Вячеслав Бондаренко

Липгарт: Создатель «Победы»

© Бондаренко В. В., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

* * *

Посвящаю светлой памяти моего отца

От автора

Самое дорогое в жизни каждого человека – его детские воспоминания. И ценнее всего – самое первое. Тот момент, когда ты впервые осознаешь себя в этом мире.

Для меня это Монголия, 1976 год. Мне два года, и я сижу на заднем сиденье военной машины, вездехода ГАЗ-69. Его кузов накрыт глухим тентом, темно, мне ничего не видно, и я реву, требуя, чтобы папа – в то время старший лейтенант – взял меня к себе на руки, на переднее сиденье, откуда можно смотреть на дорогу. Папа, старший машины, этого сделать, конечно, не может, мне обидно. Этим воспоминание и заканчивается.

А второе воспоминание – долгий ночной перелет из Улан-Батора в Москву. Салон огромного самолета почти пуст, я почему-то не сплю, и папа рисует мне в блокноте силуэты автомобилей – ГАЗ-67 и ГАЗ-М-1, срисовывая их из журнала «За рулем» – точнее, из таблицы «Развитие типажа легковых автомобилей». Этот номер вышел в ноябре 1977-го, значит, мне было три с половиной года.

Несколько позже из рассказов отца я узнаю, что все эти машины – и ГАЗ-М-1, и ГАЗ-67, и ГАЗ-69 – строились на Горьковском автозаводе, главным конструктором которого был Андрей Александрович Липгарт. Он имел непосредственное отношение к их созданию, а значит, незримо присутствовал в самых первых моих воспоминаниях – вместе с отцом. А в 1980-м я увижу в журнале «За рулем» небольшую фотографию и некролог Андрея Александровича. К тому времени я уже хорошо знал, что Липгарт – создатель таких легенд советского автопрома, как «эмка», ГАЗ-51, ЗИМ и, конечно, «Победа». И мне станет горько и больно, словно я потерял родного и близкого человека.

В то время творения Липгарта еще не не считались чем-то особенным среди любителей старых автомобилей. Их можно было почти ежедневно встретить на улицах, особенно ГАЗ-51, выпуск которого прекратился лишь в 1975-м. Да и «Победа» не была такой уж редкостью. Нечасто попадались только важные черные ЗИМы. Но всякий раз, когда я видел эти старые машины, резко отличавшиеся своей неторопливостью и благородными плавными обводами от современных «Жигулей», мое сердце замирало от восторга. Это было живое воплощение истории страны, такое же, как монета со старой датой или ставший классикой черно-белый фильм. Прошли годы, но мое отношение к этим автомобилям не изменилось. Как старое вино, они становятся с годами только лучше. А вот людская память о их создателе – увы, слабеет.

Между тем достаточно хотя бы бегло ознакомиться с его биографией, чтобы понять, какой выдающийся человек стоял у истоков современной отечественной автопромышленности. При всем внешнем благополучии жизнь А. А. Липгарта была полна драматизма, и все его победы доставались ему только путем упорного труда. Вдохновенное, самозабвенное служение Родине, жизнь, положенная на алтарь Отечества – в применении к Липгарту это не «пафос», а точное описание его судьбы. Людей подобного склада сейчас встретишь уже крайне нечасто, и, возможно, именно желание удержать «уходящую натуру», запечатлеть стремительно отодвигающийся от нас во времени образ Человека – Труженика и Творца было первым импульсом для написания этой биографии. Сбор материалов для нее начался, можно сказать, еще в детстве, а основная работа пришлась на 2021–2023 годы.

Несмотря на огромный вклад, сделанный Липгартом в дело развития отчественной промышленности, до сих пор ему была посвящена лишь одна книга – «Конструктор автомобилей», – написанная зятем Андрея Александровича А. Д. Липгартом с большой любовью к своему герою и содержащая множество бесценных подробностей. Увы, она была напечатана «самиздатским» способом очень небольшим тиражом, к широкому читателю так и не вышла и давно является библиографической редкостью. Еще в начале 1990-х существовали планы издания биографии Липгарта в серии «ЖЗЛ», причем первым эту идею подал друг и соратник Андрея Александровича, выдающийся конструктор военной техники Н. А. Астров: «Мне представляется, что его жизнь и деятельность заслуживает высококачественного литературного освещения в серии книг, называющихся “Жизнь замечательных людей”». Эту книгу должен был писать легендарный автоисторик Лев Михайлович Шугуров, и нет сомнений, что это был бы выдающийся во всех отношениях труд. Но, увы, тогда этим планам не суждено было сбыться.

У этой книги есть подзаголовок – «Создатель “Победы”». И это понятно, ведь в массовом сознании имя Липгарта прочно связано с его Главной Машиной, шедевром, истории создания которого в этой книге посвящена отдельная глава. Как Растрелли для нас прежде всего автор Зимнего дворца, а Брюллов – «Последнего дня Помпеи», так и Липгарт прежде всего – автор «Победы». Правомерно ли сравнение автомобильного конструктора с великими художниками?.. На наш взгляд – безусловно. Ведь «Победа» – это не просто машина, пусть и чрезвычайно удачная и передовая. Это такой же символ страны, как праздник 9 мая или полет Гагарина в космос. Да и другие машины Липгарта – «эмка», ГАЗ-51, ЗИМ – тоже стали классикой. С полным основанием можно считать эти автомобили одними из ярчайших визуальных примет своей эпохи, классическими произведениями технического искусства, вызывающими у людей восхищение и гордость за страну. Но если имена писателей, поэтов, музыкантов в людской памяти плотно увязаны с их творениями, то к шедеврам техники это, увы, не относится. Кто именно вкладывал в ту или иную машину свои душу, фантазию, нервы, бессонные ночи – для нас чаще всего неведомо. Хотя именно в последнее время благодаря переводной литературе любители техники получили возможность узнать подробнее о жизни Карла Бенца, Вильгельма Майбаха, Генри Форда, Андре Ситроена, Уолтера Крайслера, Фердинанда Порше и других ключевых фигур автомобильного мира, судьбы отечественных конструкторов техники пока остаются на втором плане. Андрей Липгарт – фигура масштаба равновеликого с вышеназванными именами, а потому безусловно заслуживает собственной биографии.

Написание этой книги было бы невозможно без любезной помощи дочери А. А. Липгарта Ирины Андреевны Липгарт, его внуков Ростислава Александровича и Андрея Александровича Липгартов и Андрея Олеговича Попова, щедро делившихся с автором воспоминаниями об отце и деде; директора Музея истории ГАЗ Натальи Витальевны Колесниковой, давшей исчерпывающие ответы на многие вопросы и предоставившей в распоряжение автора ценные документы и фотоиллюстрации; главного конструктора УралАЗа в 1961–1968, ветерана советской автопромышленности Анатолия Ивановича Титкова, подробно рассказавшего о совместной работе с А. А. Липгартом на УралЗИСе в 1952–1953; директора Музея ОАО «УралАЗ» Татьяны Анатольевны Ильинковой, помогавшей воссоздать уральский период в жизни и творчестве великого конструктора. Сообщенные ими бесценные подробности позволили сделать образ главного героя более ярким и выпуклым. Автор также сердечно благодарит за гостеприимство и помощь всех сотрудников Музея истории ГАЗ (Нижний Новгород).

Обычно принято думать, что о «технаре» должен писать «технарь», о «лирике» – «лирик», и т. п. И нет сомнений, что техническому специалисту, конструктору автомобилей в биографии Липгарта было бы интересно прежде всего его дело, результаты огромной, многолетней работы; именно об этом и получилась бы книга. Я же, принимаясь за рассказ о своем герое, руководствовался словами фотолетописца ГАЗа Н. Н. Добровольского: «Прежде всего Липгарт был Человеком, а уж потом Главным Конструктором». В ходе работы над книгой хотелось постичь логику всей судьбы А. А. Липгарта, в которой было многое, помимо техники, увязать масштаб его Личности с масштабами страны и эпохи, в которую ему довелось жить и творить. Насколько это удалось – судить читателю.

Глава первая. От Дрюли из Дурпера до выпускника МВТУ (1898–1925)

В представлении человека, знающего Москву поверхностно, вся она – средоточие шума, гама, постоянного движения. Одно слово – мегаполис. Но если узнать Москву поближе, то убеждаешься в том, что до сего дня даже в самом центре гигантского города-вселенной сохранились островки патриархальной тишины, спокойствия, маленькие оазисы стоячего, словно лесное озерцо, времени. К одному из таких оазисов относится Хомутовский тупик, расположенный в Басманном районе столицы.

Это ответвление от Садово-Черногрязской улицы. Шаг в сторону от вечно спешащего и рычащего кольца – и ты в крошечном переулочке, облик которого в целом сформировался еще в конце XIX столетия. Тогда он назывался Хлудовским, по фамилии знаменитых купцов Хлудовых, чей внушительный усадебный дом под номером 5 постройки 1864 года и сейчас привлекает внимание прохожих; семейству принадлежали также дома 7 и 7а. На правую сторону тупика торцами выходят две «хрущёвки» постройки 1959-го и красивое пятиэтажное здание школы – бывший особняк Тронше, возведенный в 1911-м. Заканчивается тупик пешеходным мостиком, перекинутым над проложенной в 1870 году веткой Курской железной дороги. Сейчас ее откос пустует, а на рубеже XIX и XX веков там стоял дом № 12, принадлежавший купцу Карлу Федоровичу Кнауфу. Одним из его жильцов, согласно адресной книге «Вся Москва», в 1898 году был Арвид-Эдуард Адальбертович Липгарт с супругой.

К этому времени Липгарты уже могли с полным основанием считать себя давними москвичами, но корни их уходили в эстонскую и латвийскую земли. В истории России известен лифляндский род дворян фон Липгартов, к которому принадлежали, к примеру, Ефросиния-Ульрика фон Липгарт, жена И. А. Загряжского – деда Натальи Николаевны Пушкиной; герой Отечественной войны 1812 года полковник Антон Иванович фон Липгарт; Эрнст Карлович фон Липгарт – хранитель Эрмитажа, автор одного из известнейших портретов императора Николая II; Роман Эрнестович фон Липгарт – капитан 2-го ранга, один из создателей русского подводного флота. Возможно, между фон Липгартами и Липгартами было родство, и родоначальником фамилии следует считать ревельского купца Иоганна Липгарта, двоюродного брата возведенных в шведское дворянство в 1688 году Иоганна и Фридриха фон Липгартов.

Ну а непосредственным основателем московской ветви рода был сын стекольного фабриканта Генриха-Иоганна Липгарта, уроженец эстляндской Нельвы, что в приходе Мярьямаа, аптекарь Александр-Фридрих Липгарт (1799–1862). Сам он трудился в Пернове (нынешний эстонский Пярну), но пятеро из девяти его детей обосновались в Москве. Адальберт-Вольдемар (1835–1899), уроженец Руена (нынешняя Руйиена в Латвии), по примеру отца в 1858–1861 годах изучал фармакологию в Дерпте (ныне Тарту). Такой уровень образования – фармацевт с университетским дипломом – в то время считался очень высоким. В 1867-м Адальберт Липгарт основал в центре Москвы, на Мясницкой, «Депо для русских аптекарей», а затем перешел в аптеку при «Товариществе братьев Липгарт» – цементных заводах, основанных его младшими братьями Карлом-Эмилем и Германом-Эдуардом. В браке с Каролиной-Оттилией Гунтеман у Адальберта-Вольдемара родилось восемь детей – дочери Юлия-Каролина, Адель-Иоганна, Магда-Элиза, Луиза-Матильда и сыновья Арвид-Эдуард, Эмиль-Юлиус, Карл-Вильгельм и Вольдемар.

Самая экзотическая судьба выпала Эмилю, который с 1901 года состоял в рижской организации РСДРП, печатая в подпольной типографии листовки и газеты. В 1907-м Емельяна (такой партийный псевдоним был у Эмиля) арестовали и осудили на каторгу, а три года спустя он умер в Бутырской тюрьме, дожив всего лишь до тридцати шести. Его жизнь выглядела на фоне судеб других детей Адальберта-Вольдемара Липгарта странной гримасой, печальным намеком на перипетии будущего века. Прочие братья и сестры прожили свои жизни, не выходя за рамки эпохи. Старший из сыновей, Арвид-Эдуард, родился 4 марта 1870-го в селе Щурове Рязанской губернии (ныне это район города Коломны) и, отслужив в 1889–1890 годах в 1-й гренадерской артбригаде и получив чин прапорщика запаса, стал первым из Липгартов, кто окончил Императорское техническое училище, впоследствии традиционное для семьи. Работой бухгалтера его обеспечили дяди, чье «Товарищество братьев Липгарт» к концу столетия считалось одной из крупнейших в России фирм по торговле сельскохозяйственной техникой и производству цемента. А в 1895 году Арвид-Эдуард обзавелся семьей – женился на 24-летней Адели-Эльвире Армандовне Пельтцер, дочери суконного фабриканта, владевшего мануфактурой в селе Соболеве Богородского уезда Московской губернии. Для Липгарта брак мог считаться весьма успешным и выгодным, ибо предприятие Пельтцеров давало хороший доход.

В сознании современного человека фамилия «Пельтцер» связана, конечно, с кино, точнее, с образом обаятельной «всесоюзной бабушки», мудрой и веселой Татьяны Ивановны Пельтцер – сразу скажем, что главному герою этой книги она доводилась четвероюродной племянницей. Любители автоспорта вспомнят, возможно, ее родного брата Александра Ивановича, знаменитого автогонщика 1940–1950-х. Пельтцеры появились в Москве в 1840-х годах, но происхождение этого рода было иное, нежели у прибалтийских Липгартов, – они были выходцами из нидерландского городка Мольсберг, что в километре от прусской границы, и потому считались «голландскоподданными». Впоследствии именно это обстоятельство спасло героя этой книги в драматической для него ситуации, но об этом речь пойдет в свое время. К 1898-му у супругов была только двухлетняя дочь Наталья (родившийся следом за ней сын Борис умер в младенчестве), но всего в этом браке родилось восемь детей – как видим, Арвид-Эдуард в точности воспроизвел семейную модель своего отца.

Да это было и неудивительно: традиции были краеугольным камнем дома любого русского немца, а они в то время были второй по численности национальной группой Москвы: больше 17 тысяч человек в 1897 году, больше 20 тысяч – к 1914-му. Для миллионного города вроде бы немного, но немцы традиционно, еще с петровских времен, играли в Москве важные и уважаемые роли. Примерно пятая часть московских немцев были промышленниками и торговцами, немало их было также среди университетских преподавателей, журналистов, театральных деятелей. Торговый дом «Вогау и компания», заводы Листа, «Дангауэр и Кайзер» и «Братья Вейхельт», торговый дом «Молл, Кибарт и компания», шоколад «Эйнем», аптека Феррейна и одежда из магазина Альшванга – все эти названия для москвича начала ХХ века были не какой-то чужеродной экзотикой, а вполне привычными и родными, наподобие рождественской ёлки (изначально, кстати, тоже немецкой). А московские немцы, многие из которых жили в городе столетиями, с полным правом считали Россию своей родиной и служили ей тщательно и любовно.

При этом в семьях старательно сохранялись и поддерживались обычаи, свойственные именно немцам. В быту использовался немецкий язык, множество сложных и красивых обрядов сопровождали свадьбу, беременность, рождение ребенка. На стенах комнат красовались «шпрухи» – вышитые панно с цитатами из Библии или пословицами. Häusliche Tugenden, домашние добродетели, свято чтились всеми поколениями. «Украшение дома – чистота, честь дома – гостеприимство, домашнее благословение – благочестие, домашнее счастье – удовлетворенность», – под текстом этого «шпруха» могла бы подписаться любая немецкая семья.

Впрочем, Арвид-Эдуард Липгарт принадлежал уже к тому поколению русских немцев, которое считали себя русскими настолько же, насколько и немцами. Все его дети получили русские имена, русский язык в доме звучал куда чаще немецкого, и языка предков дети практически не знали. Было нарушено и одно из главных правил немецких семей: первого ребенка называть в честь деда или бабки, а второго – в честь отца или матери. Согласно этой логике, второй ребенок Липгартов должен был получить имя Арвид, однако 22 мая 1898 года в 23.30. в доме № 12 по Хлудовскому тупику на свет появился младенец Андрей – главный герой этой книги.

Самые первые слова, написанные о нем, хранятся сейчас в Центральном архиве Москвы. Согласно метрическому свидетельству, имя младенца было зафиксировано в двух формах – Андрей и Andreas, крестил его на дому 27-летний пастор Петропавловской кирхи Константин Кох (весной 1898-го уже было принято решение о постройке на месте старого собора новой кирхи, которую и сейчас можно видеть в Старосадском переулке). Обращает внимание большой перерыв между датой рождения ребенка, 22 мая, и крещения–13 сентября. Восприемниками Андрея при крещении были его родственники: потомственный почетный гражданин Эмиль Кёнеман, женатый на Юлии, старшей сестре Адели Липгарт, и его сестра Юлия-Адельгейд, в замужестве Пельтцер. Забегая вперед, скажем, что свой день рождения Андрей Липгарт всю жизнь отмечал не 22 мая, а 4 июня – по новому стилю, принятому в ХХ веке. К сожалению, сейчас даже в весьма авторитетных источниках можно прочесть о том, что родился он якобы «4 (по новому стилю – 16) июня»…

Уже в наши дни, в 2020-м, ему, великому автоконструктору, будет посмертно присуждена одна из двух наград в номинации «Имя народа» во Всероссийском конкурсе немцев России. Но парадокс заключается в том, что при жизни Андрей Липгарт считался… русским! Именно на этом настаивают его студенческая анкета, военный билет, учетно-техническая карточка, заводская характеристика… В этих документах сказано четко: национальность – русский, родной язык – русский. Конечно, можно сослаться на сложность эпохи, когда люди из предосторожности меняли себе и имя, и национальность, но в данном случае речь шла о вполне естественных вещах: коренной москвич, наш герой в полной мере чувствовал себя русским – да и был им, конечно, поскольку «русский» – это не столько национальность, сколько осознание себя в мире, и потому абсолютно естественны такие сочетания, как русский поляк, русский еврей, русский немец. Об этой особенности говорит в интервью и внук Липгарта, его полный тезка, доктор филологических наук, декан филологического факультета МГУ Андрей Александрович Липгарт: «Не думаю, что дед всерьез воспринимал себя как немца. К современной ему Германии даже в историческом смысле дед не имел никакого отношения… Женился дед на дочери русского православного священника, среди друзей русские явно преобладали. Про немецкую кровь деду и его семье регулярно напоминали, причем не в лучших контекстах, но это не делало из него немца по сознанию и по духу».

О ранних годах жизни Андрея Липгарта воспоминаний не сохранилось. Мы лишь можем вообразить его на улицах Москвы начала ХХ века: ясноглазого мальчика с аккуратно подстриженной светлой челкой, каким он запечатлен на старинной фотографии. Первые пугающие звуки с улицы – гудки близких паровозов Курской железной дороги, первые шаги по Хлудовскому тупику, первая увиденная большая улица – Садово-Черногрязская… Младшим в семье Андрею довелось быть совсем недолго: в 1899-м появился на свет Сергей, в 1901-м – Елена, в 1902-м – Дмитрий, в 1905-м – Мария, в 1907-м – Татьяна.

Восемьдесят с лишним лет спустя Татьяна Любомилова, урожденная Липгарт, напишет: «Все, что помню из ранней жизни, происходило в так называемом “сером доме”, куда наша семья переехала с Егоровой дачи, где у нашего отца была молочная ферма и где я родилась. Дом этот на Ермаковской улице (теперь улица Короленко) в глубине двора. Он был с мезонином, в котором жили мы с Марусей и тетя Лиза, мамина сестра.

Потом мы переехали в более благоустроенный дом (уже с канализацией), однако более тесный. Он был на той же Ермаковской улице, на той же стороне, на углу Стромынки, и принадлежал князьям Волконским. Я побывала лет пять-шесть назад на Ермаковской улице и обнаружила, что вся левая ее сторона превратилась в район новостроек и от старого ничего не осталось, а правая сторона не изменилась, – такая же, как были в моем детстве. Так же добротно выглядят “Коронационные убежища”. В них, вероятно, живут люди, а не богадельня, как прежде.

Вспоминается, что зимой при 20 градусах по Реомюру в школах отменялись занятия, и вот, по словам мамы, мои братья бегали к Сокольнической заставе посмотреть, висит ли на пожарной каланче флаг, извещающий об этом. А бежать надо было минут 30 по тому же морозу. Каланча сохранилась, она находится напротив метро “Сокольники”».

Егорова дача, Ермаковская улица… Благодаря этим подробностям можно заключить, что раннее детство Андрея Липгарта, его братьев и сестер прошло в Сокольниках, тогда считавшихся дачной местностью Москвы. К сожалению, большинство старых дач там было снесено во второй половине 1970-х, до наших дней дошло лишь немногим более десятка строений. «Егорова дача» – это построенная в 1891-м на 5-м Лучевом просеке красавица-дача купца Егора Кузьмича Егорова; улица Ермаковская носит имя В. Г. Короленко с 1925-го, и Липгарты жили, как принято было говорить, в 6-м номере, в квартире 56. А вот знаменитая сокольническая каланча, напоминающая маяк, стоит на своем месте с 1884-го, и строил ее, кстати, московский немец Максим Карлович Геппенер.

Сохранилась фотография, изображающая семью Липгарт в 1908-м. И отец, и мать выглядят старше своих тридцати восьми лет – усталые лица, прищуренные от встречного солнца глаза. На коленях отца младшая, Таня, вокруг остальные дети. Андрей сидит крайним справа – торчащие уши, рубашка-косоворотка и пытливый, внимательный взгляд, который будет свойствен ему на протяжении всей жизни.

Внешне на снимке все выглядит благополучно, но, увы, традиционно немецкое обилие детей в семье не сделало ее прочной: в 1910-м Арвид-Эдуард Адальбертович оставил супругу ради ее племянницы, 25-летней Маргариты-Юлии Кёнеман (официально второй брак был оформлен лишь в сентябре 1918-го). Конечно, эта история переживалась как Липгартами, так и их многочисленной московской родней тяжело – настолько тяжело, что и семьдесят лет спустя дочери Арвида Адальбертовича отказывались говорить на эту тему. Но точно известно, что старший сын не разорвал отношений с отцом – напротив, Андрей деятельно помогал его второй семье, в которой со временем появилось шестеро детей (двое из них умерли), а в 1932-м присутствовал на его похоронах.

Но, конечно же, в 1910-м уход главы семейства не мог не повлиять на уклад жизни Липгартов. Пельтцеры не дали Адели Армандовне и ее детям пропасть, но их быт, и без того не относившийся к роскошным, сделался еще более скромным. Замуж Адель Армандовна больше не вышла, ей пришлось пойти работать, а двенадцатилетний Андрей враз оказался старшим мужчиной в семье, главным помощником матери в воспитании младших братьев и сестер. Времени на игры, шалости, вообще на что-то «личное» почти не оставалось – все свободное время Дрей, как его называла мать, бегал «по урокам», то есть подрабатывал частными занятиями. И, возможно, именно с этим периодом его жизни связано становление главных черт его характера – сдержанности, закрытости, нацеленности прежде всего на дело.

К этому времени Андрей уже был «реалистом», то есть занимался в реальном училище К. П. Воскресенского – одном из наиболее престижных московских учебных заведений. Уже сам этот выбор свидетельствовал о том, какие именно дисциплины привлекали мальчика – математика, физика, химия. Но, возможно, на выбор повлиял и адрес училища, ведь оно находилось на Мясницкой, 47 (ныне Мясницкая, 43), в доме, принадлежавшем не кому-нибудь, а двоюродному деду Андрея – Эмилю Липгарту, владельцу «Товарищества братьев Липгарт» (а в выпускном классе Андрей успел поучиться еще и в специально выстроенном для училища здании на углу Подсосенского и Казарменного переулков). Образование училище Воскресенского давало блестящее, из его стен в разные годы вышло немало выдающихся личностей, прославивших страну в самых разных сферах – от великого художника М. В. Нестерова до выдающегося химика П. П. Шорыгина, от основоположника русской детской хирургии Т. П. Краснобаева до писателя-фантаста А. В. Чаянова. В одни годы с Андреем Липгартом, чуть старше или чуть младше его, у Воскресенского учились будущий театральный критик Юрий Бахрушин, математик Виктор Немыцкий, актер Борис Щукин, режиссер кукольного театра Сергей Образцов… С легендарным в будущем селекционером-самоучкой Леонидом Колесниковым Липгарта много позже сведет общая любовь к цветоводству. А его ровесник, знаменитый летчик-испытатель, герой трансполярного перелета Михаил Громов станет для Андрея «дважды однокашником», будет учиться с ним и у Воскресенского, и в Императорском Московском техническом училище. Сохранившиеся документы свидетельствуют о том, что учился будущий конструктор блестяще – сплошные «отлично», за исключением двух «хорошо», по русскому и французскому языкам.

Когда Андрей занимался в последнем классе реального, началась Первая мировая война. Тогда ее, понятное дело, так не называли – никто ведь не знал, что будет и Вторая. Газеты писали о Второй Отечественной, или Европейской, войне, позже, когда она захватила полмира, – о Великой. С ее началом ушел навсегда казавшийся незыблемым уклад «мирной» России – неторопливый, обстоятельный, «культурный». Новая эпоха давала себя почувствовать во всем – начиная с мобилизации отца (прапорщик запаса Арвид Липгарт 24 сентября 1914-го был зачислен в 197-й пехотный запасной батальон) и облика улиц, где преобладали теперь серые шинели, и заканчивая общим деловым, практическим подходом ко всему происходящему. Что-то Липгарты воспринимали как должное, чему-то радовались, чему-то ужасались – как и все. Конечно, их не мог не тревожить захлестнувший Москву вал всего «антинемецкого»: отель «Берлин» превратился в «Париж – Англия», Немецкий клуб – в Славянский, немцев исключали из общественных объединений. Как вспоминал Фридрих Штайнман, в одно мгновение русские немцы «превратились в гонимые парии, людей низшей расы, опасных врагов государства, с которыми обращались с ненавистью и недоверием. Немецкое имя, прежде столь гордо звучавшее, стало ругательным выражением». На этой волне многие немцы русифицировали имена и фамилии; не остался в стороне и прапорщик Арвид Липгарт, переименовавший себя в Александра Александровича (наш герой, соответственно, из Андрея Арвидовича стал Андреем Александровичем). А в конце мая 1915-го город сотрясали немецкие погромы, которые были прекращены лишь при помощи войск. Разгромленный Кузнецкий Мост, выброшенные из магазина Циммермана на мостовую рояли и пианино, груды сожженных книг – все это навсегда осталось в памяти грозным предвестником будущих великих потрясений… В беспорядках участвовали порядка ста тысяч (!) москвичей, пострадавшими были признаны 692 человека, убытки составили более 50 миллионов рублей. Из этих миллионов сто тысяч пришлись на разгромленную контору «Товарищества Э. Липгарта и Э. Рингеля» – она оказалась в самом эпицентре погрома, на Мясницкой тогда не уцелело ни одного магазина. А окончательный крест на прочном финансовом положении этой ветви рода Липгартов поставил 1917 год, когда Московский промышленный банк приобрел их цементный завод…

Смутную полосу в жизни России семейство Адели Армандовны Липгарт встретило уже в другой части Москвы. С Ермаковской, 6, семья перебралась в Дурасовский переулок, точнее, в доходный дом номер 7, построенный в 1909 году архитектором И. С. Кузнецовым для обувного фабриканта И. Д. Баева. Возможно, район выбрали из-за его «немецкости» – рядом проходила улица Воронцово Поле, имевшая в народе прозвище Вогау-штрассе из-за обилия на ней домов, принадлежавших семейству богачей Вогау, недалеко была и Петропавловская кирха. Липгарты занимали трехкомнатную квартиру на первом этаже – сначала № 2, затем № 3. Именно этот дом можно с полным основанием считать родным для Андрея Липгарта – с ним были связаны его отрочество и юность, он служил семейным гнездом на протяжении полувека, до 1967-го.

Дурасовский переулок был (да и сейчас остается) тихим и малолюдным, одним концом он выходил на Воронцово Поле, другим – на уютный Покровский бульвар. Это и есть «Москва Липгарта»: бульвар, по которому с 1911-го звенел трамвай-«Аннушка», «забульварье» – Милютинский сад, тесные милые переулочки Ивановской Горки, ниже – знаменитая на весь город Хитровка с ее ночлежками, рынком и биржей труда; левее – уходящий вниз Яузский бульвар и набережная Яузы, правее – Чистые пруды. Липгартовская молодежь быстро окрестила свой переулок «Дурпером» – мода на всевозможные сокращения, наподобие «Руссуд» или «начдив», началась в России как раз в годы Первой мировой. Имели семейные прозвища и дети: Сергея все звали Серым или Серной, Дмитрия – Митяем, Андрея – Дрюлей.

Сейчас вся четная сторона переулка снесена и ее занимают современно-безликие корпуса Высшей школы экономики. Давно уже умолкли веселые голоса бегавших по Дурперу подростков. В их перестроенном доме теперь кафе, и нет на нем даже мемориальной доски, увековечивающей память одного из славных сыновей Москвы. Только во внутренних двориках домов по нечетной стороне переулка, пожалуй, и можно услышать еще тишайшее эхо прежнего города и старых его обитателей…

«Дома он всегда что-то мастерил, пилил, строгал, меня сажал на доску, которую нужно было отпилить, – вспоминала Татьяна Любомилова, урожденная Липгарт. – В ящике письменного стола у него было сделано много отделений для всяких мелочей: гвоздей, шурупов и так далее. В среднем ящике лежали учебники, и, когда нужно было учить уроки, ящик выдвигался и Дрюля “повисал” над ним на некоторое время. ‹…› Припоминаю, что братья нас с Марусей ужасно дразнили. Например, приходим из школы – и у нас отбираются полученные в библиотеке книги для чтения. Тут же братья начинают их читать, повиснув на коленках в столовой над столом. В ответ на наш протест заявляют, что нам надо учить уроки. Или еще: у нас были большие тонкие звенящие мячи. Их у нас отнимали и начинали ими “футболить”, а мы бегали вслед за мячом и ревели, боясь, что мяч лопнет. Андрей не принимал участия в этих “дразнениях”, а даже защищал нас».

Соседка Липгартов и подруга младшей сестры Липгарта Татьяны Елена Алексеевна Уткина вспоминала Андрея таким: «Тогда он казался мне несколько замкнутым, невозмутимым. Помню такой случай: у нашего жильца загорелась штора на окне, а Андрей проходил мимо, когда горели занавески и жилец старался потушить пожар. Когда я потом спросила, почему он не помог, Андрей ответил: “Но ведь жилец сам тушил огонь, зачем же мне надо было вмешиваться?” Но он был добрым, как и вся их семья».

Описанный выше случай может показаться странным, вызвать подозрение в черствости, бессердечии – оттого мемуаристка тут же и добавляет, что Андрей был добрым. На самом же деле здесь имело место проявление спокойного, логичного, аналитического характера Липгарта: человек и сам справляется с ситуацией, зачем же мешать?.. Те самые «замкнутость» и «невозмутимость», которые, по-видимому, слегка смущали соседку, никоим образом не исключали эмоциональности, а в иных случаях даже горячности, но, что называется, только по делу. Во всяком случае, те, кто видел Дрюлю во время занятий спортом, сомнений в его эмоциональности не испытывали…

Спорт в дореволюционной Москве считался прогрессивным и модным времяпрепровождением, заниматься им было престижно. Андрей, Сергей и Дмитрий Липгарты посещали спортивную станцию (базу) в сокольническом Обществе любителей лыжного спорта, основанном в 1901-м, сокращенно ОЛЛС (произносили «Оэлэлэс»). Состоять в ОЛЛС они не могли по простой причине – членами общества учащиеся быть не имели права, но примыкать к профессионалам «лыжебежцам» – любителям, участвовать в лыжных вылазках им не возбранялось. Так что зимой непременной принадлежностью коридора квартиры Липгартов в Дурпере были лыжи, тюбик со специальной мазью, паяльная лампа (ею грели мазь), три пары пьексов – лыжных ботинок с загнутыми носами и, конечно, «фирменные» олэлэсовские свитера, белые с тремя горизонтальными голубыми полосками. Затем пришло увлечение прыжками с шестом, и тут Андрей, без сомнения, учился у олэлэсовца Михаила Унмута, в 1915-м ставшего чемпионом России в этой дисциплине. До самой старости хранил Липгарт наградной жетон, с одной стороны которого было выгравировано «ОЛЛС», а с другой – «Прыжок с шестом на 3 метра». Три метра для того времени – это отличный результат, на чемпионате России по легкой атлетике 1916-го за такое достижение ревельскому спортсмену Иоганну Мартину дали «бронзу» («золотой» чемпион прыгнул на 3.20).

А уже в следующем военном году, 1916-м, имя Андрея Липгарта можно было увидеть и в списках футбольной команды ОЛЛС. К тому времени футбол уже пользовался в Москве большой популярностью, у каждой команды были преданные поклонники. ОЛЛС проводил свои игры на стадионе, созданном весной 1912-го на месте бывшей рощи, пострадавшей во время московского урагана 1904-го, и получившем по соседней Большой Ширяевской улице прозвище «Ширяево поле» или просто «Ширяевка». О том, в какой атмосфере проходили футбольные матчи ОЛЛСа 1910-х на Ширяевке, вспоминал легендарный футболист Андрей Петрович Старостин, в то время бывший еще просто восторженным болельщиком:

«Стадион общества любителей лыжного спорта был расположен в Сокольническом лесу, на 4-м Лучевом просеке. Он был окружен дощатым забором, из-за которого доносились ни с чем не сравнимые звуки: как бы приглушенные удары по гигантскому барабану. То были звуки ударов по мячу, вызвавшие у меня необычайное волнение.

С трех сторон к стадиону близко примыкал лес. Я вскарабкался на дерево, не без помощи уже восседавшего там парня, протянувшего мне руку. Сук был прочный, толстый, и, обхватив рукою ствол, я почувствовал себя так же уверенно, как на буфере трамвая.

Передо мной открылась сказочная панорама. Огромный зеленый ковер, размеченный белыми линиями, футболисты в синих рубашках и белых трусах, все в бутсах! Четыре флага по углам поля, ворота с массивными четырехугольными штангами, окрашенными в белый цвет, с железными сетками, издающими какой-то особый музыкально-звенящий звук, когда в них попадает мяч. Судьи, торжественно выходящие на поле: боковые – с флажками, а главный – рефери с лентой на шее, на которой висит свисток. Мяч новенький, желтой кожи, положенный на отметке центрового круга. Выбег, да, именно выбег, а не выход, гладиаторов, направившихся этакой мощно-расслабленной трусцой к центру поля. Выбор ворот, взаимное приветствие противников громогласным “Гип-гип, ура! Гип-гип, ура! Гип-гип, ура, ура, ура!” – все это с высоты березового сука воспринималось как чудесное сновидение.

Но это была явь, продолжавшаяся около двух часов. Затаив дыхание, я смотрел на отстрельные удары беков, то зажигавших высокую “свечу” под бурное одобрение зрителей, то настильно по воздуху посылавших мяч подальше от своих ворот. Смотрел и захлебывался от восторга, когда форварды наносили пушечные удары по воротам, а вратари, “ласточкой” в верхний угол и “рыбкой” в нижний, бросались и отражали, казалось бы, неотражаемые мячи. ‹…›

В то время темпераментная, азартная, а значит, и требующая больших физических усилий игра ценилась в футболистах превыше всего. Сосед отмечал своих любимцев высшей похвалой и, убедившись, что игра сделана, заключил: “Да разве у сокольнических футболистов может кто выиграть? Никто!”»

На групповой фотографии команды ОЛЛС, которая легко датируется благодаря наличию на майках некоторых игроков введенной в апреле 1917-го эмблемы общества, Андрей Липгарт стоит вторым справа. На фоне рослых одноклубников он выглядит маленьким и щуплым, но ведь для форварда рост не главное, его преимущества – скорость, сила удара и техника. Как писала русская спортивная пресса тех лет, «футбол – спорт не для слабых мужчин. Не только одни ноги должны быть эластичными и сильными – футбол требует еще здоровых легких и сердца… Благотворно влияние футбола на развитие ловкости и смелости. Футбол немыслим без присутствия духа и смелости и мало полезен без выдержки и энергии… Кто медлит, кто избегает встречи с противником, кто не способен в известные моменты напрягать все свои силы, тот никогда не попадет в число лучших игроков». И, конечно, футбольное поле юности очень многое дало Андрею Липгарту в смысле формирования характера.

Конечно, тот, ранний русский футбол 1910-х был очень далек от привычного нам вида спорта. Тактика была примитивной, общение на поле – грубым, работа «голькиперов» показалась бы сегодня просто смехотворной – долго считалось, что вратарь может только отбивать летящий в ворота мяч кулаками, а не брать его. Но были в том футболе настоящий азарт, свежесть восприятия нового, модного вида спорта. Звуки от ударов по мячам раздавались чуть ли не за квартал (так и говорили: пойдем постучим), и каждый «вбитый голь» или даже просто эффектный «шут», то есть сильный удар, «болейщики» приветствовали восторженным ревом.

Фамилию Андрея Липгарта можно найти в составе команды ОЛЛС на протяжении трех сезонов – 1916, 1917 и 1918 годов. Его одноклубниками в то время были такие легенды раннего российского/советского футбола, как Павел Савостьянов, Константин Жибоедов, Константин Тюльпанов. Участие Липгарта в первом чемпионате Москвы по футболу, который ОЛЛС выиграл в 1922-м, увы, не более чем легенда – в том составе он не выступал. А вот в августе 1925-го вернулся на поле, правда, в форме уже другой, созданной годом раньше команды – РДПК, что расшифровывалось как «Рабочий дворец “Пролетарская кузница”. В ее рядах 27-летний Андрей выглядел уже настоящим ветераном, другие футболисты были на восемь – десять лет моложе. Последним сезоном, в котором он выступал за РДПК, был 1928-й. Таким образом, знаменитый автоконструктор Андрей Липгарт вполне может считаться стоящим у истоков сразу двух легендарных московских футбольных клубов – ЦСКА (именно им в итоге стал ОЛЛС) и «Торпедо», в который преобразился РДПК…

Но мы забежали вперед, тем более что футбольные баталии для Андрея делом жизни так и не стали. В начале ХХ века любой спорт еще продолжал оставаться делом полупрофессиональным – уважаемым, красивым и недешевым, но хобби. Поэтому схватки на стадионе в Сокольниках воспринимались Липгартом как разгрузка после занятий в ИМТУ – Императорском Московском техническом училище, куда он поступил в 1915-м. «Конкурсные испытания», допустить к которым почтительно просил директора потенциальный студент, пришлись на конец августа этого года: русский, алгебра, геометрия, тригонометрия, физика.

К тому времени история училища насчитывала уже почти полвека. Преобразованное в 1868-м из Московского ремесленного учебного заведения, оно по праву считалось одним из ведущих технических учебных заведений страны. В уставе училища, утвержденном в 1896 году, говорилось: «Оно имеет целью доставлять учащимся высшее образование по специальностям механической и химической и подразделяется, сообразно с этим, на два отделения. Учебный курс продолжается пять лет. В Училище преподаются: Закон Божий, высшая математика, начертательная геометрия, теоретическая механика, физика, химия, анатомия и физиология растений, минералогия, геогнозия и геодезия, строительное искусство с архитектурой, прикладная механика и теория построения машин, механическая технология, химическая технология, металлургия, политическая экономия и статистика, бухгалтерия, иностранные языки, черчение и рисование. В состав учебного курса входят, кроме того, практические занятия по физике, химии, механике, естественной истории и др. предметам. В студенты принимаются имеющие аттестаты или свидетельства об окончании курса в высших учебных заведениях, гимназиях и реальных училищах. Плата за ученье – 75 р. в год. Оканчивающие с успехом полный курс Училища получают звание инженер-механика или инженер-технолога, окончившие с меньшим успехом – звание механика или технолога. Комплект студентов определен в 500 человек». К началу ХХ столетия для Липгартов ИМТУ уже было почти фамильным – его окончил отец Андрея, а в 1895 и 1899 годах – его двоюродные дяди Эрнст Эдуардович и Георгий Эмильевич (в 1916-м туда поступит и младший брат Андрея, Сергей).

Сохранилась прекрасная фотография, запечатлевшая Андрея Липгарта и одиннадцать его соучеников на первом курсе «технички», как в обиходе именовали ИМТУ. Молодые люди фотографировались явно по поводу дружеской встречи, выглядят и позируют вполне неформально: на снимке присутствуют даже сверхмодные в то время свитера. Из всей группы только двое облачены в красивые форменные двубортные тужурки с контрпогонами на плечах (на контрпогонах – затейливо переплетенные буквы ИМТУ под короной), и один из этих двух – Андрей. Он стоит в центре группы, и его облик невольно притягивает внимание – модный английский пробор, поблескивающий бриллиантином и, как писал журнал «К спорту!», «неизменный для каждого уважающего себя футболиста»; тонкое, умное лицо кажется настороженно-закрытым, но в то же время в нем читаются скрытая сила, уверенность в себе и выбранном пути, упрямая самостоятельность.

ИМТУ военного времени внешне пытался воспроизводить свой прежний, мирный уклад. Но в Слободском дворце на Технической улице звучали уже не только размеренные голоса преподавателей и гул студенческих голосов, но и стоны раненых – многие помещения были отданы под лазареты, где братьями милосердия трудились больше сотни студентов. Еще в августе – ноябре 1914-го «по обстоятельствам военного времени» из училища выбыло 352 человека – мобилизовывали учащихся младших курсов и преподавателей, многие уходили добровольцами. В 1915-м мобилизаций уже не было, но училище работало для военных нужд на полную мощность. Химическое отделение производило медикаменты, взрывчатые вещества, фосген, в аэродинамической лаборатории создавались и испытывались зажигательные бомбы. Около восьмисот студентов (почти треть от всего количества) работали на оборонных предприятиях, из них почти половина были заняты на снарядных заводах.

Безусловно, самым передовым направлением, в котором работал ИМТУ в те годы, была авиация. Профессор Николай Егорович Жуковский, вошедший в историю как «отец русской авиации», возглавлял теоретические курсы для военных летчиков, которые с 1916-го стали называться Офицерскими; всего на них подготовили 242 пилота. Учениками и соратниками Жуковского в училище были будущие легенды, те, кто в 1920–30-х будет создавать советский авиапром и смежные с ним отрасли, – В. П. Ветчинкин, А. Н. Туполев, А. А. Архангельский, В. Я. Климов, Б. С. Стечкин, А. А. Микулин. Именно в стенах училища был создан один из первых в мире авиатренажеров «Тренитер», причем его авторами были студенты – Иван Рубинский и Константин Ушаков. На всех, кто имел то или иное отношение к авиации, в то время смотрели, как на небожителей. А в стенах ИМТУ тогда рождалась авиация будущего.

Но Андрей Липгарт выбрал другое. На механическом отделении (так до революции именовились факультеты) училища его специальность обозначалась как «Автомобильное дело».

В 1910-х годах профессия шофера стояла, пожалуй, на втором месте после профессии авиатора. Но летчик – это все же слишком «небесно», оторвано от земли, чересчур близко к спорту и военному делу. А автомобили уже были привычной, необходимой приметой всех крупных городов. И все же в шоферском деле еще сохранялось немало от раннего, «героического» периода автомобилизма. Профессия считалась мужественной, рискованной, современной, была хорошо оплачиваемой, требовала многих знаний и умений. Да и по техническим характеристикам тогдашние самолеты и автомобили были, считай, близнецами: двигатели мощностью от 20 до 100 лошадиных сил, скорости 90–120 километров в час. Словом, шофер – это почти как летчик, только «земной».

Когда именно Андрей впервые увидел автомобиль, неизвестно. Первая машина – германский «Бенц-Вело» – появилась в Москве еще в 1894-м, и поначалу автомобили отталкивали москвичей своими шумом, «непонятностью» и бензиновой вонью. Особенно возмущались извозчики и владельцы конных выездов, так как машины пугали лошадей. Но в 1910-х уже никто не смотрел на автомобили с пренебрежением или издевкой, никто не называл их «вонючками». Они стали одновременно символами и престижа, и современности владельца, и число их росло с каждым годом: в 1909 году – 264, в 1910-м – 518, в 1911-м – 826… К началу Первой мировой по Москве бегало уже больше двух тысяч авто, из них больше всего было французских (527) и немецких (438) машин. Пальму первенства по популярности держал германский «Бенц», затем шли французский «Ля Бюир» и опять-таки германский «Мерседес». А на карте Москвы уже появились полноценные «автомобильные» улицы, где размещались крупнейшие автосалоны и магазины запчастей, – Большая Дмитровка, Мясницкая, Большая Ордынка; с 1910 года на Кузнецком Мосту действовал Московский клуб автомобилистов…

Что именно привлекло мальчика, а затем подростка и юношу в той легковой машине, которую он впервые увидел на московской мостовой?.. Скорость? Мощь? Современность? Красота? Все это вместе? Что это была за машина, кем был ее владелец – может быть, кто-нибудь из богатых спортсменов ОЛЛСа?.. В точности мы этого не узнаем. Зато известно, что в ИМТУ Липгарт встретился с человеком, который впоследствии сыграл очень важную роль в его жизни.

Профессор Николай Романович Брилинг (его фамилия часто пишется с двумя «л», но это ошибка) изначально звался Максимилианом-Николаем и происходил из такого же, как Липгарты, прибалтийского немецкого рода. Более того, свойство связывало его с родственными Липгартам Пельтцерами: родной брат Брилинга Сергей был женат на Анне-Софии-Елене Пельтцер. Но вряд ли новоиспеченного студента привлекло в преподавателе дальнее с ним родство, гораздо важнее было то, что к середине 1910-х Брилинг по праву считался ведущим русским специалистом по двигателям внутреннего сгорания.

Правда, его путь в науку оказался тесно сплетенным с политикой, и причиной тому стали опять-таки родственные связи. В 1889-м бедный студент второго курса Брилинг женился на Софье Евгеньевне Арманд, представительнице богатого московского купеческого рода, кстати, внесшего огромный вклад в развитие московского футбола. Спустя четыре года за ее брата Александра Евгеньевича вышла замуж француженка Инесса д’Эрбанвилль; благодаря ей в семье возникла отчетливая «политическая» нотка, и в 1899-м Брилинг был арестован и на год выслан в Уфимскую губернию за распространение газеты «Искра». В 1902-м его арестовали вторично, после чего студент выехал для продолжения образования в Германию; затем последовал третий арест и очередной переезд в Дрезден, где в 1906-м Брилинг окончил техническое училище, а затем наконец-то и признавшее блудного сына ИМТУ.

Однако все эти перипетии не мешали Брилингу быстро вырастать в выдающегося ученого мирового уровня – его увлечение политикой шло как бы параллельно с научной деятельностью и нисколько ей не мешало; по счастью, и руководству ИМТУ хватало ума ценить своенравного двигателиста-революционера. В стенах московской альма-матер Брилинг преподавал с 1908-го, и разработанный им курс двигателей внутреннего сгорания был обязателен для всех студентов. Если первая его версия, отпечатанная литографским способом, содержала восемь печатных листов, то последняя, вышедшая через четверть века, – уже сорок пять.

В год, когда в ИМТУ начал учиться Андрей Липгарт, 39-летний профессор Брилинг начал чтение еще одного курса лекций – по легким транспортным (читай – автомобильным) двигателям. Тогда же, в 1915-м, Брилингом была создана лаборатория, занимавшаяся проблемами этих двигателей, и из этой маленькой «шинели» вышло все русское и советское двигателестроение, и автомобильное, и авиационное. 14 апреля 1915 года. Брилинг организовал при училище курсы для подготовки шоферов-студентов, выпускники которых отправлялись на фронт в качестве водителей санитарных машин. А 26 мая 1915-го Николай Романович возглавил Автомобильный отдел Всероссийского земского союза, в сущности, приняв под начало все армейское «автомобильное дело»; в роли заведующего курсами его сменил его коллега и соратник Евгений Карлович Мазинг.

На лабораторных занятиях у Брилинга учащиеся имели возможность изучить множество образцов новейших двигателей, купленных в Европе. Пришлось упорно совершенствовать уровень иностранных языков, достигнутый в реальном училище: Брилинг идеально владел английским, немецким и французским и требовал от своих студентов того же – русский специалист обязан быть в курсе всех мировых новинок. Привычка следить за иностранной технической литературой быстро станет для Липгарта нормой, но его основным иностранным так и останется английский.

Много ли было у Брилинга талантливых студентов в те годы? Конечно. Но нет сомнения, что Липгарта опытный ученый, что называется, взял на заметку. «Заметка» эта сработает уже в 1920-х. А пока что к Москве приближались поистине судьбоносные события, на фоне которых даже сломавшая прежний жизненный уклад Великая война станет казаться относительным пустяком…

Февральский переворот 1917-го стал для жителей России «ожидаемой неожиданностью». С одной стороны, копившиеся в обществе противоречия, отсутствие ярких побед на фронтах, инфляция, слухи об измене на самом верху – все это висело в воздухе почти физически ощутимой черной тучей. С другой – промышленность страны полностью перестроилась на военный лад и снабжала фронт всем необходимым, близкий крах Четверного союза был очевиден, и трудности, которые переживала Россия, были несопоставимы с трудностями ее противников. Поэтому известие о перевороте в Петрограде, свержении монархии оказалось для абсолютного большинства жителей страны ошеломляющим. Ошеломляющим – но не катастрофическим. Тому же абсолютному большинству казалось, что из жизни страны просто устранена надоевшая формальность, снят тормоз, замедлявший прогресс; что теперь наступит некое волшебное обновление всех сфер жизни. Не был исключением и ИМТУ – и преподаватели, и студенты приняли переворот с восторгом. Винить сейчас в этом людей того времени неумно: за свою эйфорию и веру в лучшее они заплатили потом страшную цену, каждый свою.

Не прошло и четырех дней после отречения государя, а учебный комитет училища в приветственной телеграмме главе Временного правительства князю Г. Е. Львову сообщал: «Учебная коллегия приветствует в Вашем лице Временное правительство, волею народа взявшее в свои руки управление отныне свободной страною и признаёт его единственной законной властью. Учебная комиссия пребывает в твердой уверенности, что новое правительство доведет войну с внешним врагом до победоносного конца, выражает полную готовность всеми своими силами принять участие в работе государственного строительства освобожденной России». Именно тогда, 6 марта 1917-го, Императорское Московское техническое училище было переименовано в Московское Высшее техническое училище. Так родилось знаменитое впоследствии буквосочетание МВТУ, для которого остряки придумали множество расшифровок – от «Мы вас тут убьем» до «Мать вашу, тубус увели!»… Одновременно была введена должность выборного ректора училища, которую 17 мая занял учитель Брилинга маститый профессор Василий Игнатьевич Гриневецкий, с 1914-го бывший директором ИМТУ.

Взбаламученная, вышедшая из-под контроля, точно пьяная революционная Москва весны 1917-го – и 19-летний Андрей Липгарт… Другой с радостью стал бы «слушать музыку революции», но представить себе героя этой книги в первых рядах битвы за новый мир невозможно. Уже в юности обозначились черты характера Андрея, которые останутся с ним навсегда, и среди них не наблюдалось ни желания перемен ради перемен, ни безоглядной увлеченности любой новизной, ни политического «Чего изволите?». Речи на митингах, кумачовые лозунги, суетливое стремление подстроиться под новые реалии – не его стихия. Он по-прежнему старший мужчина в большой семье, на нем – мать, братья и сестры, и это – главное.

В 1917-м судьба выводит Андрея на первую большую развилку: она зависит от московского уездного воинского начальника. Великая война еще шла, еще перемалывала миллионы жизней, и, сложись обстоятельства по-другому, Липгарт вполне мог бы очутиться на фронте как раз к началу летнего «наступления Керенского». Но его признают лишь годным к нестроевой. В дальнейшем этот факт будет коротко зафиксирован в одной из анкет 1933-го: «Служил ли в старой армии – нет». А пока и самой «старой армии» остаются считаные месяцы истории. К Москве уже подступал второй переворот, октябрьский, который, в отличие от февральского, принес на городские улицы первую большую кровь…

Тяжелые бои между отрядами красногвардейцев и юнкеров продолжались в Москве десять дней. Район МВТУ контролировался большевиками, там они сосредотачивали силы для удара по Алексеевскому военному училищу и кадетским корпусам на другом берегу Яузы. По святыням Кремля били тяжелые орудия, через бульвары и Тверскую протянулись окопы, ночами город освещался лишь заревом пожаров… Только 2 ноября 1917-го власть в городе полностью перешла к красным. Поэт Владислав Ходасевич так вспоминал утро этого дня:

Семь дней и семь ночей Москва металась

В огне, в бреду. Но грубый лекарь щедро

Пускал ей кровь – и, обессилев, к утру

Восьмого дня она очнулась. Люди

Повыползли из каменных подвалов

На улицы. Так, переждав ненастье,

На задний двор, к широкой луже, крысы

Опасливой выходят вереницей

И прочь бегут, когда вблизи на камень

Последняя спадает с крыши капля…

К полудню стали собираться кучки.

Глазели на пробоины в домах,

На сбитые верхушки башен; молча

Толпились у дымящихся развалин

И на стенах следы скользнувших пуль

Считали. Длинные хвосты тянулись

У лавок. Проволок обрывки висли

Над улицами. Битое стекло

Хрустело под ногами. Желтым оком

Ноябрьское негреющее солнце

Смотрело вниз, на постаревших женщин

И на мужчин небритых. И не кровью,

Но горькой желчью пахло это утро.

Можно с уверенностью утверждать, что Андрей Липгарт в осенних боях 1917-го, первых боях Гражданской войны, ни с какой стороны не участвовал. Иначе этот факт был бы обязательно отражен в документах, между тем как сухие строки анкеты утверждают: «В февральском и октябрьском переворотах участия не принимал». Как и абсолютное большинство москвичей, Липгарты пережидали кровавую драму дома, молясь о том, чтобы не стать жертвами случайного снаряда или пулеметной очереди. А наступившая затем новая, совсем новая эпоха уже не давала особенного времени на раздумья. К ней нужно было приспосабливаться, жить – или решиться на полный разрыв с ней… Заметим, что некоторые Липгарты – те, у которых были финансовые возможности, прочные связи в Европе, – так и поступили. Но ветвь рода, кровно связанная с Москвой, осталась в ней навсегда.

Первые месяцы новой власти были для москвичей наиболее тяжелыми в бытовом плане. Статус города резко повысился – с марта 1918-го Москва стала столицей России, – и тысячи помещений в городе были опечатаны для нужд бесчисленных правительственных учреждений, переезжавших из Петрограда. Жилье беспорядочно и бессистемно уплотнялось, отдельные квартиры превращались в коммунальные. Вышли из строя водопровод и отопление, и непременной принадлежностью всех квартир стали примитивные, нещадно чадившие печки-«буржуйки», которые топили чем попало – книгами, мебелью, обломками ближайшего забора. Никто больше не вывозил мусор и нечистоты, не чистил тротуары и дворы от снега… «Поддерживать на плаву» каждый отдельный жилой дом пытались домкомы – домовые комитеты, появившиеся еще во время войны; в них избирались жильцы, пользовавшиеся наибольшим доверием и авторитетом. «Андрей состоял в домкоме и постоянно в чем-то помогал жильцам, – вспоминала Татьяна Любомилова. – Случалось, что кто-то терял ключ от комнаты (это уже были коммунальные квартиры), призывался Андрей, и он открывал дверь какой-то отмычкой, заявляя при этом, что нет такого замка, которого бы он не смог открыть».

Раздобыть продовольствие даже по карточкам, введенным еще до революции, стало невозможно. Хлеб выдавали где в количестве четверти фунта, где еще меньше; с рук его можно было купить только у мешочников на вокзалах. Выкручивались как могли: ловили и жарили голубей, подстерегали на улицах крестьян, которые везли на рынки картошку, и заставляли их продавать ее прямо с телег, ездили в провинцию – менять на продукты вещи. Среди москвичей широко распространилось огородничество, и Липгарты не остались в стороне. «В тяжелые годы Андрей с каким-то товарищем посадил огород где-то под Москвой и возил нас с Марусей туда на прополку, – вспоминала Татьяна Любомилова, – и мы для развлечения сопровождали работу декламацией всех стихотворений, которые знали наизусть. Что-то из этого огорода было выкопано на зиму, но не много».

Пройдут годы, и знаменитый автоконструктор Андрей Липгарт будет удивлять друзей и знакомых высочайшим профессионализмом не только в деле создания автомобилей, но и во всем, что связано с огородничеством и особенно цветоводством. Просто увлечением это назвать было сложно – скорее вторым призванием. И вполне возможно, что первые шаги к этому призванию студент-механик сделал именно голодным предлетьем 1918-го, сажая под декламацию младших сестер с трудом добытые лук и картошку…

Впрочем, к этому времени его студенчество было уже весьма относительным – в марте 1918-го в МВТУ поступило постановление Московского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов о прекращении учебных занятий с 15 марта. Так начался длительный период противостояния советской власти и училища, свидетелем которого пришлось быть Андрею Липгарту. Появившись в училище после летних каникул, он узнал, что ректор, профессор Гриневецкий, покинул Москву в знак принципиального несогласия с политикой большевиков в области экономики. В начале 1919-го «Вестник Политехнического общества при МВТУ» так описывал обстановку в училище: «Учебные занятия в ТУ идут после нового года еще более вялым темпом, чем до рождественских каникул. Тут сгруппировались все неблагоприятные обстоятельства: необходимость заниматься в неотапливаемом помещении Училища, приостановка трамвая, массовая мобилизация студентов для работы в армии и тыловых учреждениях, недостатки в одежде, обуви, питании как у студентов, так и у преподавателей и т. д.».

А 1 марта 1919-го власть нанесла по МВТУ еще один удар – должности всех профессоров и преподавателей, прослуживших больше десяти лет, враз объявлялись вакантными, замещать их предлагалось по итогам конкурса. И хотя два месяца спустя студенты единогласно переизбрали на те же должности всех уволенных преподавателей, было понятно, что училища в том виде, в котором оно работало раньше, не существует. После осеннего выпуска 1919-го декрет Совнаркома отменил экзамены и дипломы на звание инженера, выпускники этого года получали лишь «увольнительное свидетельство», где отмечался факт окончания МВТУ…

В то время сотни студентов по разным причинам покинули свою альма-матер, не доучившись. Кто-то оформлял отлучку официально, брал академический отпуск, чтобы затем вернуться, но большинство просто не знало, что принесет завтрашний день. Становилось не до занятий, не до теории – нужно было кормить семьи и выживать самому. Последний зачет в предметной книжке студента Липгарта датирован сентябрем 1918-го – он получает «весьма удовлетворительно» за сопромат и берет паузу…

В автобиографических заметках, созданных в разные годы, Липгарт по-разному вспоминал о начале своей трудовой деятельности. В наиболее обстоятельной автобиографии, написанной в апреле 1978-го и многократно им правленной, сказано: «Будучи студентом, работал в различных мастерских по ремонту автомобилей». Краткая автобиография конца 1930-х утверждает уже немного другое: «Работать по найму начал осенью 1918 года, когда поступил в Авторемонтные Мастерские в Москве (Б. Ордынка)». Согласно первому варианту, мастерские были «различные», то есть их было, как минимум, несколько, согласно второму – мастерские одни, и вполне конкретные, на Большой Ордынке… Ясность вносит «Анкета для студентов, подвергающихся проверке», заполненная Липгартом 19 мая 1924-го и хранящаяся ныне в его студенческом личном деле. Пункт 6, подпункт «б» анкеты четко указывает: «Автомастерские МоВИУ», то есть Московского военно-инженерного управления.

Где же располагались эти мастерские? Речь идет о ныне не существующих строениях, стоявших на месте современного офисного комплекса «Легион-1», возведенного в 1998–2005 годах по адресу Большая Ордынка, 40. Ранее там размещался 2-й авторемонтный завод (кстати, делавший пикапы из «Побед» и капитально ремонтировавший такси ГАЗ-21, после чего они получили красные крыши и, соответственно, народное имя «красная шапочка»), а еще раньше, с 1926-го, – первый в Москве автобусный парк, рассчитанный на сто десять автобусов «Лейланд». До революции же там располагалось «Товарищество Покровской мануфактуры» Ивана Лямина, складские помещения которого как нельзя лучше подходили для гаражей.

…17 ноября 1939 года в многотиражке горьковского автозавода «Автозаводец» была напечатана статья Липгарта под примечательным заголовком – «Записки конструктора». Это некий намек на воспоминания, стилизация под дневник: небольшие главки сопровождают проставленные автором даты. Конечно, относиться к этим заметкам как к подлинным дневниковым записям нельзя, но все-таки они дают нам бесценные детали, позволяющие представить обстановку, в которой приходилось работать 20-летнему юноше:

«9 сентября 1918 года. Я работаю слесарем в авторемонтной мастерской в Москве. К нам попадают автомобили всех марок, какие существуют на свете. После войны все они порядочно поистрепались. Приходится разбирать эти старые галоши – “Уайты” и “Мерседесы”, протирать их части керосином, чинить. С невероятными трудностями восстанавливаем мы машины по срочным нарядам военного ведомства и комиссариата продовольствия. Это мое первое знакомство с автомобилями. Разбираясь в различных конструкциях машин, расширяю свой технический кругозор».

Понятно, что в 1919-м «старыми галошами» эти «Уайты» и «Мерседесы» быть не могли – речь шла о грузовых и легковых машинах, попавших в Россию во время Великой войны, то есть лет пять назад максимум; как «старые галоши» они воспринимаются из 1939-го. Есть и деталь, указывающая, кому подчиняются, для кого работают мастерские – для Наркомата по военным и морским делам и Наркомата продовольствия. Это означает стабильную зарплату, но деньги тогда ценились постольку-поскольку, главное паек – спасительный продовольственный паек, позволяющий держать на плаву семью, кормить мать и младших братьев с сестрами. Правда, вызывает недоумение фраза «Это мое первое знакомство с автомобилями»; понятно, что впервые познакомившийся с автомобилями человек не сможет работать в автомастерской в качестве кого бы то ни было, а уж тем более слесаря. Но она, по-видимому, означает то, что Липгарт, соприкасавшийся с автомобилем в МВТУ лишь в качестве учебного пособия, на Ордынке попал сразу в «полевые условия», мог дневать и ночевать с машинами самых разных марок и конструкций, учиться не теоретически, а практически, что называется, на ощупь.

Но главное – из этого отрывка можно почувствовать аромат эпохи. Неотапливаемое, с дырявой крышей здание гаража, заполненное железным хламом. Несчастные, искалеченные автотрупы, прошедшие сотни верст по самым невероятным дорогам, раскуроченные дезертирами, разбитые в авариях, разукомплектованные для ремонта других машин… Ковыряясь в нутре какого-нибудь полумертвого НАГа или «Даррака», Андрей чувствует почти физическую жалость к этому умному, сложному механизму, призванному служить человеку. И радуется, когда удается вылечить машину, вновь заставить ее дышать, ездить – поставить ее на колеса, помочь заново жить. Именно тогда он начинает воспринимать автомобиль почти как живое существо. Машина навсегда перестает быть для него просто набором деталей, «тачкой», как пренебрежительно называли их в Америке. В каждую из них были вложены чья-то фантазия, ум, бессонные ночи, многие из них были настоящими произведениями искусства…

Интересно, что во время работы в этих мастерских Липгарт обзавелся собственным транспортом. Это следует из воспоминаний его соседки по Дурперу Е. А. Уткиной: «В то тяжелое время даже мне была заметна увлеченность Андрея машинами. Из всякого лома он своими руками собрал мотоцикл на трех колесах. Только вместо люльки над боковым колесом у него была укреплена деревянная платформа, на которую он охотно сажал нас, дворовых ребят, когда мы встречали его в переулке при возвращении домой. Он бережно вез нас во двор на платформе этого мотоцикла». Соседке вторит сестра Татьяна: «Когда Андрей работал в гараже и приезжал домой на машине или мотоцикле, мы с криками “Дрюля едет!” бросались навстречу и он катал или подвозил к дому».

Все правильно – жизнь жительствует, старики стареют, молодые растут, а в молодости любые тяготы переносятся легче, с годами удивляешься – да были ли они вообще?.. И так явственно представляется юноша в промасленной, пахнущей бензином спецовке, чей самодельный мотоцикл с деревянной платформой тарахтит под уклон по Яузскому бульвару…

Вернемся к «Автозаводцу» 1939-го, материалу «Записки конструктора»: «5 июля 1919 года. Теперь я уже не слесарь, а механик. Все больше и больше интересуюсь конструкциями машин. Разбираюсь, какая лучше, какая хуже». Тоже симптоматичное признание. Интерес молодого человека к принципам устройства автомобиля растет, он уже видит плюсы одной схемы и минусы другой, анализирует. И начальство ценит молодого слесаря, повышает его до механика.

Между тем автобиография подбрасывает следующую загадку. «В мастерских работал до осени 1920 года, когда заболел тифом, – утверждает Липгарт. – После болезни был призван в Красную Армию. Служил в Первом запасном телеграфно-телефонном батальоне в Москве (Сокольники) красноармейцем, фактически был механиком гаража». Но стоит заглянуть в военный билет Липгарта А. А., оформленный в 1948-м, и мы узнаем, что Сокольнический райвоенкомат призвал его по мобилизации 16 апреля 1920 года, а никак не осенью. Службу Андрей действительно проходил в 1-м запасном телеграфно-телефонном батальоне на должности «шофер, автомеханик гаража» и был уволен в запас 20 сентября того же года. Почему так мало – всего четыре месяца?.. Льготы лицам с незаконченным высшим образованием в Красной армии тех лет не полагалось, так быстро комиссовать могли в единственном случае – по болезни. Так что в памяти Андрея два события попросту поменялись местами: не сначала он переболел тифом, а потом был призван в РККА, а наоборот – именно тиф и стал причиной его скорой демобилизации…

Вторая серьезнейшая развилка на пути судьбы тоже миновала благополучно. Ведь в стране бушевала страшная Гражданская война, и миллионы людей, попавших по призыву в Красную армию, вынуждены были скрещивать оружие со своими же, русскими. Лето 1920-го, время службы Андрея Липгарта, – это разгар боев на Западном фронте, советско-польская война, а еще Южный фронт, бои с Врангелем. Кстати, осенью 1919-го 1-й запасной телеграфно-телефонный батальон уже понюхал пороху на обоих этих фронтах. Но – миновало… Миновало, чтобы с разбегу окунуть в облако тифа («Тифос – по-гречески облако, – объяснял лечащий врач Юрию Олеше. – Вы в облаке»).

В этом «облаке», по самым скромным оценкам, в 1918–1920 годах перебывало 25 миллионов жителей страны; брюшной, сыпной и возвратный тиф косил белых и красных, не разбирая политических симпатий. У Липгартов заболели не только Андрей, но и его сестры Наташа, Лена и Маруся. «Как сейчас вижу выздоровевших Марусю и Андрея, худых, изможденных, бледных, остриженных наголо, – вспоминала Татьяна Любомилова. – Андрея потом взяли на поправку в семью наших знакомых Крубичей. Они когда-то летом жили на Егоровой даче. Сам Крубич был зубным врачом, и семья не так уж нуждалась. Сколько времени у них пробыл Андрюша, не помню. Маруся поправилась, и Наташа тоже». А вот для 18-летней Елены болезнь оказалась роковой, тиф ее не пощадил. Уже в 1925-м умрет от тифа и 29-летняя Наталья Липгарт…

После выздоровления в судьбе красноармейца Липгарта снова возникает МВТУ. В «Заметках конструктора» об этом сказано так: «13 декабря 1921 года. Твердо решил закончить образование. Учусь и работаю. Днем – на лекциях, вечером – в мастерской». Но, согласно автобиографии, в вуз Липгарт вернулся «в начале 1921 года», причем не просто вернулся, а был откомандирован. То же и в поздней автобиографии 1978-го: «Из РККА в 1920 году был откомандирован на основании имевшегося Постановления СТО в МВТУ для окончания образования». И, наконец, сомнения разрешает текст ныне хранящегося в Центральном архиве Москвы заявления, поданного Андреем на имя ректора И. А. Калинникова в апреле 1921-го: «Состоя в настоящее время красноармейцем 1-го запасного телеграфно-телефонного дивизиона, прошу вновь зачислить меня в число студентов вверенного Вам училища и послать в указанный дивизион бумагу о моем откомандировании».

Именно эта строка и дает нам сегодня ключ к пониманию того, почему механик из автомастерской на Большой Ордынке вновь оказался в стенах «технички». В 1921-м как раз началась активная «пролетаризация» советской высшей школы, целью которой, как писал «Вестник рабочих факультетов», было «привлечение в стены этой школы новых кадров студенчества из среды индустриального пролетариата, настоящих пролетариев от станка и верстака, с фабрик, заводов и рудников; дальнейшее расширение этого понятия – видоизменение методов преподавания и окончательное изживание еще имеющейся в высшей школе схоластики». Причем привлекались эти новые кадры именно по принципу командирования, получить такую командировку можно было, допустим, от ЦК РКСМ, ВЦСПС или армии. Главным же критерием командируемого были отнюдь не его способности, а происхождение – пролетарское либо крестьянское.

Спрашивается, при чем же здесь Липгарт, который не состоял ни в комсомоле, ни в партии, а происхождение имел по советским меркам весьма сомнительное? Его «индульгенцией» стала как раз армейская служба. Описывая «новое студенчество», А. В. Луначарский подчеркивал, что «это не только студенты, вышедшие из рабочего класса и крестьянства, это в большинстве своем люди, несмотря на свои молодые годы, вынесшие громадный и тягостный опыт. Это молодежь, от ранних ногтей дравшаяся в рядах Красной Армии». «Драться», правда, Андрею нигде не приходилось, но сам факт службы в рядах РККА как бы «искупал вину» его происхождения.

Заметим, что этот период в истории советской высшей школы длился весьма недолго: уже в 1923–1924 годах право поступать в вузы на льготных условиях было предоставлено довольно широкому кругу лиц, начиная с детей профессоров и школьных работников, а к 1924-му пролетаризация уже завершилась. Как стал выглядеть типичный институт после этого, свидетельствуют воспоминания М. Б. Рабиновича: «Если до весны этого года еще часто встречались студенты старого типа, проявлялись прежние нравы, то и дело слышалось обращение “коллега”, то потом все стало меняться… Все чаще появлялись студенты нового облика, и внешнего и внутреннего, враждебно относившиеся к тем, кого они называли “белоподкладочниками”. Студенческие фуражки, тужурки становились редкостью». Липгарт, таким образом, попал в самое зашоренное и жесткое время становления советской высшей школы – в разгар наплыва «товарищей», сменявших «коллег».

В МВТУ это время одновременно было последними годами относительной «свободы», выражавшейся в том, что преподаватели и студенты еще пытались отстаивать свое право на самостоятельность. После того как избранный самими вузовцами ректором профессор В. И. Ясинский не был утвержден в этой должности властью, собрание преподавателей 11 апреля 1921-го известило Ленина о том, что занятия в училище прекращаются в знак протеста. Правительство, как могло, попыталось замять скандал, одной рукой подписав забастовщикам выговор, а другой – пойдя на некоторые уступки им. Но в целом обстановку в училище разрядить так и не удалось. Год спустя, в феврале 1922-го, «Правда» обвинила преподавателей МВТУ в том, что они действуют по указке кадетов-эмигрантов, а симпатии преподавателей и студентов по отношению к новому ректору И. А. Тищенко раскололи вуз надвое. 18 февраля 1922-го двухтысячное собрание студентов после шестичасовых дебатов вынесло резолюцию, осуждающую новую забастовку профессуры: «Избранные профессурой методы борьбы при настоящих условиях в виде отсрочки начала занятий и перерыва таковых являются вредными для студенчества, и потому собрание просит профессорскую коллегию в ближайшее же время приступить к работе». Ленин же через три дня в письме Каменеву и Сталину предложил по итогам училищных событий «уволить 20–40 профессоров обязательно. Они нас дурачат. Обдумать, подготовить и ударить сильно»…

Ударили действительно сильно: осенью 1922-го ГПУ арестовало множество преподавателей, а Н. Р. Брилинга, В. В. Зворыкина, В. И. Ясинского, И. И. Куколевского, П. И. Пальчинского приговорили к высылке из страны (позднее для некоторых эту меру отменили); тогда же начался переход курсовых организаций студентов под контроль коммунистов, а весной 1924-го новый секретарь бюро общевузовской ячейки РКП(б) Маленков провел в училище «чистку». Модное тогда слово означало капитальную перетряску аппарата какого-либо учреждения с проверкой «под микроскопом» всех сотрудников и увольнением неблагонадежных, причем критерии могли быть самыми разными. Метла мела безжалостно, и не только в МВТУ. Объяснялась необходимость студенческих «чисток» «чрезмерным переполнением высших учебных заведений РСФСР и невозможностью обеспечить нормальный ход учебы», и во многом это действительно было так – технических специалистов в стране стало столько, что их некуда было трудоустраивать. Но подоплека была иной: били прежде всего по «старым студентам», которые «брякают “господами”, “коллегами”, целуют ручки», то есть сохраняют традиции прежнего инженерного корпуса. «Вычищали» и тех, у кого была академическая неуспеваемость, отсутствовал рабочий стаж, но главное – тех, кто относился к «непролетарской среде».

Не миновало бдительное око и Липгарта, и его личное дело ныне хранит напечатанную на дрянной серой бумаге и заполненную 19 мая 1924-го «Анкету для студентов, подвергающихся проверке». Подзаголовок сурово подчеркивает, что анкета «заполняется лично в присутствии работников Комиссии» – видимо, проверщики наблюдали, достаточно ли уверенно пишет проверяемый, не задумывается ли мучительно над той или иной графой. Но в тот раз все прошло хорошо, да и в целом вся эта опасная (а подчас и смертельно опасная) круговерть начала 1920-х Липгарта миновала. Восстановившись в МВТУ как раз во взрывоопасном апреле 1921-го (резолюция ректора «Зачислить» на его прошении датирована 24 апреля), он благополучно окончил мехфак 15 июня 1925-го – то есть не был «вычищен», невзирая на отсутствие членских билетов чего бы то ни было и непролетарское происхождение. Случайность? Везение?..

Скажем так – уцелеть в первой, крайне опасной волне «чисток» 1920-х студенту Липгарту помогли сразу несколько обстоятельств. Во-первых, в вуз он пришел (точнее, вернулся) по командировке от армии, во-вторых, у него за плечами было два года работы в автомастерских – самого что ни на есть пролетарского труда. В-третьих, никаких признаков «буржуазности» за ним не водилось – напротив, 28 февраля 1923-го он вынужден был просить освободить его от платы за обучение («Средством существования моей семьи является жалованье матери, за февраль равное 627 рублям, на которое существуют, помимо ее самой и меня, еще и три моих сестры, из которых две несовершеннолетние, а одна больная туберкулезом позвоночника»). А в-четвертых, Липгарт чрезвычайно рано, еще в юности, понял для себя одну важную вещь: пытаться выстроить свою судьбу, основываясь на сиюминутных симпатиях и антипатиях Советской власти, – дело крайне рискованное и неблагодарное. Да, по большому счету ему, как человеку, никогда и не были интересны все эти игры власть имущих, пытающихся занять местечко получше и вернее угадать очередной изгиб генеральной линии. С молодости Липгарт был человеком дела, а не фразы. Именно эта брезгливость практика, инстинктивно сторонящегося любой ненужной шумихи, любой суеты, уберегла его и от членства в, казалось бы, обязательных в ранней Советской России организациях, именно она привела его к простым и тяжелым, но по своей сути чистым делам и занятиям – работе в мастерской, армейской службе. И потому в 1925-м, оканчивая МВТУ, внук фабриканта и сын бухгалтера Андрей Липгарт с полным на то основанием мог сказать о себе словами воинской присяги, которую он принимал пять лет назад: «Я – сын трудового народа».

Так и выстраивалась вся его дальнейшая судьба.

Глава вторая. От нами до газа (1925–1933)

Место будущей работы вчерашнего выпускника МВТУ к 1925-му существовало уже четыре года и тоже имело прямое отношение к «техничке». Началось все 16 октября 1918-го, когда при Всероссийском совете народного хозяйства (ВСНХ) было решено создать несколько «автомобильных лабораторий»; со временем, как водится, грандиозные планы изменились, и в документе от 6 ноября речь шла уже об одной такой лаборатории, в штат которой вошли заведующий, его помощник-заместитель, лаборант-специалист, завделопроизводством и чертежник-конструктор. Это скромное хозяйство, поселившееся в недостроенной библиотеке МВТУ на Вознесенской улице, скрылось за увесистой аббревиатурой НАЛ (Научная автомобильная лаборатория), а ее заведующим назначили уже знакомого нам Николая Романовича Брилинга. К тому времени он, подобно многим хозяйственникам поздней имперской России, плавно перешел в ту же сферу России раннесоветской, став заместителем председателя созданной при ВСНХ Центральной автомобильной секции – органа, ведавшего в РСФСР всем, что касалось автомобилей, их ремонта и запчастей. Правда, неприкасаемым это его не сделало, в 1922-м, как мы помним, Брилинг был арестован в ходе «чистки» МВТУ и приговорен к высылке за границу, но затем приговор в его отношении был отменен; возможно, сработало прежнее революционное прошлое профессора и его семейные связи с Инессой Арманд.

Но, так или иначе, деятельная душа Брилинга по-прежнему лежала не к чиновничьей работе, а к практике. НАЛ, во многом хранившая дух и традиции прежней «технички» и укомплектованная ее бывшими сотрудниками, быстро стала его любимым детищем и 14 марта 1921-го была развернута в отдельный Научный автомоторный институт (НАМИ) – «мозговой центр» всего, связанного с транспортом и его двигателями. Семь лабораторий – автомобильная, легких двигателей, тяжелых двигателей, тракторов, мотоциклов, зимнего автотранспорта и термодинамическая, 65 человек. Туда-то 1 июля 1925-го и пришел по приглашению Брилинга 27-летний к тому времени Андрей Липгарт. Его должность именовалась «чертежник-конструктор» – это значило, что руководство НАМИ заранее видело в нем большой потенциал, предполагало наличие конструкторской жилки.

Новым рабочим адресом Липгарта стала Салтыковская улица (ныне Проектируемый проезд № 6334) – там НАМИ квартировал с 1923-го. Район был продолжением эмвэтэушных владений, выходивших на Яузу, но сто лет назад выглядел совершенно иначе, нежели теперь. Нынешняя набережная Академика Туполева тогда четко делилась Салтыковской улицей на Разумовскую и Салтыковскую набережные, а сама улица плавно переходила в мост, перекинутый через Яузу, на Самокатную; река была много мельче и у́же нынешней, застройка улицы – во многом хаотичной, и дом № 5, где помещался институт, ничем не выделялся на общем фоне – серый, двухэтажный, с полуподвалом, без всяких украшений на фасаде, со скучным рядом натыканных друг за другом окон-щелей.

Конечно, судьба новичка в любом коллективе может складываться по-разному. Многое зависит от характера человека, того, как он сразу себя поставит и проявит, многое – от того, насколько масштабную и перспективную работу поручит начальство. Липгарту и тут улыбнулась удача. Но вряд ли ее улыбка была бы столь ослепительной, не случись 23 июня 1925-го, за неделю до его прихода в НАМИ, защиты очередного диплома в Московском механико-электротехническом институте. Дипломника звали Константин Андреевич Шарапов, а тема его проекта звучала так: «Малолитражный автомобиль для российских условий эксплуатации и производства».

Неизвестно, встречались ли Липгарт и Шарапов до этого. В их судьбах было много и похожего, и различного. Оба москвичи и почти ровесники (Липгарт родился 4 июня 1898-го, Шарапов – 2 мая 1899-го). Оба старшие сыновья в больших семьях, рано начавшие работать, чтобы помогать родителям. Но у Шарапова жизненная стезя была все же покруче, а образование – победнее: городское Сретенское училище, потом Комиссаровское среднее техническое училище и – с 14 лет помощник слесаря, потом помощник машиниста. И в Московский механико-электротехнический, на специальность «Автодело», в 1921-м Шарапов шел по командировке как настоящий, стопроцентный пролетарий – образцовый «красный студент», призванный вытеснить прежнего «белоподкладочника». Впрочем, и ему не была чужда художественная жилка – с 1922-го Шарапов параллельно учился на вечернем отделении… Московской консерватории, где осваивал премудрости игры на трубе по классу великого музыканта М. И.Табакова.

Дипломника «от станка», точнее, с паровоза, в ММЭИ вел Евгений Алексеевич Чудаков – человек, который мог считаться в тогдашнем СССР специалистом по автомобилям № 2 после Брилинга. Если Брилинг принадлежал к поколению «отцов», то его ученик Чудаков был лишь восемью годами старше Липгарта, возможно, они даже пересекались в ИМТУ – Чудаков окончил училище в начале 1916-го, когда Липгарт был второкурсником, и был оставлен при кафедре автомобилей и легких двигателей (тогда это равнялось аспирантуре). В дальнейшем Брилинг привлек ученика к работе в Автоотделе Земгора, а в 1918-м – к деятельности Центральной автосекции ВСНХ. С 15 ноября 1918-го Чудаков стал помощником-заместителем Брилинга в НАЛ, а затем и в НАМИ. Кстати, дипломом самого Липгарта в МВТУ тоже руководил именно он. Прекрасно образованный, влюбленный в автомобили, образец подлинного интеллигента из народа, Чудаков на всю жизнь остался для Липгарта авторитетом, и к его мнению и советам наш герой всегда будет более чем внимателен.

Дальнейший ход событий обычно излагается предельно упрощенно: мол, талантливый самородок Шарапов написал блестящий диплом, который настолько впечатлил Чудакова, что он тут же порекомендовал конструктора-самоучку Брилингу; так и появился первый советский легковой автомобиль НАМИ-1. На деле же все происходило не совсем так, вернее – совсем не так. Во-первых, Шарапов стал сотрудником НАМИ, еще будучи студентом, по рекомендации Брилинга – на работу его оформили 11 декабря 1924-го, то есть Брилинг еще до защиты диплома смог оценить потенциал Шарапова. Во-вторых, наряду с симпатией профессиональной здесь имела место быть и чисто семейная протекция – Шарапов ухаживал за дочерью Брилинга Марией и впоследствии женился на ней. И в-третьих, тему дипломной работы Шарапов взял не из воздуха – ее потенциальному родственнику подсказал опять-таки Брилинг (а не Чудаков, как часто утверждают). Чтобы избавить историков от сомнений, разъяснения на сей счет были сделаны самим институтом: «Научная коллегия НАМИ полагает необходимым сделать в газетах от имени института официальное сообщение: первоначальная компоновка была предложена проф. Н. Р. Брилинг кончающему в то время Ломоносовский институт студенту К. А. Шарапову, как его дипломная работа».

И к Брилингу идея малолитражки тоже не упала с неба: это был госзаказ. В 1924 году советская автопромышленность уже была реальностью – в Москве серийно выпускался первый советский грузовик АМО-Ф-15, на Ярославском заводе вовсю готовились к запуску первого тяжелого грузовика Я-3. Не была заполнена лишь ниша отечественных легковых машин. Вернее, в 1922-м 1-й Бронетанковый завод собрал несколько экземпляров «Промброни», которая была, в сущности, улучшенной версией еще довоенного «Руссо-Балта». Именно это и был самый первый советский автомобиль как таковой, а также первый легковой, но в массовое производство он запущен не был. Речь же шла именно о серийном выпуске легковой машины, которая должна была отвечать основным требованиям времени: быть максимально простой, дешевой в производстве и обслуживании и рассчитанной на отечественное бездорожье.

В Европе такой автомобиль уже появился, и в 1923 году все заинтересованные лица, конечно же, видели его на 1-й Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве, где он экспонировался. Речь шла о чехословацкой «Татре-11» конструкции Ганса Ледвинки – одной из самых передовых машин мира. В послевоенной Чехословакии Ледвинка решал, в сущности, те же задачи: стране нужен был дешевый и неприхотливый автомобиль, готовый работать на любых дорогах. Поэтому конструктор предложил чрезвычайно простую схему: вместо рамы – хребтовидная труба, к концу которой крепились двигатель и главная передача, а внутри проходил карданный вал. Подвеска всех колес была независимой, двухцилиндровый двигатель развивал 12 лошадиных сил и разгонял машину до 70 километров в час. Тормоза действовали только на задние колеса, а масса автомобиля составляла всего 680 килограммов.

Схема Ледвинки была настолько свежей и оригинальной, что сначала ее попросту никто не понял, и конструктору стоило больших усилий убедить коллег в том, что попробовать стоит. Результат превзошел все ожидания, вышедшая на рынок в 1923-м «Татра-11» произвела фурор. Оценил заграничную новинку и Брилинг: конструкцию Ледвинки вполне можно было попробовать пересадить на советскую почву. Поэтому, когда в феврале 1925-го тему шараповского диплома утвердили, перед глазами у молодого конструктора был вполне конкретный образец, на который следовало равняться.

Впрочем, стоит отдать Шарапову должное: он не стал слепо копировать находки Ледвинки, а творчески развил его идеи, позаимствовав для своей машины лишь принципиально важную деталь – трубу вместо рамы. В остальном конструкции чехословацкого и советского автомобилей заметно разнились. Так, на «Татре» двигатель был размещен над передней осью, а у Шарапова – внутри колесной базы. Оба двигателя имели воздушное охлаждение, но чехословацкий мотор был оппозитным, а советский – более удобным для обслуживания V-образным, развивавшим 18,5 лошадиных сил. Передняя и задняя подвески «Татры» были на поперечных рессорах, у советской машины на поперечных – только задняя, передняя – более прогрессивная, на двух продольных рессорах. Одним словом, речь шла о вполне оригинальном и весьма передовом автомобиле, созданном в духе чехословацкой конструкторской школы.

Защита диплома прошла на «отлично», и произошло то, что в дальнейшем было для советского автостроения огромной редкостью – удачный проект немедленно, без всяких бюрократических проволочек и многократных визирований перешел в стадию практического воплощения. Такое было возможно только в середине 1920-х, когда многое делалось на энтузиазме, с огнем в глазах – да еще, вероятно, когда разработчик проекта метит в зятья директору института. Вчерашний студент и позавчерашний машинист паровоза Шарапов был назначен ведущим конструктором собственной машины, а только что пришедшего в НАМИ Липгарта с корабля на бал привлекли к созданию ее ходовой части. Задание было более чем ответственным – ведь строился, в сущности, первый советский легковой автомобиль оригинальной передовой конструкции, строился сразу в расчете на большую серию!.. Энтузиазма придавал и тот факт, что чехословацкая «Татра» в августе – сентябре 1925-го с честью прошла 1-й Всесоюзный испытательный авто- и мотопробег, затеянный с целью выявить наилучшие «типажи» иностранных машин для наших дорог. Командором этого пробега был Брилинг, технический комитет возглавлял Чудаков. За три недели автомобили сорока четырех марок из девяти стран проехали 4693 километра от Ленинграда до Тифлиса и обратно – и в итоге именно две «Татры» завоевали призы за прочность и экономичность. Следовательно, прототип для первой советской малолитражки выбрали верно.

Машина получила логичную марку НАМИ-1 – ведь это был первенец, детище всего института. Местом его рождения стала Салтыковская улица, но на поздних стадиях, когда машина уже обрела «плоть и кровь», Шарапов с Липгартом нередко возились над ней во дворе дома в Дурпере, в окружении местной ребятни. И хотя постройка опытного экземпляра финансировалась вполне официально, было в этом создании первой машины своими руками что-то очень домашнее, почти интимное. Над конструкторами никто не стоял, не понукал успеть «к дате» или съезду партии. Работали не торопясь, получая удовольствие от процесса и общения друг с другом. Почти ровесники, Шарапов и Липгарт быстро нашли общий язык (Липгарт звал Шарапова «Кокой»), и их дружба, чуть «просевшая» в середине, все-таки выровняется и сохранится до старости.

Именно тогда, в 1925-м, над НАМИ-1, состоялось знакомство Андрея Липгарта с еще одним человеком, который станет впоследствии его верным соратником и другом – Николаем Александровичем Астровым. Он был моложе Липгарта на восемь лет, москвич, выходец из влиятельной и культурной семьи – его отец, Александр Иванович, был выдающимся русским гидравликом, первым деканом механического отделения ИМТУ, один дядя, Павел Иванович, возглавлял знаменитый в начале ХХ века литературно-философский кружок, в котором деятельно участвовали Андрей Белый и Николай Бердяев, а второй дядя, Николай Иванович, в марте – июне 1917-го был московским городским головой. Понятно, что не пострадать такие люди не могли, и советская действительность проехалась по клану Астровых катком с самого начала: в 1919-м Александр Иванович был обвинен в контрреволюционной деятельности и расстрелян, Павел Иванович чудом сумел бежать в провинцию, где вскоре и умер, Николай Иванович стал эмигрантом.

После гибели родных семью Астровых выслали из столицы, и в родной город Николай Александрович вернулся лишь пять лет спустя, после чего Брилинг пристроил его чертежником в свой институт. На НАМИ-1 19-летний Астров стал автором заднего моста. Пройдут годы, и этот юноша, бесстрашно писавший в анкетной графе «социальное происхождение» «из дворян», вырастет в одного из виднейших советских конструкторов боевой техники. О совместной с Липгартом работе на ГАЗе в годы войны речь пойдет в свое время, но и после, уже став главным конструктором Мытищинского машиностроительного завода, Астров создаст множество классических боевых машин, применяющихся по сей день. Сложно поверить, но у заднего моста НАМИ-1, авиадесантных самоходок АСУ-57 и АСУ-85, легендарной ЗСУ-23-4 «Шилка» и гусеничных шасси под «Куб», «Бук», «Тор» и «Тунгуску» – один и тот же автор!..

Да и другие намишники, приложившие руку к первой советской легковушке, впоследствии тоже вписали свои имена в историю науки и техники. Блестящую карьеру сделает Андрей Николаевич Островцов – главный конструктор автоотдела НАМИ, затем завода КИМ, главный конструктор по легковым автомобилям ЗИСа, в его активе – лимузины ЗИС-110 и ЗИЛ-111; Евгений Владимирович Чарнко в начале 1930-х перейдет в «оборонку» и в 1960-м впервые осуществит пуск баллистической ракеты дальнего действия Р-11ФМ из подводного положения; Борис Васильевич Гольд станет автором новых методик анализа конструкций и расчета автомобилей, по его книгам будет учиться несколько поколений студентов. А были и просто причудливые изгибы судьбы. Так, Евгений Борисович Арманд, племянник жены Н. Р. Брилинга, в 1941-м будет главным инженером нового Миасского автомоторного завода, на который десять лет спустя сошлют Липгарта, а в 1950-м получит Сталинскую премию за ГАЗ-63, созданный под общим руководством Липгарта…

Конечно, полный круг создателей НАМИ-1 был весьма широким – помимо вышеназванных, это С. И. Богомолов, А. С. Иванов, С. И. Карзинкин, В. И. Кухтаров, В. И. Ланин, М. К. Прошинский, С. Н. Юшкевич, М. А. Фещук. Абсолютно справедливо сделанное в 1927-м утверждение научной коллегии НАМИ о том, что «конструктивная разработка НАМИ-1 была всецело проведена в отделе конструкторских разработок, как нормальная работа при непосредственном участии в таковой старших сотрудников и рассмотрении всех ответственных механизмов в коллегии НАМИ». Но и тогда в самом НАМИ сочли необходимым уточнить, что «наибольшее участие в конструктивной разработке принимал инж. – конструктор К. А. Шарапов, руководитель группы по проектированию автомобилей А. С. Кузин, инж. – конструктор А. А. Липгарт». В этом перечне примечательно имя конструктора аэросаней и полугусеничных автомобилей, одного из первых сотрудников института Алексея Степановича Кузина; несмотря на его «наибольшее участие», впредь фамилия Кузина в числе создателей НАМИ-1 упоминаться не будет, хотя именно он построит на базе машины ее интересную полугусеничную версию. Возможно, сыграли роль какие-то внутриинститутские взаимоотношения, но в публикации «Известий» от 10 мая 1927-го авторами машины названы уже Брилинг, Шарапов и Липгарт: «8 мая состоялась пробная поездка на легковом автомобиле, построенном по системе проф. Н. Р. Бриллинга молодыми советскими инженерами-конструкторами тт. Шараповым и Липгартом».

Со временем восприятие авторства НАМИ-1 отечественными автоисториками будет опять меняться – о том, что он строился «по системе профессора Брилинга», вовсе забудут, а Липгарта станут упоминать разве что в качестве помощника, соработника; полноценным создателем автомобиля будет считаться Шарапов. На деле же, как видим, машину создавал большой институтский коллектив, в котором ведущие, причем равноценные места безусловно отводились Шарапову и Липгарту. Это значило лишь одно – вклад нового сотрудника в создание НАМИ-1 был очень значительным. В первый же год в НАМИ он сумел проявить все лучшие качества, которые уже в ближайшем будущем сделают его деятелем советского автопрома № 1. Недаром 1 декабря 1925-го Липгарт получил первое повышение, из чертежников-конструкторов стал инженером-конструктором.

В уже цитировавшихся выше кратких «Записках конструктора» (1939) период создания машины описан Липгартом так: «12 августа 1926 года. Вот уже семь месяцев, как я работаю в НАТИ (к тому времени НАМИ был давно переименован в НАТИ, и о прежнем названии в печати не вспоминали. – В. Б.). Впервые конструирую машину. В нашей машине будет двухцилиндровый мотор с воздушным охлаждением. Применительно к теперешнему уровню нашей техники такая машина, на мой взгляд, самая подходящая. Освоить ее производство не так уж трудно. Маленький завод “Спартак”, который производит запасные части автомобилей, может выпускать 600 машин в год, или две штуки в один день».

Отсутствие упоминания имени Шарапова в этой заметке не должно наводить на подозрения в желании приписать все лавры себе – во время публикации Константин Андреевич уже год как крутил баранку на магаданской автобазе, и впереди у него было еще семь лет заключения. Упоминанием его имени в печати помочь ему было нельзя, а погубить себя – запросто. Потому и написано в единственном числе: конструирую машину. Обращает внимание и сугубо практический, деловитый подход Липгарта к делу: он не восторгается тем, насколько автомобиль конструктивно прогрессивен (хотя это и так), а рассуждает о том, какие именно объемы производства может дать завод «Спартак»: главный козырь машины – ее массовость, первый шаг на пути к автомобилизации страны.

Заводов, которые в теории могли бы выпускать легковую машину, в середине 1920-х насчитывалось пять: московские АМО, «Спартак», 2-й государственный авторемонтный завод, он же 2-й БТАЗ, и завод автопринадлежностей, а также ярославский ЯГАЗ. Но свободные мощности были только у «Спартака» – бывшей экипажной фабрики Ильина, собиравшей карбюраторы для грузовиков АМО. В постройку опытных экземпляров вложили средства Наркомат по военным и морским делам, Центральное управление местного транспорта и Автопромторг. Заказ «Спартаку» дали 20 марта 1926-го.

В это время в жизни Андрея Липгарта происходили и другие приятно волнующие события: он готовился к свадьбе. За знакомство с будущей невестой «спасибо» следовало говорить Андрею Орлину, однокашнику и приятелю по МВТУ и коллеге по НАМИ, в будущем легендарному советскому двигателисту. Именно Орлин как-то вытащил приятеля на молодежные посиделки, на которые пришла и 23-летняя учительница младших классов Анна Милославина. Ей молчаливый, серьезный молодой человек сразу понравился, а вот Липгарт довольно долго не проявлял к новой знакомой интереса – и вообще не участвовал в танцах (сам он вспоминал, что в детстве его пытались учить петь и танцевать, но безрезультатно). Зато потом события развивались стремительно: после неожиданного для девушки поцелуя сразу же стало ясно, что симпатия взаимна…

Аня была родом из почтенной священнической семьи, уходившей корнями в Подольский и Коломенский уезды Московской губернии. Ее прапрадед, отец Иоанн Булкин, на протяжении восемнадцати лет был настоятелем одного из самых необычных и красивых русских храмов – Знамения Божией Матери в Бронницах, причем уберег его от реконструкции, граничившей с уничтожением. Прадед Анны, Василий Милославин, с 1840-х пономарил в храме Тихвинской Иконы Божией Матери в Сущеве, а дед, Анфир, почти сорок лет, с 1868-го по 1907-й, служил в храме Панкратия Тавроменийского в Ананьевском переулке, недалеко от Сухаревой башни. В память святого Панкратьевской церкви получил имя отец Анны Милославиной, рожденный в 1876 году. Он служил в Коломне, а с 1912 года – в московском храме Успения Пресвятой Богородицы в Гончарах, одновременно будучи законоучителем Мариинского Пресненского городского женского училища и Дорогомиловского городского мужского училища. В браке с Ольгой Николаевной Розовой у отца Панкратия Милославина родилось семеро детей, Анна была старшей. Перед революцией семейство Милославиных жило на Таганке, на Гончарной улице, в ныне несуществующем 13-м доме. И хотя по московским меркам Липгарты и Милославины, считай, соседствовали – от Гончарной до Дурпера минут сорок неторопливой ходьбы, нужно всего-то спуститься вниз, пересечь Яузу и немного подняться по Яузскому бульвару, – в дореволюционной действительности молодежи этих семей вряд ли было суждено познакомиться: разные сословия, разные круги общения.

В голодном 1918-м семейство священника в поисках пропитания перебралось в село Доброе Лебедянского уезда Тамбовской губернии. Там отец Панкратий принял участие в организации детского дома. А в августе 1919-го, когда Доброе заняли белые, организовал благотворительный концерт с целью сбора средств для содержания малолетних воспитанников. Именно это и поставили ему в вину спустя два месяца, когда в Доброе вновь вернулась советская власть. «За пособничество контрреволюционерам, пьянство и разврат» отца Панкратия 3 октября приговорили к десяти годам лагерей, а 28 октября – к расстрелу. В тот же день приговор Тамбовской губернской ЧК был приведен в исполнение. Реабилитировали отца Панкратия Милославина лишь в 2012 году…

Такие семейные подробности – отец-священник, к тому же расстрелянный, – в то время могли бы серьезно охладить пыл иного влюбленного, но только не Липгарта. Более того, пара не просто расписалась в загсе, но и венчалась – 26 июля 1926-го, в старинном храме Параскевы Пятницы в Охотном Ряду; стоять на своем месте ему оставалось всего два года. За «отправление религиозных обрядов» в то время еще не преследовали так, как позже, но в любом случае церковный брак для советского инженера, да еще с «поповной», и в середине 1920-х уже был поступком почти вызывающим, во всяком случае – сильно выбивающимся из общего ряда. Первенец в молодой семье появился в сентябре 1928-го, мальчику дали имя Ростислав. Его и всех родившихся затем детей Липгарты крестили в детстве, что по тем временам тоже было почти подвигом.

Но вернемся к НАМИ-1. К Первомаю 1927 года его первое ходовое шасси было готово. На снимках создатели позируют со своим творением: Брилинг стоя держит рукой руль, Шарапов в нарядной белой шляпе сидит на водительском месте; Липгарт стоит чуть поодаль, уступая первенство, и выглядит старше своих двадцати восьми: усталое, загорелое под ранним весенним солнцем лицо, инженерная фуражка на голове. В тот день ему, безусловно, казалось, что впереди у машины огромные перспективы. О том же и более поздняя запись: «24 мая 1927 года. У нас сегодня большой праздник. Сконструированный нами автомобиль выдержал ряд испытаний, прошел все комиссии и разъезжает теперь по улицам Москвы, вызывая удивление прохожих. На радиаторе машины гордо красуется марка НАТИ (на самом деле – НАМИ. – В. Б.)». Этот первый экземпляр сделали в «люксовом» исполнении, с хромированной маской радиатора и мягкими сиденьями; все последующие машины будут выглядеть намного утилитарнее – угловатый четырехместный кузов фаэтон с двумя дверьми и правым расположением руля.

Таким же оптимизмом дышали и официальные газетные публикации. «Известия» 10 мая 1927-го рассказывали о «первом советском легковом автомобиле» (так названа статья, хотя первенство было за «Промбронью» 1922-го) в весьма позитивных тонах:

«Тип машины был разработан Научным автомоторным институтом под руководством проф. Бриллинга, а потому новая машина называется “НАМИ”. При конструировании преследовались главным образом задачи получить наиболее легкую машину, могущую пройти по всяким дорогам, а также наиболее экономичную машину для городской езды.

Первый советский автомобиль во многом отличается от привычного нам типа автомобилей. В нем прежде всего нет рамы, на которую подвешиваются все части. Отсутствие рамы значительно сокращает вес и сводит до минимума твердое основание машины. Поэтому автомобиль обладает необходимой гибкостью, позволяющей ему проходить по разным неровностям пути. Мотор советского автомобиля – мотоциклетного типа, двухцилиндровый, с воздушным охлаждением. Общий вес машины – 18 пудов.

Постройка этого автомобиля заняла около 8 месяцев. Стоимость ее, учитывая целый ряд опытных работ, определяется в 5000 рублей, но при массовом производстве шасси должно стоить 1300–1500 руб., причем массовое изготовление таких машин возможно на нашем автомобильном заводе “Спартак” при незначительном его дооборудовании. Кузов для новой машины еще не готов. Он должен быть обычного автомобильного типа – 4-хместный, со всеми принятыми теперь принадлежностями в виде самопуска, электрического освещения и т. п. Постройка таких кузовов обойдется не свыше 1000 рублей.

В пробеге 8 мая автомобиль шел со скоростью до 75 км в час, причем все крутые подъемы – пробег от Москвы до Сергиева он брал без переключения на малые скорости. Расход горючего – 5–6 литров на 100 км, т. е. в 3–4 раза меньше, чем расходуется автомобилями обычного типа, применяемыми у нас для городской езды.

Первый советский автомобиль в течение нынешнего лета должен будет подвергнуться ряду больших серьезных испытаний. Он должен будет участвовать в состязаниях на проходимость параллельно с заграничными автомобилями. Затем он будет пущен в большой пробег, преимущественно по грунтовым дорогам, на 2–3 тыс. километров.

После этих испытаний можно будет приступить к массовой постройке таких автомобилей. На шасси этого автомобиля вполне можно поставить каретку типа наших такси, причем эксплоатация такой машины будет стоить по крайней мере вдвое дешевле, чем обходятся нынешние такси.

Машина имеет шины баллонного типа, также впервые сработанные на заводах Резинотреста».

Упомянутые в тексте «большие серьезные испытания» последовали осенью: с 16 сентября по 6 октября машины одолевали маршрут Москва – Харьков – Днепропетровск – Севастополь – Ялта – Москва. Липгарт участвовал в этом пробеге. Отчет о нем опубликовала газета «Труд» 7 октября 1927-го:

«МОСКВА – КРЫМ – МОСКВА: «НАМИ» ВЫДЕРЖАЛ ИСПЫТАНИЕ

Закончился пробег автомашин по маршруту Москва – Крым – Москва. В пробеге участвовали два “НАМИ”, один “Форд” и два мотоцикла с колясками – немецкий и американский – все машины мелкого автотранспорта. Пробег преследовал цель – выявить эксплуатационные качества машин.

Все машины покрыли расстояние 3200 километров в среднем со скоростью 40 км в час, выполнив полностью задание на скорость. Выполнены и другие технические условия пробега.

– Пробег дал возможность еще раз выявить полную приспособленность машины советской конструкции “НАМИ” в дорожных условиях СССР, – говорит участник пробега проф. Успенский. – “НАМИ” расходует горючего и смазки в 2 раза меньше, чем “Форд”, и за время пути имел всего 1–2 мелких поломки, тогда как “Форд” чинился несравненно чаще. Кроме того, огромное достоинство “НАМИ” заключается в его малом весе. 1500 километров бездорожья, пески, размокший чернозем, выбоины почвы, крутые подъемы и т. п. нисколько не отразились на советском автомобиле».

Речь здесь шла о легендарном «Форде-Т», самом массовом автомобиле мира тех лет; преимущества перед фордовской классикой окрыляли конструкторов еще больше. Экономисты уже просчитывали объемы будущих выпусков: сначала 500 штук в год на «Спартаке», потом 2500 путем кооперации с другими заводами, потом 10–12 тысяч в год, да еще 2 тысячи в год на ленинградском Ижорском заводе (он приобрел комплект документации на машину). Всего, по самым смелым прогнозам, советские заводы должны были выпустить порядка 150 тысяч малолитражек НАМИ…

В январе 1928-го НАМИ-1 пошел в серию на «Спартаке» и был с энтузиазмом принят и водителями, и пассажирами. Это и неудивительно, ведь он был не только первым серийным советским легковым автомобилем, но и одним из самых передовых автомобилей мира. У него было много достоинств – отличная проходимость, плавность хода, простота, неприхотливость; на булыжных московских мостовых легкие «намишки» легко обгоняли громоздкие импортные машины. Но «большой праздник», первоначальная эйфория очень быстро сошли на нет – эксплуатация выявила многочисленные недостатки НАМИ-1. Водителям не нравились отсутствие каких бы то ни было приборов, сильная вибрация на малых скоростях, неудобный доступ к рулю (руль справа, а дверца – слева), вой шестерен, короткие рычаги, плохое качество окраски кузова. Не нравился даже шипящий звук двигателя, из-за которого машина получила нелестное прозвище «Примус». Низким было и качество сборки. К тому же в дискуссиях вокруг НАМИ быстро выявилась главная психологическая особенность отечественных автопользователей: автомобиль для них был ценен не как некая передовая и экономичная конструкция, но как символ престижа, высокого положения (если не самого водителя, то хотя бы его пассажира). Соответственно, маленький НАМИ вызывал скорее пренебрежение столичной шоферской братии, привыкшей к огромным «Паккардам» и «Бьюикам» своих клиентов.

Но главное заключалось в другом: маленькому предприятию, оснащенному устаревшим оборудованием, задача массового выпуска легковушек оказалась попросту не по силам. В итоге НАМИ-1 превратился в «сборную солянку» из частей, произведенных на АМО, 2-м БТАЗе и собственно «Спартаке» (Ижорскому заводу его выпускать просто запретили). За весь 1928 год таким кустарным образом удалось собрать 50 машин, за 1929-й – 156. Ни о каких тысячах, планировавшихся изначально, речь не шла даже близко.

Технические претензии попытались устранить модернизацией: на второй серии НАМИ-1, стартовавшей в 1929-м, двигатель был форсирован до 22 лошадиных сил, появились электрический стартер и спидометр. Но основной проблемой машины была не комплектация и не качество, а ее себестоимость. Только шасси НАМИ-1 стоило 9500 рублей, что превышало стоимость зарубежных аналогов в два, а то и в четыре раза. Задумывавшийся как наиболее дешевый и массовый, автомобиль сразу же превратился в дорогую игрушку ручной работы, непосильную ношу для советской экономики. К тому же была непонятна его «целевая аудитория»: для нэпманов и начальства он был слишком мал и непрестижен, для работы в такси и службы в армии – слишком ненадежен.

Каков был взгляд Липгарта на его детище (нет сомнения, что он относился к НАМИ-1 с такой же «отцовской» любовью, что и Шарапов)? Ответ на этот вопрос дает большая статья «Имеет ли право на существование и развитие машина “НАМИ” («За рулем», 1929, № 15. С. 4–6). В ней Липгарт справедливо указывает на предвзятость многих отечественных критиков: «Никаких положительных сторон машины (а таковые есть несомненно) они видеть не желают, не желают считаться с тем, что всякое новое дело сопряжено с промахами, и требуют немедленного прекращения производства. Если спросить такого критика, какую же машину малого типа, могущую удовлетворить потребителя, он конкретно может предложить взамен “НАМИ 1”, – он, наверняка, ответить не сможет». Дальше конструктор по пунктам, обстоятельно и подробно опровергает большинство претензий к машине, не отвергая, впрочем, ее объективных недостатков. И заключает: «Разбирая болезни “НАМИ 1”, приходим к заключению, что все они могут быть легко и быстро устранены. Никаких основательных изменений ни в общей схеме машины, ни в конструкции ее основных механизмов для этого производить не надо. Придется вносить мелкие конструктивные изменения, потребность в которых будет выявлять эксплоатация, а главное, надо улучшить методы производства. Сами производственники отлично сознают, что они делают машины не так, как следует, – правда, признаться в этом они не всегда решаются. ‹…› Имеет ли силы и средства завод “Спартак” для устранения недостатков “НАМИ 1”, – это вопрос, на который приходится ответить отрицательно. Завод “Спартак” надо усилить, его надо немного дооборудовать и добавить технический персонал. ‹…› При проведении этих мероприятий “НАМИ 1” в течение года может и должен быть освобожден от имеющихся дефектов. Тогда при наличии высоких ездовых качеств “НАМИ 1” станет действительно хорошей машиной».

Звучит вроде бы вполне оптимистично: НАМИ-1 объективно нужна, и конструкция ее в принципе хороша, дело за малым, «Спартак» нужно лишь «немного дооборудовать», и машина выйдет из разряда кустарщины. Но парадокс в том, что, работая над этой статьей, Липгарт уже знал о том, что намишный первенец обречен на скорое вымирание, подобно целому классу ископаемых (это произойдет в 1930-м; всего выпустят 512 машин). Недаром статья начинается с упоминания вовсе не НАМИ-1, а совсем другого автомобиля: «Общепризнанно теперь, что кроме легкового “Форда А” нам нужна еще и легковая машина самой упрощенной и дешевой конструкции…» Выходит, в первую очередь необходим «Форд-А», а потом уже – дополнение к нему!.. Когда же произошел этот перелом во взгляде на будущее советского автопрома и почему именно «Форд»?..

Дискуссия о дальнейшем ходе автомобилизации СССР развернулась в кругах специалистов в августе 1927-го: ее начал на страницах «Правды» глава Центрального статистического управления, видный экономист Н. Осинский (псевдоним Валериана Валериановича Оболенского). Причем Осинский в своей статье «Американский автомобиль или российская телега» апеллировал к необходимости скорейшей автомобилизации в силу неизбежности новой войны: «Если мы этого не сделаем, то нам грозят самые тяжелые жертвы, чтобы не сказать поражения, в будущей войне». Однако в целом он все же делал упор не на армейское, а на повсеместное применение максимально дешевых автомобилей, призывая посадить за руль и городского, и сельского жителя. О том, каким видел Осинский советское автобудущее, говорит его фантастический рассказ «Письмо, написанное 6 ноября 1937 года», герой которого путешествует из Москвы в Воронеж по шикарной дороге, встречая повсюду заправочные станции, уютные кафе и мотели, персонал которых на иностранных языках общается с многочисленными зарубежными автотуристами.

И хотя Осинскому возражали – в стране минимум дорог, 70 процентов населения живет в деревне, где не обойтись без коня, и вообще, автомобиль есть предмет буржуазной роскоши, – все же его точка зрения о необходимости создания в СССР мощной автомобильной отрасли победила достаточно быстро. Тенденций наметилось две: постройка «с нуля» огромного автозавода, рассчитанного на 80–100 тысяч машин в год – или же сначала создание сети дорог для этих автомобилей с возведением относительно небольшого предприятия по сборке импортных машинокомплектов. Споры велись жаркие, рассматривался вариант приобретения лицензии на выпуск 12 500 «Шевроле» в год, но в итоге все же победил «фордовский» размах. Американские автомобили пользовались устойчиво хорошей репутацией в России и СССР с самого начала их поставок, высоко ценились любые американские марки (существовала даже табель о рангах для начальства: сначала «Бьюик», затем «Линкольн» и «Паккард»), но слово «Форд» обладало для руководителей ранней советской экономики особенной магией. Заводы Форда считались своего рода идеалом промышленного предприятия – современного, дающего огромные объемы недорогой и востребованной продукции.

Конечно, заманчиво было бы возвести в СССР что-нибудь подобное своими силами, но времени на разработку и реализацию проекта катастрофически не хватало, заданный эпохой темп был слишком высок. Дешевле и проще купить что-нибудь готовое, уже отработанное – и, скрестив передовые приемы производства с социалистическими принципами, «догнать и перегнать Америку», победить капиталистов их собственным оружием. К тому же и опыт бизнес-партнерства уже имелся (с 1924 года на полную мощность работала советско-американская фирма «Амторг», закупавшая у Форда трактора и автомобили), и «Форды» нравились советским водителям своими объективными плюсами – простотой и легкостью в обслуживании. Оттого и визит советской делегации в США в 1928 году был вполне целенаправленным – к Генри Форду, куда же еще? Для американцев предложение оказалось очень кстати – удар, нанесенный фирме Великой депрессией, был чрезвычайно силен, на полную мощь работали лишь восемь фордовских заводов из тридцати трех. И 4 марта 1929-го читатели советских газет прочли постановление председателя ВСНХ СССР Валериана Куйбышева № 498 о строительстве в СССР автомобильного завода, рассчитанного на выпуск 100 тысяч машин в год. 31 мая в Дирборне, штат Мичиган, был подписан договор о лицензионном производстве легкового «Форд-А» и грузового «Форд-АА» сроком на девять лет с оказанием полной технической поддержки в организации производства в Нижнем Новгороде. Параллельно была достигнута договоренность о закупке 74 тысяч машинокомплектов, сборка которых должна была идти на трех заводах – нижегородском автосборочном № 1 (часто ошибочно именуемом «Гудок Октября»), московском КИМ и харьковском. И уже в декабре 1929-го первые собранные в СССР, точнее, в Харькове, «Форды» выехали на улицы.

Словом, с начала 1929 года идея грядущей «фордизации» советского автопрома, что называется, витала в воздухе. Добровольным обществом содействия развитию автомобилизма и улучшению дорог «Автодор» была развернута массовая пропагандистская кампания, разъяснявшая необходимость быстрого насыщения народного хозяйства автомобилями. Указывалось, что автомобиль – не специфическая принадлежность буржуазии, что на Западе существуют и дешевые машины для народа, так что ничего зазорного в пользовании личным или кооперативным автомобилем нет; что автомобиль может активно работать как в городе, так и на селе; что сначала должен появиться массовый автомобиль, а уж потом – дороги. Приехавшего в августе 1929-го в СССР фордовского представителя Чарлза Соренсена Сталин приветствовал в Кремле свойским «Хелло, Чарли»; гостя носили на руках и даже вручили в качестве подарка серебряную шкатулку, принадлежавшую Екатерине II. Словом, все, связанное с широким внедрением автомобиля в повседневную жизнь, вышло на первый план и вызывало энтузиазм. Кстати, ярче всех запечатлели срез эпохи Ильф и Петров в «Золотом теленке» – роман создавался как раз летом 1929-го, и лозунги Бендера «Железный конь идет на смену крестьянской лошадке» и «Ударим автопробегом по бездорожью и разгильдяйству» звучали отнюдь не юмористически, а абсолютно точно, пусть и несколько утрированно, отражали момент.

Оттого и НАМИ-1, на который еще недавно возлагались такие надежды, мгновенно стал вчерашним днем, и дискуссия о том, насколько он актуален, в июле 1929-го заведомо носила отвлеченный характер. Конечно, и сам по себе автомобиль был хорош, и недостатки его были поправимы, и «Спартак» следовало реконструировать – кто бы спорил?.. Но речь шла уже не об этом. Страна готовилась строить гигантский автозавод, на котором в огромном количестве будут выпускаться новейшие модели по американской лицензии – вот что было действительно важно. Оппоненты, сомневавшиеся в самой возможности переноса американских реалий на советскую почву, были окончательно посрамлены в 1930-м: Сталинградский тракторный завод полностью построили в США, разобрали, на ста судах перевезли в СССР и снова возвели на Волге. Следующим проектом архитектора Альберта Кана станет Нижегородский автомобильный.

В «Записках автоконструктора» этот период жизни Липгарта отражен кратко, но емко: «Ноябрь 1929 года. С увлечением читаю в газетах доклады о пятилетнем плане. Меня особенно радует решение правительства и партии о постройке Сталинградского тракторного завода и Нижегородского автомобильного. Эти заводы будут выпускать сотни машин ежедневно, не то что “Спартак”». Пожалуй, в этой пренебрежительной фразе лучше всего выражено истинное отношение Липгарта к еще недавно актуальной идее массового производства НАМИ. И сразу же, без перехода: «16 марта 1930 года. Еду в заграничную командировку на завод Форда». Контракт, естественно, предусматривал обмен специалистами: американцы ехали в СССР, более ста наших инженеров и конструкторов отправились в Детройт и Дирборн. Им предстояло изучать методику и практику производства по фордовской системе.

* * *

Восемь месяцев в Америке стали для нашего героя школой не меньшей, а может, и большей, чем учеба в МВТУ. Это был бесценный опыт, позволявший окунуться в самую гущу жизни величайшей автодержавы мира, увидеть процесс работы крупного автозавода, принципы организации деятельности суперуспешной фирмы и пути, которыми она выходила из общемирового кризиса. Нужно учитывать, что отношения между американцами и русскими были отличными, от Липгарта никто ничего не скрывал, у него была возможность общаться и с Генри Фордом, и с его сыном, возглавлявшим компанию Эдселом Фордом, и с Чарлзом Соренсеном, и с представителями инженерного корпуса, и с простыми рабочими.

Лучше всего о фордовском конвейере 1930-х написали Ильф и Петров, посетившие свою «одноэтажную Америку» на пять лет позже Липгарта: «По застекленной галерее, соединяющей два корпуса, в желтоватом свете дня медленно плыли подвешенные к конвейерным цепям автомобильные детали. Это медленное, упорное, неотвратимое движение можно было увидеть всюду. Везде – над головой, на уровне плеч или почти у самого пола – ехали автомобильные части: отштампованные боковины кузовов, радиаторы, колеса, блоки моторов; ехали песочные формы, в которых еще светился жидкий металл, ехали медные трубки, фары, капоты, рулевые колонки с торчащими из них тросами. Они то уходили вверх, то спускались, то заворачивали за угол. Иногда они выходили на свежий воздух и двигались вдоль стены, покачиваясь на крюках, как бараньи тушки. Миллионы предметов текли одновременно. От этого зрелища захватывало дух. Это был не завод. Это была река, уверенная, чуточку медлительная, которая убыстряет свое течение, приближаясь к устью. Она текла и днем, и ночью, и в непогоду, и в солнечный день. Миллионы частиц бережно несла она в одну точку, и здесь происходило чудо – вылупливался автомобиль».

Советские визитеры учились у американцев тщательно, стараясь не терять ни минуты, узнать как можно больше. Одного из уезжавших начальник строительства НАЗа С. С. Дыбец напутствовал так: «Берите всё, как есть. Запомните, что здесь все продумано, все проверено жизнью в течение многих лет. Если есть чурбан – берите его и везите в Союз: длина, ширина и высота чурбана проверена годами и напряженной работой. Вы думаете, что сами сделаете такой чурбан дома, но он все же будет иной, и в связи с этим будет иная производительность. Запомните, вы приехали учиться, а не изобретать. Изобретать будете после того, как научитесь делать то, что изучаете». И – изучали. Запоминали, записывали, анализировали… Вот, к примеру, высказывание Соренсена: «Мы все время находимся в движении. В этом вся суть автомобильной промышленности. Ни минуты застоя, иначе нас обгонят. Нам надо думать сейчас о том, что мы будем делать в сороковом году». Или такое наблюдение: у Форда… нет кабинета, как высказался о нем один из подчиненных, «мистер Форд циркулирует», его рабочее место – весь завод. Эту идею Липгарт в точности воспроизведет потом на ГАЗе.

Отметил Андрей Александрович и высочайший уровень организации экспериментальной работы на фирме. Побывавший в Дирборне несколькими месяцами ранее Е. А. Чудаков так описал свои впечатления об этом: «Американское производство буквально пронизано исследовательской работой, что и дает возможность добиться той низкой стоимости, которой отличаются американские автомобили. В этой исследовательской работе принимает участие практически весь персонал, начиная с главного инженера и специальных конструкторских работников и кончая цеховыми мастерами и рядовыми рабочими, стоящими у конвейера… Огромные размеры исследовательской и опытной работы, которая ведется внутри массового производства американского масштаба, произвели на меня самое сильное впечатление из всего того, с чем мне пришлось познакомиться в области автомобильной техники в Америке». Такое же сильное впечатление эти «огромные размеры» произвели и на Липгарта, и всю свою будущую жизнь в профессии он станет упорно, настойчиво, часто в ущерб себе добиваться от руководства отрасли не скупиться на организацию конструкторско-экспериментальных работ, не допускать того, чтобы дорогостоящие опытные образцы сгнивали потом в гаражах НАТИ, не доходя до конвейера.

Кроме учебы, в Дирборне у Липгарта была возможность закончить работу, начатую еще в Москве. Речь шла о создании трехосного грузового автомобиля для будущего Нижегородского завода. Сам «Форд» трехосок не выпускал, покупать их у небольших фирм было слишком накладно, поэтому было решено разработать трехосную модель для Красной армии на базе двухосного «Форд-АА». Проект был поручен Липгарту, О. В. Дыбову, А. В. Рашу и другим сотрудникам, но чертежи на все узлы и детали машины были разработаны именно в США, во время командировки. Более того, в Детройте по этим чертежам под наблюдением Липгарта было построено два образца автомобиля с разными вариантами главной передачи – червячной и конусной. Два этих образца впоследствии приплывут из США в СССР, получат наименования «Форд-НАТИ-30» и «Форд-НАТИ-30К», и победит в итоге червячная передача, грузовик с которой будет обкатан в грандиозном автопробеге 1933 года Москва – Каракумы – Москва. Пройдет еще два года, прежде чем трехоска ГАЗ-ААА, будучи еще раз усовершенствована Виталием Грачёвым, встанет на конвейер… История этого автомобиля останется уникальной: никакую другую машину советский конструктор не создавал прямо в штаб-квартире главного идеологического противника!

Впрочем, повторимся: в 1930-м обстановка была совершенно иной, и нет сомнения, что американские коллеги создавали для советских инженеров атмосферу доброжелательную и творческую. Именно восемь американских месяцев окончательно сформировали того Липгарта, которого мы знаем сегодня: энергичного, уверенного в себе и своем деле, всегда устремленного в будущее, с ходу отметающего ненужное и принимающего нужное. Воспоминаний о своем пребывании в США он не оставил, но отдельные «американские наблюдения» можно встретить в статьях и деловых документах 1930-х. К примеру, в докладную записку от 5 октября 1936 года попала заокеанская бизнес-премудрость: «Американцы говорят: Changes means progress, but changes means troubles (изменения означают прогресс, но изменения означают также неполадки)» («troubles» еще не переводили как «проблемы» и уж тем более «траблы»…).

А годом ранее на страницах журнала «Автотракторное дело» можно было прочесть такое:

«Американский конструктор, создавая новую модель автомобиля, прежде всего должен уложиться в конкурентную цену, выше которой автомобиль не может продаваться. Вместе с тем автомобиль должен обладать всеми качествами, которые стали стандартными для данного класса и привлекающими покупателей.

Американскому конструктору технически очень легко сделать свою машину высокосовременной. К его услугам все усовершенствования и новинки, разработанные многочисленными поставщиками отдельных агрегатов и частей. Он может использовать знания и опыт так называемых инженеров-консультантов, т. е. инженеров, работающих вне связи с какой-либо определенной фирмой. Но коммерческие соображения не позволяют ввести все эти усовершенствования и новинки, чтобы не создать машину слишком дорогую, выше конкурентной цены. Это особенно важно для автомобилей массового типа, которые выпускает Форд.

В Америке условия эксплуатации автомобиля резко отличаются от наших. Автомобиль там находится в личном пользовании владельца, и, следовательно, интенсивность эксплуатации относительно невелика. Машина работает на прекрасных дорогах, с очень высокими скоростями движения, при исключительной плотности последнего как в городе, так и за городом».

Но с Липгартом не случилось того, что так часто бывало с людьми, впервые попавшими в США, – мгновенное очарование этой страной, благоговение перед ней. Нет, он ценит прелести заокеанского комфорта, восхищен размахом и организацией производства – но остается трезвым. Слепо копировать штатовский опыт он не собирается. Осинский в 1927-м мог наивно мечтать о миллионах советских автовладельцев, пользующихся дешевыми частными машинами, но на практике быстро выяснилось, что задачи у автопромов США и СССР абсолютно разные. В Америке автомобиль – «не роскошь, а средство передвижения», в Советском же Союзе цели угодить частному потребителю нет, автомобили там нужны государству, а не человеку. Соответственно, они не должны быть чрезмерно модными, красивыми, дорогими; главные цели – прочность, экономичность, простота в производстве и обслуживании. Этим целям будет подчинена вся конструкторская судьба Липгарта.

Оттого совершенно невозможно представить его в роли невозвращенца (а первые такие люди уже появились). Конечно, останься он в США, и его творческая судьба сложилась бы совершенно иначе – работа в преуспевающей автокомпании, возможно, собственное ателье, как у дизайнера Алекса Сахновского, или роль правой руки Эдсела Форда, финансовое благополучение до конца дней. Но подобный извив судьбы Липгарта все же из ряда ненаучной фантастики. Даже если его и пригласили бы остаться в Америке навсегда (а такого, скорее всего, просто не было), нет сомнения, что возмущенный отказ был бы искренним и решительным. У него всегда была Родина, и он всегда знал, что это слово пишется с заглавной буквы.

…Фотографии, запечатлевшие Липгарта во время его командировки, сохранились во множестве. На одной из них советский гость изображен в компании коллег – В. И. Ципулина, С. Н. Юшкевича, А. В. Иванова, В. А. Петрова – на Джонатан-стрит в Дирборне: яркое солнечное воскресенье 1 июня 1930-го, летние костюмы, беззаботные улыбки, в кадре непременная примета Америки – личный автомобиль; отлично одетого, смеющегося Липгарта вполне можно принять за американца. Его хорошее настроение легко объяснимо: он был доволен увиденным и полон желания перенести все лучшее из американского опыта на родную почву.

* * *

Возвращение тоже было радостным: Липгарта ждала новость о рождении дочки Лены. Впервые увидев ее, завернутую в белые пеленки, он с нежностью назвал ее «Заей», «Заенькой», и впоследствии это нехитрое прозвище станет семейным именем – иначе как «Зая» в семье Елену Андреевну никто и не называл, даже внуки будут говорить ей «бабушка Зая», и только муж звал ее Алёной. Кстати, путешествие через океан благотворно отразилось и на здоровье Липгарта: после плавания туда-обратно на огромном «Олимпике» у него, ранее страдавшего ангинами, навсегда перестало болеть горло; сам Андрей Александрович связывал это с воздействием морского воздуха.

А вот на работе все обстояло непросто. Еще в мае 1928-го НАМИ покинул Николай Романович Брилинг, он перешел во Всесоюзный Теплотехнический институт, которым руководил его ученик, выпускник МВТУ Леонид Константинович Рамзин. Но в ноябре 1930-го, как раз к возвращению Липгарта из Штатов, грянул гром – ОГПУ сообщило о существовании некой Промпартии, ставящей целью срыв индустриализации страны, Рамзин объявлялся ее вождем, а КБ Брилинга арестовали в полном составе. Всего по делу пошло около двух тысяч человек. 7 декабря 1930-го пятеро, в том числе Рамзин, были приговорены к расстрелу, трое – к десятилетнему сроку; затем смертный приговор был заменен десятью годами. Брилингу 31 апреля 1931-го дали три года лагерей. Впрочем, для Рамзина и Брилинга заключение оказалось своеобразным: оба попали в так называемую «шарашку», полутюрьму-полуконструкторское бюро, где работали над тем, что поручат. В то время идея «шарашек» казалась властям освежающе новой и даже имела теоретическое обоснование – председатель ОГПУ Г. Г. Ягода утверждал, что «только условия работы в военизированной обстановке способны обеспечить эффективную деятельность специалистов в противовес разлагающей обстановке гражданского учреждения».

И Брилинг, и Рамзин в итоге выживут и отделаются, по меркам эпохи, очень малой кровью. Но тогда, в 1930-м, об этом еще никто не знал. Процесс Промпартии выглядел устрашающе для всего инженерного корпуса страны, слово «вредитель» стало не менее популярным, чем «фордизация». А стены НАМИ после увиденного в Америке казались Липгарту уже откровенно тесными. Еще до ухода Брилинга в институте была введена жесткая, почти казарменная дисциплина, малейшие шаги требовалось документировать и согласовывать с дирекцией. Из-за нарушителей распорядка дня начали лишать зарплаты весь коллектив. И хотя после длительной нервотрепки и разбирательств директор НАМИ А. С. Чернов был сменен П. С. Дубенским, полностью изолировать «мозговой центр» от формализма и бюрократии ни Брилинг, ни его замы Е. А. Чудаков и В. Я. Климов не смогли. Из вдохновенного храма технической науки НАМИ все больше и больше превращался в типичное «советское учреждение», где скрупулезно высчитывали, сколько партийных и сколько беспартийных сотрудников было в коллективе и как именно это могло сказаться на результатах работ.

Угнетало и другое: институтские наработки были, безусловно, передовыми и нужными, но ни одна из них не становилась массовой. Тогда это казалось просто раздражающей деталью, но с годами стало понятно, что так начинала выявляться одна из главных болезней советского автопрома – дисбаланс между его головной проектной организацией, которая должна была разрабатывать всю номенклатуру моделей, и предприятиями, которые выпускали эти модели. В итоге НАМИ так никогда и не смог стать подлинным «флагманом» советского автомобилестроения, превратившись лишь в один из центров создания новых машин, опытную площадку, на которой годами обкатывались перспективные, но так и нестановившиеся серийными наработки. Самые прозорливые молодые сотрудники почувствовали это еще в конце 1920-х – и начали оглядываться в поисках более «живого», связанного с конкретикой дела. Автомобильный отдел НАМИ стал терять кадры чуть ли не еженедельно – видя тупиковость работы, уходили конструкторы Е. В. Чарнко и Е. В. Кнопф, инженеры Г. В. Зимелев, В. А. Петров, В. И. Кирсанов, М. М. Лихачёв, Н. А. Лавров… Их с удовольствием подбирали военная академия, особые бюро ОГПУ и Наркомата по военным и морским делам, выделенный из состава НАМИ в 1931-м ЦИАМ – институт авиационного моторостроения.

Задумался о переходе и Андрей Александрович. Куда переходить, сомнений не было – конечно, на Нижегородский автомобильный, на советский «Форд»! Тем более что и трехоска делалась именно для него, а перед глазами был пример доброго знакомого Владимира Ивановича Ципулина, тоже эмвэтэушника, главного конструктора завода АМО, близко познакомившегося с Липгартом в Дирборне, – он подал заявление о переходе в нижегородский «Автострой» еще летом 1929-го. Но начальство НАМИ (вернее, уже НАТИ – с 7 февраля 1931-го Научный автомоторный институт преобразовали в автотракторный) желанием отпускать талантливого конструктора вовсе не горело. Липгарту даже спешно «создали условия» – назначили его главным конструктором автомобильного отдела. Кстати, при назначении Андрей Александрович прямо заявил, что не является зрелым конструктором и на должность не годится – нет конкретного заводского опыта. Помог только аргумент, «что возглавлять дело должен самый сильный, хотя и не вполне законченный работник»…

Лето 1931 года подкинуло еще один аргумент в пользу скорейшего перехода: в НАТИ (вернее, в ВАТО – Всесоюзном автотракторном объединении, в структуру которого входил институт) затеяли «чистку». Увольнение вовсе не обязательно означало последующий арест, могли «просто» отправить на периферию, на укрепление кадров… Липгарта «вычистили» 24 июля, но какая именно ему предстояла участь, он узнать не успел – уже 7 августа центральная комиссия по чистке системы ВАТО вердикт отменила, более того, было решено «отметить полезную для соц. строительства конструкторскую работу т. Липгарта и его инициативу в организации ударничества, чем зарекомендовал себя как передовой советский инженер в среде ИТС Института»! Похоже, правая рука попросту не знала, что делает левая, а сам Липгарт во время разбирательства своего дела вовсе не склонен был выгораживать себя, выпячивая «полезную конструкторскую работу»…

Спрашивается, почему мечтой Липгарта стал именно Нижний Новгород, а не московский АМО, он же 1-й Государственный автозавод? Ведь в 1931-м этот завод тоже переживал масштабную реконструкцию, фактически рождался заново, после чего получил имя Сталина. И именно на ЗИСе в октябре заработал первый в стране конвейер по сборке автомобилей. К тому же не пришлось бы никуда уезжать из родного города… Резонов, думается, было несколько. Во-первых, Липгарту вряд ли улыбалась перспектива работы под началом директора ЗИСа Ивана Алексеевича Лихачёва, славившегося своей грубостью и малообразованностью (с легкой руки Орджоникидзе его звали за глаза «Ванькой-шофером»). Во-вторых, ЗИС выпускал только грузовики и автобусы, а Липгарт с юности тяготел все же к легковым автомобилям. И в-третьих, переезд в Нижний воспринимался им в то время как глоток свежего воздуха, бегство из душной бюрократической Москвы к подлинному творческому труду, размаху, наконец, к себе самому. Гигантская стройка в Нижнем шла огромными темпами, и уже в январе 1932-го с конвейера сошли первые полуторатонные грузовики – уже не «советские Форды», а наши НАЗ-АА; в декабре к ним присоединился их легковой брат – фаэтон ГАЗ-А (Нижний Новгород за это время успели переименовать в Горький, а НАЗ – в ГАЗ, Государственный автозавод имени Молотова). Завод перестал быть смелой фантазией, это была потрясающая явь, к которой буквально рвалась душа. Хотелось быть причастным к созданию реального, массового автопрома, созданию машин для людей, для улиц, для повседневности; хотелось как можно скорее применить к реальности горячий еще американский опыт. Эксперименты же НАТИ казались схоластикой, не имеющей никакой связи с жизнью, а теперь, после «чистки», еще и опасной; пример Брилинга был перед глазами, и тот факт, что «шарашка» профессора находилась в центре Москвы, на бывшей Никольской, и ему раз в неделю разрешали видеть родных, никак не утешал.

Правда, в начале десятилетия в НАТИ еще велись работы над легковыми машинами – Константин Шарапов, потерпев неудачу с НАМИ-1, с упорством обреченного «пробивал» свою вторую малолитражку НАТИ-2. Эта машина в 1931–1933 годах вызвала в прессе оживленную дискуссию, но тоже чисто теоретическую: нужен ли советскому потребителю малолитражный автомобиль, должен ли он быть похож на европейские «бэби-кары» и «смолкары», стоит ли на нем копировать новомодный передний привод и т. п. Липгарт в работе над НАТИ-2 участвовал, но далеко не в таком объеме, как было дело с НАМИ-1. Возможно, тесное общение с Шараповым было ему неприятно после того, как он узнал о поведении товарища после ареста Брилинга: тогда Шарапов поспешил оставить бывшую на седьмом месяце беременности жену, чтобы дочь врага народа не потянула его на дно. Кроме того, и к самой идее создания подобной машины Липгарт относился уже с большим скепсисом. В отличие от Шарапова, на примере НАМИ-1 он твердо уяснил главный принцип массового автопрома: сначала материальная база, завод, потом – потребитель, потом уже все остальное. А завода для выпуска НАТИ-2 не существовало в природе. Не было и потребителя – в частные руки легковые автомобили в СССР не продавались, а те считаные небожители, кому разрешалось их иметь, предпочитали солидный импорт. Несколько экземпляров малолитражки с трудом изготовили в Ижевске, и 7 ноября 1932-го они вместе с другой опытной продукцией НАТИ мокли под дождем на Советской площади Москвы, осеняемые выглядевшим к тому времени как издевательство лозунгом «Легкий, простой, дешевый автомобиль – рабочему и колхознику!». Шарапов отчаянно взывал о помощи на страницах «За рулем», даже писал Сталину, но государство осталось глухо к его мольбам.

Работа же, которую поручали Липгарту в НАТИ, его явно не увлекала, хотя внешне задачи выглядели вполне интересными. Например, грузовик ЯГ-НАТИ-2М, оснащенный двумя двигателями, – над ним Липгарт работал вместе с Островцовым и только что пришедшим в институт Борисом Фиттерманом. Или серия опытных тяжелых грузовиков для ЯГАЗа – только вариантов трехоски разработали три, от Я-9-Д до Я-11-Д. Однако в итоге все это, отнимавшее массу времени и сил, оказывалось по большому счету ненужным. Исключением можно считать разве что работу по созданию первого советского троллейбуса ЛК – именно эти машины открыли 15 ноября 1933-го троллейбусное движение в Москве. Но это опять-таки был совместный проект НАТИ, заводов ЯГАЗ, СВАРЗ и «Динамо», к тому же заказанный напрямую «хозяевами» Москвы Хрущёвым и Булганиным; не будь этого заказа, советские троллейбусы вообще могли бы не появиться на свет, тем более что главный «хозяин» Москвы тех лет, Каганович, был их противником и считал, что столице вполне достаточно метрополитена.

Словом, работать в НАТИ становилось все тяжелее, и летом 1933-го Андрей Александрович начал предпринимать конкретные шаги по переходу на ГАЗ. Уже в начале следующего, 1934 года он так вспоминал об этом: «Мой уход вызван тем, что НАТИ если и не разваливается, то, безусловно, не налаживается. Ушел я (проработав 8 лет) тогда, когда окончательно потерял надежду, что НАТИ будет работать для автозаводов и совместно с ними, ибо всегда понимал, что без связи с промышленностью научный институт – это нуль. Ушел тогда, когда увидел, что заводы начали Институт обгонять, и наконец, ушел для того, чтобы помочь самому большому нашему заводу в развитии конструкторской мысли».

На адресованное директору завода Сергею Сергеевичу Дьяконову письмо с просьбой посодействовать уходу ответил главный конструктор техотдела ГАЗа Владимир Васильевич Данилов:

«Я говорил с т. Дьяконовым, и он прочел Ваше письмо. Просил передать следующее:

Об условиях – квартира, зарплата и материальное снабжение – все это он принимает безоговорочно.

О работе. Наши намерения о создании нового типа машин вполне серьезны, и для этого имеются необходимые средства. Так напр. для этой цели мы получили машины 33 г. – Плимут, Понтиак, Форд легковой и грузовой, Шевроле лег. и гр. – они уже у нас. Кроме того, придут Мерседес, Тарникроф (трехоска) и еще несколько марок.

Средства на эти закупки были в весьма короткий срок, по докладу Дьяконова, отпущены т. Орджоникидзе и т. Молотовым. Они очень интересуются нашими работами.

Штат конструкторов мы всемерно усиливаем, а при Вашем участии, полагаем, укрепим его достаточно твердо.

Опытная база у нас весьма солидная – опытные мастерские. В них мы будем изготавливать не только образцы, а также выпускать и серии.

О поступлении. Дьяконов сказал: “Взять Вас на работу мы возьмем в любое время”, но посодействовать Вашему уходу из НАМИ он не берется. Рекомендует Вам самому жестко поставить этот вопрос перед НАМИ и добиться освобождения».

Через месяц, 20 августа 1933-го, между Липгартом и директором НАТИ Евсеем Львовичем Зелинским состоялся сложный разговор, результатом которого стал отказ отпустить Липгарта из института. Последовавшее на имя директора заявление приведем здесь полностью – оно очень ярко характеризует 35-летнего конструктора:

«Директору “НАТИ” т. Зелинскому

Главного конструктора Авто-отдела Липгарта А. А.

ЗАЯВЛЕНИЕ

20-го августа я устно заявил Вам о своем желании перейти работать на ГАЗ и просил поэтому отпустить меня из “НАТИ”. Мной выставляются следующие мотивы:

1. Невозможность выполнять конструкторские работы для заводов, имеющих определенное оборудование, не работая непосредственно на заводе, не будучи основательно знакомым с технологическим процессом и без тесного контакта с производственниками. Эта точка зрения была мной высказана Вам еще в начале 31-го года, после моего возвращения из Америки и в настоящее время окончательно окрепла.

2. Я работаю конструктором 8 лет и до сих пор не имею настоящего заводского стажа, без которого невозможно окончательное сформирование конструктора, свободного от “арапского” оттенка, столь свойственного многим нашим громким именам. В свое время при назначении меня главным конструктором автомобильного отдела я Вам прямо заявил, что не являюсь зрелым конструктором и поэтому не гожусь в главные конструктора. Только Ваше указание, что возглавлять дело должен самый сильный, хотя и не вполне законченный работник, вынудило меня согласиться на руководство. За последние два с половиной года мной (точнее, под моим руководством) проделано очень много работ, и все же до сих пор я не имею заводского опыта.

3. Конструкторская работа в «НАТИ» имела смысл до тех пор, пока у нас не было крупных заводов, освоивших передовую технику. Для меня ясно, что сейчас как раз такой момент, когда конструирование должно быть перенесено на заводы. С одной стороны, это обеспечит быстрый рост кадров и освоение техники конструирования, а с другой стороны, улучшит качество производящихся у нас машин. Ни для кого не секрет, что машины ГАЗа, как легковые, так и грузовые, нуждаются в очень серьезных изменениях, а для проведения этой работы у завода нет квалифицированных людей.

Не исключена возможность, что после накопления опыта конструирование снова нужно будет в некоторой части перенести в Научный институт, но повторяю, текущий момент требует работы на заводе, т. к. иначе заводы все равно уйдут вперед и без нашей помощи, хотя, конечно, значительно медленнее и с большей затратой средств.

4. Работа в “НАТИ” всегда осложнялась плохой организацией Института в целом и его отдельных звеньев. Об этом можно сказать и написать очень много. Однако не это обстоятельство является причиной моего ухода. С этой точки зрения настоящий переломный момент в жизни Института является для ухода неподходящим, и следовало бы дождаться результатов начинающихся изменений. Я глубоко убежден, что сейчас, независимо от качества руководства и организации “НАТИ”, следует, в первую очередь, поднять конструирование на заводах.

Ваш категорический отказ отпустить меня, по-моему, может быть объяснен только местнической точкой зрения, т. к. совершенно бесспорно, что в течение ближайших 2-х – 3-х лет моя работа на заводе даст больше пользы, чем работа в НАТИ, и при этом именно на Горьковском заводе, т. к. ЗИС имеет собственные хорошие кадры.

Вторично настаиваю на моем освобождении из НАТИ с 15–30 сентября. Сравнительно небольшие хвосты моих предыдущих работ: серия тяжелых грузовиков, двухмоторный грузовик, троллейбус и некоторые другие – могут быть закончены при моем минимальном участии, о чем надлежит договориться с ГАЗом».

По-видимому, перед тем как подать это заявление, Липгарт заручился поддержкой в Наркомате тяжелой промышленности, иначе необъяснимы как чрезвычайно резкий, безапелляционный тон письма, так и поспешность, с которой начальство НАТИ вдруг отпустило главного конструктора автоотдела: не «с 15–30 сентября», а уже 9-го; причиной мог стать только окрик из наркомата. Разгадку можно найти в служебной характеристике Липгарта, составленной в 1937-м – в ней прямо сказано, что на завод он был «переведен в 1933 г. из НАТИ по распоряжению тов. Орджоникидзе». Итак, за его переводом стоял сам всемогущий Серго…

И вот в трудовой книжке Липгарта появляется запись «Принят на Горьковский автозавод по командировке НКТП и назначен главным конструктором завода в технический отдел завода (Личное заявление)». Переезжал пока только Андрей Александрович – семью он рассчитывал перевезти позже. Кстати, интересно, что впервые в Нижнем Новгороде громко фамилия «Липгарт» прозвучала еще в далеком 1896 году. Тогда на Всероссийском торгово-промышленном съезде в городе выступил дядя Андрея Александровича, Эмиль Липгарт, призвав в своей речи организовать доступный кредит для работников сельского хозяйства на приобретение машин исключительно русского производства. Речь произвела большой резонанс и была издана отдельной брошюрой…

Раскручивалась под колесами дорога Москва – Горький. Тогда, в начале 1930-х, это щебеночное шоссе считалось достаточно скоростным, машины выжимали здесь по 90–100 километров в час, в пробеге 1929-го победитель на «Форде» дошел от Москвы до Нижнего за 6 часов 45 минут. В последующие годы эта дорога станет знакомой Липгарту до последней выбоины, Москва – Горький, Горький – Москва – самый распространенный в его жизни маршрут… 13 сентября 1933-го новый сотрудник впервые появился в коллективе ГАЗа.

Глава третья. «Создадим свою конструкцию автомобиля» (1933–1941)

Человека «со стороны», попавшего на ГАЗ в 1933-м, молодой завод привел бы в безоговорочный восторг. Его вызывали и сам факт быстрого возведения гигантского предприятия с нуля, и облик современных, выполненных в духе модного функционализма корпусов, и поток сходивших с конвейера легковых и грузовых автомобилей, внешне неотличимых от американских. Конечно же, все эти эмоции испытал, впервые ступив на территорию завода, и Липгарт. Но он и раньше не был «человеком со стороны» – технологическая, производственная кухня была ему хорошо известна, – а теперь и подавно: новое место работы предполагало умение видеть перспективы предприятия, увязывать их с государственными требованиями, адекватно оценивать потенциал сотрудников, развивать плюсы и нивелировать минусы. А последних хватало: если «полуторка» ГАЗ-АА вполне устраивала водителей, то легковой ГАЗ-А сразу же вызвал шквал нареканий; сам Липгарт отзывался о горьковском первенце безжалостно: «Машина недостаточно комфортабельна. Открытый кузов плохо защищает пассажиров от непогоды. Машина тряска из-за малой длины и поперечных рессор. Долговечность машины также желает лучшего – детали ряда слабых мест (рессоры, “червяки”, руль, поворотные шкворни) требуют частой смены. Наконец, с внешней стороны машина некрасива».

Днем рождения технического отдела, главным конструктором которого назначили Липгарта, было 6 июля 1929 года; изначально это было техническое бюро, возглавляемое Владимиром Ивановичем Ципулиным. Согласно штату 1931 года, в состав отдела входили КБ по автомобилям, экспериментальные лаборатория и мастерская, переводное бюро, светокопировальный кабинет, техническая библиотека. В январе 1933-го Ципулин перешел в ВАТО, и его место занял Владимир Васильевич Данилов. Будучи старше Липгарта на пять лет, он окончил МВТУ в 1919-м и в 1920-х был главным конструктором Ярославского автозавода, где создавал первую советскую трехтонку Я-3 и ее следующие поколения, Я-4 и Я-5. На ГАЗе Данилов параллельно был и заместителем главного инженера по спецпроизводству, то есть отвечал за выпуск военной продукции завода, а с появлением Липгарта занял должность начальника техотдела.

Первым шагом нового главного конструктора стал… категорический отказ от собственного кабинета (идея Форда врезалась в память крепко!) Липгарт попросил поставить свой письменный стол в центре отдела, рядом со столами подчиненных. Такая практика сохранится на все время его работы и, хотя будет вызывать немало нареканий за «неэтичность» и даже критиковаться на парткоме, навсегда запомнится всем, кто работал с Андреем Александровичем, а многими его учениками будет заимствована. Это был не показной демократизм, а рабочий порядок: нужно спросить что-то у главного – подойди и спроси, ответят тебе при всех, а не за закрытыми дверьми. Похвалу и разнос от начальства тоже услышат все – не будет потом ни кривотолков, ни преувеличений.

Знакомился с людьми быстро, по ходу дела, тем более что техотдел был небольшим. Своим заместителем Липгарт назначил Евгения Владимировича Агитова. Он был старше Липгарта всего на пару лет, но эта пара лет существенно повлияла на биографию Агитова – успел повоевать на Первой мировой, и не где-нибудь, а в гидроавиации Балтфлота. В возведении ГАЗа Агитов участвовал с самого начала, руководил опытными мастерскими, учебной базой Автостроя, а с марта 1932-го был начальником экспериментального цеха техотдела.

Другие сотрудники были моложе начальника лет на десять, недавние выпускники вузов: 24-летний Лев Косткин, 23-летние Анатолий Кригер, Александр Кириллов, Юрий Сорочкин, Николай Мозохин. Они уже успели проявить себя на самом раннем этапе существования завода: так, на первых ГАЗ-АА стояла деревянная кабина авторства Кириллова и Сорочкина и кузов Косткина; да и сами по себе советские варианты «Фордов» в деталях отличались от прообразов, будучи адаптированы к нашим условиям. Все эти молодые люди станут впоследствии «птенцами гнезда Липгартова», самостоятельными крупными величинами, а пока что они выжидающе смотрели на нового шефа, пытаясь почувствовать этого немногословного, сдержанного с виду москвича, о котором, конечно, немало слышали – хотя бы в связи с НАМИ-1, первым троллейбусом, фордовской трехоской.

Новых людей набирали после краткого собеседования и «проверки боем». Е. В. Васильева-Романова: «В 1933 году я приехала из Сормова на автозавод. Из отдела кадров меня направили в отдел главного конструктора. Конечно, очень волновалась. Андрей Александрович не потребовал никаких документов. “Конструктором хотите работать? – уточнил он. – Посмотрим, что вы умеете. Вот вам карандаш, бумага, деталь. Сделайте эскиз с нее, а я через 20 минут подойду к вам”. Посмотрев мой эскиз, Липгарт сказал: “Ну, что ж, беру вас к себе, идите в отдел кадров и оформляйтесь”».

Шесть лет спустя в уже цитировавшихся кратких «Записках конструктора» Липгарт так вспомнит первые дни на ГАЗе: «Переехал в Нижний. Работы – непочатый край. Приходится начинать с пустого места. Конструкторских сил нет. Зато много молодежи, способной и энергичной, но без всякого опыта. Это вузовцы. Конструкторский стаж их – полтора года. Это – тт. Кригер, Подольский, Мозохин, Новоселов и другие. Все мы вместе сидим в небольшой комнате, в техническом отделе. Конструируем новую легковую машину, лимузин (здесь слово «лимузин» употребляется в старом значении этого слова, сейчас такой кузов называется «седан». – В. Б.) М-1. Она должна быть красива, удобна и вынослива».

Но у легендарной ныне «эмки» была своя предыстория. Липгарт возглавил техотдел поистине в переломный момент: если изначально в задачу отдела входили перевод с английского гор документации по «Фордам», испытания новых машин, устранение выявленных недостатков их конструкций, проектирование и изготовление опытных образцов новых узлов и деталей, то в 1933-м перед сотрудниками впервые встала задача создания нового автомобиля как такового. Точнее говоря, одну модель собственного производства на ГАЗе уже освоили – автобус ГАЗ-3 на базе «полуторки» (основной автор – Н. И. Борисов); если ГАЗ-А и ГАЗ-АА имели полные аналоги в «фордовской» линейке, то автобус – нет. Но теперь речь шла о создании первого советского закрытого легкового автомобиля. ГАЗ-А был традиционным фаэтоном, тент в отечественных условиях быстро выходил из строя, а пристяжные брезентовые боковины от холодов не спасали; по итогам зимы 1932/33 года завод и правительство завалили жалобами начальственные пассажиры, и 21 августа 1933-го, за три недели до прихода Липгарта на ГАЗ, вышло особое постановление Совнаркома: все советские легковые машины должны иметь крытый кузов.

Заводчане всё понимали и без указов, и работы над собственным закрытым кузовом начали еще задолго до распоряжения, в апреле 1933-го. Понятно, что быстро сконструировать принципиально новую машину не получилось бы, так же нереально было купить лицензию на седан у «Форда» – сам по себе «Форд» крытых кузовов не делал, заказывая их на стороне. В любом случае не шла речь и о крупномасштабном выпуске седана ГАЗ-А – крытый кузов неизмеримо сложнее в производстве, чем открытый. Фактически для выполнения задания правительства требовалось переоснащать только что построенный завод. Поэтому оставалось одно: быстро подготовить хотя бы демонстрационную партию седанов на базе ГАЗ-А и отрапортовать в духе «Почин сделан!», одновременно спешно проектируя закрытую машину нового поколения, которая не страдала бы многочисленными минусами первого «газика» (слабые рама и подвеска, плохая подгонка деталей, быстро «летевшие» двигатель и коробка передач и т. д. – список можно продолжить), и готовя почву для реконструкции завода. Так и поступили.

До наших дней дошел один-единственный ГАЗ-6 – такой индекс получил первый советский седан; в мае 2018 года он вызвал фурор на Петербургском ретропараде, и можно понять почему – всего удалось изготовить не более сотни таких машин. Шеф бюро по кузовостроению, венгр по национальности Майкл Кадарьян, его заместитель Юрий Сорочкин и Александр Кириллов поработали на славу: «газик» получил достойный закрытый четырехдверный кузов, напоминающий американский «Фордор», но не идентичный ему; полностью оригинальной была и новая панель приборов, не похожая ни на ГАЗ-А, ни на ГАЗ-АА. И хотя журнал «За рулем» оптимистично обещал, что ГАЗ-6 «к XVII партсъезду будут введены в серийное производство», заранее было понятно, что массовой эта машина не станет: ручное производство крытого кузова априори делало ее дорогой и чересчур трудоемкой. Но в любом случае это был первый советский седан, выпущенный относительно немалой партией (ленинградский Л-1 к маю 1933-го был собран в количестве всего шести экземпляров), а кроме того, горьковчане с блеском доказали, что способны выполнять действительно серьезную работу в очень сжатые сроки и с минимумом возможностей. Кстати, параллельно с седаном Кадарьян и Сорочкин создали оригинальный «пик-апп» (именно так писали тогда) ГАЗ-4, который пошел-таки в серию и был выпущен в количестве более 10 тысяч экземпляров.

Липгарт появился на заводе как раз в то время, когда ГАЗ-6 уже был готов и рождался на свет, а в техотделе лихорадочно думали над его продолжением. Главному конструктору предстояло с ходу вливаться в эту работу, более того – возглавить ее и принять единственно правильное решение: куда двигаться дальше? Логику, которой руководствовался Липгарт, можно проследить по его статье «Создадим свою конструкцию автомобиля», опубликованной 11 декабря 1933-го в заводской многотиражке «Автозаводец»:

«С точки зрения использования наличного оборудования подходят новые модели Форда. Но они по-прежнему содержат наиболее неприемлемые для нас черты – поперечные рессоры и относительную слабость рамы. Сохранение Фордом поперечных рессор ничем, кроме рутины, объяснить нельзя, и, несмотря на все ухищрения (например, снос задней рессоры со средины задней оси), Форду не удается достигнуть хорошей подвески машины.

Кроме Форда, в Америке имеется ряд других хороших массовых машин: Шевроле, Понтиак, Плимут, Рокне (суббренд фирмы “Студебекер”, выпускавшийся в 1932–1933 годах. – В. Б.) и др.

Можно ли принять какую-либо из этих машин и целиком ее копировать? Конечно, нет. В этом случае огромное количество оборудования окажется неиспользованным, а освоенные нашим заводом производственные навыки придется менять коренным образом.

Имеется только один правильный путь – это разработка своей собственной конструкции. При этом, конечно, не надо открывать давно открытые “Америки”. Нужно в первую очередь взять все лучшее и для нас подходящее с моделей Форда, старых и новых, и, учитывая, с одной стороны, свои условия производства и эксплуатации, а с другой, – последние достижения мировой и главным образом американской автотехники, добавить к этим моделям то, чего им не хватает.

При разработке самих конструкций и рабочих чертежей, изготовлении приспособлений и инструмента, при внедрении в производство новых моделей – встретится целый ряд трудностей, но нет никаких сомнений, что ГАЗовский коллектив их преодолеет».

«Все лучшее» было решено взять у следующего фордовского поколения – седана «Форд-V8 40» 1933 года, имевшего куда более современный по дизайну кузов седан. Эта красивая машина пользовалась в Америке немалым успехом во многом благодаря скоростным качествам – впервые на таком небольшом по классу автомобиле был применен восьмицилиндровый двигатель. Знаменитый гангстер Бонни Паркер даже адресовал Генри Форду письмо с благодарностью за «V8», обещая впредь угонять только эту модель. Кстати, и убиты Бонни и Клайд были именно в таком автомобиле.

Однако просто переносить эту машину на отечественную почву было бессмысленно: «американец» создавался для США, а не для СССР, и с ГАЗ-А на этом уже обожглись. Поэтому конструкцию «Форда» коренным образом переосмыслили. Излишне мощный, «прожорливый» и сложный в производстве восьмицилиндровый двигатель было решено заменить на четырехцилиндровую форсированную версию экономичного и простого мотора от ГАЗ-А, который благодаря повышению степени сжатия развивал не 42, а 50 лошадиных сил. В специальном письме на имя А. А. Жданова Липгарт оговорил, что «предлагаемый мотор будет удовлетворителен для автомобиля типа ГАЗ (Форд 40) до тех пор, пока у нас не появится сеть хороших дорог, позволяющая скорости в 120–140 км/час, т. е., по-видимому, более чем на 5-6 лет». При этом двигатель не крепился жестко к раме, как на «Форд-V8», а покоился на резиновых подушках, гасивших вибрации. Раму усилили Х-образной центровой поперечиной, передняя подвеска состояла из двух продольных рессор (на «Фордах» архаичные поперечные рессоры применялись до 1948-го). Обе оси, радиатор, сцепление, тормоза на новую модель переходили с прежней. Внешне автомобиль повторял «Форд-V8», но опять-таки далеко не полностью: из-за применения удлиненных рессор Александром Кирилловым заново были спроектированы капот и крылья, и выглядели они, кстати, более элегантно, чем на «американце». Вместо спицованных колес, погибавших на советском бездорожье первыми, применили штампованные диски, диаметр колес был увеличен. Имелись новшества и в салоне: например, в советской машине водитель мог регулировать сиденье, сдвигая его вперед-назад, в то время как в «Форде» оно было жестко закреплено на месте. Таким образом, расценивать новую модель можно было двояко: с одной стороны, это была сильно улучшенная и адаптированная под отечественные условия версия «Форда-V8», а с другой – технически вполне самостоятельная конструкция, лишь отталкивающаяся от наработок американцев, фактически советский автомобиль, опиравшийся на фордовские идеи.

В любом случае символично, что именно на этом прямое сотрудничество ГАЗа с «Фордом» закончилось: в 1935-м контракт продлен не был, праздник взаимной дружбы длился недолго.

В последнее время широко распространилась «шпионская» версия, согласно которой горьковские инженеры не стали возиться с пересчетом дюймовой американской документации в сантиметровую, а решили скопировать немецкую версию «Форда-V8» – выпускавшийся в Кёльне «Форд-Райнлянд». Основной фигурой якобы выступил советский торгпред в Швеции Давид Канделаки, которому Герберт Геринг, кузен наци № 2 и доверенное лицо Ялмара Шахта, втайне продал документацию на эту машину через подставную фирму, и якобы после этой сделки дела у горьковчан пошли гораздо быстрее. Называется даже дата встречи Канделаки с Герингом – 5 мая 1935 года.

Однако вся эта конспирология не выдерживает проверки простыми фактами: работа над новой машиной началась на ГАЗе в сентябре 1933-го и двигалась очень быстро. Сам главный конструктор писал, что «первый опытный образец ее мы закончили в последних числах сентября 1933 года». «Этот образец имел массу промахов и построен был отвратительно, – вспоминал Липгарт. – На машине можно было ездить только чрезвычайно осторожно, так как ее рама, сваренная из кусков (не сумели достать длинных листов), могла переломиться. Об испытаниях не могло быть и речи. И все же эта машина принесла нам огромную пользу. На ней мы показали, какова по своему типу будет наша новая модель, и получили одобрение этого типа машины от тов. Орджоникидзе. В процессе работы над этой машиной мы учили конструкторов, и каждый из них получил возможность видеть детали, выполненные по его чертежам, почувствовать эти детали, почувствовать достоинства и недостатки своей работы». В «Записках конструктора» дополнительно сказано: «Собрали первую опытную модель. По сути дела, это только макет того, что нам нужно. Модель осматривал товарищ Орджоникидзе. Нарком сделал ряд существенных замечаний» – какие именно эти замечания, не уточняется.

Второй и третий экземпляры были готовы к концу мая 1934-го. Если на первом прототипе газовским было только шасси, а кузов и спицованные колеса взяли от «Форда-V8», то на последующих все было уже советского производства. Внешность машины менялась в деталях, «нащупывали» ее постепенно. Сначала вентиляционные прорези на боковинах капота (лувры) были вертикальными, как на «Форде-V8», потом стали горизонтальыми, потом вновь вертикальными. На втором экземпляре передние крылья снабдили габаритными огнями. Решетка радиатора также изменилась, приобретя в дополнение к вертикальному «частоколу» четыре горизонтальных полосы. Неоднократно менялся и маскот (фигурка на капоте) – изначально предполагалось красное знамя с буквами СССР на фоне земного шара, затем обрамленная серебристыми крылышками буква М. Это была вотчина первого заводского дизайнера (впрочем, такого слова тогда не существовало), художника Валентина Яковлевича Бродского, выпускника ВХУТЕИНа и автора книги «Вещи в быту».

Так или иначе, но к середине 1934 года ГАЗ располагал тремя ходовыми экземплярами новой машины, которая, кстати, уже имела официальное название – М-1, в честь «патрона» завода, председателя Совнаркома В. М. Молотова. Зачем же в таком случае нужно было год спустя тратить валюту на «шпионскую» покупку в Германии аналогичного «Форда-Райнлянд»?..

Более того, ответ на вопрос, интересовал ли советских конструкторов «Райнлянд», можно почерпнуть из служебного документа – подробного отчета Липгарта о посещении им Берлинской автомобильной выставки 1934 года. Собственно, ехал он не только на выставку – двухнедельная (с 10 по 25 марта) командировка включала также посещения кузовного завода «Амби-Бадд» в Берлине, туринских заводов «Фиат» и «Лянча» и миланского завода электрооборудования «Маньети Марелли». Посещение советским конструктором нацистской Германии и фашистской Италии смущать не должно: технический уровень обоих государств был очень высоким, и опыт тамошней инженерии изучался нашими соотечественниками не менее пристально, чем американский или французский, без всяких скидок на политическую ориентацию.

Отчет Липгарт начинает почти лирически: «Я был в Берлине в самом конце 1930 года проездом, возвращаясь из Америки, и с тех пор мне почти не приходилось видеть новых немецких автомобилей. Первое, что бросилось в глаза, когда я попал сначала на улицы Берлина, а затем на выставку, – это изменившаяся внешность немецких автомобилей. Еще недавно в Германии доминировали угловатые формы кузовов. Нам хорошо памятны огромные и топорные Мерседесы, уродливые Хорьхи, Бенц и т. д. Все это исчезло. Современная немецкая (да и не только немецкая, но и французская, и итальянская) машина имеет красивые линии и приятные закругленные формы, явно заимствованные у американцев».

И дальше следует обстоятельный, иногда даже педантичный, отлично иллюстрированный вырезанными из европейских журналов фотовклейками анализ последних тенденций, увиденных и почувствованных на выставке и в ходе поездки в целом. Липгарт чутко улавливает последние тренды – аэродинамика, передний привод, заднее расположение двигателя, – но пишет о них спокойно, замечая, что «огромное большинство новшеств и исканий возникает вследствие борьбы за рынок, машины надо продавать и фирмы ищут “продажных козырей” (sales points)». Указывает, что «налоговые и таможенные мероприятия фашистского правительства почти исключают возможность продажи в Германии иностранных автомобилей, и поэтому не немецкие автомобильные фирмы приняли в выставке весьма слабое участие». Помещает фотографии главных мировых сенсаций 1934 года – американского «Крайслера-Эйфлоу» и чехословацкой «Татры-77», сдержанно пишет о том, что «большое число кузовов претендует на удобообтекаемость», однако пока «эти формы для нашего глаза слишком необычны». Но интересно, что среди экспонатов этой выставки «Форд-Райнлянд», якобы послуживший советским конструкторам источником вдохновения, не упомянут вообще. Липгарт не приводит его фотографию в числе «американизированных европейских кузовов 1934 года», не выделяет среди наиболее интересных машин, не пишет о нем даже мельком, через запятую. Вывод – на выставке этот автомобиль Липгарта ровно ничем не заинтересовал, и к истории советской М-1 немецкий «Райнлянд» никакого отношения не имел.

Кстати, отчет о поездке на иностранные заводы интересен и тем, как тщательно Липгарт анализировал «кухню» зарубежных автомобильных предприятий. Вот впечатления от посещения «Фиата»: «Для меня как для конструктора особенно интересно было ознакомиться с организацией конструкторско-экспериментального дела и методикой выработки новых моделей. Нужно признать, что эта часть поставлена у Фиата блестяще и что ей придается огромное значение. Конструкторское бюро, разработки технологических процессов и экспериментальные мастерские помещаются в здании главной конторы – под боком у высшей администрации. Бюро расположены в прекрасных залах с массой света и воздуха. У каждого конструктора два стола – письменный с ящиками и чертежный вертикальный. Все без исключения чертежные доски снабжены приборами типа “Кюльман”, ускоряющими процесс вычерчивания в несколько раз (параллельные рейсшины в настоящее время уже не употребляются). Приборы Кюльмана увеличивают производительность конструкторов и тем самым сокращают количество подсобного персонала, последнее весьма благоприятно отражается на качестве конструкторской работы».

Но вернемся к процессу создания новой горьковской модели. В январе 1935-го в заметке для «Горьковской коммуны» Липгарт писал об этом так: «Немедленно по окончании сборки, без всякой обкатки, машины были отправлены в пробег в Москву и обратно. МАШИНЫ ПРОШЛИ ПРОБЕГ БЕЗ ЕДИНОЙ ПОЛОМКИ. Но было выявлено, что подвеска двигателя и рессоры требуют улучшения.

После выпуска образцов центр тяжести работы перенесли с чертежной доски на ходящий автомобиль – работа стала живой.

Один из образцов мы пустили в испытание на износ для проверки стойкости машины в целом и ее отдельных узлов. На втором мы занялись отшлифовкой конструкции. Улучшенные детали и узлы испытывались непосредственно на машине. Эта работа очень кропотливая, требующая большого технического чутья и тонкого понимания, происходящих в автомобиле явлений. За лето мы перепробовали десятка полтора различных подвесок двигателя и в конце концов разработали два вполне приемлемых варианта, устраняющих передачу вибраций (дрожаний) двигателя на раму и кузов.

Затем мы подобрали упругость рессор и амортизатора так, что, с одной стороны, машина имеет весьма мягкий ход, а с другой – допускает езду по разбитым дорогам без чрезмерного подкидывания кузова и пассажиров.

Наконец, мы добились мягкой работы рулевой системы без передачи дорожных толчков на руки водителя».

Звучит эпически спокойно, но это – для прессы. На деле же процесс конструирования М-1 был хотя и быстрым, но вовсе не гладким. По сохранившимся письмам и докладным запискам Андрея Александровича руководству можно проследить, с какими вопросами сталкивался главный конструктор техотдела по ходу работы над новой легковой моделью. И, судя по документам, Липгарту приходилось разгребать целые горы проблем, многие из которых даже не входили в его компетенцию.

15 июля 1934-го главный конструктор подал на имя директора завода С. С. Дьяконова большую докладную записку, в которой бил тревогу по поводу низких темпов создания новинки: «Работа по окончательной отшлифовке конструкции М-1 идет медленно. Мы несомненно прогрессируем, но темпы совершенно не соответствуют срокам ввода новой модели в производство. Если не будут приняты решительные меры, то на производство попадет недоносок». Звучало резко и даже грубовато. Решительным зачином Липгарт как бы брал Дьяконова за шиворот и ставил его перед вопросом: быть новой модели качественной или халтурной, высококлассной или топорной?.. Таким приемом – ошеломляющая, сразу обозначающая проблему преамбула – он будет пользоваться и позднее.

Далее начинается перечисление причин, по которым М-1 может выйти «недоноском». Экспериментальный цех, в котором собирали прототипы «эмок», постоянно загружали работой, не имеющей отношения к его основной деятельности, – к примеру, там «обслуживали машины “полезных” людей, а главным образом дирекции», хотя были и люди со стороны, например, будущий соавтор текста гимна СССР, корреспондент «Известий» Эль-Регистан. Далее, М-1 вроде бы в приоритете, но «проделанная работа как в отношении конструкции, так и постройки опытных образцов до сих пор официально никак не оценена. Эта оценка нужна не потому, что кому-то нужны лавры или деньги, а для того, чтобы показать всему коллективу, что он идет по правильному пути». Отсутствие такой оценки порождало в заводской среде самые нелепые слухи относительно будущей М-1: якобы «т. Орджоникидзе остался недоволен и заявил, что машина дрянь» или «техотдел всех обманывает, выдавая опытные машины за свое изделие, тогда как они сделаны из импортных деталей». Досаждали и «невозможники». Так Липгарт называл тех, кто в ответ на просьбу главного разработать технологию под ту или иную новую деталь, сразу же отвечали, что это невозможно. Таких отрезвляло только предъявление иностранного аналога, «и только тогда они начинали думать, и каждый раз оказывалось, что все в порядке». «Скрытый саботаж есть до сих пор», – утверждал Липгарт, тут же уточняя, что к его непосредственным подчиненным это не относится: «Там мой авторитет 100 %». Немало места в записке уделено бытовым проблемам сотрудников отдела («получить жилье обычным порядком, работая в Техотделе, невозможно»), отмечены и «безобразное дело с выпиской заграничных журналов», и даже вопрос столовой, которая кормит рабочих «дешевкой низкого качества». Все правильно – общее складывается из мелочей, и о важности мотивации работников Липгарту наверняка много рассказывали во время американской стажировки.

Но все-таки основной головной болью главного были кадры. С самого начала Липгарт предполагал, что его новый статус позволит ему забрать из НАТИ тех людей, которых он вырастил в автоотделе института, но ему быстро дали понять, что этого не будет. Вместо этого «НАТИ предложил другой состав, в котором, кроме Шарапова, не было ни одного квалифицированного работника»; что до Шарапова, то черная кошка между ним и Липгартом пробежала, как мы помним, еще в самом конце 1920-х. В январе 1934-го Андрей Александрович еще пытался как-то «продавить» ситуацию через члена коллегии Наркомтяжпрома П. И. Свистуна, но тогда наркомат предпочел не встревать в сложные взаимоотношения между институтом и заводом. Через полгода Липгарт сетовал уже Дьяконову: «Привлечение извне квалифицированных конструкторов и экспериментальщиков оказалось делом более трудным, чем я предполагал. Этот народ прекрасно устроен в Москве, где кроме основной службы занимается халтурой (преподавательской, литературной и пр.), и заманить его в Горький мудрено. Отталкивает бытовая сторона. Остается путь подготовки молодежи. Хорошая способная молодежь у нас есть, и она растет, и могла бы расти еще быстрее». Чем дальше, тем больше Липгарт будет укрепляться в мысли, что на «варягов из НАТИ» рассчитывать нечего, что горьковчане способны сами конструировать свои машины. Тем не менее пока что он не терял надежды «добиться перевода на ГАЗ из НАТИ Тарасенко и Фиттермана» (в апреле 1935-го Б. М. Фиттерман, П. С. Тарасенко и А. А. Душкевич отправятся в Горький в длительную командировку и примут участие в работе над М-1).

Кстати, Борис Михайлович Фиттерман, уже плотно работавший с Липгартом над двухдвигательным грузовиком ЯГ-НАТИ-2М и первым советским троллейбусом ЛК, оставил весьма яркую зарисовку деятельности горьковского техотдела: «В экспериментальном цехе были свои кузовщики, механики и водители – Липгарт умело подобрал коллектив конструкторов и экспериментаторов. Он пользовался большим авторитетом. Его отличало большое внимание к материальной обеспеченности людей, что всем импонировало. ‹…› Нас окружали молодые, способные люди. Все энтузиасты видели в Липгарте своего любимого руководителя. Они – это Кригер, Кирсанов, Косткин, Дедков, двигателист Мозохин, кузовщики Сорочкин и Белкин… Завод готовил прекрасных квалифицированных инженеров-конструкторов для всей автопромышленности. Действительно – это была кузница кадров. Все учились новому делу, старались работать один лучше другого. Старались и мы, москвичи. Душкевич конструировал, а я специализировался на доводке нового легкового автомобиля М-1. В Горьком было много иностранных автомобилей различного достоинства – только учись!»

Легко заметить, что тон воспоминаний Фиттермана совершенно иной – ему быт техотдела виделся позитивным и творческим. Но, как говорится, не надо путать туризм с эмиграцией. Кроме того, Липгарт никогда не был склонен рапортовать о плюсах, заслугах своего участка – речь шла прежде всего о том, что можно и нужно улучшить, исправить, о том, что мешает делу.

Сергей Сергеевич Дьяконов, руководивший ГАЗом в 1932–1938 годах, был личностью крайне незаурядной: золотая медаль гимназии, диплом Ленинградского политехнического; прапорщик-артиллерист Первой мировой, в тридцать лет – директор института, в тридцать один – замначальника управления ВАТО, в тридцать три – директор новейшего завода, влюбленный в свое предприятие. Однако одним махом решить все обозначенные Липгартом проблемы он не мог. Структура ГАЗа была еще неотлаженной, завод одновременно «болел» добрым десятком болезней роста, квалифицированных кадров не хватало во всех его подразделениях, производство принципиально новой легковой машины требовало глобального переоснащения. Отдавать приоритет техотделу, спешно создавать полноценное КБ – для этого пока что не было ни времени, ни возможностей. Главной задачей оставался выход на производство трехсот тысяч машин в год, да еще предстояло развивать вроде бы побочное, но на деле находившееся под жестким контролем спецпроизводство – выпуск танкеток и легких танков.

В «Записках конструктора» время идет своим чередом: «Январь 1935 года. Непрерывно экспериментируем. Добиваемся дальнейшего усовершенствования машин. Закончили изготовление опытных машин». 17 апреля в этом мини-календаре никак не отмечено, хотя в этот день ГАЗ выпустил свой 100-тысячный автомобиль, затейливо украшенный ГАЗ-А; но Липгарту не до юбилейных фаэтонов… «22 июля 1935 года. Из газет узнал, что 17 июля при знакомстве с работой экспериментальных тракторов Харьковского и Сталинградского заводов товарищ Сталин случайно осмотрел находившуюся на опытном поле НАТИ нашу машину М-1. 27 июля 1935 года. Сегодня на собрании инженерно-технических работников узнал об указаниях товарища Сталина об автомобиле М-1. Товарищ Сталин поставил перед работниками завода задачу дальнейшего увеличения мощности мотора, потребовал улучшения качества внутренней отделки машины. В частности обивки. Одобрив установку маленьких фонарей на крыльях, товарищ Сталин сказал, что отделка М-1 должна быть лучше, чем у Форда». Надо думать, что эти указания заставили техотдел изрядно понервничать – никакое «дальнейшее увеличение мощности» там пока не планировалось, хотя двигатель ГАЗ-М в потенции можно было «дожать» до 65 лошадиных сил. Но в любом случае прогноз был обнадеживающим – машине как таковой Сталин давал добро, пусть и неофициально.

И тем не менее на тот же 1935 год пришелся наиболее серьезный внутризаводской конфликт Липгарта за все время его работы на ГАЗе, точнее, очередная глобальная развилка его судьбы. Антагонистом выступил тот самый Владимир Васильевич Данилов, который всего пару лет назад приглашал Липгарта в Горький. Что именно побудило Андрея Александровича пойти на такое обострение отношений – сказать сложно, но можно предположить, что причиной стал конфликт интересов техотдела и спецтехотдела, занимавшегося военными разработками: Данилов курировал именно это направление, интересы которого шли вразрез с перспективами мирной «эмки». Вероятно, сыграла роль и та нездоровая атмосфера слухов и шепотков, в которой рождалась М-1. Так или иначе, в октябре 1935-го Липгарт заявил Дьяконову о невозможности совместной работы с Владимиром Васильевичем, после чего он был неожиданно для себя назначен… заместителем Данилова.

Дальнейшие события описывало заявление Липгарта на имя Дьяконова:

«Настоящим прошу освободить меня от работы на ГАЗе с 15 ноября с.г.

Перед Вашим отъездом за границу мной было заявлено о невозможности совместной работы с Даниловым, и я просил об увольнении. В ответ по непонятным мне соображениям и без уведомления я был назначен заместителем Данилова.

В дальнейшем я не настаивал на своем требовании, учитывая, что мой уход до начала выпуска М-1 может причинить заводу большой ущерб. В настоящее время это соображение отпало, т. к. я получил от Вас категорический приказ выехать в США, и, следовательно, в данный момент я заводу не нужен.

Обращаю Ваше внимание, что я пришел на завод по собственному почину. В течение двух лет, несмотря на полную неудовлетворенность как общей постановкой конструкторско-экспериментальной работы, так и личным положением (о чем Вам заявлялось несколько раз письменно и устно), я добросовестно выполнял все, что мне поручалось.

Дальнейшую работу на ГАЗе считаю для себя невозможной, так как при этом неизбежна постепенная потеря имеющейся у меня квалификации конструктора с научным уклоном, растрата энергии в непрерывных склоках, подкалываниях и пр., действующих на меня крайне болезненно, вследствие некоторых особенностей моего характера».

От кого могли исходить эти «подкалывания»? Понятно, что не от подчиненных Липгарта, техотдельцев, которые вместе с ним корпели над новой машиной и за два года вполне успели оценить нового шефа. Возможно, так описана манера поведения самого Данилова, который сыграл немалую роль в приходе Липгарта на ГАЗ и теперь, когда отношения охладились, вполне мог его попрекать этим обстоятельством.

Дата, стоящая под заявлением, – 4 ноября 1935-го, за три дня до ноябрьских праздников. Она дает нам еще одну подсказку – за две недели до этого, 18 октября, у Липгартов родился второй сын, Сергей. В Горьком Андрей Александрович с самого времени переезда занимал две комнаты в коммуналке, располагавшейся в восьмиквартирном доме. Семья же по-прежнему оставалась в Москве, в Горький приезжали только летом, и вполне вероятно, что Анна Панкратьевна во время одного из таких приездов подняла вполне резонную тему: когда именно будет решен жилищный вопрос?.. И долго ли еще дети будут видеть папу лишь с июня по август? «Полная неудовлетворенность личным положением» тоже, видать, сыграла свою роль при написании заявления…

Судьба Липгарта была в тот момент полностью в руках Дьяконова. Подпиши директор резкую по тону бумагу, и она стала бы волчьим билетом; советская промышленность без следа «съедала» не менее талантливых людей, вынужденных тратить жизнь на чистую теорию в институтах или в лучшем случае строить опытные образцы того, что никогда не увидит конвейера. Но отставка не была принята. Проявив и личный такт, и государственный ум, каким-то образом разрешив конфликт между Липгартом и Даниловым, директор сохранил для завода сотрудника, без которого, как он понимал, будущее ГАЗа уже немыслимо. Кроме того, терять Липгарта буквально накануне запуска в серию М-1 было попросту абсурдно.

В «Записках конструктора», как всегда, все сдержанно: «2 января 1936 года. Завод окончил выпуск старых легковых машин. Временно прекращено и производство грузовиков. В цехах началась перестановка оборудования. В сборочном будет два конвейера вместо одного. Отдельно для грузовых и легковых машин. Рядом со старыми цехами постепенно растут корпуса новых. Первый лимузин, собранный на конвейере, должен сойти 15 марта». Какое нервное напряжение, сколько бессонных ночей за этими строками – останется тайной. Ну а потом наступил долгожданный понедельник 16 марта. Вернее, вечер этого трудного дня – первая «эмка» съехала с конвейера в 20 часов.

«16 марта 1936 года. Прошли день и ночь, которые я долго буду помнить. Все то, что мы намечали в чертежах, испытывали на экспериментальных машинах, теперь осуществляется. Идет сборка первого советского лимузина на конвейере. Некоторых деталей не хватило, поэтому сборка растянулась на второй день. Сегодня в 8 часов вечера машина сошла с конвейера. Окруженная рабочими сборочного цеха, она несколько минут стояла возле конвейера. Сборщики устраняли последние недоделки, кузовщики вытирали кузов. Мотор заработал, раздался протяжный и радостный гудок, и машина выехала из ворот цеха. Сборка показала, что все части машины спроектированы правильно, все узлы и детали сошлись. Сегодняшняя проверка нашей работы в условиях сборки на главном конвейере показала, что двухлетние труды конструкторского бюро не пропали даром».

Без сомнения, то был один из самых счастливых вечеров в жизни Липгарта. Как всегда в такие минуты, забылись все сложности и проблемы, связанные с проектированием машины, постройкой опытных образцов, доводкой, «подкалываниями» недоброжелателей. «Наша красавица», как называл Дьяконов М-1, стала реальностью. Ликовала и вся команда конструкторов, работавшая над машиной. К счастью, их запечатлели для истории на групповом снимке – числом 33, «тридцать три богатыря», как наверняка шутили на заводе. И сегодня все они были в цеху, у конвейера – кузовщики Борисов, Кириллов, Сорочкин, Белкин и Духинова, шассисты Богданов и Катков, рамщики Крещук, Новосёлов и Заборовская, электрики Борисов и Васильева и так далее, вплоть до рабочих экспериментального цеха, легендарного рамщика Ковбасюка и токаря Нурмияго…

Радость смешивалась с волнением – как-то машину примут в Кремле?.. Такие «смотрины» уже стали традиционными: любую новинку техники оценивали на самом верху. Представлять ее должен был, конечно же, сам главный конструктор – только он знал машину, что называется, от бампера до бампера и мог квалифицированно ответить на любой связанный с ней вопрос. В Москву отправили сразу два серийных экземпляра: одна М-1, которую вел механик экспериментального цеха А. В. Куракин, пошла из Горького своим ходом, вторую, в сопровождении Липгарта, повезли по железной дороге.

На улицах Москвы новенькие автомобили привлекали любопытные взгляды прохожих – и, конечно, Андрей Александрович не мог не вспомнить 1927-й, первый выезд на НАМИ-1: тогда «Примус» тоже вызывал восторг и казался верхом совершенства… У Наркомата тяжелой промышленности в машину, которой управлял Липгарт, сели Ворошилов и Орджоникидзе. Поехали в Кремль. «Наша машина шла впереди. Чтобы получить представление о том, как выглядит М-1 на ходу, тов. Орджоникидзе попросил пропустить вперед вторую машину, которая шла за нами. Я сбавил газ, и нас обогнали. Товарищи Орджоникидзе и Ворошилов переглянулись. Не скрою, их радостная улыбка была для меня приятнее всего». В другом месте Липгарт вспомнит: «Я старался вести машину как можно ровнее, средним ходом. Однако иногда от нетерпения у меня начинали дрожать руки». Волноваться было отчего – ему предстояла встреча со Сталиным, видеть которого прежде не доводилось.

Сталин вышел в сопровождении Молотова. Принимали М-1 в сравнении с аналогами – американскими «Фордами-V8» 1933 и 1934 годов, вызванными из гаража ЦИК. Сталин внимательно осматривал кузов, обивку сидений и потолка, спрашивал о приборах, системе вентиляции, постоянно сравнивал М-1 с «Фордами». Ворошилов десять раз подряд открыл и закрыл дверцу машины и удивленно заметил:

– Закрываются. Это хорошо!

Плохо закрывавшиеся двери были бичом ГАЗ-А, бывало, что и ручки от них отваливались. Так что внимание именно к этой детали вполне понятно. А Сталин продолжал экзамен. Вопросы сводились к тому, насколько М-1 отстает от зарубежных аналогов, как она будет работать в отечественных условиях. Липгарт ответил:

– Как машина массовая, она свою роль выполнит.

– М-1 и должна быть массовой машиной, – заметил Сталин. – Ну а машина дрожит от двигателя или нет?

«Я ответил, что четырехцилиндровый двигатель обязательно дает вибрацию, но резиновые подушки, на которых подвешен мотор, ослабляют ее. Товарищ Сталин сел на заднее сиденье и попросил завести мотор. Вибрации почти не чувствовалось. Тогда товарищ Сталин для сравнения сел в кузов восьмицилиндрового “Форда”, мотор которого тоже завели». Результат был в пользу нашей машины, дрожание мощной американской «восьмерки» делало езду на «Форде» довольно-таки некомфортной.

После этого Сталин сел на заднее сиденье М-1 и попросил сделать пару кругов по Кремлю. Рядом с Липгартом сел Ворошилов. Во время поездки Сталин продолжал осматривать отделку салона, попросил дать сигнал и одобрил его, назвав красивым и звучным. Когда поездка закончилась, вождь коротко произнес «Дай Бог каждому такую машину», пожал главному конструктору руку и на прощанье высказал пожелание – разработать открытый вариант М-1, но только чтобы это был «не бедняцкий фаэтон, а хорошая культурная машина».

Какие чувства испытал Липгарт, когда услышал эту равнозначную приказу просьбу, – можно лишь догадываться. Ведь сам по себе проект М-1 родился прежде всего из указания СНК о производстве закрытых легковых машин. А тут предлагалось, в сущности, вернуться к тому, от чего с таким трудом ушли – к фаэтону. Да еще с таким «конкретным» техзаданием, как «хорошая культурная машина» (поди пойми, в чем состоит «культурность»)… Понятно, что возражать или что-то разъяснять вождю не стали. Но интересно, что даже в предназначенных для печати «Записках конструктора» Липгарт упомянул, пусть и сдержанно, о потенциальных трудностях этого задания: «По предложению товарища Сталина мы должны организовать выпуск новых легковых машин с открытыми кузовами. Сконструировать хорошую машину с открытым кузовом не легкое дело. Кузов – трудоемкая и серьезная часть автомобиля». Так и случится – над кузовом фаэтона газовцы намучаются больше всего.

Однако главное состояло в другом – новинка была положительно оценена на самом верху. Последовал автопробег в Ленинград и обратно, 20 мая начался массовый выпуск, и в 1936-м ГАЗ собрал 2524 экземпляра. Привычным атрибутом советских улиц М-1 стали в 1937-м: например, в июле этого года в Москве насчитывалось 12 135 таких машин (а всего в том году выпустили 16 947 штук, то есть большинство автомобилей ушло в столицу). Кстати, М-1 стала единственной советской легковой машиной, которую «внедряли» в жизнь страны… в принудительном порядке. В первую очередь эти машины поступали в крупные города, откуда вытесняли открытые «Форды» и ГАЗ-А – их передавали на «периферию», чтобы не портили устаревшим видом облик мегаполисов самого передового государства. У тех, кто упрямо продолжал пользоваться привычными машинами, их конфисковывали прямо на улице, а могли за это и арестовать на пять суток. Но в основном предприятия и ведомства, успевшие намучиться с открытыми «газиками», наперебой спешили получить новинку, а те, кому их не хватало, забрасывали завод, а то и правительство запросами на их скорейшую поставку.

В отличие от ГАЗ-А, которые красились в черный, темно-синий и бежевый цвета, М-1 имела более широкую гамму окраски: черную, бирюзовую, вишневую, с 1939-го – вишнево-бежевую, такси – шоколадно-кремовую. Кроме того, «под заказ» завод мог окрасить машину в любой цвет – была бы импортная краска. Кстати, красили авто в семь слоев, всего на одну М-1 уходило 12 килограммов эмали. И все равно качество окраски было невысоким, вскоре по кузову начинала идти сетка трещин, терялся блеск. Особенно плоха оказалась вишневая окраска: так, три таких М-1 из гаража Наркомтяжпрома выцвели за год эксплуатации и были перекрашены.

Как и его предшественник ГАЗ-А, М-1 не предназначался для продажи в частные руки, но – парадокс – купить его было все же возможно. Для этого требовалось написать заявление на имя председателя Совнаркома В. М. Молотова, а уж он решал, продать автомобиль просящему или же нет. Понятно, что услуга оказывалась не кому попало, а знаменитостям. Так обзавелись собственными «эмками» за 9500 рублей (при себестоимости 8856) скрипач Давид Ойстрах, певец Леонид Утёсов, шахматист Михаил Ботвинник, актер Михаил Жаров, писатель Корней Чуковский, режиссеры Григорий Козинцев и Сергей Эйзенштейн, драматурги Николай Погодин и Всеволод Вишневский. А вот летчику Михаилу Громову и композитору Никите Богословскому в собственной «эмке» было отказано. С началом войны такие частные машины мобилизовали в армию, владельцам при этом выплачивали те же 9500 рублей. При везении М-1 можно было и выиграть в лотерею. Например, по XIII лотерее ОСОАВИАХИМа в октябре 1939 года разыгрывалось десять «эмок», по XIV лотерее – уже восемнадцать.

В основном же машина шла в армию, госучреждения и службу такси. Печальную репутацию М-1 создал тот факт, что именно эта модель, массово появившаяся в 1937-м, использовалась работниками НКВД, приезжавшими арестовывать жертв репрессий. А поскольку большинство М-1 красилось в глянцево-черный цвет, в народе их прозвали «черными воронами» или «черными Марусями», это прозвище попало даже в стихи Анны Ахматовой.

Что-то мистическое видится в этом совпадении: М-1 появился как раз накануне «Большого террора», когда массово понадобился автомобиль, пригодный для перевозки арестованных. Не фаэтон, как ГАЗ-А, а именно закрытый, чтобы любопытным прохожим не было видно, кого везут, а у зажатых на заднем сиденье пассажиров не возникло бы искушения взывать о помощи… А может, в этом и не было ничего мистического, а был хорошо просчитанный заранее заказ заводу. Но – можно ли винить главного конструктора в том, что его машины выполняли в том числе и такую функцию?.. Техника – всего лишь техника, важно то, кем и во имя чего она используется. И М-1, помимо того что увозили в ночь арестованных, исправно занимались и другими делами: везли влюбленных на свидания, счастливые пары – в загсы, а новорожденных – из роддомов. Придет война, и они безропотно понесут ее крест. Сколько их погибнет под бомбами, сколько канет на дно Ладожского озера? Еще раз повторим: думать и писать об этом автомобиле исключительно в мрачном ключе не следует. В год его появления он воспринимался как последнее слово советской техники, им любовались, восхищались, на нем мечтали прокатиться.

Оттого и главным народным именем машины стало отнюдь не угрюмое, а ласковое, даже любовное имя – «Эмка», «Эмочка». Сначала в разговорной речи и даже печати новинку назвали «Эмом» (к примеру, можно было прочесть подобное: «По улицам спешат форды, паккарды, опели, эмы…»), но потом популярным стало имя женского рода, похожее на уменьшительное от «Эмма». Это слово прочно вошло в обиход и стало неофициальной уникальной маркой машины – никакую другую так не называли, хотя индекс М носили и пикап М-415, и «Победа», и первая «Волга», и вездеходы М-72 и М-73. Традиционное ныне название ГАЗ-М-1 закрепилось за машиной много позже, хотя иногда встречалось и в 1930-х, в том числе в документах, составленных Липгартом.

Одним словом, новый автомобиль быстро и прочно вошел в повседневный быт страны, стал ее необходимой и привычной частью. Андрей Александрович мог быть горд собой и своими сотрудниками – трудный путь от замысла до его реализации был пройден всего за два с небольшим года, и его вторая после НАМИ-1 машина была уже не кустарщиной, пусть и прогрессивной по конструкции, а массовым, востребованным автомобилем. Но праздничное настроение в техотделе царило недолго. «Эмка» получилась отнюдь не «недоноском», но была пока что очень сырой: «стучали» двигатели, на ходу сильно «било» руль, при резком повороте его вообще могло заклинить; спидометры и указатели уровня бензина безбожно врали, лопалась обивка сидений, про огрехи кузовных красок уже говорилось выше… Продолжали накапливаться и претензии к руководству. И, по всей видимости, к концу 1936-го Липгарт отчаялся донести свое видение работы завода до дирекции. Только этим можно объяснить появление на свет обширной докладной записки, датированной 5 октября этого года.

По уже сложившейся традиции с ходу брать быка за рога Липгарт начинает решительным, сбивающим адресата с ног посылом: «Мы строим устарелые, конструктивно отсталые автомобили. Грузовики ЗИС и ГАЗ устарели на 5–6 лет. Машина М-1, производство которой только еще осваивается, уже отстает примерно на 2 года. ЗИС-101 еще не выпускается, но уже отстает в части шасси более чем на 2 года и вследствие чрезмерного “мертвого веса” имеет неудовлетворительные общие показатели. Обе машины будут строиться не менее 2–3 лет и, следовательно, в 1939 году будут отставать на 5 лет!»

Первым же абзацем Липгарт, в сущности, перечеркивал все достижения советского автопрома, причем не жалел и собственное детище. Более того, замахивался на еще не родившийся первый советский лимузин ЗИС-101, правительственную, представительскую машину, на которую возлагал особые надежды директор ЗИСа И. А. Лихачёв… Но оттолкнуть, ошарашить этот абзац мог только идеолога – любой производственник знал, что Липгарт пишет чистую правду. Цель записки – не дифирамбы, не юбилейный отчет о свершениях, а деловой, пусть и неутешительный анализ ситуации.

Столь же нелицеприятно и дальнейшее содержание документа. Липгарт быстро приходит к своей любимой теме – заброшенности «конструкторско-экспериментального дела» в СССР, даже на крупнейших заводах ЗИС и ГАЗ, где «конструкторские бюро и экспериментальные цехи остаются самыми второстепенными придатками». Первая причина – нехватка молодых кадров. А вот второй пункт звучит уже гораздо серьезнее – «Наши руководители, начиная от дирекции и кончая начальником главка, не оценивают правильно значение конструкторской работы». И дальше следует безжалостный «разбор полетов» начальства. Директор завода Дьяконов, по мнению Липгарта, «все признает и всегда сочувствует, но затем его поглощает производство, и его обещания так и остаются обещаниями». Затем речь заходит о первом директоре ГАЗа Сергее Степановиче Дыбце, в 1936-м занимавшем пост начальника ГУТАПа – главка автотракторной промышленности: «Тов. Дыбец эту “науку” презирает совершенно откровенно. Все попытки заинтересовать его нашей работой, ее перспективами и возможностями потерпели полное фиаско. Что мы делаем и как делаем, ему абсолютно безразлично, о нас он вспоминает только тогда, когда что-нибудь не ладится в цехах. За все время пребывания на заводе он зашел в экспериментальный цех (расположенный при главной конторе под окнами кабинета директора) один раз по поводу… ремонта автомобиля ГУТАПа». Достается и главному инженеру А. С. Иванову: «Технический директор тов. Иванов вкуса к нашей работе не имеет. Его интересует только выполнение программы, а, конечно, гораздо легче делать все по старинке, чем вводить что-либо новое. Вот отменить неприятную для производства операцию мы всегда готовы, но вводить новшества – это только дополнительные беспокойства».

Затрагивает автор и проблему плохо выстроенных контактов между техотделом и другими заводскими подразделениями. «Наши заказы цеха выполняют не в порядке обязательств, а как одолжение. Большую часть механической обработки мы выполняем у себя в экспериментальном цехе, но литье и поковки нам должны давать основные цеха завода. Здесь начинается комедия, – пишет Липгарт. – Начальник литейного цеха тов. Степин не хочет давать литья, а если на него очень нажимать, то дает брак и уверяет, что лучшего сделать не может, так как людей для ручной формовки нет, земля негодная, чугун плохой и вообще в Горьком климат неподходящий. Каждый начальник цеха или отделения считает доблестью отбиться от заказа».

Большой раздел записки посвящен взаимоотношениям ГАЗа и НАТИ – и видно, что Липгарт еще продолжает когда-то не завершенный спор с руководством института. Он критикует НАТИ так же страстно и требовательно, как и ГАЗ, он требует поставить институт на службу массовому автопрому: «В НАТИ имеется много способных людей, начавших заниматься автомобильным делом много раньше, чем у нас была создана крупная автопромышленность. Эти люди никогда на заводах не работали и уже начали стареть, превращаясь окончательно в научных работников чистой воды, т. е. совершенно оторванных от производства. Я ушел из НАТИ, избегая этой участи, и многие старые работники Института признают, что я был прав, но они не решаются сдвинуться с места и расстаться с Москвой. Мне кажется, что им надо помочь». Будь воля Липгарта, он, конечно, просто ликвидировал бы НАТИ в те годы – и, конечно, приведенные им в саркастическом тоне примеры «научной работы» («Имеющиеся образцовые автомобили выпуска 1936 года (Паккард 120, Додж, Грахам (имеется в виду американская фирма «Грэхэм». – В. Б.) и Ситроен) не изучаются – на них просто ездит дирекция») должны были направить течение мыслей читателя записки в нужную сторону.

Насколько такой подход был объективен?.. Безусловно, здесь играл большую роль личный мотив, обида, вынесенная конструктором из НАТИ еще в начале 1930-х, когда его просто не отпускали из стен, которые он давно перерос. Утверждение, что НАТИ вообще никак не участвовал в работе над М-1, не соответствовало действительности – натишники Фиттерман, Тарасенко и Душкевич провели в Горьком долгое время, и именно Фиттерман решил проблему «плавающего» крепления двигателя к раме. Но были ведь и другие примеры. Так, когда Липгарт попросил в НАТИ схему работы центробежно-вакуумного зажигания, установленного на «Додже» и «Плимуте», выяснилось, что никто не имеет представления о принципах его работы, хотя такие машины стояли в гараже института. А когда Липгарт изучал «плавающую» подвеску двигателя на «Ситроене», ему в НАТИ сообщили, что она чем-то отличается от подвески «Крайслера», хотя в чем именно состояло отличие, никто не знал. И только потом оказалось, что никакого принципиального различия между подвесками двух машин нет.

Да и в целом двигали Липгартом, конечно же, не личные счеты с руководством института, а искренняя боль за судьбу всей отрасли. Одним из первых в стране он увидел бесперспективность схемы, согласно которой НАТИ должен был быть «мозгом» автопрома, а заводы – просто подчиненными ему автосборочными предприятиями. Вместо этого уже в 1930-х начинает набирать обороты конкуренция между НАТИ и заводами (главным образом ГАЗом), что приведет в итоге к оттеснению института на вторые роли, подчинение процесса производственникам и постоянной явной или подспудной борьбе последних с плановиками. В силу характера и сложившихся обстоятельств Липгарт невольно стал одним из «отцов» этого процесса, который он сам же будет пытаться выправить уже в 1950-х, вернувшись в НАМИ. Но успеха так и не добьется. Советская автопромышленность закончит свое существование такой же разбалансированной, как в начале, сместятся лишь акценты в этом дисбалансе…

Но вернемся в 1936-й. Завершает записку Липгарт выстраданным на практике списком действий и мер, которые нужны для того, чтобы ГАЗ мог сам конструировать свои модели. «Цеха должны выполнять для нас работу в порядке обязательства, а не в виде одолжений. За невыполнение этих обязательств цеха должны нести ответственность. Сейчас за игнорирование экспериментальных заказов начальника цеха в лучшем случае будут стыдить. Но стыд не дым, глаза не ест, а цеховики – народ толстокожий. ‹…› Заводу надо дать материальную базу для исследовательских работ: аппаратуру, приборы, лабораторное оборудование и пр. ‹…› Необходимо регулярно, а не от случая к случаю, снабжать нас импортными образцами, как автомобилей, так и отдельных агрегатов, частей, принадлежностей, материалов и т. д.». Но главное – Липгарт предлагает повысить статус главного конструктора техотдела фактически до одного из руководителей завода, наделив его широкими полномочиями: «Для быстрого проведения экспериментов и быстрого внедрения изменений главному конструктору надо дать право ТРЕБОВАТЬ, а не только уговаривать и просить». «В заключение нужно сказать, что работа завода над М-1: конструкторская, экспериментальная, подготовка производства и развертывание производства, – все же сдвинула завод с мертвой точки. Завод приобрел некоторый вкус к новым работам, получил инерцию. Сейчас очень важно не дать этой волне затухнуть, иначе впоследствии придется все опять начинать сначала» – так завершается текст этого документа.

Можно заметить, что октябрьская записка 1936-го повторяет очень многие посылы июльской записки 1934-го на имя С. С. Дьяконова. Адресат не обозначен, но понять, кто это, несложно. Критические соображения насчет дирекции ГАЗа, начальника главка Дыбца и НАТИ предназначались непосредственному руководителю всех этих людей – наркому тяжелой промышленности Орджоникидзе. Не забудем, что именно 1936-й весьма серьезно изменил положение Липгарта в табели о рангах советской инженерии. Успех «эмки» сделал его известным на самом верху, и именно этот успех позволял ему обращаться напрямую к наркому, резко обозначая стоящие перед ГАЗом проблемы. Липгарт не знал и не мог знать о том, что уже совсем скоро многие из тех, в ком он видел помеху, тормоз на пути развития, недостаточно компетентных руководителей, встанут у расстрельной стенки…

* * *

Но до этого еще оставалось время. А пока – пока Липгарт начинал-таки чувствовать Горький своим домом. Из двух комнат он перебирается сначала в отдельную квартиру, а затем и в половину отдельного коттеджа в так называемом Американском Поселке. Это позволило наконец-то закончить соломенно-холостяцкую жизнь, перевезти из Москвы семью. Причем Анне Панкратьевне муж пообещал лично возить ее на машине в столицу всякий раз, когда ей захочется побывать в театре…

Американский Поселок был приложением к самому заводу и строился одновременно с ним. Внешне он напоминал пригород в каком-нибудь заокеанском мегаполисе, только возведенный недалеко от приокского села Карповка. В одно- и двухэтажных крытых шифером домах с огромными прямоугольными окнами, построенных в новейшей функциональной стилистике, жили иностранные специалисты, работавшие на возведении завода, и советские инженеры. В бытовом плане дома представляли собой странную смесь времянок (в их стены были заложены утеплительные маты из… прессованного камыша) и новейших тенденций – в кухнях и ванных комнатах стояло, к примеру, американское сантехническое оборудование, о чем тогда не могли мечтать и москвичи. В начале существования поселка в нем наличествовал даже собственный джаз-клуб, не говоря уже о магазинах, теннисных кортах, баскетбольных площадках и прочей инфраструктуре. Первые жильцы в поселке появились в апреле 1930-го, а пять лет спустя в нем проживало 1600 человек.

Липгарты заняли три комнаты, полдома – длинного одноэтажного дома под номером 18. Обстановка комнат – самая простая, в то время понятие о бытовом комфорте было совершенно иным, да и не было принято стремиться к нему. На фотографиях запечатлен липгартовский кабинет – массивный письменный стол и шкаф, забитый литературой (и то и другое, к счастью, уцелело). Отопление было дровяным, в комнатах имелись два угловых камина, у которых так уютно было сидеть зимними вечерами.

Рядом с домом в линию стояли еще пять таких же одноэтажных коттеджей и несколько двухэтажных. Перед домом размещался палисадник четырехметровой ширины, заросший лебедой и цикорием, затем шли выложенные плиткой тротуары и ряды ясеня и желтой акации. За домами, в сторону Оки, начинались приусадебные участки, огороженные металлической сеткой.

Двор начинался с курятника и дровяного сарая, где был устроен погреб для бочек квашеной капусты и соленых огурцов. Позже, уже во время войны, был построен коровник с сеновалом над ним и отделением для свиней и уток. В качестве материала для постройки использовали доски от ящиков, в которых на завод приходили ленд-лизовские грузовики. Во дворе дома была обустроена волейбольная площадка.

За домом простирался «этот огород», где росли тыквы, кабачки, замечательная малина и никогда толком не удававшаяся клубника. Перед домом находился «тот огород», там сажали огурцы, помидоры и предмет особых забот Липгарта – венгерскую желтую стручковую фасоль. На делянке за забором сажали картошку – ее растили все жители поселка.

Но все это было, что называется, «для хозяйства». А «для души» перед домом существовал сад, великолепный сад, в котором царили ирисы, пионы, георгины, но в первую очередь – гладиолусы и сирень разных сортов. Страсть к ним Липгарт пронесет через всю жизнь. Сирень имела московское происхождение – Андрей Александрович привозил ее из легендарного колесниковского сада на Новопесчаной улице (Леонид Алексеевич Колесников был его соучеником по реальному училищу, и Липгарт раздобыл для его сада мини-трактор). Любовь мужа к цветам разделяла и Анна Панкратьевна, ее вотчиной были петунии, настурции, анютины глазки и флоксы, особенно сорт «Кервель».

У коллег главного конструктора его увлечение цветами вызывало разные чувства: у тех, кто знал Липгарта поверхностно – усмешки, недоумение: «Вроде же серьезный человек…» Те же, кто был знаком с Андреем Александровичем ближе, понимали, что никакое это не «увлечение», а второе призвание, глубокий профессиональный интерес, не менее кровный и серьезный, чем любовь к автомобилям. Когда у Липгарта пытались выведать, что ему ближе – машины или цветы, – он коротко отвечал: «Одно другому не мешает». Две сферы деятельности действительно дополняли друг друга, соприкосновение с хрупким миром преходящей природной красоты давало возможность переключиться, уйти от постоянных, зачастую эмоционально тяжелых забот большого производства, работы с «железом». Хотя и в цветочном хозяйстве у Липгарта всегда царил образцовый порядок, не хуже, чем в техотделе или на конвейере.

Сергей Липгарт: «Главной заботой папы был сад, затем – огород и вообще все большое хозяйство. Как-то он успевал за всем следить при такой-то работе! Например, папой была установлена в ванной комнате дровяная колонка – та самая медная, которая до сих пор служит нам на даче…» Ростислав Липгарт: «Отдыхающий отец в те годы – бегающий с лейкой по огороду, весь в поливке, или сидящий в кресле около окна, выходящего в сад».

Младшим Липгартам в конце 1930-х было еще немного: Ростиславу девять лет, Елене (Зае) – семь, Сергею (Сержику) не исполнилось и трех; в самом конце десятилетия появится на свет Ирина. Всех их растили без сюсюканья, в строгости. Ирина Липгарт: «Мама воспитывала нас по Евангелию: никогда не говори “А мне?..”, не бери себе лучший кусок, посмотри, есть ли у других, не обижай маленьких, слушайся старших и т. д.». Сергей Липгарт: «Воспитывали нас, приучая к труду. Главная работа доставалась, конечно, старшему – Ростиславу, главным орудием которого была знаменитая тачка с танковым катком в качестве колеса и еще американская (!) совковая лопата, которая, как и тачка, еще “жива”. Он грузил и возил навоз и т. п., а зимой чистил снег. Я тоже, конечно, когда подрос, пользовался этими “орудиями производства”. Но больше нам, и мне, и Иришке, и нашим многочисленным кузенам и кузинам доставалась более легкая, но гораздо менее интересная работа – полоть сад и огород. Конечно, удовольствия она не доставляла, но “ведь надо…”»

Но, само собой, была не только работа в саду и огороде. Летом выезжали на дачу – сначала снимали дом в деревне Стригино, потом половину дачи в Стригинском бору, дачном поселке для начальства ГАЗа. По выходным практиковались общие пикники сотрудников техотдела, на которые выезжали на иностранных машинах из заводского гаража. Делалось это не из желания пошиковать, а из практических соображений – так тестировали зарубежные новинки на приспособленность к нашим условиям. Сотрудница КЭО Е. В. Васильева-Романова вспоминала: «Это были не просто веселые прогулки. В основном все конструктора умели водить автомобили. И те, кто был за рулем, наблюдали за “своими” узлами в дороге. Запомнились мне эти воскресные автопробеги еще и тем, что мы там были на равных». Ростислав Липгарт: «Сейчас вспоминаются автомобили “Виллис” (не джип), “Шевроле”, “Грэхэм”. На последнем мне посчастливилось с отцом в 1939 году совершить первое автомобильное путешествие по маршруту Москва – Горький. В детстве на автомобиле с отцом или с его водителями я ездил, обычно стоя за его спиной. Дороги тогда были узкие, и мне хорошо запомнился прием обгона. Он заранее разгонялся, еще до того, когда встречная машина пройдет мимо. Затем происходил быстрый обгон по свободной встречной полосе и, если надо, торможение уже в своем ряду. Отец был хорошим водителем с правами первого класса. Он любил ездить за рулем. Обедать приезжал домой, обычно без водителя. Часто летом приезжал сам вечером и автомобиль ночевал на заднем дворе, между сараями. Когда я подрос, мне часто разрешалось самостоятельно выводить оттуда автомашину и подавать на улицу, к выходу из дома».

Но общение с отцом было все же нечастой радостью – большую часть времени Андрей Александрович проводил на заводе, а дома главным предметом его забот был сад. «В выходные, помимо сада, он нередко работал за письменным столом – просматривал служебную почту и газеты, писал статьи, редактировал книги» (Сергей Липгарт). Потому воспоминания детей о нем обрывисты, в них схвачены лишь какие-то запомнившиеся моменты, реплики, ситуации: «Взгляд внимательно-доброжелательный, с теплой и несколько “лукавой” искринкой. Он не любил лишних слов. Особенно по телефону. Никогда не “выяснял отношений”. Он был крепким человеком, почти не болел, и работал “на износ”». О подробностях работы, понятно, дома не говорилось ни слова – обстоятельства создания даже сугубо мирных машин считались секретными.

Но все-таки в Американском Посёлке был Дом, Дом в полном значении этого слова – такой же, какой был когда-то в Дурпере. Там собирались на праздники (Анна Панкратьевна очень любила гостей, и у Липгартов праздновали всё – от Пасхи до 7 ноября), там растили цветы на зависть и восхищение соседей, там провожали детей в школу и любимого папу – на работу. И жизнь этого Дома легко и красиво вписывалась в жизнь самого поселка, где на улицах звучала разноязыкая речь, американские инженеры приглашали советских коллег на бридж, а жены финских рабочих чинно вязали чулки в своих дворах. Все это прекратится в 1937-м. Возле многих домов Американского Поселка начнут останавливаться по ночам черные «эмки».

* * *

Можно сказать, что ГАЗ попал в перекрестье сразу нескольких кампаний Большого террора: «чистки» регионального партийного и государственного аппарата, «антисоветского элемента» как такового и выявлению «базы» зарубежных разведок. Причем наиболее заметный урон заводу нанесла именно последняя кампания, ведь к 1937-му на ГАЗе продолжало работу множество иностранных специалистов, приехавших еще на постройку завода семь – девять лет назад.

Но в жернова попали и те, кто не имел никакого отношения к зарубежью. Были арестованы заместитель директора ГАЗа Э. М. Рубин, главный инженер А. С. Иванов, главный энергетик Г. М. Зельберг, начальник сбыта В. С. Куканов, начальник инструментального штампового корпуса С. З. Бондарчик, бывший секретарь парткома А. С. Зашибаев, его заместитель С. А. Осипов. К концу года были вакантны должности начальников почти всех заводских цехов. Особо отягчающим обстоятельством считалась стажировка в США, которую проходили многие газовцы…

Вал репрессий совпал с кампанией выборов в Верховный Совет СССР – первых всеобщих выборов с 1917 года. По Автозаводскому округу баллотировался нарком внутренних дел Ежов, и в одном из номеров «Горьковской коммуны» за подписями рабочих штамповочного цеха ГАЗа было опубликовано такое письмо: «Дорогой Николай Иванович! С величайшей радостью и гордостью мы узнали, что Вы, любимец народов нашей страны, соратник Великого Сталина, чье имя приводит в трепет врагов советского народа, – дали согласие баллотироваться в нашем избирательном округе. Ваше согласие – великая честь для нас». За неделю до выборов, в декабре 1937-го, у заводчан была возможность лично увидеть генерального комиссара госбезопасности – он выступал на многотысячном избирательном митинге в радиаторном цеху ГАЗа…

В следующем, 1938-м, завод продолжало лихорадить. 16 января приговорили к расстрелу бывшего начальника спецтехотдела Яна Шепте, 16 марта у своего дома в Американском Поселке был арестован Владимир Данилов. Ему, по меркам эпохи, «повезло» – трехлетнее нахождение под следствием засчитали в срок заключения и в марте 1941-го освободили (в день освобождения Данилов перенес инсульт; в дальнейшем он работал на Борском стеклозаводе и ушел из жизни после второго инсульта, в 1947-м). А 19 апреля 1938-го сняли с должности директора Дьяконова. В вину ему вменялось «примиренческое отношение к крупным недостаткам работы завода», обилие брака, невыполнение плана, текучка кадров и невнимание к стахановскому движению. Ровно через три месяца Дьяконова арестовали в центре Москвы. В ходе следствия «выяснилось», что он создал в автопромышленности «диверсионно-террористическую правотроцкистскую организацию». 7 сентября 1938-го Дьяконов был расстрелян. Увольнение и последующий арест директора повлекли за собой аресты новой партии заводчан – главного бухгалтера, многих инженеров, технологов и других, вплоть до заведующего заводским детсадом и кинофотобазой…

И ведь такое касалось не только ГАЗа. В течение года в Наркомате тяжелого машиностроения, в структуру которого входил советский автопром, сменилось четыре наркома, причем трое из них были расстреляны, в том числе хорошо знакомый Липгарту выходец с ГАЗа Михаил Давыдов (в 1932–1936 годах он был главным механиком завода, а потом первым замом технического директора). Были арестованы и погибли начальник ГУТАПа С. С. Дыбец, директор НАТИ В. Б. Ваксов (главное обвинение – германский шпион), директор ЯАЗа В. А. Еленин (многочисленные дефекты троллейбусов ЯТБ), главный конструктор ЗИСа Е. И. Важинский (дефекты лимузина ЗИС-101), десятки других специалистов отрасли. В декабре 1937-го расстреляли доброго знакомого и наставника Липгарта, создателя техотдела ГАЗа Владимира Ивановича Ципулина. В марте 1938-го был арестован Константин Шарапов. Обычно пишут, что взяли его якобы за передачу чертежей некоему гражданину Греции, но на самом деле Шарапова затянуло в водоворот «антисоветской организации правых в системе ГУТАПа», по которому шли также многие натишники – В. Б. Ваксов, И. С. Арцебушев, Л. М. Рабинович и другие; показания против них дал бывший старший инженер НАТИ Г. Л. Бухгольц, впоследствии расстрелянный. Свой первый тюремный срок, восемь лет, Шарапов получил через год с небольшим…

Воздух вокруг сгустился до крайности. Американский Посёлок казался вымершим (да и само название «Американский» стало опасным, поселок превратился в Приокский, хотя в быту его продолжали звать по-старому). Новости об аресте того или иного сотрудника приходили почти каждый день. «Оптимизма» жизни добавляло то обстоятельство, что слева от дома Липгартов помещался народный суд…

Говорили ли о происходящем в доме Липгартов? Ростислав Липгарт вспоминал: «Какое-то тревожное чувство было. Теперь я понимаю, почему долгие годы у мамы всегда под рукой был небольшой, вернее средних размеров, фибровый потертый чемоданчик, со всем необходимым, как я потом понял, для “автономного” существования папы – не дай Бог, придут в любой момент. Тем более, как теперь известно, это делалось ночами, и времени на сборы у людей не оставалось. ‹…› Я помню грустные, ласковые взгляды папы, сдержанного и молчаливого, и понимаю, как они с мамой переживали за возможное, нелегкое наше будущее». Но Бог миловал, черная «эмка» у дома ее главного конструктора так и не остановилась.

Сейчас это кажется поистине загадочным: ведь кто-кто, а уж Липгарт-то, кажется, стопроцентно подпадал под обвинение в чем угодно! Немец по происхождению (а ведь 25 июля 1937-го началась отдельная «немецкая» линия репрессий), с вызывающе нерусской фамилией. Выходец из буржуазной среды, внук фабриканта. Беспартийный. Женатый на дочери расстрелянного священника, сочетавшийся церковным браком. Дважды бывавший в зарубежных командировках – восьмимесячная стажировка в США, нацистская Германия, фашистская Италия. Иностранный член Международной ассоциации автомобильных инженеров SAE, регулярно получавший из-за рубежа автомобильную прессу. В своих статьях относился к западным методам производства и укладу быта некритично. В 1931-м был «вычищен» из НАТИ. Главный конструктор той самой М-1, по качеству которой было столько нареканий. На завод его пригласили Дьяконов и Данилов, изобличенные как враги народа… Любого из этих обвинений при желании было достаточно, чтобы бесповоротно утянуть на дно. Людей арестовывали и по куда менее веским и более фантастическим причинам. А тут – целый набор, выбирай на вкус. Более того. 1937–1938 годы принесли горе в многочисленный московский клан Липгартов – Пельтцеров: троюродный брат Андрея Александровича Владимир Липгарт был расстрелян, а двоюродный брат по другой линии, Павел Пельтцер, сгинул на Колыме. Наличие репрессированных родственников в ту эпоху – всегда отягчающее обстоятельство…

Внук и полный тезка нашего героя, доктор филологических наук Андрей Александрович Липгарт, размышляя о том, почему репрессии не коснулись деда, замечает: «Репрессий в довоенные годы мой дед избежал благодаря тому, что в 1937–1938 годах он проходил полугодовую стажировку в Америке на заводах Форда и в самый пик репрессий оказался за пределами СССР. А когда вернулся, репрессии уже шли на спад». Действительно, с 29 июля 1937-го по 30 января 1938 года Липгарт находился во второй своей американской командировке (о ее целях – чуть позже). Но вернулся он в самом начале 1938-го, а в этом году репрессии били по ГАЗу (и автопрому в целом) намного жестче, чем в прошлый год. И Данилова, и Дьяконова взяли именно в 1938-м, только в первой половине этого года НКВД «выявил» на заводе 407 (!) «иностранных шпионов», «работавших» в пользу Германии, Италии, Японии, США, Франции, Латвии, Румынии и Болгарии. Так что дело заключается явно не в том, что «репрессии шли на спад». Тогда в чем же?..

В оценке Большого террора 1937–1938 годов обычно предлагается либо не искать логику в принципе (мол, метла мела все подряд), либо, напротив, искать во всем тонкий расчет и далекоидущие планы. Оба подхода далеки от истины: в реальности логическое начало накладывалось на иррациональное, расчеты Кремля – на планы и выгоды местных властей. На «региональном» уровне Липгарту можно было не беспокоиться за свою судьбу: по собственной инициативе Горьковское НКВД не рискнуло бы его тронуть никогда, на это требовалась санкция сверху. А такой санкции не последовало. Почему?..

Можно предположить, что Липгарт был необходим, что своей работой на ГАЗе в 1933–1936 годах, личными и деловыми качествами он уже зарекомендовал себя на таком высоком уровне, что попал в негласную обойму технических работников СССР, которые нужны были советской власти на свободе и с полномочиями. Об этом пишет Денис Орлов, автор капитального труда «Победа и другие события»: «Почему судьба хранила Липгарта, при таком-то характере? Нахожу единственный ответ: компетентность. Знания, дар руководителя, огромное число проектов на выходе (за девять довоенных лет ГАЗ освоил 17 моделей автомобилей и их модификаций) были его, Липгарта, надежной защитой».

Но на это можно возразить: в СССР имелось огромное количество высококлассных специалистов, известных своими работами и обласканных властью куда более щедро, чем Липгарт, – и тем не менее они пошли под топор. Далеко не всегда в буквальном смысле, ведь репрессии вовсе не обязательно означали, что человека немедленно арестовывали и в итоге расстреливали. Его могли заключить в тюрьму, а затем выпустить, могли понизить в должности или звании, исключить из партии, перевести на другое место работы, подвергнуть публичной критике на его предприятии или в прессе, заставить публично каяться. Работали на полную мощь «шарашки», где в относительно комфортных условиях трудились арестованные инженеры и конструкторы, зачастую более известные и заслуженные, чем Липгарт, – к примеру, А. Н. Туполев, уже давно считавшийся классиком советского авиастроения. На вопрос, почему он был заключен в «шарашку», Молотов в старости отвечал так: «Туполев из той части интеллигенции, которая очень нужна советской власти. Но в душе они против, они дышали этим, и вот найден способ, как этим делом овладеть. Туполевых посадили за решетку, чекистам приказали: обеспечивайте их самыми лучшими условиями. Кормите пирожными, но не выпускайте. Пускай работают, конструируют нужные стране вещи – военные». Словом, в арсенале государства имелся очень обширный набор средств, которые при необходимости можно было применить к чем-либо неугодному человеку. И к Липгарту в 1937–1938 годах не было применено ни одно из них.

При этом, как ни парадоксально, он по-прежнему не входит в «первые ряды», не получает никаких наград, хотя в стране уже существуют ордена за трудовые заслуги… Но, по всей видимости, его нужность измерялась в то время другими, непубличными мерками. Пример: весной 1937-го Липгарта пригласили на обсуждение «вопроса о типе советского малолитражного автомобиля». При этом в Кремле осматривались образцы новейших иностранных машин – «Форд», «Опель», «Воксхолл», «Фиат». Присутствовали Молотов, Ворошилов, Каганович, Жданов, Лихачёв. Возглавлял совещание Сталин. Это была вторая встреча Липгарта с вождем.

Оценим уровень собрания: глава государства, глава правительства, он же наркоминдел, главы военного и железнодорожного ведомств, глава Ленинградского обкома, директор ЗИСа. Липгарт в этой компании – мелкая сошка. Сам ГАЗ вовсе не собирается осваивать производство малолитражных автомобилей. Казалось бы, при чем тут наш герой?.. И однако же он приглашен, его мнение важно, важнее мнения директоров ГАЗа, ГУТАПа, НАТИ и многих других опытных специалистов отрасли. Только этот факт говорит о том, каким доверием был облечен Липгарт в то время.

Рискнем предположить, что спасло его в 1937–1938 годах только и исключительно личное расположение Сталина. Вождь запомнил конструктора, создавшего М-1, и выказал ему свое одобрение – тем, что не тронул. При этом Липгарта нельзя считать сталинским фаворитом, до статуса авиаконструктора А. С. Яковлева или авиамоторщика А. А. Микулина ему было очень далеко. Но определенный интерес вождя к нему безусловно был, отсюда и задание по «хорошей культурной машине», и совещание по малолитражке – и, наконец, назначение в январе 1938-го главным конструктором, на этот раз уже не техотдела, а завода.

И в США летом 1937-го Липгарт поехал отнюдь не потому, что таким образом Дьяконов как-то пытался уберечь его от репрессий. Миссия была плотно увязана с будущим завода и сыграла в его истории исключительно важную роль. Более того, не будет преувеличением сказать, что несколькими годами позднее она оказала существенное влияние на ход Великой Отечественной войны и повлияла на всю послевоенную судьбу ГАЗа.

* * *

Корни миссии Липгарта уходили еще в те ноябрьские дни 1934-го, когда на правительственном уровне решался вопрос – каким именно двигателем оснащать будущую «эмку». Тогда Андрей Александрович подробно обосновал необходимость установки на ней четырехцилиндрового 50-сильного мотора, но в финале письма на имя Жданова предусмотрел специальный подраздел под заголовком «О шестицилиндровом моторе». «Этот тип мотора, – писал Липгарт, – является наилучшим для машин класса ГАЗ как легковой, так и грузовой… Во-первых, шестицилиндровый мотор почти так же дешев и прост, как 4-х цилиндровый, но освобожден от самого большого недостатка – вибрации, органически свойственной 4-х цилиндровикам, и во-вторых, 6-цилиндровый мотор при прочих равных условиях долговечнее 4-х цилиндрового». Вольно или невольно, но Липгарт предугадал требование Сталина, который в июле 1935-го осматривал случайно (или нет?..) встретившийся ему на опытном поле НАТИ прообраз «эмки». Тогда вопрос о более мощном двигателе зазвучал вновь, став, по сути, госзаказом, имевшим не только «мирное», но и оборонное значение. Собиравшиеся на ГАЗе в небольших количествах танкетки Т-27 и плавающие танки Т-37А еще довольствовались 40-сильными двигателями от «полуторок», но двигателя для более быстроходных и обладавших более серьезным бронированием машин в стране не имелось. Такой многоцелевой мотор – надежный, дешевый в производстве, простой в сборке, эксплуатации и ремонте, с большими возможностями для форсирования, одинаково пригодный для установки на легковые и грузовые машины, автобусы, сельскохозяйственную и боевую технику, малоразмерные суда и легкие самолеты, – был не просто нужен тогда, он был необходим.

Для немногочисленных советских двигателистов это требование стало серьезной проблемой. К тому времени Н. Р. Брилингом уже был создан первый дизель для тяжелого грузовика («Коджу» – сокращение от «Коба-Джугашвили»), активно велись работы по созданию газогенераторных и газобаллонных силовых установок. Но специалистов, которые могли бы с нуля разработать шестицилиндровый мотор для легковой машины, в стране не имелось. Вернее, имелись, но все они работали на авиационную, а не на автомобильную промышленность… Выход был единственным – искать аналог на Западе. О трудностях этого процесса Липгарт предупреждал еще в 1934-м: «Технологические процессы производства таких моторов в масштабах ГАЗа в Союзе неизвестны. Заимствовать эти процессы у Форда нельзя, т. к. Форд не строит 6-цилиндровых моторов. Получение помощи от других фирм (Дженерал Моторс, Крейслер) потребует времени и крупных валютных затрат». Так оно в итоге и оказалось – понадобились и валюта, и время.

После внимательного изучения зарубежных двигателей Липгарт и начальник КБ шасси и двигателей Анатолий Маврикиевич Кригер остановили свой выбор на шестицилиндровом двигателе «Крайслер», выпущенном в 1932 году и имевшем в Америке устойчивое прозвище «Flathead» – «плоская голова» (за форму головки блока цилиндров). Советские специалисты впервые увидели его на автомобиле «Додж-D5», отчего в отечественной литературе этот двигатель также часто ошибочно называли (и называют) «Доджем». Конструкция мотора была вполне привлекательной – он был прост, надежен, мощен, легок, технологичен, не требовал большого количества цветных металлов, но главное – имел самую низкую среди аналогов степень сжатия; это было существенно важно для СССР, где использовались низкооктановые бензины.

Годы спустя Л. М. Шугуров так комментировал произошедшее: «Избранное Липгартом решение продиктовано инженерной и деловой логикой. Пока завод и страна, где он расположен, не выходят со своими изделиями на внешний рынок, пока они не сталкиваются с патентными требованиями или необходимостью оплаты лицензии на производство модели другой фирмы, они вольны копировать лучшие конструкции, компилировать из них все передовое. Таким образом выигрывают время, особенно если находятся не в роли лидера, а догоняющего. В этой связи характерен пример японского автомобилестроения, которое в довоенный период работало на внутренний рынок и позволяло себе копировать иностранные модели “Волсли”, “Остин”, “Хадсон” и др. Такая же тенденция прослеживалась у него и в первое послевоенное десятилетие.

Очевидно, что в шаге, сделанном Липгартом, не было ничего предосудительного с точки зрения технического прогресса. Он, как главный конструктор ГАЗа, имел во второй половине 30-х гг. очень широкий фронт работ и распылять силы на долговременное проектирование двигателя просто не мог». Не будем забывать, что и в самом факте копирования зарубежных моторов советскими инженерами 1920–30-х не было ничего удивительного: практически все ранние советские авиадвигатели скицировались (копировались с оригинала), так, двигатель М-17 – аналог немецкого «БМВ VI», М-22 – английского «Бристоль-Юпитер», а М-25 – американского «Райт-Циклон».

Итак, нужный двигатель был найден. Основная проблема заключалась в том, как перенести «Плоскую голову» на советскую почву, поскольку продавать лицензию на выпуск своего двигателя «Крайслер» не собирался. Оставалось одно – подкупить кого-либо из сотрудников фирмы…

В итоге дело решалось на правительственном уровне. 3 июля 1937 года В. М. Молотов отправил наркому внутренних дел Н. И. Ежову и наркому финансов Г. Ф. Гринько письмо, где предписывал выделить на покупку чертежей двигателя 25 тысяч долларов. Сумма была очень крупной, в 1937 году на эти деньги в США можно было приобрести немаленькое поместье или же шесть новейших «Кадиллаков». И сотрудник «Крайслера», захотевший получить шальные деньги за комплект чертежей давно выпускавшегося мотора, нашелся. Правда, уже когда 59 чертежей были доставлены в СССР, выяснилось, что многого не хватает. 5 сентября 1937 года Ежов сообщал Молотову: «Направляю Вам фирменные рабочие чертежи 6-ти цилиндрового авто-мотора “Додж” американской фирмы “Крейслер”. Чертежи добыты во исполнение распоряжения СНК ‹…› и содержат в себе все основные детали этого мотора, что исчерпывает примерно 85 % полученного нами задания. Данный комплект чертежей содержит все изменения, внесенные фирмой в конструкцию мотора в апреле 1937 г., и они позволяют приступить к немедленному производству мотора “Додж’’ у нас. Недостающие чертежи будут добыты в ближайшее время». «Ближайшее время» настало 20 ноября, когда Ежов сообщил: «В дополнение к этому техническому материалу нами добыты недостающие рабочие чертежи и некоторые спецификации этого мотора. Прошу дать согласие на отправку этого материала непосредственно директору Горьковского автозавода им. Молотова т. Дьяконову». Правда, и этот комплект недостающих чертежей не оказался исчерпывающим.

Обратим внимание на совпадение дат: командировка Липгарта в США стартует через четыре недели после того, как на покупку чертежей отпущены средства. И все время, которое агенты НКВД ведут охоту за продажным крайслеровским инженером, главный конструктор ГАЗ находится в Америке. Конечно же, он посвящен в основные моменты операции, но его главная задача – заказ оборудования для последующего производства «Флэтхэда» в СССР. В автобиографии 1978-го об этом сказано, как всегда у Липгарта, скупо: «В США мной была изучена технология производства современных автомобильных двигателей. Эта технология существенно отличалась от завезенной от Форда технологии 4-цилиндровых двигателей на ГАЗе. В результате мной были предъявлены жесткие требования к технологии и заказываемому оборудованию. Эти требования были выполнены, что обеспечило высокое качество шестицилиндровых двигателей Горьковского автозавода». Купленные Андреем Александровичем станки сыграют неоценимую роль во время войны и будут служить еще долгие годы после нее…

Параллельно на ГАЗе шли всесторонние испытания «Флэтхэда» в разных условиях. Для «полуторки» мотор оказался избыточно мощным и дал понять, что следующее поколение машин можно делать более грузоподъемным. Зато на «эмке» двигатель проявил себя отлично: 30 августа 1937-го шестицилиндровая М-1 заняла второе место в стокилометровой городской гонке. Это укрепило заводчан во мнении, что выбор мотора для копирования сделан правильно. К началу 1938-го все, что можно было раздобыть по «Флэтхэду», уже имелось в техотделе ГАЗа. Работу по адаптации новинки возглавили Е. В. Агитов, А. М. Кригер и ведущий конструктор Николай Рафаилович Кокуев, выпускник Ленинградского политеха, пришедший на ГАЗ в 1934-м. Пересчитывать американские дюймовые образцы в миллиметровые умели уже хорошо, а то, чего в чертежах не хватало, Кокуев разработал сам. В итоге между «Флэтхэдом» и его советским аналогом появились существенные различия:

«Сконструирована масляная система с плавающим маслоприемником в крышке масляного насоса и со 100 % фильтрацией масла.

В приводе к распределительному валу цепная передача заменена зубчатой с текстолитовой ведомой зубчаткой.

Перенесен упорный подшипник коленвала наперед, что упрощает конструкцию вкладышей и дает возможность перейти от более дефицитного оловянистого баббита к свинцовистому при изготовлении вкладышей.

Кроме того, введены оксидация поршней и поверхностная закалка рабочих поверхностей коленчатого и распределительного валов и ряд мелких улучшений конструкции, повышающих значительно износоупорность деталей, долговечность и надежность работы двигателя».

Советский мотор получил обозначение ГАЗ-11 и был выполнен в двух версиях – с чугунной головкой и степенью сжатия 5,6 (76 л.с.) и с алюминиевой головкой и степенью сжатия 6,5 (85 л.с.) К июню 1938-го его опытные экземпляры уже полным ходом обкатывались на стенде, автомобилях, легких самолетах У-2 и УТ-2. Но путь двигателя на конвейер оказался долгим. Можно было бы написать «неожиданно долгим», но тут как раз все было вполне ожидаемо – осваивать новинку на обескровленном, оглушенном заводе было попросту некому. Заранее утвержденный план производства – 7000 моторов в 1938 году – так никогда и не будет выполнен. Сборка ГАЗ-11 с великим трудом будет налажена лишь в феврале 1940-го, и в том году сделают лишь 128 двигателей, а в 1941-м–1451… Перипетии, связанные с освоением этого мотора, врежутся в память Липгарту настолько, что в юбилейном интервью Л. М. Шугурову на вопрос, какая машина особенно дорога ему, Андрей Александрович скажет неожиданное: «Перечислять все не стану, но двигатель ГАЗ-11, «шестерку», живущую и поныне в грузовиках ГАЗ-51, едва ли забуду».

Но это будет еще нескоро. Пока же, в 1938-м, перед Липгартом и его коллегами стояла важнейшая задача: выстроить вокруг нового «сердца» весь новый модельный ряд завода, одновременно подтягивая по качеству старый. Со второй задачей справлялись, хотя медленно и довольно условно: если в 1936 году бракованными уходили с завода 67 из ста «эмок», то в начале 1937-го – 50 из ста, а в конце 1937-го – 30 из ста. Одновременно 50-сильный двигатель ГАЗ-М внедряли и на «полуторку»; этот автомобиль станет известным под обозначением ГАЗ-ММ, хотя фактически это был тот же ГАЗ-АА с незначительными усовершенствованиями. Внедрение двигателя на грузовик тоже шло небыстро: в 1938 году 50-сильные моторы получили только 22 тысячи машин из выпущенных 78 тысяч.

А вот первая задача целиком зависела от готовности двигателя ГАЗ-11. Пока шла доводка «американца», его примеряли к «эмке» – уже не в гоночном варианте, а в ходе всесторонних испытаний. В итоге машина получила многочисленные изменения в шасси, тормозах, подвеске, рулевом управлении, отчасти изменила внешний вид и приобрела индекс ГАЗ-11-73. В дальнейшем на заводе недолго применялась двойная система обозначения новых моделей, где, к примеру, цифра 40 означала кузов фаэтон, 41 – пикап, 61 – полноприводное шасси, а 73 – кузов седан, например ГАЗ-11-40 или ГАЗ-61-73. Отголоски этой системы встречались и после войны, но уже во внутризаводском обиходе (например, М-20-31 – это «Победа» – кабриолет).

Казалось бы, именно новый седан должен стать флагманом всего семейства, но нет – вспомним, что еще в марте 1936-го Сталин в Кремле пожелал увидеть на базе М-1 «хорошую культурную машину» с кузовом фаэтон. Журнал «За рулем» подчеркивал, что такая машина «особенно необходима для наших южных республик и курортов Крыма и Кавказа». Именно эта задача и была главной для конструкторов, хотя, как вскользь замечал Липгарт в одном из документов, «к проектированию заказанного нам тов. Сталиным открытого кузова для М-1 мы не можем приступить без усиления минимум двумя-тремя конструкторами из САСШ». Но – приступили, куда деваться… В «Записках конструктора» об этом сказано так: «31 декабря 1937 года. Конструирование фаэтона проходит чрезвычайно медленно. Кончился еще один год, а работы непочатый край. Главная причина отставания – недостаток конструкторских сил и медленное изготовление инструмента». Откуда брался «недостаток конструкторских сил» – понятно…

Тем не менее к концу 1937 года два первых фаэтона на шасси М-1 были построены. Показывать их наверху смысла не было – казалось, что уже вот-вот будет готов двигатель ГАЗ-11, и тогда машину можно будет предъявить как принципиально новую. Но доводка мотора затягивалась, и лишь в августе 1938-го оба кузова переставили уже на шасси с 76-сильными американскими «Флэтхэдами». У этих двух машин имелись заметные внешние отличия: на первом экземпляре лувры были вертикальными, как на М-1, а на втором – горизонтальными, на первом багажник выступающий, а на втором «плоский». Рамы ветровых стекол и сами стекла у фаэтонов № 1 и 2 были плоскими, стеклоочистители крепились сверху. Тогда же, в августе, появился фаэтон № 3, у которого лобовое стекло уже было клиновидной формы, с перемычкой посередине, а стеклоочистители размещались снизу. И, наконец, четвертый экземпляр фаэтона отличался плоским багажником, приоткрывающимся ветровым стеклом и оригинальной выпуклой облицовкой радиатора авторства Валентина Бродского (на прочих они были заимствованы у «эмки»).

Параллельно с фаэтонами шла работа над пикапом на базе «эмки». Первый образец сделали в 1937-м по технологии ГАЗ-4, то есть кабина и кузов составляли единое целое. Но потом от этого отказались, и кузов нового пикапа стал цельнометаллическим, штампованным, что сильно упрощало производство, хотя внешне такая машина выглядела менее эстетично. В серию машина пошла под маркой М-415.

В 1938-м на заводе готовились также к освоению производства полугусеничной «полуторки» ГАЗ-60. История российских и советских полугусеничных вездеходов уходила еще в дореволюционное время, и к 1930-м очень многим конструкторам (а также армейским заказчикам) казалось, что именно за такими автомобилями будущее. Полугусеничный вариант «полуторки» был разработан в НАТИ, успешно прошел испытания, но до 1938-го будущее этой машины оставалось под вопросом. Сначала их выпускал 1-й Ленинградский автосборочный завод, а в Горьком ГАЗ-60 встанет на конвейере лишь весной 1939-го. Забегая вперед, отметим, что этот тяжелейший фронт работ для завода, к сожалению, оказался тупиковым. Полугусеничные «полуторки» оказались неспособны справиться с глубоким снегом и часто ломались. Попытки применить другие варианты полугусеничной конструкции на опытных ГАЗ-65 и ГАЗ-66 (не путать с бескапотным грузовиком 1960-х!) успеха тоже не имели. Но удивительно – даже после Великой Отечественной, в которой полугусеничные грузовики играли далеко не первую скрипку, ГАЗ продолжали нагружать заданиями, связанными с такой схемой движителя: на полугусеничный проект АП-41 завод будет тратить силы и время еще в начале 1950-х…

Еще одним серьезным фронтом работ считались газогенераторные двигатели, работавшие на древесных чурках и угле – постановление Совнаркома от 23 февраля 1938-го «О производстве газогенераторных автомобилей» на какое-то время сделало эту тему приоритетной, ГАЗ обязали дать 8 тысяч таких машин в 1939-м и 29 тысяч – в 1940-м. Первые газогенераторы для «полуторок» создал в 1935 году НАТИ, но техотдел отставать не желал, и в мае 1936-го родилась на свет первая горьковская газогенераторная установка ГАЗ-40. В 1937–1938 годах на заводе выпустили небольшую партию газогенераторных грузовиков ГАЗ-41, но в массовую серию пойдет в 1939-м ГАЗ-42 – наиболее удачный и распространенный автомобиль этого типа в СССР. Газогенераторная «полуторка» была несравненно более слабой, чем бензиновый аналог, уступала ему в грузоподъемности и скорости, не говоря уж об экологичности – такого слова тогда просто не знали. И тем не менее в годы войны такие машины с успехом работали в богатых лесом районах страны, использовали их и в блокадном Ленинграде, где не было бензина. А вот все попытки создать газогенератор для «эмки» остались на уровне экспериментов. Интересно, что самый первый такой агрегат разработал четвероюродный племянник Липгарта, известный автогонщик Александр Иванович Пельтцер, построивший в сентябре 1938-го автомобиль ГМ-1. Он расходовал 38 килограммов древесных чурок на 100 километров пути, развивал 37 лошадиных сил и разгонялся почти до 90 километров в час. На ГАЗе свой вариант представили в 1940-м. Две газогенераторные «эмки» разных конструкций создали и в НАТИ, но серийными все эти машины так и не стали. Существовала и газобаллонная М-45, пять таких машин собрали на ГАЗе в начале 1941-го.

Наконец, 3 марта 1938-го появился еще один документ, прибавивший горьковчанам работы: «В целях создания специальных машин повышенных скоростей для автострад СССР, имеющих государственное народно-хозяйственное значение, организовать проектирование и экспериментально-исследовательские работы над спортивно-скоростными, скоростными и сверхскоростными машинами». Автострад в Советском Союзе еще не было, не было и конструкторской школы, занимавшейся гоночными автомобилями, но тем не менее Евгений Агитов и только что пришедший на завод 24-летний инженер-технолог Аркадий Николаев справились с неизведанной ранее задачей на отлично. Гоночная «эмка» получила форсированный четырехцилиндровый двигатель, из которого смогли выжать максимум – 65 лошадиных сил. Аркадий Николаев предпринял на этой машине два рекордных заезда, достигнув в Киеве скорости 143 километра в час, а в Москве 21 октября 1938-го–147,8 километра в час. На тот момент это был всесоюзный рекорд скорости.

На борту первого гоночного автомобиля, построенного не в «домашних», а в заводских условиях, красовались крупные буквы ГЛ-1. Сейчас их с подачи сына Аркадия Николаева принято без тени сомнения расшифровывать как «Гоночная Липгарта», так даже называется посвященная этой машине книга. Однако такая расшифровка совершенно не соотносится с характером нашего героя. Андрей Александрович никогда не был склонен выпячивать свою роль в создании чего бы то ни было, всегда подчеркивал коллективный характер труда над любой машиной, да и все на заводе прекрасно знали, что автор ГЛ-1 – Агитов. К тому же индекс ГЛ в советском автопроме использовался и потом: в 1942 году построенной в НАТИ газогенераторной «эмке» присвоили индекс ГЛ-2, что следовало понимать как «Газогенераторная легковая». Так что куда вероятнее, что ГЛ-1 означало не «Гоночная Липгарта», а «Гоночная легкая». Такое обозначение в 1930-х применялось на германских спортивных и гоночных автомобилях, например, на знаменитом «Мерседес-Бенц-SSKL» (Super Sport Kurz Leicht – суперспорт короткий легкий). ГЛ-1 и вправду был легче «эмки» почти на четыреста килограммов. К осени 1940-го Агитов и Николаев построили второй экземпляр машины, уже с «Флэтхэдом» и обтекаемым колпаком над местом водителя: этот ГЛ смог разогнаться почти до 162 километров в час, и этот рекорд держался до 1948-го, когда был побит на «Звезде-2» А. И. Пельтцера; уже в 2010-м была построена прекрасная реплика ГЛ-1 второго поколения.

Одновременно в июле – декабре 1938-го в экспериментальном цеху строился первый грузовик нового поколения, двухтонный ГАЗ-51, в котором сразу же пытались избавиться от всех недостатков, свойственных «полуторке». Но «пятьдесят первый» считался дальней перспективой, работали над ним не спеша – вторую машину построят лишь через год. Именно ГАЗ-51 в 1938-м и был самой передовой моделью завода – ведь он целиком проектировался с нуля, силами местных конструкторов, без оглядки на фордовских предшественников.

Но все это, повторимся, было лишь фоном к главному проекту 1938 года – фаэтону. День «Икс» для него настал 22 сентября. В шесть часов вечера у гостиницы «Москва» директор ГАЗа И. К. Лоскутов лично уселся за руль головного автомобиля с номером ГК 96-98, и небольшая колонна, состоявшая из четырех фаэтонов, пикапа и полугусеничного ГАЗ-60, двинулась к Кремлю. В какой обстановке проходила встреча, можно прочесть в «Записках конструктора»:

«23 сентября 1938 года. Вчера в Москве состоялся осмотр наших фаэтонов. Четыре открытые легковые машины въехали в Кремль. Их осматривали товарищи Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов, Жданов (в осмотре участвовал и Ежов, но он к осени 1939-го, когда публиковались «Записки», уже несколько месяцев как находился под арестом. – В. Б.). Осмотр продолжался более часа.

Товарищ Сталин и руководители партии и правительства интересовались мощностью и проходимостью новых автомобилей, делали конкретные замечания о конструктивных недостатках и о внешнем виде машины.

Детально были осмотрены моторы, капоты. Товарищ Сталин заметил, что автомобиль М-1 слабо тянет в гору, и расспрашивал, не повторится ли такая же история с фаэтоном.

Товарищ Сталин одобрил новое устройство ветровой рамы. Вместо одного большого переднего стекла мы поставили два уменьшенных. Прочность рамы от этого увеличивается, стекла, образуя тупой угол, украшают машину.

Много внимания было уделено отделке машины: дверкам, фарам, ручкам, замкам и петлям.

По окончании осмотра выяснилось, что товарищу Сталину больше других понравился фаэтон “ГАЗ-11-40”.

Вместе с фаэтонами была привезена в Кремль полугрузовая машина пикап. Руководители партии и правительства очень интересовались ею. Когда товарищ Сталин осматривал пикап, то спрашивал, какова скорость машины, можно ли оборудовать ее скамейками и устроить тент.

Выслушав ответы, товарищ Сталин сказал: “Это незаменимая машина для колхозов”».

Этот текст требует комментариев. Во-первых, неясно, что означает фраза «товарищу Сталину больше других понравился фаэтон ГАЗ-11-40». Дело в том, что такое обозначение было присвоено всем машинам с таким кузовом. Известно, что в серию был рекомендован фаэтон № 3, но от своих собратьев он отличался деталями, а не индексом – все прочие машины также назывались ГАЗ-11-40.

Во-вторых, вызывает недоумение уровень приемки машины. Создается впечатление, что Сталина и других вождей интересовали больше «дверки, фары, ручки, замки и петли», «новое устройство ветровой рамы», чем технические характеристики новинки. В заметке «Великое счастье» шофера центрального гаража ГАЗа С. Елизарова («За рулем», 1938, № 19. С. 10) приведены еще кое-какие реплики приемщиков: «Товарищ Сталин дал указание видоизменить часть кузова машины, что экономит металл и улучшит проходимость автомобиля. Тов. Каганович заметил: “Металл нам и еще кое-куда нужен”». В записках Липгарта «моторы» и «капоты», которые осматривали вожди, перечислены через запятую. А ведь на семействе новых машин главным «содержимым» был именно 76-сильный двигатель, с которым связывал надежды далеко не только автопром. Казалось бы, двигателю и должно быть уделено основное внимание, но нет – его «детальный» осмотр никаких пространных высказываний вождей на тему необходимости такого мотора за собой не повлек…

В-третьих, не может не удивлять реплика про «незаменимую машину для колхозов». Интересно, чем именно был настолько «незаменим» в колхозах грузовичок на базе «эмки»?.. Ведь ни мощностью, ни проходимостью, ни особой грузоподъемностью похвалиться он не мог. Возможно, разгадка такого благоволения к пикапу кроется во фразе Липгарта из статьи «Большой успех конструкторского коллектива», опубликованной в газете «Автогигант» 16 октября 1938 года: «Значение пикапа для народного хозяйства очень велико, как машины чрезвычайно экономичной. Об этом говорил и товарищ Сталин при осмотре наших машин». Но будущее пикапа продемонстрировало, что основным потребителем М-415 стала Красная армия, а никак не сельское хозяйство (вспомним Симонова: «На пикапе драном и с одним наганом мы первыми въезжали в города»)… Что же касается полугусеничной «полуторки», то она в парадных отчетах не упомянута, будто ее и не было. Остается предположить, что особенного впечатления в Кремле ГАЗ-60 не произвел.

Тем не менее настроение среди заводского руководства царило приподнятое: и фаэтон, и пикап одобрили и рекомендовали к производству. Дело, казалось, было за малым: запустить новинки в серию. Но даже относительно несложный М-415 не сумел стать таким же массовым, как его предшественник ГАЗ-4. Первые пятьдесят «эмок» – пикапов собрали в июне 1939-го, а всего до начала войны изготовили 5380 экземпляров. А вот фаэтон, «наиболее удовлетворяющий потребности южных районов Союза с теплым и мягким климатом и с короткими зимами», ожидали интересные трансформации, фактически… погубившие эту машину. Эталонный кузов № 3, получивший одобрение в Кремле, в июне 1939-го установили на первое полноприводное шасси, и таким образом ГАЗ-11-40 превратился в первый советский легковой внедорожник ГАЗ-61-40. Затем на это же шасси поставили крытый кузов «эмки», а фаэтон переустановили на шасси с новой облицовкой радиатора. В этом виде машину узнала вся страна – именно на ней летит над Москвой Любовь Орлова в фильме «Светлый путь»… Наконец, весной 1940-го построили пятый и последний образец фаэтона, который сразу имел новую облицовку. В целом же судьба фаэтонов ГАЗ-11-40 оказалась незавидной: все эти машины в 1939–1941 годах получили полный привод и закрытые кузова, став, таким образом, «донорами» для совершенно другого автомобиля – первого в мире серийного легкового внедорожника-седана ГАЗ-61-73. До наших дней дошел единственный экземпляр такого автомобиля, «в девичестве» бывшего фаэтоном № 4; на фронте им пользовался маршал Конев.

Итого – шесть автомобилей!.. Именно в такой результат вылились слова о «хорошей культурной машине», прозвучавшие в Кремле в марте 1936-го. Остается только сожалеть о том, что Липгарт и его соратники больше четырех лет вкладывали силы и время в проект, который был рассчитан отнюдь не на «южные республики и курорты Крыма и Кавказа», а лишь на высочайшее одобрение. Кстати, такая же невеселая судьба – единичная сборка и участь «парадных» машин для журнальных отчетов – ожидала и московские довоенные фаэтоны ЗИС-102 и ЗИС-102А; к судьбе послевоенных открытых машин мы обратимся в свое время.

И тем не менее положительный момент во всей этой невеселой истории с фаэтонами, безусловно, был. Именно она в тяжелейшие 1937–1938 годы служила для Липгарта своеобразной страховкой: ведь он выполнял указание самого Сталина. Это позволяло параллельно решать другие важные задачи, стоявшие перед заводом в процессе возведения второй очереди, а затем и репрессий. Ведь все вышеописанные конструкции создавались, испытывались, отвергались или принимались одновременно с сотрясавшими ГАЗ человеческими трагедиями. Иногда нам кажется, что в разгар крупнейших тектонических сдвигов истории, например, революций, войн или репрессий, жизнь в обществе цепенеет и целиком подчиняется происходящим событиям. Но правда заключается в том, что и на самом пике Большого террора люди продолжали заниматься обыденными вещами – читали, слушали музыку, страдали от неразделенной любви, женились, ходили в кино, театр, на танцы и на футбол, отдыхали в Крыму и на Кавказе, следили за событиями в Испании и на Халхин-Голе, праздновали Новый год, восхищались новыми станциями метро, радовались перелетам Чкалова и Громова… И, конечно, работали – причем не из-под палки, отнюдь не умирая от страха, а творчески, вдохновенно, искренне. Поэтому глубоко правдивы слова Людмилы Гурченко, сохранившей такое ощущение конца 1930-х: «Я не помню грустных людей, грустных лиц до войны. Я не помню ни одного немолодого лица. Как будто до войны все были молодыми». Так оно и было, конечно – в радостной дневной жизни, пронизанной маршами…

Но была ведь и другая жизнь, ночная, с «черными Марусями» и всем прочим. И существовали две эти жизни не в параллельных вселенных. Впервые об этом парадоксе написал еще Юрий Трифонов в «Долгом прощании»: «Понимаете ли, какая штука: для вас восьмидесятый год – это Клеточников, Третье отделение, бомбы, охота на царя, а для меня – Островский, “Невольницы” в Малом, Ермолова в роли Евлалии, Садовский, Музиль… Да, да, да! Господи, как все это жестоко переплелось! Понимаете ли, история страны – это многожильный провод, и когда мы вырываем одну жилу… Нет, так не годится! Правда во времени – это слитность, все вместе: Клеточников, Музиль… Ах, если бы изобразить на сцене это течение времени, несущее всех, всё!» Постижение этой слитности и является задачей любого автора, пишущего на историческую тему, в частности биографа. Конечно, это цель из ряда малодостижимых: ведь даже в жизни одного человека часто присутствуют сферы, казалось бы, взаимоисключающие, и нам хочется видеть героя – всегда героем, а злодея – всегда злодеем. Но это оставим Шекспиру, портрет реальной личности всегда пишется многими красками. Как и эпохи, дыхание которой ушло навсегда…

По мере того как я знакомился с личностью Андрея Александровича Липгарта, я все лучше понимал, что этот человек, очень умный, ярко талантливый и глубоко проницавший жизнь, не был полностью захвачен потоком своей эпохи. Он хорошо чувствовал себя в своей сфере, своей струе потока и вовсе не склонен был смешивать ее с другими. Такую судьбу прожили многие люди его поколения, в особенности технические специалисты. Кроме того, человек устроен так, что даже и в тяжелейших, полностью неприемлемых для него условиях он не может вечно негодовать, изумляться, протестовать и бороться с обстоятельствами – конечно, если он не фанатик и не профессиональный «пламенный революционер». Он ищет – и находит – в любой ситуации плюсы или, как минимум, окна возможностей, как принято говорить сегодня. Иначе ведь жить невозможно, лучше сразу в петлю. Такой выбор судьба предложила Липгарту в 1937–1938 годах, на очередном сломе его биографии. Конечно же, он видел все происходящее вокруг себя, и оно отталкивало и пугало его, как пугало бы любого нормального человека. О том, что он не считал себя неким небожителем, застрахованным от худшего, говорит то, что он держал наготове собранный чемодан с самым необходимым – так делали в то время тысячи людей. Но, как ни странно звучит, именно последствия Большого террора и дали Липгарту возможность раскрыть свои таланты в полной мере. Эпоха как бы «сама собой» расчистила ему дорогу, устранив людей и обстоятельства, которые казались главному конструктору препятствиями на пути к новым методам работы. Никакой личной вины в происходящем за Липгартом не было, «течение времени, несущее всех, всё» несло и его тоже. И единственное, что он мог делать, – это продолжать работать, верить и надеяться на лучшее.

* * *

Несмотря на то что «хорошая культурная машина», то есть фаэтон, еще примерно два года сохраняла на ГАЗе и в советском автопроме в целом статус приоритетной (иначе она никогда не попала бы в «Светлый путь»), этот статус был во многом внешним – 22 сентября 1938-го такая машина резко перестала быть «любимой игрушкой», с которой связывали все ожидания. Во время «смотрин» Сталин и Ворошилов снова повысили планку: теперь открытый автомобиль должен был быть еще и внедорожником. Понятно, что он предназначался не для частных владельцев, а для армии. И так же понятно, что пожелание конструкторы восприняли как приказ и были рады ему – интерес Сталина продолжался, и, пока задание выполнялось, они были неприкасаемы. «Записки конструктора»: «25 сентября 1938 года. Ободренные вниманием товарища Сталина, с новыми силами беремся за работу. Наша задача теперь – создать высокопроходимые автомашины. Наряду с конструированием новых машин приходится помогать производственникам осваивать вездеход».

Вполне вероятно, что, отвечая в Кремле на вопрос вождя, могут ли на ГАЗе подготовить такой автомобиль, Андрей Александрович сказал, что работа по его созданию уже начата, более того, на заводе имеется специалист, для которого вездеходы – призвание. Это был 35-летний Виталий Андреевич Грачёв, тот самый, который доводил до ума липгартовскую грузовую трехоску и ставил ее на конвейер как ГАЗ-ААА. Уроженец Томска, изгнанный из института за непролетарское происхождение, в автомобильное дело он попал, можно сказать, случайно: в 1931-м безработного Грачёва мобилизовали на строительство ГАЗа. На заводе Виталий быстро проявил природный талант, и Липгарт понял, что перед ним уникальный пример конструктора от Бога. Был Грачёв и лихим, вдохновенным водителем – настолько, что годы спустя даже попал в стихи Андрея Вознесенского:

Он – летающ, неплавающ

и нетонущ.

Ах, Грачёв – шоферюга,

легенда, томич!

‹…›

По болотам, чарующим и утиным,

По болотам, засасывающим к матери!

По болотам, предательским и рутинным –

Испытатели, испытатели, испытатели!

Н. А. Астров так писал о Грачёве в своих мемуарах: «Крупный и высокоодаренный конструктор с эмоциональным складом ума, склонный смотреть на зарубежный опыт несколько свысока, чего совсем не было у Кригера. ‹…› В. А. был человеком изобретательным, всегда искавшим оригинальный, собственный ответ на все возникавшие в процессе разработки вопросы, хотя этот путь и долог, и дорог. ‹…› Он был прирожденным конструктором-экспериментатором».

Первой самостоятельной конструкцией Грачёва стал полноприводный ГАЗ-АААА, а сразу же после освоения «эмки» Виталий начал эксперименты по созданию ее трехосной версии, получившей индекс ГАЗ-21 (много лет спустя он достанется первой «Волге»). Эта машина существовала в двух вариантах, легковом М-25 и грузовом, и в 1936–37 годах прошла в окрестностях Горького не одну тысячу километров – Грачёв под присмотром объектива заводского фотографа Николая Добровольского безжалостно гонял свое творение по косогорам и буеракам Великого Врага, местности, словно самой природой предназначенной для испытаний автомобилей. Но никакого особенного триумфа не произошло: машина слишком часто выходила из строя и застревала там, где должна была пройти. Именно недостаточная надежность и проходимость ГАЗ-21 зародили в душе Грачёва сомнения в том, что автомобиль-вездеход должен быть непременно трехосным, как общепринято считалось в 1920–1930-х, после ситроеновского «Черного рейда» по Африке. По итогам испытаний Грачёв написал решительное письмо в Наркомат обороны, где объяснял причины неудач трехосной «эмки» и настаивал на том, что внедорожник нужно строить заново – по совершенно другой схеме, с двумя ведущими мостами и односкатными колесами.

Ворошилов услышал – и в апреле 1938-го на территории ГАЗа появился непривычный глазу, высоко сидящий над дорогой легковой автомобиль. На первый взгляд можно было принять его за «Форд-V8» 1937 модельного года, но это был «Мармон Хэррингтон LD-2» – полноприводная версия «Форда». До этого легковые машины с формулой проходимости 4 × 4 в небольших объемах строил только «Мерседес-Бенц», но его модель G5 была типичным для немецкой армии «кюбельвагеном», то есть до предела упрощенным фаэтоном, а не комфортабельным седаном. Тщательно изучив «Мармон», Грачёв доложил Липгарту – нечто подобное вполне можно построить на базе «эмки» с шестицилиндровым двигателем. И даже не «подобное», а гораздо лучше!

Задача была непростой: техотделу предстояло впервые в своей практике создать передний ведущий мост и раздаточную коробку. На приподнятое на 15 сантиметров шасси установили четырехступенчатую коробку передач от «полуторки», силовой диаметр которой увеличили вдвое (таким образом, стал не нужен демультипликатор). Карданный вал заимствовали у лимузина ЗИС-101, 16-дюймовые шины с грунтозацепами были американскими, марки «Файрстоун Граунд Грип» – ничего подобного советская шинная промышленность просто не выпускала (аналог освоят в Ярославле в 1941-м). Серьезной проблемой было освоение технологии производства шарниров равных угловых скоростей «Бендикс-Вайсс», которые передавали крутящий момент на передние управляемые колеса. Продать лицензию на их выпуск американцы отказались, а зависеть от поставок импортных ШРУСов не хотелось. Сколько бессонных ночей потратил Грачёв на разгадку секрета конструкции Карла Вайсса, останется тайной, но в итоге советский аналог ШРУСов не только был создан, но и освоен в производстве благодаря имевшимся на ГАЗе зуборезным станкам «Глисон». Прекрасно проявили себя на проекте и другие сотрудники Липгарта. Над подвеской работал Б. Д. Кирсанов, над коробкой передач – Н. Г. Мозохин, над рамой – А. Г. Кузин. Систему питания делал Л. В. Косткин, электрику – В. И. Борисов, тормозами занимался В. И. Подольский, общая компоновка машины – дело рук М. П. Пименова и С. Г. Зислина.

Поскольку «высокопроходимая автомашина», по сути, должна была стать развитием ГАЗ-11-40, именно с кузова фаэтон и началась ее жизнь. Новый автомобиль получил название ГАЗ-61-40. 10 июня 1939-го водитель-испытатель Л. Н. Соколов вместе с Грачёвым впервые вывели новинку на испытания в Великий Враг. И вот тут-то всем присутствующим стало понятно, какая машина появилась на свет. ГАЗ-61-40 оказался не просто внедорожником, а настоящим королем бездорожья: на твердом грунте он легко брал подъем крутизной 41 градус, на песке – 28 градусов, без проблем преодолевал 70-сантиметровые броды, переваливал через огромные бревна, одолевал грязь и болота, «засасывающие к матери», под восторги случайных зрителей вытянул из ямы застрявшую там «полуторку», груженную арбузами… При этом расход топлива лишь немногим превышал таковой у обычной «эмки», а в скорости вездеход от нее не отставал. «Мармон Хэррингтон», который гоняли по тем же условиям, почти во всем уступал новинке. Безнадежно отставали и грузовики – трехосный ГАЗ-ААА и полугусеничный ГАЗ-60. В конце концов Соколов и Грачёв начали уже по-мальчишески хулиганить – заезжали на машине на высокую танцплощадку, с ходу взбирались по крутой пляжной лестнице. Этот трюк потом повторят на публику в Москве, и потрясенные зрители, в их числе маршалы Будённый и Ворошилов, будут наблюдать за тем, как полноприводный фаэтон легко одолевает лестницу Речного вокзала, а затем форсирует Москву-реку. Кстати, особый упор на способность ГАЗ-61-40 одолевать подъемы – явно отзвук встречи со Сталиным в сентябре 1938-го, ведь тогда он интересовался, не повторится ли история с «плохо тянущей в гору» М-1.

На широко известном снимке фотолетописца ГАЗа Николая Добровольского – похожий на великовозрастного студента, с характерными для 1930-х усиками Грачёв за рулем ГАЗ-61-40 и Липгарт, по-хозяйски положивший руку на борт машины. Оба улыбаются. Радость вполне объяснима – автомобиль получился выдающийся во всех смыслах, на лето 1939-го это была лучшая модель за всю историю завода, наиболее прогрессивная в масштабах не только страны, но и мира. Из недостатков – разве что шкворневые узлы и их подшипники, но это дело поправимое… Забегая вперед, отметим, что и сейчас характеристики третьего в мире и первого отечественного полноприводного легкового автомобиля являются выдающимися, его результаты повторят далеко не все современные джипы. Грачёв создал поистине эпохальный автомобиль.

Испытания продолжались до октября. С наступлением холодов настало время фаэтону преобразиться в седан: на шасси поставили крытый кузов от «эмки». На долю этой машины выпали все «прелести» осеннего и зимнего бездорожья: грязь, глина, пашня, рыхлый снег. Результаты снова были великолепными. В «Записках конструктора» Липгарт удовлетворенно напишет: «29 октября 1939 года. Машина “ГАЗ-61” блестяще прошла испытание на проходимость. В Москве она получила весьма лестную оценку. Одновременно с “ГАЗ-61” создаем новые типы машин высокой проходимости. Строим образцы грузовиков с приводом на все четыре колеса». 31 октября «Правда» поместила большую статью Липгарта «Автомобили с приводом на все колеса» – своего рода манифест, объявлявший о появлении в советском автопроме принципиально нового класса машин. Год заканчивался на высокой ноте.

В том же году осуществилась наконец и реформа, которой Андрей Александрович добивался с первых же дней своей работы на ГАЗе – 23 августа техотдел перестал быть второстепенным придатком дирекции, а превратился в отдельную службу, получившую название КЭО (конструкторско-экспериментальный отдел). Первым начальником КЭО стал опытный инженер Владимир Яковлевич Флюков, но с 1940-го отдел возглавил сам Липгарт. В новом двухэтажном корпусе запасных частей кэошникам выделили обширное светлое помещение. Сам отдел занял антресоли, а внизу разместился экспериментальный цех.

Помощница Липгарта Нина Сергеевна Курупп, пришедшая на завод в январе 1940-го, так вспоминала свое рабочее место и начальника: «Секретаря у Главного Конструктора не было, так что в какой-то степени я выполняла его функции. Конструкторский отдел целиком занял все антресоли, протяженностью не менее 200 метров, с входом посредине зала по довольно крутой лестнице. Недалеко от входа, между конструкторскими кульманами, скромно прижавшись к противоположной стене, стоял стол А. А., а рядом с ним, под прямым углом, – мой. Ничего лишнего, кабинетного не было: несколько стульев для посетителей, три шкафа с литературой на английском языке по автомобилестроению, тумбочка с образцами некоторых деталей, и все.

Человека столь скромного и доступного для людей, как А. А., мне пришлось встретить впервые, да и секретарем за дверью, охраняющей покой своего начальника, я не была и никогда не чувствовала трепетного, раболепного страха перед таким крупным специалистом, каким был А. А. на заводе. Я привыкла считать себя равноправным человеком и также ревностно, с огромным желанием относилась к своим обязанностям – в основном помочь людям – как и мой необыкновенный начальник. Он прислушивался к моему мнению, давал всевозможные поручения, которые облегчали жизненные трудности его подчиненных, с лихвой доставшиеся всем в трудные годы войны.

Его безграничной доброте, справедливости, человечности и светлому уму никогда не переставала удивляться. Память у него была феноменальная. Он ничего никогда не забывал и всегда сдерживал свое слово даже в мелочах.

Он немногословен, строг и иногда бывал даже суров, когда этого требовало дело. Терпеть не мог нахальства, стяжательства, корысти и с нежностью относился к людям скромным, добросовестным, помогая им, выручая из беды.

У него не было часов приема. Люди шли к нему, как к родному отцу. Он помогал всем, ссужая даже собственными деньгами.

Ходил он скромно одетым – в синем халате поверх костюма, проводя свой трудовой день среди рабочих, наблюдая за каждой новинкой в цеху, давая указания и советы по тому или иному делу, а иной раз крепко ругая лодырей и бездельников. Им не было пощады. В большом коллективе бывают всякие люди. Он видел как бы насквозь человека, обращавшегося к нему».

Впервые с начала истории завода весь процесс конструирования и разработки новых автомобилей был сосредоточен в одном месте, а статус главного конструктора был повышен до одного из первых лиц предприятия. Андрей Александрович и раньше направлял и контролировал весь процесс разработки новых моделей ГАЗа, но теперь он не должен был никого упрашивать и улещивать – достаточно было отдать приказ, хотя зачастую этого и не требовалось: уважали Липгарта абсолютно все, время «подкалываний» на заводе прошло безвозвратно. Повышению трудовой дисциплины способствовала и эпоха: в декабре 1938-го были введены трудовые книжки, урезаны пособия по болезни, сокращен декретный отпуск; 26 июня 1940-го ввели 7-дневную рабочую неделю и 8-часовой рабочий день, запретили самовольный уход с предприятий и учреждений, а также самовольный переход с одного предприятия или учреждения на другое. Рабочие и служащие, самовольно ушедшие с работы, получали тюремные сроки от двух до четырех месяцев.

Конечно, повышение статуса Липгарта было бы невозможно без содействия нового руководства ГАЗа. Заступивший на место Дьяконова Иван Кузьмич Лоскутов был отлично знаком Липгарту с начала десятилетия: в 1934-м он, недавний выпускник Ленинградского политеха, прибыл на ГАЗ в качестве инженера-конструктора, затем стал начальником прессового цеха и производства. На сохранившейся фотографии техотдела середины 1930-х, где Липгарт – в центре, парторг Лоскутов всего лишь один из многих, скромно присел слева, пристроив руки на коленях. До старости сохранивший чуть лукавую, добродушную внешность смышленого мальчика из крестьянской семьи, Иван Кузьмич превосходно понимал значение Липгарта для ГАЗа, учился у него, очень его ценил, и в 1940-х именно с Лоскутовым Липгарт составит тот ударный тандем, который позволит заводу с честью пройти через все военные и послевоенные грозы. Конечно, то, что завод возглавил директор – коллега и единомышленник, не могло не радовать.

Еще одним важным нововведением года было создание в СССР первого наркомата, непосредственно ведавшего автомобилестроением. До августа 1937-го эта отрасль подчинялась Наркомату тяжелой промышленности, до февраля 1939-го – Наркомату машиностроения, а с 5 февраля 1939-го все, что связано с автомобилями, входило в компетенцию наркома среднего машиностроения. Первым наркомом стал бывший (и будущий) директор ЗИСа Иван Алексеевич Лихачёв, занимавший должность до октября 1940-го, а затем наступила эпоха выпускников МВТУ – в будущем легендарного деятеля танковой и атомной промышленности Вячеслава Александровича Малышева (нарком со 2 октября 1940-го по 11 сентября 1941-го, окончил «Бауманку» в 1934-м) и Степана Акоповича Акопова (нарком с 11 сентября 1941-го, выпускник МВТУ 1931-го). Это было уже новое поколение управленцев – воспитанники Орджоникидзе, выросшие при Советской власти и всем обязанные ей. Они говорили на одном языке с Липгартом, хорошо понимали стоящие перед ним задачи, поддерживали его начинания. Работать с таким руководством Андрею Александровичу было, безусловно, проще.

…В разгар испытаний ГАЗ-61-40, в августе 1939-го, Липгарт впервые за все время работы на заводе позволил себе отправиться в отпуск. Причем не по свой воле: бывшая на четвертом месяце беременности Анна Панкратьевна настояла на поездке в Евпаторию в связи с частыми болезнями детей, Заи и Сергея. В Крым ехали всей семьей, и это будет один из двух отпусков в жизни Липгарта, которые он проведет вместе со всеми домочадцами. Сохранились фотографии, запечатлевшие нашего героя в полосатой пижаме и шляпе на берегу моря; на горизонте, как грозное предвидение будущих событий, – силуэты двух боевых кораблей Черноморского флота. 2 сентября на второй полосе «Правды» появилась скупая информация о начале войны между Германией и Польшей, причем из выступления Гитлера в рейхстаге можно было понять, что в развязывании войны виновата Польша. «Помню, что отец очень серьезно отнесся к началу войны в сентябре 1939 года», – запишет потом Ростислав Липгарт.

* * *

Европейская война стала словно продолжением того, что витало в воздухе и прежде. Для советских граждан слова «Хасан» и «Халхин-Гол» сменились на первых полосах газет названиями финских городов. После разгрома Польши в состав Советского Союза вошли Западные Украина и Белоруссия, в 1940-м – Литва, Латвия, Эстония, Молдавия, была создана Карело-Финская ССР. С нацистской Германией формально установились почти дружеские отношения, но в том, что рано или поздно с немцами начнется война, никто не сомневался. Официально время считалось мирным, а вот о том, каким оно было на самом деле, красноречиво говорит число награжденных медалями «За трудовую доблесть» и «За отвагу»: если главной трудовой медалью СССР в 1938–1941 годах было награждено около 8 тысяч человек, то главной боевой – 26 тысяч.

Военная составляющая у ГАЗа, как и у любого крупного советского завода, присутствовала всегда: танкетки Т-27, самоходная артустановка ГАЗ-ТК, шасси под бронеавтомобили ФАИ, БА-20, БА-6, БА-10, да и львиная доля обычных газовских машин шла именно в армию. Но именно с 1939-го завод начал работать на ее нужды в полную силу. Резко, в шесть с половиной раз (!) упало производство «эмок» – с 15 754 до 2420 в год. В приоритете – все армейское, и новые разработки Липгарта по идее должны были быть быстро освоены и внедрены в серию. Речь о тех самых полноприводных грузовиках, о которых писала «Правда» в октябре 1939-го.

Эти машины, с одной стороны, были вчерашним днем, так как в их основе лежала все та же «полуторка» (правда, это воспринималось как временный шаг – с готовностью ГАЗ-51 его внешность должна была достаться и новым машинам), с другой – днем завтрашним: впервые в СССР создавались образцы двухосных грузовиков, способных преодолевать бездорожье. Здесь главным был уже не Грачёв, а рязанец Петр Иванович Музюкин, пришедший на ГАЗ в 1935-м. Темп работ по грузовику был даже более интенсивным, чем по ГАЗ-61, в итоге ГАЗ-63, такое название получила новинка, появился на два месяца раньше легкового внедорожника – в марте 1939-го; но в отличие от легковой никакого шума в печати не поднимали ввиду секретности. Внешне ГАЗ-63 напоминал приподнятую над дорогой «полуторку» с более массивным и широким капотом. Шестицилиндровый 76-сильный (затем установили 85-сильный) «Флэтхэд» разгонял двухтонный автомобиль до 85 километров в час, но это было не главное – ГАЗ-63 отлично шел и по снежной целине, и по пашне, и по глубокой грязи, одолевал крутые подъемы и спуски, словом, не уступал в проходимости своему легковому собрату ГАЗ-61. Единственным крупным минусом был высокий расход бензина, официально указанный как 25 литров на 100 километров, но в реальности приближавшийся к 60 литрам на бездорожье. Впрочем, с проблемой большой «прожорливости» грузовых вездеходов никто не может справиться и поныне… На полноприводную трехоску ГАЗ-33 решили попробовать «шестерку» с алюминиевой головкой блока цилиндров, выдававшую 85 лошадиных сил, но эта машина показала себя уже несколько хуже. Наконец, в 1940-м в рамках полноприводного грузового семейства был создан ГАЗ-62 – укороченный и облегченный вариант ГАЗ-63, который в первую очередь строился как шасси под бронеавтомобиль ЛБ-62. Зимой и весной 1940-го горьковские вездеходы испытывались на полигоне в Кубинке и были рекомендованы к серийному производству…

Но, увы, именно в последние предвоенные годы тот высочайший темп, который задал завод в 1938–1939 годах, выдержать не удалось. И причина была опять-таки военная. Освоение двигателя ГАЗ-11, вокруг которого, собственно, строилось абсолютно все новое, шло очень медленными темпами: серийный выпуск начался только в феврале 1940-го. Ну а в октябре того же года заводу вообще был нанесен тяжелейший удар, поставивший практически все надежды Липгарта и его коллег на грань гибели. Дело в том, что по просьбе руководства Наркомата авиапромышленности моторный цех № 1 и литейный цех № 2 ГАЗа, где готовилось производство советского «Флэтхэда»… передали под производство авиационного двигателя М-105! И даже переименовали в завод № 466. При этом авиационное начальство почему-то предполагало, что станки для выпуска ГАЗ-11 подойдут и для сборки М-105. Когда же внезапно оказалось, что это не так, новейшее американское оборудование, закупленное Липгартом в 1937-м, было безжалостно демонтировано и сдано на склад для консервации…

В этой ситуации настоящий подвиг совершил молодой, в 1936-м пришедший на ГАЗ начальник моторного цеха Георгий Александрович Веденяпин. Он вложил массу сил в освоение производства шестицилиндрового двигателя, налаживал американские станки – и не мог спокойно смотреть на то, как гибнут два года его работы. Часть станков Веденяпин… попросту вывез из цеха. Конечно, он не пошел бы на такой шаг самостоятельно, о нем знали – а может быть, и настояли на этой рискованной операции – и Липгарт, и Лоскутов. Директор завода № 466 Алексей Александрович Завитаев не придумал ничего лучше, чем заявить о краже имущества, вмешалось НКВД, и неизвестно, чем бы кончилось дело для Веденяпина, Лоскутова и Липгарта, если бы не руководство ГАБТУ (Главного автобронетанкового управления РККА). Только благодаря категорическому требованию военных возобновить выпуск шестицилиндровых двигателей моторщикам передали цех запчастей, и именно там Веденяпин с величайшим трудом смог наладить хоть какую-то сборку ГАЗ-11.

Но основные площади авиационники так и закрепили за собой. А Липгарт, помимо своих прямых обязанностей, вынужден был еще и заниматься налаживанием деятельности завода № 466. Так, в ноябре 1940-го он ездил в Рыбинск, на завод № 26 – получать документацию на М-105 и десять образцов этого двигателя. В итоге к 20 мая 1941-го заводу № 466 с трудом удалось собрать… восемь (!) экземпляров М-105. В целом перенос производства этого двигателя в Горький решающего значения на его судьбу не оказал: М-105 и без того был самым массовым советским авиамотором. А вот у автомобилестроения и танковой промышленности фактически вырвали из груди мощное, современное, технологичное сердце. Ведь именно «благодаря» отсутствию двигателей не пошли в массовую серию ни первые советские легковые вездеходы семейства ГАЗ-61, ни первые советские грузовые вездеходы семейства ГАЗ-63, ни новое поколение грузовика ГАЗ-51, ни обновленная «эмка» ГАЗ-11-73 (до войны ее выпустили всего 107 штук). Весь новый модельный ряд завода, на который было положено столько сил, грубо и бесцеремонно сбили на взлете посторонние люди… Но и это не всё. Лишился двигателя полноприводный безрамный броневик ЛБ-62, который в начале 1941-го вполне мог стать основным советским бронеавтомобилем. Не стало перспективного гусеничного арттягача ГАЗ-20… И это только прямые последствия, а сколько косвенных!.. Ведь всю войну ГАЗ был вынужден выпускать не полноприводные 76-сильные ГАЗ-63, а обычные «полуторки». А вместо мощных арттягачей ГАЗ-61-416 на фронте радовались ленд-лизовским «Доджам-3/4». Развитие завода было заторможено на пять лет. И далеко не только из-за черной даты 22 июня, но и из-за чьего-то непродуманного желания собирать на ГАЗе авиадвигатели…

С другой стороны – нет худа без добра. В 1940-м Липгарт имел полное право с душащей яростью писать о том, что «машина, выпуск которой омолаживает продукцию завода на десять лет (речь о ГАЗ-51. – В. Б.), не имеет “путевки в жизнь” – никто на заводе не знает, когда начнется подготовка ее производства и с какого года она будет выпускаться на заводе». Но давайте на миг представим, что мечта сбылась – «полуторка» забыта, в серию запущен «пятьдесят первый»… А потом война. В реальных условиях ГАЗ, фактически ставший танковым заводом, смог продолжить массовый выпуск предельно упрощенной версии «полуторки», которая, несмотря на отсутствие полного привода и общую устарелость, проявила себя на Великой Отечественной молодцом. А вот повторилась бы эта история с только что освоенными, сырыми, незнакомыми водителям ГАЗ-51 и ГАЗ-63, у которых к тому же неизбежно забирали бы двигатели танкисты?.. Вопрос остается открытым.

Так или иначе, в 1940-м ситуацию спасло, как было сказано выше, только ГАБТУ, точнее, его начальник, генерал-лейтенант танковых войск Я. Н. Федоренко. И то не из особой любви к «эмкам» и «полуторкам», а только благодаря тому, что на московском заводе № 37 к тому времени был разработан и в декабре 1939-го принят на вооружение легкий плавающий танк Т-40. Плавающие танки в СССР к тому времени уже выпускались, но Т-37А и Т-38 были развитиями английской конструкции «Карден-Ллойд». А вот Т-40 был полностью самостоятельным, отечественным, и все недостатки, свойственные предыдущим моделям, на нем были преодолены. Силовой установкой для Т-40 должен был служить все тот же шестицилиндровый двигатель ГАЗ-11, точнее, его танковая версия ГАЗ-202, отличавшаяся электрооборудованнием. Именно поэтому производство этого мотора удалось отстоять хоть в каком-то виде. Кстати, конструктором Т-40 был давний знакомый и коллега Липгарта еще по НАМИ – Николай Астров, тот самый, кто проектировал задний мост на НАМИ-1. Пройдя через арест в 1929-м и «шарашку», Астров быстро зарекомендовал себя одним из самых перспективных конструкторов танковой техники – в его арсенале были плавающий колесно-гусеничный танк ПТ-1, колесно-гусеничные «истребитель танков» ИТ-3 и Т-29, плавающий Т-37 и его продолжения. С 1934-го Астров был главным конструктором завода № 37, и ни он сам, ни Липгарт еще не знали о том, что судьба скоро снова сведет их вместе…

И тем не менее полностью тяжба между Наркомавиапромом и газовцами разрешена не была. Вышеупомянутый ЛБ-62 (ЛБ означало вовсе не «легкий бронеавтомобиль», а «Лаврентий Берия»), заказ на разработку которого ОКБ КЭО получило в ноябре 1939-го, получался очень удачным, он был унифицирован по многим агрегатам с Т-40 и настоятельно рекомендовался военными к выпуску. Но, как следовало из отчета, датированного 13 мая 1941-го, «основная трудность для постановки на производство ГАЗ-62 (речь идет об ЛБ-62. – В. Б.) – это загруженность завода авиационными заказами. После подготовки на производство авиамотора К-10, в настоящее время дано задание готовить новый авиамотор. Это загружает инструментальную базу и совершенно не дает возможности заняться подготовкой к производству новых автомобилей, в частности ГАЗ-62». В итоге первый советский полноприводный броневик ЛБ-62 так и не родился на свет.

…1941 год ознаменовался на заводе разработкой еще одной принципиально важной машины, напрямую связанной с армией, но, в отличие от многих других предвоенных проектов, имевшей счастливую судьбу. Инициатором проекта стал начальник Автотракторного управления ГАБТУ генерал-майор Иван Петрович Тягунов, которого заинтересовал заказанный для американской армии легкий полноприводный автомобиль «Форд-Пигмей». Тягунов попросил наркома среднего машиностроения Малышева разработать советский аналог этой машины, и задание было выдано одновременно ГАЗу и НАТИ. Кому поручать работу, Липгарт даже не сомневался: конечно, Виталию Грачёву, автору 61-го семейства. Тем более что тот и сам горел желанием сделать принципиально новую для советского автопрома машину и даже написал об этом специальное письмо Ворошилову, где указывал, что «уже осенью Красная Армия сможет получать в значительных количествах эти портативные автомобили».

По тону этого письма видно, что после триумфа ГАЗ-61 Грачёв чувствует себя уверенно на грани самоуверенности – постройку опытного образца джипа он обещает осуществить за 10–15 дней. В реальности все оказалось дольше, но все равно создание машины уложилось в феерически краткие сроки: к заданию приступили 3 февраля, а 25 марта первый «советский Пигмей» уже поехал. Внешне это была крайне простая, чтобы не сказать примитивная четырехместная машина, которая могла служить и разведчиком, и командирским автомобилем, и артиллерийским тягачом, а по конструкции – настоящая «солянка» из всего, что возможно: двигатель и коробка передач от «полуторки», раздаточная коробка и передний мост от ГАЗ-61, задний мост от ГАЗ-11-73, карбюратор – от новейшей московской малолитражки КИМ-10; пригодился даже горьковский первенец ГАЗ-А, от которого взяли шины. Машине присвоили индекс ГАЗ-64, хотя даже осенью 1941-го в некоторых официальных документах ее именовали «Пигмеем».

В апреле машина вышла на испытания в Кубинке, где состязалась с разработкой московского института НАТИ-АР. «Натишный» внедорожник обладал рядом крупных достоинств – был более плавным на ходу, скоростным, да и внешне выглядел более представительно. 22 апреля 1941-го ГАЗ-64 и НАТИ-АР показывали в Кремле Сталину, Ворошилову, Будённому и Шапошникову, но эти «смотрины» явного фаворита не выявили. А потом последовал разочаровывающий вердикт военных: ГАЗ-64 армии не нужен. Почему?.. «Запас хода равен 340 км вместо требуемых 1000 км… Система охлаждения двигателя не обеспечивает нормальной работы при движении по разбитой грязной проселочной дороге даже при температуре наружного воздуха +5, вместо требуемых +40… Глубина брода в 600 мм не обеспечена… Максимальный подъем на мягком и мокром грунте не превышает 17–18 градусов… По компоновке дополнительного оборудования кузова и вооружения автомобиль ГАЗ-64 не удовлетворяет тактико-техническим требованиям; ни как командирская машина, ни как арттягач, ни как разведывательная машина… Отсутствие на машине тента, запасного колеса, дополнительного бензобака, а также наличие жесткой подвески, неудовлетворительной системы охлаждения, забрасывания машины грязью делает ее не пригодной для длительной эксплуатации… Ввиду того, что ГАЗ-64 полностью не удовлетворяет тактико-техническим требованиям, уступает по всем показателям автомобилю ГАЗ-61 и не приспособлен для широкого использования в Красной Армии и Народном хозяйстве, считаем изготовление ГАЗ-64 нецелесообразным». Разгром был полным. Критики хором ссылались на то, что уже существует прекрасный внедорожник ГАЗ-61, его и следует выпускать (при этом напрочь забывая о том, что все немногочисленные шестицилиндровые моторы, которые делал завод, забирали себе танкостроители для Т-40).

К чести Грачёва, он не стал смиренно выслушивать, как громят его детище, и приложил к отчету свое «особое мнение», где указывал: «Автомобиль ГАЗ-64 проектировался для использования в мотоциклетных частях армии. Поэтому габариты автомобиля были максимально сжаты и рассчитаны на экипаж в 3 человека. Тактико-технические требования ГАБТУ предусматривают использование ГАЗ-64 в качестве машин командирской, разведывательной и тягача. Автопромышленность приступает для этих целей к выпуску ГАЗ-61, типа рекомендованного самим ГАБТУ. Предъявление точно таких же требований к автомобилю ГАЗ-64, менее мощному, меньшему по габаритам, клиренсам и весу неправильно и должно быть пересмотрено. Автомобиль ГАЗ-64 по предложениям завода должен не заменить ГАЗ-61, а дополнить моточасти автомобилем соответствующих габаритов».

Но спасли ГАЗ-64 не эти возражения, а два обстоятельства. За машину неожиданно заступился Маршал Советского Союза Г. И. Кулик, который призвал дать конструктору возможность доработать прототип. В КЭО не упустили данный судьбой шанс, и в июне 1941-го на свет появился второй ГАЗ-64, фактически новый автомобиль с другой конфигурацией передней части, дверных проемов, запасным колесом и брезентовым тентом. Но сколько продлились бы испытания этой машины, неизвестно. Решила война, уже 24 июня завод получил приказ изготовить два экземпляра «шестьдесят четвертого», которые были тут же одобрены и запущены в серийное производство. Все это происходило уже в другой реальности – воскресенье 22 июня навсегда раскололо мир на «до» и «после», оставив прежний ГАЗ с его проблемами и планами в прошлом.

Глава четвертая. В тылу как на фронте (1941–1945)

То воскресенье было не просто выходным – праздником: накануне ГАЗ выпустил миллионный мотор, и это событие широко отмечали. Погода стояла отличная, толпы людей направлялись на пляжи Оки, на культбазу Стригино. Купались, играли в волейбол, слушали патефонные пластинки… Беззаботный отдых продолжался до 12.15. В эти минуты по радио прозвучало обращение наркома иностранных дел Молотова, завершавшееся знаменитыми словами «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Где именно встретил известие Андрей Александрович Липгарт, неизвестно. Может быть, в своем саду, с цветами – там, во внимательном труде над любимыми гладиолусами, лучше всего отдыхалось… А потом – потом были стихийный митинг у заводской проходной и краткое совещание в кабинете Лоскутова. Все понимали, что предстоит быстро переводить завод на военные рельсы. Сразу же приняли решение о прекращении сборки «эмок» и автобусов. В комитет комсомола, партком уже поступали десятки заявлений рабочих с просьбой направить их на фронт. Писали их наспех, на чем придется – на вырванных из записных книжек листках, бланках рабочих нарядов, полях свежих газет…

Ветеран ГАЗа Илларион Григорьевич Сторожко вспоминал, что в понедельник, 23 июня, «Липгарт изменил свой обычный распорядок дня – не пошел к испытателям узнать результаты прошедшего дня, к щиткам конструкторов – рассмотреть разработку интересующих его узлов, а занял свое место за столом в центре конструкторского зала. Сегодня он пригласил к себе руководителей бюро и секторов, чтобы обсудить, какими практическими делами КЭО должен заниматься в общей работе завода в это военное время.

Андрей Александрович предложил проверить конструкторскую документацию для работы по техническим условиям военного времени на грузовые автомобили ГАЗ-АА и ГАЗ-ААА, по вездеходам. В связи с тем, что производство легковых автомобилей прекращается, а мощности, занятые ими, будут использованы для производства военной техники, необходимо составить перечень узлов и деталей, примененных на полноприводном автомобиле ГАЗ-61. По заданию правительства на его базе разработана конструкция и будет организовано производство армейских командирских машин с упрощенным кузовом ГАЗ-64».

29 июня на ГАЗ приехал нарком среднего машиностроения Малышев. Речь зашла о быстром создании бронеавтомобиля на шасси «полуторки», но Липгарт убедил наркома в том, что овчинка не стоит выделки – такая машина просто «не потянула» бы собственный вес. Взамен главный конструктор предложил создать легкий броневик на базе ГАЗ-64. «На этой встрече я присутствовал и видел, как В. А. Малышев с тревогой и заботой говорил о нуждах красноармейцев и как внимательно, с уважением слушал доводы и предложения главного конструктора, – вспоминал И. Г. Сторожко. – В заключение зампред Совмина сказал, что для такого завода, как ГАЗ, легкого броневика мало, что будет задание по военной технике, достойное автозавода. И. К. Лоскутов заверил, что любое задание правительства по поставке фронту военной техники будет выполнено».

Работы по легкому броневику стартовали незамедлительно: 17 июля Виталий Грачёв начал разрабатывать компоновку, используя в том числе и наработки по нерожденному ЛБ-62. Помог и трофейный опыт: 7 сентября на завод привезли помятый экземпляр немецкого Kfz.222. Через восемь дней Липгарт уже возглавлял совещание по машине, имевшей условный индекс 64-Б. Ее ведущим конструктором стал 28-летний Григорий Моисеевич Вассерман, выпускник Московского индустриального института, пришедший в КЭО в 1940-м. Со временем именно Вассерман сменит Грачёва в неофициальной должности главного заводского специалиста по внедорожникам и прославит свое имя созданием ГАЗ-69…

Работа над броневиком растянулась на всю осень. Другие «достойные задания» тоже не заставили себя ждать: на стол Лоскутова легли совершенно секретные директивы №№ 1сс, 179сс и 222сс. 1 июля Государственный Комитет Обороны приказал с октября наладить на заводе сборку авиадвигателей М-17 – они за неимением дизелей ставились на Т-34 горьковского же производства. А месяц спустя – приказ о постановке на конвейер новейших легких танков Т-60. Его опытный образец, загруженный документацией, за 14 часов лично пригнал из Москвы главный конструктор завода № 37, давний знакомый Липгарта Николай Астров. В КЭО он появился прямо в танкистском шлеме и комбинезоне, чем сильно впечатлил коллег. На ГАЗе Астров 12 сентября получил должность заместителя главного конструктора по танкостроению.

Астров и прежде не был чужим на ГАЗе, поскольку на его довоенных танках стояли горьковские моторы. «Я часто бывал на этом заводе, уровень технологии которого был несравнимо, на несколько порядков, выше уровня технологии Московского завода, – вспоминал он. – Каждая поездка на ГАЗ была для меня равноценна поездке в Америку, и я все свое время в командировках, сколько хватало сил, вечерами и ночью проводил в цехах ГАЗа, изучая его технологию, а днем работал в КЭО, имевшей богатый испытательный отдел с очень милыми и благожелательными руководителями: Вас. Петр. Будановым, Андр. Андр. Алексеевым, Камбургом, Клуцисом, Смирновым, Макеевым и большим количеством первоклассных испытателей: Зябловым, Дубининым, Итальянцевым – перечислить всех нет возможности. Этого мало, я настойчиво воспринимал культуру конструирования и разработки автомобилей, ведшихся непосредственно под руководством самого А. А. Л., дружеские и теплые отношения с которым сохранились у меня до конца его жизни».

Прямо в процессе преобразования ГАЗа из автомобильного завода в военный Липгарт едва не был… репрессирован. Ничего удивительного в этом нет, советские спецслужбы работали исправно даже в форс-мажорных ситуациях, четко выполняя предъявляемые им требования. Еще 3 августа Сталин приказал «выселить с треском» население немецких сел, находящихся в полосе Южного фронта, но к делу подошли с размахом, и депортации немцев покатились по всему Советскому Союзу: с 21 августа их выселяли из Ленинграда, 28 августа появился указ «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья», касавшийся АССР Немцев Поволжья, Саратовской и Сталинградской областей. Документы НКВД педантично указывали, что «всего из указанных местностей подлежит выселению 479 841 человек ‹…› Переселение намечается произвести в северо-восточные области Казахской ССР, Красноярский и Алтайский края, Омскую и Новосибирскую области». 6 сентября к этому добавились Москва и Московская область (8617 человек) и Ростовская область (21 400 человек). Московских немцев выселяли с 10 по 20 сентября, эшелоны в Караганду уходили 13, 14 и 19-го. В эти дни родной город не по своей воле покинут многие родственники Липгарта: родная тетка (сестра матери) Эмилия Рейхерт с мужем окажутся в Кирове, двоюродная тетка Ольга Кракк, урожденная Липгарт, и двоюродная племянница Елена (Аля) с матерью и родителями матери – в Караганде… Сколько людей сгинуло по пути к новым местам, сколько погибло впоследствии, сколько уехало из СССР при первой же возможности, помня о давнем незаслуженном недоверии? Сколько осталось, но при этом навсегда разуверилось и в своей второй Родине, и в Советской власти?

Как «лицо немецкой национальности», единичку страшной статистики, ничего личного, зацепило и Липгарта, а еще начальника КБ шасси и двигателей Кригера. Как провели те сутки, которые отводили ссыльным на сборы, в доме Андрея Александровича, воспоминаний не сохранилось. Известно лишь, что Анна Панкратьевна успела сшить всем членам семьи большие дорожные рюкзаки, причем себе пошила рюкзак в человеческий рост… Судьба семьи висела на волоске, и трудно предположить, что было бы с Липгартами, вымети их из Горького безжалостная метла.

Но, к счастью, Иван Кузьмич Лоскутов прекрасно понимал, на какие именно рычаги следует нажать, чтобы оставить в Горьком своего главного конструктора и его зама. Как известно, и погубить, и спасти человека может только документ, все зависит лишь от того, что именно из него вычитать. Поэтому в отделе кадров личные дела Липгарта и Кригера были подвергнуты особо тщательному изучению – и вскоре спасение нашлось. Мать Андрея Александровича, как мы помним, до революции считалась «голландскоподданной», то есть, будучи по национальности немкой, формально ею не являлась. А у Кригера так и вовсе нашлась русская бабушка. Таким образом, Липгарт внезапно «оказался» голландцем, а Кригер – русским. Наверняка были сказаны и все нужные слова о том, что указанные товарищи выполняют важнейшее задание партии и правительства. К счастью, и начальник Горьковского УНКГБ капитан госбезопасности Питовранов крови не жаждал… Скольких седых волос стоила эта короткая история самому главному и его супруге, не скажет никто. Липгарта только чудом не затянуло в глубокий омут.

А жизнь, едва не сделав крутой зигзаг, уже мчала дальше, и обращать внимание на «перегибы на местах» было некогда: стране требовался танк. Для быстрого освоения Т-60 Липгарт распорядился привлечь к работе не только ОКБ, как это было до войны, но сотрудников всех КБ КЭО. В итоге работы по бронекорпусу возглавил кузовщик Юрий Сорочкин, двигателем и трансмиссией ведал Анатолий Кригер, вооружением, ходовой частью и общей координацией работ – начальник заводского ОКБ с 1938 года Владимир Алексеевич Дедков. Цех сборки и испытаний возглавил общий любимец Герасим Кузьмич Парышев, и Липгарт, Астров, Дедков и главный технолог завода Константин Васильевич Власов дневали и ночевали там. Нужно было изготовить всю инструментальную оснастку для выпуска танка, модели, штампы, определить пригодную для штамповки геометрию деталей, припуски и допуски на обработку, уточнить и прояснить сотни моментов, с которыми прежде на автозаводе дела никогда не имели. На всё про всё – не более шести суток. И тем не менее со всеми трудностями справились, выпуск Т-60 был освоен в срок, причем с разработанной в КЭО технической новацией – предпусковым подогревателем. «Танки пошли на фронт в заданных ГКО сроках и количествах, – вспоминал Н. А. Астров. – Если бы пришлось начинать такое производство сейчас, и в особенности не на ГАЗе, на освоение его потребовалось бы несравненно большее время». Стоит отдельно напомнить о том, что сам факт массового выпуска Т-60 именно на ГАЗе стал возможен исключительно благодаря наличию у завода шестицилиндрового двигателя ГАЗ-202 – танковой версии ГАЗ-11, советского «Флэтхэда», чуть было не принесенного осенью 1940-го в жертву авиамотору. Никаких других силовых агрегатов для легких танков в стране просто не существовало.

«Два раза в сутки, утром и вечером, директор завода проводил оперативные совещания по проверке выполнения сменных заданий, – вспоминал И. Г. Сторожко. – От КЭО на них присутствовал я. Во время одной из таких вечерних оперативок в октябре директора вызвали к правительственному телефону.

– Звонил товарищ Сталин, – сообщил Иван Кузьмич, возвратившись после разговора по телефону, – и не требовал, не предлагал, не приказывал, а просил резко увеличить выпуск танков, которые необходимы для фронта, для обороны Москвы. Мы должны принять все зависящие от нас меры и делать танков больше». И «делали больше», причем ежемесячно: в октябре завод выпустил 215 танков, в ноябре – 480, в декабре – 671. В это число входили и небольшие «Катюши» БМ-8-24 на гусеничном ходу.

Эти цифры могут показаться не такими уж и большими, а сам Т-60 – не столь уж и грандиозным достижением нашего танкостроения: маленький, легкий, с 20-миллиметровой пушкой, противопульной броней и низкой скоростью. Но, во-первых, маленький и легкий – это не синонимы слов «примитивный», «плохой» или «устаревший», а во-вторых, достаточно хотя бы бегло оценить положение с производством танков осенью 1941-го, чтобы масштаб Т-60 воспринимался совсем иначе. За весь октябрь в стране собрали всего 185 «тридцатьчетверок» и 92 тяжелых танка КВ, завод № 37 до эвакуации в Свердловск успел собрать 140 упрощенных легких танков Т-30, выпуск технологически сложного легкого танка Т-50 вообще был прекращен после сборки 37 машин. В условиях стремительного продвижения вермахта вглубь СССР и битвы за Москву любой танк ценился на вес золота, и на этом фоне современный, неприхотливый, простой Т-60, выпускавшийся в больших количествах, был настоящим спасением. На рубеже 1941/42 года благодаря трудовому подвигу горьковчан именно он в краткий срок стал наиболее массовым танком Красной Армии! А ГАЗ без преувеличения был тогда главным танковым заводом страны. И произошло это как раз в то время, когда решающим аргументом было не качество танков, а их количество. Для советской пехоты в конце 1941-го наличие любого танка, пусть легкого и с малокалиберной пушкой, было хорошим подспорьем, в том числе и моральным. А немцы, не доставляй им Т-60 проблем, вряд ли прозвали бы этот танк «Неистребимой саранчой»… 29 декабря 1941-го за образцовое выполнение задания по выпуску танков коллектив ГАЗа был удостоен ордена Ленина. Такие же награды получили Лоскутов и Парышев, Власов и Дедков были награждены орденами Красной Звезды. Липгарт за освоение производства Т-60 тоже удостоился своей первой награды, это был второй по престижности «мирный» советский орден – «Трудовое Красное Знамя», в просторечии «Трудяга», за номером 8478.

Сейчас уже крайне сложно представить, через что прошел в эти осенне-зимние месяцы 1941-го весь завод. Ведь даже переход от старой модели на новую в условиях мирного времени – это колоссальный стресс, горы документации, освоение инструментария, новое оборудование, переобучение персонала, сотни случаев брака, сырая первая продукция, бессонные ночи для руководства всех уровней. А тут не просто новая модель, тут быстрая, без остановки производства перестройка завода с режима мирного времени на военный и освоение принципиально другой техники, причем в больших объемах. Остается лишь восхищаться мужеством и профессионализмом людей – от директорского корпуса до рабочих, – которые, не жалея сил, трудились на благо Родины. Сколько жизней спасли горьковские Т-60 в заснеженных подмосковных полях в декабре 1941-го?..

Выпуск танков останется для завода приоритетной задачей на весь военный период. Но и от других задач ГАЗ никто не освобождал, хотя понятно, что выпуск автомобилей по сравнению с мирным временем упал в разы. Спешно принятых на вооружение вездеходов ГАЗ-64 до конца года собрали 601 экземпляр, причем в декабре – всего 12, и до июля 1942-го их не выпускали. Кстати, в августе – ноябре 1941-го благодаря выпуску «шестьдесят четвертых» Советский Союз мог считаться… мировым лидером в производстве джипов, ведь американцы свой «Виллис MB» пустили в серию лишь глубокой осенью.

Полноприводного семейства ГАЗ-61 делали еще меньше, понятно почему – все шестицилиндровые двигатели отдавали танкам. Оттого в полную силу «не сыграли» ни великолепный легковой вездеход ГАЗ-61-73, имевший репутацию «маршальской машины» (их штучно изготавливали до 1945-го, такими машинами пользовались Конев, Жуков, Рокоссовский, Черняховский), ни артиллерийский тягач ГАЗ-61-416. Основной автомобильной продукцией оставалась «полуторка» в максимально упрощенном и удешевленном виде: с простейшими гнутыми крыльями, одной фарой, дощатыми дверцами кабины, а с декабря 1941-го и вовсе без них, без бампера и тормозов передних колес. В тяжелейших военных условиях «полуторки» проявили себя великолепно – они проявляли чудеса проходимости, безропотно везли не положенные полторы тонны, а две, лихо проскакивали под бомбежками и артобстрелами, тонули на «Дороге жизни»… Это о них военный шофер Г. Соболь просто сказал: «Когда я вижу наш любимый “газик”, готов стать перед ним на колени». В небольших объемах выпускали также трехоску ГАЗ-ААА (4400) и штабной автобус на ее базе ГАЗ-05-193 (912), шасси для трехосных броневиков БА-10 (5200), самосвалы ГАЗ-410 (3900), разработанный Ю. Н. Сорочкиным специальный санитарный автобус ГАЗ-55 (5500), газогенераторный ГАЗ-42 (119). В единичных экземплярах собирали упрощенные «эмки» с одной фарой и прямым бампером вместо изогнутого, последние 12 таких машин сделали в 1942-м.

С конца 1941-го на ГАЗе из машнокомплектов, поставлявшихся по ленд-лизу, собирали также американские грузовики – двухтонные «Форд-6» и полуторатонные «Шевроле-3116». Особенно интересными для заводских инженеров были полноприводные грузовики – «Мармон Хэррингтон» и «Шевроле-G7107». В 1942-м собирали примерно тысячу импортных машин в месяц, а всего в Горьком было выпущено больше 47 тысяч американских грузовиков.

Но выпускали далеко не только танки и автомобили. Из ГАЗовских цехов уходили на фронт минометы и мины к ним, реактивные снаряды для «Катюш» и просто снаряды, двигатели и авиавзрыватели, запчасти к пулеметам и самолетам, аэросани и походные кухни. Отдельным, очень важным пунктом было производство колес – именно горьковские колеса (более двух с половиной миллионов!) стояли на всех советских автомобилях и артиллерийских орудиях времен войны.

Страшная реальность войны заключалась не только в тяжелом труде и плохом питании, резко изменившемся быте города и первых похоронках, пришедших в Горький. 4 ноября 1941-го заводчане впервые узнали, что такое авианалет. Пока к ГАЗу прорывались лишь единичные «Хейнкели», но и они успели натворить много бед. Первые бомбы, еще ночью, попали в моторный цех № 2 и колесный цех, причинив большие повреждения, убив 29 и ранив 51 человека. Налеты повторились в 16.20., 17.12., 17.20., 17.30., 17.50. и 21.07. И хотя они не отличались особой точностью – прямых попаданий в цеха и корпуса не было, – но тяжелые бомбы рвались рядом с заводскими зданиями, разрушая заводскую инфраструктуру, выбивая стекла, уничтожая готовую продукцию, калеча станки и убивая людей. Много жертв было в заводской столовой и ремонтно-механическом цеху, собиравшем минометы, погибли и эвакуированные из Москвы, пережидавшие налет на заводе. В тот день впервые пострадал КЭО – во время третьей атаки в здании взрывной волной вынесло окна вместе с рамами. А в ночь на 5 ноября первые бомбы упали на Американский Посёлок, прямым попаданием там был уничтожен дом № 5.

В этот день всем стало понятно, что война – это не что-то далекое, что она пришла в каждую семью, что воюет вся страна и Горький – больше не тыл. С непривычки заводчан сначала охватила паника: люди бежали из цехов, штурмовали закрытые вахтерами ворота. Растерянность и злость усугублялись тем, что сигналы воздушной тревоги звучали с большим опозданием либо не звучали вовсе, а атаковавшие немцев во время третьего налета три ЛаГГа были сбиты огнем с «Хейнкелей». Многим запомнилось тогда, как хозяйски вели себя в небе вражеские пилоты, как они совершили «круг почета» над Кремлем.

Это был первый, но далеко не последний налет фашистов на завод. Со временем к ним не то чтобы привыкли – привыкнуть к такому невозможно, но стали воспринимать иначе, как тяжелую, но неизбежную часть повседневности, вызывавшую не страх и панику, а злобу. «Видя эти разрушения, сделанные фашистами, – зло берет, – писал в дневнике инженер В. А. Лапшин. – А в особенности вспомнишь об убитых во время бомбардировки – еще больше обозлишься и хочется, чтобы поскорее уничтожили всех этих сволочей».

Как один из руководителей завода, Липгарт, конечно же, принимал все меры по защите своих подчиненных. Еще в конце июня в КЭО создали штаб гражданской обороны во главе с А. А. Фониным, собрали унитарную команду, задачей которой было тушение зажигательных бомб и устранение мелких последствий налетов. Окна в КЭО закрасили синей краской, завесили шторами и закрыли деревянными маскировочными щитами. Многие кэовцы, как и другие заводчане, вступили в народное ополчение и после работы изучали устройство оружия и занимались строевой подготовкой. Другие дежурили в госпиталях и работали на строительстве траншей и противотанковых рвов в окрестностях Горького.

Но ноябрьские налеты 1941-го, к счастью, не стали для горьковчан постоянными. Главная «война над крышами» развернулась в Москве. Бомбили столицу зверски, первый налет был еще 22 июля, и Липгарты сразу же решили переправить близких из Москвы к себе. Андрей Александрович послал за родными санитарную машину. В итоге дом в Американском Посёлке стал еще более многолюдным. Если раньше его занимали Андрей Александрович с Анной Панкратьевной, Ростислав, Елена, Сергей и Ирина, то теперь к ним прибавились мать Липгарта Адель Армандовна и его младшая сестра Татьяна с тремя девочками – семилетней Галей, двухлетней Наташей и грудной Машей, теща Ольга Николаевна (над ее кроватью появилась икона Казанской Божьей Матери) и сестра жены Елизавета Панкратьевна с сыном. Спальные места устраивались повсюду, например, хозяйка дома спала… на гладильной доске, которую клали на пол. «Все размещались в трех комнатах, – вспоминал муж Татьяны Липгарт Виктор Иванович Любомилов. – За стол садились 14–15 человек. А время уже начиналось голодноватое. Я с заводом был эвакуирован в Новосибирск. Естественно, что посылать на подмогу я был в состоянии только гроши, как, впрочем, и Митя. Еда строго регламентировалась. В общую регламентацию, естественно, входили и дети Андрея».

1942 год начался в КЭО с трагедии: 4 января повесился заместитель Липгарта Евгений Агитов. Удар был тяжелым и неожиданным. Самоубийство – всегда тайна, и окружающие могли лишь догадываться, что толкнуло 45-летнего Евгения Владимировича на этот шаг. Нереализованной осталась его мечта об использовании шестицилиндрового двигателя на малых самолетах – опытные авиетки конструкции В. К. Грибовского с мотором ГАЗ-11 в серию не пошли, хотя Агитов отдавал этим самолетам много сил и времени. В сентябре 1941-го его сняли с должности начальника экспериментального цеха, не объясняя причин. Последней конструкцией Агитова стали боевые аэросани ГАЗ-98, которыми он занимался вместе с А. Д. Просвирниным, А. М. Кригером, Л. В. Косткиным, В. И. Борисовым и Г. И. Красильниковым; они были приняты к производству 24 декабря. В предсмертной записке, оставленной Агитовым, было сказано: «Я творчески иссяк»… Много лет спустя Б. А. Дехтяр так вспомнит об обстоятельствах гибели Агитова: «Он не мог снести грубого административного вмешательства в свою творческую деятельность по применению мотора ГАЗ на самолете. В разгар работ проект убрали с ГАЗа. В это же время за аэросани с мотором ГАЗа руководитель (из политехнического института) Веселовский получил орден Красного Знамени, а работы Агитова забыли. И он повесился».

И тут же, почти без перерыва, – окончание работ по легкому броневику. 9 января машину собрали, а 10-го уже показывали Ворошилову. 17 февраля броневик, получивший марку БА-64, осматривал нарком танковой промышленности Малышев, а 3 марта – Сталин. 14 марта 1942-го первый советский полноприводный бронеавтомобиль был принят на вооружение. До июня 1943-го заводские цеха покинул 3901 такой броневик. Они отлично проявили себя на фронте в качестве разведывательной и командирской машин.

Параллельно продолжалась сборка Т-60: январь – 625 машин, февраль – 423, март – 300, апрель–110. Снижение темпов выпуска связано с появлением «сменщика» этого танка. Если Т-60 был разработкой Астрова и «родился» в Москве, на заводе № 37, то его развитие, легкий танк Т-70, уже был спроектирован в Горьком (не случайно он имел и отдельное заводское название ГАЗ-70), и его «отцами»» в полной мере можно считать и Астрова, и Липгарта. Интересная деталь: никаких «Татьян» (так на заводском жаргоне называли ТТТ, тактико-технические требования, спускавшиеся на ГАЗ из Наркомата обороны) конструкторам не отправляли, создание Т-70 было чистой самодеятельностью. В дневнике Астров так и писал об этом: «Я и Андрей Александрович Липгарт, в инициативном порядке, без всяких «Татьян» доработали спарку и создали на ее базе легкий танк Т-70».

Спарка, о которой тут идет речь, была главным отличием танка от его предшественника. Мощности шестицилиндрового ГАЗ-202 все-таки не хватало для бронированной машины, и тогда Липгарт вспомнил об интересном опытном танке, который был построен на ГАЗе в двух экземплярах еще в 1936-м, – ТМ. Эта плавающая машина оснащалась двумя размещенными параллельно двигателями от «эмки». Но на этот раз спарку двух ГАЗ-202 Н. Р. Кокуев по подсказке Астрова решил разместить не параллельно, а «в затылок» друг другу. Поначалу решение показалось спорным – после десяти часов работы начинали «лететь» коленвалы второго двигателя, но благодаря усилиям Липгарта, Кригера, Н. Г. Мозохина и Г. В. Эварта проблему удалось устранить. Так родился двенадцатицилиндровый 140-сильный танковый двигатель ГАЗ-203. «Спаривание двигателей в затылок было смелым решением, никем ранее не применявшимся, которое вполне оправдалось – двигатели работали надежно, без поломок», – вспоминал главный конструктор. В итоге созданный всего за три месяца ГАЗ-203 оказался намного более востребованным, чем его предшественник: в годы войны собрали более 26 тысяч таких моторов, в то время как «обычных» ГАЗ-202 – 8 тысяч.

Из-за выросших размеров бронекорпуса Т-70 стал немного длиннее предшественника, также он получил более солидное бронирование и вооружение – 45-миллиметровую пушку. Усиленный бронекорпус разработали Ю. Н. Сорочкин и А. Н. Кириллов, новое орудие вписывали в башню В. А. Дедков и М. И. Казаков. 13 февраля 1942-го первый новенький танк сошел с конвейера, но обкатать новинку не успели – создателей Т-70 срочно вызвали в Москву на «смотрины».

Как вспоминал заводской водитель-испытатель Г. И. Зяблов, «решено было гнать танки в Москву своим ходом – вот и испытания. Мы прибыли в столицу на третий день. Нас сразу же отправили на полигон, где и состоялся показ боевых возможностей танка.

Вначале проверяли стрельбу. Я вел танк, а в башне сидел лейтенант, по всему видно, знаток своего дела. Стрелял он быстро, расторопно и очень метко. Я видел, как мишени разлетелись в щепки.

Дальше – валка деревьев. Дело для меня знакомое. В армии мне пришлось быть механиком-водителем танка БТ. Начинаю валить сосны. Выбираю по нарастающей. Валил до тех пор, пока не уперся в толстое дерево, которое танк не взял. Всему есть свой предел.

Возможности танка высоко оценили, но нашлись скептики, которые сказали, что обычный войсковой экипаж с ним не справится.

Тогда на полигон привезли армейских танкистов, уже побывавших в боях. Мне пришлось уступить свое место.

Сигнал – и механик-водитель мгновенно скрывается в люке. Он прыгнул туда „рыбкой“ и как-то ловко развернулся на сидении. По всему видно, это были опытные ребята. Они проделали все, что надо и высоко отозвались о возможностях танка.

Мне кажется, что их слова и решили его судьбу».

Прямо с полигона Т-70 отправился в Кремль. Принимали машину Молотов, Вознесенский, Малышев и Акопов. Липгарт начал презентацию нестандартно – с перечисления недочетов Т-70. И тут же объяснил, как можно их быстро устранить, поэтому дополнительных вопросов к Главному не возникло. Продолжил доклад Г. И. Зяблов: «По докладу главного конструктора я понял, что и мне нечего утаивать. Откровенно спрашивали, я откровенно отвечал. И тут я обратил внимание на поднявшуюся суету. По направлению к площадке с боевой техникой шел Сталин…

Он внимательно осмотрел танк, подозвал к себе конструктора Астрова. Спросил у него, какая броня у танка, сила огня, скорость. Чувствовалось по всему, что он не торопится и настроен ко всем хорошо. Похвалил конструкторов, сумевших объединить силу двух моторов.

Сталину танк понравился, и он рекомендовал поставить его как можно скорее на производство».

6 марта 1942 года Т-70 был принят на вооружение Красной армии. Причем в процессе производства он постоянно совершенствовался: по корпусу были уточнены и переделаны 45 чертежей из 184, по двигателю – 43 из 164.

Сейчас этот танк-малыш почти забыт, он «потерялся» в тени более ярких и знаменитых собратьев – легендарной «тридцатьчетверки», ИС-2, даже КВ. На фоне мощных орудий и брони второй половины войны данные Т-70 опять-таки кажутся несерьезными, легкомысленными, тот факт, что он оснащался автомобильным мотором, вызывает чуть ли не смех. Но достаточно взглянуть на цифры выпущенных машин, чтобы стал очевиден масштаб вклада Т-70 в Победу. 8231 танк, из них 6843 собрано в Горьком!.. Это второй по численности советский танк Великой Отечественной после Т-34. И ГАЗ мог бы выпустить их еще больше, если бы не трагедия, обрушившаяся на завод летом 1943-го. Тот факт, что в 1946-м в армии еще числилось полторы тысячи таких танков, говорит о том, что «семидесятка» вполне соответствовала требованиям, предъявляемым эпохой.

По итогам приемки танка 24 марта 1942-го Липгарт опубликовал в газете «Автогигант» небольшую заметку под названием «Не останавливаться на достигнутом». «Особенно приятно отметить, что конструкторская работа проводилась по инициативе нашего завода. Мы конструировали машины такими, какими, по нашему мнению, они должны быть. Оказалось, что мы правильно понимали задачу, так как при утверждении машин сколько-нибудь существенных замечаний сделано не было, – говорилось в заметке. – Отлично поработали конструкторы, строители образцов и испытатели. О работе отдельных работников и коллективов отдела останавливаться подробно невозможно – это заняло бы слишком много места. Отмечу только заместителя главного конструктора т. Астрова и т. Кригера, под руководством и при непосредственном участии которых решались основные принципиальные вопросы, определившие успех дела. ‹…› Для плодотворной работы мы имеем все условия. Мы обязаны отдавать все свои силы, весь свой опыт и знания для помощи фронту в борьбе с кровавым фашизмом, стремящимся к мировому господству и порабощению свободных народов нашей родины. Наш долг мы выполним с честью».

10 апреля 1942-го в газетах были напечатаны списки лауреатов Сталинской премии за выдающиеся изобретения и коренные усовершенствования методов производственной работы. Премию 1-й степени в тот день получали многие знаменитые конструкторы и инженеры, вносившие свой вклад в Победу. Знакомые фамилии – Ильюшин (за штурмовик Ил-2), Кошкин (посмертно, за Т-34), Симонов (за противотанковое ружье ПТРС), Шпитальный, Яковлев, Микулин, Швецов, Курчатов… И тут же – Липгарт и Астров. Если Николай Александрович был удостоен премии «за разработку конструкций новых типов легких танков» (так отметили его заслуги в создании Т-60 и Т-70), то Андрей Александрович – «за разработку конструкции нового типа легкового автомобиля и нового типа танка». Первый советский армейский джип ГАЗ-64 и танк Т-70 действительно были одними из лучших созданий Липгарта, вошли в его золотой фонд, и его фамилия абсолютно заслуженно стояла в одном ряду с именами других конструкторов Победы… Денежную составляющую премии, 150 тысяч рублей, Андрей Александрович и Анна Панкратьевна решили потратить на покупку… коровы и сена для нее. Причина была понятна: многочисленным малышам, жившим у Липгартов, было нужно молоко. Снабжали им и семьи сослуживцев. Помощница Липгарта Н. С. Курупп вспоминала: «Я рассказала Андрею Александровичу, что один из учеников слесаря заболел воспалением легких и ему грозит туберкулез. Было это в войну. Жил паренек с матерью, которая от горя потеряла голову. Липгарт два месяца подряд посылал больному по литру молока. Парень ожил. Таких случаев не перечесть».

Дальнейшим развитием Т-70 и вторым легким танком, рожденным в Горьком, стал разработанный Липгартом и Астровым летом 1942-го Т-80, на котором был устранен главный недостаток предшественника – тесная башня, а двигатель был форсирован до 170 лошадиных сил. Но на ГАЗе Т-80 уже не выпускался, его до сентября 1943-го в небольших количествах собирал завод № 40 в Мытищах. Всего свет увидело 76 таких машин (хотя повоевать они тоже успели, освобождали Житомир). И причиной прекращения их выпуска было отнюдь не низкое качество или непоправимые недостатки его конструкции – просто сам по себе класс легкого танка себя исчерпал, во второй половине войны такие машины применялись все реже. Зато самоходная артиллерийская установка на базе Т-70 оказалась крайне востребованной. Ее первое поколение, носившее марку СУ-12, было разработано летом 1942-го в Кирове, на заводе № 38, но при этом был допущен серьезный просчет – два двигателя разместили в корпусе параллельно друг другу, что, как выяснилось, приводило к частым поломкам трансмиссии. К расследованию причин постоянных проблем с СУ-12 привлекли и Липгарта – 28 января 1943-го он участвовал в совещании на заводе № 38, где доказывал, что сами по себе газовские коробки передач изготовлены качественно и работают хорошо. В письме на имя наркома среднего машиностроения 12 февраля Андрей Александрович утверждал, что причина частых поломок СУ-12 – не в качестве трансмиссий, а в неудачной схеме расположения двигателей. Его поддержали директор и главный конструктор Кировского завода, К. К. Яковлев и М. Н. Щукин. В итоге предположение Липгарта полностью подтвердилось.

Эта история обернулась трагедией для создателя СУ-12, ведущего танкового конструктора 1930-х С. А. Гинзбурга – он был отстранен от работы и отправлен на фронт, где вскоре погиб, а сама машина (в мае 1943-го ее переименовали в СУ-76) была снята с производства. Дальнейшие работы по новой самоходке шли уже на конкурсной основе, и в итоге победил вариант ОКБ ГАЗ, предложившего ту же схему, что и на Т-70, – спаренные «в затылок» два двигателя. Эта машина получила индекс СУ-15, но известной стала как СУ-76; с октября 1943-го она пошла в серию на ГАЗе и нескольких других заводах. В итоге до конца войны горьковчане выпустили 9133 таких самоходок, а всего свет увидело больше 13 тысяч боевых машин этого типа. Наиболее массовая самоходная артустановка времен Великой Отечественной, маневренная, легкая и хорошо вооруженная СУ-76 с честью прошла военными дорогами и оставила по себе в войсках самую добрую память. В мемуарах Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского читаем: «Особенно полюбились солдатам самоходные артиллерийские установки СУ-76. Эти легкие подвижные машины поспевали всюду, чтобы выручить пехоту, а пехотинцы, в свою очередь, готовы были грудью заслонить их от огня вражеских бронебойщиков»…

И опять-таки вспомним, с чего все начиналось. С простого, надежного и мощного шестицилиндрового «Флэтхэда». Что было бы, если бы Липгарт и Кригер не оценили в 1937-м возможности этого двигателя или сделали бы неправильный выбор в пользу другого мотора? Если бы Липгарт не закупил в США нужные станки? Без преувеличения можно утверждать, что именно благодаря наличию этой силовой установки советская танковая промышленность в 1941–1945 годах имела возможность снабжать войска большим количеством легких танков и САУ, которые в наиболее критический период войны держали на себе фронт. Да и после войны, когда Т-70 и СУ-76 уже станут неактуальными, именно на советских «Флэтхэдах» и их вариациях будут ездить «Победа» и ЗИМ, ГАЗ-51 и ГАЗ-63, ГАЗ-69 и М-72, первые «уазики» и первые «Волги». Последние версии двигателя-трудяги ГАЗ-52 выпускались до 1993 года!

…В октябре 1942-го из Горького забрали в Москву Ивана Кузьмича Лоскутова – начальником главка запчастей и ремонтов Наркомата электростанций. Директором стал 40-летний главный инженер ГАЗа Александр Маркович Лившиц, человек опытный и хорошо знакомый Липгарту. К этому времени завод уже полностью перестроился на военные рельсы. В Горьком работало немало заводов, выпускавших военную продукцию, – «Красная Этна», собиравшая Т-34, завод № 92, выпускавший орудия, или авиазавод № 21, выпускавший сначала истребители ЛаГГ-3, а позже Ла-5. Да и все прочие шестьсот городских предприятий работали только для фронта, выпуская все, что нужно – от снарядов и мин до телефонных катушек, пряжек для солдатских ремней, погон, маскировочных сетей и черенков для саперных лопат. Но символом трудового подвига города и области стал именно ГАЗ. Тысячи его рабочих ушли на фронт (среди них были в будущем легендарные герои войны – пехотинец Юрий Смирнов и моряк Евгений Никонов), и за станками сутками стояли женщины и подростки, только что окончившие фабрично-заводские училища. Получали по двести граммов хлеба, пекли лепешки из картофельной кожуры, но верили в Победу и не жалели себя, давая по пять, восемь, а то и десять суточных норм выработки…

В 1942-м автозавод также подвергался налетам вражеской авиации. В ночь с 3 на 4 февраля бомбили моторный цех № 2 и колесный цех, погибло 17 и было ранено 40 человек. На следующую ночь еще один самолет бомбил кузовной цех, где шла сборка Т-60. Налет повлек за собой отдельный приказ Наркомата обороны «О безнаказанном пропуске бомбардировщика противника к г. Горький». Руководство завода не скрывало своего беспокойства по поводу качества работы ПВО, и в середине февраля директор ГАЗа И. К. Лоскутов и парторг И. В. Маркин встревоженно обратились в Горьковский комитет обороны: «Имеющаяся система активной зенитной обороны юго-западного сектора г. Горького и стоящего на передовой его линии автозавода явно неправильна и ни в коей мере не отвечает важности этого сектора и в первую очередь завода. Итоги всех налетов показали, что враг в первую очередь старается поразить автозавод, который, в отличие от других заводов, имеет огромную отдельно расположенную территорию, прекрасные ориентиры на подступах к нему (Ока с высоким лесным берегом, ж.д. и др.). Заводы, стоящие в глубине районов г. Горького, как правило, прикрываются полком, а автозавод, несмотря на важность его и по существу прикрывающий зенитными средствами эти заводы с юго-западного направления, имеет явно неорганизованную систему обороны». Тем не менее «свой» полк ПВО, 784-й зенитный артиллерийский, завод получил только в апреле 1942-го. Но и после этого немецкие самолеты-разведчики регулярно появлялись над ГАЗом и городом (особенно запомнился горожанам «Юнкерс», который майским днем внаглую пролетел под пролетом Окского моста). 27 июня 1942-го летчик Петр Шавурин на своем МиГ-3 тараном сбил первый вражеский самолет в горьковском небе – бомбардировщик «Юнкерс-88», обломки которого выставили на площади Минина и Пожарского. Но главные усилия немецкой авиации были пока сосредоточены на сталинградском направлении. Жители Горького с тревогой отслеживали по сводкам Совинформбюро ход колоссальной битвы на Волге.

…20 января 1943-го главный конструктор ГАЗа получил вторую в своей жизни государственную награду – на этот раз высший орден СССР, орден Ленина. А 23 марта последовала еще и Сталинская премия 2-й степени «за усовершенствование конструкции танка», речь шла о Т-70, который превратили в Т-80. Вместе с Андреем Александровичем «Сталинку» теперь получали и его коллеги – не только Астров, но и Анатолий Кригер, Юрий Сорочкин, Владимир Дедков, каждый из которых внес огромный вклад в работу над боевой машиной. Денежную составляющую премии передали в Фонд обороны. Как дополнительную награду восприняли телеграмму, пришедшую на завод: «Примите мои привет и благодарность Красной Армии зпт товарищи Липгарт и Кригер зпт за вашу заботу о бронетанковых силах Красной Армии тчк И Сталин»…

И работали дальше – готовили к выпуску эталонный образец Т-80, разбирались с непростой ситуацией вокруг СУ-12. В середине февраля Григорий Вассерман начал работу по созданию улучшенной версии вездехода ГАЗ-64, который обладал слишком узкой колеей и, как следствие, был склонен опрокидываться. Новый автомобиль получит индекс ГАЗ-67 и станет вторым в истории горьковским армейским джипом, а улучшенный бронеавтомобиль на его базе станет называться БА-64Б.

Но на заводе, все интересы которого, казалось бы, подчинены только войне, начинали заглядывать и в мирное будущее. Причем «заглядывать» – слишком слабое слово, на самом деле параллельно с выпуском нужной фронту продукции велась огромная работа по формированию послевоенной линейки газовских машин. Собственно, выдумывать тут ничего и не было нужно: существовал оформленный еще до войны в НАТИ типаж советских автомобилей, где четко были «разложены по полочкам» малолитражки и представительские легковые, легкие и тяжелые грузовики, трехоски, седельные тягачи и автобусы. 3 февраля 1943-го на большом собрании конструкторов в Наркомсредмаше нарком С. А. Акопов еще раз напомнил присутствующим эту схему. Но среди всех выступающих только Липгарт четко и конкретно назвал не только типажи и характеристики, но даже названия будущих машин своего завода! Легковые ГАЗ-25 и ГАЗ-12, грузовики ГАЗ-51 и ГАЗ-63, трехоска ГАЗ-33, «легковая машина для провинции типа ГАЗ-64» и такси – главный конструктор представлял их себе так, как будто они уже были явью. И ведь так и случилось, буквально через несколько лет все вышеперечисленные машины, пусть немного не в таком виде, в котором их презентовали на докладе, пойдут в серию. Это совещание в Наркомсредмаше сыграло в судьбе нашего героя и его Главной Машины особую роль, и мы еще вернемся к нему в следующей главе.

На самом деле Липгарт ни на минуту не забывал о следующем поколении своих грузовиков, которое было бесцеремонно отодвинуто в сторону сначала предвоенными заботами, а потом войной. И осенью 1942-го на заводские полигоны снова вышли полноприводный ГАЗ-63 и его трехосная версия ГАЗ-33. Активно испытывали и два экземпляра ГАЗ-51, один из них – газогенераторный. К тому времени родилось понимание того, что за счет усиления агрегатов и применения шин большей размерности двухтонную машину можно сделать 2,5-тонной. Пошло на пользу и близкое знакомство конструкторов с американскими грузовиками, которые в изобилии присутствовали на заводе.

Всё вместе – и размеренное, вошедшее в колею производство боевых машин, и наполненное оптимизмом, нацеленное в будущее совещание в наркомате, и высокие государственные награды, и, конечно, новость о великой Сталинградской победе, прозвучавшая 2 февраля, – внушали оптимизм, уверенность в том, что война выходит на финишную прямую и конец нацистской Германии близок. В ноябре 1942 – марте 1943-го Красная армия разгромила более ста вражеских дивизий – примерно сорок процентов всех задействованных против СССР сил. От захватчиков было освобождено более 480 тысяч квадратных километров территории страны. Линия фронта проходила в семистах километрах от Горького. Город снова начинал восприниматься его жителями как глубокий тыл, и никто не знал, какое страшное испытание выпадет на его долю.

* * *

Вечер 4 июня 1943-го в Горьком выдался ясным и теплым. По набережным прогуливались люди, отдыхали на скамейках раненые из многочисленных госпиталей, на вокзале, как всегда, стояли под погрузкой эшелоны с танками и самолетами. С конвейеров ГАЗа бесперебойно сходили новенькие Т-70, «полуторки» и ленд-лизовские «шевроле», минометы и снаряды к «Катюшам». Вечерняя смена заканчивала работу, на ее место заступала ночная – огромный завод трудился не покладая рук. А в доме Липгартов женщины заканчивали убирать праздничный стол – заканчивался 45-й день рождения хозяина дома…

Неожиданно в 23.56. раздался вой сирен воздушной тревоги. Посты воздушного наблюдения, оповещения и связи встревоженно докладывали в штаб ПВО о том, что к Горькому движется большая группа бомбардировщиков. Но поверить в это было все еще сложно. Ведь город находился в глубоком тылу, раньше немцы никогда не бомбили Горький массированно, и к тому же, по данным разведки, 5–6 июня враг запланировал налет на Москву. Но вскоре стало понятно – тревога не ложная. Ожесточенно забили зенитки. Под их огнем первыми к Горькому подошли «цельфиндеры» – самолеты, сбрасывавшие осветительные ракеты. Заливавшие все режущим, леденящим светом, они зависли одновременно над Автозаводским, Сталинским, Ленинским и Кагановичским районами. Работница ГАЗа Т. А. Позднякова вспоминала: «Ослепительный свет – все при нем проступало отчетливо и незнакомо. Дома цепенели под этим беспощадным светом, появлялось чувство беззащитности, обреченности. Такого страшного бело-синего света я больше никогда не видела. От него хотелось куда-то убежать, скрыться в тень, но тени не было».

Кроме «люстр», с неба сыпались тысячи кусков промазанной фосфором фольги. Эти горящие листочки, трепеща, кружились в воздухе, и всё, к чему они прикасались, мгновенно вспыхивало… А потом в небе города появился строй двухмоторных бомбардировщиков. В первом налете на Горький участвовало 168 самолетов «Хейнкель-111» и «Юнкерс-88», взлетавших с аэродромов Брянска, Орла и Карачева. Это был самый массированный ночной налет люфтваффе с начала войны.

Первые удары были нанесены по водозаборным станциям и автозаводской ТЭЦ. Обесточенный и лишенный воды завод беспомощно замер. А вражеские самолеты уже заходили на ярко освещенные ракетами цели. Гигантский пожар забушевал в механосборочном цеху № 1, где работал главный конвейер, запылали моторный цех № 2, термический цех и цех шасси. Доменные печи из литейного цеха № 1 выбросили в небо километровые хвосты пламени. Облака дыма мешали ориентироваться третьей волне самолетов, поэтому они отбомбились по жилым домам на проспекте Молотова, улице Жданова и Комсомольской улице. Было разрушено 57 жилых домов и бараков. Всего в ту ночь люфтваффе сбросили на Горький 224 тонны бомб всех калибров, добившись более полутысячи попаданий в завод и его окрестности. Огонь зенитчиков оказался хаотичным и неточным, ни один вражеский самолет сбит не был.

Чудовищный пожар на ГАЗе бушевал до семи утра. Территория завода представляла собой страшную кашу из рухнувших бетонных перекрытий, скрученных металлических балок, разбитых станков и металлоконструкций, остовов машин и танков. Там и сям лежали фрагменты человеческих тел. Хотя 5 июня было объявлено обычным рабочим днем, все понимали – прежнего ГАЗа просто не существует. И тем не менее ошеломленные, раздавленные гибелью завода люди сразу же приступили к разборам завалов. Т. А. Позднякова: «Сортировали исковерканные, оплавленные станки, фермы цехов, поднятые на дыбы, целые пролеты разрушенных зданий. Помню, с каким ужасом я поняла, что везут убитых после бомбежки людей. Я шла по территории завода, передо мной остановился грузовик, задний борт был открыт – целая гора трупов…»

О том, как события в Горьком были восприняты в Москве, свидетельствует один факт: 5 июня Сталин собственноручно набросал текст постановления ГКО № 3524, в котором предписывалось расследовать деятельность Горьковского корпусного района ПВО, допустившего налет. Комиссию по расследованию возглавил Берия. Но комиссия не успела даже прибыть в город – в ночь на 5 июня Горький накрыла вторая волна немецких бомбардировщиков. На этот раз их было 128.

В 23.36. в городе снова тягостно завыли сирены. Листочки фольги с фосфором и тяжелые «зажигалки», начиненные смесью нефти и бензина, снова зажгли то, что с таким трудом удалось потушить накануне. А немцы в ослепительно-белом свете висевших над заводом «люстр» методично бомбили западный сектор ГАЗа. Запылали главный магазин (склад) смежных деталей, монтажный цех, парк автотягачей, склад, кузница, паровозное депо. Были тяжело повреждены литейный цех ковкого чугуна, модельный, кузнечный, ремонтно-механический, танковый, множество вспомогательных зданий и служб. В жилых кварталах вновь было множество жертв среди мирного населения, особенно пострадал поселок Монастырка. За полтора часа на Горький упало 179 тонн бомб. На этот раз немцы потеряли два самолета пропавшими без вести.

Но останавливаться противник не собирался. Уже было понятно, что немцы поставили перед собой задачу полностью вывести ГАЗ из строя, если не стереть его с лица земли. Вечером 6 июня над территорией ГАЗа прошли два разведчика «Юнкерс-88», которые детально отсняли все произведенные разрушения. А потом прилетели 154 бомбардировщика, стартовавших в Орле. В 23.55. была объявлена воздушная тревога.

На этот раз бомбили северную часть завода. И эта ночь стала самой ужасной для ГАЗа. Гигантский колесный цех два «Юнкерса» облили горючей жидкостью, отчего здание запылало. Затем последовали бомбовые удары, и вскоре колесный – цех, где выпускали колеса, катки для Т-34, снаряды для «Катюш» и многое другое, – превратился в один огромный костер, где сгорало все, даже пропитанное специальной огнеупорной смесью из талька, мела, воды и жидкого стекла. Горели станки, перекрытия, железобетонные колонны, в ливневки текли потоки расплавленного рубероида. Такая же участь постигла моторные цеха № 1 и № 2, прессовый, цех ковкого и серого чугуна. Железнодорожный цех погиб вместе с пожарными расчетами, пытавшимися его тушить. И снова попали под удары жилые дома – в Соцгороде, на проспекте Молотова, улицах Кирова и Жданова. В Американском Посёлке были разрушены четыре дома. Всего на город в ту ночь обрушилось 242 тонны бомб… Немцы потеряли один самолет пропавшим без вести, еще один был поврежден.

Масштабы разрушений на ГАЗе были такими, что реакция людей, даже опытных, оказывалась самой различной. Так, когда директор завода А. М. Лившиц в половине пятого утра 7 июня увидел, что собой представляют остатки колесного цеха, то сразу же отправился звонить в Кремль – докладывать о гибели предприятия. А приехавший в Горький тем же днем Берия подошел к командиру горьковской ПВО генералу А. А. Осипову и плюнул ему в лицо. Через восемь дней Осипов был снят с занимаемой должности.

В ночь на 8 июня Горький атаковали в четвертый раз – 20 «Хейнкелей» отбомбились по Куйбышевскому району. Автозавод поразили 16 бомб. Вечером 8 июня над ГАЗом снова кружил аэрофоторазведчик, и налет немцев в ночь на 9 июня не состоялся только из-за испортившейся погоды.

Последствиям налетов на Горький было посвящено специальное совещание Государственного Комитета Обороны 8 июня. На нем было решено выделить на защиту ГАЗа 100 орудий, 250 пулеметов, 100 прожекторов, 75 заградительных аэростатов. Кроме того, сняли с должности, «как несправившегося с работой», директора А. М. Лившица, хотя его вина в произошедшем, как все понимали, была более чем условной. «Новым-старым» директором снова стал Иван Кузьмич Лоскутов.

В следующие дни немцы сосредоточили внимание на Ярославле, где был подвергнут чудовищной бомбардировке шинный завод. Это родило в сердцах горьковчан надежду на то, что противник «отстал» от их города, тем более что уровень разрушений на ГАЗе и без того превышал все мыслимые масштабы. Но 10 июня вечером немцы снова обрушили на Горький свой смертоносный груз. В 23.24. завыли сирены, оповещая о надвигающихся на город пятидесяти самолетах. На ГАЗ упало 153 бомбы, от которых сгорели остатки моторного цеха № 2, загорелся литейный цех серого чугуна, были нанесены многочисленные повреждения другим объектам. Сильно пострадал поселок Зеленый, где выгорели целые улицы. Ни один самолет противника сбит не был.

Налет повторился и 13 июня. На этот раз немцы бомбили заводы «Двигатель революции», судоремонтный имени 25 Октября, станкостроительный № 113. В Американском Посёлке попали под удар склад и столовая. На ГАЗе больше всего пострадал арматурно-радиаторный цех, расположенный рядом с КЭО, – в него угодило около двухсот «зажигалок». Один «Хейнкель» удалось сбить.

Но и это было еще не все. Пятьдесят самолетов атаковали Горький через восемь дней, в ночь на 22 июня. Эту дату ненавидели заранее, знали, что немцы будут бомбить в годовщину начала войны… Инженер ГАЗа И. А. Харкевич записывал в своем дневнике: «2 года тяжелой, кровопролитной и ужасной войны, развязанной и навязанной нам немцами. О, сволочь Гитлер! Ждем рокового часа. У всех предчувствие, что эта ночь не будет спокойной. Немец обязательно постарается напакостить в годовщину начала войны. Воздушную тревогу объявили в 00 час. 10 мин., летают, сукины дети, пунктуально!.. Осветительные ракеты посыпались близко от нашего завода и засияли, как паникадило. Завод стал виден как на ладони, все корпуса стояли освещенные… Забухали со всех сторон зенитки, разрывая тишину летней ночи… Бомбы со свистом и грохотом валились на Автозавод, Соцгород, Карповку, Американский поселок, Двигатель революции, Станкозавод и вокруг Красной Этны. Целая стена огня, дыма встала по всему горизонту… Бомбежка была крайне жестокой… Тысячи трассирующих пуль всевозможных цветов чертили воздух. Зенитки непрерывно грохотали, и непрерывно слышались свист и разрывы бомб, а вслед возникали новые и новые очаги пожара. Горизонт был весь в огне».

22-го на ГАЗе вновь были попадания в литейный цех серого чугуна и арматурно-радиаторный. Два дома погибли в Американском Посёлке. Но главные удары предназначались на этот раз другим предприятиям и жилым домам. Сами немцы считали, что их цели на ГАЗе полностью достигнуты: «Полностью уничтожено два больших сборочных цеха, кузница, главный литейный цех, штамповочное производство и определенное количество плавильных печей. Также были тяжело повреждены четыре больших сборочных (монтажных) корпуса, главный склад, главная электроподстанция, главный испытательный стенд для танков, моторостроительный цех, токарные мастерские и литейный цех для арматуры. Здесь последствия воздействия продолжительных бомбардировок были таковы, что можно рассчитывать на долгосрочный перерыв в выпуске продукции, что даже при выраженной способности русских к импровизации невозможно было быстро устранить».

Действительно, последствия серии июньских налетов 1943 года были ужасающими. Из 44 цехов были разрушены или сильно повреждены 34. Все цеха и службы, обеспечивавшие производство автомобилей, погибли или были выведены из строя. Танковое производство было возможно продолжить, но без электроплавильных печей, обеспечивавших выпуск брони, делать это было крайне сложно. Общий ущерб, нанесенный заводу, составил 191 миллион рублей. Точное число погибших и раненых остается неизвестным и ныне. Всего в городе, по сводкам ПВО, погибло около 400 и было ранено 864 человека, но эти данные далеко не полны, они учитывают лишь тех, кто был обнаружен. Погребенные под завалами и разорванные бомбами в клочья статистикой не учитывались, а таких людей было очень много…

Потрясающая точность, с которой силы люфтваффе уничтожали территорию завода, породила уже в новейшее время легенду о том, что к налетам на Горький был причастен некий Леопольд Финк – немецкий инженер, работавший на ГАЗе в 1930-х, а в годы войны командовавший корпусом немецких ВВС. Якобы именно его прекрасное знание территории завода и помогло немецким летчикам настолько прицельно класть бомбы в цели… Увы, фактами эта легенда не подтверждается. Единственного генерала люфтваффе, носившего фамилию Финк, звали Йоханнесом, и никакого отношения к Восточному фронту он никогда не имел: в 1943 году командовал 2-й авиадивизией во Франции, а затем был переведен в Грецию. «Убийцей Горького» и ГАЗа в частности может быть с полным основанием назван генерал-полковник Роберт фон Грейм, командовавший в 1943-м 6-м воздушным флотом, а в последние дни нацистской Германии ставший главнокомандующим люфтваффе. Кстати, 24 мая 1945-го фон Грейм, будучи взят в плен американцами и узнав, что его передадут советской стороне, покончил с собой в тюрьме Зальцбурга. Что же касается немецкой точности, то у нее было вполне логичное объяснение: вражеские разведчики еще в 1941–1942-м сделали множество фотографий завода, которые были тщательно изучены участвовавшими в налетах пилотами.

Едва ли не самым досадным обстоятельством страшного для Горького июня 1943 года стала низкая эффективность городской системы ПВО. Не умаляя героизма наших зенитчиков и летчиков, отметим, что, выпустив по врагу 170 тысяч снарядов и произведя 201 боевой вылет, они смогли уничтожить только семь вражеских машин (считая те, что были сбиты еще на подлете к Горькому). Семь из более чем шестисот! Практически безрезультатными были и ответные налеты советской авиации на аэродромы, где базировались немцы. Некоторым утешением, и то относительным, могло считаться то, что в ходе вскоре начавшейся операции «Цитадель» немцы оставили и Орёл, и Брянск, откуда еще недавно летали на Горький, а большинство экипажей люфтваффе, бомбивших ГАЗ, встретило свою гибель в русском небе…

Почему же именно ГАЗ стал основной целью фашистской авиации, и именно в июне 1943-го?.. Ответ очевиден: к тому времени именно ГАЗ являлся крупнейшим в европейской части страны оборонным предприятием, чья продукция быстро, без длительных перевозок по стране, попадала на фронт. Накануне Курской битвы немцам было крайне важно парализовать выпуск танков и колес (напомним, что в Горьком выпускались колеса для всей без исключения военной техники СССР – от орудий до полевых кухонь). Отсюда и тщательная спланированность операции, и методичные повторения налетов, и их масштаб.

…Сохранились лишь краткие, обрывочные воспоминания о том, где находился, как действовал главный конструктор завода в дни его величайшей трагедии. Сергею Липгарту было в то время восемь лет, но июнь 1943-го он запомнил хорошо: «Война. Ночь. Уже в который раз за последние месяцы радио объявляет: “Граждане! Воздушная тревога!” Значит, скоро бомбежка. Мы, дети, еле продрав глаза, наскоро одевшись, идем с мамой в “щель” – узкую землянку, недалеко от дома. Рев самолетов, залпы зениток, разрывы бомб. Бомбежка…

В свете прожекторов, обшаривающих небо и на фоне их лучей, вижу папу, стоящего в открытых дверях небольшого сарая-курятника. Упершись руками в углы дверного проема, он смотрит поверх крыш домов в сторону завода. В случае попадания бомбы в завод, а это было не раз, он едет туда, на присланном за ним автомобиле, чаще всего ГАЗ-67, или даже на танке.

В “щели”, где сидят люди при слабом свете свечей или “коптилок”, его не помню. А ведь и на Американский посёлок, и вокруг него, даже на картофельные поля-делянки за поселком, а не только на завод, упало немало бомб. Разрушены дома, кругом воронки…»

Конечно, это воспоминание относится не к первому налету 4 июня, а к последующим – может быть, 13-го или 22 июня, когда были попадания бомб в Американский Посёлок. Позже детей отправили из Горького в Гороховецкие военные лагеря, где резервным полком командовал свояк Липгарта Степан Ильич Богданов.

Большую часть времени Андрей Александрович проводил в КЭО. В диспетчерской экспериментального цеха была налажена связь с главой штаба обороны завода А. А. Фониным. На крыше корпуса под металлическим «грибком» дежурили два бойца унитарной команды. Во время налета дежурные там менялись каждые пять минут – больше не выдерживали нервы.

Водитель-испытатель танков Г. И. Зяблов так вспоминал о мерах, предпринятых Липгартом после налета 4 июня: «Главный конструктор завода А. А. Липгарт был не только отличным конструктором, но и быстро ориентировался в сложной обстановке и действовал там, где другие раздумывали, ждали указаний или согласования с начальством. После первой бомбежки он решительно взял всю ответственность на себя, велел немедленно разобрать маскировочные щиты вокруг зданий. Приказал вывести архив конструкторской документации и авиабензин. Архив увезли в подвалы монастыря села Борисова Дальнеконстантиновского района. Был учтен опыт 1941 года, когда в профтехкомбинате сгорел архив завода». Руины храма Покрова Пресвятой Богородицы, подвалы которого спасли архив КЭО, и сегодня можно увидеть в селе Борисово-Покровское…

Начальник экспериментального цеха КЭО И. Г. Сторожко записал выразительный эпизод, произошедший в ночь на 7 июня, во время самого страшного налета: «Дежурившие на крыше бойцы унитарной команды сообщили по телефону, что одна зажигательная бомба пробила плиту перекрытия и упала на участок сборки автомобилей. Члены унитарной команды, чья очередь была отправляться на ликвидацию возможного очага пожара, заколебались. Тогда Андрей Александрович поднялся и со словами “пошли со мной” направился к выходу. Бойцы осмелели и быстро отправились на участок. Липгарта из бомбоубежища не выпустили. Возвратившись, доложили, что бомба действительно пробила крышу, но очага пожара они не обнаружили, не нашли и самой бомбы. Как потом выяснилось, бомба пробила днище металлической цистерны, изготовленной для пожарной части, и внутри нее сгорела. Это была единственная бомба, попавшая в нашу крышу».

Но в целом КЭО неимоверно повезло. На схемах бомбардировки ГАЗа, кажется, нет живого места, всё в черных точках – местах попадания бомб. Но здание КЭО в этом аду уцелело. В первый налет – два разрыва у стен, во второй – ни одного. В ночь на 7 июня – семь попаданий небольших 50-килограммовых бомб и одной покрупнее, 100-килограммовой. Среди них и та самая «зажигалка», тушить которую первым бросился Липгарт… Во время дальнейших налетов попаданий не было. На фотографии видно, что здание КЭО закопчено, окна в нем выбиты, но оно выстояло. Рядом зияет огромная воронка от полутонной бомбы; прицелься немецкий летчик чуть левее – и всё… Но и в таких, поистине нечеловеческих условиях работа не прекращалась. И. Г. Сторожко: «Рабочие механического участка экспериментального цеха вели себя мужественно, без паники. После объявления воздушной тревоги уходили в бомбоубежище или оставались под антресолями цеха. После отбоя воздушной тревоги продолжали работать, выполняя задания по изготовлению деталей для опытных образцов. В дневное время отдел трудился в обычном порядке, хотя ожидание тревожной ночи не покидало до прекращения налетов».

Сразу же после первых трех налетов, 8 июня, решался вопрос о будущем завода. Его восстановление, конечно, началось сразу же, но эксперты должны были спокойно, без эмоций оценить масштабы катастрофы и дать заключение. По мнению некоторых, на восстановление ГАЗа потребовалось бы два года. И тогда Иван Кузьмич Лоскутов произнес цифру, потом вошедшую в историю: сто дней. Цифру, казавшуюся всем, кто видел состояние завода после налетов, сказочной.

На возрождение завода были брошены колоссальные силы. Все нужные для этого материалы и оборудование должны были выделяться ГАЗу всеми ведомствами немедленно и вне очереди. Была сформирована особая строительно-монтажная часть – трест «Стройгаз» № 2. На территории завода требовалось провести огромные работы – в первую очередь расчистку завалов и разбор тех конструкций, которые не подлежали восстановлению. Одновременно начались восстановительные работы там, где еще можно было что-то восстановить, и строительные – там, где нужно было возводить объекты с нуля. В первую очередь возрождали, понятно, производственные площади. Люди трудились по 11 часов в сутки, нередки были и рабочие дни продолжительностью 14–15 часов, спали зачастую тоже прямо на стройке, не уходя с рабочего места. Станки ремонтировали за пять дней при норме сорок, литейщики давали двенадцать плавок в сутки вместо обычных трех. Согласно спискам, 1 октября 1943-го на восстановлении ГАЗа был занят 8621 человек, из которых 2331 – военнослужащие Московского военного округа, 2023 – мобилизованные жители Горьковской области, 1675 – рабочие и служащие самого завода, 1447 – военнослужащие Среднеазиатского военного округа, 816 – представители различных воинских частей, плюс 1211 человек из субподрядных организаций. Жили где придется: в школах, клубах, палатках, бараках, землянках. На возрождении ГАЗа работала вся страна: горьковчане, москвичи, сибиряки, уральцы, узбекская и туркменская бригады…

В итоге первые «полуторки» по обходной технологии на ГАЗе собрали уже 25 июля – всего через месяц после последней бомбежки. С августа возобновилась сборка броневиков БА-64, с октября – джипов ГАЗ-67. Между 21 и 30 октября сдали в эксплуатацию большинство цехов. А 28 октября на имя Сталина коллективами ГАЗа и треста «Стройгаз» № 2 был отправлен рапорт: «Мы безгранично счастливы, что можем сегодня доложить Вам об окончании восстановления и бесперебойной работе всех цехов и производств Горьковского автозавода им. Молотова. Нам особенно радостно, что это совпадает с победоносным наступлением нашей доблестной Красной Армии. Гитлеровцы пытались уничтожить наш родной завод. Но никогда черной вражеской своре не сломить нашей воли к борьбе и победе, не поколебать уверенности в близком торжестве нашего правого дела. Завод жил и будет жить». Под документом – 27 567 подписей, в том числе, конечно, и автограф Липгарта. А всего в возрождении ГАЗа участвовало около 35 тысяч человек.

Конечно, до полного восстановления было еще очень далеко. Еще в начале декабря на ГАЗе не функционировали главный магазин смежных деталей, насосная станция, склад боеприпасов, ТЭЦ, паровозное депо. Только в ноябре начались работы по восстановлению заводского жилого фонда. Но главное было сделано – завод снова жил и давал военную продукцию. В результате налетов ее объемы сильно сократились: изначально в 1943-м планировали выпустить 50 тысяч машин, 6200 танков, 4800 броневиков, на деле же выпустили почти 19 тысяч автомобилей, 3346 танков, 1100 бронеавтомобилей. Но ведь немцы добивались если не полного и бесповоротного разрушения завода, то по крайней мере его длительной остановки. А этого совершивший беспримерный трудовой подвиг горьковчане не допустили…

* * *

В 1944 году на ГАЗе продолжались работы по созданию новых образцов вооружения. В январе – марте шли испытания самоходки ГАЗ-75, в апреле начались работы по СУ-57, в мае – по СУ-15А. Однако серийными эти машины не стали. Причин было две: во-первых, от завода требовалось постоянное наращивание объемов выпуска очень удачной СУ-76, а новые машины требовали больших усилий по их внедрению в производство; во-вторых, Липгарт начал медленную, но неуклонную борьбу за возвращение ГАЗа в мирную колею. С сегодняшней точки зрения такая позиция может показаться не совсем объяснимой: как это – в разгар войны препятствовать разработке новейших типов вооружения?.. Но логику главного конструктора вполне можно понять: в 1944-м перелом в войне обозначился уже явственно, можно было спорить лишь о том, когда именно Германия и ее союзники потерпят крах. На полную мощь работали другие советские танковые заводы и КБ, регулярно выпускавшие новые и очень удачные боевые машины: СУ-122 (декабрь 1942), СУ-152 (февраль 1943), СУ-85 (август 1943), ИСУ-152 (ноябрь 1943), ИСУ-122 (март 1944), СУ-100 (август 1944).

ГАЗ, оставаясь главным цехом по сборке СУ-76, уже не играл первую скрипку в разработке новых образцов боевой техники, и, кроме того, следовало учитывать, что после Победы ее производство быстро и неизбежно сошло бы на нет. Поэтому Липгарт считал необходимым одновременно и готовить коллег (в том числе и психологически) к мирным будням, и усмирять конструкторский пыл подчиненных, увлеченно создававших новую боевую технику, «не глядя на календарь», и отвергать слишком категоричные требования военных приемщиков. О последнем вспоминал ветеран ГАЗа Б. А. Дехтяр, заставший как-то главного конструктора за разговором с некими генералом и полковником: «Сначала он им объяснял неуместность их требований, а потом перешел на мат. Генерал и полковник вытянулись в струнку перед ним. А у него краснела шея». Конечно, такие прямолинейные методы использовались не всегда, но с 1944-го КЭО ГАЗ так или иначе начал отходить от выполнения военных заказов. Так, в мае 1944-го, когда представитель Главного автобронетанкового управления генерал-лейтенант Б. Г. Вершинин попросил у ГАЗа разработать 122-миллиметровую самоходную гаубицу на базе СУ-76, этот заказ был переадресован в Киров, на завод № 38.

Своего рода символами будущего перехода от войны к миру стало расставание с двумя очень важными для ГАЗа военных лет фигурами. Первым, летом 1943-го, ушел заместитель главного конструктора Николай Астров – перевелся на мытищинский завод № 40, налаживать производство своей последней новинки Т-80 (некоторое время он даже совмещал работу на двух заводах и регулярно мотался из Горького в Мытищи… на своем мотоцикле). Астрова нельзя считать учеником Липгарта: огромный талант этого конструктора лежал в другой плоскости, развился очень рано, был вполне самодостаточным, и в истории советской техники Астров занимает место не меньшее, нежели Липгарт. Но сам Николай Александрович был склонен считать, что без совместной работы с Андреем Александровичем он не состоялся бы в профессии. «У Вас я увидел настоящую, серьезную и большую конструкторскую, испытательную и доводочную работу, научился ее организации, а главное – осмысливанию конструкторского дела в большом и всестороннем смысле этих слов, за что искренне Вас благодарю, – много лет спустя напишет Астров Липгарту. – Такой школы, кроме как у Вас, пройти было негде и невозможно. Более того, я думаю, что если бы судьба не свела меня с Вами, я не был бы чего-то стоящим конструктором». В дальнейшем завод № 40 (с 1948-го – Мытищинский машиностроительный) стал судьбой Астрова, в ОКБ-40 он создал множество классических боевых машин, от АСУ-57 до зенитной «Шилки», силуэт которой изображен на его могильной плите; шоферская братия может быть благодарна Астрову за все самосвалы ММЗ на зисовской/зиловской базе, а прочие граждане – за всенародно любимый прицеп ММЗ-8102, бывший в позднесоветское время незаменимым помощником любого дачника. Ну а с ГАЗом Астров неразрывно связан историей создания Т-60 и Т-70 – машин, не менее важных в истории завода, чем «полуторка» или «эмка». В дальнейшем Николай и Андрей Александровичи встречались нередко, по делу и просто так, и всякий раз – с большой и искренней взаимной симпатией, не остывшей с годами.

Через год после Астрова, в конце августа 1944-го, ГАЗ покинул еще один самобытный талант, один из его главных «козырей» завода – Виталий Грачёв, разработчик легендарного 61-го семейства и ГАЗ-64. Официально его забирали главным конструктором на строящийся Днепропетровский автозавод, который должен был стать одним из крупнейших производителей грузовиков в стране (там предполагалось собирать ГАЗ-51), но подоплека перехода была иной: между Липгартом и Грачёвым возник конфликт по поводу дальнейшего видения «полноприводной» тематики завода. После создания и запуска в серию ГАЗ-64 и БА-64 талант Грачёва на ГАЗе в полную силу, можно сказать, не работал: сборку 61-го семейства серийной можно назвать лишь условно, грузовик ГАЗ-63 всю войну не выходил за стадию испытаний, а ГАЗ-67 и его улучшенную версию 67Б доводил уже Григорий Вассерман, которому Липгарт понемногу передавал грачевскую тематику. Много времени и сил Грачёв вложил в создание полноприводной колесной самоходной пушки ГАЗ-68 (КСП-76), единственный экземпляр которой был собран 4 мая 1944-го и, к счастью, сохранился до нашего времени. Но КСП была интересна не более чем «боковое» ответвление советских боевых машин – как показало будущее, перспектив у орудий такого типа не было. Работа над безрамным броневиком БА-69, начатая 28 мая 1944-го, была остановлена уже в июне на стадии постройки посадочного макета.

Экспансивный Грачёв злился, переживал… и не видел для себя в Горьком перспектив. Перевод в Днепропетровск, как выяснилось, стал для него ступенькой вверх: на должности главного конструктора так и не состоявшегося в итоге ДАЗа Грачёв создал прекрасный автомобиль-амфибию БАВ, за который получил Сталинскую премию, а в 1951-м перешел на ЗИС, с которым была связана его дальнейшая творческая судьба. В специальном конструкторском бюро московского завода Грачёв, с одной стороны, получил покровительство С. П. Королёва и возможность реализовывать самые смелые свои «вездеходные» идеи, с другой – в конце жизни руководство завода откровенно считало его фантазером, плодящим неосуществимые проекты (чего стоила одна только самоходная платформа с тридцатью двумя ведущими колесами). Семейство ракетовозов БАЗ-135, уникальный поисково-спасательный комплекс «Синяя птица»… Остальное осталось в единичных опытных образцах, проектах, набросках и мечтах единственного советского автоконструктора, верившего в то, что машина может пройти всегда и везде. Парадокс, но творческую судьбу Грачёва можно назвать одновременно и удачной, и несчастной.

Но, несмотря на разность видений, в конце 1940-х два максималиста, Липгарт и Грачёв, сохранили взаимное уважение и теплые отношения. Когда неугомонный Грачёв затеял в Днепропетровске собственную грузовую модель ДАЗ-150, Липгарт помог ему и с рабочими чертежами, и с изготовлением оперения для новой машины. А внутренне, конечно, испытывал гордость за воспитанника: как-никак первый его «птенец» сам стал главным конструктором, возглавил отдельный завод!

Автомобильное производство на ГАЗе в 1944-м заметно опередило по объемам предыдущий год. По мере того, как улучшалось положение на фронте, менялись к лучшему основные военные машины ГАЗа – «полуторки». От брезентовых боковин отказались, вернули двери, обшитые деревянными рейками, а после и металлом; вместо одной фары стали устанавливать две, у кузова стал откидываться не только задний борт, но и боковые, появился бампер. Но тормоза на передних колесах появились только после войны, а угловатые гнутые крылья эти машины сохранят до самого конца. Джип ГАЗ-67 в ноябре 1944-го сменила на конвейере его улучшенная версия ГАЗ-67Б. Правда, одними из главных «машин Победы» эти вездеходы так и не стали – выпустили их очень мало, основные объемы шасси шли под броневики БА-64Б, и в полную силу ГАЗ-67Б заработает уже после войны. А вот выпуск таких моделей, как ГАЗ-ААА и М-1, после бомбежек 1943-го так никогда и не возродили. Продолжали испытания перспективных грузовиков, в первую очередь ГАЗ-63, получившего кабину от «Студебекера», и его трехосной версии ГАЗ-33. После ухода Грачёва на ДАЗ эти машины стали вотчиной П. И. Музюкина, который в итоге и довел «шестьдесят третий» до серийного производства (наработки по «тридцать третьему» передали на ЗИС, где они пригодились при создании ЗИС-151).

Третий год войны принес в семью Липгартов горестную утрату – в марте 1944-го скончалась мать Андрея Александровича, Адель Армандовна. Похоронили ее в Горьком. После этого Анна Панкратьевна сказала мужу: «Лучшим памятником бабушке Деле будет, если мы заберем к себе тетю Милю». Речь шла о родной тетке Липгарта, сестре Адели Армандовны – 71-летней Эмилии Армандовне Рейхерт, высланной в начале войны в Киров. Ее переезд в Горький состоялся в конце 1944 – начале 1945-го. Звучит просто, но можно себе представить, сколько пришлось хлопотать, чтобы оформить перевод ссыльной из Кирова…

Остальная родня к тому времени вернулась в Москву. В родном для Липгартов Дурасовском переулке удалось сохранить жилплощадь благодаря тому, что там была прописана Анна Панкратьевна и жила младшая сестра Липгарта Татьяна. С ней, кстати, приключилась неприятная история, о которой ее муж вспоминал впоследствии так:

«В конце войны в нашей, довольно большой, московской квартире я оказался один. После окончания бомбежек Горького приехала Таня. Появились еще две соседки. Мы с Таней занимали две наши комнаты. Жили в так называемой проходной комнате. Вторая комната, куда мы почти и не заходили, была завалена дровами и разными ненужными тогда вещами. И вот, однажды, придя с работы, я обнаружил, что вещи из второй комнаты вынесены в нашу «жилую» комнату, а на место вещей поселились две незнакомые женщины – мать и дочь. Таня в это время куда-то уходила. Я побежал в милицию. Там мне ответили в духе времени: если комнату заняли, значит, имели на то право.

То ли с помощью телеграфа, то ли по телефону нам удалось связаться с Горьким, с Андреем. Он сразу приехал. Надел на себя все-все свои ордена и лауреатские медали и пошел в райсовет. Там, видимо, обещали разобраться, во всяком случае, отнеслись серьезно. В это время в квартире появился молодой человек в форме. Что-то вроде лейтенанта. Это был муж молодой женщины. Андрей начал с ним разговаривать, чтобы он вывез свое семейство. Постепенно разговор обострился и временами переходил на крик. Вдруг этот молодой военный вытаскивает какой-то стреляющий инструмент – пистолет или револьвер, сейчас не помню, и направил его на Андрея. Андрей говорит ему, чтобы убрал игрушку, а не то он, Андрей, вышибет его под зад коленкой. И парень убрал оружие. Как выяснилось, служил этот офицер в войсках НКВД.

Далее квартирный вопрос был решен просто. Как будто по совету Андрея мы заперли и забили гвоздями обе двери, ведущие в эту комнату. Некоторое время новоселы лазали в окно по лестнице (мы жили на первом этаже), а потом убрались совсем».

…Настал 1945-й. Вся советская земля уже была свободной от фашистов. На территории завода еще виднелись страшные шрамы, оставшиеся с позапрошлого лета, еще строго соблюдалась светомаскировка, но о немецких налетах остались только воспоминания. С конвейера завода непрерывным потоком текли СУ-76 и БА-64Б, вездеходы и «полуторки». В ОКБ подчиненные Владимира Дедкова еще корпели над чертежами новой самоходки СУ-85Б, но все уже понимали, что она будет для завода последней. На огромной карте, установленной у заводоуправления, красные стрелки ежедневно рвались вперед, оттесняя врага все дальше и дальше вглубь Европы. Слово «Победа» в тех или иных сочетаниях звучало все чаще. И в этом году оно имело для заводчан свое, особенное значение.

Глава пятая. «Победа». От мечты до легенды (1938–1958)

…Победа! Старое славянское слово, если вдуматься – одно из главных, наиболее важных слов в жизни каждого русского человека, своеобразный код, на который мгновенно откликается душа. Оттого это название, выбранное для Главной Машины Андрея Липгарта, мгновенно резонирует с любым, кто его слышит, сразу же вызывая положительный отзыв. Теперь нам кажется, что «Победа» в нашей истории была всегда, примерно как Медный всадник, Бородинское поле, Пушкин или Гагарин, и что возникла она логично и неизбежно – так же, как красное знамя над Рейхстагом. Но путь к этой эпохальной машине был долгим и сложным. Истоки его нужно искать в довоенной истории ГАЗа, где на рабочих столах кэошников рождались первые, еще очень приблизительные наметки будущей легенды.

Прежде чем воплотиться в металле, каждый автомобиль сперва должен стать чьей-то мечтой, неясным образом, фантазией, не дающей спать. Таким штатным «фантазером» на раннем ГАЗе был уроженец Харькова Валентин Яковлевич Бродский, имя которого уже встречалось на страницах этой книги. Сейчас Бродского назвали бы дизайнером, но тогда такое слово еще не употреблялось, говорили «художник-консультант». Он занимался вроде бы «мелочами», но из этих мелочей складывался облик, незабываемый образ автомобиля. Маскоты для «эмки», кузов для «хорошей культурной машины» – пресловутого фаэтона ГАЗ-11-40, рисунки первых вариаций ГАЗ-51… В 1938 году Бродский нарисовал легковой автомобиль с покатой задней стенкой кузова, четырехсекционным лобовым стеклом, высоким горизонтальным частоколом решетки радиатора и передними крыльями, плавно перетекавшими в общий объем кузова. С чем был связан этот набросок Бродского, непонятно. Возможно, это вариация поиска облика будущего КИМ-10 (его рисунки, выполненные в таком же ракурсе, тоже сохранились); возможно, просто фантазия художника. Но в любом случае это и было самое первое, очень отдаленное приближение к теме будущей «Победы», «первоначальная мысль кузова», как назовет ее сам Бродский. Воплотить ее в реальность Валентину было не суждено: в 1940-м его призвали в армию, дальше – разведка, переброска в Германию, возвращение, блокадный Ленинград. Больше художник Бродский к рисованию автомобилей не вернулся, хотя практически на каждом его ленинградском пейзаже та или иная машина присутствует. О его прошлом напомнит лишь изданная в 1965-м книга «Как машина стала красивой» – настольное пособие начинающего дизайнера тех лет, где и будет опубликован довоенный набросок.

Еще одно странное изображение «прото-Победы» появилось уже после войны. Оно принадлежит Владимиру Арямову, одному из самых интересных советских автомобильных дизайнеров, создателю облика прототипа уазика-«буханки», а также концепт-каров НАМИ-013 и «Белка», о которых будет сказано в свое время. Иллюстрируя в конце 1940-х схему развития кузова «Победы», Арямов нарисовал автомобиль, уже очень напоминающий серийный М-20 – такой же покатый задок, такая же линия задних крыльев. Разница только в числе дверей (две, а не четыре) да в форме капота и передних крыльев, они более низкие, напоминающие чехословацкий «Татраплан». Эскиз подписан загадочно: «ГАЗ-11-80, 6-цилиндр. двигатель ГАЗ-11 76 л.с. 1940». В 1940-м Арямову было 16 лет, на ГАЗе он не работал и быть автором этого проекта никак не мог. Но восемь лет спустя он уже служил в НАМИ, вполне мог общаться с кем-то, кто был причастен к таинственному ГАЗ-11-80 – и воспроизвел его облик «по рассказу».

Был ли это некий смелый «заброс» в будущее, прикидка к тому, что ГАЗ сможет выпускать году в 1943–1944-м, когда наладится массовое производство «Флэтхэдов», или же не более чем «почеркушки», скетчи, которыми в КЭО забиты все мусорные корзины? Неясно. Но в любом случае рисунок Арямова прекрасно укладывается в главную довоенную тенденцию автомобильного дизайна – то, что Липгарт в своем описании Берлинской выставки 1934 года называл «удобообтекаемостью». Никакой архаики, то есть угловатого, рубленого кузова-«кареты», чопорно посаженного на шасси, никаких разлапистых крыльев с «запасками» по бокам. Никогда не существовавший ГАЗ-11-80 напоминает одновременно и гоночные болиды, и боевые самолеты тех лет, и в этом ничего удивительного: авиа- и автостроение по-прежнему шли рука об руку, а пилоты скоростных машин выжимали из них почти такие же скорости, что и пилоты истребителей. Аэродинамика – один из главных трендов второй половины 1930-х, в этом ключе были выполнены и серийные («Крайслер-Эйрфлоу», «Татра-77/87/97», «Пежо-202/302/402», «Панар-Левассор-Динамик», «Фиат-500», «Адлер-2,5», «Штайр-50»), и опытные («Пирс-Эрроу-Силвер Эрроу», «Шкода-935», «Хорьх-930S», ДКВ-F9, ГАЗ-А-Аэро) легковые автомобили разных стран. У всех – «зализанные» капоты, максимально «подтянутые» к кузову крылья, сглаженные, а то и откровенно округлые яйцевидные оконечности кузова, часто – утопленные в кузов фары.

Каким именно видел главный конструктор Липгарт будущее легковой модели ГАЗа в 1938–1939 годах, мы не знаем. Можно предполагать, что слишком смелыми экспериментами в области формы Андрей Александрович не грезил. Об этом говорит общий склад его спокойного, прагматичного характера, не склонного сразу бросаться на все новое и нацеленного прежде всего на преодоление трудностей массового производства. Поэтому в свободное от забот по освоению предвоенной техники время (часы? минуты?..) Липгарт вглядывался в зарубежные аналоги – и искал наиболее технологичные, простые, приемлемые для наших условий. Летом 1938-го с этой целью даже устроили автопробег восьми новейших американских машин по окрестностям Горького, и тогда симпатии главного конструктора вызвал скромный (и, кстати, довольно «вчерашний» по дизайну) «Виллис-38». Но явный фаворит появился только в следующем году – немецкий «Опель-Капитен». «Опель» уже давно был филиалом американского концерна «Дженерал Моторс», оттого машина из Рюссельхайма выглядела так, словно была собрана по ту сторону Атлантики. Помимо современного внешнего вида автомобиль имел весьма прогрессивную конструкцию: кузов «Капитена» был несущим, а подвеска передних колес – независимой. Липгарт усиленно добивался, чтобы ГАЗ приобрел экземпляр «Опеля» для изучения, но, пока ведомства искали валюту, в Европе разразилась война, а осенью 1940-го немцы и вовсе прекратили выпуск «Капитенов», собрав чуть больше 25 тысяч машин. Изучать новинку приходилось по иностранным журналам и каталогам.

Но первые наметки к созданию следующего поколения горьковских седанов были сделаны явно не в духе «Опеля», а с прицелом на американские образцы. Это и понятно: «Опель» был, в сущности, некоей усредненной копией заокеанских оригиналов, логичнее было обращаться напрямую к ним, учитывая то, что автодизайн в 1938–1940 годах менялся в мелочах ежегодно. Осенью 1939 года заводской фотохудожник Николай Добровольский запечатлел за работой одного из молодых горьковских дизайнеров; предположительно на снимке Вениамин Федорович Самойлов. О нем известно очень немногое: пришел в КЭО в 1939-м, работал в кузовном отделе под началом Александра Кириллова, был активным читателем технической библиотеки. Но именно ему, 24-летнему молодому специалисту, доверяют (конечно, с ведома и благословения Липгарта) «придумать» образ новой легковой машины – той, которая в новой пятилетке сменит на конвейере ГАЗ-11-73. Е. И. Прочко со ссылкой на заводского кузовщика Л. И. Белкина упоминает, что «предварительные наброски будущего автомобиля (иногда называемого ГАЗ-11-80) с бескрылым обтекаемым кузовом» делал именно Самойлов, и, возможно, именно этот эскиз, по рассказам видевших его, воспроизвел после войны Арямов. Но на макетной стадии мысль Самойлова работала в ином направлении, это не двухдверный ГАЗ-11-80, а другие машины.

На снимках Добровольского видно, что к 1939-му были уже готовы и воплощены в гипсовых моделях, как минимум, три варианта кузова, но основным явно считался тот, с которым работает на первом плане дизайнер. Этот макет напоминает собой не «Опель-Капитен», а, скажем так, сразу все американские автомобили 1939-го модельного года. Некий стандарт эпохи: «аллигаторный» капот, три окна по бокам, плавно закругляющийся сзади кузов, заметный молдинг сбоку. И в то же время, пусть неуловимо, еле заметным намеком, но в этом макете уже присутствует будущая «Победа»! Особенно она узнается спереди. Но пока что машина не выходит за рамки, не задает никакого тренда, а следует существующим. Если слегка заглянуть в будущее, то она примерно на уровне шведского «Вольво-PV60», созданного в 1940-м и пошедшего в серию в 1944-м, – талантливое, прилежное ученичество.

Еще одной важной частью предпобедовской эпопеи была авральная работа по созданию четырехдверного малолитражного седана КИМ-10-52, порученная ГАЗу (точнее, липгартовцам) в начале 1941-го. Это была попытка спасти раскритикованный на высшем уровне двухдверный КИМ-10-50, и надо сказать, что Александр Кириллов, которому поручил дело Липгарт, справился с работой блестяще: машина получила весьма новаторскую «полунесущую» конструкцию (с легкой встроенной рамой, к которой приваривался цельнометаллический кузов). К сожалению, в дело КИМ-10-52 так и не пошел, проиграв уже после войны «Москвичу-400», но опыт быстрого создания «с нуля» оригинального легкового кузова был чрезвычайно полезен для КЭО и, конечно, учтен при дальнейшем создании «Победы».

Начало войны мгновенно сделало все это неактуальным. О перспективах забыли, чтобы сосредоточиться на куда более насущных и грозных проблемах, Вениамин Самойлов вместо легковой рисует угловатый кузов броневика БА-64. Но уже летом 1942-го Наркомсредмаш привлекает Липгарта к решению сугубо мирной проблемы – выбору прототипа для грядущего представительского автомобиля, который будет выпускать ЗИС. Оценим уровень доверия руководства: к ЗИСу Липгарт отношения не имеет, там свои специалисты, но советуется нарком Акопов именно с ним. Резоны Липгарта в пользу «Паккарда» были приняты без всяких поправок, и вскоре появляется ЗИС-110. На начало 1943-го запланировано уже большое совещание в наркомате, и все оно посвящено именно послевоенным перспективам советского автопрома. Вопрос, что строить сейчас, не стоит, управленцы, конструкторы и технологи смотрят в будущее – в первые послевоенные годы, докладывая начальству и друг другу о тех наработках, что были сделаны в нетопленых, плохо освещенных КБ в перерывах между бомбежками.

Совещание (правильнее было бы назвать его конференцией) началось 3 февраля 1943 года, и проходило шесть дней в сохранившемся до сих пор здании наркомата на Неглинной, 23, – туда НКСМ перебрался с Рязанской в мае 1941-го. В довоенной Москве это конструктивистское произведение архитектора О. О. Шнейдратуса было известно как Дом Всекомпросвета. Сейчас на фасаде этого здания, которое занимает Федеральная налоговая служба России, отсутствует мемориальная доска, посвященная рождению «Победы», а зря – ведь именно на Неглинной, 23, был дан официальный старт величайшему отечественному автомобилю.

Настроение среди участников совещания (их собралось больше сорока) царило праздничное: накануне, 2 февраля, была одержана победа под Сталинградом. Капитуляция 6-й армии вермахта, сдача в плен Паулюса, полный разгром союзных Германии армий – итальянской, венгерской, румынской, – воодушевлял всех, на лицах цвели улыбки. И слово «Победа», яркое и радостное, было в заголовках всех газет, у всех на устах – впервые с конца 1941-го, когда фашиста погнали из-под Москвы.

Впоследствии история появления названия машины обрастет легендами. В позднем интервью Л. М. Шугурову Андрей Александрович так вспомнит начало 1943-го и работу над новым автомобилем: «Конечно, о его названии еще никто не думал, а дали ему числовой индекс из второй десятки номеров, отведенных ГАЗу для обозначения его легковых машин». Но это говорилось тридцать пять лет спустя, когда память уже подводила конструктора – так, в том же интервью он упоминал о том, что в демонстрации 7 ноября 1944-го в Горьком участвовали четыре «Победы», в то время как в реальности тогда существовала лишь одна. Ближе к истине, думается, был писатель Б. А. Галин, начавший в 1946-м свою статью «Так родилась “Победа”» для «Огонька» таким образом: «Сильное и точное слово «победа» возникло в сознании Андрея Александровича Липгарта в суровые и радостные январские дни сорок третьего года, когда 6-я германская армия была полностью окружена и разгромлена под Сталинградом. Именно в те далекие дни войны, точно ощущая обжигающий ветер Сталинградской битвы, в душе главного конструктора народился первый, смутный образ будущей машины. На белом листе плотной ватманской бумаги легли общие контуры новой конструкции». Оставив за скобками особенности стилистики, заметим: Галин писал статью после общения с Липгартом, по свежим следам работы над машиной. Так что информация о появлении названия (равно как и любопытная подробность об «общих контурах», набросанных самим главным конструктором) была получена из первых уст. Итак, «Победа» – сначала в честь Сталинградской победы, а затем – победы вообще, еще неведомой, но неизбежной Великой Победы, которую все так ждали, которая воспринималась не только как конец чудовищных испытаний, но и как начало новой, обязательно – лучшей жизни.

Есть, правда, и еще один вариант возникновения этого названия – но он, что называется, вспомогательный. В декабре 1942 года в американском журнале «Попьюлер Микеникс» была размещена большая статья одного из ведущих дизайнеров ХХ века Брука Стивенса «Your Victory Car» – «Твой автомобиль Победы». Размещенные в ней иллюстрации скорее порадовали бы Юрия Долматовского, чем Липгарта, – настолько они были авангардны. Но вот название… Хотя Липгарт и получал американскую техническую прессу, но до Горького в тяжелые военные дни она вряд ли добиралась, а в Москве, в наркомате увидеть свежий номер ленд-лизовского журнала было вполне возможно. И, может быть, эта безоговорочная уверенность американского автора в победе, вынесенная в заголовок, тоже дала некий толчок, первоначальную идею, наложившуюся на новость о Сталинграде.

Совещание открывал нарком среднего машиностроения Степан Акопович Акопов, 44-летний уроженец Тбилиси, выпускник МВТУ, имевший опыт управления крупным предприятием (два тяжелейших года, 1937–1939, директорствовал на «Уралмаше»), отлично разбиравшийся и в нюансах производства, и в технологиях, и в непростых подводных отношениях, которые существовали в промышленной среде, как и в любой другой. Неизменно улыбчивый, внимательный к подчиненным, Акопов отлично знал цену Липгарту, безмерно уважал его опыт и однажды уже дал понять, насколько доверяет вкусу главного конструктора ГАЗа – в июне 1942-го, когда именно Липгарт решал, в каком лимузине будет ездить после войны Сталин. Встречая Андрея Александровича в здании наркомата, поздравляя со Сталинградской победой, Акопов был спокоен: знал, что Липгарт готов к совещанию лучше всех в этом зале, что только он, в отличие от занятых сиюминутными военными трудностями коллег, по-настоящему смотрит в будущее. Но начать совещание, конечно, предстояло самому наркому.

Итак, слово Акопову: «Мы впервые проводим совещание конструкторов наших заводов. Почему-то так получилось, что в мирное время у нас не было возможности собирать конструкторов, и только в военный период мы решили собрать вас. Это не случайно, что мы сейчас собираем конструкторов. Требования к автомобильной промышленности резко повышаются, и мы должны учесть их и пойти по пути создания новых типов автомобилей. Советский Союз имеет опыт автомобильной промышленности порядка десяти – двенадцати лет. В основном конструкции наших автомашин сохранились до сегодняшнего дня от 1930–1934 годов. Мы, по меньшей мере, отстаем на восемь – десять лет от передовой американской и европейской техники. Конструкция автомашин ГАЗа зиждятся на образцах “Форда” 1932–1934 годов. ЗИС-5 – это “Автокар” 1929–1930 годов. Если взять наши легковые машины, то они также зиждятся на старых типах американских автомобилей…»

Зачин речи Акопова мог показаться кому-то чересчур смелым, даже дерзким. Как это так – отстаем? Выходит, нарком сомневается в возможностях нашего автопрома, ставит его заведомо ниже американского и европейского? А европейский это какой – немецкий, что ли?.. Но доклад наркома – не хвалебная речь, не выступление на юбилее. Он говорит перед людьми, которые знают подлинное положение дел и не нуждаются в комплиментах. Цель доклада – резко выявить, обозначить все проблемные точки советского автопрома, заставить посмотреть конструкторов вперед, в будущее. Не в завтрашний день, когда Красная армия погонит врага с советской земли, а в послезавтрашний, когда война завершится и победители будут иметь полное право на современные, комфортные и удобные автомобили. И не только на грузовики и военные вездеходы, но и на легковые. Между тем, продолжал Акопов, «мы по существу не имеем легковой машины. Если правительство скажет сегодня выпустить легковую машину, то у нас ее по существу нет. Машины ЗИС-101, М-1 нельзя считать машинами 1943 года. В кратчайший срок надо создать свой тип легковой машины, который мог бы удовлетворить массового нашего потребителя».

Такой решительный зачин Акопова фактически подводил слушателя к содержанию речи самого Липгарта. И хотя после наркома выступали главный конструктор автоотдела НАТИ А. А. Душкевич и главный конструктор ЗИСа Б. М. Фиттерман, «ударным» фрагментом первого дня совещания стал именно доклад Андрея Александровича. Читая сегодня текст этого доклада, невозможно не восхищаться его деталировкой, проработанностью – и предельной нацеленностью на дело. Никакой словесной лапши, все четко и конкретно. Словно это продумывалось, писалось, планировалось не на военно-авральном ГАЗе, где все подчинено производству танков, а на размеренно работающем мирном заводе. Липгарт подробно описывает те машины, которые ГАЗ намерен выпускать в послевоенное время, – так, словно оно уже на дворе. Он начинает с грузовиков ГАЗ-51 и ГАЗ-63, а потом переходит к легковым: «Автомобиль М-1, являющийся в настоящее время единственной машиной общего пользования, заменяется двумя типами. 1. ГАЗ-25, облегченная, высокоэкономичная машина типа Виллис, Оппель-Капитан и т. п. с 4-цилиндровым двигателем 50 л. с. – основной тип массового городского автомобиля общего пользования. 2. ГАЗ-12, машина типа Крейслер-6, Олдсмобиль, Оппель-Адмирал и т. п. с 6-цилиндровым двигателем – городская машина повышенной комфортабельности и загородная (шоссейная), будет использоваться также как такси (с шестицилиндровым двигателем 65 л. с.) и как пикап (с 4-цилиндровым 50 л. с.)».

Это вступление уже заинтриговало. Если об опытных ГАЗ-51 и ГАЗ-63 все присутствующие слышали еще до войны, а многие и видели их на горьковских полигонах, то индексы ГАЗ-25 и ГАЗ-12 звучали впервые. Несколькими страницами ниже Липгарт раскрывал подробности, особо остановившись на требованиях к сменщице «эмки»:

«В наших условиях универсальная машина должна удовлетворять по месту своего использования: учреждениям, таксомоторному парку, частным потребителям. Она должна работать в городе, на шоссе и в деревне, служить и в мирное и в военное время. Конечно, никакая машина не может с одинаковым успехом применяться во всех областях.

При выборе того или иного типа легкового автомобиля приходится учитывать три основных фактора: комфортабельность, динамику и экономичность. Два первых из них находятся в определенном противоречии с экономичностью. Чем машина комфортабельнее, чем выше ее динамика, тем она менее экономична.

По нашему мнению, в первое послевоенное пятилетие следует на первое место безусловно поставить экономичность, а комфортабельность и динамику ей подчинить.

В соответствии с этим массовый легковой автомобиль общего пользования должен быть машиной удовлетворительной по вместимости и комфортабельности, удовлетворительной динамики и высокой экономичности. В качестве такой машины может быть предложен тип американского автомобиля Виллис или немецкого (полностью американизированного) Оппель-Капитан.

Предпочтение по общей компоновке должно быть отдано последнему, как конструктивно несравненно более новому. Выпуск такой машины на Горьковском автозаводе может быть предусмотрен в двух вариантах: особо экономичном – с 4-цилиндровым, двухлитровым, 50-сильным двигателем, и динамичном – с шестицилиндровым, 2,5-литоровым двигателем 65 л. с. Экономика по бензину последнего варианта будет довольно существенно ниже экономики первого варианта. Вес машин необходимо уложить в пределах 1200–1250 кгр.

Такая машина начата проектированием, и ей присвоен индекс ГАЗ-25».

В этой части доклада стоит обратить внимание на несколько моментов. Во-первых, явственно звучит отзвук еще довоенных симпатий конструктора – «Виллис-38» и «Опель-Капитан» прямо упомянуты как аналоги, ориентиры (хотя ссылка на немецкую машину, сделанная на следующий день после Сталинграда, звучала, вероятно, странновато). Во-вторых, сразу и резко выделена, обозначена главная черта будущего автомобиля – экономичность, все прочее приносится ей в жертву. Оттого «Победа» сразу планируется как бы на ступень ниже шестицилиндровых «эмок»: ее удел – четырехцилиндровый 50-сильный мотор. Но и «динамичная» 65-сильная версия предусмотрена сразу. Этот момент имеет существенное значение, так как уже в процессе работы над машиной 50-сильный двигатель отпадет, и шестицилиндровая «динамичная» версия к 1944 году выйдет на первый план в качестве основной. По чьему настоянию это произойдет – неизвестно, но, скорее всего, сыграли роль производственные резоны: ГАЗ наконец-то выпускал «шестерку» в больших объемах, и делать отдельный мотор для легковой Лоскутов счел излишеством. По этому пункту Липгарт временно отступает.

В-третьих, глубоко в текст доклада запрятано, но присутствует принципиально важное упоминание «частного потребителя» машины. Это – отсыл к статье Г. В. Зимелева в июньской «Правде» 1938-го, где речь шла именно о частных, индивидуальных автовладельцах как о неизбежном будущем Страны Советов и уверенность в том, что в послевоенном СССР автомобили будут продаваться в личную собственность. Само по себе это весьма смело: никаких намеков на подобный либерализм нигде пока не звучало. И в-четвертых, в феврале 1943-го у машины уже есть индекс, она «начата проектированием». Это значит, что в конце 1942-го, максимум – в самом начале 1943-го рабочая группа по ГАЗ-25 уже собиралась у стола Липгарта: высказывали свое видение, обсуждали параметры, спорили, соглашались, не соглашались.

К этому времени КЭО уже представлял собой крепкий, сплоченный отряд единомышленников, профессионалов высокого класса, способных решить практически любую задачу. Как вспоминал Б. А. Дехтяр, «Липгарт буквально по одному собирал первый коллектив конструкторов Горьковского автозавода. Он искал людей творческого склада ума, желающих работать и имевших к этому способности, старался брать честных. И вовсе не смотрел на их дипломы, а тем более национальность или соцпроисхождение. Ему была нужна, к примеру, не партийность, а умение на практике применять знания, порядочность и инициатива, любовь к своей работе. Из людей разных возрастов, специальностей и происхождения он быстро сколотил сильный творческий коллектив. Люди были разные, но много было личностей, и он умело дирижировал этим оркестром. Подходящих людей искал по всей стране, находил их по разговорам, по письмам».

Имена этих людей уже не раз встречались на страницах этой книги, и большинство из них уже проявили себя во время создания «эмки». Первым следует назвать уроженца Краматорска Анатолия Маврикиевича Кригера, начальника КБ шасси и двигателей. К этому времени именно он становится правой рукой Липгарта, его верным соратником и помощником. Не друг, не приятель – эти слова не годились: сдержанный, суховатый Кригер ни с кем не дружил и не приятельствовал, – но, пожалуй, ближайший человек на заводе (даже дни рождения у них были рядом, у Липгарта 4 июня, у Кригера 6-го). Многие недолюбливали Анатолия за требовательность, въедливость, с которой он вникал в каждый чертеж, каждый документ (ненужную запятую тут же безжалостно черкал синим карандашом, который вечно торчал из нагрудного кармана его аккуратного пиджака); один из коллег даже звал Кригера за глаза «страшной немецкой машиной», имея в виду как его происхождение, так и некоммуникабельность и педантизм. Но Липгарт знал, каким добрым, душевным может быть этот высокий «человек в футляре», видел, как он работает – по 14 часов в сутки. За десять лет знакомства они понимали друг друга не с полуслова, а с полувзгляда, хотя сходились далеко не во всем. Mechanically minded, технически мыслящий – так назовет Липгарт Кригера в одном из интервью, и в его устах это была высшая похвала конструктору.

Яркую характеристику Кригеру дал в своих воспоминаниях Н. А. Астров: «Кроме громадного объема контрольной работы А. М. лично руководил работой конструкторов со свойственной ему четкостью и неизменной благожелательностью. Редкая емкость памяти делала его живым энциклопедическим справочником, содержащим бесчисленное множество конкретных сведений о конструкциях отечественных и зарубежных автомобилей и их двигателей. ‹…› Большой объем знаний позволил А. М. легко подавлять высказывания малоопытных конструкторов, но надо отдать ему должное – он редко пользовался своей эрудицией, предпочитая действовать логичными доводами. Метод или стиль работы А. М. допускал даже частичное заимствование зарубежных решений, что в некоторых случаях сближало работу конструкторов с ремесленным отправлением, отчего работа теряла интерес для думающих конструкторов, однако существенно ускоряла процесс разработок и служила средством воспитания и развития у конструкторов умения с помощью А. М. анализировать технические решения и оценки ранее выполненных конструкций».

Кузовные вопросы находились в ведении КБ Юрия Наумовича Сорочкина, в арсенале которого были как первые советские пикап ГАЗ-4 и седан ГАЗ-6, так и медицинский автобус ГАЗ-55, и бронекорпуса Т-60 и Т-70. Уроженец Невеля, обладатель добродушной обаятельной внешности, Сорочкин был весьма мужественным человеком – еще в 1939-м он, беспартийный, бесстрашно выступил на заводском парткоме с критикой тех, кто пытался «зажать» новации Липгарта. Это могло очень плохо кончиться для оратора, но, к счастью, тогда доводы Сорочкина услышали и приняли к сведению.

Другим выдающимся кузовщиком, привлеченным Липгартом к созданию «Победы», был Александр Николаевич Кириллов, обладатель нестандартной биографии – еще в 1915-м, в пятилетнем возрасте, он был увезен родителями из России в США и переехал в СССР лишь в 1931-м, успев поработать на американских автофирмах «Бриггс-Страттон» и «Студебеккер». Правила советской игры Кириллов не полностью выучил и годы спустя, например, мог преспокойно заявить на партактиве, что «книга по истории партии не должна становиться библией, это вредно и неуместно». Именно он разрабатывал для М-1 облицовку радиатора, капот и крылья, а в 1941-м создавал КИМ-10-52. Кириллов был одним из немногих в СССР специалистов по сюрфасографии – теории построения кривых поверхностей, и в 1937-м издал одноименную книгу, ставшую учебником для советских кузовщиков. Достойный соратник и отчасти ученик Кириллова, Джон Боттинг, приглашен также. Джон Артурович, как звали его на заводе, был англичанином, идейным коммунистом, перебравшимся в СССР после участия в гражданской войне в Испании. С ноября 1939-го Боттинг работал в КЭО чертежником, но вскоре был повышен до конструктора. Именно он своим зорким глазом заметит, что при определенном освещении передние крылья «Победы» дают эффект мятой бумаги, и исправит огрех. А много позже Джон Боттинг станет автором английского текста к песне «Подмосковные вечера»…

Двигатель для машины будут готовить Николай Гаврилович Мозохин и Гарри Вольдемарович Эварт. Пока как основной принят шестицилиндровый мотор ГАЗ-12А мощностью 65 лошадиных сил объемом 2,7 литра, максимально унифицированный с привычным ГАЗ-11. Такая концепция сохранится до июня 1945-го.

Ведущим конструктором машины Липгарт назначил «подвесочника» Бориса Дмитриевича Кирсанова. Напоминающий внешне профессора филологии (старомодные бородка и усы), Кирсанов блестяще проявил себя во время работы над эпохальным вездеходом ГАЗ-61-40 – именно он сконструировал его ведущий передний мост. В работе над независимой передней подвеской будущей «Победы» Кирсанову будет помогать автор джипа ГАЗ-67 и земляк Кригера, уроженец донбасского Бахмута Григорий Моисеевич Вассерман. Когда Кирсанова в 1944-м заберут с ГАЗа на московский завод КИМ, именно Вассерман сменит его в должности ведущего конструктора.

Этому костяку закаленных войной и миром людей, дружному, творческому, по-настоящему интернациональному коллективу, где рука об руку трудились русский, немец, еврей, эстонец, англичанин, мы и будем обязаны великой «Победой».

…Увы, мы уже никогда не увидим тех первых рисунков военных лет, с которых началась конкретная работа над «Победой». Возможно, их автор знал о наброске Бродского 1938 года, но, возможно, и нет. Может быть, как утверждал в статье Б. А. Галин, «в душе главного конструктора народился первый, смутный образ будущей машины. На белом листе плотной ватманской бумаги легли общие контуры новой конструкции» – то есть сам Липгарт в плохо освещенном, нетопленом здании КЭО или же дома, за письменным столом, дождавшись, пока заснут дети (напомним, что в каждой комнате его дома ютилось по пять человек), резким движением провел первую карандашную черту на бумаге, обозначив покатую «спину» будущей машины или же абрис ее капота. Но, может быть, это сделал и Вениамин Самойлов, уточняя, улучшая свой же макет осени 1939-го или рисунок ГАЗ-11-80. В той же статье Галин, не упомянув Самойлова по фамилии, сохранил тем не менее бесценную деталь – каким именно был первый эскиз: «Простой и даже как будто наивный рисунок воспроизводил машину в тот момент, когда она на большой скорости вбегала на мост. Художнику удалось схватить самое главное в ее облике – силу движения». Так или иначе, к началу 1943-го некий неясный, зыбкий образ машины со «сгорбленной спиной» уже утвердился в сознании работников КЭО, привлеченных Липгартом к самой ответственной, самой волнующей теме – созданию новой, перспективной, полностью своей легковой модели.

Надо заметить, что кажущийся сегодня наиболее оригинальным во внешнем облике «Победы» покатый задок на деле был «писком» американской автомобильной моды 1941–1942 годов. Такой кузов уже имел отдельное наименование «фастбэк» (слово зафиксировано в английском языке в 1939-м) и еще со времени экспериментов венгра Пауля Ярая, швейцарца Вунибальда Камма и американца Джона Тьярды считался одним из самых выгодных как в аэродинамическом, так и в технологическом плане – при сборке не нужны сварочные швы на лицевых деталях. В этом смысле прямыми предтечами «Победы» могут быть названы, к примеру, «Шевроле-Флитлайн Аэроседан» или «Нэш-Амбассадор», выпуск которых начался осенью 1941-го и был завершен в феврале 1942-го, когда США прекратили сборку легковых автомобилей из-за участия в войне. Но на финишной прямой советская машина совершит заметный рывок вперед, оставив заокеанских одноклассников позади в смысле дизайна.

Все планы резко и беспощадно перечеркнул кровавый июнь 1943-го. Требовалось в первую очередь восстановить погибший завод, возродить производство танков, и на какое-то время «победовской» бригаде стало не до новинки. Все ранние наработки по ней погибли в пламени июньских пожаров. Но… «рукописи не горят», мечта не была убита немецкими бомбами и никуда не ушла. Она манила за собой, помогала теряющим сознание от перегрузок, голодным, хронически невысыпавшимся людям выстоять – и в промежутках между заботой о танках, САУ и «полуторках» думать над той машиной, которая обязательно украсит собой улицы после Победы. Одновременно Липгарт предпринимает усилия, чтобы идея создания новинки не «ушла в песок», не была затоптана насущными проблемами. И дирекция слышит его: 10 января 1944-го на заводе был издан приказ об обеспечении постройки опытного образца нового легкового автомобиля. Это значит, что проект официально начал обрастать плотью и кровью. Заводская бухгалтерия отсчитала нужные рубли и копейки, были подписаны сметы, работа по новой легковой перестала быть «общественной деятельностью» по вечерам и ночам, она уже вписана в планы и стала строго подотчетной.

На рубеже 1943-го и 1944-го, но когда именно – неизвестно, машина сменила индекс: ГАЗ-25 превратился в М-20. Во всяком случае, в приказе от 10 января 1944-го он именовался уже именно так. Почему вместо «четверти» появилась «двадцатка», а вместо ГАЗа – М? Вероятно, потому, что буквой М традиционно обозначались именно легковые модели, а до войны уже существовала М-25, опытная трехосная «эмка» конструкции Грачёва (хотя и ГАЗ-20 имелся, так назывался не пошедший в серию гусеничный тягач). Но даже в заводских документах быстро возникла неразбериха: автомобиль звали то М-20, то ГАЗ-20, то ГАЗ-М-20; иногда М-20 – это сама машина, а ГАЗ-20 – двигатель к ней. Рабочее название «Победа» пока никак не было закреплено за ней официально, но всем понравилось, быстро ушло в народ, и заводчане для простоты называли еще не рожденную новинку именно так.

Летом 1943-го, уже после налетов, на ГАЗ попал наконец «Опель-Капитен» – не купленный за валюту, как предполагалось всего два года назад, а просто трофейный, пришедший своим ходом из Донбасса. Машину, вызвавшую пристальный интерес Липгарта еще до войны, тщательно изучили, и некоторые особенности ее конструкции достались «Победе» – подвеска, силовая схема кузова. Конечно, впору обидеться за наших – неужели сами не могли сделать все «с нуля», полностью оригинальное? Но не нужно забывать, в каких условиях создавалась «Победа». Завод лежал в руинах, от забот об основной, военной продукции липгартовцев никто не освобождал, и тратить сотни тысяч рублей и годы на создание собственной независимой подвески или несущего кузова никто бы не позволил.

Со временем именно факт плотной работы создателей «Победы» с трофейным «Опелем» породит глупую байку о том, что М-20 была-де попросту «передрана» с немецкой машины. Этот миф оказался невероятно живучим: даже сейчас под каждой посвященной «Победе» публикацией в соцсетях неизменно появляется множество комментариев в духе «100-процентная копия “Опеля”, ничего сами придумать не могут, только и умеют, что воровать» и т. п. На деле, конечно же, ни о каком «воровстве» или копировании речи не было. Имело место пристальное изучение конструкции «Опеля» и применение на «Победе» некоторых технических решений, которые были сочтены оптимальными и значительно ускоряли процесс создания машины. Подобных примеров в мировой автопрактике достаточно: можно назвать хотя бы «Пежо-402» и «Тойоту АА», создававшиеся с оглядкой на «Крайслер-Эйрфлоу», или же «Опель 4PS Ляубфрош», повторявший основные находки «Ситроена 5CV». Но «Победа» – это не повторение, не копия и даже не «оглядка» на «Опель», это творческое переосмысление, развитие передовых идей, шаг дальше. У М-20 и «Капитена» множество отличий: разные конструкции шкворневого узла стойки подвески, рулевой механизм на «Победе» расположен перед балкой подвески, а на «Опеле» – за ней, совершенно по-разному крепятся передние крылья, у «Опеля» задние двери открываются по старинке, против хода движения, а на «Победе» – по ходу, что намного безопаснее. Все узлы «Победы» усилены в расчете на эксплуатацию в суровых отечественных условиях. Наконец, дизайн кузова советской машины в итоге будет намного современнее, и чтобы заявлять, что «Победа» похожа на «Капитен» внешне, нужно быть уж совсем предвзятым, слепым либо не отличать нюансов стилистики 1938 года от стилистики середины 1940-х.

Кстати, разговоры о том, что дизайн «Победы» «украден» на Западе, ходили еще в 1940-х, и причин тому было две: во-первых, предыдущие модели ГАЗа внешне почти повторяли «Форды», а во-вторых, некоторые люди в принципе не могут смириться с мыслью о том, что «наши» могут сделать что-то сами и лучше «ихних». Отвечая на эти претензии в 1949-м, Липгарт писал: «Форму кузова “Победы” мы ни у кого не заимствовали. В 1943 г., когда создавались эти формы, нам не на что было посмотреть. Очень трудно, делая что-нибудь совершенно новое, сделать сразу все безукоризненным. К тому же мы не имели достаточного опыта в проектировании легковых кузовов и на кузове “Победы” – учились».

«Подсматривать» действительно было негде, даже если было бы желание. Ведущие американские компании и в военные годы не прекращали разработку легковых машин, но эти работы не вышли за стадию макетов и были засекречены – настолько, что в прессу сведения о них попали лишь в конце ХХ века. По фотографиям того, что в 1942–1943-м предполагали выпускать после войны «Крайслер», «Форд» и «Дженерал Моторс», понятно, что мысль их дизайнеров двигалась в том же направлении, что и мысль советских. А макет фирмы «Кайзер» 1945 года в его передней части и вовсе поразительно похож на уже существовавшую к тому времени «Победу». Но причина не в техническом шпионаже – просто ведущие автоконструкторы мира руководствовались одними тенденциями и стремились, по сути, к одному результату. А то, что советский М-20 изначально задумывался в русле американской автостилистики, было вполне логичным – на тот момент это была наиболее передовая и быстроразвивающаяся ветвь автомобильного дизайна.

Еще не существовавшая машина пока что имела неустоявшийся, текучий облик. Но к началу 1944-го она обрела свою главную особенность, делавшую новинку поистине революционной – у «Победы» исчезают выраженные передние и задние крылья. Самойлов или Кириллов (а может, оба) решают отказаться от этого, казалось бы, неизбежного атрибута тогдашнего легкового автомобиля, сделать его кузов цельным, как корпус корабля, фюзеляж самолета – или простой, максимально рациональный бронекорпус боевой машины, богатый опыт общения с которыми был у газовцев. Недаром «Победу» позже будут называть «танком» – предыдущим творением ее создателей был именно Т-80!..

Нельзя сказать, чтобы «бескрылых» машин мировое автостроение до того вовсе не знало. Стремление к «бескрылости» было одной из главных ветвей общемирового аэродинамического тренда 1930-х. К примеру, в 1929-м в Германии поражал посетителей автосалонов гигантский «Майбах-Цеппелин-Штромлиниен», в 1935-м во Франции появился изящный «Вуазен С28 17CV Аэроспорт», в 1939-м в Германии – «БМВ-328 Туринг Купе», в том же году в Италии – «Альфа-Ромео 6С-2500 Берлинетта Аэродинамика»; у всех этих машин передние и задние крылья включены в объем кузова. Существовали и гоночные авто, выполненные по такой схеме (БМВ, «Опель», «Адлер», «Бугатти»), и уж совсем далеко заглядывавшие в будущее и не вызывавшие ничего, кроме изумления и недоумения современников, концепт-кары «Стаут-Скараб» (США, 1932), «Фуллер-Димаксион» (США, 1933) «Шлорваген» (Германия, 1939). Но все это единичные случаи: «Майбах», БМВ и «Альфа-Ромео» существовали в единственном экземпляре, «Вуазен» – в трех, каждый гоночный болид и концепт-кар уникальны, и только «Стаутов» построили аж девять штук.

Широкого распространения идея не получила – как выяснилось, массовый покупатель автомобиля довольно консервативен по духу и на все эти аэродинамические изыски пока смотрит скорее с оторопью, чем с восторгом. Печальным примером стала судьба одного из самых революционных и одновременно коммерчески неуспешных автомобилей мира – «Крайслер-Эйрфлоу» 1934 года. Поэтому даже на серийных машинах второй половины 1940-х крылья, пусть максимально сглаженные и прибранные к кузову, все равно использовались, и «понтон» (такое название получила новая «бескрылая» схема) массово начнет применяться только с начала 1950-х, после длительного переходного периода привыкания к нему. В этом смысле прото-«Победа» сразу и весьма резко опередила свою эпоху, «Опель-Капитен» теперь выглядел на ее фоне довоенной архаикой, «эмка» – и вовсе каменным веком.

Сегодня едва ли не первым делом при обсуждении кузова «Победы» заходит речь о его потрясающих аэродинамических характеристиках. В реальности же никаких расчетов на эту тему при создании машины не проводилось, нужной аппаратуры в распоряжении заводчан попросту не было – как не было, собственно, и цели создать именно «обтекаемую» скоростную машину: дорог для ее использования в СССР еще не существовало. Уже после войны на моделях «Победы», продуваемых в аэродинамической трубе, был получен коэффициент сопротивляемости 0,33, что сопоставимо с показателями наиболее передовых европейских автомобилей начала 1980-х. Для сравнения, у БМВ 5-й серии с кузовом Е28 этот коэффициент составляет 0,39, у «Опель-Рекорд» – 0,36, у «Мерседес-Бенц-190» с кузовом W201 – 0,33, у «Ауди-100» третьего поколения – 0,31. На современных серийных машинах коэффициент в среднем составляет 0,24 – 0,29. Но для «Победы» это, повторимся, данные, полученные при изучении ее моделей.

В СССР за новейшими достижениями зарубежных дизайнеров следили (и не только следили, но и ратовали за них) только отдельные энтузиасты вроде уже упоминавшегося заведующего лабораторией кузовов НАТИ Юрия Долматовского (его рубрикой «Наш автомобильный музей» в журнале «Техника – молодежи» и книгой «Беседы об автомобиле» будут потом зачитываться все мальчишки 1970-х). Липгарт же по своей привычке не бежать впереди паровоза, поначалу отнесся к идее бескрылого кузова сдержанно. Для него предпочтительнее хорошо проверенное, обкатанное. Но слушать коллег Липгарт умеет, и энтузиазм Кириллова, а потом и Сорочкина его убеждает. Да, советская машина должна быть самой передовой в мире, и нечего оглядываться на американцев, которые так пока не делают. В конце концов, как любит говорить Липгарт, американцы едят больше колбасы, но они не умнее нас…

Статья Б. А. Галина «Так родилась “Победа” сохранила один из эпизодов работы над внешним обликом машины: «Много забот доставила молодому конструктору Сорочкину так называемая “поясная линия в плане”. Требовалось создать плавный переход от передней стойки машины к облицовке радиатора. Этого долго не удавалось добиться. Один из принесенных молодым инженером эскизов главный конструктор изучал особенно долго и внимательно. И все это время молодой инженер молча с тревогой всматривался в Андрея Александровича, он точно искал ответа в выражении лица главного конструктора. Андрей Александрович неторопливым движением снял очки в роговой оправе и костяшками пальцев сыграл по столу, беря то ниже, то выше, как бы нащупывая ту единственно верную ноту, которая нужна была в проекте. И этого было достаточно, чтобы молодой инженер понял, что он в чем-то недотянул, что нужно еще и еще искать наиболее совершенные формы кузова автомобиля.

И когда спустя некоторое время он принес новый эскиз, Андрей Александрович, чуть улыбнувшись, коротко сказал:

– Добротное решение.

Эти слова в устах сдержанного конструктора много значили; стало быть, проектировщик был на верном пути».

Эскизы, набросанные Вениамином Самойловым, уже в начале 1944-го можно было пощупать руками, повертеть в разные стороны. Начали с постройки небольших, в масштабе 1 к 4 (на других заводах строили обычно 1 к 5, но газовцы блюли старые «фордовские» традиции) деревянных, глиняных и гипсовых моделей машины. Этим занимался мастер модельного цеха А. К. Лысюк (его колоритное фото с главным орудием производства – топором – можно видеть сегодня в Музее истории ГАЗ). Параллельно продолжались и поиски внешнего облика. Самойловские эскизы понравились наркому Акопову, но он все же попросил сделать свой вариант и НАТИ. Там задачу поручили Юрию Долматовскому, который сохранил самойловскую идею, но в целом его «Победа» получилась более «надутой» по бокам, с приподнятыми кверху фарами, другой решеткой радиатора и задними дверьми, открывавшимися против хода движения. Чем-то она напоминала предвоенные заднемоторные «Татры» и отчасти даже «Стаут-Скараб», которыми восхищался бежавший впереди своей эпохи Долматовский.

Словом, проект тоже вполне интересный. Но на ГАЗе, понятное дело, он не понравился, тут уж вступила в силу профессиональная ревность – авторство внешности машины не должно уходить в московский институт, оно обязано остаться в Горьком! Надо думать, первую скрипку тут опять-таки сыграл Липгарт, чья неприязнь к НАТИ имела давние традиции и совершенно им не скрывалась. Теперь же институт, вероятно почувствовав, что газовцы создают нечто по-настоящему эпохальное и революционное, стремился быть причастным к проекту «Победа». Видимо, по настоянию наркомата на ГАЗе переоформили малый макет машины «под Долматовского», но его варианту все-таки не суждено было стать окончательным. Вениамин Самойлов создал третий вариант внешности машины, фактически версию первого, которая в итоге и стала основной. Фары теперь были подняты еще выше и разнесены по краям кузова, а на лбу «Победы» – вероятно, не без влияния «Нэш-Амбассадор» 1941 года – возник элегантный никелированный «частокол», который уже у водителей получит прозвище тельняшки. Кстати, Липгарт наверняка принимал самое пристальное участие в выборе «лица» новой машины. Еще в 1937-м он посвятил облицовкам радиаторов американских автоновинок обстоятельное, хорошо иллюстрированное исследование, вывод которого звучал так: «Нам следует принять сейчас облицовку строгого стиля, без выкрутасов. Это должен быть тот английский костюм, который можно носить 20 лет и который всегда выглядит достойно. Всякие модные штучки нравятся, только пока они в моде, а потом на них противно смотреть». Нет сомнения, что такой же взгляд на «модные штучки» Липгарт сохранял и несколько лет спустя. В итоге «лицо» машины получилось действительно без выкрутасов, сдержанным и достойным. «Победа» не выглядела аляповато, не претендовала на некий изыск, и благодаря этому отлично смотрелась и в 1944-м, и многие годы спустя.

Так последнее слово в облике машины осталось за заводчанами. К чести Юрия Долматовского, он никогда не был склонен приписывать себе какие-то заслуги в создании «Победы» – так, в своей книге «Мне нужен автомобиль» он вообще ни словом не упомянул о своей причастности к проекту. Кстати, Валентин Бродский, автор самого первого рисунка прото-«Победы», также считал единоличным автором облика машины именно Самойлова и называл его работу «исключительно удачным типом рисунка, шедшим впереди моделей своего времени и длительно обладавшим моральным неустареванием».

Правда, Долматовский летом 1944-го еще какое-то время продолжал бомбардировать ГАЗ предложениями по улучшению дизайна будущей «Победы». Он настаивал на том, чтобы «спине» машины был придан легкий изгиб, что улучшило бы обзорность назад и увеличило объем багажника. Это был первый шаг к полноценному трехобъемному седану, которые еще не производились ни американскими, ни европейскими автофирмами. Но тогда теоретические выкладки Долматовского, несмотря на свою прогрессивность и резонность, так и остались теорией. А жаль, ведь если они были бы приняты к производству, «Победа» стала бы еще и первым в мире трехобъемным седаном.

Оценивая окончательный дизайн автомобиля уже в 1960-х, Валентин Бродский писал: «Достоинства художественного облика “Победы” состоят прежде всего в продуманности концепции, при которой все детали соответствуют общему замыслу. Крупные, обобщенные массы центральной продольной части кузова плавно идут от закругленных очертаний передней части до обтекаемого объема, опускающегося от крыши кабины до заднего буфера. Боковые продольные части также трактованы как единые массы – от скругленного переднего края, охватывающего фары, до стыка с обтекаемой задней панелью кузова. Цельность решения боковой поверхности достигнута путем отказа от крыльев или штампованных выпуклостей над задними колесами». К недочетам облика машины Бродский относил лишь «некоторое неиспользуемое пространство внутри кабины» да неудачный, на его взгляд, рисунок первой решетки радиатора, исправленный при рестайлинге 1955 года.

На сохранившихся фотографиях сотрудники КЭО толпятся вокруг самой первой, малой модели, с ней же позируют Липгарт и Кириллов. Отчетливо видно, что по боковине идет заметный молдинг – хромированная полоса, украшавшая кузов и придававшая ему визуально более стремительный облик. Но к августу 44-го от этой детали отказались, видимо, чтобы удешевить производство машины. Уже на раннем этапе «Победа» станет весьма аскетичным автомобилем в смысле декора, но этот аскетизм ни тогда, ни сейчас не выглядел как бедность – автомобиль имеет скромный, но чистый и благородный функциональный облик, с годами ничуть не устаревший. А вот американские ровесники М-20, обильно «заляпанные» хромом где надо и не надо, сейчас воспринимаются именно в стиле «дорого-богато» и вызывают скорее улыбку. Но такая разница в подходах к украшательству понятна: создатели «Победы» не ставили перед собой цель завлечь покупателя, в то время как американские «архитектурные излишества» несли именно эту функцию – выделить конкретный автомобиль из большого ряда ему подобных.

Итак, от молдинга по борту создатели машины отказываются. А потом малую модель мастера Лысюк и Роженков превратили в большую – на этот раз макет в натуральную величину. Внешне это была уже вполне полноценная «Победа», но сделанная… из ольхи, вкусно пахнущая свежеструганым и свежепокрашенным деревом. Уже сама по себе постройка деревянной модели автомобиля в натуральную величину была новаторством для советского автопрома. До войны кузов либо худо или бедно делали сами сразу прямо на шасси (ГАЗ-6, «эмка»), либо за огромные деньги заказывали оснастку в США. Например, кузов лимузина ЗИС-101 целиком спроектировала компания «Бадд» из Филадельфии, стоило это удовольствие полмиллиона долларов и заняло 16 месяцев. За кузов КИМ-10-50 «Бадд» запросил еще больше – 7 миллионов 200 тысяч. Понятно, что сейчас ни таких денег, ни такого времени ни у кого не было. Не было и желания снова что-то покупать за границей. Зато было желание сделать своими силами – и лучше…

Внутри деревянной модели – переднее сиденье, руль и даже некое подобие панели приборов. Во всяком случае, можно сесть, положить руки на рулевое колесо и представить себя водителем будущей «Победы». Можно даже опустить стекло в передней двери. А вот задних дверей нет, вернее, они представляют собой единое целое с кузовом. Да и с числом окон на боковине пока не определились: по левому борту деревянной машины два окна, по правому – три, и Липгарт, Кириллов и Сорочкин подолгу ходят кругом, прикидывая плюсы и минусы той или иной схемы. Но главный уже склонялся к тому, что по бокам «Победы» будут два окна, а не три. Третье окошко, конечно, добавляет в салоне света, визуально удлиняет машину и придает ей «статусности». Зато отсутствие этого окошка даст несущему кузову дополнительную прочность, да и двери машины, что передняя, что задняя, будут несколько шире.

Уже на этом, макетном этапе Липгарту было понятно, насколько новая машина будет удобнее предшественницы. Благодаря тому, что кузов «вобрал в себя» крылья, ширину передних сидений удалось увеличить на тридцать сантиметров, а задних – на девять. И это при том, что сама «Победа» была у́же «эмки» на семь с половиной сантиметров. Еще у машины появился пусть небольшой, но полноценный багажник, а развесовка по осям получилась почти идеальной – 51 процент на переднюю ось, 49 – на заднюю.

Ну а дальше – епархия начальника экспериментального цеха, Иллариона Григорьевича Сторожко, с которым Липгарт геройствовал в трагические июньские дни 1943-го на антресолях экспериментального цеха. Сторожко будет поручено преобразовать деревянный макет в первый ходовой образец. Для этого делается мастер-модель, по которой вручную изготавливаются все детали будущей машины. Пока все это «на коленке», кустарно – с опытными образцами всегда так, да и не в состоянии работающая на войну промышленность обеспечить создателей новой легковой всем тем, о чем им мечтается. Это дело победного будущего…

Работа по оформлению внутреннего интерьера машины пока не идет. Только 20 января 1945-го создадут специальную лабораторию по разработке салона «Победы». На первых экземплярах все, что внутри, будет «с бору по сосенке», снятое с ленд-лизовских легковых машин, стоящих в гараже ГАЗа. Главное, чтобы работало и чтобы складывалось «общее впечатление». Дальше все эти детали будут триста раз изменены, испытаны, уточнены, нарисованы в цвете на красивых планшетах и лягут на стол наркома – на утверждение и подпись…

8 августа 1944-го следует новый приказ директора завода – «Об ускорении работы по созданию конструкции нового легкового автомобиля М-20…» В нем требуется первый экземпляр машины собрать к 1 ноября. Но внутризаводскую премьеру решили приурочить к 27-й годовщине революции.

Можно представить себе, какие чувства испытывал Липгарт, оставшись воскресным вечером 5 ноября наедине с первой «Победой» в экспериментальном цехе. Завтра она впервые выедет из гаража, завтра ее увидят посторонние люди. Сначала на заводе, потом в городе, на площади Челюскинцев. И, конечно, поведет ее главный конструктор. Но еще раз проверить, пощупать, понюхать – всё ли в порядке? – перед решающим наступлением он обязан. Ведь случись что, и вся ответственность на нем…

Внимательный взгляд Главного скользил по панели приборов, потолку, плафону лампочки на потолке. Он вышел из-за руля, посидел на заднем сиденье – завтра на нем проедутся первые пассажиры. По очереди открыл передние и задние дверцы, крышку багажника, захлопнул. Снова открыл и снова захлопнул. Тщательно осмотрел колеса. Поднял капот и минут пять копался в холодном, чистеньком еще двигателе.

Все было в порядке. Липгарт опустил капот, и эхо под потолком гулко откликнулось на хлопок. На минуту ему показалось, что «Победа» доверчиво наблюдает за действиями своего создателя. Он ласково погладил ее по покатому «носу», тронул никелированные слова «Им. Молотова» на правой его половине. Давно ли ты была просто мечтой, докладом в наркомате?.. А потом – рисунками Вени Самойлова?.. А потом – макетом, который можно вертеть в руках?.. Стало грустно. Такую же грусть испытывает писатель, ставя последнюю точку в романе. Всё, больше в сюжете ничего не исправишь, дело сделано. Книга уже не принадлежит тебе, она уходит в издательство и дальше живет своей жизнью.

Конечно же, автомобиль – не книга, и стоящая перед ним «Победа» – это только первая «рукопись», сборная солянка из всего, что только можно. Сколько еще будет в нее внесено изменений!.. Но все-таки главная, основная работа завершена. Машина, ни на что не похожая, целиком и полностью наша, более того – самая передовая в мире машина сделана. Вот она, стоит перед ним, ее можно завести и поехать куда хочешь. Сделали! Несмотря на адские бомбежки ГАЗа, нехватку всего, что только можно, сожженные безвозвратно нервы… Сколько же радости доставит людям эта машина!..

В понедельник 6 ноября 1944-го собранный вручную автомобиль мышино-серого цвета впервые выехал за пределы экспериментального цеха ГАЗа. Вел «Победу» ее главный конструктор, облаченный в неизменный американский коричневый кожаный плащ с шерстяной подстежкой (он заменял Липгарту и пальто, и шубу, и сегодня – один из самых почетных экспонатов заводского музея). День стоял холодный и серый, но, конечно, настроение у всех было праздничным. В этот день верилось и в близость Победы, – хотя по сводке «существенных изменений на фронтах не произошло», Красная армия наступала в Карелии, Восточной Пруссии и Венгрии, – и в то, что у «Победы» обязательно все будет хорошо.

10 ноября 1944-го фотолетописец завода Николай Добровольский впервые запечатлел новинку на набережной Волги, а два дня спустя большая группа работников ГАЗа, 84 человека, была премирована за создание первой машины. Щедрее всех одарили Кирсанова и Кириллова – им достались по четыре тысячи рублей и ордера на зимние пальто и костюмы. А вот Кригеру и Сорочкину почему-то выдали ордера только на пальто. В том же месяце информация о машине впервые попала в прессу – 28 ноября, раскрыв газету «Известия», рядовой житель СССР мог впервые узнать о том, что в Горьком создана новая легковая машина. Никаких подробностей при этом не сообщалось. В статье «У конструкторов советских автомобилей» собкор Г. Фёдоров посвятил «Победе» только семь не самых выразительных строк: «Вот новый опытный образец легковой машины “ГАЗ-20”, призванный заменить “М-1”. Он чуть поменьше эмки, хотя его вместительность такая же, как у “М-1”. Но это – машина более комфортабельная, более сильная, а главное, более экономичная».

Последнее слово наводит на размышления о том, что к концу ноября 1944-го с машиной уже произошла важная метаморфоза: Липгарт сумел-таки отстоять перед дирекцией свою изначальную идею четырехцилиндрового мотора для новинки. Резон самый простой – «четверке» нужно 10 литров бензина на 100 километров пробега, в то время как «шестерке» – 15. После войны каждый литр топлива будет на счету. И что, если в Кремле на «смотринах» скажут примерно следующее: да, всем хороша машина, одна беда – «ест» много?.. Что тогда – резать «Победу» на металл, забыть про нее?.. Главный инженер ГАЗа Павел Сергеевич Кучумов стоит на своем: делать отдельную «четверку» для новой машины – непозволительная роскошь для завода, заваленного военными заказами. Но логика и напор главного конструктора, его уверенность в правоте в конце концов побеждают. И мотористы Николай Мозохин и Гарри Эварт берутся за дело: делают из шестицилиндрового мотора его «укороченную» версию. «Четверка» объемом 1,9 литра развивает 50 лошадиных сил, соответственно, вторая «Победа» уже гораздо менее резвая, нежели первая: если «шестерка» выжимает 128 километров в час, то «четверка» – 105. Это откровенно мало даже для тех лет, столько же в теории выжимала и «эмка». Но этот вариант по-прежнему не главный – он построен как запасной, «пробит» Липгартом на его страх и риск, для подстраховки. Основную ставку завод и наркомат по-прежнему будут делать на «динамичный» шестицилиндровый двигатель.

Интересные детали сохранились в воспоминаниях Юрия Сорочкина: Липгарт «со свойственной ему настойчивостью поддерживал творческий поиск работников конструкторско-экспериментального отдела. Так, например, не только одобрил инициативу моторщиков, предложивших создать для «Победы» четырехцилиндровый двигатель, унифицированный с шестицилиндровым, но и страстно защищал эту идею в споре с руководством завода и отрасли». Не вполне понятна эта «инициатива моторщиков», так как М-20 с «четверкой» упоминалась уже в февральском докладе 1943-го. Но, возможно, двигателисты высказывали мысли о создании усеченного варианта «шестерки» еще тогда – и были услышаны.

16 декабря 1944-го первую «Победу» впервые показали в Москве, наркому Акопову. Второй экземпляр, с «четверкой», был построен не позднее 14 февраля 1945-го – в этот день Лоскутов издал приказ № 99, согласно которому Липгарту объявлялась благодарность и выплачивалась премия в размере двухмесячного оклада. От первой вторая «Победа» отличалась деталями: боковины капота первой машины украшены затейливой хромированной вязью «Автозавод» и «Им. Молотова», на второй этой роскоши уже нет, зато есть симпатичная эмблема М-20, стилизованная под зубец Кремлевской стены. Задние фонари по-прежнему размещались вертикально (горизонтальными они станут лишь начиная с третьего экземпляра). Первую машину, изначально бывшую полностью серой, в декабре 1944-го перекрасили в довольно странное сочетание серого и глянцевито-черного, а вторую сделали бежевой. Номерные знаки – соответственно Проба ГД 20-45 и Проба ГД 20-54.

И вот морозным днем 14 февраля делегация ГАЗа – Липгарт, Кригер, Сорочкин, А. Д. Просвирнин и фотограф Н. Н. Добровольский – отправилась в Москву, демонстрировать новинки руководству страны. В колонне шли обе «Победы», ГАЗ-51, ГАЗ-63 и «Опель-Капитен» – для сравнения. Стартовали в Москву торжественно, сделали даже фото на память. Но в глубине души Липгарт наверняка был против этой поездки. Слишком поспешно, непродуманно. Да и вряд ли Сталину было дело до новых машин сразу после Ялтинской конференции («Правда» написала о ней 13-го, хотя закончилась она двумя днями раньше). Наверняка Акопов надавил на Лоскутова в надежде что-то выгадать в каких-то своих комбинациях. Закончилась поездка ничем – неделю пожили в гостинице ЗИСа на Автозаводской и вернулись в Горький несолоно хлебавши. Сталин их так и не принял.

На какое-то время ситуация с «Победой» зависла в воздухе: автомобиль вроде бы готов, но не утвержден. А в последние предпобедные дни КЭО потрясла трагедия: 3 мая у себя в комнате повесился Вениамин Самойлов, автор незабываемого облика машины. И хотя в ночь с 8 на 9 мая Левитан сообщил по радио главную новость, после которой уже никто не ложился спать – люди бегали друг к другу в гости, поздравляли, пели, кричали, плакали, смеялись, обнимались, выносили во дворы патефоны и устраивали танцы, – им, липгартовцам, было тяжело на душе. Все чувствовали свою вину в непонятном, жутком уходе младшего коллеги. И какая страшная, жестокая ирония – делал машину, названную в честь Победы, и ушел из жизни на другой день после взятия Берлина!..

Главный конструктор лишь догадывался о том, что могло терзать Вениамина и довести его до петли. Самойлова глодала вина за то, что он, молодой и здоровый, сидит в тылу, а его лучший друг погиб на фронте; что-то неладное было, по-видимому, и в семье… Конечно, он помнил и о самоубийстве Агитова в январе 1942-го, о его записке «Я творчески иссяк». И главное, с того момента, как «Победа» перестала быть рисунком, эскизом, Самойлов словно погас. Его вымысел, его дерзкая, ни на что не похожая грёза стала реальностью, явью, и больше не принадлежала ему. Она ушла в руки моторщиков, кузовщиков, интерьерщиков, ее гоняли по грязи и булыжнику… А скоро ее начнут штамповать десятками и сотнями тысяч, словно кастрюлю, и уникальное произведение станет ширпотребом. Сам художник больше ничего не мог к ней добавить, он был не нужен. Да, в чем-то Липгарт понимал Самойлова.

И все же на нем, на Главном – ответственность за этот уход. Проглядел. Нужно быть внимательнее, бережнее к сотрудникам. Не у всех все благополучно, не для всех любимая поговорка Липгарта «Умирать надо в хомуте» – аксиома. И не все знают, что самоубийство – это величайший грех…

…Вторые «смотрины» назначили на 19 июня. На этот раз подтверждение было уже «железным» – все запланировано, Сталин примет, смотреть будут также Молотов и Вознесенский. С конструкторами отправился также директор ГАЗа Иван Кузьмич Лоскутов, которому, кстати, еще 3 марта присвоили генеральское звание. Головную «Победу» вел Липгарт.

Вторник 18 июня выдался в Москве серым и холодным, всего плюс 14. Да и накануне погода не радовала. Пока одолевали четыреста тридцать километров от Горького до столицы, попали под дождь, под Владимиром превратившийся в натуральный летний ливень. И хотя ближе к столице дороги подсохли, сама Москва выглядела хмурой, серой, будто и не было недавних победных салютов. Редкие прохожие, попадавшиеся на обочине полупустого шоссе Энтузиастов, провожали незнакомые машины изумленными взглядами.

С дороги горьковчане сразу отправились на традиционное место своих московских ночевок – ЗИС. На заставе Ильича повернули налево, пошли по Рогожскому Валу, за Крестьянской Заставой плавно перешедшему в Крутицкий Вал, потом в Симоновский и Симоновослободской. Здесь уже начинались зисовские владения. Миновав бульварчик Тюфелева проезда, небольшая колонна втянулась на Автозаводскую улицу и вскоре остановилась у заводоуправления. Приезжих тут же окружили местные, начались жадные расспросы, профессиональные, «свои» разглядывания, замечания и уточнения, восхищенные взгляды и хлопанья по плечу…

На «смотрины» двинулись следующим утром, 19-го, вместе с зисовцами – те представляли свои лимузин ЗИС-110 и грузовой ЗИС-150. Возглавил колонну сверкающий черный 110-й, следом двинулись «Победы», а после грузовики. На этот раз с Крестьянской Заставы повернули налево, на Воронцовскую, миновали Таганку и по Радищевской и Интернациональной спустились вниз, к Яузе. На другом берегу уже начались родные места липгартовского детства – Яузский бульвар, Ивановская горка. Миновали площадь Ногина, и Липгарт сразу же вспомнил, как в марте 36-го выводил из ворот Наркомтяжпрома первую «эмку» с Орджоникидзе и Ворошиловым. По пустым в этот час Солянке и улице Разина, оставляя по левую руку убогие, полуосыпающиеся халупы Зарядья, двинули к Кремлю – тоже какому-то серому, нахохлившемуся. Только зелень деревьев да главы собора Василия Блаженного радовали глаз яркими красками. Блестящие машины отражались в остатках луж, застоявшихся на Сенатской площади еще с вечера 17-го.

Почему в качестве плаца для «смотрин» новых автомобилей выбрали именно эту небольшую площадь, Липгарт не знал. Но по традиции все новинки автопрома обкатывали именно здесь. Снова вспомнил, как тут он больше девяти лет назад возил Сталина и Ворошилова в «эмке». Девять лет! Кажется, что прошла уже целая жизнь…

Машины выстроили в ряд, как на выставке. Две «Победы» и рядом с ними их американские «одноклассники» – легковые «Форды-V8» 1939 и 1941 годов. Их пригнали из наркоматского гаража по приказу Акопова, и на фоне «Победы» оба «американца» выглядели почти архаично.

День 19 июня вовсе не был неким бенефисом ГАЗа – решалась, в сущности, судьба всего советского автопрома на ближайшие послевоенные годы: что пойдет в серию, а что будет отвергнуто. Кроме ЗИСа-110, рядом стояли еще один из двух уцелевших в войну КИМ-10-52, чей кузов делали на ГАЗе, и очень похожий на него внешне немецкий «Опель-Кадетт». Липгарт сразу же вспомнил, сколько крови попортил наркому, убеждая его отказаться от идеи производства КИМа. Акопов тогда здорово на него разозлился. Несчастливый был проект с самого начала, недаром еще в 1940-м из-за него Лихачёв лишился наркомовского кресла, а директора завода КИМ вообще посадили. И весь аврал с 10–52, на который ушло столько нервов в начале 1941-го, – во что он вылился? Но, видимо, окончательное решение оставили за вождем, хотя любому специалисту очевидно – созданный в Горьком КИМ-10-52 на голову выше трофейного «немца».

Чуть в отдалении стояли опытные грузовики – напоминающий внешне американский «Интернэшнл» ЗИС-150, могучий, похожий на набычившегося зубра ульяновский УльЗИС-253 и семитонный дизельный ЯАЗ-200. ГАЗ-51 с номером Проба ГН 01-23 и ГАЗ-63 с номером Проба ГН 01-31 рядом с ними выглядели скромно, почти аскетично. Никаких тебе сверкающих накладок на облицовке радиатора, как у УльЗИСа, или спроектированных Юрием Долматовским никелированных фигурок ярославского медведя на капоте, как у ЯАЗа (страшно даже подумать, в какую копеечку влетает вся эта красота!) Но Липгарт знал, что именно горьковские машины – самые отработанные, простые, технологичные из этого ряда.

Два огромных черных «Паккарда-120» заметили издали. Они совершили небольшой полукруг и плавно остановились. За чуть мутноватыми бронированными стеклами не было видно, кто именно находится в машинах. Но из первой почти сразу же вышли нарком иностранных дел Молотов, имя которого носил ГАЗ, и первый заместитель председателя Совнаркома Вознесенский. Из задней дверцы второго лимузина после небольшой паузы появился Сталин, которого сопровождал начальник его охраны, комиссар госбезопасности 3-го ранга Власик. Сталин, Вознесенский и Власик – в зимней форме одежды, Молотов – в пальто: день 19 июня выдался еще холоднее предыдущего, всего плюс 11, хорошо хоть дождя не было.

Дальнейшие события неоднократно пересказывались и излагались в сокращенном виде, что порождало множество слухов и неправильных толкований тех или иных реплик. К счастью для нас, существует документ – напечатанная на машинке записка «К осмотру автомобилей 19 июня 1945 года». В ней сам Липгарт четко изложил, кто, что и в какой последовательности говорил во время осмотра «Победы». На этот документ и будем опираться.

Сначала Сталин подошел к ЗИС-110, кратко осмотрел его, а затем направился к двум «Победам» и поинтересовался у Акопова:

– Какие это машины?

– Это образцы Горьковского автозавода, предлагаемые вместо М-1, – ответил нарком.

Бегло осмотрев серо-черную «Победу» снаружи, Сталин заметил:

– Вы конкурируете с ЗИС-110. Вы тянетесь за ЗИС-110, малолитражка будет тянуться за вами, такая конкуренция недопустима.

Понять, что имеет в виду вождь, было сложно. В чем именно «Победа» может конкурировать с огромным лимузином? И как именно малолитражка будет «тянуться» за «Победой»? Но всерьез отвечать на эти невнятные претензии нельзя. Мнение вождя понятно сразу, и нужно просто переламывать его, навязывать ему свое видение. Иначе машина будет погублена.

Между тем Сталин открыл дверцу серо-черной «Победы» и уселся на заднее сиденье. Липгарт попытался объяснить, что новинка не будет дороже, чем М-1, но Сталин холодно ответил:

– Я остаюсь при своем мнении. Нужны ли нам три типа легковых автомобилей и нельзя ли обойтись только ЗИС-110 и малолитражкой?

– Машина среднего класса нам все же нужна, – ответил Акопов, к которому был обращен вопрос.

Сталин направился к «Фордам», потом вернулся к «Победе» и спросил, сколько цилиндров у ее двигателя, у двигателей ЗИС-110 и малолитражки. Услышав, что на одной «Победе» стоит «шестерка», а на другой – «четверка», спросил:

– Что же вы предлагаете?

– Машину с «шестеркой», – ответил Акопов.

– Нет, это слишком близко к ЗИС-110.

Да в чем же близко? ЗИС и «Победа» – принципиально разные классы автомобилей. На ЗИСе будут ездить члены Политбюро, наркомы, послы, он – символ государственной власти, величия страны, только что победившей фашизм. «Победа» же – массовый автомобиль, замена «эмки», ее можно будет купить в автомагазине. В чем же, черт возьми, близость?..

Но это не главное: шестицилиндровый вариант только что забракован. Ситуация становилась отчаянной. Еще секунда, вождь, потеряв интерес к бесперспективной новинке, повернется к грузовикам, и на «Победе» можно будет ставить крест. Медлить было нельзя – или сейчас, или никогда.

– Товарищ Сталин!

Андрей Александрович произнес это резко, почти требовательно. Все застыли. Сталин вопросительно обернулся к Липгарту. А тот продолжил:

– Обращаю ваше внимание на то, что М-20 на целую тонну легче ЗИС-110 и что с четырехцилиндровым двигателем машина очень экономична, так как мотор очень удачной конструкции. На пути из Горького в Москву расход бензина был только десять литров на сто километров пути.

По мере того, как он говорил, в глазах Сталина росла заинтересованность. Его лицо не менялось, но настроение вождя Главный, похоже, переломить сумел.

– Это другое дело, такую конструкцию я признаю, – неторопливо проговорил он, и Липгарт услышал в глуховатом голосе Сталина нотку одобрения. – Какой это мотор, ведь «четверка» у вас всегда была?

Есть контакт!.. Андрей Александрович незаметно перевел дыхание. Главное сделано, теперь нужно развить успех, представить машину в наиболее выгодном свете. Лица горьковчан сияли, даже Акопов не скрывал улыбки. Тот самый козырь, который Липгарт припас на всякий случай – мотор-«четверка» – оказался решающим, спас весь проект!.. Нарком ободряюще кивнул главному – давай, теперь твой выход, наступай дальше, мешать не буду.

– Нет, это совершенно новый мотор.

– Откуда взята его конструкция?

– Мы сделали его сами на основе большого опыта, накопленного при работе с двигателем для танков. Двигатель Доджа в его первоначальном виде для танков и самоходок оказался очень ненадежным, и нам пришлось в нем многое изменить.

– Я это знаю, – кивнул Сталин и добавил: – Машину испытывали?

– Они прошли по семь тысяч километров.

Сталин открыл дверцу бежевой «Победы» с «четверкой», осмотрел салон, перешел к «Фордам», но скоро вернулся.

– Надо принять машину с «четверкой», машина хорошая, – коротко проговорил он и впервые обратился к Молотову: – А у вас какое мнение?

– Машина хорошая, – послушно подтвердил тот.

«Кто-то» (Липгарт так и пишет – «кто-то») поинтересовался у Сталина, почему он остановился на «четверке».

– Проще и дешевле, – коротко отозвался Сталин, попросил открыть капоты обеих «Побед» и, по очереди осмотрев оба двигателя, снова утверждающе проговорил: – Принять машину с «четверкой», машина хорошая, в дальнейшем она, может быть, вытеснит малолитражку.

Липгарт опять мысленно недоуменно пожал плечами. И почему это «Победа» должна вытеснить малолитражку? Разные классы машин, разные задачи, разные потребители, все разное… Но ладно, не важно.

– Товарищ Сталин, разрешите первые полторы-две тысячи машин сделать все же с «шестеркой», – тем временем подал голос молчавший до того Лоскутов. – Шасси и кузов на заводе будут подготовлены скорее, чем новая «четверка».

Сталин согласился было на выпуск полутора тысяч шестицилиндровых «Побед», но после энергичных возражений Вознесенского заключил:

– Принять с «четверкой» без всяких исключений. Есть ли в этом моторе резервы?

– Мощность может быть увеличена только за счет повышения степени сжатия, но для этого нужен высокооктановый бензин, – пояснил Липгарт.

– Сейчас это неприемлемо, – заметил Сталин. – Надо применять возможно более грубый бензин.

– Годится ли М-20 для работы в районах? – поинтересовался Молотов.

– Годится, – поспешно ответил Лоскутов.

Липгарт с досадой взглянул на директора: ну вот зачем такое говорить, когда ежу ясно, что не годится?.. Чтобы что? Чтобы угодить человеку, имя которого носит завод?.. Ведь он, Липгарт, еще в февральском докладе 1943-го в наркомате говорил, что будущая «Победа» «будет мало пригодна для эксплоатации в трудных дорожных условиях и тем более на бездорожье». Не могут быть современные легковые машины такими же высокими, как «эмка», это режет глаз. Поэтому с тем, что их проходимость будет ниже, чем у М-1, придется смириться…

– М-20 для районов подходит мало, – возразил он. – Для этих целей нужно выпускать машину типа «Виллиса» или ГАЗ-67.

Настал черед Лоскутова с досадой взглянуть на Липгарта.

– У конструктора и директора завода разные мнения на этот счет, – с ноткой сарказма заметил Молотов.

– Конструктор говорит так, как дело обстоит, а у директора есть, по-видимому, иные соображения, – спокойно отозвался Сталин. – С машины неправильно спрашивать, чтобы она ходила по любой грязи. Например, на Амуре раз в тридцать лет бывает мелководье, и там додумались все суда строить, исходя из расчета на это мелководье. Это, безусловно, неправильно. То же и с автомобилями. Дороги не всегда грязные. Для районов надо строить советские «Виллисы», а для особой грязи давать мотоциклы.

Тема была исчерпана, но было видно, что она чем-то задела Сталина за живое. Он продолжал говорить с подчеркнуто наставительной интонацией, словно учитель, обращающийся к несмышленым ученикам:

– Нельзя выполнять все требования заказчиков, так как можно легко испортить машину. Например, один из наших авиационных заводов охотно выполнял все требования и пожелания летчиков к самолету ЛаГГ-3. В итоге вес самолета возрос на полтонны и он потерял свои качества. Пришлось наросты с самолета сбросить и запретить конструкторам принимать все пожелания летчиков, хотя бы они и казались на первый взгляд разумными… Посылайте недовольных к нам, мы их успокоим.

– Почему у машины сделан тупой перед? – задал неожиданный вопрос Молотов. Андрей Александрович, не скрыв улыбки, объяснил:

– Такова современная тенденция, последние образцы в США так сделаны все. Это уменьшает лобовое сопротивление и упрощает конструкцию. Сейчас нам это несколько режет глаз, так мы еще не привыкли.

Продолжать мысль он не стал. Глаз, мол, режет, но скоро привыкнете, куда вы денетесь. И Молотов не стал развивать тему. Было неясно, удовлетворен он ответом или нет.

…На этом подробный рассказ Липгарта о происходившем в Кремле 19 июня обрывается. Дальше идут сухие краткие фразы: «Товарищ Сталин дал согласие на возобновление выпуска М-1 до освоения М-20. Дал согласие присвоить М-20 название “Победа”».

В первой фразе речь идет не о самой «эмке», а о ее 76-сильной версии ГАЗ-11-73, которую снова собирали с 5 марта и будут собирать еще год, до июня 1946-го. А вот с названием не все ясно. Что означает «дал согласие»? То, что предложение насчет «Победы» было внесено кем-то, – скорее всего, Лоскутовым. Если бы оно исходило от самого Липгарта, Андрей Александрович так и написал бы: я предложил. Но за сухостью фразы скрывается и то, что никакого яркого, позитивного фрагмента «смотрин» с присвоением названия связано не было. Возможно, предложение вызвало встречный вопрос: раньше мы не давали легковым машинам отдельных названий, только индексы: НАМИ-1, КИМ-10-50, ЗИС-101. Чем М-20 лучше?.. Кстати, косвенным подтверждением этому служит проект 1947-го, когда имена собственные предлагалось присвоить вообще всем советским автомобилям, и легковым, и грузовикам. Например, ЗИС-110 предлагали назвать «Кремль» или «Сталинец», ГАЗ-51 – «Молотовец», а ГАЗ-67 – «Вездеход». Но тогда этот проект был «зарублен» – видимо, как ненужное излишество (на каждую машину ставить отдельную табличку с названием?.. и сколько это будет стоить?..), и вплоть до 1956-го советские автомобили имен собственных получать не будут. Так что, возможно, необходимость присвоения М-20 какого-то особого названия пришлось очень хорошо мотивировать, отстаивать.

Басня о том, что машину, дескать, хотели назвать «Родина», а когда Сталин спросил, почем «Родину» будем продавать, тут же придумали «Победу», развенчана давно – проект изначально был «Победой» и только «Победой». Но вот фраза вождя «Невелика “Победа”, но пусть будет “Победа”», которую сохранил заводской фольклор, – она придумана вряд ли, в ней даже слышится недовольно-ворчливая сталинская интонация. Вариацию этой фразы приводит в воспоминаниях Б. А. Дехтяр: «Хотя это еще не та “Победа”, что соответствует нашей Победе, но будет и та». Есть и другая вариация: «Не такой “Победы” достоин советский народ». Возможно, именно так Сталин и ответил на предложение сделать М-20 «Победой». Невелика и не соответствует, но ладно уж, пусть… Сталинский сарказм относился к размерам машины, претендовавшей на пышное название. Да и на заводе именно поэтому сомневались – утвердят ли?.. Об этом свидетельствует статья Б. А. Галина: «По правде говоря, конструкторы беспокоились: а не слишком ли громко для такой скромной, массовой машины в 50 лошадиных сил столь ответственное название, как “Победа”?»

Но оказалось – в самый раз. «Добро» на название было получено, и отныне машина уже жила своей жизнью. Как-то «отменить» ее, не заметить, убрать было уже невозможно.

Оценивая общий тон и характер «смотрин» 1945-го, нельзя не отметить контраст с приемкой «эмки» девятью годами ранее. Сталин сух и настроен вовсе не комплиментарно, никаких фраз наподобие «Дай Бог каждому такую машину» в адрес «Победы» не звучит. Очевидно, что Липгарт уже не вызывает у вождя такого интереса, как в 1936–1938-м. Хотя во время войны он проявил себя наилучшим образом и его деятельность отмечена наградами, никакого особенного отношения к главному конструктору со стороны власти более нет. Она с недоумением взирает на предъявленную ей «самодеятельность», строившуюся без заказа сверху, без предварительных согласований – и максимум, на что способна, это поинтересоваться, годится ли машина для колхозов… Прогрессивность же форм «Победы», похоже, и вовсе никто из присутствующих власть имущих не оценил. Она уже была слишком современна – для них, постаревших, привыкших к угловатым тяжеловесным «Паккардам» 1930-х. Отсюда и вопрос по поводу «тупого переда».

Тем не менее возвращались в Горький в хорошем настроении. Машина принята, ставка Липгарта на «четверку» оказалась абсолютно верной – только благодаря ей «Победа» и осталась жить. Сама история продолжила ряд символичных событий: 20 июня в Москву из Берлина прибыло знамя Победы, еще через три дня на Красной площади состоялся парад… Но и сидевшему за рулем главному конструктору, и другим создателям машины, и директору завода было понятно – для ГАЗа наступает очень сложный период. Автомобиль нужно ставить на конвейер, одновременно продвигая и новейшие грузовые модели, ГАЗ-51 и ГАЗ-63, и сохраняя выпуск старых.

О том, как именно произошло возвращение Липгарта на завод, читаем в статье Б. А. Галина: «Спустя три дня главный конструктор вернулся на завод. Он медленно вылез из машины, спокойно захлопнул дверцу, еще раз окинул взглядом всю машину, стер какое-то пятнышко, бросившееся ему в глаза, и тепло, дружески поздоровался с окружившими его конструкторами. Они не успели его ни о чем спросить, он спросил первый. Деловито и спокойно главный конструктор заговорил о том, что интересовало его в эти минуты, когда машина вышла из Кремля, и что являлось теперь главным. Это были вопросы, связанные с запуском новой конструкции в производство. И только взглянув на лица своих коллег, он спохватился и понял, что сейчас их занимает.

– Все в порядке, – сказал он быстро, – принята, принята!»

В первые послевоенные месяцы, в июне – августе 1945-го, обе «Победы» были подвергнуты всесторонним испытаниям в НАТИ. Их гоняли по дорогам с разными покрытиями – грунтовой, булыжной, асфальтовой, сопоставляли возможности с «эмкой» и «Капитеном». Вердикт был ободряющим: машина вполне конкурентоспособна и готова к серийному производству. Но Лоскутов и Липгарт, каждый на своем месте и со своей стороны, понимали, насколько новинке далеко до готовности. Понятно, что момент для демонстрации машины «наверху» был выбран абсолютно верно – не показывать «Победу» накануне Парада Победы было бы верхом глупости. Но это же накладывало на создателей машины особые обязательства. Она становилась негласным знаменем, символом советского автопрома – и должна, обязана была пойти в серию как можно быстрее. Обманывать ожидания партии и правительства – себе дороже. Да и нелогично: как так, Победу отпраздновали, а автомобиль, названный в ее честь, до сих пор не ездит по улицам?

И у человека, незнакомого с заводской ситуацией, на протяжении 1945–1946 годов вполне могло сложиться впечатление, что «Победа» если и не выпускается серийно, то вот-вот, через неделю-другую… Статьи о ней, ее фотографии уже появились в газетах, в том числе зарубежных, М-20 широко анонсировалась. Например, в январском 3-м номере «Огонька» за 1946-й огромный снимок машины (и ее главного конструктора) был помещен на весь разворот. Второй экземпляр «Победы» был выставлен в павильоне «Механизация» московской ВСХВ, его каждый день видели тысячи посетителей выставки – восхищались, фотографировали на память, обсуждали. И ждали, нетерпеливо ждали от ГАЗа новой легковой – других машин среднего класса попросту не было, если не считать довоенных и трофейных. Так что выпуск «Победы» должен был начаться – неизбежно и скоро.

О том, какие споры по поводу «Победы» шли в те месяцы между Липгартом и Лоскутовым, свидетельствует письмо Андрея Александровича Н. А. Булганину (1952): «Эта машина, в основе отлично задуманная и правильно сконструированная, была пущена в производство конструктивно неотработанной и при ничтожной готовности производственной оснастки. В свое время я протестовал и заявил ‹…› директору ГАЗ тов. Лоскутову И. К., что начинать выпуск автомобиля “Победа” еще нельзя, завод к этому не готов. Однако тов. Лоскутов не согласился с моим мнением и ответил, что он не может допустить срыва утвержденного Правительством срока начала выпуска».

Срок этот назначили на июнь 1946-го. Правда, обратим внимание на любопытный факт: в Постановлении Государственного комитета обороны № ГКО-9905 «О восстановлении и развитии автомобильной промышленности» от 26 августа 1945-го «Победа», в отличие от всех прочих автомобилей, проходит в одной графе с джипом ГАЗ-67: в 1946-м завод обязан дать 15 тысяч машин обеих моделей, в 1947-м – 25, в 1948-м – 35, в 1949–1950-м – по 45. Скорее всего, руководство завода выпросило у Акопова эту поблажку для подстраховки: если с «Победой» что-то пойдет не так, по цифрам удастся выкрутиться благодаря имеющемуся на конвейере беспроблемному ГАЗ-67… Но в глубине души опытный производственник Лоскутов, конечно же, знал, что последствия у этого решения – быстрый запуск М-20 в серию – будут тяжелыми. Сырая, плохо собранная из некачественных деталей машина неизбежно вызовет вал нареканий – это к гадалке не ходи. А ответственными будут директор и главный конструктор. Но как-то повлиять на ход событий было уже невозможно. «Победа» громко заявлена, одобрена в Кремле – и она обязана стать серийной машиной. А дальше оставалось только надеяться на то, что всё «вытянут» – и работать, выправлять ситуацию всеми силами.

Беда заключалась в том, что ГАЗ не мог полностью обеспечить себя всем, что требовалось для выпуска легковой машины, да еще настолько передовой. И главная, мучительная послевоенная проблема – отсутствие широкого холоднокатаного листа. Пуск «Запорожстали», вернувшейся из магнитогорской эвакуации, был намечен лишь на 1947-й, а обещанные восемь тысяч тонн американского металла, которые Совнарком постановил купить еще в сентябре 1945-го, так и не прибыли. Нет стального листа – нет и машины, связь самая прямая. Потому и кабины на первых грузовиках ГАЗ-51 были деревянные, но на «Победу» ведь такую не поставишь…

Вопрос выпуска холоднокатаного листа для «Победы» решали на самом верху. Впервые Акопов написал Берии об этом 4 апреля 1946-го. Берия перенаправил письмо Микояну, но тот ничем не помог. Через четыре дня Акопов снова обратился к Берии – уже с предложением создать межведомственную комиссию по решению вопроса с металлом. На этот раз Берия «расписал» проблему на Вознесенского – и снова ничего. Дошло до того, что Лоскутов, отчаявшись, решил взять дело в свои руки и 30 мая 1946-го написал напрямую Сталину: «Новая легковая машина “Победа” не обеспечена холоднокатаным листом широких габаритов весьма глубокой вытяжки. Заводы Министерства черной металлургии в настоящий момент этот лист не производят. По постановлению Совнаркома СССР от 21 сентября 1945 года Министерство внешней торговли было обязано купить 8000 тонн листа за границей, но поставка необходимого листа до сих пор не производится. Прошу Вашей помощи». Можно себе представить эмоции Акопова, когда он узнал об этом, – ведь письмо директора было нарушением всех мыслимых норм субординации. Но, как ни странно, именно отчаянная просьба Лоскутова, адресованная вождю, возымела действие: в июле 1946-го производство холоднокатаного листа начали московский завод «Серп и Молот» и сталинградский «Красный Октябрь», плюс к этому по сто тонн металла ежемесячно начали покупать в Венгрии. Тоненький стальной ручеек потек-таки в Горький, и с ним уже можно было как-то работать.

Но машина – это не только металл. Для нее не хватает и многих других компонентов – краски, пластмасс, резины, стекла. Промышленность попросту не выпускает многого из того, что нужно, а то, что выпускает, зачастую бракуется. Есть и другие проблемы. На ГАЗ пришли тысячи молодых рабочих и инженеров, вчерашних фронтовиков, полных энтузиазма и энергии. Но они никогда не занимались легковыми машинами и обладают низкой технической культурой. Технологии устарели, станки погибли в бомбежках 1943-го, те, что уцелели – изношены, а те, что приходят из Германии по репарациям (ГАЗу досталось оборудование заводов «Хорьх», «Ауди», «Фридрих Фальк» и «Курт Крюгер», всего 1507 вагонов) – тоже не новые и требуют освоения. Многие смежники до сих пор не могут перестроиться на мирные рельсы, требуемое не поставляется вовремя, бесценное время уходит на нервную переписку и ругань с другими заводами…

Вот на таком невеселом фоне и готовился запуск «Победы» в серию. Только осенью 1945-го на ГАЗе смогли начать постройку третьего и четвертого экземпляра машины – такой же «ручной работы», как первый и второй. Полностью они были готовы весной 1946-го. На середину этого года в стране имелось всего четыре автомобиля «Победа».

Но тогда же, после начала выпуска холоднокатаного листа, завод начинают нетерпеливо понукать с самого верха – где же машина?.. В Горький направляют выездную редакцию «Правды», которая устраивает штурмовщину, почти ежедневно печатая «дружеские шаржи», а на деле довольно-таки злые карикатуры на заводчан и смежников, и давая хлесткие, подстегивающие заголовки: «Сделан только один кузов М-20», «Один кузов хуже другого», «Выпуск моторов машин М-20 снова задерживается»… Можно представить себе, как все это «помогало» и без того нервному процессу.

До сих пор по средствам массовой информации кочует дата выпуска первой серийной «Победы» – 28 июня 1946 года; она уже признана официальной, и в 2021 году, к примеру, 75-летие начала выпуска машины отмечалось именно в этот день. Но к реальности эта дата отношения не имеет. В Постановлении Государственного Комитета Обороны № ГКО-9905 «О восстановлении и развитии автомобильной промышленности» от 26 августа 1945-го сказано, что ГАЗ обязан начать производство машины «в июне 1946 г., с доведением среднесуточного выпуска до 30 штук в день в декабре 1946 г.»; видимо, ухватившись за эту неопределенность, руководство завода и определило изначальной датой старта производства самый конец июня. Но увы, этим планам так и не суждено было сбыться. За главными этапами сборки первой машины можно легко проследить по заводской «Правде», державшей этот вопрос на контроле и тщательно отслеживавшей ход работ. Так, 13 июня был собран первый двигатель, 21 июня – сварен (но далеко не готов!) первый кузов. 13 июля газета негодует: «Пропущены все сроки, нарушены все графики, и до сих пор нет ни одного готового автомобиля “Победа”. Первый кузов, сданный еще в июне, вновь находится в сборочном цехе. На нем подгоняют стеклоочистители, собираются переделывать сиденья. ‹…› Второй кузов находится в том же сборочном цехе. Еще не приступили к его внутренней обивке». И лишь 15 августа 1946 г. «Правда» без всякого пафоса и барабанной дроби, обыденно сообщает: «Собран первый автомобиль “Победа”. Он поступил на ходовые испытания для проверки и отладки агрегатов». Таким образом, днем рождения первой «Победы» (если не считать первый ходовой образец, собранный к 6 ноября 1944-го) может считаться 14 августа 1946 года. И то у этой двухцветной (черный верх, серый низ) машины, по свидетельству газеты, «отсутствуют аккумулятор, не доставленный управлением смежных производств, молдинги, за сдачу которых отвечают тт. Гребенюков и Кадинский, и заглушки для часов». То есть машина была попросту некомплектной.

До конца 1946 года выпустили еще двадцать две «Победы». Всего двадцать две! Рапортовать о начале производства, конечно, можно, но темпы, объемы… До середины 1947-го собрали около трехсот машин. При изготовлении штампов допускались ошибки, соответственно, подгонка деталей при сборке превращалась в кропотливый ручной труд. Плюс плохое, а часто и просто отвратительное качество буквально всего, из чего сделана «Победа» – металла, пластмасс, резины, краски, стекла. Например, наконец-то заработавшая «Запорожсталь» отгружала автолист, бракованный по самым сложным деталям на шестьдесят процентов – в том числе неисправимый брак составлял двадцать процентов. По отдельным деталям, к примеру лобовой части крыла, брак доходил до ста процентов! Газовцы вынуждены были вручную отбирать хоть сколько-нибудь годные стальные листы. Исправлять чужие огрехи пытались дополнительными операциями – опайкой, рихтовкой. Но на каждую машину уходило по несколько килограммов припоя олова (именно это затем породит устойчивую легенду о якобы «лужёных» победовских кузовах). Масса увеличивалась, и для 50-сильного двигателя это становилось уже непосильной ношей. Как следствие – падение скорости, увеличение расхода топлива. Плюс десятки других дефектов, выправить которые на заводском уровне часто было попросту нереально. Как, если даже выплавку стали для тормозных колодок и рессор для «Побед» министр черной металлургии Тевосян держит «под особым наблюдением»?.. А для того, чтобы изготовить элементы фары, первый секретарь Горьковского обкома Родионов вынужден по просьбе Липгарта лично писать в Министерство электротехнической промышленности? К тому же выясняется, что конструкция таких фар запатентована в США, ее нужно покупать за валюту, а министр внешней торговли Микоян эту валюту не выделяет?

Гора претензий на столе главного конструктора быстро увеличивалась. Большой расход топлива. Вялый разгон. Кузовной металл после ста километров пробега начинал ржаветь, а потом попросту рваться из-за повышенного содержания серы. В дождь в салон залетали брызги, в жару набивалась пыль. Гнулись и проседали рессоры. Трескались лобовые стекла. Не запирались замки, и люди боялись оставлять вещи в багажнике. Зимой 1947/48 года пошли массовые жалобы на отсутствие печки в салоне (то, что для «эмки» считалось нормальным, теперь уже не устраивало). Одной из главных претензий была… невозможность ездить на заднем сиденье в шляпе или папахе: полковники и ответственные работники сердито пеняли на чересчур низкий потолок…

28 марта 1947-го в Кремле состоялся второй показ «Победы» Сталину. Липгарта, как и других газовцев, на нем не было – основной упор делали на «Москвич» и ЗИС-110, но и «Победе» внимание уделили. На этот раз демонстрировали уже серийную машину, а состав проверяющих был куда более солидный, чем в первый раз: кроме Сталина и Молотова – Маленков и Берия. Слухи о неудобстве заднего сиденья уже дошли до вождя, не случайно он выбрал из толпы сопровождающих самого высокого – главного конструктора ЗИСа Бориса Фиттермана – и, усадив его рядом с собой, велел ехать. «Сели, машина пошла, и мы проездили около 12 минут, – вспоминал Фиттерман. – Я сидел ссутулившись, потому что мне высоты не хватало. Сталин все время молчал. Он был в фуражке – ему высоты хватало». Возможно, это и решило дело, хотя вердикт прозвучал все равно сомнительный: «Нехорошо, но сойдет». Значит, рано или поздно «сходить» перестанет?

Так или иначе, те немногие водители и пассажиры «Побед», которые к лету 1947-го насчитывались в стране, имели полное право негодовать и возмущаться. Автомобиль был, конечно, красив и необычен, но вот что было поделать с его качеством?.. Даже небольшое изменение внешности машины – в 1947-м они получили укороченный нижний брус облицовки радиатора, не заходящий под фары, – было связано не с какими-то эстетическими соображениями, а просто с нехваткой нужной детали. Когда именно это произошло, неясно, по одним данным – уже в январе, примерно на 24-й машине, по другим – летом, где-то после 300-го экземпляра.

В сущности, это был первый серьезный сбой в профессиональной и творческой карьере Липгарта. До того все созданные им автомобили, даже имевшие поначалу множество дефектов, как «эмка», все же быстро запускались в серию и улучшались в процессе выпуска. С «Победой» такого не произошло, 1946–1948 годы в истории этой машины были сплошным мучением. План, заложенный в постановлении ГКО 1945-го – тридцать «Побед» в день уже к концу 1946-го – так и не был выполнен. Была ли в этом сбое вина главного конструктора?.. Навряд ли. Липгарт отчетливо видел, что запуск М-20 в серию в том виде, в каком она существовала в 1945–1946 годах, закончится провалом, и изо всех сил пытался убедить Лоскутова не торопиться с премьерой. Но успешный показ «Победы» в Кремле и указанные правительством жесткие сроки освоения новинки фактически не оставили ГАЗу выбора. Надежда оставалась на то, что в годы войны завод справлялся со сложнейшими заданиями, испытывая и дорабатывая боевые машины уже в процессе их серийного выпуска. Увы – то, что проходило с танками и броневиками, оказалось неприемлемым для полностью нового легкового автомобиля.

Как ни странно, от статуса полного провала «Победу» тогда спасли именно малые масштабы ее выпуска. В рамках всей страны широкая презентация машины (если не считать «огоньковского» разворота января 1946-го) состоялась на киноэкране – 2 июля 1947-го вышла в прокат легендарная «Весна» с Николаем Черкасовым и Любовью Орловой, и в этом фильме снялась самая первая, черно-серая «Победа». Поскольку на тот момент в стране существовало всего около трехсот таких автомобилей, большинство населения СССР впервые увидело новинку именно в этом фильме. Будь «Победа» к тому времени массовой, широко пошедшей «в народ», ее огрехи могли обернуться для ее создателей очень плохими последствиями. Но пока что это был не более чем крупный сбой, болезнь роста…

И, видимо, именно этот сбой нарушил, качнул что-то в отношении к Андрею Александровичу на самом верху. Этому способствовали и другие обстоятельства. С весны 1948-го в Советском Союзе началась массовая кампания борьбы с «космополитизмом», низкопоклонством перед Западом. Ведомства наперебой соревновались между собой по количеству выявленных «космополитов». Какой именно они были национальности, никто особо не разбирался: упор делали на евреев, но метла мела также немцев, шведов, поляков, да кого угодно, кто был не Ивановым и не Петровым. В автопроме началось с Московского завода малолитражных автомобилей: его директора Баранова с позором уволили под предлогом того, что он с 1919 года скрывал свое настоящее имя-отчество – Абрам Моисеевич – и называл себя Алексеем Михайловичем. У Липгарта в этом смысле КЭО действительно представлял собой настоящий «цветник», мечту любого борца с космополитизмом – от евреев до испанцев с англичанами. И первым под прицел попадал, конечно же, сам Главный с его вызывающе нерусской фамилией и беспартийностью.

Б. А. Дехтяр: «1948-й оказался черным годом, как и последующие. Из КЭО стали убирать “подозрительных”: иностранного происхождения или не той национальности. ‹…› Из КЭО были уволены: Иноземцев, Мессерер, Челов, Кириллов, Шрайбер и др. Это были специалисты, которых Липгарт разыскал и привлек к работе, а теперь коллектив распыляли без всяких серьезных оснований!.. Иноземцев был специалистом по запчастям, набравший опыт на работе дилера Форда в Иране (до того он был личным шофером шаха Ирана). Мессерер приехал из Франции строить автозавод, окончил в Гренобле политехнический институт по специальности электрооборудование автомобилей (он – брат Мессереров из балета). Челов приехал на стройку автозавода от Форда. Окончил в США спецкурсы по системе семизначных обозначений автомобильных деталей, которая с его легкой руки действует и сейчас на ГАЗе и других наших автозаводах. Кириллов был специалистом из США по проектированию кузовов, входивший в тройку ведущих конструкторов ГАЗ по этой специальности (вместе с Сорочкиным и Боттингом). Шрайбер была технологом по обивке салона автомобиля». Некоторых с трудом, но удавалось отстоять. Так, Липгарт не допустил увольнения из КЭО руководителя экспериментального участка резины Д. П. Иоффе, великолепного рессорщика И. Г. Пархиловского, не отдал и блестящего кузовщика, испанца Ладислао Дуартэ – с упором на то, что он герой войны, летчик, гвардии майор, командовавший истребительным авиаполком ПВО…

К счастью, у самого Андрея Александровича был надежный «щит» в правительстве – нарком (с 1946 года министр) автотракторной промышленности Акопов. В этой сложнейшей ситуации, грозившей ГАЗу полным разгромом его конструкторских кадров, Акопов сумел отстоять главного конструктора. Не взывая к милосердию – над таким аргументом только посмеялись бы. Нет, его козырем была спасительная целесообразность. Липгарт мог принести стране куда больше пользы на той должности, которую занимал, а не на тех, куда предлагали переместить его ретивые борцы за чистоту рядов. И этот скучный, рассудочный рационализм Акопова – а когда было нужно, он прекрасно умел выдать скучного рационалиста, – пока что успешно побеждал все наскоки на главного конструктора с подозрительной фамилией.

Правда, выиграв основную партию, он вынужден был пожертвовать крупной фигурой. Цену этой фигуре Акопов прекрасно знал. Но борьба не бывает без жертв. Липгарт, конечно, будет возмущаться, даже кричать. Возможно, даже разорвет с ним отношения. Ну, что поделаешь, лишь бы этот крикун и дальше имел возможность работать, придумывать, тем более что работу для него он уже подготовил. Это тоже была дополнительная страховка – нагрузить Липгарта заданием, с которым не справился бы никто, кроме него…

И в мае 1948-го завод как обухом по голове оглушила новость: с ГАЗа переводят Кригера, начальником КЭО новосозданного Кутаисского автозавода. Кадров там действительно не хватало, а суперпрофессионал Кригер подходил идеально. Да и вообще в переводе конструктора с завода на завод в конце войны и сразу после нее ничего удивительного не было. Так, с ГАЗа массово забирали людей на ДАЗ – недолго существовавший Днепропетровский автозавод, потом на московский МЗМА; ярославцы чуть ли не в полном составе поехали строить минский МАЗ, на ЯАЗ взамен перевели людей с УльЗИСа, позднее МАЗу передали и наработки несостоявшегося новосибирского НАЗа… Но разрушать незыблемый, существовавший уже пятнадцать лет тандем «Липгарт – Кригер» не рисковал никто. На это действительно нужна была очень весомая причина.

Акопов прекрасно знал, что экспансивный, резковатый Липгарт и его сухой, сдержанный заместитель работают вместе многие годы и понимают друг друга с полувзгляда, идеально дополняя друг друга. Но знал он и о том, что его удар несмертелен. Перевод Кригера в провинцию утихомирит рвение критиков ГАЗа, отведет подозрения от Липгарта, и в итоге будут спасены оба. Анатолий Маврикиевич после недолгой «ссылки» на КАЗ, где он переждет тяжелые времена, сможет вернуться, может быть, даже на более высокую должность. А на ГАЗе его пока заменит Косткин. Надежный, толковый, член партии с апреля 1941-го – и с русской фамилией. Не подкопаешься.

В день проводов Кригера в Кутаиси весь наличный состав КЭО сфотографировался вместе. На снимке – 57 человек. Кригер и Липгарт сидят в центре второго ряда, рядом. Оба на этом снимке вышли – краше в гроб кладут: серые, осунувшиеся, угрюмые, у аккуратиста Кригера загнут неглаженый воротничок рубашки… Да и у остальных лица печальные и сосредоточенные, даже Косткин, становившийся вместо Кригера первым замом Главного, и Мозохин, возглавлявший отныне КБ шасси и двигателей, не смотрелись бодро. И даже обычно неунывающие кэовские девушки, севшие на полу в первый ряд, выглядели подавленными.

14 мая 1948-го Кригер приступил к новым обязанностям на КАЗе. А днем раньше Липгарт собственноручно написал на имя Лоскутова заявление, каждое слово которого буквально пропитано чудовищной усталостью. Это – прямое следствие ухода из КЭО верного, честного, порядочного, незаменимого Анатолия Маврикиевича…

«Директору завода тов. Лоскутову И. К.

В связи с крайним переутомлением и моральной подавленностью прошу освободить меня от всех работ по новому проектированию, и если Вы сочтете возможным, использовать меня на работе меньшего объема – на обслуживании текущего производства. Одновременно прошу предоставить мне очередной отпуск в ближайшие дни.

Прошу учесть, что в отпуске я был в последний раз в 1939 году.

А. Липгарт

13/V 48».

По легенде, эта записка была написана в президиуме какого-то совещания, где Липгарт и Лоскутов сидели рядом. Но директор тогда не принял отставку Главного. Все ограничилось тремя днями отгула и, скорее всего, длительным разговором по душам с глазу на глаз. Возможно, Лоскутов раскрыл Липгарту глаза на смысл акоповской комбинации с переводом Кригера в Кутаиси. Или нашел нужные слова, лишний раз напомнив главному конструктору о том, что именно он – тот клей, на уме, хватке, образованности, энергии, идеях которого держится ГАЗ. Житейской мудрости Ивану Кузьмичу было не занимать. Не зря среди его наград был полководческий орден Кутузова 2-й степени…

Отказываясь отпускать Липгарта, Лоскутов упомянул, конечно, и о новом важном задании, которое было поручено главному конструктору. Это и была та самая акоповская страховка, работа, которую не мог выполнить никто, кроме Липгарта. Еще на февральском совещании 1943-го, кроме «Победы», он рассказывал и о легковом автомобиле повышенной комфортабельности ГАЗ-12. Тогда это выглядело абстрактным планом, но к 1948-му необходимость именно в такой машине уже сделалась очевидной: представительный шестиместный ГАЗ-12 должен был стать машиной для чиновников среднего звена, заполнив пустующую нишу между «Победой» и ЗИС-110. Большая срочная работа не позволила ошеломленному уходом Кригера коллективу КЭО раскиснуть, впасть в депрессию. К тому же 17 мая 1948-го подкинули еще одну нагрузку: появилось постановление Совета министров «О производстве легковых автомобилей с открытым кузовом». Согласно ему, с 1949-го половина (!) всех «Побед» должна была оснащаться кузовом кабриолет. Проблем с созданием такого кузова не возникло, и к августу первая открытая «Победа» была готова.

4 июня 1948-го отпраздновали 50-летний юбилей Липгарта. Заводской фотограф Николай Добровольский подготовил для юбиляра целый альбом, где запечатлел его во дворе дома с Анной Панкратьевной и детьми. Снимки вышли душевными, как и подарки от коллег – маленькая копия Вандомской колонны с отвинчивающейся фигуркой Наполеона наверху, большая китайская ваза, часы (они исправно ходили больше шестидесяти лет) и сохранившийся по сей день письменный стол, на выдвижной доске которого сделали изумлявшую детей надпись: «Желаем Вам встретить 2000 год». А сам Андрей Александрович уже в старости с грустью признался сыну Сергею:

– Сержик, я ведь почувствовал, что уже не молод, в день своего пятидесятилетия, когда спрыгнул на землю через борт с грузовика, как обычно…

А проблемы с «Победой» между тем никуда не уходили – автомобиль оставался сырым и некачественным. И сгущавшаяся еще с весны 1948-го атмосфера разрешилась-таки громовым ударом: особым постановлением Совета министров СССР № 3298 производство «Победы» с 1 сентября 1948 года было остановлено, а Иван Кузьмич Лоскутов снят с должности директора ГАЗа. Колоссальные заслуги этого человека перед предприятием – а Лоскутов, без сомнения, был одним из лучших директоров заводов СССР времен войны, – учтены не были. Его перевели в Ульяновск, директором на УльЗИС, а на его место пришел заместитель министра автотракторной промышленности Григорий Сергеевич Хламов, тоже старый газовец. Хламов работал в Горьком – мастером, старшим технологом, замначальника ОТК и заместителем главного инженера – до 1940-го, потом перешел в Главспецмаш, был замдиректора московского завода имени КИМ, во время войны директорствовал на УралЗИСе – вернее, создавал этот завод с нуля, потом был замминистра… И вот теперь возвращался на первое место своей работы.

Судьба липгартовской Главной Машины, существовавшей на тот момент немногим более чем в трех тысячах экземпляров, решалась в кабинете Сталина, в присутствии девяти человек. 31 августа 1948-го в журнале посещений вождя отмечено, что в 17.10. к нему зашли Молотов, Берия, Маленков, Микоян и Каганович, полчаса спустя добавились А. А. Кузнецов, Г. М. Попов и А. Ф. Горкин. Обсуждали, конечно же, главную новость дня – внезапную смерть Жданова, приключившуюся ранним утром в санатории «Валдай». А в 18.20. к разговору был приглашен и Степан Акопович Акопов. Беседа была продолжительной, длилась час десять минут. Какие аргументы подобрал в сталинском кабинете министр, неизвестно, но похоронить «Победу» он не дал. Ее снимали с производства не навсегда, а чтобы устранить недостатки.

В тот последний летний день 1948-го вместе с директором вполне мог бы лишиться должности и главный конструктор ГАЗа. Но упреждающая хитрость Акопова сработала идеально: Липгарт с мая трудился над большим седаном ГАЗ-12, на который должны были пересесть с трофейных иномарок чиновники среднего звена; уже был готов полноразмерный деревянный макет машины. Да и работу над кабриолетом нельзя сбрасывать со счетов, и полноприводный ГАЗ-63 для армии нужно было ставить на конвейер. Никто, кроме главного конструктора, такой объем работ не вытянул бы… И министра услышали. В мае 1948-го, чтобы спасти Липгарта, Акопов жертвовал Кригером, в августе – Лоскутовым…

Для Хламова новая должность была понижением, но, к чести нового директора, он не стал делать из Липгарта козла отпущения за ситуацию с «Победой». Правда, сразу же после назначения Хламова, 18, 22, 25 сентября и 2 октября заводская многотиражка в рубрике «Партийная жизнь» дала целую серию заметок о работе КЭО, названия которых говорили сами за себя, – «Говорят “да” и ничего не делают», «Шире дорогу молодым конструкторам», «Как здесь критикуют» и «На холостом ходу». На каждый из таких мини-пасквилей Липгарт лично писал ответ – пояснял необоснованность критики, указывал на конкретные передергивания и умалчивания. Но в целом новая дирекция не стремилась как-то «утопить» главного конструктора, напротив, Хламов постарался сделать все возможное, чтобы огрехи М-20 были исправлены в кратчайшие сроки. Это было понятно, ведь в случае провала рухнула бы и карьера нового директора.

Для КЭО настали горячие дни. Два месяца никто не уходил с завода. И произошло, казалось, невозможное: за шестьдесят бессонных дней и ночей сырой, некачественный автомобиль преобразился в принципиально другой. Внешне это была та же «Победа», но на деле она стала новой машиной.

Всего в сентябре – октябре 1948-го на ГАЗе провели более 850 (!) мероприятий, направленных на повышение качества автомобиля. Так, были исправлены кузовные штампы, качество поверхностей и сопряжений улучшилось на порядок. Усилили кузов и рессоры, переработали трансмиссию, карбюратор и глушитель. Было увеличено передаточное число главной пары заднего моста – с 4,7 до 5,1, благодаря чему стали нормальными динамика разгона и экономичность. Эта идея принадлежала конструктору Владимиру Сергеевичу Соловьеву, в годы войны спроектировавшему самоходку ГАЗ-15А. В КЭО он работал с июля 1941-го, был трансмиссионщиком – его трансмиссии стояли на танках Т-70 и самоходках СУ-76, на «Победах» и ЗИМах, ГАЗ-67 и ГАЗ-69. В будущем Соловьев станет ведущим конструктором двух «Волг», ГАЗ-21 и ГАЗ-24, а в 1966-м – главным конструктором Волжского автозавода, где подготовит к выпуску все модели «Жигулей» вплоть до «шестерки»…

Многое сделали и для повышения комфортабельности машины. Были заменены уплотнители дверей, и в салоне теперь было сухо в любую погоду. В штатную комплектацию был введен отопитель, и теперь при минус 8 на улице воздух на уровне плеч водителя прогревался до плюс 15. Не забыли и про негодующих руководящих работников. Специально для них толщину подушек заднего сиденья уменьшили, отчего расстояние от сиденья до потолка выросло на 7 сантиметров и составило без малого метр – больше, чем в лимузине ЗИС-110. К цветовой гамме кузова добавились новые варианты: кремовый, серо-голубой и цвет «электрик», синий с серым отливом. Качество краски было повышено, она не трескалась и не лопалась после многочисленных моек. В целом в ходе работ было усовершенствовано или введено в производство 346 новых деталей. Звучит все это легко и просто, но можно себе представить, в какую нервотрепку вылилось это спешное преображение «Победы» – и какие полномочия были даны Хламову, чтобы в двухмесячный срок сделать то, что не могли сделать три года.

Новый вариант машины был испытан автопробегом по семи республикам СССР. С 21 ноября по 19 декабря 1948-го на новенькие автомобили, в том числе с кузовом кабриолет, могли дивиться Москва, Калинин, Ленинград, Таллин, Рига, Вильнюс, Минск, Киев, Львов, Кишинев, Одесса, Севастополь, Днепропетровск, Харьков, Орел, Тула и снова Москва. За 26 дней «Победы» прошли 7280 километров, в среднем 375 километров в день со средней скоростью 46,5 километра в час. В итоге комфорт, динамика, экономичность и проходимость машины были оценены на «отлично». Серьезных поломок в ходе пробега не произошло, только мелкие – выход из строя нескольких стоек амортизатора, щеток стеклоочистителя, щеток генератора, обрыв вентиляционных ремней и шнуров на спинках сидений.

Помимо пробега, программа предусматривала стендовые испытания двух двигателей. Параллельно с этим государственная комиссия проверяла степень отладки и состояние оснастки в цехах завода, как одну из гарантий, обеспечивающих возможность поддержания качества на должном уровне. В своем заключении комиссия, в состав которой входил и учитель Липгарта профессор Е. А. Чудаков, признала: «В результате выполнения Министерством автомобильной тракторной промышленности СССР, а также Министерствами-смежниками Постановления Совета Министров СССР № 3298 от 31 августа 1948 года об устранении недостатков автомобиля “Победа”, качество этого автомобиля значительно улучшилось. Основными преимуществами конструкции автомобиля “Победа” являются хорошая экономичность автомобиля по расходу бензина, способность обеспечивать высокие скорости движения, особенно на внегородских дорогах, мягкость и прочность подвески, а также достаточная прочность и износостойкость агрегатов автомобиля. Автомобиль М-20 “Победа”, выпускаемый Горьковским автозаводом, в настоящее время является вполне современным автомобилем и может быть рекомендован для дальнейшего производства». Окончательную точку в деле исправления «Победы» поставил Сталин в ходе третьих «смотрин» серийной машины, прошедших в Кремле 14 июня 1949-го. Лично проверив высоту от заднего сиденья до потолка, вождь вынес краткий вердикт: «Теперь стало хорошо»…

Перерождение (а фактически – новое создание) «Победы» в течение сентября – октября 1948 года стало поистине героическим свершением Липгарта, Хламова, Н. Г. Мозохина, Г. В. Эварта и всех, кто имел к этому отношение, настоящим трудовым подвигом ГАЗа. Машину не дали убить, более того – в краткий срок смогли полностью выправить ее репутацию, иначе в истории советского автопрома М-20 так и остался бы как революционный, но сырой и толком недоведенный автомобиль. Другой вопрос – как «Победу» начали выпускать именно такой, почему на протяжении трех лет ее не могли довести до кондиции и почему для «решения вопроса» в течение двух месяцев потребовалось личное вмешательство Сталина…

Отдельным достижением заводчан было создание двух модификаций машины – с кузовом кабриолет и такси. На истории кабриолетов М-20 нужно остановиться подробнее. Обычно считается, что причиной начала выпуска таких автомобилей была нехватка штамповочной стали для изготовления крыш. Проблемы со сталью действительно были, но, когда в мае 1948-го зашел разговор о выпуске открытых машин (а начали делать также фаэтон ЗИС-110Б и кабриолет «Москвич-400-420А», планировался и ЗИМ-фаэтон), в документах ни слова об экономии металла сказано не было. Акопов просто предлагал выпускать такие машины «для эксплуатации в летнее время и в районах с теплым климатом», а постановление Совмина лаконично ставило задачу к 1 января 1949-го 33 процента ЗИСов сделать фаэтонами, а 50 процентов «Побед» и «Москвичей» – кабриолетами. Никакой мотивации при этом не предлагалось.

Рискнем предположить, что внезапный приступ любви к открытым кузовам, проявленный в СССР весной 1948-го, был не чем иным, как очередным всплеском ностальгии советских руководителей по собственной молодости, когда они передвигались по крымским и кавказским курортам в фаэтонах, а не прятались за мутными стеклами бронированных лимузинов. Отсюда и настойчивое желание Сталина видеть «хорошую культурную машину» – открытую версию «эмки», и появление накануне войны фаэтона ЗИС-102, и широкое внедрение в Крыму и на Кавказе открытых автобусов для туристов. Однако, как и фаэтоны конца 1930-х, послевоенные открытые машины в итоге оказались мертворожденными и по большому счету никому не нужными в реалиях СССР. Так, «Победа» – кабриолет была тяжелее седана, расходовала больше бензина, металла требовала не меньше, а больше – лишних три килограмма уходило на усиление кузова. А в народе такие машины не пользовались популярностью по трем причинам – они были менее безопасны, их брезентовый тент быстро приходил в негодность, а кроме того, большинство кабриолетов продавалось почему-то где угодно, только не в «районах с теплым климатом», и приобретать их жители северных, центральных и восточных регионов, понятное дело, не спешили. В итоге летом 1950-го Минавтотракторопром повел против кабриолетов решительное наступление, и год спустя долю таких машин в производстве снизили до 20 процентов от общего объема «Побед», а в 1953-м и вовсе сняли их с конвейера. Всего были выпущены 14 222 такие машины. Сейчас оригинальный кабриолет «Победа» – мечта любого поклонника ретро, но в начале 1950-х такие автомобили вызывали у советских граждан скорее раздражение своей непрактичностью.

Судьба такси М-20А оказалась более удачной. От обычных машин эти «Победы» отличались окраской (светло-серый верх, коричневый низ, пояс из «шашечек»), зеленым фонарем, таксометром ТА-49, моющейся обивкой салона из кожзаменителя и резиновыми (а не тканевыми) ковриками на полу. «Победа» быстро стала основным таксомотором СССР, прошла в этой роли все 1950-е и с честью ушла на заслуженный отдых в начале 1960-х с появлением «Волги». Свет увидело 37 492 «Победы» – такси. До наших дней, увы, дошел один-единственный автомобиль…

С 28 декабря 1948-го сборка «Побед» началась в новом отдельном цеху. Производство машины стремительно росло (в 1949-м – 15 тысяч автомобилей, в 1950-м – 19 669, в 1951-м – 19 806, в 1952-м – 20 549, в 1953-м – 24 500), и уже на рубеже десятилетий она стала наиболее распространенным советским легковым автомобилем. Конечно, были в стране и другие легковые машины – маленький «Москвич», большой ЗИМ, огромный ЗИС-110, разнообразие трофейных, – но определяли облик улиц, господствовали на них, стали символом новой, послевоенной жизни именно «Победы». Они служили в такси, в милиции (знаменитые «раковые шейки», темно-синие с красным пояском и красными колесными дисками), возили многочисленных ответственных работников и, самое главное, частных владельцев: в Москве, Ленинграде, Новосибирске, Свердловске, Хабаровске, Киеве, Минске, Риге, Тбилиси, Баку, Ташкенте и Алма-Ате открылись автомобильные магазины, где «Победу» мог купить любой желающий. Она стала вторым после «Москвича» советским автомобилем, который можно было приобрести в личную собственность. (Правда, стоит заметить, что купить машину можно было и в 1930-х – к примеру, ЗИС-101 стоил 27 тысяч довоенных рублей, – но осуществлялась такая покупка с личной санкции главы правительства, не ниже, и разрешалась лишь особо заслуженным людям.)

Цене на «Победу» было посвящено отдельное постановление Совета министров СССР от 7 мая 1947 года. Именно оно определяло, что стоить машина будет 16 тысяч рублей (когда появился кабриолет, он стоил на тысячу дешевле; с 24 января 1955 года цена подросла до 20 тысяч) – при себестоимости 14 208. Стоит учесть, что средний чиновник получал тогда 768 рублей в месяц, учитель 739, а врач 509. На М-20 не хватило бы даже зарплат председателей Президиума Верховного Совета СССР и председателя Совета министров СССР (официальные оклады – 10 тысяч рублей). И тем не менее число победовладельцев росло быстро и было достаточно пестрым по социальному составу. Так, согласно отчету ОБХСС в первом квартале 1954-го в Москве «Победами» обзавелись 329 военных, 203 служащих, 138 инженеров, 103 домохозяйки, 69 шоферов, 68 рабочих, 64 научных работника, 58 преподавателей и медработников, 29 инвалидов и пенсионеров, 27 художников, 23 артиста, 22 студента, 15 депутатов Верховного Совета СССР, 9 писателей и 2 священнослужителя. Конечно, некоторые из перечисленных категорий вызывают вопросы: хотелось бы видеть того студента или шофера, которые могли позволить себе личный автомобиль!.. Но, так или иначе, всем этим немногим счастливчикам здорово повезло: в мае того же года в очереди на «Победу» в московском автомагазине томилось 13 тысяч (!) человек, при том, что в месяц в среднем продавалось по 625 машин. Всего же по стране в январе 1955 года своей «Победы» ожидало 58 500 человек. Более дешевый «Москвич», кстати, желало приобрести заметно меньше народу – всего 31 тысяча.

Принципиально новому явлению в жизни страны, автолюбителям завидовали и, конечно, шутили над ними: так, московский номер МИ, который вручали частникам, расшифровывали как «Могу искалечить» (а таксистская серия номеров ЭЖ трактовалась как «Это жулик»). К хозяевам машин всячески набивались в друзья, что отразилось даже в тексте песни Леонида Утёсова «Автоболельщик» (1955). Ее герой сначала был владельцем «Москвича», но желающих прокатиться было чересчур много, и тогда он пересел на «Победу», что, однако, не избавило его от нежеланного извоза:

Я купил себе просторную «Победу»,

Из конца в конец по городу я еду –

Целый день своих знакомых развози!

Превратился я в бесплатное такси!

Помимо автолюбителей, в большом количестве начали появляться и автолюбительницы. Первой женщиной за рулем М-20 стала популярная певица Нина Дорда: «У меня появилась «Победа», и я первой из москвичек села за руль, чем потрясла воображение комсомольских и партийных активистов». К 1956–1957 годам дама за рулем «Победы» уже не вызывала такой реакции и стала популярным персонажем советского кино («К Черному морю», «Дело № 306»), а то и его главным героем («Заноза»).

Покупка собственной машины стала одним из самых серьезных событий в жизни советского человека и запоминалась надолго. Кинорежиссер Эльдар Рязанов так вспоминал обстоятельства приобретения М-20: «В начале 1956 года я купил свою первую машину “Победа”. В очереди на автомобиль нужно было отстоять не менее трех лет. ‹…› Когда до сдачи картины (имеется в виду первый фильм Рязанова, музыкальная короткометражка «Весенние голоса». – В. Б.) оставался месяц, выяснилось – очередь на “Победу” подошла, надо срочно вносить деньги. Я пошел к Ивану Александровичу Пырьеву – директору “Мосфильма” – и, объяснив ситуацию, попросил заплатить мне мою долю постановочных (так в кино называется гонорар режиссера) немедленно. Вопрос был решен сразу же. ‹…› Я побежал в бухгалтерию “Мосфильма”, получил причитавшиеся мне 20 тысяч рублей (ровно столько, копейка в копейку, стоила “Победа”) и перенес эти деньги из одной кассы, мосфильмовской, в другую кассу, автомагазина. Так, совершенно неожиданно для себя, я оказался автовладельцем».

Огромный ажиотаж среди потенциальных автолюбителей побудил разработать и принять особое «Положение о правах очередников на приобретение автомашин “Победа”». Отныне в автомагазинах каждое воскресенье с 9 до 12 часов производилась запись в очередь, а с 8 до 11 часов также еженедельно происходила сверка номеров очереди. Один раз можно было переписать номер в очереди на члена семьи (при наличии нотариальной доверенности и паспорта), но не ниже 150-го номера. Неотмечавшихся безжалостно отсеивали. В очереди, кроме «новичков», стояли и те, у кого уже были машины, хотя иметь одновременно два автомобиля не разрешалось. Такие записывались «на вырост» – все равно пройдет несколько лет, пока подойдет очередь на новую модель…

Однако полностью победить спекуляцию автомобилями такая мера не помогла. За взятку очередность легко «двигалась», и только в пяти районах Москвы в 1953-м выявили 115 человек, которые за два года купили и перепродали по пять «Побед». Приобрести подержанную «Победу» с рук можно было и на рынке, обычно за них просили 20–25 тысяч рублей. Причем даже в конце 1950-х, когда выпуск машины был уже прекращен, современник свидетельствовал: «Старые “Победы” в большой цене, и желающих приобрести их много». Конец этому положило постановление от 23 марта 1961-го «О дополнительных мерах борьбы со спекуляцией легковыми автомобилями», после которого продажа подержанных машин стала прерогативой государственных комиссионных магазинов.

Сейчас уже трудно представить себе те трудности, с которыми сталкивался гордый владелец «Победы» – ведь купить машину мало, ее нужно содержать и обслуживать. А это зачастую было очень сложно – даже элементарная заправка машины превращалась в мучительное приключение. Например, в огромном Ленинграде в 1963-м работали четыре (!) АЗС, продававшие бензин по норме пять литров на бак. Притом частник мог купить его лишь по талонам, которыми торговали керосиновые лавки, причем чаще всего такая лавка и заправка вовсе не были соседями. Не лучше дело обстояло и с ремонтом – в Москве на 1960 год насчитывалось всего семь СТО. Неудивительно, что именно в эти годы в СССР возникла и закрепилась надолго «гаражная культура», зародилось, а потом и зацвело буйным цветом отношение к автомастерам как к «нужным людям», знакомством с которыми гордились и всячески «подкармливали» его. И тем не менее хлопоты, связанные с машиной, расценивались как приятные и престижные, и трудности будущих автовладельцев не пугали.

…В истории разных стран были разные автомобили, к которым применимо одно выражение: «Посадил Америку (Германию, Италию – нужно вставить) на колеса». Для США это «Форд-Т», для Великобритании – «Остин-7», для Италии довоенной – «Фиат-500», послевоенной – «Фиат-600», для Франции – «Ситроен-2CV», для Югославии – «Застава-750» и т. п. Подразумевается, что именно с этой простой и доступной для всех модели началась массовая автомобилизация страны. Относится ли это к «Победе»? Увы, нет. Да и были ли в истории СССР такие машины?.. Даже пресловутая «копейка», ВАЗ-2101, и та не стала общедоступной, не стоила дешево, за ней тоже нужно было выстаивать очередь, а потом гоняться за запчастями и мастерами. Автомобиль перестал быть у нас роскошью лишь после развала СССР, и «посадила Россию на колеса» в 1990-х, увы, безымянная и безликая подержанная иномарка. Но все-таки, несмотря на все сложности, связанные с приобретением машины, именно частная «Победа» стала символом начала эры более или менее массового автомобилевладения. Впервые за всю историю страны собственную легковую машину мог приобрести не только герой, академик или «нужный человек», но – любой.

Своя «Победа» давала людям ощущение собственности, это была комната на колесах, изолированное пространство, которое автовладелец мог украсить согласно своему вкусу, где он чувствовал себя свободным и сам распоряжался своим временем и маршрутом. За рулем можно было отдохнуть от служебных и семейных неурядиц, поговорить по душам с приятелем или просто подумать. Сейчас подобная «свобода» воспринимается как нечто само собой разумеющееся, и нам уже сложно представить чувство человека, который, будучи до покупки авто подчинен общественному транспорту и тесному быту коммуналки, впервые оказывался за рулем – сам себе хозяином. Первое дыхание будущей «оттепели» в еще насквозь сталинскую страну принесла именно «Победа»…

От лирики перейдем к статистике: в 1950 году из 64 554 легковых автомобилей, выпущенных в СССР, ведомствам и организациям ушло 56 процентов от общего числа, а индивидуальным владельцам досталось 36 процентов (оставшиеся 8 пошли на экспорт). Но еще совсем недавно этих 36 процентов не существовало вовсе! Обыденными в семейных фотоальбомах становились карточки, на которых гордые владельцы «Побед» запечатлевали себя и своих домочадцев рядом с машиной – на отдыхе или во время ставшего модным автопутешествия в Крым, на Кавказ или в Прибалтику. А уже в 1956-м в частные руки в СССР было продано 59 процентов от годового объема выпуска легковых машин. «Победа» окончательно перестала быть «атрибутом государства».

Ажиотажный спрос на машину был обусловлен не только скромным выбором советского человека, пришедшего в автомагазин (кроме «Победы» и «Москвича» его ожидали там, и то не всегда, лишь гэдээровский ЭМВ-340 за 25 тысяч рублей и ЗИМ за 40 тысяч). После капитального обновления 1948-го М-20 действительно радовал своих водителей и пассажиров практически всем. Люди восхищались красотой и современностью машины, высоким качеством сборки, уровнем комфорта, сравнивали ее с трофейными «Мерседесами», «Ауди» и «Опелями» – и сравнения всегда оказывались в пользу «Победы». Чиновники соревновались в праве получить «Победу» в качестве рабочей машины. Газеты пестрели объявлениями желающих купить подержанную «Победу» или обменять на нее – разумеется, с доплатой – иностранный автомобиль. Сатирические журналы бичевали первых стиляг, которые щеголяли отцовскими «Победами» перед дружками и подружками. Что такое «Победа», знали даже малые дети, причем это слово они нередко понимали прежде всего как марку автомобиля (у Корнея Чуковского в «От двух до пяти» приведены характерный диалог бабушки с двухлетним внуком: «Бибика! Сереженька, это бибика! – Это не бибика, а “Победа”», и ответ четырехлетнего мальчика на вопрос «Миша, ты москвич? – Нет, я “Победа”»). На городских пейзажах советских художников стремительный силуэт «Победы» стал обязательным атрибутом, а кинозрители с замиранием сердца следили за поисками загадочной серебристой, а на поверку синей «Победы» в детективе «Дело № 306». Кстати, о цветах: в отличие от послевоенного общественного транспорта, имевшего яркую и броскую расцветку, «Победы» окрашивались в скромные, сдержанные цвета – бирюзовый, темно- и светло-серый, светло- и темно-зеленый, фисташковый, кофейный, серо-зеленый. Встречались и двухцветные варианты окраски (такой, как мы помним, был и на самой первой машине), но нечасто. Ни ярко-красного, ни черного, ни белого цвета в стандартах отделки «Побед» никогда не существовало.

В целом же можно сказать, что в советской послевоенной реальности «Победа» безоговорочно заняла одно из главных мест, став символом новой, мирной жизни. Автомобиль попал даже в фольклор:

Говорила бабка деду: «Дед, купи мене “Победу”,

А не купишь мне “Победу” – я уйду к другому деду!»

Существовали, впрочем, и недовольные. В фондах Музея истории ГАЗ хранятся письма, которые приходили на завод в первые годы выпуска «Победы», и некоторые из этих писем были созданы в жанре полурекламации-полупасквиля. Особенно отличился почти забытый ныне писатель Евгений Андреевич Пермяк, на 28-страничное (!) послание которого главный конструктор «Победы» счел нужным ответить лично. Приведем некоторые фрагменты из этого ответа, датированного 15 ноября 1949 года:

«Вы обратились с письмом к директору Автозавода им. Молотова тов. Хламову. Директор сейчас в отпуске. Что и как он Вам ответит, я не знаю. Я позволю себе ответить Вам не по долгу службы, а как советский гражданин советскому гражданину.

Вы сочли необходимым отрекомендоваться и копию письма послать Министру тов. Акопову. Вы много раз упоминаете фамилии известных писателей – все это является некоторой формой давления. Вы пишете: “Помните, я обещаю быть последовательным в этой рекламации” и “Я буду добиваться этой рекламации всеми доступными моей профессии средствами”. Это уже прямая угроза “пропечатать”. Поэтому я также считаю за благо представиться.

Прежде всего, я главный конструктор ГАЗа и числюсь автором автомобиля “Победа”, хотя, конечно, делал его я не один, а вместе с очень большим коллективом Конструкторско-Экспериментального Отдела (КЭО) завода. Я не только главный, – главным может быть чистый администратор или, как я иногда говорю, “предприниматель”, знающий, в основном, кому какую работу поручить и как добиться ее выполнения. Я слыву в автомобильных кругах и конструктором без приставки “главный”.

От роду мне 51 год. Автомобилями начал заниматься на их ремонте в 1918 году. Окончил МВТУ в 1925 году, после чего проработал в НАМИ восемь лет. В 1933 году перешел на ГАЗ и с тех пор главный конструктор завода, ответственный и формально и по существу за все хорошее и плохое, что сделано на заводе по конструкторской части. Награжден орденом Трудового Красного Знамени и двумя орденами Ленина. Мне присуждены три Сталинских премии, и несколько лет назад я был избран членом-корреспондентом Академии Артиллерийских Наук.

Я не имею литературных талантов, и у меня задушевного тона письма (13 раз “Григорий Сергеевич”), как у Вас, не получится, сколько бы я ни старался: он у меня получается менторский и в некоторых местах он даже может показаться Вам язвительным, но, я надеюсь, Вы не будете в обиде. Вы сами пишете – “кто как умеет, так и выражается”. ‹…›

Вы полностью ошибаетесь, когда думаете, что, создавая кузов “Победы”, мы “плевали на нормы во имя формы”. Кузов “Победы” весьма целесообразен и, подчиняя его именно вопросам практичности, мы получили формы, которые Вам не нравятся.

Постараюсь объяснить Вам техническую сущность этого вопроса. Прежде всего, обтекаемость – это не шарлатанство и не “оптический обман”, а совершенно реальное и очень важное свойство. Коэффициент обтекаемости последние 15 лет от модели к модели неизменно повышается (см. прилагаемую фотографию). Потребитель не приемлет резкого изменения форм, и поэтому их меняют постепенно, по мере того, как глаз привыкает к ним. В 1930 году ГАЗ-А казался всем (в том числе и мне) весьма красивым, имеющим хорошую форму, а теперь на него смешно смотреть.

Вам нравится, что “Победа” имеет хорошую скорость и мало расходует бензина. Но Вы не задумываетесь, за счет чего это достигнуто. Поскольку Вы беретесь давать руководящие советы, то следовало бы попытаться (хотя бы попытаться) вникнуть в существо дела. Высокая экономичность возможна только при применении относительно маленького двигателя, а последнее возможно только при хорошей обтекаемости автомобиля. ‹…›

Вы пишете – “Я заявляю рекламацию на цвета”, и далее: “Пришлите в Ваше представительство все те расцветки частей, которые соответствуют обивке и внешней покраске (цвет морской волны)”. Трудно понять, что Вы в действительности хотите сказать и что требуете. Приходится догадываться. Если Вы думаете, что вправе формально требовать какой-то замены частей в порядке рекламации, то разрешите провести следующую параллель.

Вы купили в Мосторге костюм. Костюм оказался хорошим и понравился Вам и Вашей семье (как понравилась “Победа”). Затем, после того, как Вы костюм порядочно поносили и он Вам несколько надоел, Вы заметили, что цвет подкладки не совсем подходит к цвету верха, да и пуговицы какие-то не такие. Вы идете в Мосторг и предъявляете рекламацию, требуя замены подкладки и пуговиц. Поступить так с костюмом никто не додумается. Почему же такое возможно с автомобилем? На формальную рекламацию у Вас нет ни малейшего права, рассчитывать Вы можете только на испуг.

Имеющаяся регулировка переднего сидения совершенно достаточна для подавляющего большинства водителей. Люди с особо длинными ногами ездят за рулем “Победы”, естественно испытывая некоторое неудобство. Правильно ли требовать от автомобиля такой универсальности, чтобы им с одинаковыми удобствами могли управлять и карлик, и человек роста Петра I? Мне кажется, что нет. При желании переднее сидение “Победы” можно отодвинуть еще назад – ручки замков задних дверок (при правильном угловом их положении) этому не препятствуют. Но дальнейшее отодвигание сидения стеснит пассажиров в заднем отделении. ‹…›

По Вашему мнению, в “Победе” плохо использовано пространство. Автомобиль не несессер, и запихивать во все его уголки различные предметы обихода не следует. Большое число карманов в костюме постоянно приводит к тому, что не знаешь, что куда сунул. Один весьма уважаемый товарищ, инженер-исследователь, поиски ключей от своего автомобиля начинает с выворачивания на стол содержимого всех своих карманов. ‹…›

Автомобили мы строим не для себя, а для потребителей и поэтому очень ценим письма последних. Критические замечания для нас имеют большее значение, чем похвалы. Во вступлениях к инструкциям по нашим машинам мы просим потребителей писать нам о поведении автомобилей в эксплуатации. Многие откликаются и пишут нам.

Однако очень прошу Вас не писать писем на 28 страницах и не делать из этих писем сенсации. Ваше письмо отняло у меня слишком много времени, потому что пришлось распутывать словесную эквилибристику. Затем оно отнимет время еще у директора и у того, кто будет составлять официальный отчет».

К счастью, далеко не все автовладельцы были такими сутяжниками, как Пермяк. Немало было и вполне корректных деловых писем, содержавших конкретные вопросы и предложения.

«ГЛАВНОМУ КОНСТРУКТОРУ АВТОМОБИЛЯ «ПОБЕДА»

Уважаемый товарищ!

Я приобрел для личного пользования автомобиль “Победа” и вот уже в продолжение 2-х месяцев наслаждаюсь этой прекрасной машиной. Машина прошла 3,5 тыс. км. и, кроме хорошего, о ней сказать ничего не могу.

Вместе с тем хочу обратить Ваше внимание на некоторые мелочи, устранение которых, с моей точки зрения, будет способствовать еще лучшему качеству машины:

1) Отверстие для спуска масла из фильтра грубой очистки труднодоступно. Надо сделать так, чтобы болт можно было легко отвернуть и завернуть.

2) Рычажок указателя поворотов слишком мал ростом. Его надо сделать выше (в 2–3 раза) и тогда он будет легко заметен при отклонении от вертикального положения. Иногда забываешь о том, что включил поворотный сигнал, а светящиеся стрелки на щитке приборов ничего не дают, так как на них не смотришь.

3) В багажнике надо поставить лампочку – с ней будет очень удобно.

4) В радиаторе надо поставить трубку (дополнительную короткую) со свистком на конце – если забудешь открыть жалюзи и вода закипит, что бывает, то пар будет выходить через обе трубки, и свисточек укажет об этом.

5) В окна проникает вода – надо пересмотреть систему уплотнений.

6) Наконец, хочу Вас спросить, почему машина плохо заводится по утрам, особенно сейчас, в связи с похолоданием? Я пользуюсь только этилированным бензином, но прежде чем заведешь машину – намаешься. Что нужно сделать, чтобы машина легко заводилась?

Уважающий Вас

Ратин Савва Лазаревич.

27.09.49 г.»

Ответ был дан незамедлительно:

«Тов. РАТИНУ Савве Лазаревичу.

Москва, Центр, Сретенский бульвар, д. 5, кв. 34.

По поводу замечаний, изложенных в Вашем письме от 27.09.49, сообщаю:

1. Доступ к спускной пробке фильтра грубой очистки масла действительно затруднителен. К сожалению, нам до сих пор не удалось устранить указанный недостаток из-за большой тесноты в этом месте. Пользоваться пробкой приходится относительно редко – только при смене масла в двигателе, т. е. через 1500 км пробега.

2. О том, что водители часто забывают выключить сигнал поворота, мы знаем, но увеличение размеров рычажка выключателя будет слабым напоминанием. Мы работаем над заменой слабо светящихся стрелок ярким световым сигналом, который нельзя не заметить.

3. Установка лампочки в багажнике нами запроектирована, но окончательно вопрос еще не решен.

4. Звуковой сигнал, предупреждающий кипение воды, нами подрабатывается. Свисток – это не решение вопроса, ибо сигнал должен поступить не тогда, когда вода уже закипит, а раньше, чтобы предупредить возможность ее закипания.

5. Для предупреждения проникания воды через уплотнение окон нами предпринято много мер. Просим Вас указать подробно, в какие окна и где проникает вода, чтобы мы могли знать, что еще необходимо сделать.

6. Причин плохой заводки двигателя по утрам может быть очень много. На новом автомобиле наиболее вероятны две: или у Вас неверно отрегулирована и неплотно прикрывается заслонка подсоса, или же за ночь уходит бензин из карбюратора, и утром он оказывается полупустым. Возможно также, что Вы употребляете для двигателя излишне вязкое масло.

Направляем Вам инструкцию по уходу за автомобилем ГАЗ-51, в которой очень подробно разобраны все вопросы, связанные с пуском двигателя. Двигатели М-20 и ГАЗ-51 близки по конструкции, разница только в числе цилиндров. Поэтому все указанное в прилагаемой книжке, за исключением сведений о пусковом подогревателе, распространяется на двигатель Вашего автомобиля “Победа”.

Благодарим за письмо и заботу о качестве наших советских автомобилей.

С приветом,

Главный Конструктор Автозавода

Липгарт А. А.»

Писали не только Андрею Александровичу, но даже его супруге. Так, в январе 1952-го в Горький пришло письмо от автолюбительницы из далекого Александровска-Сахалинского:

«Уважаемая Анна Панкратьевна! Вам и Андрею Александровичу будет интересно и приятно узнать, что в здешних условиях наилучшей машиной, выдерживающей местные дороги (или, вернее, отсутствие таковых) является “Победа”. Все прочие марки машин – “Москвич”, “Эмка” и другие – выходят из строя через несколько месяцев, максимум – работают год, а потом три четверти времени стоят в ремонте, уж слишком ухабистые тут дороги. А так как здесь плохо налажено сообщение и других видов транспорта почти нет, то автотранспорт играет решающую роль, и “Победа” считается предметом всеобщих вожделений.

Могу добавить по собственному опыту, что “Победа” – не только самая прочная, но и самая приятная из машин. Я ездила здесь на “Эмке”, “Москвиче”, ГАЗ-67, “Додже” (прежде даже не знала всех этих марок) и на грузовиках неизвестных моделей (вероятно, сборных), только на ЗИСе не приходилось. Все они вытряхивают из Вас душу и обрывают внутренности на тех дорогах, на которых “Победа” лишь чуть покачивает. Так что передайте Андрею Александровичу благодарность всех сахалинцев и лично мою за такую замечательную конструкцию, которая оказывается, к тому же, долговечнее всех других машин».

Отстаивая достоинство своего творения, главный конструктор вовсе не безоговорочно признавал «Победу» удачной машиной. Даже после исправления ее недостатков острый глаз Липгарта видел места, которые ему не нравились: «Цвет приборов в серийной продукции оказался неудачным. Он получился похожим на цвет химических чернил. Исходные образцы имели очень приятный вид, и выбраны они были потому, что их цвет подходил к любой отделке, оживлял ее. ‹…› Светящиеся стрелки, указывающие на включение сигнала поворота, мало заметны. ‹…› Мне следует поднять вопрос о запрещении курения в автомобилях. Курение (в особенности процесс прикуривания) отвлекает внимание водителя и может быть “провокатором аварии”. ‹…› Чехлы на сидения очень нужны. ‹…› Недопустимо долго продолжаем давать с автомобилями только краткую сухую инструкцию».

Конечно, сейчас, листая ту самую «краткую сухую инструкцию» по эксплуатации «Победы», невозможно не обратить внимание на некоторые вещи, вызывающие недоумение или улыбку – в то время как в начале 1950-х они выглядели вполне обыденными. Так, бензин для М-20 рекомендуется высокооктановый – но под ним подразумевается А-66, «в случае применения бензина более низкого качества желательно добавлять в него до 30 % Б-70», то есть авиационного бензина для поршневых самолетов (кстати, стоившего вдвое дороже А-66). Теме запуска двигателя инструкция уделяет целых шесть страниц, подробно расписывая, как именно заводить холодный, теплый и горячий моторы. При этом основной способ пуска теплого двигателя был таким: «Включить зажигание, выключить сцепление, нажав до отказа на педаль сцепления, нажать на педаль стартера и держать ее в этом положении, пока двигатель не начнет работать». «Наиболее экономичной» для «Победы» считалась скорость от 35 до 45 километров в час, в случае увеличения скорости до 80 километров в час, заботливо предупреждает инструкция, расход топлива возрастает на 40 процентов.

…С 1949 года «Победа» начала демонстрировать и свой экспортный потенциал. Причем машина хорошо продавалась отнюдь не только в «странах народной демократии» – Болгарии, Румынии, Венгрии, Чехословакии, – но и в «буржуазной» Европе: Бельгии, Дании, Швеции, Норвегии, Австрии. Например, в Финляндии «Победу» высоко ценили таксисты. А в Китае особой любовью пользовались серые «Победы» с синим рулем – традиционный для страны цвет весны, энергии и удачи. Надо заметить, что для Европы 1949-го М-20 выглядел более чем актуально и модно – многие европейские машины и в начале 1950-х имели куда более архаичный внешний вид, восходивший к довоенной эпохе.

Появились и рецензии в мировой автомобильной прессе. Английский журнал «Мотор» после тест-драйва так оценивал купленный в Бельгии М-20: «Можно не бояться вести “Победу” по плохой дороге даже при полной нагрузке. Езда по участку с плохой мостовой со скоростью 50 миль в час не имела никакого влияния на удобства и была едва замечена пассажирами. Конструкцией “Победы” предусматривается, прежде всего, надежность и возможность езды на далекие расстояния в стране, где дороги плохи, а пункты обслуживания малочисленны и расположены далеко друг от друга».

Экспортная версия «Победы» комплектовалась радиоприемником, расширенным комплектом дополнительного оборудования и инструкцией на иностранном языке. Всего за рубежом было продано около 27 тысяч машин. Конечно, по современным меркам цифра не такая уж и большая, но не стоит забывать о том, что в те годы СССР не располагал своими сетями продаж и станциями техобслуживания, а фирма «Автоэкспорт», целенаправленно продвигавшая советские автомобили за границей, появилась лишь в 1956-м.

Попала «Победа» и в США – в 1952-м бизнесмен Стэнли Слоткин ввез один экземпляр из Финляндии. Эта машина была тщательно протестирована и стала героиней многочисленных публикаций в заокеанской прессе, в которых Слоткин всячески высмеивал «Победу», пытаясь выставить ее как некий набор заимствований из «вчерашнего» американского автопрома. Рядом с заокеанскими одноклассниками 1952-го советский автомобиль действительно выглядел уже старомодно и сильно уступал им в роскоши внешней отделки. Но тем не менее американские автожурналисты оказались вполне объективными и нашли для «Победы» добрые слова. Журнал «Век автомобиля» так оценивал советскую машину: «“Победа” мне показалась хорошо знакомой в том смысле, что среднестатистический американец ощутит себя совсем как дома из-за окружающей обстановки, которая практически идентична обстановке в небольшой американской машине. Вы прекрасно чувствуете дорогу, рулевое управление одновременно простое и чувствительное. Салон машины очень комфортен. Американские инженеры тщательно осмотрели “Победу” и сочли качество изготовления по многим показателям отличным». А другой американский журнал, «Авто, скорость и спорт», писал так: «Все свидетельствует о том, что “Победа” – очень хорошо сделанная машина, которой могла бы гордиться любая страна. Она могла бы стать отличным семейным автомобилем здесь, в Америке, если бы экспортировалась, что, однако, очень маловероятно, учитывая нынешнюю политическую ситуацию». То есть даже несмотря на «политическую ситуацию», на разгар антисоветской истерии, в которой захлебывались США начала 1950-х, тамошние журналисты отдавали «Победе» должное и признавали ее отличной!..

«Победа» наряду с ГАЗ-51 стала первым советским автомобилем, чье производство было развернуто за рубежом по лицензии. Речь идет о польской марке «Варшава», появившейся в ноябре 1951 года. Первые «Варшавы» модели М-20 ничем не отличались от советской машины, но поляки смогли быстро локализовать производство и начали вносить в автомобиль небольшие изменения, как эстетического, так и технического свойства. В итоге развитие марки пошло по собственной логике, но вплоть до 1964 года «Варшавы» моделей 200, 201 и 202 сохраняли характерный «победовский» кузов. И даже седан 203/223, выпуск которого продолжался до марта 1973 года, а также универсал и пикап на его базе выглядели как прямые потомки «Победы». Всего было выпущено более 253 тысяч «Варшав», которые пользовались успехом не только в Польше, но и в других социалистических странах.

Одна из наиболее загадочных тем – это якобы имевший (или имеющий до сих пор) место выпуск клонов «Победы» в Северной Корее, где машина носила марку «Ачимкой», то есть «Цветок лотоса». Сколько было выпущено этих «цветков» и когда именно – неизвестно, но абсолютно точно, что одна «Победа» принадлежала Ким Ир Сену, этот автомобиль сохранился и экспонируется в Пхеньяне.

Отдельная история – генеалогия британской машины «Стэндард-Вангард» первого поколения, которая выпускалась в Ковентри в 1948–1953 годах. По конструкции этот автомобиль не имеет с «Победой» ничего общего (он рамный), а вот внешне впечатляет своим сходством с советской машиной: кузов фастбэк, похожая облицовка радиатора. Английские автожурналы начала 1950-х не скрывали этого сходства, указывая на то, что «Победа» появилась раньше. Но в официальной истории фирмы «Стэндард» факт какого бы то ни было влияния «Победы» на их модель никогда не признавался. Подчеркивалось, что на шеф-дизайнера «Стэндарда» Уолтера Белгроува оказал влияние зарисованный им 30 мая 1945-го на лондонской Беркли-сквер «Плимут-Спешел Де Люкс» американского посольства. Увеличенный фрагмент этого рисунка даже выставлен сейчас рядом с экземпляром «Вангарда» в музее Ковентри. Но у «Плимута» модели 1942-го были ярко выраженные, «разлапистые» передние и задние крылья, в то время как «Вангард» выглядел намного более современно – проще говоря, он четко повторял все дизайнерские находки «Победы», не имея ничего общего с «Плимутом».

Конечно, нельзя исключать вероятность того, что опытный дизайнер Белгроув пришел примерно к таким же находкам, что и Вениамин Самойлов, Александр Кириллов и Юрий Сорочкин, независимо от них и ничего о них не зная. Но все же, все же… Сходство «Вангарда» с «Победой» слишком велико. Это не плагиат, но явное, откровенное переосмысление облика иностранной машины. Где именно Уолтер Белгроув мог увидеть изображение «Победы»?.. Секретом они не были, ее фотографии публиковались в советской прессе начиная с лета 1945-го, а 22 сентября этого года большую статью о ней («Гражданские сборочные линии приходят в Россию») и фотографию опубликовали «Нью-Йорк Таймс». Так или иначе, проектирование «Вангарда» началось в декабре 1945-го – больше чем через год после того, как был готов ходовой экземпляр «Победы». Первые упоминания о машине в прессе появились в июле 1947-го, а ее официальная премьера состоялась в феврале 1948-го в Брюсселе. На протяжении этого года «Стэндард» поставлялся только на экспорт, а на английский рынок вышел лишь в 1949 году, одновременно с широким дебютом «Победы» на рынке советском. Увы, в западных исследованиях по истории автомобиля можно прочесть, что это «Победа» скопирована с «Вангарда»! Логика проста – европейская премьера «Победы» в Брюсселе состоялась в феврале 1952-го, а значит, советская машина появилась на четыре года позже английской…

К сожалению, никакой широкой рекламной кампании, посвященной стилистическому приоритету «Победы» в мире автодизайна, в Советском Союзе конца 1940-х не велось – этому просто не придавали особого значения. В итоге образ М-20 как одного из наиболее прогрессивных автомобилей мира сложился в СССР только в 1970-х, а на Западе так и не закрепился. Достаточно заглянуть в любую иностранную энциклопедию наподобие «1000 великих автомобилей мира» – и вы обнаружите там все что угодно, за исключением «Победы». А ведь создававшаяся в тяжелейших военных условиях М-20 стала одной из первых в мире массовых легковых машин, на которых была применена ныне обыденная «понтонная» схема – встроенные в объем кузова крылья. В сочетании с несущей конструкцией и модными обводами это делало «Победу» одним из наиболее современных, «трендовых» легковых автомобилей 1944–1946 годов. Значение этого хорошо осознавалось главным конструктором ГАЗа, который писал об этом так: «Идея создания бескрылой формы автомобиля, обеспечивающей хорошую обтекаемость и дающей возможность наиболее полно использовать его габариты для размещения просторного кузова, возникла давно. Однако в серийном автостроении эта идея впервые осуществлена в Советском Союзе, когда в 1946 г. был выпущен бескрылый автомобиль “Победа”». В другой публикации Липгарт утверждал, что «мы приняли бескрылую форму кузова, являющуюся советским приоритетом в мировом массовом автомобилестроении (впервые в массовом производстве она применена на автомобиле “Победа”)».

Оба этих утверждения некорректны: производство «бескрылых» автомобилей началось в США в том же 1946 году, но на три месяца раньше, чем в СССР («Кросли-4СС» – 9 мая и «Кайзер-Фрейзер» – 29 мая), причем выпускались они в бо́льших объемах, чем «Победа». Но Липгарт об этом попросту не знал, как не знали и советские автоисторики позднейших десятилетий – иначе не писали бы уже в 1970-х, что кузов «Победы» «первый в практике мирового массового автомобилестроения». Впрочем, в доинтернетовскую эру история автомобиля вообще выглядела несколько иначе… Но главное остается бесспорным: к своим находкам советские и американские инженеры и дизайнеры шли параллельно и независимо друг от друга, поэтому их приоритет равноценен. А уж для европейского авторынка «Победа» на протяжении еще нескольких послевоенных лет оставалась недосягаемым образцом. И в целом вклад этой машины в послевоенный автомобильный мир чрезвычайно важен. Впервые в истории отечественные конструкторы создали полностью оригинальный легковой автомобиль, не следовавший трендам, а создававший их. Учитывая, в каких условиях и в какие сроки проходила работа над «Победой», ее создание можно расценить как творческий и трудовой подвиг. Притом конструкторам удалось разработать не опытный или малосерийный образец, а массовую, доступную машину, которая на десятилетие определила автомобильное лицо огромной страны, с успехом поставлялась на экспорт, выпускалась по лицензии за рубежом и в итоге стала настоящей легендой. В условном Зале автомобильной славы место «Победы» – рядом с такими шедеврами, как «Форд-Т», «Лянча-Лямбда», «Фольксваген-Жук», «Фиат-500», «Такер-48», «Ситроен-DS»…

4 марта 1950 года «за создание конструкции и технологии, организацию производства и освоение массового выпуска легкового автомобиля «Победа» Липгарту, директору ГАЗа Г. С. Хламову, главному инженеру Н. И. Строкину и инженерам Н. Г. Мозохину, В. А. Бакину, С. М. Кишкину, А. В. Пономарёву, А. А. Ражеву была присуждена Сталинская премия 2-й степени. Легко заметить, что наградили главным образом производственников и технологов, а не конструкторов: ни Кригера, ни Сорочкина, ни Кирсанова, ни Вассермана среди лауреатов премии за «Победу» не было. Более того, премию не должен был получить даже сам Липгарт!.. Изначально в списке представленных к награде его не было, а руководителем работ по машине значился Н. Г. Мозохин. Это следует из возмущенного письма самого Мозохина на имя заместителя председателя Совмина В. А. Малышева. В нем Николай Гаврилович доказывал очевидное – главным «отцом» машины является Липгарт, создание «Победы» – его заслуга. Малышев «расписал» это письмо на Акопова, и, видимо, только благодаря этому обстоятельству фамилия главного конструктора была внесена в списки кандидатов на премию. Также Мозохин просил поощрить за создание машины Ю. Н. Сорочкина и Г. К. Шнейдера, но эту его просьбу уже не учли.

Четвертой «Сталинки» Липгарта (о третьей речь пойдет в следующей главе), как видим, попросту могло и не быть. И она стала не только и не столько признанием его заслуг, сколько некой индульгенцией, выданной до поры до времени. Никто не мог помыслить о том, что буквально через две недели советскую автопромышленность вновь накроет вал репрессий, вполне сопоставимый с 1938-м…

Началось все на Ярославском автозаводе – там в конце марта были арестованы главный инженер, бывший директор ГАЗа Александр Маркович Лившиц и шестеро его коллег. Но главный удар был нанесен по советскому автозаводу № 1 – ЗИСу. Там были уволены и арестованы заместитель директора Григорий Захарович Шмаглит, главный конструктор Борис Михайлович Фиттерман и еще целый ряд сотрудников. А 17 апреля на заседании Политбюро одновременно лишились должностей министр автотракторной промышленности Акопов и многолетний директор ЗИСа Лихачёв. В вину им поставили недостаточную борьбу с космополитизмом в отрасли. 5 мая 1950 года особое постановление Политбюро «О недостатках и ошибках в работе с кадрами в Министерстве автомобильной и тракторной промышленности СССР» прямо обвиняло министра и директора в «провале работы с кадрами на Московском автомобильном заводе, куда проникла группа враждебных элементов». Аресты на ЗИСе продолжались до середины июля 1950-го.

О разгроме ЗИСа в Горьком узнали в считаные дни – плохие новости разносятся мгновенно. К Лихачёву Липгарт никакой человеческой симпатии не испытывал, и однако же, как к нему ни относись, но это была признанная глыба, колосс, без которого автопром был непредставим. Фиттерман же пользовался в отрасли общим уважением как профессионал высочайшей пробы, с Липгартом его связывали отличные отношения и несколько совместных работ, от троллейбуса ЛК до «эмки».

Удар по ЗИСу, автозаводу номер 1, носящему имя Сталина, мог быть только началом. Что, если следующим станет завод номер 2, носящий имя Молотова, – ГАЗ?.. Правда, за себя Андрей Александрович после только что полученной Сталинской премии мог быть спокоен. Но Фиттерман-то тоже был недавним лауреатом «Сталинки» за ЗИС-150!

Такой же неожиданной, почти шокирующей была и новость об отстранении Акопова. С ним отрасль прошла войну, отстроилась в послевоенные годы. Как так – руководить советским автопромом будет не Акопов?.. Казалось, что Степан Акопович с этой должностью сроднился и будет на ней всегда. Но – грянуло словно гром средь ясного неба: Акопов больше не министр, с 18 апреля ведомство возглавит Хламов.

С Григорием Сергеевичем Хламовым газовцы прощались тепло и с сожалением. Многие помнили его еще по довоенному заводу, а те, кто узнал его за два неполных года директорства, убедились в том, что этот человек при внешней замкнутости обладал богатым управленческим опытом и простым, открытым характером. Именно при Хламове были введены на ГАЗе так называемые «четверги», когда после работы в красном уголке литейного цеха собирались начальники цехов и служб завода, в непринужденной обстановке обсуждая рабочие вопросы. Он пригласил на ГАЗ главным инженером Николая Ивановича Строкина, которого хорошо знал еще по довоенной эпохе, он создал технический совет, которым сам и руководил. Знаменитой стала обычная конторская книга, куда Хламов четким почерком вносил во время совещаний рабочие пометки. Наконец, именно ему завод был обязан спасением «Победы» и выводом ее на принципиально новый уровень.

И вот теперь Хламов уходил на должность министра. Для Липгарта это означало одно: прикрывать его в правительстве отныне некому. С Хламовым у него отношения были вполне нормальными, но стоять за главного конструктора горой, как это делал Акопов, новый министр уже не будет.

Акопов тогда, в 1950-м, отделался очень легко – его всего лишь перевели на должность замминистра в Минсельхозпром. Лихачёва тоже, в общем, только припугнули, хотя и серьезнее (недаром на Политбюро он упал в обморок): перевели в авиапром, директором завода № 41, выпускавшего новейшие ракеты В-300 «Беркут». Но только через несколько лет, встретившись в НАМИ с досрочно освобожденным из лагеря Борисом Фиттерманом, Липгарт узнает у него об истинном масштабе разгрома ЗИСа весной 1950-го. Тогда на заводе было арестовано 48 человек, 13 расстреляно, прочие получили большие сроки заключения. Самого Фиттермана, еще недавно получавшего Сталинские премии, арестовали буквально через несколько часов после приемки его бронетранспортера БТР-152 и после нескольких месяцев мучительного следствия дали 25 лет. По пути в лагеря он три недели провел в Горьковской пересыльной тюрьме…

…А выпуск «Победы» продолжался. Автомобиль непрерывно совершенствовался по мелочам, получив, к примеру, синхронизированную коробку передач от ЗИМа с рычагом на рулевой колонке (1950), форсированный до 52 лошадиных сил двигатель (1952), новые передние крылья (1954). Но в целом «Победа» сохраняла свой уникальный облик, и ее «второе поколение» так и не появилось, если не считать не пошедший в серию легкий рестайлинг Льва Еремеева в 1951-м – заниженные колесные арки, покатые задние крылья, задние фонари от ЗИМа. Попытки сделать из «Победы» полноценный седан с выступающим сзади багажником были предприняты весной 1948-го, когда в КЭО построили макет машины под условным названием М-30; параллельно Юрий Долматовский, грезивший о «Победе» – седане еще в 1944-м, добился у Акопова заказа на постройку в НАМИ двух опытных образцов таких машин, которые были готовы в начале 1949-го и существовали, как минимум, до 1970-х. Но продолжения идея «Победы» – седана не получила. Кстати, самому Липгарту уникальный «победовский» кузов очень нравился, и он был противником смены его на какой-то другой: «Когда мы будем делать для “Победы” новый кузов, и если этой работой буду руководить я, то обязательно постараемся сохранить форму задка и откажемся от нее только в том случае, если найдем более удачное решение».

Модификаций у «Победы» было немного. Опыт ее эксплуатации в службе скорой медицинской помощи оказался скорее неудачным, и массовыми такие машины не стали. «Победа» стала первой основной моделью ГАЗа, на базе которой не строили серийный пикап, но такие машины (а также фургоны и даже кузова «универсал») в 1950–1960-х в частном порядке делали, и зачастую весьма качественно, авторемонтные заводы и базы. В 1956-м в небольшом количестве построили «догонялку» для КГБ – М-20Г, оснащенную шестицилиндровым зимовским двигателем и разгонявшуюся до 130 километров в час. Внешне такая машина была неотличима от обычной «Победы», но ее конструкция была существенно усилена.

М-20 также лег в основу нескольких интересных спортивных автомобилей, которые до второй половины 1950-х активно участвовали в гонках. Выходили на старт и обычные «Победы», так, в феврале 1949-го они участвовали в 1342-километровой гонке на шоссе Москва – Минск – Москва, где серийные машины выдавали скорость 113 километров в час. Кстати, даже сейчас хорошо ухоженная «Победа» в опытных руках может выжать 130 км/ч. Но ее «официальная» скорость считалась небольшой и по меркам конца 1940-х.

В 1954-м благодаря Хрущёву и его любви ко всему сельскому «Победа» стала «донором» еще одной революционной в мировом масштабе машины – полноприводного легкового автомобиля М-72. Григорий Вассерман создал его путем скрещивания М-20 и своего предыдущего шедевра, джипа ГАЗ-69, причем этот процесс был отнюдь не механическим, а весьма трудоемким – автомобиль во многом получился уникальным как по «начинке», так и по кузову (именно на нем, к примеру, впервые был применен омыватель ветрового стекла). Сочетание комфорта с высокой проходимостью быстро принесли М-72 большую известность и сделали вожделенной машиной для всех, чья деятельность так или иначе была связана с бездорожьем. Широко рекламировался грандиозный автопробег на М-72 по маршруту Москва – Владивосток, по итогам которого вышла книга одного из участников этого пробега, поэта Виктора Урина «179 дней в автомобиле». К сожалению, выпускался М-72 недолго, с 1955 по 1958 год, и очень небольшой серией – 4677 экземпляров; для завода его производство было скорее обузой ввиду большой технологической сложности. Но, несмотря на краткость жизни этого порождения хрущёвской эпохи, вес М-72 в мировой автоистории весьма серьезен: ныне этот интересный автомобиль (часто неправильно именуемый «Победой» – джипом – «Победой» М-72 никогда не назывался) считается одним из первых комфортабельных внедорожников и уж совершенно точно – первым в мире вездеходом с несущим кузовом.

Именно благодаря появлению М-72 «Победа», к 1955 году считавшаяся уже бесперспективной и готовившаяся к снятию с производства, пережила заметное преображение: вместо никелированной «тельняшки» машина получила массивную облицовку радиатора из цельных брусьев («улыбку»), руль с кольцевой кнопкой сигнала и радиоприемник. Все эти новшества изначально предполагалось внедрить именно на внедорожнике, но потом они достались и «Победам». Особенно радовало автолюбителей радио: раньше такая роскошная деталь полагалась только машинам высшего класса, как ЗИМ и ЗИС-110 (даже на американских автомобилях конца 1950-х приемники стояли далеко не всегда). Кроме того, для М-20В (такое название получила новая версия) серьезно расширили цветовую гамму кузова: если раньше «Победу» красили в семь цветов, то теперь – в шестнадцать. Первые «Победы» с «улыбкой» и радиоантенной выехали на улицы в марте 1955-го, и в таком виде машины собирались до конца. Причем наиболее массовый выпуск пришелся как раз на три последних года: 1955-й – 33 007, 1956-й – 32 260, 1957-й – 31 285. Появившись на свет как ровесник Победы, легендарный автомобиль уходил как современник хрущёвской «оттепели» и первого спутника Земли… В 1958-м собрали 9709 машин. Последняя бело-синяя «Победа» (шасси номер 247 172) сошла с конвейера 31 июля 1958 года в смену мастеров Серебрякова, Мацына и Марычева, о чем свидетельствует специальная табличка на приборной панели. Эта машина долгое время хранилась в одном из заводских цехов, а в 1984-м заняла почетное место в заводском музее, где радует глаз и сегодня.

Всего в 1946–1958 годах было выпущено 241 497 «Побед» всех версий (из них большинство – второй серии, 139 236). Остается жалеть лишь об одном: что со временем не появилось «реинкарнации» этого поистине великого автомобиля. Хотя, как показывает пример «Фольксвагена-Жука», «Мини» и «Фиата-500», новая «Победа» наверняка вызвала бы в нашей стране и за ее пределами массовый интерес и стала бы такой же популярной машиной, что и предшественница.

…В начале этой главы «Победа» была названа Главной Машиной Андрея Липгарта. Правомерно ли так говорить, ведь любой автомобиль – создание коллективное?.. Конечно же, правомерно. Говорим же мы «спектакль Константина Станиславского», «фильм Эльдара Рязанова», хотя очевидно, что в создании спектакля и фильма участвует множество людей. То же и с техникой: как Т-34 – танк Михаила Кошкина, а Ил-2 – самолет Сергея Ильюшина, так «Победа» – автомобиль Андрея Липгарта. В конце концов, именно так считали его соратники. Так, участвовавший в создании «Победы» Н. Г. Мозохин, с сентября 1948-го бывший главным конструктором ГАЗа по легковым автомобилям, счел нужным в письме на имя В. А. Малышева подчеркнуть, что «Андрей Александрович Липгарт является руководителем и не только руководителем, а и инициатором создания автомобиля “Победа” и его главным конструктором в прямом и полном значении этого слова». О том же много лет спустя со всей определенностью писал и Юрий Долматовский: «Честь создания “Победы” принадлежит в первую очередь А. А. Липгарту».

Восприятие «Победы» как классики, автомобиля, вызывающего восхищение и почтение, сформировалось в СССР очень рано и с годами лишь укреплялось. Его не смогли поколебать ни появление «Волг», ни дебют «Жигулей», ни даже засилье иномарок. Если на протяжении 1960–1980-х «Победу» можно было еще нередко увидеть в городском потоке, а в 1990–2000-х они были самыми популярными участниками всевозможных ретроралли и слетов, то сейчас М-20 «в родной стихии» можно встретить уже очень нечасто: самым молодым «Победам» скоро исполнится 70. Но, как и раньше, ни один человек, увидевший эту машину, не остается равнодушным, у всех загораются глаза. Волнующая часть нашей общей истории, один из наиболее узнаваемых, ярких и передовых автомобилей своего времени, мечта, ставшая легендой… Только одной «Победы» было бы вполне достаточно, чтобы имя Андрея Липгарта вошло в когорту великих автомобильных конструкторов мира.

Глава шестая. На алтаре отечества (1945–1953)

В этой главе мы вернемся назад, в победный во всех смыслах 1945-й. В этом году ГАЗ жил не только надеждой на скорую удачную премьеру «Победы» – завод подводил итоги страшного и героического этапа своей истории, вспоминал павших героев и чествовал живых. И, конечно, готовился вернуться к своей истинной сути, к переходу на мирную продукцию.

Постепенное вытеснение с ГАЗа армейских заказов началось, как мы помним, еще в годы войны и набрало полные обороты летом 1945-го. Докладывая о состоянии предприятия в июне, военпред инженер-полковник В. П. Окунев, прошедший вместе с ГАЗом всю войну, не без обиды писал: «В отчетном месяце продолжали происходить изменения в личном составе конструкторов-танкистов. ‹…› Из ОКБ ушли все основные кадры конструкторов-танкистов. Осталось несколько конструкторов для текущего производства. Настроение руководства завода таково, что все опытные работы с боевыми машинами – закончены. Так, например: прибывшая на ГАЗ группа работников завода № 235 с опытным образцом 85-мм пушки, с целью установки ее на СУ-76 для проверки, не была даже впущена на завод. Завод категорически отказался от продолжения каких-либо опытных работ по СУ». Конечно, это не было самоуправством дирекции – конверсия согласовывалась наверху и планировалась заранее. 6 октября 1945-го прекратили сборку самой массовой самоходки СУ-76, чуть позже, до начала 1946-го, задержался на конвейере броневик БА-64Б. В эти месяцы происходило «изгнание» с ГАЗа не только танкистов, но и авиамоторщиков – авиазавод № 466, чуть было не погубивший двигатель ГАЗ-11, перебазировался из Горького в Ленинград; его главный технолог Н. И. Строкин чуть позже вернулся на ГАЗ главным инженером.

Конечно, это не означало, что ГАЗ полностью отказался от военных разработок – ОКБ КЭО никуда не делось и весьма активно работало и в последующие годы. Более того, его начальник Владимир Алексеевич Дедков в сентябре 1948-го поднял свой статус до заместителя главного конструктора – начальника ОКБ и сохранял его на протяжении восемнадцати лет. В эти годы на ГАЗе были созданы первые советские серийные бронетранспортеры и боевые разведывательно-дозорные машины, ставшие классическими, – БТР-40, БТР-60, БРДМ, БРДМ-2, многоцелевой гусеничный транспортер ГАЗ-47 и другие. Но эта сторона деятельности завода на долгие годы была засекречена настолько, что в 1954-м отдел Дедкова даже переименовали в «КБ серийных автомобилей». Это по-прежнему была очень важная сфера работы ГАЗа, но определяющей все лицо завода, как в 1941–1945-м, она уже не считалась.

Из машин военного времени на конвейере по-прежнему оставались джип ГАЗ-67Б, «полуторка», в марте 1945 – июне 1946-го в небольших объемах собирали шестицилиндровую «эмку» ГАЗ-11-73. Но все силы были брошены на скорейшее освоение нового модельного ряда. Историю «Победы» мы уже знаем, но параллельно с ней создавался еще один выдающийся автомобиль, ставший символом эпохи – грузовик ГАЗ-51.

Хотя его опытные образцы были построены еще до войны, в ее ходе грузовик был перекомпонован и, в сущности, создан заново. Ведущим конструктором машины стал Александр Дмитриевич Просвирнин, к которому подключились А. М. Кригер, В. И. Борисов, Л. В. Косткин. К маю 1944 года был готов опытный образец, который благодаря применению новых шин и усиленных комплектующих удалось сделать 2,5-тонным. На нем использовали кабину от ленд-лизовского «Студебекера», которую к сентябрю несколько видоизменили. В Кремле машину показали 19 июня 1945 года вместе с двумя версиями «Победы», и, в отличие от легковых, ГАЗ-51 был сразу одобрен Сталиным. Поскольку грузовики лежавшей в руинах стране были нужнее, «пятьдесят первый» пошел в серию раньше, 6 января 1946-го, а объемы его выпуска сразу были обозначены как крупные: если «Побед» ГАЗу полагалось собирать 30 в день, то ГАЗ-51 – 230. Характерно, что на госиспытания он отправился только в октябре.

Выпуск новинки был сопряжен с большими трудностями. Об этом дает представление стенограмма выступления Липгарта на собрании инженерно-технического состава работников ГАЗа, прошедшего 6 марта 1946-го, ровно через два месяца после запуска ГАЗ-51 в серию:

«Наш завод переживает сейчас исключительно серьезный этап в своем развитии. От того, как мы справимся с нашими задачами, зависит все: и качество наших машин, и наращивание темпов выпуска, и трудоемкость этих машин, их себестоимость, и все перспективы развития завода на ближайшие годы.

Но, по-видимому, это не всем понятно у нас на заводе. Если бы это понималось всеми, положение с освоением машины ГАЗ-51 было бы иное.

Мы начали выпуск машин ГАЗ-51, но как мы его начали? Машины некомплектные. Нет таких “незначительных” узлов, как аккумулятор, фильтр тонкой очистки, в кабине нет стеклоподъемника. Всего нет 10 узлов. Это было бы пустяком, если бы все остальное было освоено как следует, а не “в основном”, как сказал т. Власов. К сожалению, все остальное освоено только “в основном”. Узлы собираются плохо, необходимого оборудования, инструментальной оснастки нет. Может быть, того, что проделано по подготовке производства, достаточно для выпуска танков или самоходок в тех количествах, в которых мы их выпускаем, но для того, чтобы выпускать автомобили, этого совершенно недостаточно.

До сих пор для производства автомобилей мы обычно получали заграничное налаженное оборудование, с готовой технологией, и начинали полученное осваивать. На этот раз пришлось все делать самим, и надо сказать, что справились с этим делом пока что плохо. ‹…› Возьмите положение с кабиной – детали друг к другу не подходят, оперение к кабине и к раме не подходит, все натягивается самым грубым образом, отверстия расковыривают по методу «покойного» Шубина, детали как-нибудь подтянут и машину спихнут. Но если по совести сказать, то за такую работу надо убивать по меньшей мере. Для затемнения положения говорят, что конструкторы не помогают. Спрашивается, в чем должна быть помощь? Если не поняли, мы объясним. ‹…›

Так обстоит дело с ГАЗ-51. Этой машиной занимаемся давно, и, как видите, мы ее блестяще провалили. К нашему счастью, нашлась статья, куда можно списать этот провал, – нашлась деревянная кабина».

Деревянная кабина, о которой идет речь, ставилась на ГАЗ-51 не от хорошей жизни – в стране был острый дефицит стального проката. Только в 1949 году появилась возможность оснащать подавляющее большинство грузовиков цельнометаллическими, более округлыми по дизайну кабинами, а часть машин получала деревянные вплоть до 1955-го. Но в целом трудности с освоением новой машины удалось успешно преодолеть, и ее выпуск пошел по нарастающей: в 1946-м выпустили 2194 экземпляра, в 1947-м – 9344 и 217 шасси, в 1948-м – 26 890 и 2470 шасси. Грузовик постоянно изменялся в процессе выпуска: в 1951-м бензобак перенесли из-под кузова под сиденье, в 1953-м изменили обода колесных дисков и рулевой механизм, тогда же появилась улучшенная приборная доска.

В целом же разработанный и внедренный в спартанских условиях военного времени автомобиль получился настоящим шедевром. Версия двигателя ГАЗ-11 развивала 70 лошадиных сил, что позволяло 51-му без проблем перевозить две с половиной тонны груза со скоростью 70 километров в час. Абсолютное большинство узлов и агрегатов были новыми, единственным, что ГАЗ-51 позаимствовал у «полуторки», была коробка передач. Вполне современно для 1946 года выглядел и дизайн кабины, вызывавший в памяти водителей хорошо знакомые по фронту ленд-лизовские грузовики. Машина была значительно экономичнее и удобнее, чем довоенные модели ГАЗ-ММ и ЗИС-5 и, в сущности, заменила собой сразу оба этих грузовика. Главными достоинствами ГАЗ-51 были простота в изготовлении и обслуживании, высокая надежность и отличная проходимость. В трудных условиях первых послевоенных лет он оказался незаменим и в мирном хозяйстве, и в армейском быту.

Единственной претензией, которую высказала к машине принимавшая испытания 1946 года госкомиссия, был размер грузовой платформы – ГАЗ-51 мог бы иметь ее и побольше. Но тогда переделывать что-либо было уже поздно. Исправились в 1955-м: на грузовик начали устанавливать кузов размером 3070 на 2070 на 610 миллиметров вместо прежнего 2940 на 1990 на 540. Над подножками и задними колесами появились противогрязевые «фартуки», были внедрены новые карбюратор, генератор и барабанный стояночный тормоз вместо дискового. Эта версия машины получила обозначение ГАЗ-51А. С 1956-го все 51-е снабжались отопителем, с 1962-го – радиальными шинами РС. С 1957 года Горьковский автозавод больше не носил имя В. М. Молотова, и выштамповку на боковине капота «Автозавод им. Молотова» сменила надпись «Горьковский автозавод».

ГАЗ-51 стал первой моделью советского грузовика, на шасси которого было освоено без преувеличения огромное и притом массовое, «долгоиграющее» семейство других машин и спецтехники. Выпускались спецверсии бортовых грузовиков для армии, грузовые такси, самосвал ГАЗ-93, седельный тягач, капотные автобусы ГЗА-651, ПАЗ-651 и КАвЗ-651, санитарные автомобили АС-3 и ПАЗ-653, малыми сериями – газобаллонные версии. Поскольку ГАЗ-51 массово поставлялся за границу, была разработана широкая гамма экспортных модификаций. Кроме того, ГАЗ-51 послужил базой для создания многочисленных фургонов, цистерн, автолавок, пожарных машин, автовышек, подметально-поливальных машин, мелкосерийных автобусов капотной и вагонной компоновок, мусоровозов и т. п. В армии на шасси ГАЗ-51 была разработана широкая линейка специализированных автомобилей – бензоперекачивающая станция, бензо- и маслозаправщики, передвижная гидравлическая установка, аэродромный моторный подогреватель, войсковой фургон для перевозки хлебобулочных изделий, штабные автобусы, агитационные машины.

ГАЗ-51 наряду с «Победой» был первой липгартовской машиной, которая выпускалась по лицензии за рубежом. Восемь лет, в 1951–1959 годах, грузовик собирали в Польше под маркой «Люблин-51», некоторое время сборка из машинокомплектов велась и в Албании. Куда более долгим оказался век северокорейской версии – «Сынри-58» выпускался в 1958–1979 годах, а многие экземпляры эксплуатируются в КНДР и сейчас. В Китае же грузовик сходил с конвейеров под марками «Юэцзинь-130» и «Ухань-130» еще дольше, до 1990-го.

Несмотря на то, что уже с конца 1950-х на заводе активно работали над созданием «сменщика» ГАЗ-52, а 51-й выглядел уже весьма архаично, безусловные плюсы «газона», как его называли шоферы, перевешивали – он пережил практически всех своих «ровесников» и оставался в производстве. Последний ГАЗ-51 сошел с конвейера 2 апреля 1975 года; сейчас эту выкрашенную в уникальное сочетание цветов (оранжевая кабина и желтый кузов) машину можно увидеть в Музее истории ГАЗ. За почти тридцать лет производства было выпущено 3 481 033 экземпляра этого уникального грузовика, который без преувеличения может считаться одним из наиболее удачных и известных советских автомобилей вообще.

Заслуги коллектива, создавшего грузовик, были отмечены высоко: 7 июня 1947-го Липгарт, А. М. Кригер, А. Д. Просвирнин, Л. В. Косткин, В. И. Борисов и главный сварщик завода С. И. Русаков были удостоены Сталинской премии 2-й степени. Но, наверное, наибольшую радость создателям «газона» доставляли не хвалебные публикации в прессе, а приходившие на завод бесхитростные письма от простых шоферов, работавших на ГАЗ-51. Некоторые из этих писем сохранились в домашнем архиве Липгартов…

Водитель А. Я. Мелнгалс (стаж работы с 1918 года), Рига:

«Работаю на ГАЗ-51, шасси номер 15887. О конструкции могу сказать, что лучшего желать нечего:

1. Хорошая посадка сидений.

2. На ходу эластичная.

3. Приемистая в скорости на короткое расстояние.

4. Хорошая разворотливость.

5. Легкое рулевое управление.

6. Хорошие тормоза.

7. Прекрасный свет.

Все это дает водителю спокойное вождение машины без всякой усталости или излишнего применения силы, что во много раз облегчает труд шофера».

Автомеханик Азаров (Усмань Воронежской области, химлесхоз):

«Воронежский химлесхоз получил автомашину ГАЗ-51 в августе 1947 г. Автомобиль эксплуатируется в условиях бездорожья, грязь, снег. При отсутствии гаража хранится под навесом.

Общая характеристика машины: при правильном уходе – легкая в управлении, эластичная на ухабах, быстроходная в езде, не боится перегрузок. Шоферская кличка “Экспресс”».

Командир Александровской автороты «Союззаготтранс» Корябин:

«Авторота имеет 29 автомобилей ГАЗ-51. Эти машины, выпущенные Вашим заводом, имеют преимущества перед всеми машинами советской марки и перекрывают в пробегах износостойкость иномарок. Автомашины получения 1947 г. прошли по 60–70 тыс. км, и только на этих километрах моторам сделан средний ремонт.

Сейчас они прошли 80–85 тыс. км и находятся в хорошем техническом состоянии. Автомобили получения 1948 г. пробежали по 35–38 тыс. км, находятся в наилучшем состоянии. Наши машины превзошли все автомобили по пробегам и качеству изготовления деталей двигателя. Двигатель ГАЗ-51 – лучший двигатель всех автомобилей».

Группа солдат и сержантов Советской армии, Таллин:

«Сообщаем Вам об автомобиле ГАЗ-51, на котором нам – группе солдат и сержантов – пришлось работать. После работы мы собрались поговорить об автомашинах и остановились на ГАЗ-51. Все наши товарищи, кому пришлось поработать на ней, горячо благодарят Вас, всех рабочих, работниц, особенно инженеров-конструкторов, за этот автомобиль».

Водитель В. А. Корейский, Тбилиси:

«Как шофер и участник Отечественной войны, в период которой мне пришлось перепробовать ряд иностранных машин, должен сказать, что ГАЗ-51 – одна из удачных и очень хороших моделей. С великолепной и прочной амортизацией, с легкой и удобной управляемостью и, самое главное, – с безукоризненной и надежной работой всех ее агрегатов.

Работая на машине ГАЗ-51 в условиях Кавказа, большею частью по бездорожью (производил работы по строительству линий высокого напряжения), на протяжении 34 тысяч км не имел ни одного случая хотя бы малейшей неисправности (не принимая во внимание износ шин)».

Водитель Н. В. Борисов, Серпухов:

«За 2 года я прошел на Вашем автомобиле 101 300 км, ни разу не снимая двигателя с шасси и, следовательно, ни одного раза не меняя коренных вкладышей.

Автомобиль ГАЗ-51 – огромное достижение советского автомобилестроения, лучше которого сейчас нет.

Скоростной, грузоподъемный, устойчивый, комфортабельный, удобный».

Начальник гаража Углегорского целлюлозно-бумажного комбината Чирковский, Углегорск Сахалинской области:

«Комбинат в 1948 г. получил три автомашины ГАЗ-51, которые эксплуатировались в течение года в горной местности с чрезвычайно тяжелыми дорожными условиями, а во время зимы при снежных заносах.

Тяжелые условия эксплуатации осложнялись еще и тем, что дороги в течение 4-х лет совершенно не ремонтировались.

В эксплуатации машины находились круглый год, при любых условиях погоды и дороги – дождь, снег, грязь и заносы. Это позволило нам сделать следующие выводы:

1. Проходимость машины по грязи на ровной местности и в горах удовлетворительная и значительно лучше, чем у ЗИС-5, при равной нагрузке.

2. Проходимость по снежным заносам в условиях горной местности (с цепями противоскольжения), выше чем у автомобиля “Студебекер” типа 6×4, в особенности по дорогам, покрытым старым размельченным снегом толщиной до 40 см. Машина с грузом 2 т идет на 2-ой передаче без затруднений.

3. Проходимость по полному бездорожью, пробитому по целине самими автомобилями, также выше, чем у “Студебекера” 6×4, даже при больших выбоинах и переезде через канавы и ямы глубиной до полуметра.

4. Машины даже на скользкой дороге заносит редко и из начавшегося заноса легко выводятся.

Управление машиной легкое и даже в тяжелых дорожных условиях водителя не утомляет».

Автомеханик П. Е. Кузьменко, город Черниковск:

«В Отечественную войну я служил в гвардейских частях СВГК (Катюши). Машины были почти все иномарки. И все же машины Форды, Доджи и Шевроле не стоят нашего ГАЗ-51. В данное время ГАЗ-51 лучше всех иномарок, не говоря о высокопроходимых».

«Высокопроходимая» версия «пятьдесят первого», ГАЗ-63, считалась приоритетной еще до войны. И хотя ее кремлевский дебют состоялся в один день с ГАЗ-51 и «Победой», а постановление ГКО «О восстановлении и развитии автомобильной промышленности СССР» предусматривало начало выпуска в августе 1946-го, на конвейер машина попала намного позже – лишь в октябре 1948-го. Грузовик оснащался 70-сильным двигателем, развивал скорость 70 километров в час и расходовал 25 литров бензина на 100 километров. Грузоподъемность составляла две тонны на шоссе и полторы тонны на грунте. Машины первых лет выпуска можно было отличить по угловатой деревометаллической кабине, которую в 1957 году окончательно сменила цельнометаллическая. В начале 1950-х на ГАЗ-63 начали устанавливать второй стеклоочиститель, в 1953-м – желтые и красные светоотражатели, в 1956-м – бампер от ГАЗ-51, летом 1957-го выштамповку на боковине капота «Автозавод имени Молотова» сменила надпись «Горьковский автозавод», с 1959-го на бампере появилась выштамповка под номерной знак.

Основным потребителем ГАЗ-63 была Советская армия, где этот грузовик быстро приобрел весьма высокую репутацию. Благодаря односкатным задним колесам он уверенно преодолевал любое бездорожье и нередко вытаскивал из грязи безнадежно застрявшие трехосные тяжеловозы ЗИС-151. Водители любили ГАЗ-63 за неприхотливость, надежность и не в последнюю очередь за наличие отопителя в кабине. Единственным крупным минусом грузовика была его склонность к опрокидыванию. На заводе пытались «вылечить» машину от этой «болезни», но тщетно – низкопрофильная версия 63В оказалась неудачной.

Как и его гражданский вариант ГАЗ-51, ГАЗ-63 оказался долгожителем на конвейере и лег в основу огромного семейства спецтехники. Главной модификацией грузовика стал оснащенный лебедкой ГАЗ-63А (выпускался с 1952 г.), существовали седельные тягачи, варианты с экранированным электрооборудованием, экспортные. На шасси ГАЗ-63 в Горьком был создан БТР-40 – первый в СССР серийный бронетранспортер, выпускавшийся с 1950 по 1960 год, а с вооружения Российской армии снятый лишь в 1993-м. Кроме того, на шасси ГАЗ-63 монтировались небольшие «Катюши» БМ-24 (1951) и БМ-14-17 (1958). Также выпускались радиолокационные станции дальнего обнаружения, обзорные радиолокаторы, коротковолновые и радиорелейные радиостанции, аппаратные спецтелефонной связи, топливозаправщики, перекачивающие станции ракетного топлива, дезинфекционно-душевые установки, термические дымовые машины и многое другое.

«На гражданке» 63-й тоже высоко ценился за свою проходимость. На его базе выпускали цистерны для перевозки молока и нефтепродуктов, пожарные автомобили, работавшие главным образом в сельской местности. На Павловском автобусном заводе на специальном автобусном шасси ГАЗ-63Е были выпущены полноприводные автобусы – автолавка ПАЗ-659, штабной ПАЗ-654 и передвижной птицеперерабатывающий комплекс, а на Курганском автобусном заводе – уникальный автобус для сейсмологических станций КАвЗ-663.

По лицензии ГАЗ-63 выпускался в Северной Корее (как «Сынри-61») и Китае (как «Юэцзинь-230»). Несмотря на то, что уже в 1958 году на ГАЗе начались работы по проектированию «сменщика» 63-й модели, ГАЗ-63 продолжал выпускаться до апреля 1968 года. К этому времени машина, конечно, уже была достаточно устаревшей, особенно внешне, тем более что еще с 1964-го на конвейере стояла новая полноприводная модель, бескапотный ГАЗ-66. Всего с конвейера сошло 474 464 грузовика всех модификаций, из них 56 тысяч были проданы за рубеж. Создатели машины – Г. А. Веденяпин, П. И. Музюкин, В. С. Ползиков, В. А. Семёнов, И. Ф. Струнников, И. С. Ушаков – 4 марта 1950-го (одновременно с коллективом ГАЗа, награжденным за «Победу») были удостоены Сталинской премии 3-й степени. В число лауреатов попал и начальник технического управления Министерства автотракторной промышленности Е. Б. Арманд, давний знакомый Липгарта по НАМИ 1920-х.

1948-й запомнился началом работы над еще одной принципиально важной для завода моделью – ГАЗ-12 (ЗИМ). Его концепция была готова уже в 1943-м, к тому же, по позднейшему признанию Липгарта, «автомобилем ЗИМ мы начали заниматься еще в 1946 г., то есть за 2 года до появления решения Правительства ‹…› Правда, мы работали над машиной с двумя рядами сидений, а Правительство задало 3 ряда, но не могли же мы предвидеть всё». Компоновкой шасси на том этапе занимался Николай Александрович Юшманов, а кузовом – Джон Боттинг. На самом деле вариант с тремя рядами сидений был заложен еще в перспективном типаже 1943 года, но только для такси и с дефорсированным мотором. Главный конструктор признавался, что, когда ознакомился с техническим заданием, то поначалу испытал не лучшие чувства: «Когда я впервые услышал, что надо сделать автомобиль с тремя рядами сидений под наш двигатель, я, признаться, растерялся. Мне эта задача показалась неразрешимой. Дело в том, что мы до этого уже прорабатывали вопрос о возможности создания легкового автомобиля под наш шестицилиндровый двигатель. Техническая сущность нам была понятна, но для размещения в автомобиле трех рядов сидений он должен быть длиннее и больше весом. ЗИС-110 весит 2,5 тонны, а ЗИС-101 – 2700 кг. Такую тяжелую машину наш шестицилиндровый двигатель возить не смог бы. Увеличить размеры этого движка мы не могли и не можем».

Да и в целом задание было чрезвычайно сложным. Сроки – крайне сжатые: 29 месяцев на всё про всё. Настоятельные рекомендации замминистра В. Ф. Гарбузова скопировать американский прототип (история сохранила даже его афоризм «Наш народ любит “Бьюик”»). Сочувственные высказывания коллег с ЗИСа о том, что большая легковая машина с тремя рядами сидений никак не может весить меньше 2,2 тонны… На это накладывались постоянная нервотрепка с «Победой», необходимость создания кабриолета, уход Кригера, а в сентябре – и Лоскутова. Психологическое давление, под которым создавался ЗИМ, было колоссальным. И тем не менее задача была не просто решена – был создан один из наиболее ярких и запоминающихся отечественных автомобилей.

Взвесив все возможности и невозможности, Липгарт принял рискованное, но единственное возможное решение – делать большой легковой автомобиль с несущим кузовом, без рамы. Начали с того, что в июне 1948-го построили три удлиненных на одну кузовную секцию «Победы», на которых испытывались агрегаты ГАЗ-12. Двигатель – все тот же старый верный «Флэтхэд», в войну тянувший в бой танки и самоходки, а сейчас работающий на ГАЗ-51 и ГАЗ-63. Его мощность путем расточки цилиндров, применения сдвоенного карбюратора и увеличения степени сжатия удалось поднять до 90 лошадиных сил – и для безрамной машины весом 1840 килограммов этого вполне хватило, на шоссе она развивала 125 километров в час. Другими особенностями конструкции было наличие созданной Г. В. Эвартом гидромуфты, позволявшей двигаться на одной передачи в диапазоне с ноля до 80 километров в час, гипоидной главной передачи заднего моста, синхронизированной коробки передач с рычагом переключения на рулевой колонке, колес с 15-дюймовым ободом (на довоенных машинах, «Москвиче», «Победе», ЗИС-110 стояли 16-дюймовые). Капот автомобиля мог целиком открываться как на левую, так и на правую сторону.

Как и над «Победой», над ЗИМом работал большой коллектив авторов. В его плавных, благородных формах, под капотом – частички душ ведущего конструктора Николая Юшманова, Николая Борисова, Владимира Соловьёва, Александра Невзорова, Бориса Дехтяра, Джона Боттинга, Гарри Эварта, Ладислао Дуартэ, Павла Сыркина… Липгарт мог гордиться своими питомцами. «Гнездо» разрослось, и ему были по плечу любые, самые сложные задачи.

Появлялись в этом «гнезде» и новые «птенцы». Дизайнером машины стал 35-летний Лев Михайлович Еремеев, уроженец днепропетровской деревни Ивановки, по образованию скульптор, «почти» окончивший Ленинградский художественный техникум (ушел с третьего курса). В КЭО Еремеев был новичком – переехал в Горький из Уфы только в 1948-м, и автомобиль стал его первым проектом. Гарбузову, жаждавшему увидеть «советский “Бьюик”», было не на что пожаловаться: во внешность машины Еремеев заложил все лучшее, что было наработано американским автопромом к концу 1940-х. Решетка радиатора его проекта напоминала облик «Кадиллаков» 60, 61 и 62-й серий 1948 года, однако в остальном машина получилась вполне самоценной, к тому же все ее американские «одноклассники» были рамными, то есть более тяжелыми. Кузов ЗИМа был модной в то время «полупонтонной» компоновки, то есть передние крылья отсутствовали, а сзади имелись небольшие «закрылки» с металлическими выштамповками, выполнявшие в том числе и декоративную функцию – они делали кузов визуально более разнообразным. Окраска производилась в основном в официальный черный цвет, на экспорт также шли вишневый, зеленый, серый, синий варианты; в Музее истории ГАЗ можно видеть экземпляр, окрашенный в роскошное сочетание вишневого и бежевого.

Автомобиль вмещал шестерых пассажиров – двое на переднем сиденье, двое на заднем и еще двое на откидных сиденьях-страпонтенах (их можно было сложить, после чего для ног пассажиров заднего сиденья высвобождалось дополнительное место). Кузов впервые был сделан трехобъемным, то есть имел выступающий багажник. В стандартное оборудование входили прикуриватель, пепельницы, часы и радиоприемник. Салон отделывали металлом, крашенным под дерево, и пластиком, имитировавшим слоновую кость. Передние дверцы открывались по ходу машины, задние против хода – для удобства высадки начальственных пассажиров. Заднее стекло было гнутым – впервые в советском автопроме. Также впервые на эмблеме горьковского автомобиля появился олень, «прискакавший» с нижегородского герба.

ГАЗ-12 создавался поистине стремительно, чему способствовал накопленный во время создания «Победы» опыт. «Ни разу в истории ГАЗа не проектировали и не вели подготовку производства так быстро, – вспоминал Б. А. Дехтяр. – Эти скорости не были превзойдены и впоследствии». Осенью 1948-го был готов макет, в декабре – седан и фаэтон, после чего Еремеев еще раз переосмыслил форму кузова. Рабочее место Липгарта в это время было перенесено в группу художников-оформителей, и главный конструктор ежедневно апробировал рождавшуюся на глазах машину. К январю 1949-го она приняла хорошо известный ныне облик, а 14 июня два опытных седана и два фаэтона (плюс серийные «Победы», седан и кабриолет) прибыли на традиционные «смотрины» в Кремль. В них участвовали Сталин, Молотов, Берия, Каганович, Маленков, Булганин и Косыгин.

Сталин начал с того, что посидел на заднем сиденье машины рядом с Кагановичем. Когда тот заметил, что сиденье «несколько неудобно», Сталин возразил: «Нет, ничего, удобно». Потом он посидел на откидном страпонтене и, указав на обивку потолка, сказал: «Обивку нужно ставить получше. А в остальном по машине у меня замечаний нет». После этого других мнений, понятно, быть не могло, разве что Маленков «от себя» добавил, что «машина хорошая, красавица». И только осмотрев все седаны и фаэтоны, Сталин обратился к Акопову с вопросом: «Кто конструктор этих машин?» «Министр представил меня», – записал Липгарт…

Уже само подобное обращение вождя могло быть расценено Андреем Александровичем как знак беды. Ведь Сталин прекрасно помнил его еще по довоенным и военным показам – от «эмки» до Т-70, по недавней премьере «Победы». И уж разумеется, вождь знал, кто является главным конструктором ГАЗа. Но – сделал вид, что не знает, не помнит. А потом последовала еще более неожиданная реплика Сталина, демонстративно обращенная к Акопову, словно самого конструктора здесь и не было:

– Липгарт? Почему не наказан?

При всех, унизительно… Начнешь защищать себя, недоумевать, объясняться – погибнешь… И опять Акопов взял удар на себя. Объяснил, убедительно и просто, сослался на успехи ГАЗ-51 и обновленной «Победы», может быть, подбавил мягкого армянского юморка, скрасил улыбкой, «здесь не наказывать – здесь награждать надо»… И мгновенная, малопонятная вспышка сталинского недовольства угасла так же, как появилась, «Победу» он уже похвалил. Сколько седых волос Липгарту прибавил этот летний день, не скажет никто…

Кстати, в это время глухое раздражение Сталина могла вызвать и сама по себе марка новинки – ЗИМ, сокращение от «Завод имени Молотова». До сих пор в стране были только ЗИСы (завод имени Сталина), горьковские машины назывались ГАЗ или М. Подобное «возвышение» Молотова по аналогии со Сталиным особенно странно выглядело на фоне того, что как раз в конце 1948-го – начале 1949-го Молотов был серьезно «наказан»: под давлением Политбюро развелся с женой, обвиненной в связях с «еврейскими националистами», и был снят с должности министра иностранных дел. Но на ГАЗе, понятно, в эти тайны мадридского двора посвящены не были, а просто заранее готовились к 60-летию Молотова, приходившемуся на март 1950-го. Так или иначе, уникальной марке ЗИМ оказалась суждена хорошая судьба – она сроднилась с машиной и не забылась даже после того, как в 1957-м Молотов был предан политической анафеме. Никак иначе этот автомобиль в народе и не называли и не называют.

В отличие от «Победы», ЗИМ сразу был подвергнут серьезнейшим испытаниям «на почве», во время масштабных автопробегов. «Всего длительных пробегов было четыре, – вспоминал Липгарт. – Первый – на 2350 км – происходил летом по шоссе Москва – Минск – Москва, с большой скоростью. Второй – по грунтовым и шоссейным дорогам по маршруту Горький – Ульяновск – Горький, – осенью, и составил 1110 километров. Третий пробег – в зимних условиях, по маршруту Горький – Москва – Харьков и обратно, по обледеневшей дороге, протяженностью 2530 километров. И, наконец, последний пробег – летом, в жару, в июле – августе, по маршруту Горький – Крым – Кавказ – Горький, свыше 8 тысяч километров». Результаты были отличными. Машина демонстрировала многочисленные плюсы: легкость в управлении, скорость, устойчивость, экономичность, комфорт.

13 октября 1950-го ЗИМ запустили в серийное производство. На советских улицах он стал более-менее привычным в 1951 году. И той же весной состоялось присуждение коллективу его создателей Сталинской премии 2-й степени. В группе награжденных – ведущий конструктор Н. А. Юшманов, главный инженер Н. И. Строкин, исполняющий обязанности главного технолога Г. Э. Таурит, начальник цехов, в будущем – заместитель директора завода, Герой Социалистического Труда А. М. Сафонов, старший конструктор Г. Ф. Лбов, бригадир слесарей Д. Р. Вилков, бригадир-наладчик штампов, в будущем Герой Социалистического Труда А. И. Косицын. И – главный конструктор. Это была уже пятая Сталинская премия Липгарта.

Пятая золотая медаль с профилем вождя на груди… Хозяйская рука пока миловала. Публично унижала на показе ЗИМа, но премией за ту же самую машину давала понять, что его, Липгарта, ценят. Пять Сталинских премий – это очень много: максимальное количество раз, семь, премия присуждалась только авиаконструктору Сергею Ильюшину, ее шестикратных обладателей в СССР было десять, а пятикратных – двадцать два, из них конструктор техники – лишь один, трижды Герой Социалистического Труда Николай Духов, создатель танков КВ и ИС. Оригинальнее всех поздравил с наградой Сергей Михалков (кстати, у него Сталинских премий было всего три) – прислал телеграмму с двустишием: «Поздравляю от души, // Ваши ЗИМы хороши».

Кстати, именно с появлением ЗИМа окончательно выкристаллизовалась табель о рангах послевоенных советских автомобилей: ЗИС-110, ЗИМ, «Победа», «Москвич». Тот же Михалков так описывал в 1952-м уличный поток центра Москвы:

День был весенний,

Солнечный,

Ясный.

Мчались машины

По площади Красной.

Мчались машины,

Где надо – гудели,

В каждой из них

Пассажиры сидели:

В ЗИСе-110, в машине зеленой,

Рядом с водителем –

Старый ученый.

В ЗИМе –

Седой генерал-лейтенант,

Рядом с шофером – его адъютант.

В желтой «Победе» –

Шахтер из Донбасса,

Знатный забойщик высокого класса.

В синей «Победе» –

Известный скрипач,

И в «Москвиче» – врач.

По Красной площади машины, напомню, могли мчаться до 1963 года, когда там было запрещено сквозное автомобильное движение. В стихах автор, правда, слегка погрешил против истины: желтого цвета в реестре окраски «Побед» не существовало. Зато ученый в те годы рядом с водителем в лимузине ЗИС ездить мог вполне – по старой традиции именно на переднем сиденье располагалось демократично настроенное начальство (традиция жила еще и в 1970-х; именно так, к примеру, ездит в казенной «Волге» Людмила Прокофьевна из «Служебного романа»). А вот генералу на переднем сиденье ЗИМа ездить уже не к лицу, на это есть адъютант. Упомянут ЗИМ и в ядовитой басне Самуила Яковлевича Маршака «Меры веса» (1954), где обозначены автомобильные приоритеты тогдашних советских писателей:

Писательский вес по машинам

Они измеряли в беседе:

Гений – на ЗИМе длинном,

Просто талант – на «Победе».

А кто не сумел достичь

В искусстве особых успехов,

Покупает машину «Москвич»

Или ходит пешком. Как Чехов.

В качестве литературного «персонажа» ЗИМ, кстати, был едва ли не популярнее «Победы»: он попал в стихи Пастернака и в прозу – от набоковского «Пнина» до «Понедельник начинается в субботу» Стругацких.

Автору книги довелось быть свидетелем того, как в Музее истории ГАЗ на вопрос экскурсовода «Как вы думаете, для кого делалась такая машина?..», кто-то из детей, потрясенно разглядывая ЗИМ, ответил: «Для королей…» Ответ был недалек от истины, в основном солидный автомобиль использовался для государственных нужд – по рангу он полагался генералам, заместителям министров, начальникам главков, первым секретарям обкомов, председателям горисполкомов. Всеми силами стремились заполучить ЗИМ и начальники помельче, в связи с чем в 1952 году журнал «Крокодил» даже выпустил фельетон «Стоп! Красный свет!» Как и «Победу», ЗИМ можно было купить в свободной продаже. Но стоила машина немыслимые 40 тысяч рублей, поэтому очередей за ней в автомагазинах не было – собственный ЗИМ могли себе позволить разве что «короли», немногочисленные представители творческой и прочей элиты, имевшей большие официальные доходы (например, в фильме «Разные судьбы» 1956 года в ЗИМах с шоферами ездят академик и преуспевающий композитор). Рекламируя ЗИМ в журнале «Автомобильная и тракторная промышленность», Липгарт писал, что «это превосходная семейная машина для загородных поездок, в частности для туризма», но, думается, в этом качестве ЗИМ использовался меньше всего – семей, которые могли бы применять его в туристических целях, в СССР насчитывалось в лучшем случае несколько сотен.

Модификаций у ЗИМа было немного. В 1949 году предполагалось запустить в серию фаэтон, но летом следующего года в Министерстве автотракторной промышленности началась решительная кампания по борьбе с открытыми кузовами, жертвами которой пали кабриолеты «Победа» и «Москвич», и фаэтон ЗИМ попросту не состоялся – изготовили только три экземпляра. С 1951 года начали выпускать автомобиль «скорой помощи», получивший индекс ГАЗ-12Б. Такие машины красились в белый и бежевый цвет и имели на борту красную надпись «Скорая медицинская помощь». Место водителя было отделено от салона перегородкой. Носилки с больным в ЗИМ грузили через проем багажника, причем его петли, в отличие от обычной машины, были расположены снаружи. На крыше помещалась матовая фара с красным крестом, а на левом переднем крыле – небольшая поворотная фара, предназначенная для поиска нужного дома или подъезда в темное время суток. Один такой медицинский ЗИМ еще весной 2020-го выезжал к «ковидным» пациентам!..

В 1952 году началась работа ЗИМа в такси. Первые такие машины появились в Москве для обслуживания членов делегации международного экономического совещания, однако в основном ЗИМы-такси стали привычными во второй половине 1950-х, когда в ходе борьбы Хрущёва с чиновничьими привилегиями эти машины начали массово списываться из правительственных гаражей. ЗИМы-такси были в основном черными с белой полосой шашечек. В Москве они работали в 1956–1960 годах, их насчитывалось в городе более трехсот, и проезд в них стоил дороже, чем на «Победе». Часто эти машины ставили и на линии маршрутных такси.

Поскольку в 1950-х автомобильная мода менялась практически ежегодно, ЗИМ, выполненный целиком в эстетике 1947–1948 годов, уже через пять – семь лет выглядел архаично. Попытки визуально освежить машину были предприняты в 1955-м, этот проект получил обозначение ГАЗ-12В «Чайка». Рестайлинг был серьезным – машина получила новые решетку радиатора с силуэтом чайки, боковые молдинги, цельное лобовое стекло, новые задние крылья; версия ГАЗ-12Г имела автоматическую коробку передач. Но обильная «косметика» все равно не «вытягивала» устаревшую машину, и газовцы сосредоточили усилия на принципиально новом проекте ЗИМ-2, из которого четыре года спустя выросла первая «Чайка», ГАЗ-13. Тем не менее производство устаревающей с каждым годом машины продолжалось до 1959 года (санитарной версии ГАЗ-12Б – до 1960-го).

Дизайнером преемницы ЗИМа «Чайки» (как и преемницы «Победы» «Волги») также выступил Лев Еремеев, и именно благодаря его творчеству облик всех крупных горьковских седанов (и грузовиков) стал отчетливо и явно американоподобным. Работал Еремеев и «на сторону» – ему принадлежит облик «Москвича-402» с продолжениями и ЗИЛа-111. Случай поистине уникальный: внешность всех легковых автомобилей СССР конца 1950-х была придумана одним человеком. С одной стороны, это привело к появлению целой череды визуально ярких машин, ныне признанных классическими и определивших собой облик десятилетия; с другой – по справедливому определению Валентина Бродского, «ни одна из них не шла впереди своего времени и не обладала качеством длительного эстетического неустаревания, каким обладала “Победа”». Эстетика Еремеева (а точнее, стоявшее над ним начальство и его симпатии) вернула завод на путь вечно недостижимой погони за иностранными идеалами. При этом время самого Еремеева как художника закончилось достаточно рано, уже к середине 1960-х: новые поколения «Чайки», «Волги» и «Москвича» сделают уже другие люди. Но и для этих машин, увы, точками опоры станут иностранные образцы. А с момента начала работ до начала выпуска будет проходить по десять лет, и 24-я «Волга», выполненная в стилистике американского 1961 года, массово выйдет на наши улицы лишь в 1971-м…

ЗИМ так и останется главной, непревзойденной работой Еремеева, его шедевром. Но восприятие этого шедевра в СССР менялось достаточно кардинально. Уже с конца 1950-х на киноэкранах ЗИМ начал подчеркивать отрицательные качества героев – так, в фильме «В добрый час!» отцовской машиной пользуется отталкивающий стиляга в исполнении юного Олега Анофриева, в детективе «Дело “пестрых”» на ЗИМе ездит главарь банды, а в «Дайте жалобную книгу» – олицетворяющий «ужасное вчера» чиновник-ретроград. В 1960-х машина, выпуск которой закончился буквально десять лет назад, воспринималась как безнадежно устаревшая, своего рода символ прошлого: так, герой повести Юрия Трифонова «Предварительные итоги», путешествуя на ЗИМе в 1969 году, называет его «допотопным» и «ветхим», иронично сравнивает с катафалком. Автомобиль практически пропадает с киноэкранов (редкий пример ЗИМа в кино 1970-х – «Поздняя встреча» В. Шределя, 1978). Начиная с 1980-х образ машины в общественном сознании изменился, теперь она вызывала ностальгию, ассоциируясь с позднесталинским временем – в этом качестве, к примеру, ЗИМ фигурирует в фильме К. Шахназарова «Зимний вечер в Гаграх» (1985). И наконец, с 2000-х ЗИМ воспринимается как безусловная классика, гордость советского автопрома, вызывающая своим благородным видом уважение и восхищение. Недаром в фильме П. Чухрая «Водитель для Веры» (2004) ЗИМ – одно из главных «действующих лиц», а в 2013-м машине была посвящена отдельная монография, в написании которой, кстати, принял участие правнук ее создателя, архитектор Степан Липгарт. Пожалуй, ни одной советской машине не доставалась настолько извилистая судьба в искусстве!..

Одновременно с «Победой», ЗИМом, ГАЗ-51 и ГАЗ-63 в первые послевоенные годы на заводе шла работа над еще одной поистине легендарной машиной. Ее первые наметки Григорий Вассерман сделал в 1944-м, когда доводил до конвейера ГАЗ-67Б, а два года спустя проект уже получил условное наименование «Труженик». Официальную задачу на разработку нового джипа ГАЗ получил 21 апреля 1947-го. Заказчиком машины под условным названием АТК-Л (артиллерийский тягач колесный легкий) выступило Министерство Вооруженных сил. В октябре 1947-го был построен первый прототип, а в течение 1948-го – еще три.

Новая машина, получившая индекс ГАЗ-69, сразу создавалась как «сборная солянка» из уже хорошо опробованных агрегатов: ведущие мосты от ГАЗ-67, двигатель, сцепление и коробка передач от «Победы», ручной тормоз и фары от ГАЗ-51. Джип мог перевозить восемь человек – двоих на передних сиденьях и шестерых на продольных лавках в задней части кузова. Его цельнометаллический кузов был открытым, с двумя металлическими дверцами, и снабжался брезентовым тентом и брезентовыми же боковинами.

В 1948–1950 годах прототипы джипов, которых насчитывалось уже двенадцать, проходили всесторонние испытания, на которых зарекомендовали себя наилучшим образом. В ходе испытаний мощность двигателя была увеличена до 55 лошадиных сил, машина получила коробку передач и рулевой механизм от ЗИМа, улучшенную систему охлаждения. Расход топлива удалось снизить до 10,4 литра на 100 километров, скорость возросла до 90 километров в час, также немного увеличились габариты, исчезло название «Труженик», отштампованное на боковинах. Появились такие штатные опции, как стеклоочистители с электроприводом и отопитель – последние устанавливались далеко не на всех грузовиках, а на «Победе» только с 1948 года. В мае 1951-го был впервые построен четырехдверный вариант машины – ГАЗ-69А, предназначенный в первую очередь для сельского хозяйства. Он мог перевозить на двух рядах сидений пятерых человек. В 1951-м обе версии джипа с блеском прошли и государственные испытания и в принципе были готовы к запуску в серию.

Григорий Моисеевич Вассерман, без сомнения, был одним из талантливейших учеников Липгарта. Б. А. Дехтяр так вспоминал о нем: «Он пришел в КЭО инженером, хорошо подготовленным теоретически, прошедшим путь от рядового рабочего до ведущего конструктора Ростсельмаша. Он вторым после Липгарта по достоинству оценил роль учета технологии при конструировании автомобильных деталей для массового производства. Не в том смысле “технологичности”, что чем проще изготовить деталь, тем она технологичней, а в том, что конструктор должен до тонкости знать возможности не только имеющейся, но и возможной, более совершенной технологии, приемов и “секретов” производства, ноу-хау. Тогда он сможет не идти на поводу у тех технологов и производственников, которым хочется только легко жить и гнать вал в штуках. Конструктор сможет вместе с передовыми технологами с первых линий чертежа искать совместные оптимальные решения. Это была очень важная черта стиля школы Липгарта.

Вассерман отлично знал разные виды технологии и осваивал их все больше, сам брался иногда за создание чертежей оснастки (пресс-формы или штампа), что ускоряло дело. И так же воспитал работников своей группы. Не случайно именно Вассерману предложил Липгарт быть соавтором своей первой книги “Автомобиль М-20 ‘Победа”. Для М-20 Вассерман спроектировал переднюю независимую подвеску – первую в стране на массовом автомобиле. Но особенно Вассерман отличился, создав выношенную им конструкцию легкового автомобиля повышенной проходимости ГАЗ-69, прославленную во всем мире. Это было достойным плодом школы Липгарта».

ГАЗ-69, как и другим «машинам школы Липгарта», тоже была суждена долгая и счастливая судьба. С 1954 года их собирали на УАЗе, где они вскоре легли в основу первых в мире серийных полноприводных мини-фургонов УАЗ-450, первых «Буханок», чьи прямые потомки выпускаются и сегодня. По лицензии 69-е делали и в Румынии. С конвейера ветеран был снят лишь в 1972-м, но и сейчас ГАЗ-69 – один из самых уважаемых автомобилей среди любителей бездорожья.

…Знакомые, привычные с детства названия и индексы – ГАЗ-51, ГАЗ-63, ЗИМ, ГАЗ-69… За всем этим стоял труд тысяч людей. И как прежде, завод двигала вперед, заставляла развиваться, подстегивала энергия неизменного главного конструктора. По-прежнему у открытого всем ветрам стола Липгарта в центре КЭО сидели люди, дожидаясь Главного, трещал телефон, чей внутренний номер 13-39 был знаком каждому, – рабочим местом Липгарта был весь завод. Иногда Андрей Александрович наряжался в костюм, без всякой охоты надевал на грудь свой «иконостас», как он называл ордена и лауреатские знаки: значит, надо было делать постановочный снимок для газеты – центральной или заводской, или же киносъемку для журнала новостей. Но потом корреспонденты уезжали, и можно было снова влезать в привычный синий халат, из кармана которого торчала логарифмическая линейка, и возвращаться к обыденному графику. Работа, прежде всего работа. «Жизнь на алтарь Отечества», как сказали бы в XIX веке.

* * *

Работа, прежде всего – работа. И в большинстве воспоминаний о Липгарте (их не так много, как могло бы быть, к сожалению) упор сделан именно на деловые качества Андрея Александровича.

Н. А. Куняев: «Вижу его у кульмана. – “Почему так?” – спрашивает отрывисто. Внимательный взгляд на конструктора из-под чуть припухших век. “Пожалуй, Вы правы”, – соглашается он после раздумья.

Представляю Андрея Александровича в белой рубашке с закатанными рукавами около пластилинового макета машины в натуральную величину. “Здесь у Вас световая линия почти ломается, поработайте еще над формой крыла”.

Вспоминаю Липгарта за рулем любимого детища “Победы”, – скрипя складками кожаного пальто, он устраивается на сиденье… Каждое утро Главный обходил все рабочие места экспериментального цеха, интересовался ходом работ, делами, настроением каждого сотрудника. Внимательно выслушивал предложения и жалобы, сразу же принимал меры».

Н. Н. Добровольский: «Ум, знания, опыт сочетались у Андрея Александровича с душевной простотой, желанием делать людям добро. Он не терпел бездельников, карьеристов, умел находить людям место, исходя из того, кто и на что способен, умел подбирать ключи к человеческим душам. Липгарт обладал огромной притягательной силой, потому что был человеком в самом высоком смысле этого слова. Это одна из причин того, что под его руководством действовал слаженный коллектив, сильный конструкторский ансамбль. Шоферское спасибо горьковским автомобилестроителям, которое мы слышали, будучи в пробегах по стране, наполняло душу гордостью за наш завод. Был тогда какой-то особый газовский патриотизм».

Е. В. Васильева-Романова: «Наш отдел располагался на втором этаже экспериментального цеха. Главный конструктор сидел в общем зале. В углу стоял его стол, но он не засиживался за ним, а был то у одного чертежного стола, то у другого, а чаще в экспериментальном цехе. Каждое утро обходил зал, здоровался, смотрел, как у нас продвигается работа. Часто задавал “провокационные” вопросы, связанные с ней, вызывая на спор, интересовался личными делами, помогал добрым словом и советом. Весь отдавался работе. У него мы учились быть требовательными к себе и к другим, иметь свое мнение и уметь его отстаивать».

М. С. Мокеев: «Липгарт всегда знал все лучше других и чуть ли не раньше всех, потому что ежедневно, начиная задолго до начала работы, обходил все рабочие места: конструкторов, испытателей, цеховиков. Отсюда и его личный контакт со всеми исполнителями, да и обмануть его было трудно. Он был самым знающим также и в заводоуправлении, и в наркомате, министерстве. Смело брал на себя всю ответственность. Подчиненных строгал, но и защищал. Смотрел вперед дальше всех, а ошибался меньше всех».

М. В. Седых: «Это был выдающийся инженер, высокопорядочный человек, многогранных способностей и сильной воли. У него было волевое лицо. Говорил он неторопливо, негромко, кратко, но твердо и убедительно. Несмотря на большую занятость и высокую должность он, многократно отмеченный правительственными наградами и званиями, не зазнался, а оставался простым, доступным для нас, цеховых технологов.

Липгарт ценил труд, талант, способности не только сотен ему подчиненных инженеров-конструкторов, создававших автомобили на чертежных досках, рабочих экспериментального цеха, изготавливавших опытные образцы, – но, что особенно важно, Андрей Александрович хорошо понимал, ценил и уважал труд, знания и умения десятков тысяч рабочих и ИТР, в том числе и нас, технологов многих цехов завода. Всех тех, кто превращал идеи чертежей в детали, узлы и живые машины, сбегавшие с конвейеров завода.

К Липгарту можно было идти смело, уверенно и с надеждой получить нужное решение по любому техническому вопросу, будь то изменение чертежа детали или уточнение технических условий. Положительное решение обеспечивалось в том случае, если до встречи с ним ты упорно и по-инженерному рассчитал, сделал усовершенствование в технологии, проэкспериментировал и доказал правоту своей точки зрения.

Он шел навстречу предложениям из цеха, если видел их убедительность, техническую и экономическую целесообразность. Но Липгарт не любил легкомысленный, халтурный подход к изменениям в конструкции и в технологии производства и упорно стоял на страже качества и требований чертежа».

Б. А. Дехтяр: «И речи не было о том, чтоб идти на сговор с производством или руководством завода в угоду местным заводским или даже отраслевым интересам. Школа Липгарта предполагала только один интерес – общенародный, государственный. Такова была широта подхода Андрея Александровича. ‹…› У него не было секретов в разговорах ни с подчиненными, ни с начальством. Он одинаково вел себя как с любым рабочим, так и с министром, генералом или академиком. Дело – только дело. И большая гуманность. Поэтому он был против келейности. А ошибок не боялся и всех учил: главное – быстрее их обнаружить и устранить, бросить на это все силы!

‹…› Любой работник знал, что может обратиться к «Андрею» при трудностях, даже чисто семейных. Тот что-то придумает, чем-то поможет. Особенно это проявилось в трудные годы войны. Испытания автомобилей велись в сельской местности и использовались для заготовки картофеля и других продуктов для работников КЭО. Огороды были у всех – помогали автомобилями. Заботился Липгарт и о снабжении столовой. А тем, кто ездил на обед домой, предоставлял автобусы. Я помню, как у проходной рабочая сказала, показав на наш автобус: “Как не в нашем царстве!” Автобусы же возили на работу и с работы живущих далеко от завода. Не зря по заводу ходила поговорка: “Крым, Кавказ и КЭО ГАЗ”».

Облик привлекательный. Цельный, энергичный, волевой человек, настоящий руководитель, знающий свое дело в нюансах и лучше всех, не чванный и не высокомерный, строгий, но и внимательный к подчиненным, когда надо – резкий, невзирая на авторитеты. Ну а дома?.. Каким он был дома?..

После войны Липгарты занимали уже не половину дома № 18 в Американском Посёлке, а весь дом – соседка эмигрировала в Израиль. Ее половину перепланировали, сделав там две большие комнаты – «папину» (одновременно кабинет и спальня хозяина дома) и «зеленую». Ремонтом дома занимались пленные немцы, и «очень хорошее отношение к ним наших родителей, вплоть до “кормежки”, как и всех, за обеденным столом, могло сослужить не очень хорошую службу “хозяевам”», вспоминал Сергей Липгарт.

После переполненья военных лет в пятикомнатном доме наступил относительный простор. Тетя Миля, Эмилия Армандовна Рейхерт, переехавшая в Горький из Кирова, умерла в 1950-м, а старшие дети Липгартов покинули родное гнездо еще во время войны: Ростислав и Елена (Зая) продолжили школьную учебу в Москве, где жили в Дурпере, в родовом «гнезде» Липгартов, сбереженном сестрой Андрея Александровича Татьяной; в 1946-м Слава поступил в МВТУ. А год спустя в «зеленой» комнате появилась новая обитательница. Речь идет об Але (Елене), дочери расстрелянного в мае 1938-го по обвинению к принадлежности «шпионско-террористической организации немцев» Владимира Липгарта, троюродного брата Андрея Александровича. Осенью 1941-го Алю вместе с матерью отправили из Машкова переулка в центре Москвы в далекую Караганду. Туда же выслали и двоюродную тетку Липгарта Ольгу Кракк. Именно она, увидев в газете фотографию лауреатов Сталинской премии, рискнула написать родственнику на адрес завода. Письмо дошло до адресата, и Андрей Александрович сделал все для того, чтобы Аля смогла перебраться из Караганды в Горький. Можно только представить, каких это стоило усилий и скольких походов в высокие кабинеты… Но в итоге все получилось: в 1947-м Аля переехала в Горький – к троюродному дяде, которого до этого ни разу в жизни не видела. Она поступила в Горьковское художественное училище, преподавала в женской школе Американского Посёлка рисование и черчение и до 1953-го жила в доме Липгартов. В столице Але появляться было запрещено, но Андрей Александрович обходил и этот запрет – Алю возили в Москву на машине, и тайком, за кулисами, она смогла побывать даже в Большом театре. И счастье нашла тоже в доме Липгартов: вышла замуж за своего четвероюродного брата, сына Андрея Александровича – Ростислава. Известный современный архитектор Степан Липгарт – их внук.

Итак, старшие дети покинули родное гнездо, с родителями оставались младшие, Сергей (чуть позже и он уехал в Москву) и Ирина. Последняя, когда я поинтересовался у нее, играл ли отец с детьми, возился ли с ними, долго смеялась:

– Играл?.. Я помню единственный эпизод – когда я болела. Папа тогда вошел в комнату и спросил: фигура, как твоя температура? Большего от него добиться было нельзя. Он был крайне немногословен, молчалив. Душой и хозяйкой дома была мама. Папу я могла не видеть неделями, особенно зимой. Я просыпаюсь – он уже на работе, я ложусь спать – он еще на работе…

Племянник Андрея Александровича Марк Дмитриевич Липгарт тоже запомнил, что «угрюмый на вид, но очень добрый человек, как мы называли его между собой, дядя Андрюша ‹…› все время был на работе. В немногие часы отдыха, включая и выходные дни, дядя ухаживал за милыми его сердцу цветами, в которых утопал его дом».

Впору представить себе сухого, холодного «технаря», поглощенного работой, неспособного на улыбку и другие простые эмоции. Но… достаточно просмотреть фотографии, хранящиеся в семейном архиве, как становится понятно: нет, далеко не всегда «он был крайне немногословен, молчалив», в том числе и с коллегами. Вот заводской фотограф Николай Добровольский поймал кэошников после ноябрьской демонстрации 1939-го, и стоящий в центре кадра Липгарт что-то весело говорит снимающему, а молодой еще Кригер – и где его фирменная невозмутимость? – хохочет над шуткой шефа. А вот юбилейный альбом того же Добровольского к 50-летию: Анна Панкратьевна смущенно закрывает лицо рукой и смеется, смеется и ее муж. На следующих страницах – весь многочисленный клан Липгартов возле дома, и счастливые улыбки на лицах нисколько не выглядят постановочными, натянутыми.

В послевоенные годы, как и в довоенные, в доме № 18 с удовольствием справляли праздники – причем и советские, и церковные. Крутили патефонные пластинки, привезенные отцом из Америки в 1938-м, – Петра Лещенко, Вертинского, Шаляпина, – пели хором романсы, русские и советские песни, танцевали. Андрей Александрович в этих праздниках не участвовал, но всегда на них присутствовал и ничего против общего веселья не имел. Особенно весело всегда отмечали Новый год – с подарками, «живым» Дедом Морозом и большой, до потолка, елкой, стоявшей обычно весь январь. Все члены семьи надевали маски, на новый 1950-й, к примеру, на Андрее Александровиче была маска поросенка, Ира Липгарт нарядилась Бабой Ягой, Анна Панкратьевна – Зубной болью; все это запечатлели на память. Кстати, Новый год был единственным днем в году, когда Липгарт позволял себе алкоголь – единственный бокал шампанского: сказывалась приобретенная в юности спортивная закалка. Во время других домашних праздников он пил фруктовый сок, а Анна Панкратьевна предпочитала кагор марки «Узбекистон».

Особенно людно в доме № 18 становилось летом. Как и раньше, в Горький приглашалась многочисленная родня, кто-то – в гости, кто-то – просто пожить надолго; так произошло с семьей младшего брата А. А. Липгарта Дмитрия, который получил на заводе травму и лишился пальцев на руке. «После этого отец вынужден был некоторое время не работать, а наша семья оказалась практически без средств к существованию, – вспоминал Марк Дмитриевич Липгарт. – Но благодаря близким родственным отношениям со старшим братом, Андреем Александровичем, семья наша смогла пережить это трудное время. Буквально сразу же после несчастного случая с отцом Андрей Александрович пригласил на лето и перевез нашу семью к себе».

Судя по воспоминаниям Сергея Липгарта, «очень редкие, но и очень эмоциональные «стычки»» у родителей происходили по единственному поводу – из-за редкой возможности отдыха. Видимо, летом 1949-го такая стычка завершилась победой Анны Панкратьевны, так как в июле этого года вся семья впервые после десятилетнего (!) перерыва выбралась в отпуск, в ставшую после войны модной Юрмалу. Память Ирины Андреевны Липгарт сохранила единственную подробность – жили «на берегу мрачной реки», то есть Лиелупе. Следующий отдых пришелся на октябрь 1951-го, это был Батуми, точнее, ныне уничтоженный дом отдыха «Зеленый Мыс», куда Андрей Александрович с Анной Панкратьевной поехали уже без детей. Повсюду, от Латвии до Грузии, Липгарт видел теперь свои автомобили: «Победы», ЗИМы, ГАЗ-51, ГАЗ-63… Да, незаметно для себя самого он стал автоконструктором № 1 в Советском Союзе.

* * *

Действительно, к началу 1950-х ГАЗ подошел в статусе безусловного лидера советского автомобилестроения. Завод залечил раны военных лет и в краткий срок сумел освоить производство автомобилей, каждый из которых определил его лицо на десятилетия вперед и ныне признан классическим. Целая россыпь шедевров – «Победа», ЗИМ, ГАЗ-51, ГАЗ-63, почти готов был ГАЗ-69… Две из этих машин будут выпускаться еще в 1970-х, а уважение водителей все они вызывают и сегодня.

Особенно ярко преимущества ГАЗа выглядели на фоне другого автозавода, формально считавшегося советским автопредприятием № 1, – ЗИСа. Его грузовик ЗИС-150 «оказался крайне неудачным – это конгломерат конструктивных ошибок, как бессознательных, так и сознательных (передняя ось, коробка передач, сцепление)» (Липгарт). Самое цензурное прозвище, которое водители давали ЗИСу-150, – «корова», история этой машины – бесконечные попытки хоть как-то ее улучшить. Трехосный полноприводный ЗИС-151, во-первых, не появился бы без помощи из Горького (в Москву передали наработки по несостоявшемуся ГАЗ-33), а во-вторых, все равно получился ужасным – перетяжеленным, тихоходным, прожорливым, крайне тяжелым в управлении, и, главное, его проходимость оставляла желать, мягко говоря, много лучшего. Дизельный автобус ЗИС-154, создававшийся с оглядкой на американские «Джи-Эм-Си» и «Макк», хоть и был весьма прогрессивным по конструкции, но страдал огромным количеством «детских болезней» и в большую серию не пошел, а пришедший ему на смену ЗИС-155 был, в сущности, большим шагом назад и расценивался не более как переходный. Единственной по-настоящему качественной машиной московского завода мог считаться лишь флагманский лимузин ЗИС-110. Но и он фактически был версией американского «Паккарда Супер Эйт 180» 1942 года, причем выбор именно этой модели в качестве прототипа был обоснован не кем иным, как Липгартом. Весь зисовский модельный ряд с трудом дотянет только до 1957–1958 годов, а исправлять положение на заводе придется опять-таки ученику Липгарта, Анатолию Кригеру.

Другие советские автозаводы с ГАЗом по масштабу производства соревноваться пока не могли. К тому же к их работе также так или иначе имел отношение Липгарт. Еще до войны на ГАЗе под его руководством делали кузов для перспективной московской малолитражки КИМ-10-52 и кабину для ярославского грузовика ЯГ-7. А после войны, когда решалось, что именно будет выпускать Московский завод малолитражных автомобилей, Липгарт «весьма активно участвовал в выборе модели малолитражного автомобиля для производства на МЗМА. Выбранной модели присвоили обозначение 400. Была организована разработка конструкции и изготовление чертежей кузова этой модели. Работы проводились на ГАЗе бригадой привлеченных конструкторов». Кстати, и кузов для следующего поколения «Москвича», 402, тоже будут делать на ГАЗе, его дизайнером станет Лев Еремеев, и «горьковские» черты московские легковые машины сохранят до середины 1960-х.

Казалось бы, первенство Горьковского автозавода очевидно и неоспоримо, недаром американский автоисторик Льюис Сигельбаум коротко называет послевоенную эпоху ГАЗа «годами славы». Основная заслуга в этом принадлежала главному конструктору. И, однако, именно в начале десятилетия положение Андрея Александровича на ГАЗе начало меняться к худшему. Сам Липгарт писал об этом так:

«Внешне мои личные дела выглядели блестяще, я получил пять Сталинских Премий. Казалось, о чем еще можно мечтать?

Однако я ясно видел, что в последние годы мое положение на заводе сильно изменилось. С моими мнениями перестали считаться, – даже в вопросах качества продукции, в которых я прежде пользовался на заводе решающим влиянием. Я чувствовал какое-то недовольство, какое-то недоверие к себе и со стороны хозяйственного руководства завода, и со стороны министерства, и со стороны партийного руководства.

Я предпринимал попытки выяснить, в чем дело, что изменилось во мне, так как ни в своей работе, ни в своем поведении не мог найти разницу между прошлым и настоящим. С простым и ясным вопросом: “Скажите мне, что я делаю неправильно, чтобы я мог исправить свои ошибки?” – я обращался и к директору, и к министру. Но ни ответа, ни даже сколько-нибудь внятного намека я не получал. Пытался я обращаться и к парторгам ЦК на заводе (тт. Кирсанов, Кожевников), но встретил только крайнюю настороженность».

С чем были связаны подобные перемены?.. Ведь министерством с апреля 1950-го руководил Григорий Сергеевич Хламов, благодаря поддержке которого была спасена «Победа». Он отлично знал цену Липгарту и его качествам. На директорское место взамен Хламова был выдвинут главный инженер ГАЗа Георгий Александрович Веденяпин, тоже слывший на заводе душевным человеком и замечательным специалистом (именно он в 1940-м спас производство мотора ГАЗ-11, на котором завод «выезжал» потом всю войну и послевоенную эпоху. Ю. А. Долматовский писал о Веденяпине как о «кристально честном, до глубины души преданном порученному ему делу человеке»). Липгарт для них – курица, несущая золотые яйца. И, однако, «я чувствовал какое-то недовольство, какое-то недоверие к себе»… Почему?

Рискнем предположить, что именно «чрезмерная» успешность, бесперебойная череда достижений Липгарта восстановила против него часть его же коллег. Они уже не помнили тернистую судьбу «Победы», не видели бессонных ночей главного конструктора, не знали о трудностях, с которыми он сталкивался, «пробивая» наверху свои идеи, и не слышали унизительного сталинского «Почему не наказан?» Они видели только газетные сообщения об очередной Сталинской премии, читали интервью, видели фото в прессе (в том числе зарубежной: фотографию Липгарта напечатал даже австралийский автожурнал!) – и завидовали. Плюс множились, накапливались застарелые обиды, вечные вопросы людей мелких к людям крупного масштаба. Такой человек в силу своих душевных качеств может даже не подозревать о том, что под него «копают», – ему некогда, он занят делом. А обиженные между тем – выжидают момент, чтобы ударить побольнее…

Было ли на что обижаться?.. Конечно. Талант не терпел бездарей, труженик – лентяев, острый ум – тугодумов, человек государственного мышления – тех, кто не мог выйти за рамки цеха или завода. Эмоции не скрывались. Б. А. Дехтяр: «Местников он обзывал: “У них телячьи мозги”, т. е. узкий взгляд. Или говорил: “Да это ж вор!” Мог и грубее выразиться. На совещании у директора завода он требовал улучшить обращение с мастер-моделями, их хранение, а имеющиеся – отремонтировать. Директор возразил: мы, мол, не знаем, чем их клеить, возьмите их в КЭО. И Липгарт тут же отрезал: “Клейте хоть соплями!”» В общем-то, ничего выходящего «за рамки эпохи» здесь не было – эстетика сталинского производственного процесса. Но, конечно, при необходимости все это могло быть подано совсем иначе: как грубое, нечуткое отношение к коллегам, отсутствие коллегиальности, волюнтаризм, да мало ли что еще…

Его начинают «ставить на место» – свои же, ученики. Липгарт: «Штампы для кузова “Победа” успели подызноситься, и было решено изготовить комплект дублеров. Мне казалось недопустимым вкладывать большие средства в изготовление новых штампов, не улучшив внешности автомобиля, т. е. без всякого движения конструкции автомобиля вперед. Со своими предложениями я всем надоел и на заводе, и в Министерстве. В конце концов я подал директору завода докладную записку. Директор созвал совещание, на котором выяснилось, что мое предложение отвергают только потому, что принятие конструктивных изменений потребует изготовления штампов комплектно (в части, затронутой изменениями). По существу, на совещании меня “проработали”, как назойливого изобретателя. В заключение директор сказал, что требует от меня перестройки в этом вопросе.

Отношения с руководством завода испортились еще и потому, что я всегда был требовательным в отношении качества продукции и не давал поблажек производству, В результате я потерял поддержку руководства и меня стали рассматривать как человека, мешающего работе завода. Взгляд на меня можно сформулировать так: “конечно, Липгарт квалифицированный конструктор, но он не считается с интересами завода, и к производству его подпускать нельзя”».

Он продолжал оставаться «возмутителем спокойствия», он подхлестывал, он не давал почивать на лаврах и «нормально работать». Это беспокоило руководство отрасли. Разгром ЗИСа в апреле 1950-го был памятен всем. ГАЗ вовсе не желал оказаться следующим, а значит, шум, исходящий со стороны беспартийного руководителя с нерусской фамилией, был не просто не нужен – он был опасен…

У главного конструктора постепенно – не сразу, не вдруг, и всех по серьезным поводам – забирали старых соратников, смело и нестандартно мыслящих единомышленников, тех, кто вырос с ним и был готов идти за него в огонь и воду. Давно ушли Астров и Грачёв, не было уже рядом ни Кригера, ни Кирсанова, ни Кириллова. Но повода избавиться от самого Липгарта пока что не представлялось. Этот повод вызрел как бы сам собой – вернее, множество обстоятельств сложилось в путаный, странный, уникальный и одновременно характерный для той эпохи узор, который в итоге обернулся драмой отнюдь не только для главного конструктора…

Но обо всем по порядку. Началось с будничного рабочего задания: 10 июля 1948-го Совет министров СССР постановил начать работу над двумя типами автомобилей-амфибий для армии, большим и малым. Большую отдали в Днепропетровск, на ДАЗ, Грачёву, а малую – в НАМИ (за два года до этого институт НАТИ был реорганизован и вернулся к старому названию). К апрелю 1949-го там построили два опытных образца амфибии на шасси джипа ГАЗ-67 – в сущности, советский аналог американской амфибии «Форд-GPA», хорошо знакомой по фронту. Поскольку базой служила горьковская модель, машину (она получила название НАМИ-011 или МАВ – малый автомобиль водоплавающий) передали на ГАЗ – чтобы выпустить установочную партию, а с 1951-го развернуть серийное производство. Но эта идея никакого восторга на заводе не вызвала. Причин было три: возможность создания амфибии на базе ГАЗ-67 там обсуждали еще в 1945-м и признали идею бесперспективной; проект НАМИ был сырым и требовал большой работы по переделке документации. А главное, на подходе имелась новая модель ГАЗ-69. И, если бы намишная амфибия получила одобрение армии, старый джип пришлось бы специально сохранять на конвейере как ее «донор», а выпуск новой машины – тормозить. Это в планы завода никак не входило.

Но и открыто отказываться от НАМИ-011 горьковчане не могли. Поэтому 27 января 1951-го на ГАЗе была создана особая группа по амфибии, которую по рекомендации Липгарта возглавил 43-летний конструктор Витольд Альбертович Крещук. Он был кэошником еще довоенного набора, и с ним Липгарт работал уже трижды: на «эмке» Крещук занимался рамой, на «Победе» – глушителем, на ГАЗ-51 – дисковым центральным тормозом. И все три раза главный конструктор остался недоволен качеством работы, «победовский» глушитель вообще пришлось кардинально переделывать – с прямоточного на оборотный, с резонаторной камерой. В сентябре 1948-го эта история даже попала во внутризаводскую печать, и тогда Липгарт суховато, но вполне вежливо указал на необоснованность крещуковских обид. Но, судя по всему, крест на Крещуке он не ставил и на этот раз дал подчиненному еще один шанс: НАМИ-011 все равно нужно было кому-то делать, вот пускай и занимается человек.

Но одновременно в КЭО санкционировали работы по еще одному автомобилю-амфибии – уже на базе ГАЗ-69. Этот проект возглавил Григорий Вассерман, к которому подключился известный специалист по гидродинамике А. А. Смолин. Логика была простой: любая армия мира заказывает сразу несколько образцов однотипной военной техники, чтобы затем на конкурсной основе выбрать лучший. Если в конкурсе победит газовский проект, в выигрыше окажутся все: армия получит современную амфибию, завод – беспроблемное производство, а намишникам возразить будет просто нечего. К тому же, чтобы подстраховаться, к работе над проектом привлекли и их конструктора Б. В. Шишкина, главного автора НАМИ-011.

И началась рискованная, опасная эпопея – скрытое соперничество двух машин. Оно было тем более рискованным, что 14 марта 1951-го НАМИ-011 был одобрен на высочайшем уровне – его создатели получили Сталинскую премию 3-й степени. На протяжении года группа Крещука, которой, кстати, тоже помогал А. А. Смолин, серьезно доработала машину с применением узлов «Победы», ЗИМа, ГАЗ-51 и даже БА-64Б. Весенне-летние испытания показали, что амфибия стала значительно легче, благодаря изменению обводов кузова и улучшенным параметрам гребного винта повысилась ее скорость на плаву, увеличилось тяговое усилие на швартовых и т. п. Роль самого Крещука в этой работе, кстати, была вовсе не главной: «Работа была сделана в начале 1951 года в обычном плановом порядке, при очень скромном участии Крещука. Роль тов. Крещука повысилась только к концу 1951 года, после того, как он приобрел некоторый опыт по плавающим автомобилям». Заводской вариант получил название ГАЗ-011, и до конца 1951-го в Горьком по обходной технологии собрали 25 таких амфибий. Но и проект Вассермана-Смолина (его назвали ГАЗ-46) потихоньку продвигался вперед: ведь ГАЗ-67 рано или поздно все равно уйдет, и новая амфибия заводу будет нужна в любом случае.

История с амфибией вовсе не занимала всего времени Липгарта, как это может показаться. Забот у главного конструктора хватало: Вассерман заканчивал отшлифовывать ГАЗ-69, большие силы были брошены на полугусеничный вариант ГАЗ-51 – АП-41, а кроме того, летом 1951-го Липгарт впервые сформулировал для себя и других требования к новому легковому автомобилю – сменщику «Победы». Звучит грустно, ведь эпохальный М-20 только недавно встал в большую серию, и вот – уже смена?.. Да, жизнь в мире автопроизводства не должна стоять на месте, ее лозунг – постоянное развитие, это Липгарт усвоил еще в 1930-м, во время первой командировки в Штаты. Это отнюдь не означало, что «Победа» полностью выработала свой ресурс и никуда не годится. Такой подход – норма на любом автомобильном предприятии мира. Как кинорежиссер, завершив одну картину, тут же начинает думать о следующей, так конструктор, трезво глядя на еще не остывшую, «из печи» новинку, уже понимает, где у нее слабые места и как их можно избежать на следующей модели. Что, у «Победы» нет недостатков? Есть, конечно. И речь не о тех, от которых с таким трудом избавились горячей осенью 1948-го, а о изначальных, присущих этой машине как таковой. Например, мгновенно узнаваемый кузов не дает никаких возможностей по увеличению объема багажника, большую часть площади которого «съедает» запаска. Да и обзор назад никудышный. Хотя самому Липгарту форма кузова очень нравилась, но по прошествии времени он понемногу начал склоняться к тому, что выступающий багажник – вещь полезная. Двигатель у «Победы» – та самая «четверка», только благодаря наличию которой машина и состоялась, – экономичен, конечно, но откровенно слабоват.

Наконец, изменилось и восприятие внешнего облика автомобиля. На 1944–1946 годы он был самым передовым в мире, но практика быстро показала, что для покупателей полностью «бескрылые» автомобили слишком уж прогрессивны. Так, в США в 1947-м куда больший коммерческий успех имели скроенные по довоенной моде, «крылатые» «Олдсмобили», «Понтиаки» и «Бьюики», нежели родственные по стилистике «Победе» машины марок «Кайзер» и «Фрейзер». И чуткая автомобильная мода быстро сдала назад, на новых моделях появились выштамповки, имитирующие крылья. Быстро росло и число так называемых трехобъемных седанов, машин с выступающим багажником. А за модой советские автозаводы следить отныне обязаны: наши машины активно пошли на экспорт, и не только в «соц», но и в «кап». Не будешь соответствовать – потеряешь рынки. Потому-то и нужен новый, не отстающий от мировых тенденций кузов.

Первый опыт – ЗИМ – оказался очень удачным. И недаром среди требований, предъявляемых к новой машине, есть поистине фантастическое – автоматическая коробка передач!.. В советском автопроме она применялась лишь на опытном концепт-каре Юрия Долматовского НАМИ-013 (о роли, которую сыграет Липгарт в судьбе этой машины, будет сказано позже). В Америке же «автоматы» уже больше десяти лет были дорогой, но уже вполне привычной опцией. Первые АКПП появились в 1940-м на «Олдсмобилях», и к началу 1950-х американский рынок предлагал уже широкую гамму «автоматов» – «Гидра-Матик», «Пауэр-Флайт», «Дайна-Флоу», «Алтраматик Драйв», чуть позже – «Борг-Уорнер». В Европе АКПП пока оставались уделом считаных лимузинов и дорогих спортивных машин. Но Липгарт спокойно, как само собой разумеющееся, предлагает внедрить «автомат» не на элитном – на обычном советском автомобиле. Он уже привык ставить перед сотрудниками внешне невыполнимые задачи и знает, что на практике они оказываются вполне выполнимыми: история создания ЗИМа тому пример.

Вообще говоря, история советской коробки-автомата имела сразу несколько «истоков», из которых экспортный потенциал советских машин был далеко не самым важным. Гораздо важнее был малый ресурс тогдашних механических коробок, которые от грубого обращения с ними «летели» уже через несколько десятков тысяч километров – и, кстати, именно по этой причине «автоматы» так быстро завоевали США. Предполагалось, что и в советских реалиях надежный и простой «автомат» подстегнет всеобщую автомобилизацию, сделает машину доступной для тех категорий автолюбителей, которые все еще воспринимали вождение автомобиля как утомительный и небезопасный процесс.

…Но его эпоха уже заканчивалась. И завершилась резко и неожиданно–15 декабря 1951 года приказом № 862 по Министерству автотракторной промышленности Андрей Александрович был освобожден от должности главного конструктора. Отныне он – заместитель Главного по новому проектированию. А его должность занимает парторг завода (с марта 1951-го) Лев Васильевич Косткин.

О том, как именно готовилось падение Липгарта, сведений не сохранилось. По мнению Б. А. Дехтяра, «поводом для понижения Липгарта послужило его упорное сопротивление, начиная с 1948 г., против попыток уволить из КЭО ряд работников ‹…› Директор завода Веденяпин понимал бессмысленность и вред увольнения специалистов по национальному и социальному происхождению, но оказался под большим давлением. Он предлагал компромиссы. Но Липгарт, сам испытавший подобное, не уступал». Денис Орлов называет главной причиной понижения Липгарта рост его авторитета: «С одной стороны, его авторитет на заводе вырос настолько, что начинал угрожать как заводскому руководству, так и министерскому. Министр вполне мог углядеть в Липгарте потенциального кандидата на свое кресло». Но выше мы уже писали, что авторитет Липгарта на заводе и в отрасли на протяжении 1951-го не рос, а снижался, а на руководящие должности Андрей Александрович и не стремился никогда, то, что он производственник, а не чиновник, было общеизвестно.

Какую-никакую причину для понижения все же пришлось придумывать. На собрании в заводоуправлении, оглашая приказ министра, упомянули, что Липгарт «недостаточно сотрудничает с отделом кадров». Как вспоминал Б. А. Дехтяр, когда присутствующие услышали эту формулировку, в зале раздался нервный смех: о том, сколько внимания Липгарт уделял кадрам, знали все.

Как следует из писем самого Андрея Александровича, информацию до него довели сначала директор, потом – министр. «Мои довольно настойчивые попытки выяснить причины оказались напрасными. Министру тов. Хламову я прямо сказал, что мой интерес к причинам отстранения – не праздное любопытство, я хочу знать свои ошибки, чтобы их не повторять, так как надеюсь работать дальше. Ошибки же крупные должны были быть, так как иначе нельзя объяснить снятие человека, проработавшего 18 лет и совсем недавно получившего в 5-ый раз Сталинскую премию за автомобиль “ЗИМ”, гордость нашей автопромышленности. Однако то, что ответил мне министр, не было ответом на мучивший меня вопрос, – я остался в неведении».

Одновременно из Горьковского политехнического института поступило предложение возглавить кафедру «Двигатели внутреннего сгорания». «Я связал эти события и решил, что мне указывают путь, что мне не следует больше заниматься административной работой, а нужно заниматься чистой техникой. По своим способностям и опыту я конструктор, и наибольшую пользу своей Советской Родине могу приносить на конструкторской работе, и именно на ГАЗе, поскольку мой опыт относится к машинам этого завода. Я согласился остаться заместителем и одновременно работать в политехническом институте, чтобы передавать свои знания и опыт не только конструкторам, а и более широким кругам преподавателей и студентов. Таким образом, я остался на заводе, несмотря на удар по самолюбию и возможность получить другую работу, более легкую и, вероятно, более высокооплачиваемую».

Удар действительно был тяжелым. После восемнадцати с лишним лет руководящей работы оказаться на второй роли… Для специалиста такого уровня – должность унизительно небольшая, это как в армии командующего дивизией поставить на полк. Тем более что и новый главный конструктор повел себя по отношению к предшественнику, мягко говоря, странно. Сам сел за стол Липгарта, а его посадил рядом с собой – перпендикулярно. «Я надеялся, что на этом все мои злоключения кончатся и я смогу спокойно работать, – вспоминал Липгарт. – Однако я ошибся. Новый Главный конструктор тов. Косткин с первого же дня поставил меня в такое положение, при котором я должен был догадаться уйти с завода сам». Андрей Александрович был сразу же и полностью отстранен от текущего производства, не получал никаких поручений – ни от Веденяпина, ни от Косткина. Никто не интересовался его мнением по тому или иному вопросу. Его уделом было лишь «новое проектирование», задел на перспективу. Но и в этой области его постоянно стесняли – не пригласили на рассмотрение техпроекта ГАЗ-46, не звали в научно-технический совет министерства… Словом, всячески давали понять: ты – никто, твое время прошло.

Было ли такое поведение его коллег и учеников их личной инициативой? В одном из писем Липгарт вскользь бросает важную фразу: «Я думал, что тов. Косткин так действует по собственной инициативе, и поэтому не обращал внимания». Это – прямое свидетельство того, что позднее он убедился: нет, они выполняли чей-то приказ. Кто-то распорядился создать для бывшего Главного на заводе такие условия, при которых он уйдет сам – без скандала, по-тихому. Перейдет окончательно в Горьковский политех имени Жданова и там затеряется, станет безвредным «теоретиком», провинциальным ученым, который поймет наконец, что не надо постоянно дергать коллег по поводу и без повода…

А он все не уходил. И даже получил свой второй орден Трудового Красного Знамени – в связи с 20-летием завода. Начало 1952-го прошло в работе над новым поколением легковой машины, которая получила пока два условных названия, «Победа-2» и «Звезда». Какому проекту отдать предпочтение, общего мнения пока не было. «Победа-2» – это трехобъемный седан, напоминающий по стилистике американские машины 1949–1951 годов, с характерным «полупонтонным» кузовом а-ля ЗИМ (небольшие закрылки сзади), а «Звезда» похожа на несостоявшуюся версию «Победы» – с тремя окнами по бортам и знакомым покатым кузовом фастбэк. С дизайнерской точки зрения оба автомобиля в сравнении с «Победой» были явным шагом назад, ничего дерзкого, опережающего мировые тенденции в них не наблюдалось. Впрочем, мартовский техсовет 1952-го не приходит к окончательному решению, работа продолжается.

Новую модель делает уже новое поколение горьковских конструкторов. Из прежних были приглашены лишь Мозохин, кузовщик Боттинг да двигателист Эварт. Ведущий конструктор Владимир Соловьев отлично проявил себя осенью 1948-го во время спасения «Победы» – и, кстати, был большим поклонником идеи внедрения на новой машине АКПП. Остальные же пришли на завод либо после фронта, как бывший морской пехотинец Александр Невзоров, либо в конце 1940-х, как потрясающий уфимский самородок Лев Еремеев, гениально вылепивший облик ЗИМа, либо вообще недавно, как 23-летний выпускник Горьковского политеха Борис Поспелов. Молодая энергия, незамыленный взгляд, отсутствие боязни – вот что нужно от создателей новой машины. Вперед, только вперед, любая статика, самоуспокоенность – это уже стагнация, а стагнация – смерть…

Но что именно получится у молодых коллег, Липгарту будет суждено узнать точно так же, как миллионам других советских людей – увидев новый автомобиль на улице, в потоке. Ставить новинку на конвейер ему уже не придется, и непосредственно к появлению «Волги» ГАЗ-21 отношения он иметь не будет…

Между тем эпопея с двумя амфибиями, «крещуковской» ГАЗ-011 и «вассермановской» ГАЗ-46, продолжалась. Их поначалу скрытое противостояние становилось тем более очевидным, что 3 января 1952-го было принято постановление Совета министров, согласно которому ГАЗ с четвертого квартала года должен был перейти на выпуск нового джипа ГАЗ-69. В марте руководство ГАЗа убедило Минавтотракторопром и Военное министерство подготовить совместное письмо в Совмин, где обосновывалась нелогичность проекта ГАЗ-011 и предлагалось вместо него готовить к производству ГАЗ-46.

Слухи об этом дошли до Крещука. Возмущенный тем, что «его» проект отодвигают, он обратился с письмом на имя Веденяпина и Косткина, где впервые прозвучали имена «виновников» всех его бед: «Причины, породившие это положение, возникли исключительно из-за неправильно проводившейся технической политики бывшего главного конструктора Липгарт А. А. и особенно его заместителя Мозохина Н. Г., которые еще в 1951 году ложно ориентировали конструкторский коллектив и заставили его выпустить в производство неотработанную конструкцию по чертежам НАМИ. Правда, мне удалось тогда вопреки прямому запрещению руководства отдела внести некоторые улучшения конструкции, которые дали большой экономический эффект». Однако директор и главный конструктор ГАЗа не дали хода письму, более того – в апреле 1952-го Косткин объявил Крещуку выговор за срыв программы по амфибиям, а потом вообще отстранил его от проекта, отдав приоритет ГАЗ-46 Вассермана. Если бы Косткин знал, какие последствия повлечет за собой этот шаг…

Интересно, что Липгарт, которого к проектам амфибий вообще не подпускали, считал такие строгости в отношении Крещука неправильными и даже… ходатайствовал за него перед Косткиным: «Когда я узнал о решении отстранить тов. Крещука от работы по 011, то предложил тов. Косткину поручить т. Крещуку испытание плавающей ГАЗ-69. Я считал, что т. Крещук в новой машине разберется – машина сама за себя скажет: ГАЗ-46 лучше 011, так же, как Победа» лучше М-1 и ГАЗ-69 лучше ГАЗ-67. Я гарантировал т. Косткину, что сумею не допустить каких-либо неверных выводов со стороны т. Крещука. Косткин ответил мне, что не считает мое предложение правильным и что он объявит т. Крещуку выговор за непредставление отчета по пробегу и т. Крещука отстранит от работы. Я считал решение т. Косткина неправильным, как с точки зрения дела, так и с точки зрения отношения к т. Крещуку, и сказал об этом тов. Косткину». Но Косткин, в отличие от Липгарта, знал содержание крещуковского письма – и не захотел давать клеветнику ни малейшего шанса.

Крещук честно предупреждал и Косткина, и Веденяпина: не примете меры по моему письму – пойду дальше. Но, видимо, всерьез его угрозы никто не воспринял, а зря. 26 апреля 1952-го Крещук отправил обстоятельное письмо на имя Сталина, где подробно излагал всю ситуацию с двумя амфибиями и взывал к справедливости. Виноватыми конструктор снова бестрепетно сделал своих коллег по цеху:

«В 1946 г. Липгарт ложно охарактеризовал наш конструкторский коллектив, как неспособный к решению поставленной задачи, отказался от выполнения задания по разработке конструкции плавающего легкового автомобиля…

НАМИ в течение 4-х лет производил разработку и постройку 2-х опытных образцов плавающих автомобилей. Чертежи оказались непригодными для производства.

Липгарт и Мозохин запретили мне что-либо переделывать, а выпускать чертежи так, как они есть. Они любой ценой хотят сделать 011 как можно хуже, чтобы побольше осталось преимуществ для задуманного ими «своего» контрпроекта на базе намеченного к снятию с производства ГАЗ-67Б (на самом деле ГАЗ-46 строился на агрегатах ГАЗ-69. – В. Б.).

Не получая поддержки ‹…› я решил хотя бы сколько-нибудь улучшить конструкцию этого автомобиля даже нелегальным путем ‹…› С помощью нескольких наиболее сознательных конструкторов-коммунистов мне удалось разработать и частями «протащить» в производство целый ряд коренных изменений и усовершенствований, с трудом преодолев препятствия, чинимые Липгартом, Мозохиным и др.».

Выдвинутые Крещуком обвинения были чрезвычайно серьезными. Из них следовало, что НАМИ разработал плохую машину для армии, а руководство ГАЗа сознательно мешало ее улучшить и запустить в серию. Но письмо Крещука било не только по заводу и институту – оно задевало Минавтотракторопром и Военное министерство. При желании из такого «сигнала» снизу мог вырасти большой процесс – по аналогии с совсем недавним «зенитным» делом, когда в феврале 1952-го после постановления о недостатках зенитных пушек С-60 лишились должностей, званий и пошли под суд заместитель военного министра маршал артиллерии Яковлев, начальник Главного артиллерийского управления генерал Волкотрубенко и заместитель министра вооружений генерал Мирзаханов.

Правда, до сих пор неясно, ожидал ли сам Крещук подобного эффекта. Во всяком случае, Липгарт упоминал, что «в разговоре с различными работниками КЭО в ответ на высказываемые ему упреки тов. Крещук говорил, что он, конечно, не рассчитывал на тот результат, который последовал вследствие его письма». Вполне возможно, что Крещук искренне болел за свое дело и был уверен, что тайные враги пытаются лишить его единственного наметившегося было шанса… Но в любом случае это было уже не важно. Оскорбленный отстранением от работы и выговором, Крещук бросил вызов сразу всем, кто стоял на его пути – от непосредственного руководства до московских начальников. В те годы это был распространенный ход – писать «через головы», сразу в Кремль. Так сделает себе карьеру подполковник ГБ Рюмин, ставший после доноса на своего шефа Абакумова заместителем министра, так в одночасье прославится Лидия Тимашук, чье имя, по словам «Правды», «стало символом советского патриотизма, высокой бдительности, непримиримой, мужественной борьбы с врагами нашей Родины»… Согласно законам этого жанра, «простой советский человек» из низов, смело критикующий отставшее от жизни начальство, должен был предложить собственный проект – гораздо лучше отвергаемых. Так что в финале своего письма Крещук предлагал взамен «плохой» намишной амфибии построить принципиально новую, с намного более высокими характеристиками, и брался осуществить проект в ближайшие сроки.

В общем, размахнулся Крещук действительно от души, и последствия у его письма могли быть сколь угодно тяжелыми. То, что изложенные сведения были сочтены заслуживающими внимания, свидетельствует, что ситуацию оперативно «расписали» на Бюро Президиума Совета министров СССР, которое должно было рассмотреть обращение Крещука и вынести вердикт. Однако делать из письма далекоидущие выводы, громкое «шоу» никто, к счастью, не стал. Возможно, резонанс от доноса намеренно «притушил» первый заместитель председателя Совмина Булганин, курировавший силовой блок ведомств, – вторая атака на его подчиненных за два месяца была ему совершенно ни к чему, тем более что речь шла о секретной, перспективной разработке.

Судьбу Андрея Александровича решали шестеро высших руководителей СССР, члены Бюро Президиума Совмина – Булганин, Берия, Маленков, Каганович, Микоян и Молотов. На заседание Бюро под председательством Булганина был приглашен сам Крещук, который подтвердил, что факты, изложенные им в письме, правдивы. Однако никого из людей, на которых он возводил обвинения, приглашать не стали. Более того, Липгарт даже не подозревал о том, что в Москве на столь высоком уровне обсуждается его персона.

Только 17 мая его неожиданно вызвали к Булганину – сообщить вердикт… Но перед этим Булганин потребовал у него объяснений по факту «неправильных действий, вскрытых тов. Крещуком». Липгарт: «Я почти ничего объяснить не смог, поскольку не читал письма тов. Крещука, не читал постановления Правительства и не знал, что конкретно мне ставится в вину». В финале разговора Булганин объявил о вчерашнем решении правительства. Липгарта переводили с ГАЗа на УралЗИС, в Миасс, на должность ведущего конструктора. Тем же постановлением Совета министров лишались должностей Веденяпин (его отправляли в Ярославль, на ЯАЗ) и Косткин (в Минск, на МАЗ). Одним росчерком пера Горьковский автозавод лишался всего руководства…

Ростислав Липгарт так вспоминал о реакции отца на случившееся: «День, когда А. А. вызвал к себе Булганин и лично сообщил о необходимости ехать в Миасс – 17 мая 1952 года, – я запомнил на всю жизнь. Несмотря на тяжесть удара (несколько смягченного формой извещения), папа не растерялся, не потерял головы. Пессимистом он никогда не был, и вера в лучшее будущее никогда не покидала его. Может быть, эту веру стимулировало чувство ответственности за судьбу близких. Во всяком случае – уже при первом сообщении о повороте в судьбе мне было сказано, что делать».

Конечно, Липгарт воспринимал себя как солдата советской индустрии и был готов выполнить любой приказ партии и правительства. И наедине с собой не мог не понимать: ситуация разрешилась для него фантастически мягко. Его не сажали, не лишали наград, не снимали с производства разработанные им машины. А на ГАЗе не расстреливали людей десятками, как на ЗИСе. В конце концов, в чем-то было даже лестно: далеко не каждому о его служебном переводе лично сообщает первый заместитель главы правительства в звании Маршала Советского Союза… Но, пожалуй, впервые в жизни он столкнулся с холодным, равнодушным скрежетом государственной машины, которая когда-то, еще до войны, смяла руководство ГАЗа, два года назад перемолола ЗИС, а теперь доехала до его собственной судьбы. Алтарь Отечества требовал жертв…

Только теперь он смог ознакомиться с текстом письма Крещука. И сразу увидел, что оно представляет собой нагромождение лжи: никогда у него не было цели сделать НАМИ-011 как можно хуже, и ничего Крещуку не приходилось тайком «протаскивать», целый год он спокойно работал, делая с конструкцией амфибии то, что считал нужным… Зачем же клеветать? Пытаясь разобраться в мотивах поступка Крещука, он дважды пытался поговорить с ним лично. «Первый раз т. Крещук упорно отвечал, что все написано им совершенно точно и правильно. Во время второго разговора т. Крещук, припертый фактами, отвечал менее уверенно и был вынужден сказать (правда, в довольно туманной форме), что дело было не совсем так, как написано, а написано так “для обоснования”. Последнее выражение т. Крещука и пролило свет на его действия». Хватило Крещуку и наглости стращать Липгарта какой-то неведомой виной: «Может быть, я виноват в чем-то другом и мне опять об этом не сказали. Об этом мне туманно намекал тов. Крещук».

Постановление Совета министров № 2286-866сс от 15 мая 1952 года давало понять, кого еще сделали виноватыми за провал со злосчастной амфибией: «По вине Министерства автотракторной промышленности (товарищей Хламова и Гарбузова) плавающий автомобиль, разработанный НАМИ, был передан в 1950 году для производства ГАЗу с наличием серьезных недостатков и без отработанной технической документации. По вине товарища Хламова и Военного министерства СССР (товарищей Богданова, Галицкого и Дацюка) конструкторы НАМИ товарищи Шишкин, Архаров, Горюнов, Карпухин, Лобунский и Петров неправильно получили Сталинскую премию 3-й степени за недоработанную конструкцию плавающего автомобиля». Легче всех отделался Хламов – ему всего лишь указали на «недостаточный контроль» над работой ГАЗа. Остальные пострадали серьезнее: постановление о присуждении премии было отменено, Гарбузова перевели главным инженером на Харьковский тракторный завод, а начальника инженерных войск, героя Великой Отечественной войны маршала Воробьева, по чьему ведомству проходила амфибия, отправили из Москвы в Киевский военный округ.

И для замминистра Виктора Федоровича Гарбузова, и для маршала Михаила Петровича Воробьёва новые должности стали весьма ощутимым падением с высот, их карьеры были непоправимо поломаны, здоровье подорвано (оба ушли из жизни совсем еще нестарыми – Воробьёв в 60 лет, Гарбузов в 55). Но тогда они хотя бы остались живы. А вот один из лишенных Сталинской премии людей покончил с собой – повесился в номере горьковской гостиницы «Волна», не перенеся позора. Шуметь об этом, конечно, никто не стал, но факт остается фактом – письмо Крещука убило человека.

Новым директором ГАЗа назначили специалиста со стороны – Павла Яковлевича Лисняка, до этого руководившего Харьковским тракторным, а в войну работавшего на ЗИСе. Главным конструктором становился Николай Иванович Борисов, работавший на ГАЗе до 1941-го, а затем ушедший на МЗМА. А заместителем главного становился… Крещук! Можно себе представить, как на заводе были шокированы этим назначением. И. Г. Сторожко вспоминал: «Коллектив конструкторско-экспериментального отдела к такому повороту событий не был готов. Освобождение от должностей Косткина и Липгарта здесь восприняли с осуждением, назначение Борисова – с настороженностью, а Крещука – почти враждебно».

Как вспоминал работавший с Липгартом 18 лет рабочий экспериментального цеха И. Н. Рябинин, «когда собрали весь коллектив и сообщили о снятии с работы главного конструктора и некоторых других руководителей завода, все встретили это сообщение гробовым молчанием. Взял слово инженер-конструктор А. К. Стрельников. Он выразил сожаление по поводу происшедшего и горячо поблагодарил А. А. Липгарта за все, что он сделал полезного для завода. Зал разразился громом аплодисментов. Это было полной неожиданностью для тех, кто доводил до нашего сведения грустное известие». У Андрея Кузьмича Стрельникова, в прошлом боевого офицера, мужество было в крови… За это мужество он поплатился в следующем году, когда его перевели с ГАЗа в Серпухов, на мотоциклетный завод. Попытка заступиться за Липгарта отозвалась и на судьбе Юрия Сорочкина – ему пришлось уйти на Павловский автобусный завод, где под его руководством были созданы первые бескапотные «пазики».

…До сих пор непонятно, питал ли Крещук какую-то застарелую обиду на Липгарта в связи с прежними неудачами и вынесенным на страницы заводской печати в 1948-м конфликтом или же в его действиях не было никакого личного мотива, а лишь ложно понимаемое правдоискательство. Но в любом случае очевидно, что, если бы не письмо Крещука Сталину, Андрей Александрович мог работать на ГАЗе (пусть гораздо менее плодотворно и в стесненных условиях) еще долгое время. У «случайности», поломавшей великому конструктору жизнь, были вполне конкретные имя, отчество и фамилия.

Глава седьмая. «Больше никого не боюсь» (1953–1973)

Официальный перевод Липгарта с ГАЗа на УралЗИС был оформлен 23 мая 1952-го. Уже 26 мая Андрей Александрович приступил к выполнению обязанностей на новом рабочем месте – в Миассе. Но еще до отъезда, в двадцатых числах мая, он предпринял попытку достучаться до человека, объявившего ему о перемене участи, – Булганина. В обстоятельном письме Андрей Александрович подробно опровергал то нагромождение клеветы, которое было возведено на него.

«Этой запиской я не хочу кого-либо обвинить или добиться чего-либо лично для себя – себе я ничего не прошу. Постановлению Правительства я безоговорочно подчинился и выехал на Урал. Однако промолчать – это значит согласиться со всеми обвинениями, возведенными на меня тов. Крещуком.

На Урал я ехал бы сейчас с относительно легким сердцем, если бы не потеря доверия Правительства. Я потерял репутацию честного советского гражданина, и это для меня более чем тяжело. ‹…›

Особенно тяжелым является обвинение в предпочтении личных интересов интересам государства.

Мне кажется, что вся моя 27-летняя работа после окончания ВУЗа и 18-летняя деятельность как главного конструктора Горьковского автозавода противоречат этому положению.

В моей жизни я не вижу элементов карьеризма, основой которого являются: работать там, где выгодно, работать так, как выгодно, и работать на одном месте столько, сколько выгодно.

Начать с того, что в 1933 году, имея уже определенное положение в НАМИ, я по собственной инициативе перешел на ГАЗ, переехал из Москвы в Горький. Сделал это я не в погоне за высокими заработками, а только потому, что за 8 лет работы изверился в возможности принести общественную пользу, оставаясь в НАМИ. Работа на только что пущенном заводе и жизнь в тогда неблагоустроенном поселке представлялась мне отнюдь не в розовом свете. Я понимал, что предстоят трудности, и сознательно шел на них. ‹…›

Карьеристы в первую очередь заботятся о себе и себя жалеют. Как я жалел себя, видно хотя бы из того факта, что с 1940 по 1949 год включительно, т. е. 10 лет, не бывал в отпуске. Сначала была война, а затем непрерывно шло конструирование и освоение производства новых моделей: ГАЗ-51, ГАЗ-63, “Победа”, ЗИМ и другие (производные). Оставлять их без наблюдения я считал недопустимым. В 1951 году я уехал в отпуск в ноябре месяце, в самое неинтересное время года. Это произошло потому, что я позволил себе отпуск только тогда, когда конструкция специальной гусеничной машины, которую мы по постановлению Правительства должны были сделать в очень короткий срок, была разрешена, и было уже приступлено к постройке опытных образцов.

При решении технических вопросов я всегда действовал смело, проводя определенные технические идеи в жизнь, а не шел по пути наименьшего сопротивления и не искал решений, обеспечивающих мое спокойствие и безопасность. Вопрос о том, выгодно ли мне или не выгодно то или иное предложение, никогда у меня не возникал. ‹…›

За последние десять лет я получил пять Сталинских премий, общей суммой свыше 250 тыс. рублей. Я не построил себе дачу, не купил автомобиль, не накупил дорогих вещей себе и жене. Я не пью, не курю, – и у меня от этих денег осталось меньше десятой части. Разве так действуют люди, ставящие свои личные интересы на первый план? Эта огромная сумма была постепенно истрачена на содержание семьи. Мое единственное богатство – четверо детей, которых я, в конечном счете, ращу для Советского государства. Я беспартийный, но дети мои комсомольцы. Детей я воспитываю в строгом уважении к труду.

Своей беспартийностью я не горжусь, а считаю ее старой ошибкой.

Единственной личной слабостью является увлечение маленьким садом при доме, в котором я жил. Единственной роскошью, которую я себе позволял, является просторная квартира в отдельном доме поселкового типа. В остальном мой быт и быт моей семьи мало чем отличался от быта большинства инженерно-технических работников завода».

Он защищал свое честное имя – сдержанно и достойно, как и положено человеку, на которого возвели напраслину. Как и любой оклеветанный, он верил в то, что там, наверху, вчитаются, вникнут и – разберутся, отменят неправильное решение… Отменили же постановление о Сталинской премии для создателей амфибии! Письмо завершалось так: «Я был всегда и остаюсь честным советским гражданином, патриотом своей Родины и буду работать одинаково, куда бы меня ни поставили, тем более, если это решил Великий Сталин». Это важная подробность. Может быть, во время личного разговора в Совмине Булганин прямо сказал ему о том, что в Миасс его направили по указанию Сталина…

Была в письме и единственная личная просьба: «Дать мне возможность в какой-либо форме, хотя бы в письменной, участвовать в работах по дальнейшему повышению долговечности и экономичности двигателей Горьковского автозавода. Работы эти были начаты мною, велись под моим непосредственным руководством и остались незаконченными». Дело, прежде всего – дело. Булганин должен был увидеть, понять, что он, Липгарт, не оскорблен случившейся с ним несправедливостью и готов работать дальше – «жила бы страна родная»…

Андрей Александрович рассчитывал на быстрый ответ. Когда нужно, в государстве все делается быстро: от написания крещуковского доноса до разгрома ГАЗа прошло всего три недели… Но Булганин молчал. И тогда 8 июня, через три дня после своего 54-летия, Липгарт пишет единственному человеку, который мог бы решить его участь, – Сталину. Черновик этого письма сохранился в домашнем архиве Липгартов.

«8 июня 1952 г. УралЗИС.

Дорогой…

Обращаюсь к Вам за помощью, зная, что Вы находите время заниматься даже личными делами людей. Но я обращаюсь к Вам не по чисто личному делу.

Суть не столько в моей персоне, сколько в моей работе. До последнего времени я очень плодотворно работал и, несомненно, приносил пользу своей Родине. К этому я имел широкие возможности, предоставленные мне Советским Государством.

Я привык к широкому размаху работы, и по своему складу я мало пригоден для спокойной тихой жизни.

Все сказанное выглядит очень нескромно, но я не знаю, как сказать иначе, а молчать не могу. Для меня вопрос о работе и условия для работы равносилен гамлетовскому «быть или не быть». ‹…› Когда готовилось решение Совета Министров в связи с письмом тов. Крещука, меня из Горького не вызывали. До выхода решения со мной никто не разговаривал, письменных объяснений у меня не запрашивал. Мне не было дано ни малейшей возможности опровергнуть чрезвычайно тяжелые обвинения, возведенные на меня тов. Крещуком. В этих обвинениях нет и доли истины, они не вяжутся со всей моей предыдущей работой. Но, как я понял, именно эти обвинения послужили основанием для выводов, сделанных в решении относительно меня.

Пытаясь теперь разобраться в произошедшем, я при всем старании не могу понять своей вины, поскольку обвинения тов. Крещука в отношении меня совершенно неверны».

Письмо Сталину также внешне спокойно и сдержанно, но выдержано оно все же в ином тоне, нежели письмо Булганину. Оно содержит в себе обязательное для тех времен покаяние, абзац, где автор письма признает ошибки и просит дать возможность исправить их: «Я беспартийный – это моя старая ошибка. Мне давно надо было ее признать и попытаться исправить. К моему стыду, у меня не хватало на это мужества. Я сомневался, примет ли меня Партия, боялся отказа, а быть непринятым еще тяжелее, чем быть беспартийным. Некоторое исправление этой личной ошибки я видел в том, что мои дети комсомольцы». Но на этом – всё. Липгарт снова пытается воздействовать на логику читающего, предлагая задействовать свой потенциал на достойной по масштабу работе: «У меня очень большой опыт конструкторской работы, хотя только по автомобилям одного завода; я обладаю хорошими знаниями в области техники, и у меня еще много энергии и желания работать, несмотря на то, что я уже далеко не молод (54 года). ‹…› Все же я убежден, что могу еще плодотворно работать и приносить пользу своей Великой Родине. Конечно, работать и приносить пользу можно везде и на всякой работе, но масштаб пользы будет весьма различным. Хочется последний десяток лет поработать во всю оставшуюся силу и чувствовать при этом, что я полноценный, верный советский гражданин, преданный Родине и Вам».

Он словно напоминал Сталину о том, что их соединяло. Март 1936-го, «эмка» и «дай Бог каждому такую машину». Фаэтон, «хорошая культурная машина» – пусть не пошла она в дело, но ведь выполнили задание… Война, серый, заснеженный Кремль и рычащий мотором Т-70, по которому давал пояснения Астров. А потом – «Победа», и его, Липгарта, спасительный вариант с «четверкой». Пусть сырой, но ведь справились же! И ГАЗ-51, и ЗИМ… И Сталинские премии – высшие награды не только страны, но и самого вождя, каждую кандидатуру Сталин одобрял или не одобрял лично, под каждым лауреатским дипломом – его подпись…

Но это письмо в итоге так и не было отправлено. Почему Липгарт решил не обращаться к вождю, можно только догадываться. Возможно, он понял для себя что-то главное. Гигантское колесо равнодушно проехало по его судьбе и покатилось дальше. Никто не собирался вспоминать о его былых заслугах и что-то отматывать назад. Очередная жертва на алтаре Отечества…

…Неожиданный и унизительный перевод Андрея Александровича из Горького в Миасс был расценен всеми, кто его знал, как предвестие будущего ареста. Сколько было таких примеров, когда известного, уважаемого человека публично и намеренно переводили на такую работу, которая была для него заведомо мелка либо полностью незнакома! А потом – через неделю, месяц, полгода, – следовали арест, тюрьма и гибель…

Анна Панкратьевна с детьми и Алей задержалась в доме в Американском Посёлке до конца лета 1952-го. Затем семья с помощью заводчан (вещей накопилось много, все-таки прожили в доме четырнадцать лет) перебралась в Москву, в коммуналку в Дурасовском переулке. Устроились в полутора проходных комнатах, деля их с соседкой Кларой Абрамовной, жили и со страхом ждали любой весточки из далекого Миасса. Миасс! Даже само это слово казалось в доме зловещим. А каждая встреченная на улице «Победа», ЗИМ или ГАЗ-51 болезненно задевали сердце, ведь муж и отец, давший жизнь этим привычным уже для всех машинам, был далеко-далеко…

Ничего хорошего не ждал для себя и сам Липгарт. За годы работы в автопроме он привык к тому, что это не работа, это – Служение, а для служащих ссылки не бывает, бывает перемена места Служения. Что, офицеры, несущие службу не в Москве, а на Камчатке, – они в ссылке?.. Но в то же время насколько гадко, очевидно все это было. Перевели его на самый отдаленный от центра советский автозавод, и ведь не директором, не главным конструктором – нет, на должность ведущего, без подчиненных, без своего коллектива, считай, что рядовым. Возможности и масштабы с прежним местом работы несопоставимые.

УралЗИС создавался как моторный завод, чья продукция шла в том числе и на ГАЗ – именно миасские коробки передач стояли во время войны на танках Т-70 и самоходках СУ-76. С февраля 1943-го автомоторный завод стал Миасским автомобильным, а с апреля 1944-го – Уральским автомобильным. Его первым директором и фактически отцом стал Григорий Сергеевич Хламов. Восьмого июля того же года с конвейера сошла первая машина – упрощенная трехтонка ЗИС-5. После войны выпуск этого надежного, простого и всеми любимого, но безнадежно устаревшего грузовика продолжался. Сам завод находился на отшибе, в двенадцати километрах от города Миасса, а заводской поселок представлял собой несколько десятков построенных пленными немцами двух- и трехэтажных домов. Рабочие добирались из города на завод по особой железнодорожной ветке. Еще одна шестикилометровая узкоколейка вела от станции Миасс прямо к заводской проходной.

Рабочее место комфортом не отличалось – отдел главного конструктора (так с ноября 1951-го назывался КЭО) УралЗИСа размещался прямо в моторном цехе, а крохотный кабинетик был только у самого главного конструктора, Святослава Анатольевича Курова. Правда, спартанский быт целиком искупался теплым, душевным отношением уральцев. Миасские коллеги прекрасно понимали, кого именно судьба забросила к ним в коллектив, и были счастливы пообщаться с живым классиком, поучиться у него, относились с сочувствием, почтением и пониманием. Самый теплый прием оказал и директор завода, Александр Константинович Рухадзе, в 1932–1943 годах работавший на ГАЗе (его последней должностью там было начальство над механическим цехом) и прекрасно знавший Липгарта.

Да и сам он по врожденной неспособности относиться к делу спустя рукава добросовестно и качественно выполнял все, что ему поручали, щедро делился опытом и советами, особенно с молодым, талантливым Анатолием Ивановичем Титковым. К сожалению, с именем ветерана отечественного автопрома Титкова связана нелепая байка, начало которой положили интересные, но пристрастные и во многом спорные воспоминания Б. А. Дехтяра: «Рассказывали, что Титков, бывший там главным конструктором, спросил: “Что этот старик ничего не чертит?” Ему ответили: “Это же Липгарт!” – “А мне все равно, – последовал ответ, – пусть работает!”». Признаюсь честно, этот диалог сразу же показался мне более чем странным, и, чтобы расставить точки над «i», я пересказал его самому А. И. Титкову и попросил его комментарий.

– Такого не было и не могло быть никогда, – ответил мне незадолго до того отметивший 98-летие Анатолий Иванович. – Во-первых, в это время я был не главным конструктором УралЗИСа, а первым заместителем главного. Главным я стал только в 1961 году. Во-вторых, я никогда не обращался и не мог обращаться к Липгарту так пренебрежительно, не называл его «стариком». Какой же он был старик в свои 54 года?.. Тем более я не мог и не собирался ему ничего приказывать. С Андреем Александровичем я был лично знаком еще с начала 1952-го, когда приезжал на ГАЗ в командировку, и относился к нему, как и все у нас, с безмерным уважением, как к живому классику. До сих пор считаю себя его учеником и преклоняюсь перед его профессионализмом. Так что к реальности этот диалог никакого отношения не имеет.

Сам Липгарт так описывал свою работу в Миассе: «Завод располагал хорошими кадрами, эвакуированными из Москвы, неплохим производственным оборудованием и квалифицированным инструментальным цехом, при этом завод выпускал крайне устаревший автомобиль ЗИС-5. Мной было предложено руководству завода произвести радикальную модернизацию этого автомобиля, включая двигатель, на основе опыта Горьковского завода с автомобилем ГАЗ-51. Мое предложение было принято, модернизация произведена, автомобиль получил новое обозначение – УралЗИС-355М».

Да, именно благодаря Липгарту на конвейере Уральского завода появился новый грузовик, выпускавшийся всего восемь лет, в 1957–1965 годах, но оставивший по себе самую добрую память у водителей. Внешне он хорошо знаком каждому, кто видел фильм «Джентльмены удачи» – именно на этой машине совершают побег из колонии герои картины.

В конце 1950-х – начале 1960-х советский автопарк уже располагал небольшой гаммой грузовиков примерно одного класса – горьковский ГАЗ-53Ф, московские ЗИС-150 и ЗИЛ-164, миасский УралЗИС-355В (выпущенный мизерным тиражом кутаисский КАЗ-150 можно не учитывать), – но именно УралЗИС-355М бесспорно был наиболее удачным из них. Внешне машина для конца 1950-х, конечно, была уже старомодна (кстати, именно благодаря Липгарту на ней появилась газовская по происхождению кабина, отчего УралЗИС-355М сильно напоминал «подросший» ГАЗ-51), но это, пожалуй, был ее единственный недостаток. 95-сильный двигатель 355М, не уступая двигателю ЗИЛа в мощности, превосходил его по тяговым качествам и никогда не отказывал, что позволяло эксплуатировать машину с прицепом даже на серьезном бездорожье. Ресурс у этих моторов был таким, что их позже еще раз устанавливали на ЗИЛы, ГАЗы или автобусы. Прочные рама и кузов позволяли нагружать официально считавшийся 3,5-тонным УралЗИС до пяти, а то и до шести тонн. Все машины этой модели изначально снабжались мощным отопителем кабины, в то время как на ранних УралЗИСах и ЗИС-150 его вовсе не было, а на ЗИЛ-164 он устанавливался с марта 1958-го. Уральский автомобиль был хорош буквально всем – он получился мощным, скоростным, прочным, неприхотливым, экономичным, крайне простым в обслуживании и ремонте, обладал отличной проходимостью (описаны случаи, когда 355М вытаскивали из грязи застрявшие там полноприводные ГАЗ-63). Все эти качества были особенно ценными в тех регионах, где главным образом эксплуатировался УралЗИС – в Сибири, республиках Средней Азии, на Дальнем Востоке.

С 1961-го, после развенчания культа личности, марка УралЗИС перестала существовать и, таким образом, УралЗИС-355М стал «Уралом». До октября 1965-го было выпущено более 192 тысяч таких машин. И без преувеличения можно считать УралЗИС-355М одним из лучших творений Липгарта – настоящим «трудягой» для глубинки, достойнейшим «старшим братом» ГАЗ-51, лучшим советским грузовиком до появления ЗИЛ-130. О том, что к этой своей работе Андрей Александрович отнесся весьма ответственно, говорит тот факт, что в октябре 1958-го управление машиностроения Челябинского совнархоза объявило ему благодарность за создание автомобиля и выплатило денежную премию. «Под непосредственным руководством тов. ЛИПГАРТА А. А. была создана конструкция автомобиля УралЗИС-355М, которая по настоящее время выпускается заводом и пользуется заслуженным авторитетом среди многотысячного коллектива водителей и механиков нашей страны», – говорилось в сопроводительном письме. Кстати, этой скромной наградой Липгарт, судя по всему, дорожил, так как аккуратно упоминал о ней в поздних автобиографиях – наряду с орденами и Сталинскими премиями.

Мало-помалу налаживался миасский быт, служебные вопросы заставляли оставаться в тонусе. Вспомним и фразу сына: «Пессимистом он никогда не был». И все-таки, просыпаясь каждое утро в казенной квартире далекого уральского города, Андрей Александрович не мог не понимать: его прежняя жизнь закончилась бесповоротно. Скольких коллег и соратников он провожал в свое время из Горького на дальние заводы!.. Грачёва – в Днепропетровск, Лоскутова – в Ульяновск, Кригера – в Кутаиси. И вот теперь он сам «укреплял периферийные кадры»… О чем он думал, оставаясь один вечерами в комнате? О превратностях судьбы, бросившей его, пятикратного лауреата «Сталинки», на Урал?.. О том, что именно его послали на наиболее отдаленный от центра, наименее оснащенный завод (Веденяпин в Ярославле, Косткин в Минске, это все же и поближе, и помасштабнее)? О том, что Булганин так и не ответил ему на письмо?.. О том, не совершил ли он ошибку, не отправив письмо Сталину? О том, что никто не знает, сколько еще дней, месяцев, лет ему предстоит здесь пробыть?

Всплески надежды дарили служебные вызовы в Москву – то в НАМИ, то в перебравшийся в 1952-м на Кузнецкий Мост Минавтотракторопром, то в Академию артиллерийских наук, член-корреспондентом которой он был с 1947-го. Звали на консультации, выступления, советовались. Каждая такая поездка (всего их было восемь) дарила радость недолгого свидания с семьей, с родным городом. И окрыляла – значит, его мнением дорожат, о нем помнят. Но в то же время каждый раз, отправляясь по такому вызову в Москву, подспудно тревожился: могли ведь вызвать под таким предлогом и «с концами». И как же больно было каждый раз снова прощаться со столичными коллегами, просившими «держаться», «не сдаваться», со знакомым по юности домом в Дурпере, с женой и детьми, которые изо всех сил пытались не плакать – а вдруг видят его в последний раз?

Последний такой приезд в Москву был 18 февраля 1953-го – тогда его пригласили выступить с докладом на расширенном собрании 6-го отделения Академии артиллерийских наук. Заседали на Солянке, 12а. Последнее собрание прошло 20 февраля. И никто не знал, что совсем скоро, буквально через две недели, жизнь страны изменится резко и бесповоротно…

5 марта умер Сталин. И хотя внешне все осталось почти по-прежнему – портреты вождя продолжали висеть, памятники ему стоять, а миасский завод носил его имя, – но в стране словно сменился сам воздух, ощущение времени. Появилась – причем мгновенно, как бы сама собой – надежда на новое, лучшее.

Сразу же после смерти вождя началась крупная реорганизация государственного аппарата. Целые газетные развороты занимали указы об упразднении старых и учреждении новых ведомств. В частности, автопром был передан из ведения Министерства автотракторной промышленности в новое Министерство машиностроения, которое возглавил М. З. Сабуров. Первым заместителем Сабурова стал хорошо знакомый нам Степан Акопович Акопов, который, конечно же, помнил о Липгарте. Именно эти перестановки и сыграли свою роль в очередной перемене судьбы нашего героя. Ее предвестием стала неожиданно поступившая из Москвы просьба – составить аналитическую записку о состоянии конструкторского дела в автопроме СССР. Обширный документ был написан Липгартом в апреле 1953-го, окончательная версия датирована 4 мая.

Записка эта поражает своей энергичностью, резкостью, напором, отсутствием какой бы то ни было оглядки на авторитеты – примерно так Липгарт писал в начале 1930-х. В сущности, это – один большой критический выпад в сторону сложившейся к тому времени системы работы автопрома, нелицеприятный анализ уже выпускающейся продукции. Стиль Липгарта беспощаден: «В настоящее время конструкторская работа на всех заводах ведется в малом объеме и очень медленно… Основное – это “истерическая” система работы заводов. Программа “не идет” – ее выколачивают на бесконечных ежедневных совещаниях… Система эта в корне порочная… Наиболее отстающими являются модели Уральского автозавода ЗИС-5 и газогенераторная модификация УралЗИС-352… В настоящее время “Москвич” устарел и потребитель им недоволен… Обе основные грузовые модели ЗИС-150 и ЗИС-151 нуждаются в замене их новыми моделями… Ни один из семи бензиновых двигателей, которые выпускаются в настоящее время, не может считаться перспективным». Его похвал удостаивается только ряд родного ГАЗа, и не потому, что «Победа», ЗИМ, ГАЗ-51 и ГАЗ-63 созданы под его руководством, а потому что они объективно хороши. Хотя и в абзац, посвященный Горькому, запрятан липгартовский сарказм в отношении нового руководства: «Автомобиль ГАЗ-67 безнадежно устарел, хотя и работоспособен. Можно только удивляться, как могло случиться, что заменяющая модель ГАЗ-69 все еще не освоена и ГАЗ-67 не снят с производства». Хотя удивляться на самом деле не приходилось – это было прямое следствие действий Крещука, «благодаря» которому и тормозился запуск «шестьдесят девятого». Кроме ГАЗа, одобрение Липгарта заслужил также КАЗ, на котором продолжал работать сосланный туда в 1948-м Кригер: «Несмотря на крайнюю скудость сил, Кутаисский завод для улучшения ЗИС-150 сделал больше, чем мощный Московский».

Конечно, появись такая записка до смерти Сталина, ее при желании можно было бы истолковать как попытку огульного охаивания всех достижений отрасли, неверия в возможности автопрома. Но в мае того же года она воспринималась уже совершенно иначе. Назревали изменения во всех сферах жизни страны, и на новом этапе именно «школа Липгарта» будет востребована, именно его острый и жесткий взгляд станет необходим. Он чувствует этот запрос эпохи, и оттого записка «К вопросу состояния конструкторского дела в автомобильной промышленности» – один из самых раскованных и свободных липгартовских документов. Хотя его посыл, в сущности, не нов – о том, что конструктор должен иметь свободу творчества и быть одним из главных людей на производстве, Липгарт писал еще двадцать лет назад, – но предназначение куда более масштабно: это своего рода манифест, программа огромной отрасли на годы вперед. Пожалуй, кроме него, никто в СССР 1953 года не смог бы написать такую программу…

Как всегда, глубокое знание производственных проблем и базы конкретных заводов привело к тому, что практически все предложения, которые Липгарт делает в майской записке, со временем будут воплощены в жизнь и останутся на долгие годы. «ГАЗ-51 – желательно повышение тоннажа до предела, допускаемого шинами, но не выше 3 т. Потребуется усиление передней оси и увеличения размера платформы» – это 1955 год и ГАЗ-51А, который будет стоять на конвейере двадцать лет. «“Победа” – следует готовить новую модель с несколько большей вместимостью заднего отделения, но без увеличения веса. Двигатель нужен новый с повышенной мощностью для улучшения динамики при прежней или лучшей экономичности» – это 1957 год и ГАЗ-21 «Волга» с новыми кузовом и двигателем. «Москвич: потребитель хочет иметь машину несколько большей вместимости, с более мощным двигателем. Такую машину и следует сделать, конечно, при минимальном увеличении ее веса. Двигатель должен быть новый из нового ряда» – это 1958 год и «Москвич-407» с новым верхнеклапанным двигателем. «ЗИС-151 – нужно в кратчайшие сроки провести поэтапную модернизацию с форсировкой двигателя, укорочением машины и с переходом на односкатную резину» – это 1958-й и ЗИЛ-157 с односкатными колесами, легендарный «Захар», и сейчас не уступающий в проходимости любому вездеходу. Последние такие машины будут выпущены в 1994-м.

В сущности, записка Липгарта объединяла в себе сразу несколько программных документов – и сыграла чрезвычайно важную роль в его дальнейшей судьбе. Масштаб мышления, смелость и размах автора были оценены по достоинству. Записка была готова 4 мая, а уже 12 июня, через неделю после 55-летия Липгарта, начальник Глававтопрома Министерства машиностроения Алексей Георгиевич Крылов подписал приказ № 60-К о его назначении заместителем главного инженера – главным конструктором Научно-исследовательского автомоторного института. Спустя двадцать лет он возвращался в НАМИ, куда когда-то пришел молодым выпускником МВТУ.

* * *

Возвращение в Москву для Липгарта было логичным. Там жила его семья, последние годы в Горьком не были для него счастливыми, да и Крещук продолжал пока работать на ГАЗе; соседство с ним выглядело бы неуместной насмешкой над чувствами Андрея Александровича. Переводя его из Миасса прямо в столицу, Акопов (29 июня он сменил Сабурова в кресле министра) словно извинялся перед ним за события 1952-го – ведь тогда он, тоже опальный, ничем не мог помочь Липгарту. Извинений от более высоких инстанций, например, от Булганина, понятно, ждать не следовало – когда это власть извинялась перед кем бы то ни было за свои неверные действия?.. Одновременно подтягивались в Москву другие люди, на которых Акопов рассчитывал опираться в дальнейшем: так, Лоскутов станет начальником технического управления Минмаша, а в 1955-м возглавит Глававтопром вместо ушедшего директором на ЗИС Крылова; Веденяпин станет и. о. главного инженера Глававтопрома, а после – директором НАМИ; бюро легковых автомобилей НАМИ возглавит Фиттерман, а летом 1954-го переберется в Москву из Кутаиси и Кригер – сначала и. о. главного конструктора, а там и главным конструктором ЗИСа… Но, увы, послесталинский руководящий период Акопова будет недолог, он возглавлял советский автопром лишь до июля 1955-го. После Степана Акоповича «уйдут» на пенсию, и через три года его не станет. Акопову было всего 58. Люди его поколения, привыкшие работать сутками, не жалея ни себя, ни других, быстро сгорали без большого дела…

Но главное он успел: вернул в Москву Липгарта.

К сожалению, с поломавшим ему жизнь Крещуком разобраться оказалось не так просто. Как мы помним, после перевода Андрея Александровича в Миасс Крещук занял на ГАЗе должность заместителя главного конструктора и получил под команду специальное конструкторское бюро, которое обещало создать плавающий суперавтомобиль МАВ-3 – с изменяемым клиренсом, двигателем от ЗИМа, скоростью 16 километров в час на плаву и турелью для зенитного пулемета в кузове. Работы над этой машиной шли на ГАЗе до августа 1953-го, когда два ведущих эксперта НАМИ – А. А. Душкевич и Н. И. Коротоношко – дали на МАВ-3 вполне справедливый уничтожающий отзыв. 3 декабря 1953-го прожект Крещука полностью разгромили и на техсовете Глававтопрома, однако Крещук на этом не сдался и неделю спустя отправил Акопову письмо, где приписывал своей амфибии уже совершенно фантастические возможности («превышает по проходимости ГАЗ-63, а по скорости – М-20 «Победа»), плакался на предвзятость техсовета и «просил указаний». И, как ни странно, сразу избавиться от него не удалось даже Акопову! Только в мае 1954-го техэкспертиза в лице А. Н. Островцова, Е. Б. Арманда, Н. Г. Мозохина и А. А. Смолина сумела-таки «додавить» Крещука, сделав акцент на его беззастенчивые манипуляции с данными «суперамфибии». После этого Крещук был с позором разжалован в рядовые конструкторы, а в декабре 1954-го переведен из Горького на КАЗ, заместителем главного конструктора. Там он привычно начал с того, что «в первые же дни работы в отделе ‹…› вел беседы с отдельными конструкторами о недостаточности получаемой ими заработной платы, что вызывало нездоровые настроения». В итоге в марте 1955-го его настоятельно попросили и из Кутаиси, после чего Крещук оказался на Львовском велосипедном заводе и более в судьбе Липгарта, к счастью, уже не всплывал…

Рассказывать обо всей этой истории на ГАЗе не очень любят, и это понятно. В коридоре управления конструкторско-экспериментальных работ завода еще недавно размещались стенды, где были выставлены фотографии всех разработанных на ГАЗе машин; рядом – портрет их конструктора с подписью. Только у изображения амфибии ГАЗ-011 не было ни снимка, ни фамилии ее создателя. Герострата на заводе забыли, и по заслугам…

Перебравшись в Москву, Андрей Александрович встречался со старыми наставниками и друзьями – теми, кто уцелел. Приходил в Дурпер Константин Шарапов, Кока, с которым они когда-то вместе делали НАМИ-1. Первый срок Шарапов получил в апреле 1939-го, во время войны был переведен в «шарашку», а после освобождения работал начальником цеха на КАЗе. В январе 1949-го его взяли вторично и в этот раз отправили в ссылку в Красноярский край. Днем он крутил баранку «полуторки» на местном аэродроме, а вечерами играл на трубе в оркестре ДК. В декабре 1953-го Шарапова выпустили. Теперь его местом работы была лаборатория двигателей Института машиноведения Академии наук.

Шарапов для Липгарта был своеобразным кривым зеркалом его собственной жизни – вот как могло быть с ним, сложись обстоятельства иначе, назови на допросах в 1937-м кто-нибудь его имя… Но, несмотря на горечь встречи, она и радостна: былые размолвки забыты, худшее позади. И оба веселы. Ирина Андреевна Липгарт вспоминает, что только с Шараповым ее отец мог искренне, беззаботно шутить и от души смеяться.

Профессора Евгения Алексеевича Чудакова вихри времени не задели – с 1936-го он заведует в МВТУ кафедрой «Автомобили», возглавляет созданный им Институт машиноведения. Внешне благополучен: ордена, две Сталинских премии, книги. Неизменно ровный, приветливый, «непонятно, чем живет Чудаков – ни охоты, ни вина, ни женщин…» – посмеивался над ним авиадвигателист Б. С. Стечкин (плохо он знал Чудакова – тот был заядлым рыболовом и обожал кино). Но и Липгарт, и Чудаков помнили: за внешним благополучием – едва не случившаяся в 1949-м трагедия, когда Евгения Алексеевича оклеветал его же бывший диссертант. Липгарт тогда написал письмо в защиту учителя. Теперь Чудаков мучился от гипертонии – отлежал в больнице, месяц провел в санатории… Жить ему оставалось недолго: инсульт. Прощаться с Чудаковым в сентябре 1953-го съедется вся автомобильная Москва, профессионалы и любители, от частных автовладельцев до шоферов самосвалов.

Заведование кафедрой «Автомобили» в МВТУ после ухода Евгения Алексеевича предложили Липгарту. Так он вернулся в родной вуз. 3 июля 1954-го Андрей Александрович был утвержден в звании профессора.

К бывшему тестю Шарапова, академику Николаю Романовичу Брилингу Липгарт едет сам – его учитель практически слеп и страдает эпилепсией. Он – главный конструктор ОКБ НАМИ и одновременно – завсектором газобаллонных двигателей в той самой лаборатории, где работает Шарапов, завкафедрой тракторных двигателей в МАДИ. Почти 80-летний Брилинг – тоже из выживших и даже обласканных властью: ордена, дача на Николиной Горе, санаторий «Узкое»… Когда-то благодаря Брилингу он, Липгарт, пришел в НАМИ. Но теперь истории будет суждено повториться с другим раскладом…

Б. А. Дехтяр в своих пристрастных воспоминаниях пишет о послевоенном НАМИ пренебрежительно: «Не зря же он (Липгарт. – В. Б.) еще в 1933 г. ушел оттуда с такой же должности на ГАЗ. С тех пор этот институт стал более громоздким и бесплодным. Это было видно и по безграмотным чертежам амфибии 011. Таким он остался и сейчас. Даже Липгарту оказалось не под силу что-либо изменить там к лучшему». Конечно, такая оценка поверхностна и несправедлива – «старый» НАМИ фактически перестал существовать еще до войны, он был основательно «вычищен», как и многие другие советские научные центры, и полностью переформатирован. Еще в 1930-х местом его обитания стала дальняя северная окраина Москвы, Лихоборы, где в 1950 году появилась даже Автомоторная улица. В руководстве института в 1950-х работали люди, относившиеся к Липгарту с искренним уважением, считавшие себя его учениками (директора НАМИ Армен Вартанович Осипян и Михаил Андреевич Пашин плотно работали с ним еще в 1930-х) и ездившие на его машинах – «Победах» и ЗИМах. Да и пришел в институт Андрей Александрович все же «не с улицы», а в статусе живого классика, к тому же имевшего свою «руку» в правительстве, историю его быстрого возвращения из Миасса в Москву знали все.

Конечно, после стольких лет работы на «живом» производстве, в постоянном контакте с технологами и рабочими, обстановка московского института могла показаться Липгарту избыточно спокойной. Он словно перешел в другой скоростной режим, вернулся в конец 1920-х, когда НАМИ занимался разработкой того, что никогда не увидит конвейера. Но изменились и время, и сам конструктор. В стране теперь было множество автозаводов, производящих достаточно широкую гамму автомобилей, поле для воплощения в жизнь намишных идей наличествовало. А сам он понимал, что теория, эксперимент и опытное производство – это не оторванная от жизни схоластика, как ему казалось в запальчивой молодости. Автомобильная наука в СССР больше не была уделом одиночек-энтузиастов, дело стояло на крепких рельсах: внимательно изучался зарубежный опыт, защищались диссертации, исследовались перспективные области, наладились – в том числе и благодаря постоянным напоминаниям Липгарта – прочные связи с заводами.

Правда, стоит отметить, что того положения, которое было уготовано для НАМИ изначально, институт в советское время так и не достиг. Он не стал главной проектной базой всего советского автопрома, его «мозгом», которому подчинено все прочее, а созданные в недрах института машины не сделались прототипами массовых популярных моделей (о двух исключениях речь пойдет ниже). Причин тому было множество: и хрущёвская реформа, упразднившая министерства, и усилия нарастивших мускулы заводских КБ, напрямую конкурировавших с институтом, и чисто человеческие факторы, но прежде всего – сама структура советской автомобильной промышленности, полностью подчиненной запросам государства. Тем не менее именно в «эпоху Липгарта», в 1950–1960-х, НАМИ начал преображение в некий симбиоз НИИ и «автомобильного Госплана», аналитического центра, где темпы и уровни автомобилизации СССР исследовались на весьма высоком уровне.

Сам Андрей Александрович в заметке, посвященной 50-летию института, писал об этом так: «Новой отличительной чертой работ института в послевоенный период явилось то, что он начал заниматься вопросами прогнозирования развития автопромышленности. К ним относятся разработки: рациональной структуры автомобильного парка на перспективу, типоразмерных рядов автомобильного подвижного состава, вопросов, связанных с повышением надежности и долговечности автомобильных двигателей и их агрегатов.

В прошлом наши автомобильные заводы создавались как комплексные предприятия. Современная автомобильная промышленность основана на очень широкой специализации производства. А это означает, что нам надо перестраивать сложившуюся систему промышленности.

Роль НАМИ здесь огромна. Мы должны не только дать прогноз в развитии конструкции автомобилей и их агрегатов, не только предложить рациональные типоразмерные ряды автомобильного подвижного состава, но и совместно с другими предприятиями отрасли дать предложения по специализации производства. К тому же при прогнозировании производства, разрабатывая предложения по типоразмерным рядам, необходимо разрабатывать конструкции отдельных элементов и целых автомобилей этих типоразмерных рядов. В качестве примера можно привести дизельные двигатели для автомобилей малого и среднего тоннажа, газотурбинные двигатели и т. д.».

Последняя фраза напоминала о том, что НАМИ – это не только сами автомобили, но и их двигатели, а Липгарт – столько же двигателист, сколько автоконструктор. На его счету создание шестицилиндрового ГАЗ-11 и танкового ГАЗ-203, газогенераторные установки, патент на всасывающую трубу для карбюраторных двигателей, полученный летом 1949-го… Эта область машиностроения также подверглась его серьезной критике в майской записке. Одновременно Андрей Александрович предлагал: «Нам нужно в первую очередь создать конструкции и решить пути ввода в производство новых бензиновых и дизельных двигателей. Оторвать двигатели от машин, на которые они будут устанавливаться, нельзя, так же, как нельзя сделать обратного, – рассматривать машины в отрыве от двигателей.

Необходимо наметить перспективный типаж автомобилей и двигателей к ним, как генеральную линию развития конструкции наших автомобилей, и в дальнейшем считать положительным все, что идет в направлении осуществления этой линии, и отрицательным, – что ей противоречит. Не дожидаясь окончательного утверждения перспективного типажа, работу по отдельным бесспорным моделям следует начать немедленно.

Анализ современного состояния дела с автомобильными двигателями показал, что:

1. Для легковых и грузовых автомобилей возможно применение одних и тех же двигателей с небольшим изменением предельного числа их оборотов. Такое двойное использование ни в какой мере не является компромиссным, а дает полноценные решения как для легковых, так и для грузовых автомобилей.

2. Все нужды Советского Союза в двигателях можно покрыть 6-ю основными моделями двигателей (с дополнительной модификацией двух из них) и иметь при этом непрерывный ряд мощностей от 37 л. с. (1,1 л.) до 250 л. с. (10 л.)».

Одним из самых болезненных был «дизельный» вопрос. Единственными серийными дизелями, которые применялись в начале 1950-х на советских автомобилях, были двухтактные ярославские ЯАЗ-204 и ЯАЗ-206, копии американских «Джи-Эм-Си-4-71/6-71». Их устанавливали на ярославские грузовики ЯАЗ, родственные им минские МАЗы (кроме карьерного самосвала МАЗ-525, на который ставилась версия танкового дизеля В-2) и автобусы ЗИС-154 и ЗИС-127. Тяжелые, капризные, с малым моторесурсом, требующие высокой культуры сборки и «деликатного» обслуживания, эти моторы были скицированы еще до войны и успели вызвать множество нареканий, поэтому, когда в начале 1954-го в НАМИ было собрано отдельное совещание по дизелям, участь «двухтактников» была решена – участники пришли к общему мнению, что будущее за четырехтактными двигателями. Оставалось понять, каким должен быть дизель нового поколения. К тому времени уже были готовы изначально предназначавшиеся для танков четырехтактные четырехцилиндровый ДБ-43 (1950) и шестицилиндровый ДБ-64 (1953, ведущий конструктор – Борис Михайлович Покорный), обладавшие очень большой удельной мощностью и высокой экономичностью, достраивался V-образный дизель ДБ-67. Они создавались под общим руководством Брилинга, который с полным правом считался «отцом» (вернее, Дедом – именно так звали его сотрудники) советских дизелей как таковых.

Однако, вполне уважая заслуги своего учителя, Липгарт считал его ставку на короткоходные высокооборотные дизели в корне неверной. И по настоянию нового главного конструктора НАМИ в КБ отдела двигателей была создана дизельная группа под руководством Сергея Борисовича Чистозвонова; в нее вошли В. М. Турянский, Н. С. Побетов, Е. С. Бавин, М. И. Соболев, Д. Н. Рукин, Г. В. Яворская, М. В. Лелюхина и другие. Задача группы – работа над длинноходным низкооборотным дизелем, получившим обозначение НАМИ-019. Вспоминая этот период, конструктор-двигателист В. Ф. Водейко писал: «Если двигатели ДБ были быстроходными с коротким ходом поршня, то двигатель НАМИ-019 был тихоходным с увеличенным радиусом кривошипа и длиной шатуна. Если у ДБ было по четыре клапана на цилиндр, то у двигателя НАМИ было двухклапанное газораспределение, узкая, смещенная от оси цилиндра камера сгорания, а также смещенный от осей цилиндра и камеры сгорания четырехсопловый распылитель с большим диаметром отверстий и, как следствие, с несимметричным объемно-пристеночным процессом смесеобразования. В этом случае невозможно обеспечить оптимизацию условий сгорания всей порции топлива, повышение экономичности и снижение токсичности выпускных газов. Впрыскивание топлива, в отличие от двигателей ДБ, осуществлялось системой топливоподачи разделенного типа (насос-трубопровод-форсунка), не обеспечивающей достаточно высокого давления. Принятые конструктивные решения ставили перед собой одну цель: любой ценой оттеснить и поставить в невыгодное положение конкурента – ОКБ и его руководителя Н. Р. Брилинга».

При всем уважении к ветерану отечественного двигателестроения Вадиму Францевичу Водейко, здесь он необъективен – он входил в группу Брилинга и, конечно, ратовал за его конструкцию, в которую и сам вложил много сил. Понятно, что целью «любой ценой оттеснить и поставить в невыгодное положение» Брилинга Липгарт не задавался – в своей работе он руководствовался исключительно принципами целесообразности и практичности, а схема НАМИ-019 сулила куда большие выгоды. К тому же никто не видел в ОКБ «конкурента», так как оно с 1948-го и так входило в структуру НАМИ. Но, к сожалению, Николай Романович воспринял происходящее именно как попытку «задвинуть» его разработки, и это сказалось на его отношениях с Липгартом не лучшим образом; Водейко пишет, что «Брилинг если и вспоминал нового главного конструктора НАМИ, то не самым добрым словом. Он не считал А. А. Липгарта ученым и отказался отдать свой голос в пользу присуждения ему ученого звания профессора МВТУ».

Подробности «борьбы дизелей» сохранила и память другого брилинговского сотрудника – А. С. Хачияна. Но он уже описывает поистине детективный сюжет: «В НАМИ в качестве главного конструктора появился бывший главный конструктор Горьковского автозавода (ГАЗ) Андрей Александрович Липгарт. Известно, что он пытался договориться с Николаем Романовичем Брилингом о совместном авторстве дизелей ДБ, так как президиум Академии наук СССР и другие организации предполагали выдвинуть работы Н. Р. Брилинга на соискание Госпремии. “Дед”, в то время уже член-корреспондент АН СССР, на это не согласился, и тогда началось откровенное противодействие всей многолетней работе коллектива ОКБ». Никаких доказательств этой конспирологии мемуарист не приводит – «известно», и все.

Но так или иначе, а речь шла вовсе не о премиях, самолюбиях и даже не о разных творческих подходах разных КБ – речь шла о выборе правильного типа двигателя, который будет выпускаться и служить долгие годы. И решал это не Липгарт, решала специальная комиссия, в которую входили опытнейшие двигателисты страны. Первенство в итоге было присуждено дизелю НАМИ-019. Причем в производство он был передан вовсе не в том виде, в каком предлагали С. Б. Чистозвонов и его группа. Уже во время стендовых испытаний на ЯАЗе выявились дефекты, которые пришлось устранять уже на самом заводе. Так что первый шестицилиндровый 180-сильный ЯМЗ-236, созданный в октябре 1958-го, был далеко не равнозначен своему прообразу НАМИ-019. Восьмицилиндровая 240-сильная версия ЯМЗ-238 появилась через полгода. Но и после этого двигатели подвергались долгим и всесторонним испытаниям. Только после этого они были поставлены на конвейер…

Кстати, согласно воспоминаниям Липгарта, эти «работы велись вопреки мнению Ярославского, тогда автомобильного, завода, работники которого считали, что дизель их завода должен быть 2-тактным, и работали над конструкцией дизеля с петлевой продувкой, используя образец двигателя фирмы «Грэф и Штифт». Указанием свыше заводу было предложено в качестве основы для производства принять 4-тактные дизели, разработанные НАМИ. Дальнейшее полностью подтвердило правильность точки зрения НАМИ, так как 2-тактные дизели с петлевой продувкой совершенно не получили применения в мировом автостроении».

В. Ф. Водейко пишет, что, «к сожалению, вместо дизелей ДБ на производство был поставлен дизель НАМИ-019 (прообраз ЯМЗ-236). Единственное соображение, которым руководствовался главный конструктор НАМИ А. А. Липгарт и пошедший за ним Технический Совет НАМИ, заключалось в том, что передовые европейские фирмы производили дизели, как две капли воды похожие на НАМИ-019». Даже если допустить, что это «соображение» было единственным, то оно вполне здравое. Но только ли этим руководствовались Липгарт и «пошедший за ним» техсовет?.. Думается, дело было в другом: в технологичности, простоте намишного дизеля и, главное, заложенных в него перспективах по дальнейшему развитию. Лучшее тому свидетельство – ярославские моторы, созданные в середине 1950-х под руководством Липгарта и Чистозвонова, выпускаются и сегодня!.. И вовсе не потому, что за минувшие десятилетия конструкторы не смогли придумать ничего нового. Просто потомки НАМИ-019 оказались чрезвычайно выносливыми, практичными, ремонтопригодными и легко «подтягиваются» к постоянно обновляющимся нормам безопасности.

Без преувеличения можно сказать, что именно с ЯМЗ-236/238 началась подлинная дизелизация отечественной техники. Поистине это советский двигатель № 1 второй половины ХХ века, да и в первой половине XXI спрос на современные версии этого мотора не падает. Ярославские по происхождению дизели работали и работают на грузовиках ЯАЗ, МАЗ, КрАЗ, «Урал», КамАЗ, автобусах ЛАЗ, ЛиАЗ и НефАЗ, бронетранспортерах БТР-80, многой другой технике. В 1962-м на основе ЯМЗ-238 был разработан 12-цилиндровый дизель ЯМЗ-240 с вариациями мощности от 300 до 500 лошадиных сил, который устанавливался на самосвалы БелАЗ, снегоболотоходы ШСГ, трактора К-700, дизель-поезда МДП-4. Так что ставка института на С. Б. Чистозвонова и его конструкцию оказалась совершенно верной. Кстати, сам Андрей Александрович за разработку и внедрение ЯМЗ-236/238 в апреле 1960-го был удостоен Большой золотой медали ВДНХ СССР.

Нельзя исключать и еще одну причину охлаждения между Брилингом и Липгартом в конце 1950-х. В компетенцию главного конструктора НАМИ входили в том числе и исследования масштабов дизелизации автопарка страны – и в этом Брилинг также резко расходился со своим учеником. В статье 1955 года «Ближайшие перспективы автомобильных двигателей» Николай Романович утверждал, что повальная дизелизация – дело ближайшего будущего, Липгарт же еще в своей записке 1953 года указывал: «Целесообразность применения дизелей на грузовиках бесспорна только для тяжелых машин. На автомобилях грузоподъемностью 4–5 тонн (тип ЗИС-150) следует проверить в массовой эксплуатации использование как бензиновых, так и дизельных двигателей». Другими словами, он не хотел торопить события. Почему?

Ответ на этот вопрос нужно искать опять-таки в практической плоскости. В отличие от Брилинга Липгарт был производственником и хорошо соизмерял желаемое с возможным. Нельзя сказать, что он не видел очевидных плюсов дизельного топлива. Просто в 1950-х все еще преобладали минусы – тогдашние дизели были дороги в производстве, любили исключительно «чистую» солярку, требовали специальных стендов для отладки форсунок, а по ресурсу не имели никаких преимуществ перед бензиновыми. И главное – они были крайне чувствительны к холодам, а на территории СССР преобладал все же холодный климат. Немедленно внедрять такие моторы массово означало впустую потратить колоссальные средства.

Именно этим нежеланием «бежать впереди паровоза», а не некоей антипатией к Брилингу объясняется тот факт, что легендарный армейский «Урал-375» получил бензиновый двигатель, а не брилинговский дизель ДБ-69. Впрочем, на создании этой машины стоит остановиться подробнее, так как «Урал» с полным правом может быть назван последним великим автомобилем, к созданию которого наш герой имел непосредственное отношение…

История уральского тяжеловоза началась в 1953 году, когда НАМИ получил от Министерства обороны заказ на разработку трехосного полноприводного грузовика – более мощного и грузоподъемного, чем ЗИС-151. Для этого в институте был образован специальный конструкторский отдел автомобилей высокой проходимости, который возглавил Николай Иванович Коротоношко – «отец» первого в стране серийного полноприводного грузовика ЗИС-32. К декабрю 1956-го заказ был выполнен – на опытном заводе построили четырехтонные машины НАМИ-020, предназначавшуюся для армии и имевшую цельнометаллическую грузовую платформу, и ее гражданскую версию НАМИ-021 с деревянным кузовом. Обе оснащались опытным восьмицилиндровым двигателем мощностью 180 лошадиных сил, сконструированным на ЗИЛе (бывший ЗИС с июня 1956-го носил имя И. А. Лихачёва). Внешне машины немного напоминали огромные трехосные ГАЗ-51, что неудивительно, так как кабины для них делал именно ГАЗ. В остальном трехоска была «сборной солянкой»: мотор – зиловский, коробка передач от МАЗ-200, раздаточная коробка от МАЗ-502. В целом можно оценить НАМИ-020/021 как выдающийся автомобиль, родоначальник всех современных отечественных полноприводных армейских грузовиков, на котором впервые применялись многие узлы и агрегаты.

Больше всего нареканий во время испытаний вызвал двигатель ЗИС-Э129 (автобусная версия «лимузинного» двигателя ЗИС-Э111) – на бензине А-70 он работал с сильной детонацией, которую удавалось устранить лишь при использовании самого высокосортного бензина тех лет, А-74. Но даже тогда двигатель выдавал максимум 153 лошадиные силы вместо заявленных 180. Тем не менее грузовики были рекомендованы к производству. Сначала в качестве места их выпуска рассматривали ЗИЛ, затем… паровозостроительный завод в Улан-Удэ. Но в апреле 1957 года остановились на Уральском автомобильном заводе. Думается, что тут не обошлось без рекомендации Липгарта, который после проведенного в Миассе года считал УралЗИС в той же степени «своим» заводом, что и ГАЗ. Для этого на УралЗИСе создали специальное конструкторское бюро по автомобилям высокой проходимости, которое возглавил главный конструктор С. А. Куров (вскоре его сменил А. И. Титков, который в итоге и стал главным конструктором новой машины). В мае 1957-го в Миасс прибыла делегация из НАМИ, и на протяжении года уральские специалисты вместе с москвичами устраняли выявленные на испытаниях недостатки вездехода и подгоняли его под требования Министерства обороны – в частности, разрабатывали новый рулевой механизм, подвеску, колеса и другие детали. Унификация редукторов мостов привела в итоге к изменению расположения двигателя, а следовательно, к появлению нового оперения и крыльев (их по предложению главного металлурга завода С. И. Бернштейна сделали плоскими, что облегчало водителю техобслуживание двигателя). Кабину при этом получили с НАМИ – это была доработанная кабина с еще не выпускавшегося на тот момент ЗИЛ-130. Этот автомобиль, уже абсолютно непохожий внешне на НАМИ-020/021, получил название УралЗИС-НАМИ-375, но очень быстро такое длинное название сочли неудобным и сократили до «Урал-375».

Правда, стоит заметить, что изначально семейство тяжелых полноприводных машин в НАМИ планировалось куда более масштабным. И для армии, и для народного хозяйства рассчитывали строить также четырехосные грузовики с кабиной над двигателем. Однако судьба опытных НАМИ-058, которые институт испытывал в разных версиях на протяжении десяти лет, в итоге оказалась несчастливой.

17 апреля 1958-го было принято постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР о том, что в будущем Уральский автозавод целиком сосредоточится на производстве именно трехосных машин повышенной проходимости, а двухосные грузовики выпускать впредь не будет. Два первых опытных «Урала-375» можно было увидеть на первомайской демонстрации 1958 года в Миассе. Однако масштабные испытания, которым подверглись грузовики, показали, что они страдают многочисленными изъянами: отказывали тормоза, ломались рессоры и мосты, быстро изнашивались шины, а новая версия двигателя ЗИЛ-3Э129 обладала целым «букетом» болезней. По результатам этих испытаний к марту 1959-го были построены две улучшенные версии автомобиля – основная армейская модель 375 и «штатская» 375Т. Их главные отличия заключались в кабинах – на 375Т стояла цельнометаллическая, а на 375 – с брезентовым верхом и откидывающимся ветровым стеклом. Об истории этой кабины Анатолий Иванович Титков вспоминал так: «Тогда боялись атомных взрывов, про которые никто ничего толком не знал. Было неизвестно, как поведет себя техника. Военные решили: в случае возникновения угрозы атомного взрыва машину надо поместить в траншею. А чтобы меньше закапывать, кабина должна быть складывающейся и с брезентовым верхом. Таким образом, высота машины уменьшалась примерно на 800 мм. Следовательно, и траншею предстояло рыть меньшей глубины. А у НАМИ-020 кабина была цельнометаллическая, поэтому пришлось ее делать полностью новой. Правда, после проведения ядерных испытаний военные убедились: главная защита должна быть не от воздействия ударной волны, а от радиации. Поэтому впоследствии военные отказались от складывающегося верха кабины и вернулись к цельнометаллической».

Испытания этих машин, и заводские, и государственные, прошли вполне успешно, и 31 декабря 1960 года первые десять «Уралов-375» сошли с конвейера завода; ровно через месяц развернулся серийный выпуск. Всего в 1961-м должны были собрать три тысячи грузовиков, но выпустили тысячу. Главной считалась именно армейская версия. Но при этом до 1965 года трехосные «Уралы» оставались на УралАЗе второстепенной продукцией по отношению к исключительно удачному двухосному «целинному» грузовику «Урал-355М», инициатором создания и главным автором которого, как мы помним, был Липгарт.

Конструкция 375-го, как и его предшественника НАМИ-020, была, в сущности, «солянкой» из узлов различных советских автозаводов: зиловские двигатель и система подкачки воздуха в шины, мазовские сцепление, коробка передач, подвеска, рулевой механизм. Машины первых лет выпуска отличались низким качеством сборки, из-за чего доставляли работавшим на них водителям массу неприятностей. Особенно часто ломались на «Уралах-375» тормоза.

В 1961–1964 годах эта модель оставалась основной в модельном ряду уральских трехосников. Всего успели выпустить 27 800 «Уралов-375». Однако их век оказался недолог – в 1964-м их сменил «Урал-375Д». Этот автомобиль имел относительно немного новшеств по сравнению с предшественником, но все они были важными: во-первых, постоянный привод на все колеса (у 375-го он был отключаемый), во-вторых, более мощный отопитель кабины, и в-третьих, сама по себе кабина, позаимствованная у «гражданской» модели «Урал-377». Этот грузовик, отличавшийся от армейского собрата отсутствием полного привода, разрабатывался с 1958 года, был готов к 1962-му, однако в серию пошел только в 1965-м. Именно его красивая, современная цельнометаллическая кабина с выштамповкой в виде молнии на дверях, разработанная Борисом Васильевичем Рычковым, досталась и «Уралу-375Д», и всему «ураловскому» семейству. Она придавала грузовику одновременно брутальный и элегантный вид, вызывая ассоциации с мощным, благородным зубром. Дизайн кабины оказался настолько удачным, что облик машины практически не устарел с годами, «Урал-375Д» и сейчас не выглядит архаично.

На фоне всех прочих советских грузовиков «Урал-375Д» выделялся идеальным сочетанием мощности, грузоподъемности и высокой проходимости. Он занял высшую строку в табели о рангах советских грузовых вездеходов, опережая и ЗИЛ-157, и ЗИЛ-131, и МАЗ-502, и тем более ГАЗ-66 и ГАЗ-63. Восьмицилиндровый 180-сильный двигатель позволял автомобилю перевозить четыре с половиной тонны грузов по грунтовым дорогам и пять – по дорогам с твердым покрытием. Максимальная скорость составляла 75 километров в час. На грузовой платформе машина могла перевозить 27 военнослужащих. Впечатляла и работа с прицепом: по шоссе полностью нагруженный «Урал» буксировал за собой 10-тонный прицеп (ЗИЛ-131 мог везти 6,5-тонный), а на грунте – 5-тонный (ЗИЛ-131 – 4-тонный). При этом по части проходимости с «Уралом» могли поспорить разве что ЗИЛ-157, а с конца 1960-х и КрАЗ-255Б, однако «Урал» благодаря наличию гидроусилителя руля безоговорочно выигрывал у ЗИЛа по части легкости управления, а КрАЗ все-таки был автомобилем совсем другого класса – намного более тяжелым и мощным.

Правда, у «Урала» был один крупный недостаток – колоссальный расход топлива. Заводом-производителем он определялся в 48 литров бензина на 100 километров, однако на практике нередко достигал 70–75, а то – 100 литров. Причем приоритетным для «Урала» считался самый дорогой, «жигулёвский» бензин АИ-93!.. Конечно, на его цену для армейского тяжеловоза никто особенно не смотрел, но литр топлива на километр пути – такое даже для времен советского изобилия было чересчур. Сейчас это иногда ставят Липгарту в вину: почему нельзя было снабдить «Урал» брилинговским V-образным дизелем ДБ-69 или (если предположить некую принципиальную нелюбовь Липгарта к этой конструкции) ярославским ЯМЗ-236?.. Ответ см. выше: в то время масса факторов окупала низкую экономичность бензинового двигателя, а ярославские дизели в полном объеме уходили на МАЗ. Да и много позже, когда уже появился 210-сильный дизельный «Урал-4320», эта машина так и не смогла полностью вытеснить бензиновые «Уралы-375Д» – из-за потяжелевшего на 240 килограммов двигателя и худшей развесовки по осям она оказалась менее проходимой.

Основным местом службы «Уралов» 375-го семейства всегда была армия – они ведь и создавались по заказу военных, и до 1967 года в «мирной жизни» вообще не встречались. На шасси 375-х монтировались десятки спецмашин, от автоцистерн, топливомаслозаправщиков и водомаслоспиртозаправщиков до многоцелевых фургонов, в которых могли размещаться, к примеру, автономные автомобильные станции спутниковой связи, радиозапросчики, радиолокационные станции. Но все-таки самой известной стала реактивная система залпового огня БМ-21 «Град». А самой экзотической военной версией «Урала» был плавающий 375П или «Поплавок», который мог передвигаться как с помощью вращающихся колес, так и специального винта. Но и в мирной жизни «Уралам» находилось достойное место – они трудились на лесозаготовках, в геологической разведке, на нефтяных месторождениях, словом, везде, где требовались высокая проходимость и грузоподъемность.

О том, что главный конструктор института не был озабочен тем, чтобы его фамилия непременно стояла в числе создателей прообраза «Урала», говорит тот факт, что Липгарта упомянули лишь во второй институтской публикации, посвященной автомобилю. Газета НАМИ «За передовую технику» писала: «В ‹…› № 35 от 30 августа не полностью указан состав лиц, принимавших значительное участие в создании автомобиля высокой проходимости, за который коллектив института удостоен диплома второй степени Всесоюзной промышленной выставки, а должностное положение руководителя работы, канд. техн. наук Коротоношко Н. И. ошибочно указано “старший научный сотрудник”. Поэтому публикуем дополнительный список участников работы: главный конструктор НАМИ, профессор А. А. Липгарт, начальник слесарно-сборочного цеха А. М. Волков, ст. науч. сотр. А. А. Тарутин, ведущий инженер А. П. Кожеуров, канд. техн. наук И. И. Дымшиц, слесарь-механик С. А. Мензоров, главный конструктор КБ по кузовам Ю. А. Долматовский, старший инженер К. В. Зейванг, инженеры Е. А. Мельгунова и Л. М. Вильнер, старший инженер В. А. Соколова, слесарь-механик В. В. Ребров, главный инженер ЗОКа В. Н. Витман». 26 октября 1963-го в личном деле Липгарта появилась запись: «За участие в проведении работы по созданию и внедрению в производство автомобиля Урал-375 премирован месячным окладом».

…Параллельно с «ураловской» эпопеей Андрей Александрович занимался другим флангом отечественного транспорта – легковым, точнее, его микролитражным «крылом». Разработка этого принципиально нового для СССР класса легковых автомобилей началась в середине 1950-х, при этом сразу же обозначилось численное преимущество сторонников заднемоторной компоновки такой машины. Такого же мнения придерживался и Липгарт, считавший, что такое расположение двигателя «не только возможно, но и весьма выгодно». Свежие европейские примеры были перед глазами – популярнейшие «Фольксваген-Жук» Фердинанда Порше (1945), «Рено-4CV» Фернана Пикара (1947) и в особенности «Фиат-600» (1955), легендарный «Сейченто» Данте Джакозы. Впрочем, посетители открытой выставки, устроенной в стенах НАМИ и продолжавшейся почти весь 1956-й, могли полюбоваться и на другие заморские чудеса, выполненные по совсем иным схемам, например, переднеприводный «Ситроен-2CV» Андре Лефевра.

Но переднеприводные излишества в 1950-х у нас отвергли так же, как и в 1930-х. Причина одна: такие машины категорически не подходили для отечественных дорог – об этом, к примеру, решительно писал в 1958-м Борис Фиттерман. И хотя он сам позже переменил свое мнение, увидев эпохальный «Мини» Алека Иссигониса, и в том же НАМИ в середине 1960-х уже испытывали около тридцати иностранных переднеприводных машин и собственные прототипы, до массовых советских переднеприводников дело дошло только к «перестройке», когда появились «Спутник», «Алеко» и «Таврия». А главным трендом середины 1950-х были заднемоторные микролитражки, точнее, «Фиат-600». Симпатии и Липгарта, и министра автопромышленности Николая Ивановича Строкина (они вместе получали премии за «Победу» и ЗИМ) были целиком на стороне этой маленькой симпатичной машины, покорившей весь мир, – и осенью 1956-го главному конструктору МЗМА А. Ф. Андронову настоятельно порекомендовали делать что-то в духе «Фиата». Так начался проект «Москвич-444», из которого в итоге получился самый первый «Запорожец», ЗАЗ-965.

Можно ли было сделать первую советскую микролитражку полностью оригинальной, не подсматривая идею у итальянцев?.. Ведь в это время уже существовали несколько вариантов таких машин, и все они, кстати, были построены в НАМИ, а одна, купе с кузовом из стеклопластика В. С. Цыбина, так и вовсе на кафедре Липгарта в МВТУ. Наконец, широко рекламировалась в прессе «Белка» Юрия Долматовского, авангардная как по внешнему виду, так и по конструкции…

На отношениях Липгарта и Долматовского стоит остановиться несколько подробнее. Как мы помним, еще в 1944-м Долматовский предложил сделать «Победу» седаном, а в 1949-м построил два прототипа «Победа-НАМИ». И в том же году он (в соавторстве с дизайнером Владимиром Арямовым) стал автором одного из самых интересных и прогрессивных советских опытных автомобилей – НАМИ-013, получившего неофициальное прозвище «Чита». Фактически это был основанный на узлах «Победы» и оснащенной оригинальной двухступенчатой АКПП заднемоторный минивэн, хотя тогда такого термина еще не существовало, и как именно назвать кузов автомобиля, никто не понимал. Всю жизнь считавший именно такую схему кузова наиболее оптимальной, Долматовский возлагал большие надежды на то, что Липгарт поможет его концепт-кару одолеть бесчисленные бюрократические рогатки. Но… «Нельзя сказать, чтобы он не успел разобраться в деле “Читы”, – вспоминал Долматовский. – Вместе со всеми он подписал решение секции, дважды участвовал в обсуждении работы. Его огромные эрудиция и опыт – до войны под его руководством были проведены большие работы по освоению американских образцов, приспособлению машин к нашим условиям эксплуатации, созданы их отечественные модификации и намечен путь к самостоятельному проектированию, он был автором “Победы”, ЗИМа и многих других машин, профессором, неоднократным лауреатом Государственной премии – давали ему возможность с первого взгляда оценить машину, ее плюсы и минусы. Добавлю, что Андрей Александрович не раз помогал мне. Именно он поддержал наш первый заводской проект, способствовал моему переходу с завода в научный институт, давал советы по конструкции “Читы”, когда она еще была “этажеркой”. Я очень надеялся, что конструкторские вопросы с его приходом будут решаться легче в нашей “теоретической” обстановке. Но надежды не оправдались». И в 1954-м уникальный НАМИ-013 пошел на металлолом.

Подробностей этой истории Долматовский не приводит, сам Липгарт по этому поводу тоже не высказывался. Поэтому современным автоисторикам приходится догадываться о мотивах. Так, Сергей Орлов предполагает, что причиной немилости Липгарта к «Чите» «стала недавняя опала и фактическая ссылка Андрея Александровича из Горького в Миасс. Сразу после смерти Сталина Липгарта направили в НАМИ, но такие изломы биографии вполне способны отбить тягу к новаторству. Хотя, может быть, Андрею Александровичу пришлось не по душе и то, что «Читу» сравнивали с ГАЗ-12 ЗИМ – последним горьковским автомобилем, к созданию которого он успел еще приложить руку». О том же, хотя и другими словами, пишет Сергей Канунников: «Возможно, опала и многолетнее нервное напряжение отбили у отца ГАЗ-51 и “Победы” желание потворствовать новаторству. А может, ему не понравилось, что “тринадцатый” сравнивали с “двенадцатым”, то есть – ЗИМом?»

Но даже если допустить, что НАМИ-013 был «зарезан» Липгартом из-за его ревности к ЗИМу, то история с «Белкой», приключившаяся в ноябре 1955-го, к горьковскому легковому флагману отношения точно не имела. Тогда собранные на Ирбитском мотоциклетном заводе два экземпляра ни на что не похожей «Белки» тандема Долматовский – Арямов были бурно разрекламированы прессой, вызвали живой интерес публики и… длинный список претензий Липгарта: «В связи с требованием министра устранить в автомобиле “Белка” коренные недостатки предлагаю представить мне в трехдневный срок предложения о путях решения следующих вопросов: 1. Повышение комфортабельности переднего сиденья и удобства входа при посадке на него. 2. Резкое уменьшение собственного веса автомобиля. 3. Обеспечение надежной работы двигателя…» И т. п. Пока устранялись эти недостатки, на передний план вышел «Фиат-600». И Липгарт, по свидетельству Долматовского, «хоть и утвердил отчет об испытаниях “Белки”», но вместе с тем заявил, что сомневается в пригодности микроавтомобилей для эксплуатации в Советском Союзе и, уже во всяком случае, верит только все в те же «проверенные конструкции». Так и появился аналог этой «проверенной конструкции», то есть «Запорожец»…

Пытаясь понять причины этого решения Липгарта, автоисторик Денис Орлов приходит к совсем уж странным по отношению к нашему герою выводам: «Его могучий мозг оказался невосприимчив к дерзким идеям. Где, как не в отраслевом институте, проводить смелые эксперименты? И что говорило в нем, многолетний опыт практика или нараставшее с годами упрямство?.. Здесь Липгарт, чей огромный опыт был чрезвычайно востребован, предстает в несколько парадоксальной для себя роли тормоза прогресса».

Нет сомнения, что таким же «тормозом» Андрей Александрович казался и Долматовскому. Меньше чем через десять лет проигрыша «Белки» «Запорожцу» он посвятит Липгарту пропитанные обидой и горечью строки одной из своих книг: «Несомненно, копирование зарубежных образцов на ранней стадии развития нашего автомобилестроения будет справедливо зачтено в заслугу нашим конструкторам. Безусловно, им воздадут должное за создание “Победы” и некоторых других передовых конструкций. Будут найдены уважительные причины тому, что мы ставили на производство устарелые послевоенные модели и долгое время приспосабливали наши двигатели к бензину низкого качества. Наконец, забудут или назовут невинными в научной дискуссии такие эпизоды, как “Чита”. Но первый “Запорожец”, создававшийся в условиях зрелости наших машиностроителей, не назовешь иначе, как ошибкой и неудачей». В 1963-м Долматовский ушел из НАМИ, где работал до этого двадцать лет. За ним ушел и Арямов…

Эмоции безгранично талантливого, неординарно мыслившего и тонко чувствовавшего Долматовского понять вполне можно – в конце концов, два его выдающихся концепт-кара так и остались опытными образцами из-за консерватизма Липгарта. (Впрочем, такая же участь постигнет и следующие концепт-кары Долматовского, такси ВНИИТЭ и «Макси», и к их судьбе Андрей Александрович уже отношения иметь не будет.) Но можно – и нужно – понять и нашего героя. Истоки отсутствия «тяги к новаторству» у позднего Липгарта коренились, конечно же, не в его опале и ссылке на Урал и уж тем более не в «многолетнем нервном напряжении», «нараставшем с годами упрямстве» и невосприимчивости «могучего мозга». Дело в том, что, в отличие от Долматовского, который всю жизнь был заглядывавшим в будущее «поэтом» автомобилизма, Липгарт всегда был «прозаиком», плотно связанным с такими вещами, как планы, сметы, графики, смежники и, самое главное, задания партии и правительства. А задания эти, в сущности, не менялись с годами – нужно было проще, дешевле, массовее, «еще вчера» и «для наших условий», хотя одновременно и «не хуже, чем за границей». Потому-то и не было никогда времени изобретать что-то свое, потому и отталкивались от западных прототипов – и в 1920-х, и в 1970-х. (В этом смысле уникальной «отдушиной» для советских конструкторов стала «Победа» – ее делали по наитию, вдохновению и без четких пожеланий сверху; конечно, такое было возможно только во время войны.) Потому и опасались «непроверенных конструкций» – слишком часто выливались они в непомерные затраты без последующей отдачи. Так, постройка только одного опытного образца НАМИ-013 обошлась в три миллиона (!) рублей. Да и «Белка», при всей своей авангардности, представляла собой, скажем так, малоприспособленный к советским реалиям агрегат: крошечные колеса, отсутствие багажника, плохо продуманная конструкция откидывающейся передней двери… Свои претензии Липгарт брал вовсе не с потолка, такие же простые вопросы задал бы Долматовскому каждый автолюбитель.

Кроме того, время показало, что осторожный подход Липгарта к новациям в сфере дизайна и компоновки автомобилей во многом оказался оправданным. Долматовский даже в своей поздней книге «Автомобиль за 100 лет» (1986) увлеченно расписывал скорое наступление эры минивэнов в духе «Не будет ни книг, ни кино, ни театра – одно сплошное телевидение». Но сегодня мы видим, что никакой полной победы однообъемного кузова в автомобилестроении так и не произошло, более того – мода на минивэны сошла к 2010-м, и среди современных автомобилей по-прежнему преобладают традиционные трех- и двухобъемники. А вот «проверенная конструкция» Джакозы, перенесенная на советскую почву, не подвела – заднемоторные «Запорожцы», если вынести за скобки их восприятие публикой, вовсе не оказались «ошибкой и неудачей», во многих отношениях были отличными машинами и дожили до середины 1990-х.

Ну а если вернуться к сути прозвучавшего выше вопроса – можно было бы сделать первую советскую микролитражку полностью оригинальной, не подсматривая идею у итальянцев? Вернее, не сделать, а запустить в серию?.. Разумеется, да. В хрущёвское время шансы получало множество новаций, подчас весьма странных, в самых разных сферах. Поэтому представить себе ситуацию, когда Долматовский через головы непосредственного начальства «пробил» свою модель в производство – примерно так, как сделали это создатели донецкого микроавтобуса «Старт», – вполне можно. Вот только каким было бы будущее у «Белки»? Вряд ли ей была бы уготована судьба всенародно любимого автомобиля. Как и НАМИ-013, она сильно опередила свою эпоху, не была рассчитана на реальные возможности советского автопрома (и дорог) и, скорее всего, попросту не выжила бы на большом конвейере.

Автоисторик Сергей Канунников так комментирует решение руководства автопрома отказаться от «Белки» в пользу «проверенной конструкции»: «Это решение было правильным. Слишком маленькие, на “игрушечных” колесиках машинки с двухтактными слабенькими моторами для огромной страны с суровым климатом и не идеальными дорогами были малопригодны. Что, кстати, показали испытания нескольких импортных компактов, проведенные в НАМИ. На основе анализа и тестов этих машин, в 1961-м, вышла знаменитая книга Б. М. Фиттермана – тогда главного конструктора НАМИ по легковым автомобилям («Микроавтомобили. Обзор конструкций». М., Машгиз, 1961. – В. Б.). Спецы понимали: в нашей стране куда жизнеспособней был бы более мощный, вместительный, прочный автомобиль. Таким и стал разработанный НАМИ и МЗМА ЗАЗ-965».

Победивший в итоге «Белку» первый «Запорожец» тоже может считаться отчасти липгартовской машиной. Во-первых, перепрофилированный в 1958-м из комбайнового Запорожский автозавод в то время возглавляли сразу два ученика Андрея Александровича – талантливейшие Юрий Сорочкин и Григорий Вассерман, во-вторых, торсионная подвеска на машине появилась именно по настоянию Липгарта, в-третьих, в НАМИ строились прототипы двигателя для будущей машины – НАМИ-965Г и НАМИ-965В, оба – конструкции Александра Семеновича Айзенберга, создателя еще довоенного двигателя для лимузина ЗИС-101. Версия с V-образным расположением цилиндров была в итоге принята к производству.

Премьера машины в Кремле состоялась 18 июля 1960 года. Хрущёв одобрил ЗАЗ-965 и назвал его хорошим подарком трудящимся. Первая партия машин была собрана в Запорожье 22 ноября 1960-го. На тот момент это был самый дешевый советский легковой автомобиль, он стоил 18 тысяч рублей (следующим по стоимости был «Москвич-407» – он стоил 25 тысяч). После денежной реформы 1961 года цена стала равняться 1800 рублям.

Новая машина обладала массой достоинств: «Запорожец» получился компактным, экономичным, достаточно вместительным, простым в обслуживании и ремонте, отличался отличной проходимостью. Однако хватало и минусов: низкая динамика разгона; в жару двигатель перегревался, к тому же он отчаянно тарахтел; бензобак размещался спереди машины, в багажнике, что было чревато неприятными последствиями при аварии; багажник был слишком тесным; двери «Запорожца», старомодно открывавшиеся против движения, при непроизвольном распахивании во время движения делали машину практически неуправляемой. Кроме того, ЗАЗ-965 оказался вовсе не таким уж «общедоступным», каким его планировали создатели: сумма в 1800 рублей была для граждан СССР весьма ощутимой, никаких скидок и рассрочек на «Запорожец» не предлагалось, более того – со временем он не дешевел, а дорожал и в конце выпуска стоил уже 2200 рублей. Так что бедные студенты и одинокие домохозяйки позволить себе такую машину никак не могли. Ну и самое главное, то, что не менялось с времен НАМИ-1, – психология советского автовладельца была совершенно иной, нежели на Западе. Автомобиль в СССР был прежде всего символом престижа, успеха в жизни. И если европейцы радовались возможности приобрести дешевую крошечную машинку, которая экономит бензин и легко паркуется где угодно, то у нас над «Запорожцем» откровенно потешались. Называли его «Горбатым», «Жужиком», «Запором», не считали полноценной машиной, как «Москвич» и тем более «Волгу». Помните, как называют его герои кинокомедии «Три плюс два»?.. «Консервная банка системы Запорожец». И это о новой, только что запущенной в серию модели! С таким подходом истинно «народным», любимым автомобилем, символом своей страны, как итальянские «Фиат-600» и «Фиат-Нуова 500», французские «Ситроен-2CV» и «Рено-4», югославская «Застава-750» или испанский СЕАТ-600, «Запорожцу» в СССР так и не суждено было стать. Но выпустили эту машину за девять лет немалым тиражом – 322 тысячи экземпляров.

Кстати, и за рубежом достоинства ЗАЗ-965 вполне оценили. Экспортная версия машины даже получила отдельное наименование – «Yalta». ЗАЗ-965Э отличался от обычного «Запорожца» наличием зеркала заднего вида на левом крыле, красивого ниспадающего молдинга на борту, улучшенной отделки салона и усиленной шумоизоляции. Такие машины, кроме соцстран, продавались также в Финляндии и Бельгии, причем вполне успешно – в Европе нашли своих покупателей около пяти тысяч машин «Ялта».

…Лето 1958-го для Липгарта было юбилейным – ему исполнилось 60 (одновременно отмечали 35 лет инженерной и научной деятельности). Подарком стало звание заслуженного деятеля науки и техники РСФСР. 16 июня легендарный начальник Главмосавтотранса Иосиф Михайлович Гоберман лично принес Андрею Александровичу «на блюдечке с голубой каемочкой», как он выразился, водительские права 1-го класса – со стажем почему-то с 1935 года, хотя за рулем Липгарт сидел с 1918-го. Заводской фотограф Николай Добровольский подготовил шикарный альбом в коричневом кожаном переплете – уникальную фотолетопись ГАЗа за подписями главного конструктора, секретаря партбюро и председателя цехкома. Правда, удивление тех, кто хорошо знал государственные порядки, вызвал тот факт, что шестидесятилетие Липгарта не было отмечено никакими правительственными наградами. Между тем именно эта дата считалась весьма важной: лицам «первого ряда» на 60 лет присваивали звание Героев Социалистического Труда, Чудакову на шестидесятилетие дали орден Ленина… А тут – ничего.

Зато поступило множество (точнее, 53) приветственных адресов и поздравлений от разных учреждений и организаций, да и просто благодарных писем от знавших юбиляра. Наверняка Липгарта порадовала весточка из Горького, от верной помощницы Нины Сергеевны Курупп:

«Здравствуйте, дорогой Андрей Александрович!

Думаю, что мое письмо придет вовремя, как раз ко дню Вашего рождения. От всего сердца поздравляю Вас с этой знаменательной, но далеко не желательной датой. Как радостно принимать поздравления в молодости, когда все еще впереди, и уже грустно в нашем с Вами возрасте.

Дорогой и бесконечно любимый всеми нами, кто работал с Вами на Горьковском автозаводе, Андрей Александрович, хочется пожелать Вам, чтобы Вас по достоинству отметили в этот день каким-нибудь особенным званием, которое Вы давно заслужили, хочется, чтобы о Вас знала вся наша страна, а мне даже, чтобы и весь мир.

Не сердитесь, Андрей Александрович, если я что и не так скажу, но лучше, добрее и справедливее Вас я никогда в жизни никого не встречала.

Несмотря на то, что пришлось мне работать с Вами и в тяжелые годы, жизнь казалась мне совсем иной, я твердо верила в справедливость, в счастье и правду на земле. Плохо стало мне без Вас! Как бы мне хотелось, чтобы вернулось то время, когда я видела Вас ежедневно.

Пожелаю Вам доброго здоровья на долгие годы, будьте счастливы как в семье, так и в повседневной рабочей жизни, на научном поприще.

Привет и самые лучшие пожелания Анне Панкратьевне, Ириночке и всем членам семьи.

Глубокоуважающая и любящая Вас

Ваша Н. К.»

Торжественное собрание научно-технического совета в конференц-зале НАМИ открылось в 14 часов 18 июня. Вступительное слово произнес директор института М. А. Пашин, затем с докладом выступил замдиректора по научной работе И. С. Лунёв. В ответном слове юбиляр произнес фразу, которая запомнилась многим:

– Главное для меня теперь то, что я больше никого не боюсь, кроме только Анны Панкратьевны.

И указал на сидевшую в президиуме супругу. Конечно, раздались смех, аплодисменты. Хотя все присутствующие отлично знали, что именно стоит за этими внешне шутливыми словами…

В том же году на официальном уровне был поднят вопрос о присвоении юбиляру ученой степени доктора технических наук honoris hausa, по совокупности заслуг. «Оценивая творческую, конструкторскую и научно-исследовательскую деятельность проф. Липгарта по практическим овеществленным результатам его работы по ряду выдающихся по своим качествам автомобилей, получившим очень высокую оценку в Союзе и за его пределами, можно прийти только к одному выводу: что проф. Липгарт А. А. безусловно заслуживает присвоения ему ученой степени доктора технических наук» – так звучал отзыв заместителя главного конструктора ЗИЛа А. Н. Островцова. Но еще раньше начальник отдела автомобильного, тракторного и сельскохозяйственного машиностроения Госплана Г. С. Хламов озаботился другим аспектом проблемы: «Тов. Липгарт А. А. не имеет ученой степени, и его должностной оклад, согласно новому положению об оплате труда научных сотрудников, оказался ниже окладов некоторых сотрудников, находящихся в его подчинении. В связи с этим, учитывая крупнейшую и ответственную роль тов. Липгарта А. А. в развитии отечественного автостроения, прошу Вас, в виде исключения, разрешить приравнять профессора Липгарта А. А. по оплате к доктору технических наук».

Письмо в ВАК с просьбой о присвоении Липгарту докторской степени подписали академики А. Н. Туполев, Б. С. Стечкин, В. Я. Климов, директор НАМИ Г. А. Веденяпин, министр автомобильной промышленности Н. И. Строкин, профессора Г. А. Николаев, В. Н. Прокофьев, А. С. Орлин, Д. Н. Вырубов, М. В. Носов, Т. Ф. Кнорре, В. И. Сороко-Новицкий, А. Н. Островцов, В. С. Фалькевич, И. М. Ленин, доктор технических наук Д. П. Великанов. Степень была присвоена 23 января 1960-го. А три месяца спустя в НАМИ была создана должность заместителя директора по научно-экспериментальным работам. Ее занял доктор технических наук профессор Липгарт.

* * *

…Да, теперь он ничего не боялся. Наконец-то…

В 1955 году большая часть семьи рассталась с многолетним родным гнездом, милым Дурпером. Дом номер 7, слава Богу, никуда не делся, он и сейчас стоит, пусть в перестроенном виде, – жильцы переехали. Сначала Андрею Александровичу предложили квартиру на улице Чкалова, но там были только три комнаты, и он отказался. Перебрались в ноябре 1955-го – в жилое крыло достраивавшейся высотной гостиницы «Украина», за которой тогда еще не толпились уродливые американоподобные столбы Москва-сити. После 1957-го адрес звучал так: Кутузовский проспект, д. 2/1, квартира 243. По меркам тех лет жилье могло считаться суперэлитным – четырехкомнатная квартира в новенькой высотке. Да и соседи были знаменитыми: в одном подъезде с Липгартами жили, к примеру, легендарный исполнитель роли Чапаева Борис Бабочкин и кинорежиссер Сергей Герасимов с супругой, киноактрисой Тамарой Макаровой. В Дурпере остались только Ростислав с семьей, они жили там до 1967-го, когда коммуналку расселили и старший сын Липгарта перебрался в трехкомнатную хрущёвку во Врачебном проезде; там же получили квартиры и все три дочери младшей сестры Липгарта Татьяны Любомиловой.

С обретением нового гнезда жизнь семейства изменилась, снова «пошла в рост». Давно уже не были детьми дети: обзавелись семьями, начали собственную жизнь. Старший сын, Ростислав, после окончания МВТУ был распределен на Московский завод малолитражных автомобилей и в 1956-м дебютировал там машиной, которая оставила яркий след в истории отечественного автомобилестроения – полноприводным «Москвичом-410». Это был первый в мире комфортабельный малолитражный внедорожник, причем сделанный в кратчайшие сроки – на постройку опытного образца ушло всего десять суток (!). «Москвич-410» и его версия с кузовом универсал «Москвич-411» продержались на конвейере до 1961 года, сейчас такой автомобиль – мечта любого коллекционера. Так что Липгарт мог гордиться дебютом своего старшего. Старшая дочь, Елена (Зая), стала врачом. А младшие, Сергей и Ирина, по примеру отца тоже окончили МВТУ. Правда, Ирина, будучи чистым «гуманитарием», четыре года пробовала поступить в Историко-архивный институт, но в конце концов пошла в «Бауманку» на специальность «Металловедение и термообработка». Узнав об этом, отец удовлетворенно заметил старому другу Шарапову:

– А ведь четыре года дурой прикидывалась!..

Еще в 1952-м Андрей Александрович стал дедом – дочь Лена родила ему внука Андрея, в 1955-м и 1957-м родились дети у Ростислава с Алей – Володя и Нина, в 1957-м и Лена родила дочку, Машу. В следующем десятилетии внуков прибавилось: в 1963-м появился на свет Игорь Сергеевич, в 1966-м и 1970-м – дети Ирины, Ростислав и Андрей Александровичи. Сергей с семьей переехал в свою кооперативную квартиру, а семьи Елены и Ирины остались жить у родителей на Кутузовском. С появлением на свет последнего внука Андрюши в четырех комнатах насчитывалось десять человек.

Хозяйство дома по-прежнему вела Анна Панкратьевна с помощью дочерей. Походы (вернее, поездки) по магазинам считались обязанностью мужчин – не только зятьев, но и главы семейства. Андрей Александрович совершал эти вылазки как на собственной бежевой «Победе», так и на служебной «Волге», которой правил шофер Алексей Акимович Миляев. Отправляя мужа на «охоту», Анна Панкратьевна неизменно вручала ему большой «поминальник», куда были вписаны продукты или вещи, которые требовалось купить. Обычно этому списку следовали очень строго, не позволяя себе никакую «творческую инициативу». Одними из постоянных покупок были лимоны и шиповник – этим витаминным настоем в семье годами поили детей, да и взрослые его пили с удовольствием. Иногда поиски того или иного продукта превращались в серьезное приключение, особенно если Анна Панкратьевна говорила, что столько-то месяцев назад видела в таком-то магазине такие-то конфеты или печенье и хочет непременно их.

Упомянутая выше бежевая «Победа» появилась в семье в 1957-м, до конца 1960-х сохраняла оригинальную «начинку», а потом была полностью переделана. Для этого Ростислав Липгарт и муж Елены Олег Попов своим ходом перегнали машину на ГАЗ, где ее капитально «прокачали», то есть поставили в победовский кузов начинку от 21-й «Волги». «Они же и принимали активное участие в “ремонте” машины и заслужили на заводе отзывы как слесари очень высокой квалификации, – вспоминал старший внук Липгарта, Андрей Олегович Попов. – По документам это была по прежнему “Победа”, но это была зверь-машина. Никакие “Жигули” угнаться за ней не могли».

Кстати, сам Андрей Александрович садился за руль совсем нечасто. Его сын Сергей так вспоминал об этом: «Папа мало сам ездил за рулем вне работы – почти всегда его возили, и не без удовольствия, насколько я помню. Водители его уважали от души. Он и на своей, “нашей” машине, “Победе”, сам не ездил – ездили мы. Я больше всех. Но водителем он был очень хорошим. У меня есть вот какое свидетельство его классности. Как-то я (мне было лет двадцать) заехал на “Победе”, около дачи, в кювет – сполз с грязной, раскисшей дороги. Казалось безнадежно, выехать не могу. Распсиховался. Пошел “каяться”. Папа, как всегда молча, пришел, сел за руль. “Ну-ка, толкни!” Но не успел я приспособиться толкать, как машина сначала незаметно, потихонечку поползла вперед и очень скоро оказалась на дороге. Он сказал тогда: “Спокойнее, не газуй. Надо чувствовать машину”». А аспирант МВТУ В. С. Цыбин, учившийся у Липгарта, свидетельствовал: «Водил он блестяще. Когда садился за руль – машина пела… Гонял сильно… Иной раз едешь с ним, и просто не по себе становится».

В 1955-м началась и дачная жизнь семейства – был куплен двухэтажный дом в поселке Болшево, с 2003-го ставшем частью города Королёва, точнее, в дачном строительном кооперативе «Красная новь», по адресу улица Александра Ульянова, 1. Выбор в пользу Болшева был сделан случайно: еще когда Липгарты жили в Горьком, сотрудник НАМИ А. И. Скерджиев, автор автобусов ЗИС-154 и ЗИС-127, приобрел у Андрея Александровича для своей дачи кусты сирени. Вскоре после переезда в Москву Липгарт приехал навестить к нему «свою» сирень – и был очарован атмосферой поселка, его тишиной, уютом настоящего подмосковного дачного места. Так и появился в жизни семьи дом, точнее, двухэтажная деревянная изба. Рядом с ней построили большую кухню, служившую также столовой – в семье ее называли фестивальной, так как она была готова к 1957 году. Постепенно к кухне пристроили три комнаты и две террасы, возвели второй этаж. Полностью эта постройка была закончена к 1962-му, после чего избу снесли и внешний облик дачи определился окончательно. Место было тихое – окраина поселка, справа лес, напротив – корпуса Центрального военного клинического госпиталя имени Мандрыки. Но главную ценность представлял большой, в двадцать шесть соток, участок, который мало-помалу превратился в одну из главных достопримечательностей Болшева – великолепный сад, место главного отдохновения хозяина дома, если только отдохновением может быть назван кропотливый, тщательный труд по возделыванию этого сада.

Впрочем, подробнее об этом – в следующей главе…

* * *

…1950-е сменились 1960-ми. Уходили в прошлое машины Липгарта. С 1958-го не выпускали «Победу», с 1960-го – ЗИМ, и в городском потоке эти машины довольно быстро были вытеснены «Чайками», «Волгами» и «Москвичами» новых поколений. Дольше держались грузовики и джипы: до 1965-го – «Урал-355М», до 1968-го – ГАЗ-63, до 1972-го – ГАЗ-69, до 1975-го – ГАЗ-51… А первые модели уже были далекой историей. Один из четырех уцелевших НАМИ-1 стоял в Политехническом музее, по всей стране появлялись памятники «полуторкам», «эмки» снимались в художественных фильмах про войну…

То, что шло на смену его машинам, Андрей Александрович одобрял далеко не всегда. Известна резкая и поистине необъяснимая нелюбовь, которую он питал к 21-й «Волге», созданной и поставленной на конвейер уже без него; Е. И. Прочко вспоминал, что, усевшись в служебную «Волгу», Липгарт начинал увлеченно объяснять попутчикам, на какой безобразной и неграмотно сконструированной машине они едут. В 1955-м, выступая на коллегии Минавтопрома, Андрей Александрович даже заявил, что его «обманули», сконструировав «Волгу». Возможно, причиной такой нелюбви была «запоротая» мечта об автоматической коробке передач, которую советская реальность конца 1950-х просто «не потянула» – ведь изначально речь шла именно о массовой легковой машине с АКПП, а таких «Волг» сделали не больше двух тысяч.

Почему же первый массовый советский «автомат» не пошел в большую серию?.. Причин было две: в 1958-м главным конструктором ГАЗа почти на тридцать лет стал Александр Дмитриевич Просвирнин, который был известен как противник автоматической коробки (и вообще считал, что «лицо завода определяет грузовик»). А во-вторых, с 1959-го завод выпускал правительственную «Чайку», и все «автоматы», себестоимость которых была очень высока, уходили на эту машину. И хотя еще в 1960-м главный защитник «автомата» на ГАЗе Владимир Сергеевич Соловьёв ратовал за насыщение советского автопроката именно «Волгами» с АКПП, из этой затеи, увы, ничего не вышло. «Автоматы» остались только на «Чайках», и широкая публика о существовании неких «Волг» с такими коробками узнала только в 2000-х годах…

Насколько соответствующей эпохе была дерзкая грёза Липгарта о массовой легковой машине с «автоматом»?.. Можно утверждать, что это был чуть ли не единственный случай, когда он намного опередил эпоху, сильно «забежав вперед», подобно Юрию Долматовскому. Большой необходимости в машине с АКПП в отечественных реалиях 1950–1960-х, конечно же, не было, перед советским автопромом стояла другая задача – насыщение рынка практичными и простыми автомобилями, что отчасти и произошло после создания ВАЗа и реконструкции АЗЛК.

Можно долго гадать, каким был бы модельный ряд ГАЗа, останься Липгарт его главным конструктором хотя бы до 1960-го. Автоисторик Сергей Ионес справедливо утверждает, что в таком случае на ГАЗе никогда не появилась бы та 21-я «Волга», которую мы знаем и любим, а на УралЗИСе вряд ли возникла бы его лучшая грузовая модель 355М. Можно добавить к этому, что в перспективе, возможно, не было бы и всего УралАЗа в том виде, в котором мы его знаем, – к налаживанию производства трехосных вездеходов именно там Липгарт приложил немало усилий. Но если оставить в покое эти выкладки и взглянуть на факты, то получится, что так или иначе всю советскую автопромышленность и после Липгарта создавали, двигали вперед его непосредственные ученики. ГАЗ – это Просвирнин (главный конструктор), Мозохин, Невзоров, Борисов, Юшманов, Еремеев, ЗИЛ – Кригер (главный конструктор), Грачёв, Кириллов. УАЗ – Музюкин (главный конструктор), М. И. Казаков, В. Ф. Чирканов. МЗМА/АЗЛК – Борисов (главный конструктор), Кирсанов. ЗАЗ – Сорочкин (главный конструктор), Вассерман. ПАЗ – Сорочкин (главный конструктор). МАЗ – Косткин (главный конструктор), получивший за «Победу» Сталинскую премию С. М. Кишкин стал директором минского завода. УралАЗ – Титков (главный конструктор). БАЗ – Р. А. Розов, И. Л. Юрин. Заволжский моторный завод – Д. И. Гороховский, П. Э. Сыркин. Серпуховский мотозавод – А. К. Стрельников. Челябинский завод автосамосвалов – В. П. Копров… В 1966 году ученик Липгарта Соловьёв возглавил новейший автозавод – Волжский, построенный в Тольятти, а Косткин – управление конструкторско-экспериментальных работ Минавтопрома. А учитывая, что перспективный типаж НАМИ на 1959–1965 годы разрабатывался под непосредственным руководством Андрея Александровича, сам он в те годы мог по праву считаться Главным Конструктором всей автомобильной отрасли СССР.

Именно в 1960–1970-е, годы, когда у руля отечественного автопрома стояли непосредственные ученики Липгарта, еще в 1930-х воспринявшие его идеи и методы работы, и были поставлены на конвейер легендарные, имевшие большой успех и в стране, и за ее рубежами советские автомобили – горьковские ГАЗ-66 (1964), ГАЗ-53А (1965), ГАЗ-24 «Волга» (1968), московские ЗИЛ-130 с семейством (1964) и ЗИЛ-131 (1966), московские же «Москвич-408» (1964) и «Москвич-412» (1967), миасский «Урал-375Д» (1964), ульяновские УАЗ-452 (1965) и УАЗ-469 (1972), минский МАЗ-500 с семейством (1965), павловский ПАЗ-672 (1968), тольяттинские ВАЗ-2101 «Жигули» (1970). Липгарт еще успел увидеть первые КамАЗы и «Нивы» – их тоже разрабатывали его ученики. Большинство вышеперечисленных машин выпускалось до середины 1990-х, некоторые эксплуатируются и сегодня. И все они оставили у водителей и пассажиров самую добрую память.

Пожалуй, с наибольшей симпатией в 1960–1970-х Липгарт наблюдал за тем, как развивалась творческая судьба его ближайшего соратника былых времен Анатолия Маврикиевича Кригера. Придя на ЗИС в июле 1954-го, Кригер получил под начало огромный «рыхлый» завод с очень широкой номенклатурой продукции – от правительственных лимузинов до городских автобусов, с ослабленными после репрессий 1950-го конструкторскими кадрами, с горами рекламаций на сырые, некачественные грузовики. Фактически именно Кригеру пришлось в 1950–1960-х годах преобразовывать ЗИС в ЗИЛ – современное предприятие, выпускающее высококлассные, признанные во всем мире автомобили, от легендарного ЗИЛ-130 до микроавтобуса ЗИЛ-118 «Юность», и именно тогда пригодились его «фирменные» качества: феноменальная работоспособность, настойчивость, эрудиция, скрупулезность на грани педантизма. Настоящим подвигом главного конструктора стала одновременная работа в конце 1960-х над созданием нового семейства грузовиков ЗИЛ-169 и трехосных магистральных машин ЗИЛ-170, предназначенных для выпуска на новом Камском автозаводе (впрочем, тогда в том, что он будет именно Камским, никто не был уверен – головной площадкой был определен сибирский Сосновоборск, и нынешний КамАЗ вполне мог быть СибАЗом). Дизели для будущих КамАЗов строил Ярославский моторный завод при поддержке дизельной лаборатории НАМИ.

В июне 1975-го, к 65-летию Кригера, Липгарт отправил ему теплое поздравительное письмо:

«Дорогой Анатолий Маврикиевич!

Мы познакомились с Вами в 1933 году, когда Вам было 23 годика. С тех пор почти сорок лет Ваша деятельность протекала и протекает на моих глазах.

Не буду даже пытаться перечислить все, что было Вами сделано за эти годы. Отмечу только значительную часть Вашей работы на Горьковском заводе.

Вы были моей правой рукой при создании послевоенных моделей Горьковского завода. Это – “Победа”, ГАЗ-51, ГАЗ-63, ГАЗ-69.

В конструкции этих машин Вы неуклонно проводили одно положение: машина должна быть добротной, без элементов дешевки, но и без излишеств, прежде всего в отношении их веса. Себестоимость машин несколько увеличивалась, но это полностью оправдывалось в сфере эксплуатации. В дальнейшем жизнь полностью подтвердила правильность этого положения и правильность его осуществления в послевоенных моделях Горьковского автозавода. Все машины по сравнению со своими предшественниками оказались значительно более работоспособными и долговечными.

В настоящее время Вы руководите коллективом, разрабатывающим семейство тяжелых трехосных автомобилей для нового комплекса. Перед Вами стоят огромные трудности. Нужно сделать машины, с одной стороны, пригодные для массового производства, а с другой стороны – соответствующие нашим очень трудным и сложным условиям эксплуатации. Насколько все это сложно и трудно, Вы знаете не хуже меня.

Но я убежден, что эти трудности будут преодолены коллективом ЗИЛ под Вашим руководством и страна получит тяжелые грузовики отличного качества, вполне соответствующие условиям эксплуатации в Советском Союзе.

Желаю Вам всяческих благ, и в первую очередь – сохранения работоспособности еще на многие, многие годы.

С уважением,

А. Липгарт».

Сам Андрей Александрович прямого отношения к созданию новых моделей автомобилей, как в конце 1950-х, теперь уже не имел. Его всё больше и больше интересовали двигатели. Еще в 1951-м сотрудник НАМИ Э. М. Школьников предложил использовать для производства гильз цилиндров хромокремнистый сплав (небольшая книга Школьникова на эту тему вышла в «Машгизе» в 1957-м), и со второй половины 1960-х Липгарт занимался испытаниями гильз из этого материала. Эксплуатация на двигателях ЗИЛ-375 выявила, что долговечность хромокремнистых гильз превышает долговечность всех прочих более чем в два раза, в связи с чем отпадала необходимость в производстве запасных гильз. А учитывая, что один только ЗИЛ в год выпускал больше трех миллионов запасных гильз, не считая поршней и поршневых колец, можно себе представить, какая на выходе получалась экономия!.. Но – опять-таки все упиралось в производственные трудности и «невозможников», которые ссылались на вечные проблемы. На совещании в министерстве Кригер выкладывал на стол факты: хромокремнистые гильзы на седельных тягачах ЗИЛ превосходят серийные по долговечности в три раза, на автобусах – в четыре, на самосвалах – в пять раз, долговечность поршневых колец также увеличивается впятеро. И… снова отсутствие производственных мощностей для выпуска таких гильз. «Внедрение результатов работы позволит только на ПО ЗИЛ получить годовой экономический эффект в размере 340 тыс. руб. за счет сокращения расхода дефицитных и дорогостоящих никеля и меди, снижения трудовых, материальных и энергетических затрат», – оптимистично утверждалось в выводах диссертации А. Г. Османцева, защищенной в 1985-м. Но и в страшном сне тогда никто не мог представить, что совсем скоро никому не будет дела до экономии никеля и меди, что буквально через несколько лет не станет ни советского рубля, ни прежнего ЗИЛа. Скажи кто-нибудь Липгарту или Кригеру, что на ЗИЛы будут ставить китайские кабины и дизели из отдельной страны Беларусь, что в 2013-м советский автозавод № 1 выпустит 95 (!) автомобилей, а в 2015-м большую часть его корпусов просто снесут… К счастью для них, ни Андрей Александрович, ни Анатолий Маврикиевич не доживут до развала страны и не застанут эпоху гибели создававшегося ими советского автопрома.

Свое семидесятилетие, отмечавшееся 4 июня 1968-го, Липгарт по-прежнему встречал на посту заместителя директора НАМИ. На этот раз юбилей отмечался пышнее прежнего – 11 июня Андрею Александровичу вручили в Кремле его третий орден Ленина. Намишная газета «За передовую технику» поместила портрет юбиляра на первой полосе, ниже шла редакционная статья «Неиссякаемого творческого вдохновения». «Имя А. А. Липгарта пользуется исключительной популярностью и авторитетом среди широких кругов автомобилестроителей нашей страны. Его глубоко уважают и ценят за огромный творческий вклад, который он внес в отечественную автомобильную науку и технику, за его исключительную преданность и любовь к делу, неиссякаемую энергию, неутомимое новаторство, страстность и вдохновение в работе, за творческое горение, высокую инженерную принципиальность и непримиримость к отсталости и к косности в технике, большой талант и блестящие способности, которые он уже на протяжении почти полувека полностью отдает отечественному машиностроению, – говорилось в статье. – Накануне славного юбилея коллектив НАМИ с глубоким уважением и искренней любовью приносит Андрею Александровичу свои самые горячие сердечные поздравления, от всей души желает долгих лет счастливой жизни, крепкого здоровья, неиссякаемого творческого вдохновения и непреклонной воли для дальнейших плодотворных успехов на благо нашей великой Родины».

В стенах НАМИ вновь состоялся торжественный вечер. На сцене, как положено, разместили стол для президиума, чуть поодаль – кресло для юбиляра и журнальный столик с цветами. Но Липгарт спутал все карты: на сцену поднялся с Анной Панкратьевной, усадил в кресло жену, а сам сел в президиуме, рядом с ректором МВТУ Г. А. Николаевым и заместителем министра автомобильной промышленности Н. И. Строкиным. От имени ученого совета МВТУ поздравление зачитывал давний друг юбиляра А. С. Орлин. Вручая приветственный адрес, он обнял Липгарта и вполголоса произнес: «Поздравляю, Андрюша, будь здоров». Подарками были обычные в таких случаях сувениры с гравировкой – лампа-ночник в виде космической ракеты, которой никогда потом не пользовались, набор для варки кофе, настенные часы и даже… заводная модель 24-й «Волги», которая на тот момент еще не была запущена в большую серию. В ответной речи юбиляр тепло благодарил поздравлявших, говорил о задачах, которые хотел бы успеть решить, в частности, о создании дизельного двигателя для легковой машины. В то время дизели ставили только на небольшое количество экспортировавшихся за рубеж «Москвичей» и «Волг». Увы, «массового» дизеля на советских легковушках так никогда и не появится…

Снова было много писем и телеграмм, в том числе от бывших коллег и учеников, 86 поздравлений от учреждений и организаций. Особенно теплое письмо прислал Николай Астров:

«Дорогой Андрей Александрович!

Рад поздравить Вас с семидесятилетием – почетной, хотя и несколько грустной датой.

Ни разу, несмотря на долгое знакомство и пять лет близкой работы с Вами на Горьковском автозаводе в самые трудные годы – годы войны, я не говорил Вам в глаза комплиментов, но сегодня мне кажется это позволительным. Заранее прошу прощения за последующие, хотя и несколько напыщенные, но искренние слова.

Мы ни разу не ссорились с Вами, и ни разу не было между нами непонимания, всегда, и до войны, и когда мы работали вместе, и после, я любовался Вашей эрудицией, тонким пониманием самых сложных инженерных вопросов, блестящей памятью, способностями организатора, глубоким знанием производства и технологии и еще – чуткостью к людям, к их нуждам, заботливостью и отзывчивостью.

Много хорошего можно было бы вспомнить о нашей совместной работе, но главное, что сохранилось в памяти, – это наша дружба и полное взаимопонимание с полуслова. Уверен, что не только я, а и все работавшие с Вами испытывают к Вам чувства признательности и благодарности.

Искренне желаю Вам, дорогой Андрей Александрович, здоровья и никогда не покидавших Вас бодрости и непримиримости.

Такие же пожелания с теми же чувствами передают Вам наши конструкторы, испытатели и работники опытного производства».

В семье этим поздравлением дорожили особенно – все папки с приветственными адресами были сложены в стопку и хранились в шкафу, а папка с письмом Астрова лежала отдельно, в ящике письменного стола.

Ответное слово юбиляра было напечатано в газете «За передовую технику» 24 июня: «В связи с моим 70-летием я получил от многих организаций, заводов, научно-исследовательских институтов и втузов, а также от друзей и товарищей по работе телеграммы и письма с теплыми сердечными поздравлениями и пожеланиями. Оказанное большое внимание весьма меня растрогало и доставило много радости. Не имея возможности ответить каждому отдельно, я приношу через газету мою искреннюю душевную благодарность всем, кто так щедро одарил меня теплотой и лаской».

Полноценную нагрузку в должности замдиректора НАМИ Липгарт нес до октября 1969-го. А в МВТУ, на кафедре М-10 «Колесные машины», работа «по полной программе» продолжалась еще несколько лет. Двадцатилетие Липгарта (1953–1973) на кафедре вспоминают как целую эпоху. При нем были развернуты опытно-конструкторские работы по новым направлениям, резко возросло число аспирантов. Автор того самого стеклопластикового микролитражного купе, доктор технических наук Валерий Сергеевич Цыбин так вспоминал своего учителя: «Самое главное качество Липгарта – чрезвычайно высокий профессионализм. Он знал любые автомобили совершенно досконально. Он и от других требовал знания машины. Считал, что каждый автомобилист должен уметь ездить, должен “ощущать машину”… Требовал полной самоотдачи в работе, преданности делу».

Несмотря на огромный опыт выступления перед разными аудиториями, от водителей до руководителей государства, Андрей Александрович никогда не читал в своей alma mater лекций и вообще «теории» всегда предпочитал «практику». Его фраза «Если ты знаешь – ты можешь сделать, а если ты не можешь сделать – значит, ты не знаешь» стала крылатой. Липгарт резко возражал против прохождения практики студентами МВТУ на каком-то одном предприятии, ратовал за то, чтобы будущий инженер успел познакомиться с как можно большим количеством заводов. Коллег восхищало и поражало то, что профессор сам превосходно знал возможности всех автомобильных предприятий страны и мог мгновенно ответить, что именно под силу тому или иному заводу, а что – нет.

По примеру старых преподавателей ИМТУ, требовавших от студентов знания иностранных языков, Андрей Александрович также подчеркивал необходимость чтения в оригинале иностранной технической литературы, знакомства со всеми важными новинками зарубежной техники. Для того чтобы понять уровень будущего конструктора, Липгарту было достаточно задать ему один-единственный вопрос по чертежу. Сталкиваясь с бездарностью, он мог быть резким, нетерпимым. Бывший аспирант Липгарта Владимир Алексеевич Галашин вспоминал: «У Андрея Александровича был вовсе не ангельский характер, напротив, крутой, жесткий, если речь шла о разгильдяйстве, непростительном отношении к работе. Он не был лишен чувства юмора, но лишних, отвлекающих разговоров не любил».

Оставил заведование кафедрой он в 1973-м. 12 сентября этого года, будучи на даче, умерла Анна Панкратьевна – и в Липгарте как будто выключили что-то. Все, кто знал его, отметили: и без того немногословный, замкнутый Андрей Александрович стал еще более закрытым. Старая, еще по Дурперу соседка Елена Алексеевна Уткина вспоминала, как он справлялся с горем сразу после утраты:

«Прямо на похоронах Андрей Александрович попросил поехать пожить на даче. Меня он отвез вместе со своей сестрой Марусей. Там мы прожили втроем около 20 дней. Вернулись в Москву 10 октября. Помню, как Андрей заботился о нас с Марусей. Чтобы не озябли, топил печи и все спрашивал, не холодно ли нам.

Я и раньше знала, что Андрей любит цветы, но тогда в Болшево наяву убедилась в этом. Несмотря на постигшее его и семью горе, он занимался цветами на даче. Луковицы гладиолусов распределялись по сортам в марлевые мешочки. Я составляла опись в особой тетради: сколько каких луковиц собрано. Мешочки с луковицами Андрей подвешивал для просушки в коридоре, а затем их увозили в Москву на зимнее хранение.

Эта точность в учете урожая цветов меня поразила. Может быть, таким образом Андрей пытался уйти от мучительной беды – потери жены? Не знаю. Мы с Марусей стряпали нехитрый обед и старались как-то скрасить его жизнь…»

Глава восьмая. Сад жизни (1973–1980)

Эта глава посвящена последнему семилетию жизни Андрея Александровича. И главным местом ее действия будет не завод, не коридоры НАМИ или МВТУ, а дача. Точнее, сад, которому наш герой в последние годы уделял внимания не меньше, а может, и больше, чем в свое время автомобилям. Именно с ним в последние годы будут связаны главные хлопоты и заботы Липгарта, его радости и огорчения.

Подготовка к дачному сезону начиналась весной. Андрей Александрович составлял аккуратные списки – что нужно будеть сделать по флоксам, пионам, тюльпанам и другим цветам. В сопровождении зятя ездил на Центральный рынок, где приобретал редкие сорта гладиолусов. Каждому сорту был посвящен отдельный мешочек из марли, к которому прилагалась рукописная бирка с указанием сорта, числа луковиц и «деток». При помощи сына Ростислава луковицы протравливали раствором марганцовки. Посадка луковиц производилась скрупулезно в один и тот же день – 2 мая, вне зависимости от погоды или наличия других дел.

Не каждый ботанический сад мог похвастаться такой коллекцией гладиолусов, как болшевская дача Липгартов. Тут были и огненно-красные с лиловой каймой «Тандербёрды», и ослепительно-белые гигантские «Серебряные зеркала», и сиренево-розовые «Парижанки», и фиолетово-синие «Памяти Патриса Лумумбы», и малиново-красные «Непревзойденные», и ярко-лавандовые «Лавандер Бьюти»… Сто семьдесят девять сортов!.. Он, без сомнения, был одним из наиболее выдающихся цветоводов-любителей страны – и было бы справедливо, если бы новый сорт гладиолусов получил бы имя в его честь, «Андрей Липгарт»…

Но господство гладиолусов начиналось в августе, а весна, точнее, конец мая, принадлежала все же сирени. Ее благоухающие волны перетекали с участка на улицу Ульянова и завораживали прохожих, которые иногда робко просили у хозяина сада веточку или черенок (им никогда не отказывали). Часть сортов прибыла в Болшево из Горького, другие – из легендарного сада давнего друга и однокашника Липгарта Леонида Колесникова, в том числе, конечно, и потрясающая «Красавица Москвы». Впрочем, сирень в Болшево почему-то приживалась неважно: болела, начала чахнуть. Пытались поливать, подкармливать, опрыскивать – все напрасно. Приезжал на дачу и сам Колесников, но и великий селекционер так и не смог установить причину болезни растения. Много времени и усилий Андрей Александрович тратил и на то, чтобы прижились на участке вишни, но все было без толку.

Самая горячая пора на даче наступала, понятно, летом. В мае – июне Липгарты переселялись в Болшево на постоянной основе. Переезд был основательный, так переезжали на дачи еще до революции – с чемоданами, книгами, посудой, подушками, стопами постельного белья… До середины 1970-х для этой цели использовали «Победу» и закрепленную за Липгартом от НАМИ «Волгу». Но в 1975-м Андрей Александрович решил продать «Победу» – боялся, что пропадут запчасти для нее (опасения были напрасны, запчасти на М-20 без особого труда можно было найти и в конце 1980-х). Взамен был куплен новенький ВАЗ-2102, «Жигули» – универсал – по оценке Липгарта, «машина очень живая», то есть приёмистая. Они тоже нагружались «до краев и выше».

Переселялись за город не только хозяева дачи, но и дети Андрея Александровича с семьями, и внуки, и тещи сыновей Ростислава и Сергея. Плюс многочисленные гости – московская дальняя родня и приезжие со всей страны, от Горького до Южно-Сахалинска. В среднем набиралось по двадцать – двадцать пять человек. Если же в доме одновременно жило человек десять, это называлось «На даче никого нет». Несмотря на обилие разновозрастных людей со своими привычками и характерами, дачная жизнь протекала дружно, весело, не возникало ни ссор, ни даже сколько-нибудь серьезных разногласий.

Современный дачный быт чаще всего сводится к некой «сиесте», неспешному отдыху в тенечке, максимум – к изготовлению и употреблению шашлыков. Но со словом «отдых» дачная жизнь в Болшево соотносилась менее всего. Для каждого обитателя дома Андрей Александрович находил важное и нужное дело. На огороде требовалось полоть лук, редис и морковь, сажать венгерскую стручковую фасоль (ее сажали строго на день рождения хозяина, 4 июня), опрыскивать деревья от парши, просеивать компост, избавляться от крапивы, устанавливать подпорки под ветви яблонь, рыть аккуратные ямки 60 на 60 на 60 под смородину и пионы, ремонтировать водопровод, чистить сажу в двух печах, колоть дрова, чинить забор, подкрашивать дом и многое, многое другое. Самым лютым врагом садового участка считались одуванчики – на борьбу с ними мобилизовывались все человеческие ресурсы, имевшиеся на даче. Бойцы вооружались вилами, специальными обрезанными с боков лопатами – и вперед!.. Одуванчики требовалось выдрать с корнем (те, кто делал это, знают, насколько это муторная процедура), затем сложить в ведра и сжечь. Но война велась с очень условным успехом – одуванчиков на даче с каждым годом становилось только больше.

Понятно, что далеко не у всех обитателей дачи подобные трудовые мобилизации вызывали энтузиазм и желание немедленно взяться за лейку или лопату, тем более, когда призыв раздавался в разгар игры в шахматы, карты или волейбол. Зять Андрея Александровича вспоминал: «Первая его просьба обычно звучала благожелательно-требовательно. Если он повторял просьбу-приказ, то в голосе появлялись нотки недовольства, раздражения, предупреждавшие разумного человека о том, что третьего распоряжения ожидать не следует, ибо худо будет непослушному “несмышленышу”, имеющему собственных детей старшеклассников или чуть моложе. Его возмущало наше неповиновение, именно не сиюминутным исполнением его просьбы, хотя он отлично знал, что дело будет сделано так, как им задумано». Доходило до того, что иногда внуки прятались на чердаке или крыше сарая и попросту не откликались на призывы дедушки. Но гораздо чаще к нему спешили на помощь, и вовсе не из-под палки.

Далеко не все усилия прилагались для того, чтобы все растущее на участке непременно процветало. Слово старшему внуку Липгарта Андрею Олеговичу Попову: «У нас на участке росли великолепные сосны. Бабушка очень их любила, а дед терпеть не мог. Они всегда что-нибудь затеняли, истощали почву и т. д. Однажды утром я вышел из дома и увидел, как дед ходит вокруг сосны и что-то льет в лунки из лейки.

“Дедушка, что это ты делаешь?” – спросил я.

“Тихо, только бабушке не говори” – ответил дед полушепотом.

Потом я узнал, что лил он раствор мочевины, после чего сосна медленно засыхала. Таким способом он несколько сосен ликвидировал».

Было бы ошибкой считать, что на даче Липгарт занимался исключительно садом. Находили применение в Болшеве и его инженерные таланты, так, в начале 1960-х на даче появилась десятиметровая водонапорная башня, сделанная в НАМИ по заказу Андрея Александровича. Его старший внук Андрей Попов вспоминал, что «процесс ее установки, к сожалению, у меня в памяти не отразился (мне было лет 10–11), но я точно помню, что привез ее грузовик “Шкода”, бескапотный, что по тем временам само по себе было диковинкой. Вода в башню подавалась насосом из колодца, и устойчивое водоснабжение с хорошим напором обеспечивалось по всему участку и в доме. Я уверен, что подобной башни в стране не было. Ее характерной особенностью было то, что ее можно было положить на землю для обслуживания за счет петли в основании. На моей памяти это делалось два или три раза. Башню чистили, красили и ставили на место. Опускали и поднимали ее при помощи обычной строительной лебедки. В 90-е башню продали одному из соседей, и она до сих пор стоит на его участке». Кроме того, на кухне была сделана специальная установка для нагрева воды.

В августе начиналось такое же великое переселение из Болшева назад, в Москву. Андрей Александрович оставался на даче еще весь сентябрь, иногда прихватывал и немного октября. Тогда летний дачный костюм – опрятные брюки с рубашкой (спортивных костюмов и шорт он никогда не носил) – сменялся осенним: пиджаком и неизменной «шкурой», безрукавкой на бараньем меху, сверху обшитой черным драпом.

Остальные приезжали на выходных. Работа кипела уже другого рода: собирали урожай, на малой террасе складировали разобранные по сортам яблоки. Много возни было и с гладиолусами. Им требовалось обрезать стебли, вытащить луковицу вместе с «деткой» из земли и уложить в секционный ящик с сетчатым дном, после чего ящики промывались водой и, когда она стекала, содержимое перекладывалось в дощатые ящики для овощей, предварительно выстланные старыми газетами. При этом нужно было строго следить за наличием бирок. Процедура обычно проходила сырыми дождливыми днями и затягивалась надолго. Луковицы вместе с «детками» отмывали от земли, раскладывали по мешочкам и вешали для просушки у специально натопленных печей. Шла в дело и ботва от гладиолусов, ею укрывали на зиму розы и лилии. Розы оставались во дворе до первых морозов, затем их обрезанные кусты переносили в подвал.

Запирали дачу просто – на английский замок. Никаких сигнализаций, заборов с колючей проволокой, решеток на окнах. Тогда в этом не было необходимости… Разве что местные собаки бродили по двору, погавкивая на случайных прохожих, и то скорее для вида, добродушно.

Приезжали в Болшево и зимой, хотя и нечасто – чистили двор, стряхивали снег с крыши, протапливали печи. За хозяином по пятам ходили соскучившиеся Орёл или Джильда, Дик или Вулкан. Для них Андрей Александрович специально покупал в Москве (иногда объезжая для этого полгорода) кости, кашу «геркулес», привозили им и другие вкусности.

Но и во время «зимовки» в московской квартире продолжалась садоводческая жизнь. Благодаря отключенной батарее в комнате Андрея Александровича поддерживалась постоянная температура +15, поэтому посторонние в ней задерживались ненадолго; исключение составлял старший внук Андрей Попов, по-домашнему Андра, который на постоянной основе делил с дедом тяготы спартанской обстановки. В «андрюшнике», как метко прозвала эту комнату Ирина Андреевна Липгарт, «стояли ящики с гладиолусами, фасолью, ведра с землей, пилы, тиски, ножовки, приспособления для клеймения бирок, сами бирки, молотки – все необходимое под рукой у трудолюбивого творческого человека. Он что-то создавал, над чем-то колдовал в любую свободную минуту дня, а иногда и ночи, в зависимости от настроения». Так вспоминал муж Ирины, ставший затем первым биографом своего тестя.

Иногда населявшие квартиру женщины пытались из лучших побуждений навести порядок в этом творческом хаосе. Хозяина это приводило в сильное раздражение.

– А, черт возьми, опять похозяйничали! – слышалось из комнаты тогда. – Ну кто вас просил?!

И он не успокаивался, пока все не принимало свой обычный, привычный для него вид. Иногда садоводческие дела перемещались и в столовую. Тогда на столе громоздились ящики с луковицами гладиолусов, лежали аккуратно выглаженные утюгом мешочки и тетрадь, куда в алфавитном порядке педантично заносились названия сортов.

В целом же жизнь текла размеренно. Вставал Андрей Александрович рано, делал зарядку, ежедневно принимал душ, тщательно брился и причесывался. Завтракал всегда одинаково – овсянкой на воде и отварной треской или другой дешевой рыбой с морковью и луком, пил кофе. В еде он был совершенно неприхотлив, хотя и имел свой «пунктик» – не ел сливочного масла, вместо него сыр. Конечно, на праздники дома делали богатый стол – обязательно пекли кулебяку, пироги, делали салаты, холодец и пельмени, доставали колбасы и ветчины разных сортов, шпроты и т. п., но поклонником всех этих деликатесов Липгарт не был. Да и вообще не любил застолий, в особенности если для праздничных фотографий нужно было принаряжаться, тем более надевать «иконостас» – ордена и лауреатские знаки. Поэтому на многих старческих «праздничных» снимках вид у него усталый, если не измученный.

Эта измученность имела еще одну причину – несмотря на то что долгие годы здоровье почти не доставляло Андрею Александровичу проблем, в старости он начал страдать бессонницами, с которыми боролся при помощи валокордина и димедрола. Снотворный эффект у обоих препаратов побочный, и с утра Липгарта преследовал тяжелый тормозящий «шлейф», проходивший только после дневного сна. Вспоминает внук нашего героя и его полный тезка, доктор филологических наук Андрей Александрович Липгарт: «Детская память запечатлела образ очень пожилого молчаливого человека, на лице которого почти всегда был оттенок страдания. И еще дед вызывал трепет. Образ был тяжелым для восприятия, и впоследствии мне захотелось понять, чем было обусловлено это страдание. Страдание и недовольство в жизни деда действительно были, мое детское восприятие в данном случае сработало правильно, но обусловлены они были не социальными и не профессиональными факторами, а чисто медицинскими причинами. Сверхпродуктивный мозг, которым был наделен Андрей Александрович, с годами преподнес ему очень неприятный сюрприз в виде постоянных бессонниц и общего ослабления организма. Тело в какой-то момент отказалось адекватно обслуживать этот гиперактивный мозг, и все, кому знакомы подобные состояния, без труда поймут, какие физические страдания мог испытывать обладатель подобного непокорного ума. Сейчас мне кажется, что именно это послужило источником проблем Андрея Александровича в старости. А трепет дед вызывал просто в силу масштаба личности».

Старший внук Липгарта Андрей Олегович Попов вспоминает: «Почти десять лет я прожил с дедом в одной комнате, а вспоминаются какие-то отрывки. Жили и жили, друг другу не мешали. Он был немногословен, я, по молодости, нелюбопытен. Часто по ночам, когда его мучила бессонница, он брал какую-нибудь книжку, что валялась у меня на столе (неважно что – приключения, детектив) и читал, лежа в постели, пока не засыпал при свете. От света я мог проснуться. Тогда я вставал и тихонечко гасил свет.

Чтобы учебники и тетрадки не валялись кучей у меня на столе, он купил для меня калошницу, небольшую напольную полочку для обуви. Я стал все складывать в нее. Кстати, она жива до сих пор и используется по прямому назначению у меня в деревне.

К музыке дед был равнодушен. Для меня до сих пор загадка, как он смог привезти из Америки бесценные пластинки Лещенко, Вертинского, Шаляпина и многих других знаменитых певцов. Помню, как он говорил, что в детстве его пытались научить петь, но так как ему медведь на ухо наступил, то из этого ничего не вышло. “Тогда меня зачем-то стали учить танцевать, но с тем же результатом”. К музыке он был еще и, как теперь скажут, толерантен. Будучи студентом, я чертил под магнитофонные записи. Звучало всякое, от чего родителей бросило бы в дрожь. Дед же только раз, когда у меня крутились “Битлз”, спросил: “Кто это там у тебя мяучит?”».

Зять Липгарта оставил такой его портрет в старости: «После семидесяти лет голова его заметно покрылась седыми волосами, но не полностью белыми, а как бы вперемешку. Поэтому иногда казалось, что он не очень седой. Глаза выцвели, – то ли от времени, то ли от долго принимаемых капель. Наверное, прежде они были серыми или голубыми, а может, и серо-голубыми. ‹…› Лицо его – тоже переменчивое. То он выглядел упитанным, то аскетически худым, с ввалившимися щеками и глубокими трещинами-морщинами. ‹…› Рост – ниже среднего (рост А. А. Липгарта – 170 сантиметров. – В. Б.). Правое плечо почему-то ниже левого. Заметный животик, что не позволяло покупать ему брюки в магазинах. В плечах узок, то есть нестандартная фигура. Ноги маленькие, пожалуй, изящные, – 38–39 размер обуви (на самом деле 40-й. – В. Б.). Руки несколько короче обычного, что вызывало необходимость уменьшать длину рукавов на сорочках, ушивая их посредине».

После смерти Анны Панкратьевны более ярко, выпукло проявились такие черты характера Липгарта, как замкнутость, скупость на чувства. Никаких ласковых слов, нежностей в адрес детей или внуков дома никогда не звучало. Впрочем, к этому все привыкли и скорее удивились бы, услышав от дедушки нечто подобное. Поэтому любой знак его одобрения, даже крайне сдержанный, ценился чрезвычайно высоко. Через несколько лет после смерти жены Липгарт вскользь сказал Шарапову: «Дочери хорошо ведут дом», – и это было для них высшим комплиментом. Так же счастлива была и жена внука Андрея Александровича, Татьяна Попова, о которой тот заметил, имея в виду ее дачные труды: «Эта дева умеет работать лопатой». Иногда внимание выражалось в поступках. Старший внук Липгарта Андрей Олегович Попов вспоминал: «В один из моих приездов на дачу дед зашёл в комнату, где я находился, и вручил мне 10 рублей (чего никогда раньше не было) со словами: “Бабушка просила тебя подкармливать”. ДЕСЯТЬ РУБЛЕЙ для студента в то время! Состояние! Слово “подкармливать” предполагало как бы регулярность подобных “вливаний”. Я был на седьмом небе от такой перспективы. Но акция носила одноразовый характер. Скорее всего, дед об этом просто забыл, а я, естественно, не напоминал».

Разговоров о заслугах деда, вкладе, который он внес в развитие страны, дома также никогда не велось. «Про деда при его жизни нам, его внукам (у деда пять внуков и две внучки), рассказывали две вещи, – вспоминает доктор филологических наук Андрей Липгарт. – Во-первых, просто на уровне констатируемого факта, он для нас был создателем “Победы” (машиной этой марки долго пользовались в семье, поэтому не знать, кто эту машину создал, было невозможно). Во-вторых, он вызволил из ссылки в 1947 году свою троюродную племянницу Елену Липгарт (Алю), дочь троюродного брата – расстрелянного врага народа, которая жила в Караганде в бедственных условиях и имела самые смутные перспективы дальнейшей жизни. С согласия НКВД дед перевез Алю в Горький и принял в свою семью. Впоследствии Аля вышла замуж за моего старшего дядю. Моя мама еще при жизни деда, в 1970-е годы, сумела донести до моего сознания мысль о том, насколько рискованным и героическим был поступок по вызволению поднадзорной племянницы из Караганды. Были и другие истории о том, как дед помогал разным людям, но ситуация с Алей была самая яркая и запоминающаяся. Доктор наук, профессор, орденоносец, лауреат пяти Сталинских премий – это я узнал уже после смерти деда, в семье это никогда специально не обсуждалось. Талант, действенная помощь и способность на поступок – вот что осталось в моей памяти из рассказов о дедушке при его жизни».

Конечно, иногда его пытались «разговорить», вызвать на откровенность, просили поделиться подробностями ушедшего. Но успехов такие попытки никогда не имели. На вопрос дочери Ирины, почему он не начнет писать мемуары, последовал краткий встречный вопрос: «Ты что, с ума сошла?» Да и вообще «лишних разговоров», не связанных с делом, Андрей Александрович не терпел, с теми, кто приставал с ненужной болтовней, был резок. Так, портному, который пришел шить ему на заказ костюм и досаждал бесконечным монологом, Липгарт без обиняков сказал:

– Вы пришли работать или баланду тачать? Или работайте, или убирайтесь туда, откуда пришли.

Несмотря на то, что его рабочий день в НАМИ с 1974 года был ограничен четырьмя часами, в институте Андрей Александрович бывал почти ежедневно и задерживался подолгу. Если дело было летом, на даче, – уезжал около восьми утра и возвращался в пять, а то и в шесть вечера. Дедушку обычно встречала гурьба внуков; он усаживал их в «Волгу» и немного катал по поселку перед тем, как зарулить на участок. Эта традиция тянулась еще с конца 1940-х, когда дети Американского Посёлка набивались в служебную «Победу» главного конструктора, встречая его с завода.

Нередко в доме появлялись гости – и московская родня, и приезжие из Горького. Если им негде было ночевать, то оставались у Липгартов, при этом в квартире производились необходимые уплотнения. Когда к Андрею Александровичу приезжали важные гости, он уединялся с ними в своей комнате, при этом дверь в нее, всегда приоткрытая, плотно запиралась.

Самым желанным гостем в доме (и на даче) продолжал оставаться Константин Шарапов, которого Липгарт по старинке звал Кокой. Он приезжал на своем «Москвиче-408». И в летах сохранивший прекрасную физическую форму, Шарапов слегка кокетничал этим – говорил: «Поигрываю в теннисок», – а то и мог начать отжиматься прямо на земле, демонстрируя свои возможности. Андрей Александрович, который в старости был уже далек от спортивной подтянутости, косился на упражнения давнего друга с притворным недовольством, бурчал: «Свой живот я прозевал».

Гулять по родному городу Андрей Александрович не любил. Иногда обходил вокруг дома на Кутузовском. С общественным транспортом у него были напряженные отношения. Как-то Липгарту понадобилось добраться от Смоленской площади до Кутузовского, и потом жена, смеясь, рассказывала, что муж выбрал какой-то очень мудреный маршрут.

Когда была жива Анна Панкратьевна, вечерами они вместе смотрели телевизор, сидя в креслах рядом, причем Андрей Александрович неизменно держал руку жены в своей. Уставшая за день Анна Панкратьевна быстро начинала задремывать, но потом пробуждалась и расспрашивала мужа, что именно произошло на экране… Никаких особенных предпочтений в просмотре телепередач у Липгарта не было – смотрел то же, что и все, и никогда не просил переключить на что-то другое. Хотя смотрели и «политические» программы – «Время», «Международную панораму», – разговоров о политике дома никогда не звучало.

Судя по всему, в старости Липгарту не была свойственна ностальгия по спортивным увлечениям юности. Футбол он смотрел без особых эмоций и лишь раз, когда был назначен пенальти, неожиданно сообщил внуку, что «у нас это называлось “пендль”. А в другой раз, когда внук сам отправлялся на игру, кратко заметил в его адрес:

– Было у отца три сына – двое умных, а третий футболист.

Единственным видом спорта, который вызывал у Липгарта в старости искреннее восхищение, были прыжки с шестом. Сам он, напомним, в 1916-м считался одним из наиболее перспективных спортсменов страны в этом виде.

В 1970-х каждая семья непременно выписывала целый ворох газет и журналов. Но для себя лично Андрей Александрович не выписывал ничего, читал то, что приходило на всех: «Известия», «Комсомолку», «Вечернюю Москву», из журналов – «Огонек», «Науку и жизнь» и «Крокодил». Знакомился с прессой в основном за обеденным столом (но не во время еды), иногда лежа. Всегда читал газеты и в казенной машине. Его водитель возил за солнцезащитным козырьком пачку газет, и Анна Панкратьевна время от времени сердито выговаривала ему за это, считая, что чтением во время движения муж портит себе глаза.

После смерти жены Андрей Александрович часто сидел в кресле у торшера один, с газетой или случайно попавшейся под руку книгой, но читал не всегда. Иногда дремал, отдыхая от терзавшей его ночной бессонницы, но чаще просто щелкал выключателем торшера – туда-сюда, не то вспоминая, не то размышляя о чем-то.

…4 июня 1978 года отмечалось 80-летие Андрея Александровича. В преддверии даты он решил подвести итог творческой работы – написал от руки большую автобиографическую справку, которую придирчиво правил, множество раз отдавал машинистке на переделку. Еще раньше Липгарт составил библиографию своих публикаций. Их значение он не был склонен завышать и в письме к собирателю фондов музея ГАЗ Ф. И. Клибановой отзывался о них так: «У меня нет капитальных печатных трудов. Каждая моя работа в отдельности мало весома, но в сумме они показывают, что я 45 лет настоятельно и всесторонне работаю над развитием автомобильной техники».

Это – едва ли не единственное внятное признание нашим героем своих заслуг перед страной. Никогда, ни единым намеком, ни строчкой Липгарт не давал никому понять, что знает себе цену, что вклад, сделанный им лично в развитие советского автопрома, стоит многолетней деятельности целого института. А ведь это именно так. У конструкторов техники, как и у писателей, бывают взлеты и падения, периоды молчания и периоды свершений. Кто-то был «характерен» для 1920-х, хорошо вписался в 1930-е, громко заявил о себе в войну, в послевоенное время… А вот метод Липгарта оказался созвучен сразу нескольким десятилетиям, и за всю свою творческую биографию не знал ни одного поражения! Каждая машина, к разработке которой он имел отношение, – веха, событие, от НАМИ-1 до «Урала-375» и первого «Запорожца». В этом смысле судьба Андрея Александровича стала своего рода квинтэссенцией советской конструкторской мысли ХХ века – работая без пауз, часто одновременно над несколькими проектами, берясь в том числе за абсолютно новые для него области (танкостроение), он ни разу ни в чем не схалтурил, не дал слабины, и его поздние шедевры – УралЗИС-355М, к примеру, – вызывали и вызывают такое же уважение, как и ранние.

Нет, к старости он так и не научился глубоко ценить и уважать себя и сделанное собой, что так часто свойственно людям пожившим. Оттого и не любил пустых разглагольствований, не был склонен к длительным воспоминаниям. Что было, то было, что сделано, то сделано, и сделано хорошо, хотя могло бы быть и лучше. Но опять-таки – что теперь сожалеть? Сентиментальность – не по его части. Другие времена, другие машины ездят по улицам, все другое…

Впрочем, один-единственный раз Андрей Александрович все же позволил себе ошеломить собеседников кратким определением своей роли в автомобильной жизни страны. Дело было на даче, примерно в 1962–1964 годах. Слово старшему внуку Липгарта, Андрею Олеговичу Попову: «Для кухни, для мытья посуды была сделана специальная установка. Над раковиной на высоте вытянутой руки на стене были установлены две обычные газовые горелки от стандартной газовой плиты. Над ними монтировались два небольших бачка, к которым подводилась вода. Газ от баллонов подводился с помощью красивых медных трубочек. Установка работала, по-моему, не один год. Потом появились люди из газонадзорной организации. Причину их появления я не знаю. Скорее всего, плановая проверка. Установка их потрясла. Я присутствовал при их разговоре с дедом и запомнил его на всю жизнь.

– Это что и зачем?

А. А.: “Для мытья посуды”.

– А что, в тазике нельзя?

А. А.: “А вы пробовали мыть посуду для двадцати человек в тазике?”

– Ну да, конечно… А что это за трубки такие интересные?

Ответ деда меня просто потряс, тем более что больше я от него никогда подобных слов не слышал.

А. А.: “Дело в том, что я АВТОМОБИЛЬНЫЙ КОРОЛЬ, а трубки эти от автомобильной тормозной системы”».

Можно себе представить шок проверяющих… Автомобильный король – так в Советском Союзе называли разве что Генри Форда. Возможно, представители Мосгаза решили, что старый дачник-садовод – просто чудаковатый изобретатель из тех, кто под старость лет считает, что без его участия судьба страны сложилась бы по-другому, вот и мнит себя автомобильным королем. И невдомек им было, что в применении к этому конкретному человеку сказанное являлось чистой правдой. Ведь не будь Липгарта, и судьба гигантской ветви советской промышленности пошла бы иным путем. Возможно, не менее славным, но – иным.

К юбилею было приурочено специальное интервью, которое для журнала «За рулем» взял легендарный историк отечественного автомобилестроения Лев Михайлович Шугуров. В ответах на вопросы Липгарт опять-таки крайне далек от того, чтобы что-то выпячивать, приукрашивать, про «автомобильного короля» – ни слова. Всё коротко и по делу. Но, конечно, и автор интервью, и его читатели прекрасно знали, с кем и о чем идет разговор. «Миллионы автомобилистов знакомы с Андреем Александровичем Липгартом. Не лично, а через спроектированные под его руководством при его участии машины: ГАЗ-М-1, ГАЗ-51, ГАЗ-63, ГАЗ-20, ГАЗ-12 и многие другие. Будучи главным конструктором Горьковского автомобильного завода, он каждую из них наделил частичкой своей души, своего характера. Рациональные и простые по конструкции, неприхотливые и выносливые в работе, они долгие годы несли свою службу» – так начиналось это интервью.

В день юбилея Липгарт был в приподнятом, праздничном настроении. Поздравления принимал в НАМИ, в кабинете Бежана Михайловича Енукидзе. В этот день на имя Андрея Александровича поступило 33 приветственных адресов, 15 писем и телеграмм. Некоторые были с необычными обратными адресами:

«ГВКГ им. Бурденко 3.06.78.

Дорогой Андрей Александрович!

С удовольствием поздравляю Вас с днем Вашего рождения. Конечно, мое поздравление мало чего стоит, и Вы, бесспорно, заслуживаете не только моего, но и многих других, гораздо более весомых поздравлений.

Вы молодец, что не перестаете работать, и давнишнюю Вашу фразу “умирать надо в хомуте” я тоже, как и многое другое, услышанное от Вас, пытаюсь принять на вооружение.

Нередко, и всегда с благодарностью, вспоминаю совместную с Вами работу во время войны, многотрудных положений того времени, из которых мы с Вами выходили не без успеха.

У Вас я увидел настоящую, серьезную и большую конструкторскую, испытательскую и доводочную работу, научился ее организации, а главное, осмысливанию конструкторского дела – в большом и всестороннем смысле этих слов, за что искренне Вас благодарю.

Такой школы, кроме как у Вас, пройти было нигде и никогда невозможно. Более того, я думаю, что если бы судьба не свела меня с Вами, я не был бы чего-то стоящим конструктором.

Примите мою искреннюю благодарность за это и за благосклонное ко мне отношение.

Почему-то моя Татьяна Евгеньевна немножко Вас побаивается, но после последнего разговора с Вами по телефону обо мне решила, что Вы очень милый, и я думаю, в этом она не ошиблась. Всегда при упоминании о Вас говорит: “Уж известно, что ты влюблен в своего Андрея” и т. д.

Ваш Астров.

P.S. Писать о своих болезнях не хочется. Дело это длинное, малоприятное и малоинтересное. Сегодня начался 6-й месяц моего больничного существования, так что я сделался чем-то вроде профессионального больного, а по левой руке – полукалекой. Надеюсь все же выписаться в обозримый срок. Пожалуйста, не падайте на улице, как это сделал я, ведь с этого вся цепочка и началась».

Более официально, но не менее тепло написал бывший коллега по ГАЗу, а теперь многолетний главный конструктор ЗИЛа Анатолий Маврикиевич Кригер:

«Дорогой Андрей Александрович!

В день Вашего славного восьмидесятилетия и пятидесятилетия научно-производственной и педагогической деятельности примите мои самые горячие и искренние поздравления.

Для всех, кто длительно работал под Вашим руководством, день Вашего восьмидесятилетия останется в памяти надолго.

На опыте создания ряда грузовых и легковых автомобилей, а также двигателей, поставленных на массовое производство, Вы научили нас, работавших под Вашим началом, большому трудолюбию, настойчивости и технической принципиальности.

В годы Великой Отечественной войны, когда враг был у порога нашей столицы, Вы были инициатором и руководителем создания объектов армейской гусеничной и колесной техники, которая, будучи своевременно поставленной на поток, помогла нашим самоотверженным Вооруженным Силам создать важный перелом в ходе войны.

Многие из нас, Ваших учеников, на автомобильных заводах нашей Родины работают сейчас в коллективах, создающих образцы новой автомобильной техники.

В этой многотрудной работе по преодолению возникающих препятствий нам всегда помогает опыт, приобретенный в работе под Вашим руководством.

Ваше творческое горение, Ваш огромный опыт, Ваша преданность Делу всегда являются для нас живым примером, достойным внимания и подражания.

В день славного восьмидесятилетнего юбилея от души желаю Вам хорошего здоровья, благополучия и дальнейших успехов в самоотверженном служении нашей Родине.

Глубоко уважающий Вас

А. М. Кригер».

На праздничном банкете всех тронуло выступление Шарапова, который сказал, что после многих лет, проведенных им в лагерях, Андрей Александрович стал одним из очень немногих людей, которые не отвернулись от него по возвращении и оказали помощь и поддержку. Но, наверное, самым приятным подарком для юбиляра стал неожиданный приезд из Горького старых знакомых – Юрия Сорочкина и Николая Добровольского. Сорочкин к тому времени успел побывать главным конструктором на двух заводах, ПАЗе и ЗАЗе. В истории советского автопрома Юрию Наумовичу было суждено остаться не только как «отцу» первых седана, пикапа и бронекорпусов танков Т-60 и Т-70, блестящему кузовщику, но и как автору легендарных бескапотных «пазиков», практически идеальных служебных автобусов 1950–1980-х. Причем идею такого автобуса Сорочкин пробил… вопреки Липгарту, считавшему такой тип автобуса излишним! В Запорожье Сорочкин налаживал всю технологическую цепочку создания ЗАЗ-965, под его руководством создавалось следующее поколение «Запорожца». Но в 1963-м Юрий Наумович вернулся в ставший для него родным Горький, на ГАЗ. На заслуженный отдых Сорочкин уйдет только в 1990-м, за четыре года до смерти…

Но тогда, в 1978-м, до этого было еще далеко. Были и подарки, и поздравления, и неспешный, продолжавшийся несколько часов разговор за чаем. На снимке Добровольского, сделанном на этих посиделках, юбиляр от души смеется чему-то. Сколько же связывало их – тех, кто видел молодость ГАЗа, прошел вместе все 1930-е, войну, видел, как рождалась «Победа»!..

Официальная трудовая биография Андрея Александровича завершилась в последний день мая 1979 года, за пять дней до его 81-летия. В трудовой книжке появилась запись: уволен по собственному желанию в связи с выходом на пенсию по статье 31 КЗОТ РСФСР. По сложившейся традиции, новоявленного пенсионера чем-то одаривали, для Липгарта таким подарком стали настенные электронные часы, «писк моды» тех лет. Запись об этом тоже появилась в трудовой. Последняя награда в его жизни. В последний раз двери проходной НАМИ закрылись за его спиной.

…А в августе 1979-го, на даче, случился инсульт. Инсульт, после которого человек жил еще семь месяцев. Первый из них был проведен в больнице в Измайлове, на 15-й Парковой, а потом Липгарта перевезли домой. У его постели круглосуточно дежурили родные. Андрей Александрович не спал ночами, иногда садился в кровати и спускал с нее ноги, будто бы собираясь идти, но никуда не шел. Что виделось ему в эти последние месяцы, недели, дни наедине с болезнью, с беспомощностью? Тот день 1916-го, когда кто-то из оллсовцев впервые передал ему красивый пас на Ширяевке и под восторженные вопли зрителей он «вбил голь»? Возня с Шараповым над НАМИ-1 во дворе Дурпера? Гладь океана с палубы гигантского «Олимпика», несущего его в Америку? Вечер, когда сошла с конвейера первая «эмка»? Вечер, когда он в одиночестве в последний раз осматривал первую «Победу» перед тем, как показать ее людям? Или приходили мысли о любимой жене, без которой не было смысла ни в чем, о любимых цветах – как же без него теперь гладиолусы в Болшеве?

Умирать надо в хомуте, любил он когда-то говорить сотрудникам. И сам уходил так, как уходили многие люди его поколения, оставшиеся без возможности прилагать силы к любимому делу.

Во время болезни он почти не разговаривал. Но однажды, когда дочь Ирина сказала ему: «Папочка, ты скоро поправишься, и мы с тобой поедем на дачу. Ты ведь любишь дачу?», – Липгарт неожиданно ответил:

– Да, люблю…

Отцветал, угасал выращенный им Сад Жизни…

20 марта 1980-го в комнату младшего внука Липгарта, девятилетнего Андрея, вошел его отец и глухо сказал:

– Теперь ты у нас один Андрей Александрович.

Гражданская панихида во Дворце культуры ЗИЛа собрала сотни людей. В Москве стоял крепкий мороз, минус 17. Было все, что полагается в таких случаях, – речи, ордена на красных подушечках, траурные мелодии оркестра… Были дирекция НАМИ, Кригер, Астров, Орлин, Островцов, да много кто еще; не смог прийти Шарапов – болел (жить ему оставалось меньше двух месяцев). Было очень много людей в военной форме. И было много искренних слез – тех, кто любил его как папу и дедушку, тех, кто работал с ним и учился у него, тех, кто ездил на его машинах и водил в бой его танки, кто понимал, какого масштаба человека хоронят сегодня, 22 марта 1980-го, на заледеневшем в преддверии весны Введенском кладбище.

Когда семья вернулась домой после похорон, то увидела, что в комнате дедушки прорвало трубу парового отопления и ящики с луковицами его любимых гладиолусов залило кипятком. Цветы погибли, не пережив своего хозяина.

На его надгробии высекли стремительный силуэт «Победы».

Эпилог. «Но прошло много лет…»

«Но прошло много лет…» Так заканчивается последний, посмертно опубликованный роман Юрия Трифонова «Исчезновение». Щемящая, угасающая фраза, которой каждый волен придумать свое продолжение.

К концу жизни судьба Андрея Александровича Липгарта, кажется, выровнялась: с честью пройдя через нелегкий период 1951–1953 годов, он получил те почести, которые полагались ему за его многочисленные заслуги, имел возможность работать и заниматься любимым делом, жил в родном городе в окружении любящей семьи. Можно, конечно, заметить, что ему так и не присвоили звания Героя Социалистического Труда, хотя многие его ровесники, трудившиеся в других технических отраслях, с гордостью носили золотую медаль «Серп и Молот» (некоторые даже две, а особо выдающиеся – и три). Но, по всей видимости, здесь четко сработала табель о рангах по степени важности советской промышленности: автопром всегда считался в ней, в отличие от оборонки, делом второстепенным, вспомогательным, Героем Соцтруда не был даже Лихачёв.

Но, в конце концов, и сам наш герой относился к своим наградам весьма спокойно, чтобы не сказать равнодушно, и в отечественной истории он остался, конечно же, не благодаря им. На излете существования Советского государства он почитался как классик отечественной автомобильной индустрии, создатель ряда знаменитых машин, маститый ученый… Но прошло много лет. Что же осталось нам от Липгарта?..

С одной стороны – нет той великой единой страны, которой он отдал без остатка свою судьбу. Вместе со страной прекратила существование и великая индустрия, у истоков которой стоял Липгарт. Работающие ныне автозаводы – это обломки гигантского кораблекрушения, те, кто выжил в 1990-х и снова окреп в 2000–2010-х. Нет больше ЗИЛа, АЗЛК, нет общей кровеносной системы, объединявшей предприятия России и союзных республик, нет опытно-конструкторских работ в области легкового автомобилестроения, зато есть конкуренция между российскими КамАЗами и белорусскими МАЗами, есть отверточная сборка чужих машин, есть заполонившие страну подержанные иномарки и пренебрежительное отношение огромного количества разновозрастных людей к «своему», есть непонимание того, что делать после ухода с рынка иностранных компаний, есть огромная нехватка квалифицированных специалистов. Как ни парадоксально, отчасти повторяется ситуация самого начала 1930-х. Конечно, узнай об этом Липгарт, его реакцию предсказать было бы несложно: в выражениях Андрей Александрович не постеснялся бы.

С другой стороны – большое видится на расстоянии, и по прошествии лет оценка роли самого Липгарта в российской автомобильной истории стала существенно более комплиментарной. Если при жизни и сразу после смерти, в 1980-х, никому не пришло бы в голову поставить его имя в один ряд с такими легендами мирового автомобилестроения, как Генри Форд, Вильгельм Майбах, Пьер Буланже или Соитиро Хонда, то сегодня такие сравнения звучат все чаще, хотя по-прежнему как бы еще не с полной уверенностью. Замечательным памятником Андрею Александровичу стал основанный в 2020 году совместно Группой ГАЗ и МГТУ инжиниринговый центр «Lipgart», разместившийся поблизости от его альма-матер и первого места работы, – о подобном учреждении сам Липгарт мечтал всю жизнь. Ширится библиография, посвященная творениям великого конструктора. Открыта мемориальная доска на здании КЭО ГАЗ, очередь – за московской и нижегородской улицами, тем более что улицы, названные в честь его ровесников и соратников, уже есть. В 2000-м в Нижнем Новгороде появился сквер Автомобиля «Победа» с памятником этой машине («Победы» – памятники есть также в Москве, Иванове, Белгороде, Воронеже, Мариинске, Алабине; есть памятники и «эмке», ГАЗ-51, ГАЗ-63), в Нижегородском автомеханическом техникуме размещен большой мурал с изображением конструктора. О том, что в 2020-м Липгарт победил в номинации «Имя народа» конкурса «Лучшие имена немцев России», уже упоминалось. Наконец, в 2022-м прозвучали слова о возможном возрождении марки «Победа»…

Да и сама фамилия «Липгарт» продолжает громко звучать в России: внук Андрея Александровича и его полный тезка – доктор филологических наук, декан филологического факультета МГУ; правнук, Степан Липгарт – глава собственного архитектурного бюро «Liphart», автор многих интересных зданий, построенных в Петербурге и других городах. И самое главное, в доме Липгартов продолжает жить удивительная, благоуханная атмосфера старой московской семьи, где все пропитано уважением и нежностью друг к другу. В семействе бережно хранят реликвии Андрея Александровича – его награды, письменный стол, огромные фотоальбомы, в которых отражена вся история ГАЗа. А дела великого предка для его потомков – отнюдь не пустые слова и не формальность.

На могиле Андрея Александровича всегда можно увидеть живые цветы. Их приносят не только члены семьи, но и те, кому Липгарт близок и дорог, кто помнит и любит его, хоть никогда и не знал его лично.

И главное – стоит прийти на любую выставку ретро-автомобилей, как вы увидите там красивые, гордые, мгновенно узнаваемые черты его машин. Люди с восторгом рассматривают их, бережно гладят крылья и капоты, просят у владельцев разрешения посидеть за рулем, фотографируют на память. Будь то фронтовая «эмочка» или роскошный ЗИМ, трудяга ГАЗ-51 или легендарная «Победа» – эти машины всегда в центре внимания. Машины Липгарта…

Февраль 2021 – апрель 2023 гг.

Минск – Нижний Новгород – Москва.

Основные даты жизни и деятельности А. А. Липгарта

1898, 22 мая (по новому стилю – 4 июня) – в Москве, в ныне несуществующем доме по адресу Хлудовский (ныне Хомутовский) тупик, 12, в семье Арвида-Эдуарда Адальбертовича Липгарта и его жены Адели-Эльвиры Армандовны, урожденной Пельтцер, родился сын Андрей.

1908 – поступил в реальное училище К. П. Воскресенского.

1915, август – поступил на механическое отделение Императорского Московского технического училища.

1916–1918 – профессиональные занятия спортом в обществе ОЛЛС (прыжки с шестом, футбол).

1918, сентябрь – временный уход из училища. Поступил на работу в автомастерские на Большой Ордынке.

1920, апрель – сентябрь – служба в Красной армии шофером и механиком гаража.

1921, апрель – возобновление учебы в МВТУ.

1925, 15 июня – окончил МВТУ.

1 июля – поступил на работу в Научный автомоторный институт (НАМИ) на должность чертежника-конструктора. Знакомство с К. А. Шараповым, совместная работа над первым советским серийным легковым автомобилем НАМИ-1.

1 декабря – переведен на должность инженера-конструктора.

1926, 26 июля – венчался с дочерью священника Анной Панкратьевной Милославиной (1903–1973) в храме Параскевы Пятницы в Охотном Ряду.

1928–1930 – серийный выпуск легкового автомобиля НАМИ-1, созданного К. А. Шараповым и А. А. Липгартом.

1928, 14 сентября – родился сын Ростислав.

1930–1931 – восьмимесячная командировка в США на завод Форда (Дирборн, Детройт). Утвержден иностранным членом американского Общества автомобильных инженеров (Society of Automotive Engineers).

1930, 22 ноября – родилась дочь Елена.

1931, 7 января – назначен главным конструктором автомобильного отдела НАМИ.

1932, декабрь – начало работы по созданию первого советского троллейбуса ЛК.

1933, 9 сентября – по командировке от Наркомата тяжелой промышленности переведен на Государственный автозавод имени В. М. Молотова в Горький и назначен главным конструктором технического отдела.

1933, сентябрь – начало работы по созданию легкового автомобиля М-1.

1934, март – командировка в Германию и Италию (Берлин, Турин, Милан).

1935, 18 октября – родился сын Сергей.

1936, 16 марта – начат серийный выпуск легкового автомобиля М-1.

1937, июль – 1938, январь – вторая командировка в США.

1938, 30 января – назначен главным конструктором ГАЗа.

1939, июнь – испытания первого отечественного полноприводного легкового автомобиля ГАЗ-61-40.

1940, 20 января – родилась дочь Ирина.

1941, февраль – март – создание первого советского армейского джипа ГАЗ-64.

Октябрь – начало работы в соавторстве с Н. А. Астровым над легким танком Т-70.

29 декабря – награжден орденом Трудового Красного Знамени.

1942, 10 апреля – за создание танка Т-70 и автомобиля ГАЗ-64 удостоен Сталинской премии 1-й степени.

Лето – совместная с Н. А. Астровым работа над легким танком Т-80.

1943, 20 января – награжден орденом Ленина.

3 февраля – сделал доклад в Наркомате среднего машиностроения о типаже послевоенных автомобилей, в котором впервые изложил концепцию легковых автомобилей «Победа» и ГАЗ-12.

23 марта – за усовершенствование конструкции танка Т-70 удостоен Сталинской премии 2-й степени. Начало работы над легковым автомобилем М-20 «Победа».

1944, 1 августа – награжден орденом Ленина.

6 ноября – собран первый ходовой экземпляр М-20 «Победа».

1945, 6 июня – награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

19 июня – «Победа» одобрена в Кремле И. В. Сталиным.

1946, 6 января – начат серийный выпуск грузового автомобиля ГАЗ-51.

14 августа – начат серийный выпуск «Победы».

1947, 14 апреля – избран членом-корреспондентом Академии артиллерийских наук по отделению механической тяги артиллерии.

7 июня – за создание ГАЗ-51 удостоен Сталинской премии 2-й степени.

1948, май – начало работ по легковому автомобилю ЗИМ и кабриолету «Победа».

1 сентября – 1 ноября – временное прекращение выпуска «Победы» и работа по устранению ее недостатков.

31 октября – начало производства полноприводного грузовика ГАЗ-63.

1 ноября – возобновление производства «Победы».

1950, 4 марта – за создание и организацию производства «Победы» удостоен Сталинской премии 2-й степени.

13 октября – начало серийного выпуска ЗИМа.

1951, 16 марта – за создание ЗИМа удостоен Сталинской премии 2-й степени.

15 декабря – освобожден от должности главного конструктора ГАЗа, назначен заместителем главного конструктора по новому проектированию и заведующим кафедры «Двигатели внутреннего сгорания» Горьковского политехнического института.

1952, 9 января – награжден орденом Трудового Красного Знамени в связи с 20-летием завода ГАЗ.

23 мая – постановлением Совета министров СССР снят с должности и назначен ведущим конструктором Уральского автозавода.

26 мая – приехал в Миасс и приступил к выполнению обязанностей. Работа над грузовым автомобилем УралЗИС-355М.

1953, 12 июня – назначен заместителем главного инженера – главным конструктором НАМИ. Возвращение в Москву.

Сентябрь – назначен заведующим кафедрой «Автомобили» МВТУ.

1954, 3 июля – присвоено звание профессора.

1955, 19 марта – назначен главным конструктором НАМИ – руководителем научно-экспериментальных работ.

1957–1965 – серийный выпуск на Уральском автозаводе грузовика УралЗИС/Урал-355М.

1960, 23 января – присвоена ученая степень доктора технических наук honoris causa.

1 апреля – назначен заместителем директора НАМИ по научно-экспериментальным работам.

26 апреля – награжден Большой золотой медалью ВДНХ за разработку и внедрение в производство дизельных двигателей ЯМЗ-236/238.

1963, 11 ноября – назначен заместителем директора НАМИ по научно-исследовательской работе.

1965, 26 марта – вошел в состав Высшей аттестационной комиссии.

1968, 3 января – награжден Большой золотой медалью ВДНХ.

11 июня – в связи с 70-летием со дня рождения награжден орденом Ленина.

1969, 14 октября – назначен начальником сектора конструктивного анализа автомобильных двигателей отдела научных исследований и экспериментально-конструкторского отдела развития автомобильных двигателей.

1970, 15 апреля – награжден медалью «За доблестный труд в ознаменование 100-летия со дня рождения В. И. Ленина».

1972, 26 декабря – имя А. А. Липгарта занесено в Книгу Почета НАМИ.

1973, 1 сентября – назначен заведующим сектором научно-исследовательского и экспериментально-конструкторского отдела автомобильных двигателей.

12 сентября – смерть жены. Покидает пост заведующего кафедрой МВТУ.

1974, 1 апреля – назначен старшим научным сотрудником.

17 октября – награжден Почетным знаком «Ветеран автопромышленности».

1975, 1 апреля – назначен старшим научным сотрудником научно-исследовательского и экспериментально-конструкторского отдела, специализация «Автомоторные лаборатории».

1979, 31 мая – уволен по собственному желанию в связи с выходом на пенсию.

1980, 20 марта – скончался в Москве после тяжелой болезни на 82-м году жизни.

22 марта – похоронен на Введенском кладбище.

Краткая библиография

100 лет НАМИ. 1918–2018. М., 2018.

Гордин А. А. Горьковский автомобильный завод. История и современность. 1932–2012. Нижний Новгород, 2012.

Дашко Д. А. Советские грузовики. 1919–1945. М., 2014.

Дашко Д. А. Советские легковые. 1918–1942. М., 2012.

Долматовский Ю. А. Мне нужен автомобиль. М., 1967.

Долматовский Ю. А. Автомобиль за 100 лет. М., 1986.

Дорожкин С. А. ГАЗ. Советские автомобили. М., 2021.

Ионес С. В., Марков Н. С., Рубежной Н. А. и др. Советские полноприводные. Т.1. Тула, 2017.

Ипатов А. А., Есеновский-Лашков Ю. К., Гируцкий О. И. и др. История НАМИ. 1918–2003. Т. 1–3. М., 2006.

Канунников С. В. Отечественные легковые автомобили 1896–2000. М., 2013.

Канунников С., Шелепенков М. Отечественные грузовые автомобили 1900–2000. М., 2018.

Карасёв А. В. Хроника автомоторного института, 1918–1946. Смоленск, 2010.

Кочнев Е. Д. Автомобили Великой Отечественной. М., 2010.

Кочнев Е. Д. Автомобили Красной Армии 1918–1945. М., 2009.

Кочнев Е. Д. Автомобили Советской Армии 1946–1991. М., 2004.

Лекае А. А. Горьковский ампир. Книга 1. ЗИМ. М., 2013.

Липгарт А. А., Вассерман Г. М. Автомобиль М-20 «Победа». М., 1954.

Липгарт А. Д. Конструктор автомобилей. М., самиздат, 2003.

Назаров Р. А. Русские автомобили. Полная энциклопедия. М., 2012.

Орлов Д. С. ГАЗ-М-20 «Победа». М., 2001.

Падерин И. ГАЗ. 1932–1982. Русские машины. Нижний Новгород, 2011.

Падерин И. Полуторка. История ГАЗ-АА во множестве вариантов и фотографий. М., 2012.

Падерин И. Шестицилиндровые «эмки». История ГАЗ-11 и ГАЗ-61 во множестве вариантов и фотографий. М., 2012.

Падерин И., Орлов Д. Победа и другие события. М., 2015.

Розанов Н. Е. Русский автомобильный дизайн. М., 2020.

Сигельбаум Л. Машины для товарищей. Биография советского автомобиля. М., 2011.

Соколов М. Автомобили УралЗИС 1944–1965: документы, свидетельства, факты. Барнаул, 2013.

Томпсон Э. Легковые автомобили СССР: полная история. М., 2019.

Томпсон Э. Советские автомобили: полная история. М., 2011.

Шугуров Л. М. Автомобили России и СССР. Т.1–3. М., 1994–1998.

Шугуров Л. М., Ширшов В. П. Автомобили Страны Советов. М., 1983.

Энциклопедия грузовых автомобилей. М., 2008.

Энциклопедия легковых автомобилей. М., 2003.

Content

Вячеслав Бондаренко
Липгарт: Создатель «Победы»

От автора

Глава первая. От Дрюли из Дурпера до выпускника МВТУ (1898–1925)

Глава вторая. От нами до газа (1925–1933)

Глава третья. «Создадим свою конструкцию автомобиля» (1933–1941)

Глава четвертая. В тылу как на фронте (1941–1945)

Глава пятая. «Победа». От мечты до легенды (1938–1958)

Глава шестая. На алтаре отечества (1945–1953)

Глава седьмая. «Больше никого не боюсь» (1953–1973)

Глава восьмая. Сад жизни (1973–1980)

Эпилог. «Но прошло много лет…»

Основные даты жизни и деятельности А. А. Липгарта

Краткая библиография