Слишком хорошая няня

Ашира Хаан

1

Маленькая девочка с белокурыми волосами и в чистеньком голубом пальто очень уж чужеродно смотрится среди толпы бомжей, собравшихся погреться у вентшахты метро.

Они прижимаются друг к другу, чтобы согреться — ноябрь уже немилосерден к тем, кто живет на улице и выглядят огромной мусорной кучей буро-серого оттенка. Полулежат на картонках, опираются на тележки, заваленные разномастным скарбом и подкладывают под голову рюкзаки, перевязанные веревками.

Девочка четырех-пяти лет со светлыми кудряшками и в светло-голубом пальто так сильно выделяется, что я замедляю шаг.

И кудряшки, и пальто еще довольно чистые, в отличие от одежды ее соседей, и мне даже кажется, что я ошиблась — она тут не с ними.

Помню, в детстве бабушка любила пугать меня цыганами — они жили на окраине ее деревни в наспех сколоченных из фанеры хибарах. Все сплошь загорелые и чумазые. А я в детстве была светленькая, как эта девчушка.

«Украдут тебя, Ларчик, как есть украдут! — говорила бабушка. — Они очень светленьких любят!»

Эта малышка выглядит так, будто ее уже украли. Откуда вообще ребенку взяться среди бездомных? Может, она не с ними? Просто мамаша заболталась по телефону и не заметила, что дочка убежала? Но почему тогда она сидит на картонке, привалившись к стене с таким же безразличным и усталым видом, как и все остальные?

Я не успеваю додумать мысль, откуда здесь взяться маленькой девочке — светофор переключился на зеленый, меня толкают плечом, и я смешу на переход. Мысли как-то сами собой переключаются на грядущее собеседование, и о девочке я забываю. Противная мелкая морось летит в лицо, и перед тем, как войти в здание, я прячусь под козырьком парадной, чтобы быстро поправить макияж.

В стеклянные двери с названием компании я вхожу, уверенно улыбаясь и готовая к абсолютно любым, даже самым каверзным вопросам.

— Почему вы ушли с прежнего места работы?

Этого вопроса я ждала с самого начала разговора. Из такой компании, как у меня, сами не уходят. И с такой зарплатой лучшей доли не ищут.

Молодой человек в несвежей рубашке, имени которого я не запомнила, задает его с тайной надеждой на скандальные подробности. Не дождется.

Мне, в принципе, уже с самого начала ясно, что ловить тут нечего, раз собеседовать послали одного эйчара, не пригласив никого из руководства.

Но я всегда дочитываю книги до конца и заканчиваю готовить блюдо, даже если вижу, что оно не получилось.

— Фирма релоцировалась в другую страну, удаленно работать становится все сложнее.

— Почему вы не переехали вместе с ними?

— Не захотела, — пожимаю я плечами и ловлю недоверчивый взгляд.

Наши переехали не в одну из ближайших стран — скромненько и бедненько. Наши перебрались в теплые края с бирюзовым морем и сильной экономикой. Перевезли семьи, домашних животных и получили неплохие «подъемные». Не эмиграция, а мечта.

Задумается даже тот, кто всю жизнь обнимал родные березки и даже в Турции не был.

— Я люблю Россию, — объясняю я. — У меня тут мама, бабушка, могила отца, в конце концов.

Улавливаю пустоту в его взгляде, вздыхаю и перехожу на более понятный ему язык:

— Круглосуточная доставка, дешевое такси, большие торговые центры. К тому же Петербург — один из красивейших городов мира, музей под открытым небом. Не хочется менять его на провинциальное захолустье, хоть и в пяти минутах от моря.

— Понятно… — молодой человек стучит карандашом по моему резюме. Ему уже тоже все ясно, но мы оба должны доиграть спектакль. Он пишет на полях несколько цифр и придвигает ко мне лист. — Вот столько можем вам предложить.

— Гм, — я изучаю получившееся число, поискав в нем потерявшийся нолик, и поднимаю на него глаза. — Это в два раза меньше моей прошлой зарплаты. В вакансии вилка была шире.

— Понимаете, Лариса, — молодой человек горбится и низко наклоняется над столом, словно от кого-то прячется. И понижает голос. — Вы же сами говорите, что не знаете никаких языков программирования. Умели бы вы кодить, я бы еще подумал. А в текущих условиях этот ваш деврел-менеджмент, все эти митапы, хакатоны, ивенты, сами понимаете, излишество. Нам не на конференциях надо коктейльчики пить, а впахивать, чтобы занять ниши ушедших крупных айти-игроков.

— Но я же… — начинаю, но вовремя понимаю, что это блюдо можно не доедать.

На обратном пути я перебегаю знакомый переход и снова кидаю взгляд на лужайку у вентиляционной шахты. Девочка все еще там.

За время собеседования дождь усилился, прохожие пораскрывали зонты и спешат домой, где их ждет горячий чай и теплый плед. Любая, даже самая плохая мать уже давно забрала бы ребенка домой. Или хотя бы увела от компании бомжей. Они же наверняка воняют, да и заразиться можно черт знает чем!

Я вновь бегу мимо, тоже торопясь домой к чаю и пледу, но на этот раз выкинуть увиденное из головы не получается.

Хотя я изо всех сил пытаюсь.

— Что сказали?

— Что я излишество! — жалуюсь я Вике, своей лучшей подруге и прекрасной коллеге — увы, уже бывшей.

В отличие от меня, могилы предков и круглосуточные доставки ее в России не держат, и она с радостью переехала туда, где нет центрального отопления. Потому что оно там не нужно! И сегодня, пока я бегала по лужам в ботильонах, мечтая об оставшихся дома резиновых сапогах, она гуляла в сандалиях по берегу моря.

— Ты прекрасное излишество, тебя могут позволить только очень богатые и умные компании, — пытается утешить меня она. — Это комплимент!

— А ипотеку я тоже буду комплиментами платить? А маме помогать? Она, кстати, еще не в курсе, что я уволилась.

— Что ты сразу ипотеками кидаешься? — возмущается она. — Еще не все потеряно. Нам всего-то надо выяснить, сколько у нас компаний, просто-таки мечтающих обзавестись уникальным специалистом, которых в стране, дай бог, если пара десятков.

— Удивлюсь, если больше трех. Во все уже написала!

— Спорим?

Мы с Викой продолжаем обсуждать рейтинги крупных айти-корпораций, уход с рынка зарубежных компаний, перспективы развития игроков поменьше, и я привычно жонглирую фактами и статистикой, обдумывая, куда можно обратиться напрямую с предложением создать вакансию специально для меня. А из головы у меня все никак не выходит та девочка.

— Вик, слушай, я не про работу сейчас… — сдаюсь я наконец.

Дождь за окном усилился, и я никак не могу избавиться от картины того, как жмется к вентиляционной шахте девочка в промокшем насквозь пальто.

Я рассказываю подруге о том, что увидела рядом с перекрестком и спрашиваю:

— Как думаешь, может, надо было подойти? Узнать, чья она? Может, потерялась? Может, ей помощь нужна?

Вика раздраженно цокает языком:

— Лар, вот вечно ты не в свое дело лезешь. Чем ты ей поможешь? Опеку вызовешь? Ты уверена, что в детдоме лучше, чем на улице с мамой? А?

— Не знаю, Вик… — я подхожу к окну и прислоняюсь коленкой к горячей батарее — сколько выдержу. Загадываю, что если больше трех секунд, то… Отдергиваюсь почти сразу. Топят у нас от души, за всех уехавших в края без отопления. — Но дело это мое.

— Лара!.. — патетически восклицает Вика, и я как наяву слышу звук закатывания глаз.

Но уже поздно.

Я приняла решение.

Потирая обожженную коленку, бросаюсь в прихожую. Не трачу время на то, чтобы переодеться из домашнего платья в джинсы — хватаю ключи, телефон и плюшевого зайца.

Я не большая любительница мягких игрушек, но этот заяц со мной лет с шести и я к нему очень привязана. Даже реву в его серый живот, когда совсем одиноко. Больше игрушек у меня нет, а я уверена, что детей надо подманивать чем-нибудь интересненьким, словно котят шуршащей бумажкой.

Такси вызываю уже из лифта.

2

В честь зарядившего ливня тариф на такси максимальный, но на метро было бы намного дольше. Не могу не думать о пальто, в которое одета девочка. Оно наверняка впитывает воду и еще долго будет тяжелым и холодным. Не заболеть будет чудом.

С другой стороны, я ведь могла ошибиться. Приеду сейчас на то место, а там никого нет. Что делать? Бегать по улицам и звать: «Девочка-а-а-а-а! Девочка в голубом пальто, ты где?»

В первый момент, когда я практически на ходу выскакиваю из такси, ситуация выглядит именно так. На нужном месте никого нет, только размокшие картонки в луже воды.

Но я оглядываю и вижу знакомую буро-серую шевелящуюся массу — под аркой одного из домов неподалеку. И девочка с ними. Держится чуть в стороне, но рядом.

Иду к ним, на ходу замечая, что на нее надета разная обувь. На левой ноге коричневый сапожок на молнии, на правой — порядком испачканный розовый кроссовок.

Да и пальтишко было застегнуто кое-как, не на те пуговицы.

Словно одевалась она впопыхах.

Выставляю перед собой плюшевого зайца, словно щит. Глупо, глупо, глупо — и девочка доказывает мне это, вскакивая и выбегая из арки под дождь, подальше от меня. Делаю к ней шаг — и она, как испуганный зверек, отступает ровно на то же расстояние.

Рядом заходится сухим кашлем укрытая мусорным пакетом женщина с опухшим лицом.

Не нахожу ничего лучше, чем спросить:

— Это ваша?

То, что это женщина, я понимаю только по отсутствию клочковатой неопрятной бороды, которой щеголяют все остальные из компании. А так они все одеты в бесформенные многослойные одеяния из курток, кофт, жилеток, шарфов, намотанных кое-как одеял.

— Не. Приблудилась, — хриплым басом отвечает собеседница и снова начинает глухо кашлять. — Кормим вот. Жалко же.

Девочка тем временем подходит чуть ближе, буквально на пару шагов, прислушивается. По всему видно, что она готова пуститься наутек в любую секунду.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я, полуобернувшись к ней и не делая попыток подойти. — Сколько тебе лет?

Но девочка не отвечает и смотрит на моего зайца, которого я прижимаю к себе.

— Да она немая, наверное, — снова басом говорит женщина. — Мы спрашивали. Молчит на все.

— Сколько ж она тут с вами?

— Дня три… — равнодушно роняет она. — Или четыре.

— Три дня! На улице? И всем все равно? — Я уже забыла, что сама сегодня дважды прошла мимо. — Почему вы не обратились в полицию?

Бомжиха снова то ли кашляет, то ли смеется — сразу и не разобрать. Но хриплые каркающие звуки длятся так долго, что становится понятно — все-таки это смех.

— А ты поймай ее! — советует она мне. — К ней подходишь — она на дорогу выскакивает! Задавят — ты будешь виновата!

Мне кажется, что у полиции было бы больше шансов и дорогу перекрыть, и девочку догнать. Но, возможно, эта бездомная леди знает жизнь чуть лучше меня. Да и ей наверняка не хочется встречаться с представителями властей. Это даже я понимаю.

Замечаю, что девочка делает еще шажочек.

Мой заяц кажется теперь крайне идиотской идеей — приманивать ребенка, живущего несколько дней на улице, игрушкой? Надо было еды принести! И не только ей.

Но что ж делать…

Поворачиваюсь и все же протягиваю девочке зайца:

— Привет! Это заяц по имени Ой. Вообще-то, его звали Кроль, но я в шесть лет выговаривала только половину букв и получился Ой.

Девочка склоняет голову набок и смотрит на меня с любопытством.

И стоит на месте! Даже когда я чу-у-у-уточку качаюсь в ее сторону.

— Меня зовут Лара. В детстве я называла себя Лала, и ты можешь меня так называть. У меня были такие же кудряшки, как у тебя, — девочка внимательно слушает, и я понимаю, что надо продолжать говорить, неважно что, главное, не молчать. — Однажды мне рассказали тайну: все, у кого такие же светлые кудряшки — на самом деле настоящие феи и умеют перемещаться в волшебный сад. Там всегда накрыт стол с пирожными и фруктами и можно есть, сколько влезет!

Глаза у девочки загораются. Она переводит взгляд на свои кудряшки и даже дергает за локон, который мгновенно собирается обратно пружинкой.

— Для того, чтобы попасть в волшебный сад, надо… — я понижаю голос. — Кое-что сделать, но это секрет… — продолжаю я шепотом, и девочка делает шаг ко мне, чтобы расслышать, как следует.

Я пользуюсь моментом и одним прыжком преодолеваю расстояние между нами, подцепляя ее за мокрый капюшон пальто.

Все! Теперь не сбежит!

Она пытается дернуться, но я сгребаю ее в охапку и прижимаю к себе вместе с зайцем.

Сердце колотится, как ненормальное. Я лезу в карман за телефоном и набираю короткий номер полиции.

3

Несмотря на поздний час, жизнь в полицейском отделении кипит. По сумрачным холлам, узким коридорам и крошечным кабинетам вышагивают с деловым видом мрачные мужики со стопками бумаг, трещат телефонные звонки, кто-то на кого-то орет, хлопают двери.

В тот единственный раз, когда я пыталась найти своего участкового, помню, что долго бродила по пустынным лабиринтам коридоров, не встречая ни одной живой души — только старые школьные стулья, пыльные стенды с образцами документов и полудохлые фикусы с уныло обвисшими листьями.

Может быть, я просто не вовремя его искала, надо было ближе к ночи, как сейчас? Полицейские как вампиры — оживают в темное время суток?

Нас с девчушкой, хоть и довезли в одной машине, на месте попытались развести в разные кабинеты.

Однако стоило полицейским оторвать ее от меня, как она подняла такой визг, что поглазеть собралось все отделение. Внятного она до сих пор ничего не говорила, только хмуро смотрела исподлобья на молоденького сержанта, которого отрядили общаться с ребенком. Видимо, решив, что по возрасту он ей ближе. Но она даже головой не мотала, а то, что она хочет пить, догадались по неотрывному взгляду на кулер.

Выхлебав три стакана воды, она вцепилась в зайца, уперлась взглядом в пол и дальше ни на что не реагировала. Кроме попыток отнять зайца — тогда отделение услышало визг во второй раз. Так нас и оформляют — девочка сидит на стуле с зайцем в обнимку, я примостилась на облезлой банкетке рядом, держа ее за руку.

— Дайте хоть пальто с нее сниму, жарко же! — предлагаю я, ответив на очередную порцию вопросов и подписав десяток листочков.

Голова идет кругом, поэтому подписываю, не глядя, хоть и знаю, что это неправильно.

— Так вы были знакомы с девочкой? — спрашивают у меня в сотый раз. — Встречали ее раньше.

— Нет, говорю же, просто увидела среди бомжей… простите, бездомных лиц.

— Да ничего, мы тут не хипстеры, чтобы толерантненько выражаться, — машет рукой усталый грузный полицейский, который и задает мне большинство вопросов, записывая ответы аккуратным округлым почерком, на удивление разборчивым. — Или хипстеры уже устарели? Лех, чё скажешь?

— Устарели, — подтверждает сержант. — Теперь у нас зуммеры.

— Ну вот… Так, значит, впервые видите девочку? А зачем тогда вы ей принесли игрушку? — привычно недоверчиво интересуется полицейский. — Вы всем встречным детям игрушки дарите?

— Ну я же говорю — мне показалось это ненормальным! — в очередной раз пытаюсь объяснить я, начиная понимать, почему мимо девочки прошли все остальные. Допросы в полиции — малоприятное занятие.

— Посмотрите, у нее там на одежде нет нашивок с именем, — советует он, глядя, как я выпутываю руки девочки из рукавов пальто. С зайцем это в пять раз сложнее.

— Не-а, нет, — осматриваю воротник, подол, манжеты. Куда еще можно пришить метку?

Полицейский крякает и достает следующий лист бумаги, сразу заполняя ее мелкими теснящимися строчками текста, одновременно продолжая говорить.

— Мне мама в детстве на всю одежду метки пришивала. Заказывала в прачечной, была такая услуга. Очень полезная, кстати! Если бы я потерялся, меня бы сразу нашли.

— Сейчас GPS-трекеры используют, — вмешивается сержант. — Это удобнее.

— Ерунда это все! — машет рукой грузный. — Нам-то это как поможет? Родители что-то не спешат ее искать… Девочка же домашняя, видно, что из приличной семьи.

Дверь кабинета открыта, как и все двери здесь, и скоро я перестаю обращать внимание на людей, которые то и дело заглядывают, перебрасываясь парой фраз с полицейскими, которые нам помогают. Пару раз мимо проводили задержанных — и все было в порядке, пока третьей не оказывается в дупель пьяная тетка, которая цепляется за стены и косяки и громогласно вопит:

— Я требую своего адвоката! Сволочи! Не имеете права! Твари! Отпустите грешницу! Я и так страдаю!

Девочка, только что пытавшаяся выковырять глаз из моего плюшевого кролика, вдруг вся сжимается и попыталась пригнуться, прячась за массивный стол.

— Та-а-ак… — полицейский смотрит на это с очень мрачным видом.

— Видимо, семья была не настолько приличной, — комментирую я. — Она знает, чего ждать от…

Машу в воздухе рукой, пытаясь изобразить смутное ощущение неблагополучия, исходящее от девочки. Пальтишко ее хорошее и дорогое, кроссовки и сапожки непростого бренда. И все-таки она как-то оказалась на улице.

В кабинет заглядывает огромный амбал — размером с дверной проем четко:

— Сергей Вадимыч, тут снова привезли вашего любимчика, сейчас пока в камере, подойдете?

Даже я в первую секунду отшатываюсь. А вот девочка не обращает на него ровно никакого внимания, вновь возвращаясь к заячьему глазу.

— Ну хотя бы мужчин не боится, — комментирует Сергей Вадимыч. — Нет, Миш, попозже. Сейчас дела поважнее.

— Даже думать не хочу, почему она должна их бояться мужчин, — качаю я головой.

Тот бросает на меня грустный взгляд и возвращается к своим бумагам.

Под пальто на девочке оказывается криво застегнутая кофта, надетая поверх розового «принцессинского» платья из атласа и тюля. Такое ощущение, что одевалась она самостоятельно, без присмотра взрослых и впопыхах.

Я расстегиваю ее кофту, чтобы застегнуть нормально — и под закатанными рукавами на запястье нащупываю браслет.

— О! Смотрите! Смарт-часы! — радуюсь я. — Вот и GPS, и телефоны близких, все, как вы хотели!

Часы оказываются разряжены, и я понимаю, почему девочку до сих пор не нашли.

Но история близка к завершению — от финала ее отделяет только провод зарядки, который находится у сержанта в рюкзаке.

Я и не подозревала, как я ошибаюсь…

4

Поиски зарядки, подходящей к часам, заканчиваются успешно — спустя несколько минут их экран загорается, и сержант первым делом нажимает на кнопку SOS.

— Сейчас начнут дозваниваться экстренным контактам, — комментирует он.

— Не разбираюсь я в этой ерунде, — ворчит Сергей Вадимыч, продолжая заполнять бумаги. — Напиши ты фамилию, имя, отчество, адрес! Что за ерунда!

Умные часы пытаются куда-то дозвониться, но, похоже, безуспешно. Я сижу рядом с девочкой и, вытягивая шею, пытаюсь разглядеть, чем там занимается сержант. А он становится все мрачнее с каждой секундой.

— Не отвечают? — кряхтит Сергей Вадимыч. — Вот тебе и чудо-техника!

— Сейчас на следующий по приоритету будут звонить, — не сдается сержант. — Если он есть.

— Дина? Это ты? Дина, что случилось? — раздается вдруг раздраженный мужской голос, и сержант быстро достает из часов симку, вставляет в свой телефон. Тот моментально начинает звонить.

— Дай-ка мне, — говорит Сергей Вадимыч.

Он откашливается и даже выпрямляет спину, прежде чем взять трубку.

И не зря — из-под пыхтящего увальня с пузом и лысиной вдруг проглядывает суровый служитель закона, который зычным голосом чеканит фамилию-имя-отчество-должность-полное-наименование-госучреждения.

На меня бы произвело впечатление.

А вот на его собеседника, кажется, не очень. Я не слышу, что он говорит, но вижу, как меняется лицо Сергея Вадимыча.

— Дина — это ваша дочь? — уточняет он. — А вы-то где? Отделение полиции города Санкт-Петербурга, записывайте адрес. Да, сейчас дам ей телефон.

Девочка, только что обретшая имя, уже тянет руки к телефону, заливаясь слезами и уронив моего зайца на пол. Сержант вздыхает и подхватывает меня под локоть. Он сгребает со стола стопку бумаг и тянет меня в коридор.

— Все, дальше справимся без вас, — говорит он. — Вот тут подпишите. Вы нам еще можете понадобиться, так что никуда не уезжайте. Минутку, фото сделаю.

— Я больше не нужна? — растерянно спрашиваю я.

— Да, можете быть свободны, — чуть-чуть извиняющимся тоном говорит сержант.

Я подписываю несколько бумаг чуть ли не на весу. Только что я боялась, что задержусь тут на много часов — и вот меня уже практически выгоняют вон. На пути к выходу я проскакиваю мимо открытой двери кабинета, где маленькая Дина без слов рыдает в трубку телефона. Взгляд задерживается на плюшевом зайце, валяющимся на полу.

Ну что ж, друг, ты свою миссию выполнил. Спас еще одного ребенка.

Вернувшись домой, стаскиваю куртку, снимаю пижаму и заталкиваю в стиральную машинку, а сама залезаю в душ, чтобы избавиться от въевшихся в волосы казенных запахов. Почему-то мне грустно и одиноко, словно я сделала что-то неправильно.

Но это проходит.

Все проходит.

На следующие несколько дней у меня назначено еще несколько собеседований, и я крашу губы, надеваю яркий пиджак со строгими брюками и вновь и вновь пытаюсь объяснить, зачем крупным компаниям нужно такое «излишество», как я.

На этот раз разговоры проходят куда удачней — обе компании просят время на подумать и называют вполне приличные зарплаты. В одной из них даже есть расширенный ДМС, спортзал, компенсация дороги и прочие мелкие симпатичные плюшки.

Несмотря на то, что в айти-индустрии царит полный хаос, еще остались люди, которые строят планы, развиваются и никуда не собираются уходить из страны. Мы даже обсудили эту ситуацию с потенциальным начальником — и оказалось, что мы с ним на одной волне.

Так что я возвращаюсь домой воодушевленной и в прекрасном настроении, предвкушая, как сейчас буду обсуждать свои сияющие карьерные перспективы с Викой.

У моего дома, перегораживая подъезд к парадной, стоит огромный автомобиль. Я задерживаю на нем взгляд, потому что он необычный, двуцветный — крыша и капот черные, а бока серебристые. Огибаю его и вижу серебристую крылатую фигурку на капоте.

О! Это же «роллс-ройс»! И знаменитая богиня Ника, она же «дух экстаза».

Красиво!

Пассажирская дверь начинает медленно открываться, и я смущенно делаю вид, что вовсе не пялилась на чужую машину. Отворачиваюсь и делаю шаг к двери парадной.

— Лариса Михайловна Городецкая? — летит в спину низкий мужской голос с раздраженными нотками.

Это про меня.

Удивленно оборачиваюсь.

Пассажир роскошного автомобиля опускает ногу в блестящем ботинке прямо в лужу. К счастью, неглубокую. Но все равно как-то неловко за наш двор.

Но из машины он не выходит.

Лицо в полутьме автомобиля плохо видно, только резкие будто вырезанные из камня черты, которые складываются в хмурую маску. И сияющий треугольник рубашки в вороте пиджака, разбитый на части темным галстуком.

Зато с другой стороны машины из салона вылетает моя знакомая потеряшка — Дина!

Она без сомнений пробегается по луже и с визгом виснет на меня, так что я пошатываюсь.

— Лала! Лала! — бормочет она, зарываясь головой в мой живот и отворачиваясь от машины.

Я поднимаю взгляд на мужчину в машине. Он смотрит на нас так, словно у него болит зуб. Давно и сильно.

— Садитесь в машину, Лариса, — говорит он с явным неудовольствием. — Меня зовут Александр, я отец Дины. Вы ведь искали работу, я не ошибаюсь? Я беру вас няней.

5

От неожиданности начинаю смеяться.

Но мужчина потрясающе серьезен.

Нет, правда? Няней?

— Для начала, добрый день, — говорю я, продолжая улыбаться. — Как вас зовут?

— Александр, — роняет мужчина. И добавляет после весомой паузы: — Владимирович.

— Так вот, Александр Владимирович, вы совершенно правы. Я ищу работу. Но вполне конкретную, а не любую работу, понимаете?

Что делать с девочкой, я не понимаю. Она жмется ко мне, тычется головой в живот, и я кладу руку ей на макушку.

Александр Владимирович морщится, глядя на нас. Не нравится, что я трогаю его дочь? Недоволен моим ответом? Или действительно зуб болит.

— Садитесь, — снова говорит он. — Обсудим.

— Не думаю, что тут есть, что обсуждать, — честно признаюсь я. — Няней я точно не пойду.

— Почему? — вдруг спрашивает он, и я даже теряюсь.

— Потому что я специалист в области айти с хорошим резюме, у меня нет педагогического образования и склонности к работе с детьми?

— Образование для этого не нужно.

— Вы меня не слышите, — вздыхаю я.

— Это потому что вы далеко. Садитесь в машину, тут удобнее разговаривать.

Похоже, этот мужик из тех, что «будет по-моему или никак». Ну вот в данном случае — точно никак. Хотя, признаюсь, сопротивляться такому давлению мне сложно.

Помогает то, что предлагает он реальную дичь.

Где я и где дети?

Он быстрее уговорил бы меня уборщицей работать, ей-богу, там я хоть что-то умею.

— Тут нет темы для разговора. Вообще ни одной, — твердо говорю я, поглаживая девочку Дину по голове. Неужели она ко мне прониклась такими нежными чувствами только из-за того, что я притащила ее в полицию? Я бы скорее испытывала нечто противоположное.

— Вот повод, — говорит Александр Владимирович, указывая на дочь.

— Почему?

— Потому что единственное слово, которое она произносит с того момента, как я ее забрал из полиции — Лала. Я так понимаю, Лала — это вы. Я навел о вас справки, вы мне подходите.

— А вы мне?

Это уже переходит все границы! Вот где-то сейчас уже пора отцепить от себя чужого ребенка, каким бы он ни был милым, развернуться и уйти домой. И мой собеседник тоже чувствует изменившееся настроение.

Он выходит из машины, безжалостно пачкая и второй сияющий ботинок. Но остается стоять рядом, глядя на меня оценивающим взглядом.

Высокий, мощный, широкие плечи слегка натягивают костюм, словно он подкачался с момента, когда купил его. Или сшил. Наверное, такие мужчины из «роллс-ройсов» костюмы шьют на заказ.

— Лариса Михайловна… — начинает он низким усталым голосом, словно ему приходится не в первый раз объяснять очевидные вещи. — Понимаете, это бессмысленный спор, который все равно завершится тем, что вы согласитесь. Давайте сократим этот этап, у меня нет времени. Готов выслушать ваши условия работы у меня.

Качаю головой улыбаясь. До чего упрямый тип!

— Мои условия, — говорю я ему в тон. — Крупная айти-компания из первой десятки рейтинга, ДМС и соцпакет, интересные мне проекты и идеи, перспективы карьерного роста. Зарплата обозначена в моем резюме. Опыт вы можете увидеть там же. Как и должность, на которую я претендую.

Александр Владимирович всерьез задумывается. Он не играет, он действительно размышляет. Я немного разбираюсь в людях, это необходимое условие моей работы.

Поэтому меня так шокирует следующее его предложение.

Потому что он серьезно.

— Оформляю вас по трудовой в компанию номер один в рейтинге. Вписываю в свою медстраховку — поверьте, это лучше ДМС. Вместо карьерного роста — зарплата в два раза выше ваших ожиданий, — Александр делает паузу в один вдох и продолжает, не меняя делового тона: — Садитесь в машину, Лариса. Дождь начинается. И вы все равно уже торгуетесь, а там это делать удобнее.

В лицо действительно летела мелкая противная морось того сорта, который я ненавижу в ноябре сильнее всего. Хороший повод пойти уже домой. И отправить девочку Дину в папину машину, потому что куртка на ней была непромокаемая, а вот шапки не было.

— Александр, — снова скопировала я его деловой тон. — Давайте остановимся на том, что я не хочу работать няней. Только деврелом.

— Я не знаю, кто это, — равнодушно отозвался он.

— Вот видите!

— Садитесь, пожалуйста, — он открыл пошире дверцу машины. — Лариса, я серьезно. Моя дочь чудом не заболела во время пропажи. Мы же не хотим, чтобы это все-таки случилось из-за вас?

И хотя я понимаю, что он попросту манипулирует ребенком — это работает.

— Хорошо! — сквозь зубы говорю я. — Но это исключительно ради Дины!

Александр серьезно кивает и придерживает дверь, пока я сажусь в машину. Дина обегает автомобиль и забирается в детское кресло на другой половине сиденья. Александр закрывает за мной машину, помогает пристегнуться дочери, а сам садится на переднее.

Мягко щелкают замки, и «роллс-ройс» плавно двигается с места.

— Эй! — возмущаюсь я. — Куда! Мы об этом не договаривались! Остановите машину!

Я стучу по спинке переднего сиденья, но седой мужчина на месте водителя как будто вообще меня не слышит.

— Перестаньте кричать, — говорит Александр невозмутимо, не поворачиваясь ко мне. — Вас никто не похищает.

— Тогда как это называется?!

— Переговоры, Лариса Михайловна. Это называется — переговоры.

6

Пока я подбираю слова, чтобы достойно ответить на наглость Александра, Дина открывает подлокотник кресла, достает из встроенного холодильника бутылочку с яблочным соком и отпивает несколько глотков, а потом, спохватившись, протягивает ее мне.

М-да. Я едва замечаю окружающую меня роскошь, потому что сижу как на иголках.

Таких напряженных переговоров о работе у меня еще не было.

— Итак, Лариса, расскажите, кто такой этот ваш деврел, — говорит Александр, поворачиваясь ко мне. — Может быть, я действительно был неправ. Может быть, и мне в компании нужен такой специалист.

Вот это прямо не в бровь, а в глаз. Это тот вопрос, на который я отвечаю даже чаще, чем на «а когда замуж» на семейном застолье.

— Если коротко, — говорю я. — То это маркетолог в айти. Тот человек, который создает имидж компании среди разработчиков. Чаще всего я говорю, что я — Мэри Поппинс для программистов. Я их развлекаю, утешаю, уговариваю попробовать что-нибудь новое. В общем, специфическая профессия для быстро развивающихся айти-компаний. У вас такая?

Александр игнорирует мой вопрос. Он поднимает брови и с легкой иронией интересуется:

— То есть, вы справляетесь с толпой айтишников и при этом утверждаете, что не справитесь с одной маленькой девочкой?

— Я просто не няня! У меня нет нужных качеств для этого! —

— Ну как же нет, Лариса? Вы только что назвали себя Мэри Поппинс. Это идеальная няня, если я правильно помню детскую классику.

Открываю рот… и закрываю обратно.

Вот это я молодец. Сама себя загнала в ловушку.

— Да… — растерянно говорю я. — Но это же не дети! Да и зачем вам именно я? На мою зарплату можно семь нянек взять!

— У семи нянек дитя без глаза, помните? — Александр даже шутит с недовольным выражением лица. — Я уже пробовал. Мы отсмотрели десяток нянь. Самых лучших. Я переманил даже няню одной наверняка известной вам звезды.

— Неужели ни одна не подошла?

Александр вздыхает и отворачивается.

Некоторое время смотрит на дорогу, которая несется нам навстречу. Теперь я знаю, чем хорош «роллс-ройс» — пока мы выбирались из моего района, я не почувствовала ни одной кочки, хотя когда таксисты везут меня вечерами домой, они вытряхивают всю душу.

— Александр? — напоминаю я о себе.

— Она вопит так, словно увидела сатану, — отзывается он. — Мне кажется, ее в этот момент слышит полгорода. Человеку невозможно это выдерживать. Одна из нянь, та самая, звездная, предложила не обращать внимания, мол, когда-нибудь ей надоест. Она сдалась через десять минут.

Все это время молчаливо сидящая рядом Дина тянется ко мне, хватая за локоть.

Задирает голову и смотрит светлыми глазами. Очень серьезно смотрит.

— Дина говорит только одно слово — «Лала». И носится с вашим зайцем, как ненормальная.

— В смысле, одно слово?! — дергаюсь я. — Ей же лет пять?

— Пять с половиной. И раньше она нормально разговаривала, но после… пропажи она говорит только ваше имя, Лариса.

— Вы показывали ее врачам и психологам?

Александр снова поворачивается ко мне, несколько секунд пристально изучает мое лицо. Глаза у него такие же светлые, как у Дины, но взгляд тяжелый, неуютный. Хочется ерзать на сиденье, а лучше — куда-нибудь сбежать.

— Лариса, — говорит он раздраженно. — Я выгляжу идиотом? Конечно, показывал.

— И что они говорят?

— Что у нее психологическая травма, но вполне обратимая. Просто надо этим заниматься. Но к психологам и врачам ее нужно водить. У меня нет на это времени. Поверьте, я очень люблю дочь, но есть действительно серьезные проекты, на которых я незаменим.

— Не можете взять отпуск даже ради любимой дочери?

Я понимаю, что лезу не в свое дело, но мое «похищение» это тоже серьезное нарушение границ, так что в ответ я могу не стесняться.

Тяжелый взгляд вновь придавливает меня к роскошному сиденью «роллс-ройса».

— Вы бы сказали так президенту, допустим? Что там страна, давай отпуск на пару месяцев возьмем, чтобы сидеть под дверями кабинетов? Я готов найти лучших специалистов в стране ради Дины и заставить их работать на себя. Это принесет гораздо больше пользы.

— Если вы ее так любите, как она оказалась на улице? — не выдерживаю я. — Вы сами создали эту травму, так вам и справляться!

Александр вновь молча отворачивается.

На этот раз пауза длится куда дольше, и я успеваю заскучать.

За окном однотипные многоэтажки моего района сменяются на историческую застройку центра, автомобиль едет по людным улицам, и я всерьез рассматриваю идею выскочить на дорогу и сбежать. Когда «роллс-ройс» притормаживает на светофоре, я дергаю ручку двери — но она, конечно, заблокирована.

— Пожалуйста, не надо, — говорит Александр. — Я не буду удерживать вас насильно. Мне просто нужна была возможность спокойно пообщаться. Если не договоримся, водитель отвезет вас обратно.

— Мы, вроде, все уже обсудили? — непонимающе говорю я.

Он снова тяжело вздыхает и поворачивается:

— Это мой последний козырь, Лариса. Несколько дней никому не было дела до Дины. Вообще никому. Даже ее матери. Так уж получилось, что в этом городе только вам стало не все равно. И она это тоже понимает. Вы видите, какая она сейчас спокойная? Улыбается? Все эти дни после возвращения она либо сидела, глядя в пространство и обнимая этого проклятого зайца, либо плакала. Когда я сказал, что мы едем к ее «Лале», она оказалась в машине мгновенно, даже зайца вашего забыла. Вы понимаете?

— У нее есть мать? Где она была, когда Дина потерялась? И где были вы?

Александр морщится, словно от боли. Нет, видимо, его не зуб беспокоит.

— Давайте отложим эту тему, Лариса, — говорит он неохотно. — Когда мы договоримся, я вам все расскажу. А пока давайте обойдемся без упреков. Я не люблю искать кто виноват. Меня больше волнует вопрос, что делать.

— И что же вы делаете? Переваливаете свою проблему на меня?

Александр качает головой и разворачивается к дочери:

— Дин, будешь яблоко?

Она энергично кивает, и он бросает ей в ладони огромное зеленое яблоко, в которое та вгрызается с сочным хрустом.

— Все эти дни, Лариса, моя дочь отказывалась есть, — говорит Александр, глядя на нее. — Удавалось уговорить только на фруктовое пюре и то после пары часов истерик. Я не переваливаю проблему, я решаю ее. Если она ест, улыбается, радуется только в вашем присутствии — значит мне нужны вы.

— Но это не мое дело, Александр! — в отчаянии всплескиваю я руками.

Этот мужчина вообще способен принимать отказы?

— Ваше, — спокойно роняет он. — С того момента, как вы к ней подошли.

— Доброта не остается безнаказанной?

— Совершенно верно, — кивает он. — Вы не прошли мимо Дины и тем самым взяли за нее ответственность. Вы же не бросите ребенка?

— Александр! Это совсем уж грубая манипуляция!

— Зато рабочая, — говорит он, и я понимаю, что дальнейший разговор бесполезен.

— Я отказываюсь! — говорю я и скрещиваю руки на груди.

Александр молчит.

Дина грызет яблоко.

«Роллс-ройс» едет по Невскому, то и дело застревая на светофорах.

Я строю планы, как сейчас попрошу высадить меня у «Зингера» и пойду куплю себе в утешение пару книжечек, чтобы успокоить нервы после самого стрессового собеседования в своей жизни.

— Лариса Михайловна, — снова начинает Александр, и я внутренне вою. — Давайте так. Вы проработаете у меня до тех пор, пока мы не найдем другую няню, которую Дина примет. С вами это будет проще. Мне нужно, чтобы дочь была спокойна и ходила к врачам. Давайте ограничим срок предложения. Вы работаете три месяца, получаете в три раза больше вашей зарплаты, а когда мы расстаемся, я даю вам рекомендацию в любую компанию на ваш выбор. Поверьте, моя рекомендация — это золотой билет.

Не могу поверить, но я…

Всерьез рассматриваю его предложение.

Три месяца. Деньги, которых хватит на хороший ремонт, а я давно собиралась привести свою квартиру в нормальный вид. Рекомендация.

Дина стучит меня по плечу, я поворачиваюсь, она протягивает мне огрызок яблока и говорит:

— Лала…

— Лара, малышка, я Лара… — говорю я, забирая у нее огрызок. Вздыхаю: — Господи, я ненормальная.

— Значит, договорились! — Александр протягивает мне ладонь для рукопожатия, и я вкладываю в нее огрызок.

— Договорились… — упавшим голосом говорю я, пытаясь понять, как ему это удалось. — А теперь везите меня домой.

— Я и везу, — говорит Александр, брезгливо рассматривая огрызок.

— В смысле? — не понимаю я.

В этот момент автомобиль сворачивает в переулок и останавливается.

Дина начинает выкарабкиваться из кресла, водитель выходит и огибает машину, открывая дверь с моей стороны.

— Я не упомянул? — говорит Александр. — Жить вы будете с нами.

7

Квартира Александра оказалась в Золотом Треугольнике Петербурга — самом шикарном районе города. Внутри трех его сторон — Дворцовой площади, Фонтанки и Невского — располагается куча достопримечательностей: Эрмитаж, Спас на Крови, Марсово поле, Михайловский замок. А еще — гостиницы, рестораны и, разумеется, квартиры. В старых, но еще крепких домах, каждый из которых может похвастаться интересной историей.

Дом, в котором обитал Александр, выделяется даже среди этих домов с историей. Это оказывается Писательский Небоскреб — дом, где расположен музей Зощенко, где во время Блокады жила Ахматова и обитало огромное количество других писателей, которым когда-то и выделили тут квартиры.

В парадной тут стоят статуи, на подоконниках колосятся цветы, а сама квартира, куда мы приходим по длинному запутанному коридору — разветвленный и запутанный лабиринт с множеством комнат.

— Дина! — гаркает Александр, едва мы заходим в прихожую. — Руки мыть быстро!

Девочка, едва успевшая стянуть сапожки, пулей мчится куда-то вглубь коридоров, а я с упреком смотрю на ее отца. Она сама недавно скиталась на улице, и не по своей вине. Совершенно нет необходимости так ее строить.

Оборачиваюсь, чтобы ему об этом сказать и вижу минуту слабости Александра Владимировича. Этот огромный суровый мужик с вечно недовольным лицом стоит посреди прихожей все с тем же огрызком яблока в руках и явно не знает, куда его деть. Положить на столик под зеркалом? В карман? Отдать обратно мне?

Его рука дергается в такт каждому варианту, который проносится в его голове и явно рисуется на лице, и мне становится его жаль.

Я уже сняла ботильоны, поэтому просто забираю у него огрызок, прохожу в огромную кухню-гостиную, разделенную на зоны плиткой и паркетом, и выбрасываю его в мусор.

Оборачиваюсь и врезаюсь прямо в грудь Александру, который последовал за мной, не снимая ботинок, но так тихо, что я его не заметила.

— Откуда вы знаете, где тут мусорное ведро? — спрашивает он с подозрением.

— У большинства людей оно под раковиной, — пожимаю я плечами.

— Хм… — он останавливается, обдумывая эту мысль. — И то верно…

Пока Александр раздевался, я прогулялась по обозримой части квартиры, немного опасаясь забираться далеко, чтобы не заблудиться. В квартире была видна женская рука — подушечки, занавесочки, нежные обои, статуэтки, цветы.

— Тут кто-нибудь знаменитый жил? — начинаю я издалека. — Писательский дом же.

— Не знаю, — пожимает плечами Александр. — Я не интересовался. Это бывшая коммуналка. Сначала ее разбили на три разные квартиры, потом соединили обратно.

— Можно, наверное, погуглить?

— Наверное.

Он пожимает плечами. Явно видно, что история дома его интересует мало.

Зачем тогда он тут живет?

Ах да, вид на канал Грибоедова!

Я оценила — и Итальянский мостик, и корпус Бенуа, и, если высунуться, наверняка и Спас на Крови увижу.

Но это потом. Сначала — главный вопрос.

— Так что, Александр, с матерью Дины? Раз уж я согласилась — рассказывайте.

Он тоже подходит к окну, встает рядом, но каналом не любуется, а со вздохом трет ладонью лоб. Уже было открывает рот, но…

— Лала! — из глубины квартиры прилетает Дина, уже успевшая переодеться, виснет на мне и задирает мордашку, глядя восторженными глазами. — На!

Протягивает мне моего зайца. Я прижимаю его к себе и смаргиваю слезы с век. Бедная малышка. Я еще не знаю ее историю, но уже понимаю, что простой она не будет.

— Лариса Михайловна… — начинает Александр, но я обрываю его.

— Можно просто Лара? Я не врач и не преподаватель. Мне так комфортнее.

— Хорошо, Лара, — кивает он. — Тогда для вас просто Александр. Впрочем, вы и так… Я, честно говоря, живу тут только последние несколько дней. С тех пор, как сорвался из Москвы по звонку Дины. Вообще не имею понятия, где тут что, как с ней себя вести, что делать. В том числе поэтому вы мне и нужны тут постоянно.

Оглядываю гостиную.

Она производит странное впечатление роскоши вперемешку с заброшенностью. Диван явно дорогой, но на обивке жирные пятна. Кофейный столик в виде друзы кристаллов весь в кругах от чашек и бокалов. Засохшие цветы на давно не мытом окне. Криво висящая картина и под ней на расписном столике лампа с расколотым абажуром.

— Нет, Александр, — мотаю я головой. — Я уже вам сказала, что на проживание не согласна. Категорически.

— Я вас услышал, — серьезно кивает он. — Значит, вас будет привозить шофер. Но все-таки иногда нужно будет оставаться на ночь.

Он говорит это с такой же уверенностью, с какой утверждал, что я все равно соглашусь.

И я согласилась!

Но почему-то сейчас меня это бесит.

— Извините, пожалуйста, Александр, что я вмешиваюсь не в свое дело… Хотя теперь оно и мое тоже. Но мне все-таки кажется, что вы рановато планируете личную жизнь! Если вы не жили раньше с Диной, для вас приоритетом должно быть налаживание с ней отношений, а не ночевки… Непонятно с кем.

Я проглатываю большинство ехидных комментариев и стараюсь звучать строго и профессионально. Но, боюсь, получается плохо.

Александр смотрит на меня с удивлением:

— Лара, я не личную жизнь планирую, а дедлайны.

— Дедлайны запланировать нельзя!

— Запланировать можно все, — твердо говорит он.

Я только развожу руками — таких людей я тоже встречала.

Мне ужасно становилось их жаль, когда все планы разбивались вдребезги, и приходилось жить в условиях вечно меняющейся реальности. Они либо быстро меняли свои убеждения, либо ломались.

— Тогда я бы попросила предупреждать меня заранее о ваших ночных «дедлайнах» и задержках, — говорю я, руками показывая кавычки к слову «дедлайн».

Потому что он меня не убедил.

Нет никакой необходимости ночевать на работе, когда у тебя маленькая дочь дома.

— Зачем? — спрашивает Александр недоуменно. — У вас же нет мужчины, я узнавал.

8

Сказать, что я офигеваю — значит не сказать ничего.

— Откуда вы вообще это знаете? — ахаю я. — И какого черта…

Не договариваю, потому что просто задыхаюсь от возмущения.

— Вас, разумеется, пробили по всем базам, — спокойно говорит Александр. Он будто не замечает того, как я киплю. — Последние пять лет точно. Почему вы не замужем, Лара?

Гораздо интереснее вопрос, почему я опять чувствую себя, как на семейном сборище по поводу чьей-нибудь свадьбы или похорон.

«Когда замуж-то, Ларка?»

«Не завела еще детишек?»

«Опять одна?»

Сначала я орала в ответ, потом ехидничала, потом пробовала по очереди все советы из интернета для подобных ситуаций.

Теперь отвечаю коротко:

— Это не ваше дело.

К сожалению, Александр — не мои родственники, которые тут же переключаются после этого ответа на тему: «Ларка зазналась и охамела».

— Теперь мое, — говорит он. — Я должен знать, что не так с человеком, которому доверяю свою дочь.

— Пф-ф-ф-ф-ф! — выдыхаю я. — Тогда я увольняюсь! Найдите другую няню, замужнюю и с выводком детишек!

Александр морщится. Теперь я понимаю, что зубы у него не болят. Просто я ему не нравлюсь, но он вынужден меня терпеть.

— Лара, давайте договоримся, — говорит он раздраженно. — Мы еще подпишем официальный договор, по которому вы не сможете уволиться вот так, в одночасье. Но в нем всего не предусмотреть. Поэтому я прошу вас — постарайтесь обойтись без этих вот женских истерик. У меня на них аллергия.

Я бы тоже могла рассказать о том, на что у меня аллергия в Александре.

Но мне платят мою отнюдь не маленькую зарплату на работе не за раздувание конфликтов, а как раз наоборот. Поэтому я беру себя в руки и отвечаю:

— Кроме семейной жизни у девушек может быть много других интересных занятий по вечерам.

— Каких? — удивленно спрашивает Александр.

— Вы серьезно?

— Вполне.

— Концерты, кино, балет, опера, музеи, экскурсии. Книжку почитать. На лыжах в лес сходить. В конце концов, просто выспаться и побыть одной.

— Это не мешает личной жизни, — гнет свое мой упорный работодатель.

Точно надо с тетей его познакомить. Она абсолютно уверена, что без мужчины женщина — неполноценное существо. Они найдут общий язык.

— Это ответ на вопрос, зачем предупреждать меня заранее, что вы задержитесь или не придете на ночь, — поясняю я. — Чтобы я успела сдать билеты. А почему у меня нет личной жизни — все еще не ваше дело. Эта тема закрыта. И вы все еще должны мне ответ на вопрос про мать Дины. И вообще про то, как она оказалась на улице. Это точно мое дело! — повышаю я голос, заметив, что он снова поморщился и открыл рот, чтобы прервать меня. — Врачи будут задавать вопросы, да и я должна понимать, что происходит с вашей дочерью и почему она шарахается от пьяных женщин!

На последних словах Александр уже не просто морщится. Он кривится так, будто раскусил кислый леденец.

Он молча трет лоб кончиками пальцев и наконец говорит со вздохом:

— Давайте сначала поужинаем, Лара. А потом поговорим об этом. Я заказал еду, должны привезти с минуты на минуту.

В этот момент начинает звонить телефон Александра, который он выложил на круглый стол, накрытый льняной скатертью.

— Слушаю, — говорит он таким голосом, что сразу хочется попрощаться. — Да, я понял. Где вы стоите? Возле какого дома? Вы читали примечания к адресу? Да, я понял, что на набережной, где конкретно?

Александр подходит к окну и пытается там кого-то высмотреть.

Дина сажает зайца среди подушек в центре дивана, кладет ему поближе пульт от телевизора и хватает меня за руку.

— Что ты хочешь? — шепотом спрашиваю я.

Она мотает головой, улыбается и тянет меня из комнаты.

А мне интересно дослушать, чем кончится общение Александра с курьером. Потому что тот как-то совсем жестоко тупит.

— Да, набережная Грибоедова, девять! Это мой адрес. Нет, в арку вам не надо. Выйдите на улицу. Вышли? Что вы видите? Вы снаружи арки? Она перед вами? Вы видите справа супермаркет? Нет, я же говорю, в арку не надо.

Чем дальше, тем спокойнее становится голос Александра. Смотрю на него с удивлением. Я обычно наоборот — к этому моменту уже раздражаюсь, а потом начинаю орать.

— Вы видите арку перед собой? А магазин справа? А железную дверь справа от магазина? Да, это нужный вам адрес, все верно, Грибоедова, девять. Нет, через арку вы не попадете ко мне.

Этот мужчина умеет быть терпеливым. Ставлю ему плюсик и иду за Диной.

Она приводит меня в свою комнату.

Здесь намного уютнее, чем в той части квартиры, которую я успела увидеть. Желтые обои, мебель из светлого дерева, легкие занавески цвета первой листвы — даже в питерском ноябре кажется, что в комнату заглянуло летнее солнце.

Кровать под белым балдахином, письменный стол, стеллажи с книгами, диван, заваленный игрушками, мягкий ковер на полу — все очень гармонично и спокойно, никаких ядовито-розовых оттенков «для маленькой принцессы». Или девочки начинают хотеть жить в домике Барби лет с десяти?

Ох, я совсем не знаю…

Никогда не имела дела с маленькими детьми. У меня есть брат, но — старший.

Чем вообще интересуются дети в пять лет? Во что играют? Что читают? Что умеют? Что едят, в конце концов!

Сумасшедшая затея — сделать меня няней.

Кроме гугла, у меня никакой информации о детях.

Кстати, домик Барби тут все-таки есть. Роскошный трехэтажный особняк выше головы Дины… был. Потому что сейчас он безжалостно смят, будто на него наступила Годзилла. Из-под обломков торчит голова Кена с белозубой улыбкой.

— Что с ним случилось? — спрашиваю я Дину, которая прижимается к моему боку.

Она прячет лицо и что-то невнятно бормочет.

— Что ты говоришь? — я присаживаюсь на корточки и ставлю ее перед собой. — Я не понимаю. Кто это сделал?

Она смотрит на меня, не по-детски кусая губы и явно сдерживая слезы.

А потом опускает голову и говорит второе слово, которое я от нее вообще слышу:

— Мама…

9

Теперь я совсем иначе смотрю на эту квартиру.

Отколотый абажур, вспухшие на лакированной поверхности стола горелые пузыри, густо-бордовое пятно на ковре, глубокие царапины на паркете… Все это поначалу не замечаешь, принимаешь за признаки обычной жизни с маленьким ребенком, который разбил, поцарапал, опрокинул — ну не беда, станет постарше, тогда и ремонт можно сделать.

А теперь я подозреваю, что причины могут быть не в детских шалостях.

Этот кукольный домик выглядит так, как будто на него упал кто-то взрослый.

Раздается звонок в дверь, и я слышу, как Александр разговаривает с курьером. Значит, нашел, справился. Иногда я думаю, что Санкт-Петербург — это такой специальный ад для курьеров, куда они отправляются, если медленно доставляли заказы в нормальных городах.

Когда половину ночи ты просто не можешь попасть из одной части города в другую, когда с одной стороны дороги одна улица, а с другой — другая. Когда в одной парадной квартиры 1-2-3-4-5-166-50-51-52, а в другой 20-21-22-14-87. Когда на втором этаже длинный коридор идет от черной лестницы до лифта, а на третьем — разделен пополам стеной.

В некоторых квартирах — бывших коммуналках, соединенных заново, как у Александра, бывает две двери с разными номерами квартир, а некоторые квартиры соединены из разных кусков коммуналок.

— Лара? — Александр заглядывает в детскую. — Давайте я вам покажу вашу комнату.

— Мою комнату? — удивляюсь я. — Но, Александр…

— Да, мы договорились, я помню, — раздраженно отвечает он. — Однако вам нужно место, где вы будете оставлять свои вещи, переодеваться и ночевать, когда это понадобится.

Мы проходим мимо приоткрытых двойных дверей, и я бросаю туда любопытный взляд. Похоже, это хозяйская спальня. Но в ней сейчас разруха: матрас стоит у стены, ламели кровати наполовину разобраны, с потолка на проводах свисает световая панель.

Где же тогда ночует сам Александр?

Гостевая комната оказывается довольно уютной, хоть и безликой: двуспальная кровать с покрывалом фисташкового цвета, шкаф для одежды, телевизор, письменный стол и даже небольшой диванчик у окна, выходящего на набережную канала.

Пожалуй, я бы не отказалась пожить тут недельку-другую.

Только без условия присмотра за маленьким ребенком с психологической травмой.

— Тут уютно, — говорю я Александру. — Спасибо.

Он снова морщится, словно даже моя вежливость ему поперек горла.

— Идемте ужинать, — говорит он. — Еду уже привезли.

Александр снял пиджак и галстук, оставшись в одной рубашке с закатанными рукавами. Руки у него мощные, покрытые темными волосами, на запястье золотые часы, а на правой руке — отчетливый след обручального кольца, словно он носил его много лет и только недавно снял.

В тапочках и в роли домашнего хозяина, раскладывающего еду из коробок по тарелкам, он выглядит вовсе не таким грозным.

— Вы будете ризотто или лазанью? — спрашивает он, взвешивая в руках две тарелки. — Есть еще баклажаны с сыром и брускетты.

— Ризотто подойдет, спасибо, — говорю я, забирая тарелку.

Перед Диной, которая без возражений устроилась за столом — ну просто золотой ребенок! — стоит тарелка с картошкой фри и сосисками. Она смотрит на них без энтузиазма. Даже вилку не берет, просто смотрит. И косится в мою сторону.

— Не хочешь это? — спрашиваю я ее вполголоса.

Она смотрит на меня жалобным взглядом и мотает головой.

— Яблоко?

Она снова мотает головой.

— Йогурт?

Снова мотает и опускает взгляд в тарелку.

— Скажите, Александр, — говорю я уже громче. — А чем мы Дину будем кормить? И как?

— В смысле, как? — хмурится он, приподнимаясь со стула. — Я не знаю. Она опять не ест? Давайте достану фруктовое пюре.

Дина мотает головой так, что светлые кудряшки разлетаются в разные стороны.

Александр медленно садится обратно и смотрит на дочь с такой растерянностью, что у меня щемит сердце от того, что этот могучий и властный мужчина бессилен перед упрямством маленькой девочки. Тут он не может никого запугать, убедить, купить, переспорить.

Она не хочет — и точка.

Не насильно же впихивать в нее это пюре?

— Дина, а что ты любишь? — пытаюсь зайти с другой стороны я. — Картошку не любишь? Сосиски тоже?

Она смотрит на меня исподлобья. Понимаю — вроде бы один раз уже ясно сказала, зачем повторять этим глупым взрослым?

— А пирожки любишь? С яблоками? И капустой? — предлагаю я.

Не имею ни малейшего понятия, чем кормят детей ее возраста и теперь судорожно пытаюсь вспомнить, что ели отпрыски моих подруг. Вот от картошки фри они точно никогда не отказывались!

Дина мотает головой.

— Мороженое? Пельмени? Макароны с сыром? Бананы?

Нет, нет, нет и нет.

Вот и мой первый провал на должности няни. Уморю ребенка голодом.

— А хочешь… — я задумываюсь, вспоминаю ее взгляд и тут меня осеняет: — Мой рис?

Подвигаю к ней тарелку с ризотто. К счастью, оно без извращений вроде трюфелей или шафрана. Даже без грибов — просто рис и сыр, но, судя по запаху, очень хорошо приготовленные.

И вдруг… Дина берет ложку, зачерпывает разваренную рисовую кашу и отправляет ее в рот. Аллилуйя!

— Значит, ты рис любишь? — Спрашиваю я. — Или кашу?

Кивает — не понимаю, на какой из вопросов, но это мы уже выясним позже. Вдруг она вообще предпочитает итальянскую кухню?

Кстати! Где-то я слышала, что для итальянских детей ризотто — вроде нашей манной каши. Такое же «детсадовское» блюдо.

— Вы случайно в Италии не жили? — спрашиваю я Александра и вижу удивление на его лице.

— Откуда вы знаете?

— Пробила по своим каналам! — мстительно отзываюсь я.

— Дина родилась в Милане, и мы жили там, пока ей не исполнился год.

— Ну, конечно, а теперь вы кормите ребенка богомерзкой картошкой фри! — Почти всерьез возмущаюсь. — Любой итальянец был бы возмущен и устроил голодовку!

— Вы серьезно? — осторожно спрашивает Александр, пока его взгляд не отрывается от дочери, наворачивающей мое ризотто так, что за ушами трещит.

— О, господи… — закатываю глаза. — Отдавайте мне теперь вашу лазанью в качестве компенсации. И рассказывайте уже, как вы довели мать этой девочки до жизни такой.

— С чего вы взяли, что я ее довел?

— С хорошими мужьями женщины не спиваются.

Кажется, я зашла слишком далеко в своих предположениях.

Александр резко поднимает на меня взгляд и смотрит так, что я на мгновение пугаюсь, что он меня просто придушит. Или прикажет водителю придушить, зачем такому человеку собственные руки марать. И поеду я в лесополосу в пяти разных черных пакетах. У нас в Питере это традиция.

Зато в «роллс-ройсе».

— Нет, Лара, — медленно говорит Александр, продолжая раскатывать меня своим тяжелым, как «Белаз» взглядом. — Дело не во мне. Это она первая завела любовника.

10

Я бросаю быстрый взгляд на Дину. Может, я и не очень хорошо разбираюсь в воспитании детей, но точно знаю, что ребенку в пять лет еще рановато слушать о любовниках мамы. Несмотря ни на что.

Но она увлеченно лопает ризотто — с большим аппетитом. Еще бы — если судить по словам Александра, она дней десять ничего толком не ела, кроме фруктового пюре. Да и до этого сильно сомневаюсь, что ее нормально кормили.

Про пьянство матери я ляпнула наудачу — все признаки сходятся, но могло быть и другое объяснение. Ан нет, угадала…

Александр придвигает мне свою тарелку с нетронутой лазаньей, а сам сидит, вертит в холеных пальцах вилку, смотрит исподлобья совершенно Дининым взглядом.

В этот момент они очень похожи — отец и дочь. Серьезные, сосредоточенные и где-то глубоко, на самом дне сердца — очень одинокие.

— Со Светой мы познакомились в Италии. У меня там были дела, она отдыхала в гостях у подруги. Она мне сразу понравилась — красивая, ухоженная, легкая…

Александр не поднимает глаз. Ему гораздо интереснее рассматривать вилку, чем обратить внимание на дочь или на меня.

Я из вежливости аккуратно ковыряю сырную корочку лазаньи. Есть хочется страшно, но чавкать под рассказ, который неминуемо приведет к точке, где пятилетняя девочка оказалась в компании с бомжами, как-то некультурно.

— В какой-то момент оказалось, что она беременна. Я не очень планировал семью, но решил, что это судьба. Она красивая и эффектная, я обеспеченный и могу исполнить ее мечту. Она говорила, что очень хочет быть мамой и полностью посвятить себя ребенку вместо работы в салоне красоты.

Я морщу нос. Не люблю, когда мужчины начинают рассказывать, что женщинам только и надо, что найти шею поудобнее и начать рожать детишек.

Но, действительно, почему бы «красивой и эффектной» Светлане, зависающей в Италии с подругой, не мечтать о тихой уютной жизни с мужем и ребенком?

— Она просто обожала Дину, когда была беременна. Много гуляла, смотрела на произведения искусства, чтобы сформировать вкус заранее, ставила классическую музыку. У нас миллион беременных фотосессий в альбомах, даже больше, чем свадебных. Поэтому я так удивился, что Света потеряла интерес к дочери, едва та родилась.

Он замолкает, и я пользуюсь моментом, чтобы отломить кусочек лазаньи и засунуть его в рот. Но в тот момент, когда я только начинаю жевать, Александр резко поднимает на меня взгляд.

— А я — наоборот, — говорит он. — Когда Дина родилась, я был безумно счастлив! Думал — во дурак был, надо было раньше жениться и детей заводить. Сейчас бы уже трое могло быть. Жену носил на руках, покупал ей все, на что она смотрела дольше трех секунд, заваливал цветами… А потом снял с нее официанта из ближайшего кафе.

Я давлюсь лазаньей.

Предупреждать же надо!

Быстро глотаю непрожеванные куски под тяжелым взглядом Александра, откашливаюсь, чтобы сказать что-нибудь ободряющее, но он продолжает, глядя уже сквозь меня.

— Она падала мне в ноги и умоляла ее простить. Любовь поразила ее в самое сердце, и она не смогла устоять, но она хочет быть только со мной и нашей дочерью, хочет еще детей, хочет быть хорошей матерью. Умоляла спасти от «роковой страсти»… — Александр знакомо морщится, как от зубной боли. — Ну я спас. Привез в Петербург, купил эту квартиру. И тут оказалось, что она беременна! От этого официанта! То есть, они трах…

Он осекается, бросая быстрый взгляд на Дину, которая уже гораздо медленней шевелит ложкой. Наелась.

— То есть, они даже не предохранялись! — скрипнув зубами, смягчает он то, что было готово сорваться с уст. — В этот момент я понял, что не могу больше с ней жить. Оставил ей эту квартиру, сам уехал в Москву, там намечался крупный проект. Они ни в чем не нуждались, я приезжал так часто, как мог, чтобы пообщаться с дочерью. Старался каждую неделю, но не всегда получалось…

— А потом все реже и реже? — понимающе спрашиваю я.

— Да, — он отводит глаза.

— А что стало с ребенком?

— Не знаю. Она его потеряла или сама избавилась. Я не интересовался. Он не родился — вот и все.

Александр наконец откладывает вилку в сторону, а я отодвигаю тарелку. Аппетита больше нет.

История, конечно, банальная. Таких миллион на женских форумах и, я уверена, на мужских тоже. Но когда сталкивается с подобным в жизни — почему-то банальность и то, что до тебя это переживали тысячи других людей, как-то не утешает.

— Когда она начала пить? — тихо спрашиваю я.

— Не знаю, — качает он головой. — Не знаю. Я ничего не замечал, когда приезжал, но я старался с ней поменьше общаться. В клинике сказали, что у нее уже начало третьей стадии. Быстро она не развивается. Значит, пьет годами.

— И пока не позвонили из полиции…

— Я не догадывался, что все так плохо! Примчался на ближайшем «Сапсане», забрал Дину, приезжаем сюда — а тут все еще вечеринка! Светка пьяная в хлам! Она даже не заметила, что Дины нет! Спрашиваю, где дочь — спит! Где спит? Ну, где-то спит. Когда последний раз ее видела? Смотрит на меня мутными глазами и не соображает ничего! Разогнал всех нахрен, напугал Динку…

Он смотрит на дочь, а она отодвигает тарелку, подходит к нему, вскарабкивается на колени и обнимает за шею. Утыкается лицом в рубашку, на ходящей ходуном широкой груди. Александр тяжело дышит, сжимает и разжимает кулак, лежащий на столе. Но другой рукой очень нежно прижимает к себе дочь.

Встаю и начинаю собирать тарелки. Выбрасываю пустые контейнеры и упаковку, ставлю тарелки в посудомойку, убираю свою недоеденную лазанью в холодильник. Там пусто — только россыпью фруктовые пюре, которыми, видимо, и кормили Дину.

— И… где она сейчас? — спрашиваю я у его спины, стоя позади Александра у холодильника.

Широкие плечи напрягаются.

Он глухо отвечает:

— В хорошей клинике. На три недели пока. Там решим.

Фантастическая зарплата в три раза больше моей и без того немаленькой начинает казаться мне недостаточной. Пожалуй, я готова даже заплатить столько же, чтобы это все было не моей проблемой.

— Лара… — говорит Александр. — Я знаю, о чем вы думаете.

— М-м-м-м?

Холодильник начинает пищать, требуя закрыть дверцу, но я почему-то никак не могу ее отпустить, словно захлопнуть ее будет означать окончательное решение.

Александр разворачивается ко мне вместе со стулом.

Дина цепляется за него изо всех сил, словно ее вот-вот заберут и снова бросят у вентиляционной шахты метро, откуда дует теплый воздух с привкусом креозота.

— Лара, пожалуйста, — говорит Александр очень твердым голосом, но где-то внутри этой гранитной твердости я чувствую намек на трещину. — Не бросайте нас. Мы с Диной одни не справимся.

11

Утро — не мое время.

Поэтому сначала я встаю, одеваюсь, чищу зубы, умываюсь, ставлю чайник, завариваю кашу — и только потом просыпаюсь. Обычно где-то к концу каши.

Зимой вообще могу проснуться только в троллейбусе.

Но сегодня все иначе.

Я застываю с зубной щеткой во рту, глядя в глаза своему испуганному отражению в зеркале ванной. Это я правда согласилась на такую авантюру?!

Быть няней у миллионера?

Миллиардера.

Олигарха.

Господи, как его обозвать-то, этого Александра с его «роллс-ройсом»?

Что я маме скажу? Что я Вике скажу?

Как я отвечу на вопросы своих бывших начальников и коллег?

Куда я ушла?

Зачем?

Но вчера, когда суровый Александр на моих глазах чуть не плакал, я не могла поступить иначе. Момент его уязвимости и слабости взломал и мое сердце.

Если так вышло, что только я могу помочь ему и его дочери, то я должна это сделать.

Иначе какой же я человек?

С маленькой Диной случилась настоящая беда.

Вина ее отца в этом тоже есть, но важно не это, а что мы будем делать дальше.

Вместе мы справимся.

Ровно в 8-30 у моего дома останавливается двухцветный «роллс-ройс», и я быстро заглатываю последнюю ложку каши и вылетаю из квартиры, по пути натягивая куртку.

Дверь автомобиля открывается крайне неспешно. Точно так же, как и закрывается. Так же плавно и неторопливо выдвигается подставка для ног. Все внутри сделано для людей, которые никуда не торопятся. У них из-под носа не уходят автобусы, им не нужно бежать вверх по эскалатору и завтракают они наверняка тоже медленно.

Я теперь тоже, можно сказать, влилась в этот круг. Няня — это же практически член семьи. Вроде как и прислуга, но не совсем. Надо учиться этой вот неторопливости богатых людей, чтобы прививать маленькой Дине правильные привычки.

Однако когда я вхожу в уже знакомую квартиру, от моего неторопливого роскошного настроения не остается и следа.

С порога по ушам ударяет визг Дины. В ванной на полную включена вода, извергающаяся в огромную джакузи. На кухне шумит чайник и что-то дымится в кастрюльке на плите. Александр с телефоном, прижатым к плечу и с наполовину завязанным галстуком носится из комнаты в комнату, собирая ворох бумаг в одну стопку, которая на моих глазах рассыпается, покрывая мокрый пол прихожей ровным слоем.

— Что происходит?.. — растерянно спрашиваю я, застывая на пороге, но в ответ на это Дина заходится совсем запредельным ревом.

Вздыхаю, снимаю сапоги и отправляюсь на помощь.

Сначала снимаю кастрюльку с плиты. Судя по пригоревшим остаткам — Александр пытался сварить рисовую кашу. Кто ему мешал заказать из какого-нибудь ресторана?

Чайник выключается сам, а я закрываю все краны.

Ловлю Дину, которая бегает за отцом по пятам и цепляется за его брюки и усаживаю в гостиной перед телевизором.

Понятия не имею, что любят нынешние дети, но, мне кажется, «Маша и медведь» должно подойти. Вручаю ей собственный телефон с включенным мультиком и отправляюсь в прихожую собирать рассыпанные документы.

Александр наконец выключает телефон и останавливается, когда я протягиваю ему стопку бумаг. Он безупречно выбрит, в белоснежной рубашке и пахнет каким-то дорогим парфюмом. Смотрю на его дочь — на голове взрыв на макаронной фабрике, она в пижамных штанах и футболке с пятнами и босиком.

Все ясно с приоритетами у отца.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— У вас сегодня встреча с логопедом в двенадцать, с психиатром в три и прием у психолога в пять. Папка со всеми выписками и документами в гостиной на столе. Проследите, чтобы Дина поела хотя бы два раза и погуляла на улице. Вот ключи, охрану я предупредил. — Александр вкладывает в мою ладонь связку ключей. — Вот кредитка, не стесняйтесь, покупайте, что требуется. Вы курите? Курить у нас можно только в специальном месте у ворот, на лестнице нельзя.

— Не курю! — только и успеваю вставить я.

— Прекрасно. Водитель вернется через час, его зовут Карим, отвезет, куда нужно. В семь приедет доставка мебели, они сами все занесут, вам нужно только открыть. Я буду после восьми, мой номер у Дины в телефоне, звонить только в самом крайнем случае. Контракт на столе, просмотрите и подпишите, если вас все устраивает.

Не прекращая разговора, Александр поправляет перед зеркалом галстук, надевает ботинки, складывает бумаги в тяжелую кожаную папку и останавливается только в дверях.

Он смотрит на меня своим тяжелым взглядом, ожидая реакции.

Интересно, кто ему гладит эти рубашки по утрам? Неужели сам?

— Все? — спрашивает он. — Вопросы есть?

С трудом подавляю желание отдать честь, ответить бодрое «нет!» и, смахнув пылинку с отворота пиджака, закрыть за ним дверь.

А потом разрыдаться.

Или выпить.

Что-то я начинаю уже понимать его жену…

— Извините, Александр, я бы хотела кое-что уточнить, — начинаю я. — Вы собираетесь оставить меня с Диной одну?

— А в чем проблема? — раздраженно спрашивает он. — Вы ее няня.

Вчерашнее решение, принятое на эмоциях, перестает казаться мне таким уж хорошим.

— В том, что я никогда не занималась детьми. Чем ее кормить? Как утешать? Что делать, если она не слушается? Вы реально не понимаете, что я не педагог и понятия не имею, что делать. Я думала, мы вместе с вами…

— Ну вы же женщина? — требовательно спрашивает Александр, словно у него вдруг появились сомнения.

— Да, а при чем тут это?..

— Вся эта возня с детьми у женщин в крови, разберетесь, — кивает он и открывает дверь. — Всего доброго, Лара.

Дверь захлопывается за ним, и я остаюсь в огромной квартире наедине с пятилетней девочкой.

Она смотрит на меня.

Я на нее.

Она-то ладно, ей после компании бомжей ничего не страшно, а мне что делать?!

Вот тебе и «вместе справимся»…

12

— Начнем с каши! — сообщаю я Дине максимально бодрым голосом.

Она молча смотрит на мои попытки понять, можно ли отмыть кастрюльку от попыток Александра готовить рисовую кашу или проще купить новую.

Со вздохом выбрасываю останки каши вместе с кастрюлей в мусорное ведро и задумываюсь.

Вообще-то я не мастер готовить детскую еду.

Ризотто умею, а рисовую кашу на молоке — нет.

Но ведь никто не мешает мне сделать ризотто, правда? Только без белого вина.

Ставлю на огонь глубокую сковородку и поворачиваюсь к малышке.

Дина стоит растрепанная и смотрит на меня очень и очень серьезно.

— Идем умываться? — предлагаю я. — И косички заплетать?

Мотает головой.

— Умываться не хочешь?

Мотает.

— А кашу хочешь?

Кивает.

Вот и поговорили.

Так. Первый вопрос. Как умыть ребенка, который умываться не хочет?

Вообще-то нормальные матери познают этот дзен постепенно и заодно учатся врать, манипулировать и уговаривать. А нормальные няни учатся в педагогических училищах и там у них наверняка целая лекция посвящена тому, как уговорить упрямую пятилетку с психологической травмой расчесаться.

А если не посвящена, то я тогда вообще не знаю, чему их там учат и зачем.

Вздыхаю.

— Ну тогда покажи мне, где у вас ванная. Где вы с папой зубки чистите?

Смотрит очень серьезно, и мне становится стыдно. Из-за того, что она не говорит, мне все время кажется, что ей гораздо меньше лет, чем на самом деле. А ведь она наверняка уже читать умеет и может в следующем году идти в школу.

— Лала!

Дина бежит к дивану, хватает зайца Ой, и только в компании с ним тащит меня за руку к ванной комнате.

— Ты умеешь читать? — спрашиваю я, включая воду в раковине.

Она серьезно кивает.

— А числа знаешь?

Смотрит на меня, как на идиотку.

— И складывать умеешь?

Очень серьезно кивает.

Ну что ж, не такая уж она и запущенная.

Интересно, какие сейчас требования для поступления в первый класс? Говорят, даже писать нужно уметь. Логарифмы еще не требуют решать?

Когда я шла в школу, нужно было переставать ковыряться в носу по команде и решить задачу про килограмм пуха и килограмм пера. Что тяжелее?

Помню, как смотрела на тетеньку-методиста и думала, чем она предпочла бы получить по голове — подушкой или гантелей?

— Так, я руки помыла, теперь заяц Ой будет мыть лапки, — серьезно сообщаю я Дине и уже тянусь меховыми лапками зайца под струю крана, когда малышка сует под нее свои ладошки, не дав мне замочить мех.

Ну, прекрасно. С шантажом я уже справилась!

Косички будем заплетать под угрозой выкинуть зайца из окна?

К счастью, Дина дает себя расчесать, пока чистит зубы и даже отводит меня к шкафу со своей одеждой, без звука нарядившись в выбранное мной.

Я уже было выдыхаю с облегчением и иду заканчивать с ризотто, но…

Стоило тарелке со странной рисовой кашей — соленой и на воде — оказаться на столе, Дина складывает руки на коленях и насупившись смотрит на меня.

— Не будешь? — обреченно спрашиваю я.

Она мотает головой.

Я поднимаю голову к потолку, готовясь завыть на невидимую сквозь потолок и крышу Луну, но мое намерение прерывает стук в дверь.

Пробежав на цыпочках к глазку, я с облегчением открываю водителю Кариму.

— Вы чего стучитесь? — осуждающе спрашиваю, разглядывая высоченную стопку книг, которую он принес.

Еще несколько штук зажато под мышками.

— Боялся вам помешать, — чуть виновато говорит он.

— Что это?

Он проходит в гостиную и с облегчением сгружает свою ношу на внушительный круглый стол, исцарапанный ножами и закапанный воском. Жертвы, что ли, тут матушка Дины на нем приносила древним богам?

— Александр Владимирович распорядился, — поясняет Карим. — Книги по воспитанию детей для вас. Все полезное.

Александр Владимирович, смотрю, человек широкой души и не мелочится. Если зарплата — то такая, что дыхание перехватывает, если книги по педагогике, то весь отдел в книжном надо скупить. Постараюсь запомнить на будущее, чтобы не вопить «горшочек, не вари».

Некоторые книги мне знакомы — тут и доктор Спок, и Комаровский, и «Не рычите на собаку», и Гиппенрейтер. Про другие даже не слышала.

Как-то внезапно это все.

У беременных есть девять месяцев на подготовку, у будущих учителей — года три в колледже, а я должна, как ленивый студент, за ночь накануне зачета выучить китайский.

— Скажите, Карим… — задумчиво говорю я. — Вы ведь давно работаете в этой семье?

— Извините, я не буду с вами обсуждать Александра Владимировича и его близких, — склоняет голову водитель.

На вид ему ближе к шестидесяти, но седины не видно даже на висках. Еще крепкий южный мужчина с резкими чертами лица. Чем-то похож на своего работодателя.

— Нет, нет, — возражаю я поспешно. — Я не просила сплетничать или рассказывать его секреты. Мне просто хотелось бы знать, какой Дина была раньше, до всего… этого.

Он останавливается на пороге у открытой двери и некоторое время размышляет, уперевшись взглядом в пол.

Потом негромко говорит:

— Я ее недолго знал, ей еще и двух не было, когда мы с Александром Владимировичем в Москву уехали. Веселая озорная девчушка была, болтливая и добрая. Все время мне сладости совала, как видела, даже откусанное печенье могла притащить.

— Понятно… — говорю я, задумчиво глядя на Дину, которая уговаривает зайца Ой съесть невкусную кашу, тыкая ложкой ему в морду и мотая его головой вместо него.

— Но вы же понимаете, характер детей с возрастом меняется, — пытается то ли утешить, то ли поучить меня жизни Карим.

— В половину двенадцатого нам быть готовыми? — перевожу я тему.

— Да, — понимающе кивает он и делает шаг за порог. — Буду вас ждать внизу.

Возвращаюсь к столу, где Дина смотрит на меня с ожиданием, а заяц Ой — с отвращением на испачканной кашей морде — и меня озаряет.

— По утрам я очень туго соображаю, — сообщаю я Дине, щедро посыпая свою пародию на ризотто тертым сыром. — А ты могла бы подсказать, а не только мордочку воротить!

Вот теперь, когда сыра чуть ли не столько же, сколько риса, она с удовольствием берется на ложку и даже не делится с зайцем. Добрая девочка, говорите?

На улицу мы собираемся без капризом, хотя в лифте Дина прижимается ко мне всем телом и вздрагивает, когда он останавливается на первом этаже. Но в машину забирается с удовольствием и в кабинет к врачу заходит с любопытством.

Логопед едва кивает мне и по окончанию приема сообщает:

— Вы ведь няня? Я отошлю все выводы и заключения ее отцу.

На обратном пути ломаю голову, чем кормить Дину на обед. Снова провернуть фокус с ризотто? Попробовать остальную итальянскую кухню? Сварить какой-нибудь суп самой? Заказать в доставке?

И не замечаю поначалу, что на светофоре Дине прилипает к окну.

Но она начинает стучать в него, и я оборачиваюсь.

— Папа! — кричит она, продолжая барабанить так, что я боюсь, что она сейчас разобьет стекло. — Папа-а-а-а!

Автомобиль трогается, и Дина просто сходит с ума — она рвет ремень безопасности, визжит и колотится в дверь, как ненормальная.

— Остановите! — бросаю я Кариму и помогаю ей выбраться из кресла.

Поскальзываясь на нечищенном тротуаре в снежной каше, Дина бежит назад и со всей дури врезается в… Александра.

Который стоит на улице у неприметного ресторана в компании еще двух мужчин и весьма элегантной женщины с длинными темными волосами.

При виде меня с Диной она придвигается к нему ближе и берет под локоть, окидывая нас ревнивым взглядом. Причем я не уверена, кому достается больше этой отчетливо ядовитой ревности.

Александр

Когда я вижу Динку, несущуюся ко мне прямо по лужам, не разбирая дороги, впервые за день тупое раздражение, стреляющее головной болью в затылок, отступает.

Она протягивает ко мне руки, и я с радостью подхватываю ее, как когда-то в раннем детстве, когда она весила килограмм на десять поменьше.

— Папа! — визжит она мне на ухо, и я, несмотря на необратимые повреждения барабанных перепонок, рад это слышать так же, как в первый раз, когда она была еще совсем крошечной.

— Динка… — выдыхаю в облако кудряшек, которые щекочут нос и лезут в глаза.

Потерплю.

По сравнению с тем, что я тебя чуть не потерял — это такая ерунда.

Сначала чуть не потерял из-за своей глупости, а потом… Тоже из-за своей глупости.

Нельзя было отказываться от нее, нельзя. Слушать окружающих, верить в то, что с матерью всегда лучше, что отцы не привязываются к детям, что я скоро перестану по ней скучать и главное — что я обеспечиваю ей нормальную жизнь, а мое присутствие станет важным, когда она подрастет.

Чушь. Чушь. Чушь.

Она при рождении заняла сразу половину моего сердца — и это не изменилось за прошедшие годы. Оно с тех пор так и бьется — неровно, неловко, стараясь не побеспокоить мою дочь, спящую во второй половине. И останавливается, когда с ней что-то случается.

Оно вообще не билось шесть часов, пока я добирался до Петербурга и отделения полиции, где она ждала меня. Только меня. Потому что эта маленькая заноза больше никому на свете не нужна. Светка может родить себе еще одну дочь, так она мне и сказала — заведу, мол, другого ребенка, которого ты отнять не сможешь.

Мне все равно.

Лишь бы с Диной больше ничего не случалось.

— Это твоя дочь? — слышу голос Илоны.

Нет, конечно, просто решил пообниматься с посторонней пятилеткой — шипит мне на ухо разом вернувшееся раздражение.

— Да, — говорю я, опуская Динку на ступеньки, где нет снега и даже расстелен порядком уже изгвазданный красный ковер. — Это Дина, познакомься.

Но дочь отворачивается, прячась от слишком громкого голоса Илоны.

Я ведь предупредил ее!

— А это твоя хваленая супер-няня? — голос моей бывшей подруги становится еще громче и в него добавляются неприятные нотки превосходства. — Не так уж она и хороша, если не может справиться с ребенком и отвлекает тебя от работы!

Смотрю на Лару, которая подходит к Дине и натягивает на нее забытую в машине шапочку.

Илона спинным мозгом, конечно, чует, кого можно цеплять, а кого нет. Была бы тут моя бывшая жена — от нее бы одни клочки остались, а эхо скандала еще двести лет отражалось бы от стен.

Лара, конечно, слишком интеллигентна для того, чтобы дать отпор моей бывшей. Вот я и вспомнил, почему так на Илоне и не женился, когда мы встречались еще до Италии. Черт с ним, с тем, что она не любила детей — я тогда тоже их не хотел. Но как она обращалась с «прислугой»… Так она называла всех людей, которым прямо или косвенно платила деньги.

От дворников до губернаторов, и от бухгалтеров до подрядчиков.

Конечно, когда она так обращается к губернатору целой немаленькой области — это забавно.

И спасает ее только тщательно ухоженная мордашка и ноги от ушей.

А вот сейчас совсем не забавно.

Но конфликт мне совсем не нужен, Илона еще пригодится.

— Пойдемте тогда вместе пообедаем? — предлагаю я. — У нас как раз перерыв, а здесь неплохая итальянская кухня, Дина точно оценит.

— Конечно, — кивает Лара. — Сейчас только Карима предупрежу.

Для Дины мгновенно притаскивают специальную подушечку и предлагают усадить ее зайца, которого она не выпускает из объятий, на стульчик для малышек. Она с важным видом кивает.

Не зря я всегда любил это место.

Лара ловит официанта и что-то ему вполголоса объясняет.

— Можно не тащить эту грязную игрушку за стол? — снова на максимальной громкости интересуется Илона. — Тут люди едят, а не свиньи!

Прежде, чем я успеваю открыть рот, Лара разворачивается к ней и с ледяной улыбкой отбривает:

— Заяц Ой приглашен на обед Диной. Не думаю, что это вежливо — выгонять из-за стола чужих гостей.

А глаза у нее при это злые-злые. Она даже на меня так не смотрела, хотя у нас сразу не задалось с контактом.

Дальнейшие разборки стихают сами собой, потому что нам уже приносят еду. Динину тарелку не видно под горой тертого пармезана, и Лара одобрительно кивает официанту. Я решаю не вмешиваться, тем более, что дочь, к моему невероятному изумлению, бодро ест несколько тефтелек и даже пару ложек тушеных овощей. Под пармезаном, конечно, но ест!

Браво чудо-няне!

Решение все-таки найти эту загадочную «Лалу» полностью себя оправдало.

За едой мои партнеры вдруг вспоминают байки тех лет, когда я еще жил и работал в Петербурге и начинают наперебой напоминать мне о делах давно минувших дней. Илона заливисто смеется, а Лара прислушивается, но не комментирует.

— Большое спасибо за приглашение, — говорит она, когда Дина вручает ей вилку, показывая этим, что больше есть не собирается. — Нам пора. Мы хотели еще немного отдохнуть перед визитом к психологу.

— Ой, большинство психологов просто наживается на том, что сейчас все пляшут вокруг ребенка, — сообщает Илона, хотя ее никто не спрашивал. — Современные дети просто чувствуют слабость взрослых и пользуются этим. Надо просто не…

Лара не дослушивает очередную педагогическую мудрость, резко вставая из-за стола.

— Хорошо, — говорит она. — Пойду тогда нарежу веток и отлуплю ее розгами, вдруг поможет!

Мы встречаемся с ней взглядами, и в ее глазах я вижу вызов.

Нет, я не ошибся с няней. Эта сможет защитить мою дочь.

13

Ближе к восьми вечера Дина начинает клевать носом. Я могла ее понять — самой хотелось прикорнуть на мягком диване в гостиной и под уютный шелест дождя за окном немножко подремать. День выдался суматошным — три врача, обед с Александром и его знакомыми и еще прогулка в парке у больницы, где принимал последний специалист.

Мы обе просто валились с ног.

Но уложить девочку спать без чистки зубов и мытья казалось неправильным. Только как ее купать? Вообще-то я Дине совершенно посторонняя женщина без всяких навыков обращения с детьми.

В интернете ответа на вопрос, в каком возрасте дети уже моются самостоятельно, ответа не нашлось. Туманные рассуждения о том, что к школе они должны это уже уметь, мне никак не помогли. Но кто-то же отмывал Дину после тусовки с бомжами? Не сам же Александр?

Поворот ключа в замке раздается в половину девятого.

К тому времени я уже успеваю немного побухтеть на тему занятых бизнесменов, которые не страдают от пунктуальности. Вероятно, потому что слишком заняты со своими стервозными любовницами. Но на самом деле я даже не сержусь.

Мимолетная искра взаимопонимания, проскочившая между нами во время обеда, за день успела разгореться в теплую симпатию. Ну да, Александр совершенно не умеет выбирать женщин, судя по его жене и любовнице. Но с богатыми мужиками это случается сплошь и рядом — им в первую очередь нужен красивый аксессуар, а не хороший человек.

А сам он нормальный. Сработаемся.

Он заходит в квартиру и сразу же в прихожей снимает пиджак и галстук, расстегивает манжеты на рубашке и закатывает рукава. Мельком кивает мне, проходя в гостиную и сразу идет к Дине, которая смотрит мультики. Она быстренько обнимает папу, но тут же отталкивает его и отодвигает в сторону, чтобы не загораживал экран.

— Что сказал психиатр? — поворачивается Александр ко мне.

— Сказал, что пришлет все рекомендации вам на почту, потому что я ребенку никто, — отчитываюсь я. — Логопед готов работать, но после получения рекомендаций психиатра.

— Психолог? — Александр распахивает холодильник и задумчиво смотрит на одинокую кастрюльку внутри.

Вытаскивает ее, открывает крышку и изучает рисовую кашу на молоке, которую мы с Диной сварили совместными усилиями. Получилось вкусно, особенно с грушевым джемом.

— А мне ничего нет? — оборачивается он ко мне.

— Извините, Александр, готовить вам не входит в мои обязанности, — развожу я руками. — Кстати, договор я прочитала и подписала.

— Понял, — вздыхает он, принюхиваясь к каше. — А можно я это съем? Нет сил ждать доставку.

Когда у тебя так жалобно просит покушать кашку огромный брутальный мужик с жестким взглядом, сил отказаться нет никаких.

И я вздыхаю:

— Можно. Ешьте. Завтра новую сварю. Да погодите, сейчас погрею!

Вырываю у Александра кастрюльку, причем отпускает он ее не сразу, и перекладываю кашу в тарелку, чтобы поставить в микроволновку.

— Так что психолог сказал? — спрашивает он.

— А! — спохватываюсь я. — Психолог единственный, кто со мной поговорил! Сначала с Диной полчаса, потом меня позвала. Я рассказала все про нашу ситуацию…

— Зачем?

Александр не дожидается последних трех секунд работы микроволновки и начинает есть кашу раньше, чем садится за стол.

— Ну, — я киваю на стол, где лежат документы. — NDA я не подписывала. Кстати, это вы зря. Информация, которую я могу получить в вашем доме, способна серьезно вам навредить.

— Я вам доверяю, Лара, — с набитым ртом комментирует Александр.

— Ну тогда доверяйте до конца! — фыркаю я. — Психологу нужно понимать, что у нас происходит. В общем, она сказала, что я со своей стороны могу только любить Дину, остальным займутся специалисты. Это ей нужнее всего.

— Полностью согласен, — кивает мой работодатель. Он только что обнаружил на столе джем и додумался добавить его в кашу.

— Я понятия не имею, как это делать!

— У вас есть книги.

— В книгах не написано, как любить детей. Только как воспитывать. А я вообще еще не думала о детях!

— Почему, Лара?

Оборачиваюсь на Дину.

Она устроилась среди подушек, обняв моего зайца, и смотрит «Машу и медведя». Это единственное, что мне пришло в голову ей включить. Мои познания в мультиках остановились на «Телепузиках» и «Смешариках». Но от «Смешариков» она отказалась. Какой у нее любимый мультик, тоже выяснить не удалось — Дина просто смотрела на меня и улыбалась.

Я спросила у психолога, когда она заговорит.

Но та ничем не смогла мне помочь.

Скоро. Или никогда.

— Александр, это нетактичный вопрос, вы в курсе? — вздыхаю я.

— Я уже говорил, — он доскребает последнюю ложку каши и, похоже, жалеет, что ему не по статусу вылизать тарелку. — Мне надо понимать, чего от вас ждать.

— Детей у меня нет, потому что у меня нет мужа. А почему его у меня нет, вы уже спрашивали. Чай будете?

— Буду.

Я отхожу, чтобы включить чайник. В шкафу я нашла шарики из марципана и сушки в старинной вазочке, расписанной золотыми цветами. Она мне кажется ровесницей этого дома, а в нем, как я прочитала на стендах во дворе, селились музыканты Придворного оркестра. Может быть, вазочка принадлежала кому-нибудь из них. Или одному из писателей, поселившихся тут после революции. А может, жена Александра нашла вазочку где-нибудь на аукционе и купила за бешеные деньги. У таких вещей обычно весьма причудливая история.

— Я помню, что это не мое дело, Лара, — говорит Александр мне в спину, пока я вожусь с чайными пакетиками. — Но вы привлекательная женщина, и мне правда непонятно, что не сложилось? У вас какая-то травма? Хотите я и вам оплачу психотерапию?

На «привлекательной женщине» я не могу сдержать улыбки.

Разливаю кипяток по чашкам и разворачиваюсь к столу.

— Если я выйду замуж, кто же будет няней для Дины? — спрашиваю я, придвигая к нему чашку.

— Действительно… — Александр задумывается. — Но терапия — процесс долгий и нелегкий, за три месяца не успеете.

— Вот видите, — говорю я. — Сами признаете, что нелегкий.

Он хмурится. Отпивает чай.

— Но… — начинает он, а я прикладываю палец к губам и киваю на диван в гостиной.

Дина так и заснула — перед экраном, подложив вместо подушки под голову зайца.

— Искупаться не успели, — говорю я шепотом. — Простите.

— Ничего, — Александр встает, бесшумно отодвигая стул и идет к дивану. — Еще ни один ребенок не умер от нечищенных зубов и немытых пяток.

— Не хотелось бы стать первым известным случаем.

Он бросает на меня упрекающий взгляд и подхватывает дочь на руки.

Следую за ним в детскую на цыпочках.

Он укладывает Дину в кровать, благо я успела переодеть ее в домашнюю пижаму, и накрывает одеялом. Прикручивает свет ночника до полутьмы.

Я кладу зайца Ой ей под бок и тоже накрываю его одеялом.

Александр стоит над кроватью дочери еще минуту или две, и я решаю оставить его одного. Но он оборачивается ко мне. Его глаза в полумраке кажутся почти черными и блестят.

— Лара, — говорит он вполголоса, глядя мне прямо в глаза. — Скажите честно — вы не любите мужчин?

— Нет, Александр, — я усмехаюсь. — Наоборот. Это они меня не любят.

— Но почему?

Смотрю на него и не знаю, что ответить. Неужели он сам не понимает?

14

На цыпочках отступаю от кровати Дины и маню Александра из комнаты.

— Откуда мне знать? — говорю вполголоса уже в коридоре. — Никогда не нравилась мужчинам. Почему — это у них надо спрашивать.

Мои дела здесь закончены, поэтому иду собирать сумку.

— Полагаю, вы спрашивали?

Александр стоит в узком коридоре между гостиной и «моей» комнатой и я в суете сборов вынуждена постоянно мимо него протискиваться. Но не скажешь же хозяину дома отойти с дороги.

— Спрашивала.

— И что вам ответили?

Останавливаюсь в прихожей и кладу сумку на полку под зеркалом.

Усмехаюсь и цитирую:

— «Ты, конечно, симпатичная, но не в моем вкусе, Ларис», — на весу начинаю надевать ботильоны. — Ни в чьем вкусе. Так уж вышло.

Не люблю обсуждать эту тему, зато в большинстве случаев мой ответ надолго ее закрывает. Не работает с родственниками — они продолжают требовать замуж и детей. Но с остальными помогает.

— Довольно странно, — хмыкает Александр, перемещаясь в прихожую и включая свет. — Вы ведь симпатичная.

Он смотрит на меня так, словно и правда произвел тщательную оценку параметров.

— Просто не в вашем вкусе? — вновь усмехаюсь я.

Он мешкает, и эта пауза говорит мне все, что требуется знать.

— Вот об этом я и говорю, — срываю с вешалки куртку и понимаю, что меня все-таки задела его реакция. Что он хотя бы из вежливости не сказал, что я привлекательная.

Александр шагает ко мне, забирая куртку из рук и разворачивает ее так, чтобы помочь мне надеть.

— Вам всего двадцать восемь, — его низкий голос над самым ухом заставляет ежиться от мурашек. — Рано еще отчаиваться.

Вдеваю руку во второй рукав и поспешно застегиваю молнию, чуть не прищемляя кожу на голом горле. Забыла платок. Снова расстегиваю и наматываю платок вокруг шеи, избегая взгляда мужчины, стоящего рядом. Я так давно отчаялась, что уже перестала смущаться в присутствии других мужчин. Но Александр умудрился пробить мою защиту.

— Думаю, в самый раз, — говорю я и усилием воли поднимаю на него глаза. — Если до этого момента ничего не получилось, вряд ли уже сложится. Так что, не волнуйтесь — замуж я внезапно не выйду. И никаких тайных пороков у меня нет. Просто я не привлекаю мужчин. Во все времена были такие женщины. Они становились компаньонками, приживалками, уходили в монастырь. Сейчас можно заняться чем-нибудь поинтереснее.

Его взгляд непроницаем. Он не смущается, как большинство мужчин, когда я им это говорю. Они как будто считают себя обязанными проявить ко мне внимание, но при этом не испытывают никакого желания. Наблюдать за этой внутренней борьбой всегда неловко.

— Мне кажется, вы все-таки ошибаетесь, — говорит Александр.

— Вам кажется, — отрезаю я. — До завтра.

На следующее утро за мной снова заезжает «роллс-ройс», и история повторяется — спешащий Александр, список докторов, список поручений. Теперь к ним добавляются выписанные Дине таблетки, и я вновь отправляюсь в интернет искать способ скормить их ребенку.

— И побольше с ней общайтесь! — просит напоследок Александр, захлопывая за собой дверь. — Говорят — это поможет!

Дина смотрит на меня, держа на руках зайца Ой.

— Кашу? — спрашиваю я у нее.

Она мотает головой.

— Мороженое? — коварно интересуюсь я.

Энергичный кивок.

— Тогда сначала кашу, потом психолог, а потом пойдем гулять в парк с мороженым.

Раздумывает пару секунд — и кивает.

Что ж, можно поставить галочку — искусству родительского подкупа я тоже научилась.

Честно говоря, я еще никому из знакомых не сказала, что работаю няней. Отчасти потому, что не знала, как объяснить, почему согласилась, отчасти — потому что не хотела озвучивать предложенную зарплату.

За такие деньги я бы и сама подумала, что там не только за девочкой надо присматривать, но и оказывать… кхм… иные услуги ее отцу…

Впрочем, отца я толком не вижу — Александр раньше восьми домой не возвращается

— Может быть, вам на следующий вечер что-нибудь заказать? — спрашиваю я как-то у него, увидев, как он расстроился, узнав, что мы с Диной перекусили в парке хот-догами и не готовили ужин.

— Нет, не надо, просто готовьте на мою долю. Вам доплатить?

Я смотрю на него с упреком.

Дина стала соглашаться не только на рисовую кашу и мороженое, а еще на супы-пюре и спагетти с любыми добавками, лишь бы там было побольше сыра. Приготовить тройную порцию вместо двойной не так уж сложно.

В остальное время мы стараемся побольше гулять, пока не стало слишком холодно.

В ноябре меньше всего хочется выходить из дома, но ради мороженого мы с Диной оказываемся способны на подвиги.

В Михайловском парке облетают листья, под ногами валяются шипастые шкурки от расколотых каштанов, никто не хочет сидеть на мокрых лавочках, зато в павильоне Росси — аншлаг. Мы едим мороженое, сидя за столиком с видом на темную воду канала, по которой плывут золотые листья — это очень красиво и печально. На наших глазах до следующего сезона разбирают пристань экскурсионных катеров и последние капитаны уводят свои судна на стоянки до весны.

— Чтоб не измучилось дитя, учил его всему шутя, не докучал моралью строгой, слегка за шалости бранил и в Летний сад гулять водил, — цитирую Дине «Евгения Онегина», крепко держа ее за маленькую лапку на светофорах, когда нам надоедает Михайловский и мы идем в Летний сад.

Ей почему-то очень нравится Пушкин, и мне приходится вытаскивать из памяти все, что я знаю из него про нянь, воспитание и непослушных детей. Дина заливается счастливым хохотом, и я не могу не вспоминать ее настороженный взгляд в тот день, когда увидела ее в компании бомжей.

Она как будто забыла этот опыт. Если не считать того, что она по-прежнему говорит только «Лала» и «Папа». Но мы с психологом надеемся, что однажды все пройдет само собой, когда она почувствует себя в безопасности со мной.

Мы в очередной раз гуляем по Летнему саду, рассматривая аллегорические скульптуры, и я пересказываю Дине мифы, когда вдруг под статуей Сатурна, пожирающего своих детей, меня хватает за плечо высокий мужчина.

— Вы кто такая?! — жестко говорит он и ловит Дину за капюшон другой рукой. — Что вы делаете с этой девочкой?!

15

Никогда в жизни я не ощущала такой чистейшей злости.

Все поле зрения застилает красная пелена, и я чувствую, как откуда-то изнутри рвется яростное рычание.

Я отталкиваю мужчину в сторону, вырывая у него капюшон Дины и задвигаю ее за спину. Отступаю назад, низко наклоняя голову и готовясь к сопротивлению вплоть до драки. Даже оглядываюсь по сторонам в поисках подходящего оружия, но ничего, кроме гибких ветвей кустов мне на глаза не попадается.

— Лала! — она дергает меня за куртку, показывая на мужика.

— Не бойся, маленькая… — бормочу я. — А вы кто такой вообще? — это я уже мужику.

— Я ее дядя! — говорит тот, указывая на Дину. — А вы, видимо, очередная подружка-алкоголичка ее матери?

— Я ее няня, — внимательно слежу за каждым его движением, готова в любую секунду вцепиться в глотку, если увижу, что он приближается к Дине. — Меня нанял Александр Владимирович. Вас же я вижу впервые, и меня никто не предупреждал ни о каких дядях! Так что быстро убрал свои грабли, пока я их тебе в зад не засунула!

Где-то внутри меня поколения питерской интеллигенции падают в обморок штабелями.

И только прабабка, пережившая войну, голод и Блокаду, одобрительно качает головой.

Нащупываю в кармане телефон и, стараясь не отрывать глаз от врага, нахожу номер своего работодателя.

— Александр… — с удовлетворением отмечаю, что мой голос не дрожит, напротив — в нем звенит сталь. — Тут какой-то человек называет себя дядей Дины и на этом основании…

— Фото его пришлите, пожалуйста, — прерывает меня Александр.

Демонстративно делаю фото напавшего на меня мужчины. Он больше не пытается хватать меня или Дину. Стоит, сложив руки на груди, и сверлит меня холодным взглядом. В том, как кривится его лицо, я улавливаю нечто знакомое. И через мгновение, это подтверждает и Александр:

— Да, это мой брат. Все в порядке.

— Хорош брат, — выдыхаю я. — Который не в курсе вашей жизни, но на людей бросается.

— Пожалуйста, Лара, не убивайте его, — раздается смешок в трубке. — Идите домой, я сейчас приеду.

Он отключается, а через несколько мгновений звонит телефон у моего противника. Пользуясь тем, что он отвлекся, я беру Дину за руку и потихоньку начинаю двигаться к выходу. Но он замечает, что мы уходим и, увы, следует за нами.

Идет позади, поэтому у меня даже повода на него наорать нет, хотя хочется. Слышно, что хмыкает в трубку, говорит «да!» и «понял!»

Потом прощается и нагоняет нас широкими шагами.

— Меня Роберт зовут, — сообщает он.

Я мысленно закатываю глаза, но продолжаю рассказывать Дине, кто такой Марс и почему Марсово поле называется именно так.

— Как вы подсуетились и стали няней? — Обращается он ко мне. — Вы подружка моего брата? Надо признать, вы хотя бы выглядите вменяемой, в отличие от других его девиц и от Светкиных подруг.

Продолжаю не реагировать, но не могу же я заткнуть уши Дине! А она уже вся извертелась, пытаясь посмотреть на этого Роберта. Через ворота он проходит за нами, а с охраной в холле даже здоровается.

Все, что я могу — это захлопнуть дверь квартиры у него перед носом в последнюю секунду.

И выключить звонок на всякий случай.

Только в этот момент меня наконец отпускает нервная дрожь, сопровождавшая от самого Летнего сада. Опускаюсь на корточки и помогаю Дине расстегнуть пальто.

— Испугалась? — спрашиваю ее полушепотом.

Она мотает головой.

Ну и молодец. А вот я — да!

— Хорошо, — говорю я. — Обедать будем?

Она снова мотает головой.

Вздыхаю:

— Кто бы сомневался! А рассольник будешь со мной варить? Он прикольный, с солеными огурцами.

Дина энергично кивает и без напоминаний несется мыть руки, а я — доставать из холодильника ингредиенты. И все-таки одновременно я прислушиваюсь к шагам в коридоре за дверью. Никуда этот Роберт не делся, так и ходит там туда-сюда.

Александр приезжает меньше, чем через полчаса. И заходит в квартиру вместе с братом.

Под моим ледяным взглядом тот снимает ботинки и пальто в прихожей и уже в носках и водолазке с брюками проходит на кухню.

Дина, которая как раз режет соленые огурцы под моим присмотром, отвлекается и глазеет на него. Отбираю у нее нож и, демонстративно им поигрывая, жду, что мне скажет наш дядюшка.

Тот откашливается, косясь на нож, но все-таки делает шаг ко мне.

Склоняет голову.

— Официально приношу вам свои извинения, Лара, — говорит Роберт очень серьезно, но блестящие глаза нет-нет, да и стреляют в сторону ножа. — Я правда думал, что вы Светкина подруга. Она любила отправлять Дину погулять с кем-нибудь из своих… кхм. Друзей. Они потом ее теряли и еле находили. Я с Сашкой на этой почве и поругался. Мы с ним не общались, пока он был женат на этой. Но за Дину я всегда беспокоился. Он мне все рассказал.

Он помолчал, ожидая, пока я переварю это на редкость искреннее извинение.

И вдруг шагнул ко мне, заключая в крепкие объятия.

— Огромное вам спасибо, — проговорил он куда-то в макушку.

Все-таки он был выше меня, и всерьез.

Нож из моей руки аккуратно вынули.

— Отлипни от моей няни, будь добр, — раздался сзади голос Александра.

— Твоей? — удивился Роберт, так и не отлипая. — Ты же сказал, что она не…

— Она няня Дины. А не моя подружка, все верно.

— Тогда я могу с ней обниматься!

— Не можешь.

Роберт вздохнул, но все-таки выпустил меня. И даже отошел подальше, раздраженно морщась совершенно так же, как брат.

— Лара, накормите нас своим творением? — спрашивает Александр, оттесняя Роберта из кухни и делая огонь под кастрюлей с рассольником поменьше.

Я сгребаю нарезанные огурцы с доски в кипящее варево и подмигиваю Дине:

— Накормим папу и дядю?

Она кивает и тащит Роберту моего… то есть, уже своего зайца.

— Добрая девочка, — вздыхаю я. И добавляю с намеком: — В отличие от меня.

Очень хочется взять скалку, благо она тут мраморная, убедительная. Но лезть далеко.

Впрочем, Роберт понимает намек.

— Твоей няне не нужна защита, — хлопает он Александра по плечу. — Она и так меня чуть не сожрала. Сама справится.

— Это неважно, — говорит тот, перегораживая проход так, чтобы Роберт не мог подойти ко мне. — Просто убери от нее руки.

Это что, интересно, тут происходит?

16

В тот вечер я остаюсь, чтобы уложить Дину, пока Александр разбирается с братом. Благо квартира достаточно большая, чтобы не видеть их и не слышать, пока мы купаемся, а потом я читаю Дине книжку. Какие книжки правильно читать детям на ночь, я не знаю, поэтому принесла из дома совершенно непедагогичных Зоков и Бада.

— Очередь на мед?

— Очередь на взбод!

— Не интересуюсь.

Дина слышит эту историю уже в десятый раз, но смеется все так же. Она вообще очень много смеется, но меня это не успокаивает. Я слишком хорошо знаю, что люди с депрессией могут выглядеть душой компании и беззаботными мотыльками. До упора. Думаю, что и у детей травмы могут прятаться где-то в глубине сердечка, пока они хохочут над книжкой.

Дина засыпает, но я сижу у ее кровати в свете ночника, пока не слышу хлопок двери.

Только после этого на цыпочках выхожу из детской и говорю в спину Александру:

— Все, я домой. Всего доброго. Карим ждет?

— Да-да, — он оборачивается вместе со стулом и смотрит на меня как-то очень внимательно. — Лара, я вот подумал…

— Что? — выпрямляюсь я с сапогом в руке и сдуваю пряди волос с лица.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд, но потом качает головой:

— Нет, ничего. Завтра с утра как обычно?

— Ну да, — я застегиваю куртку и отпираю дверь. — Спокойно ночи, Александр.

— Спокойной ночи, Лара.

Пока я иду по длинному коридору, он не закрывает дверь. И только когда поворачиваю к лифту, слышу щелчок замка.

Следующее утро начинается так же суетно, как и любое наше утро уже две недели. Александр рычит по телефону, носясь из комнаты в комнату, Дина капризничает, я терпеливо жду указаний от работодателя и обдумываю, чем буду кормить ребенка на завтрак. Иногда это каша, но иногда нам обеим хочется чего-нибудь хулиганистого, и я заказываю круассаны и какао.

Вот и сегодня, глядя на темень за окном и невыспавшуюся мордашку Дины, я захожу в приложение еды и вижу там мандариновый круассан! Ну, конечно! В такой мрачный ноябрьский денек только такой и стоит заказывать.

Звонок домофона раздается буквально через пять минут — ого! Так быстро нам завтрак еще никогда не привозили. Но на этаж почему-то поднимается не курьер с квадратным ранцем, а человек с огромным букетом из роз и орхидей в руках.

Он радостно улыбается, завидев меня, и сует букет мне в руки.

— Извините, это ошибка, — говорю я. — Перепроверьте номер квартиры.

— Вы — Лара? — сверяется тот с телефоном.

— Да, но…

— Значит, никакой ошибки! Хорошего дня! — и он удаляется к лифту.

Я растерянно возвращаюсь в прихожую.

Александр в уже завязанном галстуке и даже ботинках подходит ко мне с хмурым видом и выуживает из цветов карточку, которую я не заметила.

— Самой лучшей няне на свете, — цедит он сквозь зубы. — И подпись — Р.

Он комкает карточку в пальцах.

Я стою с растерянным видом, даже не представляя, куда девать этот роскошный веник.

— Это вам от моего брата, — поясняет Александр. — Что-то непохоже, Лара, что вы непривлекательны для мужчин, как утверждаете.

— Да что вы говорите! — возмущаюсь я. — Думаю, это не романтические чувства. Он просто любит Дину. Помните, как растрогался, когда вы рассказали о том, как я ее нашла? Это благодарность.

— Ну-ну… — говорит Александр и аккуратно огибает нас с букетом, чтобы выйти из квартиры.

Ноябрь подходил к концу, снег как выпал, так уже и не таял. По каналу в черной воде плыли полупрозрачные льдинки, которые все активнее кучковались под мостом, слепляясь в единое целое и намереваясь зимовать именно тут. Нева пока была свободна ото льда, но по краям с утра уже подмораживало.

В квартире было прохладно, несмотря на горячие батареи, но мы с Диной устраивались на широком диване под пледами и играли в настолки на двоих. Я специально заглянула в магазин и купила там все игры, в которые можно играть без большой компании с девочкой пяти лет.

Правда, девочке больше всего зашла старая добрая карточная «пьяница», которой меня научила бабушка.

Готовить обед вместе тоже вошло у нас в традицию. Я не особая любительница кулинарничать, но Дина относилась к варке какого-нибудь куриного бульона как к алхимии — с таким же восхищением. Вот и приходилось вместо игр заниматься готовкой.

Впрочем, Александру наши эксперименты почему-то неизменно нравились, и он признался, что старается на поздних бранчах есть поменьше, чтобы попробовать, что у нас получилось. Ему зашли даже сырники, которые в нашем исполнении были больше похожи на неудачливых братьев и сестер Колобка.

Дине эти сюрреалистические колобки тоже понравились — она хохотала над ними до икоты.

Впрочем, это не вызвало у нее желания сказать ни одного нового слова.

Психолог продолжал твердить про любовь и терпение.

— Вы хоть выяснили, что с ней случилось? Почему она сбежала из дома? — спросила я как-то после сеанса.

Та лишь покачала головой:

— Нет, мы ждем, когда она заговорит и сама все расскажет.

Меня не очень устраивал такой ответ, но ведь не я была ее родительницей и повлиять ни на что не могла.

Впрочем, однажды вечером судьба подкинула мне подсказку.

Выхожу я как-то вечером из квартиры, попрощавшись с Диной и Александром и усаживаюсь на ту самую скамейку у ворот, где разрешено курить. Там еще удобно ждать, пока Карим подгонит «роллс-ройс», чтобы отвезти меня домой.

Из парадной выходит женщина, относит пакет с мусором в контейнер и замечает меня. Косится раз, второй, останавливается и подходит, вытаскивая сигарету из пачки.

— Зажигалки не найдется? — спрашивает она, не отрывая от меня взгляда.

— Извините, не курю, — улыбаюсь я и отворачиваюсь, вглядываясь в темноту в ожидании машины.

Она мне не нравится.

И не зря.

— Это ведь вы няня у Летниковых? — спрашивает женщина, называя фамилию Александра и Дины. — Я подруга Светы, их мамы.

17

Отворачиваюсь и вглядываюсь в снежную мглу сквозь решетку ворот в надежде, что Карим подъедет и можно будет избежать этого разговора. Но на улице разыгралась метель и, похоже, он застрял где-то в пробке.

— Мы со Светой подруги, — повторяет женщина. — Меня Таня зовут.

— Допустим… — равнодушно отзываюсь я.

Честно говоря, меньше всего мне хочется общаться сейчас с собутыльницей Дининой мамы.

Это все вообще не мое дело, если честно.

Та достает сигарету из пачки и выуживает откуда-то зажигалку, уже забыв, что обратилась ко мне под этим предлогом. Закуривает и глубоко затягивается.

— Мы поддерживали друг друга. Когда ее муж бросил, а мой шлялся по командировкам да по бабам.

— Насколько я знаю, — говорю холодно. — Александр никого не бросал.

— Да что ты знаешь… — машет она рукой и садится на скамейку. — Ничего, что я на «ты»? Вы ее в рехаб засунули и думаете, что решили все проблемы. Но главная проблема не в алкоголе, понимаешь?

— Нет, — я поднимаюсь со скамейки и прохожусь туда-сюда вдоль ворот. Хочется уже закончить этот разговор, но выходить в метель и возвращаться в квартиру одинаково глупо. — Извините, Таня, я не совсем понимаю цель этого разговора.

Она стряхивает пепел на асфальт и кладет ногу на ногу.

Только вместо расслабленной позы получается сжатая, будто она пытается от чего-то спрятаться.

— Просто не хочу, чтобы вы Динке голову морочили, что ее мать алкоголичка и дрянь, — говорит она, и в голосе проскакивают нотки близких слез. — Видела я ее муженька, как он вернулся. С таким лицом, будто говна понюхал. Как будто он сам ни в чем не виноват!

— Насколько я знаю, — оборачиваюсь я. — Он как раз не виноват. За Диной не уследила мать.

Секунду или две она смотрит на меня, впиваясь блестящими глазами в мое лицо, а потом взрывается:

— Да ты знаешь вообще хоть что-то о нашей жизни, чтобы так говорить! Мы со Светкой сразу сошлись, потому что одинаковые! У меня малой, три года ему, у нее девчонка. В одиночку просто не вывезешь! Ни пожрать, ни поспать нормально, ни расслабиться! Мы с детьми сидели по очереди, чтобы хоть выбраться куда-то!

— Так это вас надо благодарить за то, что Дина оказалась на улице и никто о ней не забеспокоился?

— Может и меня… — Таня сгорбилась, съежилась, словно стараясь занимать меньше места. — Светка наверное думала, что я за ней слежу. А у меня муж вернулся! Выволок меня из ее квартиры, даже предупредить не дал!

Она смотрит на тлеющую сигарету, словно решая, что с ней сделать, но так ничего и не придумывает. Затягивается, выпускает дым вместе с потоком слов:

— Нахрена я за него выходила, дура… Думала, раз богатый и щедрый — отхватила свой кусок пирога, осталось прожевать. Ну да, бабок полно, а толку? Сижу как крыса в клетке в этой квартире. С насле-е-е-е-едником… — издевательски протянула она. — Никуда не сунешься. Ни друзей, ни подруг. Михайловский за углом, Русский музей из окна видно, а я — веришь? — не была ни там, ни там. Кто меня с трехлеткой пустит? А нянь он запрещает — зачем рожала? Сам-то он себе ни в чем не отказывает, а со мной, видите ли, скучно стало. Светкин еще хуже — вообще свалил. Но не разводится! Контролирует! Никакой жизни — ни туда, ни сюда. Сидишь, как приложение к ребенку…

Я не знаю, что сказать.

Передо мной никогда не стояло такого выбора. Никто не предлагал мне золотую клетку в обмен на свободу. Я бы и рада похвастаться, что у меня таких проблем никогда не было, но ведь их не было не потому, что я приложила какие-то усилия.

Поэтому я молчу и смотрю на Таню, пока она ежится под порывами метели, швыряющей под арку дома горсти мелкого снега.

Из темноты выныривает автомобиль и светит ослепляющими фарами прямо на нас.

Я машу рукой Кариму. Пусть подождет.

— Что случилось с Диной в тот вечер? — задаю я самый важный вопрос. — Почему она сбежала? Другие гости ее не трогали?

— Что? Господи, нет! — машет руками Таня, роняет сигарету и придавливает ее каблуком остроносой туфли. — Ты что! Никаких ужасов! Просто Светка, как напьется, вспоминает, что детей надо любить. Ну… Или правда любовь пробивается. И она начинает лезть к Динке с объятьями. Ее шатает, она неуклюжая, Динка пищит и вырывается, эта обижается и ревет. В общем, для всех кошмар. Так что я думаю, она увидела, что мама опять пьяная и решила пойти погулять.

— А говорить тогда почему перестала?

— Не знаю, — пожимает та плечами. — Я ж не психолог. Вообще Светку бесило, когда та болтала. Говорила, что она отца толком не видит, а говорит прямо как он.

Хмурюсь. Вроде бы сходится, но…

Не знаю. Поговорю с психологом.

— Где хоть Светка, в каком рехабе? — Спрашивает Таня, доставая пачку сигарет.

Она просто вертит ее в руках, не закуривая.

— Думаете, стоит снова с ней общаться? Вам бы тоже… — обрываю себя.

Не мое дело.

Но она не злится на такое вмешательство в свои дела.

— Ну лягу я туда, — говорит она тоскливо, глядя в стену. — А толку? Выйду — а жизнь все та же…

— Можно развестись.

— Да все они одинаковые.

— Не думаю, — качаю я головой.

Хотя какой из меня эксперт, в самом деле?

— Да ладно! Если б Динка не сбежала, хрен бы этот Летников вспомнил про дочь и жену! — Горько усмехается Таня. — Нашел бы новую бабу, завел бы нового ребенка. Бабла бы отваливал, чтоб совесть не мучила, да и все. Это сейчас он… изображает. Но это ненадолго.

Карим, устав ждать, сигналит, и я пользуюсь случаем, чтобы прервать этот тягостный разговор.

Прощаюсь, иду к калитке в воротах, а Таня мне вслед говорит:

— Я в двадцать первой живу. Заходи, если надо чего будет. Подстраховать или поговорить…

Вежливо благодарю и иду к машине, а по спине пробегает холодок.

И дело отнюдь не в метели.

18

— Местные, конечно, не купаются, им холодно. На нас смотрят, как на психов. Как им объяснить, что у нас пруд летом холоднее, чем их море?

— Никак, Вика. Ты просто вообрази, что две трети населения Земли никогда не видели снега. У них такой температуры даже в холодильнике не бывает, при какой ты в детстве по три часа гуляла.

— Ой, слушай, а мясо какое тут вкусное! Ему уколы водой не делают ради веса. Разделали и через пару часов привезли в магазин. Я не могу перестать жрать, Лар!

— Вы там работаете хоть? — вздыхаю я.

Вика, которая уже с полчаса разливается соловьем, как там у них на чужбине хорошо, несмотря на отсутствие центрального отопления, вдруг грустнеет:

— Конечно, работаем. Что тут еще делать? Бары только по пятницам и субботам открываются, по будням — летом, в туристический сезон. Что нам еще остается? Только работать!

Не могу удержаться от смешка.

С каждым днем Вика обнаруживает все больше потерь по сравнению с Россией. Но пока держится, утверждая, что теплое море все компенсирует.

— А ты-то как? — вспоминает она о вежливости. — Давно не слышались. Про то, что уволилась — знаю. Новую работу нашла?

— Ну-у-у-у-у, — тяну я. — Скорее нет, чем да. Но кое-что есть.

— Секретное? — понимающе спрашивает она.

Бывает, что даже название компании неизвестно, не говоря уж о проекте. Такие дела, айти — стратегическая индустрия. Мы шутим, что скоро программистам воинские звания будут давать. И не выпускать из страны. На всякий случай.

— Вроде того.

— Окей. А что с той девочкой стало? За которой ты помчалась в ночь?

— А! — вспоминаю, что так и не поделилась с ней результатами спасательной операции. — Ну, я за ней присматриваю сейчас.

Вроде и не соврала, но и не призналась полностью.

— Узнала, почему она на улице оказалась? Как она?

— Мать лечится от алкоголизма, отец приехал из Москвы за ней присматривать.

— Вместе с тобой присматривает? — хмыкает Вика. — Красивый?

— Ну такой… — пытаюсь оценить Александра с точки зрения вкуса Вики. Ей нравятся красивые и тупые качки. Не ее типаж. — Представительный.

— Богатый?

— Да, вполне.

— О! — активизируется Вика. — Ты уже думала о том, чтобы стать ребенку второй матерью?

— Если ты будешь изображать мою бабушку и тетю, я буду с тобой общаться так же часто, как с ними, — предупреждаю я.

Мне хватает родственников, которые утверждают, что не побывать замужем до тридцати — что-то ненормальное.

— Лар, когда ты последний раз на свидании была? — вздыхает Вика.

— Бранчи с разработчиками считаются? — пытаюсь выкрутиться я.

— Нет.

— Тогда три года назад.

— Лара! — падает она в обморок, не выпуская телефона из рук. — Срочно хватай этого богатого и представительного, а то забудешь, что с мужиками делают!

— Вика! — в тон ей отзываюсь я. — Вот сейчас мне совсем не до этого, клянусь! Да и богатые мужики предпочитают другой типаж.

— Какой?

— На три размера меньше, с длинными ногами и таких, чтобы на поддержание внешнего вида уходила вся моя зарплата.

— Что, все богатые мужики таких любят?

— Большинство. Да и небогатые тоже.

— Ну так нам не нужно большинство! — радуется она. — Нужен всего один, Лар! Такой, которому понравишься именно ты! Отец этой девочки — вполне подойдет!

— С чего ты взяла, что я ему понравлюсь?

— С того, что мужчины просто так с женщинами не общаются. Если он подпускает тебя к своей дочери — у него на тебя виды!

— Все совсем не так, как ты думаешь! — упрямлюсь я.

Вот уж не думала, что проблема подкрадется с этой стороны.

Попалась в собственную ловушку.

Как теперь ей объяснить, что Александр — не пылающий страстью тайный поклонник, а просто мой работодатель? Одно утешение — через два с половиной месяца проблема отпадет сама собой.

Вика весело хмыкает, что в ее исполнении означает «вот увидишь!» и снова переходит на восхваление своего нового места жительства. Куда более безопасная тема, как по мне.

В пятницу вечером Александр звонит мне в середине дня и сообщает, что задержится и просит остаться с Диной. Я вежливо напоминаю ему о нашем договоре и просьбе предупреждать заранее.

— У вас были планы? — так озабоченно спрашивает он, что я ощущаю укол совести. — Я компенсирую вам билеты!

— Нет, не было, — сдаюсь я. — Но могли быть!

— Хорошо, я запомнил, — говорит он, но вообще-то он и в прошлый раз так говорил.

Дина, к моему удивлению, вполне спокойно воспринимает отсутствие папы. Без возражений ужинает одна, купается и ложится в постель, чтобы послушать в очередной раз про Баду и зоков.

Может быть, дело в том, что мы сегодня много гуляли, рассматривая уточек, которые кучкуются под мостами, где реки и каналы еще не до конца замерзли, и незаметно прошли приличное расстояние. Мы обе устали, не до капризов.

Она засыпает почти мгновенно. Да и я клюю носом, устроившись на диване перед телевизором. Звук у него выключен, я просто бездумно слежу за мельканием картинок и борюсь со сном.

Зря я не спросила, на сколько задержится Александр! Может, он на всю ночь в загул ушел, а я тут сижу, как Ярославна у окошка, жду.

В тот момент, когда я уже решаюсь ему позвонить, я слышу поворот ключей в замке и просыпаюсь. Выключаю телевизор окончательно и, мягко ступая в толстых носках, тихонько выхожу в прихожую.

А вот Александр тишину не рвется соблюдать!

Он громко роняет вешалку, потом ключи, потом тяжелый металлический рожок для обуви, вслух обзывает рожок нехорошим словом, а когда я включаю свет, потому что он это все делал в темноте, вообще шарахается в сторону, чуть не снося тумбочку, и заслоняет глаза.

Я понимаю, что происходит, когда подхожу еще на пару шагов и чувствую запах перегара, исходящий от него.

— У-у-у-у-у-у… — говорю я насмешливо. — У кого-то вечер удался! Давайте чуть потише, пожалуйста. Дине не стоит вас видеть в таком состоянии.

— В смысле, не стоит? — он довольно связно говорит, но вот фокус со снятием ботинок, балансируя на одной ноге, ему не удается. Приходится упереться ладонью в стену и только тогда все получается. — Я хочу пожелать Дине спокойной ночи!

Я преграждаю ему путь в детскую и спокойно и очень серьезно говорю:

— Нет, Александр. Я не знаю, как она отреагирует на запах алкоголя от вас. Посоветуйтесь с психологом. Возможно, вам пока вообще не стоит показываться ей на глаза пьяным.

Он стоит напротив меня, уперевшись ладонью в стену для устойчивости, но темные глаза смотрят довольно ясно. Не похоже, что он совсем ничего не соображает.

Только смотрит исподлобья — хмуро и упрямо.

— Не пустите меня поцеловать дочь на ночь?

— Не пущу.

— Тогда я поцелую вас.

Он качается вперед, и я упираюсь лопатками в дверь.

Александр

У нее блестят глаза.

У нее теплая кожа.

От нее пахнет так уютно и чуть-чуть сладко, словно эта женщина сделана из молока и меда.

Это не духи, это ее собственный запах, который я улавливаю иногда, обнимая дочь на ночь.

И еще его можно почувствовать, если зайти в ее комнату, где она переодевается.

Сейчас этот запах такой густой, что кажется разлитым в воздухе, и я в нем захлебываюсь.

Каждый день я прихожу домой, и они вдвоем с Диной встречают меня, радуются, зовут за стол и рассказывают о том, как прошел день. Лара гордится моей дочерью, когда та говорит «папа» и участвует в разговоре хотя бы мотая головой или соглашаясь, а то и крича на нее, когда та начинает шутить.

Это так тепло, так непривычно и одновременно хорошо, что иногда получается забыть, что у нас не нормальная семья, а ее замена за деньги.

Помню, как-то психотерапевт прервал наше общение, сказав мне напоследок, что мне нужно просто найти хорошего друга. А не его платную имитацию. Я сказал, что найду другого терапевта.

И вот снова оказался в той же ситуации. Через два с половиной месяца Лара мне скажет, что надо найти настоящую маму Дине.

Но я не представляю, где еще найти жену, с которой интересно поговорить. Дом, где меня будут ждать на ужин. Не идеальный дом, не идеальный ужин, но теплый, уютный и вкусный. Если не считать сырников.

Но непропеченые сырники — такая малая плата за это ощущение…

Хоть на пару часов получается забыть.

О том, что надо что-то решать со Светкой, когда она выйдет из клиники. Уже скоро.

О том, что Дина все еще говорит только три слова.

О том, что контракт с Ларой закончится, и я должен буду выполнить обещанное.

Но пока она тут, у меня дома.

Сердится, глаза блестят.

Теплая. Руки тянутся сами.

— Тогда я поцелую вас.

Откуда это дурацкое «вас»? Тебя…

Она отшатывается, но поднимает ко мне лицо и приоткрывает губы. Которых я касаюсь, мгновенно выпивая из них столько молока и меда, что захлебываюсь и хочу еще, еще, еще!

Рука сама зарывается в светлые кудряшки на затылке, вторая ложится на талию, и я накрываю ее рот, чувствуя, как она поддается. Расслабляется в моих объятиях, прикрывает глаза, откликается.

Но это длится всего мгновение.

В следующее я получаю отрезвляющую оплеуху, от которой звон разносится по всему телу.

И ледяное:

— Не припомню оказания интимных услуг в нашем договоре, Александр.

Отступаю назад. Глаза уже не блестят, а сверкают, руки скрещены на груди, она вся напряжена. Неужели показалось? Показалось, что она поддалась и раскрылась?

Черт…

Тру щеку ладонью, разгоняя кровь. Она горит огнем. Хорошо приложила, так сразу и не скажешь, что маленькая Лара может быть таким бойцом. Хотя женщина, которая вытащила мою дочь с улицы иной быть и не могла.

— Всего доброго, Александр, — говорит она, проходя в коридор. — Я поеду. Все-таки не заходите к Дине, если не хотите продлить ее терапию еще на пару лет.

Язвит, а у самой лопатки сведены под моим взглядом.

— Я отпустил Карима, — говорю я. — Думал, вы уже спите. Оставайтесь на ночь.

Оборачивается, обжигая холодом взгляда, поднимает брови:

— Вы шутите? После того, что вы… — она машет рукой в воздухе. — Мы еще поговорим об этом, когда вы протрезвеете!

— Лара, я вам обещаю, что с моей стороны не будет никаких поползновений, — говорю серьезно, а самому хочется рассмеяться. Она действительно меня боится?

— Давайте я не буду рисковать! — рвет с вешалки свою курточку, будто вымещая на ней злость. — Такси вызову.

Сумасшедшая женщина! Ну кто тебя отпустит!

Шагаю к ней, отмечая, что она бросает на меня быстрый взгляд, а потом сначала качается ко мне, а потом от меня. Мне кажется, девочка, ты сама себя не понимаешь сейчас.

Надеваю ботинки и выпрямляюсь, ловя ее удивленный взгляд.

— Я вас провожу, — говорю я. — Доеду с вами на такси до дома. Таксистам я не доверяю.

— И оставите Дину одну в квартире? — поднимает она брови еще выше.

Черт.

Эта женщина подумала о моей дочери, а я не подумал.

Все-таки у них это встроенное, что бы ни говорили феминистки.

— Хотя бы вызовите бизнес, — сдаюсь я. — Я посажу вас в машину. Это пять минут.

— За пять минут может случиться что угодно, — качает она головой. — Нет, Александр.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Дину мы одну не оставим, а я вас одну не отпущу. Что будем делать? Карим давно спит.

Она стоит в замешательстве, на половине жеста прервав наматывание шарфа на шею. Хмурится, думает.

Снова тру зудящую щеку.

— Лара, я человек, который отвечает за свои слова, — распускаю галстук посвободнее, вдыхаю полной грудью — и жалею об этом, потому что мои легкие вновь наполняются молоком и медом и хочется сказать ей, что она глупышка, пусть идет ко мне скорее.

Беру себя в руки:

— Прошу прощения за мой неуместный порыв, больше такого не повторится без вашего разрешения. Если вы опасаетесь за реакцию Дины, тем более прошу вас остаться, чтобы помочь ей, если ей что-то понадобится ночью. Дочь для меня важнее всего, поверьте.

Уже колеблется, и меня раздирают противоположные чувства.

С одной стороны, мне надо убедить ее остаться.

С другой — я-то знаю, что не стоит верить пьяному мужчине, который хочет женщину.

То, что я — исключение, никак не оправдывает ее доверчивость.

— В вашей комнате, кстати, есть замок.

— Ладно… — она роняет сумку на банкетку и начинает стягивать куртку. — Но…

Поднимаю руки ладонями вперед и отступаю.

19

Сначала иду проверить, не проснулась ли Дина.

В ее комнате тихо, слышно лишь сопение. Крутится светящийся ночник, бегут по потолку разноцветные картинки-тени. Меньше всего хочется вновь волновать эту девочку, которой и без того досталось. Поправляю на ней одеяло и с улыбкой трогаю разметавшиеся по подушке кудряшки.

Я согласилась стать ее няней только потому, что кроме меня было некому. И чувствовала поначалу только тяжелую ответственность. Но иначе — никак. Раз уж так вышло, что помочь могла только я.

Но теперь… Когда она тянет меня за руку и поднимает глаза, умоляя прочитать в них то, что она не может сказать… Когда прижимает к себе моего зайца… Когда вот так спит, и по бледным щечкам бегут отсветы ночника…

Я чувствую незнакомую мне щемящую нежность.

Ответственность — да, но совсем другую.

Теплую.

Ухожу в гостевую комнату и, мгновение поколебавшись, запираю замок.

Спать я в этой квартире не собиралась, так что из домашней одежды у меня тут только футболка и спортивные штаны, в которые я и переодеваюсь. Ложусь в расстеленную постель, укрываюсь одеялом и чутко вслушиваюсь в фоновый шум квартиры.

Не то, чтобы я думала, что Александр будет ломиться и продолжать домогательства, но все равно мне немного тревожно.

Слышно, как на кухне открывается и закрывается холодильник, звон графина о стакан, шум воды. Потом шаги — по коридору мимо, с маленькой заминкой у комнаты Дины.

Затихают они в спальне.

Негромко начинает бормотать телевизор, включается вода в душе, выключается, а потом затихает и телевизор. И все. Тишина.

Заснул?

А мне не спится.

Занавески открыты, и в комнате слишком светло. Зимней ночью в Петербурге почти так же светло, как летней — от иллюминации и выпавшего снега. Даже через закрытые окна слышен шум неспящего Невского, иногда и вдоль канала проезжают машины, грохая крышкой водопроводного люка.

Наверное, летом тут вообще не уснуть из-за экскурсионных катеров, на которых гиды вещают про Храм Спаса на Крови.

Тихонько выбираюсь из-под одеяла и подхожу к окну.

Качаюсь вперед, прислоняясь лбом к холодному стеклу.

Вода в канале уже замерзла, но видно трещины, которые тоже скоро срастутся, их покроет снег — слой на слоем, и Северная Венеция заснет до поздней весны.

Отпираю замок и на цыпочках выхожу на кухню.

Здесь так тихо, что слышно как гудит пламя в колонке и сопит в своей комнате Дина.

Света достаточно, но я все равно включаю подсветку над раковиной и прислушиваюсь.

В глубине квартиры — мертвая тишина.

Стараясь не грохнуть дверцей шкафчика, достаю стакан, наливаю себе воды из графина.

Делаю несколько глотков, поворачиваюсь — и чуть не роняю его!

Александр стоит напротив меня с другой стороны кухонной стойки.

Как он так неслышно подкрался?

— Мне тоже налейте, пожалуйста, — говорит он низким полушепотом.

У меня подрагивают руки, пока я наливаю воду и подаю ему стакан. Он выпивает его быстро и жадно, в несколько глотков. Ставит на стойку и спрашивает:

— Не спится?

Мотаю головой.

Мелкими глотками допиваю свою воду, наблюдая за Александром краем глаза.

— Поставьте чайник тогда, что ли…

Он взгромождается на барный табурет с другой стороны стойки, и я подвигаю к себе такой же и щелкаю кнопкой чайника.

Мы так и сидим молча в полутьме — ждем, пока он вскипит.

Я из-под ресниц изучаю Александра.

Его темные волосы еще влажные и торчат как попало, так и тянет пригладить один самый идиотский вихор, вылезший из-за уха. Черно-серые клетчатые пижамные штаны, белая обтягивающая футболка.

Под ней видно литые мышцы груди и плоский живот. Фигура у него явно лучше, чем мне казалось из-за костюма. Под дорогими костюмами вообще очень легко скрыть пузо или слишком широкие для мужчины бедра — за это их модельеры и получают свой кусок хлеба с икрой.

Но тут все обстоит наоборот. В костюме Александр — просто массивный шкаф, а сейчас видно, что он весьма атлетичный и даже подсушенный. Не считая рук — бицепсы у него ого-го! Рукава футболки аж лопаются.

Хмурое обычно лицо сейчас расслаблено, жесткие морщины разгладились. Нос — с легкой горбинкой, словно его ломали, но хорошо поправили. В полутьме глаза кажутся темными, но я помню, что у них с Диной они одинаково серые.

Он задумчиво смотрит в стену и машинально барабанит длинными пальцами по столу.

Чайник пищит и выключается, и мы оба вздрагиваем, приходя в себя.

Быстро отворачиваюсь, пока он не заметил, как пристально я его рассматривала.

— Вам черный?

— С бергамотом, — отвечает он, и я бросаю в чашки два одинаковых пакетика.

Переставляю их на стойку и достаю вазочку с марципановыми конфетами.

И мы сидим и молча пьем свой чай в тишине.

Постепенно я расслабляюсь, опускаю плечи, перестаю думать о том, как это все неловко.

Даже достаю конфету из вазочки, разворачиваю — и понимаю, что не хочу ее.

Кладу на стол и придвигаю к Александру.

Тот смотрит на нее, потом поднимает быстрый взгляд на меня — и снова на нее.

Берет двумя пальцами и откусывает кусок.

Почему-то от этого мне становится так смешно и уютно, что я прячу улыбку в еще одном глотке горячего чая из чашки.

Александр смотрит мне в лицо, и его сурово сжатые губы тоже на мгновение теряют свою гранитную твердость. Они раздвигаются в стороны буквально на пару миллиметров — еще чуть-чуть, и он улыбнется!

Но вместо этого он ставит чашку на стойку и говорит негромко:

— Расскажи. Как так получилось, что ты совсем одна?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍20

Меня, конечно, изрядно удивляет, что Александр так непринужденно перешел на ты.

Но в себе я не чувствую ответного порыва. Здесь и сейчас, ночью на темной кухне старого петербургского дома, где когда-то вот так же заполночь сидели Ахматова и Зощенко, Шварц и Рождественский и еще много-много тех, кто приходил к ним в гости, фамильярничать не тянет.

Только вот так — слегка отстраненно, вполголоса.

Так правильнее.

И еще, вопреки логике — искреннее.

— Кто сказал, что я одна? У меня есть мама и бабушка. Есть друзья и подруги, — я улыбаюсь, вспоминая Вику и ее страдания у теплого моря. — Есть люди, с которыми можно сходить на балет, а есть те, с кем на шашлыки. Есть компания покататься на велосипедах и есть знакомые, с которыми интересно в отпуске. Мы можем и выпить, и в настолки поиграть, и все вместе помочь дочери-выпускнице наделать самых лучших «шпор». Я бы не назвала это — одна.

Александр делает глоток чая. Рассеянно, просто потому что в руках у него была чашка, а именно это делают с чашками.

— Но личной жизни у тебя нет, — говорит он. — Я про это.

Пожимаю плечами.

За мной не заржавеет снова дать ему жесткий отлуп. Но…

Родившаяся тут искренность — еще слабая, едва трепыхающаяся на сквозняке, кажется мне достаточно ценной, чтобы ответить правду.

— Так получилось. Серьезно.

Александр кивает мне — мол, продолжай, я слушаю.

Опускаю глаза, принимая его приглашение к откровенности.

— В институте у меня была разгульная жизнь, как у большинства, наверное. Знаете, этот веселый студенческий промискуитет, когда с зацелованными одним парнем губами бежишь на свидание к другому? Ну или меняешься с подружкой кавалерами на вечеринке, и те этого даже не замечают.

Александр хмыкает, но взгляд у него становится отстраненно-мечтательный. Он несколько секунд смотрит в стену мимо моего плеча — явно вспоминает свои веселые юношеские деньки.

— Замуж никто особо не спешил, так что выходили только по залету. Впереди было слишком много интересного, чтобы впрягаться в такой серьезный проект, как семья.

Вспомнить приятно. И каждый поклонник был ценен не сам по себе, а тем, что знакомил с новыми людьми, у которых были новые идеи, восхитительные задумки и планы.

— А потом? — спрашивает Александр, прерывая на этот раз мой полет в страну фантазий и воспоминаний.

— Ну, а потом… — я вожу пальцем по столу фантик от конфеты. Складываю его пополам, потом еще раз пополам. Формулировать сложно. — Потом как-то все поклонники рассосались и вдруг оказалось, что мужчинам я особо не нравлюсь… нет, не так! — прервала я сама себя. — Если спросить, то все отвечали, что я симпатичная, и они обязательно бы со мной замутили, если бы уже не было подружки, было время на романы, жили бы в моем городе… Но на самом деле я их не привлекала. На улицах ко мне никто не приставал, в компаниях всегда выбирали кого-то другого и даже в барах я была той, кому никогда не доставалось пары. Случайно.

— Не понимаю, — хмурит Александр тяжелые брови. — Ты же красивая женщина!

— Я тоже не понимаю, — беспомощно развожу я руками. Поднимать на него глаза почему-то стыдно, и я поглядываю искоса, из-под ресниц. — Сколько я стояла перед зеркалом — никакого страшного изъяна не находила. Наверное, виновато что-то более тонкое — во взгляде или поведении.

— И что — больше никого после института не было?

— Имеется в виду секс? — бросаю на него быстрый взгляд и вновь опускаю глаза в чашку. — Ну почему. Был один любовник. Мы редко встречались — работа, дела… Потом стали еще реже. И еще. А потом настал день, когда выяснилось, что уже год никто никому не звонил и не скучал. Так что… Вот. — Обнимаю ладонями теплую чашку. — Просто не везет. Случается.

— Значит, никакой несчастной любви? — уточняет Александр.

— Нет, — качаю головой.

— Разбитого сердца?

— Нет.

— Подлеца мужа, который однажды пожалеет и приползет на коленях каяться?

— Нет и нет.

— Неужели ты даже не влюблялась ни в кого всерьез?

Задумываюсь, перебирая одного за другим всех своих немногочисленных поклонников юности.

— Том Хиддлстон считается?

— Нет.

— Тогда — тоже нет.

Александр изучает меня так внимательно, что мне снова становится неловко под его взглядом. Растрепанные волосы хочется пригладить, лицо протереть — вдруг я зубной пастой испачкалась? — а шею прикрыть ладонью. Ну что там такого может быть, чтобы так на нее пялиться!

А ниже он что нашел такого интересного, что никак не оторвется?

Опускаю глаза на свою грудь и прикусываю губу, ощущая горячую волну смущения.

Так вот куда он смотрит!

— Прохладно тут, — ежусь я, как бы невзначай скрещивая руки на груди, на которой нет бюстгальтера и тонкая футболка предательски выдает слишком много подробностей анатомии.

— Принести плед? — с легкой насмешкой спрашивает Александр.

— Да нет, обойдусь, — мотаю я головой и тут же жалею. Ночью в квартире зябко, старые батареи не прогревают большие комнаты и длинные коридоры.

Вновь щелкаю кнопкой — будем согреваться чаем.

Чайник начинает шуметь, а я кладу ладони на стол, наклоняюсь и, глядя Александру прямо в глаза, говорю:

— Теперь моя очередь задавать неудобные вопросы.

Александр выжидает паузу в несколько секунд, выдерживая мой взгляд.

И кивает:

— Я готов.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍21

Ставлю локти на стол и скрещиваю пальцы.

Так-так-так.

Судя по хитрому выражению лица Александра, он ждет, что я тоже начну расспрашивать его о личной жизни.

А вот и нет. Эта жизнь мне совершенно неинтересна.

— Что вы собираетесь делать дальше, Александр? Насколько я понимаю, мать Дины скоро выйдет из клиники. У вас есть план? Где она будет жить? На что? Как будет общаться с дочерью? А с вами? Вы собираетесь помогать ей влиться обратно в общество или просто будете держать Дину подальше, остальное не ваши проблемы? А разводиться планируете? Или — наоборот, будете жить вместе?

— Лара… — знакомо морщится он.

— Я понимаю, что лезу не в свое дело, — быстро говорю я. — Но подумала, раз уж у нас тут вечер откровений, то можно. Я вам свои стыдные секреты, вы мне свои.

— Да нет, это твое дело, Лар, — говорит Александр с едва уловимой досадой.

На мгновение его ладонь накрывает мою руку, но он тут же ее убирает, оставляя лишь мимолетное ощущение тепла. И он тут же со скрипом отодвигает табурет и встает — чуть поспешно, будто смутившись.

Только я не верю, что этот человек умеет смущаться.

Уверенности в себе у него хватит до конца времен и тепловой смерти вселенной.

Александр начинает расхаживать по кухне, то запрокидывая голову к высоченному потолку, то тяжело вздыхая и потирая пальцами губы. Он останавливается у стены, упирается в нее кулаком и долго смотрит перед собой в никуда.

Наконец он прерывает долгое молчание коротким:

— Не знаю.

Разворачивается ко мне и смотрит исподлобья.

Повторяет:

— Не знаю. Я все это время ждал, когда меня осенит. Не дождался.

Делает пару широких шагов, оказываясь рядом со мной, опирается на стойку, нависая сверху надо мной, сидящей на высоком табурете.

Алкоголь уже выветрился, и я не чувствую перегара. Только запах ментолового шампуня от влажных волос и от кожи — мыла и чего-то еще неуловимого, но очень мужского.

— Мне нужна твоя помощь, Лара, — говорит он, гипнотизируя меня взглядом. — Совет. Ты знаешь Дину, ты знаешь меня. Ты можешь предложить что-нибудь.

— Но не знаю вашу жену.

Он кривится с таким отвращением, что моя метафора про больной зуб уже становится не к месту. Тут, как минимум, десяток зубов и у всех пульпит.

— Да, — говорит он, глядя в сторону. — То, что она еще моя жена, надо решать первым делом.

— Зачем? — удивляюсь я. — Разве это мешает?

— Да, Лара. Я уверен, что это может мне помешать.

— Хорошо, — киваю я. — Но решить вопрос об опеке ребенка, насколько я знаю, можно и без развода.

— И тем не менее.

Александр все еще стоит рядом — пожалуй, слишком близко, чтобы это было комфортно, но отодвинуться вместе с высоким табуретом так, чтобы это не выглядело чересчур демонстративно, у меня не получается.

— Хорошо, тогда у нас есть такие варианты… — я постукиваю пальцами по столу, быстро соображая, что тут можно сделать. — Первый — вы отдаете матери Дину и уезжаете. Все как раньше.

— Точно нет, — жестко говорит Александр, и я облегченно выдыхаю.

Глубоко в душе я боялась, что он решит вернуть статус кво. А я не смогу спокойно спать, зная, что одна маленькая девочка снова может сбежать на улицу в криво застегнутом пальтишке.

— Вы хотите продолжать общаться с Диной?

— Безусловно.

— Придется жить в Петербурге, — предупреждаю я.

— Посмотрим, — сжимает упрямые губы Александр.

Они у него красивые, с четким контуром, обозначенным резкими линиями, словно он высечен из гранита. Кажутся такими же гранитно-твердыми, но я этим вечером уже успела узнать, что это не так. Они настойчивые, но неожиданно мягкие, словно весь этот суровый фасад — только для посторонних, а если он впускает кого-то внутрь, дальше все совсем иначе.

Так. Что-то я не о том думаю.

По-хорошему надо бы вычеркнуть сегодняшний вечер из памяти, чтобы неловкие воспоминания не мешали рабочим отношениям. Но он стоит слишком уж близко, и я вижу, как пульсирует жила у него на шее. Ее хочется прижать пальцами и почувствовать упругое сопротивление.

Словно услышав мои мысли, Александр придвигается ко мне. Еще ближе он может стать, только если я раздвину колени.

— Нет! — говорю я быстро. Александр удивленно поднимает брови, и я поясняю: — Не посмотрим. Если вы отсюда уезжаете, то все возвращается к исходной ситуации. Рано или поздно. Вы станете приезжать все реже, Светлана снова начнет пить, а Дина будет сбегать из дома. И с каждым годом у этих побегов будут все более тяжелые последствия. Тот же самый первый вариант, только в нем вы врете себе.

Александр смотрит на меня очень странно и вдруг говорит:

— Ты очень хорошая… няня, Лара. Даже слишком хорошая.

— Еще никто не ругал меня за хамство такими словами, — бормочу я.

— Это не хамство, это жесткость и тут она совершенно оправдана, — говорит он. — Что насчет варианта, где Света с Диной переезжают в Москву со мной?

— Вы увозите жену в другой город, где точно так же запираете ее в квартире и надеетесь, что она не вернется к алкоголю? — хмыкаю я.

— Да.

— Представьте себя на ее месте. Ни одной родной души. Незнакомые места. Чужая квартира. И совершенно нечем заняться. Единственное светлое пятно в прошлом — это ее вечеринки, где она напивалась.

Александр вновь смотрит в сторону, сдвинув брови и явно обдумывая мои слова.

— То есть, ты хочешь сказать, что единственный рабочий вариант — забрать Дину себе? — говорит он, переводя взгляд на меня.

— Я ничего не говорю. Вы сами все видите.

Александр не отвечает. Он стоит и очень внимательно смотрит на меня. Очень.

И молчит.

— Вы же помните, что наш контракт всего на три месяца? — осторожно спрашиваю я.

— Помню.

— Значит, за оставшееся время вам нужно найти няню. Я могу помочь с этим, у меня есть опыт подбора сотрудников.

— Няню, — говорит Александр. — Или жену.

Неожиданный вывод. Я давлюсь воздухом и быстро отпиваю остывший чай.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Уже есть кандидатки? — спрашиваю и получается как-то двусмысленно, потому что голос срывается и приходится снова запивать кашель чаем.

— Есть.

И он снова молча смотрит на меня.

Ну… Я только надеюсь, что это не Илона.

Дина не заслужила такую мачеху.

— С подбором жены помочь не могу, — старательно улыбаюсь я. — Это вне моих компетенций.

— А я думаю, что можешь.

22

Где-то под утро сквозь сон слышу звук открывающейся двери.

Ах да, я же забыла запереть замок…

Но проснуться невероятно сложно, поэтому, когда к моему боку прижимается маленькое теплое тельце, я просто накрываю нас обеих одеялом и сплю дальше.

В следующий раз меня почти будит зычный голос Александра.

— Дина! Дина! — в нем неподдельная тревога.

Дверь распахивается с треском, слышатся громыхающие шаги, которые тут же стихают.

Удивленное хмыканье — и дверь закрывается. Уже гораздо тише.

Спустя еще какое-то время над моим ухом раздается негромкое:

— Лара, я отменил все записи к врачам на сегодня, спите сколько хотите.

Тяжелая рука касается моего плеча, задерживается на пару секунд — и убирается.

Ну мы и спим.

От души — будит меня только выстрел пушки с Петропавловки, в этом доме его слышно даже сквозь закрытые окна.

Рядом сопит Дина, отжав себе полторы подушки и большую часть одеяла.

Надо же, я с детства терпеть не могла с кем-то спать, для меня мучение было оставаться в гостях, где нас с мамой укладывали на одну кровать. Даже думала, что замужем будет сложно — ну вот, кстати, и не вышла.

А тут с чужим совершенно ребенком проспала все на свете и еще бы пару часиков с удовольствием.

— Насколько я помню, — говорю я Дине, которая, не открывая глаз, тащит на себя одеяло целиком. — Нас сегодня освободили от психологов и прочих логопедов, так что мы завтракаем… то есть, обедаем и идем гулять! Как тебе идея?

Дина открывает один глаз и мотает головой.

Ну, я ее понимаю. На улице мрачноватая хмарь, дождь вперемешку со снегом — и вообще премьера самого мрачного петербургского сезона.

— Выпьем в парке какао с зефирками, — предлагаю я. — Только надо дома быстренько позавтракать, чтобы силы гулять были.

И это срабатывает.

Оказывается, Александр с утра успел еще и заказать нам завтрак в доставке. Правда, гурьевская каша с медом и орешками остыла, а мой кофе покрылся противной пленкой, но зато парочка круассанов справилась с нашим пробуждением.

Чашки, оставшиеся с ночи, так и стоят на стойке.

Я быстро споласкиваю их и убираю в шкаф.

Вчера все так и закончилось идеей Александра найти Дине маму — на этом мы оба ушли по своим комнатам.

Мне уже заранее не нравится эта затея. Ежу понятно, что налетят претендентки — кому не хочется богатого и красивого мужа? Александру будет хорошо — знай себе сиди, выбирай самую ухоженную и умелую. А с Диной что? Она еще от травмы не оправилась, а ей уже суют под нос мачеху. При живой-то матери.

Но это уж точно не мое дело, поэтому я промолчала ночью и обещаю себе молчать и впредь.

Прогулка в Летнем саду у нас теперь называется: «Пойти к Евгению Онегину». Дине очень нравится, когда я ей читаю Пушкина наизусть. Правда, я помню поэму невнятными отрывками, которых скоро перестало хватать, так что приходится доучивать на ходу каждое утро.

— К Онегину? — спрашиваю я, когда мы выходим из ворот и сворачиваем к каналу Грибоедова. — Или к императору?

К императору — в Михайловский сад. Можно еще в гости к Марсу, к Медному всаднику или, если тянет на долгие прогулки — на остров. В Новую Голландию, то есть.

Дина энергично кивает, и мы идем к изрядно облетевшему уже Летнему саду.

Каждую зиму я удивляюсь, какой он маленький — сквозь ветви видно Неву. И каждое лето он снова одевается в свежую зелень и становится таинственным лабиринтом, в закоулках которого гуляющих подстерегают сюрпризы в виде фонтанов, статуй, беседок, клумб…

— Вы опять похитили мою племянницу?

…и дядюшек.

— Снова вы! — приветствую я Роберта, который подкрался к нам на одной из аллей и вынырнул прямо из-за поворота.

— Отчего же так любезно? — смеется он, кивая Дине и протягивая ей руку.

— Я вам еще прошлое нападение не простила! — кручу носом я, на всякий случай придерживая девочку рядом.

— Так давайте я ускорю процесс! Пойдемте гулять, и я заглажу вину, — он низко кланяется Дине, и та смущенно прячется за меня, поглядывая оттуда одним глазом.

— Это как наша принцесса скажет, — отвечаю я. — Дина, хочешь погулять с дядей Робом?

— Дядей! — фыркает он.

— Ну кто ж вы ей еще? — развожу руками. — Ну что решишь, Дин?

Оборачиваюсь к ней, но она прячется в мой бок и хихикает.

— Похоже, сегодня не ваш день, — говорю я Роберту, на лице которого появляется расстроенное выражение.

Кажется, он и правда хотел провести время с племянницей.

Однако, дядюшка не сдается так просто.

— Дин, а как ты относишься к засахаренному миндалю? — коварно спрашивает он, кивая на киоск рядом с нами.

Дина выныривает из-за меня, смотрит на Роберта, смотрит на киоск, кивает и протягивает ему руку.

— Смотрю, вы тоже освоили науку подкупа детей, — ворчу я.

— А также их воспитательниц, — говорит Роберт, отправляясь за миндалем. — Кулек миндаля и большой капучино с карамельным сиропом.

— Я люблю ванильный, — вставляю я.

— Это я себе, — мгновенно ориентируется он. — И еще один с ванильным.

Роберт возвращается с миндалем, которым начинает радостно хрустеть Дина, отдает мне капучино, а на свой смотрит с легким отвращением. Кажется, кто-то не любит сладкое, но теперь придется пить.

Мы неспешно идем по дорожке, увлеченные каждый своим угощением, когда Роберт вдруг останавливается и говорит таинственным голосом:

— Дин… Дина-а-а-а-а… я вот что-то нашел у себя в кармане, чего раньше не было. Как ты думаешь, тут в Летнем саду орудуют карманники? Только специальные, которые подкладывают людям… — он сует руку в карман пальто и с трудом вытаскивает из него круглый шар. — Кукол в шарике? Это точно не мне. Это, видимо, какой-нибудь знакомой девочке. У меня других девочек нет, придется отдать тебе!

Дина тут же всучивает мне кулек с орехами и двумя руками хватает шарик, принимаясь вертеть его и обдирать обертку, улыбаясь во всю мордочку.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Со мной так легко не получится, — предупреждаю я, отпивая кофе из стаканчика.

— Это не я, это карманники, — открещивается он, тоже демонстрируя широченную улыбку.

В этот момент они очень похожи с Диной.

И не очень — с братом, на лице которого улыбка гостит реже, чем зимнее солнце в Петербурге.

23

Мы гуляем втроем по Летнему саду, который даже в хмурую ноябрьскую пору умудряется выглядеть как с открытки, и со стороны, наверное, выглядим как счастливая семья — мама, папа, дочка. Только мама — няня-неудачница в личной жизни, папа — богатый холостяк, а дочь — племянница и подопечная, которая говорит всего три слова после психической травмы.

— Ты действительно работаешь деврелом? — вдруг спрашивает Роберт, прервав цепочку необязательных бесед о погоде и природе.

— Да, — пожимаю плечами. — А что?

— Да вот думаю, нам нужен тоже такой специалист. Перспективное направление, человек, который снимет с маркетинга часть ненужных им задач и заодно разгрузит меня. Я понимаю, что у тебя в контракте запросы куда круче, но если однажды станет интересно — моя компания входит в сотню лучших в айти.

— Тоже неплохо, — вежливо замечаю я. Не мой уровень, но знакомства никогда не лишние.

— Так я о чем! — загорается он. — Мы с Сашкой вместе начинали десять лет назад. Но ему привычнее заниматься тем, что можно пощупать руками, информационные технологии ему кажутся ненадежными. Магнитная буря посильнее — и нет твоей компании.

— И вы поделили области?

— Да, когда он в Москву уехал. Мне достались самые перспективные активы, ему — самые надежные, — смеется Роберт.

Дина убегает вперед, рассматривая одну за другой аллегорические фигуры, поэтому я решаюсь задать этот вопрос:

— Вы поссорились из-за Светланы?

Роберт отвечает без паузы, и я ловлю себя на мысли, что Александр обязательно сначала помолчал бы, подбирая слова и решая, отвечать ли вообще. Его брат куда легче принимает решения.

— Да, — говорит он. — Она мне сразу не понравилась, и я не стеснялся об этом говорить Сашке. И подружки ее никогда не нравились.

— Ну вот он с ней и разошелся, — замечаю я. — Только к лучшему ли?

— Ага, — кивает он печально. — Стало только хуже. Так ее хоть муж сдерживал, а одна она пошла вразнос.

— Ты бывал у нее в гостях? У Дины?

— Поначалу да… — Роберт вздыхает, обламывает веточку с куста и хлещет ею шпалеры, увитые уже засохшим плющом. — Но пару раз рассказал Сашке, что видел — и мне отказали от дома.

— И все кончилось плохо… — подытоживаю я, глядя на Дину, которая перегибается через бортик фонтана и высыпает на поверхность воды несколько ярко-желтых листочков, которые подобрала где-то по дороге.

Роберт поворачивается ко мне, берет за руки и заглядывает в глаза:

— Наоборот! Лара! Благодаря тебе все кончилось хорошо. Ты потрясающая девушка!

— Перестань, — я отнимаю у него свои пальцы и убираю руки в карманы куртки, хотя там и не так тепло, как в его ладонях.

Зато куда спокойнее.

Мы гуляем достаточно долго, и у меня уже начинает мерзнуть нос. Я зову Дину домой, и она неохотно поворачивает к выходу. Хотя по пути еще пару раз останавливается у киосков с орешками всем своим видом намекая, что одного кулька ей было мало.

Но я делаю вид, что не понимаю.

Если бы она попросила их вслух, я бы купила ей всю тележку!

Но, к сожалению, речь так и не возвращалась и, разогнавшись до трех слов после возвращения, Дина на этом остановилась. Доктор говорит, что все будет хорошо, просто должен сработать какой-нибудь триггер.

— Почему Дина тебя сразу не узнала? — задаю я Роберту еще один мучивший меня вопрос.

— Я сильно изменился за последние пару лет, — с готовностью отвечает он. — Подкачался, похудел, бороду сбрил. Борода, наверное, виновата.

Я скептически смотрю на него. Сухощавый и высокий, в элегантном кашемировом пальто с объемным снудом на шее — я с трудом могу себе представить Роберта с бородой. Да еще и толстого.

У парадной мы останавливаемся.

— Зайдешь? — предлагаю я из вежливости.

— Конечно, зайду, — отвечает Роберт. — И еще чаю выпью. И крови у Сашки.

Я хмыкаю, выражая свое отношение к такой перспективе встречи братьев.

Мне кажется, что он преувеличивает.

Но ошибаюсь.

— Чего приперся? — встречает его Александр.

Он щеголяет голым торсом, разгуливая по квартире в идеально отглаженных брюках и носках. На шее у него болтается полузатянутый галстук — все вместе выглядит как наряд стриптизера. Но я еще в силах соблюдать субординацию и держать рот на замке на тему моих ассоциаций.

— Вот и няня твоя меня встретила так же любезно. Это ты ее заразил? — интересуется Роберт, снимая пальто.

— Ну и отлично сделала, — бурчит Александр, скрываясь в кабинете и тут же появляясь обратно с рубашкой на вешалке.

Идеально белой, но при этом изрядно помятой.

Я отправляю Дину, а заодно и Роберта мыть руки, а сама направляюсь в кухню, чтобы оценить перспективы позднего обеда или раннего ужина. Как пойдет.

Но Александр внезапно преграждает мне путь вместе с вешалкой.

Он всучивает ее мне, скороговоркой сообщая:

— Лара! Погладь, пожалуйста! Это срочно, а мне еще документы найти надо.

И вновь скрывается в кабинете.

Про который мне еще в самом начале было сказано: «Постарайтесь, чтобы Дина сюда не заходила… да и вообще никто посторонний, тут важные вещи».

Под посторонними достаточно прозрачно имелась в виду я.

И теперь он думает, что можно вот так выдать мне рубашку с повелением погладить, как будто я его горничная — и спрятаться?

Причем ладно бы спросил, не сложно ли мне — нет, вручил как будто так и надо!

Я так и стою с этой вешалкой, пока ко мне не подходит улыбающийся Роберт.

— Пойдем, покажу, где тут утюг и гладильная доска. Не пыхти так, Сашка просто уверен, что во всех женщин встроены хозяйственные блоки с базовыми умениями глажки и уборки.

— И ухода за детьми, — ворчу я, следуя за ним в постирочную, где среди прочей домашней техники стоит и пароочиститель.

— Вот именно. По поводу детей мог бы сделать выводы на практике, — замечает Роберт.

С рубашкой мы ударно справляемся вдвоем в кратчайшие сроки.

— Кто ж ему гладит и стирает, пока жена отдыхает от семейной жизни в клинике? — не удерживаюсь от ехидства я.

— Приходит уборщица раз в неделю, она же заодно занимается его костюмами. Вешает их в паровой шкаф, он потом их просто достает, — делится Роберт. — Или ты думаешь, Светка по дому шуршала? Ха!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Рубашку Александр выхватывает, едва мы появляемся в гостиной. И сразу принимается одеваться — похоже, он действительно торопится.

— У меня ужин с партнерами, вернусь поздно вечером, — хмурясь, говорит он, одним глазом поглядывая на то и дело вибрирующий телефон. — Может быть, останешься на ночь снова?

— Второй раз подряд? Я вообще-то не планировала… — начинаю я.

Но меня прерывает сияющий Роберт:

— О, я тогда тоже задержусь! Втроем веселее! Поиграем во что-нибудь вместе, а потом будем рассказывать страшные истории!

Я не успеваю сказать ни слова, а Александр уже рявкает:

— Нет! Ты не останешься!

— Почему?

— Потому что я так сказал! — отрезает тот.

Мы с Робертом недоуменно переглядываемся, пока он затягивает галстук и надевает пиджак.

А потом поворачивается к брату, хватает его под локоть и тащит в прихожую:

— И вообще, тебе пора. Лара с Диной сейчас будут ужинать, а на тебя никто не рассчитывал!

Я только и успеваю, что махнуть ему вслед, когда Александр буквально выталкивает его из квартиры.

24

— Лара, сегодня меня не ждите, ложитесь спать, — сообщает Александр с утра, и я ловлю себя на ощущении дежавю.

— Опять?! Сколько можно! Вы меня только на одну ночь за последнюю неделю отпустили домой! Хочу напомнить, что живу я все-таки там, а не здесь! — Возмущаюсь я, и даже Дина прибегает поучаствовать в наших разборках в прихожей, хватая меня за руку и сердито глядя на папу.

Хотя ей-то лучше всех от того, что я вчера, как и позавчера снова ночевала в квартире на набережной Грибоедова. И уже стала привыкать к тому, что гульба в центре идет заполночь: на Невском играют «Короля и шута», на задворках Михайловского театра в час ночи выгружают декорации, а к пяти утра начинают ездить снегоуборочные машины.

Дина же неизменно с рассветом перебирается из своей комнаты в мою постель, поэтому я не закрываюсь на замок. Впрочем, Александр больше никаких поползновений не предпринимал.

— Лара… — Александр надевает ботинки и поворачивается ко мне. Берет меня своими огромными ладонями за плечи и очень проникновенно смотрит в глаза. — Сегодня очень нужно. Понимаете?

Не понимаю! Свидание у него, что ли? Те самые поиски мамы для Дины?

Я смотрю в ответ сердито и уже готовлюсь высказать свои предположения, но тут меня осеняет.

Оглядываюсь на календарь и ахаю.

— Дина! — командую я. — Опять босиком бегаешь? Марш носки надевать!

И когда она убегает в комнату за шерстяными носочками, тихо спрашиваю:

— Сегодня, да? Светлана выходит из клиники?

Александр молча и коротко кивает.

Выдыхаю и опускаю плечи.

— Хорошо, останусь. Но вы обещайте все рассказать!

— Обещаю.

Александр, так и не отпуская мои плечи, долго смотрит мне в лицо, будто собираясь что-то добавить, но в итоге только резко вдыхает, сжимает их сильнее и разворачивается к выходу.

Весь день я веду себя рассеянно, едва отвечаю на вопросы Дины, промахиваюсь с количеством соли в картофельном пюре, про компот на плите вообще забываю, и в итоге мы идем обедать в итальянский ресторанчик неподалеку. По крайней мере, у них есть сыр. Много сыра! А с сыром эта девочка может съесть все, что угодно.

Я не могу не думать о том, чем там занимается Александр. Во сколько выписывают из клиники? Он ведь не привезет ее сюда без предупреждения? Тогда что будет делать? Зачем мне задерживаться, он разве останется с еще не бывшей женой на ночь?

А это разумно?

Хотя о каком разуме можно говорить, это же мужчина, который выбрал себе жену, потому что она была красивая.

Дина все-таки что-то чувствует. Потому что дома она подходит к своему разрушенному домику Барби и начинает его разбирать. Те предметы интерьера, что остались целыми, откладывает в сторону, освобождает комнаты от обломков крыши. Занимается она этим очень сосредоточенно, как будто от результатов зависит что-то важное.

Вообще-то я собиралась починить этот домик с самого начала, но не знала, как подойти, поэтому сейчас достаю из заначки клей для авиамоделек и присоединяюсь к реставрации.

Пока Дина сортирует мебель, я собираю осколки пластика и склеиваю их между собой.

Вот где пригодился опыт в собирании пазлов, которым я обзавелась одним крайне дождливым и скучным летом на даче!

Починить удается почти все. Кроме самых хрупких шкафчиков, которые разлетелись на совсем мелкие части, но их проще купить заново. Мы с Диной вновь расставляем в восстановленном домике мебель и с чувством выполненного долга отправляемся оттирать руки от этого жуткого клея.

Укладываемся куда позже обычных девяти, я долго читаю на ночь про Муми-тролля и волшебную шляпу, а потом ухожу в гостиную с твердым намерением дождаться возвращения Александра.

Телевизор только раздражает, но я оставляю изображение без звука, чтобы оно отвлекало меня от тревожных мыслей. Пытаюсь читать, чатиться в мессенджерах, играть во что-то. Но один за другим мои собеседники уходят спать, да и меня клонит к подушке.

Тем более, плед в гостиной такой уютный, мягкий, свет приглушенный, на улице в кои-то веки тишина и только медленно падают крупные хлопья снега…

Я и сама не замечаю, как закрываются глаза, и я засыпаю прямо на диване.

Сон баюкает меня в своих больших теплых руках, укутывает пушистым пледом, обнимает и уносит куда-то, качая, как маленькую. Я цепляюсь за его шею, прижимаюсь к твердой груди и глубоко вдыхаю запах его кожи. Моя щека трется о его небритую щеку, я морщусь…

И просыпаюсь.

В тот самый момент, когда меня осторожно укладывают в мою собственную постель. Вокруг кромешная темнота, и спросонья я не нахожу ничего умнее, как спросить громким шепотом:

— Кто это?!

— Ну кто это может быть, — отвечает кто-то в темноте. — Сказал же — ложись, не жди меня. До чего упрямая женщина, как ты так живешь…

Александр закрывает за собой дверь, и я слышу, как он ходит по квартире, стараясь делать это потише. Но все равно слышно, как он наполняет чайник, открывает холодильник. Что-то звякает, что-то стучит, двигается табурет.

Я так и лежу в полной темноте, но сон все быстрее развеивается.

Потихоньку встаю с кровати, придерживая плед, и выползаю в гостиную, сонно моргая на ярком свету.

— Лара? — удивляется Александр, как будто кого-то другого только что отнес на руках в постель. До чего сильный мужик, я ж не балерина совсем.

— Пока я за нее, — бурчу, придвигая к себе чашку с чаем, который он налил себе. Обнимаю ее озябшими ладонями и требую: — Рассказывайте, что там со Светланой.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍25

Александр смотрит на экспроприированную чашку и идет делать себе новый чай.

А мне не стыдно! Я, в конце концов, его почти каждый день супом кормлю, может разочек и поделиться.

— Ну что со Светланой… — говорит он, стоя рядом с чайником и упираясь ладонями в стол. — Все у Светланы хорошо. Встретил ее, отвез в квартиру, которую ей снял. Познакомился с ее куратором, все будет на контроле. Раз в неделю у нее групповая встреча, раз в две — психотерапия, витаминки, фрукты, избегать стрессов.

— Квартиру? — тут же цепляюсь я за главное. — Где-то недалеко?

— Нет, — Александр разворачивается ко мне, но взглядом все равно избегает встречаться. — В Павловске. Вроде и недалеко, но к бывшим друзьям неудобно ездить. Но она уже нашла себе новых. Она веселая девочка, у нее с этим проблем нет.

Я смотрю на него, слышу, как он отзывается о матери своего ребенка и вдруг меня осеняет:

— Вы же ее не любили!

— И что? — равнодушно пожимает он плечами и начинает готовить чай — достает чашку, споласкивает, кладет пакетик, заливает кипятком. Мешает ложечкой, чтобы чай быстрее остыл.

— Ну вот поэтому все так и получилось.

— Я виноват? — резко поворачивается он.

Густые брови хмурятся, нависая над светлыми глазами, рубленые черты лица становятся еще жестче, когда он стискивает челюсти.

— Без любви сложно жить. Особенно, без любви отца своего ребенка, — как можно мягче говорю я.

— Ты сейчас ее защищаешь? — таким удивленным я Александра еще не видела. — Ты? Та, что нашла Динку на какой-то помойке в компании с бомжами и видела, до чего ее довели? Что случилось?

— Если выбирать между Диной и Светланой, то я, разумеется, на стороне Дины, — говорю я негромко, чтобы чуть-чуть остудить накалившуюся обстановку. — Но если смотреть на Светлану и вас…

— Меня? — он хлопает ладонями по кухонной стойке, наклоняясь над ней и нависая надо мной. — Ты не понимаешь! Если бы я ее любил, я бы ее вообще убил за измену! Пусть скажет спасибо, что мне было практически все равно!

Смотрю в светлые глаза, мечущие молнии и почему-то думаю, что он чем-то похож на Тора — бога грома. Вот-вот достанет свой молот Мьольнир и начнет все вокруг крушить.

Жаль только, что семейные проблемы не решаются ни магией, ни силой, ни гневом.

— Да вы опасный человек, Александр, — хмыкаю я, спокойно отпивая чай.

Не первый раз встречаюсь с этими властными мужиками и знаю, что они уважают только тех, кто их не боится. Впрочем, я и правда не боюсь. Надо бы насторожиться, но почему-то я не чувствую угрозы.

Ну погремит немножко гром — и пройдет.

— Нет! — хлопает ладонью о стол он и повышает голос. — Не опасный! Что я не так сделал? Лар, ты мне скажи? Я дал ей все: ребенка, заботу, уютный дом, возможность не работать. Никогда не ограничивал ее траты! Хочешь — гуляй по магазинам, хочешь — занимайся только дочерью, хочешь — хоть каждый день мебель меняй! Разве не этого нужно любой женщине?

Я смотрю в свою чашку с остывающим чаем и думаю.

В самом деле?

— Понимаете, Александр, если б я была такой вот «любой» женщиной, которых вы выбираете, я бы вам обязательно сказала. Но, как вы помните, я замужем не была, с мужчинами не жила — и занималась другими интересными делами. Кроме магазинов, кухни, детей у женщин бывают иные интересы, представляете?

— Эта ваша работа… — он машет рукой в воздухе. — И есть ваши интересы? Вы бы предпочли ее вместо того, чтобы сидеть дома с ребенком?

— Безусловно.

— Вы бы предпочли каждый день ездить черте куда и общаться там с посторонними людьми вместо того, чтобы проводить время с Диной? — удивленно спросил он. — А если б в плюс к этому были магазины, наряды, обеспеченное будущее? И любящий муж?

— Думаю, с любящим мужем можно было бы договориться о компромиссах, — улыбаюсь я. — Но я, наверное, плохо приспособлена к женской жизни, как вы ее себе представляете. Может быть, и не я одна. Так что, стоило бы поговорить со Светланой об этом, узнать, чего она хочет.

Пристально смотревший на меня Александр кривится и с досадой роняет:

— При чем тут Светлана…

— Она ваша жена, — напоминаю я.

— Это ненадолго. Скоро суд.

Он отворачивается, берет свою чашку и выплескивает ее в раковину, так и не отпив ни глотка чая. Я придвигаю свою поближе и обнимаю ладонями, хоть она уже и остыла.

Сама допью.

— Вы будете настаивать, чтобы Дина осталась с вами? — снова задаю я вопрос, который, по-хорошему, меня не касается. Через пару месяцев я уйду из этой семьи.

— Да, — коротко роняет Александр.

— Понятно…

Он стоит на кухне, словно не зная, куда себя деть. Серая футболка обтягивает широкие плечи и бугрящиеся бицепсы, грудь вздымается от частого дыхания.

А на лице — усталость, раздражение и какая-то глубоко скрытая тоска, от которой сжимается сердце.

— Вы планируете встречу Дины с матерью? — задаю я вопрос, который волнует меня уже давно. Как они увидятся после всего, что случилось?

— Да. Но не раньше, чем Дина сама об этом попросит.

— Значит, пока не говорить ей про маму? — уточняю я.

— Нет.

— Понятно…

На кухне снова воцаряется тишина. Я легонько постукиваю ногтями по фарфору чашки, вижу, как Александр снова морщится, но не прекращаю.

— Ладно, — говорю, слезая с табурета. — Пойду я спать.

Я уже почти в коридоре, когда Александр окликает меня:

— Лара!

— Что? — оборачиваюсь к нему.

Он смотрит на меня, непроизвольно сжимая и разжимая кулаки.

Хочет что-то сказать, но молчит.

Я жду.

Читаю на его лице решимость и сомнения, грусть и надежду, властность и нежность.

Противоречивый мужчина, который думает, что разобрался в жизни, но почему-то постоянно утыкается в непонятные ему препятствия, когда люди ведут себя не так, как он ожидает.

— Доброй ночи, Лара, — наконец говорит он.

— Доброй ночи, — откликаюсь я.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍26

— Доброе утро, Лара, — приветствует меня Александр, открывая дверь, когда я приезжаю к девяти утра, наконец-то выспавшись в собственной постели.

У себя дома.

Где уже как-то пыльно и пахнет нежилым помещением, так редко я там появляюсь.

Да и ванна какая-то маленькая, по сравнению с роскошными джакузи у Александра. И соседи в панельке шумные. И вид из окна какой-то депрессивный.

Даже кухня жмет в бедрах.

— Доброе утро, Александр, — приветствую я его.

— Лара, сегодня меня не… — начинает он, и я закатываю глаза.

— Даже не пытайтесь! — прерываю я его. — Вы обещали предупреждать заранее. Нет, сегодня я не могу задержаться.

— Почему? — так возмущенно спрашивает Александр, что от неожиданности я хихикаю.

— Я сегодня иду в оперу, даже платье захватила, — я машу чехлом. — Что хотите делайте, но в половину седьмого я должна отсюда выйти.

— В Мариинку?

— В Михайловский.

— Так это же за углом! — почему-то радуется он. — Давайте что-нибудь придумаем!

— Давайте Роберта попросим зайти в гости, — предлагаю я. — Он давно собирался.

— Нет! — резко отзывается Александр.

— Дина будет не против, правда? — спрашиваю я ее, прилетевшую в прихожую, чтобы обнять меня двумя руками и больно ткнуться в живот, как она любит делать.

Та быстро-быстро кивает.

— Я буду против! — сдвигает брови ее отец.

— Вы не доверяете дочь собственному брату?

— Не дочь, — скривившись, буркает Александр, с напряженным выражением на лице листая что-то в телефоне. — Так. Ладно. Я сам вернусь пораньше. Во сколько ваша опера?

— В семь, — вздыхаю я, томимая недобрыми предчувствиями.

И как в воду гляжу.

В шесть я звоню напомнить, но телефон Александра недоступен. Во всех мессенджерах он был последний раз два часа назад, и даже в его офисе последний раз видели шефа в обед.

Я переодеваюсь в платье и отправляюсь краситься и укладывать волосы.

Дина помогает по мере сил — по ее мнению, мне никак нельзя идти без розового блеска с глиттером на губах.

Почему бы нет? Празднично разнообразит мой вечерний наряд.

Нет, я в курсе, что нынче в оперу можно хоть в спортивном костюме, но у меня не так уж много поводов надеть длинное платье и каблуки, чтобы я упускала еще один.

Серьги, кулон, туфли, клатч.

Половина седьмого.

Я нервно вышагиваю по квартире, стуча каблуками, Дина таскается со мной, волоча за собой зайца Ой.

Таким вот паровозиком мы шествуем к окну, выглядывая в сторону канала Грибоедова, потом обратно, к другому окну, выглядывая во двор в надежде увидеть знакомый «роллс-ройс», потом на кухню — выпить стакан воды.

Я бы уже позвонила Роберту вопреки недовольству Александра, но он уже не успеет.

Хотя…

Нажимаю на контакт, и именно в этот момент в двери поворачивается ключ.

Без пятнадцати!

Подхватываю клатч, накидываю на плечи палантин и…

Александр распахивает дверь, поднимает глаза — и замирает, занеся ногу над порогом.

Я уже готова на него наорать, ну или хотя бы ядовито фыркнуть пару раз, а потом срочно бежать в театр, но тоже замираю.

Потому что он смотрит на меня, как маленький мальчик на елку на Дворцовой площади. Распахнув глаза, в которых сияют отражения разноцветных огней и одной, самой большой звезды на верхушке.

— Ты… — голос срывается на хрип, но он откашливается и повторяет: — Ты такая красивая…

Да какая я красивая?

Ну платье. Черно-серебристое, на тонких лямочках и в пол.

Ну два разреза по бокам, открывающие ноги до самого бедра.

Ну туфли на тонюсенькой серебристой шпильке.

Как я сейчас буду ноги ломать на этих шпильках, когда побегу через мост…

А волосы вообще уложила в художественном беспорядке, просто собрав их в пучок, чтобы была открыта шея и выпустив всего несколько прядей.

Было бы чем восхищаться.

Но этот взгляд, и этот голос, и то, как замирает мое сердце от слов Александра — настолько нереально, что я медлю, ловя ощущения, пробуя их на вкус, упиваясь ими.

Последний раз мной так восхищался папа, когда я была на новогоднем утреннике снежинкой в невообразимо накрахмаленном платье из ста слоев тюля.

— Лала! — в меня сзади врезается метеорит по имени Дина и начинает толкать под попу к выходу.

Видимо, это должно означать — вали скорей отсюда, а то опоздаешь. Вот это я мозг проела ребенку своим волнением!

— Да, Лара, идите, скорее, — отмирает Александр. — Прошу прощения, просто я…

— Вернусь за вещами, Карима не отпускайте, пожалуйста, я хочу сегодня домой! — не слушая, тараторю я, вылетая из квартиры.

Хорошо, что на улице пока еще только очень мокро, но еще не минусовая температура, потому что с традициями нечищенных тротуаров северной столицы, я бы точно переломала бы ноги или опоздала.

Но я успеваю и приземляюсь в кресло, обтянутое красным бархатом, ровно с третьим звонком. Гаснет свет, начинает открываться занавес, а бабушка, сидящая рядом, шипит мне на ухо:

— Ларка, ну ты как всегда! Неужели нельзя хоть раз прийти вовремя, как приличный человек, выпить с нами шампанского, съесть бутерброд с рыбкой! Театр, Лар, это культурный отдых во всей его полноте, а не только впопыхах послушать арии и снова куда-то бежать!

— И тебе доброго вечера, — выдыхаю я. — Здрасьте, Алевтина Николаевна! — добавляю шепотом, кивая бабушкиной подруге, сидящей с другой стороны от нее.

— Ш-ш-ш-ш-ш! Тише! Мешаешь! — снова шипит бабушка, и я закатываю глаза и откидываюсь в кресле.

В антракте мы все-таки выполняем культурную программу с шампанским и бутербродами, бабушка добреет и переходит с темы моей безалаберности на тему моей личной жизни. Вот уж не знаю, что хуже!

Алевтина Николаевна спасает меня по мере сил, делясь своими впечатлениями от музыкантов оркестра — в этот ей понравился один из контрабасистов — но пытка вопросами «Ты точно не скрываешь от меня жениха?» продолжается до начала второго акта.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Разумеется, конец спектакля еще не означает конца вечера, и уже в очереди в гардероб бабушка приступает к следующему пункту программы — начинает ругать дирижера, акустику зала и мужчин в дорогих костюмах, которые покупают билеты на первый ряд, а потом засыпают на первых же нотах.

— Слышишь, Ларчик? — оборачивается она ко мне, когда мы наконец выходим на улицу. — Если ты найдешь себе мужа, который будет засыпать в опере, я тебя прокляну, так и знай! В нашей семье все мужчины играли хотя бы на одном музыкальном инструменте!

— Да, бабушка, — привычно киваю я. — Обязательно найду себе гармониста.

— Лариса! Будь серьезнее! Не засматривайся на красавчиков, от них одни беды!

— Я хотела бы возразить, — культурно вмешивается Алевтина Николаевна, известная тем, что в молодости разбила сердце всем солистам Мариинки одному за другим. — Вот, например, на этого я бы засмотрелась…

Закатываю глаза, но все-таки поворачиваюсь, чтобы посмотреть на того красавчика, что привлек внимание знаменитой сердцеедки и… встречаюсь взглядом с Робертом, спешащим ко мне в распахнутом пиджаке поверх водолазки, даже без пальто.

— Ты что здесь делаешь? — ахаю я, представляя, какая тема будет сегодня самой актуальной в созвоне бабушки с мамой.

— Тебя ищу, — говорит Роберт, запыхавшись и потирая покрасневшие от холода ладони. — Лар, в квартиру пока возвращаться нельзя.

27

— В какую квартиру? — Вмешивается бабушка. — Почему нельзя? Ларчик!

Роберт смотрит на меня в недоумении, а я, хоть и умираю от любопытства, провожу ребром ладони по горлу и делаю страшное лицо.

К счастью, он меня понимает.

— В квартиру… э-э-э-э… — у Роберта на лице отражается интенсивная работа мысли. — Квартиру моего брата.

— А зачем туда идти Ларисе и почему нельзя? — строго спрашивает бабушка.

— Ну мы… Мы собирались устроить ему вечеринку-сюрприз! — Он расцветает, придумав наконец легенду. — А он невовремя вернулся, поэтому Ларе туда нельзя.

— В честь чего вечеринка? — Уже смягчившись любопытствует бабушка. — День рождения.

— Нет, день рождения у него лето. Это в честь… В честь развода, во!

Это он зря.

Я прикрываю рукой лицо и поворачиваюсь к бабушке.

Все верно — глаза ее уже горят азартом.

— Разводится, значит? А что, ваш брат, хорош ли собой? А вы женаты? — Переходит бабушка в боевой режим.

— Нет, не имел счастья, — кланяется Роберт довольно куртуазно.

— А сколько лет вам?

— Тридцать три.

— И не был женат? — Бабушка смотрит на Роберта с сомнением. — Что ж с вами не так?

А я говорила…

Роберт, кажется, наконец соображает, в какой ощип попал. Выпрямляется, сверкает глазами и гордо заявляет:

— Я, уважаемая, не имел быть чести вам представленным. Но отвечу — я хочу жениться один раз и навсегда. На той одной-единственной, с кем мне всегда будет хорошо и не смотреть больше ни на кого. Поэтому я хочу дождаться ее свободным.

— Надежда Анатольевна, — бабушка подает ему узкую сухую ладонь, но Роберт, разумеется, не пожимает ее, а склоняется и целует. — А это Алевтина Николаевна, моя подруга. Я бабушка Лары.

— Очень приятно, Роберт, — он целует руку и Алевтине Николаевне.

— Вы же наверняка замерзли! — вплескивает руками бабушка. — Давайте пойдем куда-нибудь в тепло! И вы нам все расскажете!

— Да, действительно, — шиплю я ему, когда мы наконец всей толпой сдвигаемся с мертвой точки. — Вы, Роберт, нам все расскажете! Что там случилось?

— Светка приехала, — едва слышно отвечает он мне. — Хочет дочь видеть. Сашка сказал тебя перехватить, иначе вообще дурдом начнется.

— О чем вы там шепчетесь?

У бабушки глаз-алмаз.

Никуда не скрыться.

— Объясняю, в какой ресторан лучше не идти, я там недавно отравилась, — на лету придумываю я отмазку. — Давайте в этот, итальянский?

К тому же из него видно окна квартиры Александра, а мне это почему-то необходимо.

Как там Дина? Как она встретила маму? Она в порядке? Александр умеет держать свою жену в руках?

Или мои волнения беспочвенны и у них там полная семейная идиллия?

Почему-то последнее предположение вызывает у меня больше всего негативных чувств, хотя должно быть наоборот.

Мы рассаживаемся за столиком у окна, бабушка с подружкой заказывают себе по чашечке кофе с пирожным, а я предпочитаю обойтись чаем. Роберт же, не стесняясь, заказывает три пиццы и, когда их приносят, приглашающим жестом угощает всех.

— Ой, мне нельзя мучное! — кокетничает бабушка.

— А мне соленое, — вторит ей Алевтина Николаевна.

Но им обеим это не мешает перехватить по куску пиццы с пепперони.

— Кем работаете, молодой человек? — продолжает бабушка допрашивать Роберта.

Видимо, разведенный брат впечатлил ее меньше. Или до него еще дойдет очередь.

— Да так, бизнесом потихоньку занимаюсь, — усмехается Роберт.

Но бабушку мою не проведешь!

— Шапками-ушанками спекулируете или нормальное что-нибудь? — интересуется она.

— Нормальное, — совсем расплывается в улыбке Роберт. — Хотите, налоговую декларацию покажу?

— Нет, спасибо! Верю вам на слово, у вас очень интеллигентное лицо.

Эта беседа меня развеселила бы не меньше, чем Роберта, если бы не непонятная ситуация с Диной. Я тревожно поглядываю в окно — сама не знаю, что я там хочу увидеть. Выставленный на подоконник горшок с фиалкой в знак просьбы о помощи?

Разговор я слушаю краем уха, поэтому не улавливаю, в какой момент бабушка начинает жаловаться на свою жизнь, а не только планировать устроить жизнь Роберта. Включаюсь, только услышав свое имя.

— …и вот Ларчик мне сказала, что готова устроить меня в любой другой пансионат, но не этот! Как она не понимает, что мне не пансионат интересен, а компания!

— А? — поворачиваюсь я. — Что Ларчик? Что я опять не так сделала?

— Любочка уже в пятницу собирает вещи и переселяется к соснам и озеру, Мариночка на будущей неделе, а мы с Алюшей останемся одни! — жалуется бабушка, обнимая свою подругу за плечи.

Роберт смотрит на меня в ожидании. Вероятно, они уже заморочили ему голову и он бы хотел разобраться, но когда бабушка начинает что-то «объяснять» — это туши свет, ты перестанешь понимать даже таблицу умножения.

— Бабушка хочет в дом престарелых, — поясняю я.

— Это не дом престарелых, а элитный пансионат! — возмущается бабушка. — Там индивидуальные комнаты, бассейн, зимний сад, кинотеатр, зал для танцев с роялем и озеро на территории!

— И все наши подруги! — встревает Алевтина Николаевна.

— И прекрасные врачи, да-да, я слышала сто раз, — вздыхаю я. — Но что я могу поделать?

— Если тебе дорого, так и скажи! — задирает нос бабушка. — Я могу продать квартиру!

— Мне дорого, — говорю я. — Но дело не в этом, справились бы. Пойми — ну нет мест в твоей «Земляничной поляне»!

— Для Мариночки нашлось! Хотя она позже меня узнала!

— Марина Александровна позвонила туда как раз в тот день, когда умер один из постояльцев, — снова вздыхаю я. — Мне что — поехать туда и убить еще одного, чтобы тебе место нашлось?

— Двух! — тут же реагирует бабушка. — Для Алевтины тоже.

— Да мне не надо, — машет рукой бабушкина подруга. — У нас таких денег нет.

Я смотрю на Роберта и развожу руками — мол, ну и что тут можно поделать?

Он смотрит задумчиво то на меня, то на бабушку и постукивает пальцами по столу.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Я отойду на минутку, — говорит он.

Стоит ему удалиться, как бабушка с Алевтиной Николаевной набрасываются на меня коршунами.

— Лариса! Какой мужчина! Берем!

— Ларчик, если ты сама стесняешься, дай бабушке добро — я его тебе на тарелочке с золотой каемочкой принесу.

— Красивый, состоятельный, а улыбка… — у Алевтины Николаевны такое мечтательное выражение лица, что хочется отдать Роберта ей.

— Да ты ему и так нравишься. Надо ковать железо, пока горячо. Сколько можно в девках ходить? Твоя работа тебе детей не родит!

— Бабушка-а-а-а-а… — стенаю я, обхватив голову.

Роберт возвращается, убирая телефон в карман и вопросительно смотрит на нас.

— Молодой человек, пригласите Лару на свидание! — кует железо, пока горячо, моя бабушка.

— Я работаю! — взвываю я. — Вечерами тоже. И по выходным!

— Значит, прямо сейчас пригласите! — командует она. — Посидите, вина выпейте. А мы пойдем!

И она демонстративно подмигивает Алевтине Николаевне, которая спешно подхватывает сумку и начинает выбираться из-за стола.

28

Проводив бабушку, выдыхаю с облегчением — больше она ничего не выболтает.

— Ну что, посидим? — чуть смущенно улыбается Роберт. — Бабушка велела. Вино, пожалуй, пить не будем, но поесть не помешало бы. Как считаешь?

— Ты сильно всерьез не воспринимай ее слова, — советую я. — В прошлый раз она уже назначила дату моей свадьбы с первым в ее жизни трезвым сантехником. Как отошла от шока, что он пять тысяч за две минуты работы получил, так и назначила.

— Да, с трезвым сантехником мне не тягаться, — сетует Роберт. — Заказать что-нибудь поесть? Или давай я тебя домой отвезу?

— Нет, я подожду, — я снова смотрю на окна квартиры и ежусь от сквозняка из открывшихся дверей. — С чего она вдруг заявилась?

— Да никто не понял, — он цокает языком и морщится, прямо как брат. — Просто приехала и заявила, что имеет право видеться с дочерью, что еще законная жена и прописана в этой квартире.

— А Дина что? — беспокоюсь я.

— Не видел, она закрылась в своей комнате. Я твой звонок поздно заметил, перезвонил — ты не берешь. Набрал Сашке, а он говорит — ты далеко?

— А ты?

— Как раз по Невскому ехал. Добрался, в общем, присоединился. Светка была трезвая, но вела себя как бухая в хлам. Глаза мутные, несет какую-то чушь. Мы ее вдвоем удерживали, но потом Сашка посмотрел на часы и шепнул мне, чтобы я тебя встретил.

— Только меня там и не хватало, — киваю я понимающе. — Да. Вы все правильно сделали.

— Не понимаю, — говорит Роберт после паузы. — Правда не понимаю, какую цель она преследует. Вот так заявиться, выбесить Сашку, напугать дочь… Зачем?

— Люди не всегда действуют рационально, если ты не знал.

Постукиваю пальцами по столу и то и дело бросаю взгляд на знакомые окна.

Просто не могу себя остановить.

Верчу телефон на гладкой поверхности стола, то и дело касаясь пальцем экрана, заставляя его включиться. Время тянется невероятно медленно. Но я не знаю, чего именно жду.

Просто отслеживаю переключение минуты за минутой и гипнотизирую горящие окна.

— Он что сказал? — осознаю, что Роберт рассказывает мне какую-то историю из жизни, когда слышу «Сашка сказал, что они…» — Прости, я прослушала.

— Да неважно, — машет он рукой. — Главная мысль, что в тебе я, например, уверен. Ты всегда будешь действовать логично и рационально.

— Вообще ни разу, — мотаю я головой. — Логично и рационально было отказаться от этой работы, потому что дети — вообще не мое. Но твой брат надавил на запрещенные кнопочки — и я сдалась.

— Почему дети не твое? — удивленно спрашивает Роберт. — По-моему, ты будешь отличной матерью. Это мне в тебе и нравится. К сожалению, моему брату тоже.

— Совершенно неважно, какой я буду матерью, — фыркаю я. — Главное, как хорошо я сейчас выполняю свою работу.

— При чем тут работа, Лар? — мягко спрашивает Роберт, переворачивая мой телефон экраном вниз и ловя мою руку, чтобы накрыть ее своей. — Ну не говори, пожалуйста, что ты не понимаешь моих намеков. Ты слишком умна для этого.

Самое время обсудить этот вопрос!

Снова кошусь за окно, замечая, что зажегся свет в кабинете Александра.

Он ищет какие-то документы? Обсуждает что-то с женой? Пошел работать, пока она общается с Диной? Что там вообще происходит?!

У меня нет ни одного подходящего варианта, и я ерзаю на стуле, отчего-то волнуясь все сильнее.

— Я не понимаю намеков, поэтому ты решил сказать прямым текстом, — бормочу я, аккуратно освобождая свою ладонь. — Прости, Роб, я не заинтересована в отношениях.

— В отношениях со мной? — уточняет он чуть жестче и холоднее.

— Вообще в отношениях.

— То есть, моему брату ты тоже откажешь?

— Он мне ничего не предлагает, — теперь моя очередь говорить ледяным тоном.

— Никогда не поверю!

Он так хлопает ладонями по столу, что подпрыгиваю не только я, но и люди за соседними столиками.

Вот уж не думала, что столкнусь на этой работе с подобной проблемой. Пьяный порыв Александра не в счет — там виноват алкоголь. Роберт же совершенно трезв.

Отпиваю глоток чая и смотрю на него своим фирменным убийственным взглядом. Некоторые мои коллеги признавались, что он действует даже лучше, чем грозное «Та-а-а-а-ак» в детстве от воспитательницы в детском саду.

Не на Роберта.

Он встречает мой взгляд своим — глаза в глаза.

Прямо — приглашение к поединку.

Или сексу.

— Послушай, — говорю я спокойно. — Ты можешь просто принять, что ты мне не нравишься? Нет — и все.

— Я был воспитан в традициях, что женщину надо добиваться, — говорит он, не отводя глаз. — Поэтому не могу. Поверь, Лара, твоя жизнь со мной станет намного лучше.

— Меня и сейчас все устраивает.

Я бросаю еще один машинальный взгляд за окно, запоздало понимая, что тем самым проиграла Роберту в гляделки.

Но он смотрит туда же, куда и я — и вскакивает.

— Что такое? — пугаюсь я.

— Светка, — коротко бросает он, выгребая из кармана крупную купюру и оставляя на столе. — Прошла по мосту. Догоняем?

— Нет, я к Дине, — принимаю молниеносное решение.

Пусть, если хочет, ловит свою Светку, меня волнует совсем другое.

Роберт кивает:

— Идем.

Мы почти бегом выходим из ресторана.

В медленно ползущем лифте, с трудом подавляя нервную чесотку, бормочу:

— Надеюсь, там все в порядке…

Но едва мы выходим на этаже, становится ясно — нет, не в порядке.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍29

Истошные рыдания Дины слышно на весь этаж. В длинном коридоре они отдаются эхом и разносятся на все пять этажей старого дома. Я срываюсь на бег, но не удерживаю ключи в дрожащих пальцах и вожусь с замком несколько лишних секунд.

Уж я-то знаю, как эта девочка умеет включать сирену, когда ей нужно. Я — и все отделение полиции, куда нам не повезло попасть. Но там мое появление успокаивало Дину.

Сейчас я врываюсь в детскую, откуда кругами по воде расходится истошный визг, но Дина не успокаивается, увидев меня.

Она сидит, забившись в угол, рядом с окончательно доломанным домиком Барби и отчаянно прижимает к себе зайца Ой. Рядом на корточках — Александр, вокруг которого разбросаны все остальные игрушки, опрокинутая чашка с компотом и даже миска с рисовой кашей. Кажется, он пытался успокоить ее всеми доступными ему способами, но не преуспел.

Едва он протягивает к ней руку — Дина взвинчивает визг до ультразвука и начинает лупить по ней зайцем и вжиматься в угол одновременно.

— Твою мать! — говорит за спиной Роберт.

Падаю на колени, наплевав на треск платья и протягиваю руки:

— Диночка! Иди ко мне! Тихо, тихо, маленькая, иди сюда! Все хорошо!

Но она уже не понимает, что происходит. Она не рыдала так даже в компании бомжей на улице, а здесь надрывается до икоты, начиная задыхаться, и маленькое тельце сотрясают судороги.

Роберт подходит ближе, и тут Александр его замечает.

Он смотрит снизу вверх, но почему-то от этого его взгляд даже более властный.

— Уйди, — говорит он. — Просто уйди, Роб. Ты лишний.

Тот отступает, и я уже не смотрю, чем он там занимается.

Я хватаю Дину на руки, невзирая на сопротивление — и она выгибается, словно натянутый лук, как будто у нее столбняк, пытаясь орать еще громче.

— Сделай что-нибудь! — требует Александр.

Зыркаю на него зло. Вот сам бы и сделал, раз такой умный!

— Что?!

— Не знаю! Кто из нас мать?

— Никто! — напоминаю я. — Что она сделала?

— Ничего, — нервно бросает он. — Дине — ничего.

— Мне клещами тянуть из тебя? — злюсь я. — Что случилось?

— Она просто пнула домик и наорала. Я не все видел, я отходил.

— В смысле? Ты ушел, оставив алкоголичку с ребенком? — я уже даже не шиплю, я общаюсь каким-то яростным свистом.

Одновременно пытаюсь укачивать Дину на руках.

Подхватываю ее и тащу на кухню.

Она не очень тяжелая, но спина все равно протестует.

Брызгаю ей в лицо водой из чашки, но рев прекращается только на мгновение — и возобновляется с новой силой. Дина хватает губами воздух, носогубный треугольник синеет, и я пугаюсь.

— Звони в скорую, — швыряю в Александра его телефоном, лежащим на стойке. — Страховка есть? В платную звони, быстрее приедут.

В зареванных глазах Дины полопались сосудики, и выглядит это страшновато.

Я понятия не имею, что с ней может стать от такой неконтролируемой истерики, вспоминаются только бабкины сказки про «нареванную» грыжу. Я так и не прочитала всю мировую литературу по педагогике, которую приволок мне Александр. А стоило бы. Хотя бы ту часть, что про детские болезни. Думала, что успею погуглить, если что.

Но теперь на моих руках содрогается крошечная девочка, а я ничего, совсем ничего не могу с этим сделать!

— Сам довезу! — бросает Александр, забирая Дину у меня из рук и шагая к двери. — Карим еще здесь.

— Я с вами! — подскакиваю я, судорожно разыскивая ключи, которые оказываются на столике в прихожей. Туфли я так и не сняла, так что просто снова накидываю палантин поверх вечернего платья, запираю за нами дверь и торопливо бегу за широкими шагами Александра.

Крошечный лифт едет слишком долго, в ушах начинает звенеть от пронзительного крика. Зато охранники на первом этаже, заслышав нас издалека, выскакивают из своей комнатки и распахивают перед нами двери.

— Карим! — стучу я в окно «роллс-ройса», обгоняя Александра осторожно несущего Дину по ледяным колдобинам во дворе.

Водитель отбрасывает книгу, которую читал, и быстро заводит машину.

Забираемся втроем на заднее сиденье, Александр диктует адрес, и мы наконец мчимся в клинику по вечернему Петербургу, то и дело застревая на светофорах.

Держу Дину за ручку, хоть ей это и не надо. Мне зато надо.

Злюсь на каждую красную циферку таймера на перекрестках, задерживающую нас. Надо было скорую, ее бы пропустили!

Останавливаемся у элегантного здания с яркой вывеской на крыше, и я понимаю, что мы приехали в частную клинику. Ну, отцу виднее. Выбираюсь первая и помогаю Александру вытащить Дину. Навстречу нам в холле уже бегут врачи, окружают плотным кольцом.

Кто-то меня спрашивает:

— Вы мать?

— Нет, я… — запинаюсь. — Няня.

Непривычно называть себя так.

И непривычно быть оттесненной в сторону — аккуратно и технично.

Вопли Дины все еще слышны в том коридоре, куда они уходят, а меня отводят к дивану, усаживают и приносят стакан воды. От него пахнет резко и неприятно.

— Выпейте, — говорит девушка в розовой униформе с ласковой улыбкой. — Вы плачете.

И я понимаю, что действительно рыдаю, и, кажется, давно. Задыхаясь, пью воду с успокоительным большими глотками, пока не перестаю всхлипывать и икать.

— Вот и хорошо, — говорит девушка. — Подождите тут, если хотите.

— Мне туда нельзя?

Она качает головой и снова ласково и как-то виновато улыбается.

Я нахожу туалет, смываю с лица потекшую косметику, умываюсь ледяной водой.

Выхожу, но девушка снова качает головой — никаких новостей нет.

А я даже мобильник с собой не взяла!

Выглядываю на улицу — ледяной декабрьский ветер пронизывает насквозь. Карим уже запарковал машину в стороне, и я окончательно замерзаю, пока иду до нее. Уже в тепле салона меня начинает потрясывать от озноба.

Это нервное. Это пройдет.

Когда я узнаю, что с Диной все в порядке.

Карим молчит, только поглядывает сочувственно в зеркало заднего вида.

А я нервно ломаю пальцы, не зная, чего ждать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍И чуть не выскакиваю навстречу Александру, который выходит из дверей клиники и оглядывается. Идет к нам широкими шагами, забирается внутрь…

И вдруг обнимает меня. Прижимает к твердой груди и стискивает крепко-крепко.

— Все в порядке, — говорит он куда-то в макушку, но на последнем слоге голос срывается. Он откашливается и повторяет: — Все в порядке. Ее усыпили. Сейчас специалисты проведут все исследования и позвонят.

— Почему вы ушли? — требовательно спрашиваю я, толкая его кулаком в грудь.

— Я там не нужен, а тебя надо было успокоить, — отвечает он, отпуская меня.

Отодвигаюсь подальше — и тут же жалею об этом. В тесноте его объятий было гораздо спокойнее и теплее.

— Надо было остаться! — повторяю упрямо.

— Они позвонят, — он достает телефон из кармана и смотрит на него. — А ты бы извелась тут без новостей.

Это правда, но я все равно ерзаю на сиденье и думаю, что не выпустила бы руку Дины ни за что на свете. Куда бы ее ни потащили.

А отцы… Ох уж эти отцы!

Александр сидит, запрокинув голову назад и смотрит в потолок машины, на котором в хаотичном порядке светятся точки.

Я тоже смотрю на них, не понимая, что он там увидел. И почему они так странно расположены.

— Это, — Александр указывает на потолок. — Звездное небо. В каждом «роллс-ройсе» такая фишка. Я заказал специальное расположение звезд — каким оно было в то время и в том месте, где родилась Дина.

Снова запрокидываю голову, глядя на светящиеся точки уже внимательней.

Ах вот оно что…

— Для меня она — самое дорогое в жизни, — продолжает Александр. — Но с некоторых пор — не только она.

Он переводит взгляд на меня.

Очень прямой пристальный взгляд.

Меня обдает жаром, и я открываю рот, чтобы что-нибудь ответить, пока еще не понимая, что.

Но в этот момент на телефоне Александра загорается экран, и он мгновенно прикладывает аппарат к уху.

Александр

Я почувствовал укол внезапного счастья за пару секунд до того, как в замке повернулся ключ. Лара вихрем ворвалась в квартиру и, не теряя времени на то, чтобы снять туфли или переодеться, бросилась к Дине.

А я ощутил, как расправляется в груди сжавшееся от боли сердце. Мы дождались подмоги, теперь все будет хорошо. Она обязательно что-нибудь придумает.

Лара для Дины стала лучшей матерью, чем настоящая мать.

Именно с Ларой моя дочь засыпает по вечерам, слушает ее сказки, учится ее рецептам, перенимает ее правила поведения. К ней бежит, когда больно или страшно, ей хвастается рисунками и поделками, у нее под одеялом ее можно найти по утрам.

Светка же пробыла у нас совсем недолго — и вот я везу дочь в больницу, потому что она задыхается от криков и рыданий. Ни за кого в жизни я так не боялся, как за эту маленькую кукольную девочку с упрямо наморщенным лбом. Я вообще не думал, что можно так сильно бояться. До холодеющих рук и черных мотыльков перед глазами. До острой боли в стучащем с безумной скоростью сердце.

Знаю, что я боюсь за Дину не один.

Поэтому хочу предложить женщине, которая сидит в машине рядом со мной и смотрит на звездное небо на ее потолке, бояться вместе.

Всего за несколько недель она стала мне ближе, чем когда-либо была жена.

Кажется, я что-то делал раньше не так, выбирая женщин.

Я хочу сказать ей об этом. Хочу согреть ее пальцы, холодеющие от страха за Дину так же, как и мои. Хочу поделиться своими силами, потому что она уже поделилась своими.

Меня прерывает телефонный звонок.

И все мгновенно вылетает из головы, когда мне сообщают:

— Приходите, ее можно забирать.

Я оказываюсь у больничной койки раньше, чем на том конце кладут трубку.

Бледная дочь лежит на низкой подушке, ресницы подрагивают, на откинутой в сторону руке под тонкой кожей видно голубоватые вены. Медсестра осторожно вынимает иглу капельницы.

— Она спит, — говорит мне врач. — Мы бы посоветовали оставить ее в клинике еще на пару дней…

— Нет! — сразу говорю я.

— …но если вы хотите, можете забрать ее домой. При условии, что пообещаете не подвергать ее повторно такому же стрессу.

— Ни за что! — выталкиваю сквозь сжатые зубы.

Эта дрянь больше не подойдет к Дине ближе, чем на сотню метров. И мне все равно, что там у нее в паспорте написано. Она ей не мать.

Отношу закутанную в одеяло дочь на руках в машину. Она так и не просыпается до самого дома, и я несу ее по гулкому коридору, прижимая к себе и чувствуя, как стучит мое сердце, надеясь достучаться до ее маленького усталого сердечка.

Вдвоем с Ларой переодеваем в пижаму безвольное тельце, укладываем в постель.

Дина начинает ворочаться и мы синхронно замираем над кроваткой.

Лара тихонько накрывает ее одеялом, но дочь трет кулаками глаза и хнычет.

Я присаживаюсь на корточки рядом, и она тянется ко мне ручонками, бормоча сквозь сон:

— Папочка…

Сердце замирает, а потом так резко дергается в груди, что кажется — сейчас оторвется от всех артерий и вен.

Позволяю обнять себя за шею.

Дина бормочет едва слышно:

— Не уходи…

Рядом тихо ахает Лара.

Да, да, да, я тоже услышал. Но изо всех сил сдерживаюсь, не позволяя себе даже улыбнуться как следует, словно это может ее потревожить.

Дина сползает с моей шеи обратно на подушку, но руку не отпускает.

Наоборот, тянется к руке Лары и заграбастывает ее тоже.

— Лала… И ты не уходи…

Так и засыпает — ухватив нас за руки.

А мы остаемся сидеть на полу.

Я-то хотя бы в домашнем, а Лара вообще в вечернем платье.

Сидим, как дураки, плечом к плечу на полу у детской кровати.

И не сдвинуться с места, руку не забрать.

Во-первых, потому что не хочу.

Во-вторых, потому что стоит пошевелиться — Дина начинает хныкать во сне, и я снова замираю в неудобной позе, лишь бы ее не потревожить.

Лара прикладывает палец к губам и осторожно тянется к горе мягких игрушек у стены. Вытаскивает оттуда за ногу самого большого медведя и передает мне. Потом выуживает огромную черепаху и подкладывает себе под спину.

Я копирую ее стратегию и так же аккуратно тяну на себя покрывало с дивана вместе с горсткой подушек-думочек на нем. Укрываю нас, подсовывая подушки под локти и под шею.

Вот уже и не так ужасно сидеть тут вдвоем.

Близко-близко, так что слышно только сопение дочери и легкое дыхание Лары. И еще, наверное, биение моего сердца. Мне кажется, оно грохочет на всю комнату, даже странно, что не будит дочь.

Дурацкая ситуация. Но я не хочу из нее выходить.

Осторожно обнимаю Лару за плечи и придвигаю к себе.

Так она может положить голову мне на грудь, так будет удобнее. Но вместо этого она смотрит на меня, не отрываясь. Глаза блестят в полумраке, выбившиеся из прически локоны-пружинки щекочут ее шею, и я осторожно касаюсь их пальцами, убирая за ухо.

Склоняюсь к ней, слыша, как ускоряется дыхание.

Губы Лары приоткрываются, и я перевожу на них взгляд.

Такие мягкие, сочные, слегка пухлые — хочется прикусить нижнюю зубами, почувствовать, как она будет пружинить.

Сглатываю, вспоминая свое обещание, данное в ту ночь, когда я поцеловал ее впервые.

И медлю.

Она целует меня сама.

И только почувствовав ее теплые губы на своих, я зарываюсь пальцами в ее кудряшки, распускаю ленты, расстегиваю заколки и жадно, жадно, очень жадно целую мою Лару. Прикусывая нижнюю губу, скользя языком по острому краю гладких зубов, забирая ее удивленный выдох только себе.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍30

Дина начинает ворочаться во сне, и мы отшатываемся друг от друга.

Сердце стучит, как безумное, под кожей разливается тепло. И тянет к нему. Тянет снова ощутить мягкие губы Александра на своих губах.

Я даже не сразу замечаю, что мы свободны — наши руки так и лежат на подушке, уже не нужные для утешения. Мы смотрим друг на друга, в немом едином порыве сплетаем пальцы и осторожно поднимаемся на ноги. На цыпочках выбираемся из комнаты, открывая дверь по сантиметру, чтобы она не скрипнула.

Пошатываюсь — от сидения на одном месте затекли ноги. Александр придерживает меня за талию, прижимая к себе и замирает так на несколько секунд. Я чувствую, как тепло его тела окутывает меня с ног до головы, а сбившееся дыхание щекочет висок.

У меня немного кружится голова от его близости, и я испытываю что-то близкое к облегчению, когда он откашливается и все равно чуть хрипло говорит:

— Чайник поставить?

Киваю, не доверяя собственному голосу, и Александр отпускает меня, отправляясь наливать воду в чайник. Делаю несколько шагов и обрушиваюсь на барный табурет у стойки. Роняю голову на сложенные руки.

Сверху на спутанную копну кудряшек ложится тяжелая ладонь.

— Не переоденешься? — спрашивает Александр.

— Сил нет… — бормочу я, нежась под его поглаживаниями. — На мне как будто всю ночь черти воду возили.

— Сейчас полегчает, — он огибает стойку, заходит ко мне со спины и начинает разминать крепкими пальцами мою шею и плечи.

От прикосновений горячих рук по голой коже разбегаются мурашки, но мышцы и вправду расслабляются от умелого массажа.

Не переставая разминать их, Александр склоняется ко мне, отводит в сторону волосы и его губы нежно касаются моей шеи возле уха. Хочется неприлично застонать, и я едва сдерживаюсь, боясь, что он все неправильно поймет.

Хотя…

Но я не успеваю додумать эту мысль — пищит вскипевший чайник, и руки соскальзывают с моих плеч. Александр достает из шкафа чашки, раскладывает в них пакетики чая, разливает кипяток и ставит на стойку. Сам устраивается напротив меня и синхронным со мной жестом обнимает ладонями горячую чашку.

Он разглядывает меня, не скрываясь, уголки губ подрагивают в мягкой полуулыбке.

А мне почему-то так неловко смотреть ему в глаза, что я изо всех сил любуюсь магнитиком в виде смайлика на холодильнике над его левым плечом.

Из-за кошмарно недостаточного опыта романтических отношений я понятия не имею, что сейчас было бы уместно сказать или сделать.

Вроде все взрослые люди, значит, должен быть секс? Прямо сейчас?

Или это еще как-то рановато?

А может быть, это все — от стресса?

Заморачиваюсь по полной программе, не знаю, что делать, поэтому из всех вариантов реакций выбираю просто замереть и не делать ничего.

После добрых пяти минут тишины, Александр глубоко вздыхает и спрашивает:

— Отвезти тебя домой или тут ляжешь?

Мысли вспархивают стайкой воробьев с куста бузины и начинают метаться в разные стороны. Секс? Сон? Стресс? Сомнения? С-с-с-с-с-с-с-с-страшно!

— Тут, — я отвечаю таким уверенным тоном, что сама восхищаюсь собственными актерскими способностями. — Завтра пораньше надо к врачу с Диной. У нас ведь прорыв!

— Да… — снова очень мягко улыбается Александр. — Тогда спокойной ночи.

Я оставляю чашку на стойке, соскальзываю с табурета под пристальным взглядом светлых глаз и спасаюсь бегством в своей комнате. Медлю мгновение или два — и запираю дверь.

Щелчок замка хорошо слышно в ночной тишине квартиры.

И шаги Александра, который проходит мимо по коридору и захлопывает за собой дверь спальни.

Напряжение отпускает меня как-то сразу, и я едва держусь на ногах, отправляясь в душ.

Оставляю вечернее платье валяться на полу, потому что силы есть только на то, чтобы упасть на кровать и подтянуть к себе одеяло.

Утро встречает меня запахом кофе и непривычно спокойным Александром, который в кои-то веки никуда не торопится, не говорит на ходу по телефону, прижатому ухом к плечу, не мечется из кабинета в прихожую и обратно, не забывает ключи и документы, а мирно сидит на кухне и с умилением наблюдает, как Дина строит башню из печенья и поливает ее сверху вареньем. Попутно рассказывая свою версию «Баллады о королевском бутерброде».

Помнит она из нее дай бог, если одну десятую, но с успехом заменяет забытое своими выдумками про королевских кошек, тетушек, живущих по соседству сапожников и почему-то Евгения Онегина. С Пушкиным я, кажется, переборщила.

На лице у Александра написано такое неприкрытое счастье, что даже неловко.

Честно говоря, у меня тоже наверняка что-то подобное написано, потому что Дина не замолкает ни на секунду и после ее немой аскезы на протяжении месяца это настоящее чудо!

Дина замечает меня, башня рушится, и она с воплем «Лала!» летит обниматься.

Что ж, все меняется — кроме моего имени, которое теперь навсегда Лала.

— Что случилось с работой? — спрашиваю я.

— Поеду с вами, — отвечает Александр тоном «а как же иначе». — Хочу все узнать из первых рук.

Более того, он настаивает, чтобы я тоже присутствовала на приеме и выслушала врача. Который тоже не может сдержать улыбки, когда Дина выбалтывает ему абсолютно все, о чем мы говорили в машине по дороге. Не забыв даже наше мнение о нечищенных в центре культурной столице тротуарах.

— Ну и где я найду ей общество других детей? — растерянно спрашиваю я Александра, когда мы выходим на улицу. — Я знаю только одну детскую площадку в Михайловском саду. Но дети там редко.

— Хороший вопрос… — Александр держит Дину за одну лапку, я за другую, и мы втроем неспешно идем вдоль заснеженного Таврического сада, пока к нам героически пробирается сквозь предновогодние пробки Карим.

— Ездить в спальные районы? — предлагаю я вариант.

— Нет… — Александр морщится. — Нет. Но…

И тут взгляд его падает на афишу, наклеенную на фонарный столб.

«Новогодняя елка для детей! Шоу-представление, интересное детям от трех лет! Вкусные подарки с игрушками! Конкурсы и задания! Эстафеты и игры! Билеты онлайн!»

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Мы переводим взгляды на Дину и хором говорим:

— Идеально!

Александр достает телефон и наводит экран на куар-код на афише.

31

С тех пор как Дина начала разговаривать, с ней стало намного сложнее.

Она оказалась знатной болтушкой. Даже странно, что продержалась так долго в своей аскезе.

Если раньше она завидев голубя, белку или воробья тянула за руку молча, то теперь она оглашала весь парк воплями «Лала, смотри!»

По дороге она никогда не молчала, а рассказывала истории обо всем, что видит вокруг.

У меня не осталось времени на свои мысли, потому что теперь в голове вертелись герои ее историй — сказочные мишки, поросята, феи и гномы вперемешку с историческими личностями. Император Павел у нее дружил с Крысиным королем и они вместе приходили на медовик с чаем к зокам и Бада. А князь Меньшиков путешествовал на яхте с Муми-троллями, сражаясь с Лохнесским чудовищем, живущим в Ладоге.

Первое время я ужасалась, а потом вспомнила, что и сама играла в нечто подобное у бабушки в деревне. Интернет там не ловил, телевизора не было, а из игрушек я взяла с собой только пару кукол. Но бабушка щедро отдала мне колоду карт, фарфоровую пастушку и бронзовое пресс-папье в виде тигра. Еще у меня была стопка глянцевых журналов и все, что найду в доме. Так что в моих играх участвовали куклы, живущие во дворце с придворными-картами, куда к ним приходили свататься женихи из деревянных чурбачков, украденных из поленницы.

Так что склонностью к эклектике Дина пошла в меня.

Расспросы о том, что случилось в тот день, когда она сбежала, психиатр велел отложить на пару недель.

— Пусть сначала почувствует себя в безопасности.

— А вдруг это повторится? — вмешалась я.

На меня посмотрели строго и с неприязнью. С самого начала этот врач относился ко мне как-то недружелюбно и строго.

— Вы собираетесь устроить дочери еще одну встречу с матерью? — спросил он у Александра.

Я в тревоге оглянулась на Дину, но она была занята разглядыванием книги с картинками в детском уголке.

— Ни в коем случае, — твердо ответил тот. — Скоро состоится суд, где нас разведут, а моей жене будет отказано в праве видеться с ребенком.

Я бросила на него удивленный взгляд. Мне об этом не собирались говорить?

— Юристы пока не проработали до конца твою линию поведения, если придется тебя вызывать свидетелем, — пояснил он уже вечером, когда Дина уснула. — Как только что-то будет ясно — ты все узнаешь.

Оставалось верить ему.

А пока мы с Диной шли на новогоднюю елку.

— А там будут медведи? — дергает она меня за руку.

Сверяюсь с программкой.

— По крайней мере один точно, — завидев в составе Машу и Медведя, отвечаю я.

— А волки?

— Волк слабее медведя, но в цирке не выступает, — бормочу я, высматривая на фотографиях волков.

— Как-как-что? — переспрашивает Дина, и мне становится стыдно.

Сколько еще ерунды она от меня уже успела подхватить, пока я трепала языком, не фильтруя?

— Смотри! — пытаюсь я ее отвлечь, показывая разворот с девушкой в голубом платье. — Снежная королева!

— Это Эльза! — презрительно фыркает Дина и смотрит на меня с жалостью. Мол, совсем старушка не рубит в теме.

Вот я примерно так же пыталась научить трехлетнего сына своей знакомой различать марки машин. И была посрамлена тем, что это «не симпатичный джип, а пятидверная Тойота Ленд Крузер Прадо на дизеле».

К моменту, как мы добираемся до нужного места, я уже с облегчением сдаю Дину с рук на руки зайчикам-аниматорам и отползаю в сторону.

Все потому, что отпустила Карима, решив прогуляться, пока хорошая погода. Город уже украсили к Новому году, но иллюминацию еще не включили и среди заснеженных веток загадочно поблескивают зеркальные шары и тонкие нити гирлянд, пока остающиеся в тени.

Приземляюсь на диванчик для усталых мам, где осталось только одно свободное место и медленно выдыхаю. Теперь пусть зайчики со снежинками выслушивают пожелания для волков выступать в цирке, это их работа.

Вспоминаю, сколько стоит моя работа, особенно если пересчитать за час — и становится стыдновато.

— Хотите глинтвейна? — предлагает рядом сидящая женщина с термосом в руках. Наклоняется и шепотом добавляет: — Если по секрету, то коньяка там больше, чем вина.

— Нет, спасибо, — я мотаю головой. — У вас тоже девочка?

— У меня трое… — отвечает она с такой тоской, что я сразу перестаю ее осуждать за алкоголь на детском празднике. И добивает: — Все мальчики.

Хлопаю ее по руке, не зная, чем еще утешить.

— У меня девочка, — перегибаясь через нее, говорит еще одна женщина, совсем молодая. — Но я готова поменяться на десять мальчиков в любой момент. У нас СДВГ, РАС и папа-итальянец. От нее наша хаски устает. Вон моя, в красном комбинезоне.

Я оглядываюсь и вижу девочку в комбинезон с высоким хвостом на макушке, которая висит на спине огромного медведя и восторженно визжит, пока он безуспешно пытается ее достать короткими лапами, ревет и вертится, а вокруг бегает, причитая, ростовая кукла в виде Маши.

— А вот мой Артемий умеет себя вести, — вмешивается в нашу беседу еще одна женщина в строгой узкой юбке и на высоченных шпильках. — Я ведь вам говорила, что все от того, что во время беременности я слушала белый шум с правильной частотой! Поэтому он родился спокойным. И одаренным.

— И с задержкой речевого развития, — добавляет та, что с термосом.

— Зато с высочайшим коэффициентом интеллекта для ребенка его возраста!

— Она сама ответы на его тест писала, — снова перегнувшись, шепчет мне мама буйной девочки. — Утверждала, что интуитивно понимает, что он хочет сказать.

Я неуверенно улыбаюсь, не до конца понимая, насколько это шутка.

— А вы недавно к нам переехали? — интересуется первая, та, что с термосом. — Раньше вас на детских праздниках не видели.

— У вас уже сложившаяся компания? — понимающе киваю я. — Ну, можно сказать — недавно.

— В планетарий купили билеты? А в океанариум? Когда у вас следующая елка? — тут же забросали меня вопросами.

— Я не помню, — теряюсь я. — Надо у отца Дины спросить, он всем занимался.

— Вы с ним в разводе? — с сочувствием качают головами.

— Нет, нет! — машу я руками. — Что вы! Я не мама, я няня!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍И тут дружелюбная атмосфера спонтанного девичника резко становится арктической.

— Няня?.. — брезгливо переспрашивает мама Артемия. — Понятно…

Я не успеваю узнать, что ей понятно.

Термос демонстративно завинчивается — коньяк няням тоже не положен.

А третья, самая дружелюбная из мам, резко вскакивает и бежит к своей деточке:

— Ася, не мучай медведя, он тоже человек!

Сколько я ни ловлю взгляды моих собеседниц, они отворачиваются и демонстративно разглядывают что-то за окном.

Что произошло-то?

32

Мое настроение портится, но пока Дина ничего не замечает и веселится, играя в «ручеек» и отгадывая загадки, меня все устраивает.

Весь спектакль я торчу в телефоне, переписываясь с Викой и отвечая на вопросы типа: «Лала, а почему у Санта-Клауса шуба синяя?»

Ответ: «Потому что этот Дед Мороз» ситуацию не проясняет, и я обещаю потом рассказать о разнице в культурных обычаях.

Дине вручают сладкий подарок, и она тут же раздербанивает его, добираясь до мандаринов, которые любит почти так же сильно, как сыр. А я крепко держу ее за руку в очереди в гардероб, попутно контролируя обстановку вокруг.

Поэтому и слышу разговор за спиной, для моих ушей явно не предназначенный.

— О, смотри, опять эта нянька.

— Слушай, ну как они похожи, я и подумать не могла, что не ее дочь!

— Да ладно, бывает. Кто мог подумать, что даже на елку не мать приведет ребенка?

— Может, она уже мужика развела?

— Вряд ли, тогда бы мачехой представилась…

Серьезно? Я чуть не оборачиваюсь, чтобы уточнить, они всех нянь подозревают в совращении хозяев или у семидесятилетних старушек есть алиби?

Однако настроение портится окончательно, и я даже пару раз фырчу на Дину, когда та забалтывается и не смотрит под ноги или пытается вылететь на красный свет.

Но она переполнена впечатлениями так, что просто лопается от радости.

Там и мандарины, и елка, и Дед Мороз, который не Санта-Клаус, и выигранный конкурс, за который ей вручили фигурку дракончика. Теперь дракончик сжат в ладошке, на ладошке варежка — и мы все вместе торопимся домой обедать.

Я уже начинаю мерзнуть, а Дине все нипочем — она то бежит к каналу смотреть, крепко ли застыл лед и в очередной раз спрашивает, когда включат иллюминацию, то пристает с разговорами к огромному розовому единорогу, раздающему приглашения на распродажу.

Единорогу она предлагает поучаствовать в спектакле, потому что там теплее и интереснее.

Грустный взгляд человека в ростовой кукле будет преследовать меня еще долго.

Наконец мы добираемся до дома, и я еще от ворот вижу, что на скамейке для курения сидит Таня. Она тоже меня замечает, встает и машет рукой, подзывая к себе.

Вот чего мне сейчас хочется меньше всего — это общаться с подружками Светланы. Та наверняка с ней уже все обсудила. И говорить об этом в компании Дины — вообще плохая идея.

Вдруг эта подруга нашей матери-алкогольвицы спровоцирует еще одну истерику?

Судорожно начинаю думать, как отбиться, но тут меня окликает знакомый голос:

— Лара!

Нас догоняет Роберт. Я придерживаю калитку, он быстро протискивается во двор и, завидев Таню, бросает на нее такой мрачный взгляд, что та быстренько скучнеет и отступает обратно на свою скамейку.

Видать, эти двое уже сталкивались и победителем вышла не она.

— Я как раз к вам! — он улыбается как ни в чем не бывало. — Хотел лично тебе рассказать.

— Что случилось? — тут же настораживаюсь я.

— Да не дергайся ты так! — Роберт шагает ко мне и кладет руку на напряженную спину. — Это хорошая новость!

— Ну говори уже!

— В общем, когда твоя бабушка рассказала про свой пансионат мечты, мне показалось, что я уже слышал это название где-то. Погуглил, позвонил… И, короче, его владелец — мой приятель. Он еще ржал, что название — отсылка к битловской песне про земляничные поляны.

— Та-а-а-ак… — тяну я, уже догадываясь, к чему он ведет, но не смея поверить.

— Для хороших людей свободное местечко всегда найдется! — расплылся Роберт в широченной улыбке. — Можешь обрадовать бабушку, хоть завтра пусть вселяется!

— Обалдеть! — выдыхаю я.

Надо знать мою бабушку — она капала мне на темечко этим пансионатом уже так долго, что я бы с радостью продала душу дьяволу, если бы он торговал местами в нем.

— Спасибо, спасибо, спасибо! — забываясь от радости, я бросаюсь ему на шею и чуть не опрокидываю в снег. — Давай ты сам ее обрадуешь? Ты ей понравился!

Не теряя ни секунды, я достаю телефон и тыкаю вызов «скайпа». К сожалению, это единственное цифровое средство связи, к которому удалось приучить бабушку, но мне пока хватает.

Она отвечает на вызов и щурится, вглядываясь в экран своего планшета.

— Бабуль! Сейчас тебе Роберт сообщит потрясающую новость!

Я передаю ему телефон, а сама пока слежу, чтобы Дина никуда не сбежала, но она тоже с любопытством лезет в экран. А вот это лишнее. Постороннего мужика я еще смогу объяснить, а постороннего ребенка уже с трудом.

— Ну как, вы рады?

Роберт рассказывает про то, как они с приятелем вместе выпили пива и решили, что Надежда Анатольевна — то, что нужно обитателям пансионата, чтобы не скучать. —

— Рада, — степенно отвечает бабушка. — Но без Алечки никуда не поеду!

Я закатываю глаза. В это она вся! Просто вся! Люди тут наизнанку вывернулись ради ее прихотей, а она…

— А этом мой второй сюрприз! — на удивление Роберт не теряет присутствия духа. — Мы нашли целых два свободных места, а не одно! Более того — мне обещали скидку. Пятьдесят процентов! То есть, вы с Алевтиной Николаевной будете платить, как один человек.

— Эх, все равно Ларочке тяжело будет… — вздыхает бабушка и я слышу характерные хитрые нотки в ее тоне.

А Роберт не слышит, он-то с ней всю жизнь не живет.

— Я вот подумал… — говорит он. — Три хороших новости лучше, чем две. Поэтому в честь нового года я дарю вам с Алевтиной Николаевной три года полностью оплаченного премиум-размещения!

Я качаю головой. Выбила все-таки! Меня бы даже премиум не разорил бы, но раз Роберт хочет…

— Так, пора собираться! — бабушка подхватилась, как будто выезжать надо прямо сейчас. — Вы, молодой человек, нас отвезете? Послезавтра, наверное. Я хочу успеть получить роль в их новогоднем шоу! Кстати, спасибо вам большое.

— Ну хоть спасибо не забыла, — ворчу я, нажимая на кнопку завершения звонка.

— Первый раз вижу, чтобы пенсионеры так рвались в эти пансионаты, — качает головой Роберт. — Меня друг успокоил, конечно, что в их премиум входят и билеты в театры, в филармонию, на экскурсии, но все равно странновато.

— Чего тут странного, — вздыхаю я. — Кормят, развлекают, везде возят, вокруг куча знакомых. Такой пионерский лагерь в VIP-стиле. Я иногда сама о таком мечтаю. Там хоть выспаться дадут!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Роберт задумывается.

— Да, с этой стороны я не смотрел, — признается он. — Пожалуй, я тоже теперь туда хочу.

— Отправляйся, — смеюсь я. — Как раз успеешь сыграть роль прекрасного принца в их спектакле. Будешь нарасхват среди старушек!

— А внучки приедут посмотреть? — хитро щурится он. — Тогда я согласен!

— Кстати! — спохватываюсь я. — Послезавтра я ее сама на такси отвезу, не беспокойся.

— Ну что ты, я с радостью, — качает Роберт головой. — Особенно в твоей компании.

Мне становится неловко. Еще недавно я целовалась с его братом, а теперь вот получаю такие недвусмысленные намеки.

— Слушай, и насчет оплаты… — решаюсь я. — На самом деле не надо…

— Я тебя не слушаю! — Роберт демонстративно затыкает уши. — Это подарок! И пойду я своей дорогой, пока ты еще что-нибудь не выдумала. До послезавтра!

33

До возвращения Александра с работы еще есть время, обед у нас сварен еще вчера, да и после конфет Дина смотрит с презрением на гороховый суп, поэтому мы решаем устроить уборку.

В ее комнате, разумеется. Во всей остальной квартире порядок наводит приходящая уборщица, но мы с Диной решили, что будем убираться сами. Тем более, вдвоем гораздо веселее.

В этот раз руки доходят до разрушенного домика Барби.

Мы стоим напротив его, глядя на осколки пластика. Клеить тут уже нечего, остается лишь спасти оставшихся под завалами кукол, а все остальное торжественно похоронить в мусорном контейнере.

Я не позволяю Дине возиться с зазубренными обломками, зато она закутывает в одеяльца выжившую Барби и заставляет Кена сварить ей на костре куриный бульон. Так мы спасаем выживших и заодно учимся оказывать первую помощь.

Однако уголок комнаты, оставшийся пустым после того, как мы выносим мусор, выглядит слишком печально. Мы стоим с Диной напротив, и я замечаю, что она, во время уборки такая болтливая и веселая, потихоньку начинает кукситься.

— Барби теперь будет жить на улице, — говорит она с такой интонацией, что меня продирает холодом по позвоночнику.

Эта маленькая девочка уже знает, что такое жить на улице. Богатая семья и дом в «золотом треугольнике», личное звездное небо в «роллс-ройсе» и пальто ценой в среднюю зарплату по городу не спасли ее от такого опыта.

Значит, и бедняжку Барби тоже никто не спасет от разрушения ее розового мира.

Кроме нас.

— Знаешь, что… — говорю я задумчиво. — Дин, а Дин. Давай построим ей новый дом сами?

— Как это? Как — сами? — она распахивает глаза и скорбное выражение, так не подходящее пятилетней девочки стирается с ее лица, сменяясь любопытством.

— Ха! В деревне у бабушки не было никаких Барби, — сообщаю я. — Зато…

Сначала я отправляюсь на кухню, чтобы поживиться там коробками от каши, печенья, упаковками от сахара и чая. Все картонки, что нахожу, сваливаю в кучу посреди комнаты.

Маловато. Наша Барби привыкла жить в трехэтажном особняке, ее не устроит крошечная лачуга!

Поэтому следом я разоряю прихожую, где в высоком шкафу хранится обувь в коробках.

С ними становится гораздо лучше.

Приходится лишить папу кое-каких мелочей, заимствуя их со стола в кабинете.

К счастью, клея, краски и пластилина у нас достаточно.

Находится даже упаковка со спичечными коробками в кладовке.

— О, живем! — радуюсь я. — У бабушки спичек было завались! Из них лучше всего получается мебель с выдвижными ящиками, как настоящая! Иди сюда!

Мы устраиваемся на полу и начинаем творить.

Прорезаем в коробках окошки, склеиваем их между собой, спорим, где располагать ванную, а где кухню. За спички просто деремся, потому что я настаиваю, что ящики нужнее в кухне, а Дина — что в спальне.

На роль роскошной джакузи хорошо подходит стеклянная миска, а круглую кровать мы делаем из жестянки для печенья.

Нам остро не хватает разноцветной ткани, но занавески я не решаюсь пустить на благое дело. Без статуэтки мраморного Аполлона, украденной с его стола и поселившейся на первом этаже нашего особняка, Александр переживет, а вот занавески может и не понять.

Я уверена, что для Дины он отдаст последнюю рубашку, если она ей понадобится для балдахина на кровать Барби, но звонить ему и выяснять этот вопрос — значит, прервать азартную игру. И мы справляемся пока так — с помощью разноцветных салфеток и бумажных полотенец.

Мы так увлекаемся, что пропускаем даже возвращение папы. Дина клеит стразы на полоски бумаги, которые будут служить занавесью в алькове, а я раскрашиваю обложки книг для игрушечного книжного шкафа. Обе очень заняты, подпевая песням из «Холодного сердца» во весь голос.

Я откидываю голову назад, разминаю плечи, которые уже давно ноют — и только в этот момент замечаю Александра, который стоит в дверях и смотрит на нас. Довольно долго стоит, судя по всему. И на лице у него написано так много всего, что я боюсь это расшифровывать.

Дина тоже поворачивается, чтобы показать, что у нее получилось и замечает его.

— Папочка! — Вопит она, подскакивая и чуть не сминая наше слегка кособокое творение. Придирчиво прикидываю, что надо бы укрепить домик пластиковыми уголками, забегу вечером в хозяйственный… И только после этого поднимаюсь на ноги.

— Папа, смотри, у нас тут будет кладовка, мы завтра сделаем мешки с картошкой и банки кукурузы, а на третьем этаже у нас секретная комната, а тут дискотечный зал, а еще Лала обещала, что принесет лампочки и все будет светиться! — орет Дина папе прямо на ухо.

Он морщится, но внимательно рассматривает наш домик.

— Лампочки? — Поднимает он брови, оборачиваясь ко мне.

— Гирлянду для елок куплю. На батарейках, — поясняю я. — Кстати, о елках…

— Завтра доставят, — кивает он. — Игрушки тоже.

— Игрушки мы сами сделаем! — улыбаюсь я. — Дине очень нравится делать все своими руками.

Александр качает головой, явно пытаясь найти слова, но не справляется и только качает еще раз.

— Ужинать? — спрашивает он.

— Гороховый суп, — разводя руками, отвечаю я.

Про ужин мы начисто забыли, так увлеклись.

— Ладно, закажу ризотто.

Мы с Диной едим с аппетитом, усталые после трудов праведных, и обмениваемся мнениями о том, что надо бы повесить в ванной зеркало и где его взять, что вокруг дома нам нужен сад, а значит, гостиная лишится парочки горшков с растениями.

Александр продолжает наблюдать за нами — я то и дело ловлю его задумчивые взгляды, но на мой вопросительный вид он отмахивается.

После купания отвожу Дину в кабинет пожелать папе спокойной ночи.

Никаких комментариев по поводу пропавшего Аполлона и футляра от перьевой ручки, который мы приспособили под сундук в тайной комнате, не поступает.

Зато Александр встает нам навстречу и говорит:

— Я тоже с вами хочу почитать.

С тех пор, как Дина заговорила, я заявила, что уже достаточно читала ей книг, теперь ее очередь. Читает она пока очень медленно и постоянно ошибается, но все равно мне нравится проводить с ней вечера, лежа рядом на покрывале и слушая в стотысячный раз про муми-троллей, отправившихся в далекое путешествие.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Александр присаживается на кровать с другой стороны, но скоро тоже ложится, как и я, обнимая Дину. И мы вместе слушаем о том, как отважные маленькие зверьки бредут по обнажившемуся морскому дну, чтобы узнать, что за звезда горит в небесах.

Когда глазки Дины уже слипаются, и она роняет книжку, я осторожно убираю ее в сторону, но мы так и продолжаем лежать на ее кровати втроем.

Только рука Александра находит мои пальцы и сжимает их.

34

К завтраку Александр выходит припозднившись и не в костюме, как обычно, а в домашних штанах и футболке. Обычно он так поздно встает только по выходным, поэтому, накладывая кашу, я вопросительно поднимаю брови.

Но он невозмутимо намазывает тост маслом и спрашивает Дину:

— Абрикосовый джем или сгущенка?

— Банан! — делает она осознанный выбор.

Я лезу в холодильник за бананом, и тут раздается звонок домофона.

Александр тут же забывает и про свою кашу, и про бутерброд, срываясь с места.

Мы с Диной тоже — нам же любопытно!

Прячемся в коридоре, выглядывая из-за угла, и синхронно ахаем, когда дверь распахивается и в квартиру протискивается огромное зеленое чудовище, которое пахнет хвоей, морозом и почему-то свежим глянцевым журналом.

— Ёлка!!! — вопит Дина во всю мощь легких и отважно бросается под ноги папе, который чуть не заваливается на пол вместе с этой самой елкой.

Я мчусь расчищать угол в гостиной, Александр требует нож, чтобы перерезать бечевку, скрепляющую ветви, Дина мешается, изо всех сил восторженно повизгивая — завтрак забыт напрочь.

Огромная разлапистая ель под самый потолок занимает целый угол гостиной, сразу делая ее уютнее и праздничнее. Александр уходит в прихожую и возвращается с коробкой.

— Здесь игрушки, — говорит он. — Нарядите вместе? Или вам помочь?

Он с нежностью смотрит на дочь, когда та мгновенно раздербанивает картон и вытаскивает один за другим разноцветные яркие шары всех размеров. Ее глаза светятся от счастья, как могут светиться только в пять лет накануне Нового Года. Ну, может, еще в сорок, когда твой пятилетний ребенок любуется своей расплющенной мордочкой, отражающейся в круглом боку золотого шара.

От Александра глаз не отвести — так меняет его улыбка.

Несмотря на то, что меня уже заранее умиляет картинка «Папа и дочь вместе наряжают елку», я осторожно спрашиваю:

— А как же наша идея украсить елку самодельными игрушками?

Александр почесывает бровь, косясь на Дину, которая уже объясняет зайцу Ой, что игрушки очень хрупкие и могут разбиться, поэтому их нельзя ронять.

— Я думаю, места всем хватит? К тому же, Лара, я хотел тебя предупредить…

Он поворачивается ко мне и говорит это так мягко, протягивая руку, что я сама не замечаю, как вкладываю свои пальцы в его ладонь и делаю шаг вперед.

— Сегодня вечером я устраиваю здесь небольшую вечеринку. Буквально человек десять — мои партнеры с супругами, — продолжает Александр, и сначала я даже не понимаю, о чем он говорит, настолько заворожена мягким тоном. — Уборку и кейтеринг я заказал, так что не волнуйся, тебе это никак не помешает. Просто устраивайте возню с клеем и бумагой у Дины в комнате, а не в гостиной, пожалуйста.

— В смысле — вечеринку? — наконец доходит до меня, и я выдергиваю руку. — Прямо здесь? Десять гостей?

— Прямо здесь, — кивает он. — Это такой формат домашнего приема, ничего особенного.

— Алкоголь и незнакомые люди — не самый подходящий формат для вашей дочери, которая только что пережила нервный срыв и с трудом восстанавливается!

— Лара, не надо драматизировать, — морщится Александр. — Моя дочь здоровается с соседями, ходит на спектакли и вообще отлично себя чувствует. Ничего не случится за один вечер.

— Ну да, кто я такая, чтобы меня слушать! — фыркаю я.

— Ты очень важный для меня и Дины человек, — отвечает Александр серьезно.

— Поэтому вы не спрашиваете мое мнение, а ставите перед фактом, — говорю я сердито. — Настолько важный!

— Эта встреча необходима, — говорит Александр твердо.

— Присутствие на ней Дины обязательно? — уточняю я.

— Нет.

— Тогда мы уйдем гулять!

Мы даже успеваем нарядить половину елки, когда в доме появляются люди в униформе, которые начинают раскладывать по тарелкам закуски и расставлять бокалы.

Вторую половину пусть наряжает сам Александр, если не хочет щеголять перед гостями наполовину украшенной елкой.

А у нас есть важное дело — полюбоваться уличными украшениями.

Несмотря на то, что декабрь в Петербурге состоит из ночи на 70 %, люди научились с этим бороться. В витринах сверкают елки, шарики, куклы в костюмах, мишура и блестки. Над улицами развешаны сияющие в ночи украшения. В парках в ветвях голых деревьев запутались огромные звезды, над каналом Грибоедова переливается северное сияние, у Эрмитажа бьет световой фонтан, а над мостами висят их призрачные сияющие копии.

Дина то и дело останавливается посреди суетного Невского, замирая и глядя восхищенными глазами на рукотворное волшебство. Я нависаю над ней, как мать-орлица, следя, чтобы никто не толкнул или не сбил с ног. Но перед праздниками замученные люди так ждут чуда, что улыбаются при взгляде на малышку в пушистой белой шапочке, восторженно подпрыгивающую:

— Лала, смотри, там внутри шарика еще шарик! Он светится!

Конечно, светится. Тут светится все!

Мы добираемся до Дворцовой площади и долго стоим, глядя на самую главную елку города. Высоченная, до самого петербургского неба, что спускается в это время года ниже потолков в старых квартирах, она сияет огоньками, словно живое обещание чуда. Теплый свет гирлянд отражается в огромных шарах, а сверху сыплются снежинки, которые так и тянет поймать на ладонь и загадать желание.

Перекусываем трдельниками с корицей на маленькой ярмарке, и я тащу Дину на устроенную там же высокую горку. Маленькая отважная девочка вдруг пугается высоты и расстилающейся перед ней ледяной дороги, но я обещаю, что буду крепко-крепко держать ее в руках и шепотом советую зажмуриться.

Честно говоря, мне тоже страшновато, но ответственность за Дину не дает как следует испугаться. Я должна позаботиться о ее безопасности и заодно успокоить. На что-то еще времени и сил уже не остается — и мы летим с горы на «ватрушке» под мой истошный визг.

— Еще! Лала! Давай еще! — восторженно пищит эта любительница экстремальных развлечений, и я со вздохом соглашаюсь еще раз отстоять очередь на катание.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍За этой веселой возней я начисто забываю о том, что мы сбежали сюда от взрослой вечеринки, и домой мы вваливаемся шумные, веселые, мокрые насквозь и голодные, как…

— Как десять волков! — кричит Дина.

— Как самый страшный людоед, — предлагаю вариант я.

— Как сто волков! — вносит предложение Дина.

— Как целая дивизия Гаргантюа, — парирую я.

Дина понятия не имеет, кто такой Гаргантюа и что такое дивизия, но решает зайти с козырей:

— Как миллион волков!

— Сдаюсь!

Закрываю за нами входную дверь и только тут понимаю, что в воздухе висит напряженное ожидание.

Поднимаю глаза — и натыкаюсь на взгляды гостей.

У них в руках бокалы и шпажки с канапе, они разряжены в черные костюмы и вечерние платья, а дамы даже в туфлях на шпильке. И все они смотрят на нас, ввалившихся со своим хохотом и воплями прямо посреди пафосного, хоть и домашнего приема.

Среди незнакомых лиц, на которых написана скука, зависть, удивление и раздражение, я встречаю минимум два знакомых.

Это подруга Александра — Илона, с которой мы уже имели честь быть знакомы.

И одна из тех, с кем я успела познакомиться на елке. Та самая мать гениального мальчика Артемия.

Она тоже узнает меня, и скука на ее лице сменяется презрением.

35

Насладившись сполна немой сценой, Александр в смокинге и с бокалом шампанского в руке выходит к нам и оборачивается к гостям:

— Спешу представить вам мою дочь Дину и ее няню Ларису Михайловну. Они вернулись с прогулки, о которой непременно расскажут, когда переоденутся и присоединятся к нам. Уверен, мы все им позавидуем.

— Обязательно расскажем! — растягиваю я губы в улыбке и горжусь своим прекрасным рабочим навыком произносить даже самые ядовитые фразы без тени фальши. Отворачиваюсь и командую: — Дина, руки мыть!

Подталкивая эту любопытную сороку, выворачивающую голову, чтобы разглядеть гостей, к ванной, я краем уха слышу разговоры гостей и один вопрос.

Заданный намеренно громко.

— Где же сейчас ваша супруга, Александр? Почему она не пришла на вечеринку?

— Мы со Светланой в данный момент разводимся, — коротко отвечает он.

— Я так и знала… — слышится удовлетворение в женском голосе. — Как жаль!

Передергиваю плечами, выражая свое отношение к этим словам. Я нисколько не сомневаюсь в том, кто их говорит.

К счастью, Дина ни на что не обращает внимания — она рвется к крану с горячей водой, а потом бежит переодеваться и, когда я возвращаюсь к ней в футболке и джинсах, уже выкладывает на кровать три платья.

Совместными усилиями выбираем самое нарядное — то, на котором больше блесток, разумеется. Закрепляю на кудряшках Дины заколки-бабочки, покрытые розовой блестящей пыльцой. Ну что за чудо эта девочка — сама любуюсь!

Вывожу ее к гостям и подсказываю:

— Дина, поздоровайся.

Она вертит головой, не понимая, с кем из десятка людей здороваться первым. Но Александр уже берет дело в свои руки и уводит ее по-взрослому представлять каждому гостю в компании. А я улучаю момент, чтобы цапнуть со стола тарталетку с салатом и заесть ломтиком ветчины. Не знаю, как Дина, а я голодная зверски.

Но, кажется, этой девочке больше по душе всеобщее внимание. Пища материальная может и подождать. Она отвечает на расспросы про бабочек, про платье, про елку на Дворцовой — на это особенно воодушевленно. И уже минут через десять она покоряет всех окружающих, хором ахающих и умиляющихся чудесной девочке.

Кроме Илоны, которая смотрит на кружок вокруг Дины с кислым выражением лица.

— А покажи свою комнату? — предлагает кто-то, и Дина радостно ведет кучку гостей на экскурсию.

Подхватываю канапешку с сыром и перемещаюсь туда же. С меня же никто обязанностей няни не снимал. Интересно, удастся выбить из Александра бонус за этот стресс?

— А это что у тебя интересное? — спрашивает мама Артемия, указывая на наш самодельный домик.

— Новый дом для Барби! — радостно сообщает Дина. — Мы еще не поклеили обои, но Лала говорит, что в спальне надо шелковую обивку. Еще я хочу гирлянды на крыше, и у нас нет микроволновки и зимнего сада! Кен будет жить в подвале, мы там поставим диван! У него там будет настоящий душ, но мы пока его не сделали!

— Вполне можно купить в онлайн-магазине и диван, и душ, — пожимает плечами Илона, которая нависает со своим бокалом над домиком так угрожающе, что мне хочется ее оттащить за локоть подальше. — И посуду не из пластилина, а пластмассовую, нормального цвета. Гораздо интереснее играть в нормальные игрушки, я считаю.

— Мне нравится! — насупившись, говорит Дина. — В магазине нет тренажеров и робота-пылесоса для Барби!

— Все есть, — говорит ей Илона со сладкой улыбкой. — Если не в официальном, то на ибэй точно можно найти все, что ты только способна вообразить. Давай я тебе куплю нормальный домик, а это кособокое убожество мы выкинем?

В тот момент, когда я уже готова одним прыжком перемахнуть через стол и вцепиться ей в волосы, меня очень аккуратно оттесняет в сторону Александр и твердо говорит:

— Спасибо, Илона, я способен купить дочери кукольный дом сам. Но мне кажется, у нее талант к интерьерному дизайну. Было бы глупо лишать ее возможности проявить его.

— Я просто предложила! — фыркает та, проходя мимо нас обратно в гостиную и плечом задевая Александра.

Он не реагирует, придерживая меня за талию, пока остальные гости неловко молчащей вереницей тянутся за ней.

Когда он только успел совершить этот маневр с его ладонью, прижимающей меня все ближе? Я ловко выскальзываю из детской вслед за последним гостем, чтобы не создавать двусмысленных ситуаций с обнимашками няни с хозяином дома. Еще таких слухов нам не хватало.

— Расслабься хоть сегодня, — говорит мне хозяин дома, догоняя в дверях. — Дина отлично себя чувствует.

Подхватывает бокал шампанского с подноса, который несет работник кейтеринга и вручает мне.

Я прохожу в гостиную и рассеянно «забываю» этот бокал на подоконнике.

Мне здесь, в уголке, гораздо уютнее наблюдать за вечеринкой.

Как на меня смотрит, сощурившись, мама Артемия.

Как Илона старается прижаться к Александру, а он ловко ускользает.

Как Дина всех знакомит с зайцем Ой, заверяя, что он обожает сырные шарики.

— Вид из окна? Да, у нас тут очень красиво, хотя летом и шумновато, — но, увы, Александр ведет маму Артемия и ее мужа прямо к моему убежищу.

Приходится уступать им место на подоконнике. Вполголоса прошу у официанта принести мне минералки и, пока жду, невольно подслушиваю разговор, не предназначенный для моих ушей.

— Да, Петербург — это культурная столица, — чуть манерно говорит мама Артемия. — Но все-таки Москва дает больше возможностей. Вы не собираетесь возвращаться, Александр?

— Пока не думал, — отвечает тот.

— Начинай думать, — советует ему ее муж. — У меня тут есть на примете одна идейка… Твои ресурсы пригодились бы для воплощения.

— Сначала надо закрыть все вопросы с бывшей женой.

— Всегда жаль, когда расстаются такие прекрасные пары! — восклицает мама Артемия. — Любовь на расстоянии, бывает, цветет только гуще. Но у вас, наверное, были особенные причины…

И на этих словах она безошибочно разворачивается в мою сторону, окидывая меня презрительным взглядом. Задерживается на вытертых джинсах, смешном мышонке на футболке. И отворачивается, словно все, что ей нужно, она про меня уже поняла.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Надо было тоже платье надеть, но мне так не хотелось расфуфыриваться…

Наконец приносят минералку, и я перемещаюсь в другую часть квартиры, чтобы присмотреть за Диной. Та тем временем выносит мозг Илоне, пересказывая в меру своих понятий историю покушения на Александра Второго — это мы недавно обсуждали храм Спаса-на-крови. В ее интерпретации это кровавый хоррор, и я сомневаюсь, что Илона узнает историческое событие.

Из-за моего плеча, неслышно приблизившись, выныривает Александр.

Смотрит в глаза, проводит костяшками пальцев по голой коже на плече и мягко спрашивает:

— Как ты?

— Вы были правы, — говорю я, не глядя на него, лишь острейше, всем телом чувствуя его близость. — С Диной все в порядке, она тут как рыба в воде. Зря я волновалась.

— Нет, ты тоже была права, — говорит он, отпивая из своего бокала шампанское. — Тебе здесь некомфортно.

— Какая разница, что я чувствую. Главное, что Дине хорошо.

— Мне совсем не понравилось, как Илона принижала достижения моей дочери.

С удивлением поворачиваюсь к нему. Он невозмутимо смотрит на меня, отпивая еще глоток. Александр стоит так близко, что я чувствую его дыхание на губах. И в нем нет ноток алкоголя.

Смотрю на его бокал с прозрачной золотистой жидкостью и, видимо, у меня на лице написан достаточно отчетливый вопрос, потому что он поясняет:

— Это грушевый лимонад. Не дышать же на Дину перегаром. Ты хорошо все мне объяснила в прошлый раз.

В тот раз, когда он впервые меня поцеловал?

Невольно смотрю на его губы, вспоминая, какими они становятся мягкими, когда касаются моих.

Много я видела в жизни странного и необычного, но мужчин, которые признают свою неправоту — только в сериале «Гордость и предубеждение».

И, черт возьми, кажется, я понимаю, почему столько женщин влюблены в мистера Дарси!

То горячее чувство признательности, что разливается в моей груди, слишком уж похоже не просто на благодарность за то, что он услышал меня, а на нечто… другое.

36

Я благодарю судьбу, что мне на жизненном пути не встретился богатый и красивый. Стать женой миллионера и вот на таких приемах несколько часов гулять на каблуках с приклеенной улыбкой — это ад.

Мне мои айтишники роднее, у них вместо смокингов — чистые футболки с дурацкими картинками, а вместо каблуков и сверкающих ботинок — «конверсы» и «кроксы».

Я, конечно, себе такого не позволяю, но даже мой расслабленный стиль и яркие цвета одежды для них — верх элегантной строгости.

Так что я сижу в темном уголке со своей минералкой, смотрю на то, как Александр общается с гостями, а Дина сверкает всеми гранями — и мне хорошо.

К счастью, кончается прием не слишком поздно.

Кейтеринг начинает уборку, а гости по парочкам тянутся к выходу.

— Ну что, я еще с партнером переговорю и после Нового года обсудим? — говорит, пожимая Александру руку, муж мамы Артемия.

— Да, да, конечно, — тот отзывается рассеянно.

Они наконец уходят, и я расслабляю напряженные плечи.

— Может быть, проводишь меня? — не теряет присутствия духа Илона. — А то девушкам одним опасно так поздно…

— Сейчас Кариму скажу, он тебя довезет, — совершенно спокойно откликается Александр и не видит, как ему в спину беззвучно летят проклятие, пока он отвечает на звонок.

— У вас такая замечательная дочь! Уверена, она очень талантлива, не пропустите момент, отдайте ее на балет или в музыкальную школу. Невероятно артистичная натура! — восклицает экзальтированная дама, которая провела больше всего времени с Диной.

Жаль, что Илона уже уехала, ей был бы хороший урок, как добраться до сердца Александра — после этих слов он так радушно и настойчиво приглашает даму с супругом заходить в гости в любой момент, что тем становится неловко.

— Устала? — спрашивает Александр, когда я выхожу из спальни Дины, уложив ее в рекордные сроки. Собственно, она едва успела стянуть платье и упала в кровать, даже не почистив зубы.

Мне стало ее так жаль, что я малодушно решила не будить ради этого.

— Очень, — честно говорю я. — Зато вспомнила, как соскучилась по своей работе.

Александр хмурится:

— Там лучше?

— Там проще, — смеюсь я. — Следить за толпой айтишников легче, чем за одной шебутной девочкой.

— То есть, ты ждешь — не дождешься, чтобы от нас сбежать? — он уточняет это очень напряженным тоном, и я хочу ответить что-то успокаивающее, но неожиданно для себя душераздирающе зеваю.

— Все, понял, — Александр проводит костяшками пальцев по моей руке и качает головой. — Спускайся, Карим ждет. Завтра у тебя выходной.

— А разве на Кариме не Илона уехала? — нахожу в себе силы удивиться.

— Нет, она отказалась и вызвала такси, — Александр пожимает плечами. — Не так уж и страшно было одинокой девушке.

— Какой вы жестокий ловелас… — я снова зеваю, одновременно натягивая дубленку. — Девушка вам намекала, намека…

Александр наклоняется, притягивая меня к себе за пушистый мех на капюшоне, и накрывает мои губы своими.

Они чуть сухие и горячие, неизменно мягкие и очень-очень нежные, словно он пытается этим поцелуем убаюкать меня еще больше.

— …ла! — заканчиваю я фразу, когда он отрывается от меня.

— Молчи уже… — ворчит Александр, распахивая мою дубленку и обвивая обеими руками за талию.

Его губы нежно касаются сначала левого уголка моих губ, потом правого, потом серединки, а потом он с тяжелым вдохом вжимает меня в себя крепче и зарывается лицом в кудряшки на макушке.

Будь я хоть чуточку менее сонная, еще неизвестно, чем бы кончилось это прощание в прихожей. Но я снова зеваю и с едва слышным смешком Александр выпускает меня и поправляет капюшон, напоследок чмокая в нос.

— Иди спи… — говорит он нежно.

Но напоследок я быстро приподнимаюсь на мысочки и трусь скулой об отросшую черную щетину у него на щеке.

Внезапно случившийся выходной пришлось посвятить сборам бабушки в пансионат. Откладывать переезд она не соглашалась ни в какую.

— Они там без меня лучшие роли разберут! — заявляет она, упаковывая в три огромных чемодана свои лучшие наряды. А в гигантский баул, расписанный фальшивыми монограммами LV — все свои украшения. Каждый браслет, каждая подвеска и пара серег — в собственной бархатной коробочке.

Глядя не ее приготовления, я еще сильнее хочу в такой же пансионат.

Гулять по дорожкам, играть в спектакле и к каждому ужину выходить в новом малахитовом гарнитуре.

Роберт со мной тоже соглашается, когда приезжает в понедельник утром, чтобы помочь.

Он без звука перетаскал весь бабушкин скарб в свой огромный «аурус сенат». Надо же, у братьев совершенно одинаковый вкус. Только младший — патриот и выбрал российскую версию «роллс-ройса».

На месте тоже перенес все чемоданы и сумки на электротележку, которая встретила нас у ворот «Земляничной поляны». К административному корпусу мы направились налегке, попутно любуясь видами.

Даже в зимнем убранстве этот элитный пансионат выглядел впечатляюще.

Дорожки со скамеечками на каждом шагу, изящные фонари в стиле модерн, сказочные елочки, засыпанные снегом. То тут, то там в разные стороны убегали дорожки поменьше, но так же хорошо расчищенные, как главная.

Завидев роскошные ковры, стойку из оникса, янтарные светильники, велюровые диваны и мраморный фонтан, Роберт морщится, но молчит.

Зато когда он подходит к распорядку дня, висящему на стене, то замирает и стоит так долго. Очень долго. Бабушка успевает подписать все бумажки и заполнить анкету.

Она поворачивается к нам, помахивая ключ-картой.

— Идем заселяться! Говорят, там нас ждет шампанское и фрукты! — провозглашает она. — Алечка опаздывает, я так и знала. Значит, обойдется без шампанского!

— Роб? — зову я.

И только тогда он приходит в себя. Но по пути к отдельно стоящему коттеджу, куда заселили бабушку с подружкой, никак не может успокоиться:

— Йога! Кислородные коктейли! Концерт оперных звезд! Лекция антрополога! Французская киноклассика в оригинале! Уроки японского! Мастер-класс по устрицам! Нахрена я пашу, как Папа Карло! Оплачу сейчас этот пансионат до конца жизни, у меня хватит — и кайф!

— Мест нет! — строго отрезает бабушка.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я сгибаюсь пополам в приступе хохота.

Что? Получил?

Думал, моя бабушка — божий одуванчик?

Роберт, однако, смотрит на нее влюбленными глазами и в тон отвечает:

— Подожду, пока освободятся, мне не к спеху.

Мы совместными усилиями уговариваем бабушку подождать с шампанским до вечера и угостить своих новых друзей, съедаем по кусочку сочного ананаса и удаляемся, чтобы дать ей отдохнуть. Несмотря на бурный темперамент, возраст все-таки сказывается, и она даже не встает с кресла, чтобы закрыть за нами.

— Я к вам заходить не буду, — говорит Роберт, останавливая автомобиль у ворот Писательского Небоскреба. — Сегодня суд, Сашка на нервах весь.

— Суд? Ох… — я прижимаю ладони к щекам и поспешно выскакиваю из машины.

Представляю, что там творится с Александром! И Дина наверняка все чувствует. Мне надо скорее к ним!

Роберт выходит следом и галантно открывает мне калитку.

Я прохожу в нее и поворачиваюсь к нему.

— Спасибо тебе огромное за помощь с бабушкой. Даже не представляю, как смогу за это отплатить! — говорю искренне.

— Это легко, — отвечает он каким-то чужим голосом.

Я успеваю только вскинуть на него глаза, когда он делает шаг ко мне и впивается в губы поцелуем.

37

Он неожиданности медлю секунды три, и Роберт успевает обнять меня за плечи и привлечь к себе, но тут я наконец преодолеваю шок и отталкиваю его, упираясь ладонями в грудь.

— Совсем охренел?! — Вместо крика получается писк из-за перехваченного горла.

Мне повезло — никогда в жизни ни один мужчина не посягал на мою, если так можно выразиться, женскую честь. Даже в автобусах не лапали. Не то чтобы это меня расстраивало — наоборот! Но только лишний раз подтверждало мою непривлекательность даже для пьяных бомжей.

Пожалуй, первый раз меня силой поцеловал Александр.

Но почему-то это не было таким шоком.

Я была возмущена, дала ему пощечину и отчитала — только потому, что так было положено.

Нельзя так делать с девушками!

Однако я помню, что мое сердце замерло, а потом забилось, как сумасшедшее в момент поцелуя. Помню, как разлилось что-то горячее в груди и захотелось податься к нему, нырнуть в объятия. Удивление свое тоже помню — неужели я ему настолько нравлюсь?

Сейчас не было никакого удивления — только шок.

Как. Он. Посмел!

Я же не хочу!

Он же мне не нравится!

Я… Я же говорила!

Выдохнув и едва удержавшись от порыва вытереть рукой губы, я быстро оглядываюсь по сторонам — никто не видел?

Увы — на скамейке с сигаретой сидит Таня и, судя по налипшему столбику пепла, даже забывает затягиваться, наблюдая за нами.

Устраивать сцену в ее присутствии после того, что уже произошло, хочется меньше всего.

Поэтому я вполголоса, но жестко сообщаю Роберту:

— Будь добр, уезжай и больше не звони мне. Деньги за пансионат я тебе верну.

Разворачиваюсь и иду к парадной. К счастью, он не пытается меня догонять и что-то доказывать. Когда за спиной слышится лязг закрывшейся калитки, я расслабляю плечи.

И ускоряю шаг.

Не знаю, почему Александр не сказал мне про грядущий суд, но чувствую, что сегодня буду особенно нужна им — и ему, и Дине.

Я предупреждала, что сегодня задержусь, и Александр обещал меня дождаться.

Но когда я захожу в квартиру — он даже и не думает собираться. Сидит за столом с чашкой кофе, уткнувшись в смартфон, пока Дина напротив него строит башню из сырников.

Бегу сначала в ванную — вымыть руки и умыться, оттереть с губ поцелуй Роберта, забыть о нем.

Водные процедуры помогают — я встряхиваю головой и выхожу навстречу летящей ко мне Дине уже совершенно успокоившейся.

— Ну что будем сегодня делать? — спрашиваю ее. — Домик достраивать? Елочные игрушки клеить? Или чему-нибудь поучимся?

В списке дел нет прогулки — мне почему-то неуютно от мысли, что Роберт мог еще не уехать, а остаться ждать у ворот. Я понимаю, что это глупо, но сегодня как-нибудь обойдемся.

— Игрушки! — решает Дина.

— Осторожнее с клеем, — замечает Александр, не отрываясь от экрана. — В прошлый раз скатерть пришлось выбросить.

— Нам не нужен клей! — гордо говорю я. — Неужели вы думаете, мы собираемся делать скучные картонные игрушки? Ну уж нет! До революции на елку было принято вешать угощения — пряники, золоченые орехи, конфеты. А потом снимать их и раздавать детворе. Это и были главные подарки.

Дина, которая тащила на кухонный стол коробку с красками, на мгновение замирает на месте, обдумывая информацию и сообщает:

— Не хочу орехи, хочу книжки.

— Не беспокойся, — смеюсь я. — Ты у нас королевская особа, а в царской семье, конечно, подарки были другие.

— Какие?

— Платья, украшения, игрушки, — начинаю перечислять я. — Книги, конечно же. Картины, фарфоровую посуду. Даже мебель! Мальчикам дарили мундиры, сабли, пистолеты, солдатиков. Говорят, в детстве будущий император Александр Третий захотел в подарок игрушечную кухню…

— Мы сами сделаем кухню! — заявляет Дина.

— А ты уже написала письмо Деду Морозу?

— Зачем?

— Ну, чтобы рассказать ему, какие подарки ты хочешь. Он ведь не знает, — приходится пояснить. — Подарит тебе вот игрушечную кухню, а ты уже сама сделала! И ты расстроишься, и он. Поэтому надо написать.

Я замечаю, что Александр уже не так внимательно смотрит в телефон, а прислушивается к нашему разговору.

— Давай писать! — заявляет Дина и мчится в свою комнату за бумагой и разноцветными ручками.

— Наклейки с блестками захвати! — кричу я вслед. И тихо шепчу Александру: — Ну как там дела в суде? Вам сообщают новости?

— Да, там мои юристы. Заседание пока задерживается, да и Светы почему-то нет.

Он барабанит пальцами по столу и поднимается, резко, со скрипом отодвинув стул.

— Пойду в кабинете поработаю.

Я провожаю его взглядом.

Широкая спина неестественно напряжена, походка деревянная.

Дверь кабинета щелкает, но тут прибегает Дина с ворохом бумаги и, забравшись с ногами на стул, расстилает розовый листок с золотыми вензелями, вырванный из блокнота для маленьких принцесс.

И мы принимается сочинять письмо Деду Морозу…

Спустя пару часов и неисчислимое количество испорченных листочков из красивых блокнотов, письмо готово. Я запечатываю его в красивый конверт и мы вместе относим его в морозилку — это как почтовый ящик для Деда Мороза.

— Он точно все успеет? — беспокоится Дина. — Новый Год скоро!

— Через шесть дней, — считаю я. — Успеет, конечно, он же волшебник!

А вот успеют ли петербургские маркетплейсы — большой вопрос…

Поэтому я тихонько стучу в дверь кабинета Александра, чтобы как можно скорее сообщить ему о высочайшем заказе.

— Да? — слышится голос.

Я приоткрываю дверь и вхожу.

Александр сидит за столом, озабоченно потирая кончиками пальцев лоб. Вид у него весьма замученный.

— Как суд? — спрашиваю полушепотом.

— Все хорошо, — он отодвигается от стола вместе с креслом. — У меня профессиональные юристы. Я им доверяю. Я вообще доверяю профессионалам, тебе ли не знать. Света приехала. Заседание идет. Все хорошо.

Для человека, у которого «все хорошо», он слишком часто это повторяет.

Александр, словно услышав мои мысли, поднимает голову и внимательно смотрит на меня.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Где Дина? — спрашивает он.

— Смотрит мультик.

— Тогда иди сюда.

— Зачем? — я делаю маленький шажок назад.

Александр продолжает смотреть на меня, не отрываясь. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

— Сам подойду.

Я пячусь к двери кабинета, упираюсь в нее, нашариваю ручку — все это, не отворя от него взгляд, медленно поднимающегося из кресла, огибающего стол, надвигающегося на меня.

Вплотную.

Одна рука его упирается в дверь, другая ныряет в мои волосы, запутываясь в них и чуть-чуть оттягивая голову назад.

Медленно вдыхаю его мужской запах, чувствуя дрожь внутри.

Закрываю глаза и приоткрываю рот за мгновение до касания его губ.

С длинным выдохом Александр наконец целует меня, мгновенно углубляя этот поцелуй, и без того сумасшедший до головокружения.

— Дина… — бормочу я, задыхаясь.

— Смотрит мультик, — отвечает он моими же словами.

И я обвиваю его шею руками, становясь на цыпочки.

Два раза просить не нужно — он зарывается пальцами в мои волосы и снова глубоко целует, не давая отстраниться.

38

Поцелуй длится и длится, и я теряюсь в пространстве и во времени. Ноги подкашиваются, сердце выскакивает из груди, но это ничего — приведу своевольный набор органов в порядок, когда это закончится.

Пока — некогда.

Слишком уж хорошо мне в руках этого сурового мужчины.

Так, что не хочется терять ни секунды на размышления, как я докатилась до такой жизни.

Мои руки скользят по футболке, обтягивающей широкие плечи — куда он их прячет, когда облачается в костюм?

Его руки очерчивают мое тело поверх одежды, но я чувствую прошибающую даже сквозь плотную ткань энергию.

И в том, как Александр сжимает мои бедра ладонями, а потом резко отодвигает себя от меня — чувствую и энергию, и желание, и нетерпение.

— Забыл спросить… — говорит он на вдохе, откашливается и продолжает: — Как все прошло с бабушкой?

Хуже темы, пожалуй, не придумать. Я бы сейчас даже о дохлых котятах поговорила бы с куда большим энтузиазмом.

Мнусь и отвожу глаза.

— Отлично прошло, бабушка всем довольна.

— Роб ничего не испортил?

А, нет, есть темы хуже, есть.

Александр попадает в самое яблочко.

Вру, глядя ему в глаза:

— Нет, все отлично.

Он касается моих губ легким поцелуем, словно не удержавшись.

Говорит:

— Он меня сильно удивил этим жестом, обычно Роб безалаберный эгоист, а тут решил кому-то бескорыстно помочь…

— Безалаберные не управляют крупными компаниями, — замечаю я.

— С «эгоистом», значит, не споришь?

Пожимаю плечами.

Не вижу в этом ничего плохого. Все мы хотим как лучше для себя, а не как хуже.

— Кстати, думал пригласить его с нами встречать Новый Год, — говорит Александр, и я так дергаюсь, что странно, что он не замечает. — Пора уже помириться. Светки в нашей жизни больше нет, опыт показал, что он был прав. Предложу ему зарыть топор войны.

— Наверное, у него свои планы? — с надеждой предполагаю я.

— Ничего, отменит. Ради любимой племянницы и восстановления отношений можно перенести гулянку на другой день.

— Ну, это ваше дело, — смиряюсь с неизбежным я.

Остается только уповать на благоразумие Роберта. Не в его интересах посвящать брата во все подробности сегодняшней поездки.

— Ваше? — Александр наклоняется ко мне, двумя пальцами поднимая мой подбородок и легко целуя в уголок губ. — Лара…

— Что?

Вместо ответа он склоняется еще ниже, тянет меня за волосы, запрокидывая голову назад и скользит губами по коже на шее. Ниже, еще ниже, еще, до самого выреза шелковой рубашки, в которую я сегодня одета. Пуговица вылетает из петли сама, и горячее дыхание касается ложбинки груди.

Я ахаю от дразняще острого поцелуя, и Александр прокладывает дорожку из касаний-ожогов обратно к губам, чтобы поймать мой стон.

— После этого мы все еще на вы? — со смешком спрашивает он, когда я вновь открываю глаза, встречаясь с ним взглядом.

Смущенно опускаю голову, утыкаясь в его грудь под туго натянутой футболкой, и вдыхаю такой знакомый и почти уже родной запах.

— Ну же, — говорит Александр низким полушепотом. — Назови меня Саша.

Смотрю в светлые глаза, в которых прячется искренность.

Все вот так просто?

Просто назвать?

— Саша… — что-то внутри остро замирает.

— От тебя звучит так тепло…

Я опять смущаюсь, словно мне пятнадцать, а не совсем скоро уже роковые тридцать.

Словно это первая любовь и захватывающие дух поцелуи за школой майским вечером.

Александр… Нет, Саша.

Саша убирает мой выбившийся непослушный локон за ухо и склоняет голову, любуясь мной.

— Вот так лучше. И с прической, и с именем, — его улыбка, предназначенная для меня, такая мягкая, словно он боится напугать и очень старается сложить из резких черт своего лица что-нибудь не такое брутальное. — Так что — Роба приглашать?

— Ну, это твой брат, — бормочу я, отводя глаза. — Твоя дочь. Тебе виднее.

— Ты же тоже с нами будешь, нужно и твое мнение знать.

— Как — буду? В Новый год? — я дергаюсь, и меня накрывает паникой. Что за новости! Мы так не договаривались!

— Разве нет? — удивляется Александр.

— Я… не думала даже. Это семейный праздник. Я…

— Ты часть нашей семьи. Спросим у Дины?

— Я не могу! — наконец выпаливаю я.

— Почему?

— Я всегда дома встречаю, с мамой!

— Ты уже взрослая девочка, она тебя отпустит, — в глазах Александра искрятся смешинки, но мне, увы, не до веселья.

— Нет, это наша традиция. С тех пор, как папа умер. Как я ее брошу?

Несколько мгновений молчания скользят морозными иглами по коже.

— Ты сейчас серьезно? — в голосе Александра лед.

Упираюсь в его грудь ладонями, отстраняя его от себя, и он делает шаг назад.

Отворачиваюсь в сторону, чтобы уйти из-под прицела замороженных игл, которые мечут в меня светлые глаза.

— Да, серьезно! Это… Нет, если бы заранее, я бы попробовала… Но осталось так мало времени. Нет, никак… — нервно ломаю пальцы, не находя убедительных слов. — Простите.

— Не надо просить прощения, — говорит Александр. — Просто встреть праздник с нами.

— Нет, никак… — мотаю головой.

— Дина очень расстроится.

— Ну так не надо было обещать ей того, что не можете дать! — вспыхиваю я.

— Ты ее приручила, а теперь бросаешь?

Я задыхаюсь от несправедливости и наглости его слов.

Приручила?

Бросаю?

Я?!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍39

Я смотрю на Александра, не веря в то, что услышала.

Это несправедливо!

Даже если это просто его способ вынудить меня остаться на праздник, как он вынудил меня работать няней — так нельзя!

Нащупываю за своей спиной ручку двери и разворачиваюсь, чтобы уйти.

Я успеваю даже приоткрыть дверь, когда Александр берет меня за плечо и привлекает обратно к себе. Разворачивает и прижимает к себе.

— Стой. — Долгий выдох и куда мягче: — Прости меня. Я неправ.

Теперь моя очередь выдыхать, но молчать, потому что обида еще клокочет в горле, и привкус кислоты на языке никуда не делся.

Но он и не торопит. Стоит, прижимая меня к себе, только пальцы путаются в кудряшках.

Наклоняется, согревая макушку горячим дыханием и тихо спрашивает:

— Для тебя Новый Год с мамой — действительно важно?

— Очень.

— Хорошо, тогда я что-нибудь придумаю.

Не знаю, что тут можно придумать. Новый Год — он и есть Новый Год, его не перенести, не отменить и дважды не встретить. Но раз сказал, что придумает — пусть думает.

— Что там у вас с письмом Деду Морозу? — помолчав, спрашивает Александр.

Я выпутываюсь из его рук и достаю телефон из кармана джинсов.

— Смотри, я тайком сделала фото.

— «Книшку пра космас», — читает Александр и переводит взгляд на меня.

Очень пристальный взгляд.

— Ей пять лет! — возмущаюсь я. — Она шнурки с трудом завязывает, а ты хочешь, чтобы у нее уже 100 баллов по ЕГЭ было.

— «Машину как у папы», ну надо же, а это без ошибок.

— Могу начать учить английскому, чтобы делала ошибки на двух языках, — предлагаю я. — Будет «rolls-rois».

Александр некоторое время пытается понять, шутка это или серьезное предложение, но потом качает головой:

— Ты же зарплату потребуешь поднять раза в полтора. Обойдемся.

Я только фыркаю, никак это не комментируя.

— «Светя…» — что? «Светяшишиш»?

— Светящиеся, — подсказываю я. — Светящиеся очки.

— Что это?

— Ну такие, неоновые, как будто ты из киберпанка сбежал, — поясняю я. — Она мальчика на ютубе в таких видела.

— Предлагаю запретить ютуб.

— А заодно компьютеры, телефоны, планшеты, телевизор и читалки. Пусть ходит в юбке до пят и платочке. К шестнадцати выдашь замуж за бородатого священника-старовера из Сибири, пусть на коромысле воду носит! — с энтузиазмом подхватываю я.

— Понял, понял… Что тут еще?

— Короче, — я выключаю телефон. — Я дарю книжки про космос, бумажный театр и глобус. Уже знаю, где взять. Вы дарите…

— Ты! — сверкает глазами Александр.

— Ты, Саш, даришь машину, очки, щенка, платье и живого робота.

«Саша» все еще щекочет меня где-то под ребрами своей неуместностью и близостью, поэтому я на мгновение отвожу глаза, когда называю его так. Но Александр сграбастывает меня в объятия с медвежьим урчанием:

— Как мне нравится, когда ты так меня называешь… Хорошо, но где взять живого робота?

— С щенком проблем нет? — поднимаю я брови.

— С щенком тоже есть, но робот…

Он хмурится, но наклоняется, чтобы коснуться губами моего лба.

Медленно, задумчиво.

— Ладно, понял. Что-нибудь соображу. А теперь…

Александр отстраняет меня только для того, чтобы хищно посмотреть на мои губы, наклониться и…

— Лала! Лала! Ты где?

— А теперь мы идем готовить обед! — смеясь, сообщаю я, упираясь ладонями ему в грудь. — Хочешь присоединиться?

— Нет, нет, у меня много работы, — в ужасе отшатывается Александр. — Я буду вам только мешать.

Все еще смеясь, разворачиваюсь к двери и выхожу навстречу Дине.

На самом деле, суп у нас еще остался, рыбные палочки разогреть — дело пары минут, так что все приготовление обеда будет состоять в нарезке салата, но меня всерьез развлекает этот суровый мужчина, так шарахающийся от любой «женской» работы.

Но сейчас мне было спокойнее возиться на кухне без его пристальных взглядов, широких плеч и близкого присутствия. Не только из-за замирающего от «Саши» сердца, но и потому, что вопрос с Робертом остался открытым и продолжал меня беспокоить.

Может быть, надо рассказать?

Но тогда братья точно поссорятся, а они еще даже помириться не успели.

На прогулку мы тоже гордо уходим без папы, потому что срочно требовалось купить ему подарок. И Дине, и мне. И мы обе понятия не имеем, что ему дарить.

Я всю голову сломала сначала за Дину — лучше всего что-то, сделанное своими руками, но что? Рисунок для пятилетней девочки уже как-то слишком наивно, поделку из пластилина глупо, кукольная мебель ему вряд ли пригодится. Еще я умела делать бумажные тюльпаны и вырезать снежинки из бумаги, но это все тоже на подарок не тянуло.

Потом еще задумалась, что я тоже должна что-то подарить. А я даже статус наших отношений до конца не понимаю. Пену для бритья и носки — вроде рановато пока переходить к такому близкому общению. «Паркер» — за дорогой меня жаба задушит, дешевый нет смысла. Фляжку, зажигалку, нож? Не похож Александр на поклонника диких походов.

Так мы и бродили с Диной по ярким торговым центрам в надежде, что нас озарит.

До Нового года оставались считанные дни, и город походил на карнавальную карусель. Елки, фонарики, гирлянды, снегурочки с барабанами, щелкунчики, автобусы в мишуре, перезвон колокольчиков, скидки, подарочные упаковки, запах карамели, мандаринов и хвои, стук каблуков, новогодние песенки из каждой двери, зеленые, синие, золотые, бронзовые драконы, пушистые шапки, ледяные скульптуры, вихри снежинок, звезды, запутавшиеся в ветвях деревьев Катькиного садика и облачка пара изо рта, которые выдыхаешь после того, как отпиваешь несколько глотков глинтвейна.

Дине полагался глинтвейн безалкогольный, ну и я взяла такой же за компанию.

Усталые от круговерти магазинов, где люди сметали с прилавков абсолютно все, как будто с первого января торговлю запретят, мы выбрались передохнуть и подумать.

Бесцельное блуждание пока привело нас в отдел ароматических свечей. Там мы перенюхали все, что нашли, купили свечу под названием «Сократ», которая пахла розами и ветивером, но по зрелому размышлению решили, что папе ее дарить не будем.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Ладно, идем! — говорю я, вставая со скамейки. — У меня родилась идея! Будем играть на умилении!

И пока мы добираемся до примеченного мной магазинчика, я рассказываю Дине о главных принципах маркетинга. И ничего не рано — может быть, она будущая звезда продаж!

Подарок мы тщательно упаковываем в десять коробочек мал мала меньше и повязываем бантиком.

Окончательно устав от шопинга, покупаем огромную подарочную корзину с деликатесами — шоколадом, вяленым мясом, сыром, икрой, шампанским и экзотическими фруктами и звоним Кариму с просьбой о помощи. Вдвоем мы, конечно, со всем этим добром домой не доберемся!

Город затянут в путы пробок, то и дело мы застреваем на светофорах, и Карим, ворча под нос, ищет объездные пути. Один и таких маневров и приводит нас в болезненно знакомое место. Обычно я его обхожу, чтобы не напоминать Дине о тех днях, когда она шаталась по улицам совсем одна, но сегодня других вариантов просто нет.

Я болтаю о какой-то ерунде, стараясь отвлечь ее от видов из окна, но Дина не подхватывает мои шутки, а сидит и задумчиво смотрит поверх моего плеча.

А потом вдруг приподнимается и машет Кариму:

— Остановите! Пожалуйста! Мне надо!

— Что? — беспокоюсь я. — В туалет?

— Нет, к ним, — и Дина машет в сторону группки бомжей, которые сидят у той самой вентшахты метро, где я впервые увидела девочку в голубом пальто.

40

Я только наблюдаю. Ничего не говорю.

Если честно, мне наплевать, одобрит ли Александр такой метод воспитания.

У Дины будет отменный старт в жизни — деньги, знакомства, образование. Не достичь при этом успеха довольно проблематично. Так вот, когда она станет богатой и успешной, я бы хотела, чтобы она не забыла сегодняшний день накануне Нового Года. Когда она выбирается из папиного «роллс-ройса», у которого на потолке салона звезды показывают небо в день ее рождения, тонет в снегу, но упорно выволакивает тяжелую подарочную корзину, из которой победно торчит хвостик ананаса, горлышки бутылок и багет, и тащит ее к жмущимся друг к другу людям.

Им настолько все равно, что они вообще не реагируют на ее появление.

Но Дина тянет за рукав кого-то из середины — тут даже я морщусь, представляя, какой там запах — и подталкивает корзину поближе. Наконец вся куча людей начинает шевелиться.

Мне не слышно, что они там говорят, я стою у машины, зябко обхватив себя руками и смотрю на это, смаргивая лед с ресниц.

Карим тоже выбирается с водительского места и подходит ко мне.

— Не боишься ее одну оставлять? — спрашивает он.

— Она с ними несколько дней провела, — чуть резковато отзываюсь я. — Были бы плохие люди — мы бы уже знали.

Дина говорит с бездомными недолго. Машет им ладошкой и спешит обратно.

Я ловлю ее на полпути и протираю замерзшие лапки спиртовой салфеткой.

— Иди в машину, — говорю ей, а сама подхожу поближе к бездомным, которые уже раздербанили корзину и теперь возбужденно обмениваются впечатлениями, передавая друг другу банки и пакеты. На меня поднимает глаза знакомая женщина. Или другая. Не знаю. Я бы вряд ли их отличила.

Протягиваю ей две оранжевые купюры. Больше налички у меня просто нет.

Она молча берет их и кивает.

Я разворачиваюсь и возвращаюсь в машину.

До Нового Года остается три дня, и Дина заставляет меня выходить гулять — без пропусков! Праздничный город — слишком соблазнительное место, я понимаю. Мы видели уже и целый автобус Дед Морозов, и огромный мотоцикл весь в огоньках, и трехметровую елку, которую тащили полуголые парни из мужского стриптиза по соседству.

Каждое утро она прилипает к окну, чтобы наблюдать за тем, как изменился за ночь мир.

Убрали снег? Нападал новый?

По льду канала прогулялись утки, оставив разлапистые следы?

По льду канала прогулялись работники ЖКХ, отремонтировав подсветку?

По льду канала прогулялись нетрезвые полуночники, оставив неровную цепочку отпечатков ботинок?

Дворник залез на крышу и пытается счистить снег и не свалиться?

Из длинных фур выгружают декорации для «Золушки» в Михайловском?

Все это так интересно!

— Нынешний Новый Год — год зеленого деревянного дракона по восточному календарю! — сообщает телевизор, который Дина зачем-то переключила на федеральный канал. — Астрологи советуют встречать его в зеленом, а на стол обязательно поставить блюдо с пельменями, в один из которых спрятать монетку. Эта традиция…

— Лала! — вопит Дина, перекрывая своей сиреной объяснение, зачем на новогоднем столе пельмени. — Пошли искать зеленое платье!

— У тебя четыре зеленых платья, — сообщаю я ей лениво.

Я сижу на подоконнике с чашкой чая, наблюдая за прохожими, и куда-то идти мне совершенно не хочется.

— Пошли выбирать! — заявляет Дина. — А у тебя есть зеленое платье?

— Нет, — признаюсь я. — Даже свитера нет.

— Пойдем покупать!

— Я сама куплю, — успокаиваю я ее.

— Так здорово! А мы будем есть пельмени на Новый Год?

— Это как папа решит, — отмазываюсь я.

Но — увы. Эту девочку не сбить с курса.

— Папа! — заявляет она, когда Александр возвращается вечером домой. — У Лалы нет зеленого платья и пельменей. Что мы будем делать?

Александр здоровается со мной глазами. У него удивительно мягкий и теплый взгляд последние дни, и он не упускает случая поймать мои пальцы и на мгновение сплести со своими. Но целоваться нам некогда — Дина находится во всех местах одновременно, а посвящать ее в наши, пока еще не совсем понятные отношения, рановато.

— Зеленое платье? — Александр морщит лоб, пытаясь сообразить, в чем дело. — Ну купим, если надо. И пельмени.

— Ура! Лала, мы будем с тобой вместе в новый год в зеленых платьях! — вопит Дина.

— Послушай… — начинаю я, но Александр придерживает меня за локоть.

— Лар, на минутку в кабинет.

У Дины делается очень хитрое лицо. Она явно думает, что папа сейчас накупит мне зеленых платьев с пельменями на все следующие года дракона сразу.

Я решительно захожу в кабинет, Александр закрывает дверь и…

Ловит меня в объятия, сразу запуская пальцы в кудряшки.

Смотрит несколько секунд в глаза — тепло и нежно, так что я невольно расслабляюсь под его взглядом — а потом медленно целует.

Осторожно, спокойно и чутко.

Так, что когда я пытаюсь отстраниться, он сразу же отпускает.

— Саш… — тихо говорю я, с замирающим сердцем наблюдая, как еле заметно дергаются уголки его губ, почти складываясь в улыбку. — Я же объяснила про Новый Год…

— А я все придумал! — заявляет он и наконец улыбается.

Суровое лицо Александра от улыбки совершенно преображается. Больше нет ощущения, что окружающий мир он едва терпит. Наоборот — хочется посоветовать ему стать коучем и заражать энтузиазмом многотысячные залы.

— Что же? — скептически хмыкаю я.

— Все просто! — он заговорщицки улыбается и понижает голос: — Мы с утра аккуратненько подкручиваем все часы в доме, запускаем на телеке запись и говорим Дине, что уже почти полночь где-то часов в девять вечера. Куранты, речь президента, все как положено. Ты встречаешь с ней Новый Год, а потом я иду ее укладывать спать, а ты едешь к маме и отлично успеваешь встретить и с ней!

Несколько секунд я перевариваю этот экстравагантный план.

То и дело дергаюсь, чтобы сказать «А как же…», но быстро сама нахожу ответы на все каверзные вопросы. На улицу мы не пойдем, фейерверки народ начинает запускать с полудня, все гаджеты перенастроим или спрячем…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Это же… отличный план! — я повисаю на шее у Александра и с удовольствием целую его в губы.

Он широко улыбается и спрашивает:

— Роберта звать?

— Ой, нет, вдруг проговорится! — тут же выкручиваюсь я.

— Ладно, оставим для семейного единения Рождество, — решает Александр.

И это наполняет меня облегчением. За неделю все сгладится, а то и забудется.

Надо не забыть узнать, сколько стоит пансионат и перевести эти деньги Роберту.

Но это потом.

Сейчас…

Сейчас нежной кожи на шее касаются уверенные мужские губы, и я задыхаюсь от пронзительной нежности этой ласки.

Александр словно пробует меня в разных местах, чтобы сравнить, такая же я на вкус в укромном местечке под ухом и в той самой ямке между ключицами, где сильнее всего бьется пульс. А, может быть, ему придется больше по вкусу мой подбородок? Или задняя часть шеи, где растут пушистые светлые волоски — от поцелуев там я вся покрываюсь мурашками.

— Тебе обязательно всегда ходить в джинсах? — сиплым шепотом спрашивает он, и его немаленькие ладони удобно устраиваются на моей попе, накрывая ее целиком. — Юбка сейчас была бы кстати…

— Вот на Новый Год платье и надену. Зеленое, — тоже полушепотом отвечаю я, набирая воздух в легкие после каждого слова, потому что он постоянно куда-то девается.

— Обещаешь?

— Обещаю, — говорю я, серьезно глядя ему в глаза и обвивая руками шею.

Привстаю на цыпочки и сама касаюсь его губ, раздвигая их кончиком языка.

Александр сжимает руки так, что я шиплю от его хватки на своей филейной части, и жадно набрасывается на мой рот, забыв о нежности и осторожности.

Мы оба забываем об осторожности, сжимая друг друга в объятиях и крутясь по кабинету, словно в вальсе.

В чувство нас приводит стук двери и звонкий голос:

— Лала, я… — изумленный до невозможности. — Папа? Лала?!

41

Я отскакиваю от Александра так быстро, что он не успевает меня удержать.

Вот это мы попали! Если обойдется — поверю в Деда Мороза!

У Динки и без того полная каша в голове на месте семейных ролей, а мы в нее масла подлили.

— Папа! — грозно говорит Дина, складывая руки на груди. — Зачем ты целуешь Лалу?

Бросаю на Александра панический взгляд. Он пока не проявлял гениальности в области педагогики, так что ляпнуть может, что угодно. Проблема в том, что и я не педагог и вообще без понятия, что тут можно сказать.

Александр аккуратно приглаживает волосы и поправляет задранную футболку. Это я успела под нее забраться? Когда только…

Присаживается на корточки и говорит:

— Дин, ты ведь любишь Лару?

— Да! — с вызовом заявляет она.

— Ты ее обнимаешь и целуешь и даже спишь с ней в кровати по утрам?

— Да!

Александр бросает на меня быстрый взгляд, от которого меня окатывает горячей волной.

— Так вот. Я тоже хочу, — говорит он Дине, но я прямо кожей чувствую, что он ждет моей реакции.

— Нет! Лала моя няня! Найди себе свою и ее целуй! — выдвигает та альтернативное предложение, и я не могу сдержать хихиканья.

Александр тоже нервно хмыкает и качает головой.

— Мы об этом еще поговорим, — обещает он.

— Да! — говорит Дина, а потом двумя руками толкает его так, что он усаживается на пол. — Все, уйди, папа!

— Это мой кабинет, — напоминает ей Александр.

— Кабинет тоже мой! — говорит Дина, отправляясь к его креслу у стола.

— И квартира?

— И квартира! И машина! — она забирается в кресло и даже открывает ноутбук, лежащий на столе. — Все, я работаю, не мешайте.

Я ржу, уткнувшись в ладони, а Александр переводит взгляд с меня на дочь и обратно.

— Ну… — он судорожно ищет выход. Поднимается с пола, подходит ко мне. — Раз машина уже твоя, напишу Деду Морозу, чтобы в подарок тебе ее не приносил.

— Он тебя не послушается! — нагло заявляет Дина, отвлекаясь от копания в ноутбуке. Я бы на месте Александра уже напряглась. — Ты был плохим в этом году!

— Иногда я думаю, что молчаливой она мне нравилась больше, — заговорщицким шепотом сообщает мне Александр.

— Ш-ш-ш-ш-ш! — говорю я, прикладывая палец к губам.

Александр ловит мою руку и некоторое время держит в своей, пользуясь тем, что Дина отвлеклась на разгром его деловой переписки.

— Дин! — зовет он, глядя при этом на меня. — А можно я всего один разочек Лару поцелую?

— Нет! — строго отрезает она.

Мы переглядываемся. Мне неловко, я смущаюсь, но при этом в груди шевелится что-то теплое и пушистое. Растущее от его желания меня поцеловать и от смешной ревности Дины.

— Но можно обнять! — смягчается внезапно строгая владелица этой квартиры.

Александр зря времени не теряет — привлекает меня к себе, гладит по спине и шумно вдыхает запах моих волос.

Дина наблюдает за этим из-за стола несколько секунд, после чего вылезает из кресла, подходит к нам, отталкивая друг от рука и берет меня за руку.

— Лала, пошли! — говорит она. — Пора заниматься. И играть. И обедать.

И я ухожу за ней, бросая последний взгляд на Александра, который смотрит на нас обоих с умилением и теплотой.

За день до Нового Года я вожусь с приложением доставки, заказывая все, что нам не хватает для новогоднего стола. Безалкогольное шампанское для всех троих, сок, пара салатиков, фрукты…

Что я упускаю?

— Дин! — зову я ее, сидящую с огромной яркой книжкой на диване. — Какая еда самая праздничная?

Она задумывается, болтая ногами, а потом твердо сообщает:

— Картошка.

— Почему?! — изумляюсь я.

— Не знаю, — отмахивается Дина. — Вкусная потому что. И редко.

— Ладно… — я добавляю еще несколько пунктов в заказ. — Черная икра и картошка, полный дом деликатесов, настоящий праздник!

Александр в джинсах и свитере выходит в гостиную и лезет в холодильник.

Достает оттуда протеиновый батончик и смотрит на него с сомнением.

— Саш, — окликаю я его, все еще чувствуя себя немного неловко от фамильярного обращения. — Что тебе на Новый Год нужно на столе?

— Торт! — незамедлительно отзывается он.

— Кто ест торт на Новый Год?

— Ты не ешь?

— Нет.

— А я всегда. Наполеон. Умеешь?

— Не-а, — говорю я, перебираясь в другой раздел приложения доставки. — Но уверена, что множество кондитеров в Петербурге умеют.

Дина, настороженно глядящая на нас, отбрасывает книгу и врезается всем телом в меня, тут же тесно прижимаясь.

— Лала! Давай приготовим торт! Ну, Лала, ну давай!

— Я правда не умею!

— Ла-а-а-а-ала-а-а-а-а!

Переносить спокойно детский визг я пока не научилась, несмотря на почти два месяца стажа в качестве няни. Поэтому я просто добавляю в список масло, муку, сахар и лезу искать рецепт «Наполеона».

Вот так и получается, что приготовление «Наполеона» становится нашим главным развлечением в новогодний вечер.

Пока папа перекладывает салаты и закуски в тарелки и миски, мы с Диной жужжим миксером и раскатываем на столе тонкие пласты теста.

— Есть торт можно будет только завтра, — предупреждаю я. — Когда пропитается. Может, закажем все-таки где-нибудь?

— Ну и что! — хором говорят Дина и Александр.

— Упрямые оба! — ворчу я, с силой нажимая на скалку. — Что отец, что дочь. От осинки не родятся апельсинки!

— Папа, мы с тобой апельсинки! — сообщает Дина.

Папа протягивает ей руку, и она пожимает его пальцы, пачкая их мукой.

Я только фыркаю, заодно сдувая челку с лица.

Александр идет возиться с телевизором, и уже через пару минут до нас доносятся аплодисменты и звон бокалов — все идет по плану, запущена запись «Голубого огонька».

Только он какой-то странный…

— Что-то в телеке каких-то не тех людей показывают, — склоняю я голову набок, разглядывая слишком молодого Киркорова и прочих гостей, резко выбивающихся из нынешней политической повестки.

— Это 2004-й год, — вполголоса говорит Александр, возвращаясь к холодильнику. — Чтобы не спалиться на датах. А так фиг разберешь — четвертый или двадцать четвертый они там встречают.

— Ну логично…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Коржи по очереди пекутся в духовке, шампанское охлаждается, Дина переодевается в зеленое платье и навешивает на себя все возможные украшения.

Я намазываю крем на каждый новый корж, а Александр не забывает улучить минутку, когда мы скрыты дверцей холодильника и быстро меня поцеловать.

Вскоре я начинаю уже всерьез обдумывать идею сообщить маме, что у меня другие планы на эту ночь. Но нет, конечно, я не брошу ее одну в Новый Год вот так внезапно.

— Иди переодевайся, — говорит Александр, глядя на часы. — Двадцать минут осталось.

Тайминг он настроил идеально — время на часах над телевизором и время на экране совпадают вплоть до пяти секунд. После скучной для Дины речи президента, в которой она, к счастью, не распознает признаки совсем другого времени, мы чокаемся бокалами с детским шампанским под перезвон курантов.

Хором ведем обратный отсчет:

— Шесть! Пять! Четыре!

И — бом-м-м-м-м! Последний удар!

Новый год наступил!

Пока только у нас, но это — тс-с-с-с! — секрет.

Дина слезает со стула и прямо с бокалом бежит ко мне обниматься. Утыкается мне в живот, как тогда, когда папа привез ее к моему дому.

Но теперь она может говорить:

— Лала, знаешь, что? — спрашивает она тихо.

— Что?

— Ты самая лучшая. Можно, ты будешь со мной всегда? Пожалуйста!

Она так всерьез об этом просит, что у меня в горле встает ком.

— Маленькая моя…

Не знаю, что ей ответить.

У нас впереди еще много всего.

Нужно окончательно разобраться с ее мамой, нужно выяснить, что случилось в тот день, когда она сбежала из дома, нужно разобраться в наших с Александром отношениях.

И когда закончатся три месяца моего контракта — что будет?

Что?

Ох…

И как я могу ей обещать, что буду с ней всегда, если я — всего лишь няня, у которой интрижка с ее отцом?

42

Мама встречает меня, как обычно — суетой. Не дорезаны салатики, шампанское теплое и стоит прямо на плите, где запекается столько мяса, что хватило бы на хорошую компанию мужиков. А сама мама в домашнем халате, потому что переодеваться, пока не накрыто на стол — рано. Горячее мы никогда не съедаем, но мама упорно готовит его каждые праздники.

— Красивое платье, — она мельком бросает на меня взгляд. — Зачем вырядилась? Мы по-простому.

— А я не хочу по-простому, — говорю я, выгружая завернутые мне с собой деликатесы. И хамон, и сыр, и икру, и чудесные фаршированные чесноком перчики, и паштеты, и фрукты.

— Для икры-то хлеб нужен свежий! Сбегаешь?

Молча вытаскиваю хрустящий багет.

Ох уж эта традиция ходить за хлебом в последний час работы магазинов…

— Ну, рассказывай, — говорит мама, наконец присаживаясь на табуретку.

Традиционно встречаем на кухне, потому что в комнате есть запрещено. Даже по праздникам. Но мне и так уютно. И пластмассовая елочка на холодильнике с игрушками, которыми ее украшала еще бабушка в своем детстве, и простенький фонарик из Икеи, который тоже стал традицией — мы ставим его на подоконник. И даже скромные бутерброды формата три икринки на полпачки масла. Традиция — это не про роскошь, а про тепло поддержки самых близких. Мы помним друг о друге, и это греет.

— А что рассказывать? Бабушке в пансионате нравится, велела до Рождества не являться, — нарезаю последний соленый огурец, выжимаю майонез и смешиваю оливье в миске. — Вика открыла для себя местный «Тиндер», говорит что первое время не верила, что там все мужики настоящие. У нас таких даже среди альфонсов не найти. Звонил начальник с моей первой работы, звал обратно.

— А ты?

— Они подняли зарплату на тридцать процентов, мам.

— Так отлично же!

— Учитывая, что прошло шесть лет, и мои запросы теперь в четыре раза выше…

— Зато надежно! Оттуда ты сама ушла, а остальные — то обанкротятся, то переедут.

— Ох…

Слушаю еще одну речь президента — на этот раз новенькую.

Поднимаю бокал под еще одни куранты.

Мама быстро пишет на бумажке желание, сует в огонь, обжигается, размешивает пепел и успевает таки выпить шампанское.

Мне хватает одного глотка.

— С Новым годом!

Она мне дарит скромный бежевый палантин, я ей — духи, которые ей понравились в магазине. Дорогие — зверски. Ни я, ни она пользоваться подарками не будем, это тоже традиция.

Но тут мама вдруг делает хитрый вид и вытаскивает еще одну подарочную коробочку. Заинтригованная, разрываю упаковку и удивленно смотрю на пару мужских тапочек. Размера сорок девятого.

На мое безмолвное изумление, мама смущенно говорит:

— Говорят, помогает по фэн-шую. Если мужские тапочки в доме поставить, мужчина заведется. Вот. Давай попробуем?

Не знаю, какую реакцию она от меня ждет, но я просто молча откладываю подарок в сторонку и медленно складываю упаковочную бумагу. Разглаживаю края, не поднимая глаз.

— Ларчик, ну… — мама смущается. — Я же добра желаю. Не сердись.

— Конечно, мамочка! — я обнимаю ее и вздыхаю.

Как обычно, съев по ложке салатика, перемещаемся в комнату, где по телевизору идет «Голубой огонек» посвежее того, что мы смотрели с Александром.

Мама устраивается в кресле с книгой под рукой. Она утверждает, что не может только смотреть на экран, ей надо попутно еще и читать. Но я знаю, что чаще всего она увлекается и про телевизор забывает.

С кухни раздается пищание телефона, и я иду туда, не включая свет. Эту квартиру я знаю наизусть — спинным мозгом и виртуальными вибриссами. Без сознания смогу пройти из маленькой комнаты в ванную, не споткнувшись. И сейчас мне слишком уютно в этой темноте, пахнущей запеченым мясом, мандариновыми корочками, мягким хлебом и домашним теплом, чтобы разрушать ее ярким светом.

— Привет, — улыбаясь, говорю я в трубку, потому что на экране «Александр», и я как-то удивительно рада его слышать сейчас.

— С Новым годом, Лала, — говорит он.

— С Новым годом, Саш.

— Ты меня уже поздравила.

— Кстати, под елочкой для тебя подарок, — говорю я.

— Да? Спасибо… Надеюсь, я могу его открыть завтра с Диной? Там ничего такого?

— Мечтай!

— Ну уж и фантазировать нельзя! Хотя я уже посмотрел — ни в одну из коробок под елкой не поместилась бы личная няня, перевязанная красным бантиком…

Дурацкий, хоть и милый флирт, безобидный и невинный, а сердце все равно начинает колотиться чаще, и к коже приливает тепло. Стою в темноте, опираясь коленом о батарею и смотрю за окно, где в небе расцветают фейерверки. Яркие — на сотни зарядов, попроще — одиночные зеленые ракеты.

Это такая волшебная ночь.

Можно и пофлиртовать немножко.

— Чем занята?

— Ничем особенным, — признаюсь я. — Ем мандарины и смотрю, как мама спит перед телеком. Если его выключить — сразу просыпается.

— А дальше какие планы? — вкрадчиво интересуется Александр, и у меня чуть-чуть захватывает дух от мысли, что не просто ради светской беседы.

— Наверное, тоже пойду спать, — говорю я небрежно, а внутри все ноет от надежды, что он предложит что-нибудь поинтереснее.

— Ага… — говорит он задумчиво, и в воцарившиеся несколько секунд тишины я успеваю разочароваться в своих наивных надеждах. — Выгляни в окно.

— Я и так смотрю… — прижимаюсь лбом к холодному стеклу и вижу то, что ускользало от взгляда раньше — под самыми окнами стоит серо-черный «роллс-ройс» с горящими фарами.

— Неужели тебе не жаль Карима! — притворно возмущаюсь я. — В новогоднюю ночь заставлять работать жестоко!

— Он мусульманин, Новый Год не празднует, — хмыкает Александр. — Ну что? Прыгаешь?

— Тебе так срочно нужна няня? — оттягиваю я самое сладкое, но внутри лихорадочно планирую, как буду на цыпочках выбираться из квартиры, чтобы не разбудить маму. — Дина еще не спит?

— Давно спит, — голос Александра становится ниже, мягче, затягивая меня в волнующие фантазии. — Няня мне нужна для себя…

43

Всю дорогу до Писательского Небоскреба я молча сижу на заднем сиденье «роллс-ройса». Но Карим хороший водитель — он даже не косится на меня в зеркало.

На улице полно народу, несмотря на мороз. Все смеются, делятся бенгальскими огнями и шампанским, кричат «ура!» фейерверкам. Машины осторожно пробираются между людьми, вышедшими на Невский. Набережная перекрыта, и мы подбираемся с другой стороны — мне приходится пройтись пешком. На холоде в голове должно бы стать яснее, но морозный воздух кружит голову и пьянит гораздо сильнее бокала шампанского, что я выпила с мамой.

В лифте сердце колотится, как бешеное, и я разматываю шарф, который меня душит.

Александр открывает дверь мне навстречу раньше, чем я достаю ключи.

Захожу на цыпочках, кошусь на комнату Дины и шепотом спрашиваю:

— Спит?

— Спит… — говорит Александр вполголоса. — Не успела головой подушки коснуться.

Я в платье, но босиком — не хочу стучать каблуками по полу.

Прохожу, слегка робея, в гостиную, словно не живу в этом доме уже несколько недель и не знаю тут все лучше, чем хозяева. Гирлянда на елке не горит, но в комнате все равно светло — за окном мерцает иллюминация, отражаясь от белой глади канала. Временами красные и зеленые отсветы сменяют голубоватый холодный оттенок новогодней ночи.

Смотрю в окно — здесь тихо, все веселье на другой стороне или чуть дальше, у Невского. Сквозь деревянные рамы слышны гулкие разрывы петард.

Александр кладет руки мне на плечи и прижимается к моей спине. Откидываю голову, и он ловит мои губы, разворачивает к себе и зарывается пальцами в волосы.

От его нехитрых ласк у меня мурашки по всему телу. А осторожные поцелуи хочется чуточку поторопить. Внутри разгорается нетерпение, словно накануне визита Деда Мороза — какой подарок он мне принесет?

Александр отступает на шаг, другой — и оказывается сидящим на диване. Мне остается только последовать за ним, потому что его руки так удобно лежат на моих бедрах, что просто грех лишать себя этого удовольствия.

Я подтягиваю узкую юбку и сажусь верхом на него, прижимаясь всем телом к твердой груди под рубашкой. Большие ладони путешествуют по моей спине, талии, сползают ниже и вновь возвращаются к самому приятному — копошению в моей кудряшечной гриве.

Поцелуи становятся все дольше, все глубже, мы уже почти не размыкаем губ, сплавляясь в неторопливом томлении.

Он проводит рукой по моему бедру, забираясь под край платья, и по моему телу пробегает волна дрожи, откликаясь на недвусмысленное предложение.

— Здесь рискнем или пойдем в спальню? — обрывая поцелуй, говорит Александр таким низким голосом, что он резонирует у меня в костях, задевая что-то очень древнее и очень голодное.

— Ты мужчина, ты и решай, — кокетничаю я, откидываясь назад в его руках, чтобы почувствовать, как крепко он меня держит.

Возвращаюсь назад, встряхивая кудряшками и в полутьме трогаю пальцами улыбку на его лице. Редкая гостья, меняющая все. Смотрю в его глаза, обнимаю лицо ладонями, чувствуя кожей свежевыбритые щеки.

Теперь улыбаюсь и я.

У меня тоже — чулки, кружева и капля духов там, куда работодатели обычно не добираются.

Ахаю, когда Александр подхватывает меня под бедра и еле успеваю обнять его за шею.

Обвиваю его ногами, и он несет меня куда-то по темным коридорам, отвлекаясь на поцелуи и прислоняя меня к стене то тут, то там, чтобы как следует передохнуть и зацеловать мою шею.

Когда я думаю, что мы так никогда не доберемся до нормальной кровати, мы наконец вваливаемся в спальню, и я захлопываю дверь, а Александр поворачивает замок.

Здесь темно — блэкаут шторы закрывают рассветное солнце и прячут от белых ночей. Поэтому когда я нетерпеливо расстегиваю его рубашку и стаскиваю с широких плеч, приходится прерваться, чтобы дотянуться до ночника. Грех на такое не полюбоваться.

Призрачный серебристый свет очерчивает его мощные мышцы и накладывает чернильные тени, словно художник, рисующий для комиксов. Вот он — большой, красивый, мускулистый мужчина. В его глазах мелькают тени мыслей о том, что он хочет сделать со мной, когда смотрит вот так — жадно. Когда спускает с плеч мое платье, тут же впиваясь в бледную кожу губами.

Когда тянет вниз длинную молнию сбоку и достает свой новогодний подарок.

И видит все — и чулки, и кружева, и ноздри его раздуваются, потому что он чувствует и ту самую каплю духов.

Но он нежен. Так осторожен, так трепетно нежен, так боится задеть меня, придавить собой, сделать больно, что мне приходится взять дело в свои руки.

Подаюсь к нему всем телом сама и впиваюсь зубами в мясистое плечо.

Сильно и больно.

Александр рычит, стискивает меня большими ладонями и наконец-то обращается в самого себя — бешеного, страстного, властного. Рвутся цепи ограничений, которые накладывает на него современный мир, и он подминает меня под себя, а потом забирает целиком.

Кричу, царапаю его спину ногтями и оставляю на плечах отметины своих зубов.

С каждой отметиной он становится все неистовей, и это пугает до дикого восторга.

Когда буря утихает, я чувствую ломоту во всем теле, лежа на нем сверху и невесомо касаясь пальцами сильных плеч.

— Тебе понравилось?

В этом его дурацком вопросе столько мальчишечьей робости, что я едва удерживаю всхлип, рвущийся из груди.

Но не могу не похулиганить.

— Нет! — говорю, сползая с кровати и накидывая на себя его мятую рубашку. — Поэтому я сейчас проверю, как там Дина и будешь все заново переделывать.

— Лара! — рычит Александр, но я уже сбегаю, сначала завернув на кухню, чтобы жадно выпить стакан воды.

Он оказывается в детской раньше меня и, пока я натягиваю одеяло на сопящую без задних лап Дину, возится с чем-то в изголовье кровати.

— Все, — говорит он, сграбастывая меня за талию и утаскивая за собой. — Я включил радионяню. Теперь можно не выпускать тебя из спальни до утра. Буду все заново переделывать, пока не сделаю как следует.

— Водички!.. — жалобно пищу я вполголоса, пока меня волокут «переделывать».

— Бар у кровати, там все есть. И душ есть. И туалет. Пощады не жди!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Щелчок замка звучит приговором.

Ему, разумеется.

44

Над подарком Александру я думала очень долго. Как обычно бывает с людьми у которых все есть — было сложно. Но еще сложнее было понять, кто мы друг другу и как далеко можно зайти в близости.

После новогодней ночи мне было бы проще.

Но тогда, за несколько дней до нее, я решила, что выберу роль наемного персонала, няни его дочери, не намекая ни на что иное.

И теперь Александр распаковывает коробку в золотую полоску, а я волнуюсь так, как не волновалась на вступительных экзаменах. Потому что теперь «живая» рамка для фото, куда залиты лучшие фотографии и видео с Диной, кажется мне какой-то слишком скромной.

И он действительно хмурится, вертя ее в руках, наконец находит выключатель и…

Замирает.

Рядом орет радостными утренними шоу телевизор, с визгом разбрасывает бумажные ошметки Дина, что-то такое педагогическое бормочу я, поглядывая в его сторону краем глаза.

А он стоит у елки с рамкой в руках и смотрит на экран, не отрываясь.

Я знаю, что там — Дина среди желтых листьев, Дина в снегу, Дина с паникующим взглядом на коленях Деда Мороза на елке, Дина, перемазанная красками, Дина с поварешкой над огромной кастрюлей супа, Дина кормит бездомного котика и облезлую белку, Дина смотрит с моста на замерзшую реку, Дина хлопает в ладоши фейерверку, а в глазах у нее отражаются алые звезды.

— Лара? — он оборачивается ко мне, и я без слов все понимаю.

Иду в его объятия и слушаю шепот на ухо:

— Огромное спасибо, это… лучшее.

— Погоди, пока ты ее подарок увидишь, — смущаюсь я.

У самой Дины, конечно, десяток свертков — игрушки, платья, сладости, пресловутые светящиеся очки, два робота, которых можно программировать, и «роллс-ройс» размером как раз для Барби.

С щенком, насколько я знала, Александр решил повременить. Посмотреть, насколько у дочери это серьезно и не подойдут ли ей вместо него роботы.

Она азартно потрошит свои коробки и свертки, встречая визгом каждый пункт своего списка желаний.

Пока папа не решает распаковать огромную черную со звездами коробку с криво наклеенным стикером «Папе» на ней.

Мы старались изо всех сил, поэтому я тоже внимательно слежу за тем, как Александр снимает крышку и выпускает изнутри облачко разноцветных воздушных шариков.

Потом вытаскивает круглую коробку, но внутри нее оказывается попкорн и еще одна коробка.

А внутри той — еще.

И еще.

Развлечение немудреное, но Дина аж визжала от восторга, пока мы засовывали яйцо в утку, утку в зайца, а зайца в сундук.

Да и Александру явно нравится — с каждой новой упаковкой он становится все азартнее.

Пока из последней не вытаскивает маленькую коробочку, а из той — чашку.

Самую обычную чашку с кривоватой, но собственноручно выведенной надписью «С новым годом, самый любимый папочка в мире!»

Никогда и никому не расскажу, сколько времени заняло у нас написать это без ошибок, и где там буквы, исполненные моей рукой.

Самый лучший папочка в мире молча стоит с подарком в руке, и я в панике думаю, что мы все-таки промахнулись. Надо было «паркер». Или шахматы из кости мамонта. Или гигантский глобус-бар. Или шкуру тигра.

Или…

Я не успеваю придумать еще какой-нибудь дикий подарок, вроде чистопородного жеребца или наложницы из дальних земель, когда Александр вдруг порывисто сгребает Дину в объятия и утыкается лицом ей в макушку.

Из-под его руки она смотрит на меня огромными испуганными глазами, а я прижимаю палец к губам.

— Не плачь, пап, ну не плачь… — она выворачивается из душащих объятий и сама гладит папу по голове.

Я тактично отхожу в сторонку ковырять обертку на своем подарке.

Дина свой подарила еще во время той прогулки — не смогла удержаться. Теперь у меня в комнате стоит метровой длины чупа-чупс. А вот в стильной вытянутой коробочке от Александра обнаруживаются изящные часики. Очень женские, довольно скромные на вид, но надпись Cartier на циферблате намекает, что я просто не умею видеть скрытую красоту. И угадывать цену.

Это очень… мило.

Но как-то странно.

Сама не понимаю, что не так.

Но мило.

На завтрак я быстренько делаю тонкие блинчики и целую Александра в щеку, благодаря за подарок.

— Дина, а тебе какой подарок больше всего понравился? — спрашиваю я.

Она болтает ногами, вся перепачканная в вишневом варенье и сметане и не задумывается ни на секунду:

— Мармеладный червяк!

Я закрываю ладонью лицо. В том числе прячась от укоризненного взгляда Александра.

Ну что поделать — пока она выбирала мне «чупа-чупс», я в том же магазине купила трехметрового червяка.

Ребенку пять лет, как будто он себя в этом возрасте не помнит!

— А тебе какой подарок понравился? — коварно спрашиваю я. — Мой или Динин?

Это подло, я знаю, но он умудряется выкрутиться:

— Лучший мой подарок — это утро. Эти блинчики, это солнце за окном и вы обе со мной за столом.

Он притягивает Дину и чмокает ее в макушку, а потом тянется ко мне.

Мы даже успеваем коснуться друг друга губами, прежде чем слышим возмущенное:

— Лала! Папа!

— Все, идем гулять! — объявляю я, и Дина убегает одеваться, оставляя нас вдвоем на целых пять минут, которые мы не теряем даром.

Гуляем втроем, неспешно пересекая на редкость пустынные улицы. Повсюду на снегу подпалины от фейерверков, разноцветные конфетти, пустые бутылки из-под шампанского, воткнутые в сугробы или столпившиеся возле урн.

В Михайловском парке кидаемся снежками — побеждает, конечно, Дина.

Мороз щиплет за щеки, но ей не холодно, она носится, раскрасневшись, и с размотанным шарфом. А нам горячат кровь поцелуи, которые мы урываем тайком, прячась за толстые стволы кленов и дубов.

— Знаешь, я никогда в жизни не был так счастлив, как сейчас, — с каким-то наивным удивлением говорит Александр, держа меня в объятиях и любуясь так откровенно, что я краснею.

Улыбаюсь ему в ответ.

Мне нечего сказать.

Наверное, я тоже.

Только никак не получается забыть, что три месяца работы няней по контракту скоро закончатся.

И кто мы тогда будем друг другу?

Он ничего об этом не говорит, а я не спрашиваю.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Вечером мы все вместе ужинаем, Александр уходит в кабинет работать, а я укладываю Дину. Читаю ей «Путешествие Голубой Стрелы» — один из моих подарков, но мы не успеваем перелистнуть и двух страниц, как она засыпает.

Возвращаюсь к себе, чищу зубы, принимаю душ, переодеваюсь — и задумчиво стою посреди комнаты у застеленной кровати.

Потому что мы как-то без обсуждений решили, что я остаюсь на ночь, но было ли это приглашение продолжить вчерашнее?

И не слишком ли навязчиво будет заявиться к Александру в спальню?

Он сам разрешает сомнения, распахивая дверь в комнату и с порога подхватывая меня под бедра. Обвиваю его ногами за пояс, руками за шею и впиваюсь в губы, едва сдерживая восторженный визг.

Не слишком. Не слишком!

Только радость не может длиться вечно. Иначе было бы скучно, не правда ли?

Позволив нам от души насладиться праздником, темная туча наползает на полянку с розовыми единорогами уже на второй день января.

45

— Лара… — пробивается сквозь сонную негу, из которой так не хочется выползать. — Ла-а-ра-а-а-а…

— М-м-м-м…

Под одеялом на моей коже — нежные руки, невесомые поцелуи щекочут шею.

Глаз не открываю.

Не хочу.

Две бессонных ночи подряд и много-много сладких ласк.

Я пюрешечка. Со сливками и мускатным орехом. Оставьте меня лежать на тарелочке.

— Открывай глаза, счастье мое, — низкий шепот на ухо.

— Не хочу-у-у-у-у… — переворачиваюсь на живот, тыкаюсь в разные стороны, нахожу ту, где рядом горячее тело и ползу туда.

Утыкаюсь носом в подмышку, закидываю ногу на бедро Александру и продолжаю сопеть.

— Ленивая принцесса… — с нежностью говорит он, зарываясь пальцами в мои кудряшки. — Но вставать надо. Скоро проснется Дина, и нам влетит!

— Ну и пусть… — бормочу я сонно.

— А как же психологическая травма для ребенка? Шок? Проблемы с доверием?

— Ничего не знаю, — я подтаскиваю к себе одеяло и накрываюсь с головой, не забывая обнимать Александра.

— Так мне же влетит, не тебе! — сообщает он, стаскивая одеяло обратно.

— Ага!

Александр тяжело вздыхает, подхватывает меня и затаскивает к себе на колени. Осторожно убирает с лица пряди волос, скользит губами по виску и целует в уголок рта.

— Что ты хочешь взамен? — спрашивает он. — Хочешь, кофе сварю? Круассаны закажу? Могу попробовать сделать тосты с авокадо, как ты любишь. Все, что угодно, прежде чем Дина проснется и обнаружит, что мы ее не слушаемся.

— М-м-м-м… — приоткрываю глаза и смотрю ему в лицо.

Любуюсь непривычной мягкостью черт и полуулыбкой.

— Нам сегодня на елку идти… — начинаю я издалека. — К двенадцати…

— Так тем более нужно вставать, пока вы платье выберете, пока поедите… Ну что ты хочешь?

— Отведи ее сам на елку! — я переворачиваюсь и висну у него на шее, покрывая поцелуями небритую щеку.

— А ты?

— Я пока к бабушке съезжу поздравить, а потом сразу вернусь!

— Обещаешь?

— А ты согласен? — я аж привстаю, потому что, конечно, даже не предполагала, что Александр согласится сам! один! вместо меня! отвести Дину на елку.

— Ну как я могу отказать красивой голой женщине в моей постели?.. — урчит он куда-то мне в шею, вовсе не собираясь вставать, даже наоборот…

— Эй, сейчас Дина все-таки проснется! — тяну его за волосы, чтобы посмотреть в прекрасные и наглые светлые глаза.

Мы все-таки встаем — кофе варю я! — и принимаем приличный вид до того, как Дина врывается на кухню и начинает требовать блинчиков с ананасовым джемом, потому что их захотел заяц Ой.

— Он сроду не пробовал ананасовый джем, как он может его хотеть? — сомневаюсь я.

— Вот и хочет попробовать! — отрезает она, и ответить на это нечего.

Услышав, что на елку ее поведет папа, Дина так радуется, что я бросаю на Александра укоризненный взгляд. Давно надо было догадаться, что она хочет проводить с ним больше времени.

Зато в честь такого праздника наряд она выбирает мгновенно и только слегка капризничает, пока я делаю ей прическу. Машу вслед «роллс-ройсу», увозящему отца с дочерью и отправляюсь отдавать свои родственные долги.

Бабушка быстро клюет меня поцелуем в щеку, распаковывает наборы чаев, палантин и духи, сдержанно им радуется и тут же приступает к пересказу сплетен. Алевтина Николаевна, оказывается, уже завела в пансионате ухажера! А вот самой бабушке никто не нравится, все слишком старые, поэтому она флиртует с докторами, но не забывает держать ушки на макушке и следить, кто из остальных обитателей с кем чаще гуляет по маленькому сосновому бору на территории и садится рядом в столовой.

Домой я немного опаздываю, потому что забегала за пирожными. Ну и оказывается, что половина Петербурга тоже решила на второй день нового года изменить оливье с эклерами, поэтому в крошечном магазине полно народу.

В квартиру залетаю с мороза, с шуршащими пакетами, еле успею размотать шарф — так не терпится похвастаться.

— Саш, я вкусняшек купила на вечер! — кричу еще из коридора. — Чур, мне все, что с шоколадом! Динка, а тебе малиновые!

Но на пороге гостиной замираю, только на последнем шаге ощутив присутствие чужих людей. За столом с Александром сидит та самая мама Артемия. С мужем.

Сам Артемий — на диване вместе с Диной, но уткнувшись в планшет, не обращая на нее внимания.

Хочу отступить в коридор, пока есть возможность, но Саша говорит:

— Представляешь, встретили на елке знакомых. Ты же помнишь Люду и Юру? Они были у нас в гостях перед Новым Годом.

— О, это ваша няня! Лариса, да? — приторно улыбается Люда. Ее муж на меня даже не смотрит в мою сторону, увлеченно наворачивая салат из тарелки. — А что ж не она девочку на праздник отвела? Вот, кстати, хотела сказать, что ребенок таскает с собой этого ужасного грязного зайца! К лицу его прислоняет! Вы бы озаботились вопросом, Лариса!

Александр встает из-за стола и подходит ко мне, обалдевшей от такого наезда на зайца Ой.

Обнимает меня за талию и поворачивается к Люде.

— Это не моя няня, — говорит он. — Это моя невеста.

Вот тут и Юра отрывается от своей миски с салатом и переглядывается с женой.

Та чуть не роняет вилку на скатерть.

— Как так? — удивленно говорит она. — На прошлой елке она сама сказала… Да и на вечеринке…

— Была няней, — Александр чуть крепче прижимает меня к себе и тянется к губам. — Но оказалась слишком хорошей няней, поэтому я решил ее повысить до мамы.

— Папа! — кричит Дина вскакивая с дивана.

Она соображает быстрее всех.

Люда приходит в себя чуть позже. Она поднимает отпавшую челюсть и толкает мужа локтем:

— Я ж говорила, охомутает!

Дольше всего торможу я, обдумывая каждое слово и ища в них второй смысл.

— Повысить?.. — делаю шаг назад, сбрасывая руку Александра. — До мамы?!

— Лара, это же шутка! — быстро говорит он, глядя в мое разгневанное лицо. — Ты ведь действительно любишь Дину, где я еще найду такую жену?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Задыхаюсь, понимая, что он это всерьез. Всерьез!

Люда смотрит на меня с ядовитой усмешкой. Женщины всегда чувствуют такие вещи тоньше.

— Нигде, — говорю я. — Нигде не найдешь.

Наматываю обратно шарф, подхватываю с тумбочки перчатки и захлопываю за собой дверь квартиры. Стук моих каблуков множит эхо в полутемном коридоре.

Александр

Я теряю слишком много времени, пока думаю, что Лара просто по известной женской привычке хочет, чтобы за ней побегали. Еще несколько секунд сижу с глупейшим выражением на лице — мол, посмотрите, ох уж эти женщины!

А потом вспоминаю, что она — не Илона. Не Светка. Не Нинель. Не Азиза. Не Ольга.

Она совершенно не похожа ни на одну из женщин, которые играли со мной в эту игру.

Лара никогда не применяла все эти шитые белыми нитками «женские хитрости». Не знаю уж, потому, что не пыталась поймать меня в свои сети, или потому, что в принципе не использовала такие манипуляции.

А это значит…

Что она ушла всерьез.

И вот тогда я выскакиваю из квартиры, успев только крикнуть гостям, чтобы присмотрели за Диной.

Лифт уже движется вниз, проглатывая этаж за этажом — очень неторопливо. Да только потолки тут высокие и, сбегая по лестнице, я слышу хлопок двери на половине дороги.

Ускоряюсь, как могу. Вылетая на улицу и проезжаясь в домашних тапочках по скользкому льду у входа, с облегчением вижу Лару у ворот.

Успею. Никогда в жизни такси не приедет так быстро.

Выдыхаю, но не расслабляюсь.

— Лара! — окликаю. — Постой!

Она отпускает створку калитки, и я получаю несколько секунд на размышления, пока иду к ней.

— Скажи, что не так, — прошу я. — Просто объясни. Пожалуйста.

Я вижу, как подрагивают ее губы и как ярко сверкают глаза.

Как работодатель, я добился ее доверия, хоть и начал неудачно.

А потом не учел, что в близких отношениях нужно строить все с начала.

— Не знаю, с чего начать, — говорит Лара. — Все неправильно на таком количестве уровней, что не понимаешь за что взяться. Во-первых, я не помню нашего разговора и своего согласия на брак с тобой. Во-вторых, у Дины уже есть мама и «повысить» меня до нее невозможно. В-третьих…

— Я понял, — прерываю ее.

Она права — не знаешь, за что и взяться.

Проще всего было бы обнять, прижать к себе, дать порыдать в свою рубашку.

Зацеловать ее всю, глупую девчонку, которая, словно котенок топорщит шерсть, чтобы казаться больше и страшнее. Убедить, что со мной можно расслабиться и отдать всю ответственность мне. Оставить себе только одно право — быть счастливой.

А приходится вести напряженные переговоры, словно мы в состоянии войны. Словно не ее длинные ноги обнимали меня еще сегодня утром, и не она закусывала губу и вытягивалась в струнку в самый сладкий момент. Очень сложно вести переговоры с женщиной, которой несколько часов назад впивался зубами в холку и чувствовал дрожь тела под собой.

— Лара… — поддергиваю брюки, смотрю на снежную кашу, в которой стою и отказываюсь от плана встать на колени. — Выходи за меня замуж.

Протягиваю ей руки. Она от неожиданности моргает длинными ресницами, с которых скатываются влажные капли и вкладывает свои пальцы в мои. Сжимаю их и уже чувствую вкус победы.

— Пожалуйста, — продолжаю я. — Брось думать всякую ерунду. Все же было хорошо. Будь Динке… ну кем хочешь? Мамой? Мачехой? Просто Лалой? Давай не будем разрушать то, что уже сложилось, из-за недопонимания.

Говорю, а сам чувствую, что снова провал. Только что она шла ко мне, а тут резко отдалилась. И рука выскальзывает, как ни лови.

— Лар? — Заглядываю ей в лицо. — Что не так?

— Ты меня зовешь быть с тобой или заменить Дине маму? — хмурится она.

— Какая разница? — искренне не понимаю я. — Ты ее любишь, она тебя. Это самое главное. Мне ты тоже небезразлична и эти чувства взаимны. Просто давай все будет, как сейчас, только без контрактов и нянь.

— Саш… — сказанное ее мягким голосом имя отзывается теплом в груди. Порывом обнять, завладеть упрямыми губами и отнести в свою пещеру, не слушая возражений. — Ты предлагаешь мне всю жизнь жить так, как сейчас?

— Ну да.

— Саш… Скоро кончится контракт, он был на три месяца.

— Да, поэтому я и предлагаю больше не возвращаться к нему.

— А как же обещанная работа? Когда контракт закончится?

— Зачем тебе работа? — удивляюсь я. Она не поняла? — Я предлагаю тебе быть моей женой. Официально, со штампом. Тебе не нужно будет работать, Лар.

Она поднимает на меня огромные глаза, сводит брови и долго смотрит в лицо. Взгляд ее становится все тревожнее и тревожнее, пока она не отпускает мои руки и не качает головой:

— Прости… те. Я вынуждена отказаться.

— От чего? Не понимаю!

— То, что ты предлагаешь, меня не устраивает.

Что происходит?

Она начала говорить на каком-то другом языке?

Как болгары, у которых кивок значит «нет», а покачать головой — «да».

И вот теперь я слышу отказ, но он абсолютно мимо логики и здравого смысла! Значит, не может такого быть!

— Если хотите, я могу доработать остаток времени по контракту или мы посмотрим, на каких условиях он может быть расторгнут раньше, — говорит Лара, сплетая и расплетая пальцы.

— Лар, — делаю еще попытку. — Ты точно понимаешь, от чего отказываешься? Быть с Диной, быть моей женой, спать в моей постели?

— Сидеть дома и заниматься только детскими проблемами. Не работать, не общаться, не выходить никуда за редким исключением. Терпеть то, что все решается без меня, а в известность меня ставят примерно предпоследней. Да, я хорошо понимаю, от чего отказываюсь!

— Ну у тебя и характер! — вырывается у меня непроизвольно.

Лара отступает, поднимая тонкие светлые брови. Убирает покрасневшие на холоде пальцы в карманы.

— А у тебя? — короткая вспышка близости, от которой становится холодно.

— Я мужчина, — говорю я устало. — Ты — нежная, женственная, хрупкая. Не бери на себя мою роль, я сам с ней справлюсь. Просто позволь мне заботиться о тебе. Лара!

Делаю к ней шаг, обнимаю за плечи, и она не сопротивляется, но и руки из карманов не вынимает, чтобы обнять меня в ответ. Крепко прижимаю ее к себе, боясь отпустить даже ненадолго.

— Ни о чем не беспокойся, теперь я буду обо всем беспокоиться, — самым убеждающим тоном говорю ей, упираясь подбородком в копну кудряшек. — Отдай мне ответственность, а сама просто будь для меня и Дины самой близкой, самой теплой. Остальное мое дело.

— Ты один раз так уже пробовал. Получилось плохо, — глухо говорит она, отталкиваясь и поднимая ко мне лицо. Нос и глаза покраснели, и я не понимаю — она замерзла или находится на грани слез.

— Ты не она. Ты другая.

— Именно. Я другая, Саш.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Лара прерывисто вдыхает и поводит плечами, стряхивая с них мои руки.

— Прости, — говорит она. — Я очень плохо себя чувствую. У меня болит голова. Мне нужно домой. Когда станет получше — поговорим.

Я пытаюсь удержать ее за плечо, но она упрямо, не поворачиваясь, ускользает от меня. Дергает ручку калитки и идет к такси, стоящему прямо напротив ворот.

Можно догнать, сказать еще тысячу слов, попробовать переубедить. Но я очень хорошо понимаю, что сейчас это будет бесполезно.

Может быть, нам обоим нужна пауза. Чтобы подумать и все взвесить.

Тру лоб ладонью и разворачиваюсь, чтобы вернуться в квартиру. Надо еще как-то Юрку с женой выпроводить и соврать что-то Дине.

— Саша? — окликает меня женский голос.

Вроде бы незнакомый. Тогда почему по имени?

У скамейки с сигаретой стоит ухоженная женщина примерно Светкиных лет. Тот же самый налет былого гламура, выдающий усталость от многочасовых посиделок у косметолога.

Щурюсь, пытаюсь найти ее лицо в мысленной картотеке.

— Меня Таня зовут, — говорит она, стряхивая пепел. — Мы пару раз виделись мельком.

— Так вы подруга моей бывшей жены! — осеняет меня.

— Верно, — кивает она и что-то открывает на телефоне, а потом протягивает его мне. — Но речь сейчас не о ней. Просто хочу тебе помочь.

46

Мне всегда казалось, что Александр не такой человек, чтобы оставить кого-то в покое и дать время прийти в себя и собраться с мыслями. Тем более, когда у него куча работы и капризная пятилетка на руках, а рисовую кашу он варить так и не научился. Скорее он передавит, чем даст событиям созреть самостоятельно. Но, кажется, я не так хорошо его знала.

Звонка от него я ждала даже не со дня на день, а с часу на час.

Заранее готовила суровую речь про личные границы и деловую этику.

Планировала сопротивляться до последнего.

Но речь не пригодилась.

Проснувшись утром на третий день, я понимаю, что мне отчаянно не хватает пулеметной очереди вопросов от Дины, нормального завтрака вместо кофе с печенькой — не буду же я варить одной себе кашу! — и еще низкого мужского голоса в темноте, с которым можно поговорить о важном.

Пожалуй, я уже готова обсудить, что между нами происходит.

Но, когда я звоню Александру, вместо радости слышу сухое: «Карим заедет в семь».

В семь, так в семь. Хотя мне казалось, что Дина уже должна была довести отца до белого каления и он обязан был ухватиться за первую же возможность сбагрить ее на меня.

Разумеется, в семь в городе пробки. Я выхожу вовремя, но мы добираемся до центра только к девяти. Опять в честь чего-то перекрыты улицы, подъехать можно только с одной стороны, во дворе легкий снежок прикрывает ледяные колдобины, и к моменту, когда я открываю дверь знакомой квартиры, я уже взвинчена до небес.

Замираю на пороге, не зная, чего ожидать.

В квартире полумрак, Александр в брюках и рубашке стоит против света, сложив руки на груди, и я даже не видя его лица, уже понимаю, что ничего хорошего сегодня не услышу.

— Где Дина? — спрашиваю я испуганно.

— Спит, — коротко роняет Александр.

— Тогда… — не понимаю, как себя вести.

— Поговорим на кухне.

И он уходит, не дожидаясь, пока я разденусь.

Прохожу на цыпочках, боясь нарушить тревожную тишину квартиры. Хочется проверить, как там Дина, но я удерживаюсь. Вряд ли Саша стал бы мне врать.

— Кофе? — предлагает он.

Мотаю головой. Если он еще займется приготовлением кофе, мои нервы не выдержат. Хочется поскорее понять, что происходит.

— Хорошо, — он садится за стол, я устраиваюсь с другой стороны, и Александр сообщает: — Через неделю мы переезжаем в Москву.

— Как это?.. — растерянно переспрашиваю я.

В ответ он пожимает плечами. Мол, ну как? Поезд, самолет, машина.

— Почему?

— Юра предложил новый проект, но разработка будет в Москве. Лучший специалист по психотравмам, связанным с потерей речи у детей тоже в Москве. Ну и… — Александр массирует обеими руками точки над своими бровями. — В этом городе нас больше ничего не держит.

Сглатываю ком в горле.

Ничего?

— А я?

— Договор разрываем досрочно по соглашению сторон, я полностью выполню все обязательства по нему, вот и все. Подходит?

Он так и не смотрит мне в глаза, только мимо.

— Саш, что происходит? — спрашиваю я прямо. — Это такая реакция на мой отказ? Тебе не кажется, что вот так отрывать Дину из-за твоего раненого эго — немного чересчур? Она пятилетняя девочка, ее интересы должны быть…

— Это не из-за отказа. Точнее… — Александр поднимает на меня усталые глаза. Они покраснели, а по белкам разбежалась сеточка сосудов, словно все это время он не спал. — Лара, признаю, что ошибся. Неправильно понял твое поведение. Думал, ты привязалась к моей дочери и тебе нравлюсь я. Очень радовался тому, что женщина, к которой я испытываю теплые чувства, так сильно любит мою дочь. Все было слишком просто. Я должен был насторожиться. Я же любитель ходить по граблям.

— По каким граблям ты сейчас ходишь? — я ничего не понимаю, но у меня уже начинают леденеть руки.

— У тебя очевидно отношения с моим братом, — произносит он так ровно, что у меня сердце рвется от видимого напряжения, которого ему это стоит. — Все бы ничего, но… Я считал, что ты выбрала меня.

— Да никого я не выбирала, что за чушь! — мне хочется кричать, но горло перехватывает, поэтому получается только яростный шепот. — У меня нет ничего с Робертом! Нет и не было!

— Пожалуйста, не нужно вести себя как в суде и отрицать до последнего очевидное, — он знакомо морщится, у него снова болит зуб, и этот зуб — я. — Фото, видео, свидетели ваших нежностей в нашем дворе… Вы же даже не пытались скрываться.

— Да нет же! — я чувствую, как изнутри подступают слезы, но держусь. Александр — не тот мужчина, которого могут разжалобить женские слезы. — Это было один раз, и я даже не собиралась…

— Давай обойдемся без подробностей, — морщится Александр. — Мне достаточно. Я даже могу тебя понять. За тебя соревнуются два привлекательных успешных мужчины — от такого запросто может закружиться голова. Сначала ты говоришь, какая ты некрасивая и не популярная, а потом с легкостью вертишь сразу двумя. Или больше?

— Саша! — хлопаю ладонями по столу и сама пугаюсь резкого, словно выстрел, звука. — У меня не было ничего с твоим братом. Он попытался меня поцеловать, но я этого не хотела!

Но он словно не слышит.

Сидит напротив, сверлит меня безжалостным взглядом светлых глаз и вообще не воспринимает мои слова. Они проходят насквозь.

47

Я говорю — он не слышит.

Я молчу — он сидит напротив и смотрит так, словно все уже решил, и с места его не сдвинуть.

— Жалко Дину, — говорит Александр. — Когда я сказал, что в Москве тебя не будет, она проплакала три часа подряд. Сам виноват — рано обрадовал, что нашел ей маму.

— Надо было сначала спросить меня! Просто спросить! — взрываюсь я.

— Надо, — кивает Александр. — Но откуда мне было знать, что я все неправильно понял? Неудивительно, что тебя не обрадовал статус моей невесты. Пришлось бы выбирать? Или ты уже выбрала — не меня?

— Не из-за этого! — я отчаянно пытаюсь достучаться до него. — А потому, что… Потому что…

Мой голос ломается и я замолкаю, чтобы не расплакаться.

Потому что мне так стыдно это произнести.

Что мне хотелось, чтобы кто-то любил меня. Именно меня. А не то, что я могу стать Дине хорошей мачехой. Мне хотелось, чтобы за все годы равнодушия ко мне мужчин он, именно он, такой как есть — сильный, властный, красивый, щедрый, нежный! — додал мне тепла и любви.

Не за Дину. За меня саму!

— Да я даже не думала про твоего чертового братца, пока он целоваться не полез!

— Я говорил, что ты ему нравишься, говорил с самой первой встречи.

Как я и думала: стоит мне сорваться в эмоции — и он становится ледяным истуканом.

Александр из тех мужчин, что не любят женских слез, потому что думают, что мужчины с Марса, а женщины с Венеры. И мы там, на Венере, какие-то совсем другие люди, не такие, как они. И что делать с грустным инопланетянином? Вдруг ты его обнимешь, пожалеешь — а он достанет бластер и выстрелит тебе прямо в сердце?

— В общем, в следующий понедельник нас уже тут не будет.

— Ты вообще не хочешь меня слышать? Я тебе говорю — у меня нет и не было ничего с Робертом!

— Роберт ни при чем.

— Тогда…

— Ваш поцелуй только делает ситуацию более понятной. Если сейчас поверить тебе, то я снова не понимаю твоего отказа. Вот и вся разница.

— Не понимаешь? Я должна была обрадоваться? Тому, что ты нашел такую удобную няню для Дины, которая еще и как любовница тебя устраивает, поэтому ты решил на ней жениться?

— Что с этим не так, Лара?

Его ладони спокойно лежат на столе. Вот они — в руке не зажато ни меча, ни ножа. Мирные переговоры. Очень деловые. Вот и мне надо собраться и снова стать деловой.

— Я могу поговорить с Диной?

— Нет.

— Почему?!

— Я посоветовался с психологом, она тоже считает, что слезы и долгие прощания на пользу моей дочери не пойдут.

— Получается, я просто исчезну из ее жизни?

— Я ей все объяснил.

— ЧТО ты ей объяснил?! — выдыхаю я, в последний момент вспоминая, что кричать нельзя.

— Что ты была ее няней, а няня — это просто работа такая. Теперь тебе нужно заниматься другой работой.

Не верю своим ушам.

Просто сижу, оглушенная этой новостью.

— Так и сказал? Что она для меня — всего лишь работа?

Прикладываю ледяные ладони к пылающим щекам. Становится чуть легче. Плакать больше не хочется, но и оправдываться тоже.

— Это ведь правда, — говорит Александр спокойно и с нотками усталости в голосе. — Если бы ты хотела стать для нее кем-то большим, чем няня, ты бы так не отреагировала на мое предложение. Ты сама отказалась от моей дочери.

— Нет!

— Только от меня? — уточняет он, и уголок губ кривится в попытке улыбки. — Что бы ты делала после окончания контракта?

— Не знаю!

— Ушла бы на свою драгоценную работу и забыла о нас? Так в чем сейчас разница?

— Я бы никогда не забыла про Дину.

— Рано или поздно мы все равно вернулись бы в Москву, у меня там гораздо больше завязок. Ты бы ездила к ней каждые выходные? А потом через раз? Но в конце концов, у тебя появилась бы своя жизнь.

— Как это делал ты? Судишь меня по себе? — не выдерживаю я.

— Нет, наблюдаю, как забавно повторяется история, — с горечью говорит он. — В одном, в другом.

Мне все время кажется, что мы ходим вокруг огромного слона в комнате, протискиваемся мимо него, ныряем под брюхо, отмахиваемся от хобота, но упорно делаем вид, что его тут нет.

Как будто можно сказать что-то по-настоящему важное, и наше недопонимание разрешится само собой. Почему-то именно это важное ни один из нас не говорит.

Но что?

— Есть одна вещь, которую я умею делать в бизнесе лучше всех, — говорит Александр после долгого молчания. — Не инвестировать, не находить новые ниши и продукты. Я лучше всех умею видеть, когда актив становится убыточным. Другие думают, что снижение прибыли временное, что еще можно все исправить и тратят силы и деньги впустую. А я сразу отрезаю и еще ни разу не ошибся. Просто щелкает что-то в голове — и понятно, что будущего тут уже нет.

Вот сейчас я бы не отказалась порыдать.

Чтобы выплеснуть всю невыносимую тяжесть, которая сковала меня от его слов.

Мои внутренности напоминают мне раствор в бетономешалке.

Сначала их долго крутили и встряхивали, а теперь мотор выключился, и я чувствую, как начинает застывать тяжелая серая масса, навечно превращаясь в камень.

— Хорошо, что мы разобрались со всем сейчас, — говорю я, глядя на свои руки, лежащие на столе, и удивляясь, почему они до сих пор розовые. Они должны быть белыми и застывшими. — Особенно из-за Дины. А так она не успела ко мне привыкнуть. У нас все равно бы ничего не получилось, но отдирать пришлось бы с кровью.

Наконец-то мы нашли то, в чем у нас полное согласие.

Такси я вызываю уже на улице.

48

— А я тебе говорила, что часы дарить — к разлуке! — сурово говорит бабушка.

— Это еще не значит, что все приметы работают, — вяло защищаюсь я.

— Надо было ему в ответ нож подарить, — подает голос Роберт.

— А нож к чему?

— К ссоре! — авторитетно сообщает бабушка.

— А хорошие приметы вообще бывают? Что надо дарить, чтобы все было хорошо? — любопытствую я

— Деньги! — без тени колебаний говорит она.

Роберт давится печеньем, я ржу.

Мы сидим у бабушки в ее уютном домике в «Земляничной поляне» и пьем чай. С утра у них был мастер-класс по кокосовому печенью, на прошлой неделе — по имбирному, а до этого — по пряникам. Поэтому недостатка во вкусностях у бабушки нет, и моя коробка с пирожными из «Севера» стоит неприкаянная, отчаявшаяся и никому не интересная.

Бабушка моя — партизанка, даром что не воевала по малолетству. Но о том, что Роберт шляется к ней в гости по два-три раза в неделю, я узнала, только когда случайно наткнулась на него, заехав к ней в неурочное время.

Застигнутые за игрой в «пьяницу», они только что уши не прижали, как нашкодившие коты, когда я открыла дверь и застыла на пороге, как аквариумная рыбка открывая и закрывая рот.

— Ларчик, ну что ты так нервничаешь! — принялась суетиться тогда бабушка. — Мы же просто друзья!

— Еще бы вы не друзьями были!

— А что такого? — Роберт, напротив, сверкнул наглыми глазами, разваливаясь поудобнее в кресле. — Алевтина Николаевна завела себе жениха на двадцать лет младше. Я считаю, Надежде Анатольевне нужно ее переплюнуть и завести на тридцать лет младше!

— На сорок! — мстительно уточнила я, глядя в упор на бабушку.

Скостила себе десяток, надо же!

— Еще лучше! — не сплоховал Роберт. — Все обзавидуются.

Так оно и получилось — бабушке было скучно, несмотря на ежевечерние настольные игры и споры о политике в большом зале санатория.

Роберту было, по его словам, тоже скучно и вообще не о чем поговорить с «пустоголовой молодежью», поэтому он зашел один разочек проведать бабушку, другой разочек, да так и пристрастился к чаю и карточным играм.

Ну и мне, стало быть, тоже было скучно.

Времени свободного стало как-то чересчур много.

Оффер от крутой компании появился на почте сразу после праздников, но я медлила, сама не понимая, чего тяну время.

Так я и присоединилась к их частым посиделкам.

— Что-то у тебя глаза грустные, — говорит бабушка, убирая со стола вазочку с печеньем под отчаянным взглядом Роберта. — Опять тоскуешь по своему?

— Он не мой, — привычно огрызаюсь я. — И не тоскую. Было да прошло.

— А чего нос повесила тогда?

— Сегодня, — нравоучительным тоном говорю я. — Так называемый Blue Monday, самый грустный день в году. Третий понедельник года считается самым печальным. Потому что праздники уже прошли, украшения разобраны, а до весны далеко — как и до зарплаты.

— Тебе денег не хватает? — озабоченно спрашивает Роберт. — Сашка еще не заплатил?

— Заплатил, заплатил, — успокаиваю я его. — Даже больше, чем надо. По условиям, понимаешь ли, контракта. С неустойкой.

Денег как раз хватило, чтобы закрыть ипотеку. Как иронично — Александр сделал меня совершенно независимой женщиной. Хоть и планировал ровно противоположное.

— Педант! — говорит Роберт с таким чувством, что слышится совсем другое.

— Честный работодатель, — поправляю я аккуратно. — Все, закрыли тему.

Последний раз я была в Писательском Небоскребе неделю назад.

Роберт отвез меня, чтобы я забрала свои вещи. Тактично остался ждать во дворе, заняв место громоздкого «роллс-ройса» своим не менее громоздким «аурусом».

Квартира на первый взгляд почти не изменилась. Пропала одежда с вешалок в коридоре, да и все. Наверное. Ни в детскую, ни в спальню Александра я заглянуть не решилась.

Я собрала наскоро в сумку свою пижаму с зубной щеткой и прошла на кухню попить воды, потому что жутко сохло горло. Там-то и заметила, что в мусорном ведре вместе с пакетами из доставки валяются осколки кружки. Присела на корточки, чтобы убедиться точно — той самой, с надписью «С новым годом, самый любимый папочка в мире!»

Подняться получилось не сразу, почему-то вело голову.

Встала, опираясь на раковину. С трудом, будто поменялась телами с бабушкой, даром, что она в последнее время скачет молодой козой.

После этого еще некоторое время шаталась по квартире, то и дело врезаясь то плечом, то бедром в углы и ничего не видя перед собой.

Зачем-то открыла дверь в кабинет и долго смотрела на свой подарок, который тоже остался здесь. Рамке с фотографиями повезло больше — она была цела. Но стояла на абсолютно пустом столе, с которого убраны не только все бумаги и ручки, но даже перекидной календарь.

Очень уж демонстративно. Но я ни за что не поверю, что Александр подробно продумывал мизансцену и представлял, что я это увижу. Скорее всего, получилось бессознательно.

После этого я и попросила Роберта пореже упоминать Александра.

И бабушку попросила.

Но разве ж я им обоим указ!

— Роб, мальчик мой! — говорит бабушка, отнимая у него недопитую чашку с чаем и отправляясь мыть ее в раковине. — Пригласи уже Ларочку в кино, что ты как маленький!

— Конечно! И вас приглашу тоже, — галантно заявляет тот, дожевывая последнее печенье.

Мы, кстати, уже ездили втроем на концерт, а Роб с бабушкой — еще и на балет. Так что предложение не такое уж крамольное, но я все равно смотрю на них с подозрением.

— Нет, нет, нет! — отмахивается бабушка. — Кино мне неинтересно. А вот вам надо на «Мастера и Маргариту», потом мне расскажете, так ли это ужасно, как мне кажется!

— Роберт не нанимался меня развлекать, — бурчу я. — Тебя, кстати, тоже.

— Но делаю это с удовольствием, — замечает он. — Конечно, сходим. Лар?

— Да я не против…

Тем более, что мы уже выяснили отношения. Я от души на него нашипела, обвинив в расстройстве отношений с Александром. А он… попросил прощения.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Если б я знал, что у вас уже все сложилось, я бы не стал с ним соперничать, — сказал он тогда. — Серьезно, Лар. Я упорный парень, но не подлец. Но теперь-то можно поухаживать?..

— Ох, отстань, ради бога!

Но он, конечно, не отстал.

За что я ему сейчас благодарна. Потому что самый грустный день в году действительно слишком уж печален, чтобы встречать его в одиночестве.

Александр

— Самое главное — не заставляйте ее есть. Не хочет — пусть останется голодной, ничего страшного. Перед сном она любит почитать вслух — посидите с ней. Оставляйте ночник, она боится темноты. Ни в коем случае не забирайте у нее зайца! Если она будет кричать и требовать уйти из комнаты — сразу уходите.

— Как же так, разве можно оставить ребенка в таком состоянии!

— Я что-то непонятное сказал? — повышаю голос, и новая няня мгновенно опускает глаза и кивает. Продолжаю: — Если ночью захочет пить, дайте просто воды, никакой колы, иначе потом не уснет.

— Вы такой заботливый отец!

Мрачно зыркаю на женщину лет пятидесяти на вид. Она вся пухленькая, как булочка, уютная. В агентстве сказали, что родители ее обожают.

Но после этой фразы все временные няни начинают расспрашивать, где мама Дины, что с ней случилось и не тяжело ли мне одному.

А потом начинают доказывать, что они станут отличными матерями моей дочери.

Что обычно заканчивается истерикой Дины.

Потому что они обязательно нарушают какое-нибудь из правил. То сами рвутся читать на ночь, причем свои сказки, а не «Зоков». То пытаются постирать зайца, силой выдирая его из рук. Заплетают тугие косички, ставят назидательные мультики, изо всех сил стараются впихнуть полезный суп — прегрешения многочисленных нянь, успевших поработать у нас, можно записывать и снимать, как отдельный сериал.

Прохожу в детскую, где Дина, как обычно, сидит на диване в обнимку со своим зайцем и смотрит на метель на улице. За окном моей московской квартиры не так живописно, как питерской — никакого собора, музея, канала. Только голые ветви деревьев и фонарь. Но она все равно смотрит. От этого разрывается сердце.

Хотя психолог говорит, что все в порядке, смена городов прошла нормально.

— Пап, тебе обязательно уходить? — шепчет Динка, обнимая меня за шею и обдавая сладким карамельным дыханием.

— Да, малышка, важные дела, — виновато говорю я. — Но на выходных, обещаю, мы вместе…

— Поедем к Лале?

Ненавижу себя за то, каким радостным становится ее голос. И за то, что отвечаю:

— Нет, но мы пойдем… — судорожно думаю. — В аквапарк! Хочешь в аквапарк? Там настоящий пляж.

— Нет, в парк не хочу, хочу в Летний сад.

— Он же летний, зимой закрыт… наверное.

— Хочу к Лале! — уточняет она для непонятливого меня.

— Мы об этом уже говорили.

Так говорили, что подаренная ею чашка разлетелась на осколки.

Чуть было не бросился ее склеивать, но подумал, что глупо. Дело не в чашке.

Выпрямляюсь и смотрю на часы.

Пора.

Дина машет мне и снова утыкается в окно. Ей-богу, я уже готов снять запрет на планшет — зависимая от игр и мультиков дочь кажется мне меньшей бедой, чем вот такая тихая.

Прощаюсь с няней и спускаюсь к приехавшему такси.

В этот раз я покривил душой. Особо важных дел у меня нет. Просто один из партнеров отмечает день рождения.

Такси подруливает к сияющему огнями клубу, откуда музыка шарашит на весь квартал.

В который раз кажется, что все это не стоит времени. Музыка, люди, кальян, танцующие девчонки, которые притираются хорошо оттюнингованными телами, пока я пробираюсь к лестнице на второй этаж.

Меня встречают знакомые лица. Все пожимают руку, тут же машут официантке, чтобы принесла бокал, хлопают по плечу, уточняют насчет договоренностей.

Наконец устраиваюсь на мягком кожаном диване и получаю ледяной бокал, из которого с удовольствием отпиваю.

— Ну что, рад, что домой вернулся? — спрашивает именинник. — Ну их, эти болота!

— Дина скучает по Питеру, — отзываюсь я.

— Что?! — кричит он, не расслышав мой ответ из-за грохочущей музыки.

— Дина, говорю, скучает! — ору я, наклонившись через столик и купая невесть зачем напяленный галстук в чьем-то пиве.

— Дочь? — уточняет он.

— Дочь.

Я всем про нее рассказывал, показывал фотографии и даже скупо обрисовал ситуацию со своим браком. Но эти мужики под пятьдесят последний раз со своими детьми разговаривали, когда отправляли их в первый класс. В восемнадцатилетних девицах они разбираются куда лучше, чем в пятилетних.

— Переживет, — машет рукой тот, подтверждая мои мысли. — Дети быстро забывают обо всем!

Дина не забыла меня, даже когда я о ней забыл.

Кто из нас дети?

В наш лаунж впархивает стайка тех самых восемнадцатилетних, в которых собравшиеся тут серьезные мужчины разбираются куда лучше, чем в собственных детях.

Одна из них, рыжая и длинноногая, подсаживается ко мне.

— Угостите? — Кивает на мой бокал.

Щелкаю пальцами, подзывая официанта.

— Виски со льдом, — делает она заказ.

— Тебе не рано пить? — Меряю ее взглядом.

— Мне двадцать!

— Выглядишь лет на пять младше. А будешь бухать — будешь на десять старше. Поверь.

Мрачно поднимаю свой бокал, она чокается с ним своим и смеется. Думает, я так шучу.

Но нет, я уже все это видел.

Прислоняется ко мне всем телом. Бедро к бедру, грудью к плечу.

От нее пахнет какими-то тяжелыми восточными духами, совершенно не подходящими молодой девушке.

У нее пухлые яркие губы. На носу нет и следа веснушек — вывела или замазала.

А у Лары были, несмотря на блондинистость. Почти прозрачные, светлые, но вблизи — видно.

И пальцы, которые держат бокал — не такие тоненькие, как у Лары, хотя сама девушка совсем тростинка, одной рукой можно обхватить талию.

— Давайте на брудершафт! — говорит она, блестя глазами.

Такая юная, наивная со своими хитрыми уловками, которыми наверняка гордится.

Наклоняюсь к ней, глядя на блестящие приоткрытые губы, вдыхаю густой тяжелый аромат духов…

— Прости, отойду на минуту, — говорю, поднимаясь с дивана под разочарованный вздох безымянной красавицы. Если б она знала еще, что я там единственный не женат, так просто бы не ушел.

На улице морозный воздух продирает носоглотку не хуже алкоголя. Метель уже успокоилась, но становится все холоднее.

Раньше я думал, что нет ничего мрачнее, чем зимний Питер. Но теперь вижу, что он был просто строгим. А вот Москва — унылая, серая, дымная. Не спасает ни музыка, ни огни.

Пальцы сами нашаривают телефон в кармане. Вызываю такси и уезжаю, не прощаясь. Без малейших сожалений.

Дома застаю картину маслом: нянька валяется на диване, задрав голые ступни на стопку подушек и смотрит по спутнику соревнования рестлеров. Могучие потные мужики рычат и трясут головами, демонстрируя мускулы, а приличная пятидесятилетняя женщина, смотрит на экран чуть дыша. Завороженная настолько, что замечает меня, только когда подхожу вплотную.

Вздрагивает, вскакивает и вытягивается во фрунт, как заправский курсант.

Докладывает:

— Дина поужинала макаронами с сыром, почитала книжку и в девять заснула! — Потом чуть выдыхает и смотрит на часы. С недоумением добавляет: — Вы обещали быть позже.

— Сдачу оставьте себе, — говорю я, выдавая оговоренную сумму, не вычитая за то, что отпускаю раньше.

— Но я могу остаться… — говорит она как-то так мягко, что я снова с подозрением кошусь на эту приличную женщину. До качков на экране мне далеко. Или ей все равно?

— Не надо.

Заглядываю к Дине и вижу, что она спит, отчаянно прижимая к себе зайца и книгу.

Перед сном открываю телефон, но вместо бездумного скроллинга захожу в галерею и листаю фотографии, наконец останавливаясь на той, где я застал Лару и Дину вдвоем на кухне, перемазанных мукой. Они хохочут во все горло и в этот момент такие красивые, что приходится сглотнуть комок в горле.

Следующий день начинается с самого неприятного из созвонов.

На экране моя, слава богу, уже бывшая жена. Как я и сказал рыженькой девице — выглядит паршиво, на десятку старше реального возраста. Учитывая, сколько денег у нее уходит на косметологов — даже еще хуже. Волосы собраны в дурацкий хвост на макушке, губы намазаны яркой помадой. Это в восемь утра.

— Свет, — устало говорю я. — Если ты опять пропустишь психотерапию, тебя лишат родительских прав. Если именно этого ты хочешь — скажи прямо, не будем играть в игры.

Камера едва ловит отблески света от экрана ноутбука, чтобы показать ее мне. Она сидит в какой-то темной комнате, и я с трудом могу разглядеть ее черты.

Кажется, она… улыбается?

— Двадцать миллионов, — говорит она, приближаясь вплотную к камере.

— Что?

— Двадцать миллионов, и я тебя больше не побеспокою.

Несколько секунд обдумываю предложение.

Киваю:

— Сейчас напишу юристу.

Отстукиваю сообщение с телефона, не медля — удачу надо ловить за хвост. Но все равно не могу не поддеть:

— Дешево продалась. Я бы дал намного больше, только чтобы тебя не видеть.

— Пффф… — выдыхает Светка, откидываясь на спинку кресла.

Но видно, что я ее задел.

Юрист отвечает, что немедленно начинает готовить договор. Отправляю запрос в банк на наличку. Пока все.

Когда кладу телефон на стол экраном вниз, замечаю, что пальцы подрагивают.

Это от радости.

— Не хочешь с Диной поговорить? — протягиваю руку дружбы.

— Нет, зачем? — пожимает плечами мать моей дочери, и ярость вскипает мгновенно, без предупреждения, выстреливая в небо гейзером бешенства.

— Тебе вообще все равно?! — рычу я.

— Нет, Летников… — чем больше я злюсь, тем спокойнее Светка. Так было всегда. — Мне не все равно. Но я была влюблена в тебя, и родила ребенка только ради тебя. А без тебя я бы в это не стала ввязываться.

— Влюблена? — шиплю я. — Изменяла ты, надо думать, от большой любви?

— Представляешь? — смеется она. — Да! Думала — отпустит.

Непробиваемая.

Ладно.

Тоже откидываюсь на спинку, потирая переносицу двумя пальцами.

Раздраженно интересуюсь:

— Дина хотя бы моя дочь?

— А ты проверь! — нагло смеется она.

В бешенстве смотрю на экран, понимаю, что не долетает — и смотрю в камеру.

Она всегда говорила, что боится этого моего взгляда. Но сейчас, через экран, видимо, не работает.

Глумливая улыбка расплывается все шире по лицу когда-то самой близкой женщины.

Сейчас она — самая далекая. Самый мой злой враг.

— Нет уж, — качаю головой, понимая, что она попала в слабое место. — Моя. У меня даже есть ощущение, что это я ее нагулял от кого-то на стороне. А ты не мать, а мачеха.

Светка поднимает ладони вверх — мол, сдаюсь.

Но это ложь.

Потому что следующий ее вопрос выбивает из моих легких весь воздух:

— Ну что, она рассказала, почему убежала из дома?

— Нет.

— А я вот вспомнила! Саш, прикинь — это была просто шутка! Динка опрокинула пепельницу на ковер, я на нее наорала, она сбежала реветь. И тут Танька мне говорит — если она тебя так бесит, сдай ее в детдом! А я — ну кому она там будет нужна? Кто захочет взять этого капризного ребенка? Только бомжи какие-нибудь — милостыню просить.

— Охренеть…

— А Динка нас подслушивала, — поясняет Света. — Я заметила. Хотела преподать ей урок. Вот после этого я ее и не видела. А она к бомжам, значит, отправилась…

— Я не понимаю, — цежу сквозь зубы. — У тебя вообще никакой эмпатии к ней нет? Ты же мать!

— Полюбить и разлюбить по желанию не получится, Летников, — назидательным тоном говорит она. — Тебе ли не знать. Вот что тебе стоило меня полюбить? И все было бы иначе!

Что мне стоило ее полюбить?

Что?

Закрываю глаза, неожиданно для себя самого пытаясь ответить на этот вопрос.

Что мне мешало полюбить женщину, которую я выбрал по внешности, женился по залету и бросил одну в Питере, потому что она перестала быть такой же легкой на подъем и беззаботной, как до рождения Дины?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Ага, молчишь! — торжествующе заявляет Светка. — А мне каково? Ты подумал? Разлюбить-то тоже — никак.

Молча закрываю ноутбук, даже не пытаясь прощаться.

Никуда она не денется от своих двадцати миллионов.

Выхожу из кабинета.

В этой квартире везде на полу мягкие ковры, поэтому Дина, сидящая у окна с зайцем, не слышит моих шагов, и я подхожу достаточно близко, чтобы услышать горячий шепот:

— Зайцам билет не нужен. Потому что они зайцы. Я буду копить деньги, куплю себе билет на поезд, и мы с тобой поедем домой, к Лале. Не бойся, папа не узнает.

Потираю грудь с левой стороны, где внезапно становится как-то тесно и неуютно.

Кажется, слишком громко вздыхаю — и Дина быстро оборачивается, пряча зайца за спину.

Она смотрит на меня слишком понимающим взглядом и спрашивает:

— Папа, тебе больно?

— Что?

Она встает на диван прямо ногами и кладет руку мне на грудь. Туда, где я только что тер.

— Да, — признаюсь я. — То есть, нет. Все в порядке.

Прижимаю ее маленькое тельце к себе и чувствую, как по венам разливается тепло.

Как я столько лет жил без нее? Немыслимо.

— Мне тоже больно, — шепчет она мне на ухо, щекоча лицо кудряшками. — Когда мы с зайцем говорим про Лалу, у меня тоже тут болит, очень сильно. Как будто сжимается.

— Ох, малышка…

— Мы теперь поедем в больницу?

— Нет, тут больница не поможет, — говорю тихо, обнимая ее и чувствуя, как колотится в груди крошечное сердечко.

Ладно бы, я себе причинял боль из-за обиды на Лару. И ей — потому что она меня отвергла. Но за что я мучаю Динку, которая и без того огребла из-за моей глупости в свои пять лет того, чего многие и до старости так и не познают?

— Пошли на кухню, — говорю я и подсаживаю ее на руки.

У кухонного островка сгружаю на стол, где она устраивается, болтая ногами.

Достаю из шкафа кастрюлю, рис, сахар, из холодильника — молоко.

И прошу:

— Научи меня варить рисовую кашу. Ты же умеешь?

— Конечно! — оскорбленная в лучших чувствах Дина смотрит на своего зайца — мол, глянь, что отец творит. — Только молоко убери!

— Почему?

— На молоке скучно.

Пожимаю плечами, убираю пакет обратно в холодильник.

Дина пищит:

— Нет, нет! Стой! Достань апельсиновый сок!

— Каша на апельсиновом соке? — поднимаю я брови.

Дина важно кивает:

— Ничего ты, папа, не умеешь! — выносит она приговор.

В воздухе остается висеть: «Не то, что Лала».

Кто же спорит.

И снова безумно ноет в груди. Там, слева.

49

«Лариса, вас ожидает водитель Александр».

Вздрагиваю от строчки на экране телефона.

На мгновение сердце обрывается, но потом возвращается на место, и я ругаю себя, сбегая по лестнице пешком, чтобы не ждать лифта. С чего бы Александр стал бы ездить на китайской развалюхе?

Такси по утрам — это часть соцпакета от моей новой работы. После того, как пару раз я приехала замерзшая и злая после ожидания автобуса в минус двадцать, мой новый начальник просто уведомил меня, что теперь ежедневно, в одно и то же время, у дома будет ждать машина. И ушел, не слушая моих оправданий, что я даже не опоздала же!

Работа оказалась просто волшебной. Кроме начальника, который с таким же равнодушно-мрачным видом, с каким сообщал о такси, мог поставить на стол стаканчик кофе, положить булочку с маком или буквально швырнуть, не глядя, навороченные наушники с шумоподавлением, чтобы мне не мешала болтовня рекламного отдела — там еще были сказочные коллеги. С первого же дня они взяли надо мной шефство: показывали лучшие места для обедов, проводили экскурсию по многоэтажному офису, рассказывая, где у нас тут корпоративный спортзал, где кинотеатр для сотрудников, а где можно поваляться на пуфиках со свежевыжатым соком или поиграть в «плойку».

Каждая моя идея принималась на ура, вместо испытательного срока мне пообещали премию и выделили бюджет на все задумки. Оказалось, что я была именно тем человеком, которого им долго не хватало, но владелец не знал, как его можно назвать, чтобы начать искать.

Иногда казалось, что я сплю.

Хотя ведь и предыдущая моя работа тоже была не каторгой.

Но в этом раю был один огромный минус.

Начальство настаивало, чтобы никто не задерживался после окончания рабочего дня.

«Это будет расцениваться как непрофессионализм и сознательный саботаж. Вы должны хорошо отдыхать, чтобы хорошо работать».

Иногда я оставалась позаниматься в зале или посмотреть кино, но одной было скучно. Приходилось ехать домой.

Где у двери квартиры меня регулярно встречал симпатичный крафтовый пакетик с упаковками малины, ежевики и голубики. Иногда — букет цветов. Иногда — конфеты. Я знала, что на маленькой карточке, потерявшейся среди пионов, будет изящная «Р» — больше дарить все равно было некому.

Еще Роберт, как мог, развлекал меня по выходным.

Временами бабушке было не до нас, и тогда мы отправлялись в театр или на выставку вдвоем. А потом сидели где-нибудь в уютном кафе на пять столиков и пили чай под метель за окнами.

— Неужели тебе субботним вечером больше некуда деться? — бесцеремонно интересуюсь я, отпивая глоток густого горячего шоколада. Его проще есть ложечкой, но я упорно пытаюсь добиться от напитка жидкой консистенции.

— Этим субботним вечером я именно там, где хочу быть, — сверкает он глазами.

Время от времени я ловлю на себе оценивающие взгляды студенток, сидящих с ноутбуками в углу. Еще бы — рядом со мной такой шикарный мужчина в темно-голубом свитере крупной вязки, с падающими на глаза прядями темных волос и дорогущими часами на запястье.

Любая хотела бы быть на моем месте.

Кроме меня.

— Прекращай, — прошу я, морщась. — Иначе я напомню, из-за кого мы расстались.

— Между прочим, — замечает Роберт. — Ты могла мне позвонить, чтобы я подтвердил, что сам, дурак, к тебе лез.

— И ты бы подтвердил? — поднимаю я брови.

— Ну, конечно, — недоуменно крутит головой. — Я же не совсем урод.

Именно поэтому я сейчас с ним и дружу. Потому что он «не совсем урод». Даже наоборот.

Просто…

— Нет, ничего бы не изменилось, — подумав, говорю я. — Ему нужна совсем другая женщина.

— Да брось…

— Сам брось. Если бы не случайность, нам с ним даже встретиться было бы негде. Это хорошо объясняет, почему он не знал, как вместить меня в свою жизнь. Он с такими людьми просто не общается. У него нет ячейки подходящей формы, куда меня вставить.

— Красивая метафора, — смеется Роберт. — А у меня… — он задумывается. — А у меня, похоже есть такая ячейка. А? Лар?

Набираю воздух в легкие, чтобы в очередной раз мягко, но твердо объяснить ему, что ничего, кроме театров и чаепитий у бабушки между нами быть не может, но в этот момент телефон Роберта, лежащий экраном вниз, начинает вибрировать, и тот жестом просит меня подождать.

Пожимаю плечами, снова касаюсь губами густой шоколадной массы. Лучший напиток для холодного февраля.

И чуть не давлюсь приторной сладостью, услышав, как…

— С Ларой, — говорит кому-то в трубке Роберт и ухмыляется, когда я начинаю откашливаться от попавшего не в то горло шоколада.

На мой очень вопросительный вид только машет головой и продолжает лыбиться.

— Побесить тебя, что ли… — задумчиво тянет он. Но решает: — Ладно, не буду. Мы просто пьем чай в кафе.

Я начинаю догадываться, с кем он говорит.

— А сам ей позвонить не мог? — интересуется Роберт, и у меня больше не остается сомнений.

Выслушав ответ, он делает большие глаза и прикрывает микрофон телефона рукой:

— Лар, ты что, его заблокировала везде?!

— Ага, — киваю я с независимым видом и беру чашку дрожащими руками.

Роберт прижимает трубку плечом и показывает мне большие пальцы. Еще минуту или две слушает, что ему говорит Александр, а потом смотрит на меня, тяжело вздыхает и говорит:

— Ладно. Помни мою доброту.

Он протягивает мне телефон, и в первое мгновение мне хочется вытереть о штаны вспотевшие руки и срочно посмотреться в зеркало — не размазалась ли тушь.

Беру телефон, еще теплый от рук Роберта.

Сердце проваливается куда-то в желудок, когда я слышу знакомый голос.

И еще хочется рыдать.

— Привет, Лар, — говорит Александр.

Мне приходится продышать первые несколько попыток ответить.

— Привет.

— Лар…

Изо всех сил стискиваю хрупкий телефон в руке, пытаясь услышать, что там… Что там, за этим коротким словом?

Что?

— Я тебя люблю, Лар. Но это ты знаешь.

50

Вдох.

Выдох.

— Не знаю.

— Ну я же делал тебе предложение.

— Но ни разу не сказал, что любишь.

Он не отвечает. Между нами повисает пауза, наполненная гулким, словно мы в огромном пустом ангаре, звоном ложечек о фаянс и шипением эфира в динамике. Кажется, что все звуки записаны на старую поцарапанную пластинку.

Долгая, очень долгая пауза.

Раньше я бы ее нарушила любой, даже самой глупой болтовней. Но сегодня у меня язык прилипает к нёбу и как ни ищу, не могу найти ни одного слова.

— Знаешь, как без тебя темно и холодно? — говорит Александр задумчиво и тихо, словно самому себе. — Не представляешь даже.

Молчу, молчу, молчу.

— Ты мне забралась в сердце. Так глубоко… Глубже только дочь.

— Тебе нужна была только мать для ребенка, — немного невпопад говорю я.

— Ты через Динку проникла туда, куда я никого не собирался пускать, — тоже невпопад, словно не слыша меня, говорит Александр. — Зачем мне такая жена? С таким характером? Но ты пробила все слои брони, прошла насквозь и даже не заметила.

Он говорит мне то, что люди обычно говорят только в полном одиночестве. Обращаясь к кому-то — но точно зная, что этот кто-то не услышит.

Я знаю. Я и сама хотела бы сказать ему то, что шептала одинокими вечерами, прислоняясь лбом к холодному окну.

Вот это:

— Я же не перспективный или убыточный актив, который можно отрезать.

— Прости меня, — сразу же говорит он. — Я был дураком. И конечно, я не думаю, что тебя можно сравнивать с бизнесом. Мне было очень больно из-за тебя с Робом. И больно, что ты отказалась выйти замуж. И казалось, что Дину ты любишь больше… Что Дину ты вообще любишь. Наверное, я ревновал тебя даже к ней. Но без тебя еще больней. Постоянно.

Роберт зачем-то сует мне в руку салфетки. Я смотрю на них с недоумением, а потом понимаю — я и правда плачу.

Вытираю глаза и смотрю на черные пятна туши на белых бумажных комочках.

— Тебе нужна была только мать для Дины.

— Мне нужна была только ты. Чтобы не приходилось думать, кто мне нужен — мать для Дины или жена для меня. Ты такая единственная, с кем не нужно выбирать. Дина тебя нашла. А я все просрал.

— Да.

Надо добавить что-то еще, но я не могу — горло сжимается, и я замолкаю.

Он тоже молчит.

Я смотрю в свою чашку с горячим шоколадом. Я смотрю мимо своей чашки с горячим шоколадом. Я смотрю сквозь свою чашку с горячим шоколадом.

Я вижу что-то там, в глубине Земли. Горячее, темное и соленое.

— Я не могу без тебя, Лар.

Вдох. Долгий вдох. Молчу.

— И Динка не может. Она не смеется совсем. Спасибо, что хотя бы разговаривает, а то совсем беда.

Горло перехвачено спазмом, мне надо сказать, но я не могу.

Не могу.

Могу?

— Ты забыл мой подарок.

— Да. Но у меня в телефоне осталось твое фото. Я его распечатал, а Динка увидела и отняла. Теперь у нее над кроватью висит твой портрет, она тебе вечерами читает книжки и жалуется на жизнь.

— Тоже мне, нашли Ленина, — шучу я нелепо.

Он, конечно, не отвечает.

Краем глаза вижу, как Роберт жестами отгоняет от столика официантку. Она продолжает настаивать, он встает и сам относит наши чашки к стойке. Возвращается, быстро протирает тряпкой стол и снова уходит.

— Как твоя работа? — спрашивает Александр странно сдавленным голосом.

— Прекрасная! — искренне говорю я. — Лучшее место! Спасибо тебе.

— Жить успеваешь?

— Представляешь, меня из офиса выгоняют ровно в шесть!

— Правильно делают. Тебя ждут дома.

— Меня никто не ждет дома.

И снова выматывающая, неловкая пауза. Словно нам не о чем говорить.

Хотя нам слишком о многом нужно поговорить.

— Если в Питер возвращаться, опять придется няню искать, — тихо, словно самому себе говорит Александр.

— В Петербург, — поправляю я.

— Что?

— Настоящие петербуржцы ненавидят сокращение Питер.

— Ты настоящая?

— Ага…

Я начинаю улыбаться. Сама не понимаю почему.

Стискиваю трубку в пальцах, чувствуя, как она раскаляется до адских температур — и улыбаюсь.

— Лар…

— А?

Пауза.

— Лара-а-а-а…

— А-а-а-а-а?

— Забери у Роба ключи. Мы послезавтра будем дома.

Молчу. Секунду. Две. Три. Пять.

— Заберу.

Я не знаю, кто первый отключается.

Подошедший Роберт забирает у меня из руки телефон и кладет на стол экраном вниз.

Садится. Смотрит на меня, поставив локти на стол и опираясь подбородком на пальцы.

— Разве что-то изменилось за этот разговор? — спрашивает он.

— Нет, — говорю я, все еще улыбаясь. — Он остался авторитарным, упрямым и ревнивым.

— Но ты вернешься к нему?

Втягиваю носом воздух.

— Давай ключи.

Роберт лезет в карман и выуживает из него знакомую связку с фиолетовой таблеткой от двери парадной.

Я встаю, надеваю куртку, убираю ключи в карман. Наматываю шарф.

Мы вместе выходим на улицу.

Глядя на то, как водитель разворачивает на узкой дороге его «аурус», чтобы подогнать ко входу, Роберт спрашивает, не глядя на меня:

— Лар, но все-таки — почему не я?

В ледяном февральском воздухе уже чувствуются отголоски оттепели, хотя до настоящей весны еще месяца два. Я дышу и не могу надышаться этим ветром, в котором прячется надежда.

— Ты много для меня сделал, Роб, — говорю я. — Это очень круто. Я это ценю, правда…

— Но?

— Но ему я нужна. По-настоящему нужна. И Дине.

51

— Знаешь, что? — говорю я. — Зайца мы сейчас все-таки постираем.

Не понимаю, почему Александр начинает хохотать.

Встаю с корточек — Дина милостиво соглашается отпустить мою шею.

Заяц Ой замызганный и даже пованивает, но это исправимо.

Наверное, все исправимо, раз я тут, в этой квартире. Пришла с утра — думала, будет неуютно и неловко, но вместо этого взялась за уборку, заказала пироги с доставкой, сделала для Дины настоящее ризотто, поставила цветы в вазы, выбросила осколки чашки и чуть не пропустила момент, когда открылась дверь и маленький бесенок с визгом рванул ко мне обниматься.

Теперь я выпрямляюсь и смотрю через всю гостиную на Александра.

В светлом шторме глаз не угадать чувств, но мне кажется, что я слышу стук его сердца. В порывистых движениях, в быстрых шагах, когда он преодолевает несколько метров между нами и стискивает меня в горячих объятиях.

Александр косится на Дину и вместо того, чтобы меня поцеловать, просто гулко сглатывает и прижимается лбом ко лбу, поглаживая кончиками пальцев мое лицо.

Я чувствую его быстрое дыхание на своих губах, обвиваю руками шею и смотрю в расползающиеся по радужке черные дыры зрачков.

Дина обнимает нас обоих, поднимает мордашку и серьезно спрашивает:

— Ты обиделась на меня, потому что я не даю обниматься с папой? Поэтому ушла?

— Господи, малышка!

Я хлюпаю носом и сажусь на корточки, чтобы снова обнять ее.

Вот как знала — не стала краситься. Потому что слезы текут по щекам и усмирить этот водопад невозможно.

— Пожалуйста, больше не уходи, — просит она.

— Нет-нет-нет, — шепчу я, зарываясь лицом в ворох кудряшек. — Никогда от тебя не уйду.

— А я и не отпущу, — заявляет Александр, подхватывая Дину на руки, чтобы нам было удобно обниматься всем втроем.

Высказать бы ему… Но не сейчас.

Сейчас у нас всех троих мокрые лица, и Александр делает вид, что это мы с Диной его намочили, а не он все-таки сдался и уронил десяток-другой скупых мужских слез.

Потом отправляю их переодеваться и мыть руки, засовываю зайца в стиралку, ставлю чайник, вытираю мокрые следы в прихожей — суечусь, латая повседневностью прореху между нами.

Дина с удовольствием жует черничный пирог, отказавшись от ризотто. Но про это мы еще поговорим. И вообще про ее поведение. А мы с Сашей сидим рядом, держа друг друга за руку, как дети, и только переглядываемся. Есть не хочется ни ему, ни мне, но перед нами стоят чашки с чаем и есть чем смочить пересохшие губы.

— Поедем в воскресенье к твоей бабушке? — вдруг спрашивает Александр.

— Зачем?

— Я договорился с Робом. Заберу финансирование на себя, оплачу пансионат навсегда. В администрации говорят — это получится двадцать лет.

— Всего двадцать? — фыркаю я. — Они мою бабушку не знают! Разорятся на операх еще! Увидишь ее — поймешь.

— Вот и пойму заодно. И попрошу у нее твоей руки.

Он подносит мои пальцы к губам, глядя в глаза.

Теплое прикосновение откликается где-то в груди, словно он не пальцы мои целует, а сердце наживую.

— У нее попросишь? — удивляюсь я.

— А что? Надо еще у мамы?

— У меня!

Он закрывает руками лицо, плечи вздрагивают. На одну долгую секунду я пугаюсь, что он плачет, но тут Александр опускает руки и я вижу — смеется.

— Дурак… — бормочу я.

— Сначала у бабушки, — сообщает он. — Потом у мамы. А потом торжественно буду делать предложение тебе. Так что сбегай пока на маникюр, к парикмахеру, что вам там, девочкам, еще нужно.

— Нам, девочкам…

Кажется, он едва удерживается от того, чтобы закатить глаза.

Я открываю рот, чтобы высказаться, но тут Дина запихивает последний кусок пирога за щеку и сползает со стула.

— Пойду посмотрю, как там заяц Ой! — объясняет она и уносится по коридору вдаль.

— Иди сюда, — говорит Александр, когда она скрывается в дебрях квартиры.

Я пересаживаюсь к нему на колени и наконец касаюсь кончиками пальцев упрямых губ.

— Лара… — он трется о пальцы щекой. — Поцелуй меня сначала.

Обнимаю его лицо ладонями и успеваю только коснуться губами губ, когда он сам запускает пальцы в мои кудряшки и жадно врывается в мой рот захватническим поцелуем. Сразу начинает кружиться голова и подскакивает температура. Втягиваю носом воздух, но плюю на попытки контроля и просто наслаждаюсь тем, как крепко он меня держит и как нетерпеливо целует.

Вот теперь я это чувствую — чувствую, что нужна. Как воздух, как пища, как тепло зимой.

А если нужна — если этому мужчине вообще что-то нужно! — он сумеет достать, уговорить и уберечь.

— Спасибо, — говорит Александр, отрываясь ненадолго. Но далеко не отклоняется, водит губами по моей коже. — Что дала мне шанс. Постараюсь в этот раз ничего не испортить. Мне с тобой очень трудно. Только оно того стоит.

— Что трудно-то? — удивляюсь я.

— Ты шарахаешься от меня, как черт от ладана. Тебе не нужна моя забота. Ты не хочешь быть мамой для Дины… Нет, молчи! — Он быстро накрывает мои приоткрывшиеся губы. Отпускает только когда я перестаю пытаться что-то сказать. — Ты умная, Лара, ни за что не поверю, что ты не понимаешь, что я имею в виду. Конечно, у Дины есть та, кто ее родила. Но настоящая близость у нее только с тобой. Я не мог понять, в чем я ошибаюсь. Почему ты от нас отказываешься? Ну пойми, объяснение про Роба было единственным рабочим вариантом! Других я просто не видел!

— А потом увидел?

— Честно?

Киваю.

Провожу пальцами по его лицу, обрисовываю линии скул, кончиками пальцев скольжу по прямой спинке носа. Чувствую, как он напрягается всем телом, как начинает частить сердце.

Он смачивает языком сухие губы и колеблется.

Но потом все-таки отвечает:

— Нет. Я все еще не всегда тебя понимаю, Лар.

— Серьезно?

— Но очень хочу понять.

Утыкаюсь носом ему в шею, вдыхаю знакомый и почти уже родной запах.

Вспоминаю все то, что было между нами — начиная с первого противостояния у моего дома, где он торговался до последнего. Все его «прости». Все его «я был не прав».

Он старался. Правда старался.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Еле слышно шепчу:

— Я знаю…

— И еще… — тихо говорит он, и я слышу, как суматошно разгоняется его пульс. Он втягивает носом воздух и медленно выдыхает, но это не помогает успокоиться. — Еще я очень хочу увидеть, какой ты будешь со своим ребенком. С нашим.

Я дергаюсь, и только его руки удерживают меня от падения на пол.

Смотрю ему в лицо, мой взгляд выхватывает отдельными вспышками — изгиб губ, расширенные зрачки под тенью ресниц, полоски морщин на лбу, свежую поросль щетины на подбородке.

— Я хочу еще одну дочку, — уточняет Александр, думая, наверное, что до меня не дошло. — С тобой.

Не знаю, что сказать, а он прижимает меня к себе еще крепче и кладет тяжелую горячую ладонь на живот. Целует меня в волосы.

Кладу свою руку поверх его.

Прислушиваюсь к себе.

И меня накрывает невероятно сильным желанием, чтобы мой живот был большим и туго натянутым, и там жила наша дочь. Пиналась изнутри, чувствуя папины прикосновения. Ждала встречи с нами.

Упрямая, как мы оба.

Но чтобы мы, такие разные, соединились в ней.

По-настоящему.

Ничего не успеваю ответить — в дверях появляется Дина с огромной чашкой в руках.

— Пап, смотри! Смотри! Она опять целая!

Глаза у нее — как два блюдца.

Она вертит кружку — точно такую же, как дарила папе на Новый Год.

И надпись точь-в-точь: «С новым годом, самый любимый папочка в мире!»

Александр строго смотрит на меня.

А что я?

Развожу руками — чудеса случаются не только под Новый Год.

Особенно, если помнить, в каком магазине мы покупали эту чашку в первый раз.

Александр

Шесть утра. Рассвет.

Я стою у окна со стаканом воды со льдом — от одного глотка аж ломит от холода зубы! — и смотрю на залитый розовым солнцем город.

Думаю о будущем.

Совсем недавно удалось продать квартиру на канале Грибоедова. Хорошее место, «золотой треугольник», удобное расположение, знаменитый дом. Все отлично, только… как в том анекдоте — место проклятое. Я не суеверен, но лучше нашей новой семье начать свою историю в другом месте. Где не осталось никаких мрачных воспоминаний и не живут слишком любопытные соседи.

Пока мы живем в отеле, но завтра я преподнесу девчонкам сюрприз — квартира уже готова. С видом на Неву — чтобы любоваться фейерверками прямо из окна. Там много места — и для гостей, и для детей. Второй свет в гостиной, терраса, даже бильярдная. Всегда мечтал иметь бильярдную, но почему-то думал, что это чересчур.

Откладывал на потом.

Больше никакого «потом» не существует. Я именно там, где хочу быть. С Ларой и Диной.

Самый большой страх — потерять их. И я сделаю все, чтобы он не сбылся.

Сзади доносится негромкое жужжание. Отхожу от окна и поднимаю телефон, на беззвучном режиме ползающий по полированному столу.

На экране вызов от Лары.

Что она хочет мне сказать в шесть утра в день нашей свадьбы?

Ночуем мы на разных этажах отеля, как положено, чтобы жених не видел невесту в свадебном платье. Но разве эта женщина способна следовать традициям?

— Что случилось? — спрашиваю мягко, но сердце тревожно ноет.

— Через пять минут на пожарной лестнице между пятым и шестым, — быстро говорит она шепотом и отключается.

На лестнице прохладно, и я ежусь от сквозняка.

Лара подбегает ко мне босиком, в одной лишь длинной футболке, становится на цыпочки и целует в висок. А потом протягивает что-то маленькое и узкое. Я осторожно беру это двумя пальцами, не сразу сообразив, на что оно похоже.

И вижу две ярко-красные полоски.

— Ты чего босиком бегаешь! — сержусь я, пока мозг проворачивает все шестеренки, пока они не совпадают. — Ну-ка марш обратно в номер!

— Саш…

— Марш, я сказал!

Лара взбегает на несколько ступенек и повисает на перилах, жадно вглядываясь в мое лицо.

Спрашивает:

— Ничего не скажешь?

— Скажу. Сейчас. Все скажу.

Сажусь на ступеньки, потому что ноги перестают держать.

Она спускается ко мне, шлепая босыми ступнями, и я затаскиваю ее к себе на колени.

Зарываюсь лицом в кудряшки и обнимаю изо всех сил.

— Нам нужен второй «роллс-ройс», — говорю я глухо.

— Зачем? — она вертится в моих руках, но я не отпускаю, грею ее.

— Чтобы у второй дочери тоже было личное звездное небо.

— Справедливо, — соглашается Лара, поразмыслив несколько секунд.

Мысли в голове прыгают цирковыми блохами — обгоняют друг друга, скачут через голову и кувыркаются.

— Няню найдем для Дины?

— Как-то глупо, — возражает Лара. — Нормально мы с ней справляемся пока.

— Ей скоро в школу, — напоминаю я. — Надо водить туда, делать вместе уроки. А у тебя твоя работа. Не будешь же все время отпрашиваться. Или меньше работать.

Лара вздергивает голову и некоторое время смотрит мне в лицо с изумленным выражением.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты не предложил уволиться!

— Ну я же знаю, что ты любишь то, чем занимаешься, — недоуменно качаю я головой. — Тут проблема в том, что тебе нужно будет больше свободного времени. Но к себе я тебя точно не возьму, даже не надейся!

— Меня Егор и не отпустит.

— Да ладно?

Насколько я знаю Егора Иноземцева, которому я когда-то и сосватал Лару после нашего контракта, он всегда придерживался лозунга «Незаменимых людей не бывает!»

— Да, так и сказал, — кивает Лара. — Что если ты когда-нибудь допрешь, что тебе тоже нужен такой специалист, он меня не отпустит. Я ему дороже отношений с тобой.

— Я буду ревновать! — рычу я, сжимая ее талию руками.

Пока еще тонкую талию. Пока.

Хорошо, что сегодня она станет моей женой и все, что дальше будет происходить с ней — будет моя ответственность.

— Саш! Ты серьезно? Это мой начальник, и он это говорил про мои профессиональные качества!

— Да-да, я помню, — хмурюсь я. — Роберт за тобой тоже ухаживал, потому что был благодарен за Дину. Помнишь? Мне интересно, сколько мужчин опускали руки, когда понимали, что ты их никогда не увидишь иначе, чем друзьями и коллегами, хотя они уже из кожи вон вылезли, чтобы показать свой интерес! А потом ты говоришь, что никому-то ты не нужна!

— Перестань! — стучит меня по груди ладонями.

— Только мне.

— Тебе как нянька для Дины! — мстительно заявляет она, мотая головой.

— Замолчи уже, — ворчу я, находя в ворохе мечущихся кудряшек ее губы и накрывая их своими.

Целую ее. Теплую. Растрепанную. Искреннюю. Сильную. Яркую. Нежную. Мою.

Прекрасную женщину, которая скоро подарит мне еще одно невероятное счастье. Не представляю, где любовь ко второй дочери поместится во мне, но если надо будет — отращу второе сердце, чтобы всем было вдосталь места.

— Что, если у нас ничего не получится… — тихо шепчет Лара, пригревшись у меня на коленях и устроившись так уютно, будто пожарная лестница пятизвездочного отеля — лучшее место для семейного совета.

— Получится, — твердо говорю я. — Ни разу не было, чтобы у меня что-то не получалось.

— Ты еще говорил, что ни разу не ошибался с прогнозами, а со мной…

— А с тобой — другое. Тебя не спрогнозировать. Но в наших отношениях все зависит только от тебя и от меня. И если мы хотим, чтобы все получилось — все получится. Гарантирую.

— Знаешь, — говорит она, глядя сияющими глазами мне в лицо. — Иногда есть и плюсы в твоей упертости…

И я снова ее целую, потому что невозможно устоять, когда у тебя в руках такая теплая женщина. И снова целую. И снова. И так до тех пор, пока нас не находят обеспокоенные устроители торжества и не разгоняют по номерам одеваться к свадьбе.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ ‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Конец

Content

Слишком хорошая няня
Ашира Хаан

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍20

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍21

22

23

24

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍25

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍26

27

28

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍29

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍30

31

32

33

34

35

36

37

38

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51