

Расщепление атома в целях массового убийства выполнено впервые в 1945 г. (Хиросима), но за 40 лет до этого немецкие ученые стали работать над расщеплением атома в научных целях. Первая большая операция расщепления духа относится к 1917 г. (обманная декларация Вудро Вильсона с ее 14-ю пунктами), но к проблеме расщепления национального духа в политических целях подошли в 1864 г., когда марксисты образовали в Лондоне «Центральный Совет Международного Товарищества Рабочих». Лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» революционировал социальную жизнь человечества в большей мере, чем атомная физика революционировала эту жизнь переворотом в технике, промышленности, в войне.

Идею национального государства создала в конце XVIII в. Французская революция, но уже в начале XX века вертикальные перегородки между национальными государствами стали подгнивать, и возникли горизонтальные перегородки, разделяющие человечество на пролетариев и буржуев, на марксистов, демократов и фашистов, на католиков, магометан, атеистов.

В последнюю войну, не считаясь с голосом национально-государственного эгоизма, маршировали по полям СССР в ногу с германцами фюрера испанская «Голубая дивизия» и дивизии итальянцев, голландцев, венгров, румын, дивизия «Викинг» из норвежцев, «Свободный корпус Дания» и галичане, полки хорватские и словацкие, бригада валонских рексистов бельгийца Де Греля, добровольцы из Фландрии и французский батальон. Так интернационал фашистов, шагая через государственные перегородки, шел в бой против интернационала марксистов. Интернационалы стали силой, противопоставляющей себя государствам: Всемирный Союз моряков вступил в борьбу с Панамой, Либерией и другими странами, «дешевыми флагами» которых пользуются кораблевладельцы-эксплуататоры. Вскоре станет мощным уже существующий интернационал отказывающихся от военной службы. Впрочем, и интернационалы не всесильны: созданное Марксистским Интернационалом государство стало жертвой духовного расщепления, выдуманного в 1864 году марксистами: из племен СССР к строю антимарксистов примкнули дивизии эстонцев, латышей, украинцев, добровольцы из Грузии, Азербайджана, Крыма, с Кавказских гор, из Средней Азии, примкнул Казачий корпус, Особая дивизия полковника фон Регенау и Русская освободительная армия, насчитывавшая в своем составе 2 дивизии на Востоке и 500 батальонов на Западе.

Миниатюрная, но весьма характерная картина расщепления духа народа обнаружилась в Сербии: отбросив завет предков «Только согласие бережет Сербию», люди кинулись в кровопролитное несогласие: генерал Недич с нацистами, полковник Михайлович с демократами и бандит Тито с коммунистами разорвали и тело, и душу Сербии.

Расщепление духа становится таким же атрибутом и войны, и мира, как Пикассо и его последователи в искусстве. Если прежде бывали революционные войны и военные революции, то теперь эти два бедствия сплелись в войну-революцию, т. е. в четырехмерную войну и, как правило, сейчас не может быть войны, которая не была бы четырехмерной. Пожалуй, можно себе представить большую войну неатомного характера, но немыслимо вообразить ее отказавшейся от применения духовного расщепления.

В нынешнюю эпоху легче разложить государство, чем его покорить оружием. Государства стали морально уязвимыми, потому что ослабело мистическое значение государства. Оно в глазах людей перестало быть высшим из земных установлений. Как Христос опроверг верование в установление Царства Божьего на земле и дал более высокое понятие– «Царство Божье внутри нас», так Вольтер начал подкоп под древнее сознание: «Человек – для царства человеческого» и уготовил путь анархическому тезису «царство человеческое для человека». Король говорил: «Государство – это я», а ныне Иоганны, Жаны, Хуаны вопят плебейски-буйным образом: «Я – это государство». Редко гражданин подчиняет свое «я» государственному «мы». Безумно право, не сопряженное с обязанностью. Развратна поэтому «Хартия прав человека». Права, самоуправство, самоволие взорвали устои общественной, политической, государственной жизни. Бриан говорил, что 95 % его энергии уходит на то, чтобы удержаться у власти и только 5 % – на властвование. Абсолютизм пал под ударами парламентаризма, а сейчас парламенты вынуждены заседать под охраной полиции, защищаясь от абсолютизма улицы, черни, возглавляемой демагогами. Демагоговластие, пришедшее на смену депутатовластию, весьма благоприятствует духо-расщепительной деятельности внешнего врага. «Пятая колонна» не должна быть многочисленной: по словам Мирабо «десять объединенных людей могут добиться того, что тысячи не объединенных будут дрожать».

Демагоговластию благоприятствует всеобщая нервность. Человека нервируют очереди к автобусу, давка в автобусе, спешка на работе, торопливость при еде в ресторане-обжорке, безотрадность работы, ограниченность заработка; его нервируют сенсации прессы, радио, телевизии, азарт непрестанной борьбы: за не преподавание Библии в школах, за прибавку к жалованию, за право желтой прессы вторгаться в личную жизнь людей. Полюбовный сговор a priori отвергается: «В борьбе обретешь ты право свое». Многие не имеют родины-матери, потому что для них мачехой является их страна, где большинство тиранит меньшинство или меньшинство тиранит большинство. Из числа взятых американцами военнопленных в Корее 37 % не пожелало репатриироваться; в 1945 г. насильно были репатриированы миллионы россиян. Прежде в мирных договорах оговаривали право пленного на немедленную отправку на родину, а сейчас надо оговаривать его право остаться вне родины. Отвращение к власти собственного государства – чувство, побуждающее бороться (извне или изнутри) против ненавистного режима, – вот та «урановая руда» духовно-расщепительной «индустрии», которая сейчас приобрела огромное значение.

Переброска немцами Ленина под пломбой оказалась для Германии ударом бумеранга. И всякая операция в четвертом измерении может стать бумеранговой, но тем не менее никто не удержится от соблазна использовать подземные силы в стране врага, хотя бы эти силы и были Вельзевуловыми силами.

Четвертое измерение неустранимо в нашу эпоху смятения умов и отсутствия совести. И это трагично: если третье измерение можно уподобить семи египетским казням, одновременно ниспосланным, то четвертое измерение войны можно определить одним лишь словом: ад.

Хаос мира и войны

Двадцатидевятиэтажное здание Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке без единого балкона или выступа на фасаде тупо глядит на мир своими пятью тысячами одинаковых окон, а мир видит в этой коробке символ нивелирования всех государств свет’ в Организации равноправны 76 государств – крошечный Либанон и огромная Индонезия, вчера возникшая Ливия и с древности культурная Италия. И даже «пять великих», привилегированных могут свою волю проявить в пассивном «не позволяю», но не в активном «желаю», и мощный Вашингтон для проведения своих планов должен посулами и поблажками вербовать голоса микроскопических суверенностей, знающих себе цену в создавшейся всемирной обстановке.

Прошло время диктаторствующих государств, хотя изобильно возникают диктатуры в странах, где парламент-дегенерат или парламент-недоносок доводят народ до отчаяния. Прошло время изолированных гегемонов – на гегемонию могут претендовать лишь коалиции, образованные на базе взаимной эксплуатации в согласовании интересов. Так, коалиция из 21 американской республики держится «колониализмом наизнанку»: зависящие эксплуатируют Вашингтон, от которого зависят, а этот последний дает себя жать, чтобы при надобности, во время войны прижать своих алчных друзей.

Гегемония Европы растаяла в двух ненужных европейских междоусобицах, превратившихся во всемирные войны Боевые действия на морях, принудили Европу вместо многоемкого сырья для своей промышленности везти из Африки и Азии малоемкие изделия и для этого заморские земли получили свою индустрию, это было необходимо еще потому, что ставшая на военные рельсы европейская промышленность во время войны перестала давать заморской торговле экспортные изделия. Промышленная эмансипация Азии и Африки имела следствием эмансипацию политическую. А использование белыми народами цветных солдат для убийства солдат других белых народов привело к духовной эмансипации раз я имею право убивать белого, то он уже больше не полубог. Восстание Мау-мау в Кении и африканцев в Алжире есть логическое следствие посылки сенегальцев в бой у Вердена.

Европа, считавшая себя центром мира в античные века, в средневековье, в эпоху ренессанса, реформации, просвещенного абсолютизма, французской революции, гуманизма XVIII века, теперь стала захолустьем. Напрасно Мадиарга восклицает «Мы должны любить Европу Рабле, Эразма, Вольтера, Данте, Шекспира, Гете, Достоевского, Микеланджело, Баха, Ньютона, Лейбница»! Европа должна объединиться, чтобы стать силой среди таких сил, как Америка, Россия, Китай, Индия. Но Европа не верит в себя. Это сказал Освальд Шпенглер своим трудом «Крах Запада», это твердят экзистенциалисты Камю и Сартр, а Генрих Манн в своем произведении «Век страха» дает страху доминирующее место в психике Европы. Европа, измученная войнами, боится всякой решительности и в одном лишь решительна – в отказе от стремления к властвованию в мире. Де Голль, разрушающий во Франции депутатократию, падет, вероятно, не от козней адвокатов-партийцев, а от страха французов перед желанием генерала навязать Франции какую-то всемирную миссию «Какие там миссии – быть бы живу!».

В Европе нет центра, Европа перестала быть центром мира. Центр тяжести человечества перемещается из Европы За последние 50 лет население европейского континента возросло на 35 %, а американского на 127 %, за 50 лет этого века количество городов с населением свыше 100 тыс. человек в Европе возросло на 137 %, в Азии на 219 %, в Америке на 280 %, а в Африке на 457 %. Куда переместится центр тяжести, предсказать невозможно, но в данный момент образовалось два полюса США и СССР.

Если сейчас предвидят войну, то подразумевают конфликт между этими двумя потентатами, настоящая война, может быть, в наш век только между великими потентатами, а вооруженные столкновения между потентатиками так малозначащи, как война между Боливией и Парагваем четверть века тому назад. Локальные конфликты – это лишь «инциденты», война же – это явление всемирное или почти всемирное. Мало кто может остаться нейтральным при современном переплетении интересов. В XV веке Испания и Португалия неимоверно усиливают свою мощь захватом открываемых континентов, и это не вызывает ревности ни во Франции, ни в Священной Римской Империи, а сейчас попытайся Австрия отнять у Италии альпийскую долину, населенную австрийцами, и вся Европа, весь мир вмешается в конфликт – одни ради соблюдения равновесия сил, другие ради равновесия принципов, третьи из каких-либо экономических соображений, а четвертые ради собственной амбиции – как же мне не крикнуть свое слово, когда другие кричат..

Война в наш век может быть только коалиционной – ограниченно коалиционной или неограниченно коалиционной, т е всемирной. Даже в каждой локальной войне будут явные или тайные акционеры на стороне Северной Кореи явно стоял Краснокитай и не столь явно – СССР, а на стороне Южной Кореи – огромная коалиция, правда, большинство только символически дало кровь своих солдат на алтарь общего дела, а иные ограничились посылкой крови в жестянках (для трансфузии), но в связывании рук стратега участвовали все.

В таких коалиционных войнах не может быть ни ясно выраженных целей войны, ни ясно очерченной стратегии. Слишком много заинтересованных фигур, и интересы подчас не только трудносогласуемы, но и даже противоположны Черчилль своей самочинной Дарданелльской операцией сорвал русский план высадки у Константинополя, потому что необходимое России открытие водного пути для связи с союзниками шло вразрез с традиционной политикой Англии – не давать России одолеть Турцию. И во Вторую мировую войну Черчилль боролся с Рузвельтом, желая, чтобы на Балканах появился Эйзенхауэр, а не Толбухин. И такие «внутренние фронты» будут непременной принадлежностью коалиционных войн. Раздвоение, раздробление целей войны – основных и промежуточных – ведет к расплывчивости стратегии, к ее неопределенности, а отсюда – медлительность хода действий и длительность войны.

В прежние века войны велись ради покорения или освобождения, ради грабежа или отмщения за грабеж (румынский язык для наименования понятия «война» воспользовался русским словом «разбой»). Теперь началась эпоха войн за «место под солнцем». Эта фраза была придумана Германией, возникшей к шапочному разбору дележа колоний. Но сейчас фраза эта имеет более грозный смысл: население Китая увеличивается на один миллион душ в месяц; проблема перенаселенности тревожит тех, кто умеет думать не только о нынешнем дне, но и о грядущем. В Индии приступили к насильственной стерилизации женщин, родивших трех детей. В других странах Азии перенаселенность становится такой опасностью, что прибывшие из этих стран на съезд Англиканской Церкви епископы добились резолюции, переворачивающей все пуританские понятия: Церковь одобрила «планирование деторождения». Но сейчас длительных тираний не может быть ни в одном государстве (сорок лет диктатуры коммунистической партии в СССР – это не длительный срок в масштабе всемирной истории), а быстроменяющиеся власти не соблюдут насильственного мальтузианства, если его введут.

Человечеству становится тесно. Азия и Африка вытесняют европейцев, Европа уплотнена до предела, Америка ровно через 400 лет после вторжения Кортеса вторглась войском в Европу, а затем дипломатами и финансистами – на все континенты, не вмещая своей, энергии в своих пределах. Мировая мечта избавиться от библейского «в поте лица…» воплотилась в Ленине, Сталине, Хрущеве. А они смешали пот с кровью: конфликты и войны стали постоянным явлением и планетарным бедствием.

Сотни миллионов людей находятся под угрозой коммунистической военной инвазии, а другие сотни миллионов думают, что им (угрожает вторжение войск реакции; сотни миллионов страдают под коммунистической диктатурой, а другие сотни миллионов воображают, что их жизненная задача – борьба против колониализма, хотя он уже перестал существовать; в недрах десятков государств клокочет революционная лава; многие государства пребывают в полу-мобилизационной или мобилизационной готовности и почти половина стратегической авиации США денно и нощно парит в небесах, не смея приземлиться, чтобы не стать жертвой советского удара «нажми кнопку!»; вспышки войны классически регулярной и современно иррегулярной нервируют человечество и никто на земле не чувствует себя в безопасности от войны-революции или революции-войны.

Пройдут десятилетия, жизнь оправится от нынешнего безумия. Но сейчас может настать момент, когда «благодать» мира станет людям несносной и они возмечтают о войне, чтобы временным злом устранить длительное зло трагического курьеза: не мир и не война.

Было время, когда военные думали, что все международные болезни можно вылечить войной, а государственные люди полагали, что ею можно вылечить некоторые болезни. Но сейчас никто этого не думает, потому что опыт двух последних войн говорит, что лекарство, убивая бактерии, повреждает и организм. Вторая мировая война обошлась Европе в 32 млн. убитых; 26 млн. человек оказалось в концентрационных лагерях; депортировано, перемещено 45 млн. человек; было ранено 29 млн. воинов; 21 млн. человек потеряли под развалинами зданий все свое имущество, а 150 млн. остались без крова; разрушено 1.000 городов, причем пострадало 23 млн. домов и 14 млн. общественных зданий и фабрик; разрушено около 9.000 км. судоходных каналов, 20.000 км. рельсовых путей и 100.000 км. дорог. Этой ценой куплено прекращение преследования евреев в Германии и утеснения Католической Церкви в ней, подрезан германский империализм. Но зато дан простор советскому империализму и коммунистической тирании над народами 11 европейских государств. Победители «торговали – веселились, подсчитали – прослезились».

Симптоматично, что Эйзенхауэр миролюбивее Трумэна; как генерал, он лучше политика понимает, каким апокалипсическим хаосом будет война. Война всегда была хаосом: полководцы старались обуздать эту стихию своими планами; а чего они не доделали, то подправляли военные историки, и в книжках война, аккуратно причесанная, выглядела не хаосом, а порядком.

Ныне же война будет безгранично хаотичной. Причина не только в обременительном разнообразии средств войны, в многочисленности целей, в сложности коалиционных взаимоотношений, в трудности согласовать операции в четырех измерениях, но и в неимоверной сложности военной машины. В прежних веках мыслительные способности полководцев не вмещали тайны управления большими армиями, но Наполеон своим гением, а Мольтке улучшением организации штабов и войск сделали возможным маневрирование миллионными армейскими массами. А ныне эти массы переросли мыслительные способности одареннейшего стратега. Пришлось выдумать «коллективного стратега», но и такие коллективы не в силах руководить военной стихией. Военные летчики говорят, что иной раз падение самолетов вызвано чрезмерным количеством контрольных приборов, долженствующих предотвратить падение, – авиатор не в силах следить за всеми приборами. Стратег едва ли в силах следить за всеми «контрольными приборами» исполинской машины-войны.

Военная машина слишком сложна и громоздка. Поэтому генералы нашего времени стали амилитаристами; они не противники войны и войск, как антимилитаристы, но сторонники решения вопросов политики без применения вооруженной силы – если это возможно. Увы, это невозможно. Война будет, войны будут. Надо лишь уяснить себе, что в современной большой войне изнуряются побежденный и победитель и что война, устранив несколько причин международных осложнений, создает иные причины осложнений. Если в прежнее время решались на войну с надеждой или даже с уверенностью в победе, в достижение своих целей, то теперь возможен случай, когда люди кинутся воевать, говоря: «Хочь гирше, тай инше».

Война и полувойна

Каждой фазе развития человеческого общества соответствует особая форма вооруженной силы. В феодальную эпоху войско состояло из рыцарских дружин, столь же автономных в отношении вождя, сколь автономны были сюзерены в отношении суверена. В века абсолютизма войско становится королевским и вербуется, главным образом, путем рекрутских наборов. Когда сословия получили права (после французской революции), войско превращается во всесословное на базе воинской повинности.

Теперь парламентское народовластие эволюционирует в сторону прямого народовластия: на Западе митинговые толпы диктуют свою волю, а на. Востоке заводские резолюции создают фикцию «народнонародного» властвования. Сообразно с этим отходом от исторического разделения на правящих и управляемых происходит и отход от традиционного разделения на воинов и граждан: создается понятие «гражданин-воин»: каждый гражданин имеет право и обязанность участвовать в открытом или тайном воевании.

Теперь немыслимо себе представить войну без «резистас», без «армии крайовой» в подполье, без партизанских бригад. Теперь надо считаться с тем, что нет больше деления на театр войны и на воюющую страну: совокупность территорий противников – это театр войны. Теперь нет различия между легальными и незаконными способами войны – все способы узаконены, если не конвенцией, то явочным порядком. Теперь нет разделения на войско и население – воюют все с градуированием напряженности и постоянства: одни воюют явно, другие тайно, одни непрерывно, другие – при удобном случае. Теперь регулярное войско лишилось военной монополии; наряду с ним (а может быть, даже больше, чем оно) воюет иррегулярное войско, а ему секундируют подпольные организации; отсюда три следствия:

Первое: война приобрела новые формы. Алжирцы прошлись по Франции поджогами нефтехранилищ и убийствами на улицах городов, и это – современный вид кавалерийского рейда в глубокий тыл противника. На Кипре английские солдаты устраивали «Варфоломеевские дни» для терроризирования террористов ЕОКА, и это – современное контрнаступление на иррегулярном фронте.

Этого полководцы не предвидели, а увидев, не поняли. Немцы. оказались беспомощными против партизан Ворошилова, бандитов Тито, террористов Сикорского и «макки» де Голля.

Второе следствие: появление иррегулярного войска привело к вульгаризации понятия «войско», а отсюда – снижение военной этики. Этика допускала военные хитрости, но не коварство. Ныне же в штабах разрабатывается тайновоевание: стратегия, оператика и тактика низости – террора, вероломства, измены. Отряд Леонида погиб в Фермопилах вследствие предательства одного грека, полководец Скопин-Шуйский был отравлен каким-то вероломцем, террористические приемы применяли Грант и Шерман в армейской междоусобице. Но все это эпизоды. Сейчас же подлость вводится в систему, и арабский способ ведения войны – «грязная война» – становится основной частью каждой войны. Почувствовавши свою беспомощность в Алжире, офицеры генерала Массю принялись лихорадочно обрабатывать ими приобретенный опыт боевых действий в проигранной «неправильной» войне против Виетмина. То, что поняли парашютисты Массю, еще не постигают иные офицеры Франции, еще менее постигают это офицеры других стран и совершенно не постигают политические деятели Запада.

Третье следствие: воюющее государство стало весьма живучим. Франция под Седаном потеряла свою армию и после этого не могла организовать войска для сильного сопротивления – пришлось запросить мира. А Польша потеряла в две недели сентября 1939 г. все свои армии, но продолжала воевать до 1945 г. В прежние века было почти правилом игры, что государство сдается, коль скоро противником взята столица. Но в Югославии немцы завоевали пять столиц – Белград, Загреб, Любляну и заштатные столицы Цетинье и Скоплье – а война продолжалась. Капитуляция, подписанная правительством, всегда означала конец войны. Маршал Пе– тэн ратифицировал капитуляцию, но часть населения, из-за границы руководимая генералом де Голлем, продолжала сопротивление.

Государства жили в мире или воевали. Третьего положения не бывало. Его выдумал Троцкий: не мир и не война. Эта формула отказа от заключения мира сейчас приобрела иной смысл: отказ от явной войны. Упразднена определенная, очевидная грань между мирными и военными международными отношениями. Можно воевать номинально и даже забыть о своем нахождении в войне: Андорра с 1916 г. «воевала» против Германии и лишь в 1958 г. вспомнила, что еще не заключила мира. Можно быть в войне, не воюя явно: Греция и Турция вели непрямую войну за обладание Кипром, поддерживая ЕОКА и милицию из кипрских турок. Можно и без. войны послать солдат для завоевания: солдаты Сирии тайно проникли в Бейрут, чтобы участием в либанонской мусульман-христианской междоусобице добиться завоевания Либанона Арабской республикой. Можно вести военные действия, сохраняя мирные отношения – так Турция воевала в Корее против Советов. Даже можно воевать, состоя во вражеской коалиции, – так СССР воевал в Корее против Организации Объединенных Наций, будучи членом этой Организации. Можно мирное сожительство и сосуществование совмещать с тем, что в просторечии называется «холодной войной».

Ныне существуют четыре формы международных отношений: война, полувойна, агрессодипломатия и дипломатия.

• Война – это открытая борьба оружием. Безразлично каким – войсковым или бандитским. Безразлично – порваны ли дипломатические отношения или нет. Так, Израиль, не имевший с 1949 г. дипломатических сношений с Египтом, вторгся в 1956 г. на Синайский полуостров, а Франция и Англия вторглись в Порт-Саид, уверяя, что не воюют с Египтом.

• Полувойна – это прикрытое участие в войне или междуусобице. Краснокитай за спиной Виетмина воевал против Франции с Виетнамом; Вашингтон ведет полувойну против Пекина маневрированием 7-ой эскадры в Формозском проливе; Египет воюет против Франции непрямым образом – в отместку за нападение на Порт– Саид питает алжирскую междуусобицу.

• Агрессодипломатией можно наименовать то, чему обычно дают глупое наименование «холодная война», которую можно было бы (столь же малоосмысленно) наименовать «горячей дипломатией». Агрессодипломатия – это усиленная форма дипломатии, подобно тому, как полувойна есть ослабленная форма войны. Кремль препятствует провашингтонгскому курсу аргентинской политики с помощью политических забастовок, буйных демонстраций и массовых актов насилия – это пример агрессодипломатии. Разница между полувойной и агрессодипломатией очевидна: в первой применяется оружие войск, партизан, диверсионных групп, а во второй преобладают политические приемы, хотя случаются пистолетные перестрелки и взрывы бомб ради вящего эффекта.

• И, наконец, четвертая форма: дипломатия. Это политическая деятельность в перчатках с применением классических приемов уговариваний и угроз, выпрашивания и вымогательства. (Примечание к термину «дипломатия»: Даллес – дипломат, а его, деятельность – дипломатия, подобно тому, как Жуков – стратег, а его деятельность – стратегия.)

Эти четыре формы международных отношений переплетаются причудливым образом в человечестве нервном и встревоженном, боящемся войны, ощущающем, что сомнительной стала ценность афоризма: «Война есть зло, позволяющее избежать больших зол». Что ныне большее зло – невыносимо-трагичный мир или свирепая война? «Радуйтесь войне, – говорил немцам Геббельс. – Мир страшнее её!»

Дипломатия и стратегия

Недавно французский высокий дипломат сказал американскому весьма высокому генералу: «Война слишком серьезная вещь, чтобы ее можно было отдать в руки генералов». На это американец ответил: «А мир слишком серьезная вещь, чтобы ею можно было доверить штатским людям». Правы оба. Когда корабль идет в рейс по указанию пароходовладельцев, то они должны считаться с мнением шкипера (стратега), намечающего такой курс, чтобы наиблагополучнее пройти полосу бури; с другой стороны, борясь с бурей, шкипер не должен забывать, что судно надо привести именно в тот порт, какой наметили пароходовладельцы (правительство). В 1945 году строили мир, не считаясь с логикой стратегии, – каково же теперь будет стратегам Запада, если дипломаты потребуют от них оружием сохранить Берлинскую бессмыслицу? Стратегия была права, когда высадила армию Эйзенхауэра в Африке, а потом в Италии, но отнявши у Берлина Рим, она упрямо продолжала отнимать у Гитлера Апеннинский сапог, когда дипломатическая логика подсказывала новое решение: перебросить войско на Балканы, чтобы после войны Югославией владел не Тито, а король Петр.

В старину было просто: Кутузову поручали победить Турцию и заключить с нею мир по его, генеральскому, усмотрению – стратегия, а не дипломатия имела решающее слово. Клаузевиц установил противоположный принцип: цели ставит дипломатия, а когда она справится с делом, доделывает стратегия. Так был установлен примат дипломатии. Но сейчас устарело клаузевицево «Стратегия есть продолжение политики (дипломатии – ЕМ), но лишь иными средствами». Устарело потому, что стерлась отчетливая грань между периодами работы дипломатов и периодом, когда трудятся стратеги. Стерлась грань между миром и войной. Нет больше смены: мир – война – снова мир. Мир переплелся с войной, война с миром, стратегия с дипломатией. Что понимать ныне под словом «мир»? Что это мир, который называется «холодной войной»? Что понимать под словом «война», если во время войны воюют не только битвами стратегов, но и конкуренцией дипломатов в лансировании (распространении – Ред.) «целей войны» (одни, например, козыряют Атлантической декларацией, а другие объявляют козырем «Новую Европу»), В таких условиях международных взаимоотношений не должно быть между дипломатами и стратегами спора о первородстве. Державная цель намечается национальным идеалом и государственными интересами с непременным учетом возможностей дипломатии, стратегии, политики (внутренней) и экономики. Некий верховный государственный орган должен из дипломатии и стратегии плести тетиву для метания в единой целеустремленности дипломатических и стратегических стрел. Можно наметить такую схему:

В мирное время дипломаты идут к державным целям, применяя традиционные приемы: ноты, конференции, интриги, шантаж, подкуп, а на Ближнем Востоке – черный кофе, скрывающий вкус яда, во Франции же – пистолет, убивающий союзного короля. Стратеги предоставляют дипломатам такие «дипломатические инструменты», как приграничные маневры армий, как передвижение 6-й эскадры САСШ в Средиземном море. Когда путь дипломатии окажется близким к оврагу, на дне которого – война, то важнейшим является мнение стратегов, можно ли рискнуть кинуться в овраг и – в каком месте, в какой момент? Дипломаты не смеют побуждать стратегов браться за военные предприятия в неподобающих условиях: неблагоприятное исходное стратегическое положение не может быть выправлено и самыми благоприятными операциями. Победные «котлы» 41 г. и успешные операции 42 г. не упразднили стратегической безнадежности «плана Барбаросса», выдуманного Гитлером и его партийно-дипломатическими бездарностями. Дипломаты Англии толкнули дипломатов Польши в военную авантюру 1939 г.; они же в столь же легкомысленную авантюру толкнули дипломатов Югославии в 1941 г.; а новоиспеченные дипломаты Израиля, никем не подталкиваемые, кинулись в авантюру 1949 г.

В современных условиях дипломатия легко превращается в агрессодипломатию: не прерывая (якобы мирного) сожительства с непокладистым государством, она мобилизует в нем оппозиционеров и революционеров путем пропаганды и подкупа. Радиопропаганда стала мощным средством проведения агрессо-дипломатических акций. Насер предпринимал радиоинвазии в Сирии, Иордании, Ираке. Иной раз дипломаты, когда недостаточно провоза в дипломатическом багаже оружия для подпольщиков, обращаются за помощью к стратегам, и те подкрепляют революционеров своими инструкторами и техниками террора и диверсии (которые принадлежат к кадру иррегулярного войска, имеющемуся при воинстве каждого предусмотрительного государства). Агрессодипломатией руководят дипломаты, но они должны – больше, чем в период дипломатии – считаться с благоразумием стратегов. Бургиба не посчитался, азартно поддерживал алжирских бунтовщиков против Франции и тем подставил стратегически беспомощный Тунис под удар французской авиации.

Когда агрессодипломатия превращается в полувойну, стратеги от роли советников при дипломатах переходят к роли руководителей действиями. Они воюют тут не войсками, а диверсантами, партизанами и – в тяжелом случае – «добровольцами» наподобие тех краснокитайцев, что фигурировали в Корее. Во время Испанской гражданской войны на стороне Франко полувойну вела Германия («Легион Кондор») и Италия («добровольная» пехота), а на стороне Миахи – СССР, Франция и Англия, поставлявшие «интернациональные бригады», штабы и коллективы чекистов. Дипломаты во время полувойны становятся, с одной стороны, советниками стратегов, чтобы действия последних не шли вразрез с основными дипломатическими намерениями, а с другой стороны, в согласии со стратегами продолжают руководить оппозиционной общественностью в неприятельском стане.

Четвертая форма борьбы – война – это бесспорная собственность стратегов. Стратегия решает вопрос, может ли она войной достичь державных целей, казавшихся недостижимыми на путях дипломатии и агрессодипломатии. Она же определяет момент, благоприятствующий началу войны, – но определяет не при помощи астролога и гороскопов, как делал возомнивший себя стратегом Гитлер, а на основании стратегического анализа. Такой анализ могут сделать не все генералы и полковники Генерального Штаба, а только лаборанты, образующие большой Генеральный Штаб; и уж конечно не парламентариям, министрам и диктаторам браться за такой анализ, хотя бы они и дослужились при отбытии ими воинской повинности до звания капрала или даже чина поручика запаса. Дипломаты должны подправлять в дни войны намерения стратегов, если их оперативные поступки мешают дипломатическим успехам. Но, говоря словами Пушкина, «сапожник, суди не выше сапога»: Дипломаты и президенты не должны помыкать стратегами, ведущими военные действия. Макартур стремится к стратегически необходимому берегу р. Ялу, а Трумэн вырывает у него из рук победу и свергает его, будучи во власти дипломатического предрассудка о 38-й параллели. Возмутительное нарушение суворовского принципа: «Полная мочь Командующему генералу!»

Такова идеальная схема четырех ступеней международной борьбы. На практике же она выглядит иначе. В мирное время парламенты ревниво следят, чтобы не образовалась «военная клика», которая в силу, мол, природной кровожадности генералов могла бы ввергнуть страну в пропасть войны. Но из парламентариев и разного рода партийцев образуется невоенная. клика, которая направляет дипломатию, мало считаясь со стратегами или совсем с ними не считаясь. Такая невоенная клика чудачит, пока не упрется в тупик, и тогда ставит стратегам задачу: воюйте, как бы абсурдно это ни было по вашему стратегическому мнению. В 40 г. Италия в положении нейтралитета-угрозы была англо-французам в Средиземноморском бассейне страшна, но Муссолини и Чиано кинулись добывать победные лавры, и Италия стала смешна: не было поля для развертывания армии против Франции, не было силы для применения флота против Англии.

И в агрессодипломатии дипломаты и правители перегибают палку, не спросясь стратегов. В Либаноне диктаторствующий правитель Египта заострил положение так, что счел нужным перейти к полувойне – послать сирийских «добровольцев» для свержения Либанонского правительства. Но в калькуляции отсутствовало стратегическое знание, и Насеру пришлось конфузно убрать свой авангард из Бейрута. Даллесом выдуманная агрессодипломатическая «доктрина Эйзенхауэра» привела Вашингтон к необходимости шагнуть, минуя полувойну, к войне; но Даллес поставил генерала Норстеда в тяжелое положение: у того не оказалось войсковых частей, обученных действию против иррегулярных сил; поэтому американский десант был рад своему бездействию, а стратеги – рады возможности убрать его без большого конфуза для САСШ.

В полувойне штатские правители не дают свободы действия стратегам. Во время борьбы Франции против Виетмина САСШ вели полувойну на стороне Виетнама: были посланы оружие, штабы, инструктора, «вольнонаемные» летчики. Но хирурги Пентагона были по рукам и по ногам связаны гомеопатами Белого Дома, и полувойна закончилась подрывом американского престижа в Азии.

И даже во время войны стратегия идет на поводу у министров, дипломатов, политиков. Образуется «Военный кабинет» – при Черчилле он был явным, при Рузвельте и прочих диктаторах не столь открытым и оформленным – и невоенные люди изъемлют войну из рук военных: в «Военном кабинете» голос представителя стратегии звучит слабо в хоре голосов невежд, дерзающих воительствовать без знания тайн военного дела. Всех превзошел Гитлер, противопоставлявший свой маниакальный мистицизм великолепному знанию германских генералов.

Иной раз стратегам легче победить врага, чем добиться торжества их стратегической концепции над дипломатическими планами «Военного кабинета». Не желая перехода Балканского полуострова из сферы английского влияния в советскую, Черчилль настаивал на создании «второго фронта» на Балканах, и стратегия с превеликим трудом добилась отправки Эйзенхауэра через Алжир в Италию: это был стратегически более удобный марш к победе.

Стратегии приходится в «Военном кабинете» прокладывать себе путь среди множества нестратегических мнений: война ведется на театрах военном, дипломатическом, экономическом, политическом и психологическом. Оберечь свои финансы, торговлю, промышленность, усилить их подспорьем со стороны нейтральных государств, лишить врага такого подспорья, наносить ему удары экономического характера, а также политикой, пропагандой, социальными мероприятиями укрепить воинственный дух своего народа и приобрести симпатии нейтральных народов, внести смущение и смятение в душу врага – все эти намерения ломятся в дверь «Военного кабинета» и сбивают стратегию с ее пути.

Стратегия любит путь прямой и кратчайший: конечная победа достигается сокрушением вооруженной силы врага. Но как идти стратегии прямым путем, если «Военный кабинет» идет по спирали? Эйзенхауэра соблазнили завоеванием антигитлеровской Баварии, он не пошел на Бранденбург и упустил ценнейшую географически стратегическую добычу – Берлин. Гитлер потянулся к украинскому зерну, криворожской руде, донецкому углю, кавказской нефти и, смещая несогласных с ним стратегов, сместил стратегию с прямой линии, которую Браухич упер в грудь красного воинства.

Стратега тысячелетиями в географии интересовала преимущественно топография, а в этнографии – главным образом столицы как административные центры. Теперь появилась геополитика с объектами промышленными, военно-промышленными, политико-социальными и т. д. Сопоставление удельных весов их крайне затруднительно, поэтому составление формулы победы стало сложным делом. Наполеон, сравнив удельный вес Петербурга и Москвы, предпочел Москву и ошибся. Как же не ошибаться стратегам-не-наполеонам, когда надо выбирать среди десятков объектов? К тому же туман, именуемый психологией войны, затуманивает взоры стратега.

Психика стратегии солдатски честна. Не по ней завет Макиавелли завершать войну на стороне того, против кого она была начата, если не было времени возвратиться на сторону первоначального союзника. Гитлер, петляя от антикоммунизма к пакту «Риббентроп-Молотов», а затем к «плану Барбаросса», мог гипотетически перевертывать духовную базу стратегии, но не каждому это удается: французы под командой адмирала Дарлана некрепко отражали десант генерала Эйзенхауэра в Алжире (1944 г.), а изменник маршал Бадольо не мог повернуть итальянские войска против немцев – войско не песочные часы, которые действуют, когда их время от времени переворачивают. На какой психической базе будут американцы, союзники их и их вассалы вести Освободительную войну: Россия или раздробление России? Православие или восточный обряд? Югославия или разделенная Сербия и Хорватия? Германия и Польша в прежних границах или граница по Одеру и Нейсе или у Калиша? В этом супергордиевом узле иное слишком высоко для ума воина, а иное слишком низко для его сердца. Стратегии придется, ломая свое естество, стать зигзагообразной.

Шутники говорили, что термин «тактика» происходит от слов «так или эдак». Какое же дать толкование слову «стратегия», раз она стала мастерицей компромиссов в противоречиях дипломатически-экономически-политико-социально-психологической обстановки?

Традиционный военный объект – армия врага – распылился в воюющий народ, традиционный географический объект – столица – оказывается в ряду суррогатов столиц, т. е. центров разных отраслей народного хозяйства. Вильно-Смоленск-Москва – по такой траектории летела стратегическая стрела Наполеона; стрела Мольтке устремилась прямо от Седана на Париж. Ныне стратегическая идея может уподобиться мячу, гоняемому футболистами из конца в конец поля: конечная цель одна, но промежуточных много, и они находятся в областях военной, дипломатической, экономической, политико-социальной и психологической.

«Военный кабинет» разжаловал Верховного стратега: сделал его исполнителем коллективной воли. И сам Верховный стратег стал коллективом. Только воля его – в рамках осуществления полученных от «Военного кабинета» предписаний – остается единоличной, ум же его, в силу необходимости, стал коллективным.

Для простых вычислений отлично служат русские счеты– костяшки, для сложных – счетные машины, а теперь уже потребовался «электронный мозг». До Наполеона мозг стратега умел «вычислять» движения армии числом не более 100 тысяч солдат; Наполеон уже «считал» до 600 тысяч, а Великий Князь Николай Николаевич, Гинденбург и Фош «калькулировали» в миллионах. В 1943 г. советское войско состояло из 409 дивизий, 138 танковых бригад, 179 стрелковых бригад. При всей продуманности расчленения войскового управления, штаб верховного вождения такой грандиозной армии должен быть огромен. А если это воинство коалиционно, то и подавно: штаб воинства Атлантического пакта (хотя из его ведения изъяты часть морского и воздушного флотов) состоит из 109 офицеров, принадлежащих к. 14 государствам, и 500 человек вспомогательного персонала; кроме этого международного штаба-секретариата генералу Норстэду подчинено два десятка крупных штабов.

Штабы распухли не от одной многочисленности солдат, но и от разнообразия оружия: командиру необходимы помощники по применению разных видов оружия и каждый помощник нуждается в штабном персонале. Верховный главнокомандующий и главнокомандующие на театрах войны (т. е. стратеги) не могут также обойтись без советников, авторитетных в учитывании и не военных элементов стратегии: психологии народных масс, социальных и политических проблем, экономики и дипломатии. Этими элементами стратег не распоряжается, но с их влиянием на стратегию он должен считаться. Его советники восполняют его знания и способность ко всеохватывающему руководству: они, во главе с ним, и являются мозгом вооруженных сил, коллективным стратегом, творящим военные планы. Известны четыре главных типа стратегических планов:

немецкий – погром: подражая Ганнибаловым «Каннам», разгромить войско врага (Мольтке это удалось в 1871 г. у Седана. Браухич в 1941 г. на Востоке не добился решения и полудюжиной «Канн»);

английский – изнурение врага нанесением ему уколов подальше от его клыков и когтей (в прошлом это удавалось Мальборо, но Монтгомери в 1944–1945 гг. не удалось – пришлось всерьез драться);

французский – овладение географическим залогом (Наполеон I потерял на Москве, Наполеон III заработал на Севастополе);

англо-американский – террористический: подавление духа населения враждующей страны; Аттила, устрашая, побеждал; Рузвельту устрашить немцев не удалось, но побочная «прибыль» от террористических бомбежек по населению (разрушение путей сообщения и промышленности) обессилила войско Германии.

Надо предвидеть пятый тип стратегического плана – советский: угроза регулярным воинством и широкое применение иррегулярного войска, а также революционных сил.

Кампания Польская (1939 г.), Французская (1940 г.) и Балканская (1941 г.) были, вероятно, последними крупными осуществлениями идеи «блиц-крига»: теперь возможны молниеносные операции, но большой молниеносной войны быть не может – государства стали очень живучи. В 1941 г. СССР лишился 40 % своей европейской территории, 40 % населения, 60 % материальных богатств, а его воинство потеряло 4 млн. солдат, 60 % танков и самолетов, но государство не было принуждено к сдаче (правда, пространство и климат благоприятствовали упорству в борьбе). Стратегия молний уступает место стратегии медленного огня.

Впрочем, Хрущев грозит молниеносной войной – уничтожением в 2–3 дня враждебных государств. Но его стратеги не надеются на такой успех их стратегического атомного удара, а, с другой стороны, рассчитывают, что американский атомный удар не выведет советское государство из войны. Они предвидят две фазы войны: если первая фаза будет атомной и если в этой весьма кратковременной фазе (6–10 дней) взаимно будут уничтожены все средства атомного единоборства – самолеты, аэродромы, склады атомных бомб и фабрики этих бомб, то наступит вторая фаза, в которой без опасения атомного уничтожения могут выступить массовые армии. Их готовит Советский Союз, который (по предположениям на Западе) считает нужным к концу первого года войны развернуть свое войско до 250 стрелковых, 150 моторизованных, 100 танковых, 10 воздушных и 20 артиллерийских дивизий.

Западные же стратеги сосредоточили свое внимание на первой фазе, столь любезной невежественным вершителям судеб государства. Война «нажми кнопку!» прельщает их воображение: пусть наши стратосферные бомбовозы и трансконтинентальные ракеты атомно ударят по далеким целям, а нас защитят сверхскоростные истребители и управляемые ракеты – войска нужны лишь для обозначения линии фронта и для оккупации того, что зреет для захвата. Формула 1916 г. «артиллерия побеждает, пехота занимает» видоизменилась: «издалека так уничтожить, чтобы и атаковать не надо было». В западной печати не чувствуется осведомленности о наличии в Пентагоне планов, касающихся второй фазы. Держат ли их в несвойственном демократии абсолютном секрете? Уверены ли, что угроза атомного конкурента удержит Кремль от нанесения удара? Надеются ли они превентивным атомным ударом обеспечить свой народ? Или просто считают, что Америка не выдержит удара и поэтому во вторую фазу войны не вступит?

Тотально-вооруженный народ

«Каждый народ имеет такую армию, какую он заслуживает иметь». Если эту формулу Троцкого приложить к современным армиям, то приходится признать народы весьма малозаслуженными.

Армия в веках была проявлением аристократизма духа и находилась в руках аристократии – королевской при Людовиках, демократической при Наполеоне. Итальянская конституция 1948 г. гласит: «Италия есть демократическая республика, базирующаяся на труде». В пояснение к сему на первом месте стоит труд физический, а на втором – духовный: мозоли на руках ценнее мыслей в голове. Это – знамение времени, и оно кладет печать и на войско. В нем логика людей с мозолями – солдат, неохотно подчиняющихся логике людей с мозгами – офицеров. В молодой германской армии, по последнему слову демократической доктрины созданной, офицерство с превеликой осторожностью и в гомеопатических дозах внедряет здравые военные принципы. Опасаются солдатского протеста и парламентского негодования.

Воинства из королевских стали парламентскими. На маневрах швейцарской армии главную роль играл министр финансов, объезжавший штабы и следивший, чтобы оперативные и тактические планы согласовались бережливостью: поменьше потрав, поменьше расходования военного оборудования.

Войско перестало быть государством в государстве и лишилось возможности свой дух привить народу – народ диктует войску мораль и мудрость. Комиссия по выработке устройства и духа новой германской армии состояла (по сообщению газет) из 5 офицеров, 2 фельдфебелей, 2 ефрейторов, оружейного мастера, штрафного солдата, солдатской вдовы и 9 гражданских лиц.

Гражданские лица внушают войску удивительные идеи: во время Корейской войны американский «Штаб Психологической Войны» установил давать каждому перебежчику-северокорейцу 5 тыс. долларов (впрочем, некоторые члены штаба полагали, что душу воина можно оценить в 100 долларов). Но меркантильность не одолела дисциплину в армии коммунистической диктатуры, чтобы соблазнять долларами на измену. Как реагировали бы американские солдаты на такое предложение с красной стороны, неизвестно.

Деньгами пытаются подменить сознание воинского долга. Американские солдаты привыкли к денежным наградам: летчики на войне имели «комиссионные» от выполненной бомбежки. Генерал Паттон штрафовал своих офицеров и солдат на фронте за небрежность в одежде. Во время Суэцкого военного эпизода египтяне оценили голову каждого английского офицера в 100 фунтов стерлингов, а голову главнокомандующего генерала Эрскина – в 10 раз дороже. В германской армии сейчас пришли к заключению, что Денежные штрафы на солдат имеют лучшее воспитательное действие, чем наказания, бьющие по самолюбию. Таков дух времени, и с ним приходится считаться.

В средневековье говорили: у воина три умения – вонзить меч в тело врага, укротить буйного коня и опрокинуть на спину девушку. Теперь насчет девушки не уменьшилось умение, мотор же укрощать не надо – его надо знать, а к мечу проявляется отвращение: прямое убийство – не по нравам современному человеку. Даже палач стесняется выдернуть табуретку, а «культурно» нажимает рычажок, чтобы открылся люк под ногами казнимого. Рукопашный, штыковой бой заменен метанием гранат не только потому, что это – лучшая техника, но и потому, что нервы не выдерживают убийства собственноручного. Граната лучше – она убивает, а не я.

Войско создается из материала невысокого качества. В минувшую войну в САСШ от мобилизации было уволено 1 млн. 850 тыс. человек (12 % призванных) по причине психической, умственной или физической ненормальности. Процент алкоголиков в американском народе огромен, они или не годятся для войска, или – меньшие пропойцы – ни на что не годятся в войске.

Психоатмосфера, окружающая войско, вредна ему. В Германии часть молодежи протестовала против введения воинской повинности: «Лучше быть 20 раз изменником, нежели 1 раз мертвым». В Англии писатель Тойнби и ученый Руссель воодушевляют публику фразами, которые можно перевести так: «Пусть нас красные оккупируют, но только не бомбардируют». Народный инстинкт самосохранения, патриотизм, сознание долга десятилетиями подтачивались пропагандой пацифизма и интернационализма, а сейчас к мечтателям присоединились просоветские практики: 17 международных организаций стоят в подчинении «Всемирного конгресса мира», организовавшего в 75 странах свыше 150 тыс. комитетов в защиту мира (под миром понимается не только абсолютный мир, но и всякая «справедливая» экспансия Советов, которые и войны ведут только «справедливые», а к числу последних причисляются и нападение на Финляндию и удар в спину Польши).

Войско не гордость нации. Оно не любимо, оно только терпимо. На могиле, знаменитейшего поэта Греции Эсхила не было упомянуто, что он себя обессмертил написанием «Прометея», но сказано было: «Здесь лежит человек, сражавшийся при Саламине». Быть воином – почетнее всего. Отныне офицер принужден на улице скрывать свое звание ношением гражданского платья. Немудрено, что в Сен-Сирскую школу в 1913 г. на 1 тысячу вакансий было 3 тысячи 700 прошений, 40 лет спустя – на 250 вакансий только 400 прошений.

Снижение психического и физического качества военно-людского материала принуждает снижать требования к воину и к войску. В иррегулярном войске гражданин-воин обладает сугубо милиционными качествами – нервностью, впечатлительностью и малой способностью к перенесению опасностей. В регулярном войске воин-гражданин с неохотой подчиняет гражданские права воинским обязанностям. Лишь коммунистическая власть смеет тренировать солдата в неприхотливости и выносливости. В войсках демократических государств воина обласкивают нежным обращением и ублажают комфортом. Рим пал, когда его легионы стали изнеженными.

Установлены курьезно-краткие сроки службы, чтобы молодые люди не «теряли» своего драгоценного времени на пребывание в казармах. И хотя огромны духовные требования к современному, уже не одиночному, а изолированно-самостоятельному бойцу, его душу не успевают сформировать в казарме – дают ему обучение, но не воспитание. Один немецкий рекрут отказывается выйти на занятия – они ему противны; военный суд признает дело неподсудным, а гражданский суд приговаривает непослушного гражданина к двухнедельному аресту. Английский солдат бежит с поля сражения, и военный суд его оправдывает: ведь бедняга не мог совладать со своими нервами. <…>

Воспитательные приемы в нынешних армиях бывают оригинальны: командир показывает своим солдатам очаровательную молодую актрису и, чтобы придать тактическому учению интерес, приказывает обороняющейся стороне увести девушку, а наступающей стороне ставит задачей отвоевать красавицу. В войска проникает Голливуд.

Впрочем, наряду с чудачествами, войска стремятся достичь наилучшего использования людского материала: путем психоанализа попытаются поставить каждого на место, соответствующее его темпераменту, менталитету, психическим свойствам. Но психоанализ – наука опасная: она нередко дает солдату оценку «не годится для линии огня», чем узаконивается трусость. Она же побуждает судей оправдывать тяжких преступников. Для наиболее тяжких есть диагноз: «шизофрения». Если у атомного предателя было «раздвоение личности», то следовало казнить его злую половину, хотя бы при этом погибла и добрая. Но, скажут, это ведь логика «военщины».

Время сейчас своеобразное: лучший воин Франции, Петэн, закопан на тюремном кладбище, глава «резистанса», де Голль – в чести и на вершине власти. Это своеобразие времен влияет на дух воинства и на стратегию. В воинстве снижена культура воинской добродетели. В стратегии – оползень с высот классического искусства регулярного воинства в низину джаз-банда всенародного воевания. Тотально, от мала до велика, независимо от пола, народ участвует в тотальной войне, применяя тотально-многообразное оружие: тяжелое оружие боя, облегченное оружие партизанского воевания, потайное оружие партизанского воевания, потайное оружие террора и диверсии, дешевое «оружие-слово» и общедоступное «оружие» – вредительство и саботаж. Применение традиционного оружия, оружия боя связано с такими опасностью и самопожертвованием, к каким не склонен современный эгоцентричный человек.

Поэтому стратегия перемещает центр тяжести войны в сторону борьбы более легкими и популярными видами оружия. Это изменило лик войны.

Оружие боя и убоя

При Петре I ружье било на 300 шагов, а пуля попадала метко на 60. Два века увеличивали дальнобойность, но, придумав отличное оружие дальнего пехотного боя – пулемет, продолжали мучиться обучением рот дальнему огню. Теперь догадались оставить дальнее поле пулемету, а для ближнего дать пехоте карабин и автомат.

Танк, вооруженный пехотным пулеметом и артиллерийским орудием, восприняв пехотный натиск и унаследовав кавалерийское дерзновение, сотворил ударные дивизии большого маневренного размаха, упразднив в пехоте ударные дивизии – в пехоте осталось множество, но не отбор.

Танк сделался и ударной артиллерией, но старая, в своей мощи уверенная артиллерия стала опаснейшим врагом танка: она вместе с миной, базукой и самолетом отнимает у танка гегемонию.

Артиллерия завершила минувшую войну эффектнейшей концентрацией 22 тысяч орудий при прорыве к Берлину. Мощью она одолела фортификацию, а дальнобойностью достигла поражения отдаленных целей. Она еще не исчерпала всех возможностей химии порохов и механики, как наступили для нее сумерки: любимица артиллеристов, легкая пушка, уже после Первой Всемирной войны оказалась замененной гаубицей, а теперь гаубицу заменяет ракетомет, орудие упадочное с точки зрения артиллерийского искусства.

Примитивная ракета, которою полки Скобелева вызывали паническое бегство коней коканской кавалерии, модернизированная изобретением «сталинского органа» и доведенная ныне до способности лететь к Луне или вертеться спутником Земли, стала фаворитом на суше, на море и в противосамолетной стрельбе.

Тысячу лет назад французские рыцари говорили:

Презрен тот, кто первым начал из лука стрелять:

Он был трусом и не смел наступать.

Если лук был оружием уклоняющегося от соприкосновения с врагом, то что сказать о трансконтинентальной ракете? Но, оставив без рассмотрения моральную сторону вопроса, надо сказать, что ракетометание будет декадентским способом поражения, пока оно не научится преодолевать рассеивание своих снарядов, достигающее на дальних дистанциях многих километров. Конечно, «детская болезнь» ракеты будет излечена улучшением баллистических ее свойств, телеуправлением и, может быть, высылкой «передовых наблюдателей» – летчиков с телеуправительными приборами для точного нацеливания ракеты. Впрочем, последний способ, как и фантастическая мысль о посадке в ракету наводчика-парашютиста, напоминают о неудаче японских «камикадзе», с малой пользой погибавших в самоубийственный атаках на «летающие крепости» в воздухе и на корабли в море. Во всяком случае, ракетам сулят блестящее будущее. Но в военном деле только духовное не уравновешивается, материальное же стремится к равновесию; надо предвидеть, что будет изобретено противоракетное оружие и тогда ракету постигнет участь всех военно-технических «вундер-киндов» – она станет в ранжир строя видов оружия.

Ракета стремится помочь пушке согнать с неба самолет. А самолет, пользуясь метеорными скоростями и стратосферными высотами, управляемый радаром, несет к цели свое мощное оружие – бомбу. Авиационная бомба гораздо мощнее равного ей по весу артиллерийского снаряда и несомненно «дальнобойнее» его. Самолет дополнил поле артиллерийского действия неограниченным пространством бомбометательного действия. Бомбоносный самолет растянул дистанции морского боя на сотни километров, что, в связи с установкой на кораблях ракетометов, грозит судовой артиллерии разжалованием во вспомогательное оружие. Но, вооружаясь по последнему слову техники, флот воскресил оружие древних галер – таран и применяет его в схватках малых единиц. Глубинная бомба и радар под конец минувшей войны парализовали подводную лодку. Полно драматизма было состязание между подводной лодкой и противолодочными средствами, и оно продолжается и ныне, обещая большие неожиданности в будущей войне.

Война не ограничилась усовершенствованием убойного оружия – она ввела в употребление оружие истребительное. Разница между ними в следующем: убойное оружие пронизывает – более или менее густо – пространство боя убивающими частицами, а истребительное оружие насыщает это пространство убивающими частицами, делая пребывание в нем невозможным для человека.

Переходными видами от убойного к истребительному оружию сперва был огнемет, а теперь напалм с его сжигающим действием.

Уже в 1855 г. во время осады Севастополя английский химик Дендональд предлагал «выкурить» защитников Малахова Кургана сожжением дров, соломы, угля и серы. Тогда же англичанами были применены «вонючие бомбы» при обстреле Одессы. От этих предков появились в 1915 году удушливые газы, первое «научное» истребительное оружие. Боевые газы, примененные в Первой Всемирной войне, превратили бой в убой. Химия позаботилась о разнообразии типов газового оружия: слезоточивые, удушающие, комбинированные (побуждают скинуть маску, а затем отравляют), мучительные (вредят коже и внутренним органам), явные и потайные (неприметно в течение известного времени приводящие к тяжелым заболеваниям). Говорят, о существовании газов усыпляющих, временно парализующих, отнимающих у воина волю. Если бы боевая химия осталась на уровне 1915 года, то она бы и теперь имела широкое применение. Но, к счастью, она стала столь ужасной, что люди страшатся применять ее. Не из соображений гуманности (фанатики гуманности погребли ее в 1918 году, по заключении перемирия продолжили голодную блокаду Германии) – страх перед газовым возмездием удерживает от газового нападения.

Другим чудовищным видом оружия убоя, истребительного оружия, является фосфорная корзинка. Тысячи людей были в бомбоубежищах Гамбурга и Кенигсберга сжарены фосфором, развивающим температуру в тысячи градусов, а выскакивающие на улицу прилипали подошвами к размякшему асфальту и сгорали живыми факелами; были Нероновы факелы, теперь история запомнит Черчиллевы факелы (кстати, сэр Уинстон претендовал на получение Нобелевской премии за мир).

Непревзойденным истребительным оружием является термоядерное. Впрочем, рекорд истребления поставлен не им в Хиросиме, а обычными бомбами в Дрездене, где в одну ночь авиацией было погребено под развалинами домов, разрушенных или сожженных, 250 тысяч женщин, детей и инвалидов. «Тот, у кого нет больше слез, заплачет при виде гибели Дрездена», – сказал престарелый Герхард Гауптманн. Пожалуй, некому будет и плакать, когда в будущей войне решатся применить термоядерное оружие, действие которого теперь несоизмеримо с Хиросимским. <…>

Оптимисты, как Фуллер, полагают, что страх перед атомной бомбой не только удержит от ее применения, но – даже от войны. Однако медицина знает случаи, когда больной кончал самоубийством из страха смерти.

Военные средства

Благородное слово «оружие» сопрягают со средствами борьбы, поистине мерзостными. Говорят: «бактериологическое оружие», «токсикологическое оружие». Достоверно известно, что ядами пользовались итальянские партизаны для отравления колодцев в районах расположения немецких войск; достоверно известно, что американцы не «подбросили» бактерий в Краснокорею, но что эпидемии в ней были естественным следствием военного хаоса и коммунистического «порядка». Вероятно, военные ведомства держат связь с лабораториями на случай, если обстоятельства или провокация принудят к применению этих военных средств, но планами войны такое применение, конечно, не предусматривается.

Говорят также: «оружие-слово», «психологическое оружие». С точки зрения публицистики выражение «оружие-слово» великолепно, но в военной номенклатуре «слово» надо отнести к категории не оружия, а военных средств. Клич «ура!» это не оружие, но средство дать наступательный порыв носящим оружие. Психология тоже не есть оружие: она является средством наилучшего планирования применения оружия.

Хотя и материалисты, американцы поняли значение науки о нематериальном, о психозе и создали в минувшую войну при верховном командовании «Отдел психологической войны» (примечание: «психологическая война» – бессмыслица, потому что надо отличать понятие общее «война» от понятия частного – «психологические методы ведения войны»). Такие отделы штабов необходимы не только при верховном стратеге; и на менее высоких ступенях иерархии нужны если не коллективы, то советники по вопросам борьбы в четвертом измерении войны.

Психологический метод заключается в установлении национальных целей войны, в расположении их в порядке их важности и в направлении всех действий к этим целям. Все виды деятельности правительства должны быть согласованы с психо-стратегическими планами и действиями. Во-вторых, он заключается в выяснении психо-стратегических планов врага и способов противодействия им.

Психологический отдел штаба Эйзенхауэра по высадке в Европе изучал, опрашивая пленных, состояние духа Германии. В сентябре 1944 г. Гитлеру доверяло 60 % пленных и в победу верило 46 %, а в марте 1945 г. эти проценты снизились соответственно до 31 и 11. Поэтому в марте напрашивалось решение главные пропагандные усилия и боевые действия направить не столько на ослабление веры в Гитлера, сколько на окончательное разрушение остатка веры в победу.

О военной психологии полководцы знали за тысячи лет до возникновения науки «Военная психология»: первобытные войска применяли «психические атаки», т. е. воинственным кличем смущали врага, тем усиливая физическую мощь своего удара. «Психической обороне» служили размалеванные на стенах китайских городов Драконы. Военная психология учит, что и небольшое на фоне большой войны событие может иметь грандиозные психологические последствия: потопление «Луизиании» («Лузитании – Ред.) вызвало такое возмущение, что имело результатом вступление Америки в войну против Германии. Восемь десятилетий тому назад Франко-Прусская война – битва у Гравелотта, осада Парижа – не волновали ни русских, ни балканцев, ни испанцев, не говоря уже о народах других континентов; ныне же психологический эффект взятия Роммелем Тобрука или сдачи фон Паулюса у Сталинграда распространялся до краев земли и создавал благоприятные или неблагоприятные для Германии настроения, а за настроениями следовали и поступки (например, разрешение или воспрещение в нейтральном порту погрузить уголь на пароход, снабжающий крейсирующий в океане немецкий военный корабль).

Лабиринт психологии войны еще не освещен научным познанием. Стратеги идут ощупью, но должны идти, потому что в эпоху властвования масс надо, воюя, считаться с психологией масс.

Террористическая стратегия англо-американцев имела не столько материальную цель – разрушение промышленности, сколько психологическую цель – разрушение духа населения. Поэтому на германские промышленные объекты было сброшено только 140 тысяч бомб, а на города 430 тысяч. Тут психологическое вождение ошиблось, плохо учтя свойства немца: в страданиях борьбы он укреплялся в решении бороться до конца. Такое же действие имел и ставший известным в Германии план американского еврея Моргентау, добивавшегося превращения Германии в агрокультурную страну путем уничтожения всей ее промышленности. <…>

Психостратегам трудно предвидеть все последствия их психоманевров: миф об «унтерменшах» помог внушить немцам необходимость драться против вчерашнего друга на Востоке, но когда этот Восток двинулся в 1944 г. на Германию, то население ее угрожаемых областей в панике от нашествия «унтерменшей» хлынуло назад, препятствуя движениям войск и нарушая хозяйственную систему неугрожаемых областей.

Геббельса надо признать гением психологического вождения воюющего народа. Он знал душу немца. Немец самоуверен – его самоуверенность подымали эффектно поднесенные победные реляции; немец рассудителен – пред ним во всеуслышание (с умеренностью, конечно) анализировали ошибки в ведении войны; немец горд – его взвинчивали отвращением к капитуляции, и он укреплялся в своем упорстве. Но понимания духа других народов у Германии не было, и поэтому ее цели войны вели к поражениям в сражениях идей. «Новая Европа» не справилась с идеею «Против тирана! За демократию!», а «расчленение России» не справилось с идеею «Отечественной войны». И в будущем проиграет психосражение тот, кто вообразит, что Россию можно расщепить: единство России – не атом.»

Не только цели войны, но и отдельные действия на войне должны быть предварительно взвешены на весах психостратегии и психооператики. Требование пропуска германских войск через Югославию для нападения на англичан в Греции вызвало «путч» Симовича и войну, на 6 недель задержавшую начало Восточной кампании. Черчиллев приказ от 1.1 мая 1940 года приступить к бомбардировке незащищенных городов (начали с Фрейбурга) кажется английскому министру Дж. Спэйту «великолепным решением… столь же героическим, как решение русских принять тактику выжженной земли»; но Черчилль развязал руки немцам: исчезло свойственное им уважение к закону и международным правилам, и они жестокой бомбардировкой Коверти (Ковентри – Ред.) начали штурм Англии с воздуха.

В прежнее время полководцы не должны были так считаться с психологией в оператике, а о стратегических сражениях не было и понятия. Ныне на лике войны явственно изображаются психические процессы в воюющих массах. Как атака без артиллерийской подготовки не дает обычно победы, так и стратегические действия должны быть предваряемы психологической подготовкой. В наше время и тираны вынуждены свой произвол декорировать ложным народным энтузиазмом. Массы, властвуя или думая, что властвуют, не любят приказа; правители не любят уговаривания-керенщины; остается одно: убеждать, внушать идеи. Рузвельт дал клятву американским матерям, что их дети не будут посланы воевать за океан, а через короткое время те же матери сочли необходимой военную интервенцию в Европе: им внушили идею активного антинацизма. Идеи надо вколачивать, как вколачивают гвозди. Этим занимается пропаганда. Как бриллиант оправляют в золото, сказал Вольтер, так идею надо оправить словом. Впрочем, пропаганда вправляет подчас и не бриллианты, а камни, не имеющие ценности.

Неуверенная в себе наука «психология масс» и уверенные в себе диктаторы от Гитлера до Насера подняли на такую высоту искусство пропаганды, что из вспомогательного средства стратегии, дипломатии или внутренней политики она превратилась в огромную силу: с интервенциями военными стали возможны и пропагандные интервенции, подобные Насеровым в Аммане и Дамаске.

Война XX века не есть чисто военное предприятие: в ней политики не меньше, чем тактики, в ней пространство надо завоевывать и войском, и пропагандой: теперь народ может не признать физического завоевания и продолжать духовное сопротивление («резистанс») даже и по капитуляции воинства. Надо пропагандою влить эликсир жизни в свои массы и яд во вражеские, и надо пропагандным противоядием спасти своих от неприятельского яда. Неизвестно, кто больше способствовал разгрому Франции: прорвавшийся ли от Седана к морю Гудериан-танкист или Марти – коммунист, введший среди французов моду (в 1939–1940 гг.) на пуловеры с вытканной надписью «Pourguoi?» – «К чему воевать?»

Наряду со сражением идет и бой внутри политических программ. Последнее обстоятельство упраздняет формулу «Армия вне политики», продукт недоразумения: в старину объявили армию, инструмент государственной политики, вне политики, потому что тем же словом «политика» определяется и деятельность в государстве. Воинство – вне партийности, но оно – в политике, в государственной политике, и оно должно кольчугой политического сознания быть защищено от политических и партийных стрел врагов внешних и внутренних.

Пропаганда нападательная и оборонительная обречена на провал, если она похожа на пропаганду. Тон пропаганды должен быть подобран применительно ко вкусу, психике каждого народа. Пропаганда борется для пользы стратегии, руководствуясь указаниями психологии…

Первая Всемирная война была и первой пропагандной борьбой. Начальные шаги массовой пропаганды были шатки. Тогда вообразили, что первой жертвой войны должна быть правда, и залили собственные страны, и вражеские, и нейтральные морями лжи. Казаки, пожирающие детей; сестры милосердия, приканчивающие раненых, сердцещипательно преподносились пропагандой ужасов. Некий офицер английской разведки выдумал, что немцы перетапливают трупы врагов на стеарин для свечей и на маргарин для кормления свиней; это вызвало такое возмущение, что Китай стал на сторону Антанты, а в США тысячи людей хлынули в вербовочные бюро.

Но во Вторую войну поняли, что сто правдивых сообщений не восстановят доверия, подорванного одной ложью. Пропаганде вымышленных ужасов предпочли пропаганду страха: Гитлер страшил врагов намеками, что располагает оружием чудовищной силы. Рузвельт же пугал сограждан скачком нацистов через океан, и янки поверили этому, хотя знали, что Гитлер оказался не в состоянии перескочить Ла-Манш. Народ не верит очевидности, если не хочется верить, и верит «возвышающему обману»: в Белграде в 1944 г. мечтали о приходе «братьев-русов» и верили, что они приплывут на лодках, которые так малы, что могут пройти через Джердаппские пороги на Дунае, а в то же время так велики, что вмещают по роте каждая.

Пропаганда должна избегать лжи – с нею «мир обойдешь, но назад не воротишься» – и предпочитать ей извращение понятий, внушение ложных представлений. В этом отношении радиостанция Би-би-си была на большой высоте, но ее предварял талантливейший немецкий радиовещатель Ганс Фриче (за что в Нюрнберге его повесили): предвидя английское сообщение о каком-либо печальном для Германии факте, он сам сообщал немцам об этом факте, давая ему сбое освещение, а потом спорил с Би-би-си, в результате чего в Германии его считали рыцарем правды, а английскую станцию лживой.

Такая борьба против пропаганды действительное запрещения слушать вражеские радиовещания или продажи населению (как было в СССР) аппаратов, принимающих лишь одну, правительственную волну. Борьба в эфире стала ожесточенной, и на радиоглушение тратят больше энергии, нежели на радиовещание. Но техника и изобретательность пропагандистов дают пропаганде огромные возможности. Чтобы использовать эти возможности, оборонительная и нападательная пропаганды должны быть хорошо организованы и руководимы. Верховный пропагандовец так же необходим, как верховный полководец.

Пропаганде словом (радио, публичные речи, шепот), печатью, графикой, сценой, киноэкраном, выставками и т. д. должна способствовать пропаганда делом: своевременный, хотя бы и маловажный, но эффективный боевой успех дает отличные результаты в состязании нервов, в психологических сражениях, руководимых пропагандовцами. <…>

Иррегулярство

В 1812 г. генерал Кутузов выслал на коммуникации Наполеона «корволаны» (летучие отряды) Фигнера, Сеславина и казачьи. По недоразумению, история назвала их партизанами, но партизанами были не они, а крестьяне, взявшиеся за оружие против врага. Их действия и испанская герилья, а затем политическая и психологическая особенность гражданских войн в России, Испании, Греции, Китае и, наконец, поучения кровавой борьбы в Индокитае, Корее и на Малайе, а в особенности многообразие форм иррегулярных действий в войне 1939–1945 гг. должны были побудить военную науку заняться изучением феномена воевания не в поле, а в народе. Но старообрядческая психика офицерства препятствует осознанию того, что открылось французским поручикам и полковникам в Виетнаме, где оказались перевернутыми тактика, военная администрация, воинская психика. На Западе феномен этот не изучают в должной мере (книга генерала Хольмстона «Война и политика» блистает одинокой звездой на темном небе незнания); на Востоке феномен не может быть изучен правильно вследствие марксистской предвзятости. А изучать есть что.

Народ перестал быть пассивным зрителем или безмолвной жертвой единоборства войск. Народ воюет. Гражданин свободной страны привык к тайному, но упорному сопротивлению мучителям. Это – предпосылки для того, чтобы во время войны воспротивиться оккупационной власти в сотрудничестве с родным войском или подняться против власти страны в союзе с другой воюющей стороной.

На периферии этой народной борьбы стоит акция неповиновения (саботаж), в которой без большого личного риска может принять участие великое множество людей обоего пола и всех возрастов. Вторая форма борьбы – вредительство. Это уже не просто невыполнение распоряжений властей, это – связанное с известным риском причинение ущерба порчею машин, продуктов и т. д.; тут нет предела изобретательности и инициативы. Эти две периферийные формы не требуют ни организованности, ни поддержки извне: тайные группы из членов революционно-политической партии показывают пример, заразительность которого побуждает широкие круги населения подражать увлекательным образцам. Участие в этих двух видах сопротивления может принять эпидемический характер, если тому соответствуют духовные свойства народа, если война создает надлежащую психологическую атмосферу и, если в массы будут брошены психологически ударные политические лозунги. Направлять сопротивление может, пользуясь своим опытом мирного времени, дипломатия, но, конечно, согласуясь с планами стратегии.

Стратегия же берет в свои руки управление такими формами борьбы, как диверсия и террор. Диверсия – это разрушение объектов военных (склады, телеграфные линии и т. п.) и невоенных (амбары с зерном, нефтеводы и т. д.). Террор низовой – это убийство из-за угла солдат на улицах и дорогах, мелких агентов власти и людей, сочувствующих противной стороне; террор верховой – по принципу Пугачева «руби столбы, заборы сами повалятся». Диверсию и террор в тылу врага выполняют специалисты, доставленные в надлежащие районы на самолетах или подводных лодках (если невозможен простой переход линии фронта или границы); такую же акцию проводят и местные диверсионные и террористические группы («пятые колонны»), а кроме того, и партизанские отряды выделяют, при надобности, небольшие партии. Все это укладывается в рамки иррегулярной организованности и тактического, а может быть, и оперативного руководства.

Пятой формой иррегулярного воевания является партизанство, то есть вооруженные действия отрядов, формируемых населением. Местные отряды собираются от случая к случаю и действуют каждый в своем округе; постоянные отряды прячутся в горах или лесах и обладают некоторой подвижностью, но не отрываются от родных деревень, потому что их население доставляет им снабжение, заботится о раненых и собирает разведывательные сведения; отряды из пришлого элемента (бежавшие военнопленные, переброшенные через фронт специальные команды и т. д.) могут быть и подвижными, т. е. способными к переброске по распоряжению высших партизанских штабов из одного района в другой; такие отряды, бывают вынуждены силою добиваться содействия населения, их чуждающегося; подобное насилие не всегда возмущает население – иной раз оно даже радуется принудительной мобилизации в партизанские отряды; факт принуждения снимает с населения круговую ответственность, а с мобилизованного – и часть личной ответственности.

Шестой и высшей формой народной борьбы является восстание, когда не отдельные партизанские отряды, но значительная часть населения берется за оружие.

Классической надо признать акцию населения Польши в 1939–1945 годах: она прошла, постепенно развиваясь, через пять стадий и завершилась шестой стадией – восстанием генерала Бор-Коморовского в Варшаве (40 тыс. бойцов). Но вполне возможны случаи неполного развития иррегулярства или ограничение его одной какой-либо формой борьбы (как, например, в Чехии, где дальше саботажа не пошло). Все зависит от свойств народа, от политики его врага, от случайности – появление, скажем, даровитых атаманов.

В Москве уже в 1933 г. была издана Инструкция о партизанской борьбе, но лишь на третьем году войны Сталину удалось организовать иррегулярное войско, декоративно поставив во главе его Ворошилова. Верховный штаб прибрал к рукам все множество (до 300 тыс.) партизан, а затем распространил свое влияние и за границу (тогда в ставку Тито прибыли советские «спецы»).

Воевание без войск – воевание партизанами, диверсантами, террористами, вредителями, саботерами, пропагандистами примет в будущем огромные размеры, чему порукой факты из недавнего прошлого. Иррегулярство, не поддержанное войском (инструкторы, оружие, медикаменты, одежда, деньги), беспомощно. Оно становится мощным, получив и материальную поддержку войска, и моральную: успехи войск усиливают активность иррегулярных сил и увеличивают их численность (по появлении Эйзенхауэра в Алжире Италия выставила 100 тыс. партизан, а по занятии американцами Рима – 250 тыс.). Красная армия кинула в партизанский район конный корпус Белова, чтобы он, раздробившись, укрепил костяк партизанских отрядов. Удавалось координировать действия отрядов общей численностью до 10 тыс. человек, давая такой массе задание сотворить хаос в тылу немецкого сектора, на котором красные войска предпринимали наступление. Продуктивность партизанских действий увеличивалась прикомандированием к отрядам минеров, связистов, разведчиков, офицеров Генерального штаба. В одну ночь июня 1943 г. в центральной части Восточного фронта, было заложено 10 тыс. мин; в Югославии на линии Загреб-Белград в одну ночь были подорваны рельсы в 80 местах; ежемесячно на Восточном театре жертвами взрывов становились 200 немецких паровозов; борьба против иррегулярного войска Вьетмнама обошлась Франции в 1400 убитых офицеров и 60 тыс. солдат – убитых, раненых, попавших в плен, а также в 3 тысячи миллиардов франков. Тито с помощью партизан овладел горной частью Хорватии, образовал партизанское государство и, давши своим бандам подобие войсковых дивизий и бригад, оторвал их от родных мест и пошел завоевывать Сербию. Партизаны Кубы ставили даже Соединенным Штатам ультиматумы и уводили в плен их граждан.

Иррегулярная сила стала мощным фактором войны. Кто из офицеров с нею вдумчиво соприкоснется, пред тем открывается новый военно-политический мир, в котором заменены: долг – фанатизмом, храбрость – лукавством, благородство – жестокостью, традиции – импровизацией, порядок – своеволием, иерархия по старшинству – выдвижением энергичнейших, государственная идея – оппортунистическими лозунгами, унаследованная этика – учетом полезности, слово разума – криком буйства. Этот странный для офицерства мир врывается в войну, в стратегию – именно в стратегию, потому что иррегулярные силы за время одной войны от тактики шагнули в оператику, а теперь вступили в стратегию: почти все войско Франции – 450 тысяч – привязано к Алжиру, где партизанят сотни, террорствуют тысячи, а саботируют миллионы арабов.

На некоторых секторах некоторых театров будущей войны народное сопротивление создаст анархию, на иных – диверсия-террор вызовут смятение, на третьих партизанство или восстание парализует вражеское воинство, а на четвертых все вместе взятое превратит войну в ничем не сдерживаемую борьбу политических фанатизмов, безумствующих в убийствах и разрушениях, на фоне которых хладнокровные бои войск будут казаться атаками милосердия к противнику. <…>

Революцию на войне пожрет лишь контрреволюция. Деструктивное можно одолеть только конструктивным. В борьбе против иррегулярства победу дают не карательные экспедиции и не овладение территорией, но овладение душой. Суворов, сражаясь против революционеров-французов, говорил: больше благородством побеждать, нежели оружием. <…>

На пепелище права

….Сделан набросок лика войны. Он страшнее злобных образин идолов Китая. Он страшит человечество, но все же люди будут вынуждены поклониться немилосердному истукану.

Тогда столкнутся в преодолении ужасов войны фанатическое спокойствие азиатов, энергия племен вступающей в жизнь Африки и сознательная воля белых народов, которая в час смертельной опасности приходит на смену обычному легкомыслию. Упорство, организованность и экономическая сила Западного блока победят напористость коммунизма и выносливость его российского и китайского рабов. Запад может преодолеть утомление, лишения, кровавые потери. Не одолеть ему лишь истребительности атомного оружия. Скученность западных народов и их нервность создают большую физическую и моральную уязвимость по сравнению с СССР.

Садясь за шахматный столик, стратегия Запада не должна сметь предложить шахматный гамбит: он привел бы к получению мата. Стратеги должны угрозой атомного рипоста чудовищной силы удерживать безумие и низость властителей Востока от «развязывания» атомных стратегических действий. Блок свободы и человечности должен вооружиться для безатомной победы. Такой стратегией Запад не только избежит гибели, но и предотвратит совершение человечеством самоубийства.

Но и не согрешивши атомно, человечеству придется, после Третьей Всемирной, отмаливать множество грехов. Оно еще не отмолило грехов, свершенных во время Второй Всемирной.

Пусть, по выражению Кайзера, международный договор – не более, чем клочок бумаги. Это – договор фальшивый, подобный коммерческому: его иногда расторгают. Но договоры моральные нерасторжимы. Даже «жестоковыйный» еврейский народ старался выполнять договор с Богом. А теперь, во время минувшей войны люди расторгли договор с Богом, поправши моральные обязательства. Эти обязательства были зафиксированы и формулированы параграфами резолюции Гаагской конференции «О законах и обычаях сухопутной войны». В 1912–1914 гг. знатоки международного права стали давать этому соглашению талмудское толкование: для спасения государства можно нарушить эти законы и обычаи, но для выполнения тактических или оперативных планов – нельзя. С этим «нельзя» Черчилль не посчитался и, нарушив § 25 Гаагской конференции, приказал, лишь только стал верховным стратегом Британии, приступить к террористическим бомбежкам. Среди каждых 100 жертв этого стратегического террора было: 20 стариков, 20 детей, 40 женщин и только 20 мужчин (в том числе раненые инвалиды).

Существовали международные правила обращения с военнопленными. С ними перестали считаться: пленных заставляли работать в военной промышленности и тем способствовать их врагу; их поворачивали на 180 градусов и побуждали воевать против родного войска; советские партизаны безжалостно уничтожали пленных; осенью 1944 г. французский командующий генерал приказал за каждого своего солдата, убитого из засады, казнить 5 военнопленных германцев.

4-я Гаагская Конференция (1907 г.) установила правила участия населения в военных действиях: партизаны должны носить отличительный знак и не смеют снимать его или прятать оружие; только законная власть может назначить им ответственных начальников; партизанские отряды обязаны соблюдать военные законы и обычаи; после капитуляции всякое сопротивление должно прекратиться. Ничто из этого не выполнялось. Партизаны были не явными воителями, а коварными убийцами; зачастую возглавляли их безответственные, никем не назначенные атаманы; руководили ими не законные правительства, а беженские комитеты (поляки в Лондоне), или представители иностранных властей (сын Черчилля и генерал Маклин при Тито); коварство и жестокость итальянских, французских, польских партизан не поддаются описанию…

Моряки тоже грешили жестокостями. В 1943 г. у Новой Гвинеи американские катера и самолеты топили японцев (пехоту и матросов), пытавшихся вплавь спастись с потопленных пароходов; японские крейсера в Индийском океане, чтобы скрыть свое присутствие в этих водах, топили пароходы вместе с командами; англичане делали то же самое в Атлантическом океане просто из злобы против германских «прорывателей блокады» (грузовых пароходов).

Жестокость в отношении не воевавшего населения не имела границ. Пример тому показали, конечно, англичане, всегда старавшиеся «усовершенствовать» войну: впервые в 1900 г. генерал Маскуэл соорудил концентрационный лагерь и засадил в него около 120 тысяч бурских женщин и детей, заморивши в нем насмерть 30 тысяч. Гитлер соорудил множество концентрационных лагерей и в них предписал жестокость общую, жестокость специальную (медицинские опыты над людьми) и жестокость «библейскую» (расовое истребление). Режим в отношении «ост-арбайтеров» был бесчеловечен. А насильственное возвращение после войны миллионов этих несчастных россиян, равно как изгнание немцев Польшей и Чехословакией, относится также к категории военных преступлений (при изгнании погибло полтора миллиона немцев, а сколько погибло из возвращенных россиян, никогда не станет известным).

Заложенное Русским Царем здание Международного права сожжено во Вторую Всемирную войну. На его пепелище пытаются – без всякого воодушевления – строить какие-то шалаши: на большее не хватает у государства доброй воли. Красный Крест хочет контрабандой протащить воспрещение истребительного оружия, осторожненько включив туманную о том фразу в проект Конвенции о защите населения. Проект этот, плохо защищая население, выдает с головой офицеров, давая всеми параграфами возможность каждому пострадавшему от войны лицу возбуждать против офицеров обвинения в совершении «военных преступлений», ставя им в вину поступки, проистекающие от естества войн и от природы воинской дисциплины. Конвенция 1949 г., не воспретив гражданам убийство воинов из-за угла, воспретила взятие заложников и репрессии: воинство выдано на произвол террористов.

Права военнопленных снова ограждаются, но признается ли право казнить военнопленных, если они в плену продолжают воевать, как это делали красно-корейцы? <…>

«Победителей не судят». Это значит: прощаются воину ошибки в ведении военных операций, раз довел до победы. Теперь же «победителей не судят» стало означать: победителей не надо наказывать за беззаконные действия, побежденных же можно казнить за законные. Победа или поражение определяют отношение к «военным преступлениям» – такова мораль века.

Впрочем, английский генерал Гаррис, издавна специализировавшийся в Индии, Месопотамии и Тринидаде на аэрорепрессиях, возглавивший в минувшую войну террористическую авиацию Англии и после войны заявивший, что выполненное им в 1943 г. сожжение Гамбурга и его жителей фосфором было большей победой, нежели Сталинградская, и имело большее значение, чем высадка в Нормандии, этот Гаррис оказался единственным британским высшим военачальником, не получившим пэрского достоинства. И никто из летчиков террористической авиации не внесен в хранящуюся в Вестминстерском аббатстве почетную книгу погибших при обороне Острова. В Англии после войны «совесть Господь пробудил». Немножко.

Было бы лучше, чтобы совесть пробуждалась не после войны, а во время ее. Народам, правительствам и их воинствам придется бороться против больших искушений: современная дипломатия, политика, стратегия и военная техника таят в себе соблазн идти к Победе бессовестным манером.

Только две силы могут воспротивиться этому искушению: страх Божий и воинская честь.

* * *

Пацифизм был мечтой о всеобщем прекраснодушии. Он стал пораженчеством, когда ограничился проповедничеством на Западе, не проникая на агрессивный Восток. Пацифизм был фантазией. Он стал реальным предательством, когда начался поход коммунизма ко Всемирной революции.

Совесть, разум и инстинкт самосохранения требуют сопротивления коммунизму. Когда откажут другие способы – сопротивляться войной. Поклониться войне, как бы страшен ни был лик ее. Страшное не устрашает мужественного. Не в силах современный человек сделать лик войны не страшным. Но в его силах не допустить, чтобы он стал подобным смертоносному лицу Медузы-Горгоны.

Запад должен отказаться планировать войну в атомном стиле – как стратегически, так и тактически. Назначением атомного оружия должно быть – обоюдное принуждение не применять атомного оружия. Страх перед возмездием удерживает от преступления. Даже бесчестнейший полководец не посылает к противнику тайных убийц, потому что опасается, что такой способ борьбы обратится против него же.

Малодушие утверждать, что Запад иначе, как атомным оружием, не может победить красный блок. Победе Запада благоприятствуют соотношения потенциалов численности, экономики, техники и, в особенности, социала и политики: на Западе меньшинство бедно и антинационально, а на Востоке большинство нище и антикоммунистично.

Угрозой истребления изъявши из войны истребление, мы удержим ее на базе многотысячелетнего военного принципа силою духа и оружия принуждать противника к прекращению сопротивления. Война остается ужасной вследствие ее грандиозности, многосложности и тотальности. Герои Троянской войны ужаснулись бы размеров и стиля войн Ксеркса, Александр Македонский растерялся бы на месте Наполеона, а «Маленький капрал» дивился бы Гинденбургу, Фошу, Эйзенхауэру, их способности руководить операциями в грандиозно-хаотичных войнах. Руководить хаосом невозможно, но руководить в хаосе можно и через хаос придти к победе можно. Надо лишь быть мужественным. Надо лишь перед войной не устрашиться войны и надо во время войны не утратить мужества. Запад думает, что в пантеоне войны главный бог – Плутон-техника; он должен уверовать, что доблесть – это Зевс между богами. Побеждают не оружием, а доблестной уверенностью в себе. Побеждают верою. Константин победил не усовершенствованием оружии, а «Сим победиши».

Месснер Е. Лик современной войны. – Буэнос-Айрес, 1959.

Примечания

1

Отметим также бесспорный политический талант генерала Баратова в Персии. – Примеч. автора. Баратов Николай Николаевич (1865–1932) – генерал-лейтенант (1912), начальник 1-й Кавказской кавалерийской дивизии, с 1916 г. командир 1-го отдельного Кавказского кавалерийского корпуса. – Peg

2

Термин «оператика» в русскую военную науку, вместе с тем и в мировую, введен генералом А. Геруа (автором «Полчищ») и полковником Е. Месснером. – Примеч. автора.

3

Два месяца спустя Людендорф принял решение атаковать французскую армию. После 1917 г. никогда еще союзники не стояли так близко к потере войны, как при Шмен-де-Дам. Однако силы немцев были уже далеко не те, что в Пикардии. – Примеч. автора.

4

Орография – раздел физической географии, изучает рельеф земной поверхности. – Ред.

5

При изучении войны или операции мы должны всегда иметь в виду личность, характер, духовный облик полководца, руководившего этой операцией. Более того, рассматривать ее «сквозь полководца», как сквозь призму. Иначе мы многое не поймем. Анализируя духовный облик Врангеля– блестящего военачальника, натуры глубоко интуитивной, мы констатируем его дефект как военачальника– недостаточную подчас зрелость суждений. Обстоятельство вполне понятное и вполне простительное офицеру, в четыре года сделавшемуся из эскадронного командира командующим армией и в полтора года– из начальника дивизии главнокомандующим. Суворов потратил на это сорок лет. Правда, карьера Суворова исключительно терниста, но даже у таких баловней судьбы, как Каменский 2-й и Скобелев, на это уходило 10–12 лет. Тут важен каждый год, как в отношении формаций суждения, навыков, так и в отношении самообразования. Одинаково молниеносную карьеру с Врангелем имел только Бонапарт. Но кто когда сосчитал бессонные ночи, которые в продолжение ряда лет просиживал над книгами безвестный артиллерийский поручик, в отличие от Врангеля манкировавший ради этого службой! У блестящего конногвардейца не могло быть тех досугов, и Бонапарт под Тулоном более подготовлен, чем Врангель на Кубани (несмотря на академический стаж). – Примеч. автора.

6

Следует заметить, что характерной для русского полководчества чертою всегда было предубеждение к десантам и недоверие к этого рода операции. И это несмотря на то, что мы дважды понесли полное поражение именно от десантов (англо-французов в Крыму, японцев в Манчжурии). Злополучнейшие маневры 1891 г., когда хотели, чтобы десант не удался, имели роковое влияние на русское полководчество Великой войны. – Примеч. автора.

7

Кампания 1866 г. во всех армиях (за исключением самой Прусской) расценивалась исключительно с точки зрения техники. Превосходство игольчатого оружия прусаков, косившего людей, как траву, поразило воображение современников и совершенно заслонило превосходство прусской тактики. Наблюдатели видели лишь груды убитых австрийцев, от них совершенно ускользнула отчетливая работа прусских командиров и штабов. – Примеч. автора.

8

На вольноопределяющихся надо смотреть не как на нижних чинов, пользующихся некоторым преимуществом, а как на будущих офицеров запаса. Их правильнее называть «юнкерами запаса». – Примеч. автора.

9

Отметим моральное влияние солдатских жен («солдаток») в деревне. – Примеч. автора.

10

Народный учитель должен быть также инспектором допризывной подготовки своего района, а также членом воинского присутствия при призыве новобранцев его села. Отбывая лагерные сборы, он будет иметь своей командой – как офицер запаса – своих бывших учеников, которые, таким образом, будут подвергаться его влиянию и его офицерской шлифовке все время, уже далеко перешагнув за детский и даже юношеский возраст. – Примеч. автора.

11

В Мировую войну 1914–1917 гг. это считалось «военной тайной». В то время как Франция, Англия и Германия помещали фотографии своих героев и описания их дел, Россия не знала о подвигах своих сынов. Корреспонденты строчили из обозов 2-го разряда бессодержательные статьи о разбитых «халунах» и о «чемоданах» понаслышке, а в журналах можно видеть лишь фотографии «земгусар», привозивших на фронт подарки. – Примеч. автора.

Content

Как готовиться к войне
Сборник

Предисловие

Часть первая О природе войны

Глава I Война и христианская мораль

Глава II Понятие «справедливости» и цели войны

Глава III Война и мир

Глава IV О разоружении

Глава V Природа военного дела. военное искусство и военная наука

Часть вторая Об элементах войны

Глава VI Политика и стратегия

Глава VII Стратегия, оператика и тактика

Глава VIII Тактика и техника

Глава IX Пуля и штык

Часть третья О ведении войны

Глава X Принципы ведения войны. глазомер, быстрота, натиск

Глава XI О коалиционной войне

Часть четвертая О военном человеке

Глава XII Качества военного человека

Глава XIII Военная этика и воинская этика

Глава XIV Ум и воля

Глава XV О полководце

Глава XVI О штабе

Часть пятая О вооруженной силе

Глава XVII Армия, флот, авиация

Глава XVIII Армия в государстве

Глава XIX О военном потенциале

Глава XX Фронт и тыл

Глава XXI Общественное мнение и руководство им

Часть шестая О доктрине

Глава XXII О доктрине национальной и доктрине военной

Глава XXIII Русская национальная военная доктрина

Мировая война (Краткий очерк)

Помни войну!

Закон борьбы

Вредный договор

Фронтом к прошлому

Американский пацифизм

Этика воины

Новые веяния в военном деле

Сущность стратегии малой войны

Лик современной войны

О стилях войны

Измерения войны

Хаос мира и войны

Дипломатия и стратегия

Тотально-вооруженный народ

Оружие боя и убоя

Военные средства

Иррегулярство

На пепелище права

Примечания