Анна Данилова

Умри, богема!

© Текст. А. Дубчак, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

1

Точно не могу сказать, когда я решила записывать все то, что происходит со мной и вокруг меня, возможно, когда мы вернулись с кладбища, и я вдруг ощутила, как страшно жить на этом свете и как много зла вокруг. И зло это – неузнаваемо, как человек с ножом за спиной, готовый всадить его в тебя без всяких объяснений. Нам всегда кажется, что все страшные вещи обойдут нас стороной. Так уж устроен человек. Всегда надеется на лучшее. Иначе жить-то как? Постоянно оглядываясь и думая о том, кому ты мог помешать жить? Кто боится тебя? Кому ты сделал что-то такое, непоправимое, за что ты должен быть наказан? Хотя иногда люди убивают друг друга из-за пустяков, из ревности или зависти, к примеру. Когда можно как-то пережить все это, переболеть, но человек на эмоциях берет в руки пузырек с ядом… Брр… Теперь, когда слышу слово «яд» или думаю об этом, всегда представляю себе мою подругу, корчащуюся на полу в кровавой пене… Или когда произносят слово «гримерка», возникает та же самая ужасная, страшная картина!

Мы все догадались, что ее убили из ревности, но, наверное, никто толком не смог понять глубину чувств убийцы. Ну да, ревность, и что? Все друг друга ревнуют, страдают, но все равно – эта боль не смертельная. Так подумали, полагаю, все, кто либо пережил похожие чувства и успел от них оправиться, либо не ревновал вовсе. И я тоже поначалу решила, что убийца просто не справился со своим страданием, отравил Галю, находясь в невменяемом состоянии. Я даже успела запрезирать того, кто это сделал. Может, ее бывший муж или любовник, имени которого никто из ее окружения не знал (хотя скрыть любовную связь в стенах театра, на мой взгляд, просто невозможно). И только позже, буквально через пару дней после похорон, со мной случилось то, что случилось и с убийцей, – я сама заболела ревностью.

Мой гражданский муж, Игорь, с которым мы прожили вместе последние два года, не выдержал моей «скупости» и «прижимистости» (это его слова, кстати говоря) и предложил мне «свободные отношения». Пишу в кавычках, потому что для меня эта фраза означает просто необузданный, неконтролируемый самим человеком блуд. Я не ханжа, у меня были любовники, но если уж я встречаюсь с одним мужчиной, то с другим постель делить не стану. К тому же мы с Игорем на самом деле жили вместе, правда, в моей квартире.

Я не актриса, я вообще нигде не работаю и живу на средства, оставленные мне моим покойным мужем, но это не означает, что я должна тратить эти средства на мужчину, который полагает, что и он тоже может не работать и сидеть на моей шее. Поэтому я всего лишь предоставила Игорю крышу над головой и кормила его. Все. Я не покупала ему одежду, не водила его в ресторан. Я хотела дать ему самому возможность как-то устроиться в этой жизни, обрести себя. Однако он не понял меня и, вместо того чтобы сказать мне прямо, мол, Лара, я ухожу от тебя, потому что нашел другую женщину, которая не станет держать меня в черном теле и купит мне наконец машину, придумал эти «свободные отношения». Он не так глуп, подумалось мне тогда, когда он сообщил мне об этом своем решении. Под свободными отношениями (или свободной любовью) он понимал возможность встречаться с разными женщинами, оставляя для себя право в случае неудачи вернуться ко мне – в мою квартиру, чтобы согреться и хотя бы просто поесть.

Все, что я сейчас написала, звучит как-то не очень эмоционально, ну, ушел от меня мужчина, которого я не любила, но к которому привязалась, подумаешь. Но на самом деле, когда за Игорем закрылась дверь и я услышала, как он с двумя чемоданами спускается на лифте вниз, где уже ждет такси, чтобы отвезти его к другой женщине, мое сердце чуть не разорвалось. Я стояла в прихожей и не могла пошевелиться! Мне не хватало воздуха. Мне было очень плохо. Я моментально постарела. Я и без того не юная девушка, мне уже целых тридцать два года. И хотя выгляжу молодо, я-то знаю, что мне не двадцать. Так вот, когда я поняла, что меня попросту бросили, я мысленно покрылась морщинами и поседела. Мне вообще часто снится, что я старею. Причем я вижу эти перемены – увядающую прямо на глазах кожу, становящуюся сухой и покрывающуюся морщинками, седеющие волосы… Это страшные сны.

К кому мог уйти мой Игорь? Либо к богатой старухе, которая завалит его подарками и купит ему машину, либо к молодой девчонке, родители которой переводят ей на банковские карты сотни тысяч рублей. Вряд ли он променял меня на женщину скромного достатка или без собственного жилья. Так вот. О ревности и сильных чувствах. Когда я только представила себе его рядом с другой женщиной, то мне реально захотелось причинить им обоим вред. Я словно видела в своей руке нож. Или же мысленно подливала им в вино (сама не знаю почему, но воображение мое рисовало хрустальные высокие бокалы с красным вином) яд.

Да, я, нормальная женщина, вполне себе адекватная, хотела их убить. Лишить жизни. Меня трясло при мысли, что Игорь променял меня на кого-то другого. Ведь его уход мог означать только одно – он никогда не любил меня. Да, понимаю, я не самая красивая женщина, может, и не очень интересная, да и характер у меня, прямо скажем, не сахар. И мужчина может с легкостью променять меня на другую, более красивую и приятную. Но зачем же тогда было мне лгать, говорить о любви? Получается, что я, как и миллионы обманутых женщин, попалась на ложь, как дурочка? Выходит, я поверила Игорю, когда он сказал, что по-настоящему любит меня и даже хочет от меня ребенка! Вот просто ушами поверила и впустила эту ложь в сердце. Что хотела услышать, то и услышала. Вернее, мужчина, знающий, что я хочу услышать, произнес это вслух, как это делают мужчины по всему миру. Получается, что я действительно дура! Вот этого я не могла ему простить. Того, что он принял меня за идиотку, развесившую уши.

Получается, если Галю убили из-за ревности, значит, тот, кто это сделал, страдал невыносимо от схожих чувств – не мог вынести, что его бросили, предали, решили, что с ним можно поступить вот так гнусно.

Коньяк в гримерку принесла я. Это было поздно вечером, после спектакля. Я тогда весь день маялась, потому что Игорь впервые не пришел домой ночевать. Трубку не брал, отправил мне эсэмэску, что, мол, переночует у друга. Такое случилось впервые, и я не знала, как к этому отнестись, как это пережить. Поэтому еще задолго до спектакля позвонила своей подружке – актрисе Марине Тряпкиной (она несколько раз собиралась поменять фамилию, но наш главреж всякий раз отговаривал ее от этого, уверяя, что фамилия хоть и не очень-то красивая, зато запоминающаяся). Я сказала Марине, что хочу напиться. Всегда, когда я это говорила, она произносила только одно слово – приходи. Это означало, что я могу завалиться к ней в гримерку после спектакля, где мы с ней вдвоем или в компании других наших подружек разопьем бутылочку-другую.

Я тоже когда-то служила в этом театре актрисой. Играла только второстепенные роли, хотя все считали меня талантливой. Снялась в парочке сериалов, где играла некрасивых стерв-разлучниц. Вот правда говорят, что стоит один раз сыграть стерву, причем сыграть хорошо, как тебя потом даже на кастингах будут воспринимать исключительно как стерву. С одной стороны, по большому счету, так сказать, это плохо. Все-таки хорошо, когда в тебе видят актрису разноплановых ролей. Но зато я почти три года снималась в этих двух проектах и заработала хорошие деньги. Конечно, если бы я в свое время не вышла замуж за моего Ванечку (пусть ему будет земля пухом) и считала бы копейки, как многие наши актрисы, то участие в сериалах сделало бы меня на какое-то время счастливой, избавило бы от многих проблем. Но так уж сложилось, что я, придя в театр совсем юной, но уже замужней и богатой девушкой, сразу же как-то настроила всех особ женского пола против себя. Да-да, некоторым завидуют из-за их красоты, а мне – из-за мужа и денег. Думаю, все в театре успокоились, когда мне стали поручать роли самых некрасивых и даже уродливых персонажей. Причем, чтобы играть некоторые подобные невыигрышные роли, мне не особенно-то и требовался сложный грим – говорю же, я не красавица. Одни торчащие уши чего стоят! Хотя, если уложить правильно волосы, прикрыв уши, припудриться-подкраситься как следует, одеться, то в меня и влюбиться можно, так всегда говорил мой Ванечка, моя любовь, балагур, весельчак, которого мне так не хватает!

Так вот, может, участие в сериалах и не сделало меня финансово благополучной, зато я примелькалась на экране, что было тоже приятно. Меня стали узнавать на улице, брать автограф. Может, я и дальше продолжала бы сниматься, тем более что приглашения поступали, хотя я и перестала ходить на кастинги, если бы не внезапная смерть Ванечки. Его предала печень. Кажется, она разложилась внутри него, человека непьющего, задолго до его смерти… И вот на какое-то время все потеряло смысл. Я не могла выйти на сцену, чтобы проигрывать другие жизни. Мне надо было как-то справиться со своей. Сначала я решила просто взять паузу в театре, чтобы прийти в себя и решить, как мне дальше жить. Потом стала готовить себя к тому, чтобы взять сиротку из детского дома – детей я Ванечке так и не подарила. Но когда я поняла, что пока не готова к этому, что просто не знаю, как воспитывать ребенка, словом, когда я по-настоящему испугалась ответственности за другую жизнь, тогда и познакомилась с Игорем. Влюбилась, ушла из театра и попыталась просто жить. Все дела строительных фирм, которыми владел мой муж, я поручила вести его заместителю. Мои интересы защищала команда опытных юристов. Словом, в этом плане я чувствовала себя более или менее защищенной, деньги текли на мои счета, я была спокойна. Но вот с личной жизнью, как мне тогда казалось, возникли проблемы – я постоянно сравнивала Игоря с Ваней. И Ваня, которого уже не было, всегда оказывался на тысячу пунктов выше Игоря. Ваня был большим умницей, и это сказывалось не только на его бизнесе и умении вести дела, но и просто в жизни. Казалось, он все понимал, и вообще, с ним было легко и просто. Кроме того, он не был эгоистом или лентяем. А вот Игорь был бездельником, шалопаем и вообще глуповатым, недалеким человеком, о чем я ему, причем не всегда тактично, частенько говорила. Говорю же, характер у меня сложный. Ну не могу я сдержаться, когда хочется выдать человеку прямо в лоб всю правду. Может, от этой самой правды он и сбежал от меня?

Словом, после бессонной ночи, когда он так и не приехал домой, я позвонила Марине, разбудив ее, и сказала, что хочу заглянуть к ней вечером.

– Приезжай! – пробормотала она сонным голосом.

Она знала, что моему приезду обрадуются все наши, кому после спектакля не к кому идти, кого дома не ждут. Наши посиделки в гримерке – это как праздники. И пусть не совсем радостные, потому что зачастую заканчиваются пьяными слезами. Зато наши девушки знают, что у меня во время таких вот вечеринок можно занять деньжат до зарплаты, да к тому же еще выпить хорошего коньяку, не говоря уже о закуске.

Конечно, я целый день ждала, когда же объявится Игорь. Я уже представляла себе, как буду дуться на него до вечера, а потом, нарядившись, отправлюсь в театр, мол, теперь моя очередь погулять. И Игорь действительно пришел, да только за вещами. Практически с порога он сказал, что нам надо перейти на другой уровень общения (и где только подцепил эту фразу, болезный?), что хотел бы, чтобы между нами установились свободные отношения, и все такое. Мысленно я уже убила всех его потенциальных любовниц, реально же купила коньяк, икру и шоколад и мчалась по заснеженной Москве в театр «Лероле»… le rôle значит «роль», театр назвали так, на французский манер, по прихоти нашего бывшего директора и основателя, Олега Смирнова, перекочевавшего впоследствии с основным составом труппы во Францию…

Говорю же, я тогда просто оцепенела. Вдруг почувствовала, что моя жизнь рушится. Моя и без того сложная и какая-то пустая жизнь окончательно уходит из-под ног. Я дождалась, когда утихнет шум удаляющегося лифта, глубоко вздохнула и поплелась в спальню – приводить себя в порядок. Но что можно сделать с припухшими от слез веками, с мокрыми губами, по которым продолжали стекать слезы? Из зеркала на меня смотрела настоящая уродина с оттопыренными ушами, заплаканным некрасивым лицом и жалобно приподнятыми «домиком» выщипанными бровями. Жалкая брошенка! Невеселая вдова! Вот интересно, если Ванечка видит меня такой (а мне постоянно казалось, что он где-то рядом, следит за мной, переживает), что бы он мог мне сказать? Думаю: «Плюнь и забудь. Выпей кофейку и посмотри комедию». Вот такой был мой Ванечка.

Я так и сделала. Нашла уморительные комедии с участием Паоло Вилладжо, как-то продержалась вместе с ним до вечера, потом собралась и поехала в театр. По дороге купила выпивки, закуски. Вечер должен был закончится весело, пусть даже и со слезами моих подружек. Хороший алкоголь – он все равно расслабляет, добавляет теплых красок в жизни. Проблемы кажутся не такими серьезными, над ними в какой-то момент можно даже посмеяться!

Спектакль еще шел, когда я поднялась в гримерку Марины, которую она делила с Галей Горной. Немного прибралась, вытерла пудру со столика Гали, выдвинула из-за ширмы сервировочный столик, который, кстати, специально покупала еще сто лет тому назад для таких вот случаев, накрыла его, расставила красивые тарелочки с нарезкой, фруктами. Выложила в маленькую хрустальную вазочку икру. Приготовив все к маленькому банкету, уселась перед зеркалом и вот теперь своим отражением была довольна. Глаза блестели, губы (от жирной помады) тоже, на скулах горел, правда, какой-то болезненный румянец. Возможно, у меня в тот момент поднялась температура. На мне было красное облегающее кашемировое платье и красные замшевые сапожки. Мне бы еще белого песца на шею, усы приклеить да белую шапочку надеть, сошла бы за Деда Мороза.

Театр зашумел, засуетился, я услышала этот характерный гул и поняла, что спектакль закончился. В коридоре затопали, захлопали дверями гримерок. Вот наконец распахнулась и наша дверь, я увидела розовое от грима и мокрое от пота лицо Марины Тряпкиной. Отличный дорогой парик с локонами восемнадцатого века был куплен, кстати говоря, на мои деньги. У остальных актрис парики были так себе, свалянные и грязноватые.

Марина бросилась меня обнимать. Я с ходу объявила ей о своем разрыве с Игорем. Она, рухнув в кресло и обмахиваясь пышным, с настоящими страусовыми перьями, веером, замотала головой. Слово «альфонс» применительно к Игорю прозвучало из ее уст, наверное, миллион раз.

Я помогла ей раздеться, она быстро освежилась в маленьком тазике за ширмой, переоделась в привычные джинсы и свитер, и мы накатили по первой.

Затем заглянули еще две девочки, потом еще кто-то (разве всех упомнишь?), сказали, что торопятся куда-то, тоже выпили, пощипали виноград и убежали.

Галя Горная появилась минут на десять позже Марины, тоже переоделась, сказала, что хочет пить, открыла маленький холодильник и взяла прямо оттуда початую бутылочку фанты (хотя там стояло еще две, неоткрытые, я сама лично поставила их туда!), сделала несколько больших глотков, отдышалась и села за наш стол. Мы, последовав ее примеру, тоже взяли себе по бутылочке. Я вообще люблю фанту. Потом, когда уже приехал следователь и эксперты, на столе стояли три почти пустые бутылочки с остатками оранжевой жидкости, и поди разберись, в какой бутылке был яд!

Галя схватила бутерброд с маслом, собиралась намазать его икрой, как вдруг ее взгляд словно остановился, она схватилась за горло, грудь, захрипела… Я подумала еще тогда – «как в кино». Даже осознать не успела, что это реальная жизнь и что на полу, на вытертом ковре корчится, выпуская изо рта кровавую пену, наша Галочка, наша красавица… Она умерла прямо там, в своей гримерке. И яд был, как потом выяснилось, не в коньяке, что принесла я, а в бутылке фанты. И на бутылке этой были отпечатки пальцев Марины (что, естественно, она и не отрицала, что делала пару глотков сутки назад, перед спектаклем) и Гали Горной. На столе стояли, повторю, три оранжевые бутылочки по триста граммов. И любая из нас могла взять и допить отравленную фанту. Но взяла Галя. Поэтому определить или просто догадаться, кого же из нас хотели отравить, было просто невозможно. Хотя меня-то следователь сразу исключил. Я же пришла неожиданно. Мой визит был непредсказуем! Поэтому отравитель не мог предугадать, что это именно я возьму бутылку и выпью фанту. К тому же отравитель наверняка наш, из театра, а уж он-то точно знал, кто может воспользоваться напитком – Марина или Галя. Но Марина-то точно никому дорогу не перешла – мы лихорадочно пытались вспомнить, кто и за что мог возненавидеть ее настолько, чтобы пожелать ей смерти! Остается Галя. Она красавица, за ней ухлестывают многие мужчины, ее просто заваливают цветами. Вот и на этот раз в гримерке стояла огромная корзина с красными розами от какого-то поклонника (правда, записки там не нашлось, а то можно было бы узнать хотя бы имя воздыхателя). Если, к примеру, Галя ответила на чувства какого-нибудь женатого мужчины, то ей, вполне возможно, могли пожелать смерти.

Не хочу рассказывать, как нам всем трепали нервы, даже тем девушкам, которые заглядывали к нам на огонек, чтобы угоститься несколькими виноградинами. Уголовное дело было заведено, нас постоянно таскали на беседы в следственный комитет, но никто так никогда и не узнает, решили мы с Мариной, кто и, главное, за что отравил бедную Галю.

Конечно, плохо так думать, но история с отравлением актрисы Горной на время затмила своими траурными красками историю моего расставания с Игорем. Надо сказать, что он мне время от времени звонил, но, думаю, просто из вежливости и, так сказать, на будущее – а вдруг ему в силу каких-то жизненных обстоятельств все же придется ко мне вернуться. Когда я думала об этом, мне становилось как-то уж особенно плохо. Не хотелось думать, что меня держат как запасной вариант. Чтобы не на морозе, не с голоду…

Нанимать частного детектива, чтобы проследили за Игорем, я не стала – если бы узнала какие-нибудь подробности о том, на кого меня променяли, то вряд ли это подняло мне настроение. Если молоденькая красотка – тогда мне пришлось бы застрелиться с досады. Если богатая старуха – вообще повесилась бы с тоски. «Флай, Игорь, флай». Вот примерно в таком ключе я думала о бывшем, когда натыкалась в квартире на какие-то его забытые вещи или же случайно откуда-то приносило облако потускневшего аромата его одеколона. Я выстирала и сложила в пакет все постельное белье, которое могло бы мне напоминать о моем гражданском муже, – отнесла все в церковь, чтобы раздали бедным. Купила новое белье. Постелила и, типа, начала новую жизнь.

Мысль о том, чтобы завести ребенка, взять малышку из приюта, снова вернулась ко мне, но в каком-то блеклом, болезненном виде. Нет-нет, я не готова. Я действительно не представляла себе, что делать с маленьким ребенком – чем кормить, как пеленать. А вдруг он заболеет? Да еще и по моей вине? А что, если я его случайно уроню? Я же часто засыпаю перед телевизором. Вот присяду с ребенком на руках на диван, засну и выроню малыша, и что тогда? Он же хрупкий, словно из тонкого стекла, как рюмка… Разобьется, и меня посадят! А я всю оставшуюся жизнь буду корить себя за его смерть. Нет-нет… Нет!

Как-то вечером ко мне забежала Марина. Настроение у нее было отличное. Про Галю мы уже старались не говорить – просто не знали, что думать об отравителе. На Марине была новая белая шубка.

Марина моя – рыженькая, похожая на белочку с длинными белыми зубками, молоденькая женщина. Ей шел тридцать второй год, мы с ней были почти ровесницами. Замужем она никогда не была, очень любила театр, пропадала там почти все время, не забывая между тем заниматься самообразованием. Она очень много читала. В основном ее интересовали пьесы. Конечно, она, как и любая актриса среднего звена, мечтала найти мецената, который купил бы ей театр, где она играла бы все главные роли. Нет, ей и сейчас поручали хорошие роли, но все знали, что это явление временное: после ухода основного состава труппы, которую увез с собой в Париж Олег Смирнов, еще не нашли замену нашей приме Вере Розановой. И когда в коридоре появлялась какая-нибудь новая актриса из другого театра, направляющаяся в сторону кабинета главрежа или директора, все провожали ее долгим и любопытным взглядом – а не эта ли актриса разворошит уже завтра притихший и присмиревший на время наш театральный мирок?

Но время шло, пока что ничего не менялось. Главные роли в театре играли красавица Галя Горная (пока не погибла) да талантливая, но со средними внешними данными, Марина Тряпкина.

Шубка у Марины была дорогая, но скопить на нее из тех скромных сумм, которые я время от времени подбрасывала подружке, было невозможно. Значит, это подарок, решила я. Щедрый.

– Кто он? – спросила я, помогая Марине раздеться и с нежностью, как ребенка, относя шубку, пахнущую духами, к себе в спальню на кровать. У меня рука не поднялась вешать ее прямо в шкаф. Слишком уж белая, нежная.

– Да ты его не знаешь… Поклонник один, – густо краснея, сказала Марина.

Она пришла с мороза румяная, свежая. Сняла белый меховой берет, и золотые локоны рассыпались по плечам.

– Хорошо выглядишь, – улыбнулась я, радуясь искренне за подругу. Хороший щедрый любовник – замечательно! Задавать вопросы после того, как не был получен конкретный ответ на прямой вопрос, я уже не стала. Захочет, сама расскажет, решила я.

– Нет, ну правда, ты его не знаешь. Так, человек из толпы, из зрительного зала. Лицо знакомое, но вспомнить, где его видела, – не могу. Может, в телевизоре.

– Депутат, наверное. Или бизнесмен. Тебе чаю? Суп будешь?

– Лара, ну какой суп, когда у меня все внутри дрожит от волнения… Мы с ним только что в ресторане были, обедали. Часа три обедали, разговаривали. Он не так молод, но выглядит очень хорошо. Богат, воспитан. Театрал. Всех в нашем театре знает, лично был знаком со Смирновым, жалеет, что тот уехал. Я так поняла, что Володя этот…

– Так у него и имя есть? – расхохоталась я.

– Ну да, проговорилась… Володя этот, я так поняла, часто за границей бывает, у него дела там.

– Влюблен в тебя?

– Нет, не думаю. Но я нравлюсь ему, это точно.

– Женат?

– Я не спрашивала. Понимаешь, как-то неловко было. Мы же взрослые люди. Если бы он сказал, что женат, и что дальше? Фыркнуть, что, мол, с женатыми не желаю встречаться, и уйти? Но тогда не было бы свидания, цветов, духов, вот этой шубки… Ты считаешь, что я… проститутка?

– Марина, ты – прелесть! Он делает тебе подарки потому, что ему это доставляет удовольствие, вот и все.

– Хочется на это надеяться… В конце концов, у нас в театре есть совсем молоденькие актрисы, красивые… Но он-то написал записку именно мне, на свидание пригласил меня, провел почти весь день в гостинице – со мной!

Вопросов, касающихся интимных дел, я не задавала, хотя их всегда было много. Не развратник ли этот мужик? Как он отнесся к Марине? Не был ли груб? Не извращенец ли? Уж не знаю почему, но мне всегда было как-то жаль женщин, которым в силу каких-то жизненных обстоятельств приходилось спать с неприятными им мужчинами. Я же не в лесу живу, много разных историй наслушалась. Особенно меня бесило, когда женщина ложилась в постель к начальнику, от которого зависела финансово. Но Марина? Нет, это, к счастью, не тот случай. Она выглядела счастливой и здоровой.

– Лара, какая Москва красивая! Скоро католическое Рождество, до Нового года еще далеко, но ты видела, как все переливается, какие украшения на улицах?! Просто сказка! Как же нам повезло, что мы с тобой здесь живем!

И вдруг она вспомнила, зачем пришла.

– Лара, нас же с тобой позвали на день рождения нашего художника, Дениса Кравченко! Через два часа собираемся у него в мастерской, ты знаешь – внизу, под сценой!

– Марина! Нет-нет… Я не готова. Это же собираться надо, настраиваться. А я сегодня что-то ленюсь. Так не хочется никуда выходить.

– Но почему? Сейчас, когда Игоря здесь нет и ты свободна, тебе, наоборот, надо развлечься, расслабиться!

– Хватит уже, расслабились… – усмехнулась я, вспоминаю нашу «черную» вечеринку в гримерке. – Нет-нет, я не пойду. Да и тебе тоже не советую.

– Скажи честно – ты ждешь Игоря? Все надеешься, что он вернется?

Когда она произнесла это, мне показалось, что от нее, от теплой и живой женщины, повеяло холодом. Вот сразу же она стала мне чужой. Как так можно? Зачем она мне это сказала? Разве не понимала, что причиняет мне боль? Нет, в ее тоне не было презрения или издевки, скорее добрый такой женский упрек, мол, забудь его, недостойного, и не жди! Не унижайся! Но мне почему-то все равно было больно. Да, боль, вот что я почувствовала при одном упоминании имени Игоря.

– Иди развлекайся, а я останусь, – теперь уже я решила заморозить ее своим тоном.

– Ты обиделась? Лара! Ну не надо, пожалуйста! Я просто хотела…

– Я не обижаюсь. Нет, на самом деле, иди развлекись, а мне нужно побыть одной.

– Но я уже сказала всем, что мы будем вместе!

Теперь уже мне стало неловко. Я же знаю, зачем она сказала про меня. Значит, к скудному столу художника прибавится хорошая водка, закуска. Да, это чистая правда – все они воспринимали меня как спонсора своих вечеринок! Вот только я никак не могла решить для себя, радоваться мне этому или нет. А что, если я вообще ассоциируюсь у них с большими пакетами из супермаркетов? И что им нет никакого дела до меня, до Ларисы Петровой, как человека, личности?! Вот взять нашего художника Дениса Кравченко. С какой стати ему приглашать меня к себе на день рождения? Ну кто я ему? Просто приятный в общении человек, с которым не скучно, или же он зовет меня в надежде, что я подарю ему в очередной раз масляные краски, холсты или конверт с деньгами? Но что поделать, если я уважаю творческих людей и всегда знаю, что и кому дарить? Кому и что нужно для творчества? Если они воспринимают меня как кошелек, так что ж, пусть!

– Ладно, поехали.

Моя лень осталась дома, свернувшись калачиком на моей мягкой постели, а сама я, быстро набросив на себя вязаный балахон изумрудного цвета и украсив его бусами из хризолита, подкрасила губы ярко-оранжевой, моей любимой, помадой и, накинув на плечи лисью шубейку, отправилась с Тряпкиной в театр.

2

– Ладно, ты иди, а я зайду в торговый центр и куплю что-нибудь для нашего Дениса, – сказала я Марине, когда моя машина остановилась напротив центрального входа в театр. Это было старинное, подсвеченное невидимыми лампами, двухэтажное желтое здание с высоким широким крыльцом и весело светящимися узкими оконцами по фасаду. Зрительный зал находился в современной пристройке, расположенной позади основного здания и не очень-то подходящей ему по стилю. Зато на параллельной улице он вполне вписывался в стеклянные строения современных торговых комплексов и кинотеатра.

– Хорошо, я скажу, что ты скоро подойдешь, – весело прощебетала Марина и, сдвинув кокетливо набок свой белоснежный берет, побежала к ступеням. Я видела, как легко она, такая изящная и тоненькая, поднялась в своей новой шубке на крыльцо и скрылась за массивными дверями.

Хоть бы этот ее новый любовник оказался настолько в нее влюбленным, что женился на ней! Вот о чем я думала в ту минуту, отъезжая от тротуара и направляясь за подарком для художника Дениса.

Зимой вечерняя Москва мало чем отличалась от ночной – небо было черно-лиловым, а вот сам город, как и говорила Марина, переливался яркими огнями украшенных по случаю приближающихся новогодних праздников витрин, повсюду на деревьях горели бусы разноцветных ламп, огоньки мерцали и в ветвях деревьев. Даже снег под ногами искрился то розовым, то фиолетовым светом. Высокие ели разбухли и побелели от набившегося в ветви снега. Город выглядел чистым и нарядным.

Может, и правда, ну его, этого Игоря? Ведь как ни отнекивалась я от мыслей о его возможном возвращении, конечно, я его ждала. Мне хотелось думать, что там, куда он от меня ушел, ему будет хуже, сложнее. Что он, мужчина, привыкший к комфорту и удовольствиям, не сможет жить в нужде с какой-нибудь студенточкой, варящей ему сосиски в убогой кухоньке. Он привык к хорошей пище, к своему махровому белому халату, который надевает сразу после душа или ванны с ароматическими маслами. И вот как он будет чувствовать себя в грязной ржавой ванне с заплесневевшим кафелем?

Уж не знаю почему, но я считала, что пусть не ко мне, но к моей квартире, к тем удобствам, к которым он успел привыкнуть за два года нашей с ним совместной жизни, Игорь вернется. После смерти Вани я смирилась с тем, что меня уже никто и никогда не полюбит. Это Ванечка любил мое лицо, мои густые непослушные и вечно торчащие волосы цвета соломы, мой курносый нос и веснушки, мои уши, которых я всегда стеснялась и которые он считал «очаровательными и милыми». Остальные мужчины, словно не видя моего лица или вообще головы, отмечали лишь мою стройную фигуру, длинные ноги и полную грудь. Все.

Я купила художнику Денису теплый плед, настоящий, пушистый, в красно-белую клетку. В пакет сложила вино, виски и закуску. Ну и напоследок купила открытку, в кармашек которой вложила пятьсот евро. Все. Пусть порадуется художник. Пусть купит те краски и кисти, которые ему действительно необходимы. Все в театре знали, что помимо того, что он оформляет сцену, создает проекты декораций, Денис пишет отличные натюрморты, которые продает на собственном сайте. А еще поговаривали, что у него роман с молоденькой актрисой Танечкой Зверевой, нежной застенчивой блондинкой, которой еще Смирнов прочил светлое артистическое будущее. Кажется, они подали заявление, собираются пожениться.

Отряхивая сапоги от снега в холле театра, я помахала рукой нашей гардеробщице Таечке и направилась к лестнице, ведущей вниз, к мастерским. Еще издали я услышала музыку и голоса. Улыбнулась, представив себе, как обрадуется Денис моему приходу. Дверь была приоткрыта, и я прибавила ходу. Ну, конечно, в мастерскую набилось довольно много народу! Кроме актеров и актрис я увидела костюмершу Любу, рабочего сцены Сашу Матросова. Все суетились вокруг стола, накрытого прозрачной клеенкой и заставленного пластиковыми тарелками с закусками. Вино в коробках, пиво в больших пластиковых бутылках. И снова фанта. Меня аж передернуло. Марина в своей шубке сидела за столом и что-то писала на клочке бумаги. Потом я узнала, что она делилась рецептом яблочного пирога с одной из наших актрис. Денис, увидев меня, бросился встречать, принял из моих рук тяжелые пакеты. Высокий блондин в белом свитере почти до колен. Красивый, молодой, счастливый, радостный.

– Лара, привет! Спасибо, что пришла! – Он обнял меня и клюнул в щеку. – Зачем так много накупила? У нас все есть! Катя вон даже котлет нажарила! А Маша испекла пирожные. Выпьешь?

Он отнес пакеты и вернулся с пластиковым стаканчиком с вином. Протянул мне. И тотчас откуда ни возьмись появилась Соня, жена нашего граврежа Сазыкина. В ее руках был точно такой же стаканчик с вином.

– Так и знала, что увижу тебя сегодня, – сказала она, пьяненько улыбаясь.

Соня полненькая маленькая женщина, ей никак не удавалось похудеть, а потому даже муж не мог дать ей главную роль хотя бы в одном из своих спектаклей. Ее проблемы с лишним весом не обсуждал только ленивый. Все за ее спиной подшучивали над ней. Но не зло. Соню, милую и добрую молодую женщину, любили в театре все.

– Как поживаешь? – сорвалось с моего языка. Хотя могла бы сказать что-нибудь посвежее и пооригинальнее.

– Да у меня все хорошо, – улыбнулась она, смешно морща маленький аккуратный носик. Светлые кудряшки обрамляли ее красивую голову, голубые глаза смотрели с какой-то детской наивностью. В своем голубом комбинезоне и розовом свитере Соня напоминала девочку, которую по ошибке позвали на взрослый праздник, вернее на пьянку. – Конечно, это разговор надо бы вести не в такой обстановке, ну да ладно! Скажи, ты не хотела бы вернуться в театр?

От удивления я почти залпом выпила все вино, даже закашлялась.

Откуда ни возьмись в Сониной руке появилась бутылка белого вина, и мой стаканчик тотчас был наполнен до краев.

– Ты это серьезно или так просто спросила?

– Это белое? – между нами на мгновение возник Денис и буквально вырвал из рук Сони почти пустую бутылку, после чего исчез.

– Конечно, не просто так, – засмеялась Соня. – Я слышала, как Сазыкин с кем-то беседовал по телефону, говорил о тебе, что тебе бы эта роль подошла.

– Какая еще роль? Надеюсь, главная?

– Ты бы смогла сыграть девочку-подростка с трудной судьбой?

– Да я хоть шкаф могу сыграть, – сказала я вполне серьезно.

– Вот и хорошо. Просто мне поручили узнать у тебя, как ты вообще, в состоянии ли вернуться в театр? Раз ты не взяла ребенка, значит, свободна и можешь работать.

Конечно, это Марина растрепала про мое желание взять ребенка из детского дома или вообще – из роддома, если там кто откажется. Я даже готова была сделать это неофициально, заплатив кое-кому, у меня уже были наводки.

– Говорю же – готова. – Я была как никогда серьезна.

– Вот и замечательно!

К нам подошла Марина. Соня, увидев ее совсем близко, прищурила глаза, чтобы рассмотреть шубу.

– Ну, шикарно! Волшебная шуба!

Я увидела, как щеки Марины порозовели.

– А ты чего не раздеваешься? Шубу мы твою уже увидели! Роскошно! – Подмигнула ей Соня. Вот уж она точно не завидовала Марине с ее новой шубой, Сазыкин, ее супруг, не отказывал ей никогда и ни в чем. И шуб у нее было штук сто.

– Да меня что-то колотит всю… Температура, что ли… Лара, я серьезно, что-то мне нехорошо.

Соня посмотрела на нее озабоченно. Я пощупала лоб Марины – он был горячий.

В это время прозвучал выстрел. Вернее, мне так показалось. Кто-то вскрикнул.

– Господи, что там? – Все повернули голову в сторону, откуда прозвучал этот странный громкий звук.

– Бутылка разбилась… – весело крикнул Денис из толпы. Его голос прорезался сквозь громкую музыку. – Ничего страшного! Сейчас соберем стекло! Друзья, минутку внимания! Таня! Ау!!!

И вдруг кто-то сказал:

– Выключите музыку! Тихо!

Все стихло. Я, обняв едва стоящую на ногах Марину, стояла на месте, пытаясь со своего места увидеть то, что заставило всех устремить свои взгляды на Дениса. А он в это время исчез.

– «Скорую»! Вызовите кто-нибудь «Скорую»! Тане плохо!

– Господи, у нее пена изо рта пошла…

– Отравили!

– Какой ужас!

– Денис, положи ее на диван, подними голову!

Мы с Мариной переглянулись.

3

Марина ночевала у меня. Вечер не удался – Танечку увезли на «Скорой». К счастью, напиток (пока еще неизвестный), который попал к ней в организм, она скорее не выпила, а пригубила. Иначе ее постигла бы участь Галины Горной.

– Послушай, кому понадобилось травить Танечку? – недоумевала Марина, кутаясь в плед на моем диване. Она и сама-то выглядела не лучшим образом, приняла аспирин, и мы ждали, когда спадет температура.

– Если бы я точно знала, что хотели отравить именно Таню, то подумала бы прежде всего на Василису.

Василиса Кронина – это наша бывшая прима. Когда Танечка корчилась на полу в мастерской художника, Васька, как мы ее называли, уже выучив французский, выступала на какой-то парижской сцене, а потому никак не могла быть причастна к этому отравлению. Хотя, останься она в Москве, все сразу подумали бы на нее, ведь Денис (и все об этом знали) был ее любовником долгих два года.

– Знаешь, у меня такое чувство, будто отравитель постоянно промахивается, – высказала я свое предположение, открывая холодильник и пытаясь найти там молоко. Молока хотелось, во‐первых, чтобы как-то обезвредить свой желудок, поскольку и меня начинало подташнивать, и состояние это было все-таки больше психологическим – а вдруг и я тоже выпила отравленное вино или минералку. Во-вторых, у Марины могла быть тривиальная простуда, а потому ей на ночь совсем не помешала бы кружка горячего молока с медом и маслом. Но ни молока, ни меда, ни масла у меня, как назло, в тот вечер не нашлось.

– Может, это вообще хотели отравить Дениса? Какой-нибудь художник, который позавидовал его таланту.

– Ты хочешь сказать, что все эти отравления имеют разный источник, что отравитель – не один и тот же человек? – удивилась я. – Ты серьезно? Или у тебя от температуры мозги плавятся?

– Да ведь компании разные… Одно дело – девичник в гримерке, другое – в мастерской.

– Ну не скажи, многие были и там и там… Вот мы с тобой, к примеру!

Нам не удалось развить эту тему, потому что в дверь позвонили. Было около одиннадцати вечера.

– Господи, только бы не кто-то из наших, чтобы сообщить страшное о Танечке… – Я перекрестилась, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

В глазке я увидела расплывающуюся в толще стекла физиономию нашего главного режиссера Владимира Яковлевича Сазыкина. Я снова перекрестилась. Да, он мог принести печальную весть о Танечке, но вот чтобы так, заявившись лично, практически ночью?

Я распахнула дверь.

– Привет, Володя.

Я смотрела на него, ожидая страшных слов. Но он просто стоял и молчал, глядя на меня.

– Она умерла? Ты чего молчишь и стоишь как истукан? – не выдержала я.

За моей спиной возникла закутанная в плед Марина. Думаю, она так же, как и я, замерла в ожидании трагической вести.

– Не понял… – Он замотал головой. – А… Господи, теперь понял! Она жива, слава богу, ей сделали промывание желудка, там с ней Денис, так что все в порядке.

– Заходи, раз так. – Я впустила Сазыкина в дом.

Я уже поняла, что он пришел не просто так, на рюмку чаю. Неужели он на самом деле решил позвать меня обратно в театр?

Мы расположились в гостиной. Марина вернулась на диван, я быстро накрыла на стол – коньяк, лимон, шоколад. Судя по тому, что Сазыкин ни словом не обмолвился, что разговор никакой не секретный и что моя подруга может спокойно присутствовать, он точно решил предложить мне роль.

– Что-то в нашем королевстве травят всех налево и направо, – ухмыльнулась Марина. – Тебя это встревожило?

– Как это может не тревожить? Конечно… Но искать убийцу Гали – работа следователя и полиции. Я пришел сюда по другому вопросу. Дело в том, что мы ставим новый спектакль, а денег нет. Вернее, пока нет. Один человек, наш спонсор, имя которого должно оставаться в секрете, пока еще не перевел деньги. Возможно, у него какие-то проблемы. А нам-то надо шить костюмы, платить декораторам, Денису… Кроме того, мы вообще задолжали по многим пунктам, я уж не говорю о зарплате… Словом, я понадеялся на него, а он, как я уже сказал, пока что не раскошелился. Между тем ты, Марина, знаешь, репетиции идут полным ходом.

– Так ты за деньгами пришел? – Я была разочарована. – А я думала, что ты предложишь мне роль.

– Да я могу предложить тебе не одну роль! Это вообще не вопрос! Главное, чтобы ты вернулась в театр. Ты как, Лара, смотришь на это?

– Думаю, что я вполне созрела. Мне Соня сегодня сказала… А сколько нужно денег?

– Всего-то восемь миллионов. Может, на месяц или два. Я верну. Мне бы только спектакль поставить.

Ну вот, и этот тоже видит во мне только пачку денег. Даже роль готов дать.

– А где гарантии, что ты вернешь мне эти деньги? Сумма-то немаленькая.

– Гарантии? Только мое честное слово.

– Так заложи свой загородный дом, возьми под него кредит, – посоветовала с дивана Марина. – Нашел, тоже мне, банкиршу. Вы что, думаете, что ей деньги некуда девать? Они все в деле, я правильно говорю?

– Правильно. Вот если бы мне упало на голову наследство, тогда дала бы. Вам не приходили письма от иностранных нотариусов или адвокатов, которые сообщали вам, что вы стали наследником многомиллионного состояния?

– Приходили! – засмеялась Марина, закашлявшись. – Правда, эти ушлые ребята просят тут же прислать энную сумму на расходы…

– Я понял. Не дашь, значит, – вздохнул Сазыкин. – Я, собственно, так и предполагал.

– А ты бы как сделал? Только честно? – спросила я. Деньги у меня, конечно, были. Да только слишком уж грубо меня попросили о них. Даже роль предложили. Будь я бедной, вон как Марина, вряд ли меня позвали обратно в театр. Да еще с моей внешностью.

– Хорошо. Я подумаю.

– Значит, пока ты не говоришь «нет»? Подумаешь? – оживился главреж. Он сидел перед нами такой жалкий, в расстегнутой дубленке, маленький и взъерошенный, как мокрый воробей. По лицу его катился пот. Видно было, что разговор этот дается ему с трудом.

– А что наш директор? Почему он не шевелится? – задала я вполне резонный вопрос.

– Он тоже работает в этом направлении, пытается выбить кредит.

– Ладно, я подумаю, – повторила я, явно обнадеживая его. – Однако ничего не обещаю. Мне, чтобы вынуть эти деньги, надо переговорить с моими финансистами, ну а потом – с юристами. Ты же понимаешь, все это не так-то просто.

Конечно, я лгала. На моих счетах было вполне достаточно денег, чтобы профинансировать не один такой театр.

– Как там Денис, держится? Ты разговаривал с ним?

– Да, конечно! Я же тоже был в больнице. Я вообще не понимаю, что происходит в нашем театре. И не верю, что все эти отравления могут быть связаны именно с театром. У каждого из нас есть своя личная жизнь, свои секреты, свои истории… Но подождем, что скажут следователи.

Он как-то быстро ушел. Должно быть, побоялся, что скажет лишнего и я передумаю давать ему деньги.

Я вышла проводить его в куртке, спустилась с ним, чтобы после добежать до супермаркета и купить продукты.

Усаживаясь в свой «Гелендваген», он помахал мне рукой и, ловко развернувшись на парковке, выехал со двора.

Я прохаживалась по пустынному в этот поздний час магазину в дурном настроении. Не хотелось, чтобы меня держали за полную дуру. Сначала Соня подошла ко мне на вечеринке и сообщила, что меня хотят видеть в театре, потом сам Сазыкин притащился ко мне домой (чего раньше никогда не было!), чтобы попросить у меня денег. Целых восемь миллионов! Я уж не говорю о тех мошенниках, которые буквально завалили меня электронными письмами, в одном из которых говорилось о свалившемся на мою глупую голову наследстве во Франции.

…В корзину были сложены пакеты с молоком, банка меда, две пачки масла и упаковка бумажных полотенец – специально для возможного насморка Марины.

О чем я думала, когда угодила под колеса автомобиля? Как вернусь домой, открою ноутбук и напишу мерзавцу-мошеннику, называющего себя нотариусом какого-то там Misha Petroff, все, что я о нем думаю. На какое-то мгновение передо мной всплыло все письмо целиком, а потом перед глазами промелькнуло какое-то туманное видение – сцена, а на ней совершает головокружительный долгий прыжок стройный мускулистый мужчина в белом трико и с голым торсом, и на эту картинку тотчас наслоилась полупрозрачная цветная афиша с крупными буквами, напечатанным поверх фотографии красавца с развевающимися волосами – Evgeny Petroff. Талантливый танцовщик, любимец женщин (не гей!), великий труженик, птица свободного полета… Он же, со слов моей матери, предатель, мерзавец… Евгений Петров – так звали моего отца, бросившего нас с мамой еще до моего рождения и эмигрировавшего во Францию.

Я представила себе белозубого, с шоколадной кожей и ослепительной улыбкой, африканца-бездельника, сидящего с банкой ледяного пива в одной руке за ноутбуком и щелкающего пальцами другой руки по клавишам в поисках истории моей семьи, чтобы потом вылить на меня ушат лжи и громких обещаний. Всем известно, что эти ребята заточены на тему развода русских глупых баб на деньги. Это они выдают себя за американских генералов, настоящих красавцев, знакомятся с нашими добрейшими русскими женщинами, чтобы вытянуть из них, доверчивых и желающих большой и чистой любви, побольше денег.

…Я открыла глаза и увидела огромные черные глаза незнакомого мне мужчины. Нет, я не бросалась под колеса, не перебегала дорогу, я просто поскользнулась и как-то неловко съехала с тротуара на проезжую часть, куда как раз заворачивал, чтобы припарковаться, джип. Слава богу, его колесо остановилось в нескольких сантиметрах от моей ноги. Я мягко приземлилась, лишь подвернула ногу.

Мужчина, выбежавший из джипа, помог мне подняться.

– Господи, как же я перепугался!

– Да ничего страшного… – Я оперлась на его руку и пробовала наступить на травмированную ногу. Было больно.

– Быть может, я отвезу вас в травмпункт? – Он поднял с земли выпачканный в грязной снежной каше пакет с продуктами.

– Вы полагаете?

– У вас что-нибудь болит?

– Нога. Наступить больно.

Уж не знаю почему, но, вместо того чтобы злиться на водителя, я считала виновной в том, что произошло, себя. Ведь это же я зазевалась, вовремя не посмотрела под ноги, чтобы выбрать нескользкий участок тротуара.

– Давайте я помогу вам. – Он усадил меня в машину. А я и не сопротивлялась! Хотя чувствовала, что самое страшное, что могло произойти с моей ногой, – это простое растяжение связок.

Мужчине на вид было лет тридцать пять, не больше. Приятной наружности, ухоженный, розовощекий (думаю, он так раскраснелся от волнения), в меховой куртке. Волосы темные, с легкой проседью на висках. Наверняка семейный, с кучей детей. Да уж, если бы он проехался колесом по моей ноге, занервничал бы по-настоящему. Я сначала не могла понять, почему сразу как-то расположилась к нему. И только уже в машине, когда он заговорил, я поняла в чем дело. У мужчины был такой же тембр голоса, как у моего Ванечки. Хотя внешне он совершенно на него не походил.

– Сейчас скользко, надо осторожнее ходить. Особенно на каблуках, – сказал он, выкручивая руль, чтобы выехать на дорогу.

Я пожала плечами. Тоже мне, открыл Америку.

– Я думаю, что у меня ничего страшного… Но снимок сделать все-таки нужно.

– Вот сейчас все и сделаем. Если вывих или перелом, я готов оплатить лечение, – сказал он серьезно.

В травмпункте меня приняли быстро, сделали снимок. Как я и предполагала, у меня обнаружили растяжение. Мне перебинтовали ногу, сказали, какие делать ванночки, и отпустили.

Я выползла из кабинета, страдая от того, что Лев Григорьевич, как звали моего нового знакомого, увидел меня в домашней одежде – джинсах и свитере, да еще и растрепанной. Красавица – хоть куда! Да еще и с перебинтованной ногой!

Понятное дело, он собирался отвезти меня домой. Однако в машине он вдруг предложил мне поужинать вместе с ним.

– Вы что, Лева, белены объелись? – вдруг вырвалось у меня. Перед тем как Ванечка вез меня в ресторан, я собиралась часа два! Наряжалась, укладывала волосы, красилась. А тут во всем домашнем, затрапезном, лохматая – и в ресторан?

– Нет, никакой белены я не объелся, – рассмеялся он. – Просто хочу как-то загладить свою вину.

– У меня подружка дома. Болеет. Я хотела сбегать в магазин, чтобы купить ей молока. А сама уже два часа как отсутствую. Удивляюсь, почему она до сих пор не позвонила.

– Может, спит?

Я позвонила сама Марине. Она не сразу взяла телефон. Да, Лев был прав, она действительно уснула. Я в двух словах объяснила ей, что со мной произошло.

– Ну и вечерок выдался, – вздохнула моя Марина. – Хорошо, что только растяжение. Надеюсь, что до конца этого дня в Москве не случится землетрясения или какого-нибудь урагана. Давай уже, возвращайся.

– Температура держится?

– Нет, аспирин сделал свое дело.

– Я задержусь, – зачем-то сказала я, успокоившись, что с Мариной все более-менее в порядке.

– В смысле?

– Мед забыла купить, – соврала я.

– Ну ладно… – зевнула Тряпкина. – Жду тебя.

– Так как насчет ужина?

Мы заехали в «Макдоналдс». Я решила, что мой свитер за триста баксов вполне подойдет для такого демократичного заведения. За картошкой фри поговорили о разном. О погоде и гололеде, о мошенниках, которые прорываются на страницы в соцсетях и портят настроение гражданам, затем разговор плавно перешел на театральные подмостки. Оказалось, что Лев редко бывает в театре, считает эти походы непозволительной роскошью, потому что не так часто в его плотном графике можно найти свободный вечер. Я зачем-то рассказала ему о том, что была когда-то актрисой, о чем сразу же пожалела. Он, должно быть, сразу же представил меня в роли Бабы-яги или вообще Кощея Бессмертного. Выяснилось, что Лев (его фамилия Ефимов) деловой человек, занимается, по его словам, всем понемножку. И он не женат, потому что семья – это еще бóльшая роскошь, чем театр.

Разговаривая с ним, я просто физически чувствовала, как уши мои растут, оттопыриваясь все больше и больше, а нос тянется к потолку ресторана, становясь все курносее, не говоря уже о веснушках, которые просто горели на моем лице. Да и волосы, которые мне удалось расчесать, перед тем как выйти из машины, явно торчали в разные стороны. Во всяком случае, мне так казалось.

Мы поболтали еще о чем-то незначительном, и я, слушая этого совершенно незнакомого мне человека, ловила себя на мысли, что знаю его давно. Да, знаю, это такая расхожая фраза, так говорят все, когда хотят сказать о какой-то необыкновенной легкости в общении с незнакомым человеком. Вот так случилось и с нами. Возможно, со мной это произошло потому, что Лев разговаривал со мной голосом моего Ванечки, поэтому мне было так легко и приятно. А Лев, возможно, увидел во мне какую-нибудь близкую свою знакомую с ушами примерно такого же размера или цвета.

Разве могла я представить, что спустя час или полтора после моего разговора с Мариной по телефону, когда я наплела ей что-то про не купленный мною мед, я окажусь в незнакомой мне квартире на Остоженке, в объятиях совершенно незнакомого мне мужчины, который, целуя мои уши, назовет их «очаровательными».

4

– Лара, это так на тебя не похоже! Ну ладно Игорь. Вы с ним были почти как муж с женой. Но этот водитель! Он что, взял тебя силой?

Конечно, Марина иронизировала, подтрунивала надо мной. Но мне было все равно. Главное, что я все же привезла ей молоко и мед. Хотя и с большим опозданием. Напоила ее, накормила и поняла, что домой она как бы и не собирается. Намекнуть, что можно было и ей тоже провести ночь не в моей квартире, а у своего нового любовника, мне воспитание не позволило. Да и кто знает, какие там у них отношения. У меня-то все хотя бы ясно – переспала с водителем. Случайная связь. Аморалка. И вряд ли за мое такое «хорошее» поведение Лева подарит мне шубу или просто коробку конфет. Главное, чтобы он не понял, что я увидела в нем моего Ванечку. Чтобы подольше слышать голос покойного мужа, я, извращенка, попросила его даже рассказать мне на ночь сказку! И он, что самое удивительное, рассказал. Кажется, «День падающих с неба блинов»! Вроде бы он русский или еврей, но сказку рассказал узбекскую. Сказал, что ему его мама на ночь читала.

Вечер выдался тревожным, с происшествиями и незапланированным блудом, и утро тоже не предвещало ничего хорошего. Во-первых, погода была скверная. Ветер со снегом. Мы с Маринкой прямо слышали, как в стекла словно кто-то швыряет сухой, колкий снег. Зато в квартире было светло, тепло. Мы с подружкой ходили в пижамах, растянули завтрак до обеда. Смотрели комедии, французские мелодрамы. Над «Соседкой» Трюффо с Фанни Ардан Марина разрыдалась.

– Скажи спасибо, что мы с тобой не смотрели «Старое ружье» или «Замужество Марии Браун», – сказала я ей, отправляя в духовку курочку.

– Господи, как же у тебя здесь хорошо, уютно! Обожаю твою кухню! Все твои шкафчики, чайнички, сервизики, так много милых красивых вещиц… А баночки! Просто сказочные! Вот эта, например, на которой написано «Какао»… Роскошная банка! Расписана как! Прямо кадр из фильма «Маленькие женщины»!

– Там нет какао, купила банку из-за ее красоты.

– Значит, в нее можно что-то спрятать. Денежки, например… Хотя от кого тебе прятать-то? Сама себе хозяйка…

– И не говори…

– Так ты одолжишь Сазыкину деньги? – вдруг вспомнила она.

– А ты не хочешь позвонить своему новому другу и попросить его проведать тебя? – Ушла я от темы.

Вот зачем я это сказала? Должно быть, хотела отомстить ей за то, что она одним вопросом испортила мне настроение.

Однако моя подруга восприняла мой вопрос совершенно спокойно, даже не почувствовав подвоха:

– Да зачем я ему больная? Ему нужен секс, а я кашляю, насморк еще…

– Полагаю, что одолжу все-таки Володьке деньги. Хотя знаю, что он не вернет. Если спонсор, имени которого он не называет, не перевел ему деньги, значит, уже и не переведет. Что ж, попробую почувствовать себя меценатом.

– А играть в театре будешь?

– Посмотрим.

Я включила таймер, чтобы не сжечь курицу, и отправилась в свой кабинет – просмотреть почту, прочесть еще раз письмо от чернокожего друга-мошенника, глубоко проникшего в мою семейную историю.

Письмо было написано довольно сносным русским языком. Нотариус по имени Франсуа Делорм (хорошо, что не Трюффо!!!) обращался ко мне «Многоуважаемая мадам Лариса Петрова!». Он сообщал мне, что господин Миша Петров (Misha Petroff), мой дядя и родной брат моего отца, известного танцовщика Евгения Петрова (Evgeny Petroff), назначил меня в своем завещании единственной наследницей. Он умер, если судить по датам, две недели тому назад в Париже. К счастью, суммы в миллионах франков или евро в письме не указывались. Франсуа Делорм просил меня связаться с ним и договориться о встрече. Номер телефона прилагался.

Это письмо болталось в папке со спамом, куда я его благополучно отправила почти неделю назад!

– Хочешь поехать со мной в Париж? – крикнула я из кабинета Марине, находясь в каком-то веселом кураже.

Она, к моему величайшему удивлению, тотчас возникла в дверях. Брови подняты, рыжие локоны растрепаны. За мгновение материализовалась в метре от меня!

– Наконец-то! Дошло! Это же твой дядя! – воскликнула она, выставляя вперед развернутые ладони, мол, ты что, сразу не поняла?

Да нет, это я скорее не поняла, откуда ей вообще известно об этом письме! Я спросила ее об этом.

– Твой ноут стоял раскрытый, я случайно прочла. Но ты не подумай, нет, я и не забиралась бы в него, если бы мне не понадобилось кое-что посмотреть в Гугле. Мой телефон разрядился, а мне захотелось открыть сайт, где наш Денис выставляет на продажу свои картины…

Я потом проверяла историю своего ноута, Марина действительно интересовалась картинами художника Дениса. Что же касается письма от французского нотариуса, то и здесь, по-видимому, она не обманывала меня – скорее всего, я оставила письмо открытым, и она могла его прочесть. И чему тут удивляться, если я оставила свою больную подругу одну на целую ночь? Ей было скучно, в голову лезли самые страшные догадки и подозрения относительно отравлений в театре, вот она и пыталась найти хоть что-то, что могло пролить свет на эти покушения и убийство Гали Горной. Я и сама поступила бы точно так же. К тому же в тот день, когда Марина появилась в дверях кабинета со словами про моего дядю, я в ее отношении была совершенно спокойна. Тогда еще она оставалась моей самой близкой подругой, и я ее ни в чем не подозревала.

– Думаешь, это настоящее письмо от реального нотариуса? Почему ко мне обращаются как к Ларисе Петровой? А если бы у Ванечки была другая фамилия… Это же просто совпадение невероятное, что моя девичья фамилия совпала с фамилией моего мужа.

– Позвони – и узнаешь.

– Но это не российский номер, я могу случайно позвонить мошеннику, он поймет, что я заинтересовалась его письмом, посмеется надо мной, а потом, как это водится, попросит у меня денег на дорогу. Или вообще у них там сработает какая-нибудь хитроумная схема развода на деньги. Что, если, узнав мой телефон, они снимут деньги с карты?

– Ну хочешь, я позвоню со своего телефона?

Этого я допустить не могла. Зачем Марине так подставляться? Я позвонила сама. Послышались длинные гудки – телефон был живой. Когда же я услышала мужской голос, то сначала растерялась.

– Это Лара Петрова, – наконец произнесла я, краснея от стыда за свою глупость и наивность.

Мужчина был пьян. Я почувствовала это по его голосу и заплетающемуся языку. И не удивилась бы, если бы прямо из телефона не послышался запах свежего алкоголя.

– Вот урод! – крикнула я в ответ на его опьяневшие от водки русские фразы. Я прямо увидела пьяного негра с бутылкой русской водки в руках.

– Можно я приеду?! – вдруг услышала я. – Простите, простите…

Я с чувством послала пьяного на три буквы и отключила телефон. Вот дура! Повелась на фальшивку!

Сработал таймер – пора было доставать из духовки курицу.

– Послушай, может, я зря напомнила тебе о твоем отце… – заговорила Марина уже за столом, с аппетитом поедая куриную ножку.

– Да нет, почему же… Знаешь, я уже взрослая девочка, и прежние детские обиды на отца, который бросил нас с мамой сто лет тому назад, уже почти забыла. Возможно, живи мы с мамой бедно, я бы ненавидела его. Но он же ухитрялся передавать нам деньги через своих знакомых. Хотя письма не писал, маме не звонил. Думаю, он вообще считал свою связь с мамой ошибкой, за которую ему пришлось, так сказать, расплачиваться, причем в самом прямом денежном смысле.

– Почему связь? Разве они не были расписаны?

– Были. Мама рассказывала, как сразу же после ЗАГСа отец исчез, отправился на какую-то пьянку с друзьями, ее с собой не позвал. Она тогда уже была беременна мной. Так что сразу после свадьбы мама только и делала, что плакала. Она была очень несчастна. Думаю, что даже рождение дочери не сделало ее счастливее. Отец уехал, расторгнув с ней брак, правда, оставив ей квартиру.

– Ну вот! Все-таки квартиру оставил! Согласись, что не каждый мужчина при разводе поступает так. И что с ним случилось потом? Он сразу же устроился там? Где жил? Женился?

– Мы с мамой после уже узнали, что папу позвал во Францию его родной брат, Михаил, который когда-то давно служил матросом на судне, ну и сбежал, попросил политического убежища. Короче, когда мой отец приехал в Париж, его уже там ждали. Ему уже было там где жить и что есть. Вот почему ему было не так уж и трудно даже первое время. Кажется, сначала он выступал в каком-то ресторане, возможно, в том, где его брат работал поваром или официантом. Потом его заметил какой-то человек, ну, знаешь, как это бывает, думаю, из балетных. Позвал его в свою труппу, а позже отец ушел оттуда, пустился в свободное плавание, и помог ему в этом известный продюсер, импресарио, не знаю, как правильно его назвать. Словом, влиятельный человек. Насколько мне известно, отец купил квартиру, потом дом… Семью он так и не создал, для него самым главным было танцевать. А умер он, говорят, страшно – разбился где-то в горах на машине. Хотя в некоторых статьях мы читали, что он умер от рака.

– А завещание? Наследство?

– Вот об этом мне вообще ничего не известно. Но если бы что-то было, то к маме постучался бы уже настоящий нотариус, разыскал бы нас…

– Получается, что он, состоятельный человек, оставил вас с мамой ни с чем? А может, у него были и другие дети?

– Об этом мне тоже ничего не известно.

– А у тебя остались его фотографии?

– У мамы был альбом, куда она складывала все, что находила об отце, – какие-то вырезки из журналов и газет, его старые фотографии… Хочешь посмотреть?

– Да честно говоря, когда я только узнала, кем был твой отец, я сама нашла о нем довольно много чего в интернете, – призналась Марина. – Красивый молодой человек, знаменитый танцовщик, талантливый человек… Думаю, если бы не ваши сложные семейные отношения, ты могла бы гордиться им.

– Да я и так горжусь, – ответила я без энтузиазма. Конечно, обида где-то глубоко во мне еще жила.

– Ладно, я все поняла. Чайку?

Мы с Тряпкиной были потрясены, когда вечером на пороге моей квартиры появился человек, назвавшийся Франсуа Делормом. Даже как будто бы трезвый, он производил впечатление человека, находящегося в болезненном похмелье. И от него разило. Это потом он расскажет, что в ожидании моего ответа на свое письмо он жил у одного своего знакомого, который каждый день знакомил его, как он сказал, с «волшебной» водкой. Выходило, что в том, что он пьянствовал почти неделю, виноват не сам Делорм, а его знакомый, но мне показалось, что он просто боялся встречи со мной. И что он вовсе и не нотариус, а лишь помощник такового, отправленный в Москву единственно потому, что только он в той нотариальной конторе более или менее знал русский язык. Ему и надо-то было просто доставить мне завещание. Такой вот застенчивый человек, слабый и безвольный.

Мы впустили мсье, предварительно изучив его паспорт. Бордового цвета, все, как полагается, просветила меня Марина, откуда-то знающая, как выглядит паспорт гражданина Французской Республики.

– Чаю? Кофе?

– Кофе! – взмолился он.

Худенький высокий парнишка в сером костюме и голубой сорочке не первой свежести. Видать, крепко знакомился он с российским алкоголем. Если бы не мой звонок, подумалось мне, неизвестно, чем бы вообще закончилась для помощника нотариуса эта деловая поездка в Москву.

– А может, хотите принять ванну? – спросила Марина, чем очень удивила меня. Она же с невозмутимым видом пожала плечами в ответ на мое выражение лица, мол, а что такого, видно же, что он давно не мылся.

В ответ на Маринкино предложение наш нотариус (мне так проще его называть) лишь восторженно подкатил глаза, что означало: о, да!

– Ну, ладно, пойдемте! – Я проводила парня в ванную комнату, снабдив его всем необходимым, в том числе дала халат Игоря.

– Вроде и паспорт его, но где доказательство того, что он помощник нотариуса и что документ, который он собирается мне предъявить, настоящее завещание?

– Вот сейчас он выйдет, и мы попросим его показать удостоверение нотариуса. Хотя, как оно выглядит, я точно не знаю. Вот паспорт знаю, у меня знакомый был, француз, он жил какое-то время у нас, стажировался, учил язык. А я в свою очередь подтянула свой французский…

Франсуа в халате Игоря, розовощекий, с мокрыми волосами и красными воспаленными глазами выглядел совсем как мальчик. Нос его блестел так, словно он долго тер его мочалкой. Сначала он начал эмоционально благодарить нас по-французски за то, что мы предоставили ему возможность помыться в роскошной, как он выразился, ванне. Затем, не переодеваясь, бросился к своему саквояжу, вынул из него толстую кожаную папку, раскрыл ее и вывалил на стол целую кипу фотографий и документов.

– А это что? – спросила я, разглядывая снимки, на которых был изображен некрасивый, с ввалившимися глазами изможденный мужчина в клетчатой рубашке. Он же – помоложе, в поварском колпаке со сковородкой, полной креветок, в руках. Он же – умытый, в костюме с маленькой девочкой на коленях. Везде на фотографиях одно и то же лицо, то помоложе, то постарше.

– Спроси не «что», а «кто», – посоветовала мне Марина. – Думаю, это как раз твой дядя Миша.

– Да-да, это Миша Петрофф. Ваш дядя. И вот его завещание.

С этими словами Франсуа открыл толстый документ, состоящий из двух пакетов – на русском и французском, – завещание.

Уж не знаю почему, но на меня все это действо не произвело ровно никакого впечатления. Не скажу, что я ожидала какого-то подвоха, нет. Просто меня больше порадовало бы, позвони мне (по телефону ли, в дверь) Лева. Чужой человек, мужчина, с которым я так неосторожно провела ночь. Его звонок мог бы означать только одно – что я ему хотя бы понравилась. Или что-то во мне. Неважно.

– А зачем вы привезли мне его фотографии? – насторожилась я. – И как вы докажете, что это он?

– У меня есть копии его паспорта. Но это и неважно. Ваш дядя, который являлся родным братом вашего знаменитого отца, Евгения Петрофф, артиста балета, был небогатым человеком и оставил после себя небольшую квартиру в центре Парижа, хотя и в престижном районе – в Латинском квартале на улице Муфтар. Это Пятый округ Парижа.

– Да? И сколько же она может стоить? – живо поинтересовалась Марина.

– Поскольку это совсем маленькая квартира, всего 31 квадратный метр вместе с крохотной кухней и туалетом с душем, однако она в центре, поэтому, полагаю, от 500 000 евро до миллиона. Точнее сказать не могу.

Услышав такую сумму, я подумала, что, если бы я захотела купить себе квартиру во Франции, то вряд ли купила в самом центре рухлядь размером в 31 метр. Скорее всего, приобрела бы что-то где-нибудь на побережье или же просто сняла на год-два там, где красиво, да пусть даже в Латинском квартале. С другой стороны, если мне эта квартирка упала с неба, то почему бы и не воспользоваться этим?

– А что, у этого дяди нет больше никого, кому бы он мог завещать свою квартиру?

Уж этого вопроса от Марины я никак не ожидала.

– В том-то и дело, что есть. Но Миша Петрофф работал простым официантом, это прежде он был поваром… Его жена Клер с дочерью Марией ушла от него к другому. Там уже другая семья. Я не встречался с родственниками, нам мало что о них известно. Но знаю точно, что у вашего завещателя было много долгов. Возможно, поэтому он оставил завещание не на бывшую жену и дочь, а на вас.

– Хотите сказать, что размер его долгов превышает стоимость квартиры?

– Надеюсь, что нет. Нам известно только о его кредите в десять тысяч евро… Но есть сведения, что он задолжал людям крупные суммы.

– Интересно, и на что же он тратил эти деньги?

– Точно не могу сказать.

– Какая-то мутная история, – покачала головой Марина.

Вот тут я была с ней абсолютно согласна. Мутная история, мутный дядя, мутное наследство.

– Я должна вам какие-то деньги? – решилась я задать весьма важный, на мой взгляд, вопрос. Если я сейчас услышу, что должна, значит, это точно развод. И этот сюжет с долгами выдуман просто для придания правдоподобности всей этой истории.

– Нет-нет, вы ничего никому не должны.

– Думаю, тебе надо отказаться от наследства… – сказала Марина. – Или же поехать и все самой выяснить.

– Да, я тоже полагаю, что это разумно, – сказал наш молодой нотариус. – Повторяю, что квартира хоть и маленькая, но находится в Пятом округе.

– Да вы уже говорили, – отмахнулась от него Марина.

– Хорошо, я подумаю. Я должна где-то расписаться?

– Да, вот здесь… – Он разложил передо мной документы. – Распишитесь, что вы уведомлены о том, что являетесь наследницей и получили завещание.

Прежде чем поставить свою подпись, я дала Марине документы для ознакомления.

– Подписывай! – махнула она рукой. – Все в порядке.

Мы накормили Франсуа ужином, он в нашем присутствии заказал билет на вечерний рейс до Парижа и через два часа на такси отбыл прямиком в аэропорт.

– Что это было, Марина? – спросила я ее, разложив фотографии своего родственника на столе и разглядывая их. – Почему он оставил квартиру мне? Ведь у него есть дочь!

– Ему было шестьдесят четыре года, он умер от инфаркта. Его дочери может быть лет сорок! Возможно, между ними был конфликт. Да мало ли что случается в семье? Видишь, жена бросила его, официанта. Может, нашла кого побогаче и перспективнее.

– Но если дочери сорок, то и у нее тоже могут быть дети, то есть внуки Михаила. Я имею в виду – наследники! Почему я?

– Вопрос! И что ты собираешься делать?

Я пожала плечами.

– Не знаю.

– Давай билеты заказывай! А я полечу с тобой! В качестве переводчика!

5

Она такая быстрая, эта Марина. Уже в Париж со мной собралась. Действительно, почему бы не прокатиться перед Рождеством в Париж? Не знаю, почему я тогда на нее разозлилась. Вернее, знала, конечно. Она продолжала жить со мной в квартире так, словно у нее не было своей. А мне тогда так хотелось побыть одной! Мне почему-то казалось, что, едва я останусь одна, Лева мне позвонит.

Его молчание лишало меня последней уверенности в себе, как в женщине. Я раскисала прямо на глазах. Получается, что Марина была права, когда упрекнула меня в легкомыслии? Ну, действительно, как так со мной могло случиться, что я переспала вчера с первым встречным? Вот что он теперь думает обо мне? Да, это действительно не было похоже на меня. Я бы даже предположила, что мне все это приснилось, если бы не моя больная нога. Стыдно сказать, но я готова была даже отправиться в тот же травмпункт, чтобы только оказаться в тех декорациях, где меня охватила страсть.

– Слушай, а тебя в театре не ищут? – краснея, спросила я подружку. – Разве у тебя нет спектаклей, репетиций?

– А я позвонила и сказала, что приболела. Там есть кому меня заменить, – нервно хихикнула Марина. – Тебе так не терпится от меня избавиться?

Мне стало стыдно. В самом деле, чего это я? Все-таки правду говорят, что у всех людей, охваченных страстью, сносит крышу. Мозги перестают работать. Включается первая сигнальная система, вернее, последняя и самая стыдная. У подруги температура, она кашляет и чихает, может, ей просто боязно одной находиться в таком состоянии дома, и она хочет поболеть рядом с близким человеком, а я веду себя как самая настоящая свинья!

– Ты прости меня, дело не в тебе… Я нервничаю.

– Из-за завещания? Оно уже у тебя. И только тебе решать, отправляться в Париж, чтобы получить ключи от квартиры, или нет. Все в твоих руках. Хотя тебе, по большому счету, вообще волноваться незачем. Ты можешь сама купить себе квартиру…

Да, иногда у Марины срывалось с языка нечто, похожее на зависть. Но я понимала ее. Кто я такая и чем лучше ее? Чем я заслужила сначала наследство Ванечки, а теперь вот еще и моего дяди? Просто завалили наследственной массой!

– Вообще-то, я переживаю не из-за наследства. – Меня вдруг прорвало на откровенность. – Лева не звонит.

– Думаешь, я не поняла? Да тебя просто штормит от всего этого. А ты не думай о нем, и он сразу же позвонит. Так всегда бывает.

Она была в эту минуту такая милая!

– Ну а если совсем кисло, то можем напиться!

– Нет-нет, не хочу…

– Ну и ладно. А я, пожалуй, напьюсь. Ой, ну и уморительная у тебя физиономия! И ты поверила? Да я про молоко!

Она открыла холодильник – молока не было. Получается, что она выпила два литра! Что ж, на здоровье!

– Хорошо, я сейчас схожу, – сказала я, сдерживая улыбку. Как хорошо, что люди не научились еще читать мысли друг друга. Иначе Марина поняла бы, почему я смеюсь. Подумала, что вот отправлюсь сейчас в магазин за молоком, поскользнусь и снова угожу под колеса Левиной машины! Ну не дура ли я?

– Так, стоп! Никуда ты не пойдешь. Я вот просто уверена, что стоит тебе только выйти из дома, как притащится твой Лева. Как тебе такой сценарий?!

– Прежде чем притащиться, как ты выразилась, думаю, он все же позвонит.

– Тем более надо оставаться дома. Вот представь, он позвонит, когда ты будешь уже у кассы расплачиваться… Согласись, неудобно. А так, он позвонит, ты возьмешь трубку, и вы спокойно поворкуете.

И не дожидаясь ответа, моя Тряпкина бросилась в прихожую. Последнее, что я услышала: «Я надену твою дубленку?»

Я и на этот раз улыбнулась. Конечно, зачем трепать свою новенькую шубку, которая бережно помещена в шкаф, когда проще схватить с вешалки и набросить мою короткую старенькую дубленку, чтобы добежать в ней до супермаркета.

Когда за Мариной захлопнулась дверь, я взяла телефон, положила его на стол и стала гипнотизировать. Ну позвони! Позвони!

Я старалась не вспоминать подробности своих ночных безумств. Даже с Ванечкой ничего подобного не было. В браке все как-то спокойнее, традиционнее, что ли. А вот так, с чужим мужчиной…

Уф! Все, хватит воспоминаний. Вообще лучше все забыть. Словно ничего и не было. А что, если у него болезнь какая-нибудь? И хотя Лева в моем представлении никак не вязался со специфическими болезнями, мне стало не по себе. Не звонил же! Значит, не хотел ни слышать меня, ни видеть. Просто утолил свою страсть, и на этом все.

Когда же телефон взорвался громким и шумным маршем Верди из оперы «Аида», я чуть со стула не упала от неожиданности. Ждала ведь, а все равно вышло как-то неожиданно. Номер был незнакомый. Что ж, это и понятно. У делового человека могло быть несколько телефонов, уж два – точно.

– Да, слушаю… – Я замерла. Сердце колотилось, руки затряслись. И чего это я так взволновалась?

– Привет, зайка, – услышала я, и тело мое моментально обмякло, словно из него вынули сразу все кости.

– Игорь, ты зачем мне звонишь? Чего тебе надо? – разозлилась я.

– Только, пожалуйста, не бросай трубку! – затараторил он. – Не злись. Я звоню, чтобы спросить, как ты? У тебя все в порядке?

– Денег не дам! И больше мне не звони!

– Мне за такси заплатить нечем! Я стою здесь, возле твоего подъезда!

– Стой, сколько хочешь. Денег не дам. Кажется, ты пустился в свободное плавание, вот и плыви куда хочешь!

– Мне таксист лицо попортит, если я не заплачу…

– Хоть сто порций!

Мысль, что мой бывший стоит возле подъезда, рядом с которым как раз сейчас паркуется джип Левы, заставила меня все же выйти из дома, чтобы заплатить за такси.

– Ладно, сейчас спущусь…

Поскольку дубленки не было, я накинула на плечи теплую шаль, вышла из дома и вызвала лифт. Вышла на крыльцо и не увидела никакого такси. Зато на ступенях стоял, притоптывая ногами от холода, Игорь. Обманул.

– Я заплатил за такси. Но это были мои последние деньги. Пожалуйста, одолжи меня пару тысяч. У меня проблемы.

– Сначала ты вызовешь такси, только потом я дам тебе денег, – сказала я, оглядываясь. Если бы не мой резкий тон и не дурное настроение, я могла бы по доброте душевной и впустить его к себе домой и даже накормить. И он это отлично знал. Поэтому и заявился. Но сейчас я ждала Леву. И Лева не должен был увидеть Игоря.

– Ладно, зайка, как скажешь.

– Да какая я тебе зайка?! И с каких пор ты называешь меня так? Сбрендил, что ли, совсем? – заорала я на него.

Он вызвал такси, и пока мы ждали его, оба молчали. Хотя я могла сказать ему многое. Бросить в лицо все то, что наболело. Обозвать его, оскорбить, объяснить ему, кто он такой и чем закончит свою никчемную жизнь. Но делать этого не стала по простой причине – в самый разгар скандала мог бы появиться джип…

– На, вот тебе деньги и больше не приходи. Все кончено. Прошу тебя. Иначе вызову полицию. Я хочу покоя, понял?

– А ты ничего так выглядишь… – усмехнулся он. Я смотрела на его красивое лицо и думала о том, что под забором он все-таки не окажется. – Я думал, что ты будешь страдать, а ты… Вон и прическу сделала, и губы подкрасила. Ты теперь так дома ходишь? Или уже нашла мне замену?

Мне хотелось его ударить, даже замахнулась, но он успел отбежать. Какой же мерзавец!

– Да я вообще сначала думал, что это ты там валяешься в снегу… – Захохотал он, помахивая купюрами. – Ну, типа напилась… Я даже подошел, посмотрел, но лица не видно, а фигура не твоя. Хотя дубленка прямо как у тебя.

Я повернула голову туда, куда смотрел он, и увидела на детской площадке, буквально в нескольких шагах от меня в кустах какое-то темное пятно. Там, в снегу, лежал человек. Уличный фонарь освещал лишь часть рукава моей дубленки. Я кинулась туда и увидела распростертую на земле под кустом Марину! Что она там делала? Вернее, как оказалась? Рядом валялся пакет, из которого виднелось горлышко молочной бутылки.

– Игорь, звони в «Скорую»!

Мой голос утонул в шуме подъезжающей машины – приехало такси. Я увидела, как Игорь сел и уехал.

Думала ли я в этот момент про Леву? Конечно нет! Должно быть, следуя формуле Тряпкиной, именно поэтому он мне и позвонил.

– Весь день думаю о тебе. Можно я заеду за тобой? Поужинаем где-нибудь?

Я разревелась, сказала, что у меня проблема и что мне нужна его помощь…

…На этот раз мы были уже не в травмпункте, а в больнице, в приемном отделении. Марину, которую кто-то пырнул ножом, увезли на каталке. Я сидела, обняв прорванную ножом и выпачканную в крови дубленку, и, шмыгая носом, отвечала на вопросы полицейского. Но что я могла ему рассказать?

Самое интересное, что нож, которым чуть не убили мою подругу, нашли неподалеку от того места, где лежала сама Марина. Страшный такой охотничий нож, выглядел он как новый. Только в крови. Видимо, тот, кто пырнул ее, купил этот нож специально. Может, маньяк какой подкарауливал свою жертву, а может, охотился специально на Марину. Знал ведь, что она живет у меня, следил, получается.

– Ты что, серьезно так думаешь? – спросил меня Лева уже в машине, когда мы после всех формальностей были отпущены полицейским.

– А что, есть еще какая-то версия? – спросила я. – Ну скажи, разве станет нормальный человек нападать на женщину прямо возле многоквартирного дома, почти у всех на глазах?!

– Так ведь темно… Это во‐первых. А во‐вторых, почему ты не рассказала полицейскому, что твоя подруга была в твоей дубленке?

– А ты думаешь, что бандит не видел лица той, на кого он напал? При чем здесь дубленка?

– Да при том! – Лева сгреб меня в объятия и поцеловал в лоб, как ребенка. – Ты погибнуть могла! Понимаешь ты это или нет?!

– Да кому я нужна? Зачем? За что?

– Вот об этом ты и должна была поговорить с полицейским. Но, думаю, у тебя еще будет возможность озвучить все это, когда тебя вызовет следователь.

– Ты хочешь сказать, что будет проведено расследование? Все, как в кино?

– Все, как в реальной жизни, Лариса!

Он так крепко меня к себе прижал, и мне было так хорошо и как-то надежно в его руках, что я просто сомлела и чуть не задала ему идиотский вопрос: почему ты не звонил мне весь день? Но все-таки хватило ума не спрашивать. Не звонил, значит, не мог. Надо все-таки сдерживать свои чувства и не показывать ему, что я весь день хотела только одного – услышать или увидеть его.

– Как твоя нога, Лара?

– Спасибо, хорошо.

Я попросилась в машину к Леве, чтобы просто прийти в себя. Но немного успокоившись, захотела обратно в больницу, к Марине.

Хирург сказал, что рана не опасная, что нож, прорезав кожу, попал в ребро.

– Кто мог напасть на твою подругу?

– Наверное, тот, кто думал, что она – это я.

Пришлось рассказать ему об отравлениях в театре. О смерти Гали Горной.

– Разве я могла тогда подумать, что отравить пытались меня?

– Ты можешь предположить, кто это мог быть? Кому ты так крепко насолила? Или же дело касается денег, наследства?

Да, я понимаю, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы предположить и такой вариант. Наследство. Эта тема возникла всего-то несколько часов назад. Но тот, кто начал охоту на меня, мог узнать об этом гораздо раньше, еще до того, как кто-то пытался споить Франсуа. И человек этот – как раз тот, кому выгодна моя смерть. Тот, кто, устранив меня как препятствие, станет законным наследником моего дяди Миши. Или же тот, кому после моей смерти достанется все мое состояние. Но кто? Моя мама, которая благополучно живет себе в Италии со своим новым мужем? Братьев и сестер у меня нет. Если меня не станет, то все по праву перейдет моей матери. Ее муж? Он немолод, богат, к тому же оставил своим детям немало. Нет, ветер дует не с той, не с итальянской стороны. Значит, из Парижа?

Франсуа говорил о дочери моего дяди, получается, моей двоюродной сестре. Что, если это она, узнав о завещании, отправила в Москву человека с ножом, чтобы избавиться от меня?

И хотя по логике вещей это можно было как-то объяснить, но верилось в это с трудом. Двоюродная сестра. Она что, совсем, что ли, берега попутала? Или бандитка? А что, у отца-официанта, возможно, игрока (раз столько денег всем должен), вполне могла родиться дочка-разбойница. И в то же самое время, будь он ученый, профессор или даже академик, где гарантия, что рожденный от него ребенок будет таким же умным? Бред.

– Лева, я ничего не знаю, кроме того, что Марина, когда на нее напали, была в моей дубленке. Все произошло вечером на улице зимой, в это время темно. Поэтому лица не разглядели.

И тут я подумала вот о чем: если предположить, что на меня напали с «французской» стороны, то откуда преступнику было знать, что это именно моя дубленка? Разве что он бывал у меня дома, знал, в чем я хожу… Что знал? Знал, что я бегаю в магазин в старой дубленке? И кто у меня бывал, кроме моих друзей-театралов, Игоря? Да никто!

Может, Игорь подослал ко мне кого-то? Полнейший бред.

– Послушай, дубленка обыкновенная, не запоминающаяся, тысячи девушек носят такие, – сказал Лева. – И преступник мог перепутать твою подругу с кем угодно.

– Ты знаешь, эта версия мне больше всего нравится. И я бы поверила именно в нее, если бы не отравления. Ведь тогда, в гримерке, это я устроила вечеринку, принесла коньяк и прочее. И у нашего художника на дне рождения я тоже была. Быть может, хотели отравить меня, а напиток с ядом выпила бедная Танечка?

Как же некстати все это случилось! Ведь я только что познакомилась с интересным мужчиной, а тут такое!

– Лева, мне так неудобно, что тебе приходится все это выслушивать. Как видишь, со мной одни проблемы. То ногу растянула, то теперь вот меня чуть не прирезали…

Мы сидели в больничном коридоре, дожидаясь, когда нам позволят войти в палату к Марине. Рану ей зашивали под местным наркозом, поэтому у нас был шанс увидеть ее. Лева, тактичный и все понимающий, остался в коридоре, словно чувствуя, что нам с подругой нужно посекретничать.

– Марина! – Я бросилась к кровати, на которой возлежала моя раненая подруга, схватила ее за руку и поцеловала ее. – Ты прости меня! Ведь это на меня охотились, я уже поняла это. И все из-за наследства… думаю.

Марина слабо улыбнулась. Она лежала бледная, напуганная.

– Хорошо, что жива осталась, – сказала она, едва разлепив губы.

– Ты не видела нападавшего? – спросила я.

– Ну вот, и ты, как следователь. Конечно нет! Кто-то напал на меня сзади, повалил в снег и поволок в кусты. А потом я почувствовала сильную боль… Вот и все. Больше ничего не помню.

– Полагаю, мне теперь нужно отказаться от наследства – умирать как-то не хочется. Позвонить Франсуа, благо телефон его у меня есть, и сказать ему, что я отказываюсь от этой квартиры… Да к тому же там долги! – Я словно уговаривала себя.

– Даже и не думай! – замотала головой Марина. – Наоборот, нам с тобой надо поехать туда и во всем разобраться. Напишешь заявление еще здесь, в Москве, что в нападении подозреваешь гражданку Франции… Узнай у Франсуа имя своей двоюродной сестры. Объясни, что она тоже могла быть наследницей…

Вот так. Оказывается, моя Маринка, вместо того чтобы думать о себе, о своем здоровье и благодарить судьбу за то, что осталась жива, размышляла о завещании.

– Сколько дней тебя еще здесь продержат?

– Может, дня три.

– Хорошо. Потом я возьму тебя к себе, ты полежишь у меня, пока рана не затянется, и тогда мы полетим в Париж. Если ты, конечно, не передумаешь.

– Я? Передумаю? Да с чего это?

– Как – с чего? Если на меня покушались уже трижды, то могут повторить это где угодно, в аэропорту ли, в самолете… А ты-то будешь рядом! Может, мне вообще отправиться туда одной?

Но произнося это, я понимала, что лукавлю, поскольку просто не представляю себя в Париже без переводчика. Ведь я английский-то знаю постольку-поскольку. А мне хотелось бы встретиться с бывшей женой дяди, с его дочерью (возможно, убийцей). Обсудить все вопросы, договориться. И если понадобится, то и отказаться от квартиры. Может, его дочь нуждается, а дядюшка, вместо того чтобы позаботиться о родной кровиночке хотя бы после своей смерти, словно нарочно, чтобы сделать ей еще хуже и больнее, придумал это завещание в мою пользу?! Интересно, что же такого она сделала, если он так поступил?

– Лара, если ты хочешь по-настоящему позаботиться обо мне, то забери меня отсюда прямо сейчас, – вдруг сказала Марина.

– Это еще зачем?

– Объясняю. Вот ты сейчас приехала сюда одна?

– Нет, с Левой.

– Но он не сможет сопровождать тебя каждый раз, когда ты решишь меня проведать. Ты только представь себе, что человек, которого наняли убить тебя, выследит тебя здесь и нападет… Нет-нет, до отъезда в Париж нам надо находиться в безопасности, то есть дома. Продукты нам может покупать твой друг, но это всего-то пару дней, пока мы не соберемся. А потом он отвезет нас в аэропорт. И все! Нам надо действовать! Я не хочу, чтобы прирезали еще и тебя! Пожалуйста, забери меня прямо сейчас, пока твой приятель здесь!

– Марина, но как же твоя рана?

– Она не глубокая! Мы попросим медсестру показать тебе, как делать перевязку, купим перевязочный материал, все необходимое, и полетим!

– А если случится заражение крови? Марина, так нельзя! Это опасно!

– Уверена, если мы обратимся за помощью к Франсуа, он поможет нам найти доктора. Были бы деньги!

Она была права. С деньгами доктора можно найти хоть в Африке! Была она права и в том, что на меня действительно могут напасть в любой момент.

– Хорошо, я поговорю с врачом. Но тебе, моя дорогая, придется подписать бумагу, что ты отказываешься от лечения…

– Заплати врачу, и он быстро меня отпустит.

Она знала, что деньгами я решала и не такие проблемы. Деньги – это вообще метод решения практически всех проблем! Деньги! Я вспомнила о Сазыкине и его просьбе. Если мы с Тряпкиной сейчас закружимся и улетим, театр останется без денег, спектакль не будет поставлен, актеры не получат зарплату. Конечно, не будь я такой богатой, вряд ли эта тема меня волновала бы. Но я, на голову которой свалились не просто деньги, а огромные деньги Ванечки, которые продолжали работать на меня даже тогда, когда я бездельничала, спала или, грубо говоря, смотрела телевизор, не могла не поделиться ими с хорошими и близкими мне людьми, служащими в театре. Я и без того задумывалась о том, что бы мне такого сделать (помимо созданного мною фонда для детей, больных онкологией), чтобы мои деньги принесли пользу еще кому-нибудь. И тут этот визит главрежа.

– Хорошо, Марина, я сейчас пойду и поговорю с твоим врачом, а потом мы поедем домой. Но перед этим я хотела бы заехать к Сазыкиным, поговорить с Володей. Он не звонит, потому что сам ждет моего звонка. Волнуется. Он только и думает сейчас об этом. Я понимаю его состояние.

– Ладно. Хорошо. Подожду тебя в машине.

– Нет-нет, в машине я тебя не оставлю. Поднимешься с нами.

– Ты возьмешь с собой твоего приятеля? Как его зовут? Лева?

– Да, возьму, а что? Сама же говоришь, что с ним как-то спокойнее, безопаснее…

С врачом договориться не получилось. То есть деньги от меня он не принял. Покрутил пальцем у виска и сказал, что мы сошли с ума. Что Марину нужно оставить в больнице, что рана может открыться, закровоточить, воспалиться.

Я снова вернулась к Марине – она уже не лежала, а сидела, хоть и укутанная в одеяло, поскольку одежду нам еще не принесли. Это потом нам скажут, что одежду забрали с собой полицейские или опера – на экспертизу. Марина так возмущалась, так яростно жестикулировала при этом, так активно двигалась, что я стала волноваться за ее рану, как бы она не открылась.

– Покажи, что у тебя там.

Она откинула одеяло, и я увидела плотную, к счастью, без единой капли крови, марлевую повязку чуть пониже левой груди.

– Может, не поедем к Сазыкиным, а сразу домой? Вызовем по телефону медсестру на всякий случай, пусть поживет с нами до отъезда, понаблюдает, а? Она побудет с тобой, а я все-таки навещу Сазыкина.

– Брось. Поехали вместе. Не думаю, что ваш разговор затянется. Когда ты скажешь ему, что готова перевести деньги, он разве что заплачет от счастья, но и это продлится не так уж и долго.

Медсестра по нашей просьбе достала где-то мужскую пижаму и халат, мы одели Марину, и все вместе, втроем, с Левой, сели в машину и поехали к нашему главрежу.

Москва была такой красивой в этот вечер, снег мягкими хлопьями падал на белые тротуары, искрился в свете фонарей и сверкающих витрин. Я, глядя на эту красоту, на какое-то время забылась и не думала о том, что меня хотят убить. Как-то все это выглядело ненатурально, несерьезно, и это притом, что рядом со мной на сиденье сидела успевшая пропитаться больничными запахами подруга с раной под грудью. Что-то мешало мне воспринимать это как трагедию. Быть может, такая вот невидимая психологическая защита образовалась из-за присутствия рядом Льва?

Он, кстати говоря, поначалу вел себя тихо и ни во что не встревал. Но когда узнал, что мы везем раненую Марину не домой, а куда-то еще, возмутился уже более эмоционально. И даже ударил ладонями по рулю.

– Девушки, это не мое, конечно, дело, но, во‐первых, вам, Марина, надо было хотя бы несколько дней полежать в больнице! Если уж вам так там не понравилось и вас тошнит от всей этой угнетающей атмосферы, то надо ехать домой, вызвать врача, я не знаю, частного или медсестру… Какие-то вы странные. Причем обе. А ты, Лариса, разве не понимаешь, что ей нужно лежать?!

Мне понравилось, как он себя ведет. Как отец или муж. Как человек неравнодушный, серьезный, ответственный. Да, конечно, он был прав! Но откуда ему было знать, что у нас не так уж много времени! И что мы вообще запланировали купить билеты в Париж на послезавтра! Об этом я намеревалась рассказать ему, когда мы с ним останемся вдвоем. Хотя после всего, что произошло со всеми нами за последние несколько часов, я уже и не знала, захочет Лев вообще поддерживать со мной отношения или сбежит.

Когда я представляла себе, как Лева прощается со мной, проводив до порога моей квартиры, мне становилось не по себе. Да, мы знакомы с ним всего-то сутки, и мы друг другу пока никто. Вернее, мой-то статус ясен, я – легкомысленная женщина. Причем некрасивая. А вот с Левой все в порядке, он просто мужчина, и этим все сказано. И пришел он ко мне вечером наверняка в надежде провести со мной еще одну ночь. А почему бы нет? Но теперь, когда он понял, что мы с Мариной – девушки опасные и с нами постоянно что-то происходит, он наверняка исчезнет из моей жизни.

Я смотрела из окна его автомобиля на снег и проплывающие мимо фонари, любовалась бриллиантовым блеском снежинок на стекле, и мне отчего-то хотелось плакать.

– Это здесь?

Я очнулась. Мы приехали к дому, в котором проживал Сазыкин со своей женой Соней.

– Окна на восьмом горят, значит, они дома, – сказала, высунув голову в раскрытое окно, Марина.

Мы, не сговариваясь, решили не звонить перед визитом, пусть это будет приятным сюрпризом.

– Мне вас здесь подождать или это надолго? – спросил Лев.

Я почувствовала в его голосе, поведении намек на то, что он готов прямо сейчас развернуться и уехать, оставив нас здесь.

Когда Марина, придерживаясь за свой бок, выползла из машины и отошла на несколько шагов, Лев сказал мне на ухо:

– Не знаю, что вообще происходит и куда мы приехали, но сегодня я ночую у тебя, поняла?

Вот это было настоящее счастье! Я смотрела на снежинки, падающие ему на волосы, на его глаза, смотрящие строго и озабоченно, на аккуратно подстриженные виски, и мне больше всего хотелось, чтобы Лева меня поцеловал.

– Да, поняла. – Я нашла его руку и крепко сжала. – Потом все объясню.

6

День этот, впрочем, как и предыдущий, был наполнен драматическими событиями. Мы все, включая Леву, были возбуждены и напуганы. И хотя он, мужчина, старался не подавать виду, что взволнован, но я чувствовала, как он переживает за меня. И именно поэтому, не забывая, что убить пытались Марину, которая в моей злосчастной дубленке могла быть похожа на меня, он решил сопровождать нас весь вечер.

Вот почему к Сазыкиным мы отправились все вместе.

– Это наш главный режиссер, мне нужно с ним просто переговорить, и все. Но разговор важный. Очень.

Леве этого было недостаточно. Хотя мы с ним были знакомы всего лишь сутки, он имел право на ревность. Однако я была пока не готова рассказать ему истинную причину своего визита к главрежу. Ни к чему ему знать, что я вот так легко, пусть даже и в пользу искусства, могу расстаться с восемью миллионами рублей. Конечно, если у нас с ним все сложится благополучно, он и без того узнает, что я не бедная. Но пока еще рано. Вот почему разговаривать с Володей Сазыкиным я собиралась одна, с глазу на глаз, в его кабинете.

– Вам не кажется, господа, – хихикала за моей спиной Марина, – что наша троица представляет собой уморительное зрелище! Я, раненная в бок, ты, Лара, идешь, хромаешь. И с нами случайно оказавшийся рядом, практически посторонний человек…

Я повернула голову, возмущаясь тем бредом, что она несла. Зачем она так сказала? Хотела поставить Леву в неловкое положение, озвучив его статус так, как она его понимала?

К счастью, Лева сделал вид, что ничего не заметил, больше того, даже поддержал Тряпкину.

– И не говорите, Марина! Вот жил себе спокойно, пока одна прекрасная сумасшедшая не бросилась мне под колеса! Да, Ларочка?

И тут он на глазах растерявшейся и успевшей разозлиться Марины (уж я-то знаю этот ее убийственный взгляд!) обнял меня и поцеловал. Это произошло неожиданно и как бы не вовремя, я удивилась. Но как приятно было! Я вообще не поняла, почему Марина так реагировала на Леву. Быть может, ей казалось, что он мешает нам с ней спокойно и без оглядки реализовать свой план, связанный с наследством, с предстоящей поездкой в Париж? Что ж, тогда ее беспокойство можно было оправдать. И хотя мы с ней о Леве еще не успели поговорить и четкого изложения своих сомнений с ее стороны еще не прозвучало, мне показалось, что я поняла ее. «Ну зачем он тебе сейчас, когда мы летим в Париж?!» Вот как я расшифровала ее тяжелый и полный укора взгляд тем вечером.

Мы поднялись, позвонили, дверь открыла Соня. Она была в курточке лимонного цвета и стояла в одном ботинке, держа в руке второй – то ли собиралась куда-то, то ли, наоборот, только что откуда-то вернулась. Она, такая пышечка, словно нарочно, чтобы подчеркнуть свою полноту, носила пушистые розовые и голубые свитера, широкие джинсы. Мне показалось тогда или моя Тряпкина уже успела облить ее презрительным взглядом?

– Соня, кто там?

– Володя, это Лара пришла! – радостно воскликнула Соня, отвечая мужу.

Сазыкин появился в прихожей в кухонном фартуке – женском, в красных маках – и, смущаясь, сказал, что зашивает брюшко гусю. Пальцы его, оранжевые от гусиной крови, жирно блестели.

– Проходите, что же вы стоите?! Соня, думаю, ты успеешь все-таки добежать до магазина… – И обращаясь к нам с Мариной: – Чай закончился, все банки пустые… – Напоследок жене: – И яблок купи, Сонечка, пожалуйста!

Все знали, как Сазыкин любит яблоки. Яблочная душа. Постоянно, что бы ни делал, грыз яблоки.

– Я мигом! – улыбнулась Соня. – А вы раздевайтесь, проходите!

Соня убежала, а Володя помог нам всем раздеться, познакомился с моим приятелем.

– Владимир.

– Лев.

Мужчины пожали друг другу руки. Оставив Марину с Львом в гостиной, я решила помочь Володе на кухне.

– Ты прямо как хирург! – сказала я, повязывая вокруг талии фартук и отбирая у главрежа гигантских рамеров портновскую иглу с суровой толстой ниткой, чтобы закрепить шов на брюшке птицы. – Отличная работа. Гостей поджидаете?

– Нет, Лара. Это у меня от нервов. Жор напал. Все подряд ем. А Соня смеется надо мной и кормит меня на убой.

– Да ты не нервничай. Я к тебе с хорошими новостями. Завтра же переведу тебе деньги, куда скажешь. Ты мне номер счета скинь на почту. Я завтра пойду в банк и сама все сделаю. Сумма-то крупная. Возможно, придется оформлять какие-то документы. Может, завтра деньги и не придут, но уж подождешь пару дней, если банковским переводом сделаю. В любом случае доход у меня легальный, так что с этим проблем не должно быть.

– Лара! Господи, ты просто спасаешь меня! – И Сазыкин, чуть ли не плача, бросился меня обнимать.

И надо же было как раз в этот момент на кухню заглянуть Льву.

– Ох, извините… Я просто хотел попросить воды.

Злился ли он на меня? Принял ли дружеское объятие за измену? Не знаю. Но выглядел спокойным. Может, и правда зашел на кухню выпить воды, а может, решил проверить, чем мы с Володей на кухне занимаемся.

– Ох, ты прости меня, Лева, забыла тебя представить как следует. Владимир Сазыкин – главный режиссер театра «Лероле». Надо признаться, я тоже там когда-то служила, но потом вышла замуж…

– Очень приятно, – улыбнулся мой приятель, второй раз за вечер пожимая руку главрежу. – Рад знакомству. Друзей в вашей среде у меня нет, поэтому мне особенно приятно. Я люблю театр. Ну, ладно, я пойду?

– Подожди… Я налью тебе воды, – сказала я, чувствуя себя неловко. Конечно, Леве не нравится, что мы тут шепчемся, секретничаем. – Я помогаю Володе зашивать гуся, а заодно… Заодно мы решаем с ним некоторые вопросы нашего театра.

– Да, конечно! Хорошо… Вот спасибо! – Лева взял из моих рук стакан и выпил воду залпом. – Думаю, я пойду домой.

Я почувствовала, как спине моей стало холодно, а колени стали слабыми. Ну уж нет! К черту всякие секреты! Меньше всего мне хотелось обидеть Леву.

– Лева, ты можешь остаться. Я действительно приехала сюда не просто так, а для того, чтобы решить очень важные вопросы, связанные с финансированием театра. Просто кое-кто не перевел вовремя деньги, и премьера спектакля, над которым работала вся труппа, сейчас находится под угрозой…

– Ларочка, дорогая, да ты не волнуйся так. Все в порядке. Вы можете спокойно беседовать, а я пойду пока посижу в компании нашей раненой…

– В смысле? Кто раненый? Марина? – нахмурился Володя.

Пришлось рассказать про нападение на Марину.

– Знаешь, вот так работаешь, репетируешь, играешь в людские судьбы, устраиваешь сложные ситуации, пытаешься разыграть сцены из жизни в театре, чтобы заставить зрителей думать, переживать, чувствовать… А за стенами театра разыгрываются настоящие драмы и трагедии! До сих пор не могу забыть Галю Горную. А Танечку? Слава богу, ей стало лучше, она уже дома. Что вообще происходит в нашем театре? Кому понадобилось травить людей? Нападать? Как могут быть связаны эти отравления? Я боюсь за своих артистов! Лара, помоги мне уложить гуся на противень…

Мы отправили гуся, набитого яблоками, в духовку, Сазыкин плеснул себе коньяку, и мужчины разговорились. Они как-то быстро нашли общий язык, причем говорили о самых разных вещах, но все равно как-то связанных с театром. Я слушала их, не перебивая и не пытаясь вмешаться. Сначала мне было даже приятно, что они так спелись, Лева расслабился и уже не чувствовал себя лишним. Но потом я поняла, что он не просто так говорит или задает вопросы – он явно пытался побольше узнать о нашем главреже. Возможно, он ревновал, а может, ему было просто скучно. Подошли к вопросу о меценатстве, прозвучали даже некоторые известные в Москве фамилии людей, которые поддерживали театр последние годы. Под конец разговора мужчины обменялись визитками, и Сазыкин пошел в гостиную утешать и успокаивать Марину. Мы с Левой еще оставались на кухне. Он взял меня за плечи и подвел к окну, развернул лицом к стеклу так, что передо мной заблистала голубая, снежная, сияющая огнями Москва. Я почувствовала на своих бедрах прикосновения рук Левы.

– Не вздумай давать ему деньги. Он тебе их не вернет, – вдруг услышала я у самого уха. – Ты уж извини, но я не мог не попытаться хотя бы немного узнать о тебе. Ты же мне почти ничего не рассказываешь. Пришлось открыть интернет и поискать там тебя, твоего покойного мужа. Это ведь Иван Петров, глава гигантского строительного холдинга. Я нашел много фотографий, где вы вдвоем… Вы были красивой парой. Он рано ушел из жизни, оставив молодую вдову. Но, примерно представляя себе его уровень, я был уверен, что вдова его, молодая бездельница, проживает где-нибудь за границей. И поэтому до последнего не был уверен, что ты – это ты, Лариса Петрова. Скромно живешь, Лара.

– Я бы не сказала… И вообще, что это за разговор такой?

– А разговор такой, что, после того как твой муж умер, все только и думают, как бы тебя пощипать. Уверен, что этот твой Володя попросил у тебя несколько миллионов в долг. Так вот, он тебе их никогда не отдаст. У вас маленький театр, убыточное предприятие! Не надо ему ничего обещать. Не давай ему денег. Проконтролировать расходы ты все равно не сможешь, да и не захочешь в силу своего характера. И никакого отчета в тратах тоже не будет. Ты просто потеряешь эти деньги. А спектакль… Лара, одним спектаклем больше, одним меньше. Твой приятель хочет насытить свое тщеславие, реализовать себя в творчестве, поставить новый спектакль. Так пусть ищет настоящих спонсоров, крепко стоящих на этой земле бизнесменов, банкиров, да хоть бандитов! Вот только от тебя пусть отстанет.

– Но я уже пообещала ему… – Я захлопала ресницами.

– Не уверен, конечно, и ваших театральных закулисных дел не знаю, да и тебя, как актрису, тоже, но смею предположить, что он пообещал тебе роль, а? Ведь для вас, для артистов, это самое главное.

Я вспыхнула. Как-то даже стыдно стало. С минуты на минуту должен был вернуться Володя. Представить себе, что с ним станет, когда я вдруг скажу ему, что передумала давать деньги, было невозможно! Нормальные люди так не поступают! Это неприлично, непорядочно, наконец! Но, с другой стороны, мне было так приятно, что хоть кто-то заботится именно обо мне и о моих деньгах. До этого момента всех вокруг волновало только, как бы их с меня поиметь.

– Я должна подумать.

– Подумай. И никогда не спеши расставаться с деньгами. Поверь мне, они достались твоему мужу нелегко, уж я-то знаю.

– Но я трачу деньги не только на театр… Я помогаю детям… – пролепетала я, чувствуя, как горят мои уши.

Неприятно было осознавать, что меня только что упрекнули в том, что я глупая мотовка.

– Я тебя расстроил? Лара?

А я уж и не знала, как реагировать на его заботу. С одной стороны, он был, конечно, прав, и мне действительно не стоило вот так сорить деньгами. С другой – ведь у меня, кроме театра, друзей, никого и не было! Хотя, если хорошенько подумать, каждый из моих друзей, а точнее, хороших знакомых, коллег, жил своей жизнью, и я, за исключением Марины, ни с кем и не общалась. Театр не нуждался во мне, это я нуждалась в нем, в его особой атмосфере. Там я находила тепло. И хотя меня трудно было вообще уже назвать актрисой, я-то продолжала воспринимать театр как свою семью. И это желание почувствовать себя нужной театру и всем людям, что служили там, подтолкнуло меня к решению вложить туда деньги, осчастливить их всех разом.

Но меня напрягало и другое. Мы с Левой только познакомились, а он уже давал мне советы. Имел ли он на это право? Не много ли на себя взял? Мне, с одной стороны, хотелось чувствовать себя свободной и независимой (подобное желание исчезло у меня лишь во время брака с Ваней, от которого мне даже хотелось зависеть и без которого я вообще не представляла себе жизни), с другой – я понимала, что будь Лева равнодушен ко мне, не стал бы вообще давать советы.

Вернулся Володя. Лева нехотя отпустил меня из своих объятий.

– Ну что, видели Марину?

– Да я вообще в шоке! – Владимир открыл буфет и достал оттуда бутылку. – Коньяк? Или водку достать?

– Я за рулем, – сказал Лева. – Но мысленно я с вами. Что-то происходит в вашем королевстве странное. Но комментировать не стану, хотя принято же считать, что в театре невозможно без интриг. Что театр вообще одна большая интрига, игра.

Я подумала, что сильно задержалась на кухне, надолго оставила подругу без присмотра. Хотя Марина не меньше остальных была заинтересована в моем разговоре с главрежем, а потому, даже несмотря на боль или плохое самочувствие, терпела бы мое отсутствие столько, сколько понадобится.

Я оставила мужчин на кухне, которая уже начала активно напитываться ароматами жареного гуся, и вернулась к Марине. Она лежала на диване, глядя телевизор. Лицо ее разрумянилось, я пощупала ее лоб. Нет, температуры не было.

– Ты как? В порядке? Сейчас поедем уже домой.

– Вы поговорили? Ты успокоила его?

– Да, завтра переведу деньги. Все будет в порядке.

– Ты – потрясающий человек, Лара. Таких больше нет. Вот так запросто, с барского плеча выложить целых восемь миллионов рублей! И тебе не жалко?

Мне от этого вопроса стало не по себе. Что ей было ответить? Что не жалко? Да, не жалко. Денег у меня много. Очень много. И, будь я умной, такой, как Ванечка, я вложила бы их в какой-нибудь еще бизнес. Но предпринимательской жилки у меня никогда не было. Я вообще, кажется, не обладаю никакими талантами. А вот раздавать деньги, дарить – это я умею. И мне действительно их не жалко на благое дело. Только почему же тогда после разговора с Левой я стала сомневаться, что эти миллионы сейчас действительно пойдут на благое дело? Что это за спектакль такой? Что в нем особенного? Даже не классика. Какая-то современная постановка с бегающими по сцене голыми бабами, какими-то странными металлическими конструкциями на сцене… Никто, кстати говоря, так и не понял, о чем этот спектакль. А Володя решил просто выделиться, поставить эпатажный спектакль (кстати, по пьесе своего друга), про который обязательно напишут, а может, и снимут репортаж, что вот, мол, какое д…мо поставили, что никакой красоты или эстетики, просто порнуха… Антиреклама, словом, будет. И я во все это решила вложить деньги?

Думая об этом, я почувствовала, что наполняюсь теплом по отношению к Льву. В тот вечер я хотела забыть все предостережения, которые слышала от Ванечки (не доверяй людям, не очаровывайся ими, потом будет больно!), и открыть душу своему новому другу. Разве мы всегда можем руководить своими чувствами? Разве не очаровалась я в свое время Игорем, который бросил меня? Я продолжала очаровываться им до последней минуты, оправдывая все его поступки, его безделье и желание пожить за мой счет. Хотя я и мужчину-то в нем в полном смысле этого слова не видела, Мужчину с большой буквы, разумеется, а так – забаву. Красивый, сильный и неутомимый в постели. Может, он чувствовал это и ненавидел меня? Может, ему было больно?

– Скажи, Марина, а тебе самой этот спектакль по душе? Тебе нравится скакать в одних чулках по сцене, чувствуя, как по спине твоей хлопают накрахмаленные марлевые крылья? Ведь там же – полная бессмыслица, просто эффектное зрелище… Я понимаю, подсветка роскошная, музыка – Бах, Моцарт, Бетховен… Это ли не спекуляция на классике? Ведь спектакль ни о чем… Да лучше бы я просто деньги актерам раздала, чем вкладывать их во все это.

– Да что с тобой? Кто на тебя так повлиял? Неужели твой Лева? Только пять минут с ним побыла на кухне, и уже такие мысли… Ты что, все ему рассказала? Ну, зачем мы приехали сюда?

Мне не хотелось ей отвечать. Я промолчала, а она, конечно, восприняла мое молчание как согласие.

– Между прочим, он, твой Лева, приставал ко мне, пока тебя не было… Да-да, сидел вот тут на диване, рядом со мной, хотя мог бы расположиться в кресле. Просунул свою руку мне под плед и гладил ногу.

– Ногу?

Думаю, я выглядела тогда по-дурацки, может, у меня лицо вытянулось или рот искривился. А ведь она лгала, Тряпкина. Специально хотела вывести меня из равновесия, расстроить меня, чтобы я поняла, что ближе ее и театра у меня никого нет. Грубая работа, Марина. Но вслух я сказала:

– Кобель. Сегодня же дам ему от ворот поворот.

– А что с Сазыкиным? Не передумаешь дать ему денег? – Этот вопрос волновал ее больше всего.

– Я же обещала.

Я сделала вид, что сильно расстроена. Нет-нет, Тряпкина, я тебе не верю. С какой стати Леве, ухаживающему за мной, гладить ее ногу под пледом? Скорее всего, она выдумала это только что, вот что пришло в голову, то и выдала. А получилось глупо. Хоть бы сказала, что они целовались. Но тогда это означало бы, что и она была не против. А так… Получается, что он к ней приставал, а она как бы и ни при чем.

– Ладно. Как ты себя чувствуешь?

– Да неплохо.

– Так, может, поедем домой?

– А гусь? Такие запахи идут по всей квартире!

– Думаю, Володя просто забыл включить вытяжку… Значит, хочешь подождать, пока не приготовится гусь?

В это время в комнату вошел сам Володя. Осмотрелся.

– Я не понял, а где моя жена? Ты куда ее подевала?

– Да не знаю… – как-то сразу напряглась Марина.

Глаза ее забегали. Я настолько ее хорошо знаю, что сразу поняла – она явно что-то знает.

– Я же отправил ее за чаем. Уже почти час прошел. Сейчас ей позвоню.

Он позвонил, даже включил телефон на громкую связь, словно для того, чтобы их разговор услышали все мы. Из кухни как раз вернулся и Лева, уселся в кресло и взял в руки какой-то журнал, полистал его, словно искал нужную ему страницу, из чего я сделала вывод, что до того, как отправиться на кухню за водой, он сидел все же не на диване, а именно в кресле. Но никакого разговора не получилось – только длинные гудки. Сазыкин неожиданно для нас, да и для себя, полагаю, тихо выматерился. Покраснел.

– Вот черт, куда она подевалась?

– Володя… – Марина приподнялась с подушки, выпрямилась и, сделав небольшую паузу (ну, прямо как в театре, подумала я), сказала: – Вообще-то, она вернулась, с пакетом. Вон он, на полу за креслом… Потом ей кто-то позвонил, она сказала, что сейчас откроет… Она извинилась зачем-то передо мной, бросилась в прихожую, и я слышала, как она разговаривала с кем-то в дверях.

– С кем?

– С мужчиной. Мне показалось, что это был Жора. Но я могу и ошибаться.

– Жорка Логинов? И что ему здесь нужно было?

– Не знаю, но, по-моему, они ругались… Он обозвал ее, я извиняюсь… – Марина посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Леву. – Сукой. И после этого я услышала, как хлопнула дверь. Вот, собственно, и все.

– И больше она не возвращалась?

– Нет.

– А вы, Лев, где в это время были?

– Он был с вами на кухне, – ответила вместо него Марина.

– Да, это так, – подтвердил Лев. – Нет, я видел, как ваша жена вернулась с пакетом, а потом я действительно пошел на кухню.

– Странно… Может, что-то с Татьяной? Может, она отправилась к ней в больницу? Хотя… Она бы тогда сказала мне. Жора… Он-то зачем приходил?

– Говорю же, может, и не он. Хотя голос похож.

– Ладно. Вернется, куда она денется. Ну что, господа, давайте накрывать на стол. Лариса, пойдем, я покажу тебе, где овощи, приготовишь салат?..

– Нет-нет, думаю, нам лучше поехать уже домой, – снова удивила меня Марина, которая еще недавно собиралась остаться на ужин. – Что-то у меня бок разболелся, да и вообще, голова кружится. Главное – вы поговорили, да?

– Да, – кивнул головой, поджав губы, вспомнивший свою финансовую радость Сазыкин. – Слава богу!

Они с Мариной понимающе переглянулись. Дело в шляпе, так сказать. Почти содрали с богатой глупой вдовушки денежки. Молодцы, ребята! А вот как я вам их не дам? Что будет тогда? Лишат меня роли, которой, думаю, и в помине не было? Театр не поедет на гастроли в Европу, о чем так страстно, с тех пор как Олежа Смирнов с блеском проделал этот путь вместе со своими любимчиками, мечтал Сазыкин? Ну и что? Лучше уж я обеспечу необходимыми лекарствами больных детей. Вот так. Жаль, что это мое решение не успели увидеть, прочесть на моем изменившемся лице мои так называемые друзья.

Даже Марина в этот вечер стала мне немного чужой. У меня из головы не выходила рассказанная ею история о попытке моего Левы соблазнить ее. Да и Сазыкин показался мне алчным и завистливым человеком, которому не дают покоя лавры его предшественника.

А Соня так и вовсе повела себя как невоспитанная женщина. К ней пришли гости, причем не простые, а готовые дать, да что там – подарить ее мужу восемь «лимонов», а она взяла да и слиняла! Будь что важное, например, проблемы с отравленной Танечкой, как предположил Володя, мы все бы об этом узнали. А так… Может, она специально ушла, чтобы не возиться с ужином? Хотя… Что я знала о Соне? Да ничего, кроме того, что она жена нашего главрежа, женщина спокойная, мягкая, улыбчивая, считающая себя хозяйкой в театре. И это притом, что там есть директор, тихий пьяница, которого мы почти и не видим. Поговаривают, что эту должность готовят как раз для Сони. И что директора спаивают, отвозя ему пакеты с бутылками… Я-то думала, что это сплетни. А вот сейчас почему-то вспомнила об этом.

7

– Брр… Как холодно! – сказала Марина уже в машине, когда мы возвращались домой.

– Странно, на дворе зима, а в подъезде окно распахнуто! – сказал Лева, глядя на дорогу.

– Кому-то курить в квартире запрещают, вот и курят в подъезде, – сказала я. – А потом проветривают, пока подъезд не промерзнет.

– У тебя дома еда есть? Может, заедем куда-нибудь, купим продуктов? Я сам готов приготовить ужин, если ты устала.

– У меня есть суп… остатки курицы… Лучше, конечно, заехать, купить. А можно заказать еду из ресторана, я так делаю иногда, когда лень готовить.

– Вообще отличная идея. Я тоже так делаю, когда некогда.

Ужинали мы глубокой ночью вкусностями из ресторана, запивая их вином. На десерт были заказаны пирожные «Анна Павлова» с земляникой.

– Вкусно жить не запретишь, – вырвалось у Марины, когда она уписывала уже второе пирожное. – Роскошно! Просто какое-то гастрономическое безумие!

– Думаю, тебе пора уже спать, – сказала я, быть может, слишком назидательно, как мать, подавая ей салфетку, чтобы она стерла с губ безе. – Я тебе уже постелила.

– Да, ты права… Господи. Какое же это счастье, что я жива! А ведь меня могли сегодня убить!

Мне показалось, что она произнесла это слишком уж весело, хотя вполне могла бы обидеться на меня за то, что я так бесцеремонно выпроваживаю ее спать.

Я проводила ее до комнаты, которую она уже наверняка считала почти своей, закрыла за ней дверь. Вернулась на кухню.

Мы снова стояли у окна, и Лева обнимал меня. Целовал.

– Мы с Мариной завтра-послезавтра улетаем в Париж, – наконец решилась признаться я.

– Почему с Мариной? А со мной можно? Правда, не на этой неделе, у меня сейчас много работы, но на следующей – легко! И почему именно в Париж? Там сейчас тоже холодно… Можно отправиться туда, где тепло…

Я зажала ему рот рукой. Не знаю, как у меня это получилось. Просто хотела, чтобы он выслушал меня, пока я не передумала.

– В Париж, потому что у меня там дела. А с Мариной, потому что она знает французский.

– Хорошо. Поезжайте. Если хотите, я вам дам ключи от своего дома. Он, правда, еще не отремонтирован до конца, и не в самом Париже, а в пригороде, но там все есть для жизни. Я дам вам телефон соседа, он присматривает за домом.

– У тебя дом в Париже?

Честно хочу признаться, после альфонса Игоря приятно было узнать, что за мной ухаживает человек, которому нужны не мои деньги, а я сама. Вот так я бы определила свое чувство радости, узнав, что Лев не обманул меня, когда сказал, что является крутым бизнесменом. Хотя если бы я узнала, что он беден, но не потому, что ничего не заработал, а просто прогорел, обанкротился или оставил все своей семье, с такой же радостью приняла бы его в свою жизнь, помогла бы, чем смогла.

– В Шатийоне, это совсем недалеко от города.

Мне это название не говорило ровно ни о чем. Париж, который я знала, показывал мне Ваня. Это был его Париж: музеи, Версаль, какие-то красивые улочки, сады, кафе…

Я загрузила посудомоечную машину, и мы отправились спать. И вот когда мы, после душа, легли и выключили свет, раздался звонок в дверь. Кто-то звонил как сумасшедший.

Лева моментально вскочил, включил свет и надел джинсы.

– Кто это?

– Понятия не имею, – соврала я, уверенная в том, что это Игорь. Произнести же фразу «мой бывший» у меня язык не повернулся. Это испортило бы всю ночь. Хотя и ночной визит наверняка пьяного Игоря разрушил бы всю нашу идиллию…

Лев подошел, заглянул в глазок и, ни слова мне не сказав, распахнул дверь. Я готова была зажмуриться, чтобы только не видеть Игоря. Что сейчас будет?!

Но это был, к нашему удивлению, Володя Сазыкин. В распахнутой дубленке, без головного убора, бледный, с испуганными глазами, он явно принес очередную трагическую новость. Таня? А кто же еще?!

– Входи. – Я бросилась к нему, схватила за руку и втянула в прихожую. – Когда это случилось?

– Не знаю… Я ничего не знаю…

– Тебе кто сказал? Денис позвонил?

Меня заколотило. Господи, ну когда уже закончится весь этот ад?

– Когда она умерла? Сегодня?

Володя прошел, как был, обутый, сел на стул и схватился за голову. А я и не знала, что смерть молодой актрисы могла его так потрясти. Он был сам не свой.

– Я принесу выпить… – Я поспешила на кухню за стаканом. Крикнула из кухни: – Соня, надеюсь, вернулась?

Из спальни вышла Марина в пижаме. Заглянула ко мне, посмотрена сонным взглядом.

– Что случилось?

– Володя пришел, Таня умерла.

И тут я вдруг услышала громкий истеричный стон главрежа:

– Да какая, твою мать, Таня?! Соня!!! Моя Сонечка!!!

Из моих рук выпал стакан. Лева бросился подбирать осколки, Марина как сомнамбула принесла щетку и совок, принялась подметать. Они не остолбенели, не замерли, услышав сногсшибательную трагическую новость, а бросились прибираться. Удивительно все-таки устроен человек.

– Как умерла? Когда?

На него было больно смотреть.

– Думаю, тогда, когда мы разговаривали на кухне… Вы все были там, в квартире, когда с ней это случилось.

– Владимир… извиняюсь, не знаю отчества… – Лева поставил перед ним стакан, плеснул туда виски. – Расскажите все по порядку.

– Вы ушли, я достал гуся… Сто раз уже позвонил ей, а она не отвечает. Тогда я решил отправиться на ее поиски. Я просто не знал, что мне делать. Я понимал, что прошло не так много времени, чтобы обращаться в полицию. Просто хотел выйти, чтобы посмотреть, может, она где-нибудь на улице, расспросить, может, ее кто-то видел, ну а потом хотел зайти в магазин, что за углом, там поспрашивать. Честно говоря, я не знал, что вообще делать и где ее искать. Хотя была мысль позвонить Жоре… Но что бы я ему сказал? Ведь тебе, Марина, могло показаться, что приходил именно он, что это с ним Соня разговаривала…

– А я и не утверждала, что это был он, – всхлипнула Марина. – У меня такое чувство, будто мне все это снится! Соня… Господи…

– Марина, да подожди ты! – вырвалось у меня. – Где ты ее нашел? В больницы звонил?

– Нет… Я сейчас вам все это рассказываю, а это у меня как раз такое впечатление, будто это кошмарный сон. Потому что такого просто не может быть. Я сейчас вернусь, и ее там не будет… Может, я сошел с ума?

– Володя!

– Я вышел из квартиры и заметил, что окно в подъезде распахнуто…

Я похолодела, словно и на меня только что пахнуло морозным холодом из того самого окна. Мы же все видели это окно. Я уже догадывалась, что не так с этим окном… Больше того, я поняла и другое – если бы не козырек подъезда, мы первыми увидели бы…

– …Я подошел, чтобы закрыть его, разозлился ужасно. Наш сосед – большой любитель проветривать подъезд, он много курит… Я подошел, выглянул на улицу, сам не знаю зачем… Просто захотелось глотнуть свежего воздуха, а заодно посмотреть, может, увижу Соню, которая идет по дорожке… И увидел ее там, внизу… Но не на дороге. Я не хотел верить, что это она. На козырьке, на снегу – распластанное тело… У нее куртка такая приметная, лимонная…

– Постой… Ты хочешь сказать, что Соня выбросилась из окна?

– Думаю, что да.

– Ты ничего не предпринимал? Не смотрел?

– Да он сразу примчался сюда, я прав? – вздохнул Лева. – Не видишь, человек испугался.

– Но на ней не было твоей дубленки… – прошептала, глотая слезы, Марина. – Это на мне была… и мы подумали, что хотели убить тебя… Но, оказывается, убивают просто всех подряд. Из нашего театра. Истребляют! Сначала Галю, потом отравили Таню, затем пырнули ножом меня, а сейчас вот… я не верю, что она сама выбросилась. Володя, ты чего молчишь? Вы что, поссорились?

– Да нет же! – с жаром воскликнул он, потрясая бледными кулачками. Он, наш режиссер, который зачастую покрикивал на нас и временами казался сильным, мы даже его боялись, сейчас выглядел слабым и беспомощным. – Никто ни с кем не ссорился!

– Значит, надо искать того, кто к вам приходил, того мужчину, о котором сказала Марина. Вы же слышали его голос?

– Ну да! А до этого ей же позвонили. Может, он и позвонил. Нужно найти ее телефон…

– Нужно вызвать полицию, – решительно сказал Лева. – И «Скорую помощь». А вы уверены, Владимир, что ваша жена мертва?

– Лева! Так восьмой же этаж!!! – воскликнула я.

– Да разное случается в этой жизни… Хотя да, конечно… Вряд ли. – Он так смутился, что даже провел по лицу ладонью, словно стирая сорвавшуюся с языка нелепицу.

Как же нам всем хочется чуда! Быть может, для кого-то Левино предположение, что Соня, упав с восьмого этажа на бетонный козырек, еще жива, прозвучало бы глупо, но только не для меня. Я-то поняла, что у него вырвалось это потому, что он этого очень хотел. Да и мы тоже все хотели, чтобы Соня оставалась жива. Вот только непонятно, почему Володя, вместо того чтобы забраться на козырек, к жене, помчался сюда.

– Я не мог ничего предпринять. Я был совсем один, и мне стало страшно. Я сразу же вызвал такси и приехал к вам. Вот. – Он опустил голову. Слабый, слабый мужчина!

– Хорошо, тогда одевайся, Лара, поедем вместе, – скомандовал Лева, решив все взять в свои руки.

– Я тоже с вами поеду, – сказала Марина.

– Ну уж нет, дорогая. Тебе надо восстанавливаться, приходить в себя. Надеюсь, что завтра с тобой будет все в порядке и мы купим билеты… – Я посмотрела на нее в упор. Она отвела взгляд. Кивнула головой.

…Возвращались мы домой с Левой уже под утро. Уставшие, потрясенные гибелью молодой еще женщины. Понятное дело, нас допрашивали, задавали какие-то вопросы, попросили номер телефона Марины, которая теперь так же проходила по делу как свидетельница. В следственный комитет доставили и Жору Логинова, который только и делал, что вращал своими большими глазами, не в силах, видимо, осознать, что вообще случилось. Когда поднимаешь человека ночью, да еще и сообщаешь ему такие ужасные вещи, мозг тормозит, а эмоции захлестывают. Вот и Жора тоже выглядел больным. По его бледному лицу катились крупные слезы. Наш красавчик, любимец женщин, высокий брюнет с синими глазами…

– Чувствую, не скоро мы еще попадем в Париж.

– Да уж, ну и история… Но если докажут, что она сама это сделала, то всех нас оставят в покое. А ты-то сама что думаешь?

– Мы же видели ее, она была вполне себе довольна жизнью, адекватна, во всяком случае… Возможно, не будь этих отравлений и покушения на Марину, так и подумали бы – самоубийство. Но подождем результатов экспертизы, а там видно будет.

Нами, живыми, руководили тогда эгоистичные чувства. Соню уже невозможно было вернуть, а у нас-то жизнь продолжалась. И нам всем было стыдно за эти мысли. К тому же что мы знали об отношениях супругов? Быть может, накануне между Сазыкиным и Соней произошла крупная ссора, и Соня, когда мы с ней встретились, как раз и собиралась не в магазин за чаем, а прямиком на тот свет. Может, она уже приняла решение расстаться с жизнью! А звонок Логинова был просто случайностью.

Марина встретила нас уже одетая, в квартире пахло кофе. Значит, она не спала все это время.

– Нет, я не верю, что она сама… Думаю, это сделал тот, кто пытался и меня убить… – причитала она, разливая кофе по чашкам. – Она не могла, не могла!

8

Рано утром начались звонки, наши друзья расспрашивали меня, что произошло, все хотели услышать какие-то подробности. Я отвечала скупыми фразами – а что я сама-то знала?

Я накормила Леву завтраком, и он уехал на работу. Мы с Мариной остались одни. Говорили только про Соню, все пытались понять, что же произошло и кому понадобилось ее убить.

– Вообще-то, в подобных случаях всегда в первую очередь подозревают мужа, – сказала Марина.

– У Володи есть алиби, и мы можем его подтвердить. В сущности, и у нас, у каждого в отдельности, тоже есть алиби. Поэтому будем надеяться, что нас все же оставят в покое и позволят уехать.

Ближе к вечеру, когда мы все были на нервах и ждали решения следователя, разрешено нам вылететь или нет, приехал художник Денис.

– Не хотел говорить по телефону, но, думаю, это важно, – сказал он, стряхивая снег с капюшона своей куртки.

– Проходи!

Мы налили ему кофе, и он рассказал, что Жору Логинова задержали.

– Они с Соней были любовниками, это я точно знаю. К тому же это он звонил ей накануне смерти. У меня брат служит в полиции, он мне рассказал.

– Значит, я не ошиблась и это он приезжал. И голос принадлежал ему, – сказала Марина.

Около восьми вечера приехал Лева. Он тоже поделился информацией, которую узнал от своих знакомых со связями в следственном комитете. Оказывается, камера, установленная над козырьком подъезда, действительно сняла Жору, когда он входил в дом. Примерно в это же время и была убита Соня.

– Он сознался? – спросила Марина.

– Нет. Он признался, что они были любовниками и что он действительно позвонил ей. Они договорились встретиться возле дома, в его машине, как уже делали не один раз. Вот и вчера тоже он приехал, сначала ждал ее в машине, потом увидел, как сверху что-то упало на козырек подъезда. Но козырек высокий, ничего не видно, к тому же там навалено было много снега. Вот он и решил подняться хотя бы на второй этаж, чтобы посмотреть, что упало. Да, он видел при свете фонаря, что промелькнуло что-то желтое, но разве он мог предположить, что это его Соня? Что это ее куртка?

Если это правда, то история просто невероятная! Так подставить себя, зайдя в подъезд!

– И что?

– А дальше – вообще кошмар. Он поднялся, увидел, что это Соня. Понять, жива она или нет, он не мог, поэтому предпочел просто уехать. Он испугался. Так же, как и ваш режиссер. Его нашли в баре неподалеку от дома, и он был один.

– Но теперь ему точно не удастся доказать, что это не он столкнул ее… – сказала я, имея в виду Жору. – Вот ведь влип!

– Там вещи еще круче! При обыске в квартире Сазыкиных под ванной обнаружили пузырек с ядом. Сейчас делают экспертизу. Учитывая убийство актрисы Горной и попытку отравления Татьяны Зверевой, можно предположить, что их отравила именно ваша Соня.

– Соня? – Денис не мог скрыть своего волнения. – Да это полный бред! Зачем ей было травить Галю или Таню? Да ей подбросили этот пузырек!

– Ну, или это сделал ваш режиссер.

Марина смотрела на меня не мигая. Она словно спрашивала меня, можно ли и ей высказать свое предположение.

– Марина вот, к примеру, считает, что отравить, убить вообще хотели меня… – сказала я.

Лева, выругавшись, встал и принялся ходить по комнате.

– Ну и гадюшник там у вас! Я уже вообще ничего не понимаю! Ты что, актриса первых ролей, что тебя хотели извести? Да они на тебя молиться должны!

– Я тебе потом объясню, – тихо сказала я, боясь, что он проговорится в присутствии Дениса об обещанных мной восьми миллионах. К тому же и про завещание рассказывать при художнике я не собиралась.

– Ладно, я пойду, – сообразил Денис. – Будем ждать, что накопают следователи. Но Таню я завтра же утром отвезу к своим родителям на дачу. Там ей будет безопасно. Главное, чтобы дороги расчистили от снега…

Я проводила Дениса. Сказала Марине, что нам с Левой надо поговорить, и она ушла к себе. Конечно, я рассказала ему про завещание. Про то, что вряд ли преступник решил навредить театру, убивая актрис и жену главрежа. Что дело вовсе не в театре, а во мне.

– Да уж… Весело у вас здесь, – развел руками Лева. – Завещание – это серьезно. Теперь и я тоже, как и вы с подругой, могу предположить, что кто-то охотится именно за тобой, моя дорогая Лара. Кто-то из наследников, кто рассчитывал получить эту квартиру твоего дяди. И возможно, как ты говоришь, этот человек нанят его родной дочерью. Это логично. Хотя, с другой стороны, что ты сама знаешь о своем дяде? Может, у него помимо дочери, проживающей в Париже, имеются и другие дети, которые живут в России, быть может, даже в Москве! Ведь на самом деле – везде, где происходили преступления, поблизости была ты. В гримерке, в мастерской художника, у вашего режиссера в квартире, наконец!

– Да, я понимаю. Но зачем было убивать Соню? Человек, который, как ты говоришь, охотится за мной, уж точно знает, как я выгляжу. Я понимаю, он мог перепутать меня с Мариной, которая примерно такого же телосложения, я имею в виду худенькая, к тому же она была в моей дубленке. Но с Соней-то мы совсем не похожи, ты же сам видел. К тому же на ней была такая яркая желтая куртка!

– Ее могли убить, чтобы запутать следствие. Чтобы бросить тень на весь театр, чтобы следователи занимались вашими театральными интригами. Чтобы никому и в голову не пришло, что вся эта цепь убийств и покушений связана с тобой. Надеюсь, в полиции не знают о завещании? Ты следователю ничего не рассказывала?

Конечно нет. Да я и Леве-то не хотела ничего рассказывать. И все же рассказала. Мне, как любой женщине, захотелось защиты. Хотелось покровительства, возможности побыть слабой и почувствовать сильное мужское плечо. Этого хочет любая женщина. Вот с Ванечкой у меня все так и было. А с Игорем – в точности наоборот. Это я была ему крепким плечом и тылом.

Но чтобы раствориться в мужчине, мне надо было ему довериться. Полностью. К тому же я всерьез собиралась в Париж, а Лев любезно предложил мне помощь, готов был предоставить нам с Мариной свой дом. В нашей ситуации, когда нас в Париже явно никто не хотел видеть, было очень важно иметь надежное пристанище, где нас никто не найдет, не вычислит. Хотя бы просто в целях безопасности.

– Ты уверена, что тебе вообще нужно принимать это наследство? – спросил меня Лева. – Оно тебе нужно? Ты вроде бы ни в чем не нуждаешься… Есть ли смысл рисковать?

– Я поэтому и решила съездить, чтобы все узнать. Сам посуди, мне сообщают о том, что я наследница, мне оставили квартиру в Париже, а я, значит, такая, сижу в Москве, чай пью и не собираюсь никуда ехать… Глупо как-то, ты не находишь?

– Но тебя же предупредили и о долгах.

– А что, если я просто хочу узнать что-то о своем отце? Встретиться с людьми, которые его хорошо знали? Посетить его могилу.

– Да бога ради! Я очень даже тебя хорошо понимаю. И все бы так и было, если бы не отравления, покушения… Тебе самой-то не страшно?

– Страшно. Но что делать-то? Сидеть ровно и никуда не рыпаться?

– Созвонись с этим нотариусом Франсуа, пусть Марина твоя поговорит с ним, объяснит, что, скорее всего, ты откажешься от наследства, но просто хочешь приехать, поговорить, познакомиться со своей двоюродной сестрой… Скажите ему, что если окажется, что семья этого официанта живет трудно, то ты точно откажешься от квартиры в их пользу и даже поможешь им выплатить долги покойного…

– А что? Это мысль. Пожалуй, я так и сделаю. Значит, теперь нам нужно дождаться, пока следователь даст отмашку, разрешит покинуть пределы страны, и все – лететь?

– Ну да. Я бы предложил тебе полететь вместе, но у меня действительно много работы, очень важные дела, встречи. Мы сдаем торговый центр, я не могу не присутствовать, понимаешь?

– Так, значит, ты тоже занимаешься строительством? Как Ваня? Ты был с ним знаком?

– Пересекались, – уклончиво сказал он.

Я не стала настаивать, выпытывая, где и при каких обстоятельствах пересекались мой Ванечка и Лева. Думаю, что тогда я вела себя как страус, прячущий свою глупую голову в песок: боялась узнать о своем приятеле что-то негативное, то, что может меня расстроить, и нарочно не воспользовалась интернетом, чтобы узнать о нем больше. Сам же он выдавал информацию о себе по крупицам. Ну да, бизнесмен, занимается много чем, имеет недвижимость во Франции (хотя это еще предстояло проверить). Мне иногда кажется, что не всегда нужно знать всю правду. А вдруг она страшная? А вдруг Лева – мошенник? Преступник? Очередной альфонс, укравший у кого-то дорогую машину?

И что только не лезет в голову, которая и без того кружится от событий последних дней. Может, мне все-таки остановиться и никуда не лететь? Отправиться к следователю и рассказать о завещании? И пусть полиция копает под моих французских родственничков. Пусть разбирается. А я вообще улечу в Эмираты, где тепло и пальмы. Буду пережидать сложное время. Забуду о том, что меня пытались убить. Маринку с собой возьму, с ней веселее.

Самое грустное в этой ситуации было то, что из наших с Левой отношений исчезла романтика. Напрочь. Сомнения, страхи, неведение – все это лишало нас желания любить. Во всяком случае, так происходило со мной. И ложась рядом с Левой в постель, мне хотелось только одного – чтобы он меня просто обнял, согрел своим телом, сказал, что все будет хорошо и что он со мной, и теперь мне нечего бояться.

Я сказала Леве, что подумаю насчет завещания и поездки.

– Ты ложись, а я пойду посмотрю, как там Марина.

– Да, сходи. Хотя она наверняка уже спит.

Он не хотел отпускать меня ни на минуту. Я поцеловала его, сказала, что скоро приду в спальню, и подошла к двери, ведущей в комнату Марины. Она была приоткрыта. И то, что я услышала, заставило меня напрячься.

– …нет, она ни о чем не догадывается. Мам, да успокойся ты, все будет хорошо. Рана? Да там ничего серьезного, можешь мне поверить. Что? Говорю же, все будет хорошо! Он ведет себя просто идеально, типа, влюблен… Конечно, мне непросто видеть, как они обнимаются, а уж когда закрываются в спальне, то и вовсе выть хочется, но я понимаю – так надо. И я все вытерплю. Все, дорогая, спокойной ночи. Обнимаю тебя. Не забудь выпить лекарство.

Я отошла от двери, а потом зашаркала домашними тапочками по паркету, словно только что подошла. Постучала в дверь. Заглянула. Марина, залитая молочным светом уличного фонаря, льющимся из окна, сидела на кровати с телефоном в руках. Увидев меня, замерла, вероятно, соображая, слышала ли я ее разговор или нет.

– Как себя чувствуешь? Температуры нет? – спросила я, с трудом справляясь с волнением и желанием наброситься на Тряпкину с расспросами.

О ком она говорила матери? Кто ни о чем не догадывается? Кого она имела в виду, когда говорила, что «он ведет себя просто идеально»? И где она могла увидеть, как тот, кто ей дорог, закрывается с кем-то в спальне чуть ли не на ее глазах? Если бы поблизости оказалось зеркало, то, заглянув в него, я снова увидела бы страуса, смешного, глупого и наивного. Нет-нет, она не могла так говорить о Леве. Лева здесь вообще ни при чем! Лева ждет меня сейчас в моей спальне. Сейчас я приду к нему, он меня обнимет и, может быть, скажет, что влюблен в меня, как это он уже делал не раз. «Я влюбился в тебя, Лара…» И поцелует, затем еще и еще…

– Все в порядке. С мамой вот поговорила. Она вечно забывает выпить на ночь лекарство от давления.

Я мало что знала о ее матери. Кажется, она жила во Владимире одна, была на пенсии, но будучи портнихой, зарабатывала неплохие деньги.

– Посиди со мной, – попросила Марина жалобным тоном, похлопывая ладонью рядом с собой.

Я присела, не уверенная в том, что она не слышит, как бухает под халатом мое разбушевавшееся сердце.

– Так Соню жалко. Что теперь с Володей будет?

– Не знаю… Думаю, что первое время ему будет очень трудно. Но потом он окунется в работу, пойдут спектакли, пройдет премьера, возможно, нас пригласят на гастроли… – Я произносила это таким неуверенным тоном, что совсем не удивилась, когда услышала вопрос, который вовсе не хотела слышать:

– Так ты дашь ему денег? Не передумаешь?

– Не знаю… посмотрим.

– В смысле? – Марина даже вскочила, но затем, схватившись за больной бок и поморщившись, вернулась на место. – Ты что, передумала?

– Не то что передумала. Просто многое зависит теперь, во‐первых, от состояния Сазыкина, сможет ли он вообще приступить к работе, вернее, продолжить работу над спектаклем. А вдруг он запьет? Или утонет в депрессии? Во-вторых, мы же с тобой собираемся в Париж. Может, мне там предстоят большие расходы. Я же ничего не знаю, совсем!

– Да какие еще расходы? Билеты на самолет, проживание в гостинице, ну, на такси там, еду… Речь не идет о миллионах!

Я не знала, как сказать ей, что мне не нравится, когда кто-то считает мои деньги и влезает в мои планы. К тому же не могла я ей признаться и в том, что меня протрезвил, что называется, разговор с Левой, который посоветовал мне не торопиться расставаться с деньгами.

– Знаешь, Марина, утро вечера мудренее. Давай уже спать. Спокойной ночи.

– Заснешь тут после того, что я услышала… Ты – жестокая. Тебе совсем не жаль Володю? Сначала пообещала, а теперь в кусты? Ты же ему сегодня обещала перевести деньги!

Я, ни слова ей не сказав, вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

9

Марина вместе с актрисой нашего театра Вероникой Самсоновой поселилась на время у Володи Сазыкина. «Поживем с ним, чтобы он не спятил», – так объяснила она мне во время перевязки, которую ей делала приглашенная хирургическая медсестра. Я, глядя, как розовый шов заливают пенящейся перекисью и промокают марлевой салфеткой, почувствовала, как и у меня словно пощипывает кожа в том же месте, что и у Марины. Я заплатила медсестре, помогла Марине собраться, вызвала ей такси и отправила к Сазыкину.

Наконец-то я могла побыть дома одна. Лева был на работе, но уже пару раз звонил, спрашивая, как я.

Мне же надо было все хорошенько обдумать. Подслушанное мною той ночью не давало мне покоя. «Он ведет себя просто идеально, типа, влюблен… Конечно, мне непросто видеть, как они обнимаются, а уж когда закрываются в спальне, то и вовсе выть хочется, но я понимаю – так надо…» – не давало мне покоя. Как произнесенное ею гладко ложилось на нашу схему отношений: Лева ведет себя идеально, делает вид, что влюблен в меня, хотя на самом деле они с Мариной сговорились… У них заговор. Но о чем? Я старалась рассуждать об этом отстраненно, потому что допустить, что мой Лева, в объятиях которого я так сладко спала, на самом деле делает это через силу, играя роль влюбленного, я просто не могла! Он – крупный бизнесмен (я все-таки нырнула в интернет по его душу, успокоилась), а не актер, как та же Марина. О чем они могли бы договориться? Самое невероятное, что приходило в мою голову, – они знают гораздо больше о наследстве, вернее, о его размере, и план их заключается в том, чтобы Лева женился на мне, а потом они с Тряпкиной убили бы меня, и тогда все досталось бы им, пока еще самым моим близким людям.

Лара, да ты спятила! Вот так сказала я себе, пугаясь собственной фантазии. Но я же не сошла с ума? Я же это слышала! Нет, что-то здесь было нечисто. И это «нечисто» отравляло мою жизнь. И вот чтобы разобраться во всем, мне теперь просто необходимо было отправиться в Париж.

Новость, которую мне сообщила Марина по телефону, что Жору Логинова арестовали по подозрению в убийстве Сони, просто взорвала мой мозг. Жору невозможно было представить убийцей! Однако все улики были против него.

– Лева, но если это он убил Соню, то зачем ему было так подставляться – звонить ей по телефону, вызывать на улицу… К тому же он засветился на двух камерах, установленных на козырьке подъезда и напротив дома, на крыше табачного киоска. Разве человек, планирующий убийство, поступил бы таким образом? К тому же Соня по телефону могла предупредить его, своего тайного любовника, что дома гости – Лара с другом и Марина… И вот в этих сложных обстоятельствах решиться на убийство? Это что же такого могло между ними произойти, чтобы он решил избавиться от нее? Жора не женат, он свободный мужчина и может встречаться с кем угодно. Очередной звонок Марины, поселившейся у Сазыкина и собирающей все сплетни, которые стекались к ней отовсюду, внес немного ясности в отношения Сони с Жорой. Соня была беременна, на третьем месяце. Возможно, от Жоры. От Володи-то ей забеременеть не удавалось, хотя они прожили больше десяти лет в браке. Неужели Жора так испугался грядущих перемен в жизни, что убил свою любовницу? Но ведь все в театре знали его как милого и доброго человека. Такие, как он, любят детей и не убивают женщин. Это был вообще какой-то абсурд!

– А что, если Соню убила соперница, какая-нибудь актриса из вашего театра, которая целый день дожидалась ее где-нибудь на верхнем этаже? Она могла войти, предполагая наличие камер снаружи, переодетой в мужчину и, находясь где-нибудь этажом выше, подслушала телефонный разговор Сони с Жорой, а потом набросилась на Соню и… – Разговор происходил за ужином. Я хоть и старалась делать вид, что ни в чем не подозреваю Леву, но все равно внутри меня все дрожало.

– Окно находится между этажами, – заметил Лева. – Соня, поговорив со своим любовником, должна была пойти к лифту, все-таки восьмой этаж. Думаешь, что эта соперница набросилась на нее и потащила к окну, предварительно его открыв?

– Окно могло быть открыто… Да оно наверняка было открыто.

– Ты знаешь, кстати, вот это открытое окно и могло спровоцировать убийцу именно… Возможно, никто никого к окну не тащил. Скорее всего, убийца пригласил Соню просто для разговора. Она сама спустилась, и вот тогда-то все и произошло.

Мое подсознательное кино выдало мне такой сюжет: Лева, остававшийся на время без присмотра в квартире (Марина могла отойти в туалет или на кухню), выбегает в подъезд вслед за Соней, хватает ее за ворот куртки, тащит к окну и, подхватив ее на руки, выбрасывает в окно…

Я от ужаса поперхнулась чаем. Лева заботливо похлопал меня по спине. Чего только не придумаешь, пребывая в полном неведении, терзаясь сомнениями и к тому же находясь в эпицентре невероятных трагических событий!

Я, прокашлявшись, тряхнула головой, словно это могло помочь сбросить с себя грязноватые и опасные подозрения. Лева не может быть чудовищем. Я сердцем чувствовала, что он – мой человек. Что у него широкая душа. И что он любит меня.

Но отрава сомнений все равно проникала в самое сердце. Кульминацией моего отчаяния стала и другая картинка, возникшая в моем воображении так некстати, когда Лева обнял меня: Лева с Франсуа распивают коньяк… Уж не он ли спаивал нашего молодого нотариуса, подцепив его где-нибудь по дороге ко мне из аэропорта? Если Лева с Мариной заодно, а Тряпкина давным-давно прочла адресованное мне письмо Франсуа, которым он сообщал мне о завещании, то, может, так все и было? Может, вообще все они против меня – втроем? Фантазия моя разыгралась не на шутку. И как раз в этот момент мне позвонила Марина и сообщила, что следователь разрешил нам покинуть пределы страны – конечно, подозреваемый-то задержан!

– Так что, дорогая, – радостно щебетала она в трубку, – можешь покупать билеты хоть на завтра! А я лечу к себе, мне же нужно собраться! Как-никак в Париж летим!

– Ну ладно… – кисло отреагировала я на ее щенячий восторг по поводу предстоящей поездки. – Сейчас займусь этим.

– Да, вот что еще… Подожди минутку, сейчас дам трубку Володе…

И я услышала голос режиссера:

– Лара? Привет. Это Сазыкин.

– Да я уже поняла. Как ты, Володя? Ты держись. Сам знаешь, трудно подобрать слова, чтобы как-то поддержать человека в его трагедии. Но я искренне тебе соболезную.

– Спасибо, родная.

Это слово, «родная», полоснуло меня, как если бы он меня матерно обозвал. Что-то неестественное было в этом, непонятное. Я ему не родная. Да я ему вообще никто. Разве что мешок с деньгами.

– Ну, ладно, крепись. Если что понадобится, звони, не стесняйся… – Я хотела было отключить телефон, нарочно, как если бы не понимала, почему вдруг стала для режиссера такой родной и дорогой. Но он не позволил мне этого сделать, воскликнул фальцетом:

– Деньги не пришли… Говорю просто, чтобы ты знала. Сколько дней они будут идти?

Я почувствовала, что голова моя, как пустой сосуд, наполняется кровью. Еще немного, и она хлынет из носа, ушей, а то и из моих бесстыжих глаз. И даже не стыд испытывала я, а сильнейшее разочарование. У человека жену убили буквально два дня тому назад, он мог бы и забыть про театр, деньги, премьеру, желание выделиться среди своих коллег-режиссеров, забыть про возможность гастролей в Европе (куда он навострился, выбрав пьесу-уродину, настоящее позорище!)… Ан нет. Он, вероятно, уже миллион раз (а то и все восемь миллионов раз) открывал свой онлайн-банк, чтобы проверить не пришли ли деньги. И при каждом звуке-оповещении в телефоне вскакивал, чтобы проверить – не миллиончики ли свалились на его лысеющую голову.

– Ах да, деньги… Володя, у меня тут проблемы возникли. Извини, но я не смогу дать тебе деньги. Ни восемь миллионов, ни пять – вообще нисколько. Сейчас переведу сто тысяч – на личные расходы. Все-таки похороны и все такое…

Почему я так сделала? Хотела узнать его отношение ко мне, как к человеку. И узнала. В трубку тотчас полился площадный мат. Да такой отборный, что меня бросило в пот от стыда, но уже не за себя, а за нашего главрежа. Человек-оборотень. Он обложил меня такой жирной и вонючей руганью, которой я прежде и не слышала! Общий смысл его возмущения сводился к тому, что я – уродина ушастая (ну уж нет, это его пьеса – уродина ушастая!), что мне и роли-то давали «пойди-принеси» исключительно из-за того, что мой муж, Ванечка, время от времени спонсировал театр, подкидывал деньжат. Что я – такая-сякая, что я глумлюсь над человеком, который потерял близкого человека…

А ведь я загадала: если откажу ему, сославшись на свои проблемы, и если он, как порядочный и просто адекватный человек, поинтересуется, что со мной не так, что случилось, может, я банкрот или что-то со здоровьем серьезное, то я переведу ему деньги. Все сделаю, чтобы они оказались у него как можно скорее. Но разве его волнует чужое горе? Да ему до меня нет ровно никакого дела! Вот и получай фашист гранату.

У нас у всех сейчас очень хорошие, «громкие» телефоны. А потому все то, что вывалил на мою бедную голову Сазыкин, услышал и находящийся рядом со мной Лева. Он сидел, зажав рот ладонью, чтобы не расхохотаться, и только мотал головой в возмущении. Когда же главреж выдохся и отключился, Лева рассмеялся в полный голос.

– Не ожидал такого от тебя, был уверен, что ты, раз пообещала, выполнишь его просьбу, на от него – что он так вот искренне, зло, от души отреагирует. Да он просто ненавидит тебя!

– Вот это я и хотела проверить.

Мой телефон снова ожил – на этот раз звонила Марина.

– Я на улице, стою вот здесь, жду такси и хочу тебя спросить: ты что, реально отказала Сазыкину? Он там рвет и мечет! Матерится так, что хоть всех святых выноси!

– Да, отказала.

– А что случилось?

– Марина, это мое решение. И я не должна ни перед кем отчитываться.

– Это тебе твой Лева посоветовал? Вернее, отсоветовал помогать ближним?

– Да. Он сказал, что я ненормальная, раз собиралась подарить театру такие большие деньги.

– Так он же вроде бы в долг брал, ему кто-то там что-то обещал…

– Нет, Марина, он не вернул бы мне эти деньги. Никогда. И никто ему ничего не обещал – он солгал мне. И я, собираясь дать ему деньги, была готова к тому, что мне их никто не вернет. Но вряд ли я, получив от него отказ в самой заключительной стадии наших финансовых отношений, принялась бы поливать его такой отборной руганью, как это сделал он сейчас. Он – наш великий режиссер… У меня бы так не получилось. Вот как-то так.

– Ну и правильно! – неожиданно поддержала меня Марина. – Больше пока ничего не скажу… (Она хохотнула.) А то кое-кто сейчас рядом с тобой греет уши.

«Грубо, Марина. Очень грубо». Так подумала я, глядя на усмехающегося Леву, который действительно невольно стал свидетелем нашего телефонного разговора.

В последнее время с людьми стало происходить что-то странное. Или же это я начала прозревать. С большим опозданием. Возможно, я была слепа и многого не видела потому, что напрочь забыла, что такое быть бедной, думать о деньгах, о долгах. Мне же на самом деле деньги достались легко, просто упали на голову после смерти Ванечки. И я с помощью этих моих денег пыталась избавиться от одиночества. От тоски. Выдумала себе, что театр – моя семья. Да когда она была моей семьей?! Я там почти и не играла. И знала, что мне там радуются потому, что я – человек-праздник. Но как же я могла не понять, не прочувствовать, что весь театр, практически все, кого я знала и кто улыбался мне, жестко завидовали мне. Просто смертельно! Может быть, даже ненавидели меня! Да, конечно же, завидовали и ненавидели. А я, наивная, мчалась туда при каждом приступе тоски, когда некуда было податься, когда надо было выговориться или просто с кем-нибудь выпить. Игорь ушел – и я в слезах и соплях, как говорится, снова помчалась туда, в гримерку.

Гримерка – она всегда казалась мне каким-то теплым и пахнущим духами и пудрой пристанищем, женским мирком, где все друг друга понимают и поддерживают. Где можно переждать бурю, согреться душой с подружками.

Я вдруг вспомнила Соню. В тот вечер, когда мы все собрались в мастерской художника, она подошла ко мне в своем голубом комбинезоне, я еще удивилась странному ее наряду, и спросила меня: «Скажи, ты не хотела бы вернуться в театр?» Затем наплела, что якобы слышала, как Сазыкин разговаривал с кем-то обо мне по телефону, что-то там про роль девочки-подростка с трудной судьбой. Интересно, и когда же он собирался поставить пьесу о подростке? Да в нашем театре никогда в жизни не поставили бы спектакль на подобную тему. Любовь, отношения мужчины и женщины, фантасмагория, замешанная на шизофреническом бреду, эротика, граничащая с порнографией, а еще – жесткая критика всего, что происходит вокруг… Вот наш репертуар! Ни тебе классики, ни нормальных декораций или костюмов – чем страннее, скандальнее, тем, по мнению нашего режиссера, лучше и выигрышнее. Кажется, он намеревался перевести какую-то чуть ли не запрещенную пьесу про концлагерь… Или же это были только сплетни. Не знаю.

– Я не понимаю, что вообще вокруг происходит! – воскликнула я, усаживаясь к Леве на колени и обнимая его.

Это был приступ самого настоящего страха, и я, еще недавно относившаяся к Леве с недоверием, теперь прижималась к нему, пытаясь найти утешение и покой. Кто бы знал, какие противоречивые чувства я тогда испытывала – буквально ко всем! Мне казалось, что я иду по минному полю, не зная, где в очередной раз подорвусь, на каком человеке? Буквально за несколько дней весь мой мир, в котором я еще недавно чувствовала себя более или менее комфортно, населился людьми-оборотнями. Сазыкин, которого я считала талантливым и порядочным человеком, показал всю свою трухлявую сущность, оказался гнилым внутри – думаю, его сделало таким предательство Олега Смирнова, который увел за собой почти всю труппу и без того маленького театра. Соня погибла от руки любовника Жоры Логинова. А я-то всегда считала их с Володей образцовой парой! К тому же это в их квартире обнаружили яд!!! Какой на этот раз оригинальнейший спектакль с горой по-настоящему отравленных актеров придумал воспаленный мозг Сазыкина?

Жора – тот, может быть, вообще убийца. Такой милый, порядочный, любезный, обаятельный… Вот так взял и выбросил беременную женщину в окно. Марина? О ком она говорила по телефону со своей матерью? Кого имела в виду? А где ее воздыхатель, который подарил ей шубу? Шуба-то дорогая, настоящая! Значит, и мужчина был тоже настоящий. Вот только куда он подевался? Ни в больницу не приехал, когда ей зашивали бок после ранения, ни после не навестил. Откупился шубой и исчез? Хотя такое тоже возможно.

– Ты не переживай. Поезжай к своим родственникам в Париж, я тебе сейчас скину адрес в Шатийоне, где вы с Мариной сможете пожить, пока не уладите все свои дела. А когда я освобожусь немного, смогу прилететь, помочь, поддержать… Если нужно будет посоветоваться – звони в любое время. Если я буду ну очень занят, то потом перезвоню. Это не проблема. Ты должна успокоиться, понимаешь? К тому же здесь как-то уж слишком все накалилось, ты вон какая напуганная. Поездка тебе пойдет на пользу, вот увидишь!

А что, если эта поездка и есть та самая настоящая ловушка, куда меня заманивают люди-оборотни? И я, как слепая, готова подчиняться им?

Правду говорят, что влюбленные женщины лишаются на какое-то время рассудка. И я, зная об этом, догадываясь, что и мои мозги сейчас превратились в мякину, в кисель, так что мною движет исключительно желание любить и быть любимой, вытерла из своего сознания все сомнения, касающиеся Левы, чтобы не сойти с ума. Ну не может он быть тем самым любовником Марины, на пару с которым подруга замыслила истребить меня или оставить нищей. Ведь даже если меня пристрелят или отравят, что проку от моей смерти Марине? Она-то точно не наследница. Да и про Леву я все узнала, он крутой бизнесмен, богатый человек и вряд ли является моим родственником, и уж тем более наследником. К тому же я познакомилась с ним случайно! Так, во всяком случае, мне хотелось думать.

Мои деньги благополучно охранялись самыми крупными банками Европы. Помимо недвижимости, имелись и реальные тайники с драгоценностями – об этом тоже позаботился Ванечка. Нет-нет, все будет хорошо, ничего страшного со мной в Париже не случится. Я свободна и богата, а потому поездку за наследством нужно воспринимать как развлечение.

Утром Лева отвез нас в аэропорт, и обедали мы с чудесно выздоровевшей Мариной уже в Париже, в квартале Марэ, в ресторане «Жаренте». Ели тушеного зайца, запивая его красным вином. Ресторан нам посоветовал таксист, которого Марина попросила отвезти нас из аэропорта Орли в центр Парижа, в хороший ресторан, где вкусно и недорого кормят.

10

Несмотря на декабрь, в Париже было тепло, плюс десять. Конечно, влажно, моросил дождь, мрачновато, но все равно красиво. Вот только на этот раз мне предстояло не просто любоваться красотой парижских улочек, а пытаться найти вполне конкретную улицу и дом, где находилась квартирка моего дяди, которая, возможно, скоро станет моей. Мы с Мариной довольно долго, петляя и разглядывая с восхищением старинные здания, соборы и садики, добирались от квартала Марэ, с улицы Жарант, где обедали, до Латинского квартала на улицу Муфтар.

Улица Муфтар оказалась узкой, вымощенной булыжником, по обе ее стороны возвышались выкрашенные в сероватый или кремовый цвета довольно высокие, в пять-шесть этажей, дома с голубоватыми остроконечными крышами, где наверняка находились уютные мансарды. Номер дома не скажу, поскольку теперь, когда прошло время и все так изменилось в моей жизни, это неважно, тем более никто не должен знать точного адреса квартиры, где все это произошло… Тогда же нами, точнее, мною, двигали два желания: покинуть поскорее Москву, где мне как-то страшно было оставаться, и прикоснуться к французскому прошлому моего отца.

Однако сказать, что я перестала оглядываться или волноваться, шагая по Парижу, я не могу. Не то чтобы я боялась конкретного нападения или выстрела, глупости! Но тревога какая-то все равно оставалась.

Марина по телефону договорилась встретиться с Франсуа возле арки, ведущей во двор дома. Пока мы дожидались, обнаружили за углом рынок, небольшой, но такой яркий, живописный, уютный. Купили зачем-то две кисти черного винограда, скорее всего, просто пленились его красотой, потому что мы точно не были голодны.

Франсуа на своей земле выглядел более уверенным и здоровым. Хилым и больным он показался нам в Москве, где он хворал с похмелья. Здесь же, вернувшись в свой мир и восстановившись физически, он смотрелся вполне себе ничего. Румянец во всю щеку, улыбка.

Он бросился ко мне, обнял меня, как хорошую знакомую, собирался поцеловать, но я увернулась от его поцелуев, и тогда Франсуа, смущаясь, покраснел еще больше. Марина же сама обняла его и весело расцеловала в обе щеки.

– Что же вы не предупредили о своем приезде, я бы встретил вас в аэропорту! – перевела мне Марина.

Странный человек этот молодой нотариус. Наверное, мы знали, что делаем. Значит, не хотели, чтобы нас здесь ждали.

– Вы взяли с собой ключи от квартиры? – спросила его Марина.

И тут выяснилось, что ключей у Франсуа нет. Ого. Странно все это.

– И где же ключи? – Я посмотрела на него строго.

– Один комплект остался у моего патрона, но он сейчас за городом, далеко отсюда. У него дочка вчера родила двойню, вот он и бросил все свои дела, укатил… – Он поджал губы и вдруг, не выдержав такой длинной паузы, расхохотался и подмигнул мне: – А второй комплект у мадам Жиро, здесь, она живет в этом же доме. Ваш дядя ей доверял, оставлял не только ключи, но иногда и деньги на собачьи консервы, газ, электричество. Ведь у него осталась собака, да-да, такса, которую надо кормить, а теперь вот гулять с ней. Это мальчик. Его зовут Шери. Он еще не старый, ему примерно десять лет. Такой симпатяга! Рыжий, прямо оранжевый и, по словам мадам Жиро, очень умный. Правда, он сильно тосковал после смерти хозяина, отказывался есть, она думала даже, что он умрет, но время лечит, пес, к счастью, пришел в себя. Жизнь-то продолжается! Вы сами его сейчас увидите!

Мы с Мариной переглянулись. Надо же – собака! Моя собака! Даже не видя еще Шери, я мысленно уже забирала его с собой в Москву. Собака уж точно достанется мне, и никто из наследников, что бы ни случилось, не будет против.

Мы вошли в арку и оказались во дворе-колодце, немного мрачноватом, сыром, но все равно ухоженном, заставленном кадками со старыми разросшимися деревцами с еще зеленой листвой, какими-то широколистными растениями, каменными скамейками, хаотично расставленными вдоль внутренних стен дома, и даже с мертвым фонтаном в центре круглой, вымощенной камнем, площадки. Как только мы там оказались, вспыхнуло теплым оранжевым светом большое, почти до земли, красивое решетчатое окно с легкой занавеской, за которой появился силуэт человека, началось движение жизни…

– Нам сюда. – Франсуа указал на высокую деревянную дверь, с виду тяжелую и древнюю. Он достал ключ и отпер замок, распахнул дверь, и мы оказались на лестнице – автоматически зажегся свет, и мы увидели широкую каменную лестницу с литыми металлическими перилами, украшенными ажурным литьем.

– Он сказал, что это на втором этаже, – сказала Марина.

В подъезде на каждом этаже, как я поняла, располагалась всего одна квартира. Странно было предположить, что здесь, в этом очень старом доме, где просто не было места маленьким квартиркам (а именно такой квартиркой мог владеть скромный парижский официант), и проживал мой дядя Миша.

– Подождите меня здесь, я сейчас принесу ключи.

Франсуа зашагал по лестнице, я пожала плечами.

– Значит, от входной двери у него ключ был, а от квартиры – нет. Какой-то он странный, этот Франсуа.

Молодой человек вернулся не один, за ним шла высокая статная пожилая женщина в белом свитере и синих джинсах. Стрижка каре на светлых крашеных волосах, внимательные глаза, приветливый взгляд. А на щеках – толстый слой пудры и румян.

Увидев нас, дама заговорила, быстро, глотая слова, улыбаясь и яростно жестикулируя. Марина перевела мне, что мадам очень рада познакомиться с племянницей такого прекрасного человека, каким был ее сосед, которого она называла «Мишá», с ударением на последний слог, как водится. Понятное дело, что Марина перевела мне далеко не все, что сказала мадам Жиро. Выражая какие-то свои эмоции, связанные, возможно, с кончиной моего дяди, мадам, звеня ключами, открыла квартиру. Щелкнул выключатель, и мы увидели широкий с потертым красным ковриком коридор, заставленный какими-то коробками, сундуками, полками с книгами и просто хламом. Из коридора одна дверь вела на крохотную кухоньку, забитую хаотично развешанными полками с банками и посудой, и в спальню с широкой кроватью, старинным трехстворчатым шифоньером, креслом и письменным столом.

Мадам Жиро продолжала что-то говорить. Ее густой голос с раскатистым «р» наполнил вскоре всю квартиру.

– Она говорит, что прибралась тут, поскольку понимала – сюда приедут родственники из России. Она выстирала постельное белье, помыла посуду и полы.

И тут я увидела его – Шери. Красновато-коричневая такса лежала на желтой атласной подушке в уголке между кроватью и окном, на полу, рядом с батареей.

– Шери… – Я опустилась перед собакой, поразившей меня своими печальными глазами, и осторожно протянула руку. Пес не зарычал, чего я так боялась.

– Она говорит, – переводила мне Марина, – что это очень добрый пес, он не кусается. И что он продолжает жить здесь, в квартире хозяина, хотя она пробовала его взять к себе, но он стоял под дверью и просился обратно. Поэтому она решила его лишний раз не травмировать и оставила здесь. Она приносит ему еду и, к счастью, он не отказывается гулять с ней утром и вечером. В основном он лежит вот на этой подушке, рядом с изголовьем хозяйской кровати, но когда мерзнет, то забирается вон в тот выдвижной ящик шкафа…

– Привет, Шери, – повторила я и осторожно погладила пса. Он опустил голову, как бы разрешая мне и дальше гладить его по голове, между аккуратными оранжевыми длинными ушами.

– Ну, как тебе здесь? – спросила меня Марина, брезгливо осматривая каждый уголок действительно маленькой квартирки. – Уж не знаю, сколько задолжал твой дядя, но стоит ли овчинка выделки?

– Да не мог простой официант задолжать очень много. Куда ему было тратиться?

– Так кто-то же сказал, что он был игроком.

– Если бы он был игроком, то уж точно продал бы вот это. – Я давно заприметила написанную маслом картину, возможно, копию Ренуара. Я не очень-то разбираюсь в живописи, но если человек игрок или наркоман, то он точно продал бы все книги, которыми была просто забита квартира. Они стояли на полках, заполняли собой высокими стопками все пространство за дверью, до шифоньера, стояли повсюду. Причем книги были, как мне показалось, старые, а то и старинные.

– Он много читал, знаешь.

Марина перевела это мадам.

– Она говорит, что все ценное, что здесь есть, осталось твоему дяде от его брата, известного танцовщика Евгения Петрова.

Судя по поведению Марины, она разочаровалась в жилище моего родственника, сочла его убогим и проблемным и быстро остыла к теме наследства. К тому же ее явно начала тяготить роль переводчицы. Поэтому, полагаю, она переводила мне может десятую долю того, что весьма эмоционально выражала мадам Жиро. Но в общем и целом все встало на свои места. Квартира действительно не представляет собой ничего ценного, помимо ее расположения в Латинском квартале. Газ в квартире был отключен, и когда мадам Жиро говорила что-то про газ, то имелся в виду, видимо, маленький газовый баллон, подключенный к крохотной плитке, на которой, со слов соседки, Миша готовил себе еду или варил кофе, когда ему за неуплату отключали электричество. Оказывается, средняя месячная цена на электричество в квартире, где пользуются электроплитой, составляет около шестисот евро! Если учесть, что без учета чаевых средняя зарплата официанта в таком скромном ресторане, в каком работал дядя Миша, составляла около тысячи евро, можно понять его желание готовить себе на газовом баллоне.

В присутствии посторонних, я имею в виду Франсуа и мадам Жиро, я чувствовала себя напряженно и не могла как следует осмотреть квартиру. Если бы я, уладив все дела и обговорив дальнейший ход действий, не набралась нахальства и не попросила бы оставить нас с Мариной одних, чтобы мы в более спокойной обстановке оценили мое наследство, эти двое, наверное, остались бы здесь и на ночь, особенно мадам Жиро, которая после смерти своего соседа и приятеля наверняка чувствовала себя в его квартире чуть ли не хозяйкой.

– Ну, что скажешь? – спросила меня Марина, устраиваясь на подоконнике в кухне и доставая сигареты.

– Скажу, что ужасно рада, что они все ушли.

– По-моему, эта соседка многое недоговаривает. Она только и твердила про деньги, что Миша остался должен ей за газ и за электричество, плюс вода, вывоз мусора, еще дворнику… Кроме того, она говорила, что покупала для собаки самые дорогие консервы и гранулы, а это дополнительные расходы.

– Знаешь, я не удивлюсь, если окажется, что она перенесла все самое ценное к себе в квартиру, – предположила я, разглядывая остатки фарфоровой посуды, прежде составлявшей старинные сервизы. Все, что находилось в кухне, было либо треснуто, либо отбито. – Смотри. Вот этот расписной кувшинчик… Это же Лимож! Вот, видишь, клеймо!

– Соглашусь. А что ей мешало это сделать и при его жизни? Она могла по дешевке скупить у него все ценное. Другой вопрос – откуда у него, бедняка, лиможский фарфор? Хотя, конечно, кое-что ему могло достаться и от бывшего хозяина…

– От моего отца?

– Ну да. Это же он прежде владел этой квартирой. А вот как разбогател, купил себе более приличное жилье, переехал, а эту квартиру с барского плеча отдал брату. Лучше бы тебе твой отец что-нибудь оставил, а не этот официант.

Для меня тема отца всегда была больной, поэтому я не стала дальше развивать ее. Все в свое время, решила я, возлагая большие надежды на встречу с самыми близкими родственниками моего дяди – его бывшей женой и дочерью. Уж они точно знают что-то о моем отце. К тому же только они и назовут сумму долга Михаила. Но и здесь тоже все будет нечисто, как мне представлялось, – если сумму банковского кредита мне сообщит нотариус, патрон Франсуа, с которым нам непременно надо будет встретиться в самое ближайшее время, то долги физическим лицам – друзьям, знакомым, – а также карточные долги, если они есть, родственнички могут и преувеличить.

Я сделала фотографии квартиры и отправила их Леве. Он тотчас же перезвонил, сказал, что квартира неплохая, отличное месторасположение, к тому же дом старый, наверняка имеет свою историю, да еще высокие потолки, толстые стены… Он рассуждал так, имея в виду продажную стоимость и, уж конечно, меньше всего предполагал, что в случае если я приму наследство, то оставлю эту квартиру себе.

Я рассказала ему о Шери. Он попросил прислать фотографию таксы, но наш оранжевый мальчик куда-то запропастился, скорее всего, забился куда-нибудь под кухонный стол, решила я. Конечно, в квартире полно чужих людей, а хозяина нет.

– Как бы тут ни сложилось, Шери я возьму с собой, – сказала я Леве.

– Ты сама решай, как тебе поступить, но учти, что тогда тебе надо найти ветеринара, чтобы он подготовил твою собаку к полету, необходимо сделать какие-то прививки, привести собаку в порядок… Лара, я скучаю. Ты только улетела, а вокруг образовалась пустота. Кто бы мог подумать, что со мной может случиться такое! Мне очень, очень тебя не хватает.

Мы с Мариной решили сначала прогуляться, точнее, выгулять Шери, а потом уже на такси отправиться в пригород, где проживали родственники Миши.

Когда я зазвенела в передней поводком, Шери, которого мы до этого момента не могли найти, появился у порога, словно из воздуха. Вот теперь он был весел и вилял хвостом.

– Что ж, Шери, пойдем, покажешь нам Париж.

Марина как-то помрачнела, поскучнела.

– Что с тобой? Устала? Так могла бы остаться дома, – сказала я, запирая за собой двери.

– Да не в этом дело… Вот ты хочешь встретиться с дочерью Миши, со своей двоюродной сестрой. Как, ты думаешь, она тебя встретит? Тебя, человека, которому он завещал все свое имущество! Да тебя там растерзают! Ты не боишься?

– Я понимаю, что ты хочешь мне сказать. Но я все равно поеду. Я должна увидеть этих людей. Понять, какие отношения существовали между Мишей и его дочерью. Почему он поступил так, а не иначе. Больше тебе скажу – если я пойму, что они нуждаются…

– Да знаю я, ты уже говорила. Ты вообще всем подряд готова помочь!

– Что с тобой?

Неожиданно тучи над городом раздвинулись, показалось солнце, и все вокруг стало золотистым, ярким, теплым, сверкающим. И на душе у меня, несмотря на предостережения Марины, тоже как-то посветлело.

Мы шагали по узким улочкам, останавливаясь лишь там, где делал это Шери, который постоянно что-то обнюхивал, словно проверяя, правильной ли дорогой мы идем. Конечно, для собаки запахи – это целый мир, такой мощный источник информации! Мы же с Мариной, снова заглянув на рынок, купили на этот раз персиков. И снова из-за их красоты. На прогулку у нас ушло минут сорок. Мы вернулись, Шери ловко запрыгнул на свою мягкую подушку в спальне, лег и закрыл глаза, мол, я сплю и прошу мне не мешать.

Марина открыла свой блокнот, куда записала адрес моей двоюродной сестры в Сен-Клу, собиралась позвонить, чтобы вызвать такси.

– Так здесь же за углом стоянка! Мне еще Ванечка говорил, что в Париже дешевле и удобнее брать такси прямо со специальных стоянок.

Уж не знаю, зачем я так сказала, просто выдала то, что вспомнилось, и надо было видеть выражение лица Марины, когда она это услышала. Столько удивления и презрения было в ее взгляде!

– А что такого особенного я сказала? Зачем переплачивать, когда можно просто выйти и сесть в такси?

Не желая слышать, что ответит мне раздраженная непонятно чем Марина, я решила сменить тему.

– Ты знаешь, а я вспомнила, что мы с Ваней были в Сен-Клу. Там прекрасный парк, просто волшебный! Как-то ранней осенью, в сентябре, мы специально приехали туда, чтобы посмотреть фейерверк! Это было потрясающе! Музыка, эти светящиеся цветы и шары, рассыпающиеся на миллионы огненных брызг по ночному небу! Жалко, дворец не сохранился – это было настоящее произведение искусства! Я видела гравюры, это просто потрясающе! И сколько архитекторов, краснодеревщиков, садовников там трудилось! Сад-то остался, а вот дворец во время войны Наполеона с прусаками, кажется, загорелся… Столько веков простоял, сто раз его переделывали, множество хозяев сменил, хотя в основном, конечно, там обитали Бурбоны… Так вот, дворец сгорел, прикинь…

– Ты прости… – перебила меня Марина. – Мне вообще не до дворца… Что-то не очень хорошо себя чувствую. А еще я напряжена, постоянно боюсь чего-то.

– Если уж и боятся, то мне. Это на меня, как ты предполагаешь, могут напасть, пристрелить… – Я засмеялась. – Знаешь, здесь, в Париже, как-то совсем не думается про покушения, отравления… Какой-то бред все это! И не может это быть связано со мной. А чтобы уж окончательно тебя успокоить, мы прямо сейчас отправимся в Сен-Клу, встретимся с моими родственниками, и я прямо скажу им, что готова заплатить им за эту квартиру, чтобы только как-то наладить эти самые родственные связи. Уверена, за деньги они полюбят меня. А для меня главное – сблизиться с ними, узнать как можно больше про моего отца.

Не зная, что мне ответить, Марина покрутила пальцем у виска, давая понять, что я легкомысленная дура, которая собирается отправиться прямо в пасть дикого зверя. Вернее, в лапы того самого преступника, потенциального наследника, который специально отправился в Москву, чтобы там меня прирезать или отравить. В Москве эта версия казалась мне жизнеспособной, но здесь, в солнечном, хоть и прохладном Париже, все мои дурные мысли выветрились.

До Сен-Клу было километров пятнадцать на такси, мы всю дорогу любовались Парижем, потом мчались по шоссе, пока перед нами не раскинулся живописный город, утопающий в зелени. Таксист уверенно свернул на узкую улочку и покатил мимо садов и вилл. Возле одной такой виллы, двухэтажной, с красными ставнями и высокими окнами, увитыми виноградом, машина остановилась.

– Мы приехали, – перевела Марина слова водителя. И я улыбнулась – хоть и не знаю французский, но как-то поняла, что мы на месте.

– Уверена, что нас здесь уж точно ждут, Франсуа наверняка предупредил о нашем приезде.

Я расплатилась с водителем, мы подошли к массивным кованым воротам, я нажала на звонок. Затем еще три раза.

Судя по всему, бывшая жена моего дяди не бедствовала, что меня порадовало – такая роскошная большая вилла, сад! Быть может, поэтому ее дочери не перепала парижская квартирка? Но почему она досталась мне? Почему?

Из дома вышла невысокая кудрявая брюнетка лет сорока – в джинсах, на плечах большая красная вязаная шаль. Она улыбалась! Вот кто она? Жена или дочка Миши?

– Добрый день, мы хотели бы поговорить с Клер, – сказала я по-русски, Марина хотела было уже перевести, как мы услышали:

– Можете спокойно говорить по-русски. Это я – Клер. А вы, значит, Лара.

Она несколько секунд разглядывала меня, и улыбка не сходила с ее лица.

– Вы очень красивая. – Она говорила с легким акцентом.

Какая грубая лесть! Это я-то красивая?

– Вы преувеличиваете… – покраснела я.

– И очень похожи на своего отца! Просто его точная копия! А вы? Подруга Лары, да?

Я никак не могла понять, искренне она нам рада или просто проявляет вежливость.

– Да, меня зовут Марина, – постаралась улыбнуться ей Тряпкина. Почему постаралась? Да потому, что я-то знала, как на самом деле моя подруга относилась к этому визиту и к семье моего дяди в целом.

– Что же мы стоим на холоде? Заходите в дом!

Клер провела нас в большую гостиную, приняла у нас одежду, села напротив меня и снова принялась меня разглядывать. Я не знала, как начать разговор. Не хотелось выглядеть алчной дамочкой, которая примчалась в Париж, чтобы прибрать к рукам то, что по праву принадлежало прямой наследнице дяди – Маше.

– Кофе?

– Нет-нет, – опередила меня Марина, излишне активно отмахиваясь от предложения. При этом она успела бросить на меня косой взгляд. Ну, конечно, она боялась, что нас отравят! Не смешно ли?!

Меня же в этой гостиной, такой теплой и уютной, в компании Клер охватило странное чувство, словно я попала к себе домой. А ведь я видела эту женщину впервые в своей жизни!

– Я понимаю, вам трудно начать разговор, – вдруг сказала Клер, улыбаясь уголками губ, и такое безмятежное спокойствие исходило от этой женщины, что я позавидовала ей. В какой же гармонии с собой и со всем окружающим миром надо жить, чтобы смотреть на людей таким обезоруживающим ласковым взглядом!

– Да… – пролепетала я, чувствуя, как Марина буравит меня взглядом, еще немного, и в моей щеке появится отверстие.

– Уверена, вы удивлены, что мой бывший муж оставил все свое имущество, недвижимость, ну и долги, конечно, – вам, своей племяннице.

– Да! Ведь у вас есть дочь!

– Есть дочь. Ее зовут Мари. Ну или просто Маша, как звал ее мой муж. Не хочу, чтобы вы думали, что между нами произошел какой-то конфликт, в результате которого Миша и принял решение лишить Машу наследства. Все совсем не так. Мы с Мишей разошлись, это так, я благополучно вышла замуж за другого человека, забрала с собой дочь, разумеется… И мы прекрасно жили все эти годы. Я никогда не запрещала Маше видеться с отцом и никогда не настраивала ее против него. Когда Миша заболел и понял, что ему недолго осталось, а болел он тяжело… – Она вздохнула, посмотрела в окно, в солнечную зимнюю прозрачность, словно там промелькнула знакомая ей тень, покачала головой. – Словом, он записал на Машу почти все, чем владел: небольшой рыбный ресторан на Сене, дом в Гренобле, который сдавал…

– Постойте, но Франсуа сказал мне, что ваш муж работал официантом в каком-то маленьком ресторане или кафе, – очнулась я, убаюканная тихим мелодичным голосом Клер. – Это правда?

– Да, правда. Рыбным рестораном занимается его друг, причем до сих пор, и он приносит Маше приличный постоянный доход. Да и в Гренобле в нашем доме проживает большая семья, они снимают его уже больше десяти лет. А официантом Миша работал просто для того, чтобы быть среди людей. После развода он не смог создать вторую семью, как-то у него не ладилось с женщинами. Возможно, он был однолюбом… Он практически жил в ресторане, это буквально в квартале от той квартиры, где вы сегодня были. Домой приходил, чтобы только поспать, а утром – снова туда.

– Но почему?

– Во-первых, он так привык, во‐вторых, хозяин и шеф-повар – его лучшие друзья, в‐третьих, это был любимый ресторан вашего отца, Лара. Там даже сохранился его любимый столик, на котором до сих пор стоит табличка «Евгений Петрофф». А на стене висят на ленточках старые пуанты вашего отца.

Клер посмотрела на меня, вероятно, ожидая какой-то реакции, быть может, слез, но я, не знавшая своего отца, не могла душевно отреагировать на его имя, а потому мне хотелось только одного: получить ответ на свой вопрос: почему именно мне завещана квартира? В чем подвох? Только ли в долгах завещателя?

– Когда у Миши ничего не было, вернее, он все проиграл в казино… Кстати, по этой причине мы с ним и расстались. Так вот, когда он все потерял, в том числе и свою семью, остался ни с чем, его подобрал ваш отец. И это несмотря на то, что Женя жил тогда совершенно в другом мире, он забрался очень высоко и с Мишей практически не виделся. Возможно, вы нарисовали себе образ отца – всемирно известного танцовщика, каким был Нуриев, к примеру. Но я разочарую вас. Нет, Женя не был звездой в общепринятом смысле этого слова. Но был безусловно талантливым человеком, трудягой. Он много выступал, ездил на гастроли, это да. Но звездой он стал в определенных кругах не по этой причине. У него был влиятельный поклонник, очень богатый человек. Не думаю, вернее, не верю, что их связывало что-то большее, чем нежная дружба, поскольку ваш отец очень любил женщин. Предполагаю, что господин Мещерский, его поклонник и меценат, который ввел его в свой круг, просто коллекционировал талантливых и красивых людей, как некоторые коллекционируют драгоценный фарфор или лошадей. Этот господин был влюблен в Женю, как в танцовщика, как в красивое животное, понимайте как хотите… Но он тратил на него действительно большие деньги, и это он покупал ему дома, квартиры, бриллианты… Ваш отец, в свою очередь, раздаривал все это своим любовницам, тратил деньги на своих друзей, многим серьезно помог, в основном русским друзьям-эмигрантам, что вполне понятно. Когда же он заболел, Мещерского уже не было в живых, а потому помочь ему уже было как бы и некому… Нет, конечно, его навещали многие друзья, но реальных денег на лечение ни у кого не было.

Она сделала паузу и чуть ли не извиняющимся тоном произнесла:

– Я оплатила ему операцию, поскольку не могла смотреть, как страдает Миша…

– Вы хотите сказать, что заплатили за операцию брату своего бывшего мужа? – переспросила я, чувствуя, что еще немного, и вокруг головы этой женщины вспыхнет нимб.

– Да. У меня была такая возможность. Мой муж дал мне денег, и мы с Мишей отправились в клинику. Но операция, к сожалению, не помогла. Ваш отец, Лара, умирал от дичайшей боли… Страшно умирал. И один Бог знает, сколько морфия он получил перед тем, как уйти… – Она сделала паузу, и по образовавшейся тонкой морщинке на гладком лбу я поняла, что она мысленно сейчас была там, в больничной палате, наблюдая за тем, как страдает самый близкий человек ее бывшего мужа, к которому и она была привязана по-своему. И вот она словно очнулась, вернулась в реальность. – Так вот, эта маленькая квартира и все, что в ней находится, – подарок Жени своему непутевому брату. Ему же она досталась, как вы уже, может, поняли, от Мещерского. Кажется, это был его первый подарок Жене. Миша рассказывал, что эту квартиру, доставшуюся Мещерскому еще от его бабушки, меценат переписал на Женю буквально на следующий день после спектакля, где он впервые увидел вашего отца и был восхищен его танцем. Говорят, он пришел к нему в гримерку и увидел за ширмой кровать… Он понял, что у него нет даже своего угла. Так что ничего удивительного в том, что эту маленькую квартирку Миша завещал вам, нет.

Она грустно улыбнулась.

– Могу себе представить, о чем вы подумали. Что ваш отец был таким богатым, а все раздал чужим людям, зная, что у него есть дочь…

Вместо ответа я промолчала, глядя ей прямо в глаза. Конечно, я подумала об этом, и как не подумать, когда узнаешь такое о собственном отце! Думаю, что это моя мама совершила колоссальную ошибку, отрубив все, что связывало ее с отцом. Чувство обиды на него было настолько сильным, что затмило, как это часто и бывает, разум. Уж могла бы позволить отцу позаботиться о своем ребенке. Мало ли таких историй, когда мужчина бросает женщину, беременную или с маленьким ребенком на руках, а потом пытается что-то для них сделать, помочь, позаботиться. Хотя, если вспомнить, с каким отвращением и презрением моя мать отзывалась об отце, можно предположить, что история их расставания была какой-то совсем уж жуткой, некрасивой… Но и здесь все относительно. К примеру, женщина, заставшая своего возлюбленного с другой, бывает травмирована на всю жизнь. И для нее эта картина ассоциируется с настоящим адом.

– Вы можете назвать мне сумму долга вашего мужа? – Наконец решилась спросить я.

– Да, конечно! Сейчас принесу документ, минутку…

Она вернулась с папкой, в которой находился листок со списком долгов. Марина, просмотрев его, сказала, с трудом скрывая усмешку, причины которой мне были непонятны, что банку «Crédit Agricole» мой дядя должен приблизительно десять с половиной тысяч евро, а частным лицам – еще около пяти тысяч.

– Конечно, если бы Миша обратился ко мне за помощью, я дала бы ему эти деньги. Но уверена, что уже на следующий день он снова взял бы кредит для кого-то из своих друзей или просто выпивох из бара… Они оба, два брата, всегда тратили деньги необдуманно, жили одним днем, как птицы… Много отдавая, много и получали. Думаю, им просто везло. Жене – с этим безнадежно в него влюбленным миллионером Мещерским, а Мише – со мной.

И тут она расхохоталась!

– Ну что, может, все-таки кофе?

– Да, – вздохнула я. Так уже хотелось поскорее запить эту историю сладким кофе. К тому же теперь, когда мне стало все ясно и я с легкостью готова была принять наследство, от моего напряжения не осталось и следа.

– А я не буду кофе. – Марина бросала на меня колючие взгляды, просто стреляла в меня, кивала головой в сторону двери, намекая, что нам пора уходить.

– Вам с молоком? – донеслось из кухни.

– Да! – ответила я, смешно морща нос, глядя на Марину и всем своим видом показывая, что мне здесь хорошо, комфортно и никуда я пока еще не собираюсь уходить. Все-таки я находилась в доме своих пусть и дальних, но родственников. Хотя, если разобраться, не таких уж и дальних – в доме двоюродной сестры!

– Ты дура, что ли?! – шипела, косясь на дверь, Марина и постукивала ноготком указательного пальчика по своему виску. – Валим отсюда! Ты что, на самом деле думаешь, что все это правда? И эта байка про твоего богатенького папочку, у которого была куча денег и какой-то там меценат? И что он подарил эту квартиру своему брату? И что они всем помогали? Ну просто семейка придурков, добренькие такие, тьфу!!!

– Ого… Что это тебя так расквадратило? Полегче на поворотах, когда говоришь о моем отце… Какой бы он ни был, – попробовала было обидеться я. – И что это на тебя вообще нашло? Разве ты не видишь, какая она милая?

– Да она все врет! Абсолютно все! А ты и уши развесила! Веришь, что она оплатила операцию твоему отцу! Да она так нарочно сказала, чтобы расположить тебя к себе, чтобы ты расслабилась.

– А смысл?

– Могу предположить, что этот кредит на десять тысяч евро твой дядя взял для них с доченькой, к примеру, и все эти люди, которым он задолжал, свои!.. Как можно вот так взять и поверить на слово?

– Но я же могу просто встретиться с этими людьми и спросить у них, должны они что-то или нет.

– Господи, ну какая же ты наивная!!! Да все это – одна шайка-лейка. Друзья-приятели этой Клер. Все подстроено. И никаких реальных долгов нет.

– Но все же отражено и в нотариальных документах!

– Значит, и нотариус в доле. Ты думаешь, они не навели справок о тебе? Не узнали, что у тебя хренова туча бабок?! Да они ощиплют тебя, как гуся. Вернее, как гусыню!

– Раньше ты говорила, что они вообще хотят меня убить…

– Вот. Не получилось и решили навесить на тебя долги.

Она замолкла – в гостиную, торжественно держа в руках поднос, вошла Клер.

– Печенье, шоколад. Угощайтесь.

Я поймала себя на том, что общество Марины тяготит меня. Что она мешает мне насладиться моим пребыванием в этом гостеприимном доме.

Мы только расположились вокруг стола, Клер, конечно же, принесла кофе и для Марины, как моя невозможная Тряпкина вдруг воскликнула, переключая внимание хозяйки на окно:

– Ой, кто это там?

Клер даже привстала, чтобы рассмотреть, и тут вдруг Марина на моих глазах поменяла наши с ней чашки местами. И сразу же сделала один маленький глоток кофе из чашки, предназначенной для меня. Она была так одержима идеей доказать мне вероломность моих французских родственников, что прямо на глазах разыграла настоящий спектакль! Отпив кофе, она вдруг схватилась за горло, вытаращила глаза и повалилась на пол…

11

Клер с бледным, как бумага, лицом и выражением ужаса и боли в глазах стояла, прислонившись к белой стене больничного коридора.

– Лара, – уже в который раз она обращалась ко мне, глотая слезы, – я не собиралась никого травить! Что это за фантазия такая?

– Но она выпила кофе из моей чашки… – повторяла я, уже и не зная, как мне относиться к этой еще не так давно милой и приятной женщине. – Она на моих глазах переставила чашки, понимаете? Она с самого начала пыталась предупредить меня о том, что здесь, в Париже, мне будут не рады. И что эта история с наследством – опасная. Что мне не стоит принимать его. Что надо отказаться от него. И что долги – выдуманные. Что все фальшивое, что во всем надо разбираться… А мне всего-то и хотелось прикоснуться немного к семье моего отца, понимаете? Узнать о нем как можно больше. Вот скажите, вы что-нибудь знали обо мне, собирали информацию?

– Безусловно. Считаю, это правильно. – Она и не думала отпираться. – Я же должна была встретить вас в своем доме, поэтому мне было небезразлично, кого впускать не только в дом, но и в семью… Люди все разные. И если бы вы, к примеру, были из неблагополучной семьи, из семьи алкоголички-матери, вы уж простите, что я так вот прямо, просто чтобы вы поняли меня… Так вот, если бы все обстояло именно так, как я сказала, то вы никогда не попали бы в мой дом. И мы в лучшем случае встретились бы на нейтральной территории. Да хоть у нотариуса.

– Да, думаю, я поступила бы так же, – призналась я.

А почему бы ей и не предположить мою «алкогольную» генетику, когда мой отец, да и брат его тоже, как я поняла, точно не были трезвенниками. И кто знает, что мой отец мог наговорить про мою маму? Хотя… Ух, как не хотелось верить, что некогда любившие друг друга люди способны на предательство и подлость. Нет-нет, мой отец, хоть я о нем ничего толком и не знаю, не мог так поступить – выдумать порочащую мою мать историю с целью выставить себя в более выгодном свете. Мол, бросил ее, потому что…

– Клер, скажите, мой отец, он рассказывал что-нибудь о моей матери?

Мы разговаривали шепотом, зная, что за дверями моей подруге промывают желудок.

– Да, конечно! Он показывал фотографии. Он очень любил вашу маму. Говорил, что она необыкновенная, красивая и очень добрая. Что у нее чудесные волосы, вот как у вас…

– Но если она такая прекрасная, как он говорил, тогда почему же он бросил ее? Нас?

– Он предложил вашей маме поехать с ним, уехать из России. Она же назвала его предателем, сказала, что любит свою страну… Вот такая, можно сказать, любовно-политическая история, – покачала головой Клер.

Да, все это на самом деле было похоже на мою маму. Она была категорична во многих вопросах, и даже если потом понимала, что была не права, все равно уже не могла повернуть вспять и согласиться с противоположным мнением, поменять свое. Да-да, просто надо было знать мою маму!

– Знаете что? – задумчиво произнесла Клер. – Могу предположить, что ваша мама просто поверила всем этим статьям в русских изданиях, где писали, что между вашим отцом и Мещерским отношения, понимаете? Думаю, именно это и отвратило вашу маму от Жени. Она женщина, и ей было бы неприятно и больно узнать, что мужчина, которого она любила и от которого родила ребенка, предпочел ей мужчину.

– Может быть… Но она не простила отца. Хотя, если разобраться, ведь он оставил нам с мамой квартиру и находил способы, как передать деньги… Если бы он позвал маму…

– Так он звал! Он писал ей и звонил, я сама была свидетельницей их разговора! Он говорил, что сделает для нее все, чтобы вы ни в чем не нуждались. Что и квартира есть, и деньги…

– А она мне не рассказывала…

– Лара, не знаю, говорить вам или нет, но, похоже, у вашей мамы были отношения с каким-то близким другом Миши, он родом из Питера… Не помню, как его звали.

Я вспыхнула, словно мне стало стыдно за мою мать. Ну да, в нашем доме часто бывал дядя Леша, художник, друг моего отца, и он действительно родом из Питера. И это он был рядом с нами все те годы, что я росла. Потом они с мамой переехали в Питер, правда, мама часто приезжала ко мне, и мне всегда казалось, что она испытывает чувство вины передо мной за то, что бросила меня, в сущности, уже совершеннолетнюю девушку, одну в Москве. Она задаривала меня подарками, хотя самым главным подарком была, конечно же, та свобода, которую мне предоставили так вовремя, когда так хочется любви, когда всех моих ровесников ограничивают во всем. Кто знает, если бы не эта свобода, может, и не встретила бы я своего Ванечку, не пригласила его к себе на рюмку чая… Хотя, с другой стороны, если бы на месте Вани (умницы, с которым даже разговаривать было одно удовольствие!) оказался какой-нибудь балбес, который после «чая» просто исчез бы из моей жизни, оставив меня беременной? Может, это Ваня был бесплодным, а какой-нибудь бездельник… Ох, и что только лезет мне в голову?!

– Да, – не сразу отозвалась я. – Мама действительно все эти годы жила с Алексеем Борисовым, возможно, мы говорим об одном и том же человеке. Он много занимался мной, маме было с ним хорошо, она чувствовала себя защищенной. Может, поэтому и не решилась променять всю эту защищенность и стабильность на полную неизвестность в Париже с человеком, которому не доверяла… А теперь они с Борисовым живут в Италии.

У меня зазвонил телефон. Лева! Он справлялся, все ли у нас в порядке. Мне так приятно было услышать его голос! По сути, это был голос Ванечки. И обладатель этого голоса заботился обо мне так же, как и раньше. Господи, снова в голове эта каша из воспоминаний и страхов! А что, если Ваня, его душа, переместилась в тело Левы?

Я успокоила Леву, сказав ему, что у нас все в полном порядке, вечером я ему сама перезвоню и все расскажу в подробностях, потому что я сейчас в магазине.

– …покупаю кофе.

Да, я покупаю кофе, так я сказала ему, глядя широко раскрытыми глазами на Клер, снова впавшую в уныние при мысли о том, что ее подозревают в отравлении. Я видела, как слезы катятся по ее бледным щекам.

– Это мой друг, – не могла не объяснить я, поскольку Клер была невольным свидетелем моего вранья. – Не могла же я сказать ему, что случилось с Мариной… Он бы сразу же вылетел сюда!

– Но я действительно ничего не подливала! Не подмешивала! Если нужно, сделайте экспертизу! – В отчаянии Клер заломила руки.

И вот тогда, чтобы она поняла, что наши с Мариной подозрения не беспочвенны, я рассказала ей о серии отравлений в Москве и смерти жены режиссера.

– А еще напали на Марину. Да-да, вот на эту самую Марину, когда она вышла из дома в моей дубленке! Ее вообще пырнули ножом! Вы сами как бы поступили, когда вокруг вас такое происходит? А тут еще возникла тема с наследством в Париже, появился нотариус… Все указывало на то, что меня хотят убрать. Как в классическом детективе.

– Но если в классическом, значит, надо искать других наследников, – вполне серьезно предположила Клер. – Уж я-то точно не нанимала киллеров, мне это ни к чему. Вы можете нанять юриста здесь, в Париже, чтобы узнать, чем владеет наша семья. Все, что я рассказала вам о своей семье, о дочери, – все правда. Да, возможно, я совершила ошибку, не покрыв долги Миши при его жизни, вернее, перед его смертью, когда понимала, что его дни сочтены. Но когда он пригласил в больницу нотариуса и распорядился квартирой в вашу пользу, я подумала, раз квартиру он завещает своей племяннице, так почему бы ей и не унаследовать и долги своего дяди?

– Да все вы сделали правильно. Думаю, что и я поступила бы точно так же.

– Не буду с вами спорить, но мне кажется, что вы сейчас лукавите…

Из кабинета вышел доктор в длинном халате бирюзового цвета. Они с Клер были знакомы. Это и неудивительно, ведь, когда Марине стало плохо и она корчилась на полу в ее доме, Клер не вызвала «Скорую», мы сами уложили Марину в машину и привезли ее в эту клинику.

Доктор, высокий худой мужчина в очках без оправы, с нежным и каким-то очень чистым, как у ребенка, лицом, сказал что-то, обращаясь к Клер.

– Он сказал, что в желудке вашей подруги обнаружили таблетки рвотного средства – апоморфина, – перевела Клер.

– Да? И зачем же она его приняла?

– Не знаю… – Клер развела руками. – Не знаю.

После ухода доктора она, краснея, предположила:

– Возможно, она настолько боялась быть отравленной, что заранее приняла эти таблетки… И вообще это не отравление, это психосоматика, понимаете? Самовнушение.

Мне начинало казаться, что Клер меня околдовывает, гипнотизирует, говоря то, что мне хотелось бы услышать. Да, я не хотела слышать и знать, что меня хотят отравить, убить или прирезать. Я не хотела, чтобы Марина постоянно держала меня в напряжении, напоминая о приближающейся смерти. Я не хотела, чтобы мне мешали наслаждаться моим пребыванием в Париже. Мне не хотелось, чтобы кто-то мешал мне прочувствовать атмосферу жизни моего отца и его брата. А эту атмосферу, эту энергетику я могла ощутить, лишь находясь в квартире моего отца. Да-да, уж теперь-то я точно знала, что эта квартира принадлежит мне по праву, ведь когда-то ее подарил дяде мой отец!

– Клер, мне очень жаль, что наше знакомство происходит при таких обстоятельствах, честно!

– Да ничего… Вас можно понять. Думаете, я бы не запаниковала, если бы на меня обрушился шквал всех этих отравлений, убийств…

Я нахмурилась.

– Я имею в виду убийство жены вашего режиссера, Сони, кажется. Ведь ясно же, что ее кто-то столкнул в окно… Выбросил, как ненужную вещь. И уж это, сами понимаете, никак не могло быть связано с вами. Или я что-то не понимаю? Она-то не была одета в вашу одежду, ее не могли спутать с вами.

– Ну да. Это и утешает. Хотя все равно все это очень странно.

Мы с Клер решили, что, поскольку Марина должна еще некоторое время пробыть в клинике, нам нет никакого смысла дожидаться под дверями ее палаты и я могла бы вернуться в Париж.

– Я отвезу вас, Лара.

– Да, буду вам благодарна. Признаюсь, без Марины я буду теперь чувствовать себя здесь в абсолютной растерянности – я же совсем не знаю языка! Даже таксисту не смогла бы назвать адрес…

– Смогли бы, – улыбнулась Клер. – Но на всякий случай лучше было бы записать адрес на листочке, чтобы показывать его таксистам.

– Да, вы правы. Пожалуй, я так и сделаю.

Я заторопилась «домой». Да, я почему-то стала воспринимать квартиру моего дяди как свою. Почему бы и нет? Ведь мне ничего не мешало вступить в права наследования, расплатившись с долгами дяди и оформив все надлежащим образом. Но главное – Клер с дочерью, слава богу, не претендовали на эту квартиру, и я, возвращаясь в Париж, чувствовала себя более уверенно и спокойно. Даже то, что произошло с Тряпкиной в доме Клер, я тоже начала воспринимать как проявление ее беспокойства и страха быть отравленной вместо меня.

– Там Шери, наверное, проголодался… Хотя я оставила ему довольно много еды и воды, – рассуждала я в машине.

– Шери… Знаете что? Если он вам не нужен, мешает, то мы бы взяли его к себе. Собственно говоря, мы так и планировали. Просто соседка Миши после его смерти сразу забрала собаку к себе, и мы толком не договорились, что с ним делать дальше. Но мы бы его не оставили, это точно. Ах да, вспомнила, почему мы сразу не взяли его к себе. Шери после смерти хозяина затосковал, и когда мадам Жиро забрала его к себе, он сидел под дверями и просился обратно в квартиру. Она его впустила, он занял свое место в комнате, рядом с кроватью, устроился там и как будто бы успокоился. Или просто ему там было лучше, привычнее. Конечно, иногда ему приходилось покидать квартиру, мадам Жиро гуляла с ним… Думаю, Миша приплачивал ей за то, что она гуляла с собакой и при его жизни, поскольку его часто не бывало дома.

Мы катили по шоссе в Париж, и я с тоской вспоминала наши французские прогулки с Ванечкой, как же нам было тогда хорошо! У меня ничего, кроме ошеломляющей радости, тогда в душе не было. Никаких забот, хлопот и уж тем более страхов! Я вообще жила с Ваней как в раю. Как же жаль, что его больше нет и никогда не будет! Только его голос остался со мной – им теперь говорил со мной Лева. Вот интересно, если бы не «Ванин» голос, какой-то особенный мягкий тембр, позволила бы я себе это знакомство, близость? И как это так случилось, что я, буквально несколько дней тому назад познакомившись с Левой, уже воспринимала его как своего друга, видела в нем надежного человека? Разве я не слышала, как Марина разговаривала с матерью, произнося очень странные слова? «…Он ведет себя просто идеально, типа, влюблен… Конечно, мне непросто видеть, как они обнимаются, а уж когда закрываются в спальне, то и вовсе выть хочется, но я понимаю – так надо…» О ком она говорила? Эта схема просто идеально вписывалась в тот сюжет, который разворачивался в моей квартире, где нас было как раз трое, и это мы с Левой запирались в спальне… Хотя у Марины же был любовник…

Я могла бы проверить телефон Марины, заглянуть в него, чтобы понять, общаются ли они с Левой, но я не решилась это сделать. Если бы я обнаружила там роковые звонки или сообщения, весь мой мир обрушился бы. Получилось бы, что все вокруг только и делают, что предают и обманывают меня. К тому же, размышляла я, если бы между Мариной и Левой существовал какой-нибудь сговор, они понимали бы, что мне ничего не стоит заглянуть в тряпкинский телефон, а потому вряд ли стали бы так светиться, для связи Лева мог бы пользоваться другим номером, о котором мне ничего не известно.

Вот с таким тяжелым психологическим грузом подозрений я жила в то время. И это притом, что Марина считалась моей самой близкой подругой, а Лева вообще стал моим любовником и другом. И я им как бы доверяла, находилась рядом с ними, растворялась в них, делилась с ними всем, что со мной происходило и что я чувствовала, но, с другой стороны, всегда подозревала. Вот такие противоречивые чувства жили во мне, причиняя боль. Думаю, в то время меня спасал врожденный оптимизм, то, что называют «позитивом», хотя я не люблю это слово, я назвала бы это природной радостью жизни. Я всегда гнала прочь от себя дурные мысли и вообще старалась находить вокруг себя светлое, приятное, то, ради чего мы все, «человеки», и родились! Конечно, не обходилось без того, чтобы и эта моя внутренняя программа давала сбои. И тогда даже мне, оптимистке, было просто невыносимо, казалось, что я растеряла все свои душевные и физические силы. Так случилось, к примеру, когда умер мой Ванечка. Я считала его смерть величайшей несправедливостью. И когда говорила кому-нибудь об этом, то слышала в ответ одно и то же: где ты, Лара, вообще видела эту самую справедливость в жизни? Где-то, значит, видела. Чувствовала. А еще знала, что практически все мое окружение считает несправедливым то счастье, которое я обрела, когда повстречала Ванечку. То есть я – просто олицетворение той самой несправедливости, что раздражает даже мой ближний круг, не говоря уже об остальных. Должно быть, подсознательно я желала убедить всех в обратном, и именно потому довольно щедро делилась с окружающими теми благами, какие имела сама. Я хотела хоть немного уравновесить порции счастья, которые в непомерном объеме достались почему-то только мне. Разве что Ванечкой никогда и ни с кем не поделилась бы. Загрызла бы того, кто посмел бы у меня его похитить. Я такая.

…Шери встретил нас с Клер веселым повиливанием хвоста – он был как будто бы рад, что теперь не один. Я подсыпала ему корма, налила свежей воды, и он, пообедав, не спеша, с видом хозяина, отправился на свое место, коим была продавленная подушка, находящаяся возле кровати, у ее изголовья.

Клер тем временем осмотрелась. Покачала головой.

– А она тут похозяйничала, причем явно.

Я поняла, о ком идет речь.

– Много прибрала?

– Здесь было много старинных фарфоровых статуэток, они стояли на книжной полке, остались от прежних жильцов, кажется, здесь жила бабушка или прабабушка того самого Мещерского. Была старинная посуда, какие-то медные кастрюльки, фаянсовые кувшины для воды, много разных мелочей прошлого века… Или даже позапрошлого, ведь это очень старый дом… Мари, моя дочь, хотела забрать все эти вещи, но потом, когда огласили завещание, решила, что справедливо будет, если они достанутся вам. И вот, пожалуйста, ничего не осталось! Не кухня, а помойка – какие-то дешевые миски, кастрюли, тарелки… Хоть бы прибралась эта мадам!

– Думаю, она решила, что имеет право на все это, раз присматривает за собакой, – предположила я.

– Да вы знаете, сколько могут стоить эти статуэтки? Тысячи евро! Это же севрский фарфор! Здесь еще, вот тут, на холодильнике, стояла старая, запыленная такая голубая супница, просто роскошная! Уверена, эта старая кошелка выставила ее уже в интернете на продажу! И продаст по дешевке! Она же в этом ничего не смыслит!

– Так давайте я все это у нее выкуплю!

– Да я и сама бы это выкупила, но если я обращусь к ней с этим предложением, то она должна будет признаться в краже! А это, знаете ли, чревато…

– А мы поступим по-другому! Я-то вроде бы ничего об этом не знаю, а потому зайду к ней, просто по-соседски, увижу что-нибудь из того, что она могла бы украсть ли, забрать… И предложу купить, дам ей хорошую цену.

– А вот это уже отличная мысль!

– Поверьте, я смогу это сделать, а потом подарю что-нибудь из этих сокровищ вашей дочери – Мари.

Клер улыбнулась. Мне даже показалось, что глаза ее повлажнели. В эту минуту я почувствовала к ней почти родственные чувства.

Мы договорились с ней о том, что завтра после обеда она заедет за мной сюда же, на улицу Муфтар, и мы отправимся в нотариальную контору, где нам объяснят всю процедуру вступления в наследство, после чего поедем в Сен-Клу, где Клер угостит нас ужином и познакомит и с мужем, и с дочкой. Вот такой был план.

Мы с Клер тепло попрощались и даже обнялись на пороге.

– До завтра! И не забудьте записать адрес на листочке, мало ли… – напомнила она мне.

Я вернулась к Шери. Уселась на кровать и похлопала ладонью по своим коленям, приглашая пса подойти ко мне поближе. Шери нехотя поднялся со своей подушки, подошел ко мне, и, встав на задние лапы, передние положил мне на колени, а сверху поместил свою теплую оранжевую голову. Я погладила его за шелковистыми ушами.

– Как поживаешь, дружище?

Он задрал голову, скосил на меня блестящий, цвета темного шоколада, глаз и снова зарылся носом в мои колени.

– Гулять пойдем?

При слове «гулять» пес вскочил и прямо-таки заплясал у моих ног, словно знал эту команду, это русское слово. Кто знает, может, Миша разговаривал с ним по-русски?

– Сейчас найду твой поводок!

Уж не знаю почему, но без Марины мне действительно было как-то непривычно и волнительно покидать квартиру. Словно за стенами дома поджидал совершенно чужой мне мир, где меня никто не поймет. А что, если я, к примеру, заблужусь?

Да-да, надо непременно запастись запиской с адресом. Что я и сделала, сунув листок в кармашек своей куртки.

Мы с Шери вышли из квартиры, я заперла ее, мы спустились вниз, миновали дворик и вышли на улицу Муфтар.

Ну почему так пасмурно? Куда подевалось солнце? Небо над Парижем чернело прямо на глазах. И без того настроение было скверным, какая-то тревога мешала сосредоточиться на том, что я, между прочим, шагаю по улицам одного из самых красивых городов мира. Серые стены домов, вместо того чтобы позволить мне любоваться ими, старинной архитектурой, наоборот, словно сдавливали меня, мое сердце, мешали дышать. Влажный воздух забивал легкие. И еще мысли о Марине…

Вина, что ли, купить, чтобы расслабиться? Сыра вкусного. Чтобы потом, вернувшись с прогулки, отправиться в гости к мадам Жиро, предложить ей провести со мной этот тоскливый зимний вечер, выпить, а заодно и поговорить с ней о севрском фарфоре.

Прогуливаясь по этой улице, мы с Мариной уже пару раз забредали на рынок, расположенный на площади возле церкви Сен-Мидар, где продавали такое количество сыров, что просто глаза разбегались! А уж фруктов и овощей там были просто горы! Там мы покупали виноград и персики. Теперь мне хотелось сыру! А вино можно было купить на обратном пути в любой лавочке, которые то и дело попадались на моем пути.

Поскольку сыры здесь, на рынке, как я успела заметить, были дорогие, мне предстояло воспользоваться банковской картой. Я подумала об этом, вспомнив наши разговоры с подругой о том, что местные продавцы впадают в ступор, когда видят крупные купюры, у них просто нет сдачи. До двадцати евро, пожалуй, можно еще расплатиться наличными, а выше – только карточками.

Мы с Шери добрались до рынка и двинулись по рядам, все разглядывая и наслаждаясь видом живописно разложенных на прилавках овощей и фруктов.

– Шери, прикинь, я ни слова не понимаю по-французски и сказать ничего не могу… Вот такая я уродина. Марина знает язык, а я – нет.

Вот примерно так разговаривала я со своей собакой, а она в ответ изредка поднимала голову и смотрела на меня с полным недоумением. Народу на рынке было мало, думаю, из-за мелкого дождя и холода. Зато Шери, к счастью, никто не отдавил лапы, чего я больше всего боялась, отправляясь вместе с ним в такое долгое путешествие.

Мы остановились с ним перед огромным прилавком, заваленным разноцветными сырными головами – красными, желтыми, оранжевыми, белыми! Красота! Здесь же в плоских красивых корзинах можно было выбрать расфасованные и завернутые в пергамент небольшие куски сыра. Не особенно-то разбираясь в названиях, я выбрала пять видов сыров, пальцем показав продавцу, что именно я хотела бы купить, затем, моментально решив для себя купить в подарок мадам Жиро головку желтого сыра с мудреным названием и стоимостью, как говорит Марина, «как чугунный мост», я открыла сумку, достала кошелек и собиралась уже было извлечь банковскую карточку, как вдруг поняла, что мой кошелек абсолютно пуст. То есть совсем. Девственнопуст.

Я захлопнула его, заливаясь краской стыда перед торговцем, собравшим мне целый пакет сыров и улыбавшемуся мне так, словно обслуживал кинозвезду, и бросилась вон с рынка, волоча за собой упирающегося Шери.

– Шери, это… – Я произнесла вслух матерное слово, звучание которого и без того усугубило мое дурное настроение.

И словно для того, чтобы добить меня окончательно и заставить разочароваться в жизни в принципе, на Париж, а заодно и на наши с Шери головы, хлынул холодный, тяжелый декабрьский дождь…

12

– Поужинали с мадам Жиро, да? пили вина, закусили сыром… А заодно и выкупили севрский фарфор, да?.. – разговаривала я с Шери вслух дрожащим голосом, чувствуя, как меня пробирает до костей холод, а за шиворот заливаются ледяные струи дождя. – Меня ограбили, вот так. И что теперь делать, я просто не знаю. Со мной такое впервые! Я – без денег! В чужой стране! Кто, кто мог выпотрошить мой кошелек? Ты не видел?

Но как он мог видеть, если он – собака?!

У меня зубы стучали от холода, мы с Шери почти бежали, хлюпая по лужам, я – ногами, обутыми в кроссовки, а он, бедолага, – босиком!!!

– Ты уж прости меня, что я взяла тебя с собой… Кто же знал, что будет такая холодрыга? Ну, ничего. Нам самое главное – добраться до квартиры… Хорошо еще, что ключи со мной…

И тут я остановилась, чтобы проверить, действительно ли ключи при мне. А что, если меня ограбили на рынке? Может, какой-нибудь профессиональный карманник вытащил кошелек, забрал деньги и карточки, а кошелек вернул? Слава богу, ключи были на месте.

– Шери, ты даже не представляешь себе, какая дура твоя новая хозяйка. Нет, может, конечно, и Миша был не очень-то умный, раз всю жизнь подавал вино в баре и не нашел в себе силы создать новую семью, ну, ты понимаешь меня, да? Да и квартиру свою запустил… Да что там квартиру – жизнь свою запустил! Оброс долгами! А с другой стороны – кто я такая, чтобы его судить? Я бы, может, еще могла порассуждать так о своем собственном отце, а Миша… Отец. Да что я знаю о нем? Тоже ничего. Думаю, что ничего и не узнаю. Вот Миша мог бы рассказать что-то о нем, вспомнил бы какие-нибудь истории, случаи из его жизни… Но Миши тоже теперь нет. Получается, что только Клер и могла бы рассказать мне о папе побольше. Она же пока что ограничилась скупыми деталями его биографии. Приехал в Париж к брату, танцевал в какой-то дыре, пока его не заметил богатый эмигрант, который взял его под свое крыло… или одеяло? Брр… Холодно-то как! Давай-ка, Шери, забежим вот сюда…

Я распахнула двери маленького бара, за прозрачной дверью которого уютно горели лампы под желтыми абажурами и должно было быть тепло, и мы с Шери почти влетели туда, дрожа от холода.

Скорее это было кафе, потому что в баре подают только напитки, а здесь за столиками посетители ели какую-то вкусную, аппетитную еду. Да и пахло здесь жареным мясом.

Я поискала свободный столик, нашла его и уверенно двинулась к нему. Шери вдруг радостно залаял. Я дернула за поводок, мол, прекрати, иначе нас сейчас выведут! Но тут, к моему удивлению, какой-то мужчина, крупный, в белой поварской куртке, бросился к Шери и принялся его обнимать, прижимать его морду к своему лицу, да он целовался с моей собакой! Да-да, симпатичный кареглазый мужчина тискал Шери так, словно он являлся его хозяином и встретился со своим любимцем после долгой разлуки.

– Шери, Шери!!! – восклицал он, продолжая обниматься с таксой.

Я понимала, что они знакомы. И поняла еще больше, когда, подойдя наконец к столику, увидела подвешенные к стене потрепанные, стертые до дыр пуанты… На столике же, единственном пустом в кафе, стояла табличка Evgeny Petroff.

Я мгновенно покрылась мурашками. Это был столик моего отца. Тот самый, о котором мне рассказывала Клер.

Я стояла в оцепенении, собираясь разрыдаться. И только веселый лай Шери привел меня в чувство. Подошел мужчина в белой куртке, тронул меня за плечо.

– Думаю, я знаю, кто вы… – сказал он с сильным акцентом. – Должно быть, вы приехали из Москвы, и вас зовут Лариса. Вы – племянница Миши.

Вот так и получилось, что дождь загнал меня в то кафе, где до самой смерти работал мой дядя и где много лет тому назад обедал или ужинал вот за этим самым столиком мой отец, танцовщик Евгений Петров!

– Боже мой, как же вы похожи на своего отца!

«Наверное, ушами?» – подумалось мне.

– Он был безумно красив и невозможно талантлив! Мы все его очень любили и уважали. И как жаль, что судьба распорядилась так, что вы с ним не увиделись! Думаю, вся его жизнь сложилась бы по-другому, если бы ваша мама позволила вам встречаться, общаться. Думаю, он взял бы вас сюда, в Париж, вы бы здесь учились, жили, потом вышли замуж… Боже мой, вы же совсем промокли! И дрожите от холода! Так недалеко и до воспаления легких! Пойдемте со мной, я дам вам сухую одежду…

Он был очень легким и приятным в общении, этот человек, этот Андре, Андрей. Тоже из русских, постепенно забывающий и теряющий свой язык, но не душу.

Щеки Андре были похожи на блестящие красные яблоки, а нос-картошка делал его смешным и похожим на клоуна. Он постоянно улыбался, демонстрируя крепкие белые зубы. Если бы не аккуратно расчесанные седоватые волосы, прикрывающие молодую лысину, ему можно было бы дать лет сорок. Это потом я узнаю, что Андре на тот момент был шестьдесят один год.

– Я ждал, что Клер приведет вас сюда, покажет вот это, – он кивнул в сторону висящей на стене над столиком реликвии. – Надеюсь, вы виделись с ней?

– Да, конечно. Уверена, она непременно привела бы меня сюда, просто у нас много дел…

Мы двинулись какими-то узкими грязноватыми коридорами, расположенными где-то рядом с кухней, пока не оказались в маленьком захламленном кабинете с красным диваном, огромным письменным столом, ширмой и баром…

– Садитесь сюда, я сейчас все принесу.

И вскоре я уже сидела в мужских широких джинсах, майке и толстом свитере и пила коньяк. В ногах разлегся мокрый, но счастливый Шери. Он явно чувствовал себя здесь как дома.

– Мы все его здесь очень любим, я имею в виду Шери. Когда Миши не стало, царство ему небесное, каждый из нас, из всех, кто знал и любил Мишу, готов был взять к себе Шери. Но Клер сказала, что Шери будет лучше дома, что соседка присмотрит за ним. А там уж видно будет. Мы все знали, что Миша оставил квартиру вам, своей племяннице.

Словом, моя история с наследством ни для кого не была тайной, да и о моем существовании все знакомые братьев Петровых знали, поскольку я была дочерью их друга – Евгения Петрова.

Признаться, мне было ужасно приятно, что меня здесь как будто знают. А ведь я, собираясь в Париж, боялась обратного – что мне здесь будут не рады и воспримут меня как никому не известную особу, примчавшуюся, чтобы заграбастать чужое наследство.

Раздался звонок. Это было так непривычно в этих стенах. Попав в Париж, я словно перенеслась в другое измерение, и все звонки воспринимались мною как-то странно. Не могу описать эти ощущения. Однако громкий, бодрый и какой-то раздраженный голос Тряпкиной взорвал мой покой и душевную тишину, напомнив мне о реальности, о том, что не все в моей жизни гладко.

– Ты где? Куда пропала? – В каждом слове звучало возмущение.

Мне не хотелось в присутствии Андре объяснять подруге, где я и с кем. Я попыталась сказать ей, что перезвоню, но перебить поток ничем не обоснованного возмущения было не так-то просто. Я не понимала, отчего она так злится.

– Я торчу здесь, на холоде, дверь заперта, мне пришлось спуститься во двор…

Вот только после этих слов я поняла, что она не в больнице, а рядом, на улице Муфтар. Она приехала домой, а квартира оказалась заперта, и меня нет!

Задавать подруге вопросы, сидя в кабинете Андре, мне не хотелось. Я сказала ему, что мне нужно срочно возвращаться домой, но пообещала зайти сюда непременно еще раз, чтобы поговорить в более спокойной обстановке.

– Я буду ждать вас. Жаль, что вы уходите. Я бы хотел вернуть вам все то, что полагается вам по праву, но как-то иначе…

Я не совсем поняла, о чем вообще идет речь.

– Пластинки, записи спектаклей с участием вашего отца, Лара, книги, альбомы по искусству, несколько его балетных костюмов и много разных мелочей, которые должны быть у вас.

Вот теперь все как-то прояснилось, и когда я это услышала, то почувствовала, как вся покрылась мурашками. Вот это подарок! Личные вещи моего отца!

Мы обнялись, Андре проводил меня до выхода, мы с Шери вышли и побежали, ежась от холода и дождя, домой.

Марина дожидалась нас в подъезде. Она притоптывала от холода и стреляла в меня колючим злым взглядом.

– Где тебя черти носят?! – набросилась она на меня, сжав кулачки. – Я тут от холода околею!

– Ты почему не в больнице? Кто тебя выписал? И почему ты не позвонила, когда собралась сюда? – Я бросилась отпирать дверь. – Ох, Марина!

– Это ты охаешь? Нормально так. Я, можно сказать, спасла ей жизнь, выпила отравленный кофе, а она еще и недовольна!

Я промолчала. Не хотелось снова и снова говорить об отравлениях, ядах, злых людях, которые собираются отправить меня на тот свет. Все, кого я встретила в Париже, излучали какое-то завораживающее тепло, и только моя подруга действовала на меня как отрава. От ее кислой физиономии и разглагольствований о возможном покушении у меня портилось настроение и появлялась тревога.

– Знаю, о чем ты сейчас подумала, – сказала Марина, щуря глаза и окатывая меня презрением. – Что я все это выдумала. Мол, тебя никто не собирался отравить, это у меня просто заболел желудок. Ведь так? Это Клер тебе сказала? Да? А тебя не насторожило, что она отвезла меня в клинику, где работает ее друг? Да у нее повсюду свои люди! Все же подстроено!

Говоря все это, Марина на ходу раздевалась, потом нырнула за занавеску, где находилась маленькая душевая, и я услышала, как она включила воду.

– Господи, неужели я сейчас согреюсь?! Ох… Горячая пошла! Это просто счастье! Голову, что ли, помыть?

По квартире поплыл запах шампуня. Я отправилась на кухню, чтобы заварить чай или приготовить кофе. У меня и у самой зуб на зуб не попадал. Нет, все-таки в квартире этой могло быть уютно лишь при наличии тепла. Сейчас же, когда за окном шел ледяной ливень, а все батареи в квартире были холодными, мне захотелось в свою московскую квартиру, в тепло, под плед…

Я поискала глазами Шери (его нигде не было), удивилась, куда он мог от меня спрятаться, и принялась искать какой-нибудь источник тепла. И нашла электрический масляный обогреватель. Он был покрыт толстым слоем пыли. Наверное, мой дядя пользовался им ранней весной, потом в Париже стало тепло, поэтому его и не включали.

Марина еще что-то выкрикивала, но мне вообще неприятно было ее слушать. Была бы она в другом расположении духа, я, может, и рассказала бы ей о том, где была и с кем разговаривала, об Андре и пуантах моего отца…

Марина предстала передо мной в длинном банном халате темно-зеленого цвета. В халате моего дяди. А в чьем же еще? С тюрбаном из полотенца на голове. Лицо ее было красным, распаренным, словно мою подругу только что сварили в кипятке.

– А что это на тебе надето? – спросила она с вызовом, что уже само по себе выглядело комичным, учитывая халат с чужого плеча, к тому же не очень-то свежего вида. – Что за свитер такой и ужасные широкие штаны? Куда ты снова вляпалась?

Мне очень не нравился ее тон, мне так и хотелось сказать ей пару слов, чтобы она уже заткнулась. Но липкая и опасная мысль (а что, если она права, и это ее дважды чуть не отправили на тот свет вместо меня!) сдержала меня.

К тому же мне предстоял еще один неприятный для меня разговор с Тряпкиной, без которого наше с ней пребывание здесь было бы и вовсе проблематичным – у меня же украли банковские карточки, я была без денег! И кто, как не она, мог разрулить эту ситуацию?

– Как это украли карточки и деньги? – Мне показалось, что ее распаренное лицо побледнело. Она, бедная, даже рот открыла от удивления и потрясения. Конечно, она же привыкла, что я всегда и за все плачу. А тут – пусто! Выросла капуста!

– Да не знаю я…

Мне было ужасно стыдно за то, что я позволила себя кому-то обокрасть. Что я, получается, подставила нас обеих. И что теперь наше пребывание здесь, похоже, подошло к концу.

– Не думаю, что мне здесь, во Франции, удастся как-то реанимировать свои карты, снять где-то деньги, в каком-то банке. Хотя я могла бы их заблокировать, позвонив на горячую линию тех банков в России, к которым привязаны мои карты.

Мне показалось, что это было главным – блокировка карт, чтобы вор не мог воспользоваться ими и снять с них все деньги. Однако Марина чуть ли не зашипела на меня, услышав о моем намерении позвонить в банки, мол, ты что, спятила? Заблокируешь, а вдруг они у тебя просто выпали где-то по дороге или вообще ты переложила их из кошелька и забыла, куда именно. Представь, ты найдешь их, а воспользоваться уже не сумеешь!

– Но у меня украли не только карты, но и наличные!

– Это-то и странно. – Она в задумчивости прикусила губу. – Если бы это был обыкновенный вор, как бы ему удалось достать из твоей сумки кошелек, к тому же достаточно большой и тяжелый, чтобы ты не заметила? Это во‐первых. Во-вторых, если он все же достал его, открыл и забрал все содержимое, то зачем ему было рисковать, засовывая кошелек обратно в сумку?

Она была права. Трудно представить себе вора, возвращающего в сумку уже пустой кошелек. Может, я на самом деле перепрятала деньги и карты? Но с памятью у меня вроде бы все в порядке… Марина своими доводами снова заставила меня испытать страх.

– Так что делать-то? – Я была уже совершенно сбита с толку.

– Искать деньги!

– Марина… – Я вдруг заплакала от бессилия и от такого унизительного для меня чувства полной растерянности и незащищенности. Оказывается, деньги сильно поддерживали меня, придавали сил. А теперь, оказавшись без них, я почувствовала себя слабой и предельно уязвимой. У меня даже живот заболел, и я бросилась в туалет. Вот так отреагировал на потерю денег мой организм. Предатель.

И все равно – ну не могла я никуда перепрятать карточки и деньги! Бред какой-то! Никакого смысла во всем этом не было! Я никогда не вышла бы из дома без денег. Это было абсолютно исключено.

Чтобы прийти в чувство, я приняла теплый душ, словно надеялась смыть с себя все свои страхи и сомнения. А сомневаться я начала уже в своей адекватности. Да-да! И все это – «благодаря» Тряпкиной.

– Ты сейчас находишься в стрессовом состоянии, – твердила она, заботливо подсушивая мне волосы полотенцем. Прямо как мамочка. – Возможно, ты спрятала деньги, действуя подсознательно, понимаешь? Ведь ты же собираешься уладить здесь все свои дела с наследством, а это неизбежные расходы. Вот твои мозги и заработали в этом направлении. Ты подумала, что находишься сейчас в чужой стране, где опасность подстерегает тебя на каждом шагу, а тебе надо собраться и быстро все провернуть, расплатиться с долгами твоего дяди… Вот ты, предположим, ночью встала и перепрятала деньги!

– Марина, ты хочешь сказать, что я спятила? – спросила я ее прямо в лоб.

– Ну так… слегка… – И она вдруг расхохоталась. – Да успокойся! Конечно нет!

– А что же тогда со мной приключилось? Ведь я отправилась на рынок за сыром, чтобы ублажить и расположить к себе соседку… – Я в двух словах рассказала о моем плане выкупить антиквариат у мадам Жиро. – Но мы с Шери заметили бы, если бы ко мне вплотную подошел человек и забрался в мою сумку.

– Значит, не на рынке.

– Но тогда где же?

Марина сорвала полотенце с моей головы и посмотрела на меня с жалостью, как на внезапно заболевшую.

– Может, в больнице? – Она поморщила лоб. – Ты там нигде сумку не оставляла?

– Да нет же, конечно! Я постоянно находилась возле кабинета врача, а до этого – в коридоре рядом с твоей палатой. И никого, кроме Клер и врача, рядом со мной не было.

– Но чудес-то не бывает… – И вдруг она устало опустилась на стул, обхватила пальцами свою голову.

– Думаешь, это произошло там, в Сен-Клу? В доме Клер? – Я словно прочла ее мысли.

– Послушай, дорогуша, я понимаю, что надоела уже тебе со своими подозрениями, ты думаешь, что я просто настраиваю тебя против твоих родственников… Но в больнице же я как-то оказалась, это же нам не приснилось?

– Врач сказал, что ты выпила рвотные таблетки.

– А откуда тебе известно, что он на самом деле сказал, ты же не понимаешь французского. К тому же не забывай, врач этот – приятель Клер, а потому он сказал бы то, что ей нужно, понимаешь?

– Но ты же не… – Я не договорила, у меня холодок пробежал по спине.

– …Не умерла, типа, да? Ты это хотела сказать? А все просто – я же выпила один глоток, а вот если бы я выпила всю чашку, весь свой кофе, то вряд ли мы с тобой сейчас разговаривали бы.

– Марина, но смысл?! Она – состоятельная женщина, дочка ее тоже обеспечена. К тому же я сказала, что оплачу все долги Миши. Что еще им от меня может быть нужно?

– Да то, чем ты владеешь! – вдруг брякнула она.

– Что? Как это?

– Да так, что вся эта история с французским наследством может вообще не иметь ничего общего с покушениями на твою жизнь.

Я все еще не понимала.

– Вот тебя не станет, кто будет владеть всем твоим богатством?

– Я не думала еще…

– Завещания нет?

– Нет. И что?

– А то, что у тебя теперь появилась родственница, практически твоя племянница, дочка твоего дяди, родного брата твоего отца, поняла? Наследница!

– Мари?

– Ну да!

Вот тут меня по-настоящему охватил ужас. А я об этом и подумать не могла!

– И что же мне теперь делать?

– Напиши завещание.

– Но я как бы не дома, не в России…

– Ну и что с того? Ты можешь это сделать в российском консульстве хоть сейчас. Позвони, узнай, когда тебя могут принять, и поедем!

– Но я… я не готова, Марина. К тому же я ни разу еще не задумывалась над тем, что станет с нашим с Ваней капиталом после моей смерти. Да, я понимаю, у меня нет родственников, детей… И не хотелось бы, что все это просто отошло государству. Слишком уж расплывчато это, согласись. Нет-нет, не хочу даже и думать обо всем этом. Надеюсь все же, что когда-нибудь создам семью, рожу детей, и тогда уже подобных вопросов не возникнет.

Я видела, как Марина открыла уже было рот, чтобы мне возразить, но тут же и закрыла его. Подумала, вероятно, что своим напором может разозлить меня.

– Больше всего меня сейчас интересует вопрос, как мне быть дальше… без денег.

– Никак. Надо возвращаться домой, вот и все. Раве ты не понимаешь, что судьба нам посылает знаки, уже много знаков, и все они направлены на то, чтобы отговорить тебя принимать наследство! Позвони Леве, попроси его купить нам билеты домой, и все!

– А Клер? Что она подумает обо мне? Что я испугалась долгов Миши? Да и вообще, Марина, я не хочу сейчас домой! У меня и здесь нарисовались дела.

Мне хотелось вернуться в кафе, где один вид пуантов заставлял мое сердце стучать быстрее, где обитали люди, которые были знакомы с моим отцом и могли рассказать мне о нем.

– Ты снова про Клер? Знаешь, что я тебе скажу? – Тряпкина состроила такую гримасу, что мне захотелось ее ударить. – Поступай как знаешь. А я вернусь в Москву. Вот так. Не хочу, чтобы меня пристрелили или отравили, пока я рядом с тобой.

– Хорошо. Договорились.

Да, я так и сказала. И произнося это, я мысленно уже «гуглила» русскую переводчицу-парижанку. А что, пусть Тряпкина летит в Москву, а я останусь здесь, найму переводчицу, которая поможет мне в моих делах. Вот только я снова забыла, что у меня нет средств. Может, к Леве обратиться? Но так не хотелось. Так стыдно было отчего-то, когда я думала об этом. Мне хотелось, чтобы он прекратил воспринимать меня, как скопище проблем.

– В смысле? Хочешь сказать, что обойдешься без меня? Без знания языка? Ты что, самоубийца?

Короче, мы долго еще выясняли отношения, ругались, спорили, Марина пыталась доказать мне, что Клер вообще сняла этот огромный дом в Сен-Клу на один день, чтобы пустить нам пыль в глаза… Что они с дочерью нищие, как церковные мыши, и видят во мне источник обогащения – убив меня, они получат все мои деньги.

Быть может, мы разругались бы с Тряпкиной в пух и прах, если бы не звонок в дверь. Пришла мадам Жиро. Принесла нам два куска пирога с абрикосами. Залопотала что-то на французском, Тряпкина слушала и, поросятина такая, не переводила. И вдруг на чистом русском, специально для меня, конечно же, предложила ей поужинать вместе. Сказала, что готова купить хорошего сыра, вина, деликатесов, но с условием, что поужинать мы, русские, хотим у нее в квартире. Что нам, типа, хочется посмотреть на настоящую французскую квартиру, посмотреть, как живут парижане… И что квартира Миши явно не тянет на жилище истинного парижанина. Все это Марина повторила потом уже на французском, и я увидела, как мадам расплылась в улыбке.

– Да-да, конечно!

Получается, что она все-таки сдалась и решила выполнить часть моего плана, заключавшегося в том, чтобы, расположив мадам Жиро, выкупить у нее весь принадлежавший Мише, а может, и моему отцу, антиквариат.

Когда соседка ушла, я в недоумении посмотрела на подругу. Пошелестела подушечками пальцев, мол, а денежки где будем брать?

– Снимем с моих карт, – предложила она великодушно.

Мне оставалось только обнять ее и расцеловать.

– Марина. Ты – прелесть! – воскликнула я, в душе почему-то радуясь, что я не послушалась ее советов и все-таки сама, войдя в свои мобильные банки, заблокировала все свои карты. От греха подальше. И в который уже раз отругала себя за то, что, купив дорогущий телефон VERTU, так закружилась перед поездкой, что не успела проделать с ним все манипуляции, связанные с привязкой к нему своих карт.

13

Но радовалась я недолго. Марина оказалась жуткой скрягой, и тот сыр, что мы покупали в ближайшей лавке, был самым дешевым. Да и вино тоже.

Я делала страшные глаза, пыталась намекнуть подруге, что так дело не пойдет, надо бы потратиться, не скупиться. Неплохо было бы и икры купить, и рыбки дорогой, но Марина не слушала меня и с хозяйским видом выбирала все самое дешевое, даже печенье стоимостью в один евро!

Мы вышли из лавки на улицу, дождь еще продолжался, и я набросилась на мою подругу с обвинениями. Я злилась на нее так, что у меня даже кулаки сжимались!

– Я не пойду к ней с этим, поняла? Не хочу позориться! Сама ешь эту дешевку и пей эту дрянь!

Марина окатила меня таким презрением, что мне стало еще холоднее.

– Что, трудно, когда денег нет? – вдруг не выдержала она, чем сразу же выдала свое отношение ко мне, ставшей вдруг бедной, неплатежеспособной.

– Да, трудно. Зачем ты все это устроила? Этот цирк? Если у тебя нет денег, так и скажи, и я откажусь от этого визита к соседке. Зачем ты меня так унижаешь? Что я тебе сделала? По-моему, я всегда была добра к тебе, всегда помогала…

– Просто захотела, чтобы ты почувствовала, каково это – остаться без карточек и денег.

Ее искренность и цинизм просто ошеломили меня.

– Послушай, чего ты от меня хочешь? Чтобы я отказалась от наследства и вернулась в Москву?

– Да! Именно этого я и хочу!

– Но не ты ли сама радовалась, когда мы собирались сюда? Что-то я не припомню, чтобы ты была против нашей поездки.

– Я не знала, не понимала, чем это может тебе грозить…

Мы с ней снова стали препираться. Стояли, как две дуры, посреди улицы и ругались. Она снова принялась внушать мне, что Клер блефовала, когда принимала нас в роскошном доме, на самом деле они с дочерью – нищебродки, которые задумали убить меня, чтобы завладеть моим имуществом и деньгами.

– Но мы же можем обратиться к любому адвокату в Париже, который за деньги добудет нам информацию, чем владеет Клер с мужем и дочерью.

Конечно, я выпалила это, напрочь забыв, что у меня нет ни одного евро и даже рубля. Марина словно увидела, как эти мои тяжкие мысли проступили на моем лбу. И снова та усмешка, такая нехорошая, злая.

– Что, у тебя нет этих денег? Хорошо, тогда я позвоню Леве и попрошу его прислать их.

Я сказала это просто так, чтобы позлить Тряпкину, потому что мне на самом деле было, что называется, влом звонить Леве. Вот меньше всего мне хотелось обращаться к нему с денежной просьбой. Поверит ли он мне? Может, подумает, что я его, типа, так проверяю? Но так ведут себя только дешевки. Может, еще позвонить ему и сообщить, что я теперь – банкрот? Еще одна дешевая проверочка. Так поступают героини скверных мелодрам. Я вдруг поняла, что общаться на денежные темы с Левой мне будет гораздо сложнее, чем договариваться с Мариной. Да, я понимаю, она вбила себе в голову, что ее чуть не отравили вместо меня, а до этого чуть не зарезали, и теперь, когда меня еще и ограбили, она, может, бессознательно пытается поиздеваться надо мной, покуражиться. Но всему же есть предел!

– Значит, так. Я звоню сейчас Леве, он присылает мне денег, я нанимаю переводчицу и остаюсь здесь, чтобы решать свои дела. А ты возвращаешься домой.

– Ты – дура, – сказала вдруг Марина и разрыдалась.

Короче, мы помирились, вернулись в лавку, я набрала к ужину разных деликатесов, Марина, хлюпая носом, принесла с полки самые дорогие консервы для собак, мы расплатились с обалдевшим от нашего странного поведения хозяином лавки и чуть ли не в обнимку отправились домой.

– Ты что, на самом деле могла бы так поступить? – Не унималась моя подруга, пока я выкладывала из банки консервы в миску Шери. – Вот так взять и отправить меня в Москву?

Я решила больше не поддаваться на ее провокации и просто молчала. Потом стала звать собаку. Обошла всю квартирку – ее нигде не было. Она появилась, точнее, материализовалась из воздуха, заспанная, с виноватым видом.

– Шери, ты хоть мне нервы не трепи! Вот, иди поешь! Будешь себя так вести, не возьму тебя в Москву.

– А ты что, серьезно хочешь ее взять с собой?

– Да, а что такого? Найдем ветеринара, мадам Жиро поможет, пусть Шери проверят, сделают нужные вакцины, оформят паспорт, словом, сделают все как положено, а мы купим клетку…

Марина смотрела на меня как на чокнутую. Ах да, на это же нужны деньги!

– Значит, так, дорогуша, если ты и дальше будешь вести себя так и унижать меня деньгами, которые я у тебя одалживаю, то я позвоню…

– Знаю, Левке своему позвонишь.

Она, видимо, хотела сказать что-то еще, но замолчала. Поняла, что терпение мое не безгранично.

Спрашивать ее о том, сколько у нее денег на картах, на какую сумму я могу рассчитывать, я просто не могла. Не имела права. А потому мне ничего другого не оставалось, как постоянно испытывать чувство неловкости от того, что она будет платить за меня.

– Послушай, Марина, может, ты просто одолжишь мне денег, и все? Ну, чтобы я каждый раз не унижалась, когда мне нужно было что-то купить?

– Ты хочешь, чтобы я обналичила их здесь, в Париже? Да ты знаешь, какую комиссию с меня возьмут?

– Да тебе-то что? Я же все возмещу!

Наши разговоры уже носили явно скандальный характер. Марина никак не могла угомониться, она действовала мне на нервы.

– Послушай… – Кажется, я собралась тогда высказать все, что я о ней думаю, да я готова была вообще расстаться с ней навсегда! Но, видно, это была не судьба.

Раздался звонок. Звонил Лева. Я, чтобы Марина не слышала наш разговор, вышла из квартиры и спустилась во двор, устроилась на каменной скамейке под козырьком подъезда.

– Милая, как поживаешь? – услышала я его голос, и мне показалось, что со мной разговаривает Ванечка.

– Лева, послушай… – И я рассказала ему обо всем, что приключилось со мной в последнее время. Включая денежный вопрос, подозрения Марины относительно Клер, все-все! Ну не могла я и дальше так мучиться.

– Ты проверь ее, что ей вообще от тебя нужно? Знаешь, мне эта твоя Марина вообще крайне несимпатична. Думаю, она такая же, как и твой Сазыкин. Алчная и продуманная. Приклеилась к тебе только ради денег. Сделаем так. Я прямо сейчас переведу для тебя деньги моему соседу в Шатийоне, я тебе говорил про него. Он – надежный человек, проверенный. Его зовут Шарль Бенуа. Он даст тебе карточку с деньгами, мою карточку, российскую, куда деньги поступают в течение минуты, и наличные, я попрошу, чтобы он успел снять к твоему приезду, но только Марина пусть ничего об этом не знает. Поиграй с ней в эту игру… Думаю, ты понимаешь, о чем я.

Да, я понимала. И как же легко и дальше вести себя так, словно у тебя нет денег, когда они есть! Вот оно, грядущее душевное спокойствие!

– Ты, верно, хочешь меня спросить о сумме? Я переведу много денег, тебе хватит на все – и чтобы расплатиться с долгами твоего покойного дяди, и чтобы выкупить старинные тарелки у соседки, и на все, что тебе только может там понадобиться.

– Лева, я все верну…

– Мне главное, чтобы ты сама вернулась, поняла?

Мы уже почти закончили разговор, как Лева вдруг вспомнил про Сазыкина:

– Мне звонил твой главреж.

– Сазыкин? Но как? Зачем? Бред какой-то! И как он узнал твой номер?

– Так я же ему сам визитку свою дал. Мы с ним встретились…

Вот тут мне стало не по себе. Я все эти дни отгоняла от себя эти мысли о Сазыкине, о театре, о том, что я не дала ему обещанных денег.

– Снова матерился?

– Мы поужинали вместе, точнее, он напился. Ему просто нужна была компания. Он ужасно выглядит. Пьет. Тоскует по своей жене. Говорит разные глупости, что она изменяла ему с актером, была беременна от него… От того самого, которого арестовали.

– Так это Жора убил Соню?

– Похоже на то. Вроде бы он и еще двух ваших актрис отравил, то есть собирался отравить Соню, а те, другие, выпили напитки по ошибке.

– Этого не может быть… Но зачем?

– Поговаривают, что у Жоры была любовница, очень состоятельная дама, кажется даже, та самая, что обещала дать театру денег на постановку новой пьесы… Короче, там все сложно, замешано на больших деньгах, ревности, страсти… Театр, что ты хочешь!

– И все это сказал тебе Сазыкин?

– Ну а кто ж еще? Он. Я отвез его домой, а у него там две актрисы живут, потеряли его, переживают за своего гения, суп ему сварили…

Да уж… Ну и дела! Как же так получилось, что я совсем оторвалась от театра, от коллектива, который считала своей семьей? Слово свое не сдержала, денег Володе не дала, на похороны Сони не осталась, вляпалась в эту историю с наследством, испортила отношения с Мариной, которую всегда считала своей самой близкой подругой, зато распахнула душу первому встречному, который обратил на меня внимание, пожалел меня…

– Лара, ау, ты слышишь меня?

– Да, Лева, слышу. Просто расстроилась… Подумала, что нехорошо поступила с Володей…

– Ты подумай лучше о том, что в твоей жизни появился человек, который теперь постоит за тебя и не позволит твоему окружению тянуть из тебя деньги. Хватит уже, поняла? Я же разговаривал с твоим Сазыкиным, он был пьян и много чего рассказал… Твой муж столько денег ему давал, так поддерживал театр, что на все эти деньги можно было построить еще один театр… А Сазыкин все эти деньги, как я понял, спускал на поездки за границу, он следил за вашим бывшим режиссером, Олегом Смирновым, который «обескровил» театр, ушел, уведя за собой всю труппу… Я нашел материал об этом в интернете. Прочел и о самом Олеге Смирнове. Он раскрутился, знаешь как? Его театр теперь хорошо знают в Европе, он ставит какие-то интересные, оригинальные спектакли, публика его знает и любит… Быть может, он даже гений, так о нем, во всяком случае, пишут. Но Сазыкин – не Смирнов. Зависть и злоба – это как некроз, понимаешь? Они пожирают вашего главрежа изнутри, разрушат его, и жаль, что он этого не понимает. Театр надо обновлять, нужен новый талантливый режиссер, молодые актеры, которых надо раскручивать, давая им роли… Но я не театрал, просто мне так кажется. И прошу тебя, не давай ему денег, не иди у него на поводу. Он тебе – никто! И театр с его обитателями – это не твоя семья.

Я слушала его, и мне так не хотелось, чтобы все это было правдой. Неужели я все эти годы, что нет Ванечки, совсем не там искала близких и родных людей? Я так бездарно боролась с одиночеством? Вероятно… Вот Игорь. Что я в нем нашла? Как позволила себе поверить в искренность его чувств? Выходит, меня окружали какие-то оборотни? Тени придуманных мною милых и душевных людей?

Да, я понимаю, нельзя судить о людях по количеству денег, которые они готовы на тебя потратить. И вообще, тема денег – она такая неприятная, сложная. Но как же много в ней заложено! Можно, к примеру, говорить человеку, попавшему в беду, как ты ему сочувствуешь, найти великое множество слов в поддержку, но редко кто может оторвать от себя что-то, чтобы реально помочь. Те, кто отрывает, отнимает что-то существенное от себя ради другого человека, совершают настоящий поступок. Конечно, не будь у Левы денег, вряд ли он смог бы помочь мне, но он и не стал бы со мной вступать в отношения, если бы понял, что беден. Эту изнанку любовно-финансовых отношений объяснял мне в свое время Ванечка. Говорил, что мужчине вообще стыдно не иметь денег, что, несмотря ни на что, надо много работать головой, думать, как сделать так, чтобы не ходить с униженно опущенной головой, жалуясь на отсутствие работы или денег. Это была его философия, и он сам придумал для себя способ зарабатывания денег. Предполагаю, что и Лева был сделан из такого же прочного материала, что и мой Ванечка. И он четко понимал, с кем собирается вступить в отношения. Другой вопрос, который мучил меня, а как бы он поступил, если бы узнал, что я не богатая, а бедная, почти нищая? К тому же некрасивая. Но как узнать? Как проверить? Да никак. Хотя, с другой стороны, что ему-то от моих денег, когда он и сам богат? Разве что со мной проще общаться, потому что я долгое время прожила не в коммуналке с тараканами, обедая пустыми макаронами, я занимала определенное место в обществе людей такого же социального уровня, как Лева.

От подобных мыслей у меня портилось настроение. Так не хотелось думать о том, что и Лева воспринимает меня как денежный мешок, с помощью которого можно расширить собственную империю.

– Ладно, Ларочка, прости меня… Я так много всего тебе наговорил. Не сердись. Просто я чувствую, что должен тебя защитить. А еще я очень соскучился. Так хочется тебя обнять…

– У тебя еще много дел?

– Нет, еще завтра одно важное мероприятие, и все, если хочешь, прилечу к тебе, помогу в твоих делах.

– А это правда, что ты гладил Марину по ноге?

Как случилось, что я это сказала, сама до сих пор не пойму. Вот о чем думала, то и сболтнула, вырвалось!

– Не понял? Что у Марины с ногой?

– Да нет, ничего… – Я почувствовала, как потею, несмотря на холод, который только что пробирал меня до костей. Господи, какое это счастье, что он не расслышал! – Подвернула…

– Когда собираешься ко мне? В Шатийон?

– Сегодня. – Я мгновенно, дисциплинируя себя, обозначила свой тотчас созревший план. – Сначала пойдем к мадам Жиро, потом возьмем такси и отправимся в твой дом. – Слезы покатились по моим щекам. Господи, неужели уже сегодня я окажусь в безопасности под крышей Левиного дома?!

– Отлично. Я предупрежу Шарля обо всем. Только будь осторожна: Марина, повторяю, ничего не должна знать о деньгах! Возможно, уже завтра ночью я прилечу к тебе. Жди меня и ничего не бойся! И вот еще что – дом к вашему приезду будет протоплен! Там хорошая газовая печь и новые радиаторы.

Я вернулась к Марине, видимо, с таким счастливым выражением лица, что она, глядя на меня, снова презрительно сощурила свои глаза.

– Что, любимый позвонил?

– Лева.

– Что рассказал? Любит, скучает?

– Марина, прекрати! Я удивляюсь, почему тебе еще никто не позвонил? Где твой-то любимый, тот самый, что подарил тебе шубу? Совсем пропал? – Ну не могла я сдержаться, чтобы не съязвить. Теперь, когда мне было обещано счастье независимости, я чувствовала себя намного увереннее. Да что там, я ликовала!

– Любовь-морковь, – фыркнула Тряпкина, но уже как-то тепло. Словно и она успела подцепить этот вирус радости и счастья. Ведь, по сути, ничего же страшного с нами здесь, в Париже, не произошло. Никто ни на кого не покушался, никого не отравил, все живы и здоровы! Хотя относительно: у меня открылся насморк, видимо, я продрогла, когда мы с Шери отправились на рынок, а теперь вот еще довольно долгий разговор с Левой на крыльце дома, почти на улице.

Перед тем как отправиться к мадам Жиро, я проверила, все ли в порядке с Шери. Он спокойно спал на своем месте, слегка похрапывая.

– Чао, Шери!

И мы поднялись к соседке.

14

В отличие от квартиры моего дяди, жилище мадам Жиро было просторным, с большим количеством комнат, но таким захламленным, что сразу складывалось нелестное мнение о хозяйке.

Мадам накрыла нам в гостиной, мы расположились за круглым столом, покрытым красной гобеленовой скатертью. Марина попросила мадам разложить принесенную нами снедь по тарелкам, но нам подали только самый дешевый сыр, печенье и кофе. Все. Остальные гастрономические сокровища были надежно упрятаны в большущий красный холодильник – почти новый, блестящий, роскошный. Я с грустью подумала, что он был наверняка куплен совсем недавно на средства, вырученные этой неопрятной женщиной с повадками воришки от продажи какого-нибудь антикварного сервиза моего дяди Миши.

От мадам Жиро пахло плесенью, хотя, скорее всего, этот горьковатый запах был присущ всей одежде, вещам, постельному белью, находящимся в шкафах этой плохо протопленной квартиры. Мы с Ванечкой много путешествовали, и я точно знала, как холодно и сыро бывает во многих квартирах и домах Европы, особенно на побережье. Хотя Париж находится далеко от моря, зимой в квартирах экономных французов, повторюсь, холодно и сыро. И какая-нибудь кофточка, извлеченная из недр шкафа, будет пахнуть горечью плесени до тех пор, пока ее не постирают.

Эта скряга не удосужилась даже испечь нам какой-нибудь кекс или пирог, ничего!

Что ж, решила я, пора приступать к аукциону. Я попросила мадам показать мне всю имеющуюся у нее винтажную посуду, статуэтки, все то, что могло бы, по моему глубокому убеждению, принадлежать Мише. Сказала, что готова выкупить у нее весь «антик» на память о моем пребывании здесь, в доме, где проживал мой родственник.

Мадам Жиро, к счастью, оказалась совершенно не подготовленной к такому специфическому торгу, а потому, завалив весь стол имеющимися у нее кувшинами, тарелками и прочими фарфоровыми штуками, оценила все эти сокровища (а там было много по-настоящему драгоценных статуэток XVIII века, роскошный севрский фарфор!) всего-то в тысячу евро!

Поскольку наличных в таком количестве у нас не наблюдалось (вот тоже две росомахи, которые забыли обналичить деньги!), а перевод на карту мадам не представлялся реальным из-за грабительских банковских комиссионных, я с важным видом человека, у которого материальных проблем нет в принципе, попросила ее завернуть все это богатство в специальную пупырчатую пленку и подготовить к завтрашнему дню, когда и произойдет сделка. В качестве аванса и доказательства серьезности моих намерений я сняла с пальца свой перстень с бриллиантом и отдала ей. Та немедленно надела его на свой мизинец – единственный палец на ее пухлой руке, на который он налез.

– Вам привезти деньги крупными купюрами или мелкими? – напоследок, для пущей важности сделки, спросила Марина уже в дверях.

Та хотела мелкие купюры. Мы тепло распрощались с ней и вернулись домой.

– Какая неприятная особа! Воровка! – Марина не скрывала своих чувств и, произнося эти слова, словно воду, стряхивала с пальцев свою неприязнь к мадам Жиро.

– Не думаю, что все то, что она там показала, она украла. Возможно, кое-что принадлежит ей самой.

Мне так не хотелось думать о соседке слишком дурно. Мысленно я уже все выкупила и переправила в Москву, разложила на полках своей витрины в гостиной.

Что ж, один шаг к счастью уже сделан.

– А теперь мы едем в Шатийон, – объявила я, мысленно готовясь к очередному скандалу с подругой. Сейчас она скажет, что уже поздно, что такси – это дорогое удовольствие, что это глупо, наконец, и что неизвестно, что ожидает нас там, в этом Шатийоне. А вдруг там холодно?

– Лева уже позвонил, я думаю, своему соседу, тому, что присматривает за домом, его зовут Шарль, он должен был уже включить газовый котел. Уверена, нам там будет тепло.

– Какие мы дуры, что все продукты отдали этой гадине! – всплеснула руками вечно недовольная всем Тряпкина. Однако она ни словом не возразила против поездки в Шатийон.

– Ничего, попросим таксиста остановиться где-нибудь по дороге, купим что-нибудь к ужину.

Марина вызвала такси, мы спустились втроем – я, Марина и практически уже моя собака. Дождались машины и покатили по волшебным улочкам Парижа в полную неизвестность.

На город опустился туман, и все здания, мосты, соборы казались призрачными, подсвеченными словно не электричеством, а нежным лунным светом.

– Везет же тебе, поживешь в Париже. Когда захочешь, конечно, – сказала Марина, прилипнув к окну. – Какая красота! Ну и что, что в квартирах холодно. Если не экономить, то можно прогреть квартиру электричеством. Или газом. Были бы деньги. Может, и я тоже когда-нибудь куплю себе квартирку здесь. Маленькую такую студию… Найду себе спонсора, а может, выйду замуж.

Мы вырвались из города и помчались уже на большей скорости в Шатийон. В клубах тумана мимо нас проплывали какие-то фантастические готические соборы, огромные особняки… Сам город показался мне построенным на возвышении, отчего одни дома располагались высоко, а другие – внизу, на живописных зеленых равнинах, прорезанных водоемами, через которые были перекинуты живописные каменные мосты. Вот по одному из таких небольших мостов мы и проехали, затем свернули и оказались на тишайшей улице, плавающей в молоке тумана. Лишь щербатые черепичные рыжие крыши особняков можно было разглядеть, высунувшись из окна такси.

Мы подъехали к одному из таких крепких двухэтажных домов и, только выйдя из машины, поняли, что вокруг нас туман словно тает, рассеивается ярким светом в одном из окон дома. Довольно высокую каменную стену, густо поросшую диким виноградом и закрывавшую двор от дороги, с самим домом соединяли мощные металлические ворота с калиткой. Марина расплатилась с таксистом, и мы, немного постояв в нерешительности перед калиткой, оглянулись.

– Здесь пахнет водой… Видишь, за нами, за дорогой – река, что ли, блестит?

Марина нервничала. Понимала, что здесь, в доме моего друга, она потеряет часть своей власти, которую ей давало знание языка и наличие средств. И хотя она еще не знала, каким образом Лева может защитить меня от проблем, даже и предположить не могла, но все равно явно переживала, злилась.

– Марина, с тобой все в порядке? – спросила я ее как можно беспечнее. – Ты куда смотришь? Утром здесь все разглядим. А сейчас…

И я, нащупав звонок, позвонила. Где-то внутри дома он отозвался тихим эхом. Конечно, Шарль был в доме, он поджидал нас по просьбе Левы. Открылась дверь, и мы увидели высокого худощавого мужчину с вытянутым лицом, крупным орлиным носом и большими карими глазами. Он улыбался нам, как старым знакомым. На нем были изумрудного цвета вельветовые домашние штаны и толстый светлый свитер. Увидев нас, он заговорил, понятное дело, на французском, и Марина, состроив брезгливую гримасу, показала пальцем на меня.

– Лара? – спросил Шарль, устремив на меня немного ошалевший взгляд. Ну, конечно, в первую очередь ему нужно было выяснить, где тут Лара, а где ее подруга.

– Да, я – Лара. – Я протянула ему руку. Думаю, что в этот момент на моем лице отразилось нечто похожее на мину заговорщицы.

Шарль провел нас в дом и, обращаясь уже к Марине, которая могла его понять (вероятно, Лева предупредил его о том, что я ни в зуб ногой по части французского), принялся объяснять, где тут что. В доме было теплее, чем на улице. Я пощупала радиаторы – они нагревались.

– Он говорит, что скоро в доме будет жарко, – с непроницаемым лицом переводила Марина. – Другое, думаю, переводить не надо, здесь кухня, здесь ванная комната…

Может, она и была чем-то недовольна, а вот мне нравилось в доме все! В нем было так много разных уютных уголков с диванчиками, креслами, оттоманками с пледами и пухлыми подушками, торшерами и ковриками на полу, что так и хотелось поскорее уже куда-нибудь устроиться с чашкой чая или бокалом вина.

Моя маленькая хитрость, заключавшаяся в том, чтобы во время поездки на такси в Шатийон «забыть» заехать за продуктами, сыграла свою роль – и вот мы с Шарлем отправились как будто бы для того, чтобы купить что-нибудь к ужину в местном круглосуточном магазине. На самом деле нам нужно было просто уединиться для передачи мне денег.

– Мне бы денежку… – уже у дверей обратилась я к Марине.

Она нехотя достала кошелек и протянула мне одну из своих карточек.

Шарль, едва мы оказались за воротами, жестом показал мне свой дом, он находился через дом от Левиного. Хохоча и смешно жестикулируя, он пытался сообщить мне, что сейчас вернется с машиной. Я поняла, закивала головой.

В машине он передал мне банковскую карточку на имя Льва Ефимова и конверт с наличными. Я готова была обнять Шарля за то, что он так быстро и умно провернул наше финансовое дельце.

– Лара, это не мое, конечно, дело, но ты совершенно не умеешь разбираться в людях, – вдруг услышала я произнесенную Шарлем фразу, и от удивления и неожиданности у меня, похоже, открылся рот. Да, он говорил с легким акцентом, но точно по-русски, как человек, в крови которого этот язык живет давно.

Я не стала комментировать это открытие – мы просто посмотрели друг на друга и все поняли. Мы были сообщниками, и он, доверенное лицо Левы, был на моей стороне.

– И будь осторожна, она не все переводит тебе в точности. Половину того, что ты должна знать, оставляет, так сказать, за кадром. Просто ленится переводить. Она не любит тебя, не уважает. Она – опасная.

– Да нет. Просто у нее характер такой. Я уже привыкла.

– И не говори ей, что я знаю язык.

– Договорились.

– А в доме вам будет хорошо. Там тепло, в комнатах есть все необходимое – постель, одеяла.

– Вы русский? – Все-таки не выдержала я.

– Моя мать русская.

– Понятно. Спасибо вам большое, Шарль!

После того, как то, ради чего мы встречались, было сделано, нам следовало обеспечить себе алиби, и мы отправились в магазин за продуктами.

– Какой неприятный тип! – фыркнула Марина, едва я переступила порог дома, нагруженная пакетами.

– А по-моему, очень даже приятный дядечка, – я принялась выкладывать из пакетов колбасу, сыр, кофе, сахар. Шери крутился под ногами, виляя хвостом в надежде, как я поняла, что в пакетах припасено что-то и для него.

– Сейчас откроем тебе консервы! – подмигнула я, поддразнивая пса большой жестяной банкой с яркой этикеткой с изображением рыжего лабрадора. – Вроде бы здесь кролик с курицей, да?

К счастью, Марина пропустила этого «кролика с курицей» мимо ушей, не поняла, откуда мне это известно, ведь я не могла бы прочесть это на банке, а Шарль как бы не знает русского. Разве что мы могли бы объясняться с ним жестами.

– И куда это ты столько накупила? – нахмурилась Марина. – С ума, что ли, сошла? Мы же на одну ночь здесь!

– Может, Лева приедет завтра. Что ты так переживаешь? Мы вернем тебе все деньги, или ты сомневаешься?

– Нет… не сомневаюсь.

Теперь, когда в кармане у меня была куча денег, злопыхательство и недовольство Марины меня уже не так волновали, как прежде.

– Не ворчи, подруга, давай лучше поужинаем.

Уж не знаю, как получилось, что мы распили две бутылки красного вина на двоих! Согрелись, расслабились, я так вообще была в благостном настроении и готова была любить весь мир, чего нельзя было сказать о Марине, которая вдруг принялась рыдать.

– Ты чего это? Что случилось?

Конечно, это были нервы. Она вся была на нервах с тех пор, как убили Галю Горную. Все эти покушения, отравления, смерть Сони… Теперь вот еще подозрения относительно Клер.

– Завтра приедет Лева, и нам уж точно не о чем будет беспокоиться. Мы разрулим с ним все дела, связанные с наследством, и вернемся домой! Все, расслабься и постарайся получать удовольствие!

Но Марина смотрела на меня глазами, полными слез, и мотала головой, как бы говоря: не то, все не то. Ее беспокоило другое.

– Я его любила, а он принадлежал другой женщине, вот так, – проговорила она, задыхаясь от слез.

– Да кто? – спросила я, но потом пожалела, что спросила. Конечно, она имела в виду своего последнего любовника, того, что подарил ей шубу. Как же это глупо звучит: тот, кто подарил ей шубу. Как будто бы у него других личностных признаков и нет. – Ладно, извини. Это не мое дело.

– Она богатая, вот как ты, и он зависит от нее. Но не любит. Так часто бывает. Она покупает его любовь, как покупала и ты любовь своего Игоря.

Мне не нравилось, куда повернул наш разговор. К тому же про Игоря мне уж точно не хотелось вспоминать. Зачем вообще было произносить все эти унизительные для меня слова? Да уж, прав был Шарль, не умею я разбираться в людях. Мне не надо было брать Марину с собой в Париж. Тем более я ведь не первый год ее знаю, могла предвидеть, как она себя будет вести, станет трепать мне нервы.

Конечно, я понимала, что подруга переживает какую-то личную драму. Я же не слепая, вижу, что она по-прежнему одна. Несмотря на дорогой подарок, любовник не оказывает ей знаков внимания, не звонит ей. Поэтому она постоянно в дурном расположении духа, раздражена. И ведь молчит! Ничего не рассказывает. Я решила воспользоваться тем, что Марина напилась, чтобы хоть что-то выведать. Тогда проще будет успокоить ее, найти какие-то слова, чтобы поддержать. Главное, самой не сорваться и не наговорить глупостей, не причинить еще больше боли.

– Да забудь ты его, и точка!

– Легко сказать… ты же ничего не знаешь. Живешь в своем теплом мирке, и тебе дела нет до тех, кто по-настоящему страдает.

Я от таких слов чуть не задохнулась, так было обидно!

– Это я-то не страдаю? Если ты не забыла, мой Ванечка… его нет. Совсем нет. Но я же как-то нашла в себе силы жить дальше.

– У тебя вон Лева появился. Прямо с неба свалилось такое счастье – и добрый и богатый.

Я зажмурилась, ожидая, что будет продолжение, с которым мне уже было бы не справиться. Вот сейчас она точно не упустит возможности причинить мне боль и напомнит, как Лева приставал к ней в квартире главрежа. Скажет, что все мужики одинаковые, кобели, и все такое… Но она, как это они странно, промолчала. Задумалась. Но слезы продолжали капать, Марина не успевала промокать их салфеткой.

– Послушай, если он женат, но все равно изменяет своей супруге, значит, он ее не любит.

– Она ему не жена. Говорю же – такая же, как и ты. Живет одна, сидит на мешке с деньгами и радуется жизни. Уводит красивых мужиков. Все может купить. Даже счастье! Может, и любовь.

– Любовь нельзя купить, Марина.

– …вот и пришлось с ним расстаться… Причем он все это разложил по полочкам, типа, объяснил, почему они расстались, и что ты думаешь? Он переметнулся к другой. Нашел себе другую кормушку и постель. Да так хорошо устроился! Ненавижу!

Я вообще уже ничего не понимала. То она говорила, что ее любовник женат, то теперь вот выясняется, что он типа моего Игоря. Альфонс.

– Он где-нибудь работает? – спросила я на всякий случай, чтобы сравнить ее приятеля со своим бывшим.

– Работает, – мрачно сказала, как выплюнула, она. – В том-то и дело, что работает.

– Так это же хорошо!

– Ладно, закрыли разговор. Все. Хватит. И так много лишнего сказала. Я пойду спать.

Марина умылась прямо в кухне и, больше не произнеся ни слова, отправилась спать.

15

Утром Марина вела себя как обычно. Дерзила, подсмеивалась надо мной, пару раз спросила, что мне помешало попросить у Левы денег, мол, сейчас не до сантиментов, надо решать проблемы, и кто знает, хватит ли ее денег на то, чтобы «спонсировать» все мои «парижские» планы.

Я осмотрела дом. Он казался нежилым, хотя в нем было все необходимое для жизни. Но постельного белья и полотенец было явно недостаточно, не было ни мыла, ни шампуня, ни других мелочей, которые просто необходимы для проживания женщины. Конечно, дом был куда более комфортный и просторный, чем квартирка на улице Муфтар, но чего-то в нем все-таки не хватало. Он словно еще не был готов для того, чтобы в нем окончательно поселиться. К примеру, на каждом шагу попадались не распакованные коробки с бытовой техникой, плиткой, строительными материалами, которыми Лева запасался, как я поняла, чтобы подремонтировать дом, довести его до ума. А новый холодильник пустовал. Мысленно я уже все, конечно, купила, заполнила, привела в надлежащий вид. Но это, повторюсь, мысленно.

На самом же деле, в ближайшем будущем мне предстояло еще провести довольно много времени с неврастеничкой Мариной, встретиться с Клер и начать оформление нотариальных документов. Все это наводило на меня такую тоску, что хотелось просто зарыться с головой под одеяло и вообще не выползать, пока не приедет Лева.

И вдруг, подумав об этом, я поняла, что все в этой жизни не случайно, в том числе и рождающиеся в голове мысли. Точно! Зачем я буду что-то предпринимать и тем более подписывать важнейшие бумаги, когда не сегодня завтра здесь появится умный Лева, который, перед тем как я распишусь, проверит как следует все документы. Все, решено!

– Хочешь сказать, что мы сегодня не станем встречаться с Клер?

– Да! Я сейчас ей позвоню и попрошу перенести встречу.

Клер восприняла мою просьбу спокойно, сказала, что мне не о чем переживать. Она будет ждать моего звонка. Клер вела себя так, как человек, который вообще не переживает по этому поводу и которому, по сути, все равно, когда именно будут оформляться документы. Уж на ее-то жизнь это вообще никак не повлияет (если верить, конечно, ее словам о том, что они с дочерью ни в чем не нуждаются).

– Да она просто разыгрывает из себя богачку, помяни мое слово! – огрызнулась Марина.

– Слушай, хватит уже настраивать меня против всех! Давай, допивай кофе, пойдем прогуляемся по городу.

– Хорошо тебе… Ты во всем видишь только хорошее, радуешься жизни, как ребенок, – тихо проговорила она, вздыхая.

– Да ты выгляни в окно! Посмотри, сколько солнца! Вчера еще был туман и вообще – зима, а сейчас, я уверена, в воздухе пахнет весной!

– Это в декабре-то? – хмыкнула она.

Мы вышли на улицу вместе с Шери, который спокойно проспал всю ночь в кухне под столом (я постелила ему коврик), и я, щурясь от солнца, решила пройтись по улице, осмотреться, полюбоваться окрестностями. Конечно, будь я не с Мариной, а с Левой, я позволила бы себе полностью расслабиться и успокоиться, вообще не думала бы о плохом. Но присутствие Тряпкиной все усложняло, особенно раздражала меня ее кислая физиономия. Рядом с таким человеком трудно почувствовать себя счастливой.

Мы шагали по улице, разглядывая нарядные дома с черепичными крышами, приближаясь к старинному мосту через узкую речушку.

– Ни тебе кафе, ни ресторанов, где можно было бы выпить кофе, – капризничала Марина, с недовольным видом разглядывая лужи под ногами, словно даже не догадываясь о существовании нежно-голубого неба и солнца над нашими головами.

– Думаю, это окраина города, если мы доберемся до центра, то найдем там и кафе, и магазины…

– Да и дома какие-то обшарпанные, старые, и черепица столетняя, не понимаю, чем ты вообще восхищаешься! Ладно бы дворцы увидела, а так… дома как дома.

– А мне нравится тут. Красиво, уютно. Представляю себе, как красиво будет весной, летом, когда все вокруг будет в зелени…

И тут Тряпкина остановилась. Прислушалась.

– Черт! – сказала она, извлекая из кармана куртки телефон. – Хорошо, что вибрацию почувствовала. – Да, слушаю тебя…

И она вдруг рванула от меня на приличное расстояние, чтобы я не могла услышать ее разговор. Что ж, это я понять могу. Наверняка звонит мужчина. Возможно, как раз тот, из-за которого она и ходит, как в воду опущенная. Вот и хорошо, что позвонил. Может, как раз сейчас они и объяснятся. И тогда Марина хотя бы будет знать, есть ли у нее шанс продолжить отношения с этим мужчиной.

Однако она почти сразу же вернулась, лицо ее было красным, а взгляд такой, словно у нее заболели все внутренности. Она протянула телефон мне!

Я вскинула брови, пожала удивленно плечами, как бы спрашивая ее, кто это и что вообще происходит, но Марина, вместо того чтобы как-то подготовить меня к разговору, вообще отвернулась и даже отмахнулась от меня.

– Слушаю, – сказала я в трубку и тотчас услышала отборный мат Сазыкина. Он, несмотря на утро (хотя, если сейчас в Шатийоне было девять утра, то в Москве уже одиннадцать!), был пьян, а потому орал в трубку все то, что думал обо мне, предательнице, «кинувшей» его, режиссера, на «бабки». Говорил, что, когда я вернусь, мы еще встретимся и разберемся. У него, мол, есть люди, которые превратят мою жизнь в ад. Я слушала его и не бросала трубку, потому что мне до сих пор не верилось, что Володя, наш главреж, Владимир Сазыкин, может быть таким чудовищем! Да, я, получается, обманула его, не дала обещанных денег, но и он тоже должен был понять, что и у меня, возможно, возникли какие-то сложности. Он хотя бы попытался узнать, что именно произошло и почему я ему отказала? Позвонив вот сейчас, он мог бы извиниться за предыдущие оскорбления в мой адрес и объяснить свою ситуацию, сказать, что он все поставил на этот проект, и если я ему не помогу, то… Да мало ли какие слова можно было найти, чтобы попытаться наладить со мной отношения и уговорить меня дать ему денег.

– Как прошли похороны Сони? – Я перебила поток мата, чтобы привести Сазыкина в чувства. – Все было достойно?

– Да ее в черном вонючем болоте надо было бы утопить, а не хоронить в белом гробу, мать ее… – вдруг услышала я и почувствовала, как меня начинает подташнивать от всей этой льющейся в телефон мерзости. И этому человеку, настоящему уроду, я собиралась дать такие деньжищи?! В эту минуту я мысленно поблагодарила Леву за то, что он так вовремя промыл мне мозги.

– Ты чего несешь-то?! Спятил окончательно? – взорвалась я, забыв вообще, с кем разговариваю, вернее, помня, но уже не испытывая к нему ни капли уважения или даже какого-то плебейского страха, какой у меня был прежде, как к главному режиссеру театра, к таланту!

– Вы все, все знали, а я – нет! Все молчали, смеялись за моей спиной, подсчитывая, сколько у меня за сутки выросло новых рогов! А я верил ей, я любил ее!

– Да скажи нормально, что случилось? Что ты узнал?

– Да она несколько лет, точнее шесть лет, жила с Логиновым! И беременна была от него!

– Да кто тебе сказал? – Не могу сказать, что я не поверила, знала, что в театре возможны разные варианты любовных пар, только успевай запоминать, кто и с кем, но сейчас не это было важно. – Что ты слушаешь всех? Ты что, не понимаешь, что все те, кто не любит тебя или ненавидит, может, ты кому-то роль не дал, да мало ли что, так вот – все эти люди, зная, что ты сейчас уязвим и уже ничего не можешь проверить или доказать, просто бьют тебя по самому больному – по твоей жене… Понимаешь? Сони больше нет, а они заставляют тебя испытывать нечеловеческие страдания, придумывая на ходу ее измены, предательство, я просто уверена в этом! Я хоть в последнее время не так часто была в театре, но уж сплетни-то мне докладывали, и ни разу не прозвучало имя Сони. Все знали, что вы – крепкая пара, что у вас любовь… А что с Жорой? Он где сейчас вообще?

– Ты дура, что ли, Ларка?! – Сазыкин как-то смягчился, его тон стал теплее, и он назвал меня Ларкой, как раньше, во времена нашей с ним дружбы. Вероятно, он ухватился за мои слова, которые могли бы заставить его поверить мне в то, что Соня ему не изменяла. Да уж, похоже, он находился сейчас в таком состоянии, что им можно было манипулировать, как угодно, с легкостью. – Он же Соню убил. Все улики против него, хотя он и отпирается. Думаю, его посадят, и надолго. Все указывает на то, что это он сделал. Он в это время был как раз в подъезде! А до этого они с Соней разговаривали. Мы же все об этом знаем!

– Но зачем ему было ее убивать? Мотив-то?

– А какие мотивы могут быть у любовников? Ревность… Может, она и ему изменила, я уж не знаю… Или он, узнав о том, что она ждет ребенка, решил от нее избавиться.

– Но смысл? Жора – хороший парень, добрый…

– Ты ничего о нем не знаешь. Да тебе и не нужно знать.

– А что я должна знать?

– Ничего. Там все слишком сложно. Так ты дашь мне денег?

Не зная, как ему ответить, чтобы он там, в Москве, не взорвался, как бомба, я трусливо прервала разговор и отключила телефон.

На время разговора с Сазыкиным я как-то забыла, что за моей спиной стоит Тряпкина и все слышит. Я повернулась и, увидев ее, вспыхнула, словно обнаружила, что меня только что подслушали. Хотя я вроде бы ничего особенного не сказала. Уж кто-кто, а моя подруга была в курсе всех моих дел. Вернее, почти всех. Я вернула ей телефон.

– Что, и на тебя наорал, да? – скривилась Марина. – Похоже, у него крыша поехала.

– А на тебя?

– И на меня наорал. Идиот. Думает, раз у него траур, то он имеет право вот так выливать ушаты помоев на людей. Я-то тут при чем? Это же не я кинула его с деньгами.

– Марина, полегче на поворотах… – теперь уже огрызнулась я.

Что-то мне вся эта история с Мариной, театром, Сазыкиным начала надоедать. Может, послать их всех, в том числе и Марину, куда подальше, расплатиться с ней, да и отправить в Москву? Вечером приедет Лева, и мы с ним займемся моими делами. Без созерцания кислой физиономии Тряпкиной.

Удивительное дело, но мне в тот момент показалось, что она угадала мои мысли, а потому вдруг истерично расхохоталась. Думаю, она тем самым захотела перевести назревавшую тему наших с ней отношений, зашедших в тупик, совершенно в другое русло.

– Ему кто-то наплел, что у Сони с Жорой был роман?

– Марина, ты вообще соображаешь, что говоришь? Может, ты забыла, что незадолго до нашего отъезда ко мне приезжал Денис, художник, который и сказал нам, что Жора сам сознался в том, что они с Соней были любовниками, да только он ее не убивал… Так что, скорее всего, это правда.

Я успокаивала его, пыталась внушить ему, что Соня была верна ему, потому что мне просто не хотелось, чтобы он упился до смерти, понимаешь? Оставила ему надежду на то, что измена Сони – просто сплетня.

Марина с каким-то отвращением надула щеки и с шумом выпустила воздух, всем своим видом демонстрируя презрение.

– Пуффф… Он не такой наивный, как ты полагаешь. К тому же я вполне допускаю, что Володя и без того знал все про Соню, но, как и многие слабые мужчины, делал вид, будто он не в курсе.

Я слушала Марину и сама уже ничего не понимала. То она готова была поверить в измену Сони, то смеялась над этим предположением. Может, у нее была просто истерика?

– Послушай, подруга, да что с тобой, наконец, происходит? Ты вся – оголенный нерв! Я понимаю, у тебя проблемы в личной жизни, тебе кто-то там не звонит, но я при чем? Почему ты постоянно в дурном настроении, настраиваешь меня против моих родственников, зная, что мне и без того трудно?.. Чуть не заставила меня поверить в то, что Клер пыталась меня отравить! Ты же сама во всем виновата! И тебя никто не травил! Но ты пыталась все представить таким образом, будто убить собираются меня, а жертвой становишься ты!

– Скажи еще, что это не меня чуть не зарезали возле твоего подъезда, – зло выпалила она. – Или что это совпадение такое: я в твоей одежде становлюсь жертвой…

Вот упоминанием этого эпизода она всегда ставила меня в тупик. Пожалуй, именно этот случай и заставлял меня нервничать больше всего.

– Ты пойми, дура…

Да, именно так она теперь обращалась со мной, с человеком, которого раньше уважала, перед которым, честно признаюсь, лебезила, старалась во всем угодить, только бы я взяла ее под свое крылышко и держала при себе, как близкого человека. Я отлично это понимаю. Находясь рядом со мной или даже живя вместе со мной в моей квартире, Тряпкина чувствовала себя защищенной, что бы с ней ни происходило. Даже если бы всех в театре отравили, а театр сожгли, оставив ее без работы, она знала, что я ни за что ее не брошу, буду содержать ее, кормить, лечить, заботиться о ней. Никакого богатого любовника не надо при такой подруге.

– …пойми, дура, что я изо всех сил пытаюсь тебя предостеречь, спасти! Да если бы не я, твое тело давно бы уже находилось в морге!

Я похолодела. Когда она переступила грань, наделив себя полномочиями моей личной спасительницы, предварительно надев на себя маску бессребреницы и потенциальной жертвы? Ведь еще недавно все было наоборот, это я постоянно спасала ее, помогала ей во всем и была ее надежным тылом. И она, разговаривая со мной, смотрела мне в рот, ловя каждое слово, подобострастно соглашаясь со мной во всем. Когда, когда все прекратилось, и она превратилась в настоящее чудовище, заставляющее меня находиться в постоянном страхе быть убитой, а заодно и благодарной ей?

Вычислить этот момент было просто. Она изменилась, когда прочла письмо о французском наследстве. Или же… Или же никакого наследства нет, все подстроено – квартира моего дяди, актриса Клер, нанятая, чтобы сыграть роль бывшей жены моего родственника, снятый дом, квартира, нанятый актер, исполняющий роль нотариуса, Лева – любовник Тряпкиной, мошенник, организовавший весь этот парижский спектакль с одной-единственной целью – жениться на мне, чтобы потом убить и завладеть всем моим богатством.

Вот, что пришло в мою больную голову, когда я глядела на Тряпкину после ее слов «Пойми, дура…».

Они – все вместе – заманили меня сюда, в Шатийон, чтобы здесь либо расправиться со мной, предварительно дав мне подписать документы вроде генеральной доверенности, которые сделают меня полностью нищей, либо – для продолжения любовного спектакля, финалом которого будет возвращение в Москву и маленькая ядовитая свадьба, которая закончится несчастным случаем, в результате которого новобрачная погибнет, хлебнув отравленного шампанского…

Но эта схема моего ухода из жизни показалась мне нелепой, просто идиотской. Нет-нет, Лева не мог оказаться злодеем. Я бы это почувствовала. Это Игорь был злодеем, цинично изображавшим влюбленного в меня мужчину. И я это чувствовала, знала, это невозможно было не почувствовать. С Левой все было по-другому. Да и вообще, как только мне в голову пришла эта мысль о союзе Левы с Тряпкиной? Лева – солидный бизнесмен, богатый человек, очень серьезный и занятой. Он был, как Ванечка. Я имею в виду, сделанный из того же крутого теста. Что у него может быть общего с Тряпкиной? Разве что… разве что Ваня перешел ему где-то дорогу, помешал ему в бизнесе, и после того, как его не стало, у Левы появилась возможность вернуть себе все то, что он потерял из-за конкурента? Он находит Тряпкину, мою подругу, чтобы через нее подобраться ко мне, делает ее своей сообщницей…

Представляя себе все это, я мгновенно покрылась мурашками. Мне показалось даже, что мои волосы встали дыбом. Хотя по улицам просто прошелся, окатив нас прохладой, ветер… Даже рыжая шерстка Шери поднялась, а он сам прижался к моим ногам.

Что делать? Как поступить? Как разобраться, кто твой враг, а кто – друг? И что делать с любовью к Леве? Да и любовь ли это? Что, если судьба испытывает меня на прочность, сталкивая с теми, кто может разрушить весь мой мир и покой, чтобы я разобралась наконец-то в себе и поняла, что я сама собой представляю? Кто я? Актриса – ноль, хозяйка – тоже не очень-то, и матери из меня не получается, и подруга я – с вывертом, со мной всегда всем было сложно… И за какие такие заслуги мне была дарована встреча с Ванечкой, который сделал меня по-настоящему счастливой? Достойна ли я своего счастья?

Я улыбнулась, ежась от ветра. Ну вот, в меня словно вселилась Тряпкина, ведь это ее мысли забрались в мою голову, ее претензии ко мне: почему все досталось мне, а не ей, к примеру?

– Послушай, – я остановилась и посмотрела своей подруге в глаза, близко-близко. – Чего ты от меня хочешь? Чтобы я вернулась домой? Вернее, чтобы мы вернулись домой? В Москву? Чтобы не встречались больше с Клер и я не занималась наследством?

И тут в моем сознании возникла картинка: кафе, где любил бывать мой отец, пуанты, висящие над столиком, симпатяга-шеф Андре со щеками, напоминающими красные яблоки… Ну не приснилось же мне все это? Эта наша встреча не могла быть сконструирована, подстроена, потому что никто не мог знать, что я загляну туда, прячась от дождя после неудачного похода на рынок… Там знали Клер, там знали многое о моей семье. И, главное, там знали Шери! Вот кто точно не мог участвовать ни в какой гнусной инсценировке, чьи чувства были искренни и неподкупны – моя собака, мой Шери! Он знал Андре и всех обитателей этого заведения! Нет-нет, я должна взять себя в руки, отбросить страхи и постараться дожить до вечера, чтобы встретиться с Левой и поговорить с ним. Или нет, ничего ему не говорить, не признаваться в своих страхах, а просто обнять его, прижаться к нему…

Между тем Марина моим прямым вопросом была застигнута врасплох. Она смотрела на меня, хлопая ресницами, словно не зная ответа на мои вопросы.

К этому моменту мы уже свернули за угол и оказались возле входа в небольшое кафе или ресторан, окна которого уютно светились, приглашая войти.

– Сколько-сколько? Пять евро? – У моей подруги глаза округлились при виде меню этого заведения. – Чашка кофе пять евро, штрудель – семь?

– Тряпкина, ты словно первый раз видишь подобные цены! – шикнула я на нее. – Не позорься! Сиди спокойно и не вращай глазами, как Соловей-разбойник. Неудобно же перед официанткой.

В кафе, кроме нас, был еще один господин с газетой в руках. Под столиком спал его пятнистый пес, какой-то сеттер или что-то в этом роде, охотничье, симпатичное. На появление Шери собака вообще никак не отреагировала, только на мгновение открыла и снова закрыла глаза. Шери тоже, делая вид, что не замечает пса, деловито растянулся под столиком, благо в кафе было тепло.

– Да мы так вообще разоримся! – продолжала шипеть Марина, листая страницы своего телефона, вероятно, разглядывая цифры на счетах своих мобильных банков и подсчитывая, какой урон на этот раз принесет поход в кафе. А мне, еще недавно погруженной в страшные сомнения, вдруг стало как-то необыкновенно тепло на душе – я вспомнила, что у меня есть деньги! Даже не то, что вспомнила, просто еще раз осознала и порадовалась. Как раз этот факт точно шел вразрез с теми подозрениями о криминальных планах моего друга, которые внушала мне Марина. Хотя если он действительно собрался на мне жениться с целью убить и присвоить…

– Ау, Лара, ты что, отключилась? Где витаешь? Небось в объятиях своего Левушки? – Тряпкина помахала рукой перед моим лицом. И этот жест мне жутко не понравился! Было в нем что-то такое снисходительное, дерзкое, грубое. Да она вообще распоясалась!

– Нет, все в порядке, просто задумалась…

– Спрашиваю, что будешь, штрудель или шоколадный кекс?

– Да все равно, – отмахнулась я. Мне снова стало так тревожно, что аппетит совсем пропал. Хотелось просто черный кофе с сахаром. О чем я и сказала подруге.

– Послушай, ты не забыла, что мы сегодня должны встречаться с мадам Жиро? У тебя денег хватит, чтобы заплатить ей за все, что я выбрала?

– Хватит… – Она нахмурила брови. Господи, как же ей было жаль расставаться со своими деньгами!

– Мне надо бы купить еще кое-что, разные мелочи, крем для рук, к примеру, жидкость для снятия лака…

Вот с последним я как раз погорячилась, совсем с ума сошла, у меня же долгоиграющий лак на ногтях, его просто так не снимешь! Однако моя подружка пропустила этот факт мимо ушей, выдавив:

– Вот еще глупости… Можно подумать, ты не можешь обойтись без крема, словно делала какую-то грязную работу…

Я мысленно улыбнулась. Ну вот, скряга! Как же ей приятно, должно быть, ставить меня в неловкое положение, когда не ей, а мне требуются деньги.

– Если все так сложно, давай я уже позвоню Леве, так и быть, попрошу у него денег…

– Нет-нет, – вдруг встрепенулась Марина. – Все купим, что нужно. Я же не зверь какой… Просто переживаю, видишь, постоянно все подсчитываю, боюсь, вдруг с моих карт что-то пропадет… Понимаю, что говорю глупости, просто я привыкла, что ты всегда рядом, никаких таких ситуаций просто не может быть…

Надо же, она сказала чистую правду!

Принесли кофе, я пододвинула к себе чашку, как вдруг со стороны соседнего столика услышала: «Шери!»

Меня словно током ударило! В ногах зашевелился мой пес. Я бросила испуганный взгляд на Марину.

– Ты чего дернулась-то? – бросила она на меня насмешливый взгляд.

– Откуда он знает, как зовут мою собаку? – Зашептала я ей на ухо, косясь на господина, до сих пор скрытого газетой. Мне был виден лишь его малиновый джемпер, точнее часть рукава да твидовые брюки мужчины.

– Ну ты, мать, даешь! – Она нарочно произнесла это вслух, словно для того, чтобы поставить меня в неловкое положение. – Шери – это по-французски «милый»! Я же тебе говорила!

Господин, опустив развернутую газету, показал свое лицо. Обычный мужчина лет пятидесяти. Посмотрел на нас с Мариной, кивнул головой, улыбнулся, как старым знакомым.

– Bonjour belles dames.

Тряпкина прикрыла мою руку своей ладонью покровительственным жестом самой умной и прозорливой женщины в Шатийоне.

– Он сказал «Добрый день, милые дамы».

От ее самодовольной улыбки мне захотелось спрятаться под столом, рядом с Шери.

Я тоже приветственно кивнула мужчине, после чего он бросил проходящей мимо официантке с тряпкой в руке что-то типа «Шери, тадададам». Девушка улыбнулась, кивнула головой и бросилась выполнять какую-то просьбу посетителя.

Так вот к кому он обращался с этим нежным «шери», к официантке. Вероятно, он здесь постоянный посетитель, а потому его здесь все знают, и он может позволить себе обратиться к девушке так по-свойски.

– У тебя проблема, – сказала мне Тряпкина.

– Какая еще проблема? – огрызнулась я, поклявшись себе в случае, если с наследством все закончится благополучно, и у меня появится желание пожить в Париже, выучить французский!

– «Паранойя» называется! Ты же, услышав «шери», подумала, что это киллер или что-нибудь в этом духе, да? – Она хрипловато рассмеялась. И что только удержало меня от того, чтобы выплеснуть ей в лицо горячий кофе? Думаю, только незнание французского – как бы я объяснялась в полицейском участке, зачем я ошпарила лучшую подругу?!

– Скажи, тебе доставляет удовольствие издеваться надо мной, над моими страхами, которые ты сама же и вызываешь?!

– Ладно, извини… Просто я устала быть мишенью вместо тебя.

Ну вот, пожалуйста, снова! Я допила кофе. Пора было возвращаться в Париж, к мадам Жиро, чтобы купить уже все эти тарелки-супницы-статуэтки и спокойно дожидаться приезда Левы.

Марина не спеша лакомилась яблочным штруделем. И вдруг мне стало плохо. Реально плохо. Меня затошнило, мне стало так нехорошо, что я, уверенная в том, что меня все-таки (наконец-то уже!) отравили, провалилась куда-то в преисподнюю…

16

– Где я?

Открыв глаза, я увидела над собой белый потолок. Больница? Хорошо, что еще не морг!

– Господи, наконец-то!

Марина склонилась надо мной. Она держала мою руку в своей. Я чувствовала какой-то неприятный запах. Нашатырь, наверное. Надо мной склонилась и девушка-официантка. Кажется, я все-таки не в больнице. В кафе. Где-то в подсобке. Я приподняла голову, оглянулась.

– Ну что, отравила меня все-таки?

– Дура, молчи! Что ты такое говоришь?

Что-то часто она стала называть меня дурой.

– Тряпкина, чего ты от меня хочешь? Денег? Сначала отправить меня на тот свет, а потом прибрать к рукам все, что у меня есть? Ты скажи, не стесняйся. Скажи, сколько тебе нужно денег, чтобы ты уже успокоилась и прекратила меня терроризировать!

Мне показалось или я действительно произнесла это вслух? Если я на самом деле дура, то сказала это, если же нет…

– Милая, как ты себя чувствуешь? – заботливо спросила меня Марина.

Уф, кажется, я все-таки произнесла это про себя.

– Лучше всех. Что со мной? Сколько времени я здесь торчу?

– Минут пятнадцать. У тебя был легкий обморок.

– Значит, пока жива?

Я на самом деле чувствовала себя вполне сносно. Живот не болел, желудок тоже. Разве что слабость была во всем теле. У меня не было сил даже злиться на Марину.

Перепуганная официантка стояла рядом с диванчиком, на который меня уложили, и смотрела испуганно.

Марина сказала ей что-то, видимо, успокоила ее, и вскоре мы покинули кафе.

Оказавшись на свежем воздухе, я почувствовала себя значительно лучше.

– Предлагаю вернуться домой, в смысле, в Левин дом, проверить, все ли там в порядке, запереть его, вызвать такси и отправиться в Париж, к мадам Жиро, – предложила я, и Тряпкина моя сразу же согласилась. Но потом, вспомнив, что нам надо бы обналичить деньги, предложила найти банкомат и попытаться снять все же не тысячу евро, сумму, которую мы должны были заплатить мадам, а больше, так, на всякий случай. К счастью, нам удалось решить этот финансовый вопрос, и мы, уладив все наши дела и заперев Левин дом, вызвали такси и отправились в Париж.

Всю дорогу Марина молчала. Смотрела в окно и явно грустила. Я же мысленно встречала Леву, обнимала его. Мне так не хватало этих его крепких объятий, его рук, его нежности, чтобы снова почувствовать себя защищенной. Напрасно я отправилась сюда с Мариной, надо было дождаться, пока освободится Лева, вот мы бы с ним и полетели. И куда я так спешила? Или спешила не я? Сейчас мне уже было трудно вспомнить, кто именно, я или Марина, хотел поскорее покинуть Москву. Думаю, мы обе, напуганные смертью Сони, захотели поскорее забыться и раствориться в другом мире, в другой стране, затеряться среди других декораций. Тем более что и повод был.

– Как-то по-свински я поступила с Володей, – сказала я тихо, и перед глазами возникла сцена нашего театра, главреж, сидящий в первом ряду и внимательно наблюдающий за тем, что там происходит. Уж не знаю почему, но я всегда с благоговением относилась ко всем режиссерам без исключения, считая их своего рода богами, создающими собственные миры. Обиженный на всех и вся, оскорбленный поступком актеров, которые покинули театр, устремившись за молодым, амбициозным Олегом Смирновым, Сазыкин не запил, не раскис. Он принялся сколачивать свою труппу, сохранив при этом всех тех, кто не пошел за Олегом, а остался преданным своему режиссеру. Нашел эту пьесу, пусть и скандальную, провокационную, но все равно, он пытался что-то сделать, причем новое, оригинальное… Да, со стороны, быть может, так и выглядело, но на самом-то деле все это было так далеко от подлинного искусства, ведь Сазыкин просто хотел самоутвердиться, не более того. К тому времени, когда я говорила Марине, у меня в голове и в душе все перепуталось. На самом деле я думала не о Сазыкине, а о том, что мы с Тряпкиной не остались даже на похороны Сони. Причем ни мне, ни Марине тогда и в голову не пришло задержаться, нас словно кто-то подгонял. Но кто?

– Тебе виднее, – тихо отозвалась Марина. Я повернулась к ней и увидела, как по щекам ее текут слезы.

– Ты чего, подруга?

– Устала, – отмахнулась она. – Так много всего произошло за последнее время. Только успевай переваривай, осмысливай. Может, я не права, и мне просто мерещатся убийцы. Но рана-то ноет! Моя рана на теле, она же реальная! Я же ее не придумала!

– Послушай, ты права. Мы обе устали. Ты раздражаешься по всякому пустяку, порой мне кажется, что ты ненавидишь меня, и тогда я начинаю жалеть, что взяла тебя с собой. Да-да, я понимаю, все это нервы, и у тебя и у меня… Ты же тоже чувствуешь, что вокруг нас происходит что-то непонятное. Больше тебе скажу, я стала подозревать тебя…

– Что-о-о? – Тряпкина впилась в меня взглядом. – Это в чем же ты меня подозреваешь? Вот это новости!

– Ну… тогда… Я нечаянно подслушала твой разговор с матерью, и по всему выходило, что у тебя роман с Левой и что я вам, типа, мешаю…

Марина покрутила пальцем у своего виска, замотала головой, возмущаясь.

– Потом ты сказала, что Лева приставал к тебе там, в квартире Володи, ну, когда Соня-то пропала…

– Дура ты, Ларка, я просто хотела тебя позлить.

– Так я и думала… – Я хоть и сказала это более-менее спокойно, но на самом деле ее слова ранили меня в самое сердце. Разве можно намеренно причинять боль друзьям? Нет, с Тряпкиной пора расстаться. Насовсем. Но не сейчас, а когда мы выкупим у мадам Жиро антиквариат. Деньги-то я ей все равно верну, но не хочется сейчас, когда нервы и так на пределе, признаваться ей в том, что в ее деньгах я как бы уже и не нуждаюсь. Уж доведу эту игру до конца, а потом предложу Марине уехать домой. А сама останусь, дождусь Леву, и уже с ним мы займемся оформлением бумаг по наследству.

Мы вошли в квартиру на улице Муфтар, Шери тотчас залился радостным лаем и бросился в комнату, словно проверяя, на месте ли его мягкая подушка.

Я переоделась, привела себя в порядок, затем приготовила в комнате на письменном столе место, куда мы поставим коробки с посудой, и мы с Мариной поднялись к мадам Жиро.

Телефонный звонок застал меня на лестнице, буквально в двух шагах от двери соседки. Номер был незнакомый, хотя и российский.

– Слушаю. Кто это?

Но в трубке звучал какой-то треск, а потом и вовсе все стихло.

– Кто-то пытается дозвониться, наверное, Сазыкин. Снова напился и готов вывалить на твою голову новую порцию дерьма… – так прокомментировала звонок Марина.

– Позвонить мог кто угодно, это же мой обычный номер, он у меня уже несколько лет. Может, кто из театра, может, из какого-нибудь детского дома, да мало ли! Или Лева звонит с другого телефона.

– Ну, да, конечно, я и забыла, что он у тебя деловой человек, а у таких, как он, всегда несколько телефонов. Но если у женатого бизнесмена существуют запасные телефоны для связи с любовницами, то у неженатого для чего?

– Марина, прекрати!

Я уже звонила в дверь мадам Жиро. Она, казалось, поджидала нас возле двери – так быстро открыла. Глаза ее сияли, она явно переживала, сдержим ли мы слово, придем ли, заплатим ли. И когда мы появились, не могла скрыть своей радости. Еще бы, она продавала мне, наследнице Михаила, его же фарфор, или, если уж быть точной, уже почти мой! Ну просто сделка века! Если у меня еще оставались сомнения относительно того, на самом ли деле мадам украла все эти сокровища из квартиры моего дяди, ведь пока что это было лишь предположением моим и Клер, то уже очень скоро они рассеялись…

Все предметы были отлично упакованы и уложены в коробки, которые мы, расплатившись, и унесли к себе. С мадам Жиро мы распрощались тепло, пообещав как-нибудь заглянуть к ней еще на чашку кофе.

– Марина, я хочу поговорить с тобой… – начала я сразу же, как только мы вернулись домой. Не было смысла откладывать этот разговор.

– Что-то случилось?

Я почувствовала, как она напряглась, вся сжалась. И эта ее реакция только укрепила мое решение отправить ее домой.

– Марина, дорогая, я думаю, что тебе лучше вернуться домой.

– Что, я тебя так достала? – В ее голосе звучали слезы.

– Дело не во мне, а в тебе. Я же вижу, как тебе здесь тяжело. Ты вся на нервах, боишься покушений, видишь зло там, где его нет…

– А там, думаешь, мне будет лучше?

– Если бы ты не возражала, я посодействовала бы тебе лечь в клинику неврозов. Лева бы все устроил, я уверена.

– Так он же сегодня прилетает, или я чего-то не знаю?

– Да-да, прилетает, но у него связи, уверена, пока он там, ему ничего не будет стоить сделать пару звонков, и тебя определят в лучшую клинику. Ты пойми, наше здоровье в наших руках. Понимаю, все это звучит банально, но это же правда. Ты знаешь, я всегда рада тебе помочь…

– Хочешь избавиться от меня, потому что я и тебе треплю нервы, так?

«А ты сама не видишь? Не понимаешь?» Конечно, я не произнесла это вслух. Но, думаю, все это и так было написано у меня на лице. Чувствовала ли я себя в тот момент предательницей? И да, и нет. С одной стороны, я на самом деле жалела Марину и желала ей как можно скорее выкарабкаться из этого стрессового состояния, успокоиться, с другой – она на самом деле пугала меня. Ведь это она внушила мне сомнения в верности Левы, изо всех сил вызывала во мне чувство недоверия к Клер, да и вообще всю нашу поездку в Париж превратила в ад.

– Подлечишься, а потом поможешь Володе с его депрессией, пока он окончательно не спился. Что же касается денег, то я попрошу Леву вернуть тебе мои долги, так что с этим, я уверена, проблем не будет.

– А что же это ты раньше-то к нему не обратилась? Типа, гордая такая, да?

Господи, сколько же в ней было ехидства, негатива, какой-то душевной черноты. Причем все эти качества развивались в ней прямо на моих глазах, словно воздух Парижа отравил ее сущность.

– Ну хорошо, как скажешь. И когда мне улетать?

– Прямо сейчас и купим тебе билет до Москвы.

– По моей банковской карте, конечно, да? – скривилась она.

Я развела руками. Нет, она становилась просто невыносимой!

– Хорошо. Вот тебе моя карточка, заказывай билет, а я начну собираться.

Эту фразу она произнесла уже с чувством какой-то обреченности. Я даже успела пожалеть ее.

– Ты знаешь, а вдруг меня действительно хотели убить? Может, тебе просто опасно находиться рядом со мной?

– Жалеешь меня, да? Придумываешь на ходу. Чтобы мне было не так больно и обидно?

Мысленно я уже отправила ее в Москву и даже навещала ее в клинике, куда ввалилась с охапкой цветов, книгами, журналами… Да, в Москве ей точно полегчает, да и подружки по театру, актрисы, станут ее навещать. Если, конечно, свое пребывание там она не скроет. Да, думаю, все-таки скроет. Хотя это не психушка, а просто клиника неврозов, реабилитационный центр или что-то в этом роде. Лева разберется.

Перед тем как заказывать билет, я решила на всякий случай позвонить Леве, но его телефон, как нарочно, не отвечал. Был занят. Я жалела, что не спросила его, каким рейсом он прилетает. Он сказал, что ночью. Ночь – понятие растяжимое. Ладно, все равно он устроит все в лучшем виде, даже находясь здесь, в этом я нисколько не сомневалась.

– Вот, есть рейс в 17.50, если поторопишься, то успеешь на регистрацию.

– Валяй, – бросила она через плечо, волоча свой чемодан.

– Хочешь, я позвоню кому-нибудь, чтобы тебя встретили?

– Интересно, кому? Может, пьяному Володе? Думаешь, после того как я сбежала с похорон Сони, он захочет меня видеть?

– Думаю, что ему сейчас так одиноко, так плохо, что он, едва услышав о твоем возвращении, захочет увидеть родное лицо.

– Да у него в доме наверняка толпа актрис, которые ухаживают за ним, пьют с ним…

– Заметь, их общество как раз и поспособствовало тому, что он пьет. А вот твое появление сможет его взбодрить, привести в чувства. Да и тебе тоже будет приятно увидеть среди встречающих родное лицо или даже лица… Все твои подружки увяжутся за ним.

– Да-да, – истерично хохотнула она, – конечно, особенно теперь, когда ты отказала ему в деньгах, а я – твоя близкая подруга, этому не помешала. Он тоже считает меня предательницей. Куда ни кинь – я никому не нужна.

– Вот поэтому я и хочу тебе помочь. Ты сама не понимаешь, что говоришь. Сама разрушаешь все, что можно. Вернее – нельзя. Ты что, хочешь, чтобы мы с тобой окончательно поссорились?

Она не могла без меня. Я это знала, поэтому постаралась сделать так, чтобы мои слова прозвучали в тот момент, как угроза. Потом, конечно, я сильно пожалею обо всем…

– Ладно. Я поеду. Может, и правда так будет лучше… – Марина хоть и старалась говорить мягко, но я чувствовала, что она злится, и эта внешняя мягкость дается с трудом. – Только мне страшно. И здесь, рядом с тобой страшно, и там, в Москве, тоже будет страшно. Я вся наполнена страхами, и мне очень плохо.

И она разрыдалась. «Да, – подумала я, – подруга, что-то совсем ты раскисла…»

Словом, я заказала билет, помогла ей собраться, она вызвала такси, и мы поехали в аэропорт.

Уже в очереди на регистрацию, когда я еще стояла рядом с ней, она начала извиняться, просить у меня прощения, сказала, что сама не понимает, что с ней происходит, что чувство вины «грызет» ее.

– Да ладно, «забей», – сказала я, предполагая, что она чувствует вину передо мной за то, что выдумала историю про попытку Левы приударить за ней. Может, окажись кто другой на моем месте, разрыв между подругами был бы просто неизбежен. Я же, отправляя Тряпкину в Москву, была готова простить ей все, лишь бы только остаться уже одной и спокойно дождаться приезда Левы.

– Передавай привет главрежу.

– Тема денег, как я понимаю, закрыта? – спросила она на всякий случай.

– Навсегда, – горько усмехнулась я, вспоминая потоки телефонной брани из уст нашего гения.

– Ну и дурак он все-таки… – глубоко, словно ей не хватало воздуха, вздохнула Марина.

– Бог ему судья, – выдала я дежурное. А что еще я могла сказать?

– Ты Леве-то позвони насчет больницы… Я лягу, сама чувствую, что не справлюсь. Полежу под капельницей, приду в себя.

Я попыталась набрать номер Левы, но абонент был, что называется, «не абонент». «Возможно, – подумала я с трепетом и приятным волнением, – он уже в самолете, потому и выключен телефон!»

Марина улетела. Я вызвала такси, как научила меня Тряпкина, произнесла записанные мною на листочке французские слова, страшно коверкая их, и примерно через сорок минут была уже в квартире на улице Муфтар.

Шери встретил меня радостным лаем.

– Привет, рыжий пес! – Плюхнувшись на диван, я позволила Шери забраться ко мне на колени. – А ты тяжелый! Какая толстая такса! А мордочка какая умная! – Я готова была расцеловать его кофейные глаза.

Я была так счастлива, что осталась наконец одна. Все, теперь полная свобода! После того как я, незаметно для Марины, положила в ее чемодан пачку евровых банкнот, мой личный долг, у меня оставалось еще довольно много денег, чтобы жить спокойно в столице мира еще хоть месяц! Я могла прямо сейчас отправиться в кафе, где нас с Шери встретили бы, как дорогих гостей. Могла просто гулять по Парижу, бродя по красивым улочкам и заходя в кафе или ресторанчики, чтобы полакомиться выпечкой и выпить ароматный кофе. Могла, к примеру, купить себе духи, а почему бы и нет?!

Но без Левы мне даже выходить из дома не хотелось. Я то и дело звонила, надеясь, что все-таки услышу его голос. И когда наконец он позвонил, я чуть не подпрыгнула на диване, увидев его имя на дисплее телефона.

– Да, Лева, ну, наконец-то! Ты куда исчез? Не могу до тебя дозвониться. Ты уже здесь, в Париже?

– Добрый вечер, Лариса, – вдруг услышала я совершенно незнакомый мне мужской голос.

– Вы кто? – Меня окатила волна страха и холода. Я даже успела услышать стук своих зубов! Похоже, и мне не помешало бы полежать под капельницей, привести свои нервы в порядок. Надо было вместе с Тряпкиной и лететь.

– Моя фамилия Родионов. Зовут Михаил Евгеньевич. Я – адвокат Льва Григорьевича. Он попросил меня связаться с вами и сообщить, что он не сможет сегодня прилететь. У него образовались неотложные дела.

– Вот как? А почему же он сам не мог позвонить? Что с ним? Он заболел? Ранен? В него стреляли?

Один бог знает, зачем я задавала такие вопросы. И откуда, главное, они взялись?

– Я заказал вам билет на вечерний рейс до Москвы. Лариса, вам желательно вернуться.

– Да что случилось-то?

– Я встречу вас в аэропорту и расскажу вам все при встрече. Билет сейчас вышлю вам на телефон. Думаю, у вас будет время собраться. Если вам нужны деньги, только скажите, я тотчас переведу на ваш счет…

– У меня нет ни одной карты, у меня все украли… А деньги у меня есть, Лева, вернее, Лев Григорьевич, позаботился… Михаил Евгеньевич, вы только скажите – он жив, его жизни ничего не грозит?

– Он абсолютно здоров.

– Его что, похитили? – Я никак не могла взять в толк, что такого могло случиться с Левой, что он не может держать в руках телефон.

– Нет, все в порядке. Ничего страшного. Так вы прилетите?

– Разумеется.

Это потом уже я спрошу себя, почему сразу поверила в то, что звонивший имеет какое-то отношение к Леве, и так доверилась ему. Может, я правда глупая, как считает Марина.

– Шери, вечерний чай отменяется, давай собираться, слышишь?! Ау, собака, ты где?

Шери куда-то пропал, должно быть, ужинал на кухне из своей миски. Я же принялась собирать со всей квартиры свои вещи, паковать чемодан. И вот сейчас, когда мы с Шери были вдвоем, я поняла, как же мне не хватает Марины. С ней, несмотря на все минусы, мне было, оказывается, спокойнее! Да, с ней я чувствовала себя более защищенной. Вот такой парадокс. С одной стороны, получается, она меня нервировала, с другой – без нее мне тоже было как-то не по себе. Вот и сейчас, с кем я могла поделиться обрушившейся на мою голову информацией о Леве? Что с ним случилось? Будь здесь Марина, она быстро сообразила бы, как побольнее меня уколоть. Мол, у него любовница появилась или жена вернулась. Или его похитили и теперь требуют выкуп, а деньги можно одолжить у меня… Словом, «подняла» бы мне настроение! Или вообще придумала бы, что он меня бросил, но сделал это красиво, поручив своему человеку (водителю, телохранителю) купить мне билет до Москвы… Но зачем? Уф… Нет, пусть лучше она сидит в своем самолете и летит в Москву, подальше от Парижа и от меня.

Оказалось, что у меня и вещей-то не так уж много. Собрав чемодан, я прибралась на кухне, достала из холодильника все продукты и уложила их в сумку, чтобы взять с собой. Кто знает, когда я вернусь сюда, не хотелось бы, чтобы в холодильнике все испортилось… Пакет с мусором тоже приготовила, чтобы выбросить его в контейнер рядом с домом. Вот так. Теперь Шери. И вот тут-то мне стало нехорошо. А с собакой-то как поступить? Снова поручить ее мадам Жиро? Я быстренько поднялась к соседке, но ее дома не оказалось. Пошла тратить денежки! Или же отправилась к какой-нибудь закадычной подружке, чтобы поделиться потрясающей историей продажи краденого фарфора, а заодно отметить сделку.

Но что было делать мне? Не оставлять же собаку в квартире одну? Оставалось только одно – позвонить Клер. Что я и сделала.

– Клер, дорогая, у меня тут кое-что случилось… Моя подруга серьезно заболела, и мы решили вернуться в Москву. Я вернусь, как только смогу. Вы не могли бы забрать Шери? У меня самолет в десять часов, я должна уже скоро выезжать в аэропорт, – тараторила я, страшно нервничая. Если еще несколько минут тому назад я даже после отъезда Марины чувствовала себя относительно защищенной, поскольку ждала Леву, то теперь, когда и с ним что-то случилось, у меня почва ускользала из-под ног. Хотя, какая еще почва и почему так все говорят? Понимаю, это устойчивый такой фразеологический оборот, но у меня-то паркет уплывал из-под ног, я едва стояла, реально!

Клер своим нежным голоском принялась успокаивать меня, мол, нет проблем, все в порядке, она сейчас же приедет за собакой. Выразила сожаление по поводу болезни подруги. Понимая, что подруги-то в квартире нет, а история уже придумана, и Клер непременно спросит, где она, я подготовилась к разговору, придумав, что Марину я уже отправила ранним рейсом, на который оставался всего один билет. Оставалось только найти Шери.

– Шери, ты где?

Пес пропал. Он точно оставался в квартире, пока я выносила мусор. И вообще это существо, к которому, я, кстати говоря, уже успела привязаться, пропало еще раньше, когда я собирала чемодан. Вот куда он мог запропаститься, квартира-то совсем маленькая!

Меня лихорадило от мысли, что я его все-таки случайно выпустила из квартиры. С другой стороны, я же нормальный человек и отлично помнила, что Шери пропал до того, как я выносила пакет с мусором. Конечно, ничего такого уж фатального в том, что я не могла найти собаку, не было. Вот приедет Клер, и я всю ответственность за Шери взвалю на ее хрупкие плечи. А что еще остается делать? Когда-нибудь, при более благоприятных обстоятельствах, я вернусь сюда оформлять наследство и отблагодарю свою родственницу, а заодно и племянницу, которую так пока еще и не увидела. Подарю им что-нибудь приятное или полезное. Но сейчас помощь требовалась мне.

В ожидании Клер я продолжала поиски Шери. Иногда мне казалось, что он где-то рядом, я словно слышала его дыхание и какую-то возню. Я звала его, пока не охрипла. Даже успела разозлиться. Куда он мог пропасть? Я же обследовала каждый уголок, забиралась в самые темные и пыльные места квартиры. Исчез!

Я вернулась в спальню, села на кровать и уставилась на подушку, служившую кроваткой Шери. Понимая, что делаю глупость, это уж точно лишнее и абсурдное, я опустилась на колени и положила ладонь на подушку. Думаю, что мне тогда все-таки показалось, что она теплая. Просто мне так хотелось. Но если бы я этого не сделала, то моя жизнь, скорее всего, была бы уже не такой, какой она стала после Парижа…

Находясь внизу, рядом с подушкой, я снова услышала шорох и дыхание. У меня даже мурашки побежали по телу, до того все это было необычным и жутковатым. Словно где-то поблизости появился призрак моего дяди. Или отца. Я резко оглянулась – никого. Потом эта шершавая возня возобновилась, и вдруг я отчетливо услышала тихий скулеж. Это скулил Шери. Я обратила внимание на эти звуки, когда он спал на своей подушке. Думаю, тогда ему что-то снилось, возможно, он носился во сне по улице и так устал, что даже заскулил, и я видела, как он судорожно дергает своими уставшими лапками, словно еще продолжает бежать. Что ж, значит, и собакам тоже снятся сны.

Я даже дышать перестала, чтобы понять, откуда же доносятся эти звуки. Если по правую сторону от кровати на полу находилось спальное место Шери, то по левую располагалась небольшая прикроватная тумбочка, на которой возвышалась старинная лампа с оранжевым шелковым абажуром, изъеденным молью. И почти впритык к ней, упираясь в стену, стоял старый, темного дерева, платяной шкаф. Большую, верхнюю его часть, занимало пространство, прикрытое тремя узкими дверцами, внизу же в куче старого тряпья, каких-то потемневших простыней, шарфов, цветных подушечек-думочек или просто кусков ткани можно было разглядеть выдвинутый широкий ящик шкафа, как если бы это была его гигантская деревянная сломанная челюсть…

Я быстро обошла кровать, присела, чтобы получше услышать доносящийся именно из этого ящика скулеж Шери:

– Значит, так, бандит! – воскликнула я, потому что возмущению моему не было предела. – Быстро выходи из ящика! Напугал меня, заставил волноваться!!! Быстро! Шери!

Послышалась возня, похожая на старческое кряхтенье, и вот наконец из мягкого тряпичного хаоса показалась рыжая мордочка Шери.

– Ты – скотина, понял? – Я пригрозила ему пальцем, но не зло, потому что на самом деле я была жутко рада, что он все-таки нашелся. Спрятался в любимый ящик, да и спал там. – Быстро выходи!

Но Шери вдруг, развернувшись, лишь показал мне свой толстенький рыжий гладкий хвост, который тотчас уполз в глубь ящика, как змея.

Вот тут я уже разозлилась на не шутку. Взяв первое, что попалось мне под руку, какую-то странную палку, один конец которой представлял собой подобие скрюченной человеческой кисти (вероятно, это было приспособление для почесывания спины), я просунула ее в ящик, намереваясь уколоть собаку и заставить ее покинуть свою нору. Но палка, почти вся уйдя в темноту полости ящика, никуда не уткнулась, там не было никакого препятствия! А ведь я рассчитывала, что она упрется в мягкое и теплое тело вреднюги Шери!

Я опустилась еще ниже, почти легла на ковер и просунула палку еще глубже, вместе с рукой. Ящик не имел задней стенки!

Я вскочила и бросилась на кухню, чтобы понять, что находится за стеной, соседствующей со шкафом. Получалось – ничего. То есть эта стена не закрывала собой ни кухню, ни туалет, ничего! Скорее всего, за ней располагалась просто соседняя квартира. И что там делает Шери? Как он проник туда? Прорыл нору в чужой стене? Может, там живет какой-нибудь старик, который считает мою собаку своей? Но почему же тогда мадам Жиро ничего не сказала мне об этом? Не знала? Да она в этом доме сто лет живет, если судить по захламленности ее собственной квартиры!

Я ринулась обратно в спальню, расчистила место для того, чтобы хотя бы встать рядом со шкафом и попытаться его отодвинуть. О чем я тогда думала? Да ни о чем таком. В сущности, я могла бы спокойно дожидаться Клер, потому что теперь-то я знала, где Шери, и все хлопоты по его извлечению из волшебного бездонного ящика могла перевалить на родственницу. Но я не такой человек, чтобы вот так сидеть на одном месте, когда тут такое! Что, что находится за шкафом?

Я сунула руку в щель между шкафом и стеной и принялась за дело. Сдвинуть громоздкий предмет мебели первым толчком оказалось делом трудным. Зато потом он понемногу, сантиметр за сантиметром, сдвигался с места. В шкафу на плечиках висела старая одежда, мужская, женская – разная. Возможно, там даже можно было найти какой-нибудь старый плащ Клер! Главное, что я поняла – тяжесть этого шкафа заключалась в нем самом, а не в его содержимом.

Я предполагала, что за шкафом будет дверь в соседнюю квартиру, но оказалось, что лаз, неровная черная дыра, был только внизу, через него и нырял Шери. Во всяком случае, только отодвинув шкаф примерно на полметра, я смогла с помощью фонарика в телефоне разглядеть черный провал у пола. Отодвинула шкаф еще примерно на метр, и вдруг он пошел быстрее, словно его старые ножки сбросили с себя куски окаменевшей грязи и теперь скользили по паркету свободнее. Наконец я смогла отодвинуть шкаф настолько, чтобы пройти за него. И когда луч фонарика заметался по стене, я увидела прямоугольный контур двери, кое-как замурованной потемневшей штукатуркой, замазкой. Почему кое-как? Да потому что, стоило мне поддеть ногтем один слой, как кусок сразу же отвалился. Я постучала по периметру предполагаемой двери и вдруг услышала зловещее рычание Шери, он был совсем рядом за этой стеной или дверью. Словом, мне ничего не стоило раскрошить замазку, найти в темноте бархатистую, предполагаю, от пыли и грязи, ручку двери и попытаться открыть ее. И когда дверь вдруг поддалась, из черного прогала тотчас показалась мордочка Шери. Он снова зарычал, когда я выстрелила в него слепящим лучом.

– Ты куда забрался, а? – Я сказала это довольно громко, словно предполагала, что меня услышат хозяева квартиры, в которую я собиралась вломиться. – Что ты себе позволяешь?!

Я приоткрыла дверь, и в нос мне ударил сладковатый запах старого дерева, сухости, жженой ткани. Странная смесь запахов, так пахнет в музеях или антикварных магазинах.

Я сделала шаг и оказалась на чужой территории. Это была комната, явно нежилая. Там было тихо и прохладно, как в склепе. «Не хватало еще только наткнуться на труп», – подумалось мне. Но осмотрев комнату, высвечивая ее фонариком, я убедилась, что никаких трупов нет. Это была маленькая гостиная со столом, покрытым почти истлевшей скатертью. Великое множество предметов вспыхивало, как в каком-то фантастическом фильме: старинные серебряные канделябры, картины на стенах, поблескивающие в темных углах вазы и горшки с землей, в которых когда-то наверняка были растения, высокие окна, обрамленные темными, винного оттенка, бархатными шторами. Задрав голову, я увидела поблескивающую помутневшими хрустальными стеклышками каскадную люстру – настоящее произведение искусства!

Сердце мое билось так, словно где-то за окнами гудели колокола… Куда я попала? Кому принадлежит эта квартира?

Я двинулась дальше, оказалась в коридоре, где мягко ступала по ковровой дорожке, потом открыла дверь, еще одну… Две спальни с гигантскими кроватями с балдахинами, повсюду картины на стенах. Я принялась все это фотографировать на телефон, словно все еще не веря, что это не сон, и чтобы потом удостовериться в том, что все это происходит со мной в реальности.

В одной из спален был мраморный туалетный столик, заставленный флаконами и баночками, шкатулками с драгоценностями (!), на зеркале в золоченой оправе висел большой пышный веер из перьев, поблескивали жемчужные бусы… Книжные шкафы, заполненные старинными фолиантами, гардероб, в котором я увидела (и сфотографировала!) платья, висящие на очень странных, непривычных глазу, вешалках, представляющих собой два расположенных друг напротив друга деревянных овала. И нижние юбки, шелковый плащ, какие-то расшитые бисером накидки, а на полке – шляпки ли, капоры… Все в лентах, цветах…

Я перемещалась по большой квартире, беспрестанно щелкая телефоном, удивляясь всему, что видела, и восхищаясь, пока вдруг не поняла, обойдя столовую с большим старинным буфетом красного дерева, все полки которого были забиты фарфором, чего там не хватает – кухни! Вернувшись в ту, первую по счету комнату, которую облюбовал для себя Шери – он, прячась от всех, спал, как я поняла по вмятине на шелковой подушке, на облюбованном им мягком кресле. Пес во время моего путешествия в машине времени вертелся под ногами и радостно лаял, я, может, и сошла бы с ума, потому что мой мозг с трудом справлялся с обрушившейся на него информацией и картинками, если бы не… Если бы не большая картонная коробка, заполненная новыми пуантами, пластинками, свернутыми в рулоны афишами, рукописями, письмами…

Спустя некоторое время я уже знала, что эта коробка со всем ее драгоценным содержимым принадлежала моему отцу. И додумала историю: эта квартира – подарок моему отцу от друга и мецената, богатейшего русского эмигранта, возможно, потомка князей или графов, господина Мещерского. Самому же Мещерскому эта квартира могла перейти по наследству от его родственников, предположим, от какой-нибудь бабушки, жившей в этой квартире до тех пор, пока ее не поманила своими березами родина. Отправившись в Россию погостить на месяц-другой (предварительно замуровав от воров или слуг комнаты и оставив лишь кухню да помещение для прислуги), чтобы встретиться со своими близкими, пожить в родном имении, бабушка эта, может, замерзла, катаясь по морозу в каретах туда-сюда, подхватила воспаление легких да и умерла… Не вернулась, словом, в Париж. А квартира, может, и не одна, досталась Мещерскому в наследство. И кто знает, может, он и не знал о существовании большей части квартиры. А если и знал, то не предполагал, что там хранятся такие сокровища! А вот отец узнал, вскрыл квартиру, а потом, намереваясь поселить туда неблагополучного братца-пьяницу и игрока, снова замуровал. Кто знает, может, он сохранил ее для меня, своего единственного ребенка?

Я вышла оттуда, пошатываясь, на слабых ногах, голова моя кружилась. Чтобы Шери уже сейчас, пока я еще здесь дожидаюсь приезда Клер, снова не нырнул в сокровищницу, я, вернув на место шкаф, просто задвинула его нижний ящик, перекрыв Шери туда дорогу.

– Вот так! – пригрозила я псу пальцем. Хотя в душе я была ему несказанно благодарна за то, что он в свое время каким-то невероятным способом проделал отверстие в двери. Но ведь кто-то же еще и выломал стенку ящика! Конечно, как все это было на самом деле, я никогда уже не узнаю. Быть может, у «графини Мещерской» (которую я себе придумала, чтобы найти всему этому реальное объяснение) тоже была любимая собака, и это для нее было проделано отверстие внизу двери, ведущей в кухню и комнату служанки или кухарки, и стенку ящика выломали специально для того, чтобы во время отсутствия хозяйки в покои могла перемещаться только собака, а служанке и кухарке положено было жить в своих комнатках, от греха подальше. Тоже как-то неправдоподобно… Да и какой смысл мне было теперь ломать голову над тем, кто и зачем проделал лаз. Главное, теперь у меня в голове сложилось другое – стало понятно, почему эту квартиру Миша завещал именно мне. Об этом его попросил мой отец. Возможно, это была его последняя воля. Только возникает другой серьезный вопрос – какой метраж квартиры указан в документах? Кто-нибудь более-менее трезвый вообще заглядывал в документы при переоформлении квартиры на Михаила? Ведь он, судя по всему, ничего не знал о существовании «графских» (или «княжеских») апартаментов!

Я так разволновалась, что нашла бутылку с остатками вина и сделала несколько больших глотков. Я бы не удивилась, если бы выпив этого волшебного напитка, как кэрролловская Алиса, вдруг стала стремительно уменьшаться до размера наперстка… В этой квартире могло произойти все, что угодно.

И как же вовремя приехала Клер! Трудно сказать, как бы все сложилось, если бы она позвонила в тот момент, когда я была там, за шкафом.

Мы обнялись. Клер вручила мне голубую коробку с печеньем, бутылку апельсинового ликера Куантро и кашемировую шаль красивого бирюзового цвета. Она казалась такой милой и добродушной, что я отогнала от себя все те подозрения и сомнения, которые поселились во мне благодаря Тряпкиной.

– Что это за коробки?

Я рассказала ей про мадам Жиро, про фарфор.

– Ну и правильно. Хотя, если бы здесь была я, то поговорила бы с ней по-своему… Воровка. Миша тоже так считал. Но, с другой стороны, с соседями надо дружить. Кто, как не она, помогал бы ему по хозяйству, да и с собакой. Кстати, где наш Шери? Все ли здесь в порядке?

Клер решительно двинулась по квартире, с хозяйским видом осматривая все вокруг. Когда она дошла до шкафа, я почувствовала, как меня бросило в пот.

– А… Поняла, значит, где скрывается наш рыжуля? Хорошо, что закрыла этот ящик. Забыла тебя предупредить, что он обожает прятаться в шкафу, да еще так глубоко заберется, что его не вытащишь оттуда!

Я посмотрела на свои руки – они дрожали! Она действительно не знает, где прятался Шери? Неужели на самом деле не знает? Если бы знала, вряд ли удержалась бы от того, чтобы прибрать к рукам все то, что стоило, на мой взгляд, кучу денег!

Я ей ничего не ответила, промолчала. Подкатила чемодан к выходу.

– Клер, спасибо тебе за все. Жаль, что не увидела свою племянницу, но ничего, вот скоро вернусь, и мы увидимся.

– Конечно! А мы будем ждать!

Я собственноручно заперла квартиру и сунула ключи в сумку. Все, теперь оставалось только надеяться, что во время моего отсутствия сюда никто не заберется.

– Была рада познакомиться. – Клер снова обняла меня.

Мы вышли на улицу, она вызвала такси. Мы еще поболтали на какие-то нейтральные темы, я при этом так нервничала, что даже и не помню, о чем вообще шла речь, потом сели в такси и поехали в аэропорт. Несмотря ни на что, мне было приятно, что она решила меня проводить.

– Береги себя, Лара, и помни – мы ждем тебя! Так ведь, Шери?

Шери тявкнул, я опустилась перед ним, погладила гладкую рыжую шерстку.

– Пока-пока, Шери!

17

В самолете я сразу же отключила телефон, но вовсе не потому, что так было положено, нет. Просто мне было страшно держать его в руках: я боялась, что, если загляну в «галерею» телефона, куда автоматически помещаются все последние фото, и там ничего, связанного с таинственной квартирой, не окажется, это будет означать только одно – я сошла с ума.

Хотя, если только вспомнить, как много всего было пережито в последние пару недель, то неудивительно, если мой мозг от такого переизбытка информации пострадал. Да и негатива было слишком много. Будь Тряпкина человеком, хорошей подругой, она сделала бы все, чтобы как-то успокоить меня. Но нет, наоборот, она превратила мою поездку в Париж в какой-то кошмар!

Ох, вот не хотелось мне в самолете думать еще и о Марине. Наверное, она на меня обиделась, и крепко. Несмотря на то что я отправила ее в Москву под предлогом, что желаю ей душевного здоровья.

Кстати! Как же она теперь ляжет в клинику, если Леве не дозвониться. Кто ей поможет?

И вдруг я похолодела от страха: а что, если мне звонил никакой не адвокат, а просто посторонний человек по просьбе самой Тряпкиной. Уж не знаю, что она там придумала, но как-то так нехорошо получилось, что ее возвращение в Москву совпало с нежеланием Левы звонить мне или отвечать на мои звонки. Словно они, заговорщики, встретившись, состряпали новый план по моему истреблению или решили активизировать процесс сведения меня с ума.

Лева… Да сколько я была с ним знакома-то? Всего ничего.

Самолет взлетел, меня душили слезы. Лева. Ну почему он не позвонил? Что вообще происходит?

Иногда, вот в такие трудные моменты, когда мне казалось, что меня окружают одни предатели, образ Левы словно раздваивался. Словно существовал один Лева, тот, которого я любила и к которому уже успела привязаться и считала своим, и другой – тот, что был любовником Тряпкиной и строил против меня козни. Вот до чего я дошла!

А еще я панически боялась встречи с этим Родионовым, назвавшимся адвокатом Левы. Вот посадит он меня сейчас в машину и увезет куда-нибудь в лес, где убьет и закопает. Что это вообще со мной, паранойя?

И тогда я решила, перед тем как довериться этому Родионову, позвонить Тряпкиной. Мне всегда удавалось по тону голоса Марины определить ее настроение, все ли у нее в порядке. Если сейчас, приземлившись, я позвоню ей и услышу ее бодренький веселый голосок, то сразу пойму, что у нее все в порядке, все-то у них идет по плану, и мне скоро каюк… Если же она будет кукситься и ныть, значит, не так у меня все и плохо…

В Шереметьеве, двигаясь, как шальная, с тяжелой сумкой на плече, длинными коридорами, я чувствовала, что физически вымотана, тело мое дрожит, а зубы стучат. Почти бессознательно, пройдя все контроли, я притормозила возле ленты с багажом, дождалась, когда появится мой чемодан, подхватила его и покатила к выходу. И уже перед тем, как попасть в поле зрения адвоката, я решила перевести дух и прижалась к стене, чтобы включить телефон и позвонить Тряпкиной. Трубку долго не брали, я уже только от этого чуть не лишилась сил. Не хочет со мной говорить? И когда все-таки в трубке что-то щелкнуло, и я уже напряглась, готовая определить настроение своей подруги, вместо ее голоса я услышала мужской.

– А… Это ты?! Привет!

Это был Сазыкин! Причем трезвый!

– Ты где? Все еще в Париже?

– Что?

– Да я быстро, понимаю – роуминг… Хотя ты же у нас тетка богатая…

– Сазыкин, ты чего несешь? Где Марина? Почему она не берет трубку?

– Да она спит. Напилась.

И тут он сделал паузу, да такую, что я, рассвирепев, чуть не разбила телефон о мраморную стену.

– Ты чего молчишь? Зачем напоил ее?

– Похоже, ты ничего не знаешь… Иначе задавала бы совсем другие вопросы.

От этой его фразы мне вообще поплохело. Что на этот раз? Кого еще отравили в этом театральном серпентарии? Кто умер?

– Леву твоего арестовали, задержали…

– В смысле? За что? – Вот такого поворота я точно не ожидала.

– За убийство моей Сони.

– Да вы что там, все спятили, что ли? При чем здесь мой Лева?

– Так он же находился в нашей квартире, когда ее убили…

– Это ты, Сазыкин… Это все ты. Никак не можешь успокоиться, что я не дала тебе денег на твой идиотский спектакль? Да? А что, если я прямо сейчас поеду в полицию и дам свои показания, скажу, что мы все, я, Лара и Лева были в квартире, а ты пошел искать Соню, а потом ее нашли на козырьке вашего подъезда, как тебе такой вариант?

Он отключил телефон. Я резко двинулась к выходу, впереди показалась толпа встречающих. Где-то среди них должен находиться адвокат Левы. Точно уже адвокат, теперь-то стало понятно, почему Лева не может мне позвонить.

Я искала глазами встречающих с табличками в руках, вряд ли незнакомый мне человек сможет узнать меня в людском потоке. Но в какой-то момент из толпы вынырнул маленький толстый человечек в сером пальто, с круглой лысой головой, смуглый и какой-то помятый.

– Госпожа Петрова?

– А вы?

– Родионов. Михаил Евгеньевич. Я адвокат Льва Григорьевича. Пойдемте со мной, я на машине.

– Вы можете мне в двух словах объяснить, что происходит? И почему я должна довериться вам и сесть с вами в машину?

– Да, Лева меня сразу предупредил, что вы будете напуганы и не захотите сесть со мной в машину. Потому я записал кое-что. Вот сейчас выйдем на улицу, и я дам вам послушать.

Это была запись голоса Левы, длящаяся всего секунд двадцать. Он сказал, чтобы я поехала с Михаилом Евгеньевичем, что это действительно его адвокат. А еще сказал, чтобы я не волновалась, все в порядке.

Это был точно его голос. А также и голос Ванечки. Один голос на двоих.

– Хорошо, поедемте уже.

Мы дошли пешком до стоянки, теперь толстенький Родионов катил мой чемодан, водрузив на него еще и сумку. Огромный черный джип господина адвоката с трудом поместился между двумя автомобилями. Мы сели и поехали.

– Леву задержали по подозрению в убийстве Софьи Сазыкиной, небезызвестной вам особы. Вот почему я здесь, а он не может вам позвонить.

– Да, понимаю. Я звонила Марине, а трубку взял Сазыкин…

Я передала адвокату наш разговор с Володей.

– Кто же его так подставил? Ведь он был с нами на кухне, когда Соню убивали! Сазыкин?

– О, нет-нет, он ни при чем, – замотал головой Родионов. – Даже и не думайте! Понимаю, у вас с ним сложные отношения, Лева мне рассказал, что вы пообещали ему дать денег… Словом, кое-что о ваших отношениях я знаю, меня ввели в курс. Так вот, ни ваша подруга Тряпкина, ни Сазыкин ни при чем, повторяю. Просто один влиятельный человек сделал все возможное и невозможное, чтобы отпустили одного вашего актера, которого до этого подозревали в убийстве Софьи…

– Жору?

– Да, Георгия Логинова. Быть может, вы не в курсе, но у него есть такой покровитель, вернее, покровительница, которая не то что подключит все свои связи и отдаст все деньги, но и сердце вырвет, чтобы только спасти его.

– Да вы что? – Я от неожиданности даже остановилась. Нет, я слышала, конечно, что у Жоры много поклонниц, парень-то он красивый, даже очень, но чтобы была покровительница такого масштаба? И с такими страстями?

– И вы знаете, кто это?

– Конечно, знаю.

– Но она же как-то узнала, что Лева там был в тот вечер. Кто ей сказал? Володя? Марина?

– Повторяю – никто из них. Все это есть в материалах дела, которые были предоставлены этой женщине благодаря ее связям, и вы все там проходите, как свидетели. Тряпкина, ваша подруга, если вы помните, лежала в тот вечер на диване раненая, вы с Сазыкиным были на кухне, а вот где точно был Лева – в деле прописано как-то неопределенно. То в гостиной, то на кухне… Словом, его решили сделать крайним. Вот так.

– Но если даже фабриковать всю эту гнусь, то надо было придумать мотив!

– Придумали! Ревность!

– Не поняла…

– Как будто бы Лев Григорьевич и Софья Сазыкина находились в близких отношениях, но она изменила ему с Логиновым, и тогда наш с вами друг приревновал Софью, да так, что выбросил ее из окна, когда они выясняли отношения в подъезде, а заодно подставил соперника Логинова. Ведь его первым и заподозрили!

– Но это же чушь! Они даже не были знакомы!

– Дорогая моя Лариса, за деньги можно найти сколько угодно свидетелей, которые могут подтвердить связь Левы с Софьей. А эта женщина, повторяю, способна на все, на любое преступление, на подлог, чтобы только вытащить своего любовника… Говорят, у нее просто крыша едет от этой страсти. Она купила ему квартиру, машину, задаривает его подарками, она живет им… К сожалению, такие истории заканчиваются печально…

– Да, знаю… Влюбленная женщина – дура. Мозги отключаются. Но она еще и опасна для окружающих! Своей ненормальной любовью к Жоре она может сломать жизнь ни в чем не повинному человеку, Леве! И что же теперь делать? Как быть? Может, нам встретиться с Мариной и попросить ее дать дополнительные показания, чтобы она сообщила следователю, что Лева никуда не отлучался…

– В деле уже есть ее показания, примерно такие же, но, как видите, они не сработали…

– Но я тогда уже ничего не понимаю: кто же убил Соню? Все-таки Логинов, раз эта дама так печется о том, чтобы его вытащить?

– Вероятно, он. Ну просто все указывает на него.

– Вы – адвокат. У вас есть план?

– Надо бы как-то остановить эту фурию… Но пока Логинов в опасности и его подозревают, она же не успокоится.

– То есть если появится новый подозреваемый, причем неважно, кто именно, конечно, не Лева, то и Леву отпустят, и эта дама успокоится?

– Примерно так.

– Но это же нереально! Где мы найдем такого человека?

– Не знаю…

– Так, постойте… Вот вы сейчас сказали, что все указывает на Логинова. Это только мне кажется подозрительным?

– Я понимаю, о чем вы. Да, вы правы, только идиот мог накануне убийства позвонить будущей жертве, нарисоваться возле подъезда, а потом еще и выбросить женщину в окно, как старый стул… Он мог сделать это в состоянии аффекта, когда уже не понимал, что творит… То есть убийство было незапланированным. Но когда он все это совершил, пока тело Софьи не нашли, он же мог обратиться за помощью к своей любовнице-чиновнице…

– Да как ее зовут-то?! – не выдержала я, злясь на эту даму и представляя себе ее в виде длинной и жирной змеи с высунутым трепещущим ядовитым жалом.

– Елена Борисовна.

– Извините, что перебила…

– Ничего. Так вот, мне кажется противоестественным, что Логинов, попав в такой переплет, убив Софью, не позвонил своей покровительнице. Он не мог не понимать, что только она способна помочь ему для начала скрыться, а потом уже и вовсе выйти сухим из воды.

– А он, насколько мне известно, и не прятался никуда!

– Да, я тоже знакомился с делом. Логинова нашли в каком-то баре, он даже напиться не успел, так быстро его вычислили.

– А я знаю, почему он не обратился за помощью к своей Елене Прекрасной. Ведь он тогда либо расстался уже с ней, чтобы встречаться с Соней, либо встречался с двумя женщинами… Он побоялся, что Елене станет известно о его связи с Соней, может быть, даже боялся ее… Сами же говорите, она настоящая акула со связями, деньгами и возможностями.

– Чиновница, что вы хотите.

– Ну а вы сами, положа руку на сердце, что можете сказать про вашего Логинова? Способен он на убийство?

– Нет! Мне сейчас хочется думать, что это он, потому что я волнуюсь за Леву, но чтобы Жора совершил вот такое жестокое убийство? Нет…

– Вы не забыли, что Софья была беременна?

– Я понимаю, о чем вы. Что эта беременность сильно осложнила Логинову жизнь. Но убить беременную женщину? Нет-нет… Уф, я уже запуталась! Кто-то же ее убил!

– Так вот, если бы мы нашли настоящего убийцу, тогда и Леву бы отпустили, и от Логинова бы отстали… А куда мы едем?

– Я везу вас домой. Лева очень переживал, что не смог полететь к вам, он говорил, что у вас в Париже какие-то важные дела намечались.

– Да, но я все это отложила. Сейчас главное – вытащить Леву. Вот только я не знаю, чем я могу помочь. Что мне делать?

– Просто довериться мне, и все. Наберитесь терпения и ждите, когда Леву отпустят. У меня тоже есть связи. Просто его задержали так неожиданно, быстро, чувствовалось, что все это делается с подачи высокого начальства…

– Постойте… – До меня вдруг начал доходить весь ужас того, что произошло с Левой. – А вам не приходило в голову, что если бы я была здесь, в Москве, а не в Париже, то задержали бы… меня! И тогда это не выглядело бы таким нелепым, как в случае с Левой. Я – кто? Мелкая сошка. Никто. А он все-таки известный человек, бизнесмен. Это каких же людей надо было задействовать там, наверху, чтобы обросшего уликами Логинова отпустили, а вместо него в камеру посадили такую глыбу, как Лева!

– Да, Лева тоже такого же мнения.

– Так, может, мне не стоит сейчас заявляться домой? Вдруг и меня тоже задержат или арестуют и повесят на меня убийство?

– Знаете. – Родионов резко ударил по тормозам. – А ведь вы правы. Тогда куда едем?

– Сейчас я позвоню Сазыкину, спрошу, в каком состоянии Марина. Думаю, самое надежное будет – спрятаться у нее дома. Хотя бы пока. А там видно будет. Даже если она спит, поскольку напилась, как сказал Володя, то попробую разбудить ее, и вы отвезете нас к ней.

– Хорошо.

Я хотела назвать ему адрес, но он только ухмыльнулся, мол, это же адрес места преступления, как же мне его не знать.

Пока мы ехали с Родионовым, адвокат все расспрашивал, на какие средства вообще существуют маленькие экспериментальные театры, наверняка спонсируются частным образом? Я рассказала ему о том, как отказала Сазыкину в помощи, потому что Лева отговорил меня.

– Он совершенно прав. Кто-то ведь до этого помогал вашему театру, причем наверняка не просто так. У каждого мецената есть какие-то свои цели, пристрастия… Я, конечно, далек от этой темы, но у меня есть один приятель, очень богатый человек, так вот он вкладывает в один небольшой театр очень большие деньги, но, скажу честно, не ради искусства, а исключительно ради своей любовницы, которая играет там все главные роли. Но, повторю, это совсем маленький театр, возможно, такой же, как и ваш «Лероле».

– О! Вы даже выучили название нашего театра?

– Пришлось. Все же крутится вокруг театра. Сначала отравили Горную, затем пытались отравить подругу вашего художника, потом напали на вашу подругу Тряпкину, убили Софью Сазыкину… У меня, знаете, создалось такое впечатление, что чем меньше театр, тем амбициознее там главный режиссер, да и обстановка какая-то нездоровая, прямо ядовитая… Это я к чему веду? Возвращаюсь к теме меценатства. Понимаете, Ларочка, в России существуют крупные меценаты, люди с большой буквы, и они поддерживают не какие-то маленькие театрики или пьесы со своими любовницами в главной роли, нет! У них другой масштаб, другие, более благородные цели! И их имена останутся в истории! Один очень известный меценат, к примеру, и я точно это знаю, тратит на благотворительные цели сотни миллионов долларов, вы только вдумайтесь! Такие, как он, поддерживают крупные государственные театры, музеи, спорт, участвуют в помощи тяжелобольным детям, финансируют программы стажировки студентов, платят победителям международных олимпиад, помогают пенсионерам, ветеранам, дают деньги на реставрацию воинских памятников…

Я слушала его, и мне становилось не по себе. Получалось, что он как бы упрекал меня в том, что я чуть было не вложилась в никому не нужный и уж точно амбициозный личный проект Сазыкина, вместо того чтобы подумать о чем-то более серьезном и важном. А если бы он знал мою историю, то мог бы предположить, что и Ванечка мой вкладывался в театр, чтобы только мне дали роль, причем далеко не главную.

– Ларочка, вы только не подумайте, что это камень в ваш огород! Нет, что вы! К тому же у вас у самой еще много не реализованных личных планов… Вам пока точно не до благотворительности!

Я вспыхнула.

– Что вы имеете в виду?

– Рано или поздно у вас будет семья, дети, а потом внуки… И вам надо будет позаботиться о них. Но уж никак не о Сазыкине вашем!

Я хотела ему возразить, что-то сказать, но он, похоже, уже и сам смутился, понял, что лезет не в свое дело, а потому быстренько свернул разговор, переменил тему.

– Еще хотел спросить, а директор-то в театре есть? Разве не он должен добывать деньги?

– Да директор там – как болванчик какой-то. Он следит за тем, чтобы воду и электричество не отключили за неуплату, чтобы зарплату актерам и остальному персоналу выплачивали вовремя, он во всем подчиняется Володе и уж точно не умеет добывать деньги.

– То есть получается, что ваш театр полностью существует на средства частных лиц?

– Нет-нет… Я как-то слышала, что наш театр поддерживает государство, существуют какие-то субсидии или льготы по аренде, точно не могу сказать, но вроде бы и в этой сфере все делается благодаря определенным связам того же Сазыкина или…

– …или Логинова, – заключил он. – Логинова!!! Вот так-то вот, Ларочка. В сущности, это все, что я хотел услышать.

Дверь открыл Володя. Он несколько секунд смотрел на меня, как на привидение. От него пахло алкоголем, да так, словно водка или что он там выпил, струилась у него по жилам. Лицо его за те дни, что мы не виделись, изменилось, стало одутловатым, несвежим, а кожа покрылась мелкими морщинками. Он постарел!

– Ба! Какие люди! Глазам своим не верю!

Сазыкин перевел мутный взгляд на Родионова, прыснул в кулак. Открыл уже рот, чтобы наверняка сказать какую-нибудь гадость, но я опередила его:

– Как Марина? Она еще спит?

Я ждала, что сейчас за его спиной появится покачивающаяся фигура моей подруги, замаячит заспанное лицо. Но нет. Судя по тишине в квартире, Володя был один.

– Откуда мне знать, что делает сейчас госпожа Тряпкина? У меня своя жизнь, у нее – своя! У нас с ней ничего общего нет и быть не может! Я ей так и сказал! Ты бы видела, сколько она выпила, как нажралась!

– Так она дома?

– Да. Я сам лично вызвал ей такси.

Он громко икнул, а мне стало стыдно перед адвокатом за такое отвратительное поведение нашего главрежа.

– Хватит уже пить… – сказала я с отвращением, в душе благодаря Леву за то, что он вовремя остановил меня, не дав раскошелиться на восемь миллионов. А ведь если бы не он, я дала бы, и даже никакого договора-займа составлять не стала бы. И не потому, что очень уж доверяла Сазыкину, нет. Знала, вернее, чувствовала, что эти деньги мне никто не вернет, и готова была распрощаться с ними, успокаивая себя тем, что вложила их в искусство. Понимала, что уверения, будто какой-то спонсор пообещал Сазыкину кучу денег, просто не успел вовремя их перевести, просто сказка. «Один человек, наш спонсор, имя которого должно оставаться в секрете, пока еще не перевел деньги…»

Хотя сейчас, после разговора с Родионовым, я уже вполне могла допустить, что спонсор такой имелся или имеется до сих пор. И что имя ему – Елена Борисовна. И деньги она не перевела не потому, что у нее возникли проблемы финансового порядка, нет, скорее всего, это было связано с изменой Жоры. Он изменил ей с Соней Сазыкиной, и театр не получил своих миллионов на новый спектакль.

– Ты будешь мне указывать, пить мне или нет? Да кто ты такая вообще? Ты – чудовище! Да-да, настоящее чудовище! Вбила себе в голову, что за деньги можно купить все, даже дружбу! Нет, моя дорогая Лара. И жаль, что Марина поняла это так поздно. А я предупреждал ее, что с тобой опасно связываться. Что ты – настоящая стерва, через нее ты пытаешься пролезть на сцену и получить роли. Она всегда была мостиком, таким хлипким мостиком между тобой, бездарной уродиной, и нашим коллективом, а меня ты вообще пыталась купить…

– Скотина ты, Сазыкин, ты же сам попросил у меня денег. И не нужны мне были твои роли. Мне от вас нужно было совсем другое… – Слезы уже катились по моим щекам. Как же больно было слышать все эти грязные обвинения! Я думала честно сказать: мне хотелось, чтобы театр стал моей семьей, мне было так одиноко и тоскливо, что я на самом деле пыталась сделать для своих подруг и знакомых из театра что-то хорошее, стать в театре своей… Но в какой-то момент поняла, что не стоит этого делать. Скажу – и тогда точно стану посмешищем в глазах Сазыкина. Он вспомнит моего Ванечку, которому я не смогла родить детей, и вообще, мало ли что взбредет в его проспиртованную голову!

– А… До меня только что дошло, чего ты ко мне приперлась! – Он всплеснул руками и чуть не упал, потеряв равновесие, ему пришлось даже ухватиться за ручку двери. – Твоего нового ухажера, между прочим, уважаемого человека, бизнесмена, арестовали вместо Жорки!

Он был так пьян, что уже забыл, что не так давно выдал мне всю эту информацию по телефону, когда я звонила ему из аэропорта.

– Ленка его отмазала. Ленка Скоробогатова… А… Ты ее все равно не знаешь. – Он махнул рукой. – Вот баба! Вся Москва уже знает о том, что у нее сорвало крышу, она влюблена в Логинова до потери пульса. А следователи вообще слепые бараны! Что им скажут, то они и сделают! За бабло или по воле начальства.

– Но ты ведь мог пойти в прокуратуру и сказать, что Лева никого не убивал, ты мог бы обеспечить ему алиби. Мы же все тогда были на кухне – ты, я, Лева! Ну, хочешь, я дам тебе эти несчастные миллионы, чтобы ты подтвердил, что это не он…

– Ты что, так ничего и не поняла? – Он театрально расхохотался. – Зачем же я буду обеспечивать ему алиби, если на кону свобода Жоры, настоящего убийцы?! Если отпустят твоего Леву, то арестуют меня! И тогда уже Лева, а вместе с ним и ты, а может, и Тряпкина, особенно после того, что я ей здесь сегодня наговорил, вы все дадите показания против меня, все будете дуть в одну дуду, мол, это я выходил из квартиры, вы даже слышали, как мы втроем – я, Жора и Соня, ругались на лестнице, а потом Жора ушел, а мы с Соней еще какое-то время продолжали находиться в подъезде, разругались в пух и прах, и я выбросил ее в окно… Я же режиссер! Я уже все себе представил! Нет уж, не стану я давать никакие показания, выкарабкивайтесь сами…

Он тяжело вздохнул и стал медленно оседать на пол. Я не пошевелилась, но Родионов кинулся к нему, успел удержать, поставил на ноги, прислонил к стене, как большую куклу.

– Напрасно вы так дурно думаете о людях, – сказал адвокат, отряхивая руки, словно испачкался в грязи.

– Ты, ты… Вы с Тряпкиной бросили меня, когда мне так нужно было ваше участие, ваша поддержка. Даже на похороны не остались. Как говорится, в этом спектакле нет ни одного положительного героя. Ни одного! Все вокруг – сплошные предатели. Иуды. А Логинов – первый Иуда!

Он так громко кричал, что дверь соседней квартиры открылась, и мы увидели женщину в халате, такую соседку в бигуди, классический киношный образ. Она шумно вздохнула, после чего, покрутив пальцем у виска, скрылась за дверью. Из недр ее квартиры потянуло запахом тушеной капусты.

– Всех предал, подставил! Ленку, которая ничего для него не жалела и вообще собиралась сделать ему карьеру в Голливуде, она сама мне рассказывала, когда мы с ней вот здесь, у меня, сидели, выпивали, и она говорила мне о том, как она… Ах, да что там! Эта женщина просто сгорает от страсти! Может, она и некрасивая, и не очень-то молодая, но в ней столько жизни, страсти, она – как пламя!

Мы слушали его не перебивая. Нам с Родионовым было интересно и полезно узнать подробности жизни и любви этой удивительной женщины, ставшей для нас опасной.

– Вот вы скажете – все, как в кино! Да? А вот и нет! Я так вам скажу: в жизни бывает куда круче, сложнее и ярче! И если бы я был драматургом, то написал бы пьесу вот о такой любви, испепеляющей! Эта баба, может, я скажу грубо, но она как та самая хрестоматийная обезьяна с гранатой, которая может рвануть. Да-да, она может взорваться в любую минуту! Вы думаете, никто из тех, кто ей сейчас помогает, не понимает, что происходит? Стоит сейчас этой цепочке нарушиться, всего одно звено окажется слабым и не захочет участвовать в этом балагане, и все, будет крах!!! Крах ее карьере, да всему! Все те, кого она подкупала, отвернутся от нее, предадут. Думаю, они и сами все понимают. Да только она сама понимает ли?

– Неужели она так любит? Безоглядно, постоянно унижаясь?! – вырвалось у меня. Я тоже была наделена воображением и понимала, что любовь эта, скорее всего, безответная, что Жора не любит ее и что она, Елена эта, знает и страдает, но продолжает любить его. – Она что, не понимает, что творит? Что Леву все равно отпустят, кто бы какие взятки ни получил, потому что мы тоже будем бороться, начнутся проверки на самом верху… И Жору вернут в камеру.

– Да ей главное схватить его, своего обожаемого щенка, в зубы и уволочь в свою теплую норку. Все! Спрятать ото всех. Насладиться им.

– В какую норку? – подсуетился Родионов, и я поняла, что он пытается выяснить, где могут сейчас находиться эта Елена с Логиновым. Где они обитают. Вряд ли она привезла его к себе домой, наверняка упрятала в какое-нибудь любовное гнездышко за городом.

– Да она моя соседка, у нас дома на одной улице… В Переделкино.

– А муж-то у нее есть?

– Да, она замужем. И, говорят, муж все знает и терпит ради детей.

Вырисовывалась совсем уж какая-то нереальная любовная драма. Можно было бы порассуждать на эту тему, поговорить, а заодно и узнать больше об этой Елене хотя бы из женского любопытства, ведь все мы время от времени пытаемся примерить чужую жизнь на себя, но уж слишком неподходящий был для этого момент. Ну и компания, соответственно. Главное я поняла – эта обезьяна бросила свою гранату в моего Леву. И я не должна была допустить, чтобы граната взорвалась.

– И все-таки не пей, погибнешь, – сказала я напоследок, обращаясь к Сазыкину, и мы с Родионовым вернулись в машину.

– Главное, нам сейчас разыскать эту Елену и поговорить с ней. Я, как адвокат, должен объяснить ей, что тот факт, что Лева в СИЗО, – явление временное. И что мы не будем дожидаться суда, чтобы его еще и посадили лет эдак на восемь минимум. Что мы добьемся проверки… Рано или поздно, но его отпустят!

– Да, я поняла, кто она такая, крутая чиновница, Скоробогатова. Вы знаете, кем был ее отец? Он же…

– Да, все это знают. Быть может, именно это и сработает как раз против нее! Окружение ее отца не позволит, чтобы его имя пачкали во всей этой грязи! Уверен, что уже сейчас журналисты пишут свои грязненькие статейки, потому что эта дама у всех на виду, на слуху… Кроме того, она в свое время, вероятно, тогда, когда ее роман с Логиновым был в самом разгаре, не стеснялась появляться вместе с ним на серьезных тусовках, я сам лично видел снимки в глянцевых журналах, мне жена моя показывала. Кстати, она мне еще тогда сказала, что, типа, понимает, эту Скоробогатову, что Логинов – настоящий красавец, редкой красоты. А ведь моя жена – женщина скромная. И туда же, видите, оценила вашего Логинова, сказала: неудивительно, что женщины по нему сходят с ума… Елена же точно спятила, раз такие вещи позволяет себе делать.

– И каков же наш план?

– Ну, сейчас, как я понимаю, мы едем к вашей подруге Тряпкиной, возможно, она расскажет еще что-нибудь на интересующую нас тему, а вы пока поживите у нее…

Надо же, я за всеми этими разговорами у Сазыкина забыла, что и на меня сейчас могут охотиться! Если Родионов уже успел связаться с влиятельными людьми из окружения Левы и они начали что-то делать для его освобождения, то, поскольку нас тогда, в тот роковой вечер, было всего пятеро, включая Соню, то уже методом исключения можно попытаться переклеить ярлык убийцы на меня. Я стала думать, раскладывая все по полочкам…

Первое. Володя не выходил в тот вечер из своей квартиры – мы все могли бы это подтвердить.

Второе. Леву скоро отпустят, и он тоже не выходил из квартиры – это может подтвердить Марина, и мы с Сазыкиным.

Третье. Раненая Марина лежала в гостиной, пока мы с Левой и Володей зашивали гуся, беседовали, а Соня отправилась в магазин за чаем.

Четвертое. Я в кухне вешала лапшу на уши Сазыкину, обещая ему миллионы и мучаясь при этом от мысли, что Лева может меня приревновать к Володе. Мы довольно долго беседовали тогда на кухне втроем. А в это время Марина слышала разговор Сони с Логиновым, а позже – его голос за дверью…

Пятое. Соня изменяла своему мужу почти у него на глазах, встречалась (не в тот вечер, конечно) с Логиновым в машине, во дворе своего дома, забыв всякий стыд… Еще одна жертва страсти. К тому же она ждала от Жоры ребенка…

– Михаил Евгеньевич, ведь у вас была возможность ознакомиться с материалами дела, вы могли бы подтвердить, что Софья Сазыкина была беременна от Логинова?

– Да, так и есть, Логинов действительно являлся отцом этого ребенка.

– Могу себе представить, как отреагировала на это Елена. Если, конечно, она об этом узнала.

– Думаю, что узнала, именно поэтому ваш театр стал трещать по швам. Лева же рассказывал мне обо всем, что вам там пришлось пережить, все эти отравления, покушения, убийства…

– Хотите сказать, что все это – дело рук Елены?

– Я лишь предполагаю. Но достаточно вбить в поисковик имя Логинова, как посыпятся статьи и фотографии, свидетельствующие о его похождениях. Ему же достаточно было засветиться с кем-то на вечеринке, в театре, на улице, тусовке, как все это становилось достоянием широкой публики. И ведь, насколько мне известно, актер он слабый, все дело в его внешности и обаянии.

– Да, Жора действительно красивый. И сейчас, после того как я так много узнала, пожалуй, поверю в то, что он в последнее время жил не по средствам, на широкую ногу, то есть, видимо, был на содержании у этой женщины. Он очень хорошо одевался, от него так пахло, что все обращали на это внимание. Говорили, что это дорогущий одеколон «Клайв Кристиан», совершенно сумасшедший аромат… И машина спортивная у него появилась, и много чего такого, на что я, быть может, и не обратила бы внимания, поскольку муж успел приучить меня к роскоши и дорогим вещам, но вот Марина подмечала все мелочи, восхищалась ими, да и не только она. Так, может, это она, Елена, хотела отправить на тот свет всех своих соперниц? Сами же предполагаете, что у нее крыша поехала.

– Не знаю, я уже ничего не знаю!

– Все, Михаил Евгеньевич, мы приехали, это здесь. Вон, видите, окна светятся на третьем этаже? Значит, Марина дома. Ну и слава богу.

18

Родионов был для меня малознакомым человеком, а потому я не могла вот так запросто поделиться с ним своими чувствами, пока поднимались к Марине. А меня так и распирало, чтобы сказать кому-то, что я успела соскучиться по ней! Вот если бы рядом был Лева, который уже успел понять, что за человек Марина, ему бы я рассказала обо всем, чего натерпелась от своей подруги в Париже. И все равно, сказала бы я Леве, я ужасно по ней соскучилась!

Все-таки когда дружишь с человеком столько лет, многое ему прощаешь и понимаешь его лучше других. В тот момент, когда я собиралась позвонить в дверь Марины, я готова была просить у нее прощения за то, что не сумела организовать ей лечение в Москве, Лева-то задержан. А с нервами у Марины, похоже, совсем плохо, если она, приехав в Москву, сразу же напилась у Сазыкина.

Мысленно я уже разговаривала с подругой, готова была обнять ее, сделать для нее что-то очень хорошее, согреть ее душевно, и это притом, что мне самой было тревожно из-за ареста Левы. И вдруг, коснувшись рукой ручки двери, я почувствовала, что у меня подкосились колени.

– Дверь не заперта… – прошептала я, холодея. Это напоминало затянувшийся кадр криминального фильма. Вот сейчас дверь откроется, и мы увидим…

– Постойте, Лара, я первый войду.

А он был храбрый, этот маленький толстенький адвокат. Решительно вошел в квартиру, словно и мысли не допускал, что там может быть опасно.

Я, не дожидаясь, пока он меня позовет или крикнет что-нибудь типа «чисто!», как это делают оперативники, зашла следом. Зубы мои начали предательски стучать, а голова кружиться, когда я увидела, еще находясь в передней, разгром в гостиной.

– Или здесь была борьба, или, что вероятнее всего, что-то искали.

Я с ужасом смотрела на то, во что превратилась некогда чистенькая и уютная квартирка Марины. Вся мебель была выпотрошена, под ногами хрустело стекло разбитых ваз, шелестели страницы книг; трусиками, сорочками и колготками был устлан весь пол…

На кухне было еще страшнее: крупы, макароны, чай, кофе, сахар – все это было рассыпано на полу. Кухонный стол, покрытый красивой вышитой скатертью, был залит томатным соусом. Уж эта разбойничья выходка точно не имела отношения к поискам, просто кому-то очень хотелось напакостить моей подруге.

– Марина!!! – крикнула я что было сил.

В спальне я увидела разобранную кровать и поняла, что Марина все-таки успела прилечь. Тем более что рядом на полу лежал чемодан, с которым она прилетела из Парижа, и из него тоже все было вывалено! Я видела вещи, которые Марина носила в Париже, какие-то сувениры, которые она покупала в моем присутствии. Сомнений не оставалось, подруга здесь была после того, как вернулась. Скорее всего, из аэропорта она сразу же помчалась к Володе, там они напились, поссорились, после чего он посадил ее в такси и отправил домой. Марина пришла, потом в дверь кто-то позвонил, она открыла, человек вошел… Думаю, он хотел у нее что-то найти. Но уж точно не деньги! Да-да, на самом дне чемодана, под каким-то розовым шифоновым шарфиком я увидела ворох купюр и веер пластиковых банковских карточек. Человек, устроивший в квартире погром, не собирался грабить Марину. И деньги ему не были нужны.

Я присела, чтобы разглядеть карточки, надо мной навис адвокат, его эти банковские документы тоже заинтересовали.

– Лара, да это же ваши карточки… – Он потер указательным пальцем переносицу, с недоверием глядя на меня. – Вы можете это как-то объяснить?

– Ну да… Могу. Я думала, что потеряла деньги и карточки, а теперь вот вижу, что не теряла… Это Марина так развлекалась, наслаждалась, глядя на меня, оставшуюся в Париже без копейки… Дурочка.

Из горла моего вырвался то ли всхлип, то ли рычание, я так разозлилась, что не знала уже, как реагировать. Это какой же гадиной нужно быть, чтобы так со мной поступить! Со мной, с подругой, которая никогда и ни в чем ей не отказывала! Странно, что она вообще меня там не прибила.

– Да уж… – всплеснул руками Родионов. – Я не уверен теперь, Лариса, что могу вас здесь оставить.

Что-то бормоча про себя, вероятно, возмущаясь находкой Ларисы, адвокат отправился в ванную комнату, и тут я услышала его возглас:

– Мать родная!

Марина лежала на полу в ванной с ножом в груди. Нож был, по всей видимости, кухонный, длинный и наверняка острый, раз вошел по самую рукоять.

– Она жива, – проговорил побледневший адвокат, приложив пальцы к ее шее. – Вызывайте «Скорую».

Меня уже колотило, я достала телефон, но он выскользнул из моих рук и упал прямо в лужу крови.

– Ладно, я сам.

Он позвонил на станцию «Скорой помощи», так и сказал: здесь женщина с ножевым ранением. Я подсказала ему адрес. Вот в такие минуты, сложные, опасные, очень важно, чтобы рядом с женщиной находился умный и сильный мужчина. Да хоть такой, как Родионов. Пусть он будет маленький, толстенький, но, повторюсь, умный и сильный.

– Ну и угораздило же нас, Лариса, так вляпаться! В прямом и переносном смысле! – Он, стоя на одной ноге и задрав другую, разглядывал красную от крови подошву своего ботинка. – Звоню в полицию, ничего не поделаешь.

– Может, ограничимся просто «Скорой»?

Мысль о полиции меня пугала. После того как арестовали (или задержали, я уже ничего не понимала) Леву, который вообще случайно (к тому же по моей вине) оказался в тот злополучный вечер в квартире главрежа, мне казалось, что полицию не затруднит представить убийцей и меня! Леву отпустят, а меня арестуют. Придумают мотив убийства Сони. Господи, в каком же страшном мире мы живем! А ведь я никогда никому не причиняла зла! Наоборот, всем и всегда хотела помочь. За что мне все это? Да я и Марину простила бы за ее жестокий розыгрыш с банковскими карточками, поговорила бы с ней по душам, попыталась бы понять, зачем она это сделала. Но так уж получилось, что стоило мне только на нее по-настоящему разозлиться, как мои мысли почти материализовались, и я увидела ее с ножом в груди! Нет-нет, мне бы и в голову не приходило ее как-то наказывать, тем более убивать, но кулаки мои сжимались, когда я увидела свое имя на карточках…

Родионов вызвал полицию.

– Михаил Евгеньевич, пока полиция не приехала, я должна забрать свои карточки и деньги.

– Да, конечно, это будет правильно.

Я прямо там, в ванной комнате, разулась, чтобы не наследить испачканными кровью подошвами по всей квартире, вернулась босиком в спальню и забрала свои карточки с деньгами. В ванной пришлось снова обуться в окровавленные башмаки.

– Что теперь будет? Меня арестуют?

– У нас с вами есть алиби, так что не переживайте. Я не могу сказать, когда точно вашей подруге была нанесена эта опасная рана, но нас в этот момент здесь не было, это точно. Мы могли быть еще в аэропорту, если судить по времени, а потом у Сазыкина. Когда мы разговаривали с ним возле квартиры, нас видела соседка.

– Да-да, точно! Какое же счастье, что она нас там увидела! Хоть бы запомнила наши лица.

Приехала «Скорая», Марину уложили на носилки и вынесли из квартиры. Прикрытая простыней, которая прямо на глазах напитывалась кровью, она жутко смотрелась с бугром торчащего ножа в области груди. Ведь она могла умереть в любую минуту! Очень быстро подъехали и полицейские, затем – прокурорские работники, представители следственного комитета, оперативники, словом, собралась большая толпа. Честно скажу, не будь здесь Родионова, я бы от ужаса умерла или потеряла сознание. А тогда я чувствовала себя более или менее защищенной. Мало того что рядом со мной был адвокат Левы, что уже само по себе играло роль, он был еще и мужчина, и это придавало мне сил.

Я понимала, что мне предстоит бессонная ночь, нас с Михаилом Евгеньевичем будут допрашивать. Но мне ведь и скрывать-то особо нечего было. Я была готова к вопросу о том, что нас связывает с Родионовым – Лева. Я не собиралась открещиваться от Левы и делать вид, что мы с ним незнакомы. Да, собиралась сказать я, Родионов встретил меня сегодня по прилете из Парижа, сообщил, что Лева арестован, и мы должны были поговорить с ним об этом, он собирался ознакомить меня с планом действий. И первое, что мы сделали, это отправились к вдовцу убитой Софьи Сазыкиной, чтобы призвать его к совести, чтобы он дал правдивые показания. Он был пьян, и мы отправились к Тряпкиной, чтобы поговорить с ней на ту же тему – чтобы она подтвердила, что Лева не выходил в тот вечер из квартиры Сазыкиных, а потому не мог убить Соню. Вот такая простая схема наших перемещений по городу и мотивы действий.

Но все вопросы следователя сводились к одному: что могли искать у Марины дома? На этот вопрос у меня не было ответа. И когда я с невинным видом предположила, что, может, ее просто хотели ограбить, следователь, худощавый с коротко стриженными седыми волосами мужчина лет сорока, поморщился, словно я причинила ему боль своим вопросом, и сообщил мне, что в ее сумочке обнаружен кошелек, полный денег, а на комоде в шкатулке пусть и скромные, но все же драгоценности. Я еще удивилась, зачем он мне все это сказал, ведь существует тайна следствия. Но потом поняла – он просто пытался, чтобы я пошевелила мозгами и вспомнила, что такого важного она могла спрятать в своей квартире. Быть может, подсказывал он, это какое-нибудь письмо, записка, флешка… Посыпались вопросы про ее личную жизнь, не знаю ли я ее друга, любовника. Я сказала, что не знаю, добавила, что последнее время, до поездки в Париж, Марина проживала у меня, поскольку мы все вместе находились в нервном состоянии из-за смерти нашей подруги Галины Горной. Заодно я спросила, известно ли ему что-нибудь по поводу этого убийства. Ну а потом уж, расхрабрившись, спросила, продолжаются ли поиски убийцы Софьи Сазыкиной, потому что Лева ее не убивал, и это всем хорошо известно. Понятное дело, что ни на один из моих вопросов я ответа не получила. Тогда я устроила небольшую истерику, заявив, что таким особам, как Скоробогатова со всеми ее связями и деньгами, не удастся посадить с тюрьму столь уважаемого человека, как Лев Григорьевич Ефимов. Потом я, конечно, сорвалась и разрыдалась, вдруг вспомнив Тряпкину, лежащую в нелепой позе в луже крови с ножом в груди. Как же ей сейчас больно! Ну что такого она могла совершить в этой жизни, за что ее так наказали? Господи, взмолилась я, сделай так, чтобы она осталась жива!

Меня отпустили! Оказывается, и допрос-то длился каких-то полтора часа. Я вышла из кухни – меня допрашивали там, а Родионова, предполагаю, в гостиной – и направилась к выходу. Какой-то человек сказал мне, чтобы я дождалась Михаила Евгеньевича, и я устроилась на стуле в передней. Когда я увидела его в дверях, то бросилась к нему так, словно мы были друзьями и я знала его много лет, как к спасителю.

– Все в порядке. – Он нашел мою руку и пожал ее в знак поддержки. – Поедемте, Лара.

Мы вышли на свежий воздух. Мне не верилось, что все для нас на сегодня закончено и мы можем быть свободны.

– Я отвезу вас домой.

– Нет, сначала в больницу, я знаю, куда ее отвезли.

Ох уж эта Марина! То попадет в парижскую больницу с мнимым отравлением, теперь вот вообще при смерти…

– Она выкарабкается, выкарабкается, – твердила я по дороге.

В больнице нам сказали, что Марина жива и идет операция. Ждать несколько часов в ожидании результата не было смысла. Я понадеялась, что утром будут обнадеживающие новости, и мы поехали ко мне домой. В машине я смотрела в окно на переливающуюся предновогодними огнями Москву, на сияющие праздничными украшениями витрины магазинов, наряженные гигантские елки в скверах и на площадях, мимо которых мы проезжали, и спрашивала себя, а когда я уже вернусь к нормальной жизни, куплю елку и наряжу ее к Новому году? Мне в тот вечер было точно не до праздника.

Какой же это был тяжелый и долгий день! Неприятный разговор с Мариной еще в Париже, когда я попросила ее вернуться в Москву. Затем известие об аресте Левы, мое возвращение в столицу… Стоп. А то, что находилось за шкафом в парижской квартире? Неужели мне все это приснилось? Еще в машине, по дороге домой, я открыла телефон, чтобы посмотреть галерею снимков. Не приснилось… Вот они, эти комнаты, картины, кресло Шери… Вспышка телефона успела высветить разные части комнат, и все это воспринималось теперь как призрачные картинки прошлого или чудом сфотографированные обрывки сна.

Я думала, что, оказавшись дома, успокоюсь. Но остаться в одиночестве я после всего пережитого не могла, попросила Родионова остаться со мной.

– Думаю, Лева бы этого хотел… Не оставляйте меня одну. А вдруг и за мной придут, будут что-то искать… – Я сочиняла сложности прямо на ходу.

– Хорошо. Сейчас только позвоню домой.

Я не стала распаковывать чемодан, сразу же отправилась в душ. У меня не было сил даже нормально помыться. Я вымыла голову, ополоснулась, набросила на себя халат и, пошатываясь, вышла из ванной комнаты. Полусонная, достала из шкафа постельное белье, одеяло, отнесла все Родионову в комнату для гостей, ту самую, в которой не так давно ночевала Марина, и отправилась в свою спальню – спать.

Я была уверена, что мгновенно усну. Но сна не было. Закрыв глаза, я видела мелькающие фрагменты случившегося за последние сутки. К тому же так захотелось горячего чаю, словно только выпив его, я могла успокоиться и уснуть.

Уверенная в том, что господин адвокат уже спит, я в пижаме отправилась на кухню, поставила кипятиться воду, заварила чай и села за стол, все еще не веря, что я дома. Я никак не могла понять, почему улетучился сон. Я же так устала, у меня веки слипались, когда я выползала из ванной комнаты. Я знала это свое состояние. Так со мной случалось, когда я теряла какую-то мысль, когда она, промелькнув, исчезала, словно растворяясь в густом белом облаке. Эта мысль, впечатление могли быть неприятными, и оттого было неспокойно на душе. Или, наоборот, я вдруг вспоминала что-то очень хорошее, цеплялась за это, как за спасение, предчувствуя какое-то облегчение и даже радость, а потом, когда мысль растворялась, исчезала, я мучительно пыталась ее вспомнить. На этот раз я так и не поняла, о чем я подумала и какого рода была эта информация. Но откуда-то знала, что это важно. И почему-то, копаясь в памяти и пытаясь реанимировать воспоминания, я представляла себе мою кухню. Кухня. Да, здесь, вот за этим столом, мы с Тряпкиной проводили много времени. Ели, выпивали, иногда покуривали и много болтали. Ссорились и мирились, размышляли каждая о своей жизни. Ну и что? Ничего особенного. Здесь она рассказала мне о своем новом любовнике, который подарил ей дорогую шубу, но так потом ей и не позвонил. Получалось, что заплатил ей за свидание. Унизил ее. Холодно, совсем холодно. Я вспомнила этот разговор, но у меня ничего не екнуло.

Тихонько постучали. Я от неожиданности аж подскочила на стуле.

– Простите, я вас напугал…

В дверях стоял Родионов. Маленький, в длинном женском халате, полы которого волочились по паркету, он смотрелся уморительно.

– Да нет, ничего… Проходите, будем пить чай.

– Сон пропал, – пожаловался он.

– Вот и у меня тоже. Так чаю захотелось.

– А у вас не найдется кусочка хлеба? – тихо спросил он, смущаясь.

– Ох, вы же голодны! Ну конечно! Сейчас что-нибудь найду!

И я бросилась в кладовую в поисках еды. Хлеба, конечно, не было, но я нашла консервы – сардины в масле, маринованные огурчики, ветчина, а еще джем, диетические хлебцы и печенье.

– Будем пировать! – Я принесла все в кухню, Родионов принялся помогать мне открывать баночки. – Думаю, и без хлеба можно обойтись. Вот, ржаные хлебцы!

– Прекрасно! Давайте я вам помогу.

У меня тоже проснулся аппетит. Я выставила на стол кое-что из своих алкогольных запасов – хороший коньяк, виски. Привезенный из Парижа «Куантро» доставать не решилась – мне же подарила его Клер. Мало ли что…

И мы так славно поужинали в два часа ночи!

– Главное, сейчас лечь и уснуть. Нам понадобятся силы, чтобы вытаскивать Леву, – говорила я с набитым ртом. – Какой же вкусный этот клубничный джем! Знаете, вот сколько раз пыталась сварить такой же, вроде бы все по рецепту делала, но не получается, чтобы и цвет красный, яркий сохранить, и густоту. Если красный, значит, жидкий, а чтобы густой, варить долго надо, и джем получается коричневым… На консервных заводах, предполагаю, существует специальное оборудование, какие-нибудь загустители к тому же… Вы любите клубничный джем, Михаил Евгеньевич?

– Да, очень. Мне жена по утрам делает тосты, я намазываю их клубничным джемом и ем с какао!

У меня в голове словно какой-то взрыв случился. Я на мгновение будто потеряла сознание, а потом меня отпустило. Я замотала головой и все как-то сразу прояснилось. Я встала и подошла к настенному шкафчику, открыла его и достала круглую жестяную банку, на которой были изображены три девушки: шубки, муфточки, румяные щечки, падающий снежок… Три сестры из романа «Маленькие женщины».

Глядя на эту баночку, я словно услышала голос Марины.

«Какао… Роскошная банка! Расписана как! Прямо кадр из фильма «Маленькие женщины»! – «Там нет какао, купила банку из-за красоты». – «Значит, в нее можно что-то спрятать. Денежки, например… Хотя от кого тебе прятать-то? Сама себе хозяйка…»

Родионов следил за мной.

– Вы что, решили напоить меня какао? Что вы, дорогая моя Ларочка, это явно лишнее. Сейчас только чай, и все, спать!

– А у меня и нет какао.

С этими словами я открыла банку и поняла, почему ее содержимое не издавало никаких звуков: она была забита свернутой льняной салфеткой. Я осторожно извлекла матерчатый ком, положила на стол, развернула и увидела крохотную флешку.

– Не может быть… – прошептала я. – Марина как-то сказала, что в эту банку можно что-то спрятать… Но разве я могла предположить, что она воспользуется ею! Невероятно! И ведь это все благодаря вам! Вы же вспомнили про какао!

– И что там? Вы догадываетесь?

– Нет. Зато понимаю, что в ее квартире искали именно флешку! Вы же не думаете, что это просто совпадение?!

– Так давайте посмотрим, что там.

Я принесла в кухню свой ноутбук. Приготовилась к самому худшему – к какой-нибудь порносцене. А какой еще компрометирующей информацией может обладать актриса театра? Вряд ли Тряпкина была шпионкой международного уровня, она слишком глупа для этого.

Я подключила флешку, и мы с Родионовым уставились на экран.

– Это Жора! – прошептала я. На экране появилась большая комната со стеклянными стенами. Снято было явно телефоном, изображение подрагивало. По комнате ходил Жора Логинов, явно нервничал, поглядывал через стекло в сад. – Я узнала это место, это так называемая библиотека загородного дома Сазыкиных.

– А это, значит, Логинов… интересно. А откуда ведется съемка?

– Предполагаю, снимавший спрятался за шкафом, или нет, за пальмой… Там в углу такая большущая пальма в кадке… Помнится, Соня сетовала еще, что отдала за нее уйму денег! Смотрите, а вот и Соня!

В библиотеку вошла Соня. В своем любимом голубом комбинезоне.

– Он ей так шел, она казалась совсем девочкой. Теперь-то я понимаю, что она таким образом пыталась скрыть свою беременность… Так, тсс…

– Ты почему так долго?

– Ворота закрывала!

– Ладно, давай уже быстрее… Где он?

– Сейчас, подожди…

Соня подходит к книжному стеллажу, с легкостью выдвигает одну полку, и мы с Родионовым ничего не видим! Темнота, они что-то делают… Считают.

– Это сейф, они открывают сейф, – сказал Михаил Евгеньевич. – Похоже, Софья грабит собственного мужа.

Логинов достает из кармана пакет, который приготовил заранее, распахивает его, и Соня бросает туда пачки денег. Затем, судя по движению ее рук, она закрывает сейф, он «пикает», захлопываясь, книжная полочка встает на место. Парочка быстро покидает библиотеку. И тут я четко услышала:

– Вот сука.

Это был голос Марины. Потом изображение скачет, книжные полки летят вверх тормашками, и наконец все успокаивается, и мы видим сад, дорожку, по которой к красной машине бегут двое, Соня и Логинов.

На этом видео заканчивается.

Мы пересмотрели видео еще раз.

– Ваша подруга, Ларочка, пришла в свой дом вместе с мужчиной, будучи уверенная в том, что там никого нет. Пришла с Логиновым, своим любовником. А там в это время находилась Марина. Она-то все и засняла. Как вы думаете, что делала в загородном доме вашего главного режиссера ваша подруга?

– Не знаю.

– Даже не догадываетесь?

– Хотите сказать, что Марина и Сазыкин – любовники?

– Предполагаю, что именно так и обстоит дело. Они провели вместе ночь, главрежу надо было срочно ехать в Москву, в театр, он не стал будить свою любовницу, разрешил ей выспаться. Думаю, что подобные ситуации были регулярными. Софья в это время должна была быть где-нибудь у мамы, сестры или подруги, то есть далеко от дома, иначе Сазыкин не чувствовал бы себя так спокойно.

– Да, похоже на то… Каждый из них жил своей жизнью. Вполне допускаю, что они украли из сейфа как раз те самые деньги, которые Скоробогатова дала Сазыкину для нового спектакля. И когда он понял, что его ограбили, денег нет, спектакль под угрозой, да и вообще нет средств даже на то, чтобы заплатить за коммунальные услуги, он обратился к вам за помощью.

– Но в театре никто не в курсе, что деньги украдены. Я точно знаю, что он не обращался в полицию, иначе было бы расследование, и все такое…

– Здесь два варианта, почему Сазыкин не заявил в полицию. Первый – он подозревал жену, но не был уверен, что это она. Второй – он, возможно, напился на радостях, когда получил деньги, и забыл, куда их положил…

– Вы полагаете, такое возможно?

– Да я просто знаю такие случаи.

– Марина… Она могла шантажировать Логинова. Соню – вряд ли, а вот Логинова запросто. Я уже не удивлюсь, если узнаю, что Логинов успел влюбить в себя и Марину…

Я вдруг поняла, что никакого любовника, подарившего Марине шубу, не было! Нет, любовник-то был, к примеру, Сазыкин, но шубу себе она купила сама на деньги, которые ей дал Логинов, заплатив за ее молчание. Да-да, теперь-то понятно, откуда у нее деньги! Она отправилась в Париж, имея на картах кругленькую сумму!

– Так теперь многое встает на свои места! – воскликнула я. – Логинов не мог не рассказать Соне про шантажистку Марину, и тогда они решили избавиться от нее… Вернее, она, Соня, решила действовать. Шантаж – дело такое, опасное, почти смертельное! Чтобы благополучию Сони ничто не угрожало… Судя по всему, развод не входил в ее планы, да и не могла она допустить, чтобы собственный муж считал ее воровкой… Вот и решила отравить Марину. И Галя Горная умерла вместо Марины. А потом чуть не отравилась Танечка Зверева! Так-так… Но кто и зачем пырнул ножом Марину тогда, когда она надела мою дубленку?

– И здесь тоже может быть два варианта: даже в вашей, Ларочка, дубленке ее узнали и решили убить, но тогда она наверняка увидела бы лицо нападавшего, ведь ее пырнули в живот или ребра… Или же это она сама себя поцарапала ножичком, чтобы все покушения в театре и это нападение на нее в вашей дубленке выглядели попытками убить именно вас, как наследницу.

– Да она постоянно внушала мне эту мысль, что хотят убить именно меня!

– Потому что она была на нервах и ужасно боялась, что ее саму отравят или прирежут. Господи, какие же страсти-мордасти кипят в вашем театре! Эта история с шантажом – раз. Болезненная страсть Скоробогатовой к красавчику Логинову и ее желание избавиться от соперниц – два!

Я же теперь, после того как многое узнала, анализировала поведение Тряпкиной с тех самых пор, как умерла Галя Горная. Да Марина, получается, жила как на пороховой бочке из-за своего шантажа. Причем довольно давно, потому что сад-то за окном библиотеки зеленый, то есть кража случилась летом или ранней осенью. Решила моя Тряпкина заработать денежек, а получила неврастению, паранойю и хроническую головную боль, помноженную на ненависть ко мне, человеку, по ее мнению, напрочь лишенному проблем. Только вот деньги ее уже, похоже, не радовали. Она жила в постоянном страхе разоблачения.

– Постойте, а кто же искал эту флешку? Кто пырнул Марину ножом?

– После того как Сони не стало, а Логинова арестовали, а потом выпустили, он в благодарность за то, что Елена помогла ему, пообещал любить ее вечно, – иронично кашлянул Родионов, – и, расслабившись, как близкому человеку, рассказал своей могущественной любовнице о шантаже. Скоробогатова, узнав, что за ее обожаемым Жорой тянется еще одна нелицеприятная история, где он выступает в роли классического вора, решает избавиться от шантажистки. Думаю, Марина рассказала Жоре о существовании флешки с видео, вот ее-то в квартире и искали.

– Кто искал?

– Судя по тому, что я узнал о Логинове, он вообще не способен на поступки, на преступление, разве что постоять рядом в тот момент, когда его любовница обчищает сейф… Но прирезать человека он не может. Не тот характер. Вернее, отсутствие такового.

– Михаил Евгеньевич, у меня в голове не укладывается все то, что я сейчас узнала… Получается, что меня втянули в настоящее криминальное болото и чуть не убили! Ведь и я тоже могла быть отравлена, случайно, вот как Галя Горная! Или Танечка Зверева!

– И все это из-за чего? – Он вздохнул с видом человека опытного и успевшего узнать об этой жизни слишком много, чтобы уже не удивляться.

– Не знаю… Вот так сразу и не скажешь. Страсть?

– Ну, в случае с вашим Логиновым и влюбленной в него Еленой точно страсть. А вот что касается госпожи Тряпкиной, здесь совсем другая история. Предполагаю, что причиной ее поступков была ревность к Логинову, с которым у нее могла быть связь, ну и второе, самое простое – зависть. Вы же приблизили ее к себе, и одним только своим существованием, Лара, дразнили ее все те годы, что дружили. Если ваши отношения вообще можно было назвать дружбой.

Зависть. Об этом нетрудно было догадаться.

Я вернула флешку в банку с надписью «Какао», и мы отправились спать. На этот раз я уснула сразу же, едва моя щека коснулась подушки.

19

Утром мы выпили кофе и поехали в больницу. Как я и предполагала, операция прошла успешно, и Марина находилась в реанимации, куда нас, конечно же, не пустили. Хирурга, который оперировал Тряпкину, в больнице уже не было, я разговаривала с медсестрой, которая на бегу рассказала нам о том, что, к счастью, нож прошел мимо жизненно важных органов, пациентка просто в сорочке родилась.

Там же, в больничном коридоре, украшенном, надо сказать, уже к Новому году разноцветными бумажными гирляндами, мы столкнулись с тем самым следователем, который допрашивал нас ночью. Михаил Евгеньевич спросил у него, есть ли новости, касающиеся покушения на убийство. Но следователь, хмыкнув, только развел руками, мол, кто вы такие, чтобы я вам что-то рассказывал, и быстрым шагом направился к выходу.

– Ничего, я все равно все узнаю, – сказал Родионов. – Лара, думаю, вам надо бы вернуться домой, а я отправлюсь в следственный комитет. Теперь, когда у нас есть флешка, – он похлопал себя по карману, куда я сама положила улику против Логинова и Сони, надеясь, что с ее помощью нам удастся прижать Скоробогатову и заставить ее предпринять меры по освобождению Левы, – думаю, Елена Борисовна поставит весь следственный комитет и прокуратуру на уши, чтобы доказать, что Софья Сазыкина сама выбросилась из окна… Тогда все будут довольны и успокоятся.

– Но вы же хотели сами встретиться со Скоробогатовой. Мы и адрес знаем, где они могут быть, Елена эта и Жора. Сазыкин же сказал, что они соседи по Переделкино. Даже если этой мадам там сейчас нет, мы можем найти Логинова. А я уж поговорю с ним. Душу из него выну, но все узнаю и про шантаж, и про то, кто устроил погром в квартире Марины, а потом прирезал ее.

– Понимаете, Елена Борисовна такой человек… гм… Не так-то легко встретиться с ней, как с простым смертным, и поговорить. Особенно сейчас, когда она, летя в пропасть, сметает все на своем пути…

Я, разыскав в интернете информацию о Скоробогатовой и насладившись изучением ее снимков (роскошная блондинка с полными губами и глазами, как у лисы), тотчас представила Елену Борисовну, сидящей на метле и рассекающей воздух с огненными искрами… Дьяволица!

– Но если не поедете вы, то поеду я. Вернусь домой, сяду в свою машину и отправлюсь в Переделкино.

– Ну уж нет, я вас одну не отпущу! – взвился Родионов. – Лева поручил мне оберегать вас, защищать.

– Вот как? А я-то думала, что вы занимаетесь как раз его делами.

– У нас целое юридическое бюро, и сейчас мы все работаем в одном направлении – пытаемся помочь Льву Григорьевичу.

– Тогда сами решайте – едем мы или нет.

– Хорошо, сейчас я сделаю несколько звонков своим коллегам, скоординирую наши действия, а потом я сообщу вам результат. Договорились?

Ну вот, хотя бы разобралась, кто такой Родионов и почему он приставлен ко мне. Мне бы и раньше догадаться, что делами по освобождению Левы занимается целый штат юристов! И как же здорово, что, даже находясь в таком затруднительном положении, когда его, по моей вине втянутого в эту историю, держат как настоящего преступника в камере, он нашел в себе силы вспомнить и позаботиться обо мне, приставив ко мне одного из своих доверенных лиц, адвоката Родионова.

Я стояла на крыльце больницы и видела, как Родионов, отойдя к машине, беседует по телефону. Он был спокоен, разговаривал тихо, без эмоций, но судя по выражению его лица, дела у Левы шли не очень-то хорошо. Потом Михаил Евгеньевич махнул мне рукой, и мы сели в машину.

– В Переделкино? – спросила я.

– В Переделкино, – ответил он со вздохом. – Минут через сорок там будем.

– Быть может, хотите перекусить?

– Поскольку мы не знаем, как там все сложится в Переделкино и когда мы освободимся, можно и пообедать, – замурлыкал Родионов, и я вдруг увидела его совсем другим, почти домашним, просто человеком, а не адвокатом, хотя все еще немного напряженным и собранным. Думаю, именно тогда мы немного расслабились и даже успокоились.

Мы заехали в небольшой ресторанчик по дороге, заказали куриный суп, плов и напитки.

Помнится, еще Ванечка учил меня в случае каких-то сложных жизненных ситуаций не раскисать и просто стараться не думать о том, что пока что не можешь исправить. «В этом нет никакого смысла, Ларочка, – говорил он. – Старайся не мучить себя в такие моменты голодом, не истязать бессонницей. Все, что от тебя зависит, ты и без того сделаешь, постараешься что-то предпринять. А проку от тяжелых мыслей все равно никакого нет. Напротив, постарайся во всем находить позитив. Улыбайся!»

Быть может, поэтому я с таким аппетитом пообедала и даже заулыбалась, когда официантка предложила нам десерт – блинчики со свежей клубникой.

В ресторане прямо в центре зала была установлена елка, и от нее так крепко пахло хвоей, что я, хоть и старалась держаться, все равно почувствовала, как отчего-то хочется плакать. Но не от какой-то вселенской грусти, потому что я все равно чувствовала, что все-то у нас с Левой наладится, его выпустят, и мы снова будем вместе, нет! Просто вспомнилось детство, елка во Дворце молодежи, подарки, конфеты, мандарины… Детство – это когда проблем не чувствуешь и живешь как в сказке. И все тебя любят.

Мы сидели у окна, и когда принесли блинчики, тишину придорожного ресторана разорвал вой сирен – мимо нас по шоссе неслись, обгоняя друг друга, полицейские машины с мигалками и кареты «Скорой помощи». Окна ресторана были огромные, прозрачные, чистые, и у меня появилось такое чувство, будто меня обдало холодным ветром от пролетавших мимо машин.

– Надо же, сколько машин… Что-то, видимо, случилось на дороге. Может, авария, – сказала я.

– Да, что-то уж слишком много машин… – нахмурился Родионов. Он отодвинул от себя тарелку с блинчиками, я последовала его примеру. Аппетит почему-то пропал. Он расплатился, не позволив мне этого сделать, мы встали и направились к выходу.

Потом я спрошу у него, на самом ли деле он подумал то же, что и я…

Никаких аварий по дороге мы не увидели. Свернули и покатили к поселку, я на ходу вспоминала, куда сворачивать. И когда мы уже съехали в проулок, где, по моим подсчетам, должен был находиться дом Сазыкина, увидели впереди скопление машин… Обгоняя нас, туда же пронеслись еще две машины, одна с телевизионщиками, об этом нетрудно было догадаться, увидев логотип одного из телевизионных каналов. Мы тоже подъехали, вышли из машины, стали пробираться через успевшую образоваться толпу людей, чтобы увидеть, что же произошло.

Роскошный темно-синий «Бентли» был искорежен бетонным основанием столба, да так чудовищно, словно машина была сделана из тонкой синей фольги и вот теперь смята, раздавлена… Мы увидели растерянных врачей «Скорой помощи», не знающим, как подступиться к автомобилю, в котором наверняка уже кто-то погиб. Ну невозможно было остаться в живых после такого мощного удара, водительское место было просто расплющено…

– Ларочка, стойте здесь и никуда не уходи, чтобы я мог вас найти, – взволнованно проговорил Родионов, выискивая в толпе, как я поняла, знакомые лица. – Попробую что-то узнать.

Он исчез в толпе, я же, подойдя к какой-то женщине, стоящей рядом, спросила ее, чья это машина.

– Скоробогатова разбилась, моя соседка собственными глазами видела, как она неслась по дороге и словно нарочно врезалась в столб… Такой звук был, говорит, жуть… Земля содрогнулась.

– Это та самая Скоробогатова?.. – осторожно спросила я, надеясь услышать еще какие-нибудь подробности.

– Она самая. Да вы что, не знаете? Вся Москва уже знает… От любви это. Жалко бабу. Так любила, так любила… А он, говорят, гулял от нее по-страшному.

– Кого любила-то?

– Да артиста одного. Даже муж знал, жалел ее. Вот как скрутило бабу… И вот все ведь у нее было – и положение, она же депутат, известная личность, и денег море, вся в брильянтах ходила, машина – не машина, шуба – не шуба… Говорят, вилла у нее на Женевском озере, в Швейцарии, – закачаешься. Моя соседка все про нее знает, она помогала ей по дому прибираться.

– Ну а что случилось-то? Мало ли кого мы любим, а нас не любят, но не все же о столбы убиваются… – Я и сама не поняла, как это сказала.

– Да говорят, она соперниц своих изводила… Вроде в театре каком-то пять артисток отравила. А одна забеременела от этого, фамилия его… Сейчас вспомню… Логинов, вот! Я почему запомнила, я в больнице лежала, так у соседки по палате фамилия была такая ж – Логинова.

– Забеременела, и что?

– Я точно не знаю, мне же соседка рассказывает… Вроде бы эту артистку она вообще из окна скинула.

– Какую жуть вы рассказываете! Да кто же об этом может знать? Все это сплетни!

– Может, и сплетни… Но результат-то вы сами видите! – Женщина ткнула пальцем в сторону разбитой машины. – Думаю, она еще что-то страшное сотворила, а потом не выдержала и свела счеты с жизнью. Может, убила кого. После все узнаем. У меня интернет, так я все читаю, все новости, сплетни…

– В доме окна светятся… Это муж ее там?

– Нет, здесь она свою любовь прятала.

– А вы видели?

– Нет. Сейчас зима, ничего не видно, а летом здесь шатер такой стоял, в саду, скрытый от глаз занавесками… Вечером они музыку слушали, смеялись…

Вернулся Родионов, красный, вспотевший, глаза горят.

– Лара, нам надо срочно в Москву!

– Что случилось?

– По дороге расскажу.

Мы сели в машину и поехали.

– Мне только что позвонили, Льву Григорьевичу изменили меру пресечения на подписку о невыезде. Он скоро будет дома, Лара!

Вот это была новость так новость!

– А там что? Скоробогатова? Мне одна женщина успела много что рассказать.

– Да. Там, в машине, уже труп. Они дожидаются технику, чтобы вытащить тело из машины… По всей видимости, она сама въехала в столб.

– А Жора там?

– Да, его допрашивают. Я-то его не видел, меня не пустили. Но одного знакомого опера увидел, он мне и рассказал.

Ну никак я не ожидала встретить у дверей своей квартиры следователя, того самого, что допрашивал нас с Родионовым в квартире Тряпкиной. Я даже фамилию его запомнила. На всю жизнь – Седов. И как же мне тогда стало страшно – в квартиру-то я поднялась одна, Родионов поехал встречать Леву!

– Побеседовать бы надо, – сказал следователь.

– Марина жива? – Я даже зажмурилась в ожидании ответа.

– Да, жива и пришла в себя. Я, собственно говоря, поэтому и пришел. Она сказала, что спрятала у вас в квартире кое-что важное.

Меня отпустило. Я-то подумала, что Марина (я уж не знала, чего от нее ожидать), придя в сознание, решила повесить покушение на меня.

– И что же это? – Я, понятное дело, не собиралась отдавать ему то, что уже сейчас, возможно, начало работать и спасать Леву. Его же не просто так отпускали, просто поменяли меру пресечения.

– Флешка. Ваша подруга сказала, что спрятала ее в банке с какао.

– Что ж, хорошо, пойдемте, посмотрим.

Я прошла на кухню и сделала вид, что пытаюсь вспомнить, где у меня банка с какао. «Вспомнила». Открыла шкафчик и достала пустую банку, открыла ее.

– Странно… – Седов задумчиво смотрел на дно банки. – Ну, что ж, извините за беспокойство.

– А что должно быть на флешке?

– Она только сказала, что это очень важно. И больше ничего.

– Но если она была в состоянии разговаривать, так, может, она сказала, кто на нее напал и пытался убить?

– Да, сказала.

– И кто же?

– Вы, Лара…

* * *

– Лара, Ларочка…

Я открыла глаза. Лева целовал мое лицо.

– Где следователь? – заскулила я, пытаясь разглядеть человека в белом, который ходил по комнате.

– Какой еще следователь? Ты что?

И тут я поняла, что нахожусь не дома, а в больничной палате! А человек, которого я приняла за следователя, оказался девушкой, медсестрой, которая возилась с капельницей.

– Лева, что со мной?

– Ничего страшного. Просто ты переутомилась. Ты потеряла сознание прямо у дверей своей квартиры.

– Значит, никакого следователя не было?

– Нет. К счастью, Миша вернулся, сказал, что почувствовал что-то… Он вызвал «Скорую помощь», и тебя привезли сюда. Потом он поехал за мной.

Я посмотрела на окно – там была ночь. Голова кружилась, мне было не по себе. Разве бывают такие сны? И что это вообще такое – сны? Это наши страхи? Мечты? Тайные мысли? Или это наша параллельная жизнь в другом измерении? И что это за измерение такое, из которого мы постоянно выныриваем, если не умираем, конечно? Но я же так четко видела этого следователя, слышала его голос, и он произнес вслух такое, от чего в реальной жизни я уж точно не оправилась бы! Откуда во мне эти мысли? Неужели я настолько разочаровалась в Марине, что была готова поверить в то, что она объявит меня убийцей?

– Лева, хотя бы ты мне не снишься? – Я потянулась к нему, он обнял меня, и я почувствовала, как слезы, горячие, соленые, потекли по моему лицу. – Ну скажи, что ты мне не снишься…

– Нет, я здесь, с тобой. Вот, можешь почувствовать меня. – И он снова обнял меня крепко.

– Тебя отпустили?

– Думаю, что я больше туда (сама понимаешь куда) уже не вернусь. Думаю, на днях дело будет закрыто.

– Какое дело?

– Смерть Скоробогатовой расставила все по своим местам. Эта сумасшедшая травила всех своих соперниц, а когда узнала, что у твоей подруги имеется видео, где эта особа развлекается с вашим актером, да еще под воздействием некоторых запрещенных препаратов… Словом, Скоробогатова напала на Тряпкину, когда та, пьяненькая, приехав на такси от вашего главрежа, поднялась к себе в квартиру. Она требовала флешку, соседи слышали, как она кричала, а потом… Потом она схватила нож и, загнав твою подругу в ванную комнату, решила расправиться с ней раз и навсегда. Господи, Ларочка, зачем я тебе все это рассказываю?! Хочу успокоить, а получается, что рассказываю ужас что такое!

– Значит, теперь все закончилось?

– Да! Но пообещай мне, что больше ты с Сазыкиным работать не будешь.

– Да я теперь вообще близко к театру не подойду.

Я знала, что говорила. Понимала и то, что флешка, которую я положила в карман Родионова, так там, вероятно, до сих пор и находится. Смерть сумасшедшей чиновницы оказалась выгодна абсолютно всем. И убийца, и те, кто получил взятки за то, что давал показания против Левы, вздохнут с облегчением – никому не придется ничего возвращать. Лестница участников грандиозного подлога и подлости рассыпалась, но никто не упал, не пострадал. Уже завтра все всё забудут и вернутся к своей прежней жизни.

«Да, Лева, – подумала я, – может, кто-то и рад будет все забыть, но кому-то нужна правда». Она нужна была мне.

* * *

Мы все нуждались в отдыхе, и поэтому, когда я набралась сил, мы с Левой тихо расписались и отправились на свой медовый месяц в Шатийон. Мы жили в прекрасном уютном доме, где успели поставить и нарядить новогоднюю елку. С каким удовольствием я ходила по магазинам и выбирала елочные игрушки, любовалась изящными «папа Ноэлями» – французскими Дедами Морозами, чудесными шариками, куколками… И без конца сравнивала свою жизнь здесь, во Франции, вместе с Левой, с тем кромешным адом, в котором находилась тут же, живя бок о бок с Мариной. Сравнивала и спрашивала себя, почему не прекратила нашу дружбу раньше, как могла не заметить, кто вообще находится рядом со мной, кого я впустила в свою квартиру, да что там – в свою жизнь! И почему не чувствовала нависшую надо мной опасность?

Между тем я знала, что Марина поправилась, но так и ни разу ей не позвонила.

Не было звонка и от нее.

Мы с Левой наслаждались друг другом, много спали, совершали длительные прогулки по красивейшему городу, а Новый год встретили вдвоем. Шампанское у камина, нежные поцелуи…

В начале января я решилась позвонить Клер, чтобы договориться о встрече. Я слышала в трубке ее восторженные возгласы, она сказала, что рада моему приезду и ждет нас у себя в любое время. За сутки до визита я просто не находила себе места. Ложилась, пытаясь уснуть, и сквозь дрему меня посещали странные видения: будто я вхожу в квартиру, отодвигаю шкаф, чтобы войти в продолжение квартиры, а дверь там замурована. Или же, наоборот, вхожу в квартиру, а шкафа вообще нет, там просто обыкновенная дверь, за которой вполне современная комната – и никакой паутины, ни картин, ни драгоценностей в шкатулках, ни кресла Шери, ничего.

Я постоянно находилась в ожидании какого-то подвоха, какого-то предательства, подлости. Вот как отравила меня моя подруга – я перестала доверять вообще всем! И даже на Леву смотрела иногда с подозрением.

– Ларочка, что с тобой? – спрашивал он.

– Я волнуюсь перед встречей с Клер.

К тому времени Лева уже знал все подробности нашей парижской поездки, и ему самому не терпелось поскорее встретиться с моими родственниками.

В день, когда мы должны были отправиться к Клер, мы с утра заехали с Левой в то парижское кафе, где любил бывать мой отец. Я познакомила его с Андре, мы выпили по чашке кофе за столиком, над которыми висели пуанты моего папы, мне подарили несколько пластинок, которые любил слушать мой отец, его старые афиши…

Клер встретила нас, как мне показалось, искренне радуясь. Но больше всего обрадовался Шери! Рыжий шелковый симпатяга заливисто тявкал, подскакивая на своих толстеньких крепеньких лапах, и вилял хвостом. Увидела я и свою племянницу Мари, молодую женщину, удивительным образом похожую на свою мать. Лева посмотрел документы на квартиру. Договорились, что на следующий день мы все вместе отправимся к нотариусу, где нас будет ждать переводчик, и начнем оформление наследства.

– Ну и чего ты так боялась? По-моему, все прошло прекрасно. Мне очень понравились твои родственницы. Ты вообще уверена, что хочешь эту квартиру? Судя по тому, что ты мне о ней рассказала, она довольно скромная. Могла бы оставить ее своей племяннице. Если уж тебе так хочется иметь в Париже квартиру, то я с радостью тебе ее куплю.

Как же он был похож в своей щедрости на Ванечку!

– Сначала поедем туда, я покажу тебе свое наследство.

И вот мы в квартире. Воздуха почти нет, пахнет старыми вещами и плесенью. Прохладно. Я проверяю, точнее, пытаюсь понять, был ли здесь кто-то в мое отсутствие.

– Я что-то не понял… – Лева ходил по квартире с видом человека, который что-то потерял. – Где дверь?

– Какая дверь?

– Не знаю… Но по документам квартира большая, около ста пятидесяти метров.

Я зажмуриваюсь. Где Лева? Он сидит в маленькой кухне и пьет кофе. Так он спрашивал меня про дверь или нет? И что вообще со мной происходит?

– Ну и как тебе квартира? – спрашиваю я, чтобы понять, сплю я или просто уже брежу.

– Район хороший, престижный. Но квартира старая очень. Это вообще старинный квартал, ему несколько веков.

У Левы спокойное лицо. Нет, он ничего не знает о том, что за древним шкафом на стене висят подлинники Ренуара, его эскизы к знаменитым портретам Жанны Самари, зарисовки «лягушатника», женские портреты золотоволосых красавиц… Я еще не успела рассказать ему о том, что женщина, которая жила здесь больше ста лет тому назад, дружила с Ренуаром и, вполне возможно, позировала ему. Когда я ему расскажу об этом? Не знаю. Должно пройти какое-то время, чтобы я поняла, что доверяю ему полностью. А ведь еще совсем недавно мне казалось, что Лева – самый близкий мне человек. Что же со мной произошло? Что изменилось за эти несколько дней после моего возвращения в Москву? Быть может, я поняла, что в воздухе слишком много лжи, что она разъедает нас, делает нас оборотнями?

Быть может, я покажу ему «княжеские» апартаменты после родов, когда все мои страхи и сомнения исчезнут, уступив место лишь любви?

– Лева, я беременна, – ну вот и все, наконец-то я решилась сказать ему об этом.

Он улыбается, он счастлив. А я все еще не верю своему счастью…

* * *

Я приехала к ней в санаторий. Разыскала ее в парке, она сидела на скамейке, в тени дубов и слушала музыку. Тонкие белые нити наушников тянулись к вискам и прятались в волосах. Светило солнце, в ветвях деревьев пели птицы. Был теплый, погожий июньский день. На мне было просторное платье для беременных. Я знала, что выгляжу не очень-то, нос распух, да и вся я стала какая-то округлая, неуклюжая, нелепая.

– Ты? – Она от неожиданности рванула за проводки и вырвала из ушей наушники. До меня донеслась едва различимая спокойная мелодия, что-то из классики. Быть может, Бах.

– Ты же знала, что я приду. Не могла не знать, – сказала я.

– Правду хочешь. Маешься? – Она усмехнулась.

– Да.

– Флешка у тебя?

– Это уже неважно. Главное, что я видела все.

– Хочешь знать правду?

Я лишь кивнула головой. В тот момент главным было не наговорить лишнего, не напугать ее. Она не видела, как моя рука в сумке произвела движение… Щелк.

– Я была любовницей Сазыкина. Иногда оставалась ночевать у него в загородном доме в Переделкино…

– Это я поняла. Что ты там увидела? Кто там, на видео?

– Сонька с Жорой приехали, выгребли восемь миллионов из сейфа. А деньги Сазыкину дала Скоробогатова для нового спектакля, где Жорка должен был играть главную роль. Спектакль – дрянь, но деньги были хорошие.

– Значит, Сазыкиным двигали не амбиции?

– Да о чем ты? Его всегда интересовали только деньги. А теперь представь, он их получил, а потом, типа, потерял. Напился на радостях, а когда утром проснулся, не помнил, где бабки. В сейфе-то пусто.

– Он мог подумать на тебя?

– Мог. Но не подумал. Думаю, он до сих пор не может вспомнить, где он оставил пакет с деньгами. Ему же вообще нельзя пить…

– Что было потом?

– Я встретилась с Жорой, поговорила. С ним всегда было легко договориться, это же шлюха в штанах…

– Сколько ты попросила за молчание?

– Половину. Четыре миллиона.

– И что? Он дал?

– Только два. Остальные ему Сонька не дала. Он меня предупреждал, что она грозится расправиться со мной, но я не верила. Всегда воспринимала ее как фарфоровую куклу, которая вот-вот разобьется…

– Это она отравила Галю Горную?

– Да, это она всех травила. Но ее целью была я.

– Ты поэтому придумала, что меня хотят убить из-за наследства? Чтобы я не подумала, что это ты мишень?

– Да. Я хотела, чтобы мы поскорее уехали из Москвы. Я испугалась, я уже поняла, что на меня началась настоящая охота. Сонька была беременна от Жоры. Но он полностью зависел от своей Ленки. Им с Сонькой просто необходимы были деньги, чтобы оторваться от Сазыкина и Ленки.

– Так кого он любил, если он вообще способен на чувства?

– Соньку. Они хотели пожениться и переехать жить в Питер.

– Ты сама себя порезала тогда, когда была в моей дубленке?

– Да. Я должна была убедить тебя, что ты находишься в опасности. Говорю же, я хотела, чтобы мы поскорее уехали в Париж.

– А там почему ты измывалась надо мной, зачем деньги украла?

– Да просто так. Хотела посмотреть, какая ты без денег… Жалкая.

– Зачем настраивала меня против Клер?

– Говорю же, просто так… – Она сидела вполоборота ко мне, и я видела, как раздуваются ее ноздри. – Тебе достался Ваня твой, потом Лева, и тут еще и наследство. Я подумала, что это слишком уж много счастья для одной тебя.

– Что случилось тогда в квартире Сазыкиных?

– Пока вы болтали на кухне втроем, ты, Володька и Лева, Сонька отправилась якобы за чаем, но на самом деле ей позвонил Жора, а потом вообще поднялся к ней, они разговаривали, дверь была открыта… Он упрекал ее, что давно ждет в машине, а она не спускается. Она отвечала ему, что у них гости, а он говорил, что ради нее расстался с Ленкой, а Сонька, вместо того чтобы оценить его поступок, держит его на расстоянии, как щенка, дразнит его. Она сказала, что ее тошнит, а он так понял, что ее тошнит от него. Они повздорили. Он ушел. Разозлился. Потому что не знал, что она просто вся на нервах, ведь в ее гостиной на диване лежу я, та, кто шантажирует их обоих, та, кто выжала из них уже два миллиона и требует остальные два.

Я вышла в коридор, держась за рану. Мне было так фигово. Но не могла же я не поговорить с ней. Я сразу предупредила ее, что хочу поговорить, но не в квартире, где нас могут услышать, а в подъезде. Вот там я и высказала ей все. Мол, если она еще попробует кого-нибудь отравить или что-то случится со мной, то мое доверенное лицо сразу же отнесет письмо с видеокассетой в прокуратуру. Блефовала, конечно, но что было делать?

– Могу себе представить ее реакцию. Думаю, она расхохоталась тебе в лицо. Она ведь уже перешла грань… Она уже стала убийцей.

– Да. Это была уже не прежняя Соня, а оборотень, дьяволица.

«Как и ты», – подумалось мне.

– Что было потом?

– Я вытолкнула ее в окно. Только после этого, как мне тогда казалось, я могла жить спокойно, не боясь, что меня убьют.

– Но ты же не успокоилась.

– Нет. Стало еще хуже. Я боялась, что меня увидел кто-то из окна противоположного дома. Но напрасно боялась, камера засекла только Жору, который входил в дом, а потом выходил. Для меня все удачно сложилось – он с ворохом улик был просто идеальным подозреваемым.

– Ты так боялась, что тебя вычислят, поэтому настаивала на том, чтобы мы скорее уехали?

– Да. Но еще я боялась Жору. Он-то мог все понять и пойти в полицию. Он единственный знал, кому конкретно мешала Соня.

– Что было после того, как ты вернулась из Парижа?

– Я сразу же отправилась к Сазыкину. Мне просто хотелось напиться. А заодно узнать обстановку. Нашли ли убийцу. Ведется ли расследование. Вот Сазыкин-то и сказал мне, что задержали твоего Леву. Честно говоря, я была в шоке. Но все же понимали, что это Ленка вытащила Жору. Грубая работа, надо сказать. Впрочем, все понимали и то, что твоего Леву скоро отпустят. И вообще, чувствовалось, что должно что-то случиться. В воздухе уже пахло серой… гарью… Все шло к трагедии.

– Зачем Ленке понадобилась твоя флешка?

– Да не флешка ей была нужна. Там совсем другая история. Жора сказал ей, выдумал, что у меня есть видео, где она, Ленка, депутат, блин, изображена в очень нехорошем виде, просто очень нехорошем… Голая, под кайфом и с мужиком. Грязь, короче. И что я якобы собираюсь выложить ее в интернет.

– Но зачем ему это было нужно?

– Он собирался таким образом избавиться от меня чужими руками. Он-то понял, что это я убила Соню. А он любил ее, к тому же она была беременна от него.

– Думаю, такое видео все же существует, скорее всего, оно у него… Скажи, ты помнишь ее глаза, ее взгляд в тот момент, когда она напала на тебя?

– Да, помню. Такое разве можно забыть? Она была похожа на дикое животное, у которого удалили мозг. Нет, реально, баба сошла с ума от любви. Я думала, что такое случается только в романах и сериалах.

– Как тебе живется после всего, что случилось?

– Мне снится тот подъезд, распахнутое окно, снег… и она в желтой куртке. Я кричу по ночам. Со мной работают психиатры.

– И все это ради денег?

Она мне ничего не ответила. Встала, уронив на землю книжку, и медленно двинулась по дорожке по направлению к больничному корпусу. Она похудела, шла, согнувшись не то от своей страшной раны в груди, не то от ран душевных. Я хотела уже выключить диктофон, как вдруг она остановилась, повернула ко мне голову и прошипела:

– Тебе все равно никто не поверит. А если расскажешь кому – скажу, что это ты вытолкнула ее в окно, потому что у нее роман с твоим Левой был… А ты как думала?

Мне показалось, что от ее слов даже птицы в ветвях затихли.

Content

Анна Данилова
Умри, богема!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19