Андри Магнасон

LoveStar

Andri Snær Magnason

LoveStar

Text copyright © Andri Snær Magnason, 2002

Title of the original Icelandic edition: LoveStar

© И. Мокин, перевод на русский язык, 2023

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2023

* * *

От переводчика

Если, открыв эту книгу на любой странице или прочитав аннотацию, вы подумаете, что перед вами острый и злободневный сатирический роман на тему современности, вы невольно впадете в заблуждение. На первый взгляд кажется, что факты, упомянутые в романе, заимствованы из последних новостей: изобретатель-бизнесмен запускает ракеты в космос, беспроводная связь позволяет смотреть кино в автобусе и заниматься удаленной работой на пляже, математические расчеты подбирают спутников жизни, а по кредиту можно заплатить, отдав свой голос в аренду рекламодателю. Но на самом деле Андри Снайр Магнасон создал эту книгу более двадцати лет назад.

Именно так и следует читать этот роман: не как реакцию на новости дня, а как взгляд в будущее – воображаемое, но возможное. В связи с этим при переводе возникли некоторые проблемы: в оригинальном тексте описываются устройства и технологии, еще не ставшие привычными на момент написания, поэтому у них нет конкретных названий. Однако сейчас для нас это уже нечто само собой разумеющееся и для всего этого есть устоявшиеся обозначения. В этих случаях переводчик посчитал нужным приблизить некоторые названия к их нынешним аналогам в русском языке, но не осовременивать эту терминологию полностью – в том числе и для того, чтобы книга не читалась как написанная сегодня.

Наконец, напомним читателям, что у большинства исландцев нет фамилий, а есть лишь имена и отчества; поэтому герои книги обращаются друг к другу только по имени. Отчества всегда заканчиваются на -сон для мужчин и на -доухтир для женщин.

Когда растение чувствует, что пришла пора умирать, оно собирает все свои запасы и упаковывает их в маленькое семечко и прямо перед тем, как увянуть, выпускает его наружу. Тогда есть надежда, что растение продолжит жить даже после смерти.

«Ботаника для начинающих»

Семя

Семя становится деревом, становится лесом, зеленым, словно ковер.

Яйцо становится птицей, становится стаей, заполняя небо, словно облака.

Яйцеклетка становится зародышем, становится человеком, становится человечеством, создает машины, пишет книги, строит дома, стелет ковры, сажает леса и пишет картины с облаками и птицами.

Вначале все это вмещалось в яйце, в семени.

Лес. Птицы. Человечество.

Человеческая яйцеклетка весит ничтожно мало, но в первой яйцеклетке скрывалось ядро всего того, что пришло потом: любовь, радость, ненависть, гнев, искусство, наука, надежда.

Вначале не было ничего, только семя.

Все выросло из него.

Человек может создать все, но не жизнь.

Это доказано наукой.

Человек может умертвить жизнь, уничтожить жизнь, видоизменить жизнь; он умеет взращивать жизнь, умножать жизнь, зажигать жизнь от другой жизни, но не создать жизнь, и тем более семя.

Поэтому семя – это самое драгоценное, что есть.

В самолете, мчавшемся над Атлантикой в три раза быстрее звука, сидел человек.

Он нашел семя.

Оно лежало у него на ладони.

Если с семенем что-то случится, то надежды больше не будет.

Он просто не знал, что надежды больше нет в любом случае.

Ему оставалось жить не больше четырех часов.

Полярная крачка / Sterna Paradisaea

Когда однажды весной полярные крачки не нашли дорогу домой, а скопились, будто грозовая туча, над центром Парижа и стали поклевывать прохожих в темя, многие посчитали, что близится конец света и что это лишь первое бедствие в долгой череде напастей. Горожане скупали консервы, наполняли емкости водой и ждали нашествия саранчи, засух, потопов или землетрясений – но ничего такого не случилось, по крайней мере в Париже. Крачки заполонили парки и «островки безопасности» на дорогах и неистово обороняли свою территорию. Однако горожане быстро привыкли к бойким птицам, а те разрешали старикам спокойно сидеть на лавочках, если, конечно, у тех был с собой мешочек с сардинками или колюшками, чтобы утолить голод крачек.

Крачки перестали летать от полюса к полюсу. Летними ночами у Северного полюса никто не визжал и не клевался, и на Южном полюсе летними ночами тоже было тихо. У крачек нарушилось врожденное чувство направления. Какой-то внутренний инстинкт внушал им, будто они находятся в нужной точке планеты, будто они именно там, где нужно: за Северным полярным кругом, а город просто вырос здесь, пока они летали на юг. Самые старые крачки еще раздражались и путались, но первые поколения птиц, родившиеся в городе, знали только шум машин и людские толпы. И скоро крачка стала символом Парижа. Туристы покупали открытки с видами Эйфелевой башни, белой от рассевшихся по ней птиц, а продавцы впаривали им кулечки с кормом – рыбками-гуппи. Крачек это устраивало, а поскольку ни один вид хищников не питался только ими, то и природный баланс не нарушился.

Меньше года спустя город Чикаго буквально наводнили пчелы, как если бы он был намазан медом – хотя в нем почти не было ни деревьев, ни цветов. Но несмотря на это, пчелы слетались к нему. На снимках с метеорологических спутников город как будто накрывал темный антициклон: вокруг черного центра крутился против часовой стрелки серый водоворот. Пчелы жалили и жужжали, сводя горожан с ума. Единственным средством от них был яд, и вот над городом стали летать туда-сюда самолеты, оборудованные для тушения лесных пожаров, и распылять отраву. Но пчелы все слетались к городу, и обработка инсектицидом все продолжалась, так что наконец город покинули все жители до последнего. Улицы теперь покрывал ровный слой мертвых насекомых в полметра толщиной, но новые пчелы всё продолжали прибывать, неся на лапках семена или пыльцу. Вскоре во всех трещинках зацвели цветы, пуская корни среди мертвых пчел. Зелень карабкалась по стенам высотных зданий и расползалась по улицам, а стеклянные небоскребы превратились в теплицы, жаркие и влажные, полные пресмыкающихся, насекомых и тропических растений, которые беспрепятственно разрастались из цветочных горшков. В других домах образовывались гигантские ульи, полные меда, который сочился по стенам, тек по асфальту и скапливался в водостоках. Бурые медведи приходили на запах с самой Аляски и облизывали дома, между цветами порхали птицы, а бедняки со всех концов земли, рискуя жизнью, отправлялись в город в поисках ценностей и меда.

В центре города образовалось золотое медовое озеро. Мед тек по улицам и площадям, просачивался по перекрытиям большинства домов в городе. Стекаясь к озеру, мед впитывал в себя все мыслимые запахи и вещества, попадавшиеся на пути; люди, искавшие необычных ощущений, намазывали его на хлеб и ели – и сам мир, само время становились для них золотыми, вязкими и сладкими, словно мед. На первый взгляд казалось, что к медовому озеру подойти легко: вокруг простиралась бесконечная поляна диких цветов. Однако цветы росли на тонком слое почвы, а под ним был слой вязкого меда, 20 метров глубиной; словно формалин, он хранил в себе неудачливых искателей приключений. Те, кто уходил к озеру, редко возвращались, но если все же кто-то приходил обратно, пусть всего лишь с одной баночкой золотого меда, то он мог до конца жизни забыть о бедности. Поэтому каждый день в городе можно было видеть молодых людей, которые обвешивались таким количеством банок и бутылей, что сквозь слой стекла лишь едва угадывалась причудливо измененная фигура или искаженные очертания лица. Бутыли звенели, когда добытчики ступали на липкие улицы и начинали медленно продвигаться по ним. Спустя неделю пути они были еще на расстоянии слышимости голоса, и их матери еще посылали к ним воздушных змеев, к которым привешивали бутерброд или бутылку молока. Потом сыновья уходили дальше, и змеи уже не долетали. После этого добытчикам оставалось рассчитывать только на себя. Не было смысла искать убежища в домах: там были только соты и хранилища. Не было смысла убегать от бурого медведя или роя пчел-убийц. Если обычный человек мог за час преодолеть не больше 10 метров по меду, то медведи покрывали целых 20. Погоня оказывалась медленной, но от этого еще более жуткой. Но вообще медведям и пчелам необязательно было убивать людей: большинство гибли от недоедания или от нарушений пищеварения, если проваливались в мед по плечи и целый месяц вынуждены были поглощать только мед, цветы и личинок.

Вскоре после того, как над Чикаго закружились сумасшедшие пчелы, стали странно вести себя бабочки-монархи. Сколько помнили старики, эти бабочки каждый год перелетали гигантскими стаями через всю Америку в Мексику и укладывались там в зимнюю спячку. Лес, где они спали, весь становился рыжим от бабочек, которые облепляли каждый ствол, каждую ветку и каждый листок, и большинство людей считало этот лес священным, так что его нельзя было рубить и вообще трогать. Но однажды осенью бабочки-монархи все как одна поднялись в воздух и полетели в противоположную сторону – но не на юг, к местам своей зимовки, а на север. Люди пытались перенаправить их при помощи гигантских вентиляторов и сетей; бабочек собирали с вертолетов и силой перевозили в лес. Но все напрасно: внутренний инстинкт велел им лететь к северу, и как только их выпускали, они тут же устремлялись туда. Бабочки брали курс на Северный полюс, а прилетев, кружились вокруг него, пока не замерзали на лету и не оседали на льдины, подобно огромным снежным хлопьям. Они все прилетали и прилетали, пока наконец ледяная равнина вокруг полюса не стала сплошь оранжевой. На снимках из космоса Землю, казалось, накрыло оранжевой шапкой. Белые медведи, которые за 10 000 лет эволюции обзавелись маскирующей окраской, теперь оказались видны за сто километров. Заметив белые пятна, двигающиеся на фоне оранжевого ковра, тюлени зевали и неспешно соскальзывали со льдин в полыньи. Медведи чуть не вымерли от голода, ведь у них не было еще 10 000 лет на то, чтобы порыжеть. Но скоро они научились валяться в кучах упавших бабочек, намочив мех, и если на шкуру намерзало достаточно бабочек, то медведь становился невидимым на рыжем фоне. Их следы на снегу так и оставались белыми, но тюленям не хватало ума связать белые следы с приближающимся хищником.

Вскоре выяснили причину всех этих происшествий. Мир был так наполнен всяческими волнами, сообщениями, передачами и электромагнитными полями, что животные стали ловить помехи из эфира. А в один и тот же день четыре авиалайнера совершили жесткую посадку ровно в семи километрах от своих мест назначения. И тогда людям пришлось всерьез задуматься, чем можно заменить эти волны. Ведь бабочка-монарх весом в десять граммов как-то перелетает на тысячу километров без всяких спутников. А крачка год за годом на одном инстинкте пролетает расстояние от гнезда на Песцовой пустоши до своей излюбленной скалы к востоку от Кейптауна. Все это под силу существам с мозгом размером с орех, зернышко, пылинку – а человеку при всей массе его головы требуются 18 искусственных спутников, приемники, радар, карты, компас, антенны, 20 лет профессиональной подготовки и атмосфера, настолько забитая волнами, что она вот-вот станет непрозрачной.

Никто не мог доказать, что волны вредны для человека, но многие хотели в это верить, и одной веры оказалось достаточно – все прочее стало неважно. Ради защиты от волн развилась целая невиданная отрасль промышленности. Началась всеобщая паника: весь мир заражен радиацией! Если кто-то заболевал чем угодно, от лейкемии до простуды, во всем винили волны. Каждую неделю шли судебные процессы против популярных радио- и телекомпаний. Причины были самыми разными, но в итоге все сводилось к волновому загрязнению окружающей среды. «Надень шапку потолще! – напоминали детям мамы. – Она защитит от волн, а иначе у тебя волосы наэлектризуются и высосут всю энергию!» «Сынок, надень перчатки! Голые пальцы – как антенны, они притягивают волны». «В левый карман положи камень, а в правый – бутылку с водой. Так энергетические потоки придут в равновесие».

Если кто-то слишком часто звонил другому человеку по мобильному, то начинали просыпаться подозрения:

– Але, как дела?

– Нормально. Что-то случилось?

– Да нет, просто хотела поболтать.

– (Холодным тоном) Ага. (Про себя) Черт побери, она пытается меня убить.

Фанатики из радикальных общественных организаций каждый день взрывали передатчики и телевышки, но средства массовой информации старались замалчивать происходящее, чтобы не допустить эпидемии насилия. Эти новости распространялись только в печати, потому что продажи газет возрастали в прямой зависимости от количества взорванных телебашен.

Ученые качали головами, наблюдая за неразумными массами. Врачи считали, что нет оснований говорить о каком-то влиянии волн на человеческий организм, а серьезные исследователи не желали, чтобы их имена связывали с узкими интересами каких-то эксцентриков.

Тем временем в Рейкьявике, в старом ангаре возле аэропорта, собралась небольшая многонациональная группа из специалистов по орнитологии, молекулярной биологии, аэродинамике и биохимии. Они изучали волны. Они работали день и ночь, вскрывая и исследуя крачек, голубей, пчел, лососей и бабочек-монархов. Их подгоняла непоколебимая уверенность в том, что завесу тайны над природным компасом животных можно приоткрыть. Это предприятие называлось LoveStar, и его главу тоже всегда называли не иначе как Лавстар. Прозвище никак не пояснялось, и все уже бросили искать разумные объяснения, тем более что, по мнению большинства, сотрудники LoveStar были все с приветом. Когда журналисты пытались с ними поговорить и узнать об их работе, те вели себя как безумцы или аутисты. Они делали все, чтобы отбить у людей интерес к своим исследованиям. Возле их ангара были припаркованы только семейные универсалы девятилетней давности. Выбор объяснялся распоряжением Лавстара, в котором говорилось: «Девятилетние “Тойоты” практически невидимы».

В лаборатории LoveStar пытались понять, каким образом разворачивается на месте косяк рыбы, каждая рыбка в одну и ту же долю секунды, как единый организм, притом что до сих пор никому не удавалось засечь никакого сигнала, который распространился бы между ними так быстро. Или как все птицы в стае летят с совершенно одинаковой скоростью, как будто всем клином управляет один разум.

Теоретически задачу обычно можно решить, если заставить достаточно большое число людей думать над ней достаточно долгое время. Это не очень трудно. Первый человек расколет камень, следующий расколет получившиеся куски, и так далее, пока не дойдут до атома. Правда, тот, кто расщепит атом, уже потом не расскажет об этом.

В LoveStar придумали измерительные приборы, которые ловили настолько слабые сигналы, что это доходило до пределов, ранее считавшихся сверхъестественными. И в этом тоже была сила всего предприятия. Девизом экспериментального отдела были слова «Все материально». Есть явления, сложно устроенные, есть явления странные, есть непонятные, труднообъяснимые и даже фантастические, но сверхъестественных не бывает; возможно все что угодно. Сотрудников LoveStar вела вперед уверенность в том, что сигналы на птичьих волнах – не фантастика и ничего сказочного в них нет.

И в скором времени специалисты Лавстара напали на след. Они нашли способы передавать звук, изображение и сообщения между людьми при помощи волн на птичьей частоте – слабых и безопасных; устройства для их приема были не тяжелее, чем мозг бабочки.

В большинстве компаний маркетинговые отделы сразу попытались бы вывести предприятие на рынок, раздуть его успех и добиться доверия инвесторов поспешными заявлениями, но Лавстар пошел противоположным путем. Он сознательно вызывал сопротивление. В неофициальной истории компании, «Vogelmenschen, или Люди-птицы» Андреаса Фольмера, можно было прочитать следующий рассказ:

«Лавстар сам владел большей частью компании и поднимал тост с сотрудниками всякий раз, когда среди серых брокеров расходились слухи о том, что акции Lovestar – пустышка. Выступая с лекциями или давая интервью, его люди говорили непонятно, без малейшего намека на разумные мысли, не давали никаких оптимистических прогнозов. До публикации об открытиях компании журналистов пустили в рейкьявикский ангар всего один раз. Журналистка «Шпигеля» Елена Крюскемпер была в составе этой группы и описала свой визит в мемуарах: «Лавстар потребовал собрать группу журналистов из ведущих мировых изданий. Нас встретил он сам – высокий худой мужчина с колючим взглядом. Когда я подошла с ним поздороваться, я заметила, что он держит что-то в руках. Он извинился и сказал, что сейчас готовит обед. И тут мы увидели, как из его ладоней выглядывает птичка тупик. Он попытался свернуть птице шею, но тупик сопротивлялся и даже попытался клюнуть его в большой палец. “Вот как крепко в них сидит жизнь, – сказал Лавстар, оглядывая нас. – Иногда приходится по десять раз проворачивать”. Он положил бездыханного тупика на стол и протянул руку; она была грязная, потому что тупик в предсмертных судорогах обгадился. Кто-то хотел начать задавать вопросы, но Лавстар пожелал, чтобы мы сначала осмотрели его предприятие.

Он открыл дверь в главный зал и прошептал: “Только не спугните сотрудников”. Он провел нас в мрачное помещение, в котором стены были почти сплошь увешаны птичьими крыльями. Тут Лавстар внезапно засмущался, вроде бы нервничая, и зашептал сотрудникам: “Не волнуйтесь. Они только посмотреть”. Журналистка из “Нью-Йорк тайме” подошла к рыжеволосому мужчине, который лег животом на стол, пряча что-то своим телом. Она спросила, чем он занимается. “Он не понимает по-английски, – ответил за него Лавстар, – но зато Гудьоун – невероятно хорошо прирученный генетик. Он не дергается, даже если его гладить”. Лавстар погладил генетика по голове, и тот никак не отреагировал на это. Лавстар резко обернулся к нам и произнес со строгим выражением: “Но вы осторожнее, мои сотрудники не все такие ручные. Ничего не трогайте”. Женщина из “Тайме” с критическим видом подошла к соседнему столу. На нем лежало маленькое яйцо. Она собралась его взять, но Лавстар закричал: “Нет, это яйцо Ямагучи!” Журналистка удивленно на него обернулась, а Лавстар завопил еще громче: “Осторожно!” Не успели мы ничего понять, как через весь зал к нам подбежала невысокая девушка-японка и запрыгнула на стол. Она завопила и ткнула журналистку в голову карандашом. Сотрудники забеспокоились, но Лавстар прошипел им что-то непонятное на исландском. Журналистка выбежала в фойе и стала колотить руками и ногами в противопожарную дверь. Лавстар подскочил к ней, но она напоминала зверя, запертого в клетке. Он попытался ее успокоить, но она провела рукой по голове и показала ему окровавленный палец: “Кровь! Она уколола меня до крови! Вы за это заплатите!” “Ну что вы, – сказал Лавстар. – С журналистами ведь бывало и похуже”. Он открыл дверь, и она выбежала прочь, на серую безликую улицу. Мы тут же сбились в угол, но Лавстар был настроен все исправить. Он повернулся к нам и извинился: “Надеюсь, это происшествие не испортит впечатление от нашего предприятия. Есть ли вопросы?”»

(Vogelmenschen, с. 233–234)

Журналисты жестоко отомстили, но Лавстар этого и добивался. Кинозвезды встали грудью на защиту тупиков, инвесторы по всему миру отозвали средства, вложенные в исследование птиц и бабочек. Финансовые магнаты отказывались выделять деньги университетам, которые изучали птичьи волны, а имиджмейкеры советовали политикам не связываться с безумцами-птичниками. А Лавстар взял к себе на работу всех, кто теперь остался без исследовательских грантов.

Все шло по плану. Птичьи волны представляли собой гигантскую, непривычную, неведомую науке область знаний, и в конце концов эти знания развязали руки человечеству и окончательно отправили на свалку медные провода, оптические волокна, искусственные спутники и микроволновые передатчики. Всего за несколько лет открытия, которые совершили сотрудники Отдела птиц и бабочек компании LoveStar, изменили весь мир. Можно сказать, что применение птичьих волн стало новой ступенью развития человечества. Появился «человек беспроводной»: он чуял направление лучше, чем чайка-поморник, и был свободнее, чем бабочка-монарх.

Когда обанкротились предприятия, запускавшие коммерческие спутники, сразу стало очевидным и название компании. Это было в духе всей жизни Лавстара: причина и следствие не всегда шли друг за другом в правильном порядке. Лавстар нанял китайских космонавтов, чтобы те сцепили вместе несколько спутников и направили их сгореть в атмосфере над пиком Хрёйндранги в долине Экснадаль. Теперь название LoveStar стало понятным[1].

Именно Лавстар подарил нации гигантскую Статую Свободы – памятник борцу за независимость Йоуну Сигурдссону, который стоял над входом в порт, широко расставив ноги. Это была самая высокая Статуя Свободы в мире, а лицом она подозрительно напоминала самого Лавстара. Над ее возведением в течение четырех лет работали 5000 человек. В глазах ее горел «Вечный огонь свободы».

Именно Лавстар выстроил под горой Кейлир[2] мавзолей, в котором навечно упокоилось набальзамированное тело премьер-министра Давида Оддссона[3].

– Эта черная пирамида среди голой лавы – самый подходящий памятник великому лидеру нации! – заявил Лавстар на открытии, перед тем как в мавзолей впустили первых туристов. Очевидно, это было еще до того, как реализовался проект LoveDeath.

Прошло сорок лет после освобождения человечества от уз проводов. Главный офис корпорации LoveStar уже давно переехал из ангара на задворках рейкьявикского аэропорта. Теперь он помещался в недрах гор вокруг долины Экснадаль, в которой раскинулся парк развлечений LoveStar.

Многие хотели помешать Лавстару когда он решил купить долину. Памятуя о Статуе Свободы и мавзолее под горой, реакционные деятели культуры поспешили подать петицию о том, чтобы долину объявили заповедником.

«Я не поверил своим ушам, когда услышал о планах Лавстара устроить гигантский парк развлечений в долине, где родился наш национальный поэт. Хотя у Лавстара, похоже, бездонные карманы, мне, честно говоря, сначала показалось, что это розыгрыш. Невозможно представить себе, что там натворят всего за пару лет. Построят двадцатиэтажную гостиницу в исландском народном стиле из стекла и бетона с крышей из натурального дерна и неоновой подсветкой, казино а-ля романтизм с пластиковыми сердечками вместо фишек и вделают золотое джакузи в вершину Хрёйндранги. Горные ручейки пустят по водяным желобам, чтобы можно было с визгом слетать по крутым склонам гор в купальнике и плюхаться в озеро в долине. Огромные тепловые пушки на вершинах гор будут включать южный ветерок[4] ежедневно по расписанию в 10, 16 и 20 часов, и одновременно 1000 девиц в национальных костюмах будут раздеваться и гримасничать перед мускулистыми пастухами под блеяние овец, мычание коров и пение ржанок. Поэт и его творчество, конечно же, забудутся под всей этой шелухой…»

(Из письма читателя А. С. М. в «Утреннюю газету»)

Однако на самом деле критики ошибались. В парке развлечений корпорации LoveStar не было пластиковых овец и искусственных цветов, не было казино и эротики. В нем не завели роботов, готовых расчесывать вам волосы за сотню крон, не было шума, пустой болтовни, клише и дешевых удовольствий. В горы не встроили систему подогрева, которая устраивала бы оттепель посреди зимы, чтобы на фоне тающего снега певица пела про южный ветерок в обработке кантри. В парке не росла гормонально обогащенная трава, не бродили ряженые молодцы в накладных бородах, изображавшие сельских жителей. Этот парк не нуждался в шелухе, потому что он был выстроен вокруг чистого смысла.

Хотя поэта действительно в конце концов забыли, и он потерялся на фоне парка, виной тому была не развлекательная шумиха: он поблек по сравнению с богатством смыслов. В парк Лавстара людей притягивала не только любовь, но и смерть, потому что без смерти любовь – всего лишь пластмасса. Без смерти что Ромео с Джульеттой, что Тристан с Изольдой превращаются в пластиковую мелодраму.

На поверхности пейзаж долины был в точности такой же, как и последнюю тысячу лет. Чирикали ржанки, тявкал песец, каркал ворон, пастух сгонял овец. Из домика с дерновой крышей поднимался дымок, а его бородатый хозяин, когда был в хорошем настроении, бормотал потешные четверостишия в народном стиле. Он был самый настоящий фермер и жил на этом хуторе вместе с женой, детьми и скотом. В его доме не было ни одной вещи из пластика, даже электричества не было. Снаружи долина Экснадаль оставалась такой же, как и многие века назад, но поверхность была лишь тонкой оболочкой, под которой таился совершенно иной мир, и иногда хуторянам неожиданно открывался вход в него. Иногда разъезжалась скальная стена и в проеме было видно женщину в синих одеждах, которая вывешивала на просушку белые простыни. Порой молодой пастушок уходил в недра холма и там имел свидание с экскурсоводшей; порой из-под земляной насыпи шел пар, как будто под ней бурлил горячий источник: наверно, под ней как раз находилась кухня, и в это время повар готовил суп из омаров. Долина была лишь внешней оболочкой, и ее жители, как и во все века, размышляли о том, что же кроется там, за горными пиками, которые вонзались в небо, словно клыки злого волка.

Если бы молодой пастушок ослушался отца и поднялся бы по каменистому откосу на задворках хутора, прошел бы поросшие одуванчиками склоны[5] и покрытые цветами распадки, одолел отвесные обрывы, осыпи и нагромождения камней и наконец улегся бы на гребне горы и посмотрел на мир по ту сторону, то он бы никогда уже не смог забыть увиденного.

Вместо второго склона вниз вертикально уходила блестящая стеклянная стена высотой 700 метров, как будто кто-то отрубил половину горы вдоль всего ее хребта. Внизу в долине рядами стояли туристические автобусы, и десятки тысяч людей тянулись, словно муравьи, к гигантскому главному входу в парк. Громада из полированного камня и стекла возносилась на высоту 680 метров. Под сводами фойе, вмещавшего 100 тысяч человек, иногда образовывались облака. Птицы-глупыши залетали внутрь через вентиляцию и беззвучно парили в них, как будто белые ангелы. Весь склон, по которому поднимался наш пастушок, от реки Тверау до самой вершины Хрёйндранги, представлял собой тонкую, поросшую вереском скорлупу, под которой скрывался величайший лабиринт, построенный руками человека: залы сменялись залами, своды сменялись сводами, комнаты комнатами, но об ощущении замкнутого пространства речи не было – такой великолепный вид открывался оттуда на нетронутую, романтичную долину Экснадаль. Напротив, сквозь стеклянную стену виднелась долина Хёргардаль, где проплывали черные дирижабли. Обычно над ближайшим ледником зависали три-четыре воздушных судна размером с пароход, с которых спускали морозильные контейнеры с яркой надписью «LoveDeath» (и иногда с маркировкой компании Maersk), чтобы поместить их в холодные склады, а из-под ледника вереницами выезжали грузовики и брали курс к вершинам двух соседних гор, где на фоне неба четко выступали ровные площадки космодромов компании LoveDeath. Через равные промежутки на них вспыхивало ослепительное пламя, и в небо устремлялись ракеты, сияя, словно метеоры. Они оставляли за собой дымный след, отражавшийся в стеклянной стене. На стекле красовалась огромная звезда, и золотыми буквами было написано: «LoveStar».

В нетронутую долину Экснадаль не мог заходить никто, кроме обитателей заповедного хутора и самого Лавстара. Его можно было иногда там увидеть в погожие дни: он гулял в белом костюме, шляпе и с коричневой тростью. Обычно за ним бежал черный пес. Пес был старый; Лавстар заводил его уже пять раз. Когда Лавстар прогуливался по долине, охраняемые законом жители заповедного хутора притворялись, что не замечают его, но дети, глядя, как он уходит в расступившуюся скалу, думали, что это, наверное, Бог.

Когда началась наша история, Лавстар сидел на борту своего личного самолета и летел на север, в Экснадаль. На ладони он держал семечко. Расчетное время прибытия было через четыре часа пятнадцать минут. Жить ему оставалось четыре часа пятнадцать минут.

Современный беспроводной человек

Индриди Харальдссон был современный беспроводной человек. Современные люди старались избегать кабелей и проводов, даже слов таких не знали. Провода теперь назывались оковами, старая техника – хламом, тяжестями или бременем. Глядя на этот хлам и тяжести со стороны, люди ощущали себя счастливыми. Говорили, что в старые времена все были рабами проводов, прикованными к рабочим столам, вдали от солнечного света и пения птиц. Но то время минуло. Теперь, когда люди в деловых костюмах разговаривали на улице сами с собой, перечисляя какие-то цифры, никто уже не принимал их за сумасшедших: всем было ясно, что, скорее всего, они обсуждают сделку с удаленным клиентом. Человек, который сидел, погрузившись в себя, на берегу реки, как будто занимаясь йогой, на самом деле мог быть инженером и проектировать мост. Когда женщина, принимавшая солнечные ванны, вдруг ни с того ни с сего заявляла, что хочет купить квоту на вылов двух тонн сайды, окружающие не обращали на это внимания, а когда в автобусе подросток вдруг начинал мычать что-то странное и качать головой туда-сюда, то все понимали, что он не страдает аутизмом в тяжелой стадии, а просто слушает радио с невидимого глазу устройства. А если у кого-то в неподходящем месте вдруг учащалось дыхание и начиналась эрекция, то, значит, его зрительный нерв в это время был подключен к какой-то похабщине или он общался по телефонной линии для взрослых. Не было предела грязи, которая изливалась из эфира в мозги некоторым людям, – но, конечно, запрещать им заполнять свой мозг непотребством, насилием и всякими гадостями было нельзя. С тем же успехом можно было бы вообще запретить думать.

Если кто-то останавливался рядом и спрашивал: «Который час?», а вы сразу отвечали: «Полдесятого», то он мог вам сказать: «Спасибо, но я не вас спрашивал», – хотя вокруг больше никого не было.

И если незнакомец рядом с вами начинал разговор, отвечать, как правило, смысла не было. Вы бы только помешали.

Индриди Харальдссон был современный беспроводной человек, и поэтому простой наблюдатель ни за что не смог бы понять, сошел Индриди с ума или нет. Когда он говорил сам с собой на улице, у него вполне мог быть собеседник на другом конце линии. Когда он без конца улыбался, причина могла быть та же самая – или он слушал юмористическую радиостанцию, или ему на контактную линзу скинули забавную картинку или анекдот. Установить, что творится у него в голове, было невозможно – но это совсем не значит, что там крутилось нечто ненормальное. Если он бежал по улице с криком: «Скоро конец света! Скоро конец света!», – то большинство прохожих думали, что он участвует в каком-то конкурсе на радио, где можно выиграть бесплатный купон на гамбургеры. Когда он семь раз проехался голым вверх и вниз по эскалатору в центральном торговом комплексе «Кринглан», все подумали то же самое: наверное, тем, кто проедет по эскалатору голым семь раз, выдают призы. Было трудно сказать, ради чего он так старается, ведь он был голый, и угадывать, к какой целевой группе он принадлежит, можно было только по прическе, возрасту и телосложению. Индриди был худой, бледный, волосы по телу у него росли редко и были темные, а на голове – светлые, непослушные и нечесаные: очевидно, он не относился к целевой аудитории той энергичной радиостанции, которая рекламировала фитнес, спортивные машины, краски для волос и солярии. У него не было ни татуировок, ни пирсинга (ни в губе, ни в брови, ни на лбу, ни в крайней плоти), а следовательно, он не входил и в целевую аудиторию станции, которая на всех плевала, ставила в эфир ремастированную классику панка и рока, а рекламировала живое пиво, натуральный самогон и сигареты без фильтра. А раз Индриди был голый и непричесанный, то к самым респектабельным целевым группам он вообще не мог относиться. Быть может, он художник и это его перформанс. Художники ведь все время выступают со всякими перформансами. Может, за кунштюк с эскалатором дают три зачетных балла на курсе перформанса в Художественном институте. Но, конечно, он мог входить и в какую-то узкую, малочисленную целевую группу. Таких насчитывалось немало, но в целом людей старались подталкивать в более крупные сегменты, в рамках которых держать с ними контакт было экономически выгоднее.

Если Индриди вдруг рявкал кому-то в ухо: «Попробуйте наш мальт[6]!» – десять секунд подряд, не глядя ему в глаза и поворачивая к нему только голову, то в этом тоже не было ничего странного. Причина такого поведения была очень простая: на него только что переслали рекламу, завязанную прямо на речевые центры мозга. «Попробуйте наше пиииво!» Это значило, что сейчас Индриди – рекламный внешне управляемый носитель, или, как обычно говорили, ревун. Вероятно, у него совсем не водилось денег, так что он не попадал ни в какую целевую группу, и поэтому отправлять ему персональную рекламу было невыгодно. Зато теперь можно было отправлять рекламу через него другим людям, подавая ее сразу в речевой центр и тем самым используя Индриди как своего рода колонку. Те, кто проходил рядом с ревунами, могли рассчитывать на персональное сообщение, например: «Попробуйте наш мальт!»

Этот способ был действеннее, чем обычная реклама на щитах или в эфире. Поэтому, например, проходя рядом с машиной, отъезжавшей с парковки, Индриди мог заорать: «Пристегнись! И не гони!»

Значит, водителя уже штрафовали за непристегнутый ремень и за превышение. В качестве взыскания ему присудили оплатить из своего кармана и прослушать через ревунов 2000 профилактических напоминаний. И это было, пожалуй, лучшее в новой технологии. Ее можно было использовать на благо общества.

«Возлюби ближнего своего!» – завывал какой-то неприятного вида мужчина каждые полчаса. Похоже, убийца на перевоспитании, – догадался Индриди и обошел его стороной. Осужденных выпускали досрочно, если они соглашались стать ревунами для благотворительных или религиозных организаций.

Не все ревуны были нищими. Многие подписывались ради скидок или бонусов, а некоторые становились ревунами на первые три месяца в году, чтобы оплатить новую версию беспроводной операционной системы. Если не обновлять систему, то начинались проблемы с платежами и общением. Умная бытовая техника и автоматические двери понимали только новейшую версию. Это же касалось и автомобилей последних моделей: если улицу переходил человек, оборудованный старой версией, то они уже не реагировали и не замедлялись автоматически. Таким беднягам приходилось перебегать улицу на свой страх и риск.

Если Индриди проходил мимо групп подростков, он кричал им:

– Четкие кроссы! Ты ваше молодец, такие четкие кроссы купил!

Новая революционная стратегия заключалась в том, чтобы убедить сделать покупку и затем хвалить за это. Считалось, что это подкрепляет нужное поведение и быстрее вводит товары в моду.

Иногда рекламные объявления были загадочны: всего одно слово, лозунг или фраза без всякого контекста. Такие слоганы были частью более длительной кампании, так называемой «стратегии разжигания интереса», чтобы аудитория хорошенько поломала голову. Например, идя по улице Лёйгавегюр[7], вы вдруг слышите от пожилой дамы:

– Плавность!

Дальше подросток говорит вам:

– Стиль!

Вы разворачиваетесь и идете по Квервисгате, а из цокольного окна доносится шепот:

– Надежность!

И наконец, вы сворачиваете на Клаппарстиг – и тут вам навстречу несется велосипедист с криком:

– Фооооорд! Форд!

Эти приемы всегда достигали своей цели, и бежать от них было бесполезно. Расположение ревунов рассчитывалось с точностью до полусантиметра, а текст рекламы идеально соответствовал целевой группе слушателя, вплоть до мельчайших нюансов. Система была эффективна, проста и удобна. Даже частные лица могли недорого заказать ревуна, если нужно было о чем-то напомнить:

– У вас встреча с министром в три часа, и еще не забудьте про годовщину свадьбы!

Тем, кто только что переехал в столицу, нравилось нанимать одного-двух ревунов, чтобы те приветствовали их на улице или заводили разговор:

– Здравствуй, Гвюдмюндюр, чудесная погода нынче! – И вот уже большой город становился уютнее.

Бывшие сельские жители, привыкшие вставать с петухами, могли оплатить услугу, чтобы в шесть утра им кукарекал сосед, – если им везло поселиться рядом с ревуном:

– Кукареку! Пора вставать!

Многие деловые люди считали, что важно с утра получить заряд бодрости:

– Ты лучший! – говорила уборщица в подъезде.

– Тебя ничто не остановит, Бьярки! – провозглашал хитрец управдом.

– Отлично выглядишь! – говорил таксист. – Сегодня время побеждать!

Прохожие привыкли ожидать чего угодно – ведь вокруг все свободные люди, – и поэтому никто не обратил внимания, когда однажды Индриди сел в кафе и заплакал. Он сидел в углу и рыдал в голос, но мало кому пришло в голову спросить его, что случилось. Наверное, в его целевой группе началась неделя греческой трагедии. Такой вывод был проще всего. Но еще Индриди мог оказаться рекламной ловушкой – говоря проще, ревушкой:

– Почему вы плачете?

– Мне так хочется новую «Хонду», это такая классная машина, а на этой неделе на нее еще и замечательное предложение!

Ревушки заходили дальше, чем обычные ревуны: они сдавали в аренду не только свои речевые центры, но и все базовые телесные и психические рефлексы. Честно говоря, этот метод нуждался в доработке, так что иногда ревушки не переставали хохотать и плакать дни напролет. Конечно, никого не делали ревушкой насильно – ведь они обязаны были прилюдно смеяться, рыдать или, скажем, обмочиться прямо на улице и заявить проходящей мимо женщине с плачущим ребенком:

– Когда нельзя обойтись без стопроцентно впитывающих подгузников «Памперс»!

Несмотря на это, многие записывались в ревушки добровольно, ведь за аренду эмоциональных центров платили в десять раз больше, чем просто за речевые. А реклама, которую передавали ревушки, была занятнее, особенно если задавали делать что-нибудь странное: обмочиться или зареветь, как младенец.

Когда возник человек беспроводной, все время на связи, все время в линзах и сверхкомпактных наушниках, большинство границ рухнуло. Например, теперь невозможно было понять, до каких пределов доходит могущество компаний. Если Индриди встречал на улице одноклассника, то никогда нельзя было заранее догадаться, не собирается ли тот его «обслужить». После короткой беседы (которая, впрочем, если подумать, и начиналась со слов «Привет, Индриди, чем могу помочь?») все обычно сводилось к одному:

– Что-то тучи собираются, я лучше пойду.

– Да ну, мне нормально, у меня с собой крутейший зонт! Хочешь такой же?

– Нет, спасибо. Тут, похоже, целая гроза собирается, вдруг еще ударит молнией.

– Да ну, а я не боюсь, у меня замечательная страховка в LoveLife. А зонтик мне дали в подарок, когда я купил в LoveLife отличный страховой полис.

Так и выяснялось, что его старый школьный товарищ на самом деле был бессимптомным рекламным носителем. Он заводил разговор только затем, чтобы продать зонт или страховку. Можно было говорить о чем угодно; рекламное предложение работало как магнит, черная дыра или слив в раковине, так что любая беседа без исключения была обречена рухнуть в эту дыру.

Семья:

– Как дела у твоей мамы?

– Бодренько, у нее такая шикарная страховка от LoveLife…

Искусство:

– Что ты думаешь о стихах Йоунаса Хатльгримссона?

– Как страховали жизнь и здоровье в XIX веке? Ведь компании LoveLife еще не было…[8]

Спорт:

– Вчера хороший был матч.

– Да, но бедняга Феликс порвал кресты. Он разве не застрахован? Я посмотрю, есть ли он на LoveLife; ты же там есть, правда?

Распознать бессимптомного рекламщика – или беса – было непросто. Сложно было понять, кому можно доверять. Бесом мог оказаться кто угодно, даже близкий друг. В отличие от ревунов и ревушек, бессимптомные носители произносили рекламный текст по собственному желанию. Хороший бес не выдавал себя и регулярно менял предлагаемые товары. Некоторые ничего прямо не продавали, а только информировали о предложениях и создавали настроение:

– Рекомендую тебе этот фильм, просто фантастически здорово. Заказать тебе билеты?

Иногда бессимптомные рекламщики попутно работали информаторами. Они отправляли отчеты в iStar (Департамент имиджа и информации при Отделе настроения компании LoveStar). В офисе iStar работало всего несколько человек; остальные были современные беспроводные люди и ездили по всему миру, подгружая информацию из базы данных на Шпицбергене.

Департамент iStar без проблем собирал общие данные о культурном потреблении, аудитории теле- и радиопередач, расходах на еду, предпочтениях в музыке, ежедневных передвижениях, основных интересах и взглядах населения, но ему требовалось уточнять детали. Бесы и информаторы переводили разговоры на темы, нужные компании, а специалисты iStar подслушивали их. Разговор в кругу друзей о любви, смерти, Боге или дружбе внезапно сворачивал в сторону, потому что информатор спрашивал ни с того ни с сего: «Тебе нравится галстук того политика? А его взгляды? Они тебе близки? Помнишь, сколько мирных граждан погибло восемь лет назад? А помнишь, где? Тебе было бы проще смириться с ростом потерь среди мирного населения, если бы ты чаще слушал поп-новости? У любимого руководителя есть милая кошечка по кличке Молли. Теперь он тебе больше нравится? А как насчет инвалидов? Тебе не кажется, что они забавные? Ты готов жить скромнее, чтобы о них лучше заботились? А что ты на самом деле думаешь насчет Мадонны?»

В тот день Индриди шел домой, и никто не обращался к нему бодрым тоном: «Добрый день, Индриди! Отлично выглядите сегодня!» – ведь у него не было денег на такую роскошь. Проходя по кварталу Ровабайр, он вдруг запел «Майскую звезду» на стихи Лакснесса. В этот момент песню подхватили все ревуны в городе: это была часть информационной стратегии перед общенациональной песенной кампанией, которая начиналась на следующей неделе. Песня раздавалась по всему городу, и было трудно понять, кто поет по собственному желанию, а кто нет. Ведь быть ревуном считалось непрестижным, и поэтому многие притворялись, что поют по своей воле, изображая удовольствие. В глазах прохожих Индриди превратился в жизнерадостную рекламу: в их линзах отображалось, как у него из головы выливаются потоком ноты, а в воздухе за ним весело реет:

– Пойте и радуйтесь! Общенациональная неделя песни начинается в понедельник!

Когда пение кончилось, Индриди чуть не плакал. У него только-только наметилась какая-то очень важная мысль, но тут началась песня, и он потерял нить рассуждения. Вся жизнь катилась псу под хвост, все перевернулось вверх дном: всего лишь несколько недель тому назад жизнь его была сладкой, как клубника, а любовь – золотой, словно мед; а теперь он уже не был уверен, что любовь ждет его дома.

Индриди не привык плакать

Индриди не привык плакать. Сказать по правде, у него никогда не было причин для слез. Жизнь его протекала гладко, почти совсем без забот, с тех самых пор, как он родился заново. Все считали, что Индриди – хороший мальчик. Кроме этого, о нем, пожалуй, нечего было сказать. «Индриди – нормальный парень», – говорили знакомые.

Индриди был хорошим, прилежным и сообразительным ребенком, он рос в прекрасной семье в изящно обставленном доме на окраине столицы. Ему повезло: своей жизнью он был обязан тому, что родился в эпоху этической неопределенности. Когда он появился на свет, родителям разрешалось, в частности, оставлять на хранение по две замороженные пробирки с запасными копиями эмбрионов каждого своего ребенка. Те, кто потерял ребенка, могли «оживить» его, родив заново «того же самого», и для этого существовали особые «врачи», которые предпринимали «меры по спасению» (пересаживали копию эмбриона китайским суррогатным матерям за границей, а потом на восьмом месяце перевозили их в нашу страну). 97 % родителей, потерявших ребенка, полностью преодолевали свое горе в течение двух лет, если прибегали к запасному экземпляру, – а вот те, кто заводил нового, продолжали горевать долгие годы или даже всю жизнь. Те, кто пользовался запасными копиями, официально не теряли ребенка: считалось, что он «чудом выжил», но по этой причине его дальнейшая жизнь откладывалась. Эксперименты показали, что в долгосрочной перспективе последствия выглядели как у родственников человека, утратившего память. На практике возрожденные просто не помнили о нескольких годах «предыдущей жизни» и взрослели на несколько лет позже. Но возрождением, как и любой новой технологией, конечно, злоупотребляли; как семьи, так и компании старались истолковывать правила шире. У некоторых родителей не возникало любви к запасной копии, да и родители Индриди, несомненно, вложили бы в него больше сил в первый раз, если бы его запасная копия не лежала в страховом агентстве.

Индриди не всегда был хорошим мальчиком. Нынешний Индриди являлся запасной копией самого себя, родившегося на пять лет раньше. Конечно, он не помнил этих лет, но родные показывали ему фотографии и видео, и иногда ему казалось, будто он что-то припоминает. Когда он родился в прошлый раз, то скоро стал самым кошмарным ребенком, какого только можно представить. Он не просто не слушался, но огрызался и ругался с первых своих слов. Его первое слово на домашней видеозаписи было «сука». Индриди все время врал, был агрессивен, легко поддавался дурному влиянию и вдобавок не терпел никаких возражений и, чуть что, закатывал истерику. Ему поставили диагноз: полностью аморален, эгоистичен, лишен эмпатии. Он оказался неспособен «сопереживать субъектам эмоций в своем окружении», как было записано в отчете консультанта страховой компании после планового визита, когда Индриди было четыре года. Мать стала пить и не занималась мальчиком, а отец работал от зари до зари на отгрузке в LoveDeath. Когда он возвращался домой, от него чаще всего «пахло деньгами» и он хотел «пообниматься», и тогда мама Индриди опрокидывала парочку двойных порций, чтобы притупить обоняние. Кроме того, у них не было никакого опыта воспитания детей. Когда ребенку исполнилось пять, страховая компания провела проверку и оценила их родительство как совершенно неудовлетворительное. Специалист из компании наложил результаты оценки на компьютерную модель и спроецировал на стену у себя за спиной:

– Как вы видите, нужно будет немалое статистическое чудо, чтобы спасти эту личность от дурной компании, пьянства, курения, вандализма и наркотиков, и никто не удивится, если он с раннего возраста пойдет по преступной дорожке. Он у вас ничего не крал?

Родители задумались.

– Он часто берет печенье без разрешения, – сказала мама.

– А однажды он тайком взял в магазине игрушек плюшевого кенгуру, и сработала сигнализация, – добавил папа. – Правда, это было полтора года назад.

Консультант по раннему развитию продолжил:

– Все показатели свидетельствуют, что дальше он покатится по наклонной. Вы все видите сами, в трехмерной графике.

– Ничего так графика, – заметил папа.

– Новая, – довольным тоном ответил консультант. Он нажал какую-то клавишу, и один из столбиков диаграммы зашевелился, отрастил руки и ноги и заплясал по экрану, а потом схватил соседнюю круговую диаграмму и запустил ею, как тортом, в лицо испуганной параболе.

Мама и папа засмеялись:

– Забавно!

– Эта большая страшная диаграмма – ваш мальчик, – суровым голосом пояснил консультант, и смех оборвался.

– Понятно, – сказал папа. Целевая группа, к которой он относился, не отличалась математическим складом мышления, и поэтому, чтобы до него дошло, диаграммы должны были быть живые и забавные. – Да, теперь все понятно, – повторил он, чтобы звучало убедительнее.

– Что же нам делать? – спросила мама.

– Вы, должно быть, понимаете, что мы не можем застраховать такого индивида: взносы окажутся больше ваших годовых зарплат вместе взятых. Я говорю о страховке от ущерба, который он с огромной вероятностью станет наносить другим. Что касается его самого, то за понесенный им ущерб он будет на сто процентов отвечать сам и медицинской страховки тоже не получит.

– Накладно получается, – ответил папа, который как раз недавно прослушал рекламу. Курс наркореабилитации для подростка без страховки приближался к цене городского дома.

– А он точно вырастет таким плохим? – спросила мама.

– Примеров такого развития у меня хватит на целый день. Практически у всех заключенных тюрьмы «Хрёйн» показатели в пятилетнем возрасте были и то лучше, чем у вашего мальчика.

– Но мы им займемся, – сказал папа. – Возьмем наконец отпуск летом, и потом я перейду в iStar и закончу с LoveDeath. Мы все разрулим. Можно будет исправить нам оценку в этот раз и потом прийти, когда ему исполнится шесть лет?

– Как видите, еще ни одному ребенку с такими показателями не удалось вырасти полноценным взрослым. К шести годам он, вероятно, уже успеет причинить чудовищный, непоправимый ущерб.

В иные времена этот вывод звучал бы как окончательный статистический смертный приговор для Индриди, ведь результаты обследований действительно не врали. Они были основаны на строжайших измерениях, психиатрических метриках личности и астрологических таблицах. Но Индриди несказанно повезло родиться в эпоху неопределенности, когда никто уже не понимал в точности, что такое отдельная личность. Индивид сам определяет, что такое индивид, – провозгласили индивидуалисты, и на этом вопрос был закрыт. За этически верное для своего времени определение брали то, которое было самым популярным на момент покупки комплексной страховки. И теперь компания предлагала родителям Индриди единственный возможный способ извлечь урок из своего опыта и «перемотать ребенка на начало», как выразился консультант.

– Мы можем предложить вам перемотку на пять лет назад, и тогда вы сможете начать сначала и спасти эту личность от пожизненного страдания. Разве не лучше сразу отмотать назад и обеспечить ему 100 лет счастья, вместо того чтобы мириться с 95 годами несчастий? На практике он получает еще дополнительные пять лет жизни. Вы бы разве отказались получить еще пять лет жизни, если бы вам предложили?

Мама Индриди немножко сомневалась, но большинство ее подруг твердили ей то же самое. Она уже сбилась со счета, сколько пожилых дам, услышав, как выражается Индриди, неодобрительно замечали: «Почему этого ребенка до сих пор не перемотали и не научили вести себя как следует?»

– А других вариантов нет? – спросила она. – Мы хотели бы, если возможно, закончить с воспитанием до того, как нам будет пятьдесят. Мы уже начали вносить плату за юбилейный кругосветный круиз.

Эксперт со значительным видом подался вперед:

– В мире люди подают в суд на страховые компании из-за того, что кто-то вовремя не воспользовался этой возможностью. В Англии мужчину посадили в тюрьму за то, что его сын убил старушку. Следствие выяснило, что ему много раз предлагали перемотать мальчика, но он упрямился. Так что это целиком и полностью его вина.

– А когда можно будет его «перемотать»? – спросил папа.

– Официально, согласно тому определению личности, которое вы выбрали, и с учетом запасных экземпляров, которые вы отложили у нас, ваш мальчик сможет начать новую жизнь уже в конце октября. Через десять месяцев. Конечно, выплаты по вашим страховым случаям после этого уменьшатся ввиду стоимости предстоящей процедуры.

На стене, где до того кривлялась диаграмма, вдруг замигала надпись:

10 000 крон в год! 10 000 крон в год!

+ скидка 15 % на автострахование!

Только ближайшие пять минут!

Выбирай скорее!

Мама и папа взглянули друг на друга; часы на стене начали отсчет. Сама идея «перемотки» отлично подходила современным беспроводным людям, и они с детства привыкли мыслить таким образом. Это как отформатировать жесткий диск, как играть в компьютерную игру с тремя жизнями: если все пойдет не так, то всегда можно начать сначала.

– Значит, уже осенью, – сказал папа и взглянул сквозь стеклянную стену на Индриди, который отгрызал голову кукле Барби.

– Но тогда у него будет другой день рождения, так ведь? – спросила мама. – У него день рождения в феврале. Ему не будет слишком трудно привыкнуть к этой перемене?

Консультант продемонстрировал им, насколько лучше сложится жизнь Индриди под другим знаком зодиака. Его недостатки, обусловленные знаком Водолея, превратятся в неоспоримые достоинства, родись он Скорпионом. Агрессивность, которая сейчас то и дело прорывается наружу, когда ему хочется сорвать на ком-то скрытый гнев и подавленные эмоции, превратится в решительность и стойкость. Следовательно, под новым созвездием, которое лучше соответствует его наследственности, мальчик вырастет не резким, нетерпеливым и раздражительным, а чувствительным и прилежным.

– Он характером в отца, но в вашей семье это не недостаток, если только знак зодиака не вступит в конфликт с генетикой. В его случае это как раз подлило масла в…

– Огонь? – задумчиво спросил папа.

– Огонь! – закричала мама. Индриди стоял посреди комнаты за стеклянной стеной, и его кукла полыхала пламенем.

– Где он там нашел огонь? – Папа затоптал остатки куклы; горелый пластик прилипал к подошвам.

– Кому говорят, Индриди! – крикнула мама и стала гоняться за ним по комнате. – Что я сказала, Индриди! Немедленно иди сюда!

– Значит, уже осенью? – спросил консультант и посмотрел на часы. Он встал из-за стола и попал под луч проектора, так что теперь «10 000 крон» мерцало у него на лбу. На счетчике оставалось 29 секунд.

– Значит, осенью! – заорал папа и погнался за Индриди по коридору.

Дождаться осени оказалось тяжело. Особенно трудно давались выходные, когда Индриди не отводили в детский сад. Но вот наконец пришел день «перемотки». Консультант встретил их с улыбкой. Индриди был тщательно причесан и одет в праздничный костюмчик и синий галстук.

– Куда мне идти, мама? – спросил он.

– Вот в эти двери, – ответила она и показала на черные двери. – А потом ты к нам выйдешь через вот те, белые, у тебя будет день рождения и мы тебе подарим подарок.

– Здорово! – ответил Индриди. – Спасибо, мамочка. – Он поцеловал маму в щеку, и консультант увел его в черные двери.

Не успела мама вымолвить и слова, как сзади раздалось радостное пение. Из белых дверей вышли консультант и медсестра, державшая Индриди. Его личико было красное и сморщенное, а все тельце покрыто белым младенческим жирком. Он громко плакал.

– Целых семнадцать марок[9]! – произнесла медсестра, благостно улыбаясь. – Поздравляю! Надеюсь, в этот раз ему больше повезет.

– Ой, какой он малюсенький, – сказала мама и прослезилась.

Она взяла младенца на руки, дала ему бутылочку с молоком, и Индриди сразу перестал плакать.

– Вот одежда, – сказал консультант и протянул им сложенный костюмчик.

– А где синий галстук? – спросил папа и оглянулся, но консультант притворился, что не услышал.

– Образцовый мальчик! А до одежды он быстро снова дорастет.

Как и следовало ожидать, в этот раз воспитание Индриди пошло намного лучше. Мама начала лечиться от запоев, а папа стал менеджером по работе с клиентами в iStar, так что от него больше не несло деньгами.

Об Индриди заботились, уделяли ему много внимания, хвалили, когда он был послушным и добрым. Ему показывали видео, какой он был раньше невоспитанный и вредный, и рассказывали, что будет, если он не извлечет из этого урок.

– Вот таким ты был в свои прошлые четыре года, – говорили родители, показывая ему запись, где он колотил своего приятеля по голове пластиковым мечом. – В этот раз веди себя хорошо!

– А иначе, – добавлял папа, – придется снова все начать сначала. Но мы своего добьемся, даже если уйдет лет двадцать, чтобы ты к 10 годам стал хорошим мальчиком!

Индриди твердо решил, что должен справиться; ничто так не пугало его, как третья пробирка, в темноте морозильной камеры ожидающая своего часа, чтобы занять его место. Он никогда не ощущал себя в полной безопасности, ему казалось, что у него все выходит недостаточно хорошо, и он все время хотел сделать еще лучше (сказывался знак Скорпиона). Индриди жил в вечном соперничестве с самим собой номер 3, который мог с легкостью побить все его достижения. Родители были для него твердой опорой и давали ровно столько любви и тепла, сколько нужно детям согласно проведенным исследованиям. Папа гордился своим сыном, но никогда не был им полностью доволен – и тем самым поддерживал конкуренцию с номером 3.

– Ну, надо же, – бурчал иногда папа, зарывшись в «Утреннюю газету». – Если бы ты родился сегодня, мы бы могли применить эти новые педагогические теории. Только посмотри! Они повышают скорость чтения на 30 %, улучшают эмоциональное развитие на 9 %, а концентрацию на 18 %. И посмотри, какая сейчас интересная программа во втором классе! Дети заняты в школе до семи вечера.

Он продолжал читать, бормоча себе под нос, а Индриди терял аппетит и уходил прямиком в свою комнату. Через несколько недель его скорость чтения оказывалась выше на 30 %, а концентрация – на 18 %.

Индриди с нетерпением ждал только одного: когда ему исполнится восемнадцать, потому что по достижении этого возраста начинать жить заново было нельзя.

– Исправляться после восемнадцати лет уже поздно! Перемотать уже не получится, не забывай, сынок, – говорил папа и покровительственно похлопывал его по плечу.

Индриди блестяще сдал выпускной экзамен. Он стал вторым в классе, со средним баллом 9,3. У него были приятели, он участвовал во внеклассной работе и имел хорошие спортивные задатки; но даже помогая родителям готовить праздничное угощение по случаю окончания школы, он все еще не был уверен в своей участи и не смог удержаться от вопроса:

– И что теперь будет?

– Перед тобой открывается будущее, дорогой Индриди, – сказала мама гнусаво. Ее новый нос был все еще под повязкой. Она заказала вырастить его специально к выпускному у сына, тем более что старый нос давно вышел из моды. Свежевыращенный нос должен был быть изящно вздернутым, с тонкими округлыми ноздрями. У мамы были светлые волосы, по летней моде, и карие глаза по случаю четверга. Индриди откашлялся.

– Да, но что будет со мной номер 3?

Папа и мама слегка улыбнулись и посмотрели друг на друга:

– Индриди, мы давно собирались тебе сказать, – начал папа.

– Вскоре после твоего рождения изменился закон, – продолжила мама. – Определение человеческой личности вернули к предыдущей формулировке.

– Больше нельзя перематывать людей, уже 16 лет как нельзя.

– А где тогда я номер 3?

Мама засмеялась, папа хлопнул себя по бедру.

– Его выбросили, когда правила изменились, и отдел возрождений в страховой компании закрыли! – сказала мама.

– Но он служил для тебя хорошим примером, – добавил папа.

– Поэтому нам порекомендовали не говорить тебе.

– Да, он задавал тебе планку и поэтому стал частью тебя. Как номер 1 был тебе предостережением, показывал твою темную сторону, чтобы ты не захотел превратиться в него, – так и номер 3 был идеалом, к которому нужно стремиться, даже если никогда его не достигнешь.

– Без него ты бы не вырос таким хорошим.

– Меня номер 3 просто выбросили?

Потрясенный Индриди недоверчиво смотрел на родителей, а они улыбались и продолжали месить тесто для многослойного миндального пирога.

– Не смотри на нас так. Ты бы не добился таких успехов, если бы не оглядывался постоянно на номера 3.

– Разве детям не повторяют без конца про Грилу или эльфа Спортакуса[10], чтобы они исправились? – спросил папа и стал что-то искать на столе. – Дорогая, передай мне сахарную пудру.

Индриди распахнул дверь холодильника и вытащил цилиндрик зеленого льда в упаковке:

– А это тогда что? Это разве не я номер 3?

Папа расхохотался:

– Нет! Это мороженое, фруктовый лед.

– Эскимо «Брейк»[11]! – провозгласила мама.

Мама и папа встали в центре кухни и завертелись в брейк-дансе; мир перед глазами Индриди тоже пошел кругом. Он никогда по-настоящему не ссорился с родителями. А теперь чувствовал, что впору орать и беситься, но он был так хорошо воспитан, что орать и беситься просто не умел. Он не был так устроен, и к тому же, если подумать, жизнь совершенно удалась. Впереди открывалось будущее. Родители продолжали танцевать брейк-данс, а с прошлым Индриди уже ничего не мог поделать. Он расхохотался и присоединился к ним.

– Мы просто пошутили, – сказала мама.

– Да, разыграли вы меня, – ответил Индриди, вертясь.

Ночью Индриди не спалось. Всю свою жизнь он так безоглядно боялся номера 3, что даже подростком никогда не возражал родителям. Много раз он среди ночи пробирался в кухню, чтобы растопить номера 3, но всегда в последний момент останавливался.

Впрочем, у него и не было причин вырасти трудным подростком. В семье все всегда ладили, его звали домой с прогулок не раньше ровесников, ему все давалось легко. Перед ним были открыты все пути. Но теперь в его голове завертелись все упущенные возможности. «Надо было пойти юнгой на корабль, надо было уплыть в Южную Америку с экспедицией LoveDeath, попробовать себя на море, драться с рыбаками в порту, надо было поцеловаться с Гунной взасос, когда она предложила, надо было подумать о будущем и окончить школу досрочно экстерном, но тогда, конечно, пришлось бы учиться летом, отложить Южную Америку и море и Гунну послать подальше…»

Индриди совсем запутался, возможностей было так много, что голова грозила лопнуть. Он подключился к службе «Печалька» и спросил:

– Что было бы, если бы я уплыл в Южную Америку с экспедицией LoveDeath, а не пошел бы в старшие классы?

Ответ пришел немедленно:

– Вы бы погибли.

– Хорошо, – сказал Индриди. У него как будто гора упала с плеч. – Я рад, что не ушел в дальнее плавание.

– Что-то еще?

– Нет, спасибо. Я рад. Хорошо, что я окончил старшую школу. Иначе я бы погиб.

«Печалька» давала людям возможность разобраться в своем прошлом и справиться с новыми обстоятельствами. Миром управляли строгие законы. Если отпустить камень с высоты пять метров, то можно рассчитать, с какой скоростью он упадет на землю; так же можно было рассчитать, что случилось бы, если бы в какой-то момент в прошлом 75 килограммов Индриди свернули направо, а не налево: как это движение сказалось бы на всем остальном мире, что вышло бы из этого, и так далее шаг за шагом. И «Печалька», которую создал Лавстар, могла это вычислить. Можно было позвонить в голосовую службу или отправить электронное письмо, и мгновенно приходил ответ с расчетами за весь мир. Как ни странно, «Печальке» было все равно, как часто ее спрашивают: «Что было бы, если…» Подавляющее большинство ответов было одного содержания: «Вы бы погибли».

А бывали ответы и похуже смерти. Среди вариантов встречались и тяжкие увечья, и изредка конец света – и все это было научно обосновано. Так «Печалька» примиряла людей с жизнью, миром и судьбой.

Для Индриди «Печалька» нередко заменяла сны и кошмары. Было страшно даже подумать, на каком тончайшем волоске висит весь мир; впрочем, слишком долго размышлять об этом смысла не было, ведь к жизни не прилагалась инструкция о том, какой шаг ведет к добру, а какой к худу. Иногда Индриди заказывал подробные описания того, какая жестокая смерть ждала бы его, сделай он где-нибудь крошечный шаг в сторону:

– Я вижу, что ваша правая рука оказалась бы в точке с координатами 64° 05.536' с. ш., 21° 55.321' з. д., и в этот же момент в этой же точке находилось бы левое переднее колесо движущегося автобуса. Через сорок сотых секунды ваша голова попала бы под его левое заднее колесо. Далее я вижу, что еще через четыре секунды некий фрагмент вас – вероятно, кишки – наматывается на переднее колесо автомобиля «Пежо-205GR». Вам требуется художественное или визуальное представление данных или устного рассказа достаточно?

– Достаточно. Я доволен. Я рад.

– Вы еще печалитесь о своем выборе?

– Нет, я ни о чем не печалюсь.

– Замечательно. С вас 1300 крон.

Смысл «Печальки» был в том, чтобы приблизить мир к счастью. Человек несчастен, когда жалеет о прошлом и боится будущего. Чем больше становилось вариантов выбора, тем сложнее было жить. Люди жили в одном мире, но рядом с ним существовал миллион других, несбывшихся. Человек видел бесчисленное множество жизненных путей, на которые мог бы свернуть когда-то в прошлом.

Каждая неиспользованная возможность ложилась бременем на настоящее. Но и этим дело не кончалось: в будущем ждали миллионы новых вариантов выбора, а за каждым из них – миллионы следующих. В конце концов, когда кто-то делал выбор в пользу одного варианта, случалось нечто удивительное: все остальные превращались в печальные сожаления. Так люди и жили, вечно втиснутые в настоящее, придавленные тяжестью будущего, волоча за собой ношу прошлого, – и выхода из этого не было. Количество возможностей нарастало, и печаль сожаления росла и росла вместе с ним, пока люди наконец не увязали в своей колее или не запутывались в невидимых тенетах. И тогда на помощь приходила «Печалька» и зачищала прошлое. «Печалька» утверждала, что каждое решение в жизни каждого человека оказывалось единственно верным. Малейший шаг в сторону грозил смертельным исходом или даже гибелью всего мира. Каждый жил в постоянной смертельной опасности и лишь чудом избегал ее, принимая единственно верные решения. Этому стоило радоваться, ведь все по-прежнему были живы – несмотря ни на что.

Пять лет спустя Индриди оставался таким же очень хорошим мальчиком и был рад, что никогда не бунтовал и не творил никаких безрассудств. Чтобы это понять, не нужно было звонить в «Печальку»: поступай он иначе, он не познакомился бы с Сигрид. На следующий день после окончания школы он вышел вечером развлечься и встретил Сигрид на спортплощадке возле Старой гимназии. Они только что устроились поработать на лето в одно и то же место – в агрохозяйство энергетического отдела компании LoveDeath, – но у Индриди еще не появлялось случая с ней заговорить. Он только смотрел, как эта симпатичная девушка выпалывает сорняки на том берегу реки Эдлидау Тогда на ней были белая майка и оранжевые непромокаемые штаны, а волосы были заплетены в две косички. А теперь она стояла с подругой на крыльце старого здания гимназии. Она улыбнулась, они с Индриди встретились взглядами и с тех пор уже не расставались. Сигрид была красивая, добрая и веселая, и такой она осталась и сейчас, спустя пять лет. И хотя их отношения летели псу под хвост, Индриди все так же был без памяти влюблен в нее – но теперь уже не понимал, взаимна ли эта любовь. В голове у него звучала «Майская звезда». Он поднялся по лестнице тяжкими шагами, внутри у него все сжималось; он открыл дверь на третьем этаже и позвал:

– Сигрид, дорогая, ты дома?

Он закрыл глаза, борясь со слезами, и страстно пожелал, чтобы все снова стало как раньше. Когда любовь была алой, словно клубника, а жизнь – золотой и сладкой, словно мед.

– Сигрид, ты дома?

Лимонное солнце

Лавстар сидел один в своем самолете, бесшумно несясь над Атлантикой. Прибытие ожидалось через три часа пятьдесят минут, посадка возле штаб-квартиры LoveStar на севере долины Экснадаль. Он не решался пошевелиться: на его ладони лежало крошечное семечко. Час назад оно было зеленым и в нем пульсировала жизнь, но теперь пульс как будто затих. Лавстару показалось, что семечко посерело, но это могло быть из-за освещения в самолете.

У Лавстара внутри все сжалось. Все, к чему он прикасался, непременно превращалось в золото, но это семечко, похоже, собиралось только потускнеть. Лавстар изменил мир больше, чем кто бы то ни было до него; так и теперь у него на ладони лежало одно-единственное семечко, в котором скрывалось нечто непонятное, – но это нечто было наверняка сильнее атомной бомбы.

Он сидел в самолете с семечком на ладони. Все прошло по плану, но что делать дальше, он не знал. Обычно у него хватало идей на ближайшие 20 лет, но сейчас он был опустошен, причем настолько давно, что у него развился стойкий иммунитет к дурацким идеям.

Он уже давно не мог спокойно спать по ночам. Он все время резко просыпался, чувствуя, как будто кто-то нашептывает ему на ухо. Как будто кто-то садится ему на грудь и душит. Он боялся гасить свет. Не мог сосредоточиться на заседаниях правления, терял нить разговора, не слышал вопросов или не мог найти ответа. Часто он сидел ночами в одиночестве и ждал новостей о поиске. Обычно он всю ночь чертил, писал, вычислял за своим стеклянным столом. Ему не оставалось ничего другого, как только ждать. В последние дни перед тем, как загрузиться в самолет, он сидел в своем кабинете перед белым листом и вычислял:

«Для Бога каждый день – как 1000 лет

каждый час – это 41,67 года

каждая минута – 0,69 года или 251 день

каждая секунда – 0,012 года или 4,2 дня

одно мгновение – день.

Скорость света – 300 000 км в секунду, и таким образом свет проходит 300 000 км за 4,2 дня по временной шкале Бога.

Поэтому скорость света с точки зрения Бога равна примерно 0,8 км в секунду или 2800 км/ч. В три раза быстрее, чем максимальная скорость авиалайнера без пассажиров.

Для Бога каждый день как тысяча лет».

Он поднял взгляд от бумаги, прислушался, нет ли звуков, и продолжил вычисления: «Мне 71 год с небольшим. Я прожил 25 992 дня. Тому, для кого каждый день длится 1000 лет, покажется, что мне почти 26 миллионов лет. Человечество спит по три века. Просыпаясь утром, люди открывают глаза в течение пяти дней. Мне не требуется спать триста лет; я только что проспал одну треть одного мгновения. Ведь по времени Бога эта треть мгновения и есть восемь часов. Сейчас полтретьего. Я не смыкал глаз уже сто лет».

Он отложил ручку, встал и посмотрел в зеркало. Закрыл глаза и снова открыл. Он так делал иногда, когда был маленький. Пытался открыть глаза побыстрее, чтобы успеть увидеть, как он выглядит с закрытыми глазами. Закрыл глаза и снова открыл. У него вспотели ладони, задрожали руки. Вошла стюардесса и задернула окна белыми занавесками. Она принесла круглый поднос, на котором лежал ломтик хлеба, намазанный медом.

– Чикаго? – спросил Лавстар.

Она кивнула.

Лавстар разглядывал хлеб. Круглый ломоть, покрытый золотым медом. Солнце на белом подносе. Он откусил кусок солнца, оно стало похоже на ущербный месяц; дрожь тут же прошла. Он откусил еще и стал медленно жевать, пока наконец мир и время не стали золотыми и вязкими. Лавстар снова посмотрел в зеркало и увидел там себя: он сидит с закрытыми глазами и пережевывает мед.

«Вижу, как я сплю и как мне это снится».

Когда он увидел в зеркале, что открывает глаза, снова была ночь. Значит, ему удалось перепрыгнуть через целые сутки. Он сел и продолжил писать; мысли все еще тянулись вязко.

«Каждый день как тысяча лет, а доля секунды – как час. Бог может сбить в полете птицу, схватить летящих мух. Пусть даже он отправится в Африку и вернется через целый божий год, в мире людей мало что изменится, ведь пройдет лишь неполных две минуты. Доля секунды равна часу; за этот час муха прожужжит лишь половину своего протяжного зудящего звука, дизельный двигатель такси сделает два оборота. Шум двигателя – как тяжкий долгий гудок. Таксист что-то произносит в рацию, но тому, для кого каждый день как тысяча лет, потребуется неделя, чтобы выслушать одно предложение. Целый час будет слышно только одно бесконечное “ааааа”.

Через 300 лет из-за восточных гор выглянет солнце, и его свет разольется по столице примерно за пять секунд. Свет будет литься из солнца, словно лимонный сироп из круглой трубки, и накроет город, как пепел Помпеи, как смола, и люди, покрытые им, будут двигаться так медленно, что у них уйдет целый год на чистку зубов, а может, этот свет так похож на мед потому, что он течет через веки человека, который, просыпаясь, бормочет: Ммммм, мед…»

Звонок старого дискового телефона на столе прервал дальнейшие вычисления. Звук был резкий, надрывный, и Лавстар вздрагивал с каждым новым сигналом. Сначала он какое-то время просто смотрел на телефон, а потом взял трубку.

– Алло!

На том конце был начальник поисковой группы.

– Пришли результаты поиска, – сказал он серьезно. – Мы только что нашли то самое место. Все сходится к одной точке.

– И что там? – спросил Лавстар.

– Мы не знаем, – ответил тот, – но место мы нашли.

– Что там? – повторил Лавстар дрожащим голосом. – Что вы нашли? Куда все сходится?

Начальник поиска молчал.

– Отвечайте! – Лавстар смотрел на свою дрожащую руку.

– Никто не решается заглянуть. Никто не хочет подходить туда близко.

– Чер… – вырвалось у Лавстара; он оглянулся. Внезапно показалось, будто их подслушивают. – Что будете делать? – прошептал он.

– Не знаю, – ответил начальник поиска. – Я честно не знаю.

– А вы сами?

– Я не пойду. У меня дома жена и дети. Можете меня уволить, господин директор, но я не пойду.

Лавстар бросил трубку.

Он поехал сам.

И нашел семя.

И поэтому он сидел в самолете, с семечком на ладони и чудовищной тяжестью в груди… Сердце было как разбитое яйцо. Осколки скорлупы вонзались ему в позвоночник, в диафрагму, лезли в легкие, так что становилось трудно дышать. Скоро его мучениям придет конец. Медовое солнце больше никогда не зальет его веки светом. Ему оставалось жить три часа тридцать три минуты.

Мед

Когда жизнь Индриди и Сигрид была сладкой, как мед, они просыпались под утренним солнцем, как будто склеенные медом. Но не опьяняющим медом из Чикаго, а чистым, золотым, сахарным медом, который достается только пчелиной матке. Ладони сжаты в ладонях, тела притерты друг к другу, ноги переплетены в толстую косу, так что не понять, где чья.

– Мед, – бормотал Индриди, вынимая свой язык изо рта Сигрид, чтобы пожелать ей доброго утра, но она складывала губы трубочкой и втягивала его язык обратно в себя, обнимала его еще крепче и стискивала бедрами. Так они лежали еще с полчаса, и хотя он находился внутри нее, они не занимались любовью. Это было просто продолжение объятий, вопрос максимального единения и наибольшей площади соприкосновения. Чтобы чувствовать себя не только одной душой, но одним телом.

Им казалось почти невозможным оторваться друг от друга, но все же они выползали в гостиную – больше напоминая при этом восьминогого паука, чем тележное колесо без обода, – и только когда их рты наконец разъединялись, она роняла первое слово. Всего одно крошечное слово, и плотину прорывало, потому что это слово запускало цепные реакции в их мозгах. Слова лились наружу, а потом снова внутрь, словно совершался круговорот воды. Биолог сказал бы, что эти двое питались порождением слов и тем теплом, которое перетекало между ними, снова и снова. Они подолгу лежали на полу, болтали, смеялись и дурачились, потому что вместе они были совершенно цельными, настоящими – как начерченный круг.

Они питались не только словами, но и тишиной. Когда они замолкали, тишина была такой насыщенной, а ощущения так наполнены смыслом и пониманием, что когда кто-то из них прерывал молчание словом или фразой, то часто этим словом он продолжал мысль, которую другой думал прямо сейчас.

Конечно, Индриди и Сигрид должны были, как все, ходить на работу, и поэтому, когда они прекращали заниматься любовью на кухонном полу и ждали, пока закипит чайник, Индриди собирал последние силы и выпутывался из медового клея, и Сигрид натягивала свитер и трусы. Совместными усилиями они одевались и даже разъединяли губы – только чтобы позавтракать, – но не прекращали держаться друг за друга. Потом они долго смотрели друг другу в глаза и наконец, нехотя, говорили: «Пока, увидимся в обед».

Но за любовью еще оставалось последнее слово. Они выходили из дома вместе, Индриди вставал на углу, а Сигрид, не отрывая от него глаз, пятилась по тротуару в сторону своей работы – комбината престарелых по соседству. Индриди смотрел ей вслед и махал руками, если она норовила войти задом в клумбу или куст. Дойдя до перекрестка, она останавливалась и посылала Индриди воздушный поцелуй, а потом делала широкий шаг в сторону и скрывалась за углом. Как будто солнце пряталось за тучами. В темноте грудных клеток их сердца стучали теперь одиноко и тоскливо, и им становилось так невмоготу в разлуке, что они тотчас же звонили друг другу:

– Где ты? – спрашивал Индриди.

– Я тут, прямо за углом.

– Скучаешь?

– Да, скучаю.

– Выглянем еще?

– Да, давай еще разик.

И они делали пару шагов назад, выглядывали каждый из-за своего угла и махали друг другу. Порой они не могли удержаться, бегом возвращались обратно и обменивались еще несколькими прекрасными словами, которые стекали с их губ и, попадая в уши, превращались в чарующий, щекотный электрический ток, который переливался, будто северное сияние, над темной поверхностью мозга. Индриди обнимал ее за талию, и они заглядывали друг другу в глаза.

– Я скучал, – говорил он.

– Так тяжело расставаться, – отвечала Сигрид, с тревогой оборачиваясь на дом престарелых.

– В обед увидимся, – говорил Индриди.

– Пока, – отвечала Сигрид. После этого они стояли молча еще десять минут, не решаясь сделать первый шаг прочь, но наконец считали «раз, два, давай!» и бежали на работу что есть мочи, уже не оглядываясь, потому что оба опаздывали.

Иногда в обед Индриди и Сигрид брали велосипеды, ехали в порт и садились в кафе на набережной. Над головой высилась Статуя Свободы: трехсотметровый Йоун Сигурдссон стоял, широко расставив ноги, над входом в гавань, опираясь на волноломы. Он смотрел в волнующееся море, а глаза горели огнем. Вечный огонь свободы. Его пламя указывало ослепительно-белым круизным лайнерам путь в гавань, и они подползали к причалу, словно рыболовные суда, доверху нагруженные мойвой. Спускали трапы, и тысяча представителей рода человеческого, нетерпеливо жаждавших любви, стекала с корабля и устремлялась на север, в Экснадаль – вечнозеленую долину, в которой блеяли овцы, тявкали лисы, любовь не нуждалась в доказательствах, а в облаках мерцала надпись «LoveStar!».

В погожие дни с севера возвращались вереницы грузовиков с кузовами, полными мягкого сена. В сене штабелями лежали влюбленные парочки. Грузчики обвязывали каждую парочку ремнями, цепляли к крану, и они повисали над портом, словно восьминогие кони, а потом опускались в трюмы кораблей. У Индриди и Сигрид было целых полчаса, чтобы рождать друг другу слова. В глазах их сияло счастье – яркое, как звезда LoveStar.

Любовь Индриди и Сигрид лишь выросла за те пять с небольшим лет, что они были вместе. Она уже не ютилась в сердце крохотным семечком – она пустила корни и побеги по всему телу, до самых кончиков пальцев, так что их подушечки стали чувствительными и невероятно возбудимыми. Когда Индриди и Сигрид держались за руки, они терлись средними пальцами – и обоих охватывало удивительное, волшебное ощущение, а на губах одновременно появлялась загадочная улыбка.

Многим казалось, что любовь сковывает Индриди и Сигрид по рукам и ногам, а мама Сигрид даже прямо называла это состояние инвалидностью. Например, и Индриди, и Сигрид отказывались быть современными и беспроводными. Они много раз пытались насладиться свободным и гибким рабочим графиком – хоть из дома, хоть с дачи, хоть с романтического пляжа, – но долго так жить не выходило. Если никто не требовал от них присутствовать в конкретном месте в течение конкретных часов, они просто не могли работать: они все время пытались украдкой поцеловаться или погладить друг друга, и чаще всего в итоге оказывались обнаженными в кровати.

Поэтому Сигрид оставила свою карьеру дистанционного инженера-строителя и устроилась в дом престарелых, где ухаживала за стариками, до того, как их отправляли на север в LoveDeath. Однако мать питала насчет нее большие надежды и считала, что дочь достойна большего.

– Тебя Индриди подбил работать на этой овощебазе?

– Мама, не называй их овощами…

– Но ты же не свободна там!

– Свобода нам не подходит, мамочка, – отвечала Сигрид, морщась при одной мысли об этом. – У нас на свободе ничего не получается.

– Твоему Индриди, что, обязательно все время быть к тебе приклеенным?

– Мне тоже, мамочка, – говорила Сигрид. – Не только ему.

Сам Индриди пожертвовал своей карьерой дистанционного веб-дизайнера и устроился садовником, ухаживать за зелеными насаждениями вокруг Птицефабрики. И Индриди, и Сигрид заметно потеряли из-за этого в зарплате, но они ни о чем не жалели. «Печалька» уверяла их, что начать жить вместе было правильно: иначе Индриди попал бы в автокатастрофу и мгновенно погиб, а Сигрид подсела бы на наркотики и утонула в бассейне на вечеринке под горой Ульварсфедль[12].

Но если Сигрид и Индриди как будто плыли сквозь жизнь на розовом облаке, то маме Сигрид представлялось, что на них надвигается черная тень.

– Сигрид, дочка, я записала тебя на прием к специалисту.

– Что-что?

– Ты такая молодая и наивная. Тебе будет очень тяжело, когда вы расстанетесь.

– Не переживай, – ответила Сигрид с издевкой в голосе. – Мы никогда не расстанемся.

– Статистика, милочка, – возразила мама, качая головой. – Статистику не перешибешь.

Однако Индриди и Сигрид не давали статистике омрачать свою любовь. А если кто-то за них беспокоился, то он мог сам посмотреть, как они живут в уютной квартирке, пройдя по электронному адресу www.Hraunbær90(3hm). is. Нормальному современному беспроводному человеку нечего скрывать (и негде скрываться). Если кто-то давил вездесущих бабочек-видеорегистраторов или ругался на них, все сразу думали: «Что это он там скрывает?» – и тут же расползались слухи.

Индриди и Сигрид жили в бесконечно длинном многоквартирном доме, который тянулся по другую сторону улицы от старой фабрики «Кока-колы», которую переоборудовали под Птицефабрику. На ней не только разводили певчих ржанок для парка развлечений LoveStar в Экснадале, но еще и выращивали розы, пахнущие медом. Когда Индриди утром открывал окно, дом наполнял запах роз и меда, а с фабрики неслись песни ржанок, отдаваясь эхом по всей округе.

Птицефабрика находилась в огромном ангаре, похожем на пещеру. Ведь певчие птицы должны были не только демонстрироваться в парке LoveStar, но и попадаться на глаза туристам на лоне природы еще по дороге к нему. Поэтому с фабрики ежедневно выезжали грузовики, набитые ржанками, которых потом рассаживали по холмикам вдоль всей Национальной кольцевой автодороги. Ржанки совершенно не желали летать и поэтому становились легкой добычей для волков, но это никого сильно не волновало, ведь стоимость выведения одной ржанки была ничтожна по сравнению с удовольствием, которое они доставляли туристам.

Птицефабрику построили на волне невероятной мировой популярности романтических кинофильмов о жизни Солнца нашей поэзии, которые сняли по заказу Лавстара к открытию парка развлечений. Фильмы эти имели огромную силу воздействия, и теперь все, кто под их впечатлением прибывал в страну, непременно ожидали от поездки столь же ярких эмоций, вдохновения и сильных потрясений духа. Однако их могло ждать разочарование, ведь, согласно опросам общественного мнения, им действовали на нервы две вещи. Во-первых, над горным пиком не всегда было видно звезду Лавстара, а во-вторых, птицы, которых туристы видели из окон автобусов, не представляли собой ничего особенного. Когда экскурсоводы показывали им ржанок и говорили: «That’s a Lóa, the bird from the romantic poems, the bird from the romantic movies», – в ответ с задних сидений обязательно раздавался недовольный голос: «Das ist nicht der Vogel in dem Gedicht. Drichf thef of in fluc! That ain’t the bird I came to see!»[13] А затем вся группа непременно затягивала хором последнюю строфу, произнесенную великим стихотворцем, когда любовь всей его жизни погибла под лавиной, путеводная звезда рухнула с неба, а сам он в отчаянии бросился со скалы LavaRock (ранее Хрёйндранги)[14]:

Oh springbird with the whitest chest

Wings of love and all the rest

So beautiful like babies hands

Best of birds in all the Lands

Oh Lóa, do your dirrindee

A dream of summer it may be

Oh Lóa will you fly with me?

Will you bring my love to me?[15]

Пока поэт произносил эти строки, ржанка летела к нему сквозь снегопад с весточкой в клюве: его любимая не погибла под лавиной, а оказалась заперта снегом в домике. Но он не дождался птицу и спрыгнул со скалы, а потом его возлюбленная умерла от голода в руинах домика (правда, до этого успев съесть целую миску кислой баранины, отчего утратила всю свою немалую сексуальную притягательность).

В фильмах о «поэте-пастушонке JH» – «Крылья под Звездой Любви» и «Мальчик из Глубокой долины» – ржанку с помощью компьютерной графики изобразили так, как она должна была выглядеть с точки зрения поэта. У зрителей перехватывало дыхание от волнения, когда птичка неслась сквозь снежную бурю, и подступал комок к горлу, когда она кружила с посланием в клюве вокруг падающего со скалы поэта; а ее отчаянный писк, когда великий художник слова разбивался насмерть о камни, заставлял прослезиться даже самых жестокосердных людей.

Положение настоящих ржанок резко пошатнулось. Местные жители чувствовали себя глубоко оскорбленными, когда туристы, увидев настоящую птицу, спрашивали: «Это не есть ржанка, это есть какой-то ржавый бекас?» Тогда орнитологи (нанятые организацией туроператоров) заявили, что ржанка, вероятнее всего, с тех пор неоднократно скрещивалась с бекасами, а также со скворцами или подобными видами. Ржанок стали заставать за этим, в газетах появились фото. А с кем они успевали пообщаться на зимовке, вообще невозможно было установить.

Поэтому, когда Лавстар выкупил фабрику «Кока-колы» и переоборудовал ее под птицефабрику, это было очень символично и патриотично… В течение четырех лет исследовательский отдел Птицефабрики неустанно трудился над улучшением ржанки, добиваясь, чтобы она наконец смогла соответствовать требованиям даже самых взыскательных туристов. Теперь ржанка стала размером с индюка (собственно, генетически она и была на 73 % индюк, но это держалось в секрете), приобрела величественную посадку головы и белоснежное оперение на груди. Птица была отменно хороша на вкус, несла яйца в бурую крапинку и непрерывно пела.

Индриди обходил территорию Птицефабрики с тачкой и граблями каждый день. Он сажал вдоль дорожек лапчатку и незабудки, разнимал спутавшийся вереск, укладывал плитку и поливал траву-пушицу на болоте. Он подстригал деревья, выпалывал сорняки и косил траву. В конце лета он собирал воронику и чернику, относил домой и клал в скир для Сигрид.

Звук, доносившийся из помещений Птицефабрики, был не похож ни на что другое, и в солнечную погоду жители района собирались на лужайках на ее территории, ложились среди вереска, любовались облаками и слушали пение новых ржанок. И за все это надо было благодарить идеи и видение Лавстара.

Любовь Индриди и Сигрид была легкой, как танец среди медовых роз, в течение пяти с небольшим лет. Но вдруг все это полетело псу под хвост, и теперь Индриди не был уверен, что Сигрид ждет его дома. Они давно уже не терлись средними пальцами. Когда он поднимался по лестнице, шаги его были тяжелы. Сердце колотилось в груди. Индриди открыл дверь и позвал:

– Сигрид? Ты дома?

Lovedeath

В сознании Индриди и Сигрид компания LoveDeath была неразрывно связана с любовью. Ясными зимними вечерами они часто ездили на лыжный курорт Блауфьёдль, прямо к закрытию: когда на склонах гасили освещение, становились видны даже самые далекие звезды. Сигрид и Индриди устраивались поудобнее у самой вершины горы, возле занесенного снегом и обросшего сосульками домика, на крыше которого стоял рекламный щит:

LoveDeath

Чистая энергия

Чистая смерть

Индриди и Сигрид вглядывались в темноту, молчали, или шептались, или слушали дыхание друг друга и наблюдали, как с их губ срываются облачка пара, как будто с горячих источников, а иногда эти источники бурлили. Их разговоры о жизни и любви тоже бывали бурными, как горячий источник, когда они лежали на склоне горы, наблюдая, как мерцают звезды и как вдали над столицей горит желтый световой купол, который навечно защитил ее жителей от тьмы и звезд.

– Вон Орион, – говорил Индриди.

– Да, вон Ригель, его еще в старину называли Посох Иакова, – отвечала Сигрид.

– Где? – переспрашивал Индриди.

– Вон там, прямо под звездой Лавстара, – говорила Сигрид и показывала на искусственную звезду, которая сияла ярче всех остальных.

Через равные промежутки времени появлялись падающие звезды. «Вот еще кто-то умер», – перешептывались влюбленные, глядя, как метеор летит по небу и сгорает в атмосфере. «Вот еще кто-то умер», – говорили они и были совершенно правы. А из завтрашней «Утренней газеты» можно было узнать, кто именно, и прочитать слова прощания, написанные близкими покойного.

Когда дул солнечный ветер нужной силы, появлялось северное сияние: сначала бледное, как бензиновая пленка на воде, а потом все ярче; оно танцевало по небу, словно кто-то чертил в воздухе линии энцефалограммы. Но оно редко держалось подолгу: как только оно появлялось, в заснеженном домике раздавались грохот и шаги, зажигался свет и наружу выбирался старичок в меховом пальто и с большими усами.

– Вот и Эйнар проснулся, – шептала Сигрид.

Обычно Эйнар ничего не говорил, а сразу поднимался, хрустя снегом, к самой вершине, где стояла мачта, и наполнял там гелием оранжевый аэростат. На нем было написано яркими буквами:

LoveDeath

Чистая энергия

Чистая смерть

Эйнар привязывал аэростат к бесконечной катушке медной проволоки, укрепленной на мачте; от мачты начиналась линия высоковольтных проводов, уходившая на север, к космодрому LoveDeath.

– Не путайтесь под ногами, – ворчал Эйнар, доставал нож и обрезал привязной канат аэростата.

Оранжевый шар взлетал в темноту, проволока начинала быстро-быстро разматываться с катушки. Тем временем северное сияние разгоралось сильнее и становилось похоже на бело-зеленую ледниковую речку, которая струится и бурлит по черному песку, а аэростат казался оранжевым поплавком на леске. Старик как будто рыбачил, но прежде чем Сигрид и Индриди удавалось разглядеть рыбу, аэростат достигал нужной высоты, проволока заземляла северное сияние, и по ней стремительным вихрем скатывался вниз поток электрического пламени: вся река водоворотом уходила в слив. Мачта полыхала во тьме голубым светом, как сварочная горелка, а провода гудели и трещали, передавая электричество на север в LoveDeath. Тогда Эйнар уходил к себе в домик и гасил свет.

Индриди и Сигрид оставались сидеть и смотрели, как аэростат загорается светом, как будто лампочка или искусственная луна, а вокруг него бушует электрический вихрь. Они слушали, как гудит нисходящий поток энергии, и наблюдали молнии, проскользывавшие вокруг проволоки то тут, то там. Индриди снова принимался думать о реке и поплавке, о том, как старик осушил реку, подобно гигантскому быку троллей из народной сказки, а звезды остались лежать на черном ложе реки, как будто золотые рыбки. С соседних гор – Эсьи, Кейлира, Хенгля, Скьяльдбрейда – тоже начинали подниматься аэростаты; звезда Лавстара за своим вечным облаком разгоралась ярче, а с неба катилась еще одна искра.

«Вот еще кто-то умер», – думали они одновременно. Сигрид хотелось плакать, ведь недавно на север, под гору LoveDeath, отправилась ее прабабушка.

Когда Кристолина, прабабушка Сигрид, умерла, ее не опустили гнить в холодную могилу, ведь она целых десять лет копила деньги на услуги LoveDeath. Когда ее пульс пропал с экрана в больничной палате, ей закрыли глаза (Индриди обнял Сигрид) и опустили на лифте в подвал, где находилось представительство LoveDeath. Сотрудница компании в черной форме стюардессы одела Кристолину в серебристое одеяние и отправила тело в черный грузовик-рефрижератор, стоявший у отдельного входа. В нем ежедневный урожай смерти вывозили из столицы ровно в 5.30 вечера.

Грузовик, заполненный телами, загрохотал по дороге на север и, не доехав совсем чуть-чуть до парка развлечений, свернул налево перед указателем, гласившим:

гора Миркаурфьядль[16]

космодром LoveDeath № 2

стартовые площадки 18–54

<– погрузка смотровая площадка —>

Грузовик въехал в туннель у подножия горы и добрался по нему до белого начищенного купола. В центре помещения под этим куполом возвышалась вертикально поставленная ракета. На боку по всей длине красовалась надпись: LoveDeath. Обшарпанная после многих запусков и посадок, посреди идеально чистого помещения она смотрелась чужеродно. Люк ракеты был открыт, и Кристолину загрузили с помощью конвейера вместе со всей жатвой смерти, собранной по стране за тот день; в ракете они присоединились к большой группе поступивших ранее фарерцев, датчан и норвежцев.

Индриди, Сигрид и все родственники покойной собрались в зале на 57-м этаже крыла LoveDeath в комплексе парка развлечений LoveStar. Оттуда сквозь стеклянную стену открывался величественный вид: ледник Миркауръёкюдль, дирижабли и стартовые площадки космодрома, расположенные цепочкой чуть ниже горных вершин по ту сторону долины. Дети бежали в зал довольные, вприпрыжку: перед прощанием они провели совершенно сказочный день вместе с Некролей – непробиваемо радостным кроликом в космическом скафандре. Вообще всю эту поездку на север устроили не в последнюю очередь ради детей, ведь Некроля и его игры смягчали шок от ухода близкого родственника. Эффект был таким сильным, что поездки в LoveDeath стали для детей желанным приключением. «Прабабуля! А ты когда отправишься в LoveDeath?» – все последние годы спрашивала у Кристолины маленькая троюродная сестра Сигрид. – «Моей подружке очень повезло: она уже четыре раза ездила играть с Некролей!»

С этажей, занятых торговым центром, подтянулись подростки с поллитровыми бутылками газировки, мрачно уселись в углу и стали через свои сетевые линзы играть в игры и общаться в чатах. Матери одергивали их: «Магнус! Бабушка сейчас отправится в последний путь. Будь так любезен обратить внимание!»

Мужчины постарше заказали в баре пива перед знаменательным моментом; и вот все глаза уставились в окно. Где-то в недрах горы на западном склоне долины захлопнулись железные двери. В баки закачали водородное топливо, пошла искра, земля задрожала – и ракета медленно поднялась над вершиной, а потом резко рванулась вверх, оставляя за собой колоссальный столб огня и дыма. Скорбящие родственники, не отрываясь, следили, как ракета быстро исчезает в слоях стратосферы и ионосферы и превращается в маленькую точку, сияющую, словно звезда на дневном небе. А когда и эта точка погасла, все поняли, что прабабушка Кристолина покинула пределы атмосферы. Теперь ее и все остальные тела покойных выпустят из ракеты в темную и безмолвную пустоту, и они сделают в невесомости один виток вокруг земного шара. Но это еще не финал: впереди оставалось еще одно сказочно прекрасное действо.

На следующий вечер все родственники Кристолины поехали на вершину горы Эсья, припарковались, погасили все фары и устремили взгляд в чистое сентябрьское небо. Папа Сигрид счистил иней с установленной на вершине круглой панорамы звездного неба, повернул ее в соответствии со временем суток и осветил фонариком. Потом поднял голову и ткнул в небо пальцем:

– Она покажется в районе Большой Медведицы в восемнадцать минут двенадцатого.

Потом все расселись по холмикам и валунам или легли на мягкий мох. Сигрид высморкалась; Индриди обнял ее. В 23 часа 18 минут прабабушка начала входить в плотные слои атмосферы. Она в этот момент прошла точку с заранее заказанными координатами и, повинуясь притяжению планеты, стала приближаться к Земле с возрастающей скоростью, согласно закону Ньютона, и в безмолвной тьме между звезд белым огнем прочертилась длинная светящаяся линия. «Звезда падает!» – стали перешептываться дети, загадывая желания. Это было печально и красиво, и у всех навернулись на глаза слезы, ведь смерть оказалась так символична и прекрасна. Как говорится, жизнь – это лишь вспышка в темноте, но темнота, которая наступает со смертью, не пуста. Нет, это бесконечный космос, полный звезд. Все почувствовали облегчение, ведь последним и самым сильным желанием бабушки было именно это: сгореть в ковше Большой Медведицы и пересечь яркой линией полную Луну. Лететь, как стрела, выпущенная из лука Стрельца.

Поскольку прабабушка состояла на 70 % из воды, то, сгорев, она превратилась не в пепел – скорее в пар. Она испарилась. Звездочка обернулась облачком. Кристолина превратилась в облако и соединилась со своим мужем, который тоже когда-то вошел в атмосферу и стал облаком, и со всеми теми миллионами людей, которые стали облаками до нее и пролились дождем, орошая траву и цветы. Костный прах и остатки клеток составляли лишь 30 % тела, и они опали на землю, став питательным удобрением для растений. Те из собравшихся, кто не привык смотреть в ночное небо, почувствовали головокружение, увидев его неизъяснимую глубину и красоту. Их переполняла благодарность за то, что сама смерть Кристолины сплотила семью и подарила им всем эту короткую встречу на вершине горы, под этим небом:

«Спасибо тебе, что родилась и ушла до меня и показала мне, как прекрасен мир и как коротка и хрупка жизнь. Я никогда тебя не забуду, бабушка-облачко. Я буду беречь свою маленькую жизнь и копить на то, чтобы меня тоже запустили на ракете в небо, когда я умру».

Родители показывали детям на облака и говорили: «Прабабушка отправилась на небо. Она теперь в облаках, вместе с прадедушкой. Она на седьмом небе. Если будешь внимательно разглядывать облака, может быть, увидишь в них прадедушкину бороду или улыбку. А если немного подождешь, может быть, бабушка тебе сложит из облака кита, если, конечно, они с прадедушкой не улетели в Африку показывать китов тамошним детям. Ты же помнишь, что они всегда любили Африку. Завтра ложись на спину и посмотри, вдруг прабабушка с неба сложит тебе что-нибудь из облаков».

Идея LoveDeath принадлежала Лавстару. А точнее, она овладела Лавстаром и не оставляла его до тех пор, пока он не воплотил ее в жизнь. Идея не давала ему спать, лишала аппетита и сексуального влечения, – но накачивала его веществами, придававшими ему столько сил, что теперь она просто не могла не воплотиться. И хотя некоторым поначалу проект LoveDeath казался нереалистичным, на практике все было очень просто. Технологии были давно известны, а в арсеналах бывших сверхдержав лежали тысячи старых ракет и ждали своего часа. В конце концов, ядерные войны планировалось вести не только при хорошей погоде, так что запустить ракету в сильную метель с нового космодрома в Экснадале было не сложнее, чем в такую же погоду посадить магистральный авиалайнер в аэропорту Кеблавик. Поэтому все упиралось в деньги и маркетинг, и еще в энергоснабжение для производства дешевого водородного топлива; наконец, чтобы привлечь внимание и задать верный тон, нужно было запустить таким образом в космос несколько богатых знаменитостей. То есть вопрос был в том, чтобы эта идея пришла в голову правильному человеку. Более того, Лавстару даже не нужно было разбираться во всех тонкостях самому. Он давно уже перестал заниматься своим предметом – внутренним компасом и мозговой деятельностью птиц, бабочек и пчел. И теперь ему не нужно было превращаться в эксперта по водороду, стартовым площадкам, астрономии, солнечному ветру или циркуляции облаков: эти знания можно было просто купить. Нужны были только идея, четкая цель, финансирование и сила убеждения, чтобы вести за собой команду к этой цели. Можно было обойтись без консультаций или дорогих соцопросов: Лавстар сам чувствовал, что приведет его к успеху, и позволял тому свершиться.

Менеджеры по продажам из отдела настроения LoveDeath немедленно заняли места у смертного одра кинозвезд и рок-музыкантов. Они приглушали свет в палатах, открывали ноутбуки и запускали доходчивые интерактивные ознакомительные видео:

– Проект LoveDeath представляет для вас отличную возможность заявить о себе, потому что это настолько инновационная идея, что наш запуск попадет во все мировые новости. Мы пропишем, чтобы в прайм-тайм показали фрагменты вашего клипа, а если все сложится, к запуску мы приурочим глобальный выпуск сборника ваших лучших хитов.

– Но у меня же был только один хит, только один… – вздыхала умирающая звезда.

– Да, я хотел сказать, вашего хита. Это будет сингл, переиздание. Недельная выручка с продаж отобьет все расходы на услуги LoveDeath. Вы еще и хорошенько заработаете на этом. А ваше имя станет жить в веках среди звезд.

В LoveDeath умели называть вещи правильными словами и помещать их в правильный контекст. Смерть становилась чище, возвышеннее, блистательнее и легче. Обеспечивалась экономия земельных ресурсов. Если могилы нет, то ее не забросят; никто не будет мучиться совестью, что она заросла сорняками; не потребуется покупать памятник. Долой вонь, ужас и черепа с зияющими ртами.

В сознании общества со старым способом погребения стали прочно ассоциироваться кишащие черви и зловещие черепа – особенно после удачной рекламной кампании в первые дни после запуска LoveDeath. Флагманский ролик кампании, удостоенный всяческих премий, назывался «Гниющая мать»:

Ролик в ускоренном темпе показывает первый год нахождения тела в земле. В холодную могилу опускается мать, умершая молодой; ее красивое тело вздувается, синеет и разлагается. В ускоренной перемотке оно беспокойно извивается и пучится, а лицо съедают черви, так что кажется, словно мертвец кричит. Потом показывают новый способ:

Ясное небо

Падающая звезда

LoveDeath

Чистый способ. Чистота – это важно. Ясная, прекрасная идея. LoveDeath – это красиво, а ее идея понятна даже детям, которые никак не возьмут в толк, отчего это, если человек отправляется на небеса, его надо опускать в землю.

Ребенок: Мама! А куда попадают плохие люди?

Мама: В преисподнюю.

Ребенок: А что такое преисподняя?

Мама: Преисподняя находится под землей.

Ребенок: А бабушка тоже попадет в преисподнюю?

Мама: Нет, она попадет на небеса.

Ребенок: А почему тогда ее опустили в землю?

Мама: Ох, поймешь, когда вырастешь.

Диктор: С LoveDeath все могут попасть на небеса всего за 30 000 крон (*в месяц, в течение двенадцати лет). LoveDeath – высшая точка жизни!

Из радиорекламы

Старый способ похорон бледнел в сравнении с LoveDeath. Где же бабушка: зарыта в землю, провалилась в преисподнюю или вознеслась в небеса, словно ангел? Нет, так не пойдет. Старый образ мыслей был неясен, требовал слишком долгих объяснений: материя сюда, «дух» туда. Лечь в сырую землю – неужели это достойный конец прекрасной жизни? Разве можно отправлять любимого человека на последний покой туда, где живой не успокоился бы ни на мгновение, особенно темной ночью? Зарывать свою любовь в месте, которое извечно связано с мраком и ужасом? Да и кто захочет вкладывать деньги в тление? Ответ был прост: старый вариант смехотворен. Обряд – невыносим. Разложение – отвратительно. Сама идея была дурная и бесперспективная с самого начала, но она обрела ореол традиции лишь потому, что за 60 000 лет никому не пришло в голову ничего лучше. И, пожалуйста, никаких цветов и венков; тем, кто хочет помянуть покойного, предлагается пустить деньги на какую-нибудь благотворительность. В смерти лежал потенциал, который не смог разглядеть никто, кроме Лавстара:

«Отчего люди должны экономить на смерти, если перед тем спускали триллионы миллиардов на неодушевленные предметы и всякую чепуху? С чего бы им внезапно говорить «стоп!», когда речь заходит о таком знаменательном событии, как уход из жизни? Все люди смертны; значит, целевая аудитория – все человечество, и все же ни один маркетолог до сих пор не разглядел возможности сделать на этом бизнес. Целевая группа: весь людской род. Месседж: смерть. Это только показывает, насколько все эти маркетологи узко мыслят. Они не брались за масштабные идеи, за глубокие идеи. Ведь что получал покойник за свой миллион? Гроб, ямку, камень и вокруг клочок земли. А что за миллион мог получить живой? Два кругосветных круиза. Два месяца проживания в роскошных отелях, шестиразовое питание каждый раз по шесть блюд. Было очевидно, что на каком-то этапе людей обманывают – но одни участники процесса были мертвые, а значит, не жаловались, а другие убиты горем, а значит, им было не до того».

«В компании со смертью». Книга-интервью с Лавстаром

Сначала проект LoveDeath оставался уделом миллиардеров. В Голливуде к нему прибегали после того, как пластический хирург признавал свое окончательное поражение перед морщинами, мешками под глазами, венозными звездочками, целлюлитными корками и отвисающими грудями. Теперь, говорил тогда врач, закат уже близок, а значит, пора принять верное решение и запустить себя на орбиту на высшей точке своего бытия. Предать себя LoveDeath и сжечь весь жир раз и навсегда.

«Смерть чиста и бела, словно снег. LoveDeath – это очищающее пламя. Перед тем как слиться с вечностью, вы сгораете в атмосфере. Только тогда дух (или пар) освобождается от связи с материей».

Из прощальной речи Лавстара после запуска тела папы римского Пия

В первые годы запуски LoveDeath неизменно попадали в подборки мировых новостей, а на космодромы стекались туристы и фанаты. А по мере роста популярности сервис компании стал улучшаться, цена снизилась и общее качество выросло.

Реклама в газете:

Мужчина лежит на смертном одре, над ним – пузырь с текстом его мыслей. В нем только черное небо и слово LoveDeath. Вокруг стоят родственники, над ними тоже пузыри, у каждого в них что-то свое:

Под картинкой текст:

Думаете, они вас запустят на орбиту, когда придет пора?

Начните откладывать на счет в LoveDeath

– и мы отправим вас в заоблачную высь!

LoveDeath делает смерть интереснее!

– Старый слоган, весенняя кампания LoveDeath.

Похороны по старинке обходились в миллион крон, а то и в два, и за 60 000 лет они ни в чем не изменились. Похороны «от LoveDeath» довольно скоро смогли с ними конкурировать: со временем они стоили уже не в 1000 раз больше, чем традиционные, а лишь в 100 раз, а вот уже и всего в 10 раз – и тут обороты проекта стали расти невероятными темпами. В конце концов услуги LoveDeath стали стоить дешевле, чем отправка 200 кг свежей рыбы самолетом из Японии.

Конечно, сначала услуги компании LoveDeath были по вкусу не всем целевым группам, но как только новые похороны стали не дороже старых и появился кролик Некроля, о вкусах речь уже не шла. Дети уже не соглашались ни на что другое, а кроме того, с LoveDeath смерть стала практичнее, пристойнее, дешевле, проще и красивее. Мегазвезды теперь выделялись из общей толпы баснословно дорогими погребальными костюмами из материалов, которые сгорали по очереди, с повышением температуры:

Заказ

Внешний слой – магниевый, горит белым пламенем, затем желтое покрытие на основе серы, горит красновато-оранжевым цветом, далее бледно-зеленый слой сульфата меди, горит зеленым с искрой, под ними белье из 60 % полиэстера и 40 % хлопка, горит цветами радуги, далее сгорает тело, давая естественный солнечный спектр, и, наконец, наподобие фейерверка взрываются силиконовые имплантаты.

Смета на похороны Пэм Ан, которая ярко закатилась над Голливудом после смерти от цирроза в возрасте всего лишь 53 лет.

Разноцветные вспышки на атмосферных похоронах стоили бешеных денег, а пропустить их было невозможно. Большинству же оставалось довольствоваться естественным сгоранием.

Нужно сказать, что Сигрид была обязана компании LoveDeath всей своей жизнью. Ее маме было 55 лет, она работала инженером-ракетостроителем и смогла выстроить для своих двух дочерей достойный, стильный и ухоженный дом. Рассказывая дочерям о первых годах проекта LoveDeath, она прикрывала глаза и вспоминала энергию, дух и новизну тех лет. Взлет LoveDeath затронул целое поколение, как в свое время бум рыбной промышленности, и все сверстники мамы ностальгировали по запуску проекта с гордостью первопроходцев:

– Могли бы хоть сказать спасибо. Ведь мы все это отстроили.

Они были по-своему правы. В те дни, когда корпорация росла максимальными темпами, у Лавстара спросили, какая доля населения страны уже попала в ее зарплатные ведомости, и он ответил: «Думаю, вроде бы, половина».

Конечно, больше всего шума было в первые годы, когда на орбиту запускали настоящих звезд и миллионеров, с приличествующими случаю сообщениями в прессе, толпами фанатов и гламуром. Тогда большинство сотрудников LoveDeath были молоды, им хватало сил и поработать сверхурочно, и хорошенько оттянуться после этого; лучшие вечеринки проводились на северной площадке компании, и как раз на одной такой вечеринке была зачата Сигрид. Ее мама уединилась в какой-то ложбинке с электриком родом с Северных фьордов, а на сцене морщинистая поп-звезда с варикозом выводила свой старый шлягер, отрабатывая предстоящий запуск от LoveDeath. В конце все выпили за упокой, поблагодарили звезду за лебединую песню, а затянутые в кожу бэк-вокалистки из корпоративного хора LoveDeath надели на нее алюминиевый комбинезон и длинное платье из серебряной фольги. Певицу ввели в ближайшую ракету; пока родители Сигрид катались в вереске, летнюю ночь озарила вспышка двигателя, и на разнотравье долины росой осела водяная пыль.

Компания LoveDeath была повсюду. Каждый день фирменные грузовики вывозили сегодняшний урожай смерти из разных городов по всему миру, каждую минуту полностью загруженный корабль или самолет отправлялся на север к ее космодромам. Черные сухогрузы под флагами Карибских островов, до отказа набитые трупами со всех концов света, заходили в порты страны. Небо над островом было до поздней ночи исполосовано следами черных самолетов, доставлявших груз из Европы. Словно черные арбузы, повисали над страной дирижабли из России, несшие на борту по пять тысяч тел за раз. Пока дирижабли заправляли гелием, их пилоты никак не могли удержаться, чтобы не надышаться газом, а потом звонили на комедийные радиостанции и лопотали что-то по-русски голосом Дональда Дака.

Мир LoveDeath был сказкой. Кому-то она могла показаться мрачноватой, особенно в ноябре-декабре, когда в страну въезжало мало живых; кое-кому (например, целевой группе сентиментальных людей, которые плачут от печального кино) становилось грустно, когда они видели бесконечные вереницы идущих на север автобусов, заполненных китайскими или шведскими пенсионерами, которые ясно понимали, что никто из них не вернется домой.

Все, кто только мог, стали работать на LoveDeath или так или иначе с ней сотрудничать. На компанию трудились пятнадцать тысяч летчиков и восемнадцать тысяч морских капитанов: они завозили людей в страну и вылавливали упавшие в океан отработанные ракеты – для повторных запусков. Две тысячи водителей возили людей на космодром: живых автобусами, мертвых грузовиками. Тысячи сотрудников работали в отделах маркетинга, продаж, упаковки и операций, еще больше – на погрузке, в расчетно-координатном отделе, на постройке новых пусковых площадок и на производстве водородного топлива. В том, что касалось энергии, компания LoveDeath была ненасытна. Появилась даже пословица: «Все электропередачи ведут в LoveDeath». В океане для нее строили ветряки, на берегу впрягали в турбины прилив, из лавовых камер под вулканами забирали геотермальную энергию. И все для того, чтобы расщеплять воду на водород и кислород в ходе простой реакции: 2H_2O > 2H_2 + O_2.

В первые годы, в эпоху головокружительного роста, часто случались накладки. Иногда на кораблях ломались рефрижераторы, и, когда контейнеры открывали, поднималась тошнотворная вонь, так что все зажимали носы. Впрочем, в портовых городках к вони все быстро привыкли и стали ее называть «запахом денег». В худшем случае груз перерабатывали на удобрения, а отдел информации iStar принимал меры, чтобы об этом никто не узнал. И тогда родственники даже и не догадывались, что на ночном небе красиво сгорает не их близкий человек, а 90 килограммов конины.

Одним словом, жителям нашей страны хватало и работы, и тем для разговоров. Кого-то, конечно, расстраивало, что за рубежом, когда они говорили, откуда родом, никому не приходило в голову ничего, кроме похорон от LoveDeath. Подумать только, иностранцы даже не слышали про нашу Статую Свободы и не знают, кто лежит забальзамированный под горой Кейлир! Все отвечают только: «Aha! Yes, LoveDeath. I go there someday»[17].

Но хотя наш остров и стал средоточием смерти, образ страны оставался позитивным, чистым и полным смыслов – как сама концепция LoveDeath. В мировой прессе Исландию называли «северным Гангом», и в этом, пожалуй, был резон. Она и правда стала одновременно Гангом, Вифлеемом, Меккой, Грейслендом, каким угодно святым местом, которое принято посещать перед смертью. Лавстар был в состоянии обратить в свою веру любого. Он смог объединить в идее LoveDeath всех – и неважно, насколько причудливыми были их представления о религии или смерти. Когда на орбиту запускали индийских гуру, через электролиз прогоняли воду Ганга, и ракеты летели на священном водороде. Для запуска римских пап и епископов расщепляли святую воду, а фарерские нефтяные магнаты отправлялись в вечность на громоздких аппаратах, сжигавших сырую нефть, которую они сами привозили сюда на танкерах.

Многие государства предлагали корпорации LoveDeath перенести часть операций к ним, но патент на технологию принадлежал единолично Лавстару, и к тому же ни одна страна не могла соперничать с возможностями космодрома при парке развлечений в Экснадале. Так, вулканические пустоши и озера на плоскогорье и океанский простор вокруг острова гарантированно снижали вероятность того, что неудачно запущенная ракета упадет на жилые массивы городов. Наконец, решающими факторами были неисчерпаемые запасы чистой возобновляемой энергии и бесконечные запасы воды для расщепления на водород и кислород. Все остальное было просто: электролиз, погрузка, пуск.

Водородное топливо сгорало без зловонных газов. Оставался только прозрачный водяной пар, который туманом опускался на северные пустоши. И хотя запуски производились с горных вершин вокруг одной долины, свое падение звезды LoveDeath могли начать в любой точке планеты. По всему земному шару караваны автомобилей тянулись на вершины гор и холмов, люди рассаживались в задумчивом молчании вокруг потрескивающего костерка и ждали, когда их любимый родственник понесется к земле, охваченный пламенем.

Не дыши

Лавстар сидел в самолете, стараясь не помять семечко. Он держал его перед собой на открытой ладони, словно пылинку, которую хотел сдуть прочь, – но на это семечко он не отваживался даже дышать.

В последнее время он отгородился от других сотрудников. Он общался почти исключительно с Ивановым, директором корпорации LoveDeath, и Ямагути, главой Отдела исследования птиц и бабочек. С начальниками других отделов он почти не встречался: они обустроили себе уютные резиденции на островах в Тихом океане. Лавстар видел их только на видеоконференциях, но в последние несколько недель он пустил все заседания на самотек. А теперь он остался совсем без связи с миром. Никаких видео на линзе, никакой музыки в наушниках. Он рассматривал семечко невооруженным глазом.

Глядя на него, Лавстар понимал, какие идеи сейчас бродят в Отделе настроения; а он, как никто другой, знал что идею остановить нельзя. Он не сомневался, что сможет дать «настроенщикам» отпор, но что будет с семечком, когда он умрет? Как ему самому теперь поступить с семечком? Он организовал поиск и ожидал в конце найти пещеру, древнюю драгоценность, или гору, курган, озеро… Но семечко? Что с ним вообще делать? Что из него вырастет?

Семечко станет деревом?

Семечко станет цветком?

И все – в одном цветенье.

На поиски того, что в итоге оказалось семечком, ушло семь лет. Последний месяц он большую часть времени проводил в офисе и ждал новостей от поисковиков. Чтобы держать ум в тонусе, занимался вычислениями: нейронные пути нужно было постоянно тренировать. Рисовал узоры или пейзажи. Всегда один и тот же узор и один и тот же пейзаж. Он брался за вычисления и рисование всякий раз, когда его целиком поглощала какая-либо идея, чтобы защитить свое психическое здоровье. Рисование было разновидностью медитации, предохранительным клапаном, выходом для еще не родившейся идеи. Кроме того, он был коллекционером: в молодости он собирал образцы почерка всех людей, с которыми встречался, даже иностранцев, потом фаланги пальцев всех наземных животных, ушные косточки всех видов рыб, крылья всех видов птиц; офис был забит этими коллекциями. Вокруг зрачков Лавстара шел яркий желтый ободок, который светился в сумерках, как у кошки. Лавстар оглядывал первозданную долину Экснадаль; из офиса открывался обзор во все стороны, окна в каждой стене, но снаружи казалось, что это только черный пик Хрёйндранги.

Страсть к собирательству вывернулась наизнанку. Теперь Лавстар собрал у себя весь мир. Впрочем, он этого не признавал и говорил, что мир сам захотел собраться у него. Над соседней долиной Хёргардаль завис красный вертолет с норвежской нефтяной платформы, с надписью «Statoil». На мгновение Лавстар представил себе свой логотип на вертолете: звезда, а под ней надпись «LoveOil». Отправил короткое сообщение на головной компьютер Отдела управления активами подразделения iStar: «Statoil/LoveOil?» Больше ничего не требовалось. Машина изучит вопрос, и если сделка окажется выгодной, то она автоматически купит предприятие и тут же отправит в печать наклейки с логотипом LoveOil.

Под вертолетом висела на тросах просмоленная деревянная церковь. Это был дар норвежского народа Всемирному музею имени Лавстара. За него следовало благодарить Отдел настроения, ведь настроенщикам удалось убедить весь мир: то, чего нет во Всемирном музее, не заслуживает внимания. В самой долине было перекрыто шоссе и сняты все столбы и дорожные знаки, потому что по шоссе медленно ехал на грузовой платформе гигантский Сфинкс. Все экспонаты направлялись к северу, в залы, вырубленные под горой Хрёйндранги; притягательная сила парка развлечений LoveStar грозила увеличиваться бесконечно.

Бесконечно: ∞.

Лавстар рисовал знак бесконечности на листке бумаги, снова и снова. Бесконечно. Он владеет бесконечными богатствами. Он бесконечно ждет результатов поиска. На поиск ушло бесконечно много денег. Если все получится, он, возможно, найдет нечто бесконечно большое. Он повернул листок набок и начертил знак бесконечности поперек прежних и продолжал так, пока листок не покрылся нарисованными цветами.

Лавстар обвел взглядом свои владения. В одном из ракетных ангаров LoveDeath сидели сварщики-поляки и перекусывали шоколадными вафлями; в бурном море траулер вытаскивал сетью использованную ракету; в Отделе исследования птиц и бабочек длинноволосый энтомолог сосредоточенно измерял плотность комариного мозга, а его коллега что-то говорил в пустоту и как будто красил невидимую стену. В концертном зале на окраине Бангкока 50 тысяч настроенщиков танцевали диско на международной стимулирующей конференции, организованной пиар-отделом подразделения iStar. Раздался дружный радостный крик, и настроенщики одновременно раскинули руки, как будто в трансе. Лавстар переключил камеру и понял, что происходит: с гигантского экрана толпе улыбался Рагнар О. Карлссон, бывший глава Отдела настроения iStar, запевая дуэтом с какой-то полностью обнаженной поп-певицей; выступление транслировалось в прямом эфире из Москвы, с конференции Музыкального отдела, собравшей 70 тысяч человек. Лавстар скрипнул зубами. Было непохоже, чтобы авторитет Рагнара в iStar уменьшился, хотя его перевели в Отдел настроения LoveDeath с понижением в должности.

Лавстар перешел к ближним источникам видео, посмотрел, как ворон взлетает над скалой в восходящем потоке воздуха, а затем переключился на вид изнутри горы, где прибывшим туристам как раз показывали их номера. В зоне парка развлечений, отданной подразделению «ВПаре», по комнатам, устроенным в холодных скалах, были распределены бесчисленные множества влюбленных пар. В другой части парка старики в креслах-качалках ждали похорон от LoveDeath, и отдыхали глазами, рассматривая трехмерные изображения домов, где жили в детстве, и поглядывали, как ракеты улетают в космос – одна за другой. Лавстар облетел весь мир, переключаясь на виды Парижа, Огненной Земли, Болоньи, Токио, Киева. Везде на окраинах городов, нависая над старыми городскими центрами, высились башни, похожие на муравейники. Они были разные: из стали, камня, стекла или углеволокна, – но бренд узнавался безошибочно. Это были копии горы Хрёйндранги или стилизации под нее, а стояли они на месте бывших кладбищ, которые корпорация LoveDeath предложила «зачистить», чтобы раз навсегда освободить города от «жалких остатков эпохи разложения человечества» (los miserables restos de la época de descomposicion de los cadaveres de ceres humanos), как выразился мэр Буэнос-Айреса.

Лавстар не занимался повседневными операциями подразделения LoveDeath. В документальном фильме о корпорации на канале Sky он сказал: «Когда Елизавета II пролетела падающей звездой над Виндзором, чувство удовлетворения оттого, что проект LoveDeath воплотился в жизнь, длилось всего один день. Оно возникло, когда в шесть утра в воздух поднялась первая ракета, и иссякло, когда королева Елизавета вошла в атмосферу в три часа ночи следующих суток. Как только ее вспышка угасла, я стал не нужен. Университеты производят десятки тысяч людей, которые знают, умеют и хотят поддерживать и развивать проект LoveDeath. Мне хватило ума дать им карт-бланш на это».

Это не значило, что Лавстар не предъявлял своим сотрудникам никаких требований; бывало и так: «Какого ЧЕРТА ТЫ ТУТ МНЕ РАССКАЗЫВАЕШЬ? КАК ЭТО МАЙКЛА Джексона увезли на кладбище? У него же зарезервировано место в ракете! Если он сейчас же не отправится на орбиту, вместо него полетит один из вас!»

Зачистка кладбищ в мегаполисах и возведение башен были полностью под контролем Рагнара О. Карлссона и настроенщиков из LoveDeath. Лавстар попереключался между видами башен, а затем позвонил Иванову, генеральному директору корпорации LoveDeath.

– Ты уже установил, что будет в башнях? – спросил Лавстар.

– Не волнуйтесь, проект надежный, – ответил Иванов.

– Так что там будет?

– Гостиницы, офисы или магазины, я полагаю.

– Полагаешь?

– Это самые дорогие участки земли в городах, и, разумеется, в башнях будет размещено что-то подобное. Но вообще за это отвечает Рагнар.

– То есть ты не знаешь? Я хочу, чтобы ты был в курсе его дел.

– Я же не могу везде совать нос. Мне хватило ума дать ему карт-бланш. И это дало хороший результат, как вы видите.

– А издержки?

– Выручка от зачистки покрывает всю стоимость строительства, а извлеченные тела сразу отправляются на орбиту до Праздника Миллиона Звезд.

– Вам заплатили за тела, в нагрузку дали землю, а теперь вы еще и продадите площади в башнях?

– А я о чем! Отличный настроенщик наш Рагнар, невероятно способный. Видите ли, города заплатили за трупы вдесятеро больше тарифа из-за разложения, так что Праздник идет для них бонусом. Дополнительный вброс настроения и улучшение нашего имиджа. Вы очень хорошо сделали, что перевели Рагнара к нам. Я и не думал, что на старости лет застану еще один расцвет компании LoveDeath.

– То есть все идет хорошо? – спросил Лавстар недоверчиво.

– «Пояс миллиона звезд» уже видно невооруженным глазом, посмотрите сами.

– Посмотрю вечером.

– Да даже днем уже видно, – возразил Иванов.

Лавстар подошел к окну и взглянул на небо: наискось через весь небесный свод сияло нечто вроде широкой дуги, словно полоса блестящей стеклянной крошки или крупицы золотой обманки в речном песке. Он взял бинокль, чтобы рассмотреть поближе: сквозь облака будто бы плыл плотный косяк сельди. Потом он переключился на космический телескоп спутника связи LoveStar. От увиденного он вздрогнул: всю Землю окружала бесконечная череда саванов от LoveDeath! Сто миллионов мертвых тел, сияя серебром, складывались в кольцо вокруг планеты!

– Разве не великолепно? – спросил Иванов. – Общее количество тел равно объему производства мертвецов по всей планете за шесть лет.

Лавстар сглотнул, закрыл глаза и попытался успокоить дыхание. Рагнар, очевидно, не оставил своего замысла.

– У вас там что-то не так?

– Нет, все хорошо, – ответил Лавстар.

– Вы в последнее время не выходили на связь.

Вы бы лучше почаще общались с Рагнаром; не понимаю, чем он вам не нравится. Скажу больше, я уверен, что этот парень – подходящий преемник для вас. Пора уже пустить к рулю молодежь. Мы же не вечны.

Лавстар не отвечал.

– Але? Вы тут?

Лавстар взглянул на солнце. Оно плыло, частично скрытое «поясом миллиона звезд», и его лучи, отражаясь от серебристого потока, образовывали вокруг него гало, сияющий ореол, в котором горели два ложных солнца – одно восточнее, одно западнее, как будто отражение заката в оконных стеклах. «Три солнца», – подумал Лавстар.

– Вы тут? – переспросил Иванов.

– Когда видно ложные солнца, у нас говорят, что за солнцем гонится волк.

– Волк? Какой еще волк?

«Солнце в волчьей пасти – завтра жди напастей», – подумал Лавстар.

Идеи

Мало кто понимал Лавстара полностью, даже среди его ближайших соратников. Иногда они не могли взять в толк, шутит он или говорит всерьез, – но в итоге он всегда добивался цели, чего бы это ни стоило.

Когда Лавстара расспрашивали о его идеях, он отвечал уклончиво и говорил, что на самом деле они ему не подчиняются. Он утверждал, что не идеи принадлежат ему, а, наоборот, он сам во власти идей. Идеи захватывали его организм и использовали его как носитель, чтобы вырваться в мир, – а потом оставляли его опустошенным, побитым и измученным (а также невообразимо богатым и могущественным, добавляли те, кто испытывал к нему меньше сочувствия). Далее он говорил, что, когда у него в голове поселилась идея, он уже не может контролировать развитие событий. «Идея – диктатор», – писал он в одном из своих бестселлеров.

«Идея подчиняет себе деятельность мозга, отталкивает прочь ощущения и воспоминания, заставляет забывать родных и близких и гонит человека к единственной цели – воплотить ее в жизнь. Идея завладевает речевыми центрами, оставляя доступ только к самой себе, отнимает аппетит, снижает потребность в сне и велит мозгу выделять вещества посильнее амфетамина, которые поддерживают тебя на ногах месяцами. Когда же идея рождается и уходит в мир, человек, которым она владела, остается пуст. Он еще пытается ухватиться за нее, купаться в ее сиянии, старается связать с ней свое имя, даже назвать ее в свою честь, но все равно не чувствует прежнего удовлетворения. Тот, кто ощущал, как внутри него растет и развивается идея, кто месяцами и годами был ее рабом, знает: сам факт, что когда-то раньше его посетила идея, не приносит никакой радости. Быть довольным тем, что в прошлом ты один раз набрел на идею, – это как быть довольным, что у тебя когда-то в прошлом один раз был секс, что ты когда-то давно один раз поел или выпил. Как только ты вошел во вкус, ты больше всего жаждешь одного: чтобы еще одна идея посетила тебя и сделала своим рабом. Нет никого более жалкого, чем человек, который сочинил одну песню, один рассказ, придумал одну идею – и больше ничего. Он навсегда останется всего лишь стреляной гильзой. Лучше уж никогда не испытывать этого вкуса. Идеи – наркотики. Тот, кто предрасположен к ним, обречен оставить свои сети или свой компьютер, отринуть богатство и владения и поставить на карту все. Когда идея говорит: «Следуй за мной», – он идет за нею до конца. Зараженный идеей уже не несет ответственности за свои поступки. Его помыслы заняты лишь тем, как дать этой идее выйти наружу. Идея не терпит возражений или сомнений. Человек ни за что не отвечает, потому что идея – не его собственность. Идея существовала и до него. Атомная бомба существовала и до того, как ее разработали и собрали. Она носилась где-то в воздухе. Ждала своего часа. Ее нельзя было не изобрести – и нельзя было не взорвать. И хотя люди высчитали, что взрыв бомбы с 20-процентной вероятностью запустит цепную реакцию, в которой сгорит весь кислород в атмосфере, они просто не могли не попытаться. Одних расчетов было недостаточно. Нужно было вывезти бомбу в пустыню, взорвать ее, и когда ее мощь стала очевидна, еще больше людей охватило новое непреодолимое желание: увидеть, как она разорвется над городом. Хотя бы один взрыв, или два. Тот, кто поглощен идеей, находится по ту сторону добра и зла. Он мыслит уже в другом масштабе. Идея – это неуправляемый голод. Это давно сдерживаемая похоть. Одержимые идеей – самые страшные люди на земле, потому что они готовы идти на риск. Они хотят только посмотреть, что получится, а о том, что будет дальше, не задумываются».

Лавстар, «Идеи»

Лавстар по своей природе не был опасным человеком. Да, он иногда высказывал безумные вещи, но только потому, что они приходили ему в голову, а не потому, что всерьез имел в виду то, что говорил. Он просто хотел посмотреть, что получится.

Лавстар перевел бинокль с ореола вокруг солнца на вертолет Statoil и смотрел, как тот летит, уже избавившись от тяжести церкви, пока он не скрылся за горами. Лавстар вернулся к стеклянному письменному столу и провел по нему линию. Над ней он начал рисовать птицу, но на середине крыла его прервали.

– Пришел ваш биограф, – сообщила секретарша. – Хочет показать вам первую главу книги.

Биографа впустили в кабинет. Это был нелепо одетый молодой человек в круглых очках и потертом твидовом пиджаке.

– Здравствуйте, – сказал он и странно посмотрел на Лавстара. Тот действительно выглядел не очень: он не спал уже несколько недель, а возможно, и не ел, так что кожа висела на нем, как будто была на размер больше. Осознав, что невежливо глазеет, биограф отвернулся к окну, выходившему на долину Экснадаль.

– Потрясающий вид, – заметил он.

– Отлично, – ответил Лавстар. – Смотрите тогда в окно, а не на меня.

– Я начну, – сказал биограф и приступил к чтению.

«Лавстар родился в день, когда человек впервые ступил на Луну. Роды длились девять часов. Когда его мать, Маргрьет Пьетюрсдоухтир, тридцатилетняя фельдшер из Сиглюфьёрдюра, застонала от первых схваток, весь мир следил за тем, как астронавты скачут, будто дети-переростки, на фоне серого безжизненного пейзажа. Через пять часов у нее было раскрытие 7 сантиметров, она тихо всхлипывала от боли, а акушерка тем временем напряженно наблюдала за тем, как астронавты беззвучно возятся с машинами, которые отчего-то не заводились снова. Еще через четыре часа двигатели все так же стояли, а астронавты копошились в лунном модуле, говорили мало и притом одними техническими терминами; когда же кислорода в баллонах осталось лишь на 50 минут, стало ясно, что взлететь уже не удастся. Телекамеры зафиксировали в одном положении, и астронавты, взявшись за руки, ускакали гигантскими прыжками к горизонту. Их походка едва ли соответствовала внутреннему состоянию, но на Луне почему-то можно передвигаться только вприпрыжку. В течение получаса они исчезли за горизонтом; их головы скрылись за его линией, как будто закатились три солнца. И именно в этот момент на Земле показалась макушка Лавстара. Когда лунная экспедиция пропала с экранов, камеры продолжали показывать застывший голый пейзаж. Астронавты еще оставались на телефонной связи, но ничего не говорили, слышалось только их дыхание. Кто-то другой, быть может, и воспользовался бы моментом, чтобы провозгласить всему миру что-нибудь важное, но эти трое просто дышали, все медленнее и медленнее, пока наконец и этот звук не прекратился. И тогда Лавстар впервые наполнил воздухом легкие и завопил что есть мочи.

В течение часа на экранах оставалась одна неподвижная картинка. Целый час серого песка, черного космоса и тишины. В последующие дни телеканалы и американский президент пытались убедить мировую общественность, что это все был розыгрыш, аналог бессмертной «Войны миров» Орсона Уэллса для современного телевидения. В создании подделки вынудили сознаться Стэнли Кубрика. Публику даже пустили в павильон, где ее сняли. Там посетители воочию могли видеть следы на песке, нарисованный на черном заднике восход Земли и неподвижное знамя. «А вот клей, которым пропитали флаг для твердости», – говорили дамы-экскурсоводы и давали туристам понюхать.

Поскольку таких правдоподобных спецэффектов еще никто никогда не видел на экране, в розыгрыш мало кто хотел верить. Тогда Кубрику выдали государственный грант на 10 миллионов долларов, чтобы он снял полнометражный фильм о покорении космоса и доказал: его подделка не была уникальным техническим достижением, можно снять и намного красивее. Когда меньше чем через год состоялась премьера нового фильма, публика уверилась, что и в записи лунной экспедиции присутствовал тот же авторский почерк: бесконечная тишина, тяжелое дыхание, медленная смерть.

Когда впоследствии кто-нибудь интересовался, не собирается ли все же одна из двух мировых сверхдержав добиться настоящей победы в космической гонке до Луны, политики пожимали плечами и отвечали вопросом на вопрос: зачем человечеству зря тратить деньги на то, чтобы добраться до серого безжизненного камня, когда здесь, на Земле, остается еще столько неизведанного. И этот вопрос звучал довольно резонно. Но до сих пор не все смирились с событиями того дня, и некоторые не могут смотреть на Луну, не содрогаясь от мысли о трех астронавтах, которые упокоились там, в вышине, в каком-нибудь сером вулканическом кратере. И мало кто знает, что в этот день родился Лавстар. Человек, который изменил мир больше, чем любая космическая экспедиция. Человек, превративший мертвый космос в высшую точку жизни с помощью великой инициативы LoveDeath. Человек, который нашел любовь – и не только для себя, но для всего мира. Человек, который в памяти людей навсегда будет связан с любовью и смертью…»

– Ну как вам? – спросил биограф и обернулся через плечо, стараясь при этом не смотреть Лавстару прямо в лицо.

Лавстар взял страницу и прочел одно предложение вслух:

– «И мало кто знает, что в этот день родился Лавстар». Это что-то новенькое. Я и сам не знал, что, оказывается, родился в этот день.

Биограф слегка покраснел и откашлялся:

– Мне показалось, что лучше будет, если мы свяжем вас с каким-нибудь знаменательным событием.

– Вам недостаточно таких событий в моей жизни?

– В вашем детстве их не было.

– Но разве это не штамп? Родился в знаменательный день? Вы же знаете, что я родился не в этот день, а в день, когда братья из Рейнимелюра замерзли насмерть на горе Кьёлюр[18].

– Что еще за братья?

– Была пурга, у них в пути кончился бензин, и они погибли, потому что оделись не по сезону.

– В жизни про них не слыхал, – сказал биограф, почесав в затылке.

– Потом нашли только кости и каркас джипов. Кто-то снял с машин все ценное: двигатели, покрышки, лебедки, радио, все подчистую. Останки и сейчас видно на склоне выше пустоши Крауксхрёйн. Останки машин, конечно.

Биограф терпеливо ждал, пока Лавстар закончит, но явно не слушал его. Затем он включил режим убеждения:

– Как я сказал, я хотел таким образом поместить вас в более широкий, международный контекст. Братьев из Рейнимелюра ведь наверняка не знают за рубежом.

– Но это неправда, я родился не в этот день. И вы противоречите тому, что сказано в документальных фильмах, в сети, в других биографиях.

Биограф (кстати, работавший в Отделе настроения) пожал плечами:

– Их же можно исправить. Всего несколько минут, и дата рождения будет другая.

– Но это неправда!

– Хотя бы год правильный. Это точнее, чем в биографиях большинства звезд.

Лавстар встал и взглянул на биографа; тот смотрел в пол.

– Нет! Год тоже не тот! Я что, должен сменить дату рождения только потому, что вам хочется написать вот так и никак иначе? Эта глава не имеет ко мне никакого отношения! Это херня какая-то! В палате, где я родился, и телевизора не было…

– Это вопрос верного настроения. В iStar сказали, что нам нужно заострить ваш имидж.

– Разве мое рождение само по себе недостаточно значимо?

– Да, конечно, но…

– Это же так предсказуемо! «Он сделал первый вдох, когда другие погибали от удушья». Отчего вы связываете мое рождение с мрачной историей, где все умерли?

– Это станет понятно дальше, в главе «Отец смерти».

– Отец смерти? Это я, по-вашему?

– Вы же создали проект LoveDeath…

– Всё, будьте любезны оставить меня в покое! Прошу вас уйти!

– Так что, мне внести изменения в текст?

– Больше никаких текстов! – отрезал Лавстар. – Отделу настроения лучше не соваться в литературу. Их дело продавать истории, раскручивать их, но не писать.

– Ну ладно! – крикнул биограф и в упор глянул Лавстару в глаза. – О друзьях детства и одноклассниках писать нельзя – если они у вас вообще были. Старые фотографии использовать нельзя. Упоминать факты, которые можно отнести к коммерческой тайне, тоже нельзя. Рассказать, к чему приурочен Праздник Миллиона Звезд, вы не желаете. Запрещаете писать о своих родителях, ни слова о сыновьях или дочери, ни в коем случае не упоминать Хельгу. Так о чем, мать вашу, МНЕ ТОГДА ПИСАТЬ?

Лавстар побагровел и задрожал от ярости.

– Вон отсюда!

Биограф уже вылетел прочь, а Лавстара еще трясло. Он прошелся туда-сюда по кабинету, потом уселся за свой стеклянный стол, но желание рисовать пропало.

– Какая наглость, а, – пробормотал он. – Что это за хамство такое беспардонное вообще?!

Он проследил за биографом по камерам, но без звука. Тот, ругаясь, сел в лифт и спустился в центральный офис iStar. Лавстар едва узнавал помещения: там все перевернули ремонтники. Несколько недель назад крыло iStar было выкрашено белым, а до того – уставлено цветами и антикварной мебелью. Настроенщики в силу характера не могли успокоиться и поэтому регулярно выкидывали всю обстановку и все переделывали. Биограф вошел в кабинет, воздел руки к небу, а потом швырнул рукопись на пол. Другой настроенщик, в модном костюме и с обесцвеченными волосами, шикнул на него и показал в угол, где сидела бабочка-видеорегистратор. Биограф взглянул на нее, достал свернутый в трубку плакат и прихлопнул бабочку. Лавстар, мгновенно ослепленный, стал тереть глаза, размахивать руками и едва не упал с кресла, но тут естественная связь глаза с мозгом восстановилась. Он выругался, скрипнул зубами и вызвал секретаршу:

– Скинь этому ушлепку в мозги тысячу «Аве Марий» и ревушку.

– Плач, судороги, изжога, прострел, зуд, эрекция, икота, недержание? – тут же переспросила она.

– Ну, ты уж сама выбери!

Он настроился на другую бабочку и увидел, как биограф, согнувшись пополам, несется в туалет, непрерывно бормоча: «Santa Maria madre di Dio prega per noi. Santa Maria madre de Dio prega per noi…»

Самолет нес Лавстара сквозь ночь. Лавстар запустил цепочку событий, конца которой он не видел. Отдел настроения был его головной болью. Настроенщики были способны на все. Да, он был многим им обязан, они оставались верны ему все это время несмотря ни на что. Они смотрели на него снизу вверх, льстили ему, цитировали его и всецело отдавались его идеям. Они брались за грязную работу, разруливали все проблемы: аварии, этические дилеммы, вопросы политики и религии. Настроенщики превращали любую идею, любое открытие в чистое незамутненное Настроение. Ни разу не сказав прямо о своих целях, они постепенно проникли в самое сердце корпорации. Лавстар не сомневался, что, пока он жив, он в состоянии их обуздать, но что будет потом?

Самолет летел в три раза быстрее звука на высоте 40 тысяч футов. Снаружи было темное небо; упала звезда. Вот еще кто-то умер, подумал Лавстар. Через три часа ожидался большой звездопад – начало Праздника Миллиона Звезд.

В тот самый миг, когда Лавстар приземлится на севере острова и мир узнает о величайшем открытии всех времен, с неба посыплются сто миллионов звезд. Это будет шоу века: сто миллионов трупов сгорят в атмосфере, разгоняя тьму, словно яркие блестки.

В руке Лавстара лежало семечко, а в семечке было ядро, а в ядре содержалось столько всего, что ему было страшно: если вдруг семечко лопнет, то треснет и весь мир, как яичная скорлупа.

Индриди и Сигрид

Совершенный мир Индриди и Сигрид треснул, словно скорлупа, за несколько недель до того, как Лавстар нашел семечко. Это случилось из-за одного маленького письмеца. Его доставили в один прекрасный день – ведь для тех, кто считает, что нашел настоящую любовь и счастье, всякий день прекрасен. В тот день Сигрид пришла домой на обед, чтобы порождать слова вместе с Индриди, в воздухе ощущалось нечто странное. Она открыла дверь, наполнив квартиру пением ржанок и ароматом медовых роз, однако Индриди не ждал ее в прихожей, как обычно, чтобы обнять и поцеловать, а стоял у окна спиной к ней.

– Привет? – позвала его Сигрид.

Индриди стоял, не двигаясь, и молчал. Во дворе ветер колыхал зеленые тополя и сами по себе раскачивались качели. У Индриди были красные глаза, и он дрожащими пальцами срывал сухие листья с умирающей юкки.

– Что-то случилось? Индриди, ты плачешь?

– Нет, – ответил он, продолжая обрывать листья.

– Индриди, перестань, поговори со мной! Что-то не так?

– Пришло письмо, – сказал Индриди.

– Письмо?

– Утром пришло письмо из «ВПаре».

Индриди показал ей письмо. Сигрид засияла от счастья.

– Так это же хорошо, что они нам написали! – Сигрид подбежала и хотела броситься к нему в объятия, но он уклонился.

– Оно только тебе, Сигрид.

– Только мне?

– Да.

– Не нам обоим?

– Нет.

– И что они хотят от меня?

– Они тебя рассчитали.

– Меня? Что ты имеешь в виду?

– Согласно расчету, мы не подходим друг другу, Сигрид. Я не твоя идеальная пара.

Сигрид мертвенно побледнела.

– Ты шутишь!

– Нет.

– Должно быть, это ошибка, – сказала она. – Твое письмо просто еще не дошло.

– Они пишут, что ты сможешь встретить его в комплексе LoveStar на севере уже на следующей неделе.

– Кого «его»?

– Твою идеальную пару. Твою вторую половинку.

– Ты ведь издеваешься, правда?

– Он датчанин.

– Датчанин?

– Да, зовут Пер Мёллер.

Сигрид недоверчиво посмотрела на Индриди и почувствовала, как к горлу подступает комок.

– Ты издеваешься, Индриди. Не может такого быть.

– Нет, это правда, Сигрид. Чистая правда, – ответил он тихо.

Сигрид побелела. Индриди молча смотрел на улицу. Вообще-то этого стоило ожидать. Как и все, они знали, что искать любовь своими силами бесполезно. О вашей смерти и любви заботится корпорация LoveStar, это всем известно. Им нужно было послушаться рекомендаций консультанта по отношениям и заключить временный контракт: «Обязуемся быть вместе, пока LoveStar не рассчитает нас. Вместе, пока LoveStar не подберет нам наши настоящие любовь и счастье». Надо было записаться в фитнес-клуб, куда приходят в обеденное время нерассчитанные одиночки снимать стресс, занимаясь любовью с коллегой с работы в душе после бодрой партии в сквош, – а не монополизировать друг друга день и ночь, как дураки.

Все прекрасно знали, что нет смысла слишком тесно связывать свою жизнь с другим человеком, пока не пришло официальное письмо из «ВПаре». Ее расчеты были научно обоснованы, и с ними никто уже не смел спорить. «ВПаре» была величайшим открытием всех времен. «ВПаре» – это любовь и счастье.

«В человеке есть два элемента, представляющих собой половинки целого», – заявил Лавстар на встрече с журналистами, которую транслировали в прямом эфире на весь мир.

Все чего-то ждали: в прессу просачивались новости, ходили слухи о волонтерах, которые приняли участие в экспериментах в комплексе на севере острова и после этого сильно изменились.

«Половые клетки, – продолжил Лавстар, – содержат половинные наборы генов. Они должны встретиться друг с другом, чтобы зародилась жизнь. И все знают, что стремление к соединению этих клеток – одна из мощнейших сил, движущих человеком. Но согласно нашим исследованиям, то же самое происходит и с душой. Душа – это лишь половина целого, и ей нужно соединиться с другой половиной, чтобы стать понастоящему живой. Но душа устроена во много раз сложнее, чем клетка, и, кроме того, каждая душа подходит только к одной другой душе во всем мире. Как расколотая монета, как ключ и замок, как отбитый камень, который идеально пригоняется ко второй половине, – у каждого человека есть лишь одна пара на всей земле. И мы нашли способ точно рассчитать, являются ли два человека идеальной парой друг для друга».

По лицам журналистов было видно, что они не верят и сейчас устроят Лавстару допрос с пристрастием. Но тут вдруг двое из них: пессимистичная дважды разведенная репортерша норвежской «Афтенпостен» и корреспондент венгерской «Народной газеты» – одновременно задали один и тот же вопрос. Оба замолкли, не закончив фразу.

– Сначала вы, – произнесли оба в один голос.

– Но у меня такой же вопрос, – ответили они друг другу одновременно и одновременно же замолчали, а все глаза в зале уставились на них. Они встретились взглядами, у обоих сердца рухнули камнем в желудок, они в полной тишине подошли друг к другу, взялись за руки и вышли прочь.

Пресс-конференция была тщательно спланирована. Каждого приглашенного журналиста где-то в зале ждала его идеальная пара. Конференция развалилась среди всеобщего хаоса и бури чувств, так что Лавстару даже не пришлось приводить научное объяснение. Трансляцию ненадолго прервали, чтобы участники пришли в себя (ведь они и правда стали не такими, как прежде). Вечером Лавстар сидел в старинном кресле возле потрескивающего открытого очага, окруженный сияющими от счастья журналистами, и спокойно, как будто старый дедушка, рассказывал:

– Когда мы рассчитаем весь мир, любовь будет течь поверх границ, как молоко. Войны и конфликты останутся в прошлом, потому что швед, состоящий в паре с китаянкой, на самом деле уже наполовину китаец, а индианка, которой в пару подобрали немца, – наполовину немка, так что, когда всякое дитя человеческое любит кого-то, кто родом с другого края земли, и ни в чем ином не нуждается, для ненависти и алчности уже не будет места. За два поколения люди отучатся делиться на семьи, классы, сословия и нации и все будут называть себя просто землянами.

Тогда специалисты корпорации LoveStar только начинали рассчитывать весь мир. И, конечно, расчет шел недостаточно быстро, ведь миру не терпелось. По всей планете начались протесты и демонстрации: «Францию первой!», «Не забудьте малые государства!» Эти голоса замолчали, только когда Лавстар выпустил заявление:

– Всех, кто жалуется, будем отправлять в конец очереди!

Для завершения расчетов и встречи с любовью всей жизни корпорация LoveStar приглашала людей в парк в Экснадале. До тех пор предлагалось жить, как будто ничего не происходит. «О вашей смерти и любви заботится LoveStar», – гласил слоган, а во всем остальном люди были вольны поступать, как им захочется.

Компанию «ВПаре» построили на волне интереса, как до того LoveDeath. Чтобы привлечь внимание и инвестиции, сначала услугу предложили звездам и политикам, а также тем, кто критиковал проект, выступал против него или смеялся над ним. Шоу со впариванием, которые транслировали в прямом эфире из парка развлечений Лавстара, надолго стали самыми популярными телепередачами на мировом телевидении.

В этих шоу не было насилия и печали, только бесконечные любовь и счастье. Продюсеры ловили в сети счастья самых неожиданных людей и впаривали их друг другу в прямом эфире. Однажды в студии бельгийского телевидения оказались рядом нобелевский лауреат по физике – известный мизантроп, презиравший «лженауку Лавстара», – и религиозный лидер, который был вне себя от гнева, что людей впаривают независимо от пола, расы и вероисповедания; обоих пригласили под предлогом участия в дебатах.

И вот зрители наблюдали, как оба противника тают в присутствии друг друга, словно масло, но все же пытаются держать себя в руках. После передачи, попрощавшись с телезрителями, они окончательно растеклись и размякли, смеялись, плакали, говорили чепуху, один обнимал другого, который тоже смеялся, плакал и говорил чепуху, а потом их вынесли из студии на руках под аплодисменты и крики в зале. Следующие несколько недель их новая жизнь транслировалась через бабочек-видеорегистраторов. Они везде были вместе: катались на велосипедах, загорали, ходили на лыжах, лежали обнявшись в постели. Последнее оказалось самым популярным – лежать и обниматься.

«Описать это чувство на самом деле невозможно. Мне трудно различить, где заканчиваюсь я и начинается она. Мы одно целое, и никак иначе это не описать. Людям нужно самим попробовать лежать и обниматься. Мне кажется, что объятия были недооценены в ходе истории. Объятие – это духовное упражнение. Когда двое лежат под одеялом или на диване и опустошают свое сознание, они как никогда близки к Нирване».

Ответ Салмана Рущци на вопрос «Что такое настоящая любовь?» после того, как его впарили знаменитой норвежской фигуристке Соне Гейне

Здесь не хватит места привести все статьи и дискуссии, которые появились в первые несколько лет после того, как корпорация LoveStar установила природу любви. Несметные множества поэтов возражали против этого холодного научного подхода к столь духовной и непосредственной стороне человеческой души, но у Лавстара всегда имелся наготове ответ:

«Нет ничего более телесного, чем любовь. Ничто, кроме любви, не воздействует так решительно на мозг, сердце и легкие. Любовь оказывает количественно измеряемое влияние на артериальное давление, кровоток, нервные сигналы, клетки крови и цвет лица. Дефицит любви – дело серьезнее авитаминоза, а его последствия для организма тяжелее, чем цинга. Любовь действует на иммунную систему, обмен веществ, пищеварение, желудочный сок, аппетит, психическое здоровье, волю к жизни, деление клеток, ферменты и активность гормонов. Любовь затрагивает практически каждую клетку, каждый нейрон в организме, каждую область медицинской науки, но кто же до сих пор занимался исследованием любви? Врачи? Физики-ядерщики? Биохимики? Нет, поэты и философы! Они раздумывали над нею 5000 лет и ни к чему не пришли. Поэтому неудивительно, что теперь они чувствуют себя обделенными».

«О любви и прочих демонах». Фрагмент интервью Лавстара

Поэтам так и не удалось описать истинную любовь, потому что она неописуема. Они впустую тратили время, зря сотрясая воздух. Они были довольны, только находясь безнадежно далеко от своих возлюбленных: те должны были быть за горами, за морями или вообще в мире ином. Они описывали томление, тоску и разлуку, а вот подлинную, живую взаимную любовь никто из них так толком и не выразил. Как только поэт оказывался в постели с предметом своей страсти, слов любви от него было уже не дождаться. В лучшем случае он мрачно отмахивался: «Не мешай, я пишу».

Ближе всего к истине оказались слова Аристофана об истинной любви в диалоге Платона:

«Когда кому-либо, будь то любитель юношей или всякий другой, случается встретить как раз свою половину, обоих охватывает такое удивительное чувство привязанности, близости и любви, что они поистине не хотят разлучаться даже на короткое время. И люди, которые проводят вместе всю жизнь, не могут даже сказать, чего они, собственно, хотят друг от друга. Ведь нельзя же утверждать, что только ради удовлетворения похоти столь ревностно стремятся они быть вместе. Ясно, что душа каждого хочет чего-то другого; чего именно, она не может сказать…»

Платон, «Пир»[19]

Индриди и Сигрид были людьми просвещенными, хорошо образованными и подключенными к информации. Они должны были прекрасно понимать смысл открытия «ВПаре» и его значение для человечества; но они оказались настолько наивны, что вообразили, будто их любовь – истинная и чистая, и подтверждение от компании «ВПаре» будет простой формальностью. И пока большинство невпаренных землян зеленело от зависти, глядя на изливающуюся с экранов любовь и видя все те чувства, искренность, тепло и нежность, которых не было в их собственных неудачных увлечениях, для Сигрид и Индриди все эти разговоры об истинной любви имели прямо противоположный эффект. Они все сильнее убеждались в истинности своих чувств и не пытались их скрыть.

– Что вы здесь имеете в виду: «заключили ли вы срочный договор о временных отношениях без научного подтверждения»? – обиженно спросила Сигрид, когда пришла в банк открывать для себя с Индриди совместный счет. – Мы уже нашли свою любовь.

– У вас есть научно обоснованное заключение из «ВПаре»? – переспросил клерк.

– Заключение – это чистая формальность, – возразила Сигрид тихо, но решительно. – Мы совершенно уверены.

Кассир покачал головой:

– Вы сильно рискуете.

Индриди и Сигрид боялись всего, что могло как-то омрачить их отношения, и всегда находили подтверждения своей правоты, когда заходила речь о любви.

– Бррр, – пробормотал Индриди, читая вслух интервью с недавно рассчитанной парой. – И это у них называется настоящая любовь! Да у нас даже после ссоры лучше.

– Ты только посмотри! – говорила Сигрид, когда они, уютно устроившись под пледом на диване, хрустели попкорном и смотрели передачу, в которой молодому мужчине впарили сорокалетнюю женщину. – У меня тоже было это ощущение, когда мы только встретились. Но у меня оно осталось до сих пор, – закончила она и поцеловала Индриди.

– Мне кажется, я понял, где находится счастье, – сказал как-то Индриди и указал на точку посредине груди, примерно в области диафрагмы. – Вот здесь.

Сигрид коснулась его груди.

– Так где счастье, Индриди? Покажи мне, где счастье! Тут? – спросила она и принялась щекотать его, так что он расхохотался. – А любовь тоже тут? – продолжала она, щекоча его своими мягкими пальцами.

Внезапно Индриди посерьезнел и посмотрел Сигрид в глаза:

– Каждый раз, когда я делаю вдох, мне больно и хочется дышать вместе с тобой, вечно.

– Значит, там не твое счастье, – прошептала Сигрид. – Там мое счастье. Оно покачивается у тебя в груди, как спящая уточка, а твое счастье – у меня. – Она взяла его руку и положила себе на грудь. – Твое счастье здесь, – повторила она, и он почувствовал ее грудь, мягкую, жаркую и белую, особенно там, где заканчивался загар на шее.

Возможно, кому-нибудь показалось бы, что Сигрид и Индриди чересчур сюсюкают друг с другом, но им нравилось быть такими. Быть откровенными друг с другом, говорить все как есть и чувствовать, как в груди что-то щекочется.

После того как компания «ВПаре» развернула свою работу, парк развлечений Лавстара стал не только средоточием смерти в мире, то есть конечной точкой жизни, но и средоточием любви и научно обоснованного счастья, то есть отправной точкой идеально рассчитанного блаженства. Больше нигде в мире в одном месте не было сконцентрировано столько смыслов.

Как только любовь пары получала обоснование, обоим отправляли «письма любви», где бы эти люди ни жили; добраться до нашей страны и обратно эти люди могли на белых круизных лайнерах. Новенькие лайнеры выглядели гораздо симпатичнее по сравнению с черными кораблями LoveDeath, и запах денег, шедший от них, был намного свежее, чем запах LoveDeath. Настроение в столице изменилось: с кораблей сходили полные надежд одинокие люди с «письмами любви» в карманах и букетами роз в руках. Они оглядывались, дрожа от нетерпения и зная, что здесь их ждет одно лишь счастье. Научно обоснованное счастье и любовь.

Было намного интереснее наблюдать, как охваченные любовью пары, слипшиеся словно сэндвич, поднимают краном на борт лайнера под сенью Статуи Свободы, чем смотреть, как стариками набивают автобусы компании LoveDeath. Иногда случались недоразумения: если в кофе забывали добавить транквилизаторы, то целый автобус будущих покойников вдруг просыпался, начинал плакать и звонить домой с вопросами, не приедет ли кто-нибудь попрощаться или проехать вместе с ними последний круг. Но даже методика LoveDeath начинала меняться: планировалось, что в будущем падать в атмосферу будут только двойные звезды.

Иногда Индриди и Сигрид целыми днями лежали в обнимку; письмо из «ВПаре» они считали простой формальностью. Когда оно придет, они собирались поехать на север в парк и полежать в объятиях несколько дней в его номерах. Их любовь и счастье будут длиться и дальше, до тех пор, пока они вдвоем не войдут в атмосферу над горами Блауфьёдль и не сгорят в костре любви.

Мама Сигрид предупреждала ее: «Статистику не перешибешь». Удар стал внезапным только для Индриди и Сигрид. Письмо пришло только Сигрид, и теперь она смотрела на Индриди, который стоял, склонив голову, с увядшими листьями в руках.

– Ты поедешь? – спросил он.

– Нет, конечно! Что тебе взбрело в голову?

– Я думал, уже выбора нет.

– А ты хочешь, чтобы я поехала?

Тут Индриди заплакал в голос.

– Если ты уедешь, я сразу запишусь на отправку в LoveDeath…

Сигрид подошла к нему и погладила по щеке. Заглянула в глаза, взъерошила пальцами волосы и высушила слезы поцелуями:

– Любимый, мы теперь одно целое. Мы одно целое, и так и останемся до конца жизни.

Сигрид взяла у Индриди письмо и разорвала на кусочки. А потом они прилипли друг к другу, как никогда крепко, и не отделялись, пока солнце не облило их медом следующего утра, и любовь их была верной и горячей, как никогда раньше. По крайней мере, пока.

Жертвы свободы

Лавстар сказал бы, что Индриди и Сигрид – очередные жертвы свободы. Они проявили глупость, а надо было вести себя разумнее и ждать положенного времени. Или, как он сам высказался:

«Если и была когда-то система, обреченная на провал, так это идея свободы в выборе партнера. Эксперимент продлился примерно 150 лет и закончился катастрофой. Когда возникла цивилизация, первым делом человечество покончило с так называемой свободой в выборе партнера, доставшейся от первобытных людей. Ведь, разумеется, никакой свободой здесь и не пахло. Первобытный человек жил по тем же правилам, что и мир животных, и плоды этого были подчас невероятно смехотворны. Право спариваться с самками и размножаться получал тот, у кого были самые яркие перья, самая красная задница, самые большие рога, – тот, кто сильнее и наглее всех.

В процессе эволюции человечества возникла система более совершенная, более цивилизованная. Право решать получили родители, и они делали свой выбор холодно и взвешенно, не поддаваясь страсти, не глядя на превосходство в силе и не потакая необдуманным метаниям юности. Чтобы укрепить систему и добиться беспрекословного подчинения, родители стали учить, будто всякий, кто покинет свою супругу или изменит ей, попадет в преисподнюю. Это была неплохая идея, и все шло хорошо много тысяч лет. Если кому-то было плохо в узах супружества, наложенных родителями, то по крайней мере можно было свалить всю вину на них. Если же кто-то влюблялся в другого, то они могли встречаться втайне и даже сбежать прочь без всяких угрызений совести. И о таких приключениях слагали красивые истории.

Но эти истории вскружили людям голову, и те стали думать, будто свобода выбора – это что-то хорошее. Что самостоятельный выбор – это такое же наслаждение, как тайные свидания или дерзкий побег на черном коне. Но на самом деле всем руководил случай. Девушка, которую вы встретили в кафе, была там по чистой случайности. Кто-то где-то с кем-то случайно знакомился – и тут же начинал жить с ним половой жизнью, как будто оформлял подписку, и даже не задумывался о том, чтобы эту подписку отменить, потому что система была удобная и безопасная.

Люди называли это свободой воли, но были очень далеки от истины. Чаще всего они хватались за первый попавшийся вариант – а лучше за несколько сразу, потому что на самом деле желали каждого второго человека, встреченного на улице, и вечно сомневались во всяком решении. Они спали с одним человеком и отказывали себе в тысяче других. О свободе выбора писали грустные истории, в которых фигурировали одинокие мужчины средних лет, фрустрированные жены, самообвинения и дети неполных семей. Это был порочный круг, из которого никто не мог вырваться, так что люди вновь уподобились животным, обезьянам с нелепыми красными задницами. Они стали соревноваться за внимание противоположного пола, увеличивая грудь и губы, и тратить всю энергию организма на накачку бессмысленных мышц на животе. Но и вернуться к старой системе было нельзя: исчезло то, что можно было бы назвать единой родительской волей, и никто не верил в Бога и преисподнюю. И только когда мы, корпорация LoveStar, изобрели метод рассчитывания людей в пары, все проблемы решились сразу и для всех. Наша система лучше. Мы обошлись без преисподней».

«Оковы свободы». Интервью Лавстара журналу Economist

Лавстар и его эксперты должны были освободить человека от тирании свободы. И если бы Индриди и Сигрид потерпели, дождались результатов научного анализа и дали бы себя рассчитать и впарить, а не обманывались «свободой выбора», им бы не пришлось сейчас расплачиваться страданиями за свое легкомыслие. Они проявили глупость.

Напоминание

Индриди и Сигрид считали, что нашли свою истинную любовь самостоятельно, и если не отвечать на письмо, то компания «ВПаре» забудет о них и займется делами поважнее. Ведь 90 % населения Земли еще не были рассчитаны, и Сигрид с Индриди решили, что на них двоих просто махнут рукой и дадут им быть вместе до конца дней своих. Но все оказалось не так просто. Из «ВПаре» стали поступать напоминания для Сигрид. В них повторялось, что ее идеальная пара найдена и встретиться с впаренным можно уже на следующей неделе в парке развлечений LoveStar; к письмам прилагались номер брони на имя Сигрид Мёллер, билет на автобус и цветастая брошюра о корпорации LoveStar. На обложке было фото самого Лавстара с довольной улыбкой. Дальше шло расписание мероприятий «ВПаре» и интервью со свежерассчитанными парами, обретшими новую жизнь и истинное счастье. Читая, Индриди воскликнул:

– Сигрид Мёллер!!

– Успокойся, Индриди!

– Сигрид Мёллер! Ты где-нибудь видала такую наглость? Они бронируют тебе билет на имя Сигрид Мёллер! Вот придурки! Ослы! Психопаты! Сигрид, мы будем вместе, мы под них не прогнемся!

Но они недооценивали могущество корпорации LoveStar. В LoveStar понимали, что некоторые люди просто боятся своего счастья. Поэтому, когда Сигрид оставила напоминания без ответа, на нее только усилили давление. Начались чудеса: неважно, что слушала или смотрела Сигрид, везде – от новостей до ток-шоу – говорили только об одном и том же:

Интервьюер: Но вы считали, что уже сами нашли свою идеальную пару?

Респондент: Да, бывает же такая слепота. Но сотрудники «ВПаре» вычислили, что это положение могло продлиться не более пяти лет и семи месяцев. (Индриди и Сигрид были вместе пять лет, шесть месяцев и три недели.)

И.: А где вы познакомились?

Р.: В клубе.

И.: Вспоминается высказывание Лавстара: «Верить, что идеальную пару можно найти в клубе, – все равно что верить, будто бармен в состоянии пересадить вам сердце».

Р.: Я никогда не понимал этого изречения, при чем тут пересадка сердца?

И.: Конечно, то же самое можно сказать и лучше. Но он имел в виду, что если речь идет о таком важном явлении, как любовь, то следует вести себя рационально и не ковыряться самим, а поручить дело специалистам, иначе недолго и до беды.

Р.: Я был молодой и глупый и хотел поковыряться сам, но мы вовремя одумались. Мы дождались расчета и с тех пор чувствуем себя лучше некуда. Удивительно, если представить, что всего несколько лет назад не было ни корпорации LoveStar, ни службы LoveDeath, не говоря уже о «ВПаре». Как вообще люди жили?

В вечерние смены на работе у Сигрид все затихало, как только старикам выдавали снотворное. В один такой вечер она позвонила своей сестре Хильдигунн и попросила совета. Вообще-то Сигрид еще ни разу не слышала от нее хорошего совета, хотя сестра была старше на год. Они с самого детства ладили как кошка с собакой, потому что были разные – словно пепси-кола и кока-кола. Сигрид слушала бойз-бэнды, Хильдигунн предпочитала рэп. Сигрид любила романтические комедии, а Хильдигунн всю ночь крутила ужасы. Сигрид носила обычно белое или теплые коричневые тона, а Хильдигунн всегда одевалась в черное или неоновые цвета, и так далее, и так далее. Однако причина крылась не в том, что у них были разные характеры. Они могли бы вырасти не разлей вода, однако, когда начали поступать сведения о том, что старшая сестра стала рэпершей и постоянным потребителем всего, что связано с рэпом, младшую попытались направить по другому пути. Это решение основывалось на экспериментах, показавших, что сестры или братья с маленькой разницей в возрасте суммарно равны не более чем полутора нормальным потребителям. Чтобы предотвратить совместное и повторное потребление игрушек, техники, музыки, одежды и косметики, все сколь-нибудь сознательные продавцы стали подталкивать сестер в противоположных направлениях.

– Ты издеваешься? – переспросила Хильдигунн, когда Сигрид позвонила ей и попросила совета. Ее саму еще не рассчитали, а на рынке временных спутников жизни она никого не нашла. – Ты получила письмо от «ВПаре», но не хочешь, чтобы тебя впарили?

– Нет.

– Очень в твоем духе, – сказала Хильдигунн и фыркнула. – Скажу тебе начистоту. Индриди такой мягонький и добренький, что прямо тошнит. Ты только посмотри, сажает цветочки-незабудочки вокруг Птицефабрики! Что это вообще за мужик такой?

– Ты его никогда не понимала, – возразила Сигрид.

– Тебе нашли идеальную пару, подруга! У тебя что, фантазия от этого не разыгралась? Ты не лежишь ночами без сна? Голову не кружит? Ты хоть раз представила, какой он из себя? О чем думает? Какой на ощупь? Ты там что, совсем зомби, дорогуша?

– Да, лежала, не могла заснуть, все думала о нем, – ответила Сигрид обиженно.

– И какой он из себя, по-твоему?

– Почти совсем как Индриди, только не такой милый.

Хильдигунн ахнула:

– Спасай свою жизнь, Сигрид! Выбери Пера! Ради всего святого, веди себя разумно! Думаешь, что Индриди устоит перед искушением, когда рассчитают и его самого?

Сигрид бросила телефон и решила посмотреть какой-нибудь фильм, чтобы успокоиться. В меню особенно рекомендовался «Откровенный документальный фильм о проекте “ВПаре”», и она включила его, надеясь, что это будет критика системы.

В фильме речь шла о молодом и модном французском художнике по имени Пьер. Его впарили жительнице штата Арканзас по имени Сью. Она была приземленной, старомодной женщиной и решила сохранить верность своему прежнему мужу Бобу. Но зрителям становилось совершенно очевидно, что Боб ей не пара. Например, он говорил своим друзьям: наплевать, что баба весь день талдычит про философию и искусство, лишь бы можно было как следует поразвлечься с ней ночью, – и именно так он и поступал. Он ложился на нее и овладевал ею, снова и снова, независимо от того, хотела Сью или нет. Пьер, ее идеальная пара, был тонкой души человек: как только он узнал, что Сью не хочет с ним встретиться, он записался на похороны от LoveDeath. Он понимал, что согласно науке уже никогда не найдет истинную любовь и счастье. Через несколько дней после того, как Пьер сгорел в атмосфере на глазах у Сью, Боба впарили победительнице конкурса красоты «Мисс Техас». Эта мисс говорила своей подруге, что ей неважно, кем окажется ее пара, – лишь бы он хорошенько ее имел ночью. Боб тут же бросил Сью, и она осталась у разбитого корыта. Она упустила свое счастье, а все потому, что повела себя неразумно. Это было хуже всего. Такова была мораль всего фильма.

Индриди бесцельно слонялся по дому. Он слушал свою любимую музыкальную радиостанцию, а на ней раз за разом повторялась песня в стиле кантри (выпущенная студией LoveSong, дочерним подразделением корпорации LoveStar) о мужчине и женщине, которые стали встречаться по старинке, а потом им рассчитали их идеальные пары. И все же они остались добрыми друзьями и вместе посмеивались над своей глупой юношеской страстью, которая, как поется в припеве (в вольном переводе), «живет пять лет и семь месяцев».

Дальше дуэт продолжался (опять же, в вольном переводе):

Он: Расставаться всегда тяжело.

Но страдание скоро прошло,

потому что мы оба нашли…

Вместе: Идеальную пару!

Она: Я нашла ту, что ближе всего,

и тотчас к ней ушла от него.

Впрочем, он целый месяц страдал…

Вместе: От разлуки…

Он: Первый месяц болел без тебя,

но зато лучше понял себя…

Припев, вместе: Любовь щенячья

всегда живет пять лет

и в крайнем случае

еще семь месяцев.

Он: Я так рад, что теперь ты ушла,

а в мою жизнь сегодня вошла…

Вместе: Идеальная пара!

Индриди и Сигрид понимали, что теперь все будут вставлять им палки в колеса и что пропаганда будет захлестывать их до тех пор, пока они не сдадутся. Каждый встречный ревун шептал или кричал во все горло: «Максимум пять лет и семь месяцев!», «Помоги любимому человеку, Индриди!», «Спасайся, Сигрид!», «Подумай о планете, Индриди!» Сообщения дождем сыпались на них, где бы они ни были, но они только упирались еще сильнее, не давая расчетам разлучить их. В глубине души они были совершенно уверены, что созданы друг для друга, что их души уже слились в одно целое. Хотя вероятность этого была всего один шанс на четыре миллиарда.

Индриди был не из тех, кого было легко соблазнить картинками и видеоклипами, и никогда не соблазнялся специальными предложениями. Было достаточно сопоставить его историю просмотра реклам и историю операций его банковской карты, и становилось ясно, как медленно он реагирует на стимулы. Например, компания iStar знала, что Индриди человек мыслящий и считает себя достаточно интеллектуальным, чтобы не придавать значения шумихе. Кроме того, в iStar понимали, что самооценка Индриди повышается каждый раз, когда он сопротивляется напору рекламы. Поэтому ему каждый день посылали большую порцию рекламы поназойливее, чтобы повысить вероятность обратной реакции – то есть чтобы Индриди проглотил ненавязчивые рекламные объявления, адресованные ему как человеку интеллигентному и рациональному. «Вы умный и образованный человек и не поддаетесь на крикливые зазывания и специальные акции. Мы никогда не станем вас беспокоить таким вздором и поэтому хотим указать вам, что, как разумный и ответственный человек, вы должны понимать, что сейчас вам представляется идеальная возможность поменять машину на новую…»

Индриди и Сигрид не сдавались, какие бы подходы к ним ни применялись, но кое в чем их жизнь стала меняться к худшему. Телеканалы оказывались забиты странными программами, связь стала часто портиться и тормозить. Потом обрушился удар: Индриди отказали в доступе к их совместному с Сигрид банковскому счету, который она когда-то открыла на свое имя. В нынешней щекотливой ситуации LoveBank посчитал нужным развести их финансовые средства, иначе Индриди вполне мог снять со счета все деньги и сбежать, только чтобы не дать Сигрид заказать себе «незабываемую неделю по случаю впаривания: ужины, выпивка, спапроцедуры, роскошь и нескончаемые обнимашки». В тот же самый миг, когда для Индриди закрыли доступ к счету, ему пришло сообщение от Фонда образовательных кредитов:

«Согласно договору, мы вправе передать третьим лицам полномочия взимать выплаты по образовательному кредиту в случае, если возникает сомнение в вашей платежеспособности. Поскольку у вас, по нашим данным, отсутствуют какие-либо активы, мы вынуждены прибегнуть к помощи сторонней организации, которая примет ваши выплаты в иной форме. Договор переоформлен на компанию iStar; к погашению остается три миллиона восемьсот восемьдесят восемь тысяч шестьсот восемьдесят девять крон».

Индриди еще раз перечитал письмо и вдруг неожиданно для себя выкрикнул, подавившись кофе:

– Ура! Теперь я ревун!

Он прокашлялся и огляделся. Звук исходил от него самого. Перед лицом у него, как будто облако, показался текст, а в голове зазвенел бодрый голос:

«Ура, вы подключены к коллекторской службе iStar! Зачем беспокоиться о выплатах по кредиту, если можно поступить проще? Поздравляем: вы присоединились к миллионам людей по всему миру, по чьим счетам платит компания iStar. Мы внесли за вас в Фонд образовательных кредитов (включается мелодичный женский голос) три миллиона восемьсот восемьдесят восемь тысяч шестьсот восемьдесят девять крон. (Снова включается бодрый мужской.) Но вам не придется возвращать нам ни единой кроны! Мы вложим вам в уста всего несколько слов, и кредит будет погашен. Мы воспользуемся доступом к вашим речевым центрам, а также нам может потребоваться задействовать ваши базовые физиологические рефлексы. iStar – простой и приятный способ выплачивать кредиты!»

Индриди немедленно позвонил в службу iStar. Еще чего выдумали: стать чертовым ревуном!

– iStar приветствует вас, – ответил женский голос.

– Добрый день, тут произошла какая-то ошибка. Меня сделали ревуном…

– Добро пожаловать в деловые партнеры компании…

– Нет-нет, это ошибка, дело в том, что наш общий счет был оформлен на мою подругу…

– Для заказа нажмите 1. Для информации о ревунах нажмите 2…

Индриди нажал двойку. Ответил какой-то мужчина:

– Отдел ревунов компании iStar.

Его голос звучал на фоне шума прибоя и криков чаек. Раздавался корабельный гудок. Мужчина на том конце сидел, одетый в вязаный рыбацкий свитер, на мостках на побережье Патрексфьорда, курил трубку, ловил рыбу и говорил в пустоту. Это был современный беспроводной человек.

– Добрый день, меня зовут…

– Индриди Харальдссон.

– Да, правильно, и я…

– Вы ревун.

– Да. Нет. Я не хочу этим заниматься, я хочу выписаться…

– Договор можно расторгнуть только по письменному предуведомлению не менее чем за три месяца…

– Я не заключал никакого договора. Я отказываюсь в этом участвовать…

– Согласно статье восьмой, параграф седьмой…

– Вы меня вообще слушаете? Ни в коем случае! Я не стану орать никакую рекламу…

– Минуточку, – прервал его тот, – подождите немного, не отключайтесь…

Индриди стал ждать; слышались только крики чаек и шум моря, а потом раздался обрывок беседы: «Да бычки одни и камбала еще никому не нужная…»

– Прошу прощения, – вернулся голос мужчины, – у меня был звонок по другой линии. Что вы говорили?

– Я не буду ничего произносить. Не стану выходить из дома. Запрусь в комнате. Отрежу себе язык…

Собеседник не отвечал. Только шум прибоя и пыхтение лодочного мотора.

– Вы слушаете?

– Я просто хотел вас успокоить, – отозвался тот. – Шум моря, крики чаек – это так успокаивает.

– Я спокоен, – ответил Индриди.

– Хорошо. Тогда сообщаю вам, что нам только что передали еще несколько контрактов. Очевидно, в вашу платежеспособность никто не верит. Теперь у нас есть право получать с вас вашу долю в 50 % арендной платы за жилплощадь по адресу Лавовый проезд, 90, 50 % по кредиту и страховке за автомобиль «Субару», госномер R-72623, а также оплату всех ваших подписок, погашение задолженности по кредитной карте и абонентскую плату по услугам связи, в том числе за подключение глазного нерва и другие сетевые подключения. Вы являетесь банкротом и, к сожалению, уже превысили лимит по тарифу ревуна: одного только речевого центра недостаточно, чтобы погасить все задолженности. Нам придется раз в неделю заряжать вас на ревушку. Физиологические проявления можете выбрать сами.

– Ничего я выбирать не буду! – крикнул Индриди.

– Успокойтесь. Сейчас идет отличная рекламная кампания, фирме «Ультраспорт» нужно расширить рынок под свою осеннюю линейку. Все ревушки должны хохотать, как только увидят кого-то в синей куртке их конкурента, «Миллет». Если кто-то спросит, с чего такой смех, надо отвечать: «Не могу поверить, что кто-то до сих пор носит синие куртки “Миллет”!»

– Нет! Так не пойдет! Это недоразумение! – завопил Индриди. – Я все улажу с банком к вечеру, я не нищий, я поговорю со своей подругой и попрошу ее перевести деньги на мой личный счет!

– Тогда имейте в виду, что перевод средств будет оформлен как дарение. И придется заплатить налог 30 %.

Сотрудник компании замолчал; прошумели три волны, два раза прокричали морские чайки, и он продолжил доброжелательным тоном:

– Расторгнуть договор можно минимум за три месяца. А в течение этого срока вы обязаны продолжать его исполнять. Если вы не отработаете ревуном хотя бы свою абонентскую плату за связь, мы отключим вам беспроводные услуги и переведем вас на старую систему.

На словах это были просто менее выгодные условия, но на самом деле здесь крылась угроза. Да, можно было отказаться от круглосуточного беспроводного подключения, стать рабом проводов, однако на деле эта возможность была чисто теоретической, потому что большая часть техники в домах была беспроводной, с выходом в сеть, и не имела кнопок включения, а управлялась через контактные линзы. Конечно, можно было взять телефон и набрать номер 234–415-333–333, чтобы открыть кран в ванной (или там на конце 334?), или тот же номер с добавочным 537, чтобы спустить унитаз; машина открывалась по номеру 395–506-432–664, а потом надо было успеть ввести пин-код из 100 цифр, чтобы снять ее с сигнализации.

– То есть у меня нет выбора, – сказал Индриди.

– Вы свободный человек, – ответил его собеседник. – Свобода – это замечательно; можно делать что захочешь. – На том конце линии гоготали гаги и вопили чайки.

– У меня нет выбора, – повторил Индриди.

– Всего доброго, – отозвался тот.

Индриди стал думать, что теперь предпринять, но додумал только до половины, когда внезапно принялся кричать:

– По ящику «Даллас» начинается! «Даллас» начинается!

– Спасибо большое! – откликнулся старик из соседней квартиры.

Индриди побагровел и зашагал по комнате. За стеной зазвучала музыкальная тема сериала. Индриди немного послушал ее, потом зажал уши, включил свое стерео и выкрутил на полную громкость. Сосед забарабанил по стене, но Индриди выбежал из квартиры, оставив музыку на максимуме. Он решил вести себя так, чтобы ни одна компания не захотела с ним связываться. Ради этого он и проехался семь раз голым по эскалатору в торговом центре. Однако фирмы жили по принципу «Дурная слава лучше, чем никакой». Когда Индриди в седьмой раз ехал вверх на эскалаторе, на него обратила внимание женщина – очевидно, из целевой группы, которая интересовалась жанром перформанса, – Индриди поравнялся с ней, и из него исторглось:

– Не пропустите открытие выставки в музее Кьярваля! Хэппенинг с хэппи-эндом!

Бессимптомный носитель

Большинство знакомых полагало, что Симон Смаури Магнуссон – обычный беспроводной программист, разве что со слегка сомнительным вкусом по части кино; даже его подруга Мария спустя три года временных отношений думала также. Никто и не подозревал, что уже больше десяти лет Симон работает информатором и бессимптомным рекламным носителем и что он один из лучших в своем поколении.

Когда Симону было 13 лет, стало ясно, что он будет самым популярным мальчиком в школе и все захотят с ним дружить. Он был высокий, симпатичный, загорелый, приятный в общении и всегда как будто только что от парикмахера. Он умел убедительно говорить, и было очевидно, что он будет задавать тон в классе в вопросах музыки и моды. Со временем магазинам оказалось выгоднее показывать свои товары на нем, чем на манекенах в витрине. К 16 годам Симон имел контракты с торговым центром, двумя кинотеатрами и оператором мобильной связи, хотя звонили намного чаще ему, чем он сам кому-нибудь. Поболтать с Симоном стоило 46 крон в минуту, из них 22 кроны он получал на свой счет. И неважно, какая девочка ему звонила: он беседовал с каждой столько, сколько она хотела.

– Не отключайся, – говорил он тем, кто оказывался застенчивым и тихим, – мне надо переодеться в мои любимые джинсы Evils. Я пока тебе поставлю одну классную песню с классного нового альбома Boyz, а сам пока переоденусь в джинсы Evils. – Иногда он так беседовал одновременно с двумя девочками, а они об этом и не подозревали: пока он говорил с одной, вторая слушала предложенную им музыку, и наоборот.

Он очень редко приглашал девочек в кино, предпочитая пустить по школе слух, что собирается в кино с парнями; тогда на том же сеансе непременно оказывались 10–20 девчонок помладше в слабой надежде попасться на глаза Симону или его друзьям. В свою очередь, за девочками увязывалась группа одноклассников-ботаников, в слабой надежде попасться на глаза им. Когда эти компании встречались в коридоре, Симон был неизменно весел, уверен в себе, улыбался своей самой лучезарной улыбкой и делал комплименты девочкам за то, что они ходят в правильные магазины.

Пик сезона приходился на весну, когда он брал с собой в центральный торговый комплекс «Кринглан» одну-двух девочек-подростков, чтобы помочь им потратить деньги, подаренные родными по случаю конфирмации. Тогда ему в карман уходило до трех четвертей магазинной наценки, но это было и справедливо: вознаграждение за свою работу должен получать тот, кто на самом деле продает товар.

– Купи обе пары джинсов, если не можешь выбрать, они тебе одинаково идут, – говорил он с улыбкой; девочка краснела и брала обе. – Можно еще сделать татуировку в том же стиле…

Несмотря на эти успехи, Симон оставался довольно одинок. Он не был знаком ни с одним другим бесом и не знал, один он такой в параллели или нет. Однако он подозревал кое-кого, а иногда и всех, и старательно пресекал на корню все их подходы в зародыше. Например, рыжий Халльдоур попытался как-то убедить Симона купить клюшки для гольфа и записаться вместе с ним в секцию. После этого Симон старался душить идеи Халльдоура в зародыше или оборачивать их к своей выгоде. Если Халльдоур хотел посмотреть один фильм, Симон боролся за то, чтобы их компания пошла смотреть другой. Они с Халльдоуром стали часто ссориться.

Но Симон, информатор и бес, ни с кем не мог поделиться своими успехами. Все операции шли через его личный кабинет в системе iStar, и предложения обычно приходили автоматически, от компьютерной системы. Кто управляет этой системой, он не знал. Симон даже не мог никому похвастаться, что однажды получил 3000 крон за то, что 50 минут держал на линии в режиме ожидания одновременно двух девушек, сидя при этом в ванне и смотря одним глазом ужастик.

Симон разъезжал на крутых машинах, почти каждый вечер ужинал в ресторанах и при этом ни разу не приобрел машину, не купил себе одежду и даже не поел в ресторане за свои деньги. Он везде проходил как «маркетинговые расходы». Отдых за границей он тоже никогда не оплачивал из собственного кармана. Ему всегда удавалось влиться в какую-нибудь совместную поездку, убедить всех поехать не туда, куда собирались изначально, а в ходе сделки оформить себе все за бесплатно. А пока все лежали на пляже, он ненадолго исчезал: договориться с владельцами ресторанов и торговых центров, что приведет им группу из десяти туристов в обмен на бесплатное обслуживание для себя.

Симона обожали все, но друзей у него не было. Большинство своих знакомых он приобрел через свою подругу Марию. Они состояли в семейном клубе, регулярно собирались, готовили еду, пили красное вино и приятно проводили время, но никого из членов клуба Симон не считал своим настоящим другом. Они переписывались по сети через групповую рассылку, встречались они все вместе, а вот личного общения один на один в клубе практически не было. Тем не менее Симон старался, чтобы клуб продолжал функционировать, ведь это был важный рынок. Во время встреч он собирал ценные сведения для iStar. Он распространял информацию, рекомендовал товары, но закрывал продажу очень деликатно. Он готовил наживку, а подсечь и вытянуть рыбку доверял остальным.

В общем, у Симона все было на мази. Но однажды Мария вернулась домой в гневе. Симон спокойно лежал на диване, листая новый потенциальный бестселлер, и тут на него упала черная тень Марии. Она воскликнула:

– Симон! Мне пришла реклама от пластического хирурга!

Симон поднял глаза от книги:

– Эта книга такая интересная, что я не понял, что ты сказала, – и показал ей обложку.

– Мне пришла реклама от пластического хирурга, – повторила Мария.

– Вот как, – рассеянно пробормотал Симон. – Хочешь воспользоваться?

– А ты знаешь, что там предлагалось?

– Я думаю, то самое, что ты мне показывала.

– Именно так.

– Так ты хочешь воспользоваться предложением?

– А откуда они об этом узнали, Симон?

– А?

– Откуда они об этом знают?

– Ты уверена, что они знают?

– Они предложили мне удалить именно то, что я тебе показала.

– То есть удалить бородавку немного правее…

– Да, ровно там! Откуда им это известно?

– Клянусь, я никому ничего не рассказывал.

– Об этом знал только ты. Ты единственный, кто видел ее своими глазами, и очень близко. Это был наш секрет!

– Эй, не надо меня обвинять! Ты уверена, что никому больше не рассказывала?

– Да, я уверена!

– Ну что ж, значит, совпадение. Какие у тебя с подругами планы на вечер? Загляните в The Thing, там такие ржанбургеры…

– Не выкручивайся, Симон. Ты что, думаешь, у кого-то еще там есть? Как это может быть совпадение?

– Ну, значит, ты кому-то сказала, будь оно неладно…

– Я никому не сказала, только тебе! Даже подругам не рассказывала! Признайся, ты меня слил?

Симон опустил взгляд и неубедительно промямлил:

– Нет.

– Реклама пришла через день после того, как я тебе показала!

Симон покраснел и ничего не ответил.

– А я тебе доверилась! Ах ты дрянь двуличная!

Сколько ты себе выторговал, гадина? Тридцать процентов? Сорок? Мне пришел ценник на 150 тысяч!

Симон не знал, что сказать. Сотрудник iStar, слушавший их беседу через незаметный сетевой наушник Симона, сбросил ему заготовленный ответ: «Э, да тебе к психиатру надо».

Симону этот вариант не понравился, но он все же пробормотал вслух:

– Э, да тебе к психиатру надо…

– А ТЫ МНЕ ЕЩЕ И ПСИХИАТРА ПОДЫЩЕШЬ? БЕС ПРОКЛЯТЫЙ!

Симон тут же увидел на линзе подсказку:

[рекомендация: Психиатр Сигтрюггюр Й., тел. 555–9550].

Симон чуть не предложил его, но спохватился и отменил получение подсказок.

– Да что с тобой? – простонал он.

– Ты вчера еще порекомендовал девочкам из клуба пойти посмотреть какой-то замечательный фильм.

– Его многие рекомендуют.

– Они сказали, что фильм отстойный.

– Их право.

– У тебя вообще нет ни капли самоуважения?

Ответа не было.

– Отвечай! Ты сам себя хоть каплю уважаешь?

– У всех вкусы разные. Разве нельзя иметь разные вкусы?

– Ты же даже не смотрел этот фильм! Они мне сказали, ты всегда им рекомендуешь отвратные фильмы! Ты бес, рекламный носитель, правда? Признайся уже! Может, ты еще и информатор? Может, ты прямо сейчас сливаешь данные в систему? Может, нас прямо сейчас прослушивают? – И Мария завопила ему в ухо: – Але! Слушаете там? Кто-то хочет знать, чего я хочу? Хочу никогда больше не видеть Симона! Слышите? Никогда в жизни видеть его не желаю!

Огорошенный Симон вышел из дома и пошел куда глаза глядят. Сначала он просто понуро слонялся по городу. Когда какой-то мальчишка похвалил его новый пиджак, он слегка приободрился:

– Чумовой пиджачок!

– А, спасибо, – отозвался Симон. – Купил в «Гражданине мира»!

Ближе к вечеру его похвалили еще несколько человек. Команда iStar, которая все слышала, заказала девятерых ревунов с комплиментами, чтобы восстановить его душевное равновесие.

– Ты все преодолеешь, Симон! Не вешай нос! – сказал ему какой-то белобородый старик.

– Ты офигеть какой классный, Симон! – крикнула женщина с коляской.

– Касный Сымон! – повторил за ней младенец из коляски (считалось особенно милым, когда послание передавали дети, особенно совсем маленькие, едва научившиеся говорить).

Следующие несколько недель Марию забрасывали предложениями от пластических хирургов, рекомендациями, информационными статьями и так далее, так что в конце концов она сдалась и пошла к врачу исправлять то, о чем знали только она и проклятый бесинформатор Симон. Ему пришла на счет комиссия в размере 30 % от суммы заказа, а также 50 000 крон за финальный отчет о мельчайших деталях в жизни Марии.

Пункт 12-Б: Не знает, где находится Африка. Не выносит шведские триллеры. Сочувствует больше больным собакам, чем больным детям. Забывает остатки соуса для пиццы в холодильнике, он портится (совет: предлагать банки меньшего размера). Любит догги-стайл (см. прилож. видео. Внимание! Ролик не для продажи в ее собственной целевой группе.) Ничего не понимает в науке, но верит всему, что звучит наукообразно (совет: в рекламе шампуней показывать химические формулы).

Симон счел, что полученная прибыль компенсировала моральный ущерб с учетом дополнительной выгоды. В конце концов, Мария – не его идеальная пара. Это научно доказано. Но спустя месяц он все еще был эмоционально изношен и поэтому позвонил в «Печальку» и попросил высчитать, что бы было, если бы этого не случилось и он бы продолжал обслуживать Марию и ее подруг. Он попросил дать короткий ответ и получил:

– Вы бы погибли.

– Каким образом?

– Попали бы под трамвай 18 февраля.

Симон закрыл глаза и попытался сосредоточиться: «Хорошо, что это обнаружилось, иначе я бы попал под трамвай 18 февраля. Хорошо, что это обнаружилось, иначе я бы попал под трамвай 18 февраля». Но как бы он ни утешал себя, ничто не могло заполнить пустоту в груди, которая образовалась, когда Мария ушла. Даже четвертый комплимент пиджаку (отложенные повторения комплиментов укрепляли людей во мнении, что соответствующий предмет одежды – это классика и хорошее вложение) ничем не помог.

Мария ушла, и с ней вместе исчезло большинство его лучших фокус-френдов. Теперь надо было куда-то переезжать, искать новую компанию, входить в доверие и основательнее в ней укрепляться. Уделом бессимптомного носителя была сетевая дружба: он заводил друга, концентрировал усилия на нем некоторое время, затем переходил на его приятелей, на следующий год – на друзей этих приятелей и так далее по цепочке. Тот, кто попадал в дружескую сеть, какое-то время пользовался его вниманием безраздельно, но потом оно потихоньку переключалось на других. Симон проработал за семь лет пять дружеских компаний, и поэтому его сеть знакомств была обширной, но довольно неплотной. И сейчас ему надо было укреплять ее любыми средствами, ведь с потерей френд-сегмента вокруг Марии его оборот резко упал, а рекламный рейтинг в компании iStar стал быстро снижаться. Пришлось даже на какое-то время сосредоточиться на родственниках:

– Папа, непременно возьми машину «Сааб». Мама, ну кто тебя так постриг?.. Бабуля, я не стану тебя возить до «Бонуса», ходи лучше в «10–11», так и быстрее, и дешевле.

Его мечтой была карьера в iStar: завязать с бесконечными заказами «в поле», перейти в отдел разработки рекламы, стать частью команды, которая генерирует идеи, готовить проекты и, быть может, даже дорасти до корпоративного представителя или заняться отслеживанием всей целевой группы с малолетства до взрослого возраста – направление, дистанционный контроль, категоризация и фиксация информации. Но до сих пор все его заявки отклонялись, а все прожекты, которые он отправлял в iStar, тут же возвращались обратно. И все же он жил этой надеждой, и его сердце замирало всякий раз, когда он открывал новое сообщение от iStar. И вот однажды ему пришло следующее индивидуальное задание:

[Категория проблемы: жертвы свободы.

Индивид: Сигрид Гвюдмюндсдоухтир, впарена Перу Мёллеру.

Проблема: СГ не желает вступать в пару из-за присутствия Индриди X.

Цель: Необходимо отправить СГ на север для встречи с идеальной парой.

Бюджет на информирование, оповещения, рекламных носителей, ревушки, статистов и пр.: 167 000 крон. Неизрасходованные средства составят ваше вознаграждение.

Если не будет достигнут удовлетворительный результат, расходы будут списаны с вашего счета в iStar.]

Симон сразу же позвонил в iStar.

– Да, здравствуйте! – произнес он бодро. – Я по поводу поступившего задания. У вас другого не найдется? Дело в том, что Индриди и Сигрид – мои друзья через Марию, и мне показалось неуместным…

– Ничего страшного, – ответил ему резкий мужской голос. – Мы переназначим задание.

– Было бы здорово, спасибо большое. Мне нужно просто на время отпустить свой ближний круг…

– Ваш отказ будет учтен при рассмотрении вашей заявки на должность консультанта по ревун-маркетингу в компании iStar. Вы хотите приложить объяснительную? Имеются ли иные ограничения ваших возможностей?

Симон онемел.

– Нет, нет… Я только хотел узнать, нет ли предложений получше…

– После каждого отказа положен обязательный недельный отпуск.

– С каких это пор?

– Новая политика компании. Стало трудно привлекать хороших исполнителей на трудные заказы. Система не удержится, если люди будут брать только то, что им интересно.

– Простите, – возразил Симон. – Но я только сказал, что эта пара – наши с Марией друзья.

– В последний раз вы виделись с парами друзей ровно два месяца и три дня назад, и, согласно моим данным, вы больше не с Марией.

– Мы испытываем временные затруднения…

– Это не соответствует моим данным. Вы хотите избежать ответственности? Это отметить в вашей заявке?

Симон совсем пал духом. Ему попался какой-то особенно упертый настроенщик. Зачем он вообще заговорил про заявку и Марию?

– Мне нужно подумать, – сказал Симон и уже собрался повесить трубку.

– Я подожду на линии, – ответил настроенщик.

– Почему?

– Ваш отпуск начнется через две минуты.

Перед лицом Симона возникли часы и запустился обратный отсчет.

– Две минуты?

Ошарашенный, Симон еще раз пробежал глазами индивидуальное задание и стал думать о том, какие есть варианты. «Если не возьмусь я, возьмется кто-то еще, – говорил он себе. – А вдруг это окажется черный коллектор? Он-то не станет церемониться».

– Я беру их, – проговорил Симон глухо, когда на часах оставалось пятнадцать секунд.

Ему тут же открыли абсолютный доступ к личной медиаленте Индриди и Сигрид. Сначала у него было ощущение, что он взялся за довольно грязное дело, но потом он убедил себя, что в первую очередь помогает Сигрид и она это обязательно оценит – не сейчас, так позже. Уколы совести уступили место духу чистой конкуренции. Симон бодро принялся за работу и стал посылать документальные фильмы с намеками, пропаганду и рекламу. Он корректировал тексты песен и диалоги ток-шоу, которые отправлял Сигрид, чтобы в них звучало: «Настоящая любовь живет пять лет и семь месяцев». Кроме того, чтобы еще больше усложнить им жизнь, он подергал за кое-какие ниточки: повлиял на банковскую систему и изменил расписание смен в доме престарелых.

Но Индриди и Сигрид оказались упрямыми – невероятно упрямыми; бюджет стал подходить к концу. Еще немного в том же духе, и вознаграждение Симона грозило уйти в ноль, а его рейтинг рекламщика – упасть еще ниже. Еще чуть-чуть, и он оказался бы низведен до ревуна или ревушки. Тогда Симон решил пригласить Индриди на обед: оценить его настрой на сопротивление и проверить, не ослабела ли его защита настолько, что он уже поддастся и на обычные уговоры.

– Лакричные конфеты «Вороненок», – устало ответил Индриди на звонок Симона. (Сегодня была пятница. По пятницам iStar сдавала под рекламу часть повседневного словарного запаса ревунов. Рекламодатели могли подставлять свои бренды вместо таких слов, как «алло», «пока», «да ну», «да», «нет», «черное» или «белое». Таким образом беседы легче сворачивали в сторону нужного товара.)

– Хотел спросить, сможем ли мы пересечься около полудня? – спросил Симон.

– «Синалко-кола», к сожалению, – ответил Индриди. – Я договорился с Сигрид на это время.

– А я ей уже написал по имейлу, – сказал Симон. – Она сказала, что не против.

– «Манго-смузи», правда, она так сказала?

– Давай тогда ровно в двенадцать, в The Thing? Это новое кафе в бывшем здании парламента. Пока-пока.

– Печенье «Родные просторы»!

Симон хорошенько подготовился, чтобы извлечь из этой встречи максимум. Он тщательно изучил все сведения об Индриди. В личном профиле значилось, что Индриди – человек простой, честный и верный. По словам корпоративного представителя, который отвечал за Индриди, с маркетинговой точки зрения тот был почти что аутист. Этим, конечно, объяснялось и то, как он держится за Сигрид. Индриди неизменно покупал скир с черникой, шоколад «Баунти», обувь «Адидас», «Бабушкины лепешки», лыжные товары «Близзард», печеночный паштет и батон «Кооперативный». Если в обеденный перерыв он шел куда-нибудь поесть, то, как правило, брал газировку и хлеб с оливками в норвежской забегаловке, расположенной в здании бывшей тюрьмы, или же курицу в индийском кафе в бывшем Доме правительства на Лайкьяргате. Он читал «Утреннюю газету» и любил пиццу с ветчиной и ананасами. Обычно он чувствовал себя не в своей тарелке, если у его любимых товаров менялась упаковка и тем более если их переставали производить из-за смены технологий или падения продаж. Заваливать Индриди рекламой обычно не имело экономического смысла, но когда на рынок выходило новое изобретение или линейка продукции, то на кону оказывалась немалая выгода. Дело в том, что Индриди был очень склонен к сопереживанию и обыкновенно сопереживал слабейшим и тем, с кем несправедливо обошлись. В его профиле было указано: «Никогда не покупает супербестселлеры, пытается улучшить продажи хороших книг, которые плохо расходятся».

Индриди плохо выглядел: нечесаный, небритый, под глазами круги. Пока он вгрызался в ржанбургер, который Симон только что ему горячо рекомендовал, официант принес Симону бокал пива за счет заведения.

Симон положил на стол книгу. Это был бестселлер, который в некоторых целевых группах расходился миллионами. Индриди взял книгу и стал разглядывать обложку.

– Отличная книжка, – сказал Симон. – Жаль, что она осталась незамеченной только потому, что другие книги продвигают лучше. Нехорошо, когда маркетинг затмевает качество.

– Я про нее слышал, – ответил Индриди. – Хотел прочитать.

Тогда Симон применил завершающий прием:

– Я состою в книжном клубе. Могу тебе ее прислать по клубной цене.

– Свежайшая пикша, спасибо! – сказал Индриди и замотал головой. Симон расценил это как согласие и тут же закрыл сделку в системе.

Они сидели у окна в зале кафе The Thing. Над их головами горел экран, подключенный к системе «Э-Демократор». Она непрерывно отслеживала пульс нации по данным iStar и давала настолько точную картину чаяний народа, что смогла заменить собой и парламент, и кабинет министров. Законопроекты выносились на рассмотрение политагентствами (в основном принадлежавшими iStar), и мнения народа по ним обновлялись каждый час. Впрочем, законопроектов набиралось немного, а некоторые поднимались только для того, чтобы развлечь гостей кафе. Индриди смотрел, как по экрану бежали строчки: «Хочешь поместить звезду LoveStar на государственный флаг? Да: 69 %. Нет: 11 %. Принято… Хочешь начать нефтяную войну с Фарерскими островами? Да: 49 %. Нет: 51 %. Отклонено за минимальным преимуществом… Хочешь вновь легализовать перерождения и запасные копии? Да: 81 %. Нет: 10 %. Принято… Хочешь снизить свой уровень жизни, чтобы обеспечить улучшение обслуживания инвалидов? Да: 15 %. Нет: 69 %. Отклонено…»

Симон прокашлялся и перешел к главному вопросу. Продажа книги была для него просто разминкой. Пока они сидели в кафе, все, о чем они говорили, сводилось к одному – словно игла проигрывателя описывала круги по пластинке, неотвратимо стремясь к центру – своей конечной цели. – Как там дела у вас с Сигрид? – спросил Симон, потягивая пиво.

– Мы не подходим друг другу математически, – ответил Индриди печально.

– Жалко, – отозвался Симон. – Но если смотреть на вещи оптимистично, ты же должен быть рад за нее. Нельзя грустить из-за чужого счастья.

– Вафли «Принц», наверно, нельзя, – сказал Индриди.

– Твое время еще придет, дружище Индриди, будь умнее и помни мудрые слова Лавстара: «Спасай того, кого любишь». По-моему, это важнейшая истина. Мы с Марией решили проверить, сможем ли спасти друг друга. Сначала было трудно, но сейчас у нас все хорошо (стоило вспомнить Марию, и у Симона подступил комок к горлу).

– Но у нас все совсем по-особенному, – возразил Индриди. – Ты не поймешь, как у нас все устроено. Наши отношения уникальны.

– Уникальны? Ну, например, о чем вы говорите друг с другом?

– О чем?.. – Индриди задумался. – Ну, по-разному. Иногда лежим весь вечер и говорим.

– Так о чем вы говорите?

Индриди снова задумался, но не смог припомнить ни одной темы, которую они обсуждали.

– Я точно не знаю, – ответил он.

– А чем вы занимаетесь вместе?

Индриди снова задумался и пожал плечами.

– Да тем же, чем все, – сказал он. – Живем, а в промежутках обнимаемся.

Симон с трудом скрывал, что отношения Индриди и Сигрид всегда казались ему довольно-таки нездоровыми. Хотя «нездоровые» – это, пожалуй, чересчур. Вместе Индриди и Сигрид были невероятно милые, почти что во всех отношениях приятные – и даже интересные – люди, но они были какие-то слишком страстные. Все время запускали руки друг другу за спину и щупали друг друга за ягодицы. Было что-то потно-жаркое в их взглядах, в том, как они целовались безо всякой причины. И хотя они не всегда целовались с языком, их поцелуи все равно были горячими и влажными: губы подставлены, глаза полузакрыты, так что видны одни белки, как у ожившего мертвеца. И если уж они так себя вели при посторонних, то нетрудно было догадаться, что они себе позволяют наедине. Симону было неприятно пожимать им руки: как будто гладишь улитку или поворачиваешь захватанную ручку в общественном туалете; никогда не знаешь, куда эти руки толь-ко что совали.

Симон наблюдал, как Индриди подносит к лицу указательный палец. Его передернуло. Он подозревал, что эти двое, перед тем как разойтись по своим работам, трутся друг об друга пальцами или тыльной стороной ладони, чтобы сохранить запах. Вдобавок у обоих имелся характерный тик – расширение ноздрей. Симон был уверен, что они регулярно отправляют друг другу сообщения: «Понюхай меня», – чтобы одновременно нюхать запах друг друга. Еще он подозревал, что у них всегда открыт телефонный канал друг с другом, даже когда они не разговаривают, просто чтобы слышать, что оба живы и дышат. Если Симон случайно встречал Сигрид в магазине, она нередко цитировала слово в слово то, что он обсуждал с Индриди с утра. Симон пытался не раздражаться на них, напоминал себе, что они вообще-то славные ребята, их не в чем упрекнуть, но все равно Индриди и Сигрид были слишком жаркие, и во всем их поведении сквозило что-то отчаянное, обреченное.

– Я бы поступил так, как велит научный расчет, – сказал Симон. – По статистике любовь вроде твоей живет самое большее пять лет и семь месяцев. Статистику не перешибешь. Когда проект «ВПаре» достигнет завершения и весь мир сольется воедино, любовь будет молоком течь поверх границ, а все войны и противоречия уйдут в песок. Но для этого от каждого потребуется сделать усилие.

– Я не хочу ее отпускать никогда, – сказал Индриди. – Без нее я и часа не проживу.

«Философский аргумент не подошел?» – подумал Симон. Он наблюдал за Индриди; тот поднес указательный палец к носу, понюхал и засунул в рот. Симону стало дурно. Вот сейчас ему точно пришло сообщение: «Понюхай меня и полижи». Симон отпил еще пива и продолжил наступление:

– Я твой друг, и я бы никогда не посоветовал вам разойтись, если бы не знал, что это пойдет вам обоим на пользу. Ведь предложение для новых клиентов действует только до конца года, а потом цена вырастет. И что будет, если ваша любовь наконец угаснет и вы захотите встретить свою идеальную пару? Прогадаете на сотни тысяч.

– Для меня Сигрид бесценна, – возразил Индриди и покачал головой. – Любовь в деньгах не измеришь.

Симона перекосило с досады. Денежный аргумент не сработал. Философский тоже провалился. Он сделал глубокий вдох и ухватился за последнюю соломинку: сочувствие Индриди к обиженным судьбой.

– Я только надеюсь, что он это переживет, – сказал он.

– Кто?

– Я надеюсь, что у того, кого впарили Сигрид, окажется сильный характер. Но заранее же никогда не знаешь…

– Чего не знаешь?

– Понимаешь, – сказал Симон осторожным тоном, – некоторые в такой ситуации не готовы дальше жить, ты это должен осознавать… Суицид.

Индриди уставился на остатки ржанбургера. Симон серьезно взглянул на него:

– Я бы так не говорил, если б не знал, что это вам обоим на пользу. Если вторая половинка твоей Сигрид уйдет из жизни, а тебя вскоре после этого рассчитают, начнется кошмарная цепная реакция. Подумай хорошенько, дружище Индриди. Это не игра. Пойми, чем это может аукнуться.

Индриди молчал и думал, но вдруг неожиданно взвизгнул:

– Не забудь про встречу, Симон!

Симон взглянул на часы.

– Спасибо. Я чуть было не забыл. Надо бежать. Увидимся! – И Симон поспешил прочь по коридору.

– Ты не мог бы мне одолжить немного? – закричал Индриди ему вслед.

– Извини, я без гроша в кармане! – ответил тот и скрылся из виду.

Индриди стал обдумывать свое положение. «Кошмарная цепная реакция».

Он остался сидеть за столом, не понимая, что ему делать. Ему захотелось заглянуть в «Печальку» и получить подтверждение, что все идет так, как должно, но он посмотрел на людей на лавочках вокруг соседнего сквера и удержался… Там всегда обретались жертвы «Печальки», одержимые мрачными историями, которые она им создавала. Те, кто уходил в «Печальку» глубже всех, тратя на нее все свои деньги, предельно остро осознавали, что могло бы случиться, а отсюда – и что еще может случиться. Поэтому они ходили, держась за стену, чтобы как можно меньше влиять на мир вокруг, тщательно обдумывали каждый поступок и испытывали приступы паники всякий раз, когда нужно было принять решение или изменить курс, потому что буквально каждый шаг мог привести к концу света. Потом, когда эти люди просматривали свою жизнь через «Печальку», всегда становилось ясно, что все до единого их решения (обычно принятые после пары часов обдумывания) оказывались верными: «Хорошо, что я надел красные штаны, иначе меня бы уже не было на свете. Хорошо, что я во всем поступал с осторожностью, тщательно продумывал свой выбор, говорил потише, не раскачивал мир и заглядывал в “Печальку”».

Хотя те, кто подсаживался на «Печальку», пытались как можно меньше влиять на мир, именно они бросались в глаза больше других. Взять, например, ту женщину, что все время сидела на остановке на площади Лайкьярторг и ждала автобуса, но отказывалась садиться в него, когда он подъезжал. Она всякий раз останавливала себя и думала: «А вдруг он увезет меня на верную смерть». Тогда она решала сесть на следующий, потом на следующий, и наконец так и осталась сидеть на остановке, иногда просила бездомных угостить ее пивом и все время открывала «Печальку», которая тут же выводила ответ: «Да, все автобусы до последнего увезли бы тебя на верную смерть».

Канатоходцу нельзя смотреть вниз, иначе он потеряет равновесие. А эти люди смотрели вниз все время. Они глядели в бездну и теряли равновесие. Индриди почувствовал, что сам вот-вот утратит равновесие, и убедил себя не смотреть вниз. К столу подошел официант. На нем были черная мантия и парик. Индриди сидел и удивленно смотрел на него, а тот нависал над ним, как английский судья.

– Мне нечем заплатить. Можно отработать мытьем посуды? – спросил Индриди.

– К сожалению, мытье посуды сейчас не предоставляем, – ответил официант строго. – Можете отработать ревуном. Десять раз сбросим на вас рекламу ржанбургера.

«Вот дерут», – подумал Индриди и сделал встречное предложение:

– Может, один раз зарядите на ревушку?

– Эпилептический припадок с текстом в пятничный прайм-тайм, – отрезал тот.

– Припадок с текстом? – переспросил Индриди.

– Редкая и эффективная форма ревушки. Накрепко вбивает текст в память аудитории.

Индриди нехотя согласился на эти условия. Значит, в какой-то момент в пятницу у него случится приступ судорог где-нибудь в людном месте, и его рекламный текст крепко отпечатается в памяти всех присутствующих: «У ВАС ТОЖЕ БУДЕТ ПРИПАДОК, ЕСЛИ ВЫ ПРОПУСТИТЕ АКЦИЮ НА РЖАНБУРГЕРЫ ОТ THE THING!»

Когда Индриди пришел домой, Сигрид была не в духе. Свой обеденный перерыв она потратила на перепалку с разъяренным соседом из-за громкого шума, который сегодня доносился из их квартиры.

– Ты поставил музыку на полную громкость и пропал! Я уж подумала, ты умер или что-то вроде того! Ты о чем вообще думал?

– Я встречался с Симоном, мы обедали.

– А почему меня не предупредил?

– Симон сказал, что сам тебя предупредил.

– Ничего я не знала. Так бы на работе поела.

Индриди хотел рассказать ей, что с ним приключилось. Что теперь он ревун и может ни с того ни с сего начать выкрикивать какую-нибудь ерунду; но не успел он начать, как его снова повело петь «Майскую звезду» Лакснесса:

– О КАК БЛАГОСТЕН ШАГ ТВОЙ!..

Индриди прикусил язык, побежал со всех ног в туалет и заперся там, но песня все равно прорвалась. Сигрид только глазела ему вслед.

– Ты что, выпил?

Индриди нажал на слив, но его голос перекрикивал шум воды:

– Ныне тяжкое время для рабочих людей!

Сигрид заколотила в дверь:

– Что происходит?

– Общенациональная неделя песни с понедельника, пойте и радуйтесь! – проскрипел он сквозь стиснутые зубы.

Со всех сторон на Индриди и Сигрид сыпались удары, давление не ослабевало, а капля, как известно, камень точит. Индриди непрерывно пел на работе, и его отправили в неоплачиваемый отпуск. Сигрид пришлось отработать десять ночных смен подряд, потому что «коллеги приболели», так что у них с Индриди не было времени быть вместе и порождать слова. Сигрид приходила домой под утро усталая и засыпала, а Индриди как раз просыпался: весь как бы замшелый, изо рта пахнет.

Когда Сигрид на ночном дежурстве начинала подпевать незнакомой приятной песне по радио, это чаще всего оказывалась «заявка от Пера Мёллера». Когда она восхищалась игрой своего любимого актера, над его лицом появлялся комментарий: «любимый актер Пера Мёллера». Согласно истории просмотров, Пер, как и Сигрид, смотрел все его фильмы минимум по два раза.

Индриди, конечно, всего этого не видел, ведь медиа-программа подавалась прямо в глаза зрителям. А Сигрид перестала упоминать в беседе с ним рекламу Пера Мёллера, потому что Индриди, как только слышал это имя, приходил в бешенство, так что Сигрид едва узнавала его. Теперь она проводила много времени, изучая профиль Пера на «ВПаре», потому что в нем были собраны ссылки на все то, что было интересно ей самой. Она не знала, что каждый раз, когда она открывает его страницу, Индриди приходит сообщение:

[сигрид просматривает профиль пера мёллера. узнал от друга, он сисадмин. подумал, что надо тебе сказать. с дружеским приветом симон.]

Индриди казалось, что его бьют под дых, вонзают кинжал в спину или загоняют иглы под ногти. Он корчился и мучался.

[все еще смотрит его страницу. с дружеским приветом СИМОН.]

А Сигрид казалось, что это все совершенно невинно, потому что она не читала про самого Пера и не могла с ним связаться, как и он с нею, без посредничества «ВПаре».

Индриди ходил как на иголках. Всякий раз, когда он открывал рот, из него могла политься какая угодно чепуха. Каждый раз, возвращаясь домой, он мучился страхом, что Сигрид уехала на север для завершения расчетов.

– Сигрид! Ты дома? – прокричал он с порога.

– Я тут, Индриди.

Индриди зашел в квартиру и почувствовал вкусный запах выпечки. Сигрид была на кухне и что-то пекла; сердце у него подпрыгнуло от радости. Она сидела на кухне, только что из ванной, волосы собраны в пучок. На ней было старое некрасивое платье, бюстгальтера не было, руки перепачканы мукой. Индриди осторожно дотронулся до ее руки и нежно поцеловал в шею.

Она улыбнулась, бросила ему взгляд украдкой и подставила губы для поцелуя, но тут из него изверглось:

– Классное платьице! Молодец, такое четкое платьице купила!

Сигрид странно посмотрела на него.

– Ты что, издеваешься?

– А, теперь вспомнил, – ответил он. – Я уже и забыл, что оно у тебя есть.

– Ты его много раз видел. Я его надеваю, когда пеку или вожусь с чем-то.

– Да, теперь вспомнил, – повторил Индриди и неловко улыбнулся.

В платье был чип, размером с мозг бабочки, с прошивкой на пять комплиментов через ревунов. Но они оставались неиспользованными, ведь Сигрид никогда не надевала его на улицу. Так что через час, когда Индриди снова вошел на кухню, он завопил:

– Классное платьице! Молодец, такое четкое платьице купила!

Сигрид подскочила от страха и посмотрела на него с ненавистью, но через два часа все это забылось. Они приготовили еду, смеялись над какой-то нелепицей, а ужин завершился долгим поцелуем. Индриди снял с Сигрид платье, и оно упало на пол. Когда она стала расстегивать молнию на его брюках, Индриди случайно наступил на платье и раздавил крошечный электронный мозг. Тут же он ощутил всю мощь сигнала. Он сжал челюсти, покраснел, от усилий у него на глазах выступили слезы. Текст сообщения давил на его речевые центры сильнее и сильнее, голова раскалывалась, и в конце концов он стал выкрикивать: Классное! Платьице! Молодец! Такое! Четкое! Платьице! Купила!!!

Зазвонил телефон: Сигрид вызывали на внеплановое дежурство. Она ушла, не прощаясь. В защитной стене, которую выстроили вокруг себя Индриди и Сигрид, стали появляться трещины, и хотя оба притворялись, что не заметили этого, они уже были вместе ровно пять лет и семь месяцев.

Я бы увял

«Семечко увядает», – подумал Лавстар. Он огляделся. Сердце бешено колотилось в груди. «Но ему нельзя увядать», – думал он дальше, но боялся пошевелиться. Боялся дышать на семечко. Боялся встать и принести каплю воды. Он посмотрел на свои руки, сомкнутые вокруг семечка. Они были старые. Небо озаряли звезды, но он закрыл иллюминатор шторкой, чтобы не смотреть на новые и новые похороны от LoveDeath.

Его организм отторгал LoveDeath. Так было со всеми плодами его идей: как только они воплощались, он не хотел иметь с ними ничего общего. Он числился председателем совета директоров, то есть первым человеком в LoveDeath, но ему становилось понастоящему дурно каждый раз, когда приходилось уделять этому подразделению лишнее время. Он вынашивал LoveDeath пять долгих лет, и за это время смерть росла в его голове, пока не осталось места ни для чего больше. Он объездил весь мир в поисках специалистов и недорогих бывших в употреблении ракет. Но найти правительства, которые хотели бы или имели бы право отдавать за рубеж такую технику, оказалось нелегко.

В подземных комплексах в недрах Уральских гор находились тысячи неиспользуемых пусковых шахт и межконтинентальные ракеты времен Холодной войны. Они просто лежали, и многие уже начали разрушаться; как утверждалось, ядерные заряды из них были давно извлечены. Эти ракеты были довольно небольшие, и их можно было легко переоборудовать под транспортировку умерших рок-звезд.

В болотах Флориды ракеты лежали словно плавник после нескольких ураганов; большинство поросло зеленью и, судя по всему, уже не годилось для полетов – но для LoveDeath они могли стать источником запчастей. А в ангарах стояли ракеты, которые не использовались уже несколько десятков лет, с тех пор, как птичьи волны разрушили индустрию орбитальных спутников. В этом, не в последнюю очередь, и была причина трудностей Лавстара: инженеры-ракетостроители и исследователи космоса ненавидели его. Гроздь спутников LoveStar, сиявшая над горой Хрёйндранги, стала для них символом полного унижения.

Конечно, Лавстар при необходимости уделял внимание и другим делам: управлял корпорацией, следил за ходом исследований птичьих волн и освобождением человечества от уз проводов, выступал с речами на конференциях, продвигал новые технологии и корпоративное видение будущего, но к этим делам он тогда уже охладел, как сейчас к LoveDeath. Его сильной стороной были новые идеи, ими он и хотел заниматься, а не размениваться на повседневные заботы. Каждая свободная минута уходила на LoveDeath, и иногда он месяцами не возвращался домой.

В последний день вынашивания этой идеи Лавстар летел из Владивостока в Лос-Анджелес, где у него была назначена встреча с пластическим хирургом, предлагавшим открыть первый филиал проекта LoveDeath на западном побережье Америки. Во время пересадки у него оставался час на то, чтобы заглянуть домой, встретиться с семьей и скачать нужные для встречи данные. Такси остановилось возле его особняка. Очевидно, оба сына были дома: на подъездной дорожке стояли их «мерсы», один сильно помятый спереди и поцарапанный по всему левому боку. Сад зарос сорняками. Входная дверь открылась автоматически.

– Хельга? – позвал он, войдя в дверь. – Ребята? Хельга? Никого нет дома? – Лавстар огляделся. Дом изменился. Гостиная была выкрашена в более темные цвета. Сыновей нигде не было видно. Он поднялся на второй этаж.

– Хельга?

Хельга возникла в дверях в спальню. Лавстар едва узнал ее. Она похудела…

– Ты спала?

– Нет, красила волосы в черный, – ответила она.

– А где ребята?

– Еще в Хорватии.

– Еще?

– Они в плавании по Адриатике: из Греции на север вдоль берегов Албании и в Хорватию.

– То есть они еще не вернулись из кругосветного путешествия? А учебный год разве не начался?

– Ты не читаешь желтую прессу? – спросила Хельга.

Лавстар оглянулся, как будто все еще ожидал увидеть сыновей дома. На линзе выскочило короткое оповещение, застав его врасплох:

[…Решение по заявке о патенте на технологию LoveDeath ожидается через 5 мин…]

Его мысли вернулись к LoveDeath. Сердце заколотилось. Решение вот-вот будет принято. Он мысленно перелистал бизнес-проект, который собирался представить пластическому хирургу в Штатах, но тут Хельга повторила свой вопрос:

– Ты не читаешь желтую прессу?

– А?

– Газет не читаешь?

– Извини, я потерял нить. Какие газеты?

– Украинские инженеры-ракетостроители разгромили нашу квартиру в Копенгагене.

– А? Ты о чем?

– Женщина, которая с ними была, обвинила их в изнасиловании.

– Наших мальчиков? – спросил Лавстар.

– Нет. Инженеров.

– Я же не о них спрашивал.

– Телевизор нашли во дворе, – продолжила Хельга.

– Да к чертям телевизор, мы говорим о наших детях, а не о компании. С ними что-то не так?

– Наши мальчики сорвались с цепи на острове Муртер. Покалечили охранника. В Хорватии же их никто в изнасиловании не обвинит. Они богатые, а полицию можно купить…

Лавстар рассматривал женщину, стоявшую перед ним, и ему казалось, будто он видит ее впервые. Он не понимал, что творится. Окончательно с толку его сбила бегущая строка, показавшаяся на его сетевой линзе:

[…Патент на LoveDeath одобрен в соответствии с заявкой номер 12Б. Разрешение НА ВЕДЕНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ВЫДАНО, ПРИ СОБЛЮДЕНИИ ЧЕТЫРЕХ НОРМ… МИНИМАЛЬНОЕ РАССТОЯНИЕ ОТ ЖИЛЫХ ЗОН… ШУМОПОГЛОЩЕНИЕ…]

– Патент! – закричал он. – Хельга! Патент! LoveDeath состоится! Иванов будет…

– Тебе выезжать через полчаса, – глухо отозвалась она.

– Ты не слышишь? Мы получим патент.

Хельга улыбнулась, но в ее глазах улыбки не было.

– Поздравляю. Тогда, может, ты заглянешь к нашей девочке?

– К девочке?

– Она спит.

– Да, сейчас. Мне нужно только оповестить Иванова. – Лавстар стал набирать его номер.

Хельга взяла его за руки.

– Ты постоянно думаешь только о смерти, – сказала она и посмотрела ему прямо в глаза.

– Что?

– Ты постоянно думаешь только о смерти, – повторила она.

– Нет… ну… ну, да. Я о многом думаю.

– Ты тратишь свою жизнь на смерть.

– Не говори так.

– Я серьезно, тебя окружает смерть.

– Послушай! Ты же знаешь, какой я бываю, это же просто идея. Пока я ее не рожу, я несвободен.

– Да, я читала твою книгу. «Идея – диктатор. Когда идея зовет, человек бросает коня своего и пса своего, забывает друзей и родных…»

Лавстар потерял нить разговора. На линзе замигала надпись «Иванов». Конечно, Иванов ждет новостей. Лавстар хотел ответить на звонок из кабинета, но Хельга не пропускала его.

– Твой папа про тебя спрашивал.

– И что он сказал? – спросил Лавстар.

– Он уже ничего не понимает…

– Попробую к нему приехать позже на неделе.

– Эрвар, да посмотри же на меня!

Лавстар посмотрел на нее. Мало кто называл его Эрваром. Она была одна из тех совсем немногих, кто называл его по имени не раздумывая. А старые друзья всегда запинались, но называли его «Лавстар».

– Ты уже опоздал. Неделю назад ты бы еще смог с ним поговорить. Врач говорит, что он уже не очнется.

Лавстар уставился в пол.

– Теперь ты понял, о чем я? Ты откладываешь жизнь и посвящаешь себя смерти. Смерть подождет. А жизнь – нет.

Лавстар немного помолчал, а потом взглянул на часы.

– Значит, надо его навестить до того, как я улечу в Лос-Анджелес.

– Я последняя смогла с ним поговорить. Он спрашивал про тебя. Но ты уже опоздал, Эрвар.

Лавстар посмотрел на нее сердито.

– Ему же давали несколько месяцев! Незачем бросать мне это все в лицо! Ты думаешь, я бесчувственный? Почему ты мне не сказала раньше?

– Извини, я пыталась, – прошептала Хельга, – но не смогла достучаться до тебя. Ты говорил только о смерти. Я не хотела быть к тебе жестокой. Извини.

Она заплакала. Теперь она стала очень чувствительной. «Молоко в кровь попало», – сказала бы его бабушка. Лавстар стоял и пытался восстановить свою картину мира. Дом, Хельга, отец, сыновья, дочь – но на линзе все это время непрерывно мигала надпись «Иванов». Он хотел еще спросить про отца, но его глаза все время отвлекались на мигающие буквы, ведь у него была такая важная новость для Иванова. Патент на LoveDeath готов. Можно начинать постройку. Тот, кто заражен идеей, не может мыслить обычным образом. Мощная идея бросается на все, что угрожает ее существованию, у нее есть своя иммунная система. И в этот момент его идея была сильна как никогда. LoveDeath была на волосок от того, чтобы выйти в мир, схватки достигли предельной силы, и голова Лавстара грозила вот-вот расколоться.

– Прости, Эрвар. Я не хотела быть к тебе жестокой. – Она обняла его, но Лавстар ее не чувствовал. Кожа ощущала прикосновения, но мозг не обрабатывал ее сигнал. LoveDeath блокировала все движения нервных импульсов от клеток кожи к мозгу и направляла внимание на слово «Иванов», мигавшее на контактной линзе.

Вскоре после телефонного разговора с Ивановым идея LoveDeath сможет покинуть своего носителя и зажить самостоятельной жизнью в мире, в котором теперь каждый будет в состоянии купить или продать смерть. Строить проект LoveDeath, вести его к развитию и процветанию сможет кто угодно, а носитель, который раньше был для идеи жизненно необходимым, станет лишь еще одним держателем акций. В самом лучшем случае Лавстар будет временным председателем подразделения – вероятнее всего, жалким в своей бесполезности. В худшем же случае плод его труда отбросит его самого прочь. Пока он будет говорить по телефону и ездить в Лос-Анджелес, LoveDeath официально родится. Эстафетную палочку подхватит Иванов, и после пяти лет вынашивания идеи Лавстар снова станет свободным. В течение полусекунды в его сознании шла битва – это идея стирала прочь все заботы человека (Эрвара Ауртнасона, изначального владельца мозга в этом черепе и изначального обитателя этого тела): мысли об умирающем отце, спящей дочери и увядающей жене. Постепенно его сознание стало прозрачным и холодным, как полное звезд ноябрьское небо, которое только и ждет, как сквозь его темноту пролетит охваченный пламенем мертвец. Лавстар ответил на звонок Иванова, в его мозгу была только идея LoveDeath.

– Прекрасные новости, Иванов! Патент оформлен. Никто уже не заберет у нас LoveDeath!

Хельга выпустила его из рук. На мгновение она поверила, что смогла вернуть мужа. Но он не ощутил ни объятий, ни того, что они разомкнулись. Он продолжал разговор, нисколько не отвлекаясь.

– И это еще не все! Елизавета Вторая заказала по хороны над Виндзорским замком. А супруги Джаггер хотят сгореть над Нью-Йорком! Просто зашибись!

Хельга больше не путешествовала с мужем. Раньше они ездили по свету вместе, но Лавстар все чаще стал давать крюк по пути, что не входило в их планы. И делалось это не ради того, чтобы устроить детям сюрприз или провести вечер вдвоем с ней, вовсе нет: он отправлялся поговорить, выпить кофе или поужинать с престарелыми богачами. И неизменно, рано или поздно, беседа сворачивала на тему смерти. Снова и снова она была вынуждена сидеть в роскошно обставленных комнатах, а рядом Эрвар терпеливо слушал, как очередной старик жалуется на что-то свое, а потом наставал подходящий момент, и Эрвар закидывал удочку: «А смерть? Как же смерть?» Тогда ее охватывала дрожь, так что хотелось провалиться сквозь землю, и она притворялась, что ей нужно выйти в туалет. Если с ними были дети, она тихонько выбиралась с ними из особняка и показывала им сады, бассейны, статуи и спортивные машины. Иногда визит оканчивался тем, что лакей Лавстара из комнаты выводил и поскорее выпроваживал их всех. Но Лавстар не сдавался. Он с еще большим рвением находил тех, кто стоял ближе всего к смерти, но не чтобы извлечь урок из их жизни, а чтобы приобрести долю собственности на их смерть.

И в конце концов труды и размышления принесли плоды. Патент оформлен, на проводе Иванов.

– …Смертность в странах Запада составляет чуть менее 10 на 1000 человек. Это дает около 20 миллионов человек в год, почти два миллиона тонн трупов. В четыре раза больше, чем квота на вылов трески! – вдохновенно говорил он Иванову. – Представь размер выручки. Если за каждое тело нам платят по полмиллиона, у нас получается бизнес с выручкой десять тысяч миллиардов в год, и это только по странам Запада, а у меня уже есть идейка для рекламы! Снимем ролик, где молодая красивая девушка гниет под землей. И мир восстанет против старого метода похорон! LoveDeath станет единственной альтернативой.

Хельге стало дурно.

– И какую женщину вы задействуете? – спросила она.

– Извини, Иванов, – произнес Лавстар и повернулся к Хельге.

Она смотрела на него глазами, полными отвращения и грусти:

– Кто же «завещает тело на нужды рекламы»? Кто будет для вас гнить?

– Так мы все там будем, что тут скрывать! Можно я договорю с Ивановым?

– Ты думаешь только о смерти.

– Иванов, я перезвоню…

– Ты думаешь только о смерти. Ты перестал говорить о крачках и бабочках, теперь тебя волнуют моль и нетопыри. А раньше ты интересовался всем живым, ты был исследователем жизни. Ты сидел с мальчиками и восхищался тем, как они играют без слов. Ты учил их узнавать разных птиц. Ты рассказывал им, как выглядели берега до того, как с них исчезли крачки. Ты мог ничего не замечать вокруг, но твоя голова была занята бабочками, а не этим.

– А я не изменился. Мы запустим LoveDeath, и у меня снова будет время.

Но это было неправдой. Ведь это говорил не сам Эрвар. Это LoveDeath пыталась задушить их разговор. А Эрвару она разрешала выныривать на поверхность лишь изредка. Когда Хельга с ним познакомилась, Эрвар болел. Она влюбилась в человека, мозг которого занимали птичьи волны. Сейчас он снова превратился в оболочку, но теперь внутри сидела LoveDeath. Больной птичьими волнами был рассеян и забывчив, но человек изобретательный, странный и интересный. А больной идеей LoveDeath был тверд и холоден, бизнесмен и ничего больше. Птичьи волны и LoveDeath пользовались одним и тем же телом, заселяли одну и ту же голову, и поэтому, пожалуй, было немудрено, что Хельга их путала.

– Даже наши мальчики зовут тебя Лавстар. Что это вообще за имя? Они говорят только «Лавстар», как все те, кто знает тебя из газет. Лавстар, освободитель человечества от проводов…

Лавстар вышел в кухню. Закрыл глаза и взмолился, чуть не плача:

– Дай мне закончить с LoveDeath! У меня появится время, когда я с ней разберусь.

– Оставь смерть мертвым. Вернись к птицам. LoveDeath – это не наука. Это инженерия, бизнес, реклама. Она осуществима технически, но в ней нет волшебства. Ракеты – это просто автобусы. Запускать мертвые тела в космос может кто угодно.

Он не отвечал. Он набирал письмо Иванову, пряча пальцы, чтобы жена не увидела, чем он занят.

– Птицы – это была наука, a LoveDeath – это жадность.

Лавстар недовольно посмотрел на нее:

– Ты никогда не поймешь. Что, Бетховен из жадности написал Девятую симфонию? Ему восьми было мало? Из жадности Лакснесс писал романы после «Самостоятельных людей»? Эйнштейн недостаточно уже надумал к тридцати годам? Ему тоже жадность покоя не давала?

Хельга не отвечала.

– Надо было тебе выходить за обычного человека. Ты была бы счастлива с таким: приходит вовремя с работы, подстригает газон, жарит с сыновьями сосиски. Но я не такой. Я не такой и не могу иначе.

Хельга покачала головой:

– Помнишь, как мы остались переночевать на заброшенном хуторе на Песцовой пустоши?

Он не забыл. Они хотели тогда испытать новый способ измерения птичьих волн. Этот способ позволял отличать птиц в стае одну от другой, не прибегая к кольцеванию: каждая особь испускала волны, или излучение, которое было присуще только ей, как отпечатки пальцев.

– Помнишь, как ты измерял волны у пары гагар? – спросила Хельга. – Ты не мог различить их частоты. У каждой птицы должна была быть своя особенная частота, но у этих волны оказались совершенно одинаковы, так что по приборам они выходили одной и той же птицей. И помнишь, что я тогда сказала?

– Да.

– «Может быть, это любовь», – сказала я. Может быть, в этом причина того, что гагары образуют пару только один раз, влюбляются раз и на всю жизнь; и если умрет одна, то и вторая увядает, потому что жить наполовину невозможно.

– Я помню, – сказал Лавстар.

– А помнишь, что ты мне ответил? – спросила Хельга. – Что ты мне сказал на это?

– Да.

– «Я бы тоже увял, если бы ты умерла», – сказал ты.

– Я помню.

– Я в последнее время так много думаю о смерти. Даже когда держу на руках нашу младшенькую, я все равно думаю о смерти. Иногда я спрашиваю себя, а увянешь ли ты хоть немного на самом деле? Ты увянешь хоть сколько-то, если я умру?

Дыни на самый взыскательный вкус

У Индриди до Сигрид была только одна девушка, но этот роман оказался полной неудачей. Он познакомился с ней в 17 лет, когда папа выхлопотал для него подработку на лето на электростанции при алюминиевом заводе компании LoveAl, который располагался на южных равнинах. Правда, оттуда Индриди выгнали через несколько недель, потому что он отказался резать куриц и поливать их кровью электроды, хотя было научно доказано, что эта процедура увеличивает выработку электроэнергии на 3 % (дело в том, что свеженазначенный директор завода был родом с Гаити).

На электростанции Индриди с утра до полудня в поте лица трудился на беговой дорожке. Он быстро набрал отличную форму, потому что за день пробегал по 50 километров, вырабатывая по 100 киловатт-часов. По средам он выходил на песчаную пустошь между заводом и кольцевой автодорогой – выступать против рабочих с фабрики сувениров на борцовских матчах, которые устраивали для туристов, проносившихся мимо них в автобусах. По понедельникам надевал викингский шлем и рубился на мечах (разумеется, понарошку) с сотрудниками цеха по производству ветряков на потеху японским и немецким старичкам. Ветряки изготовлялись из алюминия, который выплавлял Индриди; они стояли вдоль всего побережья острова, уходя за горизонт на востоке и на западе. Тысячи ветряков одновременно крутились, словно гигантские цветки-полуденники.

В его обязанности также входило время от времени обходить берег и собирать птиц, которые попали под лопасти. Он собирал тушки, сортировал по видам, пересчитывал и снимал с них кожу с перьями. Перья отправлялись в чучельный цех сувенирной фабрики, грудки – на заводскую кухню, а кости и внутренности измельчались и шли на корм песцам. После этого он отчитывался перед девушкой из инкубатора, сколь-ко каких птиц нашел. Инкубатор был пристроен к южной стене здания завода.

Дело было в том, что оказалось экономичнее и гуманнее выращивать и выпускать птиц и давать им самим убиваться о лопасти, чем растить «жертвенных» куриц в клетках. Сотрудники ели дичь на обед четыре дня в неделю; птичья кровь увеличивала выход энергии на 0,5 % (хотя излишнее потребление мяса повышало половое влечение сотрудников на 5 %, что, в свою очередь, снижало их выработку энергии на 1,3 %). Курицу же ели только по пятницам, после жертвоприношения. Поэтому по пятницам всегда бывало шумно, ведь все торопились, вокруг летали перья, головы и брызги крови, а директор вопил по громкой связи:

– Приносите жертвы! Алюминий требует жертв!

Индриди заинтересовался девушкой из инкубатора случайно. У нее были волосы цвета воронова крыла и взгляд как у совы. По стенам на белых от помета насестах сидели птицы, непрерывно голося, а в воздухе стоял сильный запах рыбьего жира от срыгнутой ими пищи. Индриди регулярно заходил к девушке и зачитывал список убитых птиц. Чтобы не нарушить равновесие экосистемы, было важно выпускать ровно столько же особей, сколько погибало под лопастями.

– Одна чайка-поморник, четырнадцать моевок, сорок глупиков и восемь тупышей! – прокричал он, зайдя к ней со списком.

– Тупиков и глупышей! Зачем ты читаешь неправильно? – закричала девушка в ответ.

– Мне так смешнее.

– А? – переспросила она. – Что ты сказал?

– Мне так смешнее! Я думал, ты тоже посмеешься!

Обстановка на этой работе была не слишком подходящей для шуток, и девушка из инкубатора улыбалась ему редко.

Тут олуши[20] вдруг заорали хором, пытаясь перекричать друг друга, и на насест к ним подсела чайка. Пришлось кричать еще громче:

– Читай дальше!

– Семь гаг, два селезня, поморник большой и поморник короткохвостый, кулик-сорока, три гагары, один лебедь, одна цапля.

– Цапля? – заорала девушка.

– Да, одна. У чучельников можешь проверить.

– Ты уверен, что это точно была цапля?

– А кто еще? Разве только бекас-переросток.

– Бекас-переросток?

– Да, которые зимой улетают в Ирландию и питаются там червями, живущими в земле вокруг атомной станции.

– Ты же знаешь, мы цапель не выпускаем. Цапли у нас не водятся. И никто сюда поглазеть на цапель не приезжает.

– Я просто думал, тебе будет забавно…

Но девушка, не слушая его, отошла по коридору и вернулась с клеткой. Судя по запаху, в клетке сидел глупыш. Индриди взял клетку и поставил в свой пикап, а девушка пошла за другими птицами. Когда машина была загружена полностью, они поехали вдвоем на песчаную пустошь выпускать их.

Индриди вынул из клетки морскую чайку, крепко держа ее и стараясь не попасть под клюв, снял перевязь с крыльев и подбросил ее вверх. Чайка сразу полетела в сторону ветряка. Они проводили ее взглядами.

– Можно тебе кое-что сказать? – спросил Индриди.

Она не ответила.

– Знаешь, на самом деле ветряки крутим мы, когда бегаем на дорожках. Все думают, что ветряки производят электричество и что мы тоже производим электричество, но на самом деле всю энергию обеспечивают водопады, горячие источники и северное сияние.

Девушка выпустила в небо гагару, как будто не слыша Индриди из-за птичьего гогота.

– Очень сегодня гагара раскричалась, – сказала девушка. – Так орет, ничего не слышно.

Индриди повысил голос:

– Серьезно! В мире все поражаются, что наш завод работает на энергии человека, – иначе бы все эти туристы не приезжали бы на нас посмотреть. И поэтому мы бегаем на дорожках. Но ветряки на самом деле не ветряки, а вентиляторы!

Девушка смотрела на него без всякого интереса, но ничего не возражала.

– Да-да! Мы производим ветер для старичков в автобусах, которые заплатили, чтобы увидеть шторм. Они хотят ветра, и мы поднимаем для них ветер.

– А что, есть разница – выплавлять алюминий или поднимать ветер? – спросила она мрачно. – Исход все равно один.

– Нет разницы, наверно.

– Все равно туристы из автобусов рано или поздно окажутся на севере в LoveDeath. Они просто убивают время в ожидании; некоторых возят кругами по острову столько раз, что они сами умирают от скуки.

Вообще говоря, такая совместная работа могла оказаться очень романтичной, однако Индриди был настолько далек от ее идеала, насколько это вообще возможно.

– Хоть я и хожу играть с тобой в сквош, ты не должен воображать, будто можешь мной распоряжаться, – иногда заявляла она ему, нарезая вороново яйцо на ломтик хлеба.

В обед они обычно садились рядом и после еды играли в кости; иногда занимались любовью, а иногда ходили играть в сквош. По выходным они ходили в кино, но им не о чем было говорить – ни по дороге в кино, ни по пути домой. Чтобы убить время, они целовались с язычком: по крайней мере, при этом ничего не надо было говорить. Но после поцелуя всегда повисала долгая тишина, потому что все без исключения фразы, которые выдавливал из себя Индриди, оказывались мертвыми, бесполезными и бессмысленными.

Индриди часто рассказывал Сигрид, как тяжко и безрадостно ему было с той девушкой. Для него это было подтверждением того, какие особенные отношения теперь у него с Сигрид. Однако у Сигрид эта девушка вызывала какое-то раздражение. Индриди говорил, что вряд ли вообще ее узнает сейчас, однако однажды они натолкнулись на нее в магазине. Индриди и не собирался с ней заговаривать, хотел только кивнуть ей, но вместо этого заорал:

– Шикарная грудь! Где ты себе такую сделала?

Комплимент не остался незамеченным. Весь магазин обернулся и уставился на ее грудь. Девушка улыбнулась милее некуда. Комплимент входил в пакет услуг по увеличению груди и был призван обеспечить именно такой эффект: чтобы весь магазин оборачивался и глазел. Грудь и правда была великолепная, по самой новейшей моде: немалого объема и без сосков. Соски считались чем-то неряшливым, как волосы под мышками или обвисшие половые губы.

– Привет, Индриди, – проговорила она, улыбаясь. – Давно не виделись.

Индриди попытался выпутаться из этого неловкого положения, но Сигрид все же услышала из молочного отдела, как бывшая подруга приглашает Индриди сыграть в сквош.

– Встретимся и сыграем, тряхнем стариной! – радостно воскликнула она. Говорила она неестественно громко, как будто повредила слух в инкубаторе. – Пошлепаем мячики!

Был четверг, так что Индриди не распоряжался своими «да» или «нет». Вместо отказа он воспользовался единственным словом, которое пришло в голову:

– Наверно.

Увидев, какое лицо стало у Сигрид, стоявшей с ледяным взглядом возле холодильника с молоком, он вконец растерялся. Он попытался все же сказать «нет», громко и четко, но из него вылетел очередной заряд рекламы:

– ДЫНИ НА САМЫЙ ВЗЫСКАТЕЛЬНЫЙ ВКУС!

Сигрид отлично понимала, что на самом деле значит этот сквош, и хотя Индриди постоянно повторял, какой скучной была та девица и какой скучный у них был секс, Сигрид не была вполне в этом уверена. У нее закрадывались мысли, что Индриди, возможно, не пускает ее на север только ради собственного удобства. А как только его рассчитают и найдут ему пару, он тут же сам умчится на север. Конечно, ей и в голову не приходило, что это Симон попросил бывшую подругу Индриди оказаться в нужное время в нужном месте и оплатил для нее десять дополнительных комплиментов.

Вечером Сигрид и Индриди разделись молча и заснули, не поцеловавшись на ночь. Но сосед, пропустивший из-за выходки Индриди повторный показ «Далласа», решил отомстить им сполна. Он вышел на тропу войны, потратил всю пенсию на заказ сообщений и сбросил их на Индриди. И всю ночь напролет Индриди просыпался каждый час с воплем: «Время один час ноль минут! Вставать через семь часов!», «Время два часа ноль минут! Вставать через шесть часов!», «Время три часа ноль минут! Вставать через пять часов!»

В конце концов Сигрид пихнула его локтем в грудь:

– Что с тобой? Издеваешься? А? Ты невыносим! Будешь так себя вести – спи где-нибудь в другом месте!

Волна на экране

«А ты увянешь, если я умру?» – спросила Хельга после того, как они измерили сигналы у той пары гагар на Песцовой пустоши. Их сыновьям было тогда десять лет; они бегали по мелководью неподалеку. Эрвар обладал слишком научным складом ума, чтобы оставить вопрос нерешенным. Поэтому вечером он вернулся к джипу с аппаратурой и навел прибор на Хелыу, сидевшую у палатки и читавшую книгу в светлых летних сумерках. Потом вышел из машины и уселся рядом с ней, чтобы аппарат измерил волны их обоих вместе.

Когда он вернулся в джип, чтобы снять показания прибора, внутри у него все сжалось. Ее волны были мягкие, округлые, плавные. Его – острые, зазубренные, как кардиограмма, с высокими пиками и глубокими провалами. Как волчья пасть, подумал он, глядя на экран. Нет, как гора Хрёйндранги. Точно, как гора Хрёйндранги. У них двоих разные волны, разный пейзаж. Он ушел спать, не выключив аппаратуру. Утром на экран взглянула Хельга.

– Эрвар! – позвала она. – Эрвар!

– Что?

– Посмотри на экран! Ты что-нибудь слышал ночью? – Она задумчиво смотрела на экран. – Как будто над детектором ночью пролетели сокол и куропатка!

Она огляделась.

– Жаль, что сокола не увидели, – добавила она.

«А ты увянешь, если я умру?» – спросила Хельга семь лет спустя, но, прежде чем он смог ответить, загудел черный BMW, стоявший у дома.

В спальне с плачем проснулась младшая дочка. Хельга побежала ее успокаивать. Когда она вернулась, Лавстар уже уехал в Лос-Анджелес. Проект LoveDeath вот-вот должен был заработать. Оставшиеся дела были чисто техническими, ими занимались другие. Пробные запуски, земляные работы и прокладка коридоров, строительство пусковых площадок по границам землевладения в долине Экснадаль. Далее – электростанции. Бесчисленные электростанции, производство водорода, упаковка, перевозка тел, борьба с консервативными движениями. И, наконец, не забывать о настроении. Отдел настроения должен был залакировать все это правильным имиджем и отвлечь внимание от возможных проблем.

Идея LoveDeath была готова вылупиться и зажить самостоятельной жизнью. Теперь она поселится в голове у Иванова, который станет исполнительным директором нового подразделения. В ближайшие недели и месяцы LoveDeath велит ему нанять тысячи мужчин и женщин на работу, и у всех у них появятся те же симптомы. Головы инженеров наполнятся инженерными решениями, логистов – транспортными задачами, экономистов – бизнес-проектами, а главы местных филиалов по всему миру начнут прилагать все возможные усилия для того, чтобы на вверенном им участке рынка каждый миллионер без исключения в конце жизни отправился в космос с помощью LoveDeath. Все станут трудиться как один: расширять империю, снижать издержки и повышать качество. Самому Лавстару не нужно будет этим заниматься. Только ожидать результатов и любоваться ими.

По всему миру раздавались звонки от Иванова, и все отвечавшие заражались идеей LoveDeath – а Лавстар излечился от нее в ту ночь, когда в одиночестве лежал в гостиничном номере в Лос-Анджелесе. В его голове как будто рассеялся туман.

Он вернулся к себе домой глубокой ночью и лег в кровать рядом со спящей женой и младенцем. В это время их старшие сыновья танцевали до колик в почках на дискотеке на хорватском острове Муртер в Адриатике, а потом развлекались с недорогими проститутками и вместе с ними обсасывали кусочки золотого меда из Чикаго.

В один миг разум Лавстара стал чистым, прозрачным и безоблачным, словно небо, а в небе этом летела птица.

«Вернись к птицам», – говорила ему Хельга когда-то.

Дочка, маленькая птичка, спала. Он погладил ее по голове, а потом спустился в подвал. Там лежала аппаратура, которой он измерял волны у гагар, вперемешку с крыльями, слуховыми косточками и старыми компьютерами. Он провел указательным пальцем черту в пыли. Нервы вот-вот сдадут, семья вот-вот распадется, Хельга вот-вот подорвет здоровье, а мальчики катятся по наклонной прямо в пропасть. Надо было взять себя в руки, дать мозгу отдохнуть, взять отпуск и восстановиться после LoveDeath. Но что-то тянуло его к этим аппаратам, а в них жила идея. Эти устройства не были предназначены для измерения человеческих волн – но, судя по всему, смогли их прочитать. Он взял прибор под мышку, вызвал такси и поехал домой к Ямагути, директору Отдела птиц и бабочек.

Ямагути вышла открывать сама; она была необыкновенно хороша: черные шелковистые волосы, как будто шапка на голове, белая кожа, слегка раскосые глаза, огненно-красные губы. Он познакомился с ней в Париже, где они оба гонялись за крачками. Раньше она проводила многие недели на зимних базарах крачек на южной оконечности Африки. Она и сама походила на крачку, такая же маленькая и хрупкая; Лавстар не знал никого решительнее, чем она.

– Что-то не так? – спросила Ямагути. Она стояла в дверном проеме, одетая в халат.

Лавстар, ссутулясь, стоял с аппаратом под мышкой.

– Мне кажется, я нашел любовь, – сказал он со слезами на глазах.

Хельга и не заметила, что у Эрвара в мозгу поселилась любовь. В это время проект LoveDeath обретал очертания, и все восхищались новинками, появившимися в парке развлечений в Экснадале: расточительством, гламуром, безумием и безрассудством. И пока прожектор масс-медиа был направлен на освобождение человечества, на успехи беспроводной техники, Статую Свободы, Птицефабрику, кинофильмы, мавзолей в горе Кейлир и русских ракетостроителей на удаленной работе, разносивших по кирпичику любую квартиру, которую им выделяли, – все это время Отдел птиц и бабочек готовил нечто поразительное. Его сотрудники ставили датчики на самых оживленных улицах мегаполисов. Записывали при помощи аппаратуры крупнейшие события, протесты, массовые мероприятия по всему миру, замеряли волны, исходившие от как можно большего количества людей, и отправляли данные в исследовательские отделы в недрах Экснадаля. Мало-помалу начали вырисовываться закономерности, стали видны полноценные результаты. Тогда исследователи пригласили к себе на север добровольцев – и смогли наблюдать удивительные события.

– Как себя чувствуете? Это любовь? – спрашивала Ямагути у первых людей, которых свели вместе после того, как выявили у них одинаковую волну.

– Это любовь, – отвечали те. – Мы нашли свою вторую половинку.

– Можете ли вы описать свои ощущения? – спрашивала она потом, когда испытуемые пробыли вместе неделю.

– Это нечто большее, чем сексуальная связь, это не описать словами…

– Как вы себя чувствуете? – спросил наконец добровольцев Лавстар, когда они прожили вместе на заброшенном хуторе целый год.

– Лучше. Вместе нам все лучше и лучше.

В контрольной группе все было из рук вон плохо. Контрольные пары также поселили вместе, сказав им, что у них выявлена одинаковая волна, но на самом деле их волны были противоположны. Здоровые, симпатичные и веселые люди начинали браниться, драться и кусаться спустя всего полдня наедине друг с другом.

– Как вы себя чувствуете? – спросил психолог у одной женщины из контрольной группы.

– Мне тошно даже думать о нем. Меня прошибает пот, меня трясет, болит голова, живот…

– Хотите с ним еще раз встретиться?

Она схватила психолога и заглянула ему в глаза с выражением безумия на лице:

– Спасите меня! Не отправляйте меня больше к нему! Это все что угодно, только не любовь!

Пришли врачи и измерили этой женщине все, что только можно измерить. «Физическое отторжение», – записали они у себя.

А те, кто на самом деле оказался на одной волне, все больше срастались вместе.

– Ну что ж, она уехала, вы больше никогда ее не увидите. Как вы себя чувствуете теперь? – спрашивала Ямагути у мужчины, который провел год со своей идеальной парой на заброшенном хуторе.

Он не отвечал. Он был в тумане, как героиновый наркоман.

– Вероника, – простонал он. – Вероника!

– Пульс едва заметен, – проговорил лечащий врач. – Я беспокоюсь за него. У него зависимость. Настоящая физическая зависимость от нее. Вам надо разрешить им снова быть вместе.

Все материально. Все телесно. Где-то в организме таился некий примитивный орган чувств, который воспринимал птичьи волны, как глаз воспринимает свет, ухо – звук, а язык – вкус. Этот орган реагировал на волны и лучи, испускаемые другими людьми, и распознавал то, чего не видел глаз, не ощущал язык, не слышало ухо. Чтобы описать его работу, у мозга не было слов.

Лавстар так и не рассказал Хельге о проекте «ВПаре», хотя его представили публике через 17 лет после открытия LoveDeath. Хельга умерла, когда в парке развлечений корпорации LoveStar открылся похоронный отдел; это случилось через два года после того телефонного разговора с Ивановым. Так что Елизавета Вторая и супруги Джаггер не стали первыми людьми, которые устремились с небес к земле с помощью LoveDeath. Первой была Хельга Торлауксдоухтир, 37 лет, мать троих детей и жена Эрвара Ауртнасона из LoveStar, с которым прожила в браке 16 лет. О ее запуске не знал никто, кроме двух русских инженеров и самого Лавстара, который сидел в своем «Хаммере» среди наносов черного песка на пустоши Оудаудахрёйн и смотрел, как она сгорает в атмосфере. Никто и не заметил, что гроб, который опустили в старую землю кладбища на Сюдюргате, был заполнен песком. Все равно мальчики были под слишком сильным кайфом и не могли его нести.

Со смерти Хельги прошло 29 лет, и руки Лавстара начали усыхать и вянуть. В холодной темноте вокруг блестящего корпуса самолета виднелся «пояс миллиона звезд», словно мерцающий звездный туман. Вокруг Луны образовалось серебристое гало, потому что ее свет отражался от миллионов скафандров, которые по очереди подхватывали ее лучи, кружась и вращаясь в вакууме. В увядающей руке Лавстар держал семечко. Ему оставалось жить всего лишь один час и пятнадцать минут.

Тухлый рыбий жир

Отчего-то мед, которым утреннее солнце обливало Индриди и Сигрид, стал напоминать сироп – причем не янтарно-желтый кленовый, а дешевый сироп из злаков: темный, приторный и липкий. Но и это было лучше того, что началось дальше. Сироп испортился, и их утренние часы были уже не сладкими, а походили на тухлый рыбий жир, и они просыпались от зудения мясных мух, которые летали вокруг кровати – синевато-зеленые, с металлическим отливом, огромные и жирные. Сигрид и Индриди просыпались с неприятным вкусом во рту, так что ни ему, ни ей не хотелось целоваться, и отворачивались друг от друга, чувствуя потный запах тела, смешанный с рыбной вонью гениталий и засохших половых жидкостей несколькодневной давности, которую они не смыли с себя после прошлого совокупления. Их беседы обрывались на полуслове, а молчание больше не было согласным, глубоким и взаимным; каждый смотрел в свою сторону, и если один нарушал тишину, второй оказывался погружен в мысли и переспрашивал:

– A?

«Нет, неважно», – приходил ответ, хотя часто именно это и было важнее всего, важнее некуда, вопрос жизни и смерти, любви и счастья.

– Нет, неважно.

Даже пение ржанок из Птицефабрики накладывалось теперь на странный, мрачный и рычащий бас: «Агггагагг! Агггагагг!» – С каждым днем он становился все громче, пока не заполнил улицы своим эхом, вытеснив все прочие звуки.

Однажды в восемь утра в дверь к Индриди и Сигрид постучали. Индриди пошел открывать. Вернее, он как раз был у входной двери, потому что Сигрид справляла большую нужду, не закрывая дверь туалета, и он захотел открыть двери, чтобы проветрить. Снаружи стояла улыбающаяся женщина в красной форме стюардессы с эмблемой «ВПаре» на груди. Индриди впустил ее в квартиру. Сигрид с грохотом захлопнула дверь туалета. Потом она вышла, наградив Индриди злобным взглядом.

– У вас что-то не так? – спросила женщина, пытаясь скрыть отвращение, потому что ей в ноздри ударил запах дерьма. Она стала искать стул, на котором не лежало бы грязное белье.

Сигрид ничего не сказала, а Индриди ответил глухо: «Нет, нет».

– Насколько я понимаю, у вас есть трудности со впариванием, – сказала она, усаживаясь на кучу смятых рубашек. – Я работаю в компании «ВПаре», но я такой же живой человек и могу дать объективный совет. Я подумала, что вам, возможно, хотелось бы поговорить об этом с тем, кому вы можете доверять.

– Рассчитали только меня, – сказала Сигрид. – Индриди еще не рассчитан.

– Она не хочет ехать, – сказал Индриди и решительно посмотрел на женщину. – Нам не нужна ваша помощь. Она не хочет к вам ехать.

– Можно я сама за себя скажу? – вмешалась Сигрид, обернулась к женщине и попыталась улыбнуться. – Я не хочу к вам ехать.

– Вы не удовлетворены услугами от «ВПаре»?

– Мы уже нашли друг друга, – ответил Индриди.

– А почему вы все еще числитесь в списке, если вы не хотите ехать? (Мало кто решался пройти через все положенные бюрократические препоны, чтобы убрать имена из списка клиентов «ВПаре», те, кто этого всетаки добивался, теряли льготы и приобретали массу неудобств.)

Женщина говорила немного скованно. Вероятно, она читала подсказки с линзы или повторяла за кем-то, кто говорил ей в наушник. По-настоящему ценные специалисты по переговорам не тратили свое время на то, чтобы ходить или ездить по домам. Они слушали беседу удаленно и скармливали тщательно подобранные реплики рядовым подручным вроде этой дамы.

– Конечно же, мы хотели получить научное подтверждение нашего выбора, и мы даже не думали, что нас отчего-то не впарят друг другу, – сказала Сигрид.

– У вас нет детей, верно? – спросила женщина и огляделась.

– Мы хотели сначала дождаться, чтобы нас рассчитали, – ответил Индриди.

Женщина подождала подсказки, и с небольшой задержкой из нее прозвучало:

– Вы отдаете себе отчет в том, что вы делаете?

– Да, – ответил Индриди.

– Где-то в мире живут два человека, которые лишатся счастья из-за того, что вы не хотите быть с ними вместе.

Молчание.

– Вы хотели бы навсегда лишиться счастья?

– Мы счастливы, – сказал Индриди.

– Нельзя быть такими эгоистами. Возможно, вы думаете, будто счастливы, но при этом вы думаете только о себе, о половинке, и упускаете целое.

– Целое?

– Целое – это вы и ваша научно подобранная идеальная пара. Задумайтесь обо всем человечестве. Вы знаете миссию компании «ВПаре»: когда весь мир будет рассчитан и любовь потечет между берегами, расами и племенами, тогда прекратятся все войны и противоборства. Разве вы не хотите, чтобы мир стал лучше? Или вы решили разорвать эту цепочку?

– Нет, конечно, но…

– Давно пора законодательно запретить неучастие в процедурах «ВПаре». Иначе мир и дальше будет полыхать от непонимания, межрасовой ненависти, войны и эгоизма. Достаточно лишь одного несчастливого человека, чтобы все сгорело и пошло прахом.

– Но моя идеальная пара – это Сигрид, я это знаю с самой первой нашей встречи.

– Если она ваша единственная пара, то у нее не может быть интереса ни к кому, кроме вас, не так ли?

– Так… так, – сказал Индриди.

– Тогда чего вы боитесь? Если она поедет к нам на север, она там поговорит с Мёллером, вежливо ему объяснит, что он не ее идеальная пара, и вернется домой! И окажется, что вы были правы, это же здорово!

– Здорово, да? – переспросил Индриди. – Просто не верится. Не знаю никого, кто уехал бы на север и не получил там пару.

– Но дорогой Индриди, если они и правда останутся вместе, значит, Сигрид найдет своего идеального спутника! Вы же не хотите лишать Сигрид счастья? Может быть, в этом дело? Вы держитесь за Сигрид потому, что вы еще сами не получили расчет?

Индриди посмотрел на Сигрид, но она отвела взгляд.

– Конечно, это можно понять, если вы ей не доверяете, – продолжила женщина.

– Не доверяю Сигрид? – спросил Индриди.

– Да. Вы ей не доверяете?

– Ты мне не доверяешь? – повторила Сигрид.

Индриди покачал головой.

– Нет, доверяю.

– Иначе она не была бы вашей идеальной парой, не правда ли? – закончила женщина, победно улыбаясь.

– Правда.

Индриди и Сигрид остались сидеть на диване и молча думали каждый о своем. Потом Сигрид посмотрела на часы и, не сказав ни слова на прощание, ушла на работу. Она прошла всю улицу, не оглядываясь. На работе она взяла две дополнительные смены. Снова они увиделись только после полуночи. Они лежали в кровати, не прикасаясь друг к другу. Сигрид вертелась. Индриди смотрел в потолок; каждая доля секунды казалась ему часом. Он пролежал без сна 300 лет, а когда наконец заснул, Сигрид бесшумно оделась и выскользнула в предутренние сумерки. Через полчаса она села в автобус, который шел прямиком на север – в глубокую долину, над которой в небесах переливалась надпись «LoveStar!».

Аггагагг!

Когда Индриди проснулся, он был в кровати один. Шкаф с одеждой Сигрид стоял открытый и пустой. Индриди лежал, не в силах пошевелиться, во рту был неприятный вкус. Нёбо облепил толстый слой жира, как будто он жевал сырую кожу или жирную колбасу. В окно колотил ветер с дождем. До ноздрей не долетал запах медовых роз, по улицам не разносилось птичье пение – только невыносимое «Аггагагг!».

Бесконечное «Аггагаггагагг!». Мрачное, пугающее. А еще отвратительный запах, как будто через все замочные скважины и все трещины в квартиру сочится собачье дерьмо. Индриди лежал один в кровати и пытался собраться с мыслями. Но с каждым «аггагагг!» он подскакивал. Он пытался сосредоточиться, но его снова настигало «аггагагг!». Он выглянул в окно и увидел, что звук доносился с Птицефабрики. В здании были распахнуты все двери, и грузчики штабелями укладывали толстых откормленных ржанок в грузовики, а на другой стороне улицы снимали стеклянную крышу оранжереи медовых роз и наваривали на ее каркас решетки из толстых стальных прутьев.

Индриди выбежал на улицу и пошел вперед, закрываясь от дождя. Он постучал по плечу одному из рабочих, в желтой каске и с рыжей щетиной:

– А как же цветы? – спросил он, и к горлу подступил ком.

– Сказали, цветы больше не нужны. Теперь тут будут песцы. Зоопарки массово заменяют львов и белых медведей на нашу новую породу.

– Это были мои любимые цветы, – ответил Индриди грустно.

– Ну что поделаешь…

– А ржанки что?

– Ржанок увозят на север, им не по себе рядом с песцами. У них начинается стресс. Перестают нестись.

– На север?

– Да, ты что, с первого раза не услышал?

– А почему не песцов отвозят на север? Их же в парке тоже держат, разве нет?

Рабочий в рыжей щетине задумался.

– Эй, Симби! Почему не песцов везут на север, а этих?

– Песцов разводят на востоке острова, на западе и здесь, а на севере их разводить запрещено.

– А почему? – спросил Индриди.

– Почему запрещено, Симби?

– Из-за LoveDeath. Они от запаха денег дуреют, – ответил второй рабочий.

– А где Гримюр? – спросил Индриди.

– Тут был только что. А сейчас что-то не вижу.

Из-за угла с ревом выкатился желтый бульдозер, смахивающий на старого носорога. На глазах Индриди он вгрызся своими зубцами в лужайку и стал жевать и перемалывать цветы, которые Индриди своими руками сажал все лето. Бульдозер давил вереск и мох, крошил куропаточью траву, тысячелистник и ятрышник. Индриди попытался было остановить его, но водителя нигде не было видно: бульдозером дистанционно управлял беспроводной бульдозерист откуда-то из Кореи. Чуть не плача, Индриди бросился в здание фабрики.

– Гримюр! Где Гримюр?

Гримюр был директором Птицефабрики. Он часто выходил из цехов на лужайку, болтал с Индриди и расспрашивал его о работе садовника, а иногда приносил ему медовые розы или яйца ржанок для Сигрид. Сейчас Гримюра было не найти. Индриди вошел туда, где раньше был цех Птицефабрики и где всегда было приятно находиться. Но теперь жизнь и весна ушли оттуда. Без птичьих голосов и летающих повсюду перьев цех превратился в холодное пространство, где эхом отдавался грохот железных дверей, а арматурщики сооружали гигантский вольер для песцов. Двое рабочих, орудуя шлангом высокого давления, отмывали пол от перьев, помета и рыбьих костей.

– Еще десять птиц не влезают! Что с ними делать? – закричал грузчик снаружи.

– В расход! – раздался другой голос. – Машина забита, брось их песцам!

Тогда первый грузчик принялся сворачивать птицам шеи, а тушки кидать кучей себе за спину. Тут зазвонил звонок. «Перерыв на кофе!» – крикнул бригадир рабочих. Все, кто был в цеху, исчезли в направлении кафетерия, а грузчик, уходя, швырнул Индриди тушку ржанки. Она была мягкая и теплая.

– Не стой как дурак! Брось песцам!

– Каким песцам? Не вижу тут никаких песцов…

Индриди остался один в самом центре цеха. И тут он услышал звук – пугающе громкий, ровно за спиной.

– Аггагагг!!!

Он оглянулся и увидел открытые двери. Аггагавканье доносилось из соседнего помещения; там раньше хранили птичий корм, но теперь оттуда все вывезли. Через все хранилище проходил узкий стальной мостик, а под ним был глубокий бункер, похожий на старый бассейн. Теперь этот бункер разделили на отсеки железными перегородками, и в каждом отсеке бродили звери, страшнее которых Индриди никогда в жизни не видел. Это были песцы величиной с белого медведя; они аггагавкали и бегали кругами, пускали слюну и рычали.

Индриди никогда особо не интересовался песцами, и по какой-то причине никто не захотел или даже не подумал рассказать ему, что фабрику решили отдать песцам, оранжерею медовых роз снести, а лужайку с цветами разорить. Возможно, никто не понимал, как лучше сформулировать для него эту новость, «с какой стороны подойти». Тем временем Индриди подошел ближе, и перед его глазами сами собой всплыли все мыслимые факты о песцах, богато иллюстрированные изображениями:

Когда викинги (посмотреть игрушки категории «викинг»?) нашли наш остров (купить традиционный свитер?), на нем жили огромные песцы размером с белого медведя. Но викинги все время охотились на самых крупных зверей, и поэтому с каждым поколением песцы мельчали, потому что самым маленьким было проще выжить и размножиться (посмотреть научные теории?). В конце концов остались только особи размером с кота (почитать про котов?), которые могли прятаться в расщелинах. Но в глуши (посмотреть панораму глуши?) еще жила память о тех ужасных средневековых песцах (ныне восстановленных под маркой VikingCentury Fox), и поэтому, когда сельским жителям удавалось подстрелить песца, их фотографии печатали в газетах.

Здесь будет фото сельского охотника с сыном и песцом в руке.

Подпись: до того, как измельчать, средневековый песец был одним из самых опасных хищников на планете.

Породу VikingCentury Fox вывели специально для парка развлечений LoveSaga (посмотреть рекламу парка?) в массиве Фльотсхлид (купить «Сагу о Ньяле»?)[21]. С помощью целенаправленной селекции в обратном направлении, когда выживали только самые крупные звери, песец вернулся к своим первоначальным размерам. Он станет центральным экспонатом Национального музея (заказать экскурсию?), когда он снова откроется как часть парка развлечений. Песец породы VikingCentury Fox весит свыше 700 кг, его челюсти способны перекусить пополам крокодила и пробить алюминиевый лист толщиной 5 см (смотреть видео?). На бегу он обгоняет лошадь (купить лошадь?). Когда-то это был один из самых опасных хищников на планете.

Пока в ушах Индриди звучал этот текст, начитанный убаюкивающим электронным голосом актера Рюрика Харальдссона, он разглядывал этих страшных серых зверей, которые рычали, аггагавкали и втягивали носом воздух, ведь от приближавшегося Индриди пахло человеком. В воздухе, подвешенные за крюки на цепях, висели кровавые туши скота; с равными промежутками они опускались, звери набрасывались на них, отдирали от них окорок или спинку и ложились обратно, грызя оторванный кусок. Пол вокруг них был покрыт костями и кровью вперемешку с соломой, перьями и дерьмом. Стояла отвратительная вонь.

– Аггагагг! – рявкнул песец в ближайшем отсеке. Несчастный Индриди отшатнулся назад, еще крепче сжимая птичью тушку. Потом он все-таки осторожно прокрался на середину мостика. В металлических плитах были щели, и он видел песцов прямо у себя под ногами. Они хватались зубами за опоры мостика, так что железо звенело, и трясли их, пытаясь скинуть человека. У песцов были такие пасти, что откусить они могли одним махом ему голову, лапы были короткие и мощные, а шкуры – мягкие, словно меховая шуба.

Словно меховая шуба. Индриди не спал вот уже 200 лет. Душа его была расколота пополам, сердце разбито вдребезги, легкие залиты бетоном, а глаза слезами. Его одолевали усталость и грусть. Он так устал, что перестал видеть звериные клыки; каждая доля секунды казалась ему часом. Он видел теперь только мягкий мех повсюду; мех, лежащий на полу бункера, словно ковер, подушка или диван, рычащий и урчащий мягкий мех, в который можно завернуться и заснуть. Индриди бросил птицу, залез на перила, примерился к ближайшему холму меха, закрыл глаза и дал себе упасть в бункер. Но дна он не достиг. Мех прыгнул ему навстречу, Индриди увидел пугающе огромную, глубокую и красную пещеру, а потом пасть с грохотом захлопнулась.

– Аггагагг!!!

Сигрид

В тот же миг, когда Индриди провалился в страшную меховую пещеру, Сигрид села на автобус, который поехал по высокогорному шоссе прямиком туда, где когда-то шумели гейзеры, извергались вулканы, дули ветры, простирались пески и скакали по камням водопады – пока LoveStar не забрала себе всю энергию. Задолго до того, как ее взгляду открылась долина Экснадаль во всей своей красе, Сигрид увидела ракеты, стартующие с космодрома LoveDeath. Она смотрела, как ракета, окруженная белым сиянием, растворяется в синем небе, пронзая подобно игле, облако, имевшее форму руки.

Сигрид знала, что ей стоило бы волноваться перед долгожданной встречей с Пером Мёллером, но ею овладели апатия и стресс, внутри была пустота; она вспоминала все, что они с Индриди делали вместе: переглядывались, терлись пальцами друг о друга, ездили в горы Блауфьёдль. Она вспоминала смех, щекотку и молчание, которое было не пустым, а глубоким, словно басовая нота. Сигрид даже позвонила Индриди, но услышала только автоматический ответ: «Эти номера больше не спарены».

Она попыталась представить себе, как у него идут дела и чем он занимается. Конечно, она не могла вообразить, что прямо в это мгновение он упал в пасть оголодавшего чудовища размером с двух белых медведей.

За ней в автобусе сидел болезненного вида старичок и, кашляя, говорил по телефону:

– Значит, в четверг приедете? Малыш Густи не хотел ехать? (Кашель.) Да, понимаю, он уже перерос игры с Некролей… Ключи от джипа? Ах да, я их, похоже, увез с собой… Да, я прослежу, чтобы их не запустили со мной…

Сигрид прищурилась, глядя, как еще одна ракета взмывает вверх с космодрома LoveDeath, а водитель объявил по громкой связи, что сейчас необычно много запусков в связи с Праздником Миллиона Звезд. Скоро небеса охватит огонь, миллион звезд упадет с них одновременно, и будет объявлено о величайшем открытии всех времен, а также об учреждении нового подразделения корпорации LoveStar. И оно будет крупнее, чем «ВПаре» и LoveDeath вместе взятые.

Сигрид больше всего любила покой и уют и поэтому ожидала, что подземные своды комплекса LoveStar окажутся для нее чересчур просторными. Но на деле все оказалось иначе. Услуги LoveStar адаптировались к каждому. Сигрид была записана в системе как человек, который избегает толкучки, больших аэропортов и мегаполисов, но хорошо себя чувствует в тихих предместьях и маленьких городках. Поэтому ей выделили номер в маленьком отсеке, вырубленном в склоне горы на самой оконечности долины Экснадаль. Вход был со стороны соседней долины Хёргардаль, а за ним начиналась стеклянная стена комплекса.

Сигрид провели на главную аллею парка, и оттуда она двинулась по указателю направления, который появился на ее линзе. Она перепрыгнула канавку, перелезла через проржавевшую решетку забора, поднялась по заросшему травой склону и вышла к скальному обрыву. Там она несколько секунд простояла в замешательстве, но тут в скале отворилась дверь и ей открылся длинный коридор. Там было холодно и влажно, пахло сыростью, мхом и камнями – но вскоре она дошла до уютного, отделанного деревянными панелями зальчика с плюшевой мебелью. В камине успокаивающе потрескивал огонь. Рядом сидел с книгой мужчина. Он поднял глаза и улыбнулся:

– Сигрид?

– Да.

– Ваш номер 27-й.

Через стеклянную стену Сигрид увидела, что в соседнем зале в бассейне с гидромассажем сидит пара новорассчитанных; ближе к ней за тяжелым деревянным столом сидели еще двое, играли в настольную игру и не сводили друг с друга глаз. По залу нетерпеливо расхаживал темноволосый мужчина в отутюженном костюме. У Сигрид заныло в животе, когда он повернулся к ней лицом. Она заглянула в его темно-синие глаза. Некоторые говорили, что смотреть в глаза своей идеальной паре – это как глядеться в зеркало, которое отражается в зеркале, которое отражается в зеркале, которое отражается в зеркале. Но сейчас никакой связи не возникло. Сигрид задышала легче и прошла в другой коридор к номеру 27. Двери открылись автоматически, и ей предстал номер ее мечты (согласно данным, полученным из сообщения ее подруги детства Доры). Окно выходило в лощину, заросшую мохнатой ивой и голубикой, вдоль нее в узком русле журчал ручей, то и дело пропадая под поросшим травой склоном. Окно имело форму эркера и снаружи было, похоже, замаскировано под валун или скалу. На окне хватало места, чтобы Сигрид могла сидеть и смотреть на лошадей или ягнят, которые щипали травку снаружи. Но животные никак не реагировали, когда она подносила руку к стеклу или даже стучала по нему. «Прямо как в океанариуме», – подумала она. Сквозь застекленные трещины в крыше внутрь проникал свет. Сигрид полежала на уютной кровати, сходила в душ и потом полчаса стояла под водопадом, наблюдая, как дистанционно управляемый клин лебедей облетал долину от края до края. По радио раздавалась «Песня о деве эльфов»: «О, дева-свет, останься под горою с любимым другом в синей глубине…».

Волк! Волк!

– Аггагагг!

Индриди никогда в жизни не доводилось оказаться нос к носу с настоящим песцом, а тем более песцом средневековой викингской породы. Он не знал, что бросился в пасть вовсе не песцу. Справа от мостика действительно лежала взрослая самка песца с детенышем, которая и правда разорвала бы Индриди в клочья за пару минут; но Индриди бросился с моста налево. А с этой стороны его поджидал большой Серый Волк, которого на Птицефабрике вывели для дочернего предприятия – парка развлечений GrimmsLove в Баварии. Серый Волк был разработан специально для того, чтобы проглатывать людей целиком, и этот волк именно так и сделал: взял и разом проглотил Индриди.

Серого Волка еще не представляли общественности. Он был плодом тщательной селекции и технических усовершенствований, и ему предстояло играть главную роль в грандиозной постановке сказки про Красную Шапочку в парке GrimmsLove. Требовалось, чтобы Волк не смог переваривать проглоченных актеров, потому что каждый вечер набирать новых было экономически невыгодно. Но Индриди, конечно, всего этого не знал. Он оказался в темной, влажной теплоте волчьего желудка и подумал, что вот так, наверно, страдали викинги, когда их целиком проглатывал средневековый песец. Время тянулось медленно, а Индриди сидел и ждал своей участи. Он уже несколько раз прокрутил перед собой всю свою жизнь, но процесс переваривания все никак не начинался.

На самом деле вот так броситься в пасть Серому Волку было совсем не в духе Индриди. Он был веселым и жизнерадостным, но последние дни высосали из него все силы. А сейчас он слышал быстрое сердцебиение чудовища над своим левым плечом, а где-то внизу урчали кишки. Он ждал, что вот-вот его зальет желудочным соком, который начнет разъедать кожу, как кислота из аккумулятора. От недостатка воздуха он начал задыхаться.

«Как будто меня зашили в ливерную колбасу», – подумал Индриди, щупая изнутри стенку желудка. Вскоре он услышал, что пульс замедляется, и раздался чудовищный храп. Сработал специально заложенный в зверя инстинкт: проглотив человека, волк перевернулся на спину и захрапел. При храпе его пасть открывалась и закрывалась, и между клыков в желудок, словно лучи солнца из-за тучи, проникал свет ламп и слепил глаза Индриди; волчьи зубы на фоне покрашенного зеленым потолка напоминали очертания снежно-белого пика Хрёйндранги. Внутрь потянуло воздухом, теплым, словно южный ветерок. Но Индриди не радовался свету. Он думал, что утреннее солнце будет теперь заливать лучами Пера и Сигрид Мёллер, как будто золотым пивом «Туборг». Он представлял себе, как они будут выползать из постели, сросшиеся, как восьминогий паук, пытаясь отлепиться друг от друга, чтобы пойти на работу, как будут разговаривать, и разговаривать, и разговаривать, а потом залезут друг на друга на полу в ванной. Он воображал, как искренне будет улыбаться Пер, когда Сигрид расскажет ему о старичках, с которыми работает, или о лете, проведенном на Сицилии в 17 лет, когда она училась там по обмену, – улыбаться, едва не плача, потому что рассказы Сигрид станут его излюбленной пищей. Рассказы станут вливаться в него, словно «Стародатский аквавит», а он будет жевать их и облизываться, как будто проглотил свиную шкварку. Потом они обзаведутся малышами, мальчиком и девочкой, и Сигрид будет расчесывать золотые локоны своей дочке, а Пер – собирать экскаватор из «Лего» с мальчиком (или наоборот, чтобы соблюсти политкорректность).

В Индриди закипел гнев. Он разозлился всерьез и уже пожалел, что дал себя съесть. Сожаление и печаль переполняли его. Надо было убить Пера, взорвать математиков из «ВПаре», которые рассчитали, что им не судьба быть вместе, застрелить самого Лавстара или организовать в парке развлечений восстание. Надо было похитить Сигрид, но теперь он в желудке у зверя, и даже если он вылезет наружу и убежит с ней из страны, выхода нет. Мир был так тщательно рассчитан и расписан, что каждый кусок дерьма в море можно было отследить до его владельца.

Индриди терял контроль над своими чувствами, его захлестнула печаль сожаления. Но печалиться и жалеть о прошлом было нелогично. Он вызвал службу «Печалька» и спросил: что бы произошло, если бы он не показал Сигрид письмо от LoveStar? Он выбрал самый быстрый вариант ответа, и ответ тотчас возник на его левой линзе: «Хорошо, что она увидела письмо. Иначе И. и С. через неделю погибли бы в авиакатастрофе».

Он снова направил запрос в «Печальку»: что было бы, если бы в тот день она не поехала на север, а решилась бы остаться с ним дома и выспаться?

Ответ: «С. тайно вышла бы из дома и бросилась в пасть викингского песца в 8.17 утра».

С этого времени уже прошло полчаса; Индриди был все еще жив, но звонить в полицию или даже в лесничество было бесполезно. Таков его жребий. Индриди плакал, волк храпел, а его единственная любовь исчезла вдалеке.

Зазвонил телефон. На линзе появилось лицо мамы.

– Привет, мама, – отозвался Индриди грустно.

– Что-то не так, сынок?

– Меня Сигрид бросила. – Индриди с трудом сдерживал слезы. – Мама, меня Сигрид бросила.

– Тебе так плохо? – спросила мама сочувственно.

– Я умираю, мама.

– Маленький мой, – вздохнула мама. – Мы с папой, наверно, слишком тебя защищали. Наверно, не надо было так отгораживать тебя от всех дурных новостей.

– Каких дурных новостей?

– Мы привили тебя против чумных мух и не давали тебе узнавать никакие новости о животных, болезнях, ядерной энергии, экологических проблемах и Руанде.

– А что произошло в Руанде?

– Ты и знать не захочешь, дорогой мой. А где ты вообще? Нужно приехать и позаботиться о тебе?

– Здесь только на одного есть место.

– Не надо сидеть одному, дорогой Индриди. Не надо избегать «ВПаре». От нее всем лучше, ты же знаешь, что когда этот проект будет реализован и весь мир сольется воедино…

– Я все знаю, мама…

– Приезжай к нам вечером. Придут папа и Цзин. – Логичным образом, каждому четвертому мужчине впаривали женщину из Китая. – Поговори с ними. Твой папа стал совсем другим человеком после того, как ему подобрали пару, он даже перестал сердиться по утрам. А Карлос хочет, чтобы я перестала худеть. Он хочет, чтобы я была пополнее, а еще он увидел фото моего прежнего носа и…

– Я не приеду, мама, – сказал Индриди.

– Да где ты, в самом деле?

– Я в песце.

– Где это – в песце?

– В бывшем заводе «Кока-колы».

– Никогда там не бывала. И как там кормят? – Мама явно хотела перевести беседу на более приятные темы.

– Да ты знаешь как, мама. Неплохо кормят.

Индриди сказал правду. Корм из него и правда грозил выйти неплохой. Спасти его могла только Сигрид. Он закрыл глаза и набрал ее номер. В ответ раздалось только: «Эти номера больше не спарены».

Индриди отключил систему и попытался ни о чем не думать. На него накатили безмолвные слезы. В жарком желудке он вспотел, руки стали липкие, волосы мокрые и скользкие, а по лицу потекла кислая влага. «Вот сейчас меня переварят», – подумал он. Вдруг что-то острое и твердое ткнуло его в спину, сильно уколов, и ему показалось, что желудок зверя – это нечто вроде мельницы, которая его сейчас перемелет с ног до головы и потом остатки выдавит в кишечник, как в мясорубке, – но пока что ему не было больно. Он пошарил у себя за спиной и нащупал твердый кусок металла. Это оказалась молния. Желудок у Серого Волка был на молнии! Индриди осторожно потянул собачку и высунул голову в дыру, жмурясь от слишком яркого света, а потом вылез целиком, скользкий и заплаканный, из брюха волка, который тут же проснулся и, повинуясь природному инстинкту, стал лизать ему лицо.

Ведь на самом деле страшный Серый Волк был волчицей; дело было в том, что у экспериментальной особи мужского пола оказался непомерно большой детородный орган, и это возмутило зрителей на предпремьерном показе шоу в Баварии. Как и большинство самок млекопитающих, Серая Волчица вылизывала всех, кто появлялся из ее собственной утробы, как будто своих детенышей. Волчица не связывала это «потомство» с человеком, которого только что проглотила, и это была главная причина того, что Волчицу еще не вывезли из страны. Ведь, когда она принималась вылизывать Красную Шапочку и Бабушку, это выглядело не вполне прилично, потому что ее шершавый язык щекотался, и пожилая баварская актриса начинала повизгивать и выходить из роли, когда волчица принималась переворачивать ее лапой, как щенка, и залезать языком под юбку.

А Индриди никто не лизал лицо с тех пор, как ему было 12 лет: это было за день до того, как усыпили Снотру. «Не плачь, Индриди, – сказала тогда ему мама. – Мы не усыпляем нашу Снотру, а откладываем на потом. Мы ее снова заведем, когда у нас будет время».

Язык так щекотал, что Индриди внутренне заулыбался сквозь всхлипы; усы у зверя были мягкие. Хотя у волчицы оказались большие-большие глаза, темные и глубокие, и большие-большие уши, и большая-большая пасть с острыми зубами, ее мех все равно щекотал Индриди, и он плакал. Серая Волчица свернулась вокруг Индриди, он, всхлипывая, зарылся в ее темно-серый мех, вспоминая и собаку Снотру, и Сигрид, а волчица с материнской заботой слизывала его слезы. Индриди лежал, обернутый волчицей, и крепко спал, а через полчаса его нашел Гримюр.

Гримюр

Гримюру всегда казалось, что роман Индриди и Сигрид когда-нибудь окончится крахом, но ему и в голову не приходило, что последствия могут оказаться настолько ужасными. Индриди был прилежным работником, разве что немного чересчур увлеченным Сигрид. Когда он занимался однообразными делами – косил газон или выпалывал сорняки, – он мог часами висеть на связи с Сигрид, а когда не разговаривал с ней, то говорил о ней. Когда разговор сворачивал на нее, Гримюр закуривал трубку, откладывал очки на стол и терпеливо слушал, а Индриди говорил и говорил: Сигрид то, Сигрид это – или рассказывал об их общей идее фикс: что они нашли друг в друге свою истинную любовь и счастье.

Гримюр вызвал начальника охраны Птицефабрики, и тот прибежал с лестницей. Дрожа от страха, охранник надел кольчужный бронежилет, водрузил на голову красную каску и натянул усиленные железом рукавицы, а затем осторожно спустился в бункер. Он нерешительно ступил на землю и легонько погладил волчицу. Зверь зарычал и показал зубы, но охранник старался не дергаться. Он снял пластиковую упаковку с двух шариков корма (их негласно изготовляли на фабрике переработки гуано из прессованной муки, поступавшей из LoveDeath), вдавил в них таблетки снотворного и пропихнул их длинным шестом в отверстие в животе волчицы, а потом застегнул молнию. Далее он попытался разбудить Индриди, но волчица недобро зарычала: повинуясь естественному инстинкту, она пыталась защитить свое потомство. Однако тут раздался звук жерновов из ее желудка: это перемалывался и переваривался корм; вскоре ее глаза помутились и волчица крепко заснула.

Охранник помог Индриди вылезти наверх по лестнице; тот был весь покрыт слизью. Гримюр принял его наверху и вывел в главное помещение; никто из них не произнес ни слова. Гримюр с охранником заперли двери в песцовый бункер и пошли дальше; они прошли половину бывшего птичьего цеха, и тут Индриди рухнул на пол. Глаза у него закатились, так что было видно только белки. Он хрипел, бился, как будто форель, выброшенная на берег, прикусил язык, так что из уголков рта пошла кровь, принялся стонать, а потом потерял контроль над своим мочевым пузырем и из штанов у него потекла желтая струя.

Гримюр принялся откачивать его.

– На помощь! – кричал он. – Кто-нибудь, помогите!

Работники фабрики сбежались и окружили Индриди, но не успел никто предложить помощь, как судороги прекратились и Индриди выпалил:

– У ВАС ТОЖЕ БУДЕТ ПРИПАДОК, ЕСЛИ ВЫ ПРОПУСТИТЕ АКЦИЮ НА РЖАНБУРГЕРЫ В ЭТИ ВЫХОДНЫЕ в The Thing!

Выговаривая «акциюнаржанбургерывэтивыходные», он посинел лицом: запрограммированный текст начался до того, как он успел вдохнуть. «Черт побери», – произнес кто-то из рабочих. «Да е мое», – отозвался еще один. «Ну, ничего себе», – пробормотал сотрудник отдела настроения Птицефабрики. Он прекрасно понимал научно-эстетическую базу такой мощной ловушки.

Люди стали возвращаться к своей работе. Индриди лежал в желтой луже, словно выжатая тряпка. Он повернулся лицом в пол и закрыл глаза. Наконец его отнесли на руках в кафетерий. Гримюр принес ему оранжевый комбинезон и кофе, в который незаметно опустил розовую таблетку.

Когда Индриди через час проснулся, Гримюр сидел рядом с ним и набивал трубку.

– Похоже, у вас все кончилось, – сказал он сочувственно.

Индриди ничего не ответил. Он отбросил волосы с лица и снова разразился плачем. Гримюр по-отечески обнял его за плечи.

– Индриди, дружище…

Индриди не отвечал.

– Может, нам кому-нибудь позвонить?

– У меня не было никого ближе Сигрид.

Это была правда. Сигрид оставалась его единственным настоящим другом. У них с Сигрид были общие друзья, но у него самого их и правда не было. Индриди с Сигрид ходили на дружеские посиделки, но там всегда было четное число людей; сам он не позвонил бы никому из этих людей, в отдельности он их просто не знал.

– Мне нужно кому-нибудь позвонить?

Индриди замотал головой.

– Нет, я прямо отсюда поеду на север в LoveDeath, – проговорил он и тут же стал звонить туда. – Здравствуйте, это LoveDeath?

Гримюр взял его за плечи и не дал продолжить звонок.

– Погоди-ка, дружище Индриди, – сказал он. – Переживем. LoveStar найдет тебе идеальную пару, не сомневайся!

Гримюр набрал номер «ВПаре»:

– Здравствуйте, это «ВПаре»? У меня вопрос: будет ли в ближайшее время рассчитан и впарен Индриди Харальдссон?

– Индриди, есть такой, – ответили на том конце. – Отдел iStar отметил его как дурной пример. Его подругу изолировали от него и в ускоренном порядке впарили мужчине из Дании.

– А он сам? Как скоро его самого рассчитают?

Ответ пришел после долгого молчания:

– Вероятность впаривания в течение года – 4 %. По нашим расчетам, его вторая половинка живет в Лаосе. А с Лаосом у нас нет соглашения. И заключено оно будет, скорее всего, не раньше чем после смерти короля Лаоса. Он очень несговорчивый, этот король.

– Да, несговорчивый король в Лаосе, – пробормотал Гримюр. По данным «ВПаре», его вторая половинка также находилась в Лаосе.

Индриди покачал головой и мрачно уставился в окно. Бульдозер уже уничтожил всю растительность на территории вокруг фабрики. Следом приехали самосвалы и вывалили в глину несколько полных кузовов щебня.

– Из-за песцов им приходится расширять фабрику, – извиняющимся тоном проговорил Гримюр. – Наверно, надо было тебе сказать, но тебя не было дома на той неделе.

– И больше вам не нужен садовник?

– Индриди, ты же по образованию веб-дизайнер.

У Индриди опустились руки:

– Тогда я все равно поеду на север. Подам заявку на лавтаназию.

Гримюр стал быстро соображать, как развеселить Индриди и отвлечь от таких мыслей.

– Индриди. Я должен тебе показать одну потрясающую вещь, пока ты не уехал.

– Что за вещь?

– Я хочу тебе раскрыть один секрет, намного интереснее, чем все ржанки и медовые розы. Я тебе покажу это, если ты перестанешь плакать.

Индриди вытер лицо и высморкался. Гримюр сказал ему назидательно:

– Это секретная деятельность, и ты должен мне пообещать, что ни единой живой душе не проболтаешься. Мы работаем с мышами. – Он обернулся. – Сигрун! Можешь подойти сейчас?

Сигрун, ответственная за Отдел опытов с мышами, была бледная, напряженная, с выцветшими серыми глазами. Она провела их к лифту в подвал. Снаружи здание Птицефабрики выглядело не очень большим, но лифт, казалось, едет бесконечно долго. Когда он все же остановился, Сигрун уверенным движением открыла противопожарную дверь, затем отперла замок на следующей, откинула задвижку еще на одной, открыла еще ряд дверей одну за другой и наконец подвела их к раздвижным дверям, которые разъехались сами. Она ввела Индриди в зал, который был заполнен скелетами, черепами и заспиртованными частями тел. А из глубины зала, из сотен клеток, на него смотрело одно и то же знакомое лицо. Индриди никогда не видел ничего подобного. Это было ни на что не похоже, как будто он оказался в сказке.

– Это же… Это же…

– Именно!

Индриди всплеснул руками:

– Это Микки-Маус! Это Микки-Маусы! Вы создали Микки-Мауса, настоящего живого Микки-Мауса!

Микки сидели в клетках и махали ему: каждый ростом чуть больше полметра, с большими глазами и черным носом-пуговкой. Индриди захотелось всех их схватить и прижать к себе. Но он удержался.

– А почему они все белые и красноглазые? – спросил Индриди и подошел к одной из клеток. Микки помахал ему и улыбнулся, и Индриди подвинулся еще ближе.

– Я же исследователь, а это лабораторные мыши. Чего вы ждали? – сухо отозвалась Сигрун.

– По-твоему, эти Микки-Маусы симпатичнее кошек? – спросил Гримюр, глядя в клетки с едва заметным содроганием.

Индриди ответил утвердительно.

– Это любимый проект Отдела настроения. Их задача – захватить рынок кошек и собак, – сказал Гримюр с некоторой тяжестью в голосе.

– А песцы захватят рынок меха, – поддержала Сигрун. – Средневековый песец и наше сотрудничество с Национальным музеем были нужны только для того, чтобы создать хороший имидж проекту и получить устойчивую поддержку в «Э-Демократоре». Теперь мы создаем новый имидж – гуманное производство меха. Одно животное – одна шуба.

– Следующее поколение песцов хотят сделать в форме женской фигуры, – вздохнул Гримюр. – Сэкономят на кройке.

Индриди пробежал глазами по рекламным плакатам на стенах:

Микки – лучше самого лучшего друга человека!

Корм для Микки – для вашего Микки!

Микки забавнее кошек и собак!

Инновация: Микки писает моющим средством!

– Вот так они и работают, – сказал Гримюр и выбил трубку. – Сначала пишут рекламу, а потом говорят ученым: хотим вот такое.

Индриди попытался было открыть одну клетку и погладить Микки. Но Гримюр перехватил его руку и не отпускал.

– Осторожнее, братишка. Мыши еще не готовы. Их повадки еще нужно довести до ума.

– Как это?

– Они злые. Жрут детей.

– Ну конечно, – ответил Индриди. – Мой хомячок Халли тоже ел своих детенышей, и не раз.

– Нет, я не в этом смысле, – сказал Гримюр. – Они жрут детей.

Лицензия на отстрел

Сообщение всплыло на линзе у Симона в тот же момент, когда Сигрид села в автобус и отметилась, что едет на север.

[Задание выполнено успешно! Сегодня утром Сигрид дала согласие на впаривание. Вознаграждение в размере 50 000 крон поступит на счет 113–34-34231 завтра в 20.00, когда впаривание будет окончательно оформлено.]

Симон наслаждался победой: согласно контракту, ему теперь была положена еще и дополнительная скидка в 3 % от ежемесячной платы, когда он захочет, чтобы впарили его самого. Процент был небольшой, но скидки со временем копились. Симон хотел отметить успех, пойти в ресторан, позволить себе что-нибудь особенное. Он отправил сообщение в группу друзей:

пообедаем вместе? с дружеским приветом симон

Прошло полчаса, но не было ни единого ответа. Он отправил это же сообщение еще и Марии, как будто бы нечаянно; вероятность, что она ответит, была низкой, но попробовать стоило. С тех пор, как они расстались, она не отвечала ни на письма, ни на сообщения. Не проходило ни минуты без того, чтобы он не вспомнил о Марии, и даже «Печалька» не могла его утешить:

– Хорошо, что Мария ушла, иначе мир бы погиб.

«Да пусть небо рухнет, пусть мир погибнет – лишь бы услышать от нее хоть одно слово любви», – думал Симон, получая эти ответы.

Прошло еще полчаса, а ответов на сообщение все не было. Он проверил телефон, посмотрел входящие голосовые, письменные и картиночные сообщения, но не нашел ни одного личного письма, только бесполезную рекламу и ссылки на чумных мух-регистраторов:

10.15 убийство в америке полиция еще не знает смотреть труп здесь следи за убийцей в реальном времени бабочка здесь

10.18 Пакистан крушение поезда спасатели еще не прибыли это не покажут в новостях ужас смотреть здесь

10.19 в шведской многоэтажке трахаются карлики ржач видеобабочка здесь

10.20 мощная автокатастрофа люди зажаты в машинах уже все горит круто смотри здесь

10.22 групповое изнасилование здесь (в полицию не звонить, народ не насмотрелся)

Симон стал смотреть крушение поезда, но картинка была довольно нечеткая, на месте катастрофы шел дождь, и камер было маловато. Он задержался на видео с одной мухи, внутри вагона, который сорвался с моста. Пассажиров отбросило к передней стенке, и там они лежали одной кучей. Наверху оказалась смуглая женщина, она не мигая смотрела в пространство, шея ее была неестественно выворочена, голова повернута наоборот к телу, желтое покрывало разорвано, так что были видны голая спина и ягодицы. Из-под нее торчала окровавленная нога младенца, а под ней виднелось лицо чернобородого мужчины в тюрбане. Он дышал. На первый взгляд только он и дышал. Симон бросил взгляд на счетчик под рамкой видео: 110 298 762, и цифра еще росла. Муха, оказывается, многое повидала. Счетчик перевалил за 112 миллионов, и тут мужчина в кадре простонал: «Пиво “Корона”!» – а за ним один за другим принялись реветь и все остальные, кто еще дышал в этой куче. Другого и не ожидалось, ведь просмотры уже преодолели 112 миллионов. Симон нахмурился и подумал: «Каждый раз они заходят все дальше», – но постарался не слишком удивляться. В конце концов, когда-то и Элвис шокировал. Рядом с основным счетчиком висела надпись, что в чате катастрофы находилось 22 212 570 пользователей. Но у Симона не было настроения для черного юмора и сарказма. Он отключил видео и стал нетерпеливо ждать ответов по поводу обеда. Он подумал позвонить Индриди, но почувствовал, что это будет нетактично, и вместо этого позвонил своему приятелю Крисси, но тот не ответил. Тогда он позвонил Паульми, но тот, похоже, заблокировал звонки от него. Наконец он дозвонился до Фрейра:

– Привет, – сказал Симон бодро, – я тут простукиваю, не сможем ли мы собраться пообедать сегодня.

– Может, проще сразу тебе тысячу крон перевести?

– А?

– Мария звонила, она нам все рассказала.

Симон опешил:

– Мария звонила? Что она рассказала?

– Все рассказала. Ты отлично играл свою роль. Мы и правда думали, что у тебя такой странный вкус. Кое-кто даже умилялся, когда ты с жаром расхваливал дерьмовые фильмы.

– Я просто хотел встретиться, – пробормотал Симон. В это мгновение он был совершенно искренен. – Я не знаю, что там про меня наврала Мария. Впрочем, у меня нет времени встретиться.

Он оборвал звонок и снова открыл входящие письма. Вот что там было:

[ОТВЕТ НА ЗАЯВКУ

Здравствуйте, Симон!

Ваша заявка на вакансию на фабрике рекламы iStar отклонена. Специалисты-этологи проанализировали ваше поведение на предмет количественных изменений с момента назначения вас бессимптомным рекламным носителем и не обнаружили их. Мы остаемся на связи и вернемся к вам, если в этом возникнет необходимость.

PS: Благодарим вас за интерес, но любезнейше просим в дальнейшем не беспокоить компанию iStar вашими бессвязными и неэффективными идеями рекламы.]

Больше всего Симону хотелось залезть под одеяло и расплакаться, но он взял себя в руки: над ним уже кружила бабочка. Он проверил страницу предложений, чтобы узнать, какие задания пришли на сегодня. Его пониженный рекламный рейтинг начинал сказываться: из списка заданий исчезли дорогие бренды. Впрочем, неплохие запасные варианты еще имелись, например, «Вольво» пятилетней давности, который подходил под вкусы и финансы его дядюшки Свенни. Еще была страховка, много страховки. Был какой-то отвратный фильм, который нуждался в «сарафанном радио». Скидки, объявления… но тут перед ним выскочил следующий текст:

[Конкурсное задание для бессимптомных носителей! Задание: Индриди Харальдссон. Лавтаназия. Ваша доля с продажи – 75 %!

Специальное предложение «Праздник Миллиона Звезд»: 190 000 кр.

Стандартный запуск: 250 000 кр.

Ночной запуск: 300 000 кр.

Дополнительные опции: магний 25 000, алюминий 34 000, нитрат 12 000.

Успей первым!]

Симон тут же позвонил в iStar.

– Что это за задание – отправить Индриди Харальдссона в LoveDeath?

– Секундочку, – ответил на том конце голос с немецким акцентом и весело замычал. Рядом позвякивали коровьи колокольчики (сотрудник лежал на траве альпийского луга в Австрии). – Вот оно, тарам-пампам, – промычал он и начал читать вслух: – «Индриди X. позвонил в LoveDeath сегодня утром. Его подругу впарили другому, он запросил лавтаназию, но тут связь оборвалась». Ну что, легкое задание. Рыбка уже заглотила червячка, как говорят у нас в Альпах.

– Но Индриди не болен, я его знаю… – возразил Симон.

– Тут написано «с точки зрения маркетинга – аутист»…

– Это особенность личности! А не болезнь! Это недостаточная причина для лавтаназии. Не стану я отправлять друга на лавтаназию, пошло оно все к чертям!

– Мы не можем запретить человеку в здравом рассудке записываться на запуск в LoveDeath. Мы не решаем за других. Мы просто исполняем их желания.

– А что будет, если я возьму конкурсное задание?

– Тогда вы должны убедить его записаться в Love-Death.

– А если я откажусь?

– Тогда его перехватит кто-то другой. Это как открытая лицензия на отлов.

– На отлов? Что-то я не припомню, чтобы LoveDeath выдавало такие лицензии.

– Прогресс, – ответил тот.

Симон внимательнее прочитал страницу заказа. В ней значилось, что сейчас в соревнование, кто быстрее загонит Индриди в LoveDeath, вступило уже десять бесов. «Что за вздор?» – подумал Симон. Компании LoveDeath вообще нет смысла гоняться за людьми. LoveDeath – это в первую очередь надежность, безопасность, эффективность и неизбежность, но теперь, похоже, события приняли новый оборот: где-то в городе целых десять бесов были готовы наперегонки загонять Индриди.

– А где Индриди сейчас? – спросил Симон.

– Вы получите координаты, только если примете задание.

Симон подтвердил свое участие, и на его карте столицы замигал желтый смайлик. Индриди находился на Птицефабрике. Симон выбежал, сел в машину и помчался к нему. Пока он ехал, пришло запоздалое сообщение от Бинни.

[сорри, не успею, мария позвала меня и сьонни позаниматься теннисом, вот это выносливость! ps узнать, что она любит, оказалось несложно, в iStar много инфы (зачетное видео!);-]

Симон стер сообщение и запустил исчерпывающий поиск по Марии. Ее не было на работе, не было у мамы. Он заглянул через видеомуху в фитнес-клуб и увидел, что она сидит в джакузи с Бинни и Сьонни, они чему-то смеются, а потом она выходит из ванны, совершенно обнаженная, поворачивается к ней задом и призывно смотрит на Сьонни, он встает и идет к ней. Счетчик просмотров взлетел до 20 000 и продолжил расти, Сьонни и Мария ритмично двигались – но тут Симон закричал «да пошло все на хер!» и отключил картинку. Он больше не мог. Впервые в жизни что-то внутри него всерьез грозило поломаться. В машине грохотало радио. Последний шанс участвовать в Празднике Миллиона Звезд! Ему отказали в работе в iStar… С небес упадет сто миллионов звезд! Сеть друзей развалилась… Готовьтесь, не пропустите зрелище века! Он был уже почти в том настроении, чтобы заказать лавтаназию и себе.

Гримюр подумал, что теперь уже можно отпустить Индриди из Птицефабрики домой. Он взял его за плечи и подвел к выходу из кафе: «Ты справишься, мальчик мой. У всех когда-то в первый раз уходит любовь».

Индриди только шагнул из цеха в проходную, как его сразу схватил какой-то веселый тип:

– Привет, Индриди!

– Мы знакомы?

– Пойдем со мной, – сказал тип и взял его под руку. – Я тебя отвезу на север в LoveDeath, быстро и безопасно. Связь прервалась до того, как ты завершил заказ, так что я подумал: лучше обсудить все с глазу на глаз…

Тут в двери влетела нарядная дама лет сорока, схватила Индриди за второй локоть и принялась тащить его в другую сторону.

– Не слушай его, – заговорила она. – Я сама на машине. Я тебя подброшу на север. – Она встала на цыпочки и зашептала ему в ухо: – Можем по дороге остановиться и удовлетворить твои последние желания…

С улицы зашла сморщенная старушка в платке и сразу потянула Индриди за свитер. Пальцы у нее были длинные и серые.

– Не слушай их, сыночек. Не впрок будет, уж поверь мне. Пойдем ко мне домой, я тебе погадаю, и посмотрим, что тебя ждет. – Она погладила Индриди по спине. – Вижу, у тебя будущее яркое, светлое! Пошли со мной…

Индриди с изумлением смотрел, как эти трое перетягивают его между собой. Сзади раздался жалобный протяжный вой. Это проснулась волчица. Индриди хватали три пары рук, три голоса обещали ему милосердную огненную смерть. Через двери входили еще бессимптомные носители. Индриди попытался отступить назад, в птичий цех, но бесы вцепились в него что есть мочи, не давая вырваться. Волчица завыла громче, руки провернули Индриди четыре раза, но наконец он рывком освободился и бросился в бункер к Серой Волчице – назад в безопасное, мягкое и теплое. За ним побежал Гримюр вместе с начальником охраны, который кричал:

– Стой! А ну стой! Не смей лезть обратно!

Когда они добежали до мостика, Индриди уже лежал на дне бункера и дружелюбно гладил зверя, а волчица огромным языком облизывала ему лицо. Когда люди приблизились, она зарычала.

– Не рычи, волчок, они не злые, – проговорил Индриди печально и почесал волчицу за ушами.

Начальник охраны не решался лезть в бункер. Он стоял на самом его краю, пунцово-красный.

– Будешь все время гладить волка, он перестанет быть злым и страшным! – сказал он.

Индриди как будто его не слышал.

– Вылезай, парень! Если она не захочет глотать людей и станет доброй и пушистой, мы лишимся 500 миллионов, пять лет работы уйдут волку под хвост, и при дется все начинать заново.

«Не надо было делать ей собачье сердце, – подумал Гримюр. – Волк с собачьим сердцем…»

Бессимптомные носители толкались в проходной и громко колотили в двери цеха.

– Откройте! Я его друг! – разносилось эхом по залу.

– Индриди, мальчик мой! Ты не хочешь со мной просто поговорить? – Индриди узнал голос, это была подруга его бабушки.

– Это его друзья? – спросил начальник охраны.

– У Индриди нет друзей, – ответил Гримюр. – Он общался только с семейными парами, а теперь его подругу впарили другому.

Симон остановил машину возле Птицефабрики. Толпа бесов, желавших выполнить конкурсное задание LoveDeath, все росла. Сбоку стоял бледный мужчина и курил сигару. Рядом в машине с тонированными стеклами сидела женщина. За забором прятались двое молодых ребят.

«В отделе настроения что-то не так», – подумал Симон. Он никогда не видел, чтобы сразу столько бессимптомных носителей раскрывалось в одном месте. Он позвонил Индриди, но ответа не было. В проходной его встретила толпа.

– Индриди! – звала одна женщина. – Все хорошо, это я, Анна, твоя тетя! Я тебя не видела с тех пор, как ты был во-от такой маленький…

Симон кое-как протиснулся через толчею и увидел Индриди: того под руки выводили в главный цех двое мужчин, один в белом халате, а второй явно охранник. Симону удалось вылезти прямо к стеклянной двери цеха, он встретился глазами с Индриди и позвал:

– Индриди! Я тебя спасу, помогу выбраться отсюда, Индриди!

Индриди бессмысленно ему улыбнулся. Симон ужаснулся: таким истощенным тот выглядел.

– А этого знаешь? – спросил Гримюр и указал на Симона.

– Они с подругой были наши с Сигрид друзья, – ответил Индриди.

– Он тоже из этих? – сказал Гримюр.

– По-моему, он программист, – ответил Индриди.

– Они всякое про себя говорят, – проговорил Гримюр. – Доверять ему можно?

– А кому вообще можно? – спросил Индриди.

Гримюр подвел Индриди к дверям цеха, охранник отогнал прочих бесов и впустил Симона.

– Мы первыми были! – зашипела одна женщина на охранника.

– Он тебя подкупил, сука такая? – закричал какой-то мужчина, указывая на Симона. – Я дам больше!

– С тобой что-то случилось? – спросил Симон. – Сигрид уехала?

Индриди не отвечал.

– У нашего Индриди небольшое ЧП, – пояснил Гримюр.

– С тобой что-то случилось?

– Да неважно, что случилось, – снова вмешался Гримюр. – Я только хочу, чтобы ты его не отдавал в LoveDeath.

– Конечно, – сказал Симон.

Гримюр отвел его в сторону и остро взглянул в глаза:

– Я серьезно говорю! Я управляющий этого предприятия. Я такого повидал, что вы себе и не представляете, хомячки несчастные! Я могу тебе довериться, ты не отдашь его в LoveDeath?

– Кто я, по-вашему?

– Ты бес и информатор.

– Я друг, я за него горой!

Симон протиснулся через толпу бесов, вывел Индриди на улицу, под дождь, и посадил в машину. Охранник с трудом выпроваживал из проходной разгорячившихся бесов.

– Не слушай его! – крикнула старушка в платке. – У меня насчет этого юноши дурные предчувствия!

Индриди сел на переднее сиденье, а на заднее они бросили пластиковый мешок с его мокрой одеждой.

– Берегись! Он увезет тебя в LoveDeath! Давай лучше с нами! – кричали ему ребята у забора.

Симон захлопнул дверь. «В отделе настроения что-то не так», – подумал он снова.

– По-моему, волчица воет, – мрачно прошептал Индриди и прислушался. Действительно, где-то в недрах фабрики жалобно выла Серая Волчица.

Симон тронул с места и поехал в центр. Вариантов оставалось не так-то много. Ему досталась девятилетняя «Тойота». Это было лучшее, что он смог раздобыть на комиссию.

– Вы должны завершить продажу за неделю, – внушал ему продавец в автосалоне. – Если нет, будете платить как за прокат.

– Вы не понимаете? – переспрашивал Симон. – Это же я – я – буду водить «Тойоту». Это выгодно самой «Тойоте».

Продавец посмотрел на него сочувственно и покачал головой:

– Вам же уже не восемнадцать, друг мой. И непохоже, что вы все еще звезда.

Индриди сидел рядом с Симоном и молчал. Симон проехал Лёйгавегюр и описал круг по району порта. От правой ноги Статуи Свободы к левой. Потом опустил стекло и обратился к прохожему в вязаном свитере:

– Прекрасная модель. Без первого взноса. Плате жи маленькие.

Их накрыло волной дождя. Индриди вяло смотрел в окно на море, а потом вздрогнул и взглянул на часы. Было почти пять. Над столицей летел зеленый вертолет размером с автобус. Его держали в воздухе два винта устрашающих размеров, а под ним был подвешен деревянный дом эпохи викингов, который раньше стоял перед Национальным музеем. Вертолет миновал город и исчез в черной туче, которая набрякла над горой Эсья.

– Всё везут на север, – сказал Симон.

– Кроме меня, – простонал Индриди.

– И твое время придет, – ответил Симон.

– Сигрид встретится с Пером Мёллером в восемь. – Индриди закрыл глаза. Если его душа – корабль, то сейчас она несется к этой скале, не слушаясь руля. Он спрятал лицо в руках. – «Где там надежда и мир мой весь?»

Симон смотрел на дорогу и напряженно думал, а на его линзе копилась гора предложений. Одной рекламы порно было столько, сколько он не видел никогда в жизни. Где-то в городе Мария отметилась, что чувствует себя как будто заново родилась после партии в теннис против Сьонни и Бинни. Затем ему пришло оповещение:

[поздравляем! индриди х. находится поблизости. подтвердить отправку в LoveDeath? предлагаем комиссию 75 %. внимание! при выборе опций «магний» и «нитрат алюминия» комиссия 80 %! последний шанс!]

[Подтверди сейчас!] – замигало у него перед глазами. Симон взглянул на часы и пробормотал: «Черт побери, если не отвечу я, то отзовется другой».

На ближайшем перекрестке он развернулся, а на следующем свернул резко направо и вырулил на автомагистраль, ведущую на плоскогорье. Индриди сидел рядом, хрупкий, как птичье крылышко. Он спросил:

– Куда это мы едем?

Симон не отводил взгляда от дороги:

– Ты знаешь, что ты мне никогда не был особен но симпатичен.

Индриди не отвечал и смотрел себе в ноги.

– Ты знаешь, что я звонил тебе только для того, чтобы нажиться.

Сигрид иногда говорила, будто видит Симона насквозь, но Индриди во всем старался находить хорошее. Он верил в доброе в этом человеке.

– Я не выношу ту музыку, которую тебе навязывал. Меня тошнило от наших походов в кино. Я ненавижу книги, которые тебе рекомендовал. У меня аллергия на ржанбургеры, и я люблю Марию!

– Понятно, – ответил Индриди и безнадежно вздохнул. – Значит, ты тоже хочешь отвезти меня на север в LoveDeath.

– Нет, – ответил Симон. – Я отвезу тебя на север спасать любовь.

– А что я тебе за это буду должен? – спросил Индриди.

– Ничего, – ответил Симон.

Индриди посмотрел на него, увидел, что тот говорит совершенно искренне, и кивнул.

– Я тебе верю. Спасибо тебе большое, – произнес он.

У Симона словно гора с плеч свалилась. Он вдохнул, его наполнили легкость и трепет; так они и ехали в этой девятилетней «Тойоте»: по равнине Мосфелльсхейди и потом по Блаускоугахейди, мимо подножий Аурмансфедля, через Скьяльдбрейд и вдоль восточной стороны ледника Лангъёкюдль – по прямой широкой дороге на север, в долину Экснадаль, где любовь научно доказана, где смерть светла, а из-за облаков светит звезда Лавстара.

– Спасем любовь!

Спасать нужно было любовь ненаучную, глупую – а материнская любовь Серой Волчицы оказалась столь сильна, что она почувствовала, как Индриди уходит от нее все дальше и дальше. Она чувствовала себя так, как будто у нее из сердца вытягивают тонкую резинку, и если она вдруг лопнет и ударит ее, то будет неописуемо больно. Она извивалась, тяжело дыша, а резинка все натягивалась, и стало уже нестерпимо, и она завыла, заметалась, стала царапать и кусать стену так, что песцы посходили с ума и начали аггагавкать, а за ними и Микки-Маусы заверещали и замимимикали, как будто их режут: «Мимимикки! Мимимикки!» Начальник охраны, дрожа, прокрался по мостику над бункером и выстрелил в волчицу шприцем с транквилизатором. Настала тишина; откуда-то появился зоолог-швед, и вдвоем с начальником охраны они стали связывать волчицу – не заметив, что шприц пролетел мимо. Волчица лежала на спине, вывалив язык, но как только настал подходящий момент, она схватила завопившего охранника и откусила ему руку, а потом подпрыгнула, приземлилась на мостике, промчалась через бывший птичий зал и вылетела на улицу. Материнский инстинкт вел ее на север кратчайшим путем.

Гримюр стоял на остекленном мостике между главным офисным корпусом и самой Птицефабрикой и смотрел волчице вслед.

– Вот и нет у нас волчицы, – пробормотал он и закурил трубку. – Вот ведь как вышло: Микки-Маусы злые, а Серый Волк – добрый. – Он прислонился лбом к стеклу. – И все идут на север, в черную дыру, – добавил он печально.

Над вершиной Эсьи стоял необычно плотный мрак.

Достать до дна

Пока Лавстар порхал от идеи к идее, поглощенный настроением и гламурным блеском отдела iStar, Отдел птиц и бабочек шел своим курсом. iStar создавал себе новый имидж каждые три месяца, а Отдел птиц и бабочек так и не озаботился созданием броского имени или яркого бренда. Орнитологи отдела каждую неделю делали удивительные открытия, a iStar брал плоды их работы и выводил на рынок все более быстрые, компактные и чувствительные устройства для беспроводного человечества. Отдел птиц и бабочек избегал вопросов упаковки и дизайна и вообще всего, что не пригождалось непосредственно в научной работе. А в iStar упаковка была в центре внимания, а все остальное подчинялось ей. Эти два отдела представляли собой непримиримые противоположности, но не могли существовать друг без друга. iStar с наслаждением купался в лучах славы новейших открытий орнитологов, а исследования ученых не в последнюю очередь оплачивались за счет прибыли, которую получала корпорация благодаря стараниям настроенщиков.

Орнитологи пришли к выводу, что волны существовали не сами по себе, а складывались из более мелких волн. При более пристальном рассмотрении этих составляющих оказывалось, что их сущность определяли вещество, цвет и форма. Именно так орнитологи проникли в суть любви и разобрали ее на мельчайшие единицы; но потом они двинулись дальше, пока не достали до дна, и отсюда уже последовало то, что теперь Лавстар сидел в самолете, похожий на увядающую былинку, и держал на ладони семечко.

Когда Ямагути вызвала Лавстара в исследовательское крыло, была полночь в середине зимы, и морозные арктические ветры гуляли по выстуженным скальным утесам вокруг долины развлечений. Лавстар спустился к ней на лифте. Исследовательское крыло комплекса представляло собой обширный лабиринт, в котором все было на виду – или прозрачным. Провода не прятались, трубы не уходили в стены, исследовательская аппаратура представляла собой либо черные, либо стеклянные ящики – если сотрудникам вообще приходило в голову чем-то укрывать ее внутренности.

Лавстар шел вдоль опытных отсеков, баков с жидкостями, клеток, парников и буфетов, заставленных вразнобой старой мебелью, на которой сидели сотрудники, жившие в своем мире и, похоже, не отличавшие день от ночи. Мало кто из них, судя по всему, уделял внимание своей внешности. У кого-то были сбриты все волосы на теле, кто-то совсем о волосах не заботился, и они росли как попало. Большинство ученых были бледными из-за постоянного пребывания в четырех стенах, хотя попадались и обветренные биологи-полярники, и иссушенные солнцем крокодиловеды. Лавстар миновал огромный аквариум, и сидевшая в нем старая гигантская акула тронулась и проплыла вдоль борта вслед за ним. Синий свет из аквариума падал веером в просторный зал, в центре которого находился крошечный компьютер, ведавший вычислением идеальных пар. Орнитологи прозвали машину «Любимицей», а отдел iStar продавал ее вычисления под брендом «ВПаре».

За работой компьютера наблюдали двое: один с длинными седыми волосами, второй лысый. Когда Лавстар прошел мимо, они не подняли взгляда. Они сидели, погруженные в раздумья, каждый над своей шахматной доской, и играли дистанционные партии с людьми на другом конце света.

Тут Лавстара встретила Ямагути и провела его в звукоизолированную комнатку. Там на стуле сидел молодой человек, а на голове его было нечто вроде вязаной шапки, сплетенной из тончайших волокон. На стену за его спиной проецировалось изображение: белая линия на синем фоне, причем не застывшая, а едва подвижная, живая, похожая на поверхность моря в штиль. Идеальная горизонталь.

– Ну, о чем мы сейчас думали? – спросила Ямагути и посмотрела на стену.

– Я просто захотел, чтобы эксперимент закончился, – сказал тот устало.

– Уже скоро закончится, – сказала Ямагути приятным тоном и надвинула ему шапку на брови. – Подумай еще раз. Какую-нибудь обычную мысль. – Юноша закрыл глаза и задумался, но поверхность моря за его спиной не шелохнулась.

– Попробуй еще раз захотеть чего-нибудь.

Он стал хотеть, но ничего не изменилось. Лавстар внимательно наблюдал за ним.

– Смотрите, – сказала Ямагути и показала на стену. – Он хочет чего-то, но на линии это никак не сказывается.

– Интересно, – ответил Лавстар с усмешкой в голосе.

– Подождите, – сказала Ямагути и слегка толкнула его локтем, – это еще не все. Захоти чего-нибудь еще раз, – обратилась она к юноше.

Он снова захотел, и снова на стене ничего не изменилось.

Затем Ямагути спроецировала на стену результаты множества разных опытов. Изменений не было ни когда юноша в шапке был голоден и хотел есть, ни когда он был возбужден и хотел секса, ни когда его окружала тишина, а он желал музыки, ни когда он боялся, злился или испытывал отвращение. Лавстар изучал список опытов и то, как они воздействовали на белую линию, или вернее – не воздействовали.

– Это интересно, – повторил Лавстар.

Ямагути посмотрела на него:

– Нет, это еще не интересно, – ответила она. – Интересное начнется сейчас.

Она подошла к юноше.

– Можно просить тебя сделать еще одну, дополнительную попытку? – спросила она. – Попробуй сделать так, как тебя учила бабушка. Попробуй помолиться.

– О чем?

– О чем угодно. Помолись за нас или за бабушку.

Юноша закрыл глаза и стал молиться.

Лавстар следил за линией на стене, и у него на глазах она пошла волнами. Он подошел к синей стене и стал водить по ней пальцем, следуя в точности колебаниям линии.

– Волна появляется только когда он молится?

– Да, – ответила Ямагути.

– И что?

– Мы считаем, что это могут быть рудименты какого-то центра в мозге, который был необходим людям много миллионов лет назад. Когда предок человека был еще рыбой или даже одноклеточным; это остатки того, что потом эволюция отбросила.

– Звучит разумно, не правда ли?

– На самом деле нет, – ответила Ямагути.

– Что?

– Животные не умеют молиться.

– Да ну?

– Сначала мы думали, что это какая-то примитивная система мозга, но потом мы изучили явление молитвы подробнее. Животные молиться не умеют. Возносить молитву может только человек.

– Понятно, – отозвался Лавстар.

– И некоторая часть человечества все еще пользуется этими волнами. По всему миру старушки учат своих внуков испускать такие волны. Должна же у этого быть какая-то причина?

– И что вы думаете? – спросил Лавстар, глядя, как молитва идет волной по стене.

– У меня есть гипотеза, – ответила Ямагути.

– Какая же? – спросил он.

– Она довольно безумная, – сказала Ямагути, – и поэтому я хочу, чтобы сначала вы тоже обдумали все это. Я хочу услышать, что вам придет в голову.

Лавстар рассмотрел волну, чтобы лучше запечатлеть ее в памяти, и отправился наверх в свой кабинет. Всю ночь и весь следующий день он не спал и рисовал. Он рисовал горы, похожие на далекий Кейлир, птиц, пауков, свисающих с солнца и облаков. Он ходил по комнате, ложился на пол, лежа смотрел в окно на выстуженную ветром долину и думал. Мысль носилась вперед-назад, но потом начала виться кругами вокруг одного центра, и Лавстара наполнило приятное ощущение вроде опьянения, как будто по его телу прокатилось пол-ложки золотого меда. Лавстара захватывала идея. И вот он вскочил и отправил сообщение Ямагути:

– Приходите немедленно!

Ямагути примчалась мгновенно.

– Куда… уходит молитва? – спросил Лавстар, запинаясь. – Куда уходит молитва, когда человек молится? Нет ли у нее определенного направления? Кто-то ее принимает?

– Продолжайте, – сказала Ямагути. Ей было явно приятно слышать это из его уст.

– Если бы мы смогли отследить молитвы людей до места их приема, – проговорил Лавстар, – как телефонный звонок…

– Как телефонный звонок, – повторила Ямагути.

– То тогда мы, наверное, найдем… Бога?

Лавстар вздрогнул. Отошел к окну. По скальной стене молотил град, а мимо окна проплывал гигантский грузовой дирижабль LoveDeath. В ярком пламени в воздух с грохотом поднялись три ракеты и исчезли в потоках с неба.

– Я сошел с ума?

– Все это одной природы, – сказала Ямагути. – Все это одна наука, одна область знаний, все это орнитология.

– Птицы привели нас к любви, а оттуда оказалось рукой подать до Бога. Любовь, Бог, цветы, птицы, бабочки и пчелы. Все материально. Сверхъестественного не существует. Мы всегда обретали то, чего искали. Во всех уголках мира люди возносят молитвы по той или иной причине. И у молитв должна быть где-то точка приема. Это же не большее безумство, чем любовь?

– Это точно такое же безумство, как любовь, – ответила Ямагути.

– И что теперь? Нужно отследить молитвы? Нужно искать эту точку? – От одной мысли у Лавстара побежали по коже мурашки.

Они встретились взглядами. На самом деле ему даже не надо было спрашивать. Идею не остановит ничто.

– Если не мы, то кто-то другой, – сказал Лавстар.

Lovegod

В следующем месяце Ямагути и Лавстар стали создавать новое и самое секретное подразделение в империи LoveStar: оно получило название LoveGod. Но это название старались не произносить вслух и никогда не писали на бумаге. О проекте LoveGod знали только несколько самых выдающихся ученых в Отделе птиц и бабочек, руководитель проекта Ямагути и сам Лавстар.

В путь отправились тысячи поисковиков, снабженных тончайшими измерительными приборами, но никто из них не знал в точности, что же они ищут. Чтобы не вызывать подозрений, им было велено обходить с аппаратурой не только церкви, молельные дома, монастыри и мечети, но еще и скоростные развязки, торговые центры, школы, заводы и стадионы. У приборов, которые несли эти люди, не было экранов: нужно было просто нажать на одну кнопочку, и результаты измерений отсылались в центры обработки данных. Индонезийские математики, работавшие над данными, не знали, как их вычисления соотносятся с действительностью. Индийские программисты, которые собирали вычисления математиков, не знали, что представляют собой эти цифры, и не знали, для какой компании выполняют работу. Иванову из LoveDeath знать об этом не полагалось, а Рагнара, руководителя iStar, Ямагути сама распорядилась держать от проекта на максимальном расстоянии.

Заметив этот разрыв между iStar и Отделом птиц и бабочек, Рагнар О. Карлссон принял вызов: новейший продукт секции моды в iStar разозлил Ямагути до потери рассудка, выведя на рынок «стиль птиц и бабочек». Изначально это была «шутка для своих», которую придумало руководство iStar. «Бесформенная линейка» одежды и мебели отражала «непосредственный и свободный» дух Отдела птиц и бабочек. Вместе с этим «стилем без стиля» провозглашалась и новая «философия» дизайна и архитектуры. «Бесформенная» линейка тут же стала хитом и теперь продавалась в тысяче безукоризненно бесформенных фирменных магазинов по всему миру.

Рагнар руководил компанией iStar уже четыре года. Лавстар всегда работал в тесном контакте с руководителями этого подразделения и сходился с ними довольно близко, но они в большинстве своем сгорали на работе за пять – семь лет. Поэтому в последнее время он перестал считать таким уж нужным знакомиться с директорами iStar и плохо знал Рагнара лично, как и его предшественника. Однако это не уменьшало их стараний, наоборот: дистанция как будто заставляла их почитать Лавстара еще больше. И Рагнару удалось заткнуть за пояс всех своих предшественников: ни один настроенщик – ни до него, ни после – не прилагал столь серьезных усилий по расширению империи LoveStar.

Рагнар проводил ежеквартальные встречи, на которых обсуждал положение дел с Ямагути и Лавстаром. В этот раз он был настроен серьезно. Встреча была посвящена возможностям роста корпорации, или, точнее, уменьшению этих возможностей. Лавстар и Ямагути зашли в зал заседаний. На Ямагути были врачебный халат и старые тренировочные брюки; Рагнар ухмыльнулся и похвалил ее «бесформенный лук», и она зарычала в ответ. Он тут же принял серьезный, едва ли не похоронный вид и стал выводить на проектор графики, диаграммы и слайды:

– У меня хорошие новости по бесам, ревушкам и информаторам. Эти системы работают отлично, они достигли значительных результатов и обещают быть столь же успешными в ближайшем будущем. Отдел масс-медиа процветает благодаря большему доступу к нашим продуктам, а компания LoveDeath, как вам известно, вышла на свою максимальную нагрузку. Мы принимаем в работу все то, что нам поставляет смерть, и для настроенщиков работы уже не остается, особенно после того, как медицинские ведомства Европейского союза и Африканского союза наложили запрет на старый метод погребения. С другой стороны, должен признать, что результаты нового исследования iStar среди подобранных идеальных пар очень тревожат. Впаривание имеет более серьезные побочные эффекты, чем мы себе представляли. К сожалению, подобранные пары оказываются практически невосприимчивыми к действиям iStar. Им почти невозможно что-либо продать, поскольку они ни в чем не нуждаются. Положение хуже, чем в парах близнецов, имеющих схожие интересы, и хуже, чем в целевой группе монахов и целевой группе хиппи. Идеальные пары смотрят друг другу в глаза, собирают чернику и гуляют по пляжам. Они даже линзы надевают с неохотой. Им достаточно просто видеть друг друга. Продажи товаров и услуг в районах с высокой плотностью впаренных рухнули, и это не считая того, что стали увольняться нашедшие пару работники розничной торговли. В этих районах также обвалился рынок ревунов и ревушек, а собранные о впаренных данные утратили всякую ценность. Мы проверили обратную связь на рекламу автомобилей, построенную на сексуальных образах, среди недавно впаренного населения. Ее не было. Мы изучили реакцию на вопрос «Вы недовольны своей внешностью?» среди сорокалетних впаренных женщин в весовой категории 100–120 кг. Реакции не было. Мы изучили зону интересов «Любимый человек». Спросили, каким бы респонденты хотели видеть любимого человека. Ответ: таким, какой он есть. «Если бы вы могли что-то в нем изменить, что бы вы изменили?» Ничего – ответили 97,9 %. Если будет продолжаться то, что мы видим сейчас, мировая экономическая система рухнет. Даже если какая-то часть человечества останется без пары вследствие чьей-то преждевременной смерти или гибели от голода в некоторых частях света, все равно эффект от «ВПаре» – как от опиума! Я должен спросить: не стоит ли поднять минимальный возраст впаривания? Есть ли смысл рассчитывать пары настолько идеально? На верном ли мы пути? Вы должны осознать, что наши приоритеты оказались искажены! Может так быть, что счастье – это как раз путь к гибели? Что вы собираетесь с этим делать?

Лавстар немного помолчал, а потом ответил коротко и резко:

– Ничего.

– Ничего? – повторил Рагнар.

– Да.

– Что вы хотите сказать? Надо же что-то сделать!

– Нет. Мы будем ждать.

– Чего?

– Мы будем ждать результатов поиска.

– Какого поиска? – спросил Рагнар и навострил уши.

– Не рассказывайте ему! – воскликнула Ямагути и решительно посмотрела на Лавстара. – Не рассказывайте, почему мы ждем!

Рагнар уставился на Лавстара, а тот немного подумал и произнес:

– LoveGod.

– LoveGod?

Ямагути сжала кулаки под столешницей, но тут Лавстар повернулся к ней:

– Ямагути, расскажите Рагнару про проект LoveGod, ему же все равно придется рано или поздно узнать о нем.

– Я не понимаю, что вы задумали, – сказал Рагнар с растерянным видом.

– Грядет нечто великолепное. Мы еще не знаем, что это, но до той поры мы не собираемся предпринимать никаких радикальных действий.

С этими словами Лавстар вышел из зала заседаний, а Ямагути нехотя стала рассказывать Рагнару о проекте.

Теперь Рагнар видел LoveGod во сне и наяву. Он перестал следить за повседневным настроением, развитием моды, дизайна, брендов, упаковок, слоганов и лозунгов, потому что в сравнении с возможностями, которые крылись в LoveGod, все это меркло.

Наконец Рагнар уже не мог сдержаться. Он внутренне взбодрился. Заказал себе комплименты тут и там, начистил ботинки, вычистил зубы и оделся по новейшей моде: бесформенные ботинки, бесформенные джинсы, бесформенная футболка в том же стиле от того же производителя. Тщательно небрежная прическа. Он записался на встречу с Лавстаром и, когда вошел к тому в кабинет, прямо-таки излучал уверенность.

– У меня есть определенные идеи насчет LoveGod, – сказал он.

– Дорогой Рагнар, еще слишком рано готовить планы работы с настроением. Я думал, что достаточно ясно это проговорил, – ответил Лавстар. – Мы дадим вам знать, когда проект будет готов…

– Но я тут думал насчет этого всего, насчет молитв. И того, что они все направлены в одну точку. Что вы собираетесь делать в этой точке, если найдете ее?

– Мы еще не решили, – сказал Лавстар. – Мы не можем ничего решить, пока не узнаем, где она и что собой представляет.

В последние полгода Лавстар мало чем занимался, кроме как воображал себе, куда же могут приходить молитвы мира. Он представлял себе какое-то существо, пирамиду, башню, камень, святилище, гору, дворец, лес, источник, озеро… Он уже успел представить себе это все, но неизвестное место преследовало его во сне и наяву. Во всех снах он стоял посреди пустыни, не отбрасывая тени.

– Но вы все-таки предполагаете, что они все приводят в одну точку? – переспросил Рагнар.

– Все указывает на это.

– Тогда молитвы должны там и храниться, разве нет?

– Стоит ожидать.

– И если мы найдем это место, мы сможем их прочитать?

– Это не исключено, но можно ли вас попросить…

Рагнар перебил его:

– Только вообразите, какое это будет золотое дно для iStar. Мы сможем попасть каждому человеку точно в сердце. У нас будет прямой доступ к мечтам, упованиям, потайным желаниям!

– Нам нужно продвигаться с большой осторожностью, и это по меньшей мере, – возразил Лавстар решительно.

– …А если мы сможем и отправлять молитвы в эту точку, то тем самым подключимся к естественной, встроенной системе связи? Ведь так?

Лавстар начинал терять терпение. Это было уже совершенно очевидно.

Рагнар заговорил быстрее. Таким Лавстар его еще не видел.

– Можете ли вы вообразить, насколько ценную систему мы можем заполучить в свои руки? Без проводов, без приемников, со встроенной прямой маршрутизацией. Представьте себе, вы голодны. Вы закрываете глаза и молитесь: «Боже милостивый, я хочу пиццу с ветчиной и ананасами». Мы принимаем это сообщение и связываемся, например, с «Доминос», и если вы скажете «аминь», то ваш заказ будет подтвержден. И пицца уже летит к вам! Легче не бывает! Говоря технически, сейчас iStar в состоянии работать только с примитивны ми биологическими рефлексами. Мы можем заставить человека прореветь сообщение, извиваться в судорогах или плакать, но это просто рефлексы, без связи с душой. Когда ревушка плачет, она ведь не плачет по-настоящему. Если мы сорвем завесу с этой технологии, мы наверняка сможем отправлять рекламу глубже. Вы не думали об этом? Вообразите: если бы мы могли каким-то образом отправлять ответные сообщения, пересылать людям откровения, озарения, чувства! Говорить с сердцами, словно трубный глас с небес! Обращаться напрямую к совести. Представьте, сколько нам заплатят компании за уколы совести! Если вы будете чувствовать укол совести каждый раз, когда проходите мимо товара и не покупаете!

Лавстар с ужасом смотрел на Рагнара и видел, как тот все больше распаляется. Лавстар не спал уже неделю, пытаясь отогнать похожие мысли. Он подавлял их, надеясь, что они иссохнут, исчезнут на ветру, – но идеи не умирают. Кому, как не ему, это знать. Теперь они все проросли в голове у Рагнара, и он стал не похож на себя. Обычно он был живой и веселый, но теперь он стал другим. Он был под кайфом от идеи.

– Вы меня слушаете? – спросил Рагнар, запинаясь. – Что-то не так?

– Все так, – ответил Лавстар, глядя на него немигающим взглядом.

– Смотрите, – продолжал Рагнар. – Это, конечно же, не только бизнес. Мы будем и помогать людям. Например, вы столкнулись с людьми, которые хотят на вас напасть. Тогда вы отправляете молитву: «Милостивый LoveGod, помоги. На меня хотят наброситься четверо страшных людей!» – Рагнар настолько вжился в свой рассказ, что изобразил, как его окружают, упал на колени и стал притворно молиться:

– Милостивый LoveGod, помоги. На меня сейчас НАПАДУТ ЧЕТВЕРО СТРАШНЫХ ЛЮДЕЙ!!

– Милостивый LoveGod?

– Да все равно как к нему будут обращаться. Ведь все молитвы прилетают в одну точку, так? Неважно, что говорить: милостивый Боже, Буддочка, Аллахчик! Можно вообще сразу говорить: «Милостивый Лавстар, спаси меня!» И что произойдет? Послание отправится прямо к Ангелам! И Ангелы придут на помощь!!

– К Ангелам?

– Да, соберем спецподразделения и назовем Ангелами. Те, кто подписан на услуги LoveGod, смогут вызывать на помощь Ангелов, а остальным придется звонить в полицию или молиться о спасении Богу.

– А им мы не должны помогать?

– Те, которые не являются подписчиками, вынуждены будут уповать на Бога или на полицию, если успеют дозвониться по номеру 112. Иначе мы не сможем финансировать Ангелов.

– Подписчиками?!

– Те, кому разрешается молиться, – это наши подписчики.

– Но ведь молиться могут все.

– Ничего не бывает за просто так! Вы думаете, что за средневековые соборы никто не платил? Собор Святого Петра дожил до наших дней, а построен он на индульгенции! Господь мог бы низвергнуть его – но не стал. Громадина, построенная в годы несчастий и голода. Мы сделаем то, что до нас делала церковь. Мы создадим настроение вокруг того, что принимает молитвы, и простимулируем людей молиться.

Лавстар смотрел на Рагнара с ужасом. Все, что тот рассказывал, было трудно охватить умом. Лавстар никогда еще не видел, чтобы настроенщик ушел в идеи так глубоко. Рагнар был тяжело болен. Все, о чем он упоминал, было прямым выводом из идеи LoveGod. И это должно было с неизбежностью произойти, как только они найдут то место, куда уходят молитвы. Идею не остановит ничто, и ничто не помешает вероятному воплотиться в жизнь.

– А… Бог? – прошептал Лавстар. – Как же он?

– Он выиграет больше всех. Мы укрепим его имидж. У него будет безумный рост по всей системе. Тут речь идет о миллиардах посещений в сутки. Как в старые времена, когда его выносила на руках Церковь. Она трудилась на него тысячелетиями. Но потом пришла наука и взяла власть, и Церковь уже не могла обеспечить ему популярность. Но LoveGod объединит науку и Бога. И у нас будет не только вот эта одна маленькая целевая группа, которая верит во все: бога, Элвиса, эльфов, инопланетян, – а еще и все те, кого в свое время наука выгнала из Церкви. Мы найдем это место, вывезем того, кто слушает молитвы, сюда на север и сделаем его знаменитым. Это нам под силу! И выиграют все! Выиграет он, выиграем мы, выиграют подписчики, и все будут счастливы!

Лавстар это предвидел. Было очевидно, что, как только точка приема молитв найдется, можно будет подумать о том, как перенести ее к себе. Тогда все сойдется в одном месте: LoveDeath, средоточие смерти, «ВПаре», средоточие любви, и LoveGod, средоточие всего.

А Рагнар считал на пальцах:

– Тогда у нас будет LoveDeath, средоточие смерти. Будет «ВПаре», средоточие любви. А еще и LoveGod! Любовь, Смерть и Бог в одном месте! Всё в одном месте! Вы о чем-нибудь подобном слыхали? Сюда будут приезжать миллиарды людей в год. Человечество всей земли объединится: подбор любимого с помощью «ВПаре», запуск тела с помощью LoveDeath, а теперь еще и прямая связь с LoveGod. Это будет уже LoveWorld? Целый мир. Земля. LoveWorld. Будет великолепно. Правда?

Рагнар ждал какой-то реакции, но Лавстар лишился дара речи. Обычно он сам был в роли того, кто говорит подобные вещи. Обычно он сам был рабом идеи. Но сейчас он просто взглянул на Рагнара и вежливо его поблагодарил:

– Спасибо вам, – произнес он максимально официальным тоном. – Я дам вам знать, когда мы будем готовы применить ваши идеи на пользу общему делу.

– Но разве это не прекрасно? – снова спросил Рагнар. – Разве это не восхитительно?

Лавстар знал, что состояние Рагнара опасно. Слишком тепло принять идеи Рагнара сейчас – все равно что подлить масла в огонь. И отказать ему – тоже все равно что подлить масла в огонь. Рагнар взорвется в обоих случаях. С этим ничего не сделаешь. Даже если взять ружье и пустить Рагнару пулю между глаз, идея вытечет через пулевое отверстие. Она найдет себе другого человека и заставит его войти уверенными шагами в кабинет и сказать: «Извините, Лавстар, у меня тут есть некоторые идеи насчет LoveGod…».

– Мы остаемся на связи, Рагнар, – сказал Лавстар. – Ты предлагаешь интересные вещи.

Рагнар с непроницаемым видом медленно пошел к выходу. Похоже, он ожидал более сильной реакции. Его глаза блестели, зрачки расширились и закрыли радужки. Лавстар знал эти признаки. Оставалось только задать один вопрос.

– Извините, Рагнар. Можно задать вам один вопрос напоследок?

– Да.

– Зачем? – спросил Лавстар.

– Зачем? – переспросил тот.

– Да, зачем это нужно делать? Ради чего? – пояснил Лавстар. – В чем смысл?

Рагнар смотрел на него с изумлением. Ответ не мог быть очевиднее:

– Нужно, и всё тут!

– А как вы думаете, каков он из себя? Кто это принимает все молитвы? Что он с ними делает?

– Вы молитесь о чем-то: об урожае, долголетии, любви, счастье, везении, благосостоянии, удаче. Существует спрос на то, что нельзя купить за деньги. И если он там прислушивается к молитвам, он может и увеличить предложение: больше солнца и дождя, выше урожайность, плодородие – а значит, клиент доволен, и в результате будет больше верующих и больше молитв.

– А почему тогда все равно бывают голод и неурожай?

– Все молитвы идут в одну точку. Значит, Бог, вероятно, всего один. Очевидно, существует дефицит богов. Было бы их двое, они бы конкурировали за молитвы. Если бы люди могли отправлять молитвы еще кому-то, то этот был бы вынужден улучшать качество обслуживания, увеличивать предложение благ земных. Правда же? У него ведь должна быть какая-то цель, правда?

– Я понимаю, – ответил Лавстар и стал смотреть в окно немигающим взглядом. Рагнар болен гораздо сильнее, чем он себе представлял. – Значит, не хватает еще одного Бога?

Настроенщик Рагнар посмотрел на него лихорадочно блестящими глазами.

– Я считаю, что вы и есть Бог.

Светлячок

«Я считаю, что вы и есть Бог», – сказал Рагнар, и в этот момент Лавстар пробудился от сна. Он сидел в кабинете и ждал. Он больше ничего не мог, только ждать. Он лег на диван и стал смотреть в потолок. Он снова сел за стол и начал рисовать. Откинулся на стуле и стал решать примеры в уме. Было уже поздно останавливать поиск, ведь где-то там, в ночи, идея уже нашла своего человека. Он приставил наблюдение за Рагнаром и пытался следить за всеми его передвижениями, всеми документами и сообщениями.

Временами его начинало так трясти, что ноги уже не держали, а руки не хотели писать. Тогда он усаживался на мягкий диван и отдыхал глазами, разглядывая озеро в индийских джунглях. В подлеске росли папоротники. Из воды вырастали белые кувшинки. Проплыла лягушка – над водой виднелись только глаза. Листва приглушала солнечный свет, получался идеальный уровень освещения: не приходилось ни щуриться, ни вглядываться в тени. Он дышал, слушал жужжание мух и успокаивал свое зрение в прозрачной воде.

– Где вы? – спросил женский голос вдали. Это была Ямагути.

Он отправил ей координаты.

– А тут хорошо, – сказала она.

– А где вы? – спросил Лавстар.

– Я в светлячке.

И действительно, над поверхностью воды промелькнул светлячок.

– Да, но где вы? – переспросил он.

– Рядом с тобой, – ответила она. Он почувствовал, как кто-то садится с ним рядом и кладет руку в его ладонь. Рука была изящная, хорошо знакомая.

– Мне кажется, мы теряем контроль над Отделом настроения, – сказал Лавстар. Он наблюдал, как с листа падают капли, оставляя на поверхности воды круги.

– Я же предупреждала тебя насчет iStar, – сказала Ямагути.

– Без них мы бы так не выросли, – возразил Лавстар. – Верное настроение превращает все в золото.

– Они хотят превратить в механизм каждую мысль, которая приходит в голову нам, Отделу бабочек, не пропускают ни одной. Они не видят красоты самой мысли.

Светлячок сел на кувшинку.

– Почему они такие? – спросил Лавстар. – Рагнар – философ, как он так переменился за столь короткое время?

– Объяснение лежит в биологии, – ответила Ямагути.

– Ты все объясняешь биологией.

– Они живут в мертвом цикле. Ты заставляешь их мозги производить поверхность, упаковку, и если они не берегут себя, то в конце концов их внутренний мир сливается с внешним. Поверхностное превращается в глубинное. Понимаешь, о чем я? Обертка становится внутренней сутью. Пустота становится наполнением. Мозгу не хватает чего-то, а чего – он не знает, и он начинает работать в режиме голодающего: мысль желает того же, что и тело, и тогда мозг начинает сгорать.

На гниющий пень вскарабкалась серая черепаха. Лавстар некоторое время помолчал; они все так же держались за руки.

– Ты умная, – сказал наконец Лавстар. – Ты же с самого начала не выносишь iStar.

На дерево сел попугай. В кронах деревьев жужжал жук.

– Мы можем остановить LoveGod? – спросил Лавстар. – Можем притвориться, что нам это вообще не приходило в голову?

– А ты как думаешь? – спросила Ямагути.

– Если мы прекратим, поиск наверняка продолжит кто-то другой.

Нырнула в воду лягушка. Вдалеке послышался гул.

– Нам пора уходить. Приехали бульдозеры.

– Какие еще бульдозеры?

– Бокситы. Под этим лесом и озером лежит слой бокситов 20 метров толщиной.

– И мы не можем это остановить?

– LoveDeath обновляет флот. Для этого нужно добывать бокситы.

Лавстар взглянул на озеро, на котором так часто отдыхал его взгляд.

– Я отменю заказ на бокситы, – сказал он.

– Это не поможет, – возразила Ямагути. – Тогда их закупит кто-то еще. iStar уже сделала фотосъемку этого места, и она сохранится в головном компьютере корпорации. По крайней мере, поверхность.

Они переключили зрение на кабинет. Ямагути все еще держала его за руку. Лавстар положил ей голову на плечо.

– Что будешь делать с Рагнаром? – спросила она. – Что за идеи овладели им?

– Неважно, – ответил Лавстар. – Я попробую его взорвать. Я переведу его в LoveDeath.

– Он не взорвется, – сказала Ямагути, – он уйдет.

– Не уйдет. Мне придется его взорвать.

Взорвать настроенщика

– Хочешь отправить меня в LoveDeath, господин мой? – переспросил Рагнар, когда Лавстар сообщил ему эту новость. Он не изменился в лице, но голос у него подрагивал.

– Я временно назначаю вас руководителем Отдела настроения в компании LoveDeath, и не называйте меня господином.

– Благодарю за оказанное доверие, но разве мои способности не лучше пригодятся корпорации в iStar, нашем главном подразделении по настроению, или… в LoveGod?

– Вы возьмете на себя Отдел настроения в LoveDeath и будете там заниматься тем, что умеете лучше всего.

– Прости, господин Лавстар, но ты ведь понимаешь, что компании LoveDeath не нужен настроенщик моего уровня? Как руководитель iStar я имею абсолютно полное представление о настроенческой работе всей корпорации и готов поклясться, что в LoveDeath серьезному настроенщику нечего делать. Имидж проекта железобетонный. Никаких вызовов. Поверь мне, расходы на то, чтобы достучаться до той горстки, которая по какой-то причине не выбрала LoveDeath, не оправдаются.

– Найдете себе, чем заняться. Больше об этом ни слова.

За спиной Рагнара показался Иванов, взял его и отвел вниз, в офисы LoveDeath, в маленький пыльный кабинет. Там он сидел и пытался взять себя в руки. Его окружала мебель, так страшно отставшая от моды, что с каждой минутой, проведенной среди этого ужаса, ему все больше казалось, что еще чуть-чуть – и он перестанет быть самим собой. Он оказался вдали от того блеска, который окружал «ВПаре», вдали от беспроводных новинок, на глаза не попадались симпатичные люди, далеко позади остались костюмы и секс, девочки и быстрые машины. Отдел настроения в LoveDeath был по большей части автоматизирован и компьютеризирован, а те немногие, кто там работал, успели настолько выгореть, что проводили мозговые штурмы, даже когда им нужно было всего лишь написать стандартное свидетельство о смерти. Рагнару казалось, будто он попал в дом призрения, когда он сидел с этими недоумками за круглым столом и обдумывал, какую новую игрушку будет дарить детям кролик Некроля.

Настроенщикам лучше всего жилось на высокой скорости, среди новинок, в стимулирующей среде и на фоне спуртов роста, а в LoveDeath царили стабильность и спокойствие. В компании все было как на верфи в Гданьске, на таможенном посту или на электростанции, и Рагнар не знал, как убить время. Вокруг него мерцали старые экраны, на которых бесконечно повторялись кадры давно ушедшего настроения первых золотых лет. Они все время показывали первые запуски и тех давно забытых звезд. Это, как говорили в iStar, было настроение смерти.

Но несмотря ни на что на следующей встрече с Лавстаром Рагнару удавалось сохранять спокойный и смиренный вид. Он чувствовал себя униженным, но старался этого не показывать.

– Я понимаю, господин мой, – сказал он. – Ты испытываешь меня. Ты проверяешь, каков я на самом деле, прежде чем сделать меня своей правой рукой. Ты запираешь мои идеи внутри, чтобы они слились в атомное ядро, которое ты потом расколешь и высвободишь из-под спуда, когда LoveGod воплотится в жизнь.

Лавстар стал уклоняться от встреч и наблюдать за Рагнаром на расстоянии. Он радовался, глядя, как у того проявлялось все больше тиков и подергиваний, как его настроение скакало то вверх, то вниз; иногда Рагнар сидел, как будто оглушенный, а потом взрывался яростью, а через полчаса – бурно радовался. Идея, похоже, пыталась вырваться у него из головы и забрать с собой его рассудок. Но в конце концов, когда Рагнар уже был вроде бы готов лопнуть, когда его голова грозила взорваться, он вдруг собрался, выпрямился на стуле и стал смотреть, как будто с тоской в глазах, на то, как в воздух одна за другой запускаются ракеты. Но Лавстар, конечно, не мог видеть, что происходило в его беспроводной голове. Он не видел плана, который стал готовить Рагнар.

Однажды Иванов позвонил Лавстару и попросил его поскорее зайти в LoveDeath. Лавстар поспешил к нему, надеясь всей душой, что Рагнар наконец взорвался, но все оказалось наоборот. Рагнар выглядел как никогда хорошо. Он сидел в зале заседаний, ожидая Лавстара. Вокруг стучали молотки – это рабочие демонтировали старую обстановку.

– Ну что ж, Рагнар, расскажи ему про план, – сказал Иванов торжествующе, потирая руки от волнения.

Рагнар встал и откашлялся.

– Выжать еще больше настроения из LoveDeath тяжело, – начал он. – Я не могу продемонстрировать никаких успехов в маркетинге, да это и невозможно при обычном режиме работы. LoveDeath не растет, потому что производительность смерти нельзя увеличить, не портя нам имидж.

– Ха-ха! – заржал Иванов. Он был очень напряжен.

– Смерть производит продукт в своем темпе, – продолжал Рагнар. – Единственные реальные задачи в этой сфере – это снижение затрат и повышение эффективности, но это задача экономистов и инженеров. Не настроенщиков. Но когда я на прошлой неделе сидел и смотрел, как в космос взмывают ракеты, одна за другой, я задумался обо всех тех неоформленных заказах, которые бесцельно летают по орбите и путаются у всех под ногами, – и тут мне пришла идея.

Рагнар сделал глубокий вдох, развел руки в стороны и вострубил с пророческой убежденностью:

– Праздник Миллиона Звезд! Мы запустим в небо сто миллионов тел! сто миллионов тел образуют кольцо Сатурна вокруг нашей планеты! Зачистим кладбища мира! Приобретем самую дорогую землю в мегаполисах! Застроим эти участки И СДЕЛАЕМ ЗВЕЗДОПАД ИЗ СТА МИЛЛИОНОВ ЗВЕЗД!

Лавстар не стал больше слушать. Он отправил свое зрение и слух прочь, с нетерпением ища отдыха, но его глаза нигде не могли найти то самое лесное озеро. По старым координатам, насколько хватало глаз, виднелись только красно-бурые отвалы глины, колеи от колес и гниющие останки растений. В уши лезли только грохот дорожного движения, гомон человеческих сборищ и вопящие толпы на стадионах. Он пытался прорваться дальше, но его встречали либо темнота, либо слепящий солнечный свет, либо оглушительный шум. Время от времени Лавстар возвращался в собственную голову, и, когда он увидел, что Рагнар наконец замолчал, он спросил Иванова:

– Вы с этим согласны?

– Мне кажется, это блестящая идея! – ответил Иванов.

В дверь зала заседаний постучала наголо бритая женщина в бесформенном врачебном халате и зеленых очках.

– Простите, – сказал Иванов, – это дизайнер помещений. Все согласны, верно?

Лавстар кивнул, Иванов выпорхнул вслед за дизайнером и оставил их в зале вдвоем. Настроенщику Рагнару удалось невозможное. Он перевернул положение в свою пользу: теперь весь аппарат LoveDeath вращался вокруг него и одновременно вокруг iStar.

– Продолжайте работу, – сказал Лавстар. – Консультируйтесь с Ивановым. Я этим вопросом больше не занимаюсь.

Он встал и направился к выходу, но тут Рагнар прошептал ему в спину:

– И восстанут мертвые!

Лавстар резко обернулся к нему.

Рагнар странно улыбнулся, посмотрел воспаленным взглядом прямо в глаза Лавстару и зашептал:

– Когда ты найдешь это место, когда ты найдешь Бога, когда ты станешь Богом, мы запустим трупы в атмосферу, и они сгорят к Празднику Миллиона Звезд.

Тогда на земле не останется больше смерти. Она очистится от мертвечины и гниения. Все как было сказано о пришествии спасителя: «будет воскресение мертвых, праведных и неправедных».

Лавстар угрожающе пошел на него и прошипел сквозь стиснутые зубы:

– Оставь меня в покое! Вон!!!

– Понимаю, – ответил Рагнар, – тебе нужно время привыкнуть…

Рагнар знал свое дело. Вокруг LoveDeath стала создаваться новая и неожиданная атмосфера. Рагнар был и мозговым центром Праздника Миллиона Звезд, и его рупором. Волшебник Рагнар стал вездесущим – настроенщик, который сменил профессию и стал образцом для лидеров и руководителей по всему миру: «Риск оправдан: примите унижение – и увидите, кто вы на самом деле».

Лавстар открыл «Ньюсуик». Заголовок гласил: «Впереди праздник звезд!»

Праздник Миллиона Звезд от компании LoveDeath станет величайшим шоу всех времен!

Рагнар О. Карлссон (37 лет), глава отдела настроения LoveDeath, задумал этот праздник еще несколько лет назад и согласился покинуть завидную должность директора iStar и перейти в LoveDeath, чтобы дальше развивать эту идею. Сто миллионов тел образуют собой кольцо вокруг всей планеты, и в одно мгновение к земле устремятся сто миллионов звезд. Стоит ожидать, что это будет величайшее зрелище, которое когда-либо видел человек.

– На планете с одной стороны день, а с другой ночь. Праздник будет следовать за солнцем по часовым поясам?

– В этом нет необходимости. Сияние будет настолько мощным, что по всей планете станет светло, как днем, не в последнюю очередь из-за того, что на покойных будут более толстые скафандры для сгорания, чем обычно.

Лавстар отбросил журнал и включил CNN [целевая подгруппа: женщины/высшее/45+]. На экране была темноволосая дикторша, которая задавала каверзный вопрос:

– Вы упомянули «Ньюсуику», что скафандры станут толще. Разве люди не будут казаться в них толстыми?

– Ничего подобного. Мы потом вам дадим примерить (смех). Дизайн великолепный, и мы особенно позаботимся о том, чтобы люди в свои последние мгновения не выглядели смешно. Мы используем специальные керамические волокна, так что «тела миллиона звезд» будут гореть не двадцать секунд, а примерно четыре минуты.

Лавстар переключил на BBC World [целевая подгруппа: мужчины/МБА или степень/35+]:

– Вы были директором и считались, несмотря на молодость, одним из самых влиятельных настроенщиков нашего времени, после самого Лавстара, конечно. Почему вы пошли на понижение в LoveDeath?

– Некоторые считают, что меня этим унизили, но компании LoveDeath было нужно больше настроения. Я сам попросил перевести меня. Это часть более крупной задачи, – отвечал он, глядя прямо в камеру. – Это часть намного более крупной задачи.

– Когда нам ожидать Праздника Миллиона Звезд?

Лавстар выключил эту трансляцию и включил шведское национальное радио, где шло ток-шоу для целевой группы любителей искусства и культуры:

– Я всегда был по натуре художником, и я смотрю на искусство и работу настроенщиков как на единое целое. Наши небоскребы в мегаполисах – это почти что скульптуры, их архитектура полностью органическая, ведь образцы для нее нашлись в природе. Многие искусствоведы уже стали рассматривать Праздник Миллиона Звезд как концептуальное произведение искусства. Само по себе создание кольца, как у Сатурна, – уже величайшее произведение экоискусства в истории человечества. И, конечно, мы приближаем смерть к людям.

– Но у вас нет четкого расписания?

– Понятно, что пока мы не можем назвать конкретную дату падения звезд. Нужно принять во внимание много вещей. Должен быть хороший прогноз погоды: без ураганов, проливных дождей и подобного. Но поверьте, Праздник Миллиона Звезд не пройдет незамеченным ни для кого.

– Как вы это обеспечите?

– В этот момент мы активируем центры речи у всех беспроводных людей. Я знаю, что это спорный вопрос, но контракты это разрешают в исключительных ситуациях, а мы уверены, что никто на Земле не захочет пропустить это событие. Когда праздник начнется, все люди до последнего заговорят в один голос. Хотя на самом деле мир и не нужно будет предупреждать. Небеса всегда рядом.

Лавовое поле

Шли месяцы, Рагнар становился все заметнее, а Лавстару никак не удавалось его остановить. Его лицо было повсюду. Небоскребы строились, мертвецов запускали в «пояс миллиона звезд», а Иванов то и дело нахваливал Рагнара. «Прекрасный парень наш Рагнар! Чтоб мне провалиться, если это не твой преемник!» – говорил он Лавстару.

Однажды Рагнар попросил Лавстара и Ямагути спуститься к нему в офис LoveDeath. Их там встретил Иванов. Его было не узнать: вместо старого костюма на нем была невразумительная комбинация из чего попало. Увидев кабинет, недавно обставленный по той же «бесформенной моде», Ямагути выругалась. Из стен торчали провода и трубы, которые служили только одной цели – подчеркнуть, как здесь все бесстильно и натурально. На стенах висели фотографии и чертежи строящихся небоскребов компании: Буэнос-Айрес, Гонконг, Петербург, Рим…

– Рагнар собирается объявить новую кампанию LoveDeath, – сказал Иванов. – Предупреждаю. Она немного переходит границы дозволенного, но ведь мир с каждым днем становится все жестче, а это значит, что нужно заходить дальше. Рагнар, пожалуйста, начинайте.

– Добрый день, – сказал Рагнар и подобострастно кивнул Лавстару. – Праздник Миллиона Звезд полностью подготовлен и ждет своего часа. Но, как вы знаете, не все партнеры компании LoveDeath оплатили счета в срок. За последний квартал наше подразделение добилось лишь 17-процентной прибыли, то есть чуть меньше 9980 миллиардов. У нас остается слишком много не оплаченных требований. Объяснений этому может быть много. Например, мы не стали выселять одиноких вдов со съемных квартир, и это решение, на мой взгляд, стоило нам больших проблем. Кроме того, нам доставляет трудности контрабанда. В наши офисы по всему миру подбрасывают тела бездомных и нищих, и чаще всего мы разрешаем отправлять их в космос вместе с прочими, и особенно с тех пор, как мы стали собирать «пояс миллиона звезд». Я считаю, что пришло время занять более жесткую позицию. Люди уже принимают LoveDeath как должное.

Лавстар, казалось, даже не слушал. Он рисовал на листе бумаги какие-то узоры.

– Вы же не собираетесь снова разрешить погребения? – спросила Ямагути, не скрывая отвращения.

– Нет, – ответил Рагнар. – Вот видео к следующей кампании, – продолжил он и запустил рекламный ролик.

В его первой сцене огромные желтые грузовики ехали вереницей по песчаной пустоши и потом по проселку через лавовое поле Оудаудахрёйн. На вид была осень, все серое, на земле иней. Картинка была размытая, словно транслировалась через чумную видеомуху. Грузовики проехали мимо заборов и перекрестков, пересекли ручеек, питавший ледниковое озерцо, и стали забираться на крутой склон. И тут впервые стало видно, что они везут. Ямагути, увидев, что лежит в грузовиках, побледнела.

– Это невыносимо! Пожалуйста, отключите! – Она зажмурилась и еще раз вскрикнула: – Выключите!

Иванов улыбнулся:

– Я же говорил, что новая кампания заходит далеко.

– А что такого? – спросил Рагнар. – Мертвые есть мертвые.

Чумная муха летела вслед за колонной грузовиков через лавовое поле, под дождем и градом, и теперь их груз был все время на виду, а когда грузовик наезжал на бугор, груз подскакивал, и в воздух взлетали обмякшие руки и ноги.

– Смотрите! Там что-то упало!

С грузовика действительно что-то упало. Оно лежало в рытвине от колес, голое и мертвенно-белое, а грузовики, не сбавляя хода, неслись дальше и вдавливали его в грунт дороги. На валуны рядом стали садиться вороны, ожидая, когда смогут урвать кусок плоти.

– Стойте! – закричала Ямагути. – Это настоящие кадры? Это настоящие трупы?

Колонна ехала дальше и наконец встала на краю кальдеры Вити – Пекла, что у озера Эскьюватн. Там грузовики стали по одному подъезжать задом к обрыву и сбрасывать свой груз в кипящую сернистую жижу.

– А где туристы? Где купающиеся в озере?

Грузовики все подъезжали, они сбрасывали все новые и новые тела, и те тонули сразу или недолго держались на поверхности, но кое-где из жижи оставались торчать руки, ноги и головы с разинутыми ртами.

Ямагути побелела.

– Это самое ужасное, что я видела в жизни! Это подлинные кадры, Рагнар? Я требую ответа. Это подлинные кадры?

– Мне очень нравится, – сказал Рагнар, и его глаза заблестели.

Теперь грузовики на экране ехали по склону черной волнистой горы. Промелькнул общий план, и стало понятно, что это вулкан Гекла. На вершине был пробит кратер, и в нем, как в ране, бурлила и набухала красная лава. Здесь повторилась та же сцена. Грузовики сбрасывали безжизненный груз в кипящую лаву, а поверх шел текст:

Безбилетники отправятся в пекло!

LoveDeath!

– И вы хотите это показывать людям? – спросила Ямагути.

Иванов улыбнулся.

– Я же говорил, задумка шокирующая! Видели бы вы свое лицо.

Рагнар посмотрел на Ямагути как на дурочку:

– Это не для всех! Это чтобы показать целевым группам неграмотных, глупых и нищих, что нет смысла подбрасывать нам тела в надежде, что они тоже попадут на небеса. Нет смысла свозить сюда всякое отребье и считать, что, умерев на нашем острове, покойник автоматически отправится на орбиту. Вот как мы будем поступать с безбилетниками! Прямо в Пекло. Добро пожаловать в ад!

– Что же это значит? – вскрикнула Ямагути. – Лавстар! Что вы сидите – сделайте что-нибудь!

Лавстар не отвечал. Он только смотрел по очереди то на Рагнара, то на Иванова, понимая, что сделать ничего нельзя.

– Что это за сантименты? – спросил Рагнар. – Лавстар ведь сам придумал кампанию «Гниющая мать». Для своего времени это был такой же шок! Я видел ролик, когда был маленький. Он сильно воздействовал на людей. Мы тогда как раз только что похоронили бабушку. И мы, дети, с плачем умоляли родителей отправить старушку на орбиту. Но, конечно, так не вышло. Запуски от LoveDeath были тогда еще дорогие, стоили как «Феррари».

– Кто сделал этот ролик? – спросил Лавстар.

– Как я уже сказал, тела были просто подброшены и лежали на улице, и муха…

– Так это подлинные кадры? – спросил Иванов.

– Это просто отбросы, их оставили на улице, трупный материал всего за несколько дней. Мы сами никого не убивали, а эти бы все равно сгнили так или иначе за это время… – сказал Рагнар и пожал плечами.

Лавстар встал из-за стола.

– Все вон, а Рагнару – остаться! – прорычал он.

Ямагути и Иванов выскользнули из кабинета.

Рагнар не дал себя сбить с толку и решительно подошел к Лавстару.

– Тебе бы стоило привыкнуть! – прошептал он. – Ведь было предсказано: восстанут мертвые! Если ты только захочешь, ты сможешь сделать мир совершенным. Мы должны как следует за него взяться, я тебе нужен: ты стареешь и теряешь хватку, ты один не справишься. Что такое любовь, если нет смерти? Что такое рай, если нет ада? А? Что такое Бог, если нет Дьявола, Лавстар? Ты не получишь Бога, не устроив ада. Иначе ты не сможешь полностью завладеть людьми. Либо ты построишь им ад, либо они его устроят сами. У тебя нет выбора. Этот ролик пойдет в дело!

– Да ты с ума сошел!

Лавстар взял Рагнара за воротник, но тот вывернулся и схватил его за запястье с такой силой, что у него побелели костяшки. Рагнар был моложе и сильнее, теперь он смотрел Лавстару прямо в глаза.

– Сейчас мы полностью контролируем смерть, – сказал он и надавил сильнее. – Старый способ похорон больше не предлагается. Любовь тоже принадлежит нам, но с ней есть проблема. Любовь подтачивает наши корни. Так давай воспользуемся LoveGod, будем впаривать людей друг другу с меньшей точностью и предотвратим падение потребления. Те, кто станет разводиться, будут навечно терять право на LoveDeath и отправятся в ад. То же самое касается тех, кто не подпишется на услуги LoveGod. Кто не станет молиться, исповедоваться LoveGod и не откроет нам свои глубинные желания – будет исторгнут прочь и сброшен в кратер. И тогда все пойдет как по маслу. Люди жаждут ответов, и мы дадим им ответы. Пора привыкнуть. Ты нашел окончательное решение. Любовь, Смерть и Бог. Ты уже стал Богом.

Рагнар отпустил его руку и вышел прочь, а Лавстар бессильно опустился на стул, закрыл глаза и стал молиться в пространство: «Ты, кто еси в этом месте, спасайся, если можешь. Ты, кто еси в этом месте, забери жизнь мою…»

Ловушка для слез

LoveGod превратился в скорый поезд, который несся вперед на всех парах, и тормозить уже не имело смысла. Идею не остановит ничто, и Лавстару казалось, что он и сам стоит на рельсах. Если он прервет поиск, то место, куда сходятся молитвы, без сомнений, найдет кто-то другой. Техника для этого имелась. Кольцо сжималось. Начальнику поисковой группы казалось, что он уже ощущает присутствие самого Бога:

– Похоже, он живет с другой скоростью. Он, наверно, видит, как движется свет. Один день для него – как тысяча лет. В его глазах мы движемся медленнее, чем в наших глазах растет трава. Он очевидно передвигается, как волна. Для него каждая секунда – это четыре целых и две десятых суток. Он может быть сейчас тут, а теперь в Африке, а теперь снова тут. Для нас три секунды. Для него двенадцать дней. По нашим меркам, он может быть одновременно везде.

Лавстар заперся на самом верху башни своего комплекса и зашептал в открытое окно:

– Это не моя идея. Не я хотел становиться Богом. – Он смотрел, как в потоке воздуха вдоль подсвеченного прожекторами склона поднимаются во́роны.

Он попытался заснуть, но тут же, вздрогнув, проснулся и огляделся.

– Кто здесь? – Он прошелся туда-обратно. Поискал под кроватью. Зажег свет в ванной. Там были зеркальные стены друг напротив друга, так что он отражался в зеркале, которое отражалось в зеркале, и превращался в два бесконечных ряда, исчезавших в необозримости.

«Я первый в ряду, и я же последний, – подумал он, и у него пошли мурашки. – Я тот, кто есть, и был, и будет». Он прищурился, пытаясь разглядеть, где кончается ряд зеркал, но, насколько хватало глаз, ему было видно только, как в глубине кто-то стоит и глядит на него. Он побежал в спальню и нащупал под кроватью полевой бинокль, вернулся, поднес к глазам и увидел, что оттуда на него кто-то смотрит! Он взвизгнул, бросил бинокль в угол и снова стал смотреть на тысячеликие ряды себя самого. В спину дохнуло холодом. Он развернулся к зеркалу за спиной и закричал в его глубину:

– Эй! Кто здесь? Кто ты такой? Чего от меня хочешь? Почему это я должен был тебя найти? Почему только мне удалось познать твои пути?

Ответа не было, молитва не была услышана. И каждый день приходили новые сообщения:

– Кольцо сужается!

«Кольцо – это петля», – думал про себя Лавстар.

Начальник поисковиков позвонил среди ночи. На линии шумело, звук был глухой. Как будто это не разговор, а фотокопия с фотокопии фотокопии.

– Похоже, мы нашли это место!

– И куда все ведет? – шепотом спросил Лавстар.

– Уж не знаю, поверите или нет, но сюда, в бургерную в Техасе, стол номер 4!!!

Молчание на линии, затем безудержный смех поисковика. Он уже и сам наполовину сходил с ума.

– Вы пьяны?

– Просто празднуем. Мы уже исключили Антарктику, Северную и Южную Америку, Тихий океан, Северную Атлантику, Скандинавию, Восточную Европу, Гималаи и большую часть Азии. Мы сжимаем кольцо. Будьте готовы, все может решиться в любую минуту.

Поиск был петлей, сжимавшейся на шее Лавстара. Каждый раз, когда его оповещали о результатах, его прошибал холодный пот. Он бежал в туалет, и там его рвало желчью. Аппетита у него не было. Спасал только мед, и он просил приносить ему солнца на белой тарелке. Медленно пережевывал мед и смотрел в зеркало на себя спящего, но сам никогда не засыпал.

Среди ночи в кабинете появился его биограф.

Лавстар оглядел его с презрением.

– А вы тут что делаете?

– Ваша секретарша выписала мне этот час.

– Среди ночи? Не спросив меня?

– Она сказала, что хочет принимать самостоятельные решения.

Биограф что-то держал за спиной. Лавстар побледнел и забился от него в угол.

– Что это у вас?

– Я говорил с вашей дочерью, – сказал биограф холодно.

У Лавстара побежали по телу мурашки.

– Что ты с ней сделал, сволочь?

Биограф посмотрел на Лавстара с жалостью.

– Я побеседовал с ней, не дожидаясь, пока вы меня уволите. Я подумал, что вы захотите оставить запись у себя. – Он положил на стол маленькую коробочку и вышел.

Лавстар открыл крышку, и у него в голове раздался знакомый женский голос, говоривший с сильным акцентом после многих лет за границей: «…я думаю, что мои братья его ненавидели, они винили его за то, что случилось с мамой. Я ее не помню, знаю только, что она была красивая, особенно в юности, но мне было всего несколько месяцев, когда мама умерла, я росла в основном у бабушки с дедушкой. Они никогда не говорили с ним и почти никогда – о нем. Я виделась с ним довольно редко. На самом деле я не знаю, как это было, когда она была жива. Я уверена, что он по-своему любил маму, это было видно по тому, как он говорил со мной о ней, хотя на людях он ее никогда не упоминал. Она болела, и, мне кажется, нечестно винить его в ее смерти, ведь ему наверняка не хватало чуткости, чтобы ей помочь. Я не знаю, делал ли он что-то всерьез, чтобы увидеться со мной; бабушка и дедушка говорили, что нет, а я все равно приезжала к нему на север раз в год. Он жил прямо в кабинете, это было довольно странно. Вечером он укладывал меня спать и иногда рассказывал сказки; не знаю, откуда он их брал – наверно, придумывал сам. Одну из них я точно слышала тысячу раз, не меньше, и когда мне было шесть, я тайком ее записала. И все это время хранила. Могу дать вам копию, если хотите».

Раздался шорох, потом начало заставки из «Города Кардамона»[22], на середине ее снова прервал шорох, потом немного тишины и, еще более глухо, обрывки далекой беседы. Лавстар сразу узнал голос дочери, какой он был 23 года назад, чистый детский голос:

«Ты знаешь какую-нибудь сказку?»

А потом его собственный голос:

«Жил-был царь по имени Медиас. Он регулярно ездил по своему царству с проверками, в полном облачении, с собакой и на лошади, но куда бы он ни приехал, нигде его никто не узнавал. Медиас приезжал к мяснику, пекарю, купцу – но всегда ему приходилось вставать в очередь вместе с простым народом, и никто никогда ему не кланялся. И каждый раз его ждали большие препятствия на пути обратно во дворец, потому что стражники останавливали его и требовали пропуск. И вот однажды Медиас сидел в печали во дворце, и тут к нему пришел какой-то карлик.

– Что тебя печалит, человече? – спросил карлик.

– Меня никто не узнает, – ответил Медиас.

– Я могу выполнить одно твое желание, – сказал карлик.

– Я желаю, чтобы все, до чего я дотронусь, становилось знаменитым, – ответил Медиас. – Желаю, чтобы все, до чего я дотронусь, попадало на первые страницы газет по всей земле, чтобы меня все узнавали и кланялись мне, ползали передо мной, восхищались мной, мечтали бы встретиться со мной, и чтобы запоминали на всю жизнь, если хоть раз лично увидели или услышали царя Медиаса!

– Твое желание исполнится, – проговорил карлик и исчез.

На следующий день Медиас поехал к мяснику купить колбасу и двух куриц, и не успел он ничего понять, как его уже сфотографировали, взяли интервью у женщины, которая случайно дотронулась до его руки в лавке, а колбаса, которую он купил, стала известна на весь мир и получила название “Медиасова колбаса”. Крестьянин, который вырастил куриц, тоже стал известен на весь мир, потому что именно он вырастил куриц, которых купил царь. Медиас сел на коня – и тот стал самым знаменитым конем в мире. Медиас прикоснулся к стене замка – и со всего света стали приходить люди посмотреть на замок. Он приезжал к брадобрею, купцу, пекарю – и везде повторялась та же история: они становились всемирно известными царскими пекарями, купцами и брадобреями, и попасть к ним хотели все. Стоило ему погладить собаку, как люди начинали называть детей в ее честь.

Однажды он встретил во дворце самую красивую служанку в мире. У нее были голубые глаза и длинные светлые волосы, заразительный смех, лучистая улыбка и белоснежные зубы; они стали тайком встречаться в летнем царском дворце. Царь Медиас прикасался к ней нежно и осторожно, а она прикасалась к нему, и в конце концов они так много раз прикасались друг к другу, что на их телах не осталось ни одного пятнышка размером хотя бы с листок, которое ни разу бы не потрогали, не обняли и не поцеловали… Со временем у них родились двое милых сыновей. Но при этом бывшая служанка попала на первые полосы газет всего мира. Фотографы делали все новые и новые снимки, пока она не побледнела от усталости и ее глаза не покраснели от вспышек. Она попыталась скрыться от них на всемирно известной спортивной машине царя Медиаса, она гнала от них прочь, но фотографы выстроились стеной вдоль всего бесконечного шоссе и щелкали, щелкали, так что наконец вспышки ослепили ее, она врезалась в фонарный столб и погибла.

Медиас горевал и плакал – и об этом писали все газеты в мире. Сыновья рыдали день и ночь, но про них в газетах не писали, потому что царь их еще ни разу не коснулся. Цари тогда не притрагивались к своим детям, потому что за ними все время присматривали дневные няньки, вечерние няньки и ночные няньки. Но теперь мальчики были совершенно безутешны. Они плакали, когда приходила вечерняя нянька, и рыдали, когда ее сменяла ночная, а когда наставало время утренней, они всхлипывали: “Хочу к папе! Папа, обними меня. Папа, приласкай меня. Мне так плохо, папа”. Но Медиас только стоял в стороне и грустно на них смотрел. Он не мог вообразить, что когда-нибудь еще дотронется до живого человека».

На пленке тишина.

«Это грустная сказка», – произнес детский голос печально.

«Да, – ответил Лавстар, – это грустная сказка».

«Спокойной ночи, папочка».

Запись окончилась. Лавстар сидел на стуле, а внутри у него что-то происходило. «Биограф подбросил мне ловушку для слез», – подумал он. Он изо всех сил жмурился, но не смог сдержать слез, они хлынули потоком, он затрясся и преисполнился непонятного страха. Он направил в пространство еще несколько молитв в слабой надежде, что, услышав его послание, кто-то успеет спастись: «Ты, кто еси в том месте, не дай им его найти! Ты, кто еси в том месте, спасайся, пока не поздно!»

В комнату вошла Ямагути. Она взяла Лавстара за крепко сжатые руки и заглянула в глаза. Ее глаза были туманными, глубокими и прекрасными.

– Больше ждать не нужно, – произнесла она обрадованным голосом. – Мы наконец получили подтверждение от поисковиков. Мы нашли это место. Мы знаем, куда приходят все молитвы.

– И куда?

– В пустыню. Туда, куда мы и думали.

– Там кто-то есть? Там он?

– Мы никого не видим.

Лавстар огляделся и прошептал:

– А куда именно направляются молитвы?

– Пень, пустой пень. – Ямагути показала фотографию древесного пня.

– И что? Вы обыскали это место?

Она на мгновение запнулась, а потом ответила:

– Никто не решается к нему подойти.

– О чем ты? Никто не решается подойти к пустому пню?

– Те, кто прибыл на точку первым, попытались заглянуть в него, но рядом там оказались местные жители. Они предупредили, что если к пню кто-то подойдет, то весь мир рухнет. Но наши все равно подошли ближе…

– И что? – прошептал Лавстар.

– В одного ударила молния, – прошептала она в ответ.

– А вы не могли потом послать кого-то еще?

– Да, мы послали других.

– И?

– Снова молния, – сказала Ямагути.

Лавстар вздрогнул и ощутил, будто на него дохнуло могильным холодом. Как если бы у него за спиной была не каменная стена, а окно, открытое в морозную ночь.

Ямагути продолжила:

– Теперь туда никого больше не отправить. Все говорят, что это была твоя идея, тебе и идти.

– Мне и идти?

– Ты владелец корпорации.

– И что? Ты думаешь, мир правда рухнет? – спросил Лавстар.

Ямагути не ответила.

Лавстар стал обдумывать варианты. Двум людям в голову прилетела молния. Местные деревенские говорят, что рухнет весь мир. Вариантов не оставалось. Он не был свободным человеком. Он был рабом идеи – и поэтому дал единственно возможный ответ, который вообще может дать голодный, невыспавшийся и больной идеей человек:

– Что ж, не пойду я – пойдет кто-то другой.

Небоскребы

Ямагути ждала Лавстара в дверях.

– Самолет ждет, – сказала она. – Ты готов?

– А как тут подготовишься? – пробормотал Лавстар и надел куртку. Он окинул взглядом долину. Из хуторского домика поднимался дымок, в озере Хрёйнсватн отражались горы.

– Красивая у нас долина? Правда же? – спросил Лавстар.

– Да, красивая.

– Когда я ее купил, тут было не так красиво.

– Да, – согласилась Ямагути. – Самолет ждет, встретимся на борту через пять минут.

Лавстар в волнении прошелся по кабинету, а потом спустился на лифте и двинулся к стартовой площадке. Там его поджидал Иванов. У него было пепельно-серое лицо, и он размахивал кулаком.

– Вы меня предали! Отчего вы мне не рассказывали? – кричал он, дрожа от гнева.

– Я не знаю, о чем вы, позже поговорим, – отрезал Лавстар и поспешил к самолету.

– Я дознался, что будет в небоскребах! – крикнул Иванов ему вслед. – Они пустые! Зияющие пустоты! Голые своды!! И в каждом на северной стене звезда!!!

Лавстар зажал уши и ускорил шаг. Иванов остался далеко позади, но продолжал кричать еще громче:

– На северной стене каждого небоскреба – звезда! На полу посредине – звезда! С потолка свисает звезда! это тысяча огромных храмов! В них будут поклоняться Лавстару!!! Их построили во славу тебя, Лавстар! Ты знал об этом? Новость уже пошла по миру. Куда же ты? Где Раенар? Из-за чего на самом деле будет Праздник?

Лавстар ступил на борт самолета. В последнем ряду кресел сидела Ямагути и ждала его. Она встала, подошла к нему, взяла за руки и поцеловала в лоб.

– Счастливого пути, – сказала она. – Береги себя.

– А ты не полетишь? – спросил он.

– Тебя там встретит начальник группы, – сказала она. Потом заглянула ему в глаза, протянула сложенный листок бумаги и пошла к дверям, обернувшись один раз на прощание.

Самолет взмыл в воздух. Лавстар раскрыл листок и прочитал:

Ты никогда не спрашивал меня о любви.

Я высчитала пары всему миру,

а ты никогда не спрашивал меня о любви.

Я рассчитала тебя задолго до «ВПаре»

и задолго до LoveDeath,

твоя идеальная пара —

я.

Пустыня

Самолет приземлился на старом военном аэродроме в пустыне Mora на севере Кении. Там ждала поисковая группа на трех вертолетах; поднявшись над бесконечными волнами песка, они доставили Лавстара ближе к его цели. Вертолеты опустились на землю в пяти километрах от того самого пня; там уже ждали джипы, на которых группа промчалась по негостеприимной, продуваемой всеми ветрами равнине и подъехала к маленькой и убогой деревне. На ее окраине выстроились вооруженные охранники: они сторожили пень и не подпускали местных. У самого пня сидел, прислонившись к нему, какой-то ребенок.

– Ребенок тут с утра, – сказал начальник группы. – В деревне его никто не знает. Откуда он взялся, мы не понимаем.

Ребенок прятал что-то в руках. Приборы показывали, что все молитвы мира сходятся точно к нему в ладони. Лавстар обошел ребенка и пень, держась на почтительном расстоянии, и сам измерил волны. Никаких сомнений, все так. Он положил измерительный прибор на песок: больше уже не потребуется. Посмотрел на небо: синее, никаких признаков грозы. Ребенок спокойно сидел у пня и смотрел на то, что держал в ладонях. Лавстар сделал к нему шаг, но тут же остановился, потому что ребенок поднял взгляд. У него скрутило желудок, все происходило слишком быстро. Он недостаточно обдумал свои дальнейшие действия: слишком мало времени было в самолете. «Все корабли плывут со скоростью души», – подумал он, опустил взгляд к земле и не увидел собственной тени. Внезапно ему почудилось, что он обогнал свою душу и должен ее подождать. Он оглянулся, как будто ища ее за собой, но не нашел ее. Позади были только острые взгляды вооруженных охранников и страх или, может быть, скорбь в глазах местных жителей. Прямо в глаза Лавстару смотрела седая женщина с ребенком на руках. «Не надо, – говорил ее взгляд. – Не надо!»

Лавстар посмотрел на вспотевшего начальника поисковиков. Пути назад не было. Он нерешительно шагнул вперед еще раз, чувствуя, что каждый шаг нужно отмеривать. Его доставили в средоточие мира на тройной скорости звука, а потом подвезли прямо к этому пню, будто к окошку заказов автокафе. Это как-то неправильно, слишком просто, у него еще не отошли затекшие в самолете ноги; такое не должно даваться легко. Все равно что покорить гору на машине. Ему подумалось: может быть, надо вернуться назад и пройти весь путь пешком, как странствующий паломник, говорить со стариками, детьми, отроками, блудницами, мытарями и нищими, спать под открытым небом с пастухами и прирастать мудростью и ученостью, – но было уже поздно. Место найдено, и вряд ли этот ребенок будет здесь ждать вечно. Он двинулся к ребенку, осторожно ступая, словно по тонкому льду. Он преодолел так половину пути и внезапно остановился, как будто передумав. Снял куртку и ботинки. Песок был горячий, солнце жгло. Теперь ребенок был лучше виден, и Лавстару показалось, что он его узнает. Он двинулся дальше – осторожно, как подходят к злой собаке.

– Привет, – произнес Лавстар нерешительно.

Ребенок посмотрел на него, но не ответил.

– Что это у тебя?

Ребенок раскрыл ладонь. На ней лежало семечко.

– Можно посмотреть? – спросил Лавстар дрожащим голосом.

Ребенок покачал головой.

– А почему нельзя? – спросил Лавстар.

– Я его охраняю.

– От кого?

– От тебя, – сказал ребенок.

– Нет-нет, не может такого быть, – возразил Лавстар.

– А что ты хочешь с ним сделать?

– Я сам буду его охранять, а ты сможешь пойти поиграть.

– А мы играем? – спросил ребенок и улыбнулся, но улыбка не доходила до глаз. – Тогда ты будешь водить.

– Что?

– Вот! Тебе водить! – Ребенок дотронулся до него рукой, в которой прятал семечко.

Лавстар закричал, потому что сквозь его тело что-то прогрохотало, как молния, следом прокатился устрашающий шум, похожий на гул бурного потока, а потом раскрылись хляби, и через него понеслись бесчисленные голоса, шепоты, плачи и мольбы, сто тысяч голосов, как будто град по жестяной крыше, сто миллионов голосов, перебивая друг друга, проносились сквозь него, отдаваясь в голове эхом, так что он не разбирал ни единого слова, не понимал языков, ведь они все звучали одновременно, а иногда то один голос колол его, словно иглой, то другой прокатывался по сердцу, как жгучее стрекало медузы, и он корчился, а еще тысяча голосов разом жалила его, словно пчелиный рой, наполняя сердце болью, тоской и скорбью, а водопад слов продолжал обрушиваться в него, крутя его сердце, как мельничное колесо, силой плачущих наперебой голосов, которым он не мог ответить, которых не мог утешить, потому что они были неостановимы и неслись бесконечно, старые голоса, надтреснутые голоса, детские голоса, чистые, как родник, а потом смешивались в один глинисто-бурый поток, в ледниковый ручей, набухающий темной водой после оттепели, и у него на лбу выступал пот, словно брызги воды, а из глаз текло, как из решета, и казалось, что водопад никогда не перестанет греметь, потому что пусть прикосновение длилось всего один миг, но каждый день его был как тысяча лет, а значит, поток рвался сквозь него сто часов, и все это время боль в груди была такой неописуемо сильной, что он бы умер, если бы не хватался крепко за то единственное чувство, что несли с собой все эти голоса: надежду.

– Ты не будешь играть? – спросил ребенок.

Лавстар едва дышал, не понимая, что случилось. Его грудь как будто налилась свинцом. Прошла всего секунда. Неподалеку стояли люди, словно ничего не произошло. Весь мир остался на месте. Он вытер пот и слезы с лица.

– Ты все еще хочешь это семечко? – спросил ребенок.

Лавстару в глаза капал пот, он смахнул капли и посмотрел на солнце. На горизонте кроваво-красными искрами переливался «пояс миллиона звезд».

Ребенок посмотрел в противоположную сторону. И указал на восток:

– Ты его получишь, если отдашь мне звезду.

Лавстар посмотрел на восток и узнал звезду, стоявшую низко над иссеченными песком горами. Это была его звезда, LoveStar, которая первой появлялась на вечернем небе. Он посмотрел на семя в протянутой руке ребенка и кивнул. Он ничего не сказал, только кивнул, порылся в карманах и достал листок Ямагути. На его обороте он начертил тремя линиями горы и пустыню. В небе нарисовал одну звезду. И написал ниже: «Звезда LoveStar, которая светит из облаков, принадлежит этому ребенку».

Ребенок переложил семечко на ладонь Лавстару, и мир перед его глазами вздрогнул. Ребенок убежал куда-то. Исчез. Нет, остался за спиной, замер в движении, а Лавстар стал обходить его, потому что этот ребенок напомнил ему мальчика, которого он знал в детстве, напомнил старую фотографию бабушки, ребенок выглядел в точности как его дочь и одновременно как старик… но он не закончил мысль, потому что внезапно утратил власть над временем. Справа время остановилось, и в небе зависла птица – но под ней вырос и разрушился дом, потом вырос и развалился другой, а вокруг взрослели и склонялись под тяжестью лет люди, росли и увядали цветы, тянулись вверх и падали от гнили деревья, – а птица все так же висела в воздухе. Небо затянули облака, а солнце носилось по небу круг за кругом за кругом, как будто земля была голубым кулаком, а солнце – желтым камнем в крутящейся праще, а потом из него выкатился ледник, словно белый корабль, и смел все на своем пути, отправив города и дороги, горы и аэродромы в глубину моря. С его кромки над водой откалывались айсберги, заполняя мир до горизонта, и лед покрыл всю землю, которая побелела, как сжатый кулак, и все крутила солнце в праще, так что дни мелькали, как вспышки света на танцполе, и вот ледник отступил и волны стали бить в берега и бить в берега и бить в берега, и не осталось ничего – ни машин, ни домов, и наконец рука отпустила пращу и солнце улетело в космос, превратилось в маленькую тусклую звездочку, и настал мрак.

Лавстар стоял среди пустыни. Ребенок уставился на него глазами, которые казались то голубыми, то карими, то зелеными, и семечко упало Лавстару в ладонь всего одно мгновение назад. Ему казалось, что он видел этого ребенка раньше, но он не мог понять где.

«Прадедушка, – подумал Лавстар. – Этот ребенок совсем как я».

Ребенок пошел босиком по песчаному морю, преодолевая его волны, пока его голова не скрылась совсем за очередным гребнем.

Черная, словно солнце.

Отрок в далекой долине

У Сигрид и Пера было назначено свидание в 8 вечера в маленьком кафе в верхней части скальной стены комплекса, с видом на озеро Хрёйнсватн. С этого момента жизнь Сигрид должна была перемениться раз и навсегда. Она надела белое платье, поднялась на лифте и села за столик, откуда лучше всего было видно гнездо соколов на каменном уступе под окном. Немного подросшие птенцы пищали, но тут вернулась их мать, неся в клюве куропатку-тундрянку. Малыши жадно разорвали добычу на куски.

Сигрид ждала, стрелка часов приближалась к восьми. Она ничего не ела по дороге и сейчас уже сильно проголодалась. Официант принес ей записку от Пера: тот немножечко опаздывал, – и тогда Сигрид решила воспользоваться шведским столом и поесть. За столиками повсюду сидели пары. Они громко разговаривали, как на птичьем базаре, и повадки в каждой паре были странно похожими.

– Вам что-нибудь предложить? – спросил официант у молодого мужчины и женщины постарше, сидевших за соседним столиком. Женщина была полноватая, с черными волосами и неожиданно ясными, красивыми глазами. Явно недавно впаренные. Для развлечения Сигрид стала гадать, откуда эти двое. «Она, скорее всего, из Греции или Турции, он, вероятно, бельгиец». Они обсуждали процесс фотосинтеза на плохом английском, и молодой человек, судя по всему, был так остроумен, что женщина все время вскрикивала, заразительно смеясь, и он присоединялся к ней. Сигрид не понимала, что в этом такого смешного, но было очевидно, что половина юмора крылась между слов.

Официант откашлялся.

– Вам что-нибудь предложить? – повторил он.

– У вас еще такие есть? – спросила женщина, со смехом указывая на своего спутника. – Мне, пожалуйста, такого же на закуску, еще одного на второе и еще одного на десерт!

– Может быть, нам все же поесть чего-нибудь? – спросил мужчина, утирая слезы.

– Может быть, – ответила она и высунула язык, и они продолжили свой «фотосинтез» и занимались им довольно долго, пока наконец официант снова их не прервал:

– Если вы не желаете заказывать, я должен попросить вас освободить столик и вернуться в номер.

– Тебе чего-нибудь хочется? – спросил молодой мужчина и заглянул спутнице в глаза.

– Да, хочется, – прошептала она и сделала глубокий вдох. Затем они встали и исчезли в коридоре.

Всю дорогу на север Индриди извивался на сиденье. Он смотрел на спидометр, ругал автобусы и ржанок, выбегавших на дорогу (судя по всему, их как раз рассадили вокруг трассы). Они бродили по пустошам и пели, толстые и не умеющие летать. Индриди ерзал на сиденье, как будто пытаясь своими движениями ускорить машину. Симон вдавил газ в пол и обогнал длинную вереницу автобусов. На следующем равнинном участке стал виден лес из железных вышек: Индриди и Симон приближались к точке пересечения линий электропередачи всей страны, в которую сходились 200 рядов вышек, прямых, как стрела; в центре этой паутины был свой паук – фабрика по производству водорода.

Когда железный лес остался позади, впереди показался пик Хрёйндранги, а потом и вся горная цепь. К солнцу летел клин лебедей. Над Хёргардалем птицы свернули и, преодолев вершины гор, полетели над рекой Миркау до самой стеклянной стены комплекса. В стекле отражались горы напротив, так что долина казалась совершенно симметричной. На стене виднелись отражения неба, облаков и будто вырастающих из них горных пиков. Буквы надписи LoveStar, казалось, висели в воздухе. Был ли это воздушный замок? Нет, это был замок, вырубленный в камне. Погода была скучная, а большая часть гостей была привычна к более теплому климату, поэтому на улице людей было мало. Зато вокруг кишели ржанки. Впрочем, туристам было необязательно выходить наружу: большинство приезжали поездами метро из Кеблавика, Акурейри или Эгильсстадира и сходили на станции прямо под входом в парк развлечений. Оттуда эскалаторы вывозили их в зал прибытия – с огромным, до небес, потолком, скальным склоном по одну сторону и сверкающей стеклянной стеной по другую.

Симон поставил машину у главного входа, и они выбрались наружу. В лицо им дохнуло водяной пылью от недавнего запуска ракеты LoveDeath, а следом наползла темная тень. Это проплыл дирижабль с эмблемой LoveDeath, закрывая солнце. Индриди отчаянно крутился во все стороны в слабой надежде где-нибудь случайно увидеть Сигрид. Симон позвонил на стойку информации:

– Добрый день, я ищу Сигрид Гвюдмюндсдоухтир.

– Одно мгновение, – ответили ему. – К сожалению, Сигрид Гвюдмюндсдоухтир не зарегистрирована.

Симон задумался:

– Тогда Сигрид Мёллер, – сказал он после небольшой заминки и увидел, что это имя как будто вгоняет иглы Индриди в уши.

– Ей предстоит окончательное впаривание через полчаса, – ответили на том конце.

– Мне нужно с ней поговорить, – сказал Симон. – Это очень важно.

– Согласно нашим данным, вы находитесь в непосредственной близости от человека, с которым ее разлучили ради настоящей пары. По соображениям безопасности мы не можем предоставить вам дальнейшую информацию.

Индриди сорвался с места, бросился к стеклянной стене и забежал внутрь. Там он остановился посреди толпы и стоял, озираясь, посередине зала.

– Сигрид! Отзовись, Сигрид! – закричал он. – Сигрид! Где ты, Сигрид?

По эскалаторам в зал поднимались тысячи людей, и тысячи спускались по ним на станцию метро. Вокруг Индриди вертелся мир, а он бродил в отчаянии среди этих тысяч, исполненных надежд, приехавших обрести любовь. Он натыкался на стариков, сидевших без выражения в креслах-колясках, пока их внуки радостно носились за кроликом Некролей, от души хохоча. Перед ним срабатывали ревушки, ему вслед орали ревуны:

– Покупай! Пей! Ешь!

– Прогуляйся по нашим подземельям!

– Кто знает, вдруг ты тоже найдешь идеальную пару!

– Я уже ее ищу, дурни! – прорычал в ответ Индриди.

Он заговаривал с прохожими, доставал фотографию Сигрид, но в ответ получал только улыбки: «She’s cute!» – или недовольное «No, thank you!»[23]. Его сбивали с пути бесы, пытавшиеся направить его в парк развлечений, в фастфуд, в игровой клуб, магазины или на аттракционы: «По-моему, я видел ее в кафе StarDeath». С тем же успехом можно было бы искать иголку в стоге сена. Он попал в толпу, и она вынесла его к какому-то столу; он взобрался на него и стал кричать поверх толпы, снова и снова: Сигрид! – пока окончательно не потерял голос от крика; тут он возвел взгляд к сводам, под которыми парили чайки, словно ангелы, влетая и вылетая из гигантских вентиляционных шахт. Он крутился на месте, и своды кружились вокруг него, и наконец он потерял равновесие и упал на пол. К нему подбежал Симон, помог встать и отвел назад в машину.

– Индриди, дорогой. Успокойся. Давай действовать разумно. Расскажи мне про Сигрид.

– Она прекрасна, – ответил Индриди.

– Индриди, дружище, говори серьезно. Какой она человек? Она не любит большие толпы и мегаполисы, верно? Ей больше нравится природа, море, трава, деревья?

Этого Симону даже не надо было спрашивать. Об этом было черным по белому написано в ее досье.

– Откуда ты знаешь? – переспросил Индриди.

– Я знаю больше, чем ты думаешь. Она не здесь, – сказал Симон и завел машину. Он отъехал назад, в долину Хёргардаль, где стеклянная стена переходила в зеленый склон. Затем свернул с основной дороги на асфальтированную тропу для пешеходов, которая шла вверх по склону, и по ней они выехали на смотровую площадку. С нее открывался вид на нетронутую долину Экснадаль. На краю была табличка:

Заходить за табличку запрещается.

В долине организована природоохранная зона.

Не беспокойте пастуха.

– Сигрид предпочитает спокойную обстановку, верно?

– Да, – отозвался Индриди.

– Тогда она непременно должна оказаться там, где есть вид на нетронутую долину! Она обязательно захочет уйти от толчеи возле стеклянной стены! Это единственный возможный вариант. Она должна сидеть где-то у окна и смотреть на долину. Давай же, Индриди! Бегом, заберись на какой-нибудь холмик. Покажись ей в долине, и она точно тебя увидит!

– Но тут природоохранная зона, – сказал Индриди, медля.

– Бегом! – рявкнул Симон.

Индриди открыл дверь и выпрыгнул на каменистый склон, а за ним прыгнул и Симон. Они скатывались по осыпям, залезали на валуны, сбегали по отрогам, заросшим вереском, и бегали туда-сюда вдоль озера Хрёйнсватн по узкой овечьей тропе. В окружающих скалах то и дело открывались окна, и из них на Индриди и Симона ругались рассерженные сотрудники и охранники парка:

– А ну вон отсюда!

Они взбежали на невысокий холмик у северной оконечности озера и стали махать руками, повернувшись к черной скальной стене. Они кричали и звали, но ничто не говорило о том, что Сигрид их заметила. Индриди бросил взгляд на часы и сник.

– Нет! – взвыл он так, что по долине покатилось эхо.

На часах было восемь часов двадцать пять минут.

Jeg tror jeg er fjernsyn[24]

Сигрид сидела в кафе и грызла куропатку во фритюре. Она вспоминала анекдоты, чтобы было чем «сломать лед» и рассмешить Пера. Вспоминалось такое: «Одна моя здешняя знакомая однажды пошла к окулисту в Дании. Когда он спросил, на что она жалуется, она ответила: Jeg tror jeg er fjernsyn».

– Jeg tror jeg er fjernsyn, – попробовала произнести Сигрид. Она взглянула на часы: было восемь часов десять минут, на долину наползали вечерние сумерки. Тут она увидела, как в зал вошел какой-то мужчина. Сомнений не оставалось. Это был Пер Мёллер! Тем более что на нем был синий костюм, а под костюмом желтая футболка с надписью «Пер Мёллер». Он был симпатичнее, чем ей казалось, но, похоже, чувствовал себя в кафе неловко и оглядывал посетителей – очевидно, в поисках своей идеальной пары. Сигрид встала, поправила платье и попыталась улыбнуться. Пер тоже улыбнулся, подошел и извинился за опоздание.

– Have you spist?[25] – спросил он. (К этому моменту в нашей истории датский язык успел основательно разрушиться, поэтому сказанное на нем далее будет даваться в переводе).

– Ja, jeg var så sulten[26], – ответила она.

Пер уселся напротив нее. На нем были очки с зеркальным покрытием, поэтому вместо его глаз она видела только отражение своих.

– Хорошо, – сказал он и затравленно огляделся.

– Что-то не так?

Пер закинул в рот жареную картофелину и слизал соус с указательного пальца.

– Все отлично, – ответил он, но вид у него все равно оставался напряженный. – Все прекрасно. Важнейший день в жизни. Просто это необычно – наконец встретить тебя, – добавил он и забарабанил пальцами по столу. – Только музыку надо бы получше.

Он вскочил, сбегал к бару – и вскоре из колонок зазвучала любимая песня Сигрид: кавер The Cones на ту самую песню битлов, которую в свое время прославил кавер Boyz. Когда Пер вернулся, Сигрид была в восхищении.

– Это же моя любимая песня! – сказала она и улыбнулась.

Пер улыбнулся и вильнул всем телом:

– И моя тоже. Я впервые ее услышал на Сицилии.

– Я тоже была на Сицилии! – воскликнула Сигрид. – А где именно ты был?

– Ах, Сицилия, что за прекрасное место, – сказал Пер.

На несколько секунд повисло неловкое молчание. Пер несколько раз прокашлялся. Сигрид задумалась, что сказать, и вспомнила, что у нее есть в запасе анекдот. «Der var engang en pige…»[27]

Пер смотрел на нее без выражения. Сигрид покраснела.

– Ну понимаешь, на исландском fjarsýnn – это дальнозоркий, звучит прямо как на датском fjernsyn. Понимаешь? И у нее получилось «Мне кажется, я телевизор».

Пер снова забарабанил пальцами по столу:

– Я, пожалуй, возьму øднø пивø[28], чтобы расслабиться. – Он отошел к бару и там опрокинул две бутылки пива подряд. Вернулся он немного более спокойный. Сел напротив Сигрид и протянул ей руку.

– Можно посмотреть твою руку, Сигрид?

Сигрид застенчиво протянула свою. Пер вытянул средний палец и стал поглаживать ее. Все его внимание оказалось поглощено этим процессом, и он не заметил, как странно Сигрид на него смотрит.

– Что ты делаешь? – спросила она.

Он вздрогнул, отдернул руку и сказал напряженным голосом:

– Мне прøстø так нравится тереться пальцами. – Он вспотел. – Наверно, мне надо еще øднø пивø.

Беспроводной менеджер компании iStar, одетый в розовые плавки, лежал под пальмой на пляже Плайя-Асуль в Коста-Рике. Он руководил 120 представителями, каждый из которых, в свою очередь, вел целевую группу из 120 клиентов. Менеджер был похож на случайно заползшую на берег черепаху: по сравнению с огромным животом его голова казалась непропорционально маленькой. Кожа у него была коричневая и сморщенная, словно средневековый манускрипт. Он весь взмок и покраснел: сейчас он громко ругал на чем свет стоит дистанционно подключенного компьютерщика:

– Какого хрена он там вообще делает все это время? Его отчет за месяц – это полная белиберда! Что на него нашло?

– Мы не можем уточнить прямо сейчас, он повесил дополнительную защиту на свою страничку, – отвечал компьютерщик. – Я попробую пробиться через заднюю дверь.

– Каким образом оборот в его целевой группе умудрился рухнуть на 90 % за месяц? – взвыл менеджер.

– Не спрашивайте меня. Это ваша задача – отслеживать подобные происшествия, – ответил компьютерщик. – Этот представитель, очевидно, проходил несколько месяцев без наблюдения; защиту он повесил четыре месяца назад.

Менеджер не ответил, а только вылил на себя еще масла для загара.

– Я вошел, – сообщил компьютерщик. – Господи боже, только посмотрите на это…

– Что там?

– Невероятно…

– Так подключите меня тоже, что вы там!

Компьютерщик подключил менеджера к просмотру страницы представителя. Менеджер был поражен до глубины души.

– Ничего подобного в жизни не видел! Отключите его от системы немедленно!

Пер качался в такт песне, разносившейся по залу.

– Мне не терпится вернуться домой и что-нибудь смастерить, – сказал он. – Я так обожаю работать руками, и еще мне очень интересны пожилые люди.

– Я как раз работаю в доме престарелых, – сказала Сигрид, приходя в полное изумление, и впервые широко ему улыбнулась.

– Неужели? – сказал Пер и замурлыкал в такт финалу кавера на кавер на битлов. – Невероятная вещь эти дома престарелых. Моя mormor[29] хотела поехать в дом престарелых, но мы ей сказали, что проще сразу отправиться в LoveDeath. Она не послушалась – и, конечно, в доме престарелых ей стало скучно.

– Для стариков у нас недостаточно много делают, – сказала Сигрид.

– Именно, а мы ее развеселить не могли! Дети ее все время упрашивали передумать, и когда она наконец собралась в LoveDeath, то оказалось, что на проживание в доме престарелых она спустила миллион, и все зазря. Многие дома престарелых, похоже, держат у себя людей бесконечно, только чтобы наварить денег…

Сигрид не знала, что на это ответить.

– А почему ты не снимаешь очки? – спросила она наконец.

– Ах да, очки, – сказал он и улыбнулся. – Я и забыл про них.

Сигрид потянулась снять с него очки:

– Мне хочется увидеть твои глаза.

Пер перехватил ее руку:

– Нет, еще не сейчас. – Он быстро оглянулся вокруг.

– Что такое? Все точно в порядке? – спросила она. – Ты кого-то ищешь?

– Ты så sød[30], что я просто не верю, что сел за нужный стол, – ответил Пер и посмотрел на нее. Сигрид огляделась и неуверенно улыбнулась.

– Пожалуй, надо взять еще øднø пивø, – сказал Пер и снова пошел к бару.

– Да он совсем с катушек съехал, – говорил компьютерщик, пролистывая данные представителя и просматривая его видеоотчеты. – Посмотрите!

К видеофайлу подключился менеджер:

– Он целые сутки смотрел на одну женщину?

– Сутки? Да тут целая неделя из ее жизни. С утра до вечера! Одевается, идет в душ… Эй! Смотритека! Тут она со своим молодым человеком развлекается. Ничего себе, изобретательная молодежь пошла нынче…

– Пожалуйста, давайте дальше по существу!

– Вот, пожалуйста! – ответил компьютерщик. – Она спит, восемь часов, а он неотрывно смотрит на нее все это время. Он полностью ею одержим!

Менеджер молчал. Он просматривал видеоотчеты, перематывая их в ускоренном режиме: бесконечные часы наблюдения за одной и той же девушкой.

– Уф, а вот тут посмотрите, – сказал компьютерщик и открыл новый файл. В нем были тысячи изображений одного и того же мужчины, и на каждом поверх лица было написано: Убить убить убить убить УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ убить! Были там и подрисованные на компьютере фотографии, где у него во лбу была дырка от пули или перерезано горло. Фотографии, где его тело лежит на поляне в лесу, разрубленное на куски. – Черт возьми, он совсем куку, правда? – добавил компьютерщик. – Вы по уши в дерьме, друг мой.

Пер Мёллер вернулся из бара шатающейся походкой. После пятого пива его наполнила уверенность, и он подошел к Сигрид, кашлянул и сказал:

– Skal vi gå ind i værelset? Jeg har ventet so long efter min eneste ene og nu er jeg så ganske…[31]

Он показал жестами, чего именно он ganske: свел большой и указательный пальцы левой руки в кольцо, проткнул его указательным пальцем правой и поводил туда-сюда.

Сигрид посмотрела на него и хихикнула, думая, что это он так шутит, но он не шутил. Его очки сползли на нос, и Сигрид увидела серо-голубые глаза, водянистые и слегка навыкате; она смотрела в их глубину и ждала какого-то разряда тока, как было у нее с Индриди. Она готовила себя, что сейчас будут неизведанные ощущения, вспышка, сладость, неровное дыхание. Но его глаза были мутными. Она пыталась разобраться в том, каков он из себя: у него был большой рот и длинные костлявые пальцы.

– Jeg troede du ville snakke, – сказала Сигрид, ища какой-нибудь выход.

– Jeg skal måske ta’ en øl med, – перебил ее Пер. – Jeg dør hvis jeg ikke får en Tuborg efter sex.

– Jeg skal måske også ha’ en øl[32], – сказала Сигрид.

В животе у нее скрутился тугой узел, и она стала искать глазами бабочек под потолком. Найдя одну, она почувствовала надежду. Вдруг это скрытая камера. Вдруг их снимают для шоу сюрпризов компании «ВПаре», и ей специально выдали неподходящую пару, чтобы создать напряжение перед появлением единственно подходящего ей человека. И сейчас все засмеются, станут шутить, и все будет хорошо. Конечно, нельзя судить о Пере по первому получасу знакомства, но все-таки это не может быть та самая научно доказанная любовь.

– Du skal ikke ha’ en øl. Go into værelset og vær våd og varm når jeg kommer[33].

Он вытащил какую-то пачку и протянул ей.

– Спасибо, – сказала Сигрид, покраснев. Она хотела вежливо пожать ему руку, но Пер прижался к ней и полез языком в рот.

– Тут еще есть, – сказал компьютерщик. – Он копался в их взаимодействиях с системами. Он стал посредником во всех их действиях. На это ушло время, но все их покупки и сообщения проходили через его страницу. Неудивительно, что он забросил свою целевую группу…

Менеджер лишился дара речи. А компьютерщик уже слал ему пачку текстовых файлов:

– Вот больше ста бессимптомных сообщений, которые он оплатил из своих денег, смотрите: [Спасайся, Сигрид]. Он нанял себе беса, как субподрядчика, чтобы тот этим всем занимался. Вы и правда этого не отследили? У вас же есть надзорная программа?

– Откройте текстовый файл!

Вот что открылось в файле: [Жертвы свободы… Конкурсное задание для бессимптомных носителей! Задание: Индриди Харальдссон. Лавтаназия. Ваша доля с продажи – 75 %!]

– Открытая лицензия на отлов, так сказать, и комиссия 75 %! – провозгласил компьютерщик.

– Что это за бред? – не понял менеджер. – LoveDeath никому не выплачивает комиссию 75 %. Он сам оплатил лавтаназию, из собственного кармана!

– Лицензия на отстрел, – повторил компьютерщик веско. – Это же строжайше запрещено, кроме редких исключений.

– Я ему разрешения не выдавал, – заверил менеджер.

– Ц-ц-ц, тут еще копать не перекопать…

– Что такое?

– А вот, смотрите! Вот волновые снимки, которые он послал во «ВПаре». Сравните сами!

– Что это? – спросил снова менеджер.

– А вы не видите, что он подделал данные этой девушки для «ВПаре»? Он отправил им снимок своей собственной волны, подписав ее именем! Этот паскудник добился впаривания обманом!

– Черт бы его побрал, – отозвался менеджер.

– Займитесь им уже, – сказал компьютерщик серьезно. – А я сообщу в надзорный отдел.

– Одну минуточку, – попросил менеджер.

– Что такое?

– Это, некоторым образом, проблема для меня. Вы же понимаете. Я должен был заняться этим раньше. Я приструню Пера, отключу его от новых заданий. Найду нового представителя. Я вас хорошенько отблагодарю за поддержку, если это дело не пойдет дальше…

«Du er en smuk pige», – сказал Пер, отпивая из бутылки «Туборга». Он поставил ее на стол и схватил Сигрид левой рукой за ягодицы. – «Du er en flot tøs», – повторил он и сжал крепче, а второй рукой забрался под юбку. Ловко отодвинул в сторону трусики и провел пальцем от края волос вверх по ягодицам, как будто снимая крем с торта. Облизал палец и снова сказал: «Du er min eneste ene, du er en smuk og varm og dejlig pige»[34].

Команда: сжечь тела

Уже начинало смеркаться, и надежды на то, что Индриди найдет Сигрид, почти не оставалось. На часах было почти полдевятого – слишком поздно. В тишине предосеннего вечера пели ржанки, мычали коровы, вдали напевал пастух; Индриди совершенно выбился из сил. Где-то глубоко в недрах этих высоких скал его солнечно-прекрасная Сигрид встретилась с Пером Мёллером. Из-за облаков сияла звезда Лавстара. Время от времени космодром LoveDeath за горой Хрёйн-дранги озарялся вспышками, которые высвечивали контуры пика, острые и колкие, словно нож в сердце Индриди. За вспышками накатывал грохот, разносившийся по долине эхом, похожим на тяжкие рыдания. Долину накрыл туман, в лицо дохнуло росой от запуска ракеты. Индриди спустился с холмика и побрел в сторону горы по маленькой лощинке, в которой между камней и заросших травой берегов пробивался ручеек, питавший маленькое озерцо; он понуро шел вдоль ручья, пока не добрался до скальной стены. Наверно, он никогда еще так не плакал с самого дня возрождения. Он мог заплакать, только если поранится до крови. А теперь ему было невыносимо плохо, и из сердца толчками хлестала печаль.

Когда Пер стал облизывать свой уродливый палец, Сигрид еще не понимала, что происходит; ее только что едва не вырвало, когда он засунул свой язык ей в рот почти до самых миндалин. Его рот был набит пивом и чипсами. Она смотрела на него с отвращением и ужасом, сжимала бедра и пыталась вырваться, а он снова присосался к бутылке. Он уже был сильно пьян.

– Her er din gave. Jeg kommer snart[35].

Сигрид выбежала из кафе, а Пер остался спокойно сидеть у бара. Спускаясь на лифте, Сигрид открыла пакет с подарком Пера. Там лежали шоколадки «Антон Берг» и видеокассета в футляре с изображением Пера. Он был с голым торсом и в расстегнутых джинсах и держал за бедра женщину с обнаженной грудью в костюме медсестры. Она наклонялась вперед, а то, что между ними происходило, скрывала заглавная буква М в слове Мёллер. «Медсестре» была пририсована голова Сигрид, а голова «Пера» была на несколько размеров больше, чем туловище. На кассету был наклеен желтый листок: «Jeg er berømt. Du kan varme op over filmen»[36].

Сигрид вздрогнула, отбросила пакет в угол и вылетела из лифта. Она бежала изо всех сил и искала выход. Потолок здесь был стеклянный, над ним туда-сюда проплывала форель. Она пробежала мимо дверей, за которыми открывался большой конференц-зал. За его окнами был маленький водопад над озером, а на склоне рядом паслась белая лошадь. Сигрид преодолела еще один коридор и оказалась в своем номере, заперла двери и стала закидывать вещи в чемодан, одновременно ища что-нибудь острое, чем можно защищаться. Стараясь не поворачиваться к двери спиной, она взяла пилку для ногтей и направила ее на вход. У нее побежали мурашки, и ей показалось, что за спиной кто-то стоит. Она медленно обернулась и вскрикнула: за окном, замаскированным под выпуклый валун, в сумерках темнела какая-то фигура.

Это был человек, и он плакал. За ее окном стоял человек и плакал. Она вгляделась в темный силуэт.

– Индриди? – прошептала она. – Индриди!

Он ее не слышал. Он стоял, опустив голову, под скалой. Сигрид стала нащупывать тревожную кнопку или рукоятку пожарного выхода и наконец нашла рычаг, который открывал скальную стену номера, словно дверь-купе. Она нажала – и вышла из скалы в росистую траву босая, в белом платье, и нежно взяла Индриди за руку.

– Индриди, дорогой, не плачь, все хорошо. Я с тобой, Индриди.

Индриди поднял глаза, и они обнялись, как в первый раз, а потом обнялись, как в последний раз, а потом обнялись так, как обнимаются те, кто не хочет отпускать друг друга вечно, пока их не разлучит смерть, и плакали, и целовались, и смотрели друг другу в глаза – и наконец Сигрид сказала:

– Прости, любовь моя. Я больше никогда тебя не покину.

Сигрид посмотрела в сумрачное небо. Над ними возвышался пик Хрёйндранги. В облаках горела звезда Лавстара, а еще одна звездочка покатилась с неба вниз.

– Вот еще кто-то умер, – прошептала Сигрид.

У самой вершины Хрёйндранги в небольшой башенке освещения стоял Рагнар О. Карлссон, настроенщик смерти, и отслеживал координаты личного самолета Лавстара через свою сетевую линзу. В уме он уже составил окончательный план Праздника Миллиона Звезд. Когда самолет зайдет на посадку, сто миллионов звезд сорвутся с неба. Когда Лавстар выйдет из самолета, он ступит на землю, которая будет окончательно очищена от смерти и разложения.

Рагнар связался со штаб-квартирой iStar и ввел обычный пароль на доступ к заказу речевых центров. Дальше он ввел второй пароль, который открывал доступ ко всему беспроводному человечеству. Он перебрал в голове несколько возможных вариантов, но остановился на самом простом и понятном сообщении:

Речь: [Праздник Миллиона Звезд!]

Он рассматривал эти слова несколько секунд, пока перед глазами мигала надпись: Подтвердите. Он отправил подтверждение, а потом не удержался и добавил еще одно предложение, чтобы поприветствовать Лавстара, когда тот выйдет из самолета:

Речь: [Слава Лавстару!]

Затем он подключился к штаб-квартире LoveDeath. Там он ввел еще один пароль, и ему открылся вид Земли из космоса. Он завороженно рассматривал свое творение: «пояс миллиона звезд» струился над землей, словно серебряная змея. Перед лицом замигала строка меню:

[Команда: сжечь тела?]

Самолет Лавстара начал снижаться: 40 тысяч футов, 30 тысяч, уже 20 тысяч. Рагнар поднял обе руки, как дирижер. Дотронулся до меню:

[Команда: сжечь тела]

Симон пребывал в нерешительности; вздыхая, он следил с холма, как Индриди, повесив голову, спустился и добрел до скального отрога. Он волновался за машину, оставленную на краю долины, и оглядывался: не идут ли охранники; но в конце концов он решил не переживать так сильно, уселся в лощине между двух возвышенностей и стал ждать, пока Индриди успокоится.

Вдруг в скальной стене рядом с Индриди открылся прямоугольник света, и из горы вышла босоногая женщина в белом. Она прижала Индриди к себе, и Симон поразился – это была Сигрид! Она обнимала Индриди, а Симон завидовал… Нет! Он радовался за Индриди. Из глубин сердца он радовался за Сигрид и Индриди и плакал. Ему стало легче дышать, он наполнил грудь воздухом, который пах лапчаткой и незабудками. Хотелось кричать от радости, но он сдержался, потому что не смел нарушать эту прекрасную сумрачную картину: мужчина и босая женщина обнимаются, стоя в росистой траве. Он смотрел на них с улыбкой и с изумлением дотрагивался до своей груди, потому что у него защекотало под ложечкой: «Кажется, я узнал, где живет счастье», – подумал он и задышал еще глубже, как измученный жаждой пьет из горного ручья. «Счастье живет здесь», – думал он и пытался задержать дыхание, чтобы подольше сохранить в себе это чувство. Но когда он замер, удерживая вдох в себе, то услышал за спиной чужое дыхание, тяжелое и быстрое. Он оглянулся и увидел с ужасом, что там стоит существо, страшнее которого он не видел в жизни.

– Волк! – прошептал он. – Волк!!! – закричал он. – Волк! Волк!!!

Серая Волчица перепрыгнула через Симона, показав ему бледное брюхо, и понеслась скачками, тяжело дыша, вверх по заросшей травой лощинке и прямо к скале, под которой стоял Индриди, крепко держа Сигрид в объятиях и ни о чем не подозревая; их глаза смотрели только друг на друга. Волчица проглотила их в один присест, скакнула в раскрытую скалу и улеглась в мягкую постель Сигрид.

Она лежала там, урча, и тут в номер нетвердой походкой вошел Пер в красном халате и с бутылкой пива в руке. Халат был распахнут, так что был виден напряженный член, перемазанный шоколадом «Антон Берг».

– De siger du godt kan li’ marzipanbrød…[37]

Увидев в кровати волка, Пер замер:

– Sigridur, er du syg?[38]

Он не мигая смотрел на чудовище, которое лежало под одеялом и урчало, чудовище с глазами размером с блюдца и зубами острее, чем пики на ограде вокруг замка Амалиенборг. Потом осторожно подошел поближе и приподнял одеяло:

– Hey Sigridur! Hvorfor har du 8 bryster?[39] – простонал он, отпрянул от ужаса и выбежал с криком из скалы прямо на Симона. Того чуть не вырвало при виде Пера в распахнутом халате и с болтающимся членом.

На мгновение повисла тишина. А затем они взглянули друг другу в глаза и одновременно заорали:

– Праздник Миллиона Звезд!!

Потом опять стало необыкновенно тихо, и они оба посмотрели в небо.

На небе стали проступать яркие точки, словно сто тысяч красных мышиных глазок во тьме.

Сигнал бедствия

Гримюр стоял на остекленном мостике и разглядывал черную шапку облаков над вершиной Эсьи. Он никогда еще не видел на горе черную шапку. Белая шапка называется «кучевое облако», говорила ему бабушка, и образуется, когда ветер северный. А какой ветер приносит черное облако?

Ему пришло сообщение от охранного предприятия:

[волк не обнаружен]

Потом позвонила Сигрун из отдела Микки-Маусов. Говорила она заикаясь:

– Включи видео от меня, срочно!

Увидев, что у нее происходит, Гримюр похолодел. Все стены были забрызганы кровью, а Сигрун стояла перед клеткой, заполненной ошметками мяса и окровавленного меха, и ругалась.

– Что стряслось? – спросил Гримюр. – Ты не ранена?

– Новое поколение зверей еще хуже, – ответила Сигрун. – Микки версии 8.04 был внешне спокойный, но он копил гнев внутри и наполнялся им, пока не лопнул. Результат перед тобой. – И она отправила ему видеоролик. На нем Микки сидел в клетке, рычал, показывал зубы, потом попытался укусить сотрудника, а когда не получилось, его голова покраснела, словно мухомор, и разорвалась с громким хлопком.

– Я ничего не понимаю, – сказала Сигрун.

– Ты разве не добавила больше генов от кролика?

– Пришлось их снова удалить: глаза, конечно, стали больше, а мыши добрее, но пошли неприятные побочные эффекты. Звери стали неконтролируемо спариваться.

– А что с генами черепахи?

– Тоже не сработало. Конечно, они стали спокойнее, но и продолжительность жизни стала бесконечной.

– Ликвидируй это поколение, – сказал Гримюр мрачно. – Начнем с утра с версии 9.01. Я передам в iStar. Я их уже предупреждал, что возможны задержки.

Гримюра охватила тревога; он наблюдал, как черное облако сползает с горы. Терпение руководства iStar было на пределе. На мгновение ему почудилось, что приближается что-то ужасное, и он попытался прогнать эту мысль.

Гримюр открыл новости: пришла новость из Парижа. Сегодня утром, когда парижане проснулись, крачек нигде не было. Никто не знал, куда они делись, и город остался без них непривычно тихим и пустым. Потом пошли другие новости из мира животных. По всей планете морские существа выбрасывались на берег. Он просматривал репортаж за репортажем, и везде были пляжи, заполненные всем вперемешку: мойвой и дельфинами, китами-полосатиками и треской, медузами и морскими скорпионами. Рыбы и киты шли к берегу потоком, вертелись в прибое, ложились на песок и гнили, а чайки и вороны рвали мертвые туши.

Гримюр собрался отключить новости, но тут на линзе всплыла реклама.

На видео был обычный китайский дом среднего класса (крупнейшая целевая группа в мире). Кот описал ковер, и мать семейства смотрела на это с кислым видом. Тут вошел ее сын со своим Микки-Маусом, скомандовал ему пописать на пятно и потом стер его без следа. Мама с сыном стали ходить по дому с Микки, веля ему писать тут и там, и все вокруг блестело чистотой. Кота выкинули на улицу, а мальчик с нежностью обнял своего Микки-Мауса. (Весь ролик был нарисован на компьютере: если бы мальчик попробовал обнять настоящего Микки из лаборатории, то не прожил бы и двух секунд.) Затем шел слоган:

Теперь все могут завести Микки!

Микки лучше, чем кошки и собаки!

Гримюр побелел от страха. Реклама была настоящая. Это уже не пробная версия, которую высылали ему одному для ознакомления, а полноценная рекламная кампания, нацеленная на китайский рынок. Четыре миллиарда человек. Он немедленно позвонил в iStar.

– Это было только мне, для служебного пользования?

– Нет, – ответили ему. – В целевой группе миккивладельцев – весь мир.

– Но они еще не готовы! Сколько раз вам это повторять?

– Мы провели опросы. Люди не смогут устоять и купят.

– Но Микки-Маусы смертельно опасны!

– Микки-Маусы – это то, чего хотят люди. Останавливать кампанию уже поздно.

– Нет! Так нельзя!

– Здесь не вы решаете.

– Я не отправлю вам ни одного Микки, пока они еще не готовы. Они должны быть добрыми, без сексуального влечения, и жить недолго. Таков был наш план, и я от него не отступлю!

– Микки-Маусы уже выводятся на китайский рынок. Производство идет на полную мощность. Не волнуйтесь. Настроение, плодовитость и срок жизни будут корректироваться с помощью лекарственных препаратов.

– Вы не знаете, что делаете! Где вы взяли генную формулу?

– Формула Микки версии 8.04 уже отправлена на фабрики в Бразилии и Китае. Объем начального производства миллион особей в месяц. Кампания начата. Невозможно остановить кампанию, которая уже запущена.

– Вас остановит мое начальство в Научном совете!

– Мы уже пообщались с нашими подчиненными в Научном совете. Они сказали, что при соблюдении соответствующих контрмер это возможно. Мы обеспечим полную безопасность. Инкубаторы спроектированы так, чтобы выдержать даже взрыв ядерной бомбы.

Настроенщики явно утратили всякую связь с реальностью.

– Рекламщики должны слушаться нас, а не наоборот! – выкрикнул Гримюр и оборвал связь.

Но сразу же понял, что дело было не в настроенщиках, а в человеческой природе. Микки-Маусы были белые и пушистые, как бельки, с огромными невинными глазами; их специально создали и тщательно откалибровали, чтобы они нравились людям. И хотя они были чудовищно кровожадны, бояться их люди не могли. Сама природа и за сто миллионов лет не смогла бы выдумать столь изощренного хищника.

Гримюра охватило страшное сожаление. Он сожалел, что позволил уговорить себя участвовать в исследованиях по Микки-Маусам. Впервые в жизни ему захотелось заглянуть в «Печальку». Он вообще-то не доверял ничему, что называли «наукой», если это управлялось из iStar, но сейчас ему требовалось хоть какое-то утешение. Он подключился к «Печальке» и спросил:

– Что бы случилось, если бы я отказался от назначения к Микки-Маусам?

Он заказал ответ за 10 тысяч крон. «Печалька» выдала его через пять минут:

«Компания iStar приставила бы вас к разработке препарата, который бы ускорял эволюцию млекопитающих до нескольких дней вместо миллионов лет. iStar добавила бы этот препарат в питьевую воду, и после этого по утрам у людей отрастали бы гигантские ноги, чтобы быстрее добираться до работы, а на работе они бы съеживались и свисали с тела, как две бородавки, зато невероятно увеличивался бы мозг, выпучивались глаза и расширялось сердце, чтобы подпитывать руки и быстрее стучать ими по клавиатуре, а на обед люди бы возвращались в привычный облик, только немного симпатичнее, крепче и стройнее: нос попрямее, волосы кудрявее, грудная клетка помощнее, попа подтянутее, глаза поярче и поглубже – чтобы произвести впечатление на кассирш в продуктовом, у которых в ходе конкуренции за комплименты посетителей увеличивалась бы грудь, полнели губы, а рук становилось бы больше: двумя укладывает покупки в пакет, еще одной выбивает чек, следующей достает лакричные конфеты, пятой и шестой поправляет прическу и бюстгальтер, а седьмой принимает записочку: “Встретимся вечером?” Ответ: да. Тогда их тела захлестывали бы гормоны, груди продолжали бы увеличиваться, у мужчин члены росли бы со скоростью бамбука (а бамбук растет по метру в сутки), и они шли бы на свидания в бары в лучшем виде, выделяя в воздух аромат гормонов, а дома секреция половых желез возрастала бы еще сильнее, так что мужчина превращался бы в гигантский член наподобие питона, а женщина состояла бы только из рта, груди, вагины и клитора, и языки бы сплетались, словно извивающиеся пожарные шланги, а сердца прокачивали бы по организму чистый эндорфин и оргазм и счастье до тех пор, пока им не требовалась пища, и тогда у них вырастали бы изо рта щупальца и проникали в кухню и засасывали в себя содержимое холодильника, коробок, банок, чтобы вырабатывать энергию и больше эндорфина, а другие щупальца залезали бы в водопровод в поисках воды для охлаждения и дальнейшего роста, и в конце концов голод выгнал бы все щупальца из всех домов на улицу, и там бы они встретились и ощутили бы возбуждение, но вместе с тем и голод – потребность в энергии и пище, чтобы прокормить растущие тела, – и везде носились бы рты в поисках мяса или травы, пока наконец эти тела не съели бы всех до последнего птиц, детей и котов вокруг, а потом слились бы в единые трубки, которые высасывали бы воду из родников, единый кишечник, опорожнявшийся в океан, и единую пасть, которая плавала бы по морям, как сказочное чудовище, заглатывая планктон, китов, тюленей, рыбные косяки, чтобы насытить ненасытное тело, и плоть разрасталась бы по планете, покрываясь шерстью в районе Северного полюса, а к югу вырастали бы груди до небес, в бессмысленной конкуренции за солнце и загар, по склонам грудных гор стекало бы молоко в долины, где подобно грибам из плоти росли бы члены, которые возбуждались бы от града и извергали семенную жидкость, похожую на косяки селедок, которая разбрызгивалась бы везде и высыхала на солнце, а за ней высыхала и трескалась бы обгорелая кожа, и из трещин била бы кровь, как из вулкана, и в конце концов плоть не нашла бы больше никакой другой жизни, которую можно было бы высосать и впитать, и стала бы гнить и червиветь, а сверху на ней стали бы вырастать цветы и деревья, так что слой плоти оказался бы погребен глубоко в земле, где превратился бы в жирную черную нефть. Миллион лет спустя ее можно было бы извлечь из земли, закачать в машины – и испытывать возбуждение каждый раз, когда вдавливаешь в пол педаль газа».

Гримюр покачал головой и перечитал ответ «Печальки» еще раз. Он отдал за это 10 тысяч крон, но ничего понять так и не смог.

– Чушь собачья, – пробормотал он. – Хрень собачья эта ваша «Печалька», – повторил он рассерженно, но сразу сбился на крик:

– Праздник Миллиона Звезд!

Он стал одним из голосов в хоре миллионов.

Он взглянул на небо и увидел, как на нем проступают красные точки, как если бы тысяча миллионов тонущих моряков выпустили осветительные ракеты – сигнал бедствия.

Не бередите мир

На площади Лайкьярторг сидела женщина и ждала автобуса. На часах было 21.20. Она уже долго – около двух недель – ждала подходящего автобуса, сверяясь с «Печалькой».

– Что бы случилось, если бы я села на 113-й в 20.56?

– Вы бы погибли.

– Каким образом?

– Рухнул бы весь мир.

Женщину охватило неописуемо утешительное чувство. Задышалось легче. «Как хорошо, – подумала она, – хорошо, что я не села в автобус в 20.56. Я спасла мир». Она с радостью разглядывала людей вокруг, продолжавших заниматься своими повседневными делами. «Мир бы погиб, если бы я села на 113-й, но никто не думает сказать мне спасибо», – думала она, оглядываясь в надежде, не найдется ли где-то рядом недоеденная сосиска. Она залезла под лавочку и потянулась к завалявшейся там банке от газировки, а когда подняла взгляд, то увидела, что над ней склоняется какой-то мужчина в темном костюме. За ним торчал тощий подросток.

– Ты поедешь с нами. Хватит уже. Едем сейчас же.

Женщина обезумела от ужаса и затрясла головой.

– Нет! – сказала она и вцепилась руками в лавку. – Нет, не поеду.

– Мамочка, поедем с нами. Все хорошо. Мы о тебе позаботимся.

– Нет! Весь мир может погибнуть.

– Ну что ты, что ты. Тебе нужно отдохнуть, тебе нужно вымыться и переодеться в чистое. Мы поедем очень осторожно.

Женщина зажмурилась и, рыдая, снова затрясла головой:

– Нет, вы не понимаете. Мне нельзя бередить мир! Нельзя бередить мир!!!

Мужчина кивнул подростку, они взяли женщину под локти и повели к 113-му Она сопротивлялась изо всех сил, кричала и брыкалась, но им все же удалось затащить ее в автобус. Они сели на последнее сиденье, один слева, другой справа от нее, и крепко ее держали, пока автобус не тронулся. Тогда она перестала бороться.

– Теперь мы поедем домой, мамочка, – сказал мужчина, когда автобус покатился по проспекту Миклюбрёйт.

– Вы не знаете, что творите, – проговорила она, всхлипывая. – Вам тоже нельзя бередить мир! Нельзя бередить…

– Праздник Миллиона Звезд! – одновременно выкрикнули все пассажиры.

Все завороженно уставились на красные точки на небе, которые стали срываться и падать на землю, а женщина закрыла глаза.

– Я же вам говорила, что мир погибнет! Я говорила!

Ягель

Лавстар сидел в самолете, держа семечко на ладони. Расчетное время посадки было через двадцать минут, но он утратил всякое представление о времени. Ему казалось, что самолет то рассекает воздух в семь раз быстрее звука, то висит на месте. Тогда все замолкало и воздух насыщался плотной глухой тишиной, а винты самолета крутились не быстрее мельницы при слабом ветерке. Он выглянул в иллюминатор: в воздухе висела ледяная пыль, и иней нарастал на крыльях, как будто ягель, и оседал на стеклах, как если бы на них кто-то дышал. Лавстар захотел подбодрить себя вслух, но вышел только протяжный стон: «мммм». Он обнаружил маленький участок не затянутого инеем стекла и стал смотреть через него на землю, на лунно-серую пустошь, а крылья тем временем все обрастали ягелем – но тут время снова пошло, иней мгновенно растаял, а сам Лавстар завопил:

– Праздник Миллиона Звезд!

Его всего передернуло, и семечко выпало на пол. Он упал на четвереньки и в отчаянии принялся его искать. «Как он посмел заставить меня реветь его лозунг?» – произнес он, давясь рыданием, и стал шарить под столиком. Наконец он заприметил семечко, как можно осторожнее подхватил его и вздохнул с облегчением. Он стал разглядывать семечко на ладони: оно посерело и больше не трепетало. «Может быть, оно уже умерло», – подумал он, пугаясь все больше. Как это: на глазах всего мира он выйдет из самолета с мертвым семечком в руке! Он должен был убедиться, что семечко живое, и для этого направил в него молитву, плотно сложив руки: «Боже милостивый, не дай этому семени погибнуть», – но семечко не стало вновь дрожать. Он сжал зубы и огляделся. Нужно было какое-то подтверждение. «Может быть, надо говорить “ты, кто еси в том месте”?» – подумал он и содрогнулся от этой мысли, но проверить было необходимо. Нужно было понять, что произойдет в таком случае. И вот он закрыл глаза, сложил руки в молитве и произнес горячо, изо всех душевных сил, обращаясь к тому, кто держит семечко: «Милостивый Лавстар, не дай этому семени погибнуть». Молитва раздавалась гулко, как в большом пустом пространстве, и прокатилась эхом у него в голове, а потом у него как будто замкнуло сердце, его стрелой пронзила боль, а пульс на мгновение остановился. Лавстар хватал ртом воздух и держался за грудь. «Странно, – подумал он. – Сердце начинаешь чувствовать, только когда оно перестает биться».

Когда он открыл глаза, самолет заливали алые лучи. Он прищурился, выглянул наружу и увидел, что все небо было испещрено красными точками, так что земля внизу казалась уже не лунно-серой, а огненно-красной; самолет снижался.

Время остановилось, доли секунды превратились в часы. Лавстару слышался тяжкий гул, словно затяжной гром, словно бездонный бас. Из иллюминаторов вдруг пропал свет, а самолет медленно перевернулся брюхом вверх – так медленно, что Лавстар без труда смог отследить это движение. Он прислушался внимательнее и разобрал, что звучавший гул – это очень замедленный шум. Самолет летел спиной вниз, но Лавстар встал и спокойно прошел в носовую часть, открыл дверь в кабину пилотов – но там не было ничего. Перед его глазами было только зияющее черное небо, нет, бесконечно зияющее красное небо, усыпанное горящими телами, как будто подвешенными на одной веревке, все на одной высоте; это одно из них только что сорвалось и оторвало кабину пилотов от его личного самолета. Он опустил взгляд вниз, на красно-белый ледник, и понял, что полет окончится именно там. Поэтому он сжал семечко покрепче в кулаке и шагнул в ночь.

Он падал на землю, как снежинка в пургу, и хотя сопротивление воздуха угрожало сорвать с него одежду, он не чувствовал холода, потому что каждая доля секунды длилась целый час, и за десять часов вся его жизнь пробежала перед его глазами, словно проявляющаяся пленка. Когда он ударился о ледник, он не почувствовал ничего. Сигналы боли не проникали в его мозг через сломанный позвоночник. Он посмотрел вверх и задумался: с какой же высоты он упал, – потом увидел, как из-за облака падающих тел светит его звезда, но не подозревал, что у него оторвана нога, лопнула печень и разорвалось сердце. Звезда Лавстара тускло мигнула и погасла. «Вот еще кто-то умер», – подумал Лавстар и крепче сжал семечко в кулаке.

Праздник миллиона звезд

«Праздник Миллиона Звезд!» – проревел весь мир в один голос. В каждом доме, в каждой деревне и в каждом городе люди выкрикивали одни и те же слова. Они звучали в коридорах психбольниц, раздавались эхом в палатах родильных домов, гремели в залах заседаний парламентов и в директорских кабинетах корпораций, их произносили даже воры-домушники и наемные убийцы на задании. «Праздник Миллиона Звезд!» – раздавалось из уст дикторов новостей, ведущих ток-шоу, бессимптомных рекламных носителей, ревунов, спортсменов и уличных музыкантов. Об этом стонали женщины в момент оргазма и кричали мужчины, просившие пощады в бою, эти слова произносили умирающие. «Праздник Миллиона Звезд!» – выкрикивали спящие и через мгновение просыпались в мертвой тишине. Весь мир выглядывал в окна, высыпал на улицы, поднимался на крыши – и смотрел в небо, будь то день или ночь, облачно или ясно, дождь или буря. Мир замер в молчании, ожидая Праздника Миллиона Звезд. Не было слышно ни звука: ни шепота, ни вздоха, ни свиста, ни пения, – и тут на небе проступили миллионы красных точек.

Тела не сгорали мгновенно, одной вспышкой, а летели вниз, пылая алым пламенем, и такой красоты мир еще не видел никогда. Все шло по плану отдела настроения LoveDeath: тела набирали скорость в падении и продолжали гореть, их пламя стало желтым, как огонек свечи, а за ними по небу тянулись огненные росчерки, как золотой дождь, – и по всей планете стали раздаваться возгласы восхищения.

Когда прошло четыре минуты, тела засияли зеленым огнем, потом голубовато-белым, как пламя сварочного аппарата, и наконец слепяще-белым, ярче и чище самого солнца. И вот по тысяче солнц зажглось над головой каждого жителя Земли, покрывая небесный свод с востока на запад и с севера на юг, и людей залило чистым белым светом, так что никто больше не отбрасывал тени. Солнца сияли во всю мощь и неслись к Земле со скоростью 30 тысяч километров в час.

Закрыл глаза Симон, закрыл глаза Пер, закрыла глаза Ямагути, за ними Гримюр с Птицефабрики, за ними все люди на Земле. Многие ложились лицом вниз, отворачивались от света, смотрели под ноги. В этот момент стали раздаваться первые взрывы. Громкие, тяжкие, страшные удары – но никто не мог разглядеть, что это взрывается, потому что свет ослеплял даже сквозь сомкнутые веки.

Началось то, чего настроенщики рассчитать не смогли. Погребальные одеяния оказались такими толстыми, что не сгорали полностью. Они нагревались, как противни в печи, а внутри них кипела, бурлила и испарялась человеческая плоть. И когда 80-килограммовые тела падали с высоты 10 тысяч метров и врезались в землю на скорости 30 тысяч километров в час, высвобождалась энергия как при разрыве ядерной бомбы средней величины.

Когда сто миллионов несгоревших тел одновременно рухнули на землю, раздался грохот неописуемой мощи. Произошло землетрясение такой силы, какого еще никогда не было с самого появления человечества. Тела старушек – божьих одуванчиков с треском проламывались через семидесятиэтажные небоскребы и взрывались среди их фундаментов. Горящие тела все падали и падали, рушились дома, взрывались дворцы, разгорались пожары, которые уничтожали леса и урожаи по всей Земле. Тела пробили стеклянную стену и скальную скорлупу комплекса в Экснадале. Они обрушили статую Йоуна Сигурдссона в столице и мавзолей под горой Кейлир, разнесли новые святилища Лавстара в городах мира. Трупы сбивали летящие дирижабли и самолеты, падали в море, поднимая волны, которые топили корабли и смывали прибрежные города. Они попали и в штаб-квартиру iStar, так что сгорел центр управления ревунами, отправив всем беспроводным людям одно последнее сообщение, которое они проревели в один голос:

– Слава Лавстару!

Эти слова раздались из всех уст до последнего, пока вокруг горели города, обугливались поля, вздымались волнами океаны, а горы сравнивались с землей.

А глубоко в недрах Экснадаля, в дальнем уголке парка развлечений, оставалась одна комната, вырубленная в скальной стене, выходящей на узкую лощину. Там Индриди и Сигрид не слышали ничего, кроме сердцебиения и храпа волчицы. Они лежали, прижавшись друг к другу, в ее желудке, как будто зашитые в оболочку для кровяной колбасы, и хотя от падающих тел дрожала земля, этого не было слышно из-за громкого звериного храпа. Индриди гладил грудь Сигрид, а она крепко взяла его член своими чуткими пальцами и направила в нужное место, продлевая их объятия. И они занялись любовью в желудке у волка, пока снаружи рушился мир.

Конец пути

Когда наутро Индриди расстегнул молнию на животе храпящей волчицы, все было тихо. Он вылез наружу и увидел, что волчица покрыта серой пылью. Он зажал нос: в воздухе стоял сильнейший «запах денег», – и огляделся. Вся комната была засыпана пылью, от которой дневной свет казался таким серым, что ему даже не пришлось щуриться после темноты. Снаружи доносились только монотонный свист ветра под горой и треск огня. Сигрид высунула наружу голову и поморщилась.

– Пахнет деньгами, – сказала она и зажала нос. – Так сильно никогда раньше не пахло.

Когда Индриди застегнул молнию, волчица проснулась и стала немедленно облизывать их обоих. Волчица лизала их везде, а они, застыв, оглядывались вокруг и пытались понять, что случилось с миром. Дверь в коридор завалило огромным обломком скалы, а замаскированное окно было расколото. Сигрид надела ботинки, и они вдвоем вышли в лощину. Вся долина была угольно-черная, земля настолько горячая, что от нее шел пар, а трава и вереск полностью сгорели. По руслу ручейка тек расплавленный жир пополам с кровью. Индриди и Сигрид двинулись дальше очень осторожно, как будто земля была тонкой корочкой над горячим источником. Над их головами вздымался пик Хрёйндранги, его острые изломы вонзались в облака, подобно стреле. Индриди и Сигрид не говорили ни слова, только шли, держась за руки; когда они попробовали включить видео из других мест, им попались только помехи, руины и обожженная земля.

Волчица понюхала воздух, побежала на запах и выкопала из-под обугленной человеческой головы разорвавшееся сердце. Голову она отпихнула своей серой лапой, и та с громким плеском упала в ручей крови. На месте, где она лежала, остались клочки желтой футболки и красного халата. Сигрид прикрыла глаза:

– Давай уйдем отсюда, Индриди!

Индриди, замерев, смотрел, как голова катится вниз по подъездной дорожке, а Сигрид разразилась рыданиями и закричала так, что ее голос разошелся эхом в тишине:

– Давай уйдем отсюда, Индриди!!!

Индриди приобнял волчицу за огромную голову и прошептал ей в ухо:

– Спасай нас, дружок! Увези нас отсюда!

Волчица легла на землю. Индриди запрыгнул ей на спину, Сигрид уселась за ним. Волчица полезла по скальным осыпям и камням, вверх по крутым склонам и до самого гребня гор. На пиках соседней гряды горели водородные шланги космодрома, а сквозь дым и туман стало видно, что ледник Миркауръёкюдль растаял и поток воды вынес мертвые тела из рефрижератора, где они хранились, так что теперь они были разбросаны среди обгорелых остатков дирижаблей LoveDeath, искореженных контейнеров и сожженных автобусов. С обломков стеклянной стены свисала звезда. Черная.

Они направились к вересковой пустоши, преодолевая распадки и ущелья, обходя кратеры и скальные обрывы. Везде все было черно, а от земли повсюду поднимался тошнотворный «запах денег». Волчица вспотела, вывалила язык, но не замедляла своего бега.

Теперь она бежала вдоль центрального шоссе, пересекавшего высокогорье, и Сигрид и Индриди закрывали глаза, чтобы не смотреть на людей, оставшихся сидеть в своих машинах, сжимая сгоревший руль. В небе кружили самолеты. Индриди и Сигрид попытались им махать или подавать знаки, но самолеты не отвечали и в конце концов падали на землю, когда у них заканчивалось горючее. Волчица преодолела искореженный железный лес, где сходились линии высокого напряжения, перепрыгивая через шипящие провода, которые извивались, словно ядовитые змеи, и рассыпали искры.

В небо поднимались столбы дыма, собираясь в темные тучи, которые стремительно уплывали по небу вдаль, будто острозубые киты. Когда Индриди и Сигрид верхом на волчице поднялись на невысокий холмик, им показалось, что одна такая туча упала с неба. Перед ними открывался ледник, грязный и покрытый песком, как черный кашалот с оторванным хвостом, у которого в ране виднеется белая ворвань, а ледниковая речка текла прочь, как будто кровь из этой раны, глинисто-красная и в пузырях.

– Теперь тебе решать, дружок, – сказал Индриди, погладив волчицу по взмокшей шкуре. – Тебе решать.

Они спешились, и волчица повела их по леднику. Похолодало, они едва шли от усталости и голода, но не могли остановиться. Они подолгу обходили трещины, ноги промокли, одежда едва защищала от холода. На вершине ледника волчица легла на землю, отказываясь идти дальше. Индриди лег рядом.

– Все напрасно, Сигрид, – сказал он. – Неважно, где умирать, можно и здесь.

Но Сигрид не легла с ним рядом, а осталась стоять на пронизывающем ветру, оглядываясь вокруг, и вдруг заметила маленькое пятнышко вдали. Она прищурилась и увидела, что изо льда торчит рука. Сигрид подошла ближе: в лед вмерзло тело старика, все переломанное, с пробитой головой и широко распахнутыми глазами.

– Я нашла человека, – сказала Сигрид.

– Оставь его, – ответил Индриди сквозь слезы. – Все умерло. Это все напрасно, Сигрид.

Сигрид нагнулась и разжала побелевший кулак мертвеца. На свет показалось маленькое семечко. Зеленое.

– Индриди, я нашла семечко!

Сигрид осторожно вынула семечко из мертвой руки. Подняла глаза и увидела на краю ледника свет. Ее сердце наполнилось чистой надеждой.

– За мной, Индриди!

Сигрид потащила Индриди за собой, волчица поплелась с ними. Держа семечко в руке, Сигрид вела их вперед, и они шли через белую пустыню на свет. Пока они шли, ледник снова становился грязнее, попадалось больше песка, и наконец они увидели, что солнечный луч освещает заросшую травой долинку, окруженную со всех сторон стеной ледника. Вершины соседних гор скрывались в тучах, но над долиной небо было чистым. Сигрид вдохнула полной грудью.

– Здесь не пахнет деньгами, – сказала она.

Они спустились в долинку и нашли там упавший вертолет. В нем, словно брошенные птенцы, лежали безжизненные тела двух пилотов. От вертолета тянулся металлический кабель, они пошли по нему и добрели до небольшого холмика, покрытого травой, в склон которого была вделана дверь. Они открыли дверь, зашли и огляделись. Через разбитое окно проникал свет. В доме не было ни души, но кровати были застелены. Индриди хотел есть и стал искать какую-нибудь еду, но ничего не нашел. В одной из комнат, правда, обнаружилось множество ящиков со штемпелями Национального музея. Они открыли один, но он оказался заполнен мечами.

Волчица завыла от голода, и Сигрид погладила ее. Индриди вышел из дома, держа в одной руке меч, а в другой древний котел. Он разрубил тела пилотов, сварил мясо и нарезал мелкими кусками, которые положил волчице прямо в желудок. К вечеру из ее сосков пошло молоко.

– Мммм, мед… – раздавалось той ночью из спальни.

На следующее утро Сигрид вышла на склон дома-холма с цветочным горшком и набрала в него земли. Она осторожно вдавила семечко в землю и присыпала сверху. Тут она услышала птичий крик. «Неужели крачка?» – подумала она.

Сигрид позвала Индриди, и они вместе стали смотреть, как долину сплошной полосой накрывает белое облако перелетных крачек.

– Крачки, – сказал Индриди. – Значит, это не конец света.

Сигрид подняла горшок и взглянула на следы своих пальцев в земле.

«Семя становится лесом».

Устика, весна 2001 – Рейкьявик, осень 2002

Примечания

1

Эта сцена воспроизводит начало хрестоматийного стихотворения «Конец пути» Йоунаса Хатльгримссона (18071845), национального поэта Исландии: «Звезду любви над пиком Хрёйндранги укрыли ночные облака». Долина Экснадаль – это родные места поэта и место действия стихотворения. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Гора к юго-западу от Рейкьявика, хорошо видная из некоторых районов города. Ее название означает «конус» и дано ей из-за ее формы.

3

Консервативный политик Давид Оддссон был премьер-министром страны, когда создавалась эта книга. На момент публикации перевода он давно в отставке, но жив и здоров.

4

Аллюзия на знаменитый сонет Йоунаса Хатльгримссона «Приветствие», в первой строфе которого упоминается южный ветер, а в последней – девушка, одетая в исландский национальный костюм (очевидно, возлюбленная поэта). Описанная здесь картина производит на исландских читателей такой же эффект, как на отечественных – коммерческий проект по мотивам лирики Пушкина.

5

Реминисценция из стихотворения Йоунаса Хатльгримссона «Dalvísa» («Стихи о долине»), посвященного родной долине.

6

Мальт – исландский безалкогольный напиток, который делают из солода с добавлением сахара и лакрицы.

7

Улица в центре Рейкьявика, на которой расположено большое количество дорогих магазинов и увеселительных заведений.

8

Йоунас Хатльгримссон умер, сломав ногу после падения с лестницы. Забавно, что существует настоящий исландский рекламный ролик, где Йоунас приходит в страховую компанию застраховаться от несчастного случая.

9

Исландцы по традиции называют вес новорожденных в «марках» – старинной мере веса для серебра. Марка равна почти точно ¼ килограмма: 17 марок = 4,25 кг.

10

Грила – аналог Бабы-яги в исландских сказках; эльæ Спортакус – положительный персонаж из телепередачи «Лентяево» (Latibr), который учит детей быть подвижными.

11

Популярная марка мороженого, продается в Исландии с 1980-х гг.

12

Эта невысокая гора находится недалеко от Рейкьявика. В наши дни это незастроенный уголок природы, никаких домов с бассейнами, чтобы устроить вечеринку, у ее подножия пока нет.

13

«Это ржанка, “лоуа”, та самая птица из романтических стихов и романтических фильмов». – «Это не птица из стихотворения! Это не та птица, за которой я ехал!» (нем., вымышленный язык, англ.)

14

Успокоим читателя: реальный Йоунас Хатльгримссон ни с какой скалы не прыгал. Топоним Хрёйндранги означает «Лавовая скала», точно так же, как и LavaRock.

15

О, птица весенняя с белейшей грудкой, крыльями любви и всем прочим, прекрасными, как детские ручки, лучшая птица во всех Землях. О, Лоуа, пой свое «дирринди»! Это мечта о лете? О, Лоуа, ты полетишь со мной? Привезешь ко мне мою любовь? (англ.)

16

Топоним означает «Гора Темной реки».

17

«А! Конечно, LoveDeath. Я туда поеду когда-нибудь» (англ.).

18

Сюжет из исландской народной легенды, действие которой происходит в XVIII веке.

19

Перевод С. К. Апта в ред. А. А. Столярова.

20

Олуши – крупные морские птицы, ныряют на большую глубину, до 25 метров, добывая рыбу и кальмаров.

21

Реклама «Саги о Ньяле» появляется здесь, потому что Фльотсхлид (современное произношение Фльоутсхлид), область на юге Исландии, – место действия этой знаменитой саги.

22

Имеется в виду популярная в Исландии музыкальная пьеса «Трое разбойников из города Кардамона», созданная по мотивам одноименной норвежской детской книги Турбьёрна Эгнера.

23

«Она милая!» – «Нет, спасибо!» (англ.)

24

Мне кажется, я телевизор (дат.).

25

Ты поела? (смесь англ. с дат.)

26

Да, я очень хотела есть (дат.).

27

«Жила-была девушка…» (дат.)

28

Смешение датского с исландским в речи Пера показано в том числе и таким образом: автор пишет исландские слова через несуществующие в исландском датские буквы.

29

Бабушка (со стороны матери) (дат.).

30

Такая милая (дат.).

31

Пойдем в номер? Я так долго ждал свою единственную пару, так что теперь я совсем… (смесь дат. с англ.)

32

– Я думала, ты хотел поговорить.

– Наверно, я возьму еще пиво с собой. Я умру, если не выпью «Туборга» после секса.

– Я тоже, наверно, возьму пиво (дат.).

33

Ты пиво брать не будешь. Иди в номер и жди меня влажная и горячая (смесь дат. с англ).

34

«Ты милая девочка», «Ты хорошенькая телочка», «Ты моя идеальная пара, ты милая, теплая и красивая девочка» (дат.).

35

Вот твой подарок. Я скоро приду (дат.).

36

«Я знаменитость. Разогрейся за фильмом» (дат.).

37

Говорят, ты любишь марципан… (дат.)

38

Сигрид, ты больна? (дат.)

39

Эй, Сигрид, а почему у тебя восемь грудей? (дат.)

Content

Андри Магнасон
LoveStar

От переводчика

Семя

Полярная крачка / Sterna Paradisaea

Современный беспроводной человек

Индриди не привык плакать

Лимонное солнце

Мед

Lovedeath

Не дыши

Идеи

Индриди и Сигрид

Жертвы свободы

Напоминание

Бессимптомный носитель

Я бы увял

Дыни на самый взыскательный вкус

Волна на экране

Тухлый рыбий жир

Аггагагг!

Сигрид

Волк! Волк!

Гримюр

Лицензия на отстрел

Достать до дна

Lovegod

Светлячок

Взорвать настроенщика

Лавовое поле

Ловушка для слез

Небоскребы

Пустыня

Отрок в далекой долине

Jeg tror jeg er fjernsyn

Команда: сжечь тела

Сигнал бедствия

Не бередите мир

Ягель

Праздник миллиона звезд

Конец пути

Примечания