Мик Геррон

Мертвые львы

Посвящается М. С. Дж.

Mick Herron.

DEAD LIONS.

Copyright © 2013 by Mick Herron.

First published in the UK by John Murray Publishers Ltd, in 2013.

The right of Mick Herron to be identified as the author of this work has been asserted.

All rights reserved

© А. Питчер, перевод, 2022 ©.

Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022.

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Знаете, мне уже посчастливилось сыграть Джорджа Смайли, и поэтому играть теперь еще и Джексона Лэма в экранизации романов Мика Геррона — в своем роде наследника Ле Карре — это просто потрясающе.

Гэри Олдман

Эпопея о МИ-5 и одном из самых монструозных персонажей в современной литературе — Джексоне Лэме. Геррон восхитительно циничен, и тексты его полны мрачного юмора. Я бы до такого просто недодумался.

Бернард Корнуэлл

Мик Геррон — это Джон Ле Карре нашего времени.

Вэл Макдермид

Безупречные диалоги, безукоризненное развитие сюжета.

Иэн Рэнкин

Мик Геррон изумительный писатель, и если вы его еще не читали — обязательно почитайте. Романы о Джексоне Лэме я глотал один за другим и сейчас жду не дождусь продолжения; они остроумны, мрачно смешны и чрезвычайно увлекательны.

Марк Биллингем

Мик Геррон — один из лучших писателей своего поколения.

Стив Кавана

«Мертвые львы», пожалуй, самый достойный лауреат «Золотого кинжала» за всю историю престижной премии. Дьявольски хитроумный подрыв самих устоев шпионского романа…

Crime Fiction Lover

Циничный, сюрреалистический и совершенно уморительный взгляд на зазеркалье британской разведки. Тут тебе и агенты-нелегалы, и заезжий российский олигарх, и легендарный супершпион, которого, возможно, никогда не было…

January Magazine: Best Books of 2013

«Мертвые львы» — триллер высшей пробы и в то же время — безудержный фарс о политической алчности и бюрократической коррупции. А вдобавок — литературный шедевр.

Open Letters Monthly

Наконец-то мы дождались продолжения «Хромых коней» — и сразу хочется еще.

International Noir Fiction

«Мертвые львы» — это апофеоз стиля и циничного юмора, яркий и стремительный, как лучший киноблокбастер сезона.

Read Me Deadly

Отточенный слог, безупречно выписанные персонажи и неизменная проникновенность изложения делают цикл романов Геррона самым захватывающим из всего, написанного в этом жанре со времен холодной войны. Он великий юморист среди мастеров шпионского романа, совмещающий невообразимые ситуации с искрометными и смешными диалогами и изящным, остроумным авторским стилем.

The Times

Смешно, стильно, злободневно, захватывающе.

Guardian

По сравнению с язвительным Герроном романы Ле Карре выглядят сусальными сказками. Мало кому удастся превзойти Геррона в остроумии, злободневности, осведомленности и в этой чисто английской способности — прятать самые сокровенные чувства под маской холодной насмешки, перед тем как внезапно ошеломить читателя.

Daily Telegraph

Цикл книг Мика Геррона об обитателях Слау-башни тихой сапой занял место среди величайших произведений о жизни сотрудников спецслужб в истории мировой литературы, а грядущая экранизация с участием Гэри Олдмана принесет Геррону и его персонажам всемирную известность.

CrimeReads

Основной движок хитро закрученных книг Геррона, от которых трудно оторваться, — это остроумные, ершистые и афористичные диалоги персонажей. Комизмом эти романы во многом обязаны зоркому авторскому взгляду на то, как оперирует бюрократическая машина и в корпорациях, и в спецслужбах. Атмосфера Слау-башни скорее напоминает мир Дэвида Брента из сериала «Офис», нежели Джеймса Бонда.

The Associated Press

Качественный триллер и смешная, на грани фарса, изумительно циничная карикатура на политиков, функционеров, междоусобную грызню и Большую игру. Совмещая мастерски выписанные диалоги с внезапными остросюжетными сценами, Геррон, подобно Элмору Леонарду, заставляет читателя своих триллеров (жанр, не особо блистающий остроумием со времен Бонда) смеяться и плакать практически одновременно.

Booklist

Мик Геррон прокладывает собственный путь в жанре саспенса. В его произведениях никому не удастся спрятаться под письменным столом.

The New York Times Book Review

Рецензенту нечасто приходится писать: «Ничего подобного вы раньше не читали!» — однако в случае Мика Геррона данный панегирик вполне уместен. Стиль автора уникален для данного жанра: это атмосфера романов Ле Карре, преломленная через призму мрачного юмора Джозефа Хеллера и его «Уловки-22»… мастерское изложение и самобытный юмор.

Financial Times

Романы Мика Геррона — это сатирическая летопись Британии наших дней. С шокирующим злорадством в них начертана траектория развития современного общества.

Economist

Смех с горчинкой и мастерская многоплановость.

Independent

По стилю это напоминает Рэймонда Чандлера, с той лишь разницей, что Геррон держит свои сюжетные линии в куда более крепкой узде, чем это когда-либо удавалось Чандлеру. Его диалоги бесподобны, он мастерски владеет ритмикой подачи — от слова к слову, от фразы к фразе. Его речь создает собственную вселенную, где элементы злого смеха и тоски мешают расположиться слишком комфортно. Как все хорошие прозаики, он сооружает реальность особого, собственного толка и заставляет читателя принять ее.

The Spectator

Самые увлекательные шпионские триллеры за многие годы и лучший детективный цикл текущего тысячелетия.

Mail on Sunday

Восхитительно… сарказм в духе Ивлина Во и Грэма Грина. Джексон Лэм (Фальстаф наших дней) — самый поразительный и неотразимый герой со времен Джека Ричера.

Sunday Times

Стильно и захватывающе.

Washington Post

Славные подвиги, бесславные провалы, разборки, оборачивающиеся налетами, и лихой сюжет, от которого невозможно оторваться.

Esquire

Мастерский триллер… Хитроумный сюжет и живая манера изложения превращают книгу Геррона в первоклассное шоу, в сравнении с которым большинство других произведений в жанре саспенса кажутся бледноватыми и туповатыми. Возможно, на сегодня в английской литературе Геррон — самый эрудированный и самый ушлый создатель триллеров.

Publishers Weekly

Крутой стеб над традиционным романом из жизни агентов британских спецслужб.

Crime Writers’ Association

Лучшие современные романы о британской разведке.

Daily Express

Мик Геррон, как все великие писатели, непостижимым образом умеет внушить читателю, будто тот — единственный собеседник автора и единственный адресат его откровений. Как Ле Карре, но меньше мажоров и невероятно смешно. Мик Геррон знает свое дело.

Irish Times

Обладая способностью поэта подмечать мелочи, инстинктом эстрадного юмориста и пристрастием к сценам насилия, Мик Геррон занимает зияющую нишу, опустевшую с уходом на покой Лена Дейтона.

Daily Telegraph

Очаровательная находка: цикл мятежных романов Мика Геррона о «белых воронах» британской контрразведки.

Big Issue

Геррон вплотную приблизился к весовой категории Грэма Грина.

Daily Mail

Если хотите почитать что-то действительно захватывающее, возьмитесь за цикл романов Мика Геррона о Джексоне Лэме и его шайке разведчиков-отщепенцев, пытающихся вырваться со служебных задворок. Начните с «Хромых коней» и наслаждайтесь дальше.

Observer

Цикл романов Геррона о похождениях профнепригодных контрразведчиков, называемых в профессиональной среде «слабаками», провозглашен самым удивительным открытием в данном жанре с тех пор, как Джордж Смайли убрал свой макинтош в дальний шкаф.

Mail on Sunday

Помимо их восхитительного юмора, произведения Геррона нередко завораживают, часто заставляют задуматься, а порой трогательны и даже вдохновенны.

Sunday Express

Недюжинный рассказчик, Геррон мастерски выстраивает повествование. Язык его местами строг, а местами возвышенно лиричен. Остросюжетные сцены стремительны, а реплики персонажей смешны, или грубы, или зловещи: у каждого есть собственный голос. Геррон владеет всем литературным инструментарием, и сюжеты его сработаны так ладно, что стыки едва ли можно заметить.

Book and Film Globe

Потрясающе правдивое изображение современной британской политики.

Kingdom Books

Геррон лучше кого бы то ни было описывает трагикомизм повседневного противостояния спецслужб и бюрократического аппарата.

Kirkus Reviews

Геррон примечателен своей способностью точно описывать абсурдные ситуации и внутренние конфликты института спецслужб, действующих в центре очагов напряженности и горячих зонах XXI века.

Los Angeles Review of Books

Писательское мастерство Геррона поражает… Необычайно увлекательное повествование…

CrimeReview.com

Геррон жонглирует штампами шпионского романа и триллера, а его повествование, блещущее язвительными остротами и сатирическими описаниями, достойными Ивлина Во и Кингсли Эмиса, с одинаковой легкостью переходит от напряженных сцен к лирической элегии. Здесь присутствует и интрига, и шпионские страсти, и чисто английский сдержанный юмор, и вульгарные шуточки. Его воображаемая МИ-5 включает в себя зловещие подковерные игры, плещущий через край цинизм, злорадный сарказм и, самое главное, достоверных, пусть и совершенно фантастических, персонажей. Все это щедро сдобрено черным юмором, а внешность и поведение действующих лиц настолько невероятны, что и в любую другую эпоху их сочли бы чрезмерным преувеличением. К счастью (или к великому сожалению, в зависимости от точки зрения), действительность продолжает снабжать автора неисчерпаемыми материалами для последующих романов, и можно только надеяться, что он применит к ним свой особый талант.

The Wall Street Journal

Геррон объединяет героев, места и события в захватывающую смесь, сравнимую с лучшими романами Джона Ле Карре или Лена Дейтона. Прочтешь одну книгу цикла, и сразу же захочется прочесть все остальные.

The Globe and Mail

Цикл романов, включающий в себя все самое привлекательное — острую сатиру, черный юмор, многогранных персонажей и стремительно развивающийся сюжет.

The Cleveland Plain-Dealer

Геррон — тонкий стилист, умело совмещающий ироническую комедию и напряженное остросюжетное повествование.

The Seattle Times

Смешно и увлекательно… триллеры, верные духу времени и написанные гораздо лучше многих современных шпионских романов.

St. Louis Post-Dispatch

Искусно балансируя на грани между сатирой и диффамацией, Геррон создает выдуманных персонажей, в которых при желании угадываются черты реально существующих общественных деятелей. Стиль повествования без видимых усилий переходит от высокого к низкому, но больше всего привлекает живость диалогов: сценаристам будущего телесериала почти нечего менять. Геррон пишет с неподражаемым юмором и ловко закручивает сюжет.

Guardian

Завораживающий цикл романов, один из самых изумительных за последнее время, действие которого происходит в основном в Лондоне. Он очаровывает своей абсолютной злободневностью, неприкрытым скептицизмом и в то же время оптимистичным настроем.

The Arts Desk

Для всех, кто интересуется жанром триллера, романы Мика Геррона из цикла «Слау-башня» занимают одну из верхних позиций в рейтинге. Геррон не только прекрасный стилист, но и мастер великолепных комических диалогов.

Literary Review

Будто Филип Ларкин или Алан Беннет решили взяться за остросюжетный жанр.

Sunday Times

Если бы Слау-башня на Олдерсгейт-стрит существовала на самом деле, то могла бы стать такой же достопримечательностью литературного Лондона, как «Лавка древностей» на Портсмут-стрит.

Evening Standard

1

В Суиндоне выбило пробки, и все движение на юго-западной железной дороге замерло. На Паддингтоне с табло исчезло время отправления, сменившись надписями «Задерживается», и составы застыли на путях; несчастные пассажиры кучковались вокруг чемоданов на перронах, а те, кто привык к ежедневным пригородным поездкам, направлялись в пабы или звонили домой, сообщали супругам железобетонное алиби и линяли к своим городским любовницам. В тридцати шести минутах от Лондона скорый поезд в Вустер остановился на открытом участке железной дороги с видом на Темзу. Огни жилых барж отражались в реке, освещая пару каноэ, которые исчезли из виду, едва Дикки Боу их заметил: холодным мартовским вечером от двух стремительных хрупких скорлупок остался только след на воде.

Пассажиры в вагоне недовольно бормотали, поглядывали на часы, звонили по мобильникам. Дикки Боу, входя в роль, сокрушенно поцокал языком. Часов он не носил, а звонить было некому. Он ехал без билета, неизвестно куда.

Через три сиденья от него объект возился с кейсом.

В динамиках системы оповещения зашуршало.

— Внимание, говорит машинист. К сожалению, вынужден уведомить вас, что поезд дальше не пойдет в связи с неисправностью путевого оборудования на окраине Суиндона. В настоящее время мы…

Раздалось шипение и потрескивание, голос оборвался, но по-прежнему еле слышно доносился из соседних вагонов. Потом четко прозвучало:

— …состав вернется в Рединг, где автобусы доставят…

Объявление было встречено дружным унылым стоном, бранными восклицаниями и, к изумлению Дикки Боу, немедленной готовностью. Машинист еще не договорил, а пассажиры уже натянули куртки и пальто, спрятали ноутбуки, закрыли сумки и повставали с мест. Поезд качнулся, река потекла в обратном направлении, и вскоре снова показался редингский вокзал.

Воцарился хаос: высыпав в толчею на платформе, пассажиры сообразили, что не знают, куда идти. Дикки Боу тоже не знал, но его больше интересовал объект, который тут же затерялся в людском море. Однако же многоопытный Дикки не стал паниковать. К нему возвращались старые навыки. Он будто и не покидал Шпионский зоосад.

Правда, в те дни Дикки Боу нашел бы закуток у стены и выкурил сигарету. Здесь покурить было негде, но это не остановило ни спазм никотинового голодания, ни внезапную боль в бедре, резкую, будто осиный укус, такую сильную, что Дикки невольно охнул. Он сжал больное место, рука наткнулась сперва на угол чьего-то беззаботного портфеля, потом на скользкую противную влажность чьего-то зонтика. Смертельное оружие, подумал Дикки. Офисный планктон вооружен и очень опасен.

Толпа увлекала Дикки вперед, сопротивляться было бесполезно, но внезапно все сложилось как надо, потому что он снова установил визуальный контакт: объект, прикрыв лысую голову шляпой и зажав кейс под мышкой, стоял у эскалатора на пешеходный мост. Дикки, окруженный усталыми путниками, прошаркал мимо, поднялся по эскалатору и наверху скользнул в уголок. Мост вел к главному выходу из вокзала. Дикки решил, что этим путем все и пойдут, как только станет известно, куда подадут автобусы.

Он закрыл глаза. День выдался необычный. Как правило, к этому времени, около семи вечера, все острые грани сглаживались: обычно Дикки просыпался около полудня, после пяти часов беспокойного сна. Черный кофе и сигаретка дома. Душ, если требовалось. Потом «Звезда», где «Гиннесс» с прицепом — стопкой виски — либо приносили облегчение, либо строго предупреждали, что твердой пищи сегодня лучше избегать. Суровые трудовые будни давно остались позади. В те далекие дни у Дикки случались проколы: в подпитии он путал монахинь со шлюхами, а копов с приятелями; по трезвяне он встречался взглядом с бывшими женами, но, к их несказанному облегчению, не узнавал. Хреновое было время.

Но даже тогда ни разу не бывало, чтобы самый что ни на есть настоящий московский засланец проскочил мимо, не признав Дикки.

Внезапно поднялась суета: объявили про автобусы и все ринулись в переход. Дикки помедлил у табло, пока объект не прошел мимо, а потом позволил толпе потащить себя дальше. Между ним и объектом было всего три человека — слишком близко, слишком быстро, но хореографию толпы заранее не просчитаешь.

А толпа была не из веселых. Она протиснулась через турникеты и обрушилась на станционных служителей, которые успокаивали, объясняли и указывали на другие выходы. На улице толпу встретила мокрая темень. Автобусов не было. Толпа выплеснулась на привокзальную площадь. Дикки Боу, сдавленный объятьями толпы, не сводил глаз с объекта, который спокойно стоял и ждал.

Прерванное путешествие[1], подумал Дикки. В этой сфере деятельности — он забыл, что больше не имеет отношения к этой сфере деятельности, — приходилось рисковать, и объект наверняка просчитал все риски, прежде чем сойти с поезда: плыть по течению, не привлекать внимания и любыми доступными способами продолжать свой путь. Куда именно, Дикки понятия не имел. Поезд шел в Вустер, но с частыми остановками. Объект мог выйти где угодно. И Дикки твердо знал, что выйдет там же.

Автобусы, числом три штуки, выехали из-за угла. Толпа напряглась, подалась вперед, и объект двинулся сквозь массу людей, как ледокол, вскрывающий арктические льды, а Дикки пошкандыбал следом, в кильватере. Кто-то пытался выкрикивать инструкции, но голоса крикуну не хватало, а вскоре его и вовсе заглушило недовольное бормотание тех, кому не было слышно.

Впрочем, объект знал, что к чему. Объект устремился к третьему автобусу, поэтому Дикки заскользил сквозь хаос туда же. Билетов никто не проверял. Дикки вошел в автобус и направился в конец салона, откуда прекрасно просматривался объект, в двух рядах впереди. Дикки сел и устроился поудобнее, смежил веки. В каждой операции рано или поздно наступает затишье. Когда оно наступает, можно закрыть глаза и провести инвентаризацию. Дикки оказался далеко от дома, с шестнадцатью фунтами в кармане. Хотелось выпить, но с этим придется повременить. Однако в плюсах то, что он здесь и сейчас; он даже не подозревал, как соскучился жить настоящей, полной жизнью, а не в дурмане беспросветного пьянства.

Собственно говоря, он как раз и заливал глаза, когда заметил объект. Прямо там, в «Звезде». У гражданского отвисла бы челюсть: ни фига себе. А профессионал, даже вышедший в тираж, взглянул на часы, допил свой «Гиннесс», сложил номер «Пост» и вышел. Поторчал у букмекерской конторы за два дома от паба, вспоминая, когда в последний раз видел это лицо и в чьей компании. Тогда объект был одним из игроков помельче. Тогда он держал бутылку и лил ее содержимое в насильно раскрытый рот Дикки; эпизодическая, бессловесная роль. Вовсе не объект вызывал у Дикки невольную дрожь… Минут через десять объект вышел из паба, и Дикки неприметно увязался за ним — Дикки, который с легкостью выследил бы хорька в лесу, не то что заблудшего призрака. Отголосок прошлого. Эхо Шпионского зоосада.

(Берлина, если вы так настаиваете. Шпионским зоосадом называли Берлин, в то время, когда клетки только-только открыли и перепуганные хмыри высыпали на свет божий, будто жуки из потревоженного гнилого пенька. Дважды в день, а то и чаще, какой-нибудь обливающийся холодным потом претендент на звание ценного источника информации стучал в дверь, утверждая, что принес картонный чемоданчик с несметными сокровищами: секретные сведения об обороне, о ракетном щите, о тлетворных тайнах… И все же, невзирая на такую бурную деятельность, на разрушенной стене возникли грозные письмена: у всех уничтожено прошлое, а у Дикки Боу — будущее. «Спасибо, приятель. Боюсь, теперь у нас отпала нужда в твоих, гм… навыках. Пенсия? Какая еще пенсия?» Естественно, он вернулся в Лондон.)

Водитель что-то объявил, но Дикки не расслышал. Двери с шипением закрылись, дважды тявкнул клаксон, прощаясь с другими автобусами. Потирая бедро, задетое уголком портфеля или кончиком зонта, Дикки размышлял об удаче и о том, в какие странные места она порой заводит. Как, например, с улицы в Сохо — в метро, а из метро — на вокзал Паддингтон, потом на поезд, а теперь вот — в автобус. Правда, пока еще неизвестно, удача это или наоборот.

В салоне погас свет, и автобус ненадолго превратился в странствующую тень. Потом пассажиры включили лампочки над сиденьями, вспыхнули голубые экраны ноутбуков, призрачной белизной засияли пальцы, сжимающие айфоны. Дикки вытащил из кармана свой телефон, но никаких сообщений там не оказалось. Их никогда не было. Он проглядел список контактов и поразился его скудости. Через два сиденья впереди объект свернул газету в рулон, сунул между коленей и повесил на нее шляпу. Уснул, наверное.

Автобус выехал из Рединга. За окнами тянулся темный сельский ландшафт. Вдали, на трубе Дидкотской ТЭЦ, светилась восходящая цепочка красных сигнальных огней, но градирен не было видно.

Дикки сжал телефон в руке, как гранату. Потер кнопки большим пальцем, нащупал крошечную пимпочку в центре — ориентир для набора в темноте. Сообщений от Дикки никто не ждал. Дикки был ископаемым. Мир ушел далеко вперед. Какое сообщение ему послать? Что Дикки заметил объект из прошлого и ведет его? Кому это интересно? Мир ушел далеко вперед. И оставил Дикки позади.

В отставку теперь отправляли мягко. В закоулках Сохо поговаривали, что нынче даже самым бесполезным давали шанс. Как и все остальные госструктуры, Контора увязла в правилах и предписаниях: если уволить бесполезных, то на тебя подадут в суд за дискриминацию бесполезных. Поэтому Контора отправляла таких бесполезных в богом забытую дыру и заваливала их бумажной работой — намеренное управленческое притеснение, чтобы ты сам уволился. Их называли хромыми конями или клячами. Слабаками. Лузерами. Их называли хромыми конями, и заправлял ими Джексон Лэм, которого Дикки знал еще по Шпионскому зоосаду.

Мобильник пискнул, извещая не о полученном сообщении, а о разряжающейся батарейке.

Дикки было хорошо знакомо это чувство. Сказать ему нечего. Внимание стало рассеянным, перескочило на что-то еще. Гудели ноутбуки, шептали мобильные телефоны, а у Дикки голоса не было. И двигаться он не мог, только едва шевелил пальцами. Крошечная пимпочка в центре чуть царапала подушечку большого.

Надо было отправить важное сообщение, но Дикки не знал, какое именно и кому. На краткий сияющий миг он понял, что во влажном тепле вдыхает тот же воздух и слышит ту же мелодию, что и остальные. Но мелодия ускользнула за пределы слуха, ее было не вспомнить. Все померкло, кроме пейзажа за окном. Одна за другой тянулись черные складки ландшафта, утыканные огоньками, будто блестки на шарфе. А потом огни расплылись и угасли, тьма нахлынула еще раз, последней волной, и автобус продолжал катить сквозь ночь, чтобы доставить в Оксфорд все собранные под дождем бренные души. Кроме одной.

Часть первая

Черные лебеди

2

Теперь, когда на Олдерсгейт-стрит, в лондонском боро Финсбери, завершились дорожные работы, здесь стало гораздо спокойнее; пикник тут по-прежнему не устроишь, но улица больше не напоминает место недавнего ДТП. Пульс всего района нормализовался, и, хотя уровень шума все еще зашкаливает, в нем больше не слышно мерного стука отбойных молотков, зато иногда звучат обрывки уличных мелодий: поют автомобили, свистят такси, а местные жители с удивлением взирают на безостановочно текущий поток машин. Было время, когда предусмотрительные люди брали с собой обед, отправляясь на автобусе за несколько кварталов, в дальний конец улицы, а сейчас приходилось ждать по полчаса, чтобы эту самую улицу перейти.

Наверное, это типичный пример того, как городские джунгли берут свое, а если хорошенько приглядеться, в любых джунглях отыщутся звери. Однажды здесь видели лису, средь бела дня трусившую из Уайт-Лайон-Корта к жилкомплексу «Барбикан», где среди замысловатых клумб и причудливых фонтанов можно отыскать и птиц, и крыс. Там, где над водой нависают ветви деревьев и кустов, прячутся лягушки. В сумерках появляются летучие мыши. Поэтому никого не удивит, если вдруг с одной из башен «Барбикана» спрыгнет кошка, замрет на брусчатке прямо перед нами и посмотрит сразу во все стороны, не поворачивая головы, как умеют только кошки. Сиамка. Светлая, короткошерстая, узкоглазая, стройная и гибкая, способная, как все кошки, протискиваться в любую щелку, будь то чуть приотворенная дверь или почти закрытое окно. Замирает она лишь на миг. И тут же убегает.

Эта кошка неуемна, как слухи или сплетни; она пересекает пешеходный виадук, спускается по лестнице к станции метро и выбирается на тротуар. Любой другой кот помедлил бы, переходя дорогу, но наша кошка, полагаясь исключительно на свои чутье, слух и скорость, оказывается на противоположной стороне прежде, чем водитель фургона успевает нажать на тормоза. А кошка исчезает. Вроде бы. Водитель сердито зыркает в окно, но видит только черную дверь в грязной нише между газетной лавочкой и китайским ресторанчиком; облезлая древняя краска основательно заляпана дорожной грязью, на ступеньке стоит пожелтевшая от времени молочная бутылка. Кошки и след простыл.

Разумеется, она просквозила на задний двор. В Слау-башню не попадают с парадного входа; вместо этого ее узники сворачивают в темный проулок, после чего оказываются в замызганном дворике с плесневелыми, осклизшими стенами, перед дверью, которая по утрам обычно требует доброго пинка, потому что покоробилась от сырости, холода или внезапной жары. Но ловким лапкам нашей кошки не требуется никаких дополнительных усилий; она в мгновение ока проскальзывает в дверь и поднимается по крутому лестничному пролету к паре кабинетов.

Здесь, на втором этаже — первый этаж занимают соседи: китайский ресторанчик «Новая империя» и газетная лавочка, ежегодно меняющая название, — трудится Родерик Хо в своем кабинете, превращенном в джунгли электромонтажные; по углам угнездились сломанные клавиатуры, петли ярких проводов свисают, как кишки, выпущенные из мониторов со снятыми задними панелями. Серые стеллажи завалены руководствами по программному обеспечению, мотками кабеля и обувными коробками, полными металлических деталей странной формы, а рядом с рабочим столом Хо раскачивается картонная башня из любимого строительного материала нердов: коробок из-под пиццы. В общем, много всего.

Но когда наша кошка просовывает голову в дверь, то видит только Хо. Кабинет целиком и полностью в его единоличном распоряжении, и Хо это нравится, потому что он питает неприязнь к другим людям, однако ему никогда не приходит в голову, что другие люди могут питать неприязнь к нему. Луиза Гай не раз высказывала предположение, что у Хо ярко выраженное расстройство аутического спектра, на что Мин Харпер привычно отвечал, что в дополнение к этому у Хо еще и мудозвонство зашкаливает. Заметь Хо присутствие нашей кошки, то немедленно швырнул бы в нее банкой из-под колы и очень расстроился бы, что не попал. Однако Родерику Хо в голову не приходит еще и то, что ему гораздо лучше удается попадать в неподвижные мишени. Он почти всегда метко зашвыривает пустые банки в мусорную корзину, что стоит в противоположном углу кабинета, но редко когда видит дальше своего носа.

Итак, наша кошка, целая и невредимая, удаляется инспектировать соседний кабинет. В нем два новичка, недавно сосланные в Слау-башню: один белый, один черный, один женского пола, другой — мужского; они здесь так недавно, что их имен пока не знают; оба удивлены незваной гостьей. Кошка здесь завсегдатай? Еще один, так сказать, хромой конь? Тоже из слабаков? Или это проверка? Они обеспокоенно переглядываются, объединенные недолгим смятением, но наша кошка выскальзывает в коридор и взбирается на следующую лестничную площадку, к очередным двум кабинетам.

В первом сидят Мин Харпер и Луиза Гай, и если бы Мин Харпер и Луиза Гай были повнимательнее и заметили кошку, то смутили бы ее донельзя. Луиза опустилась бы на колени, подхватила кошку на руки и прижала ее к своей впечатляющей груди — тут мы забредаем в сферу интересов Мина: грудь, которую не назовешь ни слишком маленькой, ни слишком большой, грудь в самый раз; а сам Мин, если бы он на миг отвлекся от Луизиных сисек, по-мужски сгреб бы кошку за шкирку, а кошка склонила бы голову, чтобы обменяться с ним понимающим взглядом, оценивая кошачьи качества друг друга — не пушистость и мягкость, а ночную грацию, умение ходить в темноте и хищные повадки, таящиеся в дневной кошачьей жизни.

И Мин, и Луиза пожалели бы, что нет молока, но ни один бы за ним не отправился, — они просто дали бы понять, что им не чужды такие понятия, как «доброта» и «молоко». Так что перед уходом из их кабинета наша кошка пометила бы коврик у порога, и совершенно заслуженно.

И прошествовала бы в кабинет Ривера Картрайта. Хотя она пробралась бы туда так же неприметно, как и во все остальные помещения, ее бы это не спасло. Ривер Картрайт, русоволосый парень с бледной кожей и маленькой родинкой над верхней губой, немедленно оторвался бы от своего занятия — изучения документов, разглядывания компьютерного экрана или еще чего-то подобного, что не требует активных действий и, возможно, объясняет дух раздраженности, отравляющий здешнюю атмосферу, — и смотрел бы кошке прямо в глаза до тех пор, пока она не отвела бы взгляд, смущенная таким пристальным вниманием. Картрайту не пришла бы в голову мысль о молоке; вместо этого он занялся бы анализированием возможных кошачьих действий и размышлениями о том, мимо скольких дверей она проскользнула, прежде чем добралась до него, равно как и о том, что вообще привело ее в Слау-башню и какие ею движут мотивы. Но пока бы он обо всем этом размышлял, наша кошка так же неприметно удалилась бы и отправилась к последнему лестничному маршу, в поисках менее взыскательного приема.

Памятуя об этом, она обнаружила бы первый из двух оставшихся кабинетов — более гостеприимное место, куда можно войти, потому что здесь трудится Кэтрин Стэндиш, а Кэтрин Стэндиш знает, как обращаться с кошками. Кэтрин Стэндиш игнорирует кошек. Кошки — либо прихлебатели, либо заместители, а Кэтрин Стэндиш не терпит ни тех ни других. Обзавестись кошкой означает первый шаг к обзаведению двумя кошками, а для одинокой женщины, которой до пятидесяти рукой подать, владение двумя кошками равнозначно объявлению о том, что жизнь кончена. В жизни Кэтрин Стэндиш было достаточно жутких моментов, но она их все пережила, каждый по отдельности, и не собиралась сдаваться. Так что наша кошка может расположиться здесь поудобнее, но как бы она ни выказывала свою нежную привязанность, как бы ни вилась гибкой тенью у ног Кэтрин, угощения ей не дождаться: ни сардинок, заботливо промокнутых бумажной салфеткой, ни сметаны или сливок на блюдечке. А поскольку ни один уважающий себя кот не может существовать без поклонения и обожания, наша кошка с достоинством покинет кабинет и направится к соседней двери…

…к логову Джексона Лэма, с наклонным потолком и с окном за опущенной шторкой, где единственный свет исходит от настольной лампы, водруженной на стопку телефонных справочников. В спертом воздухе зависла обонятельная мечта любой собаки: еда навынос, запрещенное в помещении курево, выпущенные из кишечника газы и выдохшееся пиво, но разбираться во всем этом нет времени, потому что Джексон Лэм, несмотря на свои внушительные размеры, двигается с удивительной быстротой, точнее — может, если ему того захочется. В один миг он схватил бы нашу кошку за горло, поднял шторку, распахнул окно и вышвырнул бедняжку на дорогу, где она, кошка, несомненно приземлилась бы на все четыре лапы, как подтверждают и наука, и слухи, и равным же образом несомненно оказалась бы перед движущимся транспортным средством, поскольку об уличном движении на Олдерсгейт-стрит уже упоминалось ранее. Глухой удар и протяжный скрежет тормозов, возможно, донеслись бы до верхних этажей, но к тому времени Лэм уже закрыл бы окно и сидел бы на своем стуле, плотно смежив веки и переплетя на пузе пальцы-сосиски.

Но к счастью для нашей кошки, она воображаемая, иначе жестокий конец был бы неминуем. И опять-таки к счастью, в то самое утро происходит невозможное, и Джексон Лэм не дремлет за своим столом, не шастает по кухне, тыря съестное у подчиненных, и не снует вверх-вниз по лестнице со свойственной ему способностью двигаться бесшумно, как призрак, которой он пользуется по желанию. Лэм не стучит в пол, то есть в потолок кабинета Ривера Картрайта, исключительно для того, чтобы замерить, сколько времени понадобится Картрайту для появления перед начальником, и не игнорирует Кэтрин Стэндиш, когда она приносит очередной затребованный им отчет, до такой степени бесполезный и никому не нужный, что сам Лэм о нем забыл. Иными словами, его здесь нет.

И никто в Слау-башне не знал, где он.

А Джексон Лэм был в Оксфорде, где ему пришла в голову совершенно новая идея, которую надо бы донести до пиджачников в Риджентс-Парке. Новая идея Лэма заключалась в следующем: вместо того чтобы посылать новичков в укромные уголки на границе с Уэльсом, где за немалые бюджетные деньги обучают противостоять допросу с пристрастием, их следует отправлять на железнодорожную станцию в Оксфорде для непосредственного знакомства с поведением тамошнего персонала. Потому что подготовка, которую проходят все до единого работники станции, начисто отбивает у них желание разглашать какую-либо информацию.

— Вы здесь работаете?

— Сэр?

— Вечером прошлого вторника была ваша смена?

— Номер горячей линии указан на всех наших объявлениях, сэр. Если у вас есть претензии…

— У меня нет претензий, — сказал Лэм. — Я просто хочу знать, были ли вы на службе в прошлый вторник, вечером.

— А зачем вы это хотите знать, сэр?

Лэм уже трижды натыкался на стену молчания. Четвертым опрашиваемым был коротышка с зачесанными назад волосами и седыми усами, которые иногда сами собой подергивались. Он напоминал хорька в мундире. Лэм с удовольствием сейчас схватил бы его за задние лапы и щелкнул им, как кнутом, но поблизости ошивался полицейский.

— Предположим, что это важно.

Разумеется, у Лэма было служебное удостоверение, выданное на агентурный псевдоним, но совсем не обязательно быть рыбаком, чтобы знать, что лучше не швырять камни в тот пруд, куда собираешься закидывать удочку. Если бы кто-нибудь позвонил по номеру, указанному в удостоверении, то звонок сразу же аукнулся бы в Риджентс-Парке. А Лэм не хотел, чтобы пиджачники начали спрашивать, чем таким ему вздумалось заняться, потому что и сам не был уверен, чем ему вздумалось заняться, а уж этой информацией он и подавно не собирался делиться.

— Очень важно, — добавил он, постукивая по лацкану.

Из внутреннего кармашка торчал хорошо заметный краешек бумажника, из которого высовывалась хорошо заметная купюра номиналом в двадцать фунтов.

— А!

— Полагаю, это означает «да».

— Вы же понимаете, сэр, нам приходится держаться настороже. В смысле, в отношении расспросов на крупных транспортных узлах.

Что ж, примем к сведению, подумал Лэм, что на данном транспортном узле террористы столкнутся с самым яростным отпором. До тех пор, пока не помашут банкнотами.

— В прошлый вторник, — сказал он, — сообщение на линии по какой-то причине было нарушено.

Станционный служащий тут же замотал головой:

— Только не у нас, сэр. У нас все было в порядке.

— Все было в порядке, только поезда не ходили.

— Здесь ходили. Задержка произошла в другом месте.

— Понятно. — Лэм уже очень давно не поддерживал такой продолжительной беседы, обходясь без бранных слов. Его подчиненные, слабаки, наверняка поразились бы, за исключением новичков, которые заподозрили бы какой-то подвох. — Вне зависимости от того, в чем заключалась причина задержки, пассажиров доставили сюда автобусами, из Рединга. Потому что поезда не ходили.

Хорек напряженно сдвинул брови и, углядев лазейку, которая может положить конец этим расспросам, немного ускорился с ответами.

— Совершенно верно, сэр. Доставили автобусами.

— А откуда пришли автобусы?

— В данном конкретном случае, сэр, по-моему, они пришли из Рединга.

Ну естественно. Джексон Лэм вздохнул и полез за сигаретами.

— Здесь курить запрещено, сэр.

Лэм заложил сигарету за ухо.

— Когда следующий поезд на Рединг?

— Через пять минут, сэр.

Лэм прокряхтел что-то вроде благодарности и повернул к турникетам.

— Сэр?

Лэм оглянулся.

Не сводя глаз с Лэмова лацкана, хорек потер большим и указательным пальцем, имитируя шелест.

— Что?

— Я думал, вы хотите…

— Дать вам кое-что?

— Да.

— Что ж, даю вам хороший совет. — Лэм коснулся указательным пальцем носа. — Если у вас есть претензия, номер горячей линии указан на всех объявлениях.

Потом он вышел на платформу и стал ждать поезда.

Тем временем на Олдерсгейт-стрит два новых слабака в кабинете на втором этаже оценивали друг друга. Оба прибыли прошлым месяцем, в течение пары недель друг от друга; обоих изгнали из Риджентс-Парка, то есть из места, считающегося средоточием моральных и духовных ценностей Конторы. Общеизвестно, что Слау-башня (не настоящее название здания, у которого не было настоящего названия) служила своего рода отстойником: перевод сюда был временным, потому что те, кого переводили, вскоре, как правило, увольнялись по собственному желанию. В этом и заключалась цель перевода: над головами провинившихся зажигался указатель с надписью «ВЫХОД». Их самих называли слабаками, хромыми конями, клячами. «Слау-башня» — «слабаки». Игра слов основывалась на такой давней шутке, что причину ее возникновения уже почти забыли.

Эти двое — сейчас уже можно назвать их по именам: Маркус Лонгридж и Ширли Дандер — знали друг о друге в своих прошлых ипостасях, но, поскольку Риджентс-Парк предпочитал строгие разграничения, сотрудники департамента Операций и сотрудники департамента Связи, как разные виды рыб, держались в разных стаях. Поэтому сейчас, как свойственно всем новичкам, они с одинаковым подозрением приглядывались и друг к другу, и к местным старожилам. Однако же мир Конторы относительно невелик, и любые слухи успевали облететь его дважды, прежде чем рассеивался дым очередного крушения. Итак, Маркус Лонгридж (около сорока пяти, чернокожий, рожденный на юге Лондона, в семье выходцев с Карибских островов) знал, как именно Ширли Дандер вылетела из департамента Связи, а Дандер, которой было двадцать с небольшим, смахивающая на уроженку Средиземноморья (прабабушка-шотландка, по соседству лагерь военнопленных, интернированный итальянец, получивший увольнительную на день), слыхала о том, что Лонгридж после нервного срыва посещал обязательные консультации штатного психолога, но ни тот ни другая не обсуждали друг с другом ни это, ни что-либо еще. Их дни были заняты повседневной рутиной офисного сосуществования и всевозрастающим осознанием безнадежности своего положения.

Первый шаг сделал Маркус, произнеся одно-единственное слово:

— Так.

Близился полдень. Лондонская погода страдала шизоидными приступами: внезапные солнечные лучи освещали замызганные окна; внезапные порывы дождя не могли отмыть стекла.

— Что «так»?

— Так вот.

Ширли Дандер ждала, когда перезагрузится ее компьютер. В очередной раз. Программа распознавания лиц сравнивала кадры с камер наружного наблюдения, сделанные во время демонстраций и митингов протеста, с фотороботами подозреваемых джихадистов, точнее, тех джихадистов, о существовании которых подозревали; джихадистов с прозвищами и всем прочим, сведения о которых, возможно, основывались лишь на слухах, полученных в результате некомпетентно проведенной разведывательной работы. Программа, устаревшая на два года, была все же значительно новее самого́ компьютера, который болезненно воспринимал все то, что от него требовали, и дал об этом знать уже трижды за сегодняшнее утро.

Не отрывая глаз от экрана, Ширли сказала:

— Ты со мной заигрываешь или как?

— Смелости не хватит.

— Потому что это было бы неразумно.

— Наслышан.

— Вот так-то.

Еще с минуту ничего не происходило. Ширли чувствовала, как тикают ее наручные часы; чувствовала через столешницу, как компьютер пытается вернуться к жизни. Внизу послышались шаги двоих. Харпер и Гай. Интересно, куда они, подумала Ширли.

— Теперь, когда мы установили, что я с тобой не заигрываю, можно поговорить?

— О чем?

— О чем угодно.

Она мрачно посмотрела на него.

Маркус Лонгридж пожал плечами:

— Нравится тебе это или нет, но мы с тобой в одном кабинете. Хуже не станет, если сказать что-то, кроме «закрой дверь».

— Я никогда не говорила тебе «закрой дверь».

— Ну или что-то в этом роде.

— Вообще-то, мне нравится, когда она открыта. Тогда нет ощущения, что сидишь в тюремной камере.

— Отлично, — сказал Маркус. — Видишь, вот мы и начали разговор. Ты сколько в тюрьме отсидела?

— Знаешь, у меня нет настроения. О'кей?

Он пожал плечами:

— О’кей. Но до конца рабочего дня осталось шесть с чем-то часов. И двадцать лет до пенсии. Если хочешь, можно провести это время в молчании, но тогда один из нас сойдет с ума, а другой станет психом.

Он склонился над клавиатурой.

Внизу хлопнула дверь. Экран компьютера Ширли вспыхнул синевой и, поразмыслив, снова отключился. После попытки завязать разговор отсутствие общения звучало пожарной сиреной. Часы Ширли вибрировали. Ничего не поделаешь, придется сказать.

— За себя говори.

— О чем?

— Двадцать лет до пенсии.

— Ну да.

— А мне до пенсии лет сорок.

Маркус кивнул. На его лице ничего не отразилось, но внутренне он ликовал.

Он умел распознавать начало.

В Рединге Джексон Лэм отыскал начальника вокзала и с видом рассеянного профессора обратился к нему. Глядя на Лэма, нетрудно было поверить в то, что он занимается научной работой: усыпанные перхотью плечи, зеленый джемпер в пятнах еды, пронесенной мимо рта, обмахрившиеся манжеты, торчащие из рукавов плаща, редкие русые волосы, зачесанные назад со лба. Лишний вес он явно приобрел, просиживая штаны в библиотеках, щетина на щеках свидетельствовала о лени, а не о следовании моде. Он чем-то напоминал Тимоти Сполла[2], только с плохими зубами.

Начальник вокзала объяснил ему, как пройти в автобусный парк, и через десять минут Лэм снова выступал в амплуа рассеянного профессора, на этот раз с ноткой скорби.

— Мой брат, — сказал он.

— Ох… Мои соболезнования.

Лэм смиренно отмахнулся.

— Нет-нет, это ужасно. Я вам сочувствую.

— Мы много лет не общались.

— Ну, от этого еще хуже.

Лэм, не имевший своего мнения на этот счет, согласно покивал:

— Да, да, конечно.

С затуманившимся взглядом он словно бы припоминал воображаемый эпизод из детства, когда братья, исполненные абсолютной братской любви, еще не догадывались, что неумолимое время вобьет между ними клин и что, повзрослев, они прекратят общение, и все это для одного из них оборвется в автобусе, в оксфордской ночи, где его настигнет…

— Сердечный приступ?

Не в силах вымолвить ни слова, Лэм кивнул.

Начальник автобусного парка сокрушенно покачал головой. Того и гляди, пойдет дурная слава — пассажир умер в автобусе. С другой стороны, компания за это не в ответе. Вдобавок на трупе не обнаружили билета.

— Мне хотелось бы…

— Ну конечно…

— А в каком автобусе это произошло? Он сейчас в парке?

На открытой стоянке было четыре автобуса, еще два стояли в гараже, и начальник парка точно знал, какой из них невольно стал катафалком, — тот, что был припаркован в десяти метрах от них.

— Мне хотелось бы в нем посидеть, — сказал Лэм. — На его месте… понимаете ли.

— Не совсем…

— Я не то чтобы верю в жизненную силу, — объяснил Лэм дрогнувшим голосом, — но и не то чтобы не верю в нее… не поймите меня превратно.

— Да-да, конечно.

— Если вы не возражаете, я просто посижу чуть-чуть там, где он сидел, когда… когда скончался…

Не в силах продолжать, он обратил взгляд на кирпичную ограду и на офисное здание за ней. К реке летела пара казарок, печальными криками оттеняя скорбь Лэма.

Во всяком случае, так показалось начальнику автобусного парка.

— Вон тот, — сказал он. — В нем все и случилось.

Лэм оторвался от созерцания небес и окинул начальника благодарным невинным взглядом.

Ширли Дандер потарабанила по капризному монитору кончиком карандаша и, не добившись никакой реакции, положила карандаш на стол. Карандаш стукнул о столешницу, а Дандер коротко, шумно выдохнула, выпятив губы.

— Что?

— В каком смысле «смелости не хватает»? — спросила она.

— Не понял.

— Я спросила, ты со мной заигрываешь или как, а ты сказал «смелости не хватает».

— Ну, до меня дошел слух, — ответил Маркус Лонгридж.

Еще бы, подумала она. Слух до всех дошел.

Ширли Дандер, ростом с метр шестьдесят, была кареглазой, с оливково-смуглой кожей и пухлыми неулыбчивыми губами, широкой в плечах и в бедрах. В одежде она предпочитала черный цвет: черные джинсы, черные футболки, черные кроссовки. Однажды в ее присутствии какой-то мудак, известный своей сексуальной некомпетентностью, заявил, что привлекательности в ней столько же, сколько в чугунной колесоотбойной тумбе. В день, когда объявили о ее переводе в Слау-башню, Дандер остриглась под бокс и с тех пор еженедельно подновляла прическу.

Вне всякого сомнения, людей к ней тянуло, в частности одного начальника подразделения Конторского департамента Связи, который неотступно преследовал ее, невзирая на то что у нее был постоянный партнер. Начальник подразделения начал оставлять записки на ее столе и в любое время дня и ночи звонил домой ей и ее партнеру. Естественно, учитывая место работы начальника, эти звонки было невозможно ни отследить, ни зарегистрировать. Столь же естественно, как и то, что, учитывая место работы Дандер, она без труда их отследила.

Разумеется, существовали надлежащие правила и инструкции; процедура подачи и рассмотрения жалоб предполагала скрупулезное протоколирование случаев «неподобающего поведения» и свидетельств «неуважительного отношения»; все это не производило особого впечатления на работников Риджентс-Парка, в программу испытательного срока которых входил обязательный восьминедельный курс боевой подготовки. Однажды означенный начальник позвонил Ширли шесть раз за одну ночь, а потом подошел к ней в столовой и осведомился, хорошо ли ей спалось. Ширли Дандер вырубила его одним ударом.

Возможно, это сошло бы ей с рук, но она вздернула его на ноги и врезала еще раз.

«Трудности», — постановил отдел кадров. Ясно было, что Ширли Дандер испытывает определенные трудности.

Пока она все это вспоминала, Маркус говорил:

— Ну да, все слышали. Говорят, ты его чуть ли не к потолку отфутболила.

— Только в первый раз.

— Тебе еще повезло, что не уволили.

— Точно знаешь?

— Понял, не дурак. Но устраивать драку в Центре оперативного управления… Ребят увольняли и за меньшее.

— Ребят — возможно, — сказала она. — А вот уволить девчонку за то, что она врезала мудаку, который ей проходу не дает, — стыд и позор. Особенно если «девчонка» собирается подать в суд за сексуальные домогательства. — (Кавычки вокруг «девчонки» слышались так ясно, будто она сказала «цитирую».) — Вдобавок у меня было преимущество.

— Какое?

Она обеими ногами оттолкнулась от стола, и стул взвизгнул, резко проехав по полу.

— А тебе зачем?

— Просто так.

— Для просто так ты слишком любопытный.

— Ну а какой же разговор без любопытства?

Она пристально посмотрела на него. Для своего возраста он выглядел неплохо; левое, чуть приспущенное веко придавало ему настороженный вид, будто он все время оценивал все вокруг. Волосы длиннее, чем у нее, но ненамного; аккуратно подстриженная бородка и усы, тщательно выбранная одежда. Сегодня он был в глаженых джинсах и белой рубашке с воротником-стойкой под серым пиджаком; черно-лиловый шарф от Николь Фархи висел на вешалке. Дандер все это заметила не потому, что ей было интересно, а потому, что собирала информацию. Обручального кольца он не носил, но это еще ни о чем не говорило. К тому же все либо в разводе, либо несчастны.

— Ладно, — сказала она. — Но если ты меня подкалываешь, то на своей шкуре испытаешь силу моего удара.

Он вскинул руки, сдаваясь, но не совсем в шутку.

— Эй, я просто хочу установить товарищеские отношения. Ты же понимаешь, мы с тобой — новички.

— Так ведь остальные вроде бы не выступают единым фронтом. Ну, за исключением Харпера и Гай.

— А им оно необязательно, — сказал Маркус. — Они тут на постоянном местожительстве. — Он пробежался пальцами по клавиатуре, отпихнул ее и сдвинул стул в сторону. — Что ты о них думаешь?

— О коллективе в целом?

— Можно об отдельных личностях. Мы же не на семинаре.

— Тогда с кого начнем?

— Начнем с Лэма, — сказал Маркус Лонгридж.

Лэм сидел на заднем сиденье автобуса, на том самом, где умер человек, и глядел на бетонную подъездную площадку, изрезанную трещинами, и на деревянные ворота, за которыми виднелся центр Рединга. Лэм, давний столичный житель, не мог смотреть на это без содрогания.

Впрочем, сейчас он сосредоточенно сидел, притворно погрузившись в воспоминания о том, кого назвал своим братом, то есть о Дикки Боу[3]: имя слишком дурацкое для агентурного псевдонима и слишком нарочитое для реальных паспортных данных. Дикки был в Берлине тогда же, когда там работал Лэм, но за давностью лет черты его лица стерлись из Лэмовой памяти. Вспоминалось только что-то гладкое и остромордое, будто крыса, но Дикки Боу и был уличной крысой, с легкостью пробиравшейся в самые укромные щелки. В этом и заключалось его умение выживать. Впрочем, на этот раз оно не помогло.

(«Инфаркт миокарда» — гласило заключение патологоанатома. Неудивительный диагноз для Дикки Боу, человека, который много пил, много курил и ел много жирного и жареного. Не самое приятное чтение для Лэма, поскольку перечислялись и его собственные пристрастия.)

Он вытянул руку и провел пальцем по спинке сиденья впереди. Поверхность по большей части гладкая; оплавленный след от сигареты, явно древний; ободранный уголок — явно потертость, а не попытка накорябать предсмертное послание… Боу работал на Контору давным-давно и даже тогда был лишь одним из громадной армии тех, кого, в общем-то, в командный шатер не допускали. Как гласила старая Конторская присказка, на уличных крыс можно положиться, потому что всякий раз, как кто-то из них стрясет денег с противника, тут же прибегает к тебе в надежде, что ты предложишь больше.

Никакого кодекса братской чести не существовало. Если бы Дикки Боу умер оттого, что под ним воспламенился матрас, Лэм и глазом не моргнув пронесся бы по пяти ступеням горя: отрицание, гнев, торг, равнодушие, завтрак. Но Боу умер на заднем сиденье автобуса, без билета в кармане. Невзирая на пьянство, сигареты и жирную пищу, заключение патологоанатома не могло объяснить, почему Боу уехал из Лондона черт знает куда, вместо того чтобы отрабатывать смену в порнолавке в Сохо.

Лэм встал, провел рукой по багажной полке над головой и ничего не обнаружил. А если бы что и обнаружил, то оставлено это было бы не Дикки Боу, ведь прошло уже шесть дней. Потом он снова сел и вгляделся в резиновую прокладку окна, пытаясь найти царапины, — может, и глупо, но игра по московским правилам предполагает, что все твои сообщения прочитываются. Поэтому, если требовалось дать срочную весточку, это делали иными способами. Однако же в данном случае царапина на оконной прокладке весточкой не являлась.

В салоне раздалось неуверенное вежливое покашливание.

— Кхм, я не…

Лэм скорбно воздел очи.

— Простите, что помешал. Нет-нет, я ни в коем случае вас не тороплю, но хотелось бы знать, как долго…

— Минуточку, — сказал Лэм.

На самом деле ему понадобилось куда меньше времени. Он как раз втиснул ладонь между подушками сиденья, наткнувшись на иссохший комок жевательной резинки, намертво впечатавшийся в ткань, раскрошенное печенье, скрепку, монетку (такую маленькую, что ее не стоило выуживать) и краешек чего-то твердого, скользнувшего дальше под сиденье, так что Лэму пришлось сунуть руку глубже, и рукав плаща задрался чуть ли не до локтя. Наконец пальцы нащупали и ухватили гладкий пластмассовый коробок. Высвобождая сокровище, Лэм до крови расцарапал запястье, но даже не заметил этого. Все его внимание сконцентрировалось на призе — старом дешевеньком мобильном телефоне.

— Лэм… ну что Лэм. Лэм точно такой, как о нем говорят.

— То есть?

— Жирный стервец.

— С прошлым.

— Жирный стервец-долгожитель. Хуже не бывает. Сидит у себя наверху и всех нас обсирает. Как будто ему приятно руководить отделом, в котором одни…

— Лузеры.

— Ты хочешь сказать, что я — лузер?

— Так ведь мы оба здесь оказались.

О работе забыли. Маркус Лонгридж, обозвав Ширли Дандер лузером, одарил ее лучезарной улыбкой. Дандер помедлила, пытаясь разобраться, что происходит. Никому не верь, решила она, когда впервые попала в Слау-башню. Стрижка под бокс была частью этой заповеди. Никому не верь. А тут вдруг ни с того ни с сего Ширли едва не разоткровенничалась с Маркусом — просто потому, что сидела с ним в одном кабинете. И чего он лыбится? Думает, что ведет себя по-дружески? «Так, вздохни поглубже, — велела она себе, — только в уме. Чтобы он не заметил».

В этом и заключалась работа сотрудников департамента Связи: разузнай все, что можешь, но ничего не выдавай.

— Поживем — увидим, — сказала она. — И все-таки что ты о нем думаешь?

— Ну, он руководит своим отделом.

— Тоже мне, отдел. Богадельня. — Она шлепнула ладонью по компьютеру. — Для начала, этой рухляди место в музее. Вот с этой дрянью мы должны ловить злоумышленников? Проще выйти на Оксфорд-стрит с опросным листом и донимать прохожих: «Простите, сэр, вы, случайно, не террорист?»

— Сэр или мисс, — поправил ее Маркус и добавил: — От нас не ждут, что мы кого-нибудь поймаем. Предполагается, что нам все это надоест и мы пойдем работать в охранную фирму. Но дело в том, что нас перевели сюда в наказание, а Лэма — нет. А если его и наказали, то ему это нравится.

— И что?

— А то, что он знает, где прикопаны трупы. Многие сам и прикопал.

— Это метафора?

— У меня по литературе была двойка. Метафора для меня — закрытая книга.

— По-твоему, он ловкий?

— Он, безусловно, тучный, пьет и курит, а все его физические нагрузки сводятся к тому, чтобы снять трубку с телефона и заказать доставку карри. Но раз ты об этом упомянула, да, по-моему, он ловкий.

— Может, когда-то и был ловким, — сказала Ширли. — Но какой смысл в ловкости, если ты такой нерасторопный, что ловчить не успеваешь?

Однако Маркус так не считал. Ловкость — психологической настрой. Лэм подавлял уже одним своим присутствием, и о том, что он представляет угрозу, ты не догадывался до тех пор, пока он не уходил, оставив тебя раздумывать, почему и как в глазах только что потемнело. Разумеется, это было личное мнение Маркуса. Он мог и ошибаться.

— Наверное, — сказал он, — мы это выясним, если побудем тут подольше.

Выйдя из автобуса, Лэм потер пальцем глаз, что придало ему горестный вид, ну или такой, будто у него там зачесалось. Начальник автобусного парка выглядел так, словно ему было неловко наблюдать за скорбью постороннего, а может, он заметил, как Лэм шарил за подушками сиденья, и теперь придумывал, как бы половчее об этом спросить.

Дабы пресечь подобные попытки, Лэм сказал:

— А где водитель автобуса?

— Водитель? Тот, который был за рулем, когда…

Да, когда мой братец откинулся, подумал Лэм, кивнул и снова потер глаз.

Водитель не горел желанием обсуждать с Лэмом строптивого пассажира, считая, как и всякий водитель автобуса, что хороши только те пассажиры, которые покидают салон самостоятельно. Однако едва начальник парка, в последний раз выразив соболезнования, удалился к себе в кабинет, а Лэм во второй раз за утро намекнул, что у него в кармане двадцатифунтовая купюра, водитель стал разговорчивее.

— Эх, что тут скажешь… Сочувствую вашей утрате, — буркнул он, явно обрадованный возможностью поживы.

— Он с кем-нибудь разговаривал? Может, ты заметил? — спросил Лэм.

— Вообще-то, наша обязанность — следить за дорогой.

— А до того, как вы отъехали?

— Что тут скажешь… — повторил водитель. — Там был чертов цирк с конями. Тысячи две пассажиров сняли с поездов, а нам пришлось их развозить. Так что нет, извините, но я ничего не заметил. Он был один из многих, пока не… — Тут он сообразил, что направил разговор в тупик, и завершил предложение невнятным: — Ну, сами понимаете.

— Пока автобус не приехал в Оксфорд с трупом на заднем сиденье, — услужливо подсказал Лэм.

— Ну, он помер тихо-мирно, — обиженно буркнул водитель. — Я скорости не превышал.

Лэм посмотрел на автобус, выкрашенный в фирменные цвета, красный и синий; низ автобуса был заляпан грязью. Самый обычный автобус; Дикки Боу вошел в него, но не вышел.

— А в поездке не произошло ничего необычного? — спросил Лэм.

Водитель уставился на него.

— Если не считать трупа, — пояснил Лэм.

— Извини, дружище. Все было как обычно. Забрал на станции, высадил в Оксфорде. Оно мне не впервой.

— А что случилось в Оксфорде?

— Ну, все высыпались, как горох. Там уже поезд ждал. А пассажиры и так уже на час задержались. И дождь шел. Так что никто не мешкал.

— Но кто-то ведь обнаружил труп.

Водитель странно посмотрел на него, и Лэм, догадавшись почему, исправил ошибку.

— Ричарда, — скорбно прошептал он; они ведь были братьями. — Дикки. Кто-то же заметил, что он умер.

— Да, там сначала пассажиры засуетились, но он уже мертвый был. Один из пассажиров, доктор, остался с ним, а остальные рванули на поезд. — Водитель помолчал. — Он такой был упокоенный, брат ваш.

— О такой смерти он и мечтал, — заверил его Лэм. — Он любил автобусы. А ты что, вызвал «скорую»?

— Ну, ему уже было не помочь, но да. Я весь вечер там проторчал, не в обиду вам будь сказано. Пришлось давать показания и все такое, да вы же знаете. Вы ж брат его.

— Да-да, — сказал Лэм. — Брат. А что еще случилось?

— Так все как обычно. Когда его, ну это, увезли, я навел порядок в автобусе и поехал в парк.

— Навел порядок?

— Ну, не уборку, а так, проверил сиденья, не забыл ли кто чего. Кошельков там или еще каких вещей.

— И что ты нашел?

— В тот вечер ничего. А, шляпу вот.

— Шляпу?

— На багажной полке. Неподалеку оттуда, где ваш братец сидел.

— Какую шляпу?

— Черную.

— Какую — черную? Котелок? Федору?

Водитель пожал плечами:

— Обычную шляпу. С полями, ну такую.

— А где она сейчас?

— В бюро находок. Если ее не забрали. Обычная шляпа. В автобусах все время шляпы забывают.

Только не в дождь, подумал Лэм.

Однако, поразмыслив, он сообразил, что это не так. В дождь шляпы носят чаще, поэтому чаще и забывают в автобусах. Обычное дело. Простая статистика.

«Нахер такую статистику, — решил он, — пусть отправляется в свободный полет, хоть до Луны».

— И где это ваше бюро находок? — Он повел рукой куда-то в сторону автобусного парка. — Вон там?

— Не-а, оно в Оксфорде.

Ну конечно, подумал Лэм.

— А как тебе Хо?

— Хо — задрот.

— Тоже мне новость. Все гики-айтишники — задроты.

— Нет, Хо всем задротам задрот. Знаешь, что он мне первым делом заявил?

— Что?

— Нет, ты прикинь, первым делом. Я даже пальто снять не успел, — сказал Маркус. — Прихожу сюда в первый раз, думаю: ну вот, меня сослали на шпионский эквивалент Дьябло[4]. Пока я соображал, что здесь и как, Хо берет свою кружку, показывает мне — такую чумную, с фотографией Клинта Иствуда — и говорит: «Это моя кружка, понял? Я не люблю, когда ей кто-то пользуется».

— Да уж. Хреново.

— Не то слово. Спорим, у него носки помечены «правый» и «левый»?

— А что Гай?

— Она спит с Харпером.

— А Харпер?

— Он спит с Гай.

— Не подумай, что я не согласна, но, по-моему, это не характеристика.

Маркус пожал плечами:

— Они недавно вместе, поэтому сейчас это их самая главная характеристика.

— Наверное, это они чуть раньше вышли. Интересно, зачем и куда.

— Значит, в Парке мы все еще нежелательные лица, — сказал Мин Харпер.

Прозвучало странно, потому что они как раз и были в парке, но Луиза Гай поняла, о чем он.

— Знаешь, — сказала она, — я не совсем уверена, что дело именно в этом.

Они были в Сент-Джеймсском парке, а нежелательными их считали в Риджентс-Парке, то есть в Конторе. Сейчас они направлялись в ту оконечность парка, что была ближе к Букингемскому дворцу, а навстречу им по дорожке, со скоростью примерно двух миль в час, бежала трусцой дамочка в велюровом спортивном костюме розового цвета. Рядом с ней неуклюже переваливалась мохнатая собачонка с розовой, в тон костюму, ленточкой на шее. Гай и Харпер дождались, когда дамочка их минует, а потом продолжили разговор.

— Объясни.

Луиза объяснила. Все дело было в Леонарде Брэдли. До недавнего времени Брэдли был председателем Комиссии по ограничениям, которая распоряжалась бюджетом Конторы. Для проведения любой операции Ингрид Тирни, глава Риджентс-Парка, должна была получить одобрение Комиссии по ограничениям, если не хотела столкнуться с бюджетными проблемами, как теперь называли отсутствие денег. Вот только Брэдли (точнее, сэр Леонард, если его еще не лишили титула) недавно попался с поличным: «явочная квартира» в Шропшире (особняк с прислугой, который значился в ведомости как санаторий для сотрудников Конторы, пострадавших при исполнении служебных обязанностей) на поверку оказалась виллой на Мальдивах, правда, как выяснилось, действительно с прислугой. Из-за мелких прегрешений Брэдли…

— Откуда ты все это знаешь? — не выдержал Харпер. — Я думал, он просто ушел на пенсию.

— Эх ты, святая простота. В нашем деле надо держать ухо востро.

— А, понял. Тебе Кэтрин рассказала.

Луиза кивнула.

— Девчонки в туалете сплетничают? — небрежно спросил он, но в голосе слышалась обида на то, что его исключили из круга посвященных.

— Ну, Кэтрин же не станет созывать пресс-конференцию. Я ей сказала, что нас вызвали, а она объяснила мне, что происходит. Назвала это аудитом.

— А она откуда знает?

— У нее есть связи, — сказала Луиза. — Среди Владычиц.

К Владычицам данных обращались в тех случаях, когда требовалась информация, так что водить с ними дружбу и поддерживать связи было очень и очень полезно.

— И что же это за аудит?

…Из-за мелких прегрешений Леонарда Брэдли было решено провести так называемый аудит, который больше напоминал инквизицию. Новый председатель Комиссии по ограничениям Роджер Лотчинг воспользовался этой возможностью, чтобы, так сказать, расчистить конюшни; со всем персоналом провели обстоятельные беседы, досконально проверяя финансовое, трудовое, эмоциональное, психологическое, сексуальное и медицинское состояние работников, дабы убедиться в их кристальной чистоте и не допустить подобного конфуза в будущем.

— Фигней страдают, — сказал Мин. — Виноват-то Брэдли. Так что конфуз приключился не с Парком, а с Ограничениями.

— Добро пожаловать в наш мир, детка, — сказала Луиза.

Впрочем, нет худа без добра.

— Тавернер, наверное, места себе не находит, — задумчиво протянул Мин.

Обсудить, чем занимается Тавернер, они не успели, потому что тут появился Джеймс Уэбб, который и назначил им эту встречу на природе.

Уэбб был из пиджачников. Правда, сегодня он пришел не в пиджаке, а в черном плаще, под которым виднелись светло-коричневые брюки и темно-синяя водолазка, но это нисколько не скрывало пиджачную натуру Уэбба — пырни его ножом, и кровь пойдет в тонкую полоску. Свой сегодняшний прикид он явно считал предпочтительным для агента-профессионала, проводящего оперативную разработку на пленэре в парке, но создавалось впечатление, что он заглянул в свой любимый магазин на Джермин-стрит, объяснил продавцу, что идет на прогулку в парк и хочет выглядеть соответственно. Образ человека в будничной одежде он создал с той же убедительностью, что и дамочка в розовом — образ бегуньи.

Однако же он был из Риджентс-Парка, а они — из Слау-башни. Когда Уэбб им позвонил и потребовал встречи, оба разинули рты от удивления. Теперь он кивнул, они кивнули в ответ и пошли рядом, по обе стороны от него.

— Все обошлось без приключений? — осведомился он таким тоном, будто спрашивал о дорожных пробках.

— Задняя дверь рассохлась. Приходится ее пинать и одновременно поворачивать ручку, — сказала Луиза. — Но мы с ней справились. А потом все путем.

— Я имел в виду Лэма, — пояснил Уэбб.

— А Лэма не было, — сказал Мин. — Он что, об этом не должен знать?

— Ну, он потом узнает. Дело-то пустяковое. Вы ко мне прикомандированы. Ненадолго. Недельки на три.

«Вы ко мне прикомандированы». Можно подумать, он большая шишка. В Парке, когда Ингрид Тирни была в Вашингтоне (а она проводила там половину времени), всем заправляла Леди Ди, то есть Диана Тавернер, одна из первых заместителей, которую, кстати, и упоминали первой, едва возникали слухи об очередном дворцовом перевороте. К должности Паука Уэбба никаких номеров не прилагалось, он вроде бы служил в отделе кадров и был как-то связан с Ривером Картрайтом, но ни Луиза, ни Мин подробностей не знали, кроме того, что Уэбб с Картрайтом вместе проходили боевую подготовку и Уэбб подстроил Риверу какую-то подляну, из-за чего Ривер угодил к слабакам.

Похоже, Уэбб сделал какие-то выводы из молчания Луизы и Мина, потому что сказал:

— Значит, теперь вы подчиняетесь мне.

— А в чем состоит задание?

— Присмотр. И может быть, проверка.

— Проверка?

Проверка была именно тем видом административно-канцелярской деятельности, которая, в общем-то, входила в обязанности слабаков, но требовала ресурсов, Слау-башне не полагавшихся. Как правило, проверку проводил департамент Информации, занимавшийся скелетами в шкафах, а Псы — подразделение внутренней безопасности — в случае необходимости обеспечивали должное прикрытие.

Однако Уэбб сделал вид, что Мин не знает этого термина.

— Да, проверка. Подтверждение личности, выявление связей, обеспечение безопасности местонахождения. И тому подобное.

— Ах, проверка, — сказал Мин. — А мне послышалось «примерка», вот я и подумал, с чего бы это.

— Ничего сложного, — заверил его Уэбб. — Было бы сложно, я к вам, умникам, не обратился бы. Впрочем, если вам это не по уму, так сразу и скажите. — Он остановился, а Мин и Луиза по инерции шагнули вперед, а потом обернулись. — В общем, чешите в свою Слау-башню, наверняка вас там важные дела заждались.

Мин раскрыл рот прежде, чем сообразил, что ответить, и Луиза его опередила:

— Никаких важных дел у нас сейчас нет. Так что мы согласны.

Она покосилась на Мина.

— Ага, — сказал он. — Нам в кайф.

— В кайф?

— Он имеет в виду, что это в пределах нашей компетенции, — пояснила Луиза. — Просто нас несколько озадачил твой выбор места встречи.

Уэбб огляделся, будто лишь сейчас заметил, что они в парке: озеро, деревья, птицы. За парковой оградой, по дороге у Букингемского дворца почтительно катили машины.

— Да, — сказал Уэбб. — Что ж, иногда неплохо и прогуляться.

— Особенно когда дома все собачатся, — не удержался Мин.

Луиза покачала головой: и вот с этим я должна работать?

Уэбб задумчиво выпятил губы:

— Да, в Парке сейчас суета.

Ага, и ты прогибаешься перед крохоборами, которые вас всех сейчас вовсю имеют, подумал Мин. А потом вы с коллегами сравниваете свои ощущения.

— Любой организации время от времени необходима встряска, — заявил Уэбб. — Посмотрим, как оно все будет, когда пыль уляжется.

Мин и Луиза одновременно сообразили, что после встряски Уэбб твердо намерен обзавестись должностью повыше и поважнее. Номерной.

— Ну а покамест приходится обходиться чем есть. Сами понимаете, департамент Информации занят аудитом персонала Парка, поэтому мы вынуждены…

— Задействовать сторонние ресурсы.

— Если угодно.

— Лучше объясни, что там за присмотр, — попросила Луиза.

— Мы ждем гостей.

— Каких?

— Русских.

— Как мило. Они же теперь наши друзья?

Уэбб вежливо хохотнул.

— И по какому же случаю?

— Переговоры о проведении переговоров.

— Оружие, нефть или деньги? — спросил Мин.

— Цинизм — чересчур перехваленное качество, тебе не кажется? — Уэбб зашагал вперед, и Мин с Луизой двинулись вместе с ним, по бокам. — Правительство ее величества… Так вот, ПЕВ считает, что на Востоке дует ветер перемен. Все пока еще расплывчато, однако нам необходим задел на будущее. Так сказать, протянуть руку дружбы тем, кто в один прекрасный день приобретет… э-э… значительное влияние.

— Значит, нефть, — сказал Мин.

— И кто же этот гость? — спросила Луиза.

— Его фамилия Пашкин.

— Как у поэта?

— Почти. Пашкин, — повторил он. — Аркадий Пашкин. Сто лет назад он был бы военачальником. Двадцать лет назад — главным мафиозо. — Уэбб помолчал. — Ну, двадцать лет назад он, возможно, им и был. А сейчас он миллиардер.

— И ты хочешь, чтобы мы его проверили?

— Нет, что ты! Человек владеет нефтяной компанией. В его шкафу может быть целый некрополь, но ПЕВ это неинтересно. Вместе с ним приедет антураж, сопровождающие лица, будут переговоры на очень высоком уровне, и все это должно пройти гладко. А если случится прокол, то Парку понадобятся виноватые.

— То есть мы.

— То есть вы. — Он коротко улыбнулся, возможно давая понять, что это шутка, но улыбка не убедила ни Мина, ни Луизу. — Справитесь?

— Нам не впервой, — сказал Мин. — Справимся.

— Очень на это надеюсь. — Уэбб снова остановился.

Мин вспомнил, как гулял со своими двумя сыновьями, когда они были помладше. Дойти куда-нибудь было просто невозможно: все, что мальчишки замечали на пути — прутик, резинку, смятую квитанцию, — вызывало пятиминутную остановку.

— Что ж, — как бы между прочим произнес Уэбб. — Как дела в вашем имении?

«В нашем имении», — хотел было передразнить его Мин. Ишь ты какой выискался.

— Все так же, — сказала Луиза.

— А Картрайт как?

— Без изменений.

— Странно, что он еще держится. Не в обиду будь сказано. Он слишком много о себе воображает. Наверное, ненавидит Слау-башню всеми фибрами души. Остался не у дел.

В словах Уэбба звучало неприкрытое удовлетворение.

Мин решил, что Паук Уэбб ему не нравится. Честно говоря, Ривер Картрайт ему тоже не особо нравился, но сейчас Мин следовал определенному правилу, которого раньше не было и которое гласило: Картрайт — слабак, такой же, как сам Мин, такой же, как Луиза. Когда-то это означало всего лишь, что они одного поля ягоды. А сейчас пусть даже они и не питали друг к другу теплых чувств, но за глаза ни на кого не гадили. Особенно в присутствии пиджачников из Риджентс-Парка.

— Я передам ему привет от тебя, — сказал Мин. — Насколько мне известно, он любит вспоминать вашу последнюю встречу.

На которой Ривер одним ударом отправил Уэбба в отключку.

— А Лэм знает, что мы к тебе… м-м-м… прикомандированы? — спросила Луиза.

— Скоро узнает. Думаешь, ему это не понравится?

— Ну если и не понравится, вряд ли он поднимет шум, — сказала Луиза.

— Да-да, — кивнул Мин. — Ты же знаешь Лэма. Он прирожденный дипломат.

— Черт возьми, — вздохнул Лэм. — Опять этот.

Он провел полчаса в ожидании следующего поезда, вернулся в Оксфорд и теперь пытался выяснить, где находится бюро находок. Первый, кого он встретил, был хорек: все такой же дерганый, такой же угодливый и явно не горевший желанием снова пообщаться с Лэмом.

Хорек попытался просквозить мимо, но Лэму прискучило притворяться обычным гражданином. Он ухватил хорька за форменный локоток:

— На пару слов.

Хорек поглядел на руку Лэма, перевел взгляд на его лицо, а потом медленно, нарочито уставился на полицейского, который в нескольких шагах от них объяснял хорошенькой блондинке, как пользоваться картой.

Лэм разжал руку.

— Если тебе еще интересно, двадцать фунтов пока при мне, — сказал он, умолчав об обманутых надеждах водителя редингского автобуса. — Так что можем поговорить по-дружески.

Он улыбнулся в подтверждение своих самых дружественных намерений, хотя желтозубый оскал вполне мог служить иллюстрацией выражения «злой умысел».

Обещание денег сработало лучше упоминания дружеского расположения.

— Ну и чего вам еще? — спросил хорек.

— Бюро находок.

— Да, есть такое.

— Великолепно, — сказал Лэм. — А где оно?

Хорек поджал губы и демонстративно уставился в то место, где внутренний карман Лэма чуть оттопыривался под тяжестью бумажника. Ясно было, что одними обещаниями на этот раз не отделаться.

Полицейский завершил урок географии и огляделся. Лэм кивнул ему и получил такой же кивок в ответ. Потом спросил хорька:

— И давно ты здесь работаешь?

— Девятнадцать лет, — ответил хорек, давая понять, что очень этим гордится.

— Что ж, если хочешь увеличить свой срок службы до девятнадцати лет и одного дня, то веди себя получше. Потому что я девятнадцать с лишним лет вынюхиваю то, что от меня пытаются скрывать, поэтому добыть общественно доступную информацию от куска говна в мундире мне не составит особого труда. А ты как думаешь?

Хорек поискал взглядом полицейского, который неторопливо направлялся к кофейне.

— Да ладно, — сказал Лэм. — Прежде чем он до нас доберется, я успею сломать тебе нос.

Ничто во внешности Лэма не указывало на то, что он способен на стремительные движения, но все его существо как бы намекало, что не стоит отметать такую возможность. Он уставился на физиономию хорька, где отражалась борьба мыслей, и яростно зевнул. Когда лев зевает, это не значит, что он устал. Наоборот, он просыпается.

— Вторая платформа, — сказал хорек.

— Проводи меня, — сказал Лэм. — Я ищу шляпу.

В Сент-Джеймсском парке Уэбб вручил Луизе и Мину розовую картонную папку, запечатанную наклейкой, и удалился. Луиза с Мином направились в Сити, но сначала решили обойти вокруг озера — проверить, не сократит ли это путь.

— Если бы он еще раз заявил про ПЕВ, я бы сказала «лол», — усмехнулась Луиза.

— Ага… Что? А, ну да. Неплохо, — рассеянно ответил Мин.

— Колесо еще крутится, но хомячок давно издох, — заметила Луиза.

В подтверждение этого Мин хмыкнул.

Она взяла его под руку — в конце концов, всегда можно сказать, что по легенде они пара. На камне посередине озера пеликан расправлял крылья, напоминая зонтик для гольфа, занимающийся аэробикой.

— Ты по утрам много каши ешь? — спросила она.

— В каком смысле?

— Я думала, ты сейчас его вызовешь на борцовский поединок.

Он смущенно улыбнулся:

— Ну… он меня достал.

Луиза тоже улыбнулась, но про себя. За последние месяцы Мин изменился, и она знала, что стала причиной этому. С другой стороны, она отдавала себе отчет, что причиной могла стать любая другая женщина: в жизнь Мина вернулся секс, что кого хочешь подбодрит. Его жизнь, как и жизнь Луизы, покатилась под откос несколько лет назад; для Мина переломный момент наступил, когда он забыл в вагоне метро диск с секретной информацией. Побочной жертвой этого стал распавшийся брак. Что касается Луизы, то она провалила слежку, из-за чего на окраинах Лондона появилось огнестрельное оружие. Однако пару месяцев назад Луизе и Мину удалось избавиться от ступора и завести роман, что как раз совпало с тем временем, когда к жизни ненадолго вернулась и Слау-башня. С тех пор все успокоилось, но оптимизм не угас. Луиза и Мин предполагали, что у Джексона Лэма появился реальный шанс надавить на Диану Тавернер, которая хоть и не стала его марионеткой, но признала, что за ней должок.

Что давало Лэму определенную власть.

— Уэбб — тот самый, кого Ривер сбил с ног?

— Ага.

— Странно, что он снова на ногах.

— По-твоему, Ривер такой крутой?

— А по-твоему — нет?

— Не то чтобы очень.

Луиза хохотнула.

— Что?

— Ой, да ты так небрежно плечом дернул, когда это сказал. — Она карикатурно изобразила его жест. — Типа, да уж не круче меня.

— Ничего подобного.

— Да-да. — Она снова дернула плечом. — Вот так. Будто ты сильнее всех на свете.

— Неправда. Я просто имел в виду, что Ривер, конечно, ловок, но не настолько, чтобы заставить Леди Ди избавиться от своего мальчика на побегушках.

— Все зависит от того, как именно этот мальчик ему насолил.

Они обогнули озеро. По лужайке бродили две противные птицы на здоровенных лапах, а неподалеку скользил по воде черный лебедь. Сердитый.

— Ну и как тебе задание?

Луиза пожала плечами:

— Присмотр. Ничего особенного.

— Зато из офиса выберемся.

— Наоборот, надолго там застрянем. Придется рапорты писать. Интересно, что скажет Лэм?

Мин остановился. Луиза, которая все еще держала его под руку, тоже остановилась. Вдвоем они смотрели, как лебедь патрулирует волнующуюся кромку озера и без предупреждения тычет клювом в воду; лебединая шея на миг стала полоской черного света в глубине.

— Черные лебеди, — сказала Луиза. — Я про них недавно где-то читала.

— В меню еды навынос? Фу, гадость какая.

— Веди себя прилично. Дело было в воскресенье. Есть такое выражение, «черный лебедь», — сказала она. — Означает экстремальное непредсказуемое событие со значительными последствиями. Но такое, которое в ретроспективе выглядит очевидным и объяснимым.

— Ага.

Они пошли дальше. Немного погодя Луиза спросила:

— Интересно, о чем ты размышлял? Ну, когда задумался?

— Вспомнил, что в прошлый раз, когда нас подключили к операции Риджентс-Парка, то хотели подставить.

Черный лебедь снова изогнул шею и погрузил голову в воду.

Ширли Дандер взяла картонный стаканчик с кофе, обнаружила, что он остыл, и все равно сделала глоток.

— А Стэндиш? — спросила она.

— Леди Кэтрин… — Маркус правой рукой поднес к губам воображаемую бутылку. — Она любит выпить.

Что-то не складывалось. Кэтрин Стэндиш вроде бы постоянно была на взводе, а забавные старомодные наряды делали ее похожей на постаревшую и разочарованную Алису в Стране чудес. Но Маркус ничуть не сомневался в своих словах.

— Ну, она сейчас в завязке. Давным-давно, наверное. Но если я разбираюсь в пьяницах, а я многих знавал, то в свое время она и меня, и тебя вырубила бы вмиг. По очереди.

— Ты говоришь о ней, как о боксере.

— Так ведь настоящий алкоголик относится к выпивке будто к драке. Ну, мол, выстоит только один. А алкоголик всегда считает, что выстоит именно он. А в данном случае — она.

— Она же завязала.

— Все алкаши так думают.

— А Картрайт? Он завалил Кингс-Кросс.

— Да, знаю. Я видел запись.

Видеозапись катастрофической учебной операции Ривера Картрайта, проведение которой вызвало панику в час пик на одном из главных вокзалов Лондона, до сих пор использовали в тренировочных целях, к глубокому Риверову сожалению.

— У него еще дед легендарный. Дэвид Картрайт, знаешь?

— Я его не застала.

— Он же дед Картрайта. Никто из нас его не застал, — сказал Маркус. — Был шпионом в Средние века. Между прочим, до сих пор жив.

— Вот и славно, — сказала Ширли. — Иначе в могиле извертелся бы. Ну как же, Картрайт — и угодил к слабакам. Хромой конь. В общем, все такое.

Маркус Лонгридж отодвинулся подальше от стола и широко раскинул руки. Он собой дверной проем перекроет, подумала Ширли. И перекрывал, наверное, у себя в департаменте Операций. Отправлялся на задания, год назад ликвидировал террористическую ячейку. Ну, ходили такие слухи, но, наверное, ходили и другие, иначе он бы здесь не оказался.

Он уставился на нее. У Ширли невольно мелькнула мысль: «А глаза-то темнее кожи».

— Ты чего? — спросила она.

— А ты чем их взяла?

— Чем взяла?

— Я в том смысле, что тебя не уволили.

— Я знаю, в каком ты смысле.

Где-то наверху по полу шаркнул стул, кто-то подошел к окну.

— Я им сказала, что лесбиянка, — наконец произнесла она.

— Да?

— И как им уволить лесби за то, что она врезала какому-то мудаку, который к ней в столовой приставал?

— Ты поэтому остриглась?

— Нет. Я остриглась потому, что мне так захотелось.

— Так мы с тобой заодно?

— Я ни с кем не заодно, кроме самой себя.

Он кивнул:

— Ну, как хочешь.

— А то.

Она повернулась к уснувшему монитору, шевельнула мышью. Экран неохотно высветился, демонстрируя застывшую картинку: сравнение двух лиц, настолько непохожих, что программа как будто издевалась.

— Так ты лесбиянка? Или просто так сказала?

Ширли не ответила.

Джексон Лэм сидел на скамейке, на железнодорожной станции Оксфорд; полы распахнутого плаща свисали с обеих сторон, пуговица на рубахе расстегнулась, открывая волосатое брюхо. Лэм рассеянно почесал его, завозился с пуговицей, бросил и прикрыл брюхо черной федорой, устремив на нее задумчивый взгляд, будто она хранила тайны святого Грааля.

Черная шляпа. Забытая в автобусе. В автобусе, где умер Дикки Боу.

Само по себе это ничего не означало, но Лэм размышлял.

Когда автобус прибыл в Оксфорд, шел сильный дождь, и первое, что сделал бы любой, выходя из салона, — это надел бы шляпу. Если бы она у него была. А если бы не было, то вернулся бы за ней. Кроме тех случаев, когда пассажир не желает привлекать к себе внимания; когда хочет смешаться с толпой людей, устремившихся на платформу, сесть в поезд и покинуть место происшествия как можно скорее…

На Лэма выразительно уставилась женщина, слишком привлекательная, чтобы проявлять к нему живой интерес. Приглядевшись, Лэм заметил, что она уставилась не на него самого, а на сигарету, которую он, оказывается, зажал между двумя пальцами левой руки и постукивал ею по федоре. Правая рука уже рылась в кармане в поисках зажигалки, что со стороны выглядело так, будто он чесал яйца. Лэм одарил незнакомку своей лучшей кривой ухмылочкой, раздув при этом одну ноздрю, а в ответ женщина раздула обе ноздри и отвела взгляд. Лэм заложил сигарету за ухо.

Рука в кармане прекратила поиски зажигалки и нащупала мобильный телефон, обнаруженный в автобусе.

Телефон был древний, «Нокия», серо-черный, а функций в нем было примерно столько же, сколько у пивной открывалки. Для фотосъемки он был приспособлен не больше, чем дырокол — для электронной почты. Но когда Лэм нажал кнопку, экран засветился и дал возможность ознакомиться со списком контактов. Пять номеров: ЛАВКА, ДОМ, ЗВЕЗДА (наверное, местный паб), и два имени — ДЕЙВ и ЛИЗА. Лэм позвонил по обоим. Мобильный Дейва тут же сбросил звонок на автоответчик. Стационарный телефон Лизы распахнул дверь в гулкую бездну, где все звонки остаются без ответа. Лэм проверил входящие сообщения: одно-единственное, уведомление телефонной компании о том, что на счету осталось 82 пенса. Интересно, какую долю в наследстве Дикки Боу составляет эта сумма, подумал Лэм. Может, послать Лизе деньжат? Он проверил отправленные сообщения. Пусто.

Но Дикки Боу перед смертью вытащил мобильник и засунул его между подушек сиденья, чтобы там его обнаружил тот, кто будет его искать. Тот, для кого у Дикки было сообщение.

Как выяснилось, неотправленное.

Подошел поезд, но Лэм остался сидеть на скамейке. Не так уж много пассажиров вышло из вагона, не так уж много село в вагон. Поезд тронулся. Лэм заметил, что из-за стекла на него гневно смотрит привлекательная женщина, и тихонько пернул в ответ: эта приватная победа доставила ему удовольствие. Потом он снова занялся телефоном. Неотправленные сообщения. Неотправленные эсэмэски хранились в отдельной папке. Лэм проверил ее. На крошечном экране высветилось одно-единственное слово одного-единственного неотправленного сообщения.

У ног Лэма голубь сосредоточенно шкрябал перрон, будто занятый важным делом. Лэм не обратил на него внимания. Он разглядывал это единственное слово, вбитое в телефон, но неотправленное, навсегда заключенное в серо-черную коробочку, вместе с 82 пенсами неиспользованной предоплаченной связи. Как будто предсмертное слово можно выдохнуть в бутылку, закупорить ее пробкой и выпустить его на свободу после того, как неприятная возня с трупом завершилась; здесь, на платформе оксфордского вокзала, где бессильное мартовское солнце едва напоминало о себе, а под ногами бродил жирный голубь. Одно слово.

— Цикады, — произнес Лэм. И повторил: — Цикады.

А потом сказал:

— Черт побери.

3

Ширли Дандер и Маркус Лонгридж вернулись к своим занятиям; их беседа лишь чуть-чуть изменила атмосферу. В Слау-башне звуки с легкостью просачивались повсюду. Родерик Хо, если бы его это интересовало, мог прислонить голову к стене, отделявшей его кабинет от соседнего, и услышать весь разговор, но он просто отметил привычный шум, с которым люди завязывают отношения, потому что был занят апдатированием своего онлайн-статуса: добавить пару предложений на «Фейсбук» с описанием уик-энда, проведенного на горнолыжном курорте Шамони; твитнуть ссылку на свой недавний танц-микс… Для этих целей Хо пользовался псевдонимом Родди Хант; музыку он брал с малоизвестных сайтов, которые потом крушил; все его фотографии были отфотошопленными снимками Монтгомери Клифта[5] в молодости. Хо до сих пор удивлялся, как просто сконструировать личность из ссылок и кинокадров, запустить ее в мир, словно бумажный кораблик в реку, и она будет плыть и плыть. Все до единой черты этой личности могут быть настоящими, хотя сама личность — чистая выдумка. В этом году самым большим достижением Хо стало создание алгоритма вымышленной работы онлайн под его служебным идентификатором пользователя. Тот, кто захотел бы отследить, как сотрудники используют компьютерное время в рабочие часы, убедился бы, что Родерик Хо постоянно присутствует в Конторской сети, трудясь над составлением архива операций.

Так что Хо не интересовала болтовня Ширли и Маркуса, а кабинет над ними был пуст, потому что Харпер и Гай еще не вернулись. А если бы вернулись, то один из них опустился бы на колени, приложил ухо к полу и пересказал другому каждое слово. А если бы Ривер Картрайт находился в этом кабинете, а не в комнате над Хо, он, наверное, сделал бы то же самое, чтобы развеять скуку. К скуке ему пора было привыкнуть, но она зудела, будто комариный укус недельной давности, который никак не проходит. Правда, чтобы аналогия соответствовала действительности, следовало добавить еще и боксерские перчатки; унять зуд невозможно, а от поглаживаний никакого толку.

Несколько месяцев тому назад Ривер делил кабинет с коллегой. Теперь он сидел здесь один, хотя второй письменный стол не убрали, и на нем стоял компьютер — новее, быстрее и не такой обшарпанный, как компьютер Ривера. Можно было поменяться, но Конторские компьютеры были приписаны к конкретным пользователям, а значит, пришлось бы отправлять запрос айтишникам, и дело, требующее получаса, заняло бы месяцев восемь. Конечно, можно было в обход айтишников Конторы попросить об этом Хо, но тогда пришлось бы просить Хо, а к этому Ривер был не готов.

Он выбил пальцами какой-то нескладный ритм и уставился в потолок. Обычно на такой бессмысленный звук Джексон Лэм реагировал гулким ударом в пол, что означало одновременно и «прекрати», и «поднимись ко мне». Тот факт, что никаких особых дел не существовало, Лэма не смущал; он придумывал бесполезные задания. На прошлой неделе он отправил Ривера собирать коробки из-под еды навынос — в мусорных ящиках, в урнах, в канавах, на крышах автомобилей. В одной из клумб «Барбикана» обнаружилась целая залежь коробок, изрядно погрызенная крысами или лисами. Потом Лэм заставил его сравнить добычу со своей собственной коллекцией, коробками из-под полдников, скопившимися за полгода, поскольку решил, что Сэм Ю, хозяин соседнего ресторанчика «Новая империя», упаковывает заказанную еду в коробки поменьше, чем раньше, и необходимо было «собрать доказательную базу». Типичный Лэм: не поймешь, то ли он серьезно, то ли издевается. Как бы то ни было, а Риверу пришлось копаться в мусорках.

Пару месяцев тому назад казалось, что грядут перемены. После долгих лет сидения наверху и обсирания несчастных подчиненных Лэм вдруг стал проявлять какой-то интерес; вдобавок ему нравилось подкалывать Леди Ди в Риджентс-Парке. Но потом опять заплесневел: Лэму прискучила активность, он предпочитал безделье и отсутствие перемен, так что Ривер по-прежнему прозябал здесь, а Слау-башня оставалась Слау-башней. А работа была все той же неблагодарной имитацией деятельности, как и прежде.

Например, как сегодня. Сегодня Ривер был машинисткой. А вчера он орудовал сканером; сегодня сканер отказывался работать, поэтому Ривер сидел за клавиатурой и вбивал неоцифрованные свидетельства о смерти в базу данных вручную. Все свидетельства были выданы на младенцев от шести месяцев и младше, скончавшихся еще в эпоху продуктовых карточек; превосходные кандидаты для хищения персональных данных. В те годы их имена брали с надгробий, снимали могильные оттиски в преступных целях. Потом подавалась заявка на выдачу свидетельства о рождении взамен утраченного, а после этого усопшему младенцу придумывалась правдоподобная жизнь, со всеми полагающимися документами: номер социального страхования, банковский счет, водительские права… Все то, из чего складывалась личность, можно было подделать. А вот человек был настоящим. Но тот, кто в то время обзавелся фальшивой личиной, давным-давно стал пенсионером. Любой агент глубокого внедрения, скрывшийся под одним из имен, найденных Ривером, с тем же успехом мог назваться Рипом ван Винклем[6]. Так что это затыкание прорех в полотне истории было сплошной видимостью, занятием, придуманным специально для слабаков, и ничем больше. Но куда же запропастился Джексон Лэм?

Сидя в кабинете, ответа на этот вопрос не получить. Сам того не сознавая, Ривер встал, машинально вышел в коридор и поднялся по лестнице. На верхнем этаже всегда царил полумрак, даже когда дверь в кабинет Лэма была распахнута, потому что шторка на окне была опущена. А кабинет Кэтрин, в тылу Слау-башни, вечно находился в тени соседнего офисного здания. Кэтрин не любила верхний свет и предпочитала настольные лампы — единственная черта, роднившая ее с Лэмом, — которые не столько рассеивали темноту, сколько подчеркивали ее, расплескивая два озерца желтого света, между которыми роился сумрак. Экран компьютера омывал Кэтрин серым сиянием, превращая ее в героиню волшебной сказки: бледная дева, хранительница мудрости.

Ривер вошел и уселся на стул, рядом со стопкой разноцветных папок. Весь мир перешел на цифру, но Лэм настаивал на бумаге. Однажды ему взбрело в голову учредить звание сотрудника месяца, которое бы присуждалось на основании веса составленных документов. Ривер не сомневался, что Лэм воплотил бы свою идею в жизнь, будь у него весы и устойчивое внимание.

— Ну-ну, — сказала Кэтрин. — Как я понимаю, ты справился со своим поручением и теперь пришел за следующим.

— Ха-ха. Кэтрин, чем он занимается?

— Он мне не докладывает. — Судя по всему, ее позабавило, что Ривер так не считает. — Чем занимается, тем и занимается. Моего позволения он не спрашивает.

— Но ты же к нему ближе всех.

Выражение ее лица не изменилось.

— Я имел в виду географическое расположение. Ты отвечаешь на его звонки. Ведешь его деловой календарь.

— В календаре у него пусто, Ривер. Основное занятие Лэма — разглядывать потолок и пускать ветры.

— Пленительная картина.

— А еще он здесь курит. В госучреждении.

— Давай возьмем его под гражданский арест.

— Отличная мысль, Ривер. Но сперва лучше попрактиковаться на ком-нибудь помельче.

— Не знаю, как ты все это выносишь.

— Ну, Бог терпел и нам велел. — (В глазах Ривера мелькнул страх.) — Шутка. Он и святого доведет до самоубийства. Честно говоря, чем бы он там ни занимался, я рада, что его здесь нет.

— Он не в Парке, — сказал Ривер; когда Лэм уходил в Риджентс-Парк, то всех об этом извещал, надеясь, что кто-то не выдержит и попросится с ним за компанию. — Но что-то случилось. Он ведет себя очень странно, даже для Лэма.

Странности в поведении Лэма заключались в действиях, вполне нормальных для всех остальных. Во-первых, когда телефон на его столе зазвонил, Лэм снял трубку. Потом вызвал к себе Хо, чтобы тот разобрался с подвисшим браузером в компьютере, а значит, Джексон Лэм все-таки вышел в интернет. В целом все это создавало впечатление, что он занят каким-то важным делом.

— И ни слова не сказал, — добавил Ривер.

— Ни единого.

— И ты не знаешь, что выманило его на улицу.

— Этого я не говорила, — сказала Кэтрин.

Ривер внимательно посмотрел на нее: старомодная особа, чья бледность свидетельствовала о жизни в четырех стенах. Одежда покрывала ее от запястий до щиколоток. Она носила шляпки, с ума сойти. Ей было за пятьдесят, и до прошлого года Ривер не обращал на нее особого внимания: скромницы ее возраста не представляют интереса для стеснительных мужчин в возрасте Ривера. Но когда события приняли опасный оборот, она не запаниковала. И даже навела пистолет на Паука Уэбба — как и Ривер. Этот поступок сделал ее с Ривером членами клуба единомышленников.

Она ждала реакции на свои слова.

— Расскажешь? — попросил он.

— Кого вызывает Лэм, если ему что-то нужно?

— Хо, — сказал Ривер.

— Совершенно верно. А про здешнюю звукопроницаемость тебе известно.

— Ты слышала их разговор?

— Нет, — сказала Кэтрин. — Что само по себе очень любопытно.

Любопытно потому, что у Лэма не было привычки понижать голос.

— Значит, что бы это ни было, нам об этом знать не полагается.

— Но Родди знает.

Также было любопытно, что Кэтрин называла Хо Родди. Все остальные Хо вообще никак не называли. С ним не вступали в непринужденный разговор, потому что Хо не удостаивал вниманием тех, у кого не было широкополосной связи.

С другой стороны, сейчас он владел информацией, представляющей большой интерес для Ривера.

— Ну что ж, — сказал он. — Пойдем побеседуем с Родди?

— Неплохо, — признал Мин.

— А больше тебе нечего сказать?

— Ну хорошо, великолепно. Так лучше?

— Гораздо.

Они стояли на семьдесят седьмом этаже одного из самых новых зданий Сити; восьмидесятиэтажная стеклянная игла вонзалась в лондонское небо. Помещение, в котором они находились, тоже было громадным: ух ты сколько метров длиной и о-го-го сколько метров шириной; из окон от пола до потолка открывалась панорама северо-запада столицы и широкого простора, где город сдавался, побежденный небом. Луизе подумалось, что она готова торчать здесь целыми днями, не есть, не пить, а просто вбирать в себя виды, в любую погоду, при любом свете. «Великолепно» даже близко этого не описывало.

Здешний лифт тоже приводил в восхищение — бесшумный, плавный и быстрый, в таких Луиза еще не бывала.

— Классно, правда? — сказал Мин.

— Что, лифт?

— Нет, у входа. Пластмассовые копы.

Мин решил, что охранники, проверяя их с Луизой Конторские удостоверения, затаили дух от восторга и изумления. Луизе охранники напомнили ребят из районной школы на встрече с учениками частного лицея: древнее как мир противостояние голодранцев и мажоров. Поскольку сама Луиза была из голодранцев, ирония от нее не ускользнула.

Она приложила ладонь к стеклу. Потом коснулась его лбом. Возникло восхитительное чувство головокружения в полной безопасности; под ложечкой екало, а ум наслаждался видами. Мин встал рядом, сунул руки в карманы.

— Ты выше нигде не бывал? — спросила она.

Он медленно перевел взгляд на нее:

— Ха, а как же самолет?

— Да нет, в высотках.

— Эмпайр-стейт-билдинг.

— Ну, там я тоже была.

— А в ВТЦ?

Она помотала головой:

— Нет, когда я ездила в Штаты, его уже не было.

— Ага, я тоже, — сказал он.

Они помолчали, глядя на раскинувшийся внизу Лондон и думая об одном и том же: о том утре, когда люди в другом городе стояли на огромной высоте и смотрели на похожую панораму из других окон, не зная, что больше никогда не спустятся на землю и что нити их будущего уже перерезаны упаковочным резаком.

Мин упер в стекло указательный палец; Луиза взглянула и увидела вдали крошечную точку. Самолет. Не пассажирский лайнер из Хитроу, а маленький пропеллерный самолетик, прокладывавший собственную борозду.

— Интересно, как близко они подлетают? — сказал Мин.

— По-твоему, это важно? — сказала Луиза. — В смысле, этот мини-саммит в верхах? Чтобы устроить… повторение?

Она не стала уточнять, повторение чего.

Немного погодя Мин ответил:

— Нет, вряд ли.

В противном случае им бы не доверили этого задания, какой бы там аудит ни проводили в Риджентс-Парке.

— Все равно надо сделать все как положено.

— И досконально все изучить.

— Иначе нас обвинят в некомпетентности, даже если все пройдет нормально.

— По-твоему, это какая-то проверка?

— Проверка чего?

— Нас с тобой, — сказала Луиза. — Нашей профпригодности.

— И если мы ее пройдем, то сможем вернуться в Риджентс-Парк?

Она пожала плечами:

— Ну, наверное.

Из Слау-башни в Риджентс-Парк вернулись ровным счетом… никто. Оба это знали. Но как и каждый из слабаков до них, Мин и Луиза питали тайную надежду, что с ними все будет иначе.

Наконец Луиза отвернулась от окна и окинула взглядом помещение. По-прежнему ух ты сколько метров длиной и о-го-го сколько метров шириной, оно занимало половину этажа; вторую половину занимал такой же зал, окнами на юго-восток, в настоящее время тоже свободный. Оба зала выходили в общий коридор, куда прибывали суперлифты; третий, служебный лифт скрывался за лестничным пролетом; лестница вела вниз, в необозримую бездну — этаж за этажом сверхсовременных офисных помещений, пока по большей части пустующих. В папке Уэбба был список компаний, уже занявших офисы: банк, инвестиционные фонды, фирма по продаже яхт, торговцы алмазами и поставщик Министерства обороны. В нижней части здания располагался отель, который собирались торжественно открыть через месяц. Луиза где-то читала, что все номера в нем забронированы на пять лет вперед.

Судя по всему, Паук Уэбб либо прижал к стенке всех своих должников, либо раскопал какие-то суперсекретные материалы, чтобы заполучить в свое распоряжение этот зал для встречи, которая должна была состояться через несколько недель. Такое помещение в любой части города вызвало бы уважение, а на такой высоте — и вовсе священный трепет. Зал, с примыкающими к нему кухней и туалетами, был создан для проведения деловых встреч. В центре красовался овальный стол красного дерева, окруженный шестнадцатью креслами; Луиза тоже хотела такой, но он был больше всей ее квартиры. Так что этот стол, как и вид за окном, принадлежал людям состоятельным. Это не должно было влиять на мотивацию Луизы, но все же… Ей с Мином предстояло обеспечивать безопасность какого-то выскочки, для которого сумма вдвое большая их объединенных годовых зарплат была все равно что горсть мелочи в кармане.

«Забудь об этом, — подумала она. — Это не имеет значения».

И, не удержавшись, добавила:

— Не слишком ли пафосно для закулисной встречи?

— А это чтобы любопытные не пялились в окна, — сказал Мин.

— Кстати, а как эти окна моют?

— Наверное, со специального подъемника. Надо бы проверить.

Вот, для начала. Вдобавок надо было уточнить график пребывания, где именно остановится русский гость и какими маршрутами будет следовать. Собрать сведения о водителях и тех, кто обеспечивает банкетное обслуживание. Перечитать материалы, предоставленные Уэббом, и все перепроверить, потому что доверять этому ползучему гаду никто из них не собирался. А еще вызвать бригаду для поиска возможных жучков и кого-нибудь из техподдержки, поставить шумовую заглушку, хотя Луиза и сомневалась, что кто-нибудь смог бы применить тут параболический микрофон — ближайшее высотное здание выглядело настоящим карликом.

Мин коснулся ее плеча:

— Все будет хорошо. Подумаешь, русские олигархи. Выскочки. Понаехали тут, скупают наши футбольные команды. Обычный присмотр, только и всего. Уэбб же сказал.

Луиза все это знала. Но русские олигархи были не самыми популярными людьми на свете, и существовала возможность, что что-то пойдет не так. А под ней смутно поблескивала возможность, что все пройдет хорошо.

Тут Луизу снова кольнула мысль, что это может быть проверка. И еще одна, пострашнее: а вдруг успешное выполнение задания станет обратным билетом лишь для одного из них? Вдруг в Риджентс-Парк позволят вернуться только одному, но не другому? Согласится ли она, если счастливый шанс выпадет ей? А как поступит Мин? Наверное, он согласится. И винить его не за что. Она и сама согласилась бы.

Как бы там ни было, она смахнула его руку с плеча.

— Что?

— Ничего. Мы на работе.

— Ну да. Извини, — сказал Мин. Не обиделся.

Он направился к дверям, ведущим к лифтам, второму залу и лестнице. Луиза двинулась следом, но по пути заглянула на кухню — чистенькую, блестящую, полностью оборудованную, которой ни разу не пользовались. В ней был холодильник ресторанных размеров, пустой. На стене обнадеживающе висел красный огнетушитель, а рядом с ним, в застекленном шкафчике, хранились пожарная кошма и топор. Луиза распахнула дверцы пустых тумбочек, снова их закрыла, вернулась в зал с окнами, за которыми теперь виднелся вертолет «скорой помощи», словно бы зависший над центральным Лондоном, хотя на самом деле его наверняка мотало из стороны в сторону, как разведенного гуляку. Ей снова вспомнились черные лебеди и экстремальные непредсказуемые события со значительными последствиями, носящие их имя. Те самые, что в ретроспективе выглядят предсказуемыми и объяснимыми. Вертолет продолжал висеть над городом, а Луиза отправилась на поиски Мина.

Хо не любил, когда кто-то вторгался в его жизненное пространство. Особенно если этим кем-то был Ривер Картрайт, один из тех, кто игнорировал таких, как Хо, за исключением случаев, когда ему требовалось то, что могли предоставить только такие, как Хо. Например, технологическую компетенцию. Картрайт вообще не имел понятия о компетенции. Или о компетентности. Хо использовал видео с камер наблюдения на вокзале Кингс-Кросс как скринсейвер до тех пор, пока Луиза Гай не заметила вскользь, что Ривер оторвет ему руки, если узнает.

Но сейчас с Картрайтом была Кэтрин Стэндиш, а Хо не то чтобы приязненно относился к Стэндиш, но не мог найти причину, по которой к Стэндиш следует питать неприязнь. А поскольку это выделяло Стэндиш в особую категорию, Хо решил узнать, что им от него надо, прежде чем отвечать, что он занят.

Ривер расчистил уголок свободного стола и присел на него. Кэтрин выдвинула стул и тоже села.

— Как дела, Родди?

Хо недоверчиво прищурился. Она и раньше его так называла.

— Не трогай мои вещи, — сказал он Картрайту.

— Я ничего не трогал.

— Ты только что сдвинул мои вещи на столе. Там все было аккуратно разложено. По порядку. А ты все смешал, и теперь я ничего не найду.

Ривер открыл рот, чтобы возразить по ряду пунктов, но Кэтрин выразительно посмотрела на него.

— Извини, — сказал он.

— Родди, ты не мог бы сделать нам одолжение? — спросила Кэтрин.

— Какое одолжение?

— Из сферы твоих экспертных умений и навыков.

— Если вам нужен широкополосный доступ, — сказал Хо, — то за него надо платить.

— Ну, никто же не обращается к лучшему специалисту по пластической хирургии, чтобы удалить вросший ноготь, — сказала Кэтрин.

— Ага, — сказал Ривер. — И не нанимает архитектора, чтобы вымыть окна в доме.

Хо с подозрением уставился на него.

— И не просит укротителя львов накормить кота, — добавил Ривер.

Кэтрин наградила его укоризненным взглядом.

— Недавно, в кабинете Лэма… — начала она.

— Нет, — оборвал ее Хо.

— Я же не закончила объяснять.

— А и не надо. Вы пришли узнать, чего хотел Лэм, так ведь?

— Ну хоть намекни.

— Он меня убьет. Правда-правда. Я знаю, он убивал людей.

— Это он хочет, чтобы ты так думал, — сказал Ривер.

— По-твоему, он никого не убивал, что ли?

— Нет, по-моему, ему запрещено убивать сотрудников. Ну, по правилам техники безопасности.

— Ага, так я тебе и поверил. И вообще, я не про смертельное убийство. — Хо обернулся к Кэтрин. — Он меня каждый день будет убивать. Ты же знаешь, какой он.

— Он об этом не узнает.

— Узнает. Он всегда обо всем узнаёт.

— Родди… — начал Ривер.

— Не называй меня так.

— Как скажешь. Если помнишь, пару месяцев тому назад мы сделали доброе дело.

— Угу, — недоверчиво кивнул Хо. — И что?

— Потому что действовали согласованно, одной командой.

— Ну, типа того, — признал Хо.

— А значит…

— Только все идеи тогда генерировал я. А вы все больше бегали кругами.

Ривер успешно скрыл свою первую реакцию на это заявление.

— Мы все действовали в меру своих способностей, — сказал он. — Я просто хочу сказать, что тогда Слау-башня сработала отлично. Понимаешь? Мы действовали одной командой, и все сработало.

— Ага, и сейчас мы снова так поступим, — сказал Хо.

— Да, хорошо бы.

— Только сейчас вы не бегаете кругами, а просто сидите. А я опять должен делать за вас всю работу. — Он снова повернулся к Кэтрин. — А потом Лэм узнает и меня убьет.

— В таком случае можешь нам ничего не говорить, — сказал Ривер. — Но мы все равно узнаем и скажем Лэму, что ты нам растрепал. И он тебя убьет.

— Ривер… — начала Кэтрин.

— Я серьезно. Компьютер Лэма не защищен, его пароль знают все.

Компьютерным паролем Лэма было слово «пароль».

— Если бы вы и правда собирались так сделать, то уже сделали бы. И не приставали бы ко мне.

— Честно сказать, мне это только что пришло в голову. — Ривер посмотрел на Кэтрин. — Как называется полная противоположность работы в команде?

— Родди, он этого не сделает, — сказала Кэтрин. — Он пошутил.

— Что-то не похоже, — сказал Хо.

— Пошутил, пошутил. — Она посмотрела на Ривера. — Правда же?

Ривер признал поражение.

— Ага.

— Если не хочешь нам чего-то сказать, то можешь не говорить, — предложила она Хо.

Не самый эффективный метод ведения допроса, подумал Ривер.

Хо пожевал губу и взглянул на свой компьютер. Монитор стоял под таким углом, что Риверу не было видно экрана, но в стеклах очков Хо отражались тонкая паутина линий и зеленые огоньки, мерцавшие на черном фоне. Хо мог взламывать файервол Министерства обороны или играть в «морской бой» сам с собой, но, как бы то ни было, сейчас он размышлял о чем-то другом.

— Ладно, — наконец сказал он.

— Ну вот, — сказал Ривер. — Совсем нетрудно, правда?

— Я не к тебе обращаюсь. Я ей скажу.

— Хо, ну что за фигня! Она же мне сама все скажет, как только ты ей…

— У «нее», между прочим, имя есть, — одернула их Кэтрин.

Ривер и Хо в неожиданном братском порыве недоуменно уставились на нее.

— Ладно, проехали, — сказала она и наставила палец на Ривера. — Выйди за дверь. Без возражений.

Возражения у него были, и он их даже привел. Правда, исключительно в уме.

Он поднялся к себе, по пути заглянув в кабинет Харпера и Гай, но они еще не вернулись. «На встречу», — сказал Харпер, когда Ривер спросил его, куда они собрались, что означало либо встречу, либо то, что они, пользуясь отсутствием Лэма, решили провернуть какие-то свои дела, или чем они там занимались в последнее время: погулять в парке, сходить в кино, перепихнуться в Луизиной машине. Кстати, о парке… А может, они отправились в Риджентс-Парк? От этой мысли Ривер на миг замер. Но лишь на миг. Это вряд ли.

У себя в кабинете он минут на пять вернулся к списку покойников, а потом минут десять смотрел в окно, сквозь обшарпанную позолоту надписи «У. У. Хендерсон, юридические и нотариальные услуги». На остановке через дорогу стояли трое; их всех увез подъехавший автобус. К остановке тут же подошла женщина и стала ждать следующего автобуса. Интересно, подумал Ривер, как бы она отреагировала, если бы знала, что за ней наблюдает сотрудник спецслужб. И что бы она сказала, если бы ей объяснили, что ее работа почти наверняка интереснее, чем его занятие.

Он вернулся к компьютеру, внес в базу данных вымышленное имя, фамилию и дату рождения, немного поразмыслил и удалил.

Кэтрин постучалась в дверь, вошла и спросила:

— Ты занят? Потому что спешки никакой.

— Три ха-ха.

Она села.

— Лэм запросил личное дело из Конторской кадровой базы данных.

— У Хо нет к ней доступа.

— Очень смешно. Старое личное дело, восьмидесятых годов. На осведомителя по имени Дикки Боу.

— Ты шутишь, что ли?

— Нет. Боу — его настоящая фамилия, а родители сдуру назвали сына Ричардом. Я так понимаю, ты о нем не слыхал?

— Погоди, — сказал Ривер.

Он откинулся на спинку стула и вызвал в памяти образ С. Ч. Аббревиатура означала «Старый Черт» — прозвище, придуманное матерью Ривера. Ривер рос под присмотром С. Ч., который всю свою долгую жизнь состоял на службе в Конторе и, выйдя на пенсию, посвящал в ее секреты своего единственного внука. Ривер Картрайт стал шпионом, потому что его дед был шпионом. И не просто был, но шпионом и оставался, несмотря на то что вышел на пенсию. Есть профессии, от которых невозможно избавиться, даже покинув службу. Дэвид Картрайт был легендарным сотрудником Конторы, но, если верить ему, его работа мало чем отличалась от занятий бродячего торговца: меняешь свои убеждения, продаешь секреты, выставляешь на торги свои воспоминания, но шпион всегда остается шпионом, а все остальное — лишь прикрытие, фальшивые личины. Так что приветливый старик в дурацкой панаме, ухаживающий за клумбами в саду, оставался стратегом, который провел Контору сквозь холодную войну, и Ривер рос, усваивая мельчайшие подробности этого курса.

А они были важны. С. Ч. накрепко втолковал это Риверу еще до того, как внуку исполнилось десять. Подробности были важны. Ривер моргнул раз, другой, но так ничего и не вспомнил. Дикки Боу. Дурацкое имя, но Ривер его никогда не слышал.

— Нет, ничего. Извини, — сказал он.

— Он умер на прошлой неделе, — сказала она.

— При подозрительных обстоятельствах?

— В автобусе.

Ривер заложил руки за голову:

— Рассказывай.

— Боу ехал поездом в Вустер, но в Рединге поезд остановили, потому что были какие-то проблемы с семафорами на линии. Пассажиров отправили автобусами в Оксфорд, откуда возобновлялось железнодорожное сообщение. В Оксфорде из автобуса вышли все, кроме Боу. Который умер по пути.

— От естественных причин?

— Патологоанатомическая экспертиза утверждает, что да. К тому же Боу давно уже не числился осведомителем. Так что вряд ли его можно считать кандидатом для устранения, даже если бы он когда-нибудь и совершил что-то важное.

— А по-твоему, ничего важного он не совершал.

— Ну ты же представляешь себе кадровые личные дела. Все секретное оттуда вымарано, и о чем-то хоть сколько-нибудь важном там вообще не упоминается, разве что об элементарных фактах передачи информации. В личном деле Боу все чисто, только под конец мельком говорится о каком-то происшествии в состоянии алкогольного опьянения. Он все больше крысятничал, предлагал сведения в обмен на денежное вознаграждение. По большей части сплетни и слухи. Он тогда работал в ночном клубе, так что много чего слышал.

— Из того, что годилось для шантажа.

— Разумеется.

— Значит, возможно убийство из мести.

— Ох, все это такие давние дела. Да и потом, смерть от естественных причин.

— Тогда почему Лэм этим заинтересовался? — спросил Ривер.

— Понятия не имею. Может, они работали вместе. — Помолчав, она добавила: — В личном деле есть пометка: «Бегунок, ловко орудует на панели». Надеюсь, это означает не совсем то, что можно подумать.

— К счастью, да. Это значит, что он умело вел слежку. Наружное наблюдение.

— Ну вот. Может, Лэм узнал, что Дикки Боу умер, и расчувствовался.

— Кхм. А если серьезно?

— У Боу не было билета, — сказала Кэтрин. — И он не вышел на работу. Интересно, куда он ехал?

— Я впервые услыхал о нем две минуты назад. Вряд ли мои предположения чего-то стоят.

— Да и мои тоже. Но Лэм встрепенулся, а значит, в этом что-то есть.

Она умолкла. Риверу показалось, что ее взгляд обратился куда-то в себя, словно бы отыскивая что-то в уме. Он впервые обратил внимание, что волосы у нее не седые, а светлые; при определенном освещении она выглядела блондинкой. Но у нее был длинный острый нос, и она носила шляпки, и все вместе это сливалось в какую-то серость, и такой ты ее и представлял себе в ее отсутствие, а потом и в ее присутствии. Было в этом что-то колдовское, в определенных обстоятельствах, наверное, даже привлекательное.

Чтобы сбросить с себя чары, он заговорил:

— Интересно, что именно.

— Я предполагаю худшее, — сказала Кэтрин.

— Может, у него спросим?

— По-моему, это не самая удачная мысль.

Это и впрямь была не самая удачная мысль.

Спустя несколько часов Лэм протопал по лестничным пролетам Слау-башни, будто запыхавшийся медведь. Ривер выжидал, глядя на экран компьютера и ничего не видя. «Может, у него спросим…» Такое легко было говорить в отсутствие Лэма; в его присутствии предложение звучало совсем иначе. Но в противном случае придется сидеть и тупо просматривать горы неусваиваемой информации. Кроме того, если пойти на попятный, Кэтрин решит, что он струсил.

Кэтрин ждала его на лестничной площадке, вопросительно изогнув бровь: мол, ты не передумал?

Нет, не передумал.

Дверь в кабинет Лэма была распахнута. Кэтрин постучала, и они вошли. Лэм пытался включить компьютер. Плащ он не снял, во рту торчала незажженная сигарета. Он посмотрел на них, как на мормонов:

— Это что еще за вторжение? Где горит?

— Мы хотели узнать, что происходит, — сказал Ривер.

Лэм обратил на него озадаченный взгляд, вынул сигарету изо рта и так же озадаченно посмотрел на нее. Потом снова сунул сигарету в рот и уставился на Ривера.

— Чего-чего?

— Мы хотели…

— Да, я понял. Вот и подумал, это что еще за фигня. — Он перевел взгляд на Кэтрин. — Ну, допустим, ты у нас алкоголичка. Ты каждый день пытаешься понять, что происходит. А у него какая отмазка?

— Дикки Боу, — сказала Кэтрин, не подавая виду, что задета словами Лэма.

Она к этому привыкла. Она была секретарем Чарльза Партнера, когда Партнер возглавлял Контору, и занимала этот пост до тех пор, пока не обнаружила своего начальника мертвым, в ванне. Алкоголизм заставил ее сделать вынужденный перерыв в карьере, но на службе Кэтрин научилась скрывать свои эмоции.

— Он был в Берлине в одно время с тобой, — продолжила она. — А на прошлой неделе умер в автобусе, по пути в Оксфорд. И ты поехал отследить его путешествие.

Лэм недоуменно помотал головой:

— Что случилось? Пока меня не было, сюда явился кто-то и пришил вам яйца? Я же предупреждал, незнакомым дверь не открывать.

— Мы хотим быть в теме.

— До темы вам, как до Луны. В теме вы будете тогда, когда о ней снимут документальный фильм и покажут по телевизору. Я думал, вам это известно. О господи, еще один…

В кабинет заглянул Маркус Лонгридж с папкой в руках:

— Я должен передать это…

— Не помню, как тебя звать, — сказал Лэм.

— Лонгридж, — сказал Маркус.

— И знать не хочу. Поэтому и сказал.

Лэм взял с захламленного стола грязную чашку и швырнул ее в Кэтрин. Ривер перехватил чашку в воздухе, прежде чем она угодила Кэтрин в голову.

— Я очень рад, что мы поговорили, — заявил Лэм. — А теперь пошли все на фиг. Картрайт, отдай чашку Стэндиш. Стэндиш, налей в нее чаю. А ты, не помню, как тебя звать, сходи к соседям и принеси мне обед. Скажи Сэму, пусть сделает мой обычный вторничный.

— Сегодня понедельник.

— Я знаю, что сегодня понедельник. Если б я хотел понедельничный, то не уточнял бы. — Лэм моргнул. — Вы еще здесь?

Кэтрин выдержала его взгляд чуть дольше остальных. Ривер сообразил, что это их обычное противостояние. Остальные в этом не участвовали, будто их здесь и не было. На миг ему показалось, что Лэм первым отведет глаза, но этого не случилось; Кэтрин пожала плечами, отчего из нее будто что-то улетучилось, и отвернулась. Она взяла у Лонгриджа папку и ушла к себе. Ривер и Лонгридж зашагали вниз по лестнице.

Все прошло на ура, подумал Ривер.

Однако минут через двадцать наверху раздался страшный грохот, которым обычно сопровождается падение компьютерного монитора с высоты письменного стола, причем от удара экран разлетается вдребезги. За грохотом последовал шорох разбитого стекла и пластмассовых деталей, рассыпавшихся по полу. Вздрогнул не только Ривер, но и все остальные. И все в Слау-башне услышали зычный рев:

— Черт побери!

После этого все стихло.

На зернистом, дерганом черно-белом видео поезд стоял у перрона. Поздний вечер. Шел дождь; платформа была крытой, но из плохо состыкованных водосточных желобов капало. Тянулись секунды. Ничего не происходило. Потом внезапно, будто где-то за камерой открыли ворота, на платформу хлынула толпа взволнованных пассажиров. Двигались они прерывисто: камера вела съемку с равномерными пропусками кадров. Об этом говорили и руки, неожиданно вытащенные из карманов, и внезапно свернутые зонтики. На лицах явно читались раздражение, волнение и желание оказаться где-нибудь еще. Ривер, хорошо запоминавший лица, никого не распознал.

Все собрались в кабинете Хо, потому что у Хо было самое лучшее оборудование. После того как Лэм уронил свой компьютер, пытаясь вставить в него сидиром — Ривер отдал бы свое месячное жалованье, чтобы хоть глазком полюбоваться этой комедией, — он полчаса кипятился у себя в кабинете, а потом пришел к Хо, будто так и задумал с самого начала. Следом за ним появилась Кэтрин Стэндиш. За ней подтянулись и остальные слабаки, и Лэм не стал возражать, возможно от смущения, хотя Ривер в этом и сомневался. Если бы Лэм попытался объяснить, что такое смущение, то изошел бы по́том, но безуспешно. Он вручил Хо диск, всем своим видом демонстрируя, что видеозапись должны просмотреть все. А потом ответить на вопросы.

Звука не было; не было и никаких указаний на то, где это происходит. Перрон опустел, поезд тронулся. По-прежнему никаких намеков или подсказок: состав рывком сдвинулся с места и пропал из виду. Остались пустой перрон и рельсы под проливным дождем. Спустя четыре или пять секунд, которые в действительности были пятнадцатью или двадцатью, экран почернел. Весь эпизод длился не больше трех минут.

— И еще раз, — сказал Лэм.

Хо постучал по клавишам, и все снова уставились на экран.

Когда просмотр закончился, Лэм сказал:

— Ну что?

— Запись с камер наблюдения, — сказал Мин Харпер.

— Великолепно. Есть желающие добавить что-то умное?

— Поезд западного направления, — сказал Маркус Лонгридж. — Обычно они уходят с Паддингтона в Уэльс и Сомерсетшир. В Котсуолдс. Это где снято, в Оксфорде?

— Да. Но я все равно не помню, как тебя зовут.

— Я сделаю ему бейджик, — сказал Ривер. — А лысый там кто?

— Какой лысый?

— Примерно на девяностой секунде. Все остальные рванули в вагоны, а этот пошел вдоль перрона, мимо камеры. Предположительно, сел в вагон чуть дальше.

— А что в нем такого? — спросил Лэм.

— Так ведь дождь идет. Все остальные садятся в те вагоны, которые попадают в кадр, а значит, там платформа крытая. Потому что никому не хочется мокнуть. А он — нет. Хотя он без зонтика.

— И шляпы у него нет, — сказал Лэм.

— Наподобие той, которую ты принес.

Лэм помолчал, потом кивнул:

— Да, наподобие этой.

— Если это Оксфорд, — сказала Кэтрин, — то это пассажиры автобуса, в котором умер Дикки. Так?

Лэм посмотрел на Хо:

— Ну-ка, пчелка-труженица, что еще ты успел предать общественной огласке? Состояние моих зубов? Или состояние моего банковского счета?

Хо, обиженный отведенной ему ролью массовика-затейника, заявил:

— Никто же не обращается к лучшему специалисту по пластической хирургии, чтобы удалить вросший ноготь.

— Ты только не подумай, что я тебя оскорбляю, — доброжелательно сказал Лэм.

— Я…

— Потому что, когда это случится, ты, мандавошка узкоглазая, это наверняка поймешь. — Он обернулся к остальным. — Что ж, Картрайт не промахнулся. Кстати, такое я говорю очень редко. Наш лысый друг, назовем его мистер Эл, вечером прошлого вторника сел в поезд на железнодорожной станции Оксфорд. Поезд направлялся в Вустер, но по пути делал остановки. На какой из них сошел мистер Эл?

— И что нам теперь, гадать? — спросил Мин.

— Да. Потому что мне очень интересны ваши бестолковые предположения.

— Видеозапись с камер наблюдения получена из Оксфорда?

— Молодец.

— А камеры наблюдения есть и на других станциях.

— И в поездах тоже, — добавила Луиза.

Лэм захлопал в ладоши:

— Фантастика! Милые крошки-эльфы думают за меня все мои мысли. Итак, теперь, когда вы установили эти факты, до которых любой идиот допер бы в два раза быстрее, перейдем к важным делам, а именно к моему распоряжению: один из вас займется проверкой видеозаписей и даст ответ на мой вопрос.

— Я готов, — сказал Ривер.

Лэм его проигнорировал.

— Харпер, задание как раз по тебе. Никаких вещей с собой таскать не придется, так что не придется и беспокоиться, что ты по рассеянности что-нибудь потеряешь.

Мин покосился на Луизу.

— Ого! — сказал Лэм и посмотрел на Хо. — Ты видел?

— Что?

— Харпер переглядывается со своей подружкой. Интересно, что бы это значило. — Он откинулся на спинку стула Хо, сложил пальцы домиком и подпер ими подбородок. — Сейчас ты мне скажешь, что не можешь.

— Мы получили задание, — буркнул Харпер.

— Мы?

— Луиза и…

— Зови ее Гай. Здесь тебе не дискотека.

Все, независимо друг от друга, решили не тратить время на выяснение того, при чем тут дискотека.

— И вот еще что, — продолжил Лэм. — Задание, говоришь?

— Нас откомандировали в распоряжение Уэбба, — пояснил Мин. — Он сказал, что тебе, наверное, об этом уже известно.

— Уэбб? Тот самый знаменитый Паук? Который заведует скрепками?

— Он не только этим занимается, — сказала Луиза.

— Ну да, он еще занимается и тем, что прикомандировывает к себе моих сотрудников. Для выполнения задания. Между прочим, в чем именно заключается задание? Очень тебя прошу, скажи, что вам нельзя разглашать подробности.

— Присмотр за русским гостем.

— Я всегда думал, что такое поручают только профессионалам, — сказал Лэм. — Ну, тем, кто знает, что и как делать. Хотя нет, погодите. Это все из-за сэра Леонарда, так? Цирк какой-то. Если нас так беспокоил его творческий подход к бухгалтерии, почему мы его раньше не остановили?

— Потому что мы об этом не знали, — подсказала Кэтрин.

— Между прочим, мы — долбаная разведслужба, — напомнил Лэм. — Ладно, значит, вы прикомандированы. А я ничего возразить не могу. — Волчья ухмылка, сопровождавшая это заявление, служила обещанием тех счастливых дней, когда он не только сможет возразить, но и сделает это громко и четко. — И остался я вот с этим сбродом.

— Давайте я займусь, — снова сказал Ривер.

— Ох, бога ради, это МИ-пять, а не детский сад. Главный здесь не тот, кто первым рот раскрыл. Кому чем заняться, решаю только я, — заявил Лэм и пересчитал сотрудников справа налево: — Раз, два, три, четыре… — Палец, упершийся в Ривера, Лэм перевел на Ширли и повторил: — Четыре. Тебе водить.

— Так ведь я — четыре! — возразил Ривер.

— А я не принимаю решения в песочнице. Или ты забыл? — Он нажал кнопку, извлек из компьютера диск и небрежно метнул его Ширли.

Диск вылетел за дверь.

— Ой, какой я неловкий. Подбери, пересмотри еще раз и отправляйся на поиски мистера Эл.

— Прямо сейчас?

— Нет, когда тебе вздумается. Конечно, прямо сейчас. — Он оглядел кабинет. — И остальным, по-моему, тоже есть чем заняться.

Кэтрин, изогнув бровь, посмотрела на Ривера и вышла. Следом за ней на выход потянулись и остальные, кроме Хо и Ривера.

— Я так и знал, что Картрайту захочется продолжить дискуссию, — сказал Лэм Хо. — Вот только не пойму, почему ты-то до сих пор здесь.

— Это мой кабинет, — напомнил Хо.

Лэм молчал.

Хо вздохнул и вышел.

— Ты ведь нарочно все это делаешь?

— Что?

— Да всю эту фигню: мол, завари мне чаю, принеси мне обед. Ты нас подначиваешь. Мы же тебе нужны. Ну, чтобы самому ноги не бить.

— Кстати, о ногах… — Джексон Лэм приподнял свои горизонтально и пернул. — И это я нарочно делаю. — Он опустил ноги. — С тем же эффектом.

Кто бы там что ни думал о поведении Лэма, в достоверности его пердежа сомнений ни у кого не возникало.

— Итак, — сказал он, ничуть не потревоженный своим токсичным даром, — если бы не Стэндиш, мы бы не ходили вокруг да около. Мы хотим быть в теме. Боже мой! Ну, в ее возрасте на месячные это не спишешь. Хотя, вполне возможно, она себя так проспиртовала, что могла и законсервироваться. Вот как ты считаешь?

— Я считаю очень странным, что ты так уверен в убийстве Боу, хотя патологоанатомическая экспертиза говорит, что у него отказало сердце.

— Это не ответ на мой вопрос, но так и быть, на этот раз прощаю. А вот еще один. — Лэм закинул правую ногу на левую. — Если хочешь кого-нибудь отравить, но так, чтобы этого никто не обнаружил, то каким ядом лучше воспользоваться?

— Я в ядах не разбираюсь.

— Слава тебе господи! Наконец-то мы выяснили, в чем ты не разбираешься.

Лэму всегда прекрасно удавался один поразительный фокус: он мог извлечь сигарету практически из ниоткуда, вскользь коснувшись ближайшего кармана. В противоположном кармане обнаружилась дешевая зажигалка. Ривер запротестовал бы, но табачный дым значительно улучшал атмосферу, и Лэм наверняка об этом знал.

— Между прочим, Лонгридж до сих пор не принес мне обед. Надеюсь, этот несчастный ушлепок не забыл о моем поручении.

— А, ты все-таки помнишь, как его зовут, — сказал Ривер и сразу же об этом пожалел.

— Черт возьми, Картрайт, — вздохнул Лэм. — Вот кому из нас теперь должно быть стыдно, а? — Он глубоко затянулся сигаретой, и оранжево тлеющий столбик пепла вырос на целый сантиметр. — Завтра я задержусь. У меня дела. Ну, ты понимаешь. — За облачком табачного дыма его глаза превратились в щелки. — И поосторожнее спускайся по лестнице. Шею не сломай.

— Не спускайся, а поднимайся, — напомнил ему Ривер. — Мы же в кабинете Хо.

— Картрайт?

Ривер замер в дверях.

— Ты не хочешь узнать, как умер Дикки Боу?

— А что, ты мне скажешь?

— Если поразмыслить, то причина его смерти вполне очевидна, — сказал Лэм. — Убийца использовал яд, не оставляющий следов.

4

Яд, не оставляющий следов, думал Ривер Картрайт.

Ой, да ради бога!

В метро рядом с ним села хорошенькая брюнетка, при этом ее юбка сдвинулась вверх по бедрам. Почти сразу же они заговорили, вышли на одной и той же станции, помедлили у эскалатора, обменялись телефонами. Ну и покатилось: вино, пицца, постель, отпуск; первая квартира, первая годовщина, первый ребенок. Пятьдесят лет спустя они с благодарностью вспоминали свою жизнь. Потом умерли. Ривер потер глаз кулаком. Сиденье напротив освободилось, туда села женщина, взяла за руку мужчину рядом.

Со станции «Лондон-Бридж» Ривер поехал в Тонбридж, где обитал его дед, будто на территории, аннексированной в ходе битвы, тянувшейся всю жизнь. Там С. Ч. ходил по магазинам, покупал газеты, молоко и прочие продукты, перемигивался с мясником, пекарем и почтмейстершей, и никто из них даже не подозревал, что через его руки прошли сотни жизней, что он принимал решения и отдавал приказы, которые иногда меняли ход событий, а иногда — что гораздо важнее, как сказал бы он сам, — обеспечивали их неизменность. Все кругом считали, что до пенсии он служил кем-то в Министерстве транспорта. Он выслушивал все жалобы на местное автобусное сообщение и добродушно брал вину на себя.

Иногда Ривер задумывался, какие же горы надо было свернуть, чтобы обеспечить неизменность положения дел.

После ужина они с дедом сидели в его домашнем кабинете, потягивая виски. В камине пылал огонь. За долгие годы дедово кресло промялось, и С. Ч. покоился в нем, будто в гамаке; второе кресло постепенно проминалось и под Ривером. Кроме Ривера, в нем больше никто и никогда не сидел.

— Ты что-то замышляешь, — сказал внуку С. Ч.

— Я не только поэтому к тебе приехал.

Это заявление было проигнорировано как несущественное.

— Дело в Лэме.

— Джексон Лэм. А что с ним?

— По-моему, он сошел с ума.

Ривер заметил, что С. Ч. это понравилось, как, впрочем, и все, что давало возможность нырнуть в глубины психологии. Особенно ему нравилось, когда Ривер подавал крученый мяч.

— К такому выводу ты пришел на основании глубоких медицинских познаний.

— У него паранойя разыгралась.

— На одной паранойе он бы долго не протянул. По-твоему, он себя превзошел. И в чем именно проявляется эта паранойя?

— Он решил, что в стране оперирует группа ликвидаторов из КГБ.

— Для начала, КГБ больше не существует, — сказал С. Ч. — Холодная война закончилась. Мы победили, если ты следишь за новостями.

— Да, я знаю. Я погуглил.

— Но с другой стороны, их нынешний президент когда-то возглавлял КГБ. Между прочим, сейчас эта организация называется ФСБ, и хоть они и сменили вывеску, суть осталась той же. А что касается ядов, которые не оставляют следов, именно ими и занимался особый отдел КГБ. Токсикологическая лаборатория. Фабрика ядов. В тридцатые годы некто Майровский или Майрановский[7], ну, как-то так, изобретал там всевозможные отравляющие вещества. И добился таких успехов, что его самого убрали.

Ривер посмотрел на свой стакан. Он пил виски только с дедом. Может, это был своего рода ритуал.

— По-твоему, это возможно.

— По-моему, если Джексон Лэм подозревает, что на нашей территории проводится операция в старом московском стиле, то к нему следует прислушаться. Имя Литвиненко тебе ни о чем не говорит?

— Там не применяли яда, не оставляющего следов.

— Вот именно. Потому что та операция проводилась под черным флагом. Думаешь, они не смогли бы обставить все как несчастный случай? — (Одним из излюбленных приемов С. Ч. было обращать твой аргумент против тебя же; еще одним — не давать тебе шансов перегруппироваться.) — Кто жертва?

— Некий Боу. Ричард Боу.

— Господи, он был еще жив?

— Ты его знал?

— Не лично. Он был бегунком в Берлине. — С. Ч. отставил стакан и принял позу мудреца: локти уперлись в подлокотники, пальцы сплетены, будто держат невидимый мяч. — Как он умер?

Ривер объяснил.

— Ну, звездная карьера ему никогда не светила, — сказал С.Ч., будто нерасторопность покойного Дикки Боу напророчила ему смерть в автобусе. — До Первого дивизиона ему было далеко.

— До Премьер-лиги[8], — поправил его Ривер.

С. Ч. небрежно отмахнулся от этого мерзкого нововведения.

— Бегунок, ловко орудовал на панели. И кажется, был совладельцем ночного клуба. Или работал в нем. В общем, приносил всякие крохи: кто из чиновников изменяет жене или дружку и все такое прочее. Ну, ты представляешь.

— И все это фиксировалось в досье.

— Знаешь старую присказку про законы и колбасу? Ну о том, что лучше не смотреть, как они делаются?[9] Вот и с разведслужбой так же. — Он выронил невидимый мяч, снова взял стакан и задумчиво поколыхал его содержимое, так что янтарная жидкость омыла стенки. — А потом Дикки Боу ушел в самоволку. Тем и прославился. Загулял, да так, что тревожные огоньки замигали на всех коммутаторах, от Берлина до… Баттерси. Ох, прости. Аллитерация. Дурная привычка. В общем, от Берлина до Уайтхолла, потому что хоть он и был мелкой сошкой, но в то время никому не хотелось, чтобы британский агент появился на красном телевидении и вещал бог весть что.

— Это когда было? — спросил Ривер.

— В сентябре восемьдесят девятого.

— А, понятно.

— То-то и оно. В те дни игроки, особенно берлинские агенты, прекрасно понимали, что вот-вот что-то произойдет, и хотя вслух никто ничего не говорил — боялись сглазить, — но, думая об этом, все поглядывали на Стену. И никому, абсолютно никому не хотелось, чтобы какая-то мелочь нарушила ход истории. — Стакан качнулся сильнее, виски расплескался; старик снова поставил стакан на столик у кресла, поднес руку к губам и слизнул капли.

— А никому — это кому?

— Естественно, никому из наших. — С. Ч. озадаченно посмотрел на руку, будто забыл, для чего она, а потом уронил ее на колени. — Там ведь много не требовалось. Дикки Боу вполне мог стать той песчинкой, из-за которой локомотив истории сошел бы с рельсов. Поэтому, как ты понимаешь, мы очень хотели его вернуть.

— И, судя по всему, вы его вернули.

— Ну да, мы его нашли. Точнее, он сам нашелся. Объявился в городе как раз к тому времени, как мы готовы были поставить жирный черный крест на всех тех операциях, с которыми Дикки был хоть как-то связан. Ну а объявился он чуть ли не ползком. На ногах не стоял, если честно.

— Его пытали?

С. Ч. фыркнул:

— Нет, он был пьян в стельку. Правда, утверждал, что напился не по своей воле. Якобы его схватили и заливали спиртное в глотку, да так, что он даже испугался: мол, его хотят утопить в выпивке. Ну конечно, именно этого они и добивались. Если такого, как Дикки Боу, залить спиртным, он только бойчее станет.

— И кто же были эти «они» в данном случае? Восточные немцы?

— Нет-нет, бери повыше. Если верить Дикки, его схватили настоящие шпионы. Московские. И не из простых.

С. Ч. выдержал драматическую паузу. Иногда Ривер задумывался, как старик все это терпит, как совершает свои ежедневные вылазки — в мясную лавку, в булочную, на почту, — удерживаясь от соблазна устроить представление для несчастных обывателей. Потому что нынче С. Ч. просто обожал работать на публику.

— Нет, — сказал дед. — Дикки Боу утверждал, что его похитил не кто иной, как Александр Попов собственной персоной.

Это заявление, возможно, произвело бы больший эффект, если бы Ривер знал, кто такой Александр Попов.

Святого доведет до самоубийства, подумала Кэтрин Стэндиш.

Боже святый!

В меня вселился дух матери.

Именно эту фразу она употребила чуть раньше применительно к Джексону Лэму: мол, он святого доведет до самоубийства. Она даже не представляла, что когда-нибудь произнесет ее вслух, но это все-таки произошло: рано или поздно превращаешься в собственную мать. Или в отца. Так или иначе, но это всегда случается, если позволить жизни обтесать себя, сточить все грани индивидуальности.

Когда-то у Кэтрин были грани, но много лет края ее жизни были расплывчаты и обтрепаны, а по утрам она не знала, что произошло ночью. Догадаться об этом позволяли только следы рвоты и секса, синяки на руках и на бедрах. Ощущение, что тебя пожевали и выплюнули. Из всех связей в жизни Кэтрин самой продолжительной стала ее связь с алкоголем, но, как всякий сожитель-насильник, спиртное раскрыло свою истинную сущность лишь под конец. Поэтому сейчас все грани Кэтрин были гладко стесаны; в своей квартире на севере Лондона она заваривала себе одинокую чашку мятного чая и размышляла о лысых мужчинах.

В ее жизни не было лысых мужчин. В ее жизни сейчас вообще не было мужчин, таких, которые бы что-то значили; да, на работе были коллеги мужского пола, она даже питала некоторую привязанность к Риверу Картрайту, но собственно мужчин в ее жизни не было, а к Джексону Лэму это относилось вдвойне. Тем не менее она размышляла о лысых мужчинах; особенно о том из них, который мельком взглянул на камеру видеонаблюдения, прежде чем под проливным дождем пройти чуть дальше по перрону, вместо того чтобы сесть в вагон под навесом. И о шляпе, которой на этом лысом мужчине не было, потому что за две минуты перед этим он оставил ее в автобусе.

А еще она думала — это случалось очень часто, — как легко сбегать в магазин за бутылкой вина и выпить рюмочку, чтобы доказать: ей этого совершенно не хочется. Одну-единственную рюмочку, а остальное вылить в раковину. Шабли. Охлажденное. Или комнатной температуры, если в винном его не охладили. А если там не было шабли, то сойдет и совиньон-блан, или шардоне, или светлое пиво тройной крепости, или двухлитровая бутылка сидра.

Глубокий вздох. «Меня зовут Кэтрин, я — алкоголик». Синяя книга[10] стояла на полке книжного шкафа в гостиной, между словарем и сборником стихотворений Сильвии Плат. Ничто не мешает взять чашечку мятного чая, сесть в кресло и почитать, пока не схлынет морок. Морок — еще одно словечко из материнского лексикона. Кодовое обозначение климактерического прилива жара. У матери были кодовые обозначения для всего. Что, в общем-то, смешно, учитывая место работы Кэтрин.

Интересно, что бы подумала мать, если бы была жива? Если бы увидела Слау-башню, ее обшарпанный фасад, ее потрепанных жизнью обитателей… Кэтрин даже не задавалась этим вопросом, потому что ответ был до боли ясен: мать взглянула бы на старую мебель, на растрескавшуюся штукатурку, на пыльные лампочки, на паутину по углам и сразу бы поняла, что ее дочери именно тут и место — тут, вдали от амбиций и устремлений. Жизненную планку лучше устанавливать пониже. Не воспарять в облака.

Да и вообще по большому счету лучше не думать о том, что осталось позади.

Поэтому Кэтрин взяла мятный чай, принесла чашку в гостиную и в тысячный раз не сгоняла за бутылкой. И не стала открывать Синюю книгу, а тем более долбаную Сильвию Плат, а просто сидела и размышляла о лысых мужчинах и об их поведении на залитых дождем перронах. И старалась не думать ни о матери, ни о гранях жизни, стесанных до такой степени, что сквозь них ясно видно, что ждет впереди.

Ведь что бы ни ждало впереди, будет только хуже.

С семьдесят седьмого этажа ухнуть вот в это, думала Луиза Гай.

Вот же хрень!

Недавно одна из центральных газет опубликовала в приложении «Домашний уют» статью, в которой говорилось, что немного воображения и небольшая сумма денег способны превратить даже самую крошечную квартирку в компактное, удобное, прекрасно оборудованное жилище. К сожалению, «небольшая сумма» была достаточно большой, и если бы у Луизы были такие деньги, то она просто переехала бы в квартиру попросторнее.

А сегодня вечером, как обычно, украшением интерьера служило сохнущее белье. Сушилка (складная, чтобы прятать ее за ненадобностью с глаз долой) всегда мозолила глаза, потому что надобность в ней никогда не отпадала, а еще потому, что и в сложенном виде ее все равно некуда прятать. Поэтому сушилка стояла у этажерки с книгами, увешанная коллекцией нижнего белья, значительно улучшившейся с тех пор, как в жизни Луизы появился Мин. Повсюду, куда только можно было прицепить проволочную вешалку, сохли блузки, а со стола свисали рукава разложенного на нем мокрого свитера. Луиза, пристроив ноутбук на колени, сидела на кухонном табурете.

Она решила воспользоваться довольно примитивным методом расследования и первым делом нагуглила названную Пауком Уэббом дату грядущего мини-саммита. В этот день в Лондонской школе экономики проходил Международный симпозиум по новым технологиям металлургических процессов, а в Школе востоковедения и африканистики — конференция по паназиатским наукам. Объявили предпродажу билетов на концерт воссоединившихся «АББА» (билеты разойдутся за две минуты), а в центральном Лондоне наверняка воцарится безумие хуже обычного, потому что на Оксфорд-стрит ожидалась демонстрация протеста «Остановите Сити», в которой должны были принять участие четверть миллиона человек. Метро, движение на дорогах и нормальная жизнь на время замрут.

Все это не имело никакого явного отношения к визиту русского гостя. Это была фоновая информация, что тем не менее нисколько не умаляло ее важности, а после прошлого раза, когда обитателей Слау-башни впутали в дела Риджентс-Парка, Луиза не собиралась полагаться на сведения, сообщенные Уэббом. Но сосредоточиться было трудно. Она постоянно вспоминала огромный зал на семьдесят седьмом этаже «Иглы». Такой простор Луиза раньше встречала лишь на улицах, что неизменно возвращали ее домой, в съемную однокомнатную квартиру на «неправильном» берегу Темзы.

А теперь две, а то и три ночи в неделю здесь проводил и Мин, и, в общем-то, покамест это радовало, хотя и доставляло некоторые неудобства. Мин не был неряхой, но занимал место. В постель он любил ложиться чистеньким, а значит, его туалетные принадлежности внедрились на драгоценные сантиметры полочки в ванной; утром он надевал свежую рубашку, а значит, пришлось выделить и место в шкафу. Появились книги и диски с фильмами и музыкой — лишние предметы на и без того ограниченной жилплощади. Ну и конечно же, сам Мин. Нет, он не был громоздким, но этого и не требовалось: сам факт его присутствия словно бы сдвигал стены ближе. Рядом с ним было хорошо, но гораздо лучше — находиться рядом с кем-то в просторном помещении.

Где-то в здании хлопнула дверь. Сквозняк просвистел по коридорам и зашелестел под дверями, а потом с тихим шорохом, будто снег с крыши, блузка соскользнула с вешалки и упала на пол. Луиза взглянула на нее, будто надеялась, что все уладится без активного вмешательства, а когда этого не произошло, закрыла глаза и вообразила себя в другом месте. Потом снова открыла глаза, но все осталось по-прежнему.

Съемная однокомнатная квартира со сквозняками. С одним ужасающим преимуществом: несмотря на все изъяны, она была в разы лучше каморки Мина.

Если они захотят снять приличное жилье на двоих, то им потребуются деньги.

Половина двенадцатого. Шесть с половиной часов до конца смены.

Охренеть!

Если бы его попросили описать, как он представляет себе работу в частной охранной фирме, Кэл Фентон не стал бы сдерживать воображение. Обучение рукопашному бою; десантные пояса, бронежилеты, электрошокеры. И агрессивное вождение; визг шин, стремительный старт, крутые виражи. Гарнитура с наушником и микрофоном, предмет первой необходимости в бурном, полном адреналина мире сотрудника охранной службы, где никогда не знаешь, что произойдет через секунду. Вот что представлял себе Кэл Фентон. Опасность. Адреналин. Суровая уверенность в своих силах и сноровке.

Вместо всего этого у него была форма на размер меньше, потому что предыдущий охранник явно был карликом, и резиновый фонарик с полудохлой батарейкой. И вместо того чтобы разъезжать в бронированном лимузине, Кэл Фентон должен был каждую ночь обходить десяток коридоров, ежечасно рапортуя о ситуации, не столько для того, чтобы заверить начальство, что на объекте все в порядке, сколько для того, чтобы подтвердить, что он не спит и честно отрабатывает жалованье. Которое, между прочим, лишь немногим больше минимальной почасовой ставки; если сравнить первую со второй, то разница потянет на горсть мелочи, фунта не наберется. Ну, работа есть работа, как неустанно повторяет мама, но Кэл, исполненный мудрости девятнадцати прожитых лет, обнаружил изъян в этом утверждении: иногда работа — геморрой. Особенно когда на часах тридцать одна минута двенадцатого и до выхода отсюда целых шесть часов и двадцать девять минут.

Кстати, о выходе…

Кэл был на первом этаже, совершал обход восточного коридора объекта, а дверь в конце коридора была открыта. Не распахнута, но и не закрыта… Либо за время обхода ее кто-то открыл, либо Кэл сам ее не захлопнул после того, как докурил сигарету.

Кэл и только Кэл, потому что в ночную смену работал всего один охранник.

Он подошел к двери и легонько толкнул ее. Дверь со скрипом распахнулась. Снаружи была пустая парковка, обнесенная оградой из проволочной сетки, а за ней разбитая дорога вела к темной эстакаде Вестуэй. Дом напротив когда-то был пабом и, возможно, когда-нибудь снова будет пабом, но пока торчал занозой в глазу. На заколоченных фанерными щитами окнах телепались афиши местных диджеев. Кэл окинул парковку взглядом и захлопнул дверь. Постоял в тишине, вслушиваясь в стук сердца. Снаружи никого не было, и внутри тоже, если не считать его самого. Тридцать четыре минуты двенадцатого. Он отошел от двери и заглянул в кабинет.

Кабинет. Объект. Слова можно употреблять, если не думать о действительности.

Потому что кабинет — дежурка — располагался в чулане, а «объект» на самом деле был складским помещением: первый этаж кирпичный, без окон, а второй — дощатый, как будто на постройку не хватило кирпичей. Склад был поновее того, что стоял здесь раньше, но больше ему похвастать было нечем. Он, как былой и грядущий паб через дорогу, дожидался, когда район пойдет на подъем. Впрочем, это было объяснимо. Компания «ДатаЛок» предлагала бюджетные услуги, и клиент получал куда меньше, чем видел. Особенно если разглядывал каталог компании.

Кэл помахал фонариком, выписывая большие, обнадеживающие круги. В дежурке никого не было, даже сторожевого пса, который, согласно табличке у ворот, круглосуточно патрулировал территорию. Табличка обошлась компании в 4 фунта 99 пенсов, что значительно дешевле содержания сторожевого пса.

А потом Кэл услышал какой-то звук в северном коридоре. Какой-то писк, будто резиновая подошва шаркнула по плиткам пола.

Сердце Кэла тревожно забилось: тук-тук, тук-тук, тук-тук. В обычном ритме, только в два раза громче и в четыре раза быстрее.

Двадцать четыре минуты до контрольного отзвона. Конечно, можно позвонить и раньше, потому что он перепугался.

Отличный выйдет разговор.

«— По-моему, я слышал шум. — По-твоему, ты слышал шум. — Ага, в коридоре. Как будто там кто-то есть. Только я не стал проверять. А еще дверь была открыта, но, может быть, я ее сам не захлопнул, когда выходил покурить. Вы подмогу пришлете?»

(Обученную рукопашному бою, с десантными поясами и в бронежилетах.)

Но работа-геморрой лучше, чем никакой работы, и Кэлу не хотелось ее лишиться из-за того, что на объект ненароком пробралась мышь. Он взвесил в руке фонарик — тяжелый, как дубинка, — немного успокоился, вышел из дежурки и направился в северный коридор, в конце которого была лестница.

Коридоры тянулись по периметру склада. В дежурке на первом этаже сменщики — он сам и Брайан, бывший коп, которому было под семьдесят, — хранили свои вещи; на втором этаже сидели технари, обрабатывали входящую информацию. Все остальные помещения объекта представляли собой лабиринт складских отсеков, которые выглядели совершенно одинаково, если не считать номеров над входом. А еще на объекте раздавалось постоянное гудение. Так звучала информация, ждущая обработки.

Ну это Кэл узнал из разговора технарей.

Он прошел половину коридора, и тут вырубился свет.

— Никогда о нем не слышал.

— Ерундистика!

Вообще-то, С. Ч. такое было несвойственно. Ривер списал это на третий стакан виски.

— Нет, правда, — возразил он. — Все эти годы ты рассказывал мне шпионские байки, но Александр Попов в них не фигурировал.

В ответ ему достался укоризненный взгляд.

— Ривер, я не рассказывал тебе шпионские байки, а занимался твоим образованием. Во всяком случае, надеялся, что это станет твоим образованием.

Потому что если С. Ч. сообразит, что превратился в старого сплетника, то в нем что-то надломится.

— Я как раз это и имел в виду, — сказал Ривер. — Но Александр Попов в образовательную программу не входил. Я так понимаю, он из московского Центра? Таинственный волшебник, управляющий рычагами?

— Не обращай внимания на человека за Занавесом[11], — процитировал С. Ч. — Неплохо подмечено. Но нет. Не волшебник, а пугало. Туман и шепотки, и ничего больше. Если бы информация была твердой валютой, то все, что нам было известно о Попове, сводилось к сумбурно составленной долговой расписке. Его никто и никогда не видел, а все потому, что его не существовало.

— А почему же… — начал Ривер и тут же осекся. Один из первых полученных уроков гласил: «Задавать вопросы — дело хорошее. Если ты чего-то не знаешь, спроси. Но прежде чем спрашивать, попробуй разобраться самостоятельно». — Значит, туман и шепотки поползли неспроста. Попова выдумали, чтобы мы гонялись за тем, кого нет.

С. Ч. одобрительно кивнул:

— Он был вымышленным руководителем вымышленной агентурной сети. Чтобы мы его искали, высунув языки и сбиваясь с ног. Во время войны мы тоже придумали нечто подобное: операцию «Мясной фарш». Ее проведение нас кое-чему научило: из подробностей, которым ты должен поверить, можно многое извлечь. Ты же знаешь, как работает Контора. Сотрудники департамента Информации предпочитают легенды. Правда прямолинейна. А они любят выглядывать из-за угла.

Ривер привык разбираться в путаных заявлениях деда.

— То есть если тебе подсовывают заведомо ложную информацию, это еще не означает, что в ней не содержится чего-то стоящего.

— Если московский Центр говорит, мол, смотри сюда, то самым разумным будет поглядеть в противоположном направлении, — согласился С. Ч. и добавил таким тоном, будто обнаружил глубоко запрятанный секрет: — В игры играли, понимаешь. И продолжали в них играть даже после того, когда все, что у них было, оказалось доступно всем.

В камине затрещало полено, и старик взглянул на пламя. Ривер с любовью смотрел на деда и думал то, что всегда приходило ему в голову, когда они беседовали на эти темы: жаль, что он в то время не жил. А то бы принял участие. Мысли об этом были единственным, что удерживало его в Слау-башне и заставляло послушно исполнять приказы Джексона Лэма.

— Значит, было досье, — сказал он. — На Александра Попова. Пусть даже он выдумка. И что говорилось в досье?

— Ох, господи, Ривер, я десятки лет о нем не вспоминал, — сказал С. Ч. — Погоди-ка. — Он вгляделся в огонь, будто ждал, что в нем появится изображение. — Сведения были обрывочными. Как лоскутное одеяло. Но мы знали место его рождения. Точнее, думали, что оно нам известно… ну, ты понял, не будем снова о том же. Короче, он якобы родился в одном из закрытых городов. Знаешь про такие?

Смутно.

— Закрытые города были оборонными исследовательскими центрами, которые обслуживались гражданским населением. Попов родился в Грузии. В городе, у которого не было названия, только номер. ЗТ-пять-три-два-три-пять или что-то в этом роде. Население — тысяч тридцать или тридцать пять. Научные сотрудники, обслуживающий персонал и военные, которые держали всех под контролем. Как и большинство таких городов, этот возник после войны, когда в СССР развернулась масштабная программа по разработке ядерного оружия. Этим и занимались в городе. Он… он возник не сам по себе, его построили специально. Завод по производству плутония.

— ЗТ-пять-три-два-три-пять? — повторил Ривер, который любил упражнять память.

Дед взглянул на него:

— Или что-то в этом роде. — С.Ч. снова отвернулся к огню. — Они все были под номерами. — Он выпрямился в кресле, а потом встал.

— Что с тобой?

— Я… просто… Все в порядке. — Старик наклонился к дровяной корзине и вытащил из нее длинный прутик. — Ну, давай, — пробормотал он. — Давай-ка вызволим тебя отсюда. — Он поднес прутик к огню.

Ривер сообразил, что дед увидел жука. Несчастное насекомое сновало по верхнему полену в камине. Несмотря на жар, дедова рука не дрогнула. Он протянул прут так, чтобы его кончик уперся в то место, куда в очередной раз метнется жук, и тогда, наверное, насекомое благодарно взберется по прутику, как по тросу, сброшенному из вертолета. Интересно, как будет deus ex machina[12] на языке насекомых? Но у жука не было слов, латинских или еще каких-нибудь; не замечая предложенного пути к спасению, он взобрался на самый кончик полена, на миг замер и вспыхнул, охваченный пламенем. Дед Ривера молча швырнул прутик в огонь и снова уселся в кресло.

Ривер хотел что-то сказать, но потом заменил слова покашливанием.

— Все это было давно, еще когда Контору возглавлял Чарльз. Под конец ему все это очень не нравилось. Жаловался, что все теряют время, играя в дурацкие игры, когда идет настоящая война, хотя ее и не замечают, — сказал С. Ч. чуть измененным голосом, имитируя манеру речи человека, которого его собеседник никогда не встречал.

Когда-то, в незапамятные времена, Чарльз Партнер возглавлял Контору.

— А Дикки Боу заявил, что именно этот человек его похитил.

— Да. Впрочем, тогда еще точно не установили, что Попова не существует. Вот Дикки и решил им воспользоваться как алиби для оправдания своих грешков. Он ведь и пил, и по бабам шастал, а когда дотумкал, что переполошил всех своим отсутствием, то выдумал всю эту историю с похищением.

— А выяснили, чего хотел Попов? Зачем ему было похищать бегунка?

— Дикки всем подряд рассказывал, что его пытали. Впрочем, пытка в виде насильственного вливания спиртного в глотку не вызвала особого сочувствия ни у кого. Кстати, о спиртном…

Ривер помотал головой. Еще стакан виски — и утром он об этом пожалеет. И вообще, пора уже и домой.

К его изумлению, дед налил себе еще, а потом сказал:

— Этот закрытый город… ну, из которого Попов якобы родом…

Ривер ждал продолжения.

— В пятьдесят пятом он исчез с карты. Точнее, исчез бы, если бы был на карте. — С. Ч. посмотрел на внука. — Закрытые города официально не существовали, так что больших проблем его исчезновение не доставило. Не пришлось ни ретушировать фотографии, ни вымарывать статьи из энциклопедии.

— А что случилось?

— Какая-то авария на плутониевом заводе. По нашим сведениям, уцелевших набралось с горстку. Официальных цифр, разумеется, нет, потому что официально этого никогда не было.

— Тридцать тысяч человек? — сказал Ривер.

— Говорю же, уцелевших набралось с горстку.

— И вы должны были поверить, что Попов — один из уцелевших, — сказал Ривер, представив себе сцену из комикса: мститель восстает из пламени. Только за что ему было мстить, после аварии на производстве?

— Возможно, — сказал дед. — Но им не хватило времени. Берлинская стена пала, к нам в сети набился богатый улов. Если бы Попов существовал, кто-нибудь из рыбешек покрупнее о нем бы обязательно упомянул. Выложил бы нам всю его биографию. Но Попов так и остался недоделанным лоскутным пугалом. На одном из допросов кто-то упомянул его имя, в контексте своей непричастности, потому что в него больше не верили, — сказал С. Ч. и отвернулся от огня.

Свет пламени подчеркнул морщины на лице деда, превратив его в старого вождя племени, и Ривер с болью подумал, что таких вечеров им осталось немного и что хорошо бы это как-то растянуть. Но растянуть это не получится, ни сейчас, ни вообще. Одно дело — это осознать. Другое дело — с этим жить.

Стараясь ничем не выдать своих мыслей, Ривер сказал:

— Упомянул его имя в связи с чем?

— Там был какой-то пароль. Вот только я его запамятовал. — Старик снова взглянул на стакан. — Самому интересно, сколько я всего забыл. Ну, сейчас оно, наверное, и не нужно.

Признание своих слабостей обычно не становилось темой разговоров деда с внуком.

Ривер опустил стакан на столик:

— Поздно уже.

— Надеюсь, это ты не из жалости ко мне.

— Что ты, я же не надел бронежилета.

— Смотри там, поосторожнее.

Ривер помедлил.

— А почему?

— Фонарь в конце переулка перегорел. Темень до самой станции, — сказал дед.

Что, как выяснилось, было чистой правдой. Но Ривер решил, что С. Ч. предупреждает его не только об этом.

Кэл Фентон очень обрадовался, что рядом никого не было — не хватало еще, чтобы кто-то услыхал его девчачий визг в темноте.

Но мысль о том, что рядом может кто-то быть, пугала гораздо больше.

Свет погас не потому, что отказал генератор. Башни гудели; вся информация по-прежнему покоилась в своих электронных коконах. За освещение отвечал отдельный электрический контур, так что, возможно, всего лишь выбило пробки, но как только в мозгу Кэла возникла эта мысль, под ложечкой у него засосало: даже если пробки и выбило, то почему это случилось через две минуты после того, как он заметил открытую дверь и услышал шорох?

Перед ним простирался коридор, где не было ничего, кроме теней, которые выглядели больше и подвижнее обычного. Лестница уходила в очень черную черноту. Всматриваясь в нее, Кэл задышал чаще и невольно сжал фонарик, утратив счет времени. Сколько он стоял не двигаясь — пятнадцать секунд? две минуты? Наконец он икнул: неожиданно, утробно, глубоко, так что изо рта вырвался писк. Кэлу очень не хотелось встречаться с тем, кто этот писк слышал. Он обернулся. В коридоре позади тоже было пусто. Кэл перешел на трусцу — такую же невольную, как недавний паралич; значит, вот как Кэл реагировал на непредвиденную ситуацию: он делал то, что приказывало его тело. Замри. Помаши фонариком. Беги.

«Опасность. Адреналин. Суровая уверенность в своих силах и сноровке».

В дежурке он щелкнул выключателем, но свет не зажегся. Телефон висел на противоположной стене. Кэл перебросил фонарик из правой руки в левую, потянулся к трубке, и она уютно легла ему в ладонь, гладкая, будто детская молочная бутылочка. На миг он успокоился и приложил трубку к уху. Ничего. Ни звука, ни далекого морского шума оборванной линии. Кэл стоял, наставив фонарик в пустоту. Дверь, шорох, свет; а теперь еще и телефон. Учитывая все перечисленное, шансы на то, что на объекте нет никого, кроме Кэла, были ничтожны.

Он осторожно повесил трубку. Его куртка висела на двери, а в кармане куртки был мобильник. Только его там не оказалось.

Первым делом Кэл снова проверил карманы, на этот раз торопливее. Потом проверил опять, помедленнее. Все это время его мозг лихорадочно работал сразу на нескольких уровнях. На одном Кэл вспоминал, как добирался на работу; пересматривал мысленные картинки, на всякий случай — вдруг на одном из них обнаружится, где он оставил мобильник? На другом уровне он перебирал все свои знания об объекте. Технари называли его хранилищем информации или инфосвалкой. Сюда отправляли практически бесконечный объем оцифрованных сведений, к которым никто и никогда больше не обратится, за исключением потенциально возможных случаев вмешательства юристов. Если бы не эта потенциальная возможность, то все хранящиеся здесь цифровые архивы давным-давно потерли бы — хотя нет, Кэл знал, что это обозначают другим словом, не «потерли», а «выпустили», и когда он его в первый раз услышал, то представил себе информацию стаей, выпущенной из голубятни в небо под гром аплодисментов…

Мобильника нигде не было. В дежурство Кэла кто-то проник на объект, отключил свет, перерезал телефонные провода и умыкнул Кэлов мобильник. И вряд ли после всего этого злоумышленник просто тихонько ушел.

Луч фонарика задрожал, будто вот-вот погаснет. У Кэла пересохло в глотке, а сердце бешено колотилось. Надо было выйти из дежурки и проверить коридоры; подняться наверх и обыскать темный лабиринт, в котором хранилась информация. И все это надо было сделать под сопровождение жуткого хора, звучавшего в мозгу.

Иногда ради информации могут убить.

Из коридора, где прятались тени, послышался тихий писк резиновой подошвы на линолеуме.

А если ради информации могут убить, подумал Кэл Фентон, то, значит, кому-то придется умереть.

Тихая ночь, подумал Мин Харпер.

Херня какая-то.

Он налил себе выпить и обозрел свои владения.

Это не заняло много времени.

Потом он уселся на свой диван, одновременно служивший кроватью и, если уж выкладывать банальные подробности, ему не принадлежащий, поскольку был частью Г-образной меблированной комнаты. В короткой черточке «Г» находился кухонный отсек (раковина; микроволновка, водруженная на холодильник; чайник на полке), а в длинной — два окна с видом на дома напротив. Переехав на съемную жилплощадь, Мин снова начал курить; украдкой, не на виду у всех. По вечерам он свешивался из окна и смолил вовсю. В одном из домов напротив какой-то мальчишка делал то же самое; иногда они махали друг другу рукой. Мальчишке было лет тринадцать, столько же, сколько старшему сыну Мина; при мысли о том, что Лукас курит, у Мина покалывало в левом легком, а за мальчишку напротив он совсем не волновался. Наверное, если бы он жил дома, как прежде, то ощутил бы какую-то ответственность и, возможно, поговорил бы с родителями мальчишки. Но если бы он жил дома, как прежде, то не курил бы в окно, поэтому ничего подобного не случилось бы. Размышляя над этой гипотетической ситуацией, он опустошил стакан, налил себе еще, а потом высунулся в окно и выкурил сигарету. Ночь была прохладной, с намеком на дождь. Мальчишки в окне напротив не было.

После этого Мин вернулся на диван. Диван был не очень удобным, но раскладывался в кровать, тоже не очень удобную, так что в этом просматривалось хоть какое-то постоянство. То, что диван был узким и комковатым, было одной из причин, по которой Мин не приглашал Луизу к себе; среди других причин были вечные запахи стряпни из чужих кухонь, отставший линолеум на полу в общем туалете, чуть дальше по коридору, и психованный сосед внизу… Надо бы снять что-то поприличнее, думал Мин, как-то наладить быт. Все пошло наперекосяк пару лет назад; началось с того, что он забыл диск с секретными материалами в вагоне метро, а наутро, проснувшись, услышал, как это обсуждают по радио. Не прошло и месяца, как Мин оказался в Слау-башне. После этого потерпела крах и семейная жизнь. Иногда он внушал себе, что будь его супружеские узы попрочнее, они бы выдержали тяжесть профессионального позора, хотя подспудно сознавал, что правда заключалась в ином. Будь он сам потверже, то сделал бы все, чтобы спасти семью. Приходилось признать, что его брак остался в прошлом, особенно теперь, с появлением Луизы. Мин подозревал, что Клэр не понравится такое развитие событий, и, хотя он ей ничего не говорил, она наверняка об этом знала. Женщины — прирожденные шпионы и способны унюхать предательство еще до того, как оно совершено.

Стакан снова опустел. Мин потянулся налить еще и внезапно увидел будущее, в котором ничего не меняется, будущее, в котором он навечно заперт в этой бездушной каморке и навсегда заточён в бесперспективной Слау-башне. Он ясно осознал, что такого допустить ни в коем случае нельзя. Прегрешения прошлого искуплены; всякий имеет право на одну ошибку. Саммит Паука Уэбба — своего рода оливковая ветвь, протянутая Риджентс-Парком; надо за нее ухватиться покрепче, и тебя выволокут на берег. Если это проверка, то Мин ее пройдет. Главное — не принимать ничего за чистую монету. Следует помнить, что во всем есть скрытый смысл, до которого обязательно надо докопаться.

И не доверять никому. Это самое важное. Никому не доверять.

Кроме Луизы, конечно. Луизе он доверял полностью.

Разумеется, это не означало, что ее нужно посвящать во все.

После ухода Ривера в доме стало тихо, и Дэвид Картрайт прокрутил в памяти разговор с внуком.

Черт возьми!

Он сказал «ЗТ-53235», и Ривер тут же повторил это название. И теперь Ривер его не забудет, потому что с детства отличался прекрасной памятью на номера телефонов, номера машин и счет в крикетных матчах и мог воспроизвести все цифры с невероятной точностью спустя много месяцев после того, как с ними ознакомился. Так что рано или поздно ему станет любопытно, с чего вдруг дед, который в последнее время жалуется на память, так хорошо запомнил эту комбинацию букв и цифр.

Однако вместе со старостью приходит и осознание того, что в жизни есть вещи, которые ты не в силах изменить. Поэтому Дэвид Картрайт спрятал эту мысль в кладовую своей памяти и решил больше к ней не возвращаться.

Огонь в камине угасал. Этот жук… он в страхе метался по полену и в последний миг бросился в пламя, как будто смерть была предпочтительней ее ожидания. И это жук. В подобных обстоятельствах люди приходили к такому же выводу, о чем свидетельствуют и кадры новостной хроники, но Дэвид Картрайт не хотел об этом думать. Кладовая его памяти была полна накрепко запертых шкафов.

Взять, к примеру, Александра Попова. Дэвид Картрайт не упоминал о нем в разговорах с внуком именно по вышеозначенной причине: он не думал о Попове вот уже больше десятка лет. Опять же по вышеозначенной причине: вымышленного Попова не существовало. А Дикки Боу был пьянчужкой, который понимал, что Контора в нем больше не нуждается, и, надеясь выторговать себе пенсию, выдумал историю с похищением. И смерть безбилетника в автобусе — именно тот финал, который светил Дикки Боу с самого начала. Ничего удивительного в этом нет.

Но Джексон Лэм так не считал; проблема заключалась не в том, что старый агент изобретал все новые и новые способы издеваться над своими подчиненными-слабаками, а в том, что, как и все старые агенты, если он ухватывался за ниточку, то тянул до тех пор, пока не расплетется все полотно. А Дэвид Картрайт в своей жизни видел столько полотен, что с трудом понимал, где начинается одно и заканчивается другое.

Он снова взял стакан, обнаружил, что тот пуст, и отставил его. Еще порция виски — и он уснет мертвым сном на час, а потом до самого утра глаз не сомкнет. Единственное, чему он завидовал в молодых, так это их врожденной способности погружаться в беспамятство, как ведро, брошенное в колодец, а потом не спеша подниматься на поверхность, полным сил. Один из тех талантов, о котором не подозреваешь до тех пор, пока его не лишишься.

Вдобавок, кроме осознания того, что в жизни есть вещи, которых ты не в силах изменить, старикам также известно, что есть вещи, которые меняются независимо от тебя.

Александр Попов был вымыслом, легендой, думал Дэвид Картрайт. Александра Попова не существовало.

Интересно, так ли это сейчас.

Он еще долго смотрел в умирающее пламя. Но как и все умирающее, оно не раскрыло ничего такого, чего он не знал.

5

Уэнтвортская академия английского языка располагалась в двух местах. Ее основное здание, если верить роскошному рекламному буклету, находилось во внушительном загородном особняке, подсознательно знакомом любому, кто хоть раз видел воскресные передачи Би-би-си, — четырехэтажный сказочный замок с зубчатыми башенками, тридцатью шестью спальнями, ухоженными газонами, теннисными кортами, площадкой для крокета, оленьим заказником и прудиком с карпами. Второе помещение, единственным преимуществом которого было то, что оно, собственно говоря, и являлось академией, размещалось в двух кабинетах на третьем этаже дома неподалеку от Хай-Холборна, над магазином канцтоваров; если бы включить его описание в буклет, то пришлось бы упомянуть и протекший потолок, и покоробленные оконные рамы с треснутыми стеклами, и электрообогреватель, при включении оставлявший пятна копоти на штукатурке, и спящего русского.

Сейчас электрообогреватель был выключен. Лэм постоял в дверях, молча обводя взглядом кабинет: полки со стопками единственного рекламного буклета; три диплома в рамочках на стене над камином; кирпичная стена за окнами, а на столе, за которым спал русский, — два телефона, черный и белый, оба с дисковым набором, полускрытые грудами того, что можно было назвать документами только из вежливости: всевозможные счета, флаеры местных пиццерий и фирм такси плюс почему-то чье-то объявление: «Недавно приехавший ищет твердой руки». Из-под стола торчали остов небрежно задвинутой туда сложенной раскладушки и замызганная подушечка.

Убедившись, что обитатель кабинета не притворяется, Лэм смахнул стопку буклетов на пол.

— Кха-ах!

Человек дернулся на стуле, как тот, кто хорошо знаком с кошмарами. Его звали Николай Катинский. Подскочил, схватив что-то со стола — очечник, — будто нащупывал зыбкую связь с действительностью. Так и не распрямившись полностью, снова плюхнулся на стул. Стул угрожающе заскрипел. Катинский вернул очечник на стол и закашлялся, надолго. Потом спросил:

— Вы кто?

— Я за деньгами, — сказал Лэм.

Разумно было предположить, что у Катинского были долги и что рано или поздно к нему явились бы кредиторы.

Катинский задумчиво кивнул. Лысый — почти лысый, если не считать венчика седых волос, посеребривших уши, — он выглядел человеком, который бережет силы и не дает выхода эмоциям; такой же, как на видеозаписи восемнадцатилетней давности, снятой из-за двухстороннего зеркала в одном из номеров люкс Риджентс-Парка. Шутка. Допросные находились в подвалах, где проводили самые серьезные проверки, из тех, которые впоследствии можно было отрицать. За прошедшие годы Катинский как-то усох, будто сел на жесткую диету, не озаботившись обновить гардероб. Кожа туго обтягивала кости черепа, но казалось, обвисает в других местах. Покивав, он сказал:

— От Джамала или от Деметрио?

Лэм мысленно подкинул монетку и сказал:

— От Деметрио.

— Понятно. Передай этому паршивому греку: хер ему, а не деньги. Мы же договорились, первого числа.

Лэм нашел сигареты.

— Про хер я бы не упоминал. — Он переступил порог комнаты, ногой подтянул себе стул, наклонил, освободив его от груза шляпы, перчаток и старых номеров «Гардиан», уселся, расстегнул пуговицы плаща и начал искать зажигалку. — Ну что, много таких, кто ведется на эту твою академию?

— Тебе еще и поговорить хочется?

— Надо потянуть время, а то Деметрио не поверит, что мы досконально обсудили все тонкости финансовых аспектов.

— А он где?

— В машине. Строго между нами, деньги подождут до первого числа. — Лэм нашел зажигалку, прикурил. — Ты в сегодняшнем списке не значишься. Мы просто мимо проезжали.

Он сам удивился, как легко к нему вернулась способность на ходу сочинять достоверную легенду. Минут через десять Катинский выложит ему все перипетии своей нынешней жизни, как еду навынос. И как только Лэм ее распробует, то перейдет к основательной дегустации.

Допрос Катинского проводили без особого усердия. Катинский был мелкой рыбешкой; после распада Советского Союза на Запад хлынул поток разведслужащих, отчаянно стремившихся обменять обрывки расхожей, малозначащей информации на твердую валюту. Среди них не было первоклассных агентов, но проверять приходилось всех; кого-то принимали, а кого-то даже отправляли назад, демонстрируя тем самым, что на дармовщинку здесь не прокатишься.

Счастливчики, которым позволили остаться, получали на руки небольшое единовременное пособие и паспорт, который требовалось продлевать каждые три года, что помогало держать их в страхе. Как заметил наставник Лэма, Чарльз Партнер, хорошо иметь в своем распоряжении бросовых русских агентов, про запас. В конце концов, никто не знает ни как завертится колесо истории, ни когда именно мир вернется на круги своя. О том, что означает «на круги своя», никто не спрашивал. Холодная война была в порядке вещей.

В общем, Катинский был одним из счастливчиков. Оно и видно: бывший мелкий служащий сейчас возглавлял «академию»… Ему хорошо за шестьдесят, подумал Лэм. Руки подергивались под всевозможными рукавами: поношенный твидовый пиджак, дырявый серый свитер, обтрепанная белая рубаха без воротничка. Было в нем что-то не совсем правильное, даже если не брать в расчет одежду из секонд-хенда, замызганные стены и обреченный вид. Что-то не совсем правильное; как промежуток между сроком годности и тем моментом, когда молоко действительно скисает.

— У нас большой наплыв, — сказал Катинский, отвечая на вопрос Лэма об академии. — Приходит много запросов. По интернету. От иностранных студентов. Просто удивительно.

— Просто удивительно, как мало меня это интересует. А кто такие мы?

— Мы — это соотносительная форма множественного числа. — Катинский скупо улыбнулся, показав серые зубы. — Сейчас на очное отделение прием закончен, свободных мест нет, но мы предлагаем и другие виды обучения. Например, заочное и дистанционное.

Лэм провел большим пальцем по стопке плотной бумаги на ближайшей полке и взял верхний лист. Диплом: «Дополнительное специальное образование по» и три пустые строки ниже. «Профессиональная сертификация» — значилось на логотипе-розетке, без указания того, кто, как и что именно сертифицирует.

— Да, попадаются недовольные, как же без этого, — признался Катинский. — Но надо иметь в виду, кто жалуется. Приходит вон письмо от какого-то тупого ублюдка, который не может без ошибки написать слово «ублюдок». И я должен из-за этого расстраиваться?

— Так ведь учить ублюдков правописанию — твоя прямая обязанность, — напомнил Лэм.

— Главное, чтобы они умели подписывать чеки, — сказал Катинский. — Кстати, там Деметрио, наверное, заждался.

— Нет, он читает газету. Ковыряет в носу. Ты же знаешь, какой он.

— Ну, тебе лучше знать.

— Верно.

— Гм, очень странно, потому что Деметрио я сам и выдумал. Ты еще не наигрался в эти игры, Джексон Лэм? Когда наиграешься, будь так добр, объясни, что тебе от меня нужно.

Ранним утром, под бледно-голубым небом, перечеркнутым инверсионными следами самолетов, Ширли Дандер осваивала первозданный сельский ландшафт: овцы, поля и вездесущий запах навоза. Там и сям виднелись дома вдоль дорог; перед одним разгуливал павлин. Ни фига себе! Ширли вытаращила глаза, а павлин чинно прошествовал через дорогу и обошел живую изгородь. Куры — понятное дело, но павлин? Не жизнь, а фильм Ричарда Кертиса[13].

Ничто из вышеперечисленного не ускоряло ее продвижения, но, во всяком случае, она знала, куда направляется. Мистер Эл, как прозвал лысого типа Джексон Лэм, сошел с опоздавшего вустерского поезда в Моретон-ин-Марше, который оказался довольно большим городом. На его главной улице было много интересных магазинчиков, куда Ширли с удовольствием заглянула бы. Правда, рано утром, в начале восьмого, все они были еще закрыты. А Ширли всю ночь не спала.

Близ железнодорожной станции располагались парковка и стоянка такси, которая сейчас пустовала. Ширли уселась под навесом, а вокруг началась утренняя суета: тех, кто работал в Лондоне, на станцию доставляли внедорожники, за рулем которых сидели слегка запыхавшиеся супруги в спортивных костюмах; те, кто посмелее, приезжали на велосипедах и либо оставляли их под замком на велосипедной стоянке, либо складывали в сложные геометрические конструкции. Некоторые бедолаги приходили на своих двоих. Тут Ширли заметила, что из подъехавшего такси вышла величавая блондинка, улыбнулась, расплатилась, оставила на чай, снова улыбнулась и ушла. Ширли так проворно скользнула на заднее сиденье, что водитель не сразу ее заметил.

— Что, упустила поезд?

— Я своего не упущу, — ответила она. — Ты только по утрам работаешь или по вечерам тоже?

Простоватое деревенское лицо таксиста приняло унылое выражение, и Ширли щелчком извлекла из-под браслета наручных часов десятифунтовую банкноту: такой фокус она обычно демонстрировала официантам, если они того заслуживали.

— Например, на прошлой неделе. Ты вечером пассажиров возил?

— Что, нелады с бойфрендом?

— А что, похоже?

Он подставил раскрытую ладонь, и Ширли опустила на нее банкноту. Водитель тронул машину от станции, его место тут же занял другой автомобиль, и за недолгую обзорную экскурсию по городу Ширли Дандер узнала все, что хотела знать о работе местных такси.

Мимо проковыляла крупная, очень крупная женщина; с виду чуть за двадцать, но на каждый год ее жизни приходился как минимум десяток килограммов. Внимание Луизы невольно переключилось на нее. Наверное, сила притяжения.

— Интересно, вот как это?

Они, со стаканчиками кофе в руках, сидели на каменной ступеньке у подножья колонны близ станции «Ливерпуль-стрит». Мимо сплошным потоком шли люди, скрывались за углами, входили в магазины и офисные здания.

— И не просто двигаться, — продолжила Луиза. — А вообще все. Какой мужик на такую тушу посмотрит?

— Ха, так ведь недаром говорят, что тот, у кого есть вот это, всегда доберется вот до этого. — Мин движением головы указал на соответствующие части тела.

— Ох, даже не знаю. Есть женщины красивые, а все равно одинокие.

— Ну если говорить о стандартах красоты…

Никто из прохожих не обращал на них внимания. А ведь рано или поздно кто-то должен обратить: Паук Уэбб организовал встречу.

— Их двое, — сказал он. — Кирилл и Петр.

— Русские? — спросил Мин.

— Как мы их опознаем? — торопливо добавила Луиза.

— Не волнуйтесь, опознаете, — сказал Уэбб. — Пашкин прибудет через несколько недель. А с этой парочкой вы обсудите программу пребывания. Им объяснили, что вы из Министерства энергетики. В общем, следите, чтобы они не задирали ноги на стол, но ошейников на них не надевайте. Сами знаете, с гориллами надо поосторожнее.

— С гориллами? — переспросил Мин.

— Они такие, коренастые, — кивнул Уэбб. — Громилы. А вы думали, что Пашкин пришлет парочку сказочных гномиков?

— А зачем они так рано приехали? — спросила Луиза.

Этого Уэбб не знал.

— Он богатый человек. Из тех, что не просто в «роллс-ройсах» раскатывают, а могут и Луну купить. Если он хочет, чтобы все его подушки были взбиты заранее, так тому и быть.

Так что мысль о гориллах у Мина уже была, а даже если бы и не было, то сейчас возникла бы, потому что именно они и приближались. Два широкоплечих амбала шли с таким видом, будто им костюмы жмут. Голову одного (как потом выяснилось, Петра) покрывал ежик седых волос, короткий, как ворс на теннисном мячике. Кирилл был смуглее и патлатее, но ненамного.

— А вот и они, — сказала Луиза.

Да неужели, подумал Мин, сообразив, что вслух этого говорить не следует. Он встал и втянул живот.

Громилы подошли поближе, и тот, который Петр, басовито спросил:

— Вы от мистера Уэбба?

Он говорил с явным восточноевропейским акцентом, но на вполне сносном английском. Они представились, и громилы сели на ступеньку. Луиза помахала баристе в соседнем ларьке, попросила еще кофе. Вот здорово: утро, четверо собрались на деловую встречу в столице; сейчас принесут кофе, а потом, может, и сэндвичи. Тут, куда ни глянь, все идут на такие встречи, подумал Мин, но гораздо реже являются на них при оружии.

— Мистер Пашкин прибывает через неделю? — спросила Луиза.

— Да, самолетом, — кивнул Петр. — Он сейчас в Москве.

Кирилл, очевидно, говорил мало.

— В таком случае, пока его нет, давайте мы с вами обсудим правила поведения. Чтобы не возникало недоразумений.

Петр серьезно посмотрел на нее:

— Мы же профессионалы. На вашей территории играем по вашим правилам, разумеется. Никаких проблем. Вы сообщите нам правила, а мы будем их придерживаться. По мере возможности.

Мин задумался, сможет ли он когда-нибудь столь же свободно общаться на иностранном языке, чтобы так же учтиво послать собеседника куда подальше.

— Ну если какие-то правила вам будут непонятны, дайте нам знать, — заявил он. — Мы пригласим переводчика.

Луиза чуть заметно изогнула бровь в его сторону — эквивалент пинка под столом — и сказала:

— Все очень просто. Сами понимаете, наша территория. И вам не стоит здесь разгуливать при оружии.

— При оружии? — с исключительной вежливостью переспросил Петр.

— Да, вот как сейчас.

Петр сказал что-то Кириллу — по-русски, как предположил Мин. Кирилл что-то ответил.

— Ну что вы, — сказал Петр Луизе. — Зачем нам оружие?

— Просто я о вас волнуюсь. Сейчас в Лондоне все начеку, не то что раньше. Если вдруг что — вызовут вооруженный наряд.

— Ах, ну да. Вооруженный наряд. Лондон ими знаменит.

Эх, подумал Мин. Случайно застрелили сантехника[14], и вот вам пожалуйста.

— Но уверяю вас, — продолжил Петр, — нас с террористами не спутают.

— А если вдруг спутают, — сказала Луиза, — то нам с мистером Харпером придется разбираться с последствиями. Вам-то что, вас убьют. А нас с дерьмом смешают.

Взгляд голубых глаз Петра был напряженным и совершенно серьезным. А потом тучи разошлись, и Петр показал зубы, большие и белые, как у американца, а не как у русского.

— Нет, нам такого не надо, правда? — пробасил он, повернулся к Кириллу и что-то затараторил; Мин насчитал три неразборчивых предложения.

Кирилл захохотал, будто загремела галька в мешке. Потом протянул Мину немаркированную пачку сигарет: коротких, без фильтра, явно смертельных. Предупреждение на них было бы сродни субтитрам в порнофильме — совершенно излишним.

Мин помотал головой и допил свой кофе. День был зябким, но ясным и свежим, так что на работу Мин рискнул отправиться на велосипеде. Для него это было в новинку, но надо было чем-то компенсировать курение. Угоститься Кирилловой сигаретой в присутствии Луизы было равносильно признанию, что он не думает о будущем.

— Значит, договорились, — сказала Луиза.

Петр выразительно пожал плечами, включив в этот жест не только замечание Луизы, но и все окружающее, небо над головой и весь чертов Лондон.

— Никакого оружия, — сказал он.

— Можно перейти к делу?

Он благосклонно кивнул.

Записей никто не вел. Обсудили даты и места; время прибытия Пашкина; его транспортное средство. («Автомобиль», — сказал Кирилл по-английски. Наверное, единственное известное ему английское слово.) Потом поговорили об «Игле», где будет проходить встреча.

— Разумеется, вы ее видели, — сказала Луиза.

— Естественно.

«Игла» высилась у Луизы за плечом. Верхушку здания было прекрасно видно.

— Она… классная.

— Да.

Петр улыбнулся, сощурив глаза.

Ого, подумал Мин, да он с ней заигрывает.

— Где вы остановились? — спросил Мин.

Петр вежливо обернулся к нему:

— Простите, не понял?

— Где вы поселились?

— «Амбассадор». У Гайд-парка.

— Уже?

Петр озадаченно посмотрел на него.

— Нет, я понимаю, что ваш босс будет жить там. Просто странно, что он и вас туда определил, хотя его еще две недели здесь не будет.

Кирилл с некоторым интересом наблюдал за ним. Он все понимает, подумал Мин.

— Хороший у вас босс, — сказала Луиза. — Наш бы такого не сделал.

— Да, неплохой, — сказал Петр. — Нет, мы еще туда не заселились. — Он кивнул Мину. — Я недопонял. Думал, ты спросил, где мы будем жить потом, когда приедет мистер Пашкин.

Так я тебе и поверил, подумал Мин.

— А где вы сейчас живете?

— Неподалеку от Пиккадилли. В районе Шефтсбери-авеню. Как там наша гостиница называется? — Он снова что-то протарахтел Кириллу, и тот что-то буркнул в ответ. — «Эксцельсиор», «Экскалибур»? — продолжал Петр. — Как-то так. Простите, я плохо запоминаю названия, — произнес он извиняющимся тоном, обращаясь исключительно к Луизе. — Давайте я вам попозже позвоню. Скажу точно, где именно.

— Отличная мысль. А то еще потеряетесь. — Она вытащила из сумочки визитку и протянула ему.

На этом все закончилось, потому что русские встали и протянули руки для прощальных рукопожатий. Петр задержал ладонь Луизы в своей.

— Вообще-то, это выгодное дело. Договор о поставках нефти между нашими странами. Хорошо и для нас, и для вас.

— И для окружающей среды, — добавил Мин.

Петр рассмеялся, но руку Луизы не выпустил.

— Ишь ты какой! Ты мне нравишься, — сказал он. — Юморной.

Луиза высвободила руку:

— Дайте знать, в какой гостинице остановились.

— Обязательно. А где здесь можно поймать такси?

— Вон там.

Кирилл очень серьезно кивнул Мину и ушел вслед за Петром. Мин заметил, что прохожие их сторонятся. Луиза что-то сказала, но он не разобрал.

— Держи. — Он снял пиджак и швырнул его Луизе.

— Мин, ты куда?

— Потом объясню! — крикнул он, но вряд ли она его услышала, потому что он был уже в двадцати метрах от нее.

Пришлось расстаться со второй десяткой, но к четверти восьмого Ширли Дандер раздобыла все номера телефонов привокзальных таксистов, к половине восьмого разозлила троих, а без двадцати восемь уже беседовала с четвертым, который и работал во вторник, в тот самый день, когда задерживались поезда на западном направлении. Да, лысый тип был его клиентом. Нет, не постоянным. И вообще, это что, допрос?

Нет, это счастливый случай, объяснила ему Ширли. И предложила угостить его завтраком.

Она все еще была на взводе после ночного набега на «ДатаЛок», где хранились оцифрованные записи с камер наблюдения в вагонах поездов. Сосунка-охранника удалось усмирить без особого труда, и утренняя смена его уже наверняка освободила: мальчишка решил, что она его убьет. Нужные файлы пришлось поискать, но в системе Ширли разобралась быстро — не зря же она четыре года работала в департаменте Связи Риджентс-Парка — и закачала все необходимое и даже больше на специально созданный веб-сайт, который уже убила. Потом она отправилась домой, разбудила своего партнера и совершила акт сексуального насилия, после чего партнер, как и следовало ожидать, вырубился, а Ширли нюхнула кокса и начала сортировать стибренную информацию, за несколько минут разложив ее по полочкам: дата, время, номер состава, пункт назначения, вагон. Судя по всему, запись велась с семисекундным перерывом, хотя, возможно, это кокс создавал такой эффект. Мысль о коксе потребовала второй понюшки: если просмотр записей займет всю ночь, то без помощи не обойтись.

Просмотр занял чуть больше двух часов.

Это если по часам. К тому времени Ширли отправилась в свободный полет с помощью кокса и адреналинового кайфа после набега на «ДатаЛок». Каждый семисекундный стоп-кадр казался стуком сердца. Лысых было немало — в наши дни лысая голова не только трагедия, но и веяние моды, но Ширли точно знала, что обнаружила того самого мистера Эл: не обращая внимания на камеру в конце вагона, он расположился точно в центре кадра, будто ждал, когда вылетит птичка. Сидел один, без спутников, сурово глядя перед собой. Даже не моргал. Нет, наверное, моргал, подумала накокошенная Ширли Дандер, в те шесть секунд из семи, когда камера его не снимала. Но все равно странно, потому что прерывистая суета вокруг него напоминала цирковое представление или конференцию иллюзионистов — пассажиры как по волшебству складывали или разворачивали газеты и вытаскивали носовые платки из ниоткуда, — а мистер Эл был неподвижен, будто картонный силуэт, и даже не раскачивался в такт ходу поезда. Так он и продолжал до самого Моретон-ин-Марша, в Котсуолдс. Где, кроме прочих достопримечательностей, имелось и очаровательное кафе, которое открывалось с раннего утра.

Выяснилось, что Кенни Малдун обжирается завтраками: сосиски, бекон, яичница, фасоль, жареные помидоры; чай ведрами. А уж гренками можно было облицевать амбар. У Ширли никакого аппетита не было, в ее жилах все еще бурлила энергия. Но последняя понюшка кокса состоялась несколько часов назад, а у Ширли было незыблемое правило — с коксом из дома не выходить, поэтому она надкусила гренок, враз выхлебала чашку чая и налила себе еще. Потом сказала:

— Значит, в прошлый вторник ты увез лысого джентльмена со станции.

— Не знаю, какой он там джентльмен. Больше на вышибалу похож.

— Давай не зацикливаться на деталях. Куда ты его повез?

— Что, поссорились, голубки? — Кенни Малдун с таким смаком произнес «голубки», будто это был последний кусок сосиски. — Сладкий папик решил слинять в ночи?

Ширли Дандер выхватила вилку из пальцев неосмотрительного Кенни, проткнула ею его ладонь и с силой надавила. Почувствовала, как зубцы вилки вонзаются в хрящи и сухожилия, увидела, как кровь, будто кетчуп, заливает остатки его чисто английского завтрака.

— Хе… хе… — сказал Кенни.

Ширли моргнула. Кенни по-прежнему держал вилку в руке.

— Типа того, — сказала Ширли. — А ты помнишь, куда его повез?

Вместо ответа Кенни Малдун трагически прикрыл глаза. Таксисты, подумала Ширли. Никто на свете не станет возражать, если запихнуть всех таксистов в сундук вместе со всеми лондонскими банкирами и сбросить с высокой скалы в ущелье. С заначкой под браслетом наручных часов Ширли уже рассталась, поэтому вытащила еще одну десятку из кармана.

— Вот уж не думала, что за городом так накладно жить.

— Вы, городские, своего счастья не знаете. — Таксист отложил нож, взял деньги, сунул их в карман. Снова взялся за нож. — Помню, конечно, — непринужденно продолжил он, будто все, что произошло между ее вопросом и его ответом, было невидимым. — Как же не запомнить. Он мне такое устроил!

— Что именно?

— Не знал, куда едет. Начал с того, что попросил отвезти его в Буртон-он-зе-Уотер. Мы полпути проехали, а он вдруг заорал как резаный. Я чуть в кювет не угодил. А оно мне надо было, когда дождь стеной?

По его тону было понятно, что этот случай его сильно задел.

— А в чем же было дело?

— Оказалось, что он имел в виду не Буртон-он-зе-Уотер, а вовсе даже Апшот. И заявил, что с самого начала так и сказал, а я, мол, идиот глухой. Как по-твоему, сколько лет я баранку кручу?

Меня это не интересует, подумала Ширли и вслух предположила:

— Лет пятнадцать?

— Ха! Двадцать четыре. И со слухом у меня все в порядке, это я тебе забесплатно скажу.

Тогда гони сдачу, подумала Ширли.

— И что ты сделал?

— А что я мог сделать? Повернул и отвез его в Апшот. А он меня заставил счетчик сбросить и начать по новой, мол, не собирается платить за поездку куда ему не надо. — Кенни Малдун сокрушенно покачал головой, осуждая несправедливый мир, в котором случаются такие возмутительные происшествия. — Ну и понятно, сколько он мне на чай оставил.

Большим и указательным пальцем Ширли изобразила «0», и таксист угрюмо кивнул.

— Ну и как Апшот?

— Да никак. Дыра дырой. Сотня домов и паб.

— Значит, железнодорожной станции там нет.

Малдун посмотрел на нее как на инопланетянку. Хотя, по правде сказать, Ширли уже такой себя и ощущала.

— Так вот, дыра дырой. Ну, там я его и оставил. За двенадцать фунтов по счетчику и за хрен чаевых. Сам удивляюсь, какого черта я в таксисты подался.

Он наколол на вилку последний кусочек сосиски, подобрал им остатки желтка и сунул в рот, всем своим видом показывая, что нашел некоторое утешение в роли, отведенной ему жизнью.

— И больше ты его не видел?

— Я уехал, — сказал Кенни Малдун, — и оглядываться не стал.

В Лондоне правила дорожного движения распространяются по кривой: для автомобилистов они — требование; для таксистов — рекомендация; а для велосипедистов — мелкое неудобство. Мин, не притормаживая, свернул на Сити-роуд, и грузовик, мчащийся на юг, просвистел в целом метре от него, но все равно загудел. Не обращая на него внимания, Мин рванул сквозь стайку туристов на переходе, которые тут же порскнули на безопасный тротуар, только красные рюкзачки замелькали…

На велосипеде, взятом со стоянки у Бродгейт-Сквер, Мин, в шлеме и без пиджака, был надежно замаскирован. Даже если русские выглянут в заднее окно такси, проверить, нет ли за ними слежки, то не отличат его от остальных безумцев на двух колесах.

«Зачем тебе это?»

Я им не доверяю.

«Ты и не должен им доверять. Таковы правила игры».

Как ни странно, голос благоразумия звучал как голос Луизы.

Такси направлялось к круговой развязке на Олд-стрит. Оттуда оно могло скрыться в любом направлении, но сейчас тормозило у светофора метрах в ста впереди. Где вот-вот вспыхнет зеленый. Мин, который изо всех сил крутил педали, отчаянно прибавил ход; обогнул автобус, сбросивший скорость, задел его бок левым локтем и попал в воздушный поток, на миг зависнув в невесомости… Автобус загудел, и вот уже и светофор, потом светофор остался позади, какое-то такси свернуло к обочине в двадцати метрах от него, а проклятый автобус напирал сзади, и Мину пришлось нажать на тормоза, иначе его размазало бы по капоту одного или по бамперу другого. На асфальте остался черный след жженой резины. Мин так крепко сжал зубы, что не узнал их формы.

«Ты это потому, что он на меня так посмотрел?»

Глупости какие. Это потому, что он не хотел, чтобы мы узнали, где они остановились.

«И ты собираешься гнаться за ними на велосипеде?»

Автобус проехал. Мин с усилием, будто норовистую лошадь, заставил велосипед обогнуть припарковавшееся такси и что-то выкрикнул в раскрытое окно таксисту, а потом снова нажал на педали. Ноги превратились в вареные макаронины, велосипед — в пыточный снаряд, а потом вдруг с неслышным щелчком они слились воедино — человек и велосипед, Мин и велосипед, — и плавно вписались в колесо круговой развязки у Олд-стрит со светофором на первой ступице. А дальше, в четырех машинах впереди, виднелось то самое черное такси, и Мин был почти уверен, что две головы на заднем сиденье — это Петр и Кирилл, и ноги его задвигались быстрее, земля уходила из-под колес, а впереди простиралось целых четыреста метров Олд-стрит до первого пешеходного перехода… Странно, но прежде Мин не замечал, сколько препятствий для свободного движения рассыпано по городским улицам. Не успел он обрадоваться своему везению, как такси проскочило на желтый и помчалось к Клеркенуэллу.

«Плохо, когда ведешь себя как мудак, но еще хуже, когда ведешь себя как мудак и все равно возвращаешься с пустыми руками…»

Мин и не подумал сбавлять скорость. Он пронесся среди пешеходов, задел чей-то пакет, из которого на тротуар высыпались яблоки, какие-то банки и упаковки макарон. Кто-то завопил. Такси было далеко впереди, может, это вообще было не то такси, а Луиза-в-голове готовилась к очередному словесному залпу — «Если убьешься, то что это докажет?» — и тут у Мина замерло сердце, потому что слева прямо перед ним возник огромный белый фургон.

Русский открыл ящик письменного стола, достал упаковку папиросной бумаги и пачку табака с темно-коричневой замысловатой надписью. Потом свернул тоненькую самокрутку и спросил Лэма:

— Ты пришел меня убить?

— Я пока об этом не думал, — сказал Лэм. — А тебя есть за что убивать?

— В последнее время не за что, — поразмыслив, ответил Катинский, а потом добавил: — На Брюэр-стрит есть лавочка. Там можно достать русский табак. Польский чуингам. Литовский жевательный табак. — Он чиркнул спичкой, поднес огонек к тугой сигаретке, которая на миг полыхнула ярким пламенем, и глубоко затянулся. — Половина покупателей там — бывшие шпионы. Тебя мне не раз описывали. — Он погасил спичку и сунул ее в коробок. — Так что же тебе от меня нужно, Джексон Лэм?

— Поговорить о прошлом, Ники.

— Прошлого больше нет. Или ты не в курсе? Аллею воспоминаний снесли и на ее месте построили молл. Торговый центр.

— Можно вывезти человека из России, — задумчиво сказал Лэм, — но он все равно будет считать себя долбаным трагическим поэтом.

— По-твоему, это смешно, — сказал Катинский, — но еще не так давно все знали только один Молл, аллею, по которой королева гарцевала верхом. А теперь, куда ни глянь, повсюду эти моллы, и в них продают попкорн и гамбургеры. Вот я тебе скажу, что на самом деле смешно, очень и очень смешно, — то, что вы все думаете, что американцы красных победили. Русских. — Он сплюнул в мусорную корзину, то ли выражая свое отношение к сказанному, то ли из рефлекса заядлого курильщика. — Так что если хочешь провести меня по аллее воспоминаний, то только силой. Ясно тебе?

— По-моему, самым трудным будет заставить тебя заткнуться, — сказал Лэм.

Он подождал, пока Катинский закроет офис, потом спустился следом за ним по лестнице и вышел на улицу. Катинский провел его мимо шести пабов, наконец выбрал какой-то. Переступил порог, огляделся и направился в угол, что означало: либо он здесь впервые, либо надеялся, что Лэм именно это и подумает. Сказал, что хочет красного вина. Лэм, может, и удивился бы такому выбору, но чужие предпочтения его уже давно не удивляли.

У бара Лэм заказал себе двойной виски — потому, что хотел произвести впечатление пьяницы, и потому, что ему хотелось двойного виски. Аллея воспоминаний простиралась в обоих направлениях. Он заслужил выпивку. Виски подали первым, поэтому Лэм в два глотка опустошил стакан и, пока наливали бокал вина, заказал себе еще. Потом принес стаканы за стол.

— Цикады, — сказал Лэм, придвигая вино к Катинскому.

Катинский отреагировал с запозданием. Он взял бокал, покачал его, будто вино было редкостным драгоценным напитком, а не дешевым красным пойлом, и пригубил. Потом спросил:

— Что?

— Цикады. Слово, которое ты назвал на допросе. В Риджентс-Парке.

— Правда?

— Правда. Я видел запись.

— Ну и что? — пожал плечами Катинский. — По-твоему, я помню все, что говорил почти двадцать лет назад? Я всю жизнь стараюсь об этом забыть, Джексон Лэм. А это вообще древняя история. Медведь уснул. Не надо тыкать в него рогатиной.

— Верно подмечено. А тебе паспорт когда надо продлевать?

Катинский устало взглянул на него:

— А, вот оно что. Вам мало выжать из человека все соки досуха. Вам надо еще смолоть его кости в порошок. — В попытке восполнить утраченные соки он отхлебнул еще вина, жадно, как заправский пьяница, так что пришлось утирать рот. — Тебя когда-нибудь допрашивали, Джексон Лэм?

Вопрос был таким глупым, что Лэм не удостоил его ответа.

— Как врага? А со мной именно так и обращались — как с врагом. Хотели знать все, что я когда-нибудь слышал, видел или делал, пока я вообще перестал соображать, хотят они докопаться до причин, по которым меня следует прогнать к чертям, или до причин, по которым меня стоит оставить. Говорю же, выжали все соки, досуха.

— Хочешь сказать, что ты все выдумал?

— Нет, я хочу сказать, что выложил все, до мельчайших подробностей, все полезное, все бесполезное, все то, чего и сам не понимал. Все-все-все, до последней капли. Если ты видел запись, то знаешь столько же, сколько знал я. Наверное, даже больше, потому что я давным-давно забыл больше, чем знал.

— Включая цикад.

— Ну, может, не цикад, — вздохнул Катинский.

В тот миг измерить расстояние между Мином и концом его жизни было невозможно. Водитель фургона врезал по тормозам, чтобы не врезаться в Мина; а Мин, обласканный волной смещенного воздуха, помчался дальше, оставив за собой хаос. В спину ему загудели клаксоны, ну и фиг с ними. На городских дорогах нередки встречи со смертью, и через пару минут обо всем забудут.

А теперь скорость стала для Мина единственной целью и смыслом существования. Ноги работали без усилий, ладони вплавились в руль, дорога исчезала под колесами, и жизнь переполняла его, как текила. Внезапно из груди вырвался странный, какой-то нечеловеческий звук, то ли смех, то ли крик. Пешеходы удивленно уставились в его сторону, и некоторые счастливчики даже заметили, что мимо промчался велосипедист.

Впереди замаячил перекресток Клеркенуэлл-роуд, новые светофоры, пробка, в которой стояли как минимум три черных такси. Мин, обретший бессмертие, перестал жать на педали и покатил к замершим машинам.

«Ну вот, ты их догнал. Может быть. И что теперь?»

Кирилл понимал каждое сказанное слово.

«Конечно понимал. Ну и что?»

По велосипедной дорожке Мин подъехал к первому черному такси и украдкой заглянул в салон. Пассажирка разговаривала по мобильнику. Пассажир второго такси сидел ее зеркальным отражением, приложив телефон к противоположному уху. Может, они разговаривали друг с другом. Мин подкатил почти к самому светофору и притормозил вровень с автобусом, может, с тем самым, бок которого чуть раньше задел локтем; между ним и оставшимся черным такси было всего две машины, нетерпеливо ждущие зеленого света. На миг все вокруг затянулось дымкой, потом внезапно прояснилось, и Мин увидел два знакомых затылка. Петр и Кирилл сидели на заднем сиденье и смотрели вперед, не обращая внимания на велосипедистов.

Ну вот, он их догнал. И что теперь?

Ответ он получил сразу же: загорелся зеленый, такси тронулось с места. Мин едва успел заметить первую половину номерного знака — SLR6, — как машина пересекла перекресток и умчалась по Клеркенуэлл-роуд. Вместе с ней умчалось и ощущение, что он может крутить педали целую вечность; вылетело из него, будто китайский бумажный фонарик, который поджигают и запускают в небеса, а потом смотрят, как он сгорает дотла. Каждый вздох шуршал, как спичечная головка на терке. Во рту появился вкус крови — дурной знак. К тому времени, как Мин пересек перекресток, черного такси и след простыл. Заметив, что его обгоняет пешеход, Мин Харпер остановился, по давней традиции велосипедистов показал средний палец машине сзади и выудил мобильник из кармана брюк. Руки у него дрожали. Велосипед упал на тротуар.

— Слушаю.

— У тебя есть концы в «Троке»?

— Спасибо, Мин, у меня все в порядке. А как у тебя дела?

— Тьфу ты, Кэтрин…

— Не знаю насчет концов, но в допотопные времена я проходила курс повышения квалификации в департаменте Связи с одним из администраторов «Трокадеро». Что тебе нужно?

— У меня тут такси, движется в западном направлении по Клеркенуэлл-роуд. Частичный номерной знак…

— Такси?

— Кэт, ну пожалуйста, спроси у них, может, они отследят? — Едва не задохнувшись, он назвал половину номера: SLR6.

— Постараюсь.

Мин сунул мобильник в карман, наклонился и аккуратно блеванул в уличный водосток.

На этот раз Катинский опустошил бокал. Лэм поглядел на свой стакан и обнаружил, что он тоже пуст. Хмыкнул и направился к барной стойке, где две тетки, вероятно напялившие на себя весь свой гардероб, о чем-то перешептывались, а какой-то длинноволосый тип в куртке уличного метельщика изливал свою душу пинте лагера. Лэм повторил заказ. Поставил бокал перед Катинским, который продолжал говорить:

— В Риджентс-Парке мне ясно дали понять, что моя информация устарела. Как будто где-то была распродажа и все, что надо было купить, уже купили. Расскажи нам что-нибудь новенькое, требовали от меня. Расскажи нам что-нибудь новенькое, или мы отправим тебя назад. А я не хотел, чтобы меня отправили назад, Джексон Лэм. — Он щелкнул пальцами, будто в ответ на какой-то рефлекс. — В то время агентов КГБ не любили. И скажу тебе по секрету, нас и до этого не любили. Просто тогда мы утратили положение, при котором нас это не волновало.

— А знаешь, вас и сейчас не любят, — напомнил Лэм.

Катинский пропустил это замечание мимо ушей.

— Но у меня ничего не было, кроме этих обрывочных сведений. Только конторские слухи и сплетни, разумеется, интересные лишь потому, что конторой был московский Центр, но все они, равно как и многое другое, уже были известны от тех, кто забыл больше, чем я когда-либо знал. — Он, будто заговорщик, подался вперед. — Я был шифровальщиком. Но тебе это и так известно.

— Я читал твое резюме. Ничего выдающегося.

Русский пожал плечами:

— Я утешаю себя тем, что прожил дольше своих выдающихся коллег.

— Ты их до смерти заговорил? — Лэм наклонился к нему. — Меня не интересует история твоей жизни, Ники. Меня интересует лишь то, что тебе известно о цикадах и чего ты не рассказал на допросе. А если ты думаешь, что наша беседа затянется за полночь, то предупреждаю: этим бокалом вина бесплатное угощение заканчивается. Понял?

По лицу Николая Катинского скользнуло озадаченное выражение, и он закашлялся. Не здоровым, хорошо знакомым Лэму кашлем для очистки легких, а так, будто что-то пыталось вырваться на свободу из его нутра. Человек послабее бросился бы на помощь, принес воды или вызвал бы «скорую», но Лэм лишь невозмутимо отхлебнул виски, дожидаясь, пока Катинский справится с приступом.

Поскольку ответа на его вопрос не последовало, Лэм сказал:

— И часто с тобой такое?

— Бывает хуже, особенно в сырую погоду, — просипел Катинский. — Иногда я…

— Нет, я к тому, что, если тебя опять накроет, я выйду покурить. — Он выразительно покрутил зажигалкой. — А если я решу, что ты мне тут спектакль устраиваешь, чтобы не отвечать на вопросы, то выволоку и тебя, а там уж применю подручные средства.

Катинский молча смотрел на него секунд двенадцать, потом перевел взгляд на столешницу. Заговорил снова. Голос больше не дрожал.

— Слово «цикады» я услышал случайно, Джексон Лэм. Вместе с именем, которое тебе наверняка знакомо. Александр Попов. Тогда для меня это ничего не значило, но произнесли это таким тоном… как бы получше выразиться? Я бы назвал этот тон благоговейным, Джексон Лэм. Да, благоговейным тоном.

— И где это произошло?

— В сортире. В сральнике, если хочешь знать. Я употреблял его по назначению. В самый обычный рабочий день, если не считать того, что до падения Берлинской стены оставались считаные дни, так что ни один из них обычным не был. Многие говорят, что случилось это внезапно, что к этому никто не был готов, но мы с тобой хорошо знаем, что это не так. А еще говорят, что животные чувствуют приближение землетрясения. То же самое можно сказать про шпионов, правда? Не знаю, как тогда шли дела в вашем Риджентс-Парке, но в московском Центре ощущение было такое, будто все ждали медицинского диагноза.

— Надо же, — сказал Лэм. — А ты, значит, в сральнике.

— Ну да, живот скрутило, вот я и побежал в сортир, где у меня начался понос. Сижу в кабинке, и тут заходят два мужика, поссать. Беседуют между собой. Один спрашивает: «Думаешь, теперь это важно?» А другой отвечает: «Александр Попов считает, что да». И тогда первый говорит: «Ну еще бы, цикады — его детище». — Помолчав, Катинский добавил: — Ну, он сказал не «детище», но что-то типа того.

— И это все? — уточнил Лэм.

— Они поссали и ушли. А я еще долго на толчке сидел, меня больше волновала боль в кишках, чем этот разговор.

— А кто разговаривал? — спросил Лэм.

Катинский снова пожал плечами:

— Если б знал, так бы и сказал.

— И они вот так прямо и разговаривали? Не проверили, нет ли любопытных ушей?

— Наверное. Потому что я сидел в кабинке, а они беседу не прерывали.

— Прямо как по заказу.

— Думай как хочешь. Я все равно не понимал, о чем они. И даже не вспоминал об этом, пока в подвалах Риджентс-Парка из меня не стали вытряхивать последние крупицы информации. — Он наморщил лоб. — Я даже не знал, что такое цикады. Думал, это рыба такая.

— А не дурацкое насекомое.

— Ага, дурацкое насекомое. У которого есть одна интересная особенность.

— Тьфу ты, черт, — сказал Лэм с неподдельным раздражением. — Думаешь, я не знаю?

— Они прячутся под землей, — продолжал Катинский. — Надолго, иногда на целых семнадцать лет. А потом выбираются на свободу. И поют.

— Если это было настоящее кодовое слово, то означало бы оно только одно, — сказал Лэм.

— Но оно же было не настоящее.

— Верно. Тебя подставили. Сделали очередной подсадной уткой, чтобы ты слил нам заведомо ложную информацию об Александре Попове, которого не существовало. Чтобы мы бегали кругами в поисках законсервированной агентурной сети, которой тоже не существовало.

— А почему же мне разрешили здесь остаться, Джексон Лэм? Почему не турнули из страны?

— Ну, ты им недорого обошелся, — пожал плечами Лэм. — Вот и оставили, на всякий случай.

— На тот случай, если вдруг выяснится, что подслушанный разговор — не выдумка, а правда. — Катинский оправился от приступа кашля, паузы между предложениями сократились. Он свернул еще одну лагерную самокрутку, положил ее на стол, как священную реликвию, и обратился к ней: — И что бы это тогда означало? Что ваше пугало тоже настоящее, и не просто настоящее, а с целой агентурной сетью. Через столько лет после распада СССР. В старой доброй Англии.

— Вот спасибо, — сказал Лэм. — Теперь, когда я услышал все вживую, мне совершенно ясно, что это херня.

— Ну да, — кивнул Катинский. — Совершенно ясно. Ничего подобного никогда не было.

— Очень смешно.

— Вот только весь мир знает, что было. Ты поэтому ко мне пришел, Джексон Лэм? Читал прошлогодние газеты и забеспокоился, что опять все так и случится?[15] — не без удовольствия спросил он. — Не одна, а целых две ячейки коммунистических шпионов в комфорте и довольствии существовали на Западе все эти годы.

— Знаешь, их политические воззрения никого больше не интересуют. Эта собака давно издохла, — сказал Лэм.

— Ну да, ну да. Рабоче-крестьянским раем сегодня заправляют бандиты и капиталисты. Совсем как на Западе.

— Тоскуешь по старым добрым временам, Ники? Мы всегда можем тебя отсюда выдворить.

— Нет, я не тоскую. Я вот гляжу, как вы тут живете в зеленой Англии родной[16], любуюсь вашими достижениями. Но ты ко мне пришел, потому что задумался: а вдруг? Правда же? А вдруг цикады — настоящие? Кто теперь ими заправляет? Уж явно не советская власть, которая их сюда внедрила, потому что советской власти больше нет. — Он поднес пустой бокал к свету, наклонил его так, что на стекле проявилась еле заметная багровая черта, будто шрам. — Представляешь? Столько лет они скрываются под землей, ждут, когда их разбудят, чтобы пропеть свою песню. Но кто их разбудит?

— Александр Попов был пугалом, — сказал Лэм. — Шляпа, плащ и две жерди. Больше ничего.

— Как полагают некоторые, самая хитрая уловка дьявола заключается в том, что он убедил людей в него больше не верить[17], — сказал Катинский. — Но все агенты верят в дьявола. В самые черные дни все агенты в глубине души верят в дьявола.

Он засмеялся; смех перешел в очередной приступ кашля. С минуту Лэм смотрел на его мучения, покачал головой и швырнул на стол пятифунтовую купюру.

— Помощи от тебя никакой, Ники, — сказал он. — И вообще, жаль, что мы тебя отсюда не выдворили.

В дверях он обернулся. Катинский все еще дергался на дыбе своего измученного тела. Пятифунтовая купюра исчезла.

Чуть раньше Кенни Малдун смотрел, как Ширли Дандер села за руль своей машины, надела темные очки и рванула с парковки у железнодорожной станции Моретон-ин-Марша. Зря это она так, подумал Кенни. Местные, особенно местные полицейские, очень не любят лихачей. Но это была не его забота. Он довольно погладил нагрудный карман, где покоилась полученная от Ширли десятка, потом погладил брюхо, набитое завтраком, съеденным за ее счет. Неплохой улов с утра пораньше. А утро еще не кончилось.

Он достал из бардачка листок, на котором был записан номер. Забормотал цифры вслух, вбивая их в свой мобильник.

Со станции отходил поезд — пригородная электричка, полная пассажиров.

В телефоне шли гудки.

На мосту стояла женщина с ребенком на руках. Приподняв детскую ручонку за локоток, женщина водила ею слева направо, будто младенец махал вслед поезду.

В телефоне шли гудки.

Парочка молодых людей в ярких куртках и с рюкзаками читала расписание поездов у выхода на платформу. О чем-то спорили. Один ткнул пальцем в уходящий поезд, будто что-то доказывая.

На звонок ответили.

— Это Малдун, — сказал Малдун. — Из такси. Мне дали этот номер.

А потом сказал:

— Да. Только не мужик, а баба.

А потом сказал:

— Да, я так ей и объяснил.

А потом сказал:

— И когда я получу деньги?

Закончив разговор, он швырнул телефон на пассажирское сиденье, смял листок бумаги и бросил его на пол. И тоже выехал с парковки.

Немного погодя молодые люди в ярких куртках вышли на перрон, дожидаться следующего поезда.

6

Родерик Хо злился.

Родди Хо чувствовал, что его предали.

Родерик Хо размышлял, к чему это все, если нельзя доверять ближнему своему. Ближней своей. Если эта ближняя тебе лгала, выставляла себя в лучшем свете и была совсем не той, кем хотела казаться…

Человек послабее разрыдался бы.

Потому что вот так вкладываешь в отношения всю душу, а получаешь… что? Заводишь знакомство с классной блондиночкой, которая любит хип-хоп, боевики и сноубординг, играет в «Армагеддон» на пятом уровне, а вечерами ходит на курсы по истории XX века, а потом — он вообще узнал об этом лишь потому, что она мельком упомянула марку своей машины и подписку на кабельное телевидение «Скай-плюс», факты, которые позволили ему отследить ее физическую личность, в отличие от онлайновой персоны, — а потом выясняется, что если она увлекается сноубордингом, то пусть лучше поостережется, потому что мало какая страховая компания предоставит полис для горных видов спорта пятидесятичетырехлетней тетке, потому что в пятьдесят четыре кости становятся хрупкими, а любой чих и любая простуда превращаются в серьезное заболевание. Офигеть. Ей не нужны вечерние курсы по истории XX века. Она сама ходячая история XX века. Маме Родди Хо и то меньше лет. Вроде бы. Вот стерва.

Ладно. Проехали. Он подкрутил настройки своего почтового ящика так, чтобы блокировать все дальнейшие сообщения от мисс Богадельни. А если она задумается, чем так расстроила Родерика Хо — точнее, Родди Ханта, суперзвезду-диджея с профилем Монтгомери Клифта, — то пусть хорошенько посмотрится в зеркало. Ей нужны курсы о достоверности рекламных заявлений, вот что. Вообще-то, Хо, будучи парнем добродушным и беспечным, обижался редко, поэтому сейчас с грустью и отвращением изничтожил кредитный рейтинг мисс Почти Покойницы, надеясь, что она усвоит преподанный ей урок и воздержится от дальнейших попыток нагло преодолеть пропасть между поколениями.

А в довершение всех сегодняшних проблем явилась Кэтрин Стэндиш. С подарком.

— Родди, — сказала она и поставила перед ним жестянку «Ред булла».

Хо неуверенно кивнул и передвинул банку на несколько дюймов влево. Все должно быть на своих местах.

Кэтрин села за пустующий стол. Она принесла с собой чашку кофе и сейчас сжимала ее в ладонях.

— Как у тебя дела? — спросила Кэтрин.

— Ты ко мне приходишь, только если тебе что-то нужно, — сказал он.

На ее лице мелькнуло выражение, которого он не распознал.

— Это не совсем правда.

Он пожал плечами:

— Не важно. И вообще, я занят. А кроме того…

— Кроме того?

— Лэм сказал, чтобы я вам больше не помогал.

(На самом деле Лэм сказал: «Еще раз поймаю тебя на фрилансе, отправлю к айтишникам в техподдержку, будешь там ксероксы чинить».)

— Лэму вовсе не обязательно обо всем знать.

— А ты ему об этом сказала?

Она не ответила. Хо счел это доказательством своей неколебимой правоты, открыл банку «Ред булла» и сделал большой глоток.

Кэтрин, глядя на него, пригубила кофе.

Ну вот, подумал Хо. Еще одна старая тетка с притязаниями. По правде сказать, притязала она вовсе не на тело Хо, а на его умения, но, так или иначе, все сводилось к эксплуатации. Хорошо, что он способен дать ей отпор. Он посмотрел на экран. Потом на Кэтрин. Она все еще наблюдала за ним. Он снова перевел взгляд на экран. Изучал его с полминуты, что, вообще-то, очень долго. Потом снова покосился на нее. Она по-прежнему не сводила с него глаз.

— Ну чего тебе?

— Как там архив?

Архив был онлайновым ресурсом Конторы, «инструментом для корреляции текущих событий с историческими прецедентами» и чрезвычайно важным стратегическим средством, как заявил человек, временно возглавивший министерство. Общеизвестно, что любое заявление, сделанное госучреждением, очень трудно дезавуировать, поэтому плод утренних размышлений министра пережил и его самого, и несколько сменивших друг друга администраций. А поскольку Риджентс-Парк счел его весьма подходящим для одной из тех бесполезных задач, которые с успехом могут выполнять слабаки, составление и пополнение архива с давних пор вменялось в обязанность Родерику Хо.

— Хорошо.

Кэтрин, держа чашку одной рукой, другой промокнула губы скомканной салфеткой. Все было не так. Это же его кабинет, его владения, где все вещи занимают свои, правильные места, даже если непосвященные принимают установленный здесь порядок за хаос. Тут были запасные кабели и мыши, прозрачные полиэтиленовые конвертики из-под компакт-дисков, пухлые справочники и руководства по установке давно не используемых операционных систем. И всякие случайные жертвы в виде пустых коробок из-под пиццы и жестянок из-под энергетиков, и призрачное электрическое гудение, окружающее компьютеры. Это его пространство. А Кэтрин Стэндиш сюда вторглась и расположилась тут, как у себя дома. Это было неправильно.

И, судя по всему, уходить отсюда она не собиралась.

— Это наверняка занимает много времени, — сказала она.

Подразумевая работу с архивом.

— Почти весь день, — сказал Хо. — Это моя основная обязанность.

— Да, хорошо, что ты написал программу, которая генерирует фальшивый список выполненных работ, — продолжила Кэтрин. — Если кому-то вдруг захочется проконтролировать твои занятия, то сразу будет видно, что ты трудишься в поте лица.

Хо поперхнулся «Ред буллом».

— Тебя же могли убить, — сказала Луиза.

— Обычная поездка на велосипеде, только и всего. Тысячи людей делают это каждый день. И не убиваются.

— Они не гоняются за машинами.

— А по-моему, как раз гоняются, — сказал Мин.

— И чего ты добился?

Проехал полторы мили, подумал он, что, с учетом лондонских пробок, было очень и очень неплохо.

— Я уговорил ребят из «Трока» перехватить такси на Клеркенуэлл-роуд. Они отследили…

— Ты уговорил?

— Ну, Кэтрин уговорила ребят из «Трока» перехватить такси. — («Троком» сокращенно называли «Трокадеро», центральный узел видеонаблюдения столицы.) — Они отследили такси в западном направлении. Наши приятели отправились не в какую-то там гостиницу «Эксцельсиор», «Экскалибур» или еще какой «Экс», а прямиком на Эджвер-роуд. Там они и живут. Тоже мне, гостиница в Вест-Энде. Больше похоже на ночлежку.

— А Уэбб, конечно же, не озаботился это проверить, — сказала Луиза. — В смысле, где они поселились. Сколько они уже здесь находятся? И гуляют без поводка.

Мин подумал, что заслуживает похвалы за то, что взял их на поводок. Ну или за то, что хотя бы выяснил, где их будка.

— Так ведь он же объяснил, что в Риджентс-Парке все заняты тем, что демонстрируют крохоборам содержимое своих карманов. У них нет времени на… полезные дела.

— Вообще-то, это важно. С точки зрения безопасности. У этих типов есть оружие… И что теперь, пусть разгуливают с пушками по городу? Как они их через таможню пронесли?

— Да зачем им что-то проносить? — сказал Мин. — Я, конечно, не уверен, но, по-моему, в некоторых районах Лондона раздобыть оружие несложно.

— Спасибо за подсказку.

— Не в благополучных районах. Но во многих местах в восточной части города. И северной тоже. И кое-где на западе.

— Все охватил?

— И разумеется, повсюду к югу от Темзы. А что гораздо важнее, Луиза, они с нами играют. Мы тут сидим, разрабатываем подробные планы. Эти типы соглашаются со всеми твоими предложениями — «да, мэм», «будет исполнено, мэм», — а мысленно посылают нас на хер. Им нельзя доверять. На словах они паиньки, но будут делать что хотят. А Уэбб, между прочим, сказал, что, если что-то пойдет наперекосяк, виноваты будем мы с тобой.

— Да-да, я помню.

— Поэтому…

— Поэтому надо постараться, чтобы ничего не пошло наперекосяк.

Они сидели на каменной ограде одной из цветочных клумб на террасе жилого комплекса «Барбикан», выходящей к Олдерсгейт-стрит. Внизу шумел поток машин, откуда-то доносились звуки музыки. Классической. Через дорогу, в одном из окон Слау-башни виднелась Кэтрин за свободным столом в кабинете Родерика Хо. Затылок Хо чернел неподвижным пятном. Оба напоминали странную парочку заговорщиков.

Луиза коснулась ладони Мина, лежавшей на ее коленке:

— Ну ладно, они нам соврали, что остановились в хорошей гостинице, потому что не хотят, чтобы мы считали их обычными громилами, хотя они громилы и есть, и мы по-любому будем считать их громилами. А может, Пашкин дал им денег на приличную гостиницу, а они поселились в ночлежке и прикарманили разницу. В любом случае нас это не должно волновать. Меня больше волнует, что об этом неизвестно Риджентс-Парку. Аудит аудитом, но Конторе следовало бы знать, где они живут.

— Зато сейчас нам это известно.

— Да, сейчас нам это известно.

— Благодаря мне.

— Да-да. Благодаря тебе.

— Значит, я заслужил, чтобы меня погладили по головке.

— Считай, погладила, — сказала Луиза.

— Как по-твоему, они от пушек избавятся?

— По-моему, они их взяли специально, потому что, если бы не взяли, мы бы насторожились и стали выяснять, где их пушки. Так что да, наверное, на время избавятся. Но когда приедет их босс, снова возьмут. На то они и громилы.

— У тебя хорошо получается.

— Я мозги включила. А ты чуть не распрощался со своими, изображая Лэнса Армстронга[18] на Олд-стрит.

— Я так и знал, что это ты из-за велосипеда куксишься, — схохмил Мин, но она не поняла шутки.

В Слау-башне Кэтрин все еще разговаривала с Хо. В соседнем кабинете Маркус Лонгридж сидел за компьютером. Мин не разобрал выражения его лица. Маркус вообще был загадкой. Никто точно не знал, за что его сослали в Слау-башню, и никто не был с ним так близко знаком, чтобы спросить напрямик. По большому счету это никого не волновало.

— А этот разговорчивый, Петр, — сказала Луиза. — Как ты думаешь, он со мной заигрывает?

— Ага, размечталась. Они с Кириллом в такси обжимались. И целовались.

— Так я тебе и поверила.

— Честное слово. Взасос.

— Ну-ну.

— Надо бы твой гей-радар проверить.

— Знаешь, — сказала она, — мне надо кое-что другое проверить.

И искоса посмотрела на него. Мину был знаком этот взгляд.

— А… — сказал он. — Понятно.

— Вечером придешь?

Мин встал. Музыка то ли прекратилась, то ли стала тише. Он протянул руку, и Луиза ее взяла.

— А то, — сказал Мин.

Кэтрин поставила чашку на стол и продолжила:

— Не пойми меня превратно, Родди, ты провернул очень ловкий фокус, но не кажется ли тебе, что стоило включить в программу и посещение каких-нибудь сторонних сайтов? Никто не сидит за компьютером целыми днями и занимается исключительно работой.

Хо сообразил, что у него раскрыт рот, и закрыл его. Потом снова открыл, чтобы плеснуть в него «Ред булл».

— Наверное, ты пытаешься понять, откуда мне об этом известно, — сказала Кэтрин.

Ничего подобного. Он уже решил, что это колдовство. Черная магия.

Потому что, хотя Кэтрин Стэндиш, наверное, и знала, с какой стороны подходить к клаве, и, наверное, у нее был какой-нибудь официальный документ, подтверждающий скорость печатания, и, наверное, она умела пользоваться поисковиком, чтобы найти веб-сайт какого-нибудь турбюро, но вся остальная онлайновая сфера была от нее так же далека, как романтические свидания… вот именно, как романтические свидания. Даже если бы она среди ночи забралась в его кабинет и вошла в компьютер под его логином, то все равно бы не обнаружила написанную Родди программу. Если бы он сам это программу не спрятал, то тоже ее не нашел бы.

— Я вообще не понимаю, о чем ты, — сказал он.

Кэтрин посмотрела на свои часики.

— Примерно на полминуты позже, чем следовало бы. Что, в общем-то, подтверждает мою правоту.

На этот раз Хо действительно не понял, о чем она.

— Родди, ты ведь не разбираешься в людях? — сказала Кэтрин.

— Не разбираюсь в людях?

— Ну, не понимаешь, что ими движет.

Он фыркнул. Именно этим он и занимался — выяснял, что движет людьми. Он мысленно швырнул монетку. Выпал Мин Харпер. Что ж, возьмем, к примеру, Мина Харпера. Что движет Мином Харпером? Ну, держитесь, дамочка, потому что Родди Хо сейчас вам все выложит как на духу: и послужной список Харпера, и его жалованье, и размер его ипотеки за дом, в котором живет его семья, и арендную плату за съемную квартиру, и сумму задолженности по кредиткам, и его постоянные ежемесячные расходы, и имена и фамилии всех тех, кто включен в льготный план его провайдера мобильной связи, и количество баллов на его дисконтной карте супермаркета, и веб-сайты в его закладках. Родерик Хо расскажет, что Харпер часто заходит на «Амазон», но ничего не покупает, и регулярно отправляет мейлы в блог «Гардиана» о крикете. Он только хотел все это сообщить, но Кэтрин его опередила.

— Родди, — сказала она, указывая на его компьютер. — Все мы прекрасно понимаем, что тебе подвластна любая из этих штуковин. И что тебе совершенно не хочется заниматься элементарным вводом данных, потому что на это способен каждый дурак, которому за двадцать минут можно объяснить, как это делается. И все мы точно знаем, что в Центре правительственной связи есть целый отдел, который отслеживает онлайновую деятельность МИ-пять, на всякий случай, чтобы никто не лез куда не следует. Я понятно излагаю?

Родерик Хо невольно кивнул.

— Так вот, принимая все это во внимание, я задалась вопросом: а что бы сделала я, будь у меня такие же умения и навыки и будь я, скажем так, любителем шастать по темным уголкам Сети? И решила, что тогда я написала бы программу, которая убедит всех сторонних наблюдателей, что я занимаюсь именно тем, что положено, в то время как на самом деле целыми днями делала бы то, что мне интересно.

Хо почувствовал, что по его пальцам течет какая-то жидкость, посмотрел на свою руку и обнаружил, что сминает в кулаке жестянку с недопитым «Ред буллом».

— А кроме того, я представила, что я, скажем так, натура увлекающаяся и что мне не придет в голову внести в программу незначительные отклонения от нормы. Такие, которые создавали бы впечатление, что за компьютером сидит человек, ты уж прости меня, Родди, а не робот. Вот это и означает понимать, что движет людьми. — Кэтрин откинулась на спинку стула и сложила руки на коленях. — Ну как, я в чем-то не права?

— Да, — сказал он.

— Нет, я имею в виду, действительно ли я допустила какую-то ошибку в своих рассуждениях. А не то, что тебе очень хочется, чтобы я была не права.

Поразмыслив, Хо сказал:

— Ты просверлила в потолке дырочку и просунула оптическое волокно.

— Родди, я даже не знаю, что такое оптическое волокно.

От такого колоссального невежества Родерик Хо онемел.

Кэтрин встала и взяла свою чашку.

— Что ж, я рада, что мы с тобой побеседовали.

— А ты все расскажешь Лэму?

Или Псам, подумал Родди. Которым найдется что сказать шпиону, резвящемуся на просторах Конторской сети.

— Нет, конечно, — сказала она. — Ты же помнишь, Лэму вовсе не обязательно обо всем знать.

Он тупо кивнул.

— Так что я надеюсь, что ты будешь помогать нам в наших изысканиях. Не только мне, но и всем остальным.

— Но Лэм…

— Что — Лэм?

— Ничего.

— Так я и думала. — Кэтрин помедлила в дверях. — Да, и вот еще что. Если тебе вдруг в голову придет мысль усложнить мне жизнь с помощью каких-нибудь онлайновых фокусов, то я скормлю твое сердце голодным бродячим собакам. Ясно?

— Ага.

— Хорошего дня, Родди.

И она ушла.

А Родерик Хо, продолжая злиться и чувствовать, что его предали, проникся невольным благоговением.

Однажды темной зимней ночью, в прошлом году, Джексон Лэм договорился о встрече с Дианой Тавернер у канала неподалеку от Эйнджела; она согласилась на встречу лишь потому, что Лэм железной хваткой держал ее за горло. Леди Ди очень хотела оказаться на месте главы Риджентс-Парка, сейчас занимаемом Ингрид Тирни, но методы, которыми она для этого воспользовалась, привели к возникновению весьма нестабильной ситуации, чреватой большими неприятностями. Вмешательство Лэма мало чем помогло, но в мире шпионов, как и в мире политики, коммерции или спорта, из-за того, что дерьмо брызнуло фонтаном, совершенно ничего не изменилось: все руководство Риджентс-Парка осталось на своих постах, и Леди Ди продолжала таить обиду за то, что ее так и не допустили к рулю. А у Лэма все еще имелся компромат, из-за которого ее вполне могли распять дважды: сперва СМИ — пикселями на экране и краской на газетной бумаге, а потом Ингрид Тирни — гвоздями на деревянном кресте.

Именно поэтому Леди Ди не стала возражать, когда Лэм снова предложил ей встретиться для дружеской беседы «в обычном месте». Она опаздывала, но Лэма ничуть не встревожила такая попытка доказать свое главенство, потому что сам он опоздал еще больше. Подходя со стороны Эйнджела, он увидел, что она сидит на скамейке и смотрит на канал. На противоположном берегу виднелось несколько пришвартованных жилых барж: на одной стояли велосипеды; иллюминаторы другой были закрыты заглушками, а входная дверь перехвачена цепью, на которой висел замок. Наверное, Диана Тавернер гадала, не установил ли Лэм на какой-нибудь из них камеры видеонаблюдения, потому что Лэм и сам бы об этом задумался, будь он на ее месте. Но он, в общем-то, предполагал, что сама она ничего и нигде не устанавливала, во-первых, потому, что вряд ли хотела, чтобы об этой встрече стало известно, а во-вторых, главным образом потому, что у нее не было на это времени, ведь чуть раньше Лэм сидел на этой самой скамье, и он бы заметил.

Как у всякого агента, у него были излюбленные места. Как и всякий агент, он по большей части их избегал, приходил туда нерегулярно или просто не приближался, если вокруг было слишком многолюдно или чересчур малолюдно. Но как и всякому агенту, ему нужно было место, где можно погрузиться в размышления, такое, где никто не ожидает его застать. Этот отрезок канала был идеален по всем параметрам. К нему выходили задворки высоких домов; тут обычно сновали велосипедисты и бегуны; в обед сюда прибегали работники близлежащих контор и магазинов, съесть сэндвич на природе. Иногда мимо проплывали лодки, направляясь в длинный туннель под Ислингтоном, где не было тропинки вдоль берега. Место так явно предназначалось для того, чтобы здесь сидел шпион и думал свои шпионские думы, что никому, кто хоть что-то знал о шпионах, никогда не пришло бы в голову, что какой-то шпион сдуру сюда заявится.

Именно отсюда Лэм и позвонил Леди Ди, пригласил ее на встречу, а потом сидел в угасающем свете дня, будто клерк, которого только что уволили с работы, возможно, за нарушение санитарно-гигиенических норм. Он одну за другой выкурил семь сигарет, размышляя над отчетом Ширли Дандер о поездке в Котсуолдс, и едва поднес зажигалку к восьмой, как его с головы до ног сотряс приступ кашля, точно так же, как русского. Пришлось швырнуть недокуренную сигарету в канал и сосредоточиться на том, чтобы собрать тело воедино; к тому времени, как приступ миновал, Лэм чувствовал, будто пробежал целую милю. В глазах помутилось, все тело покрыл холодный липкий пот. С этим надо что-то делать, подумал Лэм, прежде чем подняться со скамейки и дать возможность Диане прийти первой.

А сейчас она игнорировала его приближение и, даже когда он сел рядом, не удостоила вниманием. Он заметил, что с их прошлой встречи волосы у нее отросли и вроде бы закудрявились, хотя, возможно, это просто парикмахерское искусство. На Диане был темный плащ, в тон колготкам. Наконец она соизволила заговорить:

— Если эта скамья испачкает мне плащ, я пошлю тебе счет из химчистки.

— В химчистке чистят плащи?

— В химчистке чистят плащи, в стоматологической клинике лечат зубы, в парикмахерской моют голову и стригут. Я понимаю, тебе все это в новинку.

— В последнее время я очень занят. Возможно, перестал следить за собой.

— Да, заметно. — Она повернулась к нему. — Зачем ты ходил к Николаю Катинскому?

— Ух ты, значит, не один я чем-то занят.

— Если кто-то пристает к бывшим клиентам, они, как правило, сообщают об этом куда следует. А мне сейчас и без этого хватает проблем.

— А, ты имеешь в виду внутренние разборки.

— Я имею в виду не лезь не в свое дело. Зачем он тебе понадобился?

— А что он тебе наговорил?

— Что-то про допрос, — сказала Диана Тавернер. — Якобы ты хотел еще раз услышать, какую информацию он выложил дантистам.

Лэм хмыкнул.

— Так что тебе от него было нужно?

— Я хотел еще раз услышать, какую информацию он выложил дантистам, — сказал Лэм.

— А видеозапись ты не мог посмотреть?

— Это не то же самое. — Воспоминания о недавнем приступе кашля обосновались в укромном уголке разума, так что казалось, будто это случилось с кем-то другим, поэтому Лэм закурил очередную сигарету, а потом запоздало ткнул пачкой в сторону Тавернер, которая помотала головой. — Вдобавок есть шанс, что он вспомнит что-нибудь еще. Или вспомнит по-другому.

— Джексон, что ты задумал?

Он невинно взмахнул рукой: мол, кто — я? Даже говорить ничего не пришлось, он просто повел сигаретой.

— Катинский — мелкая рыбешка, — сказала Тавернер. — Шифровальщик, никаких полезных сведений у него не было. Другие были информированы много лучше. Мы его оставили лишь на случай обмена. Он тебя действительно заинтересовал?

— Значит, ты ознакомилась с его досье.

— Когда мне сказали, что ты трясешь никчемных людишек из темных времен, само собой разумеется, что я ознакомилась с его досье. Это потому, что он упомянул Александра Попова? Ради бога, Джексон, неужели тебе так скучно, что ты решил раскопать древние легенды? Какую бы там операцию ни задумывал московский Центр в те времена, сейчас от нее столько же толку, как от магнитофонной кассеты. Мы выиграли войну, а теперь успешно проигрываем следующую, нам некогда устраивать повторные сражения. Возвращайся к себе в Слау-башню и благодари Бога, что ты больше не под прицелом.

— В отличие от тебя?

— Думаешь, легко быть заместителем главы Конторы? Ну да, это не жизнь за Берлинской стеной. Но попробуй делать мою работу, когда тебе свяжут руки, и ты поймешь, что такое стресс. Это я тебе обещаю.

Она пристально посмотрела на него, подчеркивая серьезность своего заявления, но он без особого труда выдержал ее взгляд и не озаботился скрыть улыбку, прорезавшуюся на губах. Лэм, хорошо знакомый и с оперативной, и с административной работой, точно знал, какая из них заставляет тебя вздрагивать при малейшем шорохе в ночи. И еще никогда не встречал пиджачника, который не считал бы себя самураем.

Тавернер отвела взгляд. На противоположном берегу пара бегунов расступилась, давая пройти женщине с коляской. Только когда бегуны скрылись из виду, а женщина с коляской подошла к мостику, Тавернер продолжила:

— Тирни на тропе войны.

— Это ее служебная обязанность, — сказал Лэм. — Если она перестанет махать шашкой, то соседи по коридору подумают, что она не справляется.

— Может, и не справляется.

Лэм запустил пухлую пятерню в волосы, которые не мешало бы помыть.

— Надеюсь, ты не станешь излагать мне политические мотивы. Потому что, подчеркиваю, мне абсолютно пофигу, кто кого подсиживает в Риджентс-Парке.

Но Тавернер хотела выговориться, а потому не останавливалась:

— Леонард Брэдли был не только ее наставником, но и ее кротом в Вестминстере. А сейчас соседи по коридору, как ты изволил выразиться, не желают ее поддерживать, вот она и нервничает, ты же ее знаешь. Не хочет, чтобы кто-то раскачивал шлюпку или дергал за ниточки. Она хочет, чтобы ничего не происходило, ни хорошего, ни плохого. Вообще ничего. Даже если ей доставят голову очередного Бен Ладена на блюде, она поинтересуется, откуда взялось блюдо и не отнесли ли его в счет представительских расходов.

— А, ну тогда ей это понравится.

— Что?

— Я планирую операцию.

Тавернер ждала окончания шутки.

— Это ты так впечатлилась?

— Нет, это я не верю своим ушам. Ты вообще слышал, что я тебе сказала?

— Не-а. Я просто ждал, пока ты замолчишь. — Он швырнул окурок в воду, и к нему подплыла утка, расследовать. — Попов — выдумка, Катинский — мелкая рыбешка, а Дикки Боу был бегунком в стародавние времена. А сейчас он труп. И в его мобильном телефоне осталось неотправленное сообщение. Одно-единственное слово. «Цикады». То же самое слово, которое услышал Катинский, когда в его присутствии упомянули об операции, замышляемой несуществующим Александром Поповом. А теперь скажи мне, что это не стоит проверки.

— Предсмертное сообщение? Ты серьезно, что ли?

— Еще как.

Тавернер покачала головой:

— Вот уж не думала, что из всей вашей гоп-компании ты сбрендишь первым.

— А ты не расслабляйся.

— Лэм, Тирни ни в коем случае не позволит Слау-башне провести операцию. Особенно теперь, когда Риджентс-Парк в финансовом локдауне. Да и в любое другое время тоже.

— Так ведь у меня есть ты, — сказал Лэм. — И ты ни в чем не сможешь мне отказать, правда?

Слау-башня в апрельский полдень: на улицах веяло весной, несмотря на вонь машин. Весна все равно ощущалась. Мин видел ее в сверкающих на солнце окнах «Барбикана», слышал ее в обрывках песен, потому что студенты театрального училища неподалеку без малейшего стеснения распевали в полный голос, направляясь к станции метро.

Все тело ныло и болело после безумной велогонки, но настроение у Мина было отличное. Хоть он и провел пару лет за дурацким офисным столом, но оперативных навыков не утратил. И сегодня утром это доказал.

А сейчас он снова сидел за дурацким столом, выполняя очередное дурацкое задание: составлял списки штрафных талонов, выданных в окрестностях объектов, представляющих интерес для террористов, как будто потенциальный смертник приезжал на машине, чтобы провести разведку на местности, и оставлял транспортное средство где попало, без оплаты за стоянку. Мин уже дошел до февраля, но ни один номерной знак так и не повторился. Луиза занималась чем-то еще, таким же дурацким, и с ним пока не разговаривала.

Переливание из пустого в порожнее.

Разумеется, существовало мнение, что бессмысленные задания поручали по вполне очевидной причине, надеясь, что обитателям Слау-башни все это так надоест, что они уволятся по собственному желанию, чтобы Конторе не пришлось их увольнять и подвергать себя риску возможного судебного разбирательства. Зато сегодня утром Мин потрудился на славу, и настоящая работа еще впереди. Ночлежка на Эджвер-роуд. Там обосновались Петр и Кирилл, дожидаются своего босса. Неплохо бы узнать про них побольше. Их привычки, их излюбленные места. Все то, что может дать Мину преимущество, если ему понадобится преимущество. Информация лишней не бывает, за исключением случаев, когда это информация о штрафных талонах.

Наверху было тихо. Лэм куда-то исчез, но сперва выслушал отчет Ширли Дандер о том, как она отыскала мистера Эл, ну или что-то в этом роде.

— Интересно, что там Ширли нарыла, — сказал он.

— А?

— Ширли. Интересно, отыскала она лысого или нет.

— А-а.

Никакого интереса.

Мимо прогромыхал двухэтажный автобус; на верхней площадке было пусто.

— Просто Лэм очень уж рьяно за это взялся, — сказал Мин. — Тут что-то личное.

— Мало ли что ему взбрело в голову. Ты же его знаешь.

— А Риверу наверняка не понравилось, что Ширли отправили поиграть. — Он не смог сдержать улыбки, вспомнив, как несся по Олд-стрит, а Ривер тем временем сидел в офисе.

Луиза посмотрела на него.

— Ты чего?

Она покачала головой и вернулась к своему занятию.

Мимо прошел еще один автобус, на этот раз полный пассажиров. Вот почему так всегда?

Мин постучал карандашом по ногтю.

— Может, у нее ничего не вышло? Ну, информации ведь никакой.

— А какая тебе разница?

— И потом, она же была в Связи. Ну, Ширли. Какой у нее опыт оперативной работы?

Луиза снова посмотрела на него. Жестко.

— Что, не терпится?

— Что?

— Хочешь узнать, как там Ширли справилась, пойди и спроси. Подбей клинья. Удачи.

— Я не хочу подбивать к ней клинья.

— А тебя послушать, так не похоже.

— Мне просто интересно, как у нее дела. Мы же все в одной команде.

— Ну да. Вот и дай ей пару полезных советов. После твоих утренних приключений.

— Может, и дам. Я ведь неплохо справился.

— Да-да, объясни ей, что к чему.

— Ага.

— Направь в нужное русло.

— Ага.

— Отшлепай по попке, если расшалится, — сказала Луиза.

— Ага… Ой, да ну тебя!

— Мин, заткнись, а?

Он заткнулся.

На улице по-прежнему веяло весной, а в офисе внезапно воцарилась зимняя стужа.

— Так ведь у меня есть ты, — сказал Лэм. — И ты ни в чем не сможешь мне отказать, правда?

Это заявление сопровождалось кривой желтозубой улыбкой, на случай если Тавернер забыла, что они лучшие друзья.

— Джексон…

— Диана, мне нужна легенда. Действующее прикрытие. Я бы и сам мог его склепать, но это займет пару недель, а мне нужно сейчас.

— Значит, ты хочешь провести операцию, да еще и без подготовки. По-твоему, это разумно?

— А еще мне нужны деньги на расходы. Пары тысяч хватит. И выдели мне кого-нибудь из людей, а то твой Паук моих к себе прикомандировал.

— Уэбб?

— Мне больше нравится звать его Пауком. Всякий раз, как вижу, так и хочется газетой прихлопнуть. — Он покосился на нее. — Ты же знаешь, что он моих людей умыкнул?

— Уэбб скрепку на столе не передвинет без моего разрешения. Знаю, конечно. — (Внезапно раздался какой-то шум: утка, хлопая крыльями, поднялась с канала и полетела над водой.) — И никого из Риджентс-Парка я тебе не дам. Роджер Лотчинг у нас там пересчитывает чайные ложечки, так что чье-нибудь отсутствие уж точно заметит.

Лэм ничего не сказал. Колесико проворачивалось. Еще чуть-чуть, и Тавернер сообразит, что теперь они обсуждают не плотно закрытую дверь, а то, как широко эту дверь можно распахнуть.

— О господи, — пробормотала она.

Ну вот.

Он снова молча предложил ей сигареты, и на этот раз она взяла одну. Наклонилась к его зажигалке, и на него повеяло ароматом духов. Вспыхнуло пламя, и аромат исчез.

Тавернер откинулась на спинку скамейки, уже не волнуясь, испачкается ли от этого плащ. Затянулась, закрыв глаза.

— Тирни не любит операций под прикрытием, — сказала она.

Лэму показалось, что этот разговор она много раз прокручивала в голове.

— При первой же возможности она разгонит департамент Операций и вдвое увеличит число сотрудников Центра правительственной связи. Дистанционный сбор разведданных. С соблюдением всех требований техники безопасности.

— Будет меньше риска для жизни агентов, — сказал Лэм.

— Будет меньше агентов. И не делай вид, что ты на ее стороне. Она отдаст все ваше поколение на растерзание Комиссии по установлению истины и примирению. Извинится за все ваши тайные операции, а потом в обнимку с вашими врагами будет позировать перед камерами.

— Перед камерами… — повторил Лэм и сказал: — Боже мой, да ты ведь не шутишь.

— Знаешь, что говорилось в ее последней служебной записке? Что кандидаты на посты вторых заместителей должны прослушать внутриконторский курс пиара. Чтобы быть готовыми к непосредственному общению с клиентами.

— К общению с клиентами?

— К общению с клиентами.

Лэм покачал головой:

— У меня есть нужные люди. Можно ее того… убрать.

Она легонько коснулась его колена:

— Очень любезно с твоей стороны. Это будет наш запасной план.

Оба умолкли. Она докурила сигарету, затоптала окурок каблуком и вздохнула:

— Ну что, посмеялись, и хватит. Или ты все-таки скажешь, что пошутил?

Мельком посмотрев на него, она поняла, что так легко не отделается. Взглянула на часы.

— Тогда выкладывай.

Лэм рассказал ей свой план.

— Котсуолдс? — спросила она.

— А что такого? Это же не операция против «Аль-Каиды».

— Ты бы ее по-любому провел. Зачем тебе понадобилось меня об этом уведомлять?

Лэм сурово посмотрел на нее:

— Я понимаю, ты считаешь, что мне крышу снесло. Но я не такой дурак, чтобы проводить операцию на своей территории без разрешения Риджентс-Парка.

— А если серьезно?

— Ты бы все равно о ней узнала.

— Тоже верно. Ты уже догадался, кто из твоих новичков мне докладывает?

Его лицо осталось невозмутимо.

— Только не устраивай мне цирк, — сказала она.

— Цирк? Этот тип убил одного из наших. Если мы допустим подобное без комплексной проверки, или как там это сейчас называется, без выяснения того, кто, что, зачем и почему, то мы не только не справляемся со своей работой, но и подводим наших людей.

— Боу давно был не из наших.

— Так не бывает, и ты это прекрасно знаешь.

Она вздохнула:

— Да, знаю. Зато не знала, что ты прекрасный оратор. — Она задумалась. — Ну хорошо. Готовый комплект документов у нас найдется, из старых. Его можно будет использовать, не привлекая особого внимания. Не самый надежный, но ты же не засылаешь агента в тыл врага. Заполни форму двадцать два «эф», мы проведем ее по бухгалтерии, как расходы на создание архива. В конце концов, ты исследуешь историю древних веков, чисто архивные изыскания.

— Мне все равно, откуда ты возьмешь деньги. Хоть из наличной кассы. У меня в заднице не свербит.

Чтобы проверить это заявление, он почесал означенное место.

— О господи, — вздохнула Диана и добавила: — А после этого мы с тобой в расчете, так?

— Ага.

— И не трать рабочее время понапрасну, Джексон.

Лэм, в неожиданном приступе тактичности, сообразил, что иногда полезно оставить последнее слово за собеседником, и ничего не сказал. Вместо этого он посмотрел ей вслед и вознаградил себя ленивой ухмылкой. Он обзавелся Конторским прикрытием. И даже операционным бюджетом.

А если бы он рассказал ей всю правду, то не получил бы ни того ни другого.

Он вытащил из кармана мобильник и позвонил в Слау-башню.

— Ты еще там?

— Да, поэтому отвечаю на звонки…

— Двигай на Уайткросс-стрит. И бумажник не забудь.

Он захлопнул телефон-раскладушку и поглядел на непоседливую утку, которая вернулась и теперь спланировала на зеркальную воду канала, разбив отраженное в ней небо, но только на миг. Потом все снова собралось воедино: небо, крыши, провода над головой, все на местах, в полном порядке.

Хо бы это заценил.

7

— Ну ты и копаешься, — сказал Лэм.

Ривер, который приехал первым, привык к Лэмовым выходкам.

— А для чего я взял кошелек?

— Чтобы угостить меня поздним обедом.

Ривер пришел к выводу, что с момента раннего обеда прошло много времени.

Рынок уже закрывался, но еще работали ларьки, способные обеспечить карри и рисом целую армию, а потом накормить ее пирогами до отвала, так чтобы она с места не двинулась. Ривер купил курицу по-тайски и лепешки наан, потом вместе с Лэмом отыскал свободную скамейку у церкви Святого Луки. Вокруг выжидающе собрались голуби, но вскоре отчаялись и разлетелись. Наверное, узнали Лэма.

— Ты хорошо знал Дикки Боу? — спросил Ривер.

— Не очень, — буркнул Лэм с набитым ртом.

— Но свечку за упокой поставишь.

Лэм смотрел на него, методично жуя, и жевал так долго, что это выглядело саркастично. Наконец он проглотил пережеванное и сказал:

— Ты раздолбай, Картрайт. Мы с тобой оба это знаем. Иначе ты бы не был слабаком. Но…

— Меня подставили. А это другое.

— Вот раздолбаев-то как раз и подставляют, — объяснил Лэм. — Позволь мне закончить?

— Да-да, пожалуйста.

— Ты раздолбай, но все еще в игре. Поэтому если в один прекрасный день ты умрешь, а я не буду слишком занят, то, может быть, тоже поспрашиваю. Проверю, нет ли каких подозрительных обстоятельств.

— Я глубоко тронут.

— Я сказал «может быть». — Лэм рыгнул. — Дикки был бегунком в Берлине. А если ты воевал бок о бок с товарищем, то обязан проследить, чтобы на его могильной плите выбили правильную надпись. Не «откинул копыта», а «убит в бою». Неужели дедуля тебе это не объяснил?

Ривер вспомнил, как в прошлом году Лэм на миг стал прежним, тем самым, кто воевал на той войне. Поэтому, хотя теперь Лэм был ленивым жирным стервецом, Ривер ему доверял.

С другой стороны, ему не понравилось уничижительное упоминание деда, поэтому он сказал:

— Может, и объяснял. Но сначала рассказал, что Боу был горьким пьяницей, который выдумал, что его похитил несуществующий шпион.

— С. Ч. тебе это рассказал? — Лэм наклонил голову к плечу. — Ты же его так называешь — С. Ч., «старый черт»?

Именно так Ривер мысленно именовал деда, но совершенно не мог представить, откуда это известно Лэму.

Лэм, прекрасно понимая, о чем думает Ривер, одарил его хищной ухмылкой:

— Ну да, Александр Попов был пугалом. А что еще тебе дедуля наговорил?

— В Риджентс-Парке на него составили досье, чтобы лучше представить замысел московского Центра. Но досье было обрывочным. Место рождения и все такое.

— И где же он родился?

— ЗТ-пять-три-два-три-пять.

— И меня почему-то совершенно не удивляет, что ты это запомнил.

— Там произошла какая-то авария, и весь город был разрушен, — сказал Ривер. — Такие подробности обычно запоминаются.

— Ну да, запоминаются. Если, конечно, это была авария. — Лэм выскреб остатки карри из алюминиевого лотка и отправил ложку в рот, не обращая внимания на взгляд Ривера. — Неплохо. — Он ловким движением руки отправил ложку в мусорку, подобрал остатки соуса последним куском наана. — На семерочку потянет.

— То есть его специально уничтожили?

Лэм вскинул брови:

— Об этом С. Ч. не упомянул?

— Мы подробности не обсуждали.

— Наверняка у него на то были свои причины. — Он задумчиво прожевал наан. — Я больше чем уверен, что твой дед без причины ничего не делал. Нет, это была не авария. — Он сглотнул. — Тебе все еще рано курить?

— Я все еще не такой дурак, чтобы курить.

— Поживешь — поймешь. — Лэм закурил, затянулся, выдохнул дым, всем своим видом давая понять, что ни на миг не задумывался о том, вредно ли это. — ЗТ, или как там он назывался, был исследовательской лабораторией. Частью ядерной гонки. Ну, это было еще до меня, разумеется.

— А я и не подозревал, что ядерное вооружение появилось еще до тебя.

— Вот спасибо. В общем, как мы потом предположили, московский Центр решил, что туда проник шпион. Что кто-то из тамошних жителей передает врагу сведения о советской программе ядерного вооружения. Врагу, то есть нам. Или нашим друзьям. — Лэм замер, двигалась лишь тонкая сизая струйка дыма, печально устремившаяся вверх от кончика сигареты.

— И город разрушили? — спросил Ривер.

— Во время уроков тайной истории твой дед никогда не упоминал о том, насколько все было серьезно? Да, разрушили. Сожгли дотла, чтобы скрыть то, чем там занимались.

— Город с населением тридцать тысяч человек?

— Ну, кое-кто уцелел.

— Город разрушили вместе с жителями…

— Так было эффективнее. Дабы удостовериться, что шпион прекратит свою деятельность. Самое смешное, что никакого шпиона не было.

— Ага, очень смешно, — сказал Ривер.

Ничего себе шуточки, подумал он.

— Крейн обожал об этом рассказывать, — добавил Лэм.

Эймос Крейн, задолго до Ривера, был одним из легендарных сотрудников Конторы. К сожалению, не в лучшем смысле. Волк в овечьей шкуре. Лис в курятнике.

— Крейн любил говорить, что этот эпизод был настоящим балаганом кривых зеркал. Они построили крепость, потом встревожились, что мы ее сожжем, поэтому сожгли ее сами, чтобы нам не досталось.

— А Попов был якобы одним из уцелевших? — спросил Ривер, представляя себе замкнутый круг. — Город разрушили, а потом, много лет спустя, создали из его пепла пугало, чтобы нам отомстить.

— Ну да, — сказал Лэм. — Говорю же, Крейну это очень нравилось.

— А что стало с Крейном?

— Его укокошила какая-то девица.

Те, у кого талантов поменьше, написали бы об этом целый роман, подумал Ривер.

Лэм встал, изумленно уставился на ближайшее дерево, будто пораженный красотами природы, приподнял ногу и пернул.

— Отличное карри, — сказал он. — А то иногда от него вечно живот крутит.

— И я еще задавался вопросом, почему ты не женат, — вздохнул Ривер.

Они перешли через дорогу.

— Так вот, — продолжил Лэм. — Пугало пугалом, но страху он нагнал. А Дикки Боу все равно умер. Между прочим, он был единственным, кто утверждал, что видел его своими глазами.

— По-твоему, мистер Эл как-то связан с легендой о Попове?

— Боу оставил сообщение на своем мобильнике, в котором именно это и говорится.

— Яд, не оставляющий следов, — сказал Ривер. — Предсмертное сообщение.

— Тебе не терпится излить душу?

— Ну… как-то это все чересчур.

— Тони Блэр у нас теперь посланник мира[19], — напомнил Лэм. — По сравнению с этим все остальное — самое обычное дело.

Тут Риверу пришлось снова доставать бумажник. Они остановились у ларька с кофе.

— С молоком, — сказал Ривер продавцу.

— Кофе, — сказал Лэм.

— С молоком? — уточнил продавец.

— Нет, с коньяком. Спасибо, что спросил.

— Так же, как мне, — сказал Ривер.

Они взяли бумажные стаканчики и пошли дальше.

— Я не очень понимаю, зачем мы все это обсуждаем.

— Я знаю, ты считаешь, что я дурью маюсь, — сказал Лэм. — Но если я отправляю агента на операцию, то вооружаю его всеми имеющимися сведениями.

Смысл сказанного дошел до Ривера секунд через пять.

— На операцию?

— Давай-ка пропустим тот эпизод, где ты все за мной повторяешь.

— Ладно, — сказал Ривер. — Пропустим. На операцию. Куда?

— Надеюсь, у тебя все прививки сделаны, — сказал Лэм. — Ты едешь в Глостершир.

Мин ушел из офиса поздно. Неоплачиваемое рабочее время, обычная награда за пассивно-агрессивное поведение. В пять он выключил мобильник, чтобы Луизе, когда она позвонит, пришлось оставить сообщение, а в семь снова его включил. Сообщения не было. Он покачал головой. Сам виноват. Все шло слишком хорошо, и он лоханулся, сам того не заметив. Что ж, этим он и прославился. Выплеснул карьеру в унитаз и ушел домой спать; а наутро проснулся знаменитым. Все остальные смеялись, довольные тем, что если допускали промахи, то сами же вовремя и замечали, а не узнавали о них из самой популярной новостной радиопрограммы в стране.

И дело было не в том, что он упомянул Ширли. Это все на поверхности, как акулий плавник, рассекающий водную гладь. Нет, проблема крылась куда глубже: в их образе жизни, в их метаниях между двумя отвратными квартирками. В их будущем, где обоих ждал лишь совместный кабинет и никаких перспектив карьерного роста. И разумеется, в его прошлой жизни: дети, жена и дом, которых он оставил, когда карьера скатилась в дерьмо. Оставить-то их он оставил, но они никуда не делись, требовали от него времени, внимания и денег, и Луизу наверняка все это скоро начнет раздражать, а может, уже раздражает. Понятно, почему она расстроилась. И почему во всем этом виноват именно он, хотя он вовсе и не виноват.

Пока одна часть разума излагала все это Мину, другая часть вела его через дорогу, в мерзкий пивняк, где Мин провел полтора часа, потягивая пиво и уныло разрывая в клочья бирдекель. Еще одно знакомое чувство: напоминание о долгих одиноких вечерах, которые он проводил после того, как жизнь пошла под откос. Хорошо хоть про это не расскажут утром по радио. «Как и предполагалось, Мин Харпер накосячил и в делах сердечных, поэтому в обозримом будущем его ожидает одиночество. А теперь перейдем к спортивным новостям. Гарри?..»

Тут Мин решил, что пора прекращать самобичевание.

Да, Луиза куксилась, но она отойдет. А Слау-башня — тупик, но Паук Уэбб скинул туда веревочную лестницу, и Мин ухватился за нее обеими руками. Другое дело, выдержит ли лестница двоих. Мин посмотрел на кучку картонных обрывков. Абсолютно все надо считать проверкой. Это правило, усвоенное Мином на курсах боевой подготовки, пока еще никто не отменял. Итак, Паук Уэбб. За краткое их знакомство Мин не проникся к нему ни приязнью, ни доверием и вполне мог себе представить, что тот ведет какую-то двойную игру. Но если в игре есть приз, то глупо не пытаться его выиграть, и так же глупо полагать, что та же мысль не пришла в голову Луизе. Кстати, может, она куксится именно из-за того, что не далее как сегодня утром Мин продемонстрировал способность участвовать в большой игре, а Луиза продемонстрировала лишь административные умения и навыки. Бумажную возню. Именно тот род деятельности, который активно приветствовался в Слау-башне.

Он снова проверил мобильник. Никаких сообщений. Что ж, если по-честному, сказал себе Мин, никакой подляны в этом нет. Чуть позже надо будет позвонить, извиниться и прийти к Луизе. Именно в таком порядке он все и проделает. Но сначала он проверил карту в своем айфоне и ознакомился с тем отрезком Эджвер-роуд, куда таксист привез Петра с Кириллом. Потом Мин вышел из пивняка и забрал свой велосипед со двора Слау-башни. Было девять вечера; темнело.

Стеклянные стены кабинета позволяли Диане Тавернер наблюдать за своими подопечными в Центре оперативного управления. И дело было не в контроле и надзоре, а в своего рода материнском инстинкте: подкармливать и оберегать. Старики возразили бы, что нечто подобное больше необходимо при проведении операций, но Тавернер были хорошо знакомы стрессы, копившиеся в офисе и неумолимые, как ржавчина. За этими столами в Центре оперативного управления круглые сутки, неделю за неделей, собирали информацию — по большей части бесполезную, временами убийственную — и взвешивали ее на весах, которые требовалось калибровать заново ежедневно, в зависимости от того, откуда и куда дует ветер. Нужно было отслеживать списки подозреваемых, интерпретировать обрывочные видеозаписи, переводить подслушанные телефонные разговоры, и за всеми этими массивами данных, ждущих обработки, скрывалось четкое понимание того, что секундная рассеянность может привести к трупам среди развалин и жутким репортажам в вечерних новостях. Так что нет, наблюдение за подопечными было лишь проявлением заботы, хотя, конечно, давало возможность и проверить, не ведут ли эти сволочи какой-нибудь закулисной игры. Тавернер приходилось бороться со многими врагами, не обязательно иностранными.

Для того чтобы наблюдение оставалось односторонним, стекло при необходимости закрывали жалюзи, от потолка до пола. Сейчас они были опущены, а свет приглушен, имитируя сумерки за окнами, а перед Дианой Тавернер стоял — потому что она не пригласила его сесть — Джеймс Уэбб, который обитал не в Центре оперативного управления, а в кабинете, затерянном в коридорах здания; слово «кабинет» звучало важно, но означало, что Уэбб не входил в круг приближенных.

И следовательно, не попадал под ее непосредственное наблюдение.

Пора было узнать, чем он там занимался.

— Тут поговаривают, что ты прикомандировал к себе парочку слабаков, — сказала она.

— Слабаков?

— А вот этого не надо.

— Ну там ничего особенного, — сказал Уэбб. — Я подумал, что ради этого не стоит вас беспокоить.

— Когда меня не стоит ради чего-то беспокоить, я сначала хочу знать, ради чего именно. Чтобы удостовериться, что это действительно не то, ради чего меня стоит беспокоить.

Оба умолкли, осмысливая сказанное.

— Аркадий Пашкин, — наконец произнес Уэбб.

— Пашкин…

— Владелец «Аркоса».

— «Аркоса».

— Четвертой крупнейшей в России нефтяной компании.

— А, тот самый Аркадий Пашкин.

— Я… я веду с ним переговоры.

Леди Ди откинулась назад, и кресло с легким вздохом подстроилось под нее. Она уставилась на Уэбба. Однажды он сделал полезное дело, за эту услугу получил свой кабинет и, казалось бы, должен этим удовольствоваться. Но проблема с такими Пауками Уэббами заключается в том, что, как только их отправляют с глаз долой, они тут же начинают жарко дышать в окна.

— Ты… ведешь переговоры с российским промышленником?

— По-моему, он предпочитает, чтобы его называли олигархом.

— Да хоть царем! Меня это не волнует. С чего ты взял, что уполномочен устанавливать дипломатические отношения с иностранными гражданами?

— Я думал, что хорошие новости нам сейчас не помешают, — объяснил Уэбб.

Помолчав, Тавернер сказала:

— Что ж, с твоими представлениями о дипломатии я не удивлюсь, если Россия вот-вот объявит нам войну. И какие же хорошие новости имеются в виду? Только поубедительнее, пожалуйста.

— Он потенциальный осведомитель, — сказал Уэбб.

Подавшись вперед, Леди Ди медленно повторила:

— Он потенциальный осведомитель.

— Он недоволен положением дел у себя дома. По его мнению, возврат к былому противостоянию тормозит прогресс. Ему не нравится, что его родину считают мафиозным государством. Он хочет реализовать свои политические амбиции, и если бы мы могли ему как-то посодействовать… Ну, в таком случае мы бы заручились его расположением…

— Это шутка?

— Да, сейчас все это звучит, как снять луну с неба, но сама посуди: он человек влиятельный, крупный игрок. Вполне вероятно, что придет к власти. — Уэбб так явно возбудился, что Тавернер старалась не смотреть на его брюки. — А если мы поможем ему на этом пути… нет, правда… Это же святой Грааль!

Самым разумным было спалить его на месте. Немедленно. Тридцать секунд словесного креозота, и Уэбб вылетит к себе в кабинет, оставляя позади дорожку сажи и копоти, и больше никогда и ничего придумывать не станет. Поскольку это было самым разумным, Тавернер вывернула пламя мысленного огнемета на полную мощность, но, к своему изумлению, произнесла:

— Кто еще об этом знает?

— Никто.

— А парочка из Слау-башни?

— Они думают, что обеспечивают безопасность переговоров о поставках нефти.

— С чего все началось?

— Он пошел на контакт. Лично.

— С тобой? С чего вдруг?

— Ну, после прошлогоднего…

Ясненько. Прошлогоднее было результатом блестящей идеи Ингрид Тирни: пустить в ход дипломатию обаяния, дабы нивелировать негативное общественное мнение, вызванное недавней волной катастроф типа незаконных военных действий, случайных убийств, пыток подозреваемых и прочего. Тирни провела ряд пресс-конференций, объясняя, что меры по борьбе с терроризмом необходимы для обеспечения безопасности страны, хотя неосведомленной публике они представляются всего лишь помехами, которые приводят к всевозможным неудобствам, включая задержки в аэропортах. Уэбб, любитель щегольских костюмов, сопровождал ее повсюду, выступал в роли носильщика и послушно подставлял ушко всякий раз, как Тирни хотелось сделать вид, что ей требуется посовещаться с коллегой. В прессе упомянули его имя, и он наверняка бы задрал нос до небес и прожужжал бы всем уши, если бы при этом его не назвали «конфеткой».

Его все еще можно было спалить. Пресечь эту затею задолго до того, как проявятся все ее очевидные недостатки. Вместо этого Диана Тавернер сказала:

— И ты решил, что это не важно? Что ради этого меня не стоит беспокоить?

— Для правдоподобности отрицания, — сказал Уэбб. — Если вдруг все пойдет наперекосяк… ну, тогда ретивый сотрудник слишком рьяно взялся за дело и все такое. — Он коротко хохотнул. — В таком случае я окажусь среди слабаков.

А если хорошенько встряхнуть это заявление, то картина радикально переменится. Если вдруг все пойдет по плану, Уэбб принесет к ногам Тирни нажористый мосол. А Тавернер узнает об этом, стоя перед закрытой дверью и гадая, о чем они там совещаются.

Что ж, Диану Тавернер недооценивали и люди куда умнее и хитрее Паука Уэбба.

— И как ты собираешься утаить это от Лоточника?

Имелся в виду Роджер Лотчинг, с некоторых пор придирчиво, под лупой, изучавший все решения, принимаемые Риджентс-Парком, даже те, которые включали в себя вопрос «с гарниром или без?».

Паук Уэбб дважды моргнул:

— Используя людей из Слау-башни.

Диана Тавернер кивнула и подумала: «Ох, да что же со мной такое!» Уэбб прикомандировал к себе слабаков именно потому, что они не подпадали под власть Роджера Лотчинга. Затрат на содержание Слау-башни практически не существовало, если не считать служебных расходов Джексона Лэма.

— Ладно, — сказала она, и Уэбб расслабился. — Погоди, я с тобой еще не закончила. — Она мельком глянула на ящик стола, в котором лежали сигареты; однажды кому-то вздумалось покурить в здании, и в Риджентс-Парке объявили химическую тревогу. — А теперь выкладывай. Все, до последней запятой. Немедленно.

Когда Кирилл услышал английское слово «hookah», то есть кальян, то подумал, что слышит «hooker», то есть шлюха, и в последующие полминуты не разубедился в своей ошибке: какой-то поляк в пабе объяснял ему, что недавно законодательство изменилось и все «шлюхи» на Эджвер-роуд теперь на тротуаре, а не в турецких ресторанах. «Буль-буль», — заключил поляк, и Кирилл согласно кивнул. По легенде, он не говорил по-английски, хотя на самом деле сносно знал язык и прекрасно понимал «буль-буль».

Самое смешное, что на Эджвер-роуд и в окрестных переулках действительно было полным-полно шлюх, но поляк имел в виду не их, а шиша, курительные устройства из «Тысячи и одной ночи», пропускающие табачный дым по длинным трубкам. Кириллу, который раньше не пробовал кальян, понравилось это занятие, поэтому следующим вечером он снова пришел к ресторанчику и сел за столик на тротуаре, под полиэтиленовым навесом; по темным улицам с шорохом проносились машины. Он обзавелся новыми знакомыми — это не возбранялось, да и боссу об этом знать не обязательно — и о чем-то с ними беседовал, как вдруг заметил, что мимо на велосипеде проехал тот самый тип, с которым они встречались утром, Харпер, или как его там.

Кирилл, не подавая виду, продолжал курить кальян и смеяться над шутками собеседников, а сам краем глаза следил за Харпером, который вывел велосипед на тротуар и скрылся за углом. Ничего страшного. Не имеет значения, что он скрылся, главное — знать, где он будет ошиваться, а в данном случае было ясно, что он постарается подобраться как можно ближе к Кириллу. Кирилл посидел еще минут десять, потом встал, попрощался и пошел в магазинчик по соседству за сигаретами и выпивкой.

Когда Уэбб закончил свой рассказ, Тавернер невольно закусила губу и только потом сообразила, что делает.

— А почему в «Игле»? — спросила она. — Ты, случайно, не забыл, что работаешь в секретной организации? Парад на Молле и то привлек бы меньше внимания.

— Ну я же хочу переманить на нашу сторону не какое-то отребье. Если Пашкина заметят в каком-нибудь стриптиз-клубе, то возникнут вопросы, а если увидят, как он входит в самое престижное здание лондонского Сити, то никто и бровью не поведет. Там ему самое место.

С такой логикой не поспоришь.

— И больше об этом не знает никто.

— Только мы с вами.

— И ты мне об этом рассказал потому, что я тебя заставила.

Он кивнул вслед за ней:

— Для правдоподобности…

— Да-да, для правдоподобности отрицания, это ты уже говорил. — Тавернер снова устремила проницательный взгляд на подчиненного. — Иногда мне кажется, что ты собираешься переметнуться в стан врага, — сказала она.

— В МИ-шесть? — потрясенно спросил он.

— Нет, к Тирни.

— Диана, этого никогда не будет, — солгал он.

— И ты мне все рассказал.

— Да, — солгал он.

— Я жду от тебя регулярных отчетов. С мельчайшими подробностями. Все-все-все, и хорошее и плохое.

— Конечно, — солгал он.

Когда он ушел, Тавернер написала мейл в департамент Информации, с запросом прислать ей досье Аркадия Пашкина, но удалила письмо, так и не отправив. Она не хотела привлекать к себе внимания, потому что пока Роджер Лотчинг проводит свой проклятый аудит, придется объяснять в трех экземплярах, почему ее интересует Пашкин. Поэтому она прибегла к простейшему методу, которым пользуются те, кто идет на первое свидание: погуглила. Всего около тысячи упоминаний — этот игрок явно старался держаться в тени. Первая же ссылка была на статью в газете «Телеграф», где перечислялись его достижения; там же имелась и фотография. Внешне Пашкин напоминал Тома Конти[20], правда менее добродушного, и это сходство затронуло в Тавернер сразу несколько чувствительных точек. Жалюзи оставались опущены, поэтому она позволила себе расслабиться на минуту-другую. Переспать? Выйти замуж? Или столкнуть в пропасть?

Ха, он же миллиардер! Все перечисленное, и именно в такой последовательности.

Что ж, время позднее. Диана Тавернер выключила компьютер и погрузилась в размышления. Вполне возможно, что усилия Уэбба принесут плоды, но, хотя вероятность того, что Пашкин пойдет на сотрудничество с Пятеркой и займет главную должность в Кремле, была ничтожно малой, в этом и состояла игра. Приходилось ставить на аутсайдеров, потому что на фаворитов давно уже поставили другие. Правда, неясно, кто именно.

А, черт с ним, подумала она. Пусть продолжает. Если затея Уэбба развалится, Диана Тавернер пригвоздит его к обломкам и пустит по волнам, чтобы чайки разодрали в клочья. А она скажет, мол, звездная болезнь. Не прошел испытание в лучах медийной славы.

И разумеется, Ингрид Тирни поймет, что тут имеется в виду.

Прежде чем уйти, Диана Тавернер подняла жалюзи, чтобы сотрудники Центра оперативного управления могли любоваться ее пустым кабинетом. Ей нечего скрывать, думала она. Нечего скрывать.

Абсолютно нечего скрывать.

Бывают дни, когда все складывается.

В велогонке на запад Мин Харпер не бил рекордов; в конце концов, ехал он туда на рекогносцировку, чтобы получше ознакомиться с местностью. У Мраморной арки машин было много; он сбросил скорость, высматривая, где бы оставить велосипед, и тут заметил его, Кирилла, который якобы не знал английского. Кирилл сидел у ресторана, под полиэтиленовым навесом, покуривал кальян и перешучивался с завсегдатаями, как будто занимался этим всю жизнь. Вот так все и сложилось.

Мин соскочил с велосипеда, завел его за угол, прикрепил цепью к фонарному столбу и запихнул в велосипедную корзину светоотражающий жилет. Вернулся к дороге и, скрытый от глаз Кирилла стеной машин, вошел в газетную лавочку. Там он встал у стеллажа с журналами, который загораживал витрину, и, делая вид, что их рассматривает, дождался, когда Кирилл, распрощавшись с приятелями, направится в магазинчик на ближайшем углу. Как только Кирилл скрылся внутри, Мин перешел через дорогу и завис у двери какого-то закрытого заведения, обклеенной рекламой и карточками: «Уборка квартир», «Перевозка мебели», «Уроки английского». Притворился, что записывает телефонные номера. Кирилл, с пакетами в обеих руках, вышел из магазина. Мин выждал, пока русский не отойдет на сотню метров, и последовал за ним, лавируя в толпе на тротуаре и не теряя из виду массивной фигуры. От Мина попахивало пивом, а мочевой пузырь распирало, но он не обращал на это внимания, с восторгом отдавшись слежке. Вот бы сказать кому-нибудь из прохожих, например вот этой блондиночке: «Я работаю в спецслужбах. Видишь вон того типа? Я за ним слежу». Но блондиночка прошла мимо, не удостоив его взглядом. А Кирилл исчез.

Мин сморгнул и усилием воли заставил себя не бежать. Спокойная размеренная походка, самая обычная, как и раньше. Наверное, Кирилл зашел еще в какой-то магазин или в бар; а может, свернул куда-то в переулок. Не хватало еще, чтобы Мин его обогнал. Нет, не хватало еще, чтобы Мин его потерял… Это и будет самое опасное.

Впрочем, никакой опасности не было. Вот о чем следовало помнить. Никакой опасности не было, потому что никто не знает, где он и чем занимается. Только Мин знает об этом, а теперь он снова сядет на велосипед и поедет через весь город, к Луизе; только Мин знает, что провалил слежку, самую элементарную, такую, с которой без труда справился бы даже новичок.

Бывают дни, когда все рушится.

Но не сегодня, нет, не сегодня, потому что вот он, красавец, этот русский громила, отходит от ресторанчика, изучив меню в витрине. Сердце Мина застучало ровнее, и лишь тогда он сообразил, что до этого оно лихорадочно колотилось.

Выдерживая дистанцию в сотню метров, он последовал за русским по Эджвер-роуд.

Джексон Лэм сидел у себя в кабинете, где единственным источником света — на уровне колен — служила настольная лампа, водруженная на стопку телефонных справочников. Свет уползал вверх, а тени превращали лицо Лэма в физиономию тролля и огромными черными пятнами расплывались по потолку. На столешнице, рядом с ногами Лэма, стояла бутылка «Талискера», а в руке он сжимал стакан. Подбородок упирался в грудь, но Лэм не спал. Казалось, он изучает пробковую доску на стене, обклеенную просроченными дисконтными купонами, но, скорее всего, он глядел куда-то сквозь нее, в темный туннель давно позабытых тайн, хотя, если бы его спросили, заявил бы, что пытался вспомнить, чья очередь сбегать за куревом для него. Подтверждением такому заявлению служил бы окурок последней сигареты из опустевшей пачки.

Он словно бы не замечал ничего вокруг, но даже не вздрогнул, когда в кабинете раздался голос Кэтрин, которая стояла в дверях уже целую минуту.

— Ты слишком много пьешь.

В ответ он поднял стакан и посмотрел на его содержимое. Потом одним глотком опустошил его и сказал:

— Ну, кому, как не тебе, знать.

— Да. Поэтому и говорю. — Она вошла в кабинет. — Провалы в памяти случаются?

— Не помню.

— Если ты способен шутить на эту тему, то, наверное, под себя еще не ходишь. Ничего, у тебя все впереди.

— А ты знаешь, чем хороши алкоголики в завязке? — спросил Лэм.

— Ну расскажи мне, пожалуйста.

— Нет, это я тебя спрашиваю. Что хорошего можно ждать от алкоголиков в завязке? Потому что, по-моему, от них один геморрой.

— Надо же, это заявление имеет смысл даже без дополнения «в завязке», — сказала Кэтрин.

Лэм пристально посмотрел на нее и задумчиво, сокрушенно кивнул, будто признавая ее правоту. Потом громко пернул.

— Лучше снаружи, чем внутри, — сказал он. — Надо же, это заявление имеет смысл даже применительно к тебе.

Кэтрин не двинулась с места, доказав тем самым, что не понимает тонких намеков.

— Я тут кое-что проверила, — сказала она.

— Вот черт!

— Так вот… — Она переложила две папки на пол и уселась на стул, который они до этого занимали. — В ту ночь, когда умер Дикки Боу, знаешь, чем были вызваны задержки и отмены поездов?

— Ну-ка удиви.

— Кто-то своротил распределительный щиток близ Суиндона. Явный саботаж. По-твоему, это не подозрительно?

— По-моему, это демонстрирует чрезмерное недоверие к способностям железнодорожной компании «Ферст грейт вестерн», — сказал Лэм. — Глупо воображать, что для создания хаоса им необходим саботаж.

— Очень смешно. Что ты задумал, Лэм?

— Тебе по чину этого знать не положено. Скажем так, я нашел ниточку и потянул за нее. — Он посмотрел на часы. — Ты все еще здесь?

— Да, — сказала она. — И знаешь что? Я никуда не уйду. Потому что я много над этим размышляла и пришла к кое-каким выводам. Не знаю, почему ты захотел взять меня в Слау-башню, но ты это сделал. И избавляться от меня не собираешься. Не знаю почему, но знаю, что это так. Ты чувствуешь себя виноватым. Я не питаю к тебе ни малейшей приязни, и вряд ли это изменится в будущем, но своими дурацкими пьяными выходками ты пытаешься скрыть свою вину, и это дает мне преимущество. Потому что заткнуть меня ты не можешь.

— Как это мило, — вздохнул Лэм. — Будь это кино, ты бы задорно тряхнула копной распущенных волос, а я воскликнул бы: «Ах, мисс Стэндиш, вы такая красавица!»

— Нет, будь это кино, я бы забила осиновый кол тебе в сердце, и ты бы рассеялся облачком праха. Дикки Боу, Лэм. Он ведь из бывших.

— Ага. Вписался бы в Слау-башню на ура.

— А еще он был пьяницей.

— С моей стороны было бы нетактично прокомментировать это утверждение.

Она проигнорировала его слова.

— Я ознакомилась с его досье. Он…

— Что-что ты сделала?

— Я попросила Хо дать мне доступ к его досье.

— Не порть мне мальчишку. У нас и без него стукач завелся.

— Кто именно?

— Леди Ди меня уведомила, что один из наших новичков — ее засланец. Вот ты и разберись, кто именно.

— Непременно разберусь. Так вот, о Боу. Как ты знаешь, последние три года он работал в книжном магазине на Брюэр-стрит, в ночную смену.

— Вряд ли он там книжками торговал.

— Он работал в подвале, там, где порножурналы и секс-игрушки.

Лэм благосклонно развел руки:

— Ну, кто из нас не листал порножурнальчик, зажав дилдо в кулаке…

— Какая занимательная сценка из твоей личной жизни. Но давай не будем менять тему. Когда Дикки Боу сотрудничал с Конторой, Джеймса Бонда играл еще Роджер Мур. Неужели ты думаешь, что Дикки Боу действительно столкнулся с московским шпионом и выслеживал его по всей стране?

— Он умер, — сказал Лэм.

— Мне это известно.

— Поэтому я и думаю, что он действительно столкнулся с московским шпионом и выслеживал его по всей стране.

— Нет. То, что он умер, вовсе не доказывает, что он столкнулся с московским шпионом. Это доказывает лишь то, что он умер. А если московский шпион его убил, то это не означает, что ты нашел ниточку и потянул ее. Это доказывает, что тебе подсунули ниточку, а ты за нее и ухватился.

Лэм промолчал.

— Что от тебя и требовалось.

Лэм промолчал.

— А что это ты вдруг затих? Ехидные замечания кончились?

Лэм выпятил губы, как будто собирался издать неприличный звук, что, в общем-то, было бы неудивительно. Но потом он поджал губы, цыкнул зубом, откинулся назад, запустил пятерню в волосы и сказал в потолок:

— Яд, не оставляющий следов. Предсмертное сообщение. Черт возьми.

— Что-что? — недоуменно спросила Кэтрин.

Лэм посмотрел на нее — учитывая уровень виски в бутылке, взгляд его был на удивление трезв и ясен — и спросил:

— Ты правда думаешь, что я дурак?

Квартира находилась на последнем этаже, в обшарпанном здании, пронизанном сыростью и плесенью, с намертво закрашенными окнами, которые десятилетиями не впускали свежего воздуха, превратив ночлежку в обонятельный музей нищеты и отчаяния, — запахи, хорошо знакомые Кириллу. Койки в комнатушках не успевали остывать: один постоялец возвращался с работы как раз тогда, когда другой уходил в ночную смену. Общение ограничивалось кивками. Чужие дела и заботы никого не интересовали.

Боссу это нравилось, но Кирилл был человеком общительным, в чем и заключалась одна из его сильных сторон. Впрочем, иногда ее принимали за слабую, именно поэтому Петр и решил, что сегодня утром Кириллу лучше притвориться, что он не говорит по-английски.

— А какая разница? Они же госслужащие.

— Да они из спецслужб, зуб даю, — сказал Петр. — Тоже мне, госслужащие. Госбезопасность. А ты вот прямо поверил, что они из Министерства энергетики?

Кирилл пожал плечами. Да, он поверил, что они из Министерства энергетики. И признался в этом, наверное, к своему сожалению.

— Значит, говорить буду я, — заявил Петр.

Петр оказался прав, потому что иначе с какой стати этому типу из Министерства энергетики следить за Кириллом.

Конечно, за ним могли следить и другие, но Кирилл их не заметил и в итоге решил, что Харпер увязался за ним в одиночку. Что Кирилла вполне устраивало. Разобраться с Харпером не составит труда. Кирилл мог одной рукой разорвать его напополам и зашвырнуть половинки куда подальше.

Подумав об этом, он улыбнулся. Он не любил насилия и надеялся, что обойдется без этого.

А если и нет, то он справится.

Ширли Дандер открыла глаза. По углу потолка змеилась трещина, создавая очертания материка, неведомого зверя или полузабытого дня рождения. На долгие секунды Ширли зависла в этих очертаниях, а потом очнулась, и трещина стала самой обычной трещиной.

В голове бились чьи-то чужие ритмы. Неведомый барабанщик украл дневной свет.

Ширли осторожно шевельнулась, повернула голову к окну. За стеклом не было тьмы, но лишь потому, что повсюду разливалось электрическое зарево города. Механическое желтое сияние, струившееся сквозь тонкую выцветшую штору, исходило от уличного фонаря неподалеку.

Перед глазами моргали часы. 9:42. Девять сорок две? Черт!

В Слау-башне Ширли доложилась Джексону Лэму, а потом ее накрыл кокаиновый отходняк. Хорошо знакомое ощущение, но обычно к отходняку она готовилась заранее, и, как правило, он сопровождался толстым пуховым одеялом, упаковкой шоколадных кексов-брауни и просмотром сериала «Друзья». Офисная обстановка и присутствие любознательного коллеги плохо сочетались с внеплановым тяжелым отходняком.

— Утро выдалось добрым или как?

Маркус Лонгридж не поверил бы, каких сил Ширли стоило невнятное бурчание.

Он не унимался:

— Как съездила?

Ей удалось пожать плечами.

— Как в деревню. Мне и здесь хорошо.

— Ты у нас городская девчонка?

— Поосторожнее с девчонкой.

Перед ней снова возник виртуальный угольный разрез. На краткий миг она ощутила реальность, а теперь снова пыталась сопоставить лица, будто играла в ведьму колодой без парных карт. Ширли сказала Лэму, что всю ночь не спала, разыскивая мистера Эл, но в ответ получила лишь зубастую ухмылку.

— Что, на отгул надеешься?

Маркус все еще смотрел на нее.

— Я проголодался. Тебе чего-нибудь надо?

Темную комнату, мягкую постель и временное отсутствие жизни.

— Ширли?

— Печенюшек каких-нибудь. «Твикс».

— Я мигом.

Едва он ушел, Ширли подкралась к окну. Вскоре Маркус появился на улице. Ширли инстинктивно отпрянула, но он не обернулся и не посмотрел вверх; пересек дорогу, направляясь к магазинчикам, и на ходу поднес к уху мобильный.

Паранойя — профессиональное заболевание сотрудников спецслужб. Любой отходняк — после пива, текилы, кокса или бурного секса — ввергал Ширли в затравленное уныние. Но, даже сознавая это, она была уверена, что Маркус обсуждал по телефону именно ее.

Негромко застонав, она вернулась в настоящее. Впрочем, это не изменило ни света за окном, ни стука в голове, ни черной пропасти, которая возникала всякий раз, как Ширли закрывала глаза.

Часы снова моргнули — 9:49. Если проваляться еще часиков десять, то, может быть, она очухается.

Может быть…

Минут через пять она встала, оделась и вышла в ночь.

Кирилл снова исчез. Свернув за угол, Мин обнаружил его исчезновение и негромко выругался, снова ощутив пивную отрыжку. Что ж, это не катастрофа. И не конец света. Наверное, объект достиг места назначения.

Как только Мин узнал, что таксист доставил русских на Эджвер-роуд, то первым делом подумал про ночлежки. И не ошибся. Высокие здания выглядели внушительно, но их лучшие дни давно миновали, а ремонтом никто не занимался; ряды дверных звонков у входа подтверждали, что дом многоквартирный, а окна, затянутые одеялами и заклеенные газетами, выдавали нищенский статус жильцов.

Как у всех, подумал Мин. Внезапно тяжелая, будто каменная рука, опустилась ему на плечо, а в шею уперлось холодное железо.

— Ты за мной следишь, да?

— Я… — сказал Мин. — Что? Ты о чем?

— Мистер Харпер, по-моему, ты за мной следишь. Так?

Железная штуковина ткнула жестче.

— Я просто…

— Просто что?

Просто соображаю, чего бы такого соврать, подумал Мин.

Железная штуковина ткнула жестче.

— Просто сейчас ты узнаешь, что бывает с сотрудниками Министерства энергетики, которые проявляют излишнее любопытство. Ясно тебе?

Лэм открыл ящик стола, достал второй стакан, сколотый и пыльный, аккуратно отмерил порцию «Талискера» и придвинул виски поближе к Кэтрин. Потом наполнил свой стакан, на этот раз куда щедрее.

— Твое здоровье, — сказал он.

Кэтрин не ответила. И на стакан не взглянула.

— В Суиндоне своротили распределительный щиток. Да, саботаж. Или ты думала, что я просто так решил прогуляться по соседним графствам? Движение поездов остановилось примерно в то же время, когда наш приятель мистер Эл прокладывал дорожку для Дикки Боу.

— Зачем?

— Потому что по тротуарам дорожки не прокладывают. Надо, чтобы охотник потрудился.

— Он хотел, чтобы Боу увязался за ним.

Лэм поставил стакан на стол и медленно похлопал в ладоши.

— И хотел, чтобы ты сделал то же самое, — сказала она. — Ты что-то обнаружил на трупе, так?

— В автобусе. Его мобильник. С неотправленным сообщением.

Она вопросительно изогнула бровь:

— Он набрал его перед смертью?

— Нет, скорее всего, его набрал мистер Эл. Когда выяснилось, что Боу умер, все засуетились. Мистер Эл тоже принял в этом участие. Он набрал сообщение и сунул телефон между подушек сиденья.

— А что говорилось в сообщении?

— Одно слово. «Цикады».

— Которое, очевидно, что-то означает.

— Для меня — да. Но не для Боу. Еще одна причина, по которой я понял, что это фальшивка.

— А яд, не оставляющий следов?

— Ему грош цена. На самом деле таких ядов не бывает, просто их надо уметь обнаруживать в организме прежде, чем следы улетучатся. А патологоанатом посмотрит на старого пьяницу, который умер от сердечного приступа, и поставит диагноз «инфаркт». — Он сделал пасс, как заправский фокусник. — Вшшшуххх! И конец. Но где-то на теле наверняка остался след укола. В толпе легче легкого уколоть жертву.

— Но ведь нет гарантии, что все это обнаружат, — сказала Кэтрин. — Кто мог предположить, что ты проверишь сиденье и найдешь мобильник Боу?

— Ну, кто-нибудь его бы отыскал. Смерть агента, даже такого зачуханного, как Боу, всегда поднимает волну. Во всяком случае, раньше поднимала. А сейчас, похоже, в Риджентс-Парке слишком заняты другим. — Он потянулся за стаканом. — Надо бы им сообщить. Не дело оставлять трупы на берегу.

— Я направлю им служебную записку.

— Вдобавок, если бы я не нашел этот след, нам подсунули бы другой. Не зря же мистер Эл поругался с таксистом из-за того, что тот повез его не туда. Такое не забывается. — Лэм скривил губу. — Таксист — осведомитель. Как только Ширли с ним распрощалась, он тут же кому-то позвонил.

— То есть мистер Эл знает, что мы идем по оставленному следу.

— Как вышколенные гончие.

— А это разумно?

— А при чем тут «разумно»? Мы либо идем по следу, либо посылаем все к чертям, чего в любом случае делать нельзя. Все это затеял человек старой закалки. Только шпион старой закалки сообразит, что Боу, уличная крыса, поведется на приманку. Тот, кто дергает за ниточки, играет по московским правилам. Может, в Риджентс-Парке решат, что проверять все это не имеет смысла, но я так не считаю.

— Ты имя назовешь или мне сказать?

— Что сказать?

— Александр Попов, — заявила Кэтрин Стэндиш.

Окно в комнатушке было распахнуто. Было холодно, но с волос Мина сорвалась капля пота и сползла по шее. Двое не сводили с него глаз. Конечно, был шанс, что он окажется проворнее их, но в глубине души Мин понимал, что надеяться на это бесполезно: будь он один на один с любым из этих двоих, тогда, может, и подфартило бы, вот только вместе эта парочка представляла необоримую силу. В прошлом рефлексы его не подводили, но сейчас он старел и слабел на глазах, а вдобавок еще и выпил пива…

Кулак шарахнул по столу.

Три, залпом.

Мин действовал быстро, но скорости ему недоставало. В любом другом месте Лондона он, может, и справился бы, но сейчас, в этой комнатушке, ему каюк.

Третью рюмку он расплескал. Петр и Кирилл уже откинулись на спинки стульев и захохотали, выставив рядком пустые стопки.

Отсмеявшись, Кирилл сказал:

— Ты проиграл.

— Проиграл, — согласился Мин.

Три рюмки водки присоединились к двум, принятым ранее, и еще к одной, выпитой в первом раунде. Плюс штрафные за то, что проиграл оба раунда. Плюс пиво в пабе рядом с работой, хотя из памяти уже ускользали и название паба, и место работы. Но мужики-то, мужики-то каковы! Эх! Безбашенные. И вообще, удивительно, как быстро находишь общий язык, когда забываешь о служебных обязанностях. Вот, например, о его служебных обязанностях — он должен был следить за этой парочкой, но так, чтобы они этого не заметили.

Возможно, этот аспект своей миссии он скомпрометировал.

— Так вот, — сказал Кирилл, — когда я ткнул ключом… ну, когда я…

— Приставил его мне к затылку, сволочь!

Кирилл захохотал:

— А ты думал, это ствол?

— Конечно я думал, что это ствол! Сволочь!

Теперь хохотали все трое. Ну, сцена была еще та: Мин, решивший, что настал последний миг его жизни. Что русский шпион приставил ему к затылку пистолет и вот-вот спустит курок.

Кирилл сквозь смех выдохнул:

— Я не смог удержаться.

— А ты когда заметил слежку?

— Сразу же. Я видел тебя на велосипеде.

— Охренеть! — Мин покачал головой.

Впрочем, он особо не расстраивался. Ну да, он оплошал, но без серьезных последствий. Хотя, конечно, надо, чтобы об этом никто не узнал. Особенно Лэм, подумал он. И Луиза. И все остальные. Но особенно они.

— Ты не переживай, — сказал Петр. — Мы же спецслужбы. Нас обучают замечать лица в толпе.

— Так же, как вас обучают в этом вашем… Министерстве энергетики, — добавил Кирилл с широкой улыбкой вместо невидимых кавычек.

— Послушайте… — начал Мин, но Петр помахал рукой, будто отправляя его в дальнюю дорогу.

— Да ладно… Аркадий Пашкин — важный человек. По-твоему, мы не догадывались, что к нему… проявят интерес? В верхах? Вот если бы не проявили, мы бы забеспокоились, ведь это означало бы, что его больше не считают важной персоной. А такие, как мы, нужны только важным персонам.

— Если мое начальство узнает, что я был здесь…

— То есть, — хитро сощурился Кирилл, — если твое начальство узнает, что ты провалил слежку…

— Ну, ваше логово я все-таки выследил, — сказал Мин.

— А сейчас ты выясняешь, что бывает с сотрудниками Министерства энергетики, которые проявляют излишнее любопытство.

Они опять захохотали. Петр в очередной раз наполнил рюмки.

— За наши успехи.

Мин с радостью за это выпил.

— Правда, — сказал он по-русски, потому что других русских слов не знал.

Все снова захохотали. Пришлось налить по новой.

В квартире на последнем этаже была кухня и еще как минимум две комнаты. На кухне царила чистота, хотя оконные стекла затягивала пленка уличной пыли и копоти. В битком набитом холодильнике лежала не только водка, но и упаковки сока, и овощи, и пакетики нарезки из кулинарии. Судя по всему, решил Мин, эта парочка привыкла жить в разъездах: в чужих городах парни старались питаться полноценно, не только едой навынос. Более того, он решил, что если выпьет еще, то забудет, где живет сам, и явно не сможет вернуться домой на велосипеде — не хватало только спьяну попасть под автобус.

Откуда-то послышался шум, хлопнула входная дверь, и в комнату заглянул кто-то еще. Мин обернулся, но неизвестный уже скрылся в коридоре.

— Минуточку, — сказал Петр и вышел из кухни.

Кирилл налил еще водки.

— Это кто? — спросил Мин.

— Никто. Знакомый.

— А почему он к нам не присоединился?

— Он не из таких знакомых.

— А, непьющий, — протянул Мин.

Перед ним возникла рюмка. Что он там решил про выпивку? Но отказываться от налитого невежливо, поэтому он согласно кивнул, когда Кирилл провозгласил очередной тост, и залпом выпил водку.

Петр вернулся и произнес какой-то невнятный набор согласных, обращаясь к Кириллу.

— Что случилось? — спросил Мин.

— Ничего. Совершенно ничего, — сказал Кирилл.

Паранойя вернулась, будто и не уходила. Ширли Дандер, вся в черном, вписывалась в улицы Хокстона, как пробка в слив ванны, но чувствовала себя неуместно, будто каждый ее шаг оставлял неоновый след.

А ведь еще не вечер. Всего-то пол-одиннадцатого.

Неподалеку был ее любимый паб. Любимый потому, что там у нее был свой человек. Она не любила слова «дилер»: «дилер» означало привычку; привычка означала проблему. А у Ширли не было проблемы, у нее был стиль жизни. И она не собиралась допустить, чтобы этот стиль жизни исчез так же, как исчезла ее карьера. Она и прежде не сомневалась, что Слау-башня — кладбище, но только сейчас поняла, насколько глубока ее могила. Ширли выполнила задание Лэма, и выполнила его отлично, без проколов, а он снова отправил ее заниматься административной работой. Да и вообще, если верить слухам, то, что ее послали на задание, было чудом. Слабаки, эти хромые кони, появлялись и исчезали, а все рабочее время проводили в стойлах. В том, что ее послали на задание, был жестокий расчет: ненадолго выпустили на волю, а потом снова захлопнули дверь конюшни.

Да пошел этот Лэм ко всем чертям! Если он хочет усложнить ей жизнь, пусть не забывает, что она тоже кое на что способна.

В пабе была толчея. А, не важно. Ширли не собиралась тут задерживаться. Кто-то знакомый приветственно махнул ей рукой, но Ширли притворилась, что не заметила, и пробралась к туалетам, в глубине паба; в загаженном коридоре на стене висело изгвазданное зеркало, афиши и объявления — поэтический вечер, местные рок-группы, марш протеста «Остановите Сити», трансгендерное кабаре. Ждать пришлось недолго. Ее знакомец выскользнул из-за барной стойки, и ровно семнадцатью словами позже Ширли ушла, расставшись с тремя купюрами, зато теперь у нее в кармане покоился обнадеживающий пакетик.

Черная куртка. Черные джинсы. Казалось бы, этот прикид делал Ширли невидимой, но она чувствовала на себе метку. Лобовые стекла машин отражали воспоминания о предыдущей ночи. Мальчишка-охранник в «ДатаЛок», которого Ширли напугала до смерти. Запугивать вообще очень легко: надо либо верить, что делаешь правое дело, либо ни в грош не ставить тех, кого запугиваешь… Она обернулась, ожидая увидеть кого-то за спиной: то ли знакомых из паба, то ли того, кто вечно стоит под стеночкой и жадно шарит глазами, но боится приблизиться. Да ну их всех на фиг. У Ширли есть с кем переспать. А кроме того, она не гуляет там, где отоваривается. Размышляя об этом, она оглянулась, но улица была пустынна — или казалась пустынной. Паранойя, только и всего. Обнадеживающий пакетик в кармане с ней разделается.

Вся в черном, Ширли Дандер направилась домой.

— Александр Попов, — сказала Кэтрин Стэндиш.

Лэм задумчиво посмотрел на нее и спросил:

— Интересно, откуда тебе известно это имя?

Она промолчала.

— Иногда мне кажется, что ты собираешься переметнуться в стан врага.

Она покосилась на него:

— В Риджентс-Парк?

— Нет, в Центр правительственной связи. Ты поставила меня на прослушку, Стэндиш?

— Ты отправляешь Ривера под прикрытием…

— Черт, как это я сразу не сообразил, — вздохнул Лэм.

— …хотя знаешь, что это ловушка?

— Я ему совсем недавно об этом сказал. Он что, уже успел написать об этом в «Фейсбуке»?

— Я серьезно.

— И я тоже. Неужели дед научил его только байки травить, а об остальном забыл? — Он снова поднес стакан ко рту, не сводя глаз с виски, налитого для Кэтрин, — то ли как вызов, то ли как намеренное оскорбление. — Вдобавок Риверу без разницы, ловушка это или нет. Это же операция. Он, наверное, решил, что внезапно наступили рождественские каникулы.

— Наверное. Но ты же знаешь, чем обычно заканчиваются рождественские каникулы. Слезами.

— Я отправляю его в Котсуолдс, а не в чертов Гильменд[21].

— Помнишь, что говорил Чарльз Партнер об оперативной работе? Чем дружественнее территория, тем страшнее аборигены.

— Это до того, как он прострелил себе голову, или после?

Кэтрин промолчала.

— Все почему-то забывают, — сказал Лэм, — что, хотя Александра Попова и не существовало, был тот, кто его выдумал. И если этот выдумщик теперь решил установить мышеловку у нас во дворе, надо разузнать почему. — Он рыгнул. — Поэтому я и назначил Картрайта главным сыроедом. В конце концов, он хорошо обученный профессионал. А раздолбайство — это у него хобби такое.

— Попов — твой белый кит.

— Это как?

— Да это тоже Чарльз любил говорить. Что опасно персонализировать врага. Потому что тогда начинаешь гоняться за белым китом. — Помолчав, Кэтрин добавила: — Это отсылка к роману «Моби Дик». В ней больше смысла, когда ее не надо объяснять. Ривер не знает, что это ловушка?

— Нет, не знает, — сказал Лэм. — И надеюсь, не узнает. Иначе твоя уверенность в своей неприкосновенности может не оправдаться.

Она кивнула:

— Я ему не скажу.

— Вот и славно. Ты пить-то будешь?

Кэтрин перелила содержимое своего стакана в опустевший стакан Лэма.

— Если только не окажется, что ему грозит опасность, — продолжила она. — В конце концов, это — твой белый кит. Не хочется, чтобы кто-то другой расстался с жизнью, пытаясь его загарпунить.

— Никто с жизнью не расстанется, — заверил ее Лэм.

Как выяснилось, он ошибся.

Зазвонил телефон.

На трупе обнаружили удостоверение Конторы, подняли тревогу. В итоге подоспевших полицейских отправили регулировать транспортный поток, а на место происшествия прибыл Ник Даффи, старший Пес Риджентс-Парка, и велел своим подчиненным вымерять углы и опрашивать свидетелей.

По большей части все свидетели давали показания о последствиях аварии — все, разумеется, кроме водителя автотранспортного средства. Водитель оказался на месте происшествия именно в тот момент, когда оно случилось.

— Откуда ни возьмись… — повторяла она.

Она была блондинкой, на вид трезвой, что подтверждалось и показаниями алкометра, позаимствованного у обиженного полицейского.

— Никаких шансов…

Дрожь в голосе была вполне объяснима: если твоя машина кого-то сбила, то не важно, по твоей вине или нет, — потрясение обеспечено.

В это время суток движения на перекрестке почти не было, но вслепую переходить его все-таки не следовало. Хотя, конечно же, под влиянием наркотиков или алкоголя о правилах безопасного пересечения улицы вспоминают в последнюю очередь.

— Я сразу затормозила, но…

Она снова задрожала.

Неожиданно для самого себя Ник Даффи сказал:

— Ну что вы, успокойтесь, вы же не виноваты…

Черт, да я прямо как дружинник на общественных началах, подумал он.

Вот только она была блондинкой, в меру фигуристой, а пострадавший, хоть и имел удостоверение Конторы, был приписан к Слау-башне, а значит, был таким же особым сотрудником, как и дружинник на общественных началах; типа как особые дети, у которых есть особые нужды. Если оперативник попадает под машину, расследование приходится вести очень осторожно: мало ли, вдруг на этой машине, выражаясь метафорически, окажутся подозрительные номера; но если выясняется, что оперативник из слабаков, то не помешает откорректировать первоначальные предположения. Кто знает, может, он посмотрел не в ту сторону. Лево/право. Очень легко спутать.

А она была блондинкой, да еще и фигуристой…

— Но я обязан проверить ваше водительское удостоверение.

Из него Даффи узнал следующее: Ребекка Митчелл, тридцати восьми лет, гражданка Великобритании. Все чисто; ничто не наводит на мысль, что наезд совершен умышленно. Хотя, конечно же, самые лучшие умышленные убийства совершают те, кого в этом не заподозришь.

Ник Даффи окинул взглядом перекресток. Псы проверяли обочины и подворотни: в прошлый раз, когда машина сбила оперативника, пропало его личное оружие, и Жучара Сэм Чапмен, предшественник Даффи, пал жертвой внутреннего расследования; по слухам, теперь Чапмен служил в какой-то частной охранной фирме. Спасибо, но к такому повороту судьбы Даффи был не готов. Он вернул водительское удостоверение хозяйке, и тут подъехало такси, из которого вышел Джексон Лэм. С ним была женщина. Даффи почти сразу вспомнил, как ее зовут: Кэтрин Стэндиш, та самая, что работала в Риджентс-Парке в те давние времена, когда Даффи был еще щенком; после самоубийства ее шефа, Чарльза Партнера, она удалилась в изгнание. Оба проигнорировали Даффи и двинулись прямиком к трупу.

— Вам придется дать показания, — сказал Даффи Ребекке Митчелл. — Подождите, к вам сейчас подойдут.

Она молча кивнула.

Даффи направился к новоприбывшим, собираясь объявить, что к телу приближаться запрещено, но тут Лэм обернулся, и выражение его лица убедило старшего Пса, что рта лучше не раскрывать. Лэм посмотрел на тело, потом перевел взгляд на улицу. Даффи не разобрал, куда именно всматривается Лэм: то ли в движение на следующем перекрестке, то ли в огоньки, самоцветами переливавшиеся на трассе. В городе ночь, как всегда, унизана жемчугами; иногда это сияющие свадебные гирлянды, а иногда мерклая погребальная мишура.

Стэндиш обратилась к Джексону Лэму:

— Кто сообщит Луизе?

Часть вторая

Белые киты

8

Если начинать с того, чего нет, то в Апшоте нет главной улицы, такой, как в соседних деревнях, с рядами особняков в псевдотюдоровском стиле, живописно спускающимися к реке, чередуясь с антикварными лавками и магазинчиками, где в витринах стоит элегантная садовая мебель, где бакалейные лавочки предлагают печенье с засахаренным имбирем и семь видов соуса песто, а меню в пабах ничуть не хуже выбора блюд в очаровательных кафе и ресторанчиках Хэмпстеда[22]. В Апшоте нет ни кафе с грифельными досками у входа, на которых мелом выведены блюда дня, ни книжных бутиков, где проходят творческие вечера местных литераторов; ни узких улочек, окаймленных аккуратными живыми изгородями, за которыми прячутся желтокаменные домики. Потому что деревню Апшот никто не назовет пряничной, даже сквозь зубы. Если Апшот и напоминает пряник, то лишь тот, что завалялся на полке единственного продовольственного магазинчика деревни, — в пожелтевшем от времени ломком целлофане, покрытый слоем пыли.

Вот, например, главная улица, которой в Апшоте нет. Вместо нее через деревню проходит автотрасса, которая сначала огибает церковь, а потом, через триста метров, снова выписывает дугу, пробираясь между пабом слева и полукруглым лужком справа, а после этого начинает подъем на холм, мимо домов сравнительно недавней постройки, небольшой начальной школы и здания деревенского клуба, сложенного из крупнопанельных плит, — приезжие обычно спрашивают, как туда добраться. Впрочем, жизнь Апшота сосредоточена не вокруг клуба, а вокруг святой троицы: почтовое отделение, паб и продовольственный магазин. Почтовое отделение расположено на самом краю лужка, подальше от дороги, что удобно лишь для жителей близлежащих домов. Эти дома, стоящие полукругом, на самом деле старейшие постройки Апшота — трехэтажные особняки восемнадцатого века, которые зачем-то переместили поближе к рядам бунгало на склоне холма, сейчас по большей части пустующих, а некогда бывших жильем для обслуживающего персонала американской авиабазы по соседству: уборщиц, сторожей, поваров, посудомоек, механиков и шоферов. В середине девяностых, когда авиабазу похерили, жизнь в Апшоте захирела. Оставшиеся обитатели деревни живут либо в этих особняках, либо в домах чуть дальше по трассе, и все рано или поздно собираются в местном пабе.

Паб под названием «Выселки» стоит на краю лужка; слева от него расположена небольшая парковка, а позади — ступенчатая веранда с видом на опушку леса в миле от деревни. Стены паба выбелены известкой, а деревянную вывеску, призывно раскачиваемую ветерком, когда-то сорвало ураганом, и ее прибил к столбу Томми Молт, почетный домашний мастер деревни. Поговаривают, что Томми ведет тайную жизнь, потому что в Апшоте он появляется только по выходным, вечно торчит у деревенского магазина, надвинув на уши красный вязаный колпак, и торгует пакетиками семян из корзины велосипеда, припаркованного у ящиков с овощами. Томми Молт явно считает это занятие основой своего бизнеса, потому что околачивается там каждое субботнее утро, и зимой и летом; не столько продает, сколько общается, поддерживая налаженные связи, потому что почти никто из местных не проходит мимо, не обменявшись с ним парой слов.

Магазин, у которого он торчит, находится в начале деревни, на углу перед церковью Святого Иоанна. Чтобы попасть туда из паба, надо пройти мимо ряда каменных домиков слева, среди которых высится бывшая дворянская усадьба, перестроенная в многоквартирный жилой корпус. Справа красуются дома побольше и поновее, покамест не вписавшиеся в ландшафт, чистенькие, четко очерченные. В проемы между ними все еще виднеется опушка леса в миле от деревни; кое-где в этих же проемах стоят бетономешалки — свидетельство того, что там предполагалось возвести еще дома, но никакой строительной деятельности больше не наблюдается. Строительство прекратилось много лет назад и, возможно, возобновится, если дела пойдут на лад, однако финансовый кризис остается таким же неопределенным, как непостроенный дом; можно набросать его очертания в воздухе, но воображаемые стены и границы не пощупаешь. А потом дорога снова делает поворот, между магазином и церковью Святого Иоанна Крестного, возведенной в XIII веке, живописной, как на картинке, с крытыми воротами ухоженного кладбища, где похоронены те, кто когда-то обитал в усадьбе и, наверное, завертелись в гробах, когда усадьбу перестроили в многоквартирный дом. Службы в церкви Святого Иоанна теперь проводятся раз в две недели; гораздо надежнее деревенский магазин — он работает ежедневно, с восьми до десяти, но ничем не напоминает фешенебельные заведения в деревнях по соседству. Его полки не ломятся от деликатесов, а заставлены товарами первой необходимости: консервы, моло́чка, замороженные продукты, древесный уголь, наполнитель для кошачьих лотков, шлакоблоки туалетной бумаги, шампунь, мыло и зубная паста; холодильники забиты пивом и вином, пакетами сока и бутылками молока.

Для местных магазин — самая дальняя точка пешеходной прогулки; а дорога бежит дальше, мимо каких-то еще домишек, и наконец превращается в сельское шоссе, окаймленное живыми изгородями и изрытое колдобинами. Где-то через милю шоссе упирается в полигон — после того как американцы закрыли свою авиабазу, ее заняло Министерство обороны, и территория, некогда предоставленная в аренду дружественным самолетам, теперь стала домом дружественной стрельбы. Когда поднимают красные флаги, то в поля к юго-востоку от Апшота лучше не выходить; иногда, с наступлением темноты, в небо взвиваются огромные огненные шары, освещая стрельбище для ночных учений. Параллельно шоссе, за двухметровой оградой из сетки-рабицы, тянется единственная оставшаяся взлетная полоса, в одном конце которой стоят ангар и клуб, будто фишки на доске для игры в «Монополию». Несколько раз в неделю, по вечерам, там собираются гражданские, а весной и летом, по утрам в выходные, отсюда поднимается одномоторный самолет и, сделав круг над Апшотом, улетает далеко-далеко, но всякий раз возвращается.

В общем, тихое место, несмотря на соседство со стрельбищем. Можно сказать, сонное, хотя все в нем просыпаются рано, потому что живут здесь, а трудятся в других местах и, как правило, к восьми утра выезжают на работу. Наверное, лучше назвать его мирным — как верно заметил Джексон Лэм, вовсе не чертов Гильменд.

Хотя даже в мирных деревушках среди бела дня раздаются крики.

— А-аа-аа-аа! Господи! — отчаянно вскрикнул Ривер… слишком поздно.

Ему не помог бы даже бронедоспех. Оставалось только взывать к Богу, да и то без особой пользы; имя Господне эхом отдавалось в бездумной голове, а тело содрогнулось раз, другой и замерло, ну, вроде бы замерло, и крепко зажмуренные веки расслабились, и стиснувшая его тьма смягчилась.

Немного погодя его партнерша ахнула, однако не то чтобы восторженно, потом отодвинулась и до плеч прикрылась простыней. Ривер лежал неподвижно, сердце билось ровнее, мокрая кожа скользила — он все-таки успел покрыться потом.

Но вряд ли мог сказать об этом в свое оправдание.

Дело было ближе к вечеру, во вторник, в третью неделю пребывания Ривера в Апшоте; он лежал в полутемной спальне, окна которой были зашторены, в одном из новых домов на северном холме, снятом на вымышленное имя Джонатана Уокера. По легенде, Джонатан Уокер был писателем. Ну а кто еще приедет в Апшот не в сезон? Если в Апшоте существовало такое понятие, как «сезон». Джонатан Уокер сочинял триллеры, и в доказательство мог предъявить книгу на «Амазоне» — «Критическая масса»; то, что в действительности никакой книги не существовало, не помешало ей заработать отзыв с одной звездой. А сейчас Джонатан Уокер писал роман, действие которого разворачивалось на американской авиабазе в восьмидесятые годы прошлого века. Поэтому и приехал в Апшот, не в сезон.

Его партнерша сказала:

— У меня когда-то была футболка с надписью: «Хочу парня — можно неопытного». Ну, за что боролась, на то и…

— Извини, — сказал он. — Я давно без практики…

— Ага, я так и поняла.

Ее звали Келли Троппер. Она была барменшей в «Выселках». Чуть больше двадцати, плоскогрудая худышка с волосами цвета вороньих перьев… Будь Ривер настоящим литератором, такое описание его бы не удовлетворило. А еще у нее была сливочно-белая кожа без единого пятнышка и странно приплюснутый нос, будто она вдавила его в оконное стекло. Она во всеуслышание называла себя циником.

— Ты что, уснуть собрался? — Она закинула на него ногу и пошарила рукой. — Гм, кое-какие признаки жизни есть. Что ж, подождем пару минут, потом проверим.

— А ожидание можно заполнить разговором.

— Слушай, а ты точно не девчонка? Нет, все-таки не девчонка — ты слишком быстро кончил.

— Ну, пусть это останется между нами.

— Все зависит от того, как долго ты продержишься во втором раунде. Доска объявлений в нашей деревне стоит не для красоты. — Она чуть сдвинула ногу. — Селия Морден однажды вывесила там отзыв о Джезе Брэдли. Правда, утверждала, что это не она, но все и так знали. — Она рассмеялась. — А в вашем Лондоне такого не бывает?

— Нет, не бывает, зато у нас есть такая штука под названием интернет. Говорят, там происходит то же самое.

В ответ она цапнула его за руку. Зубами. Больно.

— Ты здесь родилась? — спросил он.

— О, мы уже переходим на личные темы?

— А это государственная тайна?

Она снова его укусила, на этот раз ласковее.

— Родители переехали сюда, когда мне было два года. Им надоело в Лондоне. Папа ездил туда на службу, потом нашел работу поближе, в Бурфорде.

— Значит, ты не из деревенских?

— Нет, у нас тут в основном все беженцы из города. Но мы неплохо относимся к чужакам, правда ведь? — Она снова его погладила.

— И много у вас чужаков?

Она сжала руку покрепче.

— В каком смысле?

— Да так, интересно, часто ли у вас тут приезжие появляются.

— Гм… — Она продолжила свое занятие. — Ладно, будем считать это праздным любопытством. А вообще вопросы у тебя как у риелтора.

— Я собираю информацию для книги, — нашелся он. — Чтобы описать, как здесь все изменилось после того, как авиабазу закрыли.

— Ее давным-давно закрыли.

— Ну все равно…

— Тут все вымерло… но постепенно оживает. — Она сверкнула ярко-зелеными глазами.

Ривер надеялся, что у нее в памяти неожиданно всплывет полузабытое воспоминание еще об одном приезжем — о лысом, который явился несколько недель назад; может, даже имя или адрес… За три недели Ривер так ничего и не разнюхал о мистере Эл, хотя уже считался завсегдатаем в «Выселках», а местные здоровались с ним по имени; он знал, кто где живет, а какие дома пустуют. Но лысый мистер Эл не оставил по себе ни слуху ни духу, и сейчас думать о нем было сложно, из-за того, что Келли проделывала сначала пальцами, а потом («Ну вот, так лучше», — медленно произнесла она) и губами, и нить мысли ускользнула от Ривера, и агент под прикрытием оказался парнем, прикрытым лишь простыней, рядом с очаровательной девушкой, которая заслуживала большего, чем то, что он ей только что дал.

К счастью, на этот раз ему все удалось.

Аркадий Пашкин прибыл за день до назначенного саммита и поселился в отеле «Амбассадор» на Парк-лейн. Снаружи рассерженный гул машин напоминал шум уличной драки, только не на кулаках, а другими средствами; в вестибюле отеля тихонько журчал фонтан, а за стойкой вежливо переговаривались администраторы, будто сошедшие со страниц журнала «Вог». Было время, когда богатство вызывало любопытство у Луизы Гай, как вызывает любопытство полет птичьей стаи: попытка понять нечто настолько далекое от собственного опыта вскружит голову кому угодно. Но сейчас, спустя три недели после гибели Мина, Луиза наблюдала за жизнью богачей лишь с точки зрения сотрудника охранной службы. Выстрелы снаружи прозвучали бы в вестибюле как хлопок пробки, выскочившей из бутылки шампанского. Здесь даже не заметят, если на улице кого-то собьет машина; все отфильтруется в очищенном воздухе.

За спиной у Луизы Маркус Лонгридж сказал:

— Класс.

Маркуса назначили работать в паре с Луизой. Ей это не нравилось, но это было частью заключенной ею сделки. Сделку она якобы заключила с Конторой, точнее, с Пауком Уэббом, но на самом деле это была сделка с реальностью. Самым трудным было скрыть все то, от чего Луиза была готова отказаться. Она хотела одного — остаться на задании, точнее, на том самом задании, которое поручили ей с Мином. Ради этого она была готова отказаться от всего.

Пашкин поселился в пентхаусе. Ну а где же еще? Шум поднимавшегося лифта был тише дыхания Маркуса, и двери раскрылась прямо в номер, где их встретили Петр и Кирилл. Кирилл улыбался. Он пожал руку Маркусу и сказал Луизе:

— Рад тебя видеть. Прими мои соболезнования по поводу смерти вашего коллеги.

Она кивнула.

Кирилл остался у лифта, а Петр провел их через большую светлую комнату, устланную толстым ковром; пахло весенними цветами. Луиза решила, что аромат подают через решетку кондиционера. Пашкин встал с кресла и шагнул навстречу.

— Добро пожаловать, — сказал он. — Вы из Министерства энергетики.

— Луиза Гай, — представилась Луиза.

— Маркус Лонгридж, — добавил Маркус.

Пашкину было хорошо за пятьдесят; он напомнил Луизе какого-то английского актера. Среднего роста, широкоплечий, с густыми черными волосами, искусно растрепанными, и с сонным взглядом из-под тяжелых бровей. В раскрытом вороте белой рубашки, заправленной в темно-синие джинсы, виднелась мохнатая грудь.

— Кофе? Чай? — Он повел бровью в сторону Петра, который маячил поблизости.

Если бы Луиза не знала, что Петр — охранник, то приняла бы его за дворецкого, или кто там бывает у русских богачей. Камердинер. Мажордом.

— Нет, спасибо.

— Мы обойдемся.

Они уселись на стулья, расставленные на ковре, явно старинном.

— Ну что, — сказал Аркадий Пашкин, — все готово к завтрашней встрече?

Он обращался к ним обоим, но говорил с Луизой. Это было очевидно.

Ее это вполне устраивало.

Потому что в ту проклятую ночь, когда погиб Мин Харпер, Луизе показалось, что она ухнула в какой-то люк; пол под ногами словно бы провалился, и неизвестно, сколько до земли. Даже удивительно, как быстро она смирилась с фактом смерти Мина, будто все это время только того и ждала. Но Луизу больше ничего не удивляло. Все вокруг превратилось в информацию. Вставало солнце, вращались стрелки часов, и Луиза следовала установленному распорядку. Информация. Новый распорядок.

Вот только с тех пор у нее ныли челюсти; а еще время от времени рот внезапно наполнялся слюной, которая текла сплошным потоком, будто слезы, хотя и не из предназначенного для них органа. А по ночам Луиза лежала в кровати и боялась, что если уснет, то тело забудет, как дышать, и тогда она тоже умрет. Иногда она была этому рада. Но по большей части цеплялась за мысль о сделке.

Сделка задержала ее падение, точнее, обещала безопасное приземление. Сделка была деревцем на склоне, грузовиком с грузом подушек на дне ущелья. Сделка совершилась в Риджентс-Парке. Спустя четыре дня после гибели Мина распогодилось, будто в утешение. Кабинеты для собеседований находились на верхних этажах Риджентс-Парка, там, где питьевую воду для сотрудников хранили в холодильниках, а не использовали для пыток, как в подвалах. В кабинете, куда вошла Луиза, стояли удобные стулья; на стенах висели постеры с классикой кинематографа. С тех пор как Луиза была здесь в прошлый раз, кабинет переоборудовали, и это было странно, хотя и все остальное в ее жизни изменилось. Будто вернулся в школу, а там вместо классов устроили салон ароматерапии.

Джеймс Уэбб выражал сочувствие по учебнику.

— Мои соболезнования по поводу вашей утраты. — (По американскому учебнику профессионального этикета.) — С Мином было приятно работать. Нам его будет недоставать.

— Если с ним было так приятно работать, то он не оказался бы в Слау-башне.

— Ну…

— И не поехал бы через лондонские пробки на велосипеде. Пьяным. В дождь.

— Ты сердишься на него. — Он задумчиво поджал губы. — Ты с кем-нибудь беседовала? Наверное, это… поможет.

Вот если бы в эти губы можно было впечатать кулак, то помогло бы наверняка. Но Луиза уже знала, что от нее ожидают других выражений скорби, поэтому солгала:

— Да, беседовала.

— И положенные отгулы взяла?

— Да, сколько понадобилось.

Целый день.

Уэбб перевел взгляд на окна. Окна выходили в парк через дорогу; приближался полдень, поэтому в парке было много женщин с колясками и детишек, исследовавших газоны. Автомобильный выхлоп на дороге вспугнул стаю голубей, которые выписали в воздухе широкую восьмерку и снова уселись на лужайку.

— Не сочти за нечуткость, — сказал Уэбб, — но я обязан спросить: ты готова снова взяться за задание?

Он понизил голос. Строго говоря, собеседование проводилось для оказания психологической поддержки, но, кроме них, в кабинете никого не было, и Луиза сразу предположила, что Уэбб заговорит об «Игле».

— Да, — сказала она.

— Потому что если вдруг…

— Со мной все в порядке. Да, я сержусь. Он совершил дурацкий поступок и вот… в общем, погиб. Так что да, я сержусь. Но готова выполнить задание. Я обязана выполнить задание. Мне это необходимо.

Она решила, что такой эмоциональный всплеск будет в самый раз. Не хватало еще, чтобы он подумал, будто она зомби или, наоборот, истеричка.

— Ты уверена?

— Да.

На его лице мелькнуло облегчение.

— Что ж. Тогда… Это хорошо. Иначе пришлось бы все менять, а это не очень удобно…

— Мне очень не хочется доставлять тебе неудобства.

Паук Уэбб моргнул и продолжил:

— В таком случае держи меня в курсе.

Еще одна фраза из учебника, но уже из другого, где есть глава «Как уведомить подчиненного об окончании разговора».

Уэбб проводил ее до двери. В коридоре ее встретят, отведут вниз, где отберут бейджик с именем посетителя и выставят вон, но все эти атрибуты изгнания, которые прежде метались в мозгу роем рассерженных пчел, теперь ее нисколько не задевали. Она по-прежнему обеспечивает охрану саммита в «Игле». Дело заметано. А это самое главное.

Уэбб распахнул перед ней дверь и сказал:

— Кстати, ты права.

— В каком смысле?

— Харпер выпил, а в таком состоянии ему не следовало садиться на велосипед. К сожалению, произошел несчастный случай, только и всего. Мы все очень тщательно проверили.

— Знаю, — сказала она и ушла.

Возможно, думала она, пока ее вели вниз; возможно, когда все это закончится и она выяснит, как и почему погиб Мин, и убьет тех, кто в этом виноват, то вернется сюда и вышвырнет Паука Уэбба из того самого окна, в которое он так любит смотреть.

Если она будет в настроении.

Пока Келли принимала душ, Ривер надел трусы и рубашку, а потом заметался по комнате, собирая разбросанную одежду. Как выяснилось, кое-что осталось на первом этаже. Например, ее блузка. Вообще-то, Келли заглянула на кофе. В гостиной валялась ее массивная сумка, содержимое которой рассыпалось по всему полу. Ривер поставил ее на диван, рассовал по кармашкам мобильник, кошелек, книгу в мягкой обложке и альбом для рисования. Альбом он все-таки пролистал: опушка леса, дорога на окраине деревни, группа людей на веранде за пабом. Лица у Келли не получались. А вот набросок церкви Святого Иоанна вышел неплохо, и еще один, кладбище, с хорошо прорисованными могильными плитами, заросшими высокой травой; потом еще несколько рисунков — деревня, вид с воздуха. Келли летала. На последней странице обнаружился не столько набросок, сколько нечто вроде плаката: стилизованный городской ландшафт с высоченным небоскребом, в который зигзагом бьет молния. Под ландшафтом виднелась неразборчивая надпись, старательно затушеванная.

— Джонни?

— Иду!

Он принес блузку в спальню, где стояла Келли, завернувшись в полотенце.

— Ты такая…

— Очаровательная?

— Я хотел сказать «мокрая», но «очаровательная» тоже подходит.

Она показала ему язык.

— Похоже, кто-то очень гордится собой.

Он растянулся на кровати, любуясь тем, как она одевается.

— Я не знал, что ты рисуешь.

— Так, балуюсь. Ты залез в мой альбом?

— Он выпал из сумки и раскрылся, — признался Ривер.

— Ага. Только не говори, что у меня лица не получаются. Я знаю. Просто в нашей деревне без хобби никак.

— А как же полеты?

— Полеты — это не хобби. — Зеленые глаза серьезно посмотрели на него. — Это настоящая жизнь. Вот попробуешь — поймешь.

— Может, и попробую. Когда следующий?

— Завтра. — Она едва заметно улыбнулась, будто вскользь намекнула на какой-то секрет. — Нет, со мной завтра нельзя. — Она поцеловала его. — Мне пора. Надо подготовить паб к открытию.

— Я попозже зайду.

— Отлично. — Помолчав, она добавила: — Было очень мило, мистер Уокер.

— Вот и я так думаю, мисс Троппер.

— Но это не значит, что тебе позволено без спросу рыться в моих вещах, — сказала она, прикусив ему мочку уха.

Как только захлопнулась входная дверь, Ривер позвонил Лэму.

— О, наш агент ноль-ноль-семь! Ну как, разузнал что-нибудь?

— Ничего. Тут сплошные тупики и недоуменные взгляды, — сказал Ривер, уставившись на свои босые ноги. — Если мистер Эл здесь и был, то сразу исчез.

— Черт возьми. И где же он теперь? Прячется? Или еще что?

— Если он здесь вообще был. Может, его нога тут и не ступала. Может, он отправился еще куда-то, а таксист не заметил.

— А может, от тебя нет никакого толку. Там что, такая огромная деревня? Целых три дома и пруд с уточками. Ты коровник проверил?

— А зачем ему понадобилось ехать сюда из Лондона, чтобы прятаться в коровнике? Тут и коровника-то нет. — Ривер заметил носок, повисший на карнизе для штор. — Он здесь не живет. Ни под каким именем. Гарантирую.

— Ты так хорошо изучил местное население?

— Ну, некоторый прогресс наметился.

— Черт возьми, — вздохнул Лэм. — Ты с ними трахаешься.

— Здешние жители либо пенсионеры, либо работают в городе или на удаленке. Много пустующих домов. Собираются закрывать школу, что явный признак…

— Если бы мне была нужна передовица, я бы почитал «Гардиан». А что с полигоном?

— Министерство обороны не любит, когда туда забредают посторонние. Но там же не испытывают секретное оружие. Это обычное стрельбище.

— Которое когда-то было американской авиабазой. Мало ли какие игрушки хранились в их чуланах.

— Ну, вряд ли сейчас там что-то хранится.

— Но если обнаружатся доказательства присутствия игрушек, то это доставит много неудобств, — заметил Лэм.

Тоже мне, знаток выискался, подумал Ривер и сказал:

— Ага. — Он снял носок с карниза. — Поэтому я и звоню. Ночью пойду на полигон, проверю, что там и как.

— Давно пора, — буркнул Лэм и, помолчав, добавил: — Ты одет? У тебя голос какой-то раздетый.

— Одет, одет, — сказал Ривер. — Как там Луиза?

— Работает.

— Ну да. Конечно. А как она вообще?

— Ее полюбовник попал под колеса, и его размазало по мостовой. По-твоему, она просыпается с песней на устах?

— Это точно несчастный случай? Ты проверил?

— С каких это пор мы с тобой поменялись местами?

— Я просто спросил.

— Пьяный велосипедист. По-моему, эта фраза означает «донор органов».

— Да пошел ты нафиг, Джексон! — расхрабрился Ривер. — Харпер — один из твоих подчиненных. Если бы в него молния ударила, ты бы допросил погоду. Мне просто интересно, что там и как.

В трубке послышался щелчок зажигалки.

— Он наклюкался, — сказал Лэм. — Сначала пошел в паб через дорогу, выпил пива. Потом заглянул еще куда-то и надрался водки. Потому что они с Луизой поссорились.

Ривер зажмурился. Ну разумеется, они поссорились. Сначала ссорятся, потом напиваются. Так оно и бывает.

— А где он пил водку?

— Неизвестно. Прикинь, сколько баров в Лондоне к западу от Сити-роуд?

— А на камерах…

— Черт, и как же мы раньше-то не догадались! — Лэм глубоко затянулся. — Он мелькает на камерах по Оксфорд-стрит. Вроде бы. Запись черно-белая, все велосипедисты на ней одинаковые. А на месте происшествия — ничего. Камера разбилась, когда в столб врезался автомобиль.

— Интересное совпадение.

— Вот-вот. И говорит оно о том, что на этом перекрестке часто случаются аварии. Псы ничего подозрительного не обнаружили.

— Ага. — Ривер и сам не понял, что хотел этим сказать. Все-таки Псы. — Ну ладно. Я позже позвоню.

— Обязательно позвони. Кстати, Картрайт, если ты еще раз надумаешь послать меня на фиг, будь добр, сам отойди куда подальше.

— Так ведь я и есть где подальше, — объяснил Ривер.

— Извинения приняты.

Ривер отшвырнул мобильник и пошел принимать душ.

— Ну что, все готово к завтрашней встрече? — Пашкин обращался к ним обоим, но говорил с Луизой.

— Все под контролем.

— Не хочу никого обижать, но, по-моему, вы не из Министерства энергетики.

Лонгридж открыл было рот, но Луиза его опередила:

— Верно.

— МИ-пять?

— Один из отделов.

— Подробности вам знать необязательно, — сказал Маркус.

Пашкин кивнул:

— Разумеется. Я не хочу вас компрометировать, просто определяю… параметры. Меня охраняют мои люди…

Кирилл стоял у двери, а Петр отирался поблизости; сегодня они держались совершенно иначе, не с такой залихватской удалью, как три недели назад, в тот день, когда Мин…

— …а вам, как я полагаю, поручено обеспечить, чтобы все прошло гладко.

— Так оно и пройдет, — сказал Маркус.

— Рад слышать. В общем, даже если вы не из Министерства энергетики, то все равно наверняка знаете, что ваше правительство стремится, скажем так, к взаимовыгодному сотрудничеству в сфере поставок энергоносителей, а моя компания способна удовлетворить потребности вашей страны. Не в полном объеме, разумеется, — с напускным смущением добавил он. — Но мы готовы создать значительный резерв. На случай, если возникнут перебои с другими поставщиками.

Он говорил свободно, с заметным акцентом — нарочитым, по мнению Луизы. Глубокий голос с манящей хрипотцой наверняка служил неплохим подспорьем в ведении любых переговоров.

— И, принимая во внимание очевидную деликатность ситуации, мы все заинтересованы в том, чтобы переговоры прошли без сучка без задоринки.

Его губы шевелились, выталкивая слова, которые, будто заводные игрушки, маршировали по огромному ковру.

— Конечно, — сказала Луиза.

— Я хочу туда пойти. Сегодня.

— Туда?

— В «Иглу», — пояснил он. — Кажется, так называется здание?

— Да. Оно называется «Игла».

— Из-за мачты, — добавил Маркус.

Пашкин вежливо посмотрел на него, понял, что Маркусу больше нечего сказать, и перевел взгляд на Луизу.

— Я хочу осмотреть помещение. Пройтись по нему. — Он указательным пальцем коснулся пуговицы у ворота рубашки. — Чтобы привыкнуть к обстановке и на встрече чувствовать себя комфортнее.

— Дайте нам пять минут, — сказала Луиза. — Мне нужно кое-куда позвонить.

После разговора с Ривером Лэм задумался, а лицо его приняло выражение, которое Кэтрин Стэндиш называла зловещим, — то есть он размышлял не о том, чего бы такого съесть или выпить. Потом он взглянул на часы, вздохнул, встал, покряхтел, поднял с пола рубашку, скомкал ее и прошел по лестничной площадке к кабинету Кэтрин.

— У тебя пакет найдется?

Она посмотрела на него, моргнула.

Он помахал рубашкой:

— Эй, ты меня слышишь?

— Возьми вон там. — Она кивнула на вешалку, где болталась холщовая сумка.

Лэм запустил руку в сумку, вытащил оттуда полдесятка пластиковых пакетов и сунул рубашку в один. Остальные упали на пол. Лэм направился к двери.

— Рановато ты домой собрался, — сказала она.

Не оборачиваясь, Лэм помахал пакетом над головой:

— Постирушки.

И ушел вниз по лестнице.

Кэтрин долго смотрела ему вслед, потом покачала головой и вернулась к работе.

Перед ней рассыпались обрывки жизней, кусочки биографий, добытые на онлайновых ресурсах и из официальных баз данных: УНТС, АЛТС, НСС[23] и тому подобное. Как будто ешь алфавитный суп вилкой.

Рэймонд Хедли, 62 года, восемнадцать лет прослужил пилотом «Бритиш эйруэйз», а теперь принимал участие в работе органов местного самоуправления и ратовал за охрану окружающей среды, что не помешало ему приобрести в личную собственность небольшой самолет.

Дункан Троппер, 63 года, юрист; прежде работал в крупной лондонской юридической фирме, а теперь пару дней в неделю ходил на службу в адвокатскую контору в Бурфорде.

Энн Сэлмон, 60 лет, преподаватель экономики в Уорикском университете.

Стивен Баттерфилд, 67 лет, возглавлял небольшое издательство «Лайтхаус», специализировавшееся на исторической литературе левацкого толка, а потом продал его одному из гигантов издательского бизнеса, за очень неплохие деньги.

Мег Баттерфилд, жена Стивена, 59 лет, совладелица бутика женской одежды.

Эндрю Барнет, 66 лет, госслужащий, до выхода на пенсию занимал какую-то должность в Министерстве транспорта — в данном случае, к немалому удивлению Кэтрин, это действительно означало, что он занимал какую-то должность в Министерстве транспорта.

И прочие, и прочие, и прочие. Кто-то из Управления по финансовому регулированию; два телепродюсера (один из Би-би-си, второй — сам по себе); химик из Портон-Дауна[24]; художники-оформители; учителя; врачи; журналист; бывшие бизнесмены (строительство, табачная продукция, реклама, прохладительные напитки) — в общем, профессиональные люди, сочетающие состоявшиеся карьеры с тихой жизнью в котсуолдской деревушке Апшот; тихую жизнь такого рода может обеспечить только состоявшаяся карьера. Многие вышли на пенсию досрочно. Почти у всех были дети. Все водили машины.

И, напомнила себе Кэтрин, все это была не ее забота и уж тем более не ее работа; а в ее работе главным было — печься о своей заботе. Но ей, в общем-то, недоставало Ривера Картрайта. И она очень надеялась, что он вернется невредимым. Живым.

«В Котсуолдс, а не в чертов Гильменд».

Что было чистой правдой, равно как и то, что Лэм сделал Ривера жертвенным агнцем, чтобы узнать, что произойдет дальше. А учитывая то, что до этого произошло убийство, не было никаких гарантий, что поездка Ривера в деревню будет сплошной идиллией.

Она снова взглянула на биографию Стивена Баттерфилда. Издательство исторической литературы левацкого толка — слишком очевидно или в самый раз?

Для того чтобы это понять, требовалось тщательное расследование. В Апшоте не очень много жителей, но досконально проверить каждого — тот еще труд. Однако же Кэтрин была совершенно уверена, что если выстроить всех обитателей деревни, то мистера Эл среди них не окажется. Потому что если Лэм прав и смерть несчастного Дикки Боу была приманкой, то мистер Эл сыграл свою роль и исчез, оставив след. Основной вопрос заключался в том, почему этот след вел в Апшот.

Разгадка скрывалась в слове «цикады». Оно было частью мифа о Попове, созданного, чтобы запутать Контору и заставить ее искать несуществующую агентурную сеть. Однако же в шпионском балагане кривых зеркал это не означало, что сеть действительно не существует… Холодная война канула в прошлое, но оставила после себя осколки. Может быть, в Апшоте на самом деле обосновались цикады, которые сейчас готовились к своей последней песне.

Но самая большая загадка, по мнению Кэтрин, заключалась в ином: почему к ним внезапно привлекли внимание?

Она раздраженно отшвырнула авторучку и встала. Всегда можно было заняться другими делами, мелкими и бессмысленными, чтобы отвлечься от больших, но таких же бессмысленных дел, которые поручал ей Лэм. Вот, например, грязное пятно на оконном стекле. Кэтрин попыталась его вытереть, но оно оказалось снаружи; внезапно она увидела, как за окном, над крышами вдали, поднимается клуб дыма. Сердце невольно дрогнуло, но так и не успело сжаться — Кэтрин вспомнила, что в той стороне находится крематорий и дым из его труб отмечает чью-то личную трагедию, а не катастрофу в масштабах страны. И все равно на дым над городом невозможно было смотреть без страха или чего-то наподобие страха: а вдруг снова что-то произошло? Чувство было настолько рефлекторным, что не требовало точных определений.

И тут она ойкнула от неожиданности, услышав голос за спиной.

— Ох, извини, я не…

— Ничего страшного, я просто задумалась.

— А, тогда ладно. Извини, — повторила Ширли Дандер, а потом сказала: — Наверное, тебе стоит взглянуть.

— Ты его нашла?

— Да, — сказала Ширли.

— Безусловно, — сказал Уэбб. — Устройте ему экскурсию.

— Мы что, обязаны выполнять его приказы?

— Богачи привыкли все держать под контролем.

Ну конечно, Уэбб привык иметь дело с богачами. На ночь он выставлял свои ботинки за дверь, в коридоры власти.

— Хорошо, — сказала Луиза. — Я просто хотела уточнить.

— Очень хорошо. Да, очень хорошо, — сказал он и повесил трубку.

У Луизы на миг потемнело в глазах. Паук Уэбб похвалил ее, погладил по головке. Впрочем, это тоже входило в условия сделки: без возражений глотать любое дерьмо, лишь бы не сняли с задания.

По дороге за стеклянными дверями гостиничного вестибюля проехали три автобуса; третий был двухэтажным, экскурсионным — с открытого верхнего яруса туристы восторженно разглядывали здания, парк, машины на улицах. Так и подмывало вообразить, что у туристов нет другой цели в жизни, кроме как постоянно любоваться достопримечательностями и носить чересчур яркие рубашки. Мин однажды сказал что-то в этом роде, и теперь при виде экскурсионного автобуса Луиза будет всякий раз вспоминать его слова.

Она обернулась к Маркусу:

— Все в порядке.

Маркус позвонил в пентхаус:

— Мы ждем вас внизу. — Повесил трубку и сказал Луизе: — Они сейчас спустятся.

Что такое «сейчас» по меркам богачей, выяснилось по мере долгого ожидания у входа: «сейчас» — это когда Пашкину будет угодно. Луиза сдерживала нетерпение, считая черные машины: семь, восемь, девять… Двадцать одна…

— Поставки нефти, — сказал Маркус. — Так я и поверил.

— А что?

— Ой, да ладно.

Мимо проезжали несчитаные машины.

— Он ведет переговоры о поставках нефти с правительством Великобритании? По собственной инициативе?

— Он владелец нефтяной компании.

— А охранное предприятие «Секьюрикор» владеет бронированными автомобилями, но они почему-то не выезжают колонной на Молл в День поминовения.

— Это ты к чему?

— К тому, что между частной собственностью и государственными интересами дистанция огромного размера. По-твоему, Кремль настолько поощряет частную предпринимательскую деятельность? Это ты размечталась.

Луиза не хотела Маркуса Лонгриджа в напарники, но это тоже было частью сделки. Вообще-то, Луиза надеялась, что он будет молчать и не отсвечивать, вместо того чтобы озвучивать свои размышления, да еще и так громко.

— Ты читала его досье? Явно не тот человек, который намерен купить футбольную команду и жениться на поп-звезде. Ему хочется власти.

Если и дальше хранить молчание, то будет выглядеть очень вызывающе.

— И поэтому он попросил о встрече с Пауком Уэббом? — спросила Луиза.

— Наоборот, это Уэбб попросил его о встрече. У Пашкина есть шанс засесть в Кремле. Паук наверняка описался от радости, представив, что окажется с ним в одном помещении.

Тут уж Луиза не удержалась:

— Уэбб хочет его завербовать?

— Типа того.

— По-твоему, восхождение на вершину власти начинается с того, что сливаешь все секреты иностранной разведке?

— Дело не в государственных секретах, — сказал Маркус. — Он возьмет на себя роль агента влияния. И когда объявит о своих притязаниях на власть, поддержка Запада будет ему обеспечена.

— Ну да. Короче, статья в «Телеграф» — это только начало. А уж когда фотографию Уэбба напечатают в журнале «ОК»…

— Луиза, двадцать первый век на дворе. Если хочешь выступать на мировой арене, тебя должны воспринимать серьезно. — Он мизинцем почесал кончик носа. — Уэбб может свести Пашкина с нужными людьми. С премьер-министром. С кем-нибудь из королевской семьи. С Питером Джаддом. А Пашкину только этого и надо, ты уж поверь мне. Когда о нем заговорят за рубежом, у него на родине это заметят.

— Да, двадцать первый век на дворе, — согласилась Луиза. — А кое-где все еще Средневековье. Если Пашкин решит обскакать Путина Великого, то распрощается с головой.

— Без риска ничего не добьешься.

Двери лифта раскрылись, в вестибюль вышел Пашкин в сопровождении своих волкодавов, Петра и Кирилла.

— Все, закончили разговор, — сказала Луиза.

Маркус замолк.

В кабинете на втором этаже не так тихо, как в кабинете Кэтрин. Здесь лучше слышен уличный шум, отсюда видны лица пассажиров в автобусах, чередой проезжающих мимо, а потом исчезающих на полчаса. Но сейчас Кэтрин и Ширли рассматривали совсем не эти лица.

— Это он. Точно.

Это был он. Кэтрин в этом не сомневалась.

Картинка, застывшая на мониторе Ширли, была разделена надвое. На одной половине — кадр из записи камер наблюдения, украденной в «ДатаЛок»: мистер Эл в вагоне, замерший в позе, удивительно статичной даже для фотографии. Какая-то женщина позади поймана в движении; в чертах лица заметна неоконченная мысль. А мистер Эл сидит, тупо сосредоточившись, как манекен на прогулке.

На другой половине экрана красовался все тот же мистер Эл, в той же одежде, с тем же выражением лица, с той же лысой головой. Он снова был неподвижным центром мира, на этот раз более размытого, потому что в этом мире кипела деятельность. Мистер Эл стоял в очереди, а вокруг него суетилась неподвижная толпа, люди волокли чемоданы по блестящему полу.

— Гатвик, — сказала Ширли.

— Очень и очень ненавязчиво, — пробормотала Кэтрин.

Все это придавало вес предположению Лэма. Если специально оставляешь след, то хочешь, чтобы по нему прошли до самого конца. Мистер Эл или те, кто отдал ему приказ, намеревались как можно демонстративнее зафиксировать отъезд из страны и наверняка удивились бы, узнав, что это выяснилось со значительной задержкой. Впрочем, они ведь не знали, что расследование будет проводить Слау-башня. Сотрудники Риджентс-Парка имели свободный доступ к записям камер наблюдения всех аэропортов страны и обрабатывали эти записи с помощью новейших программ и на самом современном оборудовании. На Олдерсгейт-стрит же Ширли Дандер прогоняла украденную запись через устаревшую программу распознавания.

— Утренний рейс. В Прагу, — сказала Ширли.

— Когда?

— Через семь часов после визита в Апшот. Зачем ему понадобилось туда ехать, если он улетал следующим утром?

— Хороший вопрос, — сказала Кэтрин вместо ответа. — Что ж, мы узнали, где он был. А теперь давай выясним, кто он.

Очень хорошо.

Уэбб аккуратно положил мобильник на стол, потому что любил аккуратность во всем. Потом пригладил волосы. И в этом тоже.

«Очень хорошо», — сказал он Луизе Гай, потому что действительно так считал. Он хотел, чтобы обо всем, что произойдет до завтрашней встречи, первым делом докладывали ему. Если бы у него было даже одно-единственное умение… Впрочем, умений у него было воз и маленькая тележка, но самым лучшим среди них было и оставалось умение предотвращать неприятности.

Например, в ту ужасную ночь, когда погиб Мин Харпер, Паук Уэбб узнал об этом одним из первых. Поэтому и прибыл на место происшествия раньше Джексона Лэма. Для предотвращения неприятностей требовалось точно рассчитать время. Он пешком отправился на набережную, сел лицом к темным музеям на противоположном берегу и на максимально возможный короткий срок погрузился в напряженные размышления. Стратегия на девять десятых заключается в реакции. Если слишком долго осмысливать ситуацию, то введешь себя в ступор.

Он позвонил Диане Тавернер:

— У нас проблема.

— Харпер, — сказала она.

— Ты знаешь.

Она подавила смешок:

— Уэбб, я, вообще-то, первый зам. А ты в лучшем случае мальчик на побегушках. Так что — да, я раньше тебя узнала о том, что Мина Харпера задавили.

— Задавили?

— Да, это такой глагол. Означает, что его сбила машина.

— Я слежу за ситуацией.

— Отлично, — сказала она. — Если его статус поменяется…

— Я просто хотел сказать, что…

— …дай мне знать, потому что в таком случае можно будет представить все в положительном свете: «Сотрудник МИ-пять воскрес». Это поможет привлечь новые кадры, правда же?

Убедившись, что она наконец-то выговорилась, Уэбб продолжил:

— Я просто хотел сказать, что побеседовал с Ником Даффи. Он первым прибыл на место происшествия.

— У него работа такая.

— И он считает, что все чисто. Без подвохов. Самый обычный несчастный случай.

Молчание. А потом:

— Он так именно и сказал? Слово в слово?

На самом деле Даффи сказал, слово в слово: «Без тщательной проверки ничего утверждать нельзя. Но от погибшего разит спиртным, а вдобавок это не преступный наезд. Водитель не скрылся с места происшествия».

— В общем-то, да, — сказал Уэбб.

— Значит, так и будет записано в его рапорте.

— Меня больше волнует время происшествия. Прямо перед встречей в «Игле»…

— О господи, — вздохнула Диана Тавернер. — Уэбб, это же твой коллега. Ты с ним работал, помнишь?

— Ну, не то чтобы бок о бок…

— А не кажется ли тебе, Уэбб, что, прежде чем волноваться о том, как его смерть отразится на перспективах твоего служебного роста, тебе следует подумать, как это может отразиться на моей карьере?

— Я уже все обдумал. За нас обоих. Если Даффи подаст рапорт, где это будет зафиксировано как дорожное происшествие, мы, разумеется, помянем Харпера добрым словом и сможем продолжить начатое. Но если в связи с его смертью возникнут какие-то вопросы, то все то, чем он занимался в последнее время, будут рассматривать под микроскопом. А если Роджер Лотчинг узнает, что Харпер втихую выполнял задание, которое мы поручили ему в обход ведущейся проверки…

— Мы?

— Я сделал учетную запись о нашем разговоре, — сказал Уэбб. — Как полагается. Я же обязан. А когда все сложится и Аркадий Пашкин станет нашим осведомителем, то всем в Риджентс-Парке и в Уайтхолле захочется объявить о своей причастности к этой операции. Особенно… ну, ты понимаешь.

Его молчание красноречиво намекало на Ингрид Тирни.

— Так что лучше с самого начала зафиксировать, кто именно проделал всю работу.

В мобильнике отчетливо звучали размышления Дианы Тавернер.

Уэбб прижал телефон к уху и взглянул в небо. Там не было ни одной звезды, но в Лондоне их и не бывает: погода и световые выбросы, вся эта тяжелая артиллерия, направленная городом в небеса, как правило, одерживают победу. Но это вовсе не означает, что звезд нет.

— И что тебе надо? — наконец сказала она.

— Ничего. Точнее, совсем немного. Один звонок.

— Кому?

— Нику Даффи.

— Ты же сказал, что он удовлетворен осмотром места происшествия.

— Да. Удовлетворен. Но нам нужно, чтобы он именно это отразил в своем рапорте, пусть даже предварительном. Чтобы до встречи в «Игле» ни у кого не возникло поводов для беспокойства.

Молчание.

— А когда мы проведем лучшую вербовочную операцию всех времен и…

— Не увлекайся. — Она снова задумалась. — Ты точно знаешь, что смерть Харпера никак не связана с операцией?

— Это несчастный случай.

— А если выяснится, что это был очень грамотно подстроенный несчастный случай, связанный с операцией?

— Ничего подобного. Пашкин еще не приехал. А если бы кто-то узнал о том, что он хочет к нам присоединиться, то устранили бы кого-нибудь другого, а не Мина Харпера. Он мелкая сошка. Винтик.

— Ты имеешь в виду — слабак.

— Он ведь даже и не знал, что именно происходит. Думал, что обеспечивает безопасность переговоров о поставках нефти.

— Надеюсь, ты понимаешь, что если об этом станет известно, то беспокоиться придется тебе. И не только о Роджере Лотчинге. Может, Харпер и был слабаком, хромым коньком, но не забывай, кто заведует его конюшней.

— Не волнуйся. Я действую осторожно, чтобы не наступить ни на чью любимую мозоль.

— У Джексона Лэма мозоли как у слона. — В трубке послышался какой-то шорох: то ли она поудобнее взяла мобильник, то ли еще что-то. — Я поговорю с Даффи.

Она положила трубку.

И тогда Уэбб подумал, да и потом не видел причин менять свое мнение, что слоны, как известно, стареют и умирают. В одном документальном фильме показывали тушу дохлого слона у водопоя. Спустя несколько часов ее облепили мухи, потом налетели птицы и набежали гиены. После этого остались только ошметки. Да, в свое время Джексон Лэм был легендой, но то же самое говорят и о Роберте Де Ниро.

Очень хорошо.

Луиза Гай делает свое дело, и никто в Риджентс-Парке, за исключением Леди Ди, не знает об операции с Пашкиным. А послезавтра он, Джеймс Уэбб, станет кукловодом самого ценного агента, когда-либо завербованного Пятеркой.

Самое главное, чтобы все двигалось гладко.

9

— Почему мы не двигаемся? — спросил Аркадий Пашкин.

Центр города, пробки впереди, пробки позади, указатель, возвещающий о дорожных работах поблизости, и красный сигнал светофора, ясно видимый сквозь лобовое стекло. И правда, подумала Луиза, почему это мы не двигаемся? Такой вопрос задают только богачи.

— Петр? — сказал Пашкин.

— Пробки на дорогах, босс.

— На дорогах всегда пробки. — Он обернулся к Луизе. — Нам нужен эскорт мотоциклистов. На завтра.

— Эскорт предоставляют только членам королевской семьи, — ответила она. — И членам правительства.

— Его следует предоставлять тем, кто в состоянии его оплатить. — Пашкин мельком взглянул Маркуса, будто оценивая его состоятельность, а потом снова посмотрел на Луизу. — Уж вы-то, с вашим богатым опытом, должны лучше разбираться в капитализме, чем мы.

— По-моему, никого не удивляет, что вы так быстро этому научились.

— Это остроумное замечание? Английский язык для меня не родной. — Не поворачивая головы, он обратился к Петру и Кириллу на родном; Кирилл что-то ответил, но Луизе не удалось считать интонацию. Возможно, почтительная. Но это как в Нью-Йорке — там прохожий может спросить, который час, таким тоном, будто ты только что оскорбил его мать.

Перегородка, отделявшая водителя от пассажиров, была открыта. Луиза с Маркусом сидели лицом к Пашкину, который сидел, глядя вперед. Сразу за автомобилем нависала громада красного автобуса; в нем люди победнее тоже двигались по Лондону так же медленно и с не меньшим раздражением, чем Пашкин, который досадливо тряхнул головой и углубился в чтение «Файненшл таймс».

Автомобиль тронулся с места и перекатился через какой-то ухаб, наверное все-таки не через велосипедиста.

Луиза сморгнула боль, внезапно пронзившую глаза. Если вести себя так, будто держишь себя в руках, очень скоро начинаешь держать себя в руках.

Пашкин поцокал языком и перевернул страницу.

Он выглядел как политический деятель и говорил так же; похоже, он обладал харизмой. Возможно, Маркус прав и у Пашкина действительно есть политические амбиции, и предстоящий мини-саммит связан не столько с поставками нефти, сколько с обещаниями возможных отношений и одолжений в будущем. Наверное, это хорошо, если, конечно, не обернется плохим. Политические альянсы часто оборачивались неприятностями: да, союзники обменивались рукопожатиями, взамовыгодно продавали-покупали кое-какое оружие, но бесславный конец безжалостных деспотов от рук собственных подданных не предвещал ничего хорошего для правительства ее величества.

Маркус шевельнулся на сиденье рядом с Луизой и случайно коснулся ее ноги. Мимо машины промчался велосипедист, и на этот раз Луиза ощутила не боль в глазах, а щемящую тяжесть на сердце, и в уме снова закрутилась заезженная логическая цепочка: вполне возможно, что Мин напился после ссоры, настолько банальной, что Луиза даже не помнила, что стало ее причиной. И да, вполне возможно, что Мина сбила машина, и он погиб. Но невозможно, чтобы это произошло одно за другим. Не эти два события подряд. Чтобы в это поверить, необходимо было признать существование высших сил, некий вселенский заговор, организованную случайность событий. Нет, здесь действовало нечто иное. Не десница Господня, а рука человека. А значит, порученное Луизе задание как-то с этим связано; и эти люди в машине тоже. Или другие, из тех, кто знал о саммите и хотел его не допустить или превратить во что-либо другое.

Она мысленно начала составлять список тех, кому не доверяла, но тут же себя остановила. На это ушел бы целый день.

А потом, внезапно, как зуб, выдранный из десны, машина прорвалась сквозь затор и покатила дальше. Здания из стекла и стали отчаянно стремились пронзить небо, а по тротуарам умело лавировали хорошо одетые пешеходы, не сталкиваясь друг с другом. Мин Харпер погиб три недели назад. А Луиза выполняла свою работу.

Такси Лэма так долго добиралось до прачечной у Свисс-Коттеджа, что дешевле было бы выбросить рубашку в мусорку и купить пару новых. Лэм вышел из такси, тут же влившегося в нескончаемый поток машин, закурил сигарету и ознакомился с объявлениями в витрине прачечной: викторина в местном пабе, вечер стендапа, завтрашний марш протеста «Остановите Сити», цирк без зверей. Никто не обращал на Лэма внимания. Он докурил сигарету, растер бычок по тротуару и вошел в прачечную.

Стиральные машины вдоль стен ритмично гудели и плескали, испуская звуки, которые обычно исторгал желудок Лэма, проснувшегося в три часа ночи после обильных возлияний. Знакомый шум. Посреди зала стояли скамейки, на которых сидели четверо: парочка, слипшаяся друг с другом, как фрагменты пазла; старуха, раскачивающаяся взад-вперед; а на самой дальней от входа — какой-то невысокий тип средних лет, чернявый, в плаще, сосредоточенно читал «Ивнинг стэндард».

Лэм уселся рядом:

— И как оно все работает?

Чернявый тип даже не взглянул на него.

— Я должен знать, как работают стиральные машины?

— Наверное, для этого нужны деньги.

— И стиральный порошок, — сказал тип, отрывая взгляд от газеты. — Да ну тебя, Лэм! Ты что, никогда не был в прачечной? И вообще, это же старая школа. Ты б еще открытку напополам разорвал.

Лэм швырнул пакет с рубашкой на пол.

— Я работал под другим прикрытием. Казино, пятизвездочные отели. Шлюхи высшего класса. Стирка белья входила в комплекс предоставляемых услуг.

— Ага. А мне выдали реактивный ранец, чтобы летать на работу. А потом уволили.

Лэм протянул руку, и Сэм Чапмен ее пожал.

Жучара Сэм Чапмен когда-то был старшим Псом (на этом посту его сменил Ник Даффи), но после громкого скандала с исчезновением огромного количества денег получил пинок под зад: ни работы, ни пенсии, ни рекомендательного письма, если не считать замечания: «Повезло, что жив остался». Сейчас он служил в сыскном агентстве, занимался поиском пропавших юнцов — точнее, брал у отчаявшихся родителей номера кредитных карточек. С появлением Чапмена сыскное агентство увеличило обороты и число успешно выполненных заданий утроилось, в отличие от числа пропавших юнцов.

— Ну и как продвигается ваша секретная деятельность? — спросил он.

— Я б тебе ответил…

— Но тебе пришлось бы меня убить, — завершил за Лэма Чапмен.

— Но ты бы умер от скуки. Что там у тебя?

Жучара Сэм вручил ему конверт. Судя по толщине, там было в лучшем случае два сложенных листка.

— И вот это заняло три недели?

— У меня нет ваших ресурсов, Джексон.

— Что, у агентства нет связей?

— Агентству за это платят. Почему ты не сделал это своими силами?

— Я не доверяю этим сволочам, — сказал Лэм и, помолчав, добавил: — Некоторым из этих сволочей. Да и кто ж им доверит настоящую работу.

— А, ну да. Я забыл, что у тебя команда с особыми потребностями. — Чапмен указательным пальцем стукнул по конверту в руке Лэма. — А меня опередили.

— Еще бы. Эта коровища убила агента.

— Но ненамного, — продолжил Сэм.

Парочка внезапно разъединилась, один из них встал со скамьи, и Сэм умолк. Парень — или девушка, или это были два парня или две девушки, — в общем, один из них скормил ближайшей сушилке горсть мелочи, и машина с кряхтением ожила, а парочка снова сомкнулась в объятиях.

Лэм ждал.

— Кто-то ее проверил и, полагаю, пришел к выводу, что с ней все чисто.

— Потому что там все чисто?

— Потому что проверили абы как. Сейчас с ней все чисто, но если копнуть поглубже, то выяснится совсем другая история.

— И ты ее выяснил.

— В отличие от моего преемника. Или от того подчиненного, которого он этим озадачил. — Чапмен неожиданно хлопнул газетой по скамье; старуха на миг прекратила раскачиваться, а парочка никак не отреагировала. — Вот черт! Меня уволили ради галочки. А будь я некомпетентным, остался бы работать в Конторе.

— Ага, но под моим началом. — Лэм сунул конверт в карман. — За мной должок.

— А может, они не стали глубоко копать, потому что знали, какая хрень там обнаружится, — сказал Жучара Сэм.

— Говорю же, я не доверяю этим сволочам. — Лэм встал. — Ну, не забывай о нас.

— Ты про рубашку свою забыл, — напомнил ему Сэм.

Лэм на ходу окинул взглядом парочку и добродушно сказал им:

— Про эту рубашку я никогда не забуду.

А потом целых пять минут ловил такси на вертящемся волчке дороги.

Ривер брел по дороге к «Выселкам», размышляя о стоящей перед ним задаче. Связной. Мистер Эл приехал в Апшот, чтобы выйти на связь — то ли со своим куратором, то ли с агентом. Но Ривер понятия не имел, кто из обитателей Апшота был этим человеком.

На то, чтобы вписаться в жизнь деревни, потребовалось не много времени. Поначалу Ривер представлял себе что-то вроде сюжета «Плетеного человека»[25] — местные в зловещих масках и все такое, — но оказалось, что всего-то и нужно каждый вечер приходить в паб и посещать вечернюю службу у Святого Иоанна. Жители Апшота были настроены дружелюбно, и сжигать его заживо никто не собирался.

Помогало и принятое Ривером обличье писателя. На первый взгляд у Апшота было меньше преимуществ, чем у других котсуолдских деревень: ни живописных видов, ни художественных галерей-бутиков, ни кафе, ни книжного — ни единого уголка, где могли бы собираться приверженцы высокой культуры и искусства, чтобы обсудить свои артистические наклонности и устремления. Однако же для представителей среднего класса Апшот был таким же раем, как и соседние деревни; Неделя искусств, недавно прошедшая в графстве, включала четыре мероприятия в Апшоте, а один из четырех псевдоамбаров вдоль дороги занимала гончарная мастерская, продукция которой предлагалась по беззастенчиво завышенным ценам. Писателю здесь было самое место.

Обитатели деревни по большей части были либо пенсионерами, либо сотрудниками на удаленке, то есть теми, чьи доходы не зависели от аграрной отрасли. Обслуживающий персонал американской авиабазы давным-давно разъехался, осталась лишь горстка сельхозработников и мелких ремесленников — плотник, электрик, сантехник и водопроводчик, — а местные рукодельцы гордились своим мастерством и оценивали свои труды соответствующим образом.

Многие выросли и родились в Апшоте. В основном молодежь, отпрыски приезжих, в том числе и Келли, чей отец, юрист, служил в адвокатской конторе соседнего городка. У Келли был диплом по специальности «политтехнолог», и в пабе она работала не из насущной необходимости, а для того, чтобы определиться, чего ей хочется от жизни. Судя по всему, диплом приносил такую же пользу, как и сама специальность. Но Келли не унывала: у нее было много друзей — риелторов, художников-графиков и архитекторов, служивших в конторах окрестных городов и даже в Вустере; но каждый вечер они возвращались домой, в Апшот, и собирались в пабе или в своем клубе у стрельбища, где стоял самолет Рэя Хедли. Этот самолет, по мнению Ривера, и был той пуповиной, которая прочно связывала их с Апшотом: он давал им возможность отправляться в свободный полет, но для этого нужно было возвращаться в деревню. Ривер, ненамного старше их, полагал, что для них подобная цена свободы пока еще вполне приемлема.

С другой стороны, это вовсе не объясняло, что привлекло сюда мистера Эл. Возможно, Лэм был прав и в центре всего находилась бывшая американская авиабаза. Именно она обеспечила Апшоту место на карте, хотя сама в то время не была на ней отмечена. Поэтому Ривер и сделал ее опорой своей легенды: здесь развивались события его воображаемой книги. А теперь базы не было, ее место занял артиллерийский полигон Министерства обороны, не оставлявший ни малейших шансов на то, чтобы нечто, возможно скрытое пятнадцать лет назад, не стало явным… Но все равно это не мешало проверить, еще и потому, что других идей у Ривера не было. И побывать на полигоне следовало тем же манером, что и мистер Эл — если, конечно, мистер Эл это провернул, — с наступлением ночи, перебравшись через забор. Именно это и собирался сделать Ривер.

А поскольку он был не местным и не испытывал особого желания угодить в канаву или под арест, то на полигон отправлялся не в одиночку.

Как правильно заметил Маркус, «Иглу» назвали «Иглой» из-за мачты; впрочем, остротой отличался не только ее кончик, но и прочие грани. Здание возносилось на 320 метров из пологого кратера, вымощенного красным кирпичом, уложенным ярусами, украшенными огромными бронзовыми вазонами; в каждом вазоне торчало деревце, пока еще слишком тонкое и не дающее тени, хотя размер вазонов указывал на то, что с течением времени саженцы превратятся в высокие деревья с раскидистыми кронами. Там и сям были расставлены каменные скамейки, окруженные крошечными могильными курганами окурков, а прожекторы у подножья были направлены на стены «Иглы». По ночам все вокруг сияло, как аттракционы в луна-парке. При дневном свете, под таким углом, здание казалось темным, слегка зловещим и каким-то неуместным, будто напрашивающимся на неприятности.

Первые тридцать два этажа из восьмидесяти занимал отель, пока еще не открывшийся, иначе Пашкин обязательно забронировал бы здесь номер люкс. Остальные этажи сдавались под офисы, причем многие еще пустовали. Тем не менее здание находилось под охраной, усиленной после того, как здесь обосновалась компания «Рамбл» — невесть откуда взявшийся соперник «Эппл», объявивший о выпуске новой версии своей мегапопулярной электронной читалки; а еще «Де Кёниг», торговцы алмазами, и фирма «Биффорд, Дженнингс и Уэйл», трейдеры биржевых рынков, которой владели китайцы. Все эти организации, как и остальные банки, страховые компании, дилеры, брокеры и консультанты по управлению рисками, были посланниками и официальными представителями офшорных зон, привлеченные сюда яркими огнями и заманчивыми перспективами. Почти что ООН в миниатюре, только без обещаний творить добро для кого-нибудь, кроме себя.

В первый визит сюда, еще с Мином, Луиза прошла по лестнице на этаж ниже, но дальше лестничной площадки не попала: двери в коридор открывались изнутри и лишь в случае пожара или иной чрезвычайной ситуации, а офисными лифтами, отдельными от гостиничных, можно было пользоваться только по особому пропуску. Во всех коридорах работали камеры наблюдения. Что же касалось конференц-зала, раздобытого Пауком Уэббом, то Луиза так и не выяснила, кому он принадлежит. В предоставленной документации имя арендатора было намеренно выпущено. Однако же он явно поддался уговорам, потому что Уэбб коллекционировал чужие секреты. Мин над ним посмеивался, но Паук Уэбб скорее напоминал шутку, над которой сначала смеешься, а потом оглядываешься, не услышал ли кто.

Луиза резко встряхнула головой. Не думай об этом. Не думай о Мине. Исполняй поручение. Коллекционируй секреты.

— Какая-то проблема?

— Нет-нет, все в порядке.

Аркадий Пашкин кивнул.

И держи все мысли в голове, про себя добавила Луиза. Ей не нравилось, как Пашкин смотрит на нее, будто читает все по лицу.

Лифт мчался ввысь. Имена и фамилии посетителей вносили в реестр у входа, поскольку по протоколам безопасности требовалось учитывать всех, кто в любое время находится в здании. В день переговоров этого не произойдет: Паук вручил им карту-ключ для служебного лифта, в который можно попасть из подземного гаража. Переговоры пройдут в Сити, но неприметно. О них никто не должен знать.

А сегодня их провели по атриуму, где уже зеленели тропические джунгли. Экологически корректная зона возникла здесь всего за три недели. Постояльцы, устав от большого города, будут прогуливаться в зарослях, а устав от природы, отправятся в бар или в сауну. По джунглям сновали крошечные фигурки людей, занятых всевозможными делами, необходимыми для торжественного открытия отеля международного класса, до которого оставался еще целый месяц.

— В Китае, — заметил Пашкин, — такие здания, даже со всеми этими роскошными… роскошными… — Он запнулся и отрывисто бросил Петру какое-то слово.

— Заморочками, — подсказал тот.

— Вот-вот, со всеми этими роскошными заморочками, возводят всего за месяц.

— Видно, китайцы не особо заморачиваются требованиями охраны труда и техники безопасности, — сказал Маркус.

В конференц-зале Пашкин обошел вокруг стола, будто измеряя его. Несколько раз произнес что-то по-русски: короткие, отрывистые предложения, наверное, вопросы, решила Луиза, потому что Петр или Кирилл отвечали на них еще отрывистее и короче. Маркус занял пост у двери и скрестил руки на груди. Он из оперативников, напомнила себе Луиза; наверняка исполнял задания и покруче, пока не прокололся, если, конечно, прокололся. Сейчас он не обращал никакого внимания на виды за окном и не сводил глаз с Петра и Кирилла.

Пашкин остановился, заложил большие пальцы в карманы пиджака, поджал губы — точь-в-точь будущий квартиросъемщик, раздумывающий, как бы сбить цену. Он поглядел на камеры наблюдения над дверями и сказал:

— Надеюсь, они выключены.

— Да.

— И записывающих устройств здесь нет.

— Абсолютно никаких.

Затем, следуя некоему одному ему ведомому перечню, Пашкин спросил:

— А если возникнет чрезвычайная ситуация?

— Придется воспользоваться лестницами, — сказала Луиза. — У северной и у южной стены, — пояснила она, указывая в нужном направлении. — Лифты автоматически отключаются и не принимают пассажиров. Лестничные колодцы повышенной прочности, а двери противопожарные, разумеется. Они открываются автоматически.

Пашкин кивнул. Интересно, какой чрезвычайной ситуации он ожидает? Чрезвычайная ситуация — она потому и чрезвычайная, что ее не ожидаешь.

Впрочем, если следовать этой цепочке размышлений, то легко запутаться в ее сцепленных банальностях.

— Слишком много ступенек, — сказал Пашкин.

— Гораздо хуже, — сказала Луиза, — если вдруг по ним придется подниматься.

Он хохотнул; глубокий, какой-то утробный смешок прозвучал из самого нутра коренастой фигуры.

— Тоже верно. Интересно, а при какой именно чрезвычайной ситуации придется подниматься по семидесяти семи лестничным пролетам?

Какой бы эта ситуация ни была, подумала Луиза, если в начале ничего особо чрезвычайного не происходило, то обязательно произойдет, прежде чем поднимешься на самый верх.

Луиза с Пашкиным и двое русских громил подошли к окну. В прошлый раз Луизу изумило раскинувшееся перед ней пространство — все это небо над всем этим городом. Прекрасный вид явственно попахивал богатством, а в тот день ее как раз это и угнетало: нужда в деньгах, нужда в приличном жилье для них с Мином, нужда в участке пространства побольше. И Мин был тут, конечно же, совсем рядом. Им не хватало денег, им не хватало пространства, но тогда у них было гораздо больше, чем есть у нее сейчас.

В небе показался вертолет «скорой помощи», нарезая расстояние между востоком и западом. Луиза следила за его беззвучным полетом: оранжевая стрекоза, равнодушная к своим дурацким очертаниям.

— Может, попробуем спуститься по лестнице? — сказал Пашкин. — Потренируемся на случай чрезвычайных обстоятельств.

Она обернулась. Маркус стоял у стола, наклонившись, опираясь ладонями о столешницу. Луизе почудилось какое-то прерванное движение, но по лицу Маркуса ничего понять было нельзя.

— У меня есть предложение получше, — сказала она. — Давайте прокатимся на лифте.

В салоне такси Джексон Лэм вскрыл полученный от Чапмена конверт, вытащил две сложенные страницы, прочел их и погрузился в размышления так глубоко, что едва не забыл взять у таксиста квитанцию.

У себя в кабинете он обнаружил Стэндиш, разрумянившуюся, будто это она только что поднялась по трем лестничным пролетам.

— У мистера Эл появилось имя.

— Да ты тут целое расследование устроила.

Лэм стянул плащ и отшвырнул его. Стэндиш поймала плащ и перебросила через руку.

— Андрей Черницкий, — хмуро произнесла она. — Во всяком случае, при отлете он предъявил паспорт на эту фамилию. Риджентс-Парку она знакома.

— Так, дальше можешь не объяснять. Мелкая шавка. — Лэм взъерошил сальную редеющую шевелюру и уселся за стол. — Не шишка из КГБ, но появляется всякий раз, когда требуется грубая сила.

— Ты уже все знаешь?

— Я знаю типаж. Когда он улетел?

— На следующее утро после убийства Дикки Боу.

— Приятно слышать отсутствие слова «предполагаемое» перед словом «убийство». Ты начинаешь мне верить, Стэндиш?

— У меня не было оснований тебе не верить. Но по-моему, чтобы узнать, что происходит, не следовало отправлять Ривера в одиночку.

— Ага, мне следовало написать докладную, — сказал Лэм. — И послать ее Роджеру Лотчингу, который, оказывается, теперь у нас всем заправляет. Он бы поручил троим сотрудникам с ней ознакомиться и дать рекомендации, и если бы порекомендовали действия, то он созвал бы специальную комиссию для рассмотрения возможной и потенциальной реакции, а после этого…

— Да-да, ясно.

— Я очень рад. А то мне и самому тошно себя слушать. Я так понимаю, ты заставила Хо все это разузнать? Или он по-прежнему играет в компьютерные игры в рабочее время?

— Я уверена, что он в поте лица трудится над архивом, — сказала Кэтрин.

— А я уверен, что он в поте лица трудится над моей жопой. — Лэм помолчал и добавил: — Нет, не канает. Считай, что я этого не говорил.

— Андрей Черницкий, — напомнила Кэтрин. — Ты его узнал?

— А что, если бы я его узнал, то не сказал бы?

— В зависимости от настроения, — вздохнула Кэтрин. — Я спрашиваю потому, что Дикки Боу явно его узнал. Следовательно, какое-то время Черницкий работал в Берлине.

— Ну, Берлин не зря прозвали Шпионским зоосадом, — сказал Лэм. — Туда рано или поздно заносило всяких мелких шавок. — Он нашел сигареты и сунул одну в рот. — Но у тебя есть гипотеза, так?

— Так. Я…

— Я не говорил, что хочу ее услышать. — Он прикурил; аромат свежего табака расплылся по комнате, потеснив аромат застарелого табака. — А вообще вы чем тут целый день занимаетесь? Где ваши отчеты? Они должны лежать у меня на столе.

— Когда Дикки Боу похитили…

— Когда-то это называлось «умыкнули».

— Когда Дикки Боу умыкнули…

— Значит, мне все-таки придется тебя выслушать…

— …он потом рассказывал, что похитителей было двое. Один называл себя Александром Поповым. — Кэтрин помахала рукой, разгоняя дым. — А Черницкий был вторым, громилой, подчиненным Попова. Поэтому Боу все бросил и пустился вслед за ним. Не за каким-то давним знакомцем, а за тем, кого хорошо запомнил и, возможно, кому хотел отомстить.

Лэм, зажав сигарету в углу рта, что-то жевал. Наверное, язык.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он.

— Угу.

— Угу, понимаешь? Или угу, лишь бы что-то сказать, чтобы я объяснил, что это значит, а ты сделаешь вид, что все время это знала?

— Они его умыкнули. Насильно его напоили. И отпустили восвояси, — сказала Кэтрин. — Проделывать все это было совершенно незачем, и так поступили лишь для того, чтобы он хорошенько их запомнил. Чтобы потом, когда у него перед носом махнут полой плаща, он послушно побрел бы следом, как дрессированный пудель.

— Боже мой. — Лэм выдохнул клуб серого дыма. — Не знаю, что меня пугает больше: то, что кто-то разработал двадцатилетний план действий, или то, что ты в нем разобралась.

— Двадцать лет назад Попов похитил британского шпиона, чтобы в нужное время использовать его как звоночек.

— Попова не существовало, — напомнил ей Лэм.

— Зато существовал тот, кто его придумал. И очевидно, все это было частью плана. Вместе с цикадами, агентами глубокого внедрения.

— Любой план, придуманный советским шпионом двадцать лет назад, давным-давно просрочен.

— А может, это не совсем тот план. Может, его творчески интерпретировали. Как бы то ни было, его пустили в ход. Только теперь это не ты гоняешься за призраками из своего прошлого, а призрак из твоего прошлого, звеня и подпрыгивая, орет во всю глотку: «Вот он я, тут!»

— А зачем это ему?

— Не знаю. Но ситуация требует не просто заслать туда Ривера, а хорошенько продумать план действий. Должна быть причина, по которой Черницкий отправился в Апшот. Как подсказывает логика, это потому, что там обосновался глава агентурной сети. В общем, можешь побиться об заклад: ему уже известно, что Ривер — не тот, за кого себя выдает.

— Я могу побиться Ривером об заклад, — задумчиво сказал Лэм. — Что для меня будет безопаснее и гораздо удобнее.

— Это не шутки. Я проверила фамилии из отчетов Ривера. Там нет тех, кого с первого взгляда можно определить в советские шпионы. Ну, ясное дело, если бы это было очевидно с первого взгляда, то об успешной конспирации говорить бы не пришлось.

— Эй, ты все это мне рассказываешь или это просто мысли вслух? — Лэм сделал последнюю затяжку и бросил окурок в кофейную кружку. — Да, Боу убили. Печально, но факт. А убили его затем, чтобы проложить след. И сделали это не для того, чтобы подставить Ривера Картрайта. Кому-то по какой-то причине хочется нас туда заманить. Рано или поздно, скорее рано, мы узнаем, кому и зачем.

— То есть надо сидеть и ничего не делать? В этом и заключается твой план?

— Да ты не волнуйся, будет вам чем заняться. Тебе знакомо имя Ребекки Митчелл?

— Мин попал под колеса ее машины.

— Ага. Поскольку он был пьян, а она — женщина, то неудивительно, что Псы ничего подозрительного не обнаружили. Хотя должны были. — Лэм достал из кармана конверт, полученный от Жучары Сэма, и швырнул его на стол. — Они проверили последние десять лет ее жизни и пришли к выводу, что дамочка чиста и невинна, ну если не считать того, что она убила одного из моей команды. Однако же они поторопились. Вообще-то, они должны были хорошенько рассмотреть и перетрясти всю ее жизнь.

— И что в этой жизни можно было обнаружить?

— То, что прежде чистотой и невинностью она не блистала. В девяностые дамочка якшалась со всякими сомнительными личностями. Больше всего ее тянуло к романтическим славянам. Полгода она жила в одной квартире с двумя красавцами из Владивостока, которые помогли ей открыть кейтеринговую компанию, а потом свалили. Хотя, разумеется, — добавил Лэм, — это всего лишь сопутствующие обстоятельства, и она на самом деле Белоснежка. Ты как считаешь?

Кэтрин, обычно избегавшая неприличных выражений, грязно выругалась.

— Вот и я тоже. — Лэм взял кружку, поднес ее к губам, потом заметил, что она превратилась в пепельницу. — Так вот, в довершение всего, будто мне больше нечем заняться, выяснилось, что эти Уэббовы русские сволочи замышляют нечто эдакое, из-за чего им пришлось убить Харпера. — Он поставил кружку на стол. — Черт, вечно не одно, так другое.

Доставив русских в гостиницу, Луиза с Маркусом отправились к метро. Маркус предложил взять такси; Луиза кивнула на дорогу, по которой еле ползли машины. Вдобавок садиться с Маркусом в такси ей не хотелось еще и потому, что тогда пришлось бы терпеть его разглагольствования. А в вагоне подземки он вряд ли станет трепать языком. Ну, теоретически. Однако же по пути к метро он спросил:

— Ну и как он тебе?

— Пашкин?

— А кто же еще?

— Работа как работа, — сказала Луиза, прикладывая проездной к турникету.

Воротца распахнулись, Луиза прошла дальше.

Маркус, шагая следом, сказал:

— Он бандит.

Уэбб говорил то же самое. Бывший гангстер. А теперь один из власть имущих или достаточно богатый для этого; Луиза не знала, как это работает в России, но в Лондоне для тех, кто обзавелся внушительным состоянием, гангстерское прошлое — мелкий проступок, вроде как повязать галстук клуба, в котором не состоишь.

— Приличный костюм, приличные манеры, а по-английски говорит лучше меня. И владеет нефтяной компанией. Но все равно бандит, — заключил Маркус.

У входа на эскалатор объявление на стене предупреждало о возможных перебоях в работе метро во время завтрашней демонстрации. Поскольку демонстранты выступали против банков, следовало ожидать большого скопления людей, а также беспорядков.

— Возможно, — сказала Луиза. — Но Уэбб велел обращаться с ним как с особой королевской крови, что мы и обязаны исполнять.

— То есть предоставить ему несовершеннолетнюю массажистку? Или отсосать у него за понюшку кокса?

— Скорее всего, Уэбб имел в виду других особ королевской крови, — сказала Луиза.

В вагоне она закрыла глаза и начала рассеянно продумывать логистику: демонстрация наверняка создаст проблемы. Присутствие четверти миллиона рассерженных граждан определенно усложнит обстановку. Однако эти размышления скользили по поверхности сознания, создавая надежный заслон, своего рода алиби на случай, если кто-нибудь изобрел устройство для чтения мыслей. К завтрашнему дню от подробно распланированного маршрута движения к «Игле» пользы будет, как от рождественской хлопушки.

Маркус Лонгридж снова заговорил:

— Луиза?

Она открыла глаза.

— Наша остановка.

— Знаю, — сказала она.

Он непонимающе, удивленно взглянул на нее и всю дорогу от платформы до выхода на улицу держался на пару шагов позади. Луиза ощущала его взгляд, будто горячее пятно на затылке.

Забудь. Не думай о завтрашнем дне. Завтра не будет.

Зато будет сегодняшний вечер.

10

Ривер вошел в паб, услышал приветственные оклики сразу из-за двух столиков и подумал, что в Лондоне можно годами ошиваться у стойки своего местного паба и все равно никто не будет знать твоего имени, чтобы написать на похоронном венке. А может, это он такой. Может, тот Ривер, который легко сходился с людьми, просто притворялся кем-то другим. Он поздоровался со всеми и задержался у столика, где сидели Баттерфилды — Стивен и Мег. Перед обоими стояла выпивка. За барной стойкой Келли протирала стаканы полотенцем.

— Рада видеть, — сказала она.

Явно подначивала, но это ничего.

Он попросил минеральной воды, и Келли насмешливо изогнула бровь:

— Празднуешь?

Пока она доставала бутылку, Ривер пытался отогнать какое-то неловкое ощущение, отчаянно надеясь, что это не угрызения совести. Познакомься он с Келли в другом месте, то сделал бы все то же самое, что в результате привело к вчерашнему времяпрепровождению. Так почему же он считал, что если она узнает, кто он на самом деле, то оторвет ему…

— Маринованные яйца?

— Что-что?

— Может, отведаешь маринованных яиц? Еще один из популярных местных деликатесов, — с подчеркнутой вежливостью сказала Келли, будто напоминая об уже отведанных им местных деликатесах.

— Звучит заманчиво, спасибо. Пожалуй, в другой раз, — ответил он. — А что, летного клуба сегодня нет?

— Грег чуть раньше заходил. Тебе кто-то конкретный нужен?

— С тем, кто мне нужен, я уже состыковался, — негромко сказал он.

— У стен есть уши.

— Молчу, молчу.

— Вот и славно, — сказала она. — Чувствую, мы сделаем из тебя хорошего шпиона.

Сопровождаемый этим напутствием, Ривер вернулся к Баттерфилдам.

Мег и Стивен Баттерфилд. Родители Дэмиена, еще одного члена летного клуба. Стивен некогда был издателем, его жена — совладелицей бутика в Моретон-ин-Марше. По выражению Стивена, они жили за городом, но не загородной жизнью. Дважды в месяц наезжали в Лондон, гостили у друзей, ходили в театр и рестораны, «вспоминали все прелести цивилизации». Однако же Стивен с удовольствием ходил в твидовой кепке, зеленом джемпере и с тростью с серебряным набалдашником. Жил за городом, успешно мимикрировал.

— Как продвигается писательский труд? — спросил он Ривера.

— Да так… Я пока толком не начал.

— Все еще в процессе изучения материала? — осведомилась Мег.

Не сводя глаз с Ривера, она нервно перебирала длинными пальцами курительные принадлежности на столе: пачка табака, упаковка сигаретной бумаги, дешевенькая зажигалка. Седеющие светлые волосы сегодня прятались под тюрбаном из черного шелкового шарфа; вкупе с веером морщинок у глаз и броским нарядом это выдавало в ней курильщицу. Длинная, до щиколотки, юбка, расшитая серебряным люрексом, черная кофта с глубокими карманами и шаль с алой бахромой делали Мег похожей на невесть откуда взявшуюся бедуинку. В Лондоне Ривер счел бы ее престарелой хиппи, а здесь она выглядела как колдунья на отдыхе — так и представляешь, как она смешивает приворотное зелье для влюбленных пастушек. Если таковые найдутся. Хотя в здешних краях, наверное, найдутся. Это в городах пастушек не бывает.

Супруги бок о бок сидели на скамье у стола, и Ривер решил, что это очень романтично.

— Да, в изучении — девяносто процентов творчества, — подтвердил он, удивляясь тому, как легко прослыть знатоком. — А переносить знания на бумагу легче легкого.

— Мы тут с Рэем беседовали, о тебе заговорили. Ты с ним уже познакомился?

С Рэем Ривер еще не познакомился, хотя много о нем слышал. Рэй Хедли был тем самым майским столбом, вокруг которого плясала вся деревня: он заседал и в сельском совете, и в совете попечителей местной школы, и в любом комитете, где требовались официальные подписи на документах. А еще он был серым кардиналом летного клуба: летчик на пенсии, владелец самолетика в ангаре неподалеку от полигона Министерства обороны. Вот только встретиться с ним Риверу никак не удавалось.

— Нет пока.

Потому что всякий раз оказывалось, что Хедли либо только что ушел, либо должен был вот-вот прийти, но так и не появлялся. В Апшоте не так уж и много интересных мест, кроме паба, но в последние недели Хедли вечно появлялся где угодно, только не в нем.

— У него было много приятелей на авиабазе, — продолжила Мег. — Он постоянно там околачивался, правда, милый?

— Да, ему очень хотелось к ним в летный состав. И до сих пор хочется. Он бы свои яйца отдал за шанс сесть в кабину американского реактивного самолета.

— Даже не верится, что ты с ним до сих пор не встретился, — сказала Мег. — Наверное, он от тебя прячется.

— По-моему, сегодня утром я его видел. Он шел в магазин. Такой высокий лысый тип, да?

Телефон Мег зазвонил. «Ave Satani»[26].

— O, сын и наследник, — сказала она. — Прошу прощения. Алло, Дэмиен? Да. Нет. Не знаю. Спроси отца. — Она передала телефон Стивену и сказала Риверу: — Извини, я пока покурю.

Она взяла со стола курительные принадлежности и направилась к выходу. Стивен Баттерфилд, начавший явно затяжную беседу о каких-то неполадках с машиной Дэмиена, с сокрушенным видом двинул бровью; Ривер понимающе кивнул и вернулся к барной стойке.

Дубовые потолочные балки были обклеены вышедшими из обращения банкнотами, а на беленых стенах висел всевозможный сельскохозяйственный инвентарь. Один угол занимали групповые фотографии, сделанные в Апшоте в разные годы, в основном на деревенском лужке, — от черно-белого аскетизма до ярких красок «Банды патлатых медведей»[27] семидесятых годов. На самом недавнем снимке красовались девять подростков, держась гораздо естественнее, чем представители предыдущих поколений. Они стояли на взлетной полосе; среди них было три девушки, в том числе Келли Троппер в самом центре фотографии. На заднем плане виднелся самолет.

Эту самую фотографию Ривер разглядывал в день своего приезда в Апшот и узнал на ней девушку, которая только что налила ему пива. Тут к нему подошел парень, с виду ровесник Ривера, только покрупнее, с головой, напоминавшей шар для боулинга: волосы выстрижены под машинку, короткая щетина над верхней губой и на подбородке, в глазах сквозит подозрение. Такие же взгляды встречали Ривера и в других пабах. Это не всегда сулило неприятности, но, если неприятности возникали, обладатели этих взглядов неизменно оказывались поблизости.

— А ты кто такой?

Надо бы ответить из вежливости, подумал Ривер и представился:

— Уокер.

— Правда, что ли?

— Джонатан Уокер.

— Джонатан Уокер, — издевательски, нараспев повторил парень, намекая на очевидную тупорылость лоха, носящего имечко Джонатан Уокер[28].

— А ты кто?

— А тебе какое дело?

— Эй, веди себя прилично, — вмешался в разговор третий голос, и барменша обратилась к Риверу: — Его зовут Грифф Йейтс.

— Грифф Йейтс, — сказал Ривер. — Это обязательно повторять дебильным тоном? Я пока плохо знаком с местными обычаями.

— О, еще один умник выискался, — сказал Йейтс, опустив кружку пива на стол.

Перед мысленным взором Ривера возник дед: «Ты пробыл под прикрытием пять минут и ровно через такое же время ввяжешься в очень и очень запоминающуюся драку. Вот уж не думал, что ты так плохо усвоил, в чем заключается смысл секретной операции».

— Последним умником у нас тут был мудак из города, который снял на лето дом Джеймсов. Знаешь, что с ним случилось? — поинтересовался Йейтс.

Деваться было некуда.

— Нет, не знаю. А что с ним случилось?

— Слинял туда, откуда приперся. — Грифф Йейтс выдержал паузу и расхохотался во все горло. — Слинял туда, откуда приперся, — повторил он и продолжал хохотать, пока к нему не присоединился Ривер, а потом выставил ему пинту пива.

Так состоялось первое знакомство Ривера с обитателями Апшота; дальнейшие знакомства прошли не в пример глаже, но Грифф Йейтс выделялся на фоне остальных, будучи уроженцем здешних мест. Он был ненамного старше ребят из летного клуба, а вот относился к ним по касательной — отчасти из зависти, отчасти из неприкрытого антагонизма.

Сейчас в пабе его не было. У барной стойки сидел — точнее, застолбил себе место, оставив недопитую кружку пива и газету с головоломкой-судоку, — Энди Барнет, прозванный «красным Энди» за то, что в девяносто седьмом голосовал за лейбористов. Энди куда-то на время отлучился.

Поскольку поблизости никого не было, Келли лукаво улыбнулась Риверу.

— Ну, привет еще раз.

Ривер все еще ощущал ее вкус на губах.

— Я до сих пор тебе не проставился.

— Еще успеешь. Когда я буду с другой стороны барной стойки, — сказала она, кивнув на его стакан. — И тогда уж минеральной водой не отделаешься.

— Ты завтра работаешь?

— Ага. И послезавтра вечером тоже.

— А завтра после обеда?

— Что, уже вошло в привычку? — Женщины, с которыми переспишь, умеют смотреть особенным взглядом — именно таким, которым сейчас одарила его Келли. — Я же тебе сказала, у меня завтра полет.

— А, ну да. Улетаешь куда получше?

Вопрос ее почему-то позабавил.

— Там, наверху, все лучше.

— Значит, секрет?

— Придет время — узнаешь. — Она подалась вперед. — А сегодня закончу в полдвенадцатого. Если хочешь, продолжим с того, на чем остановились.

— Ох, извини, не могу. У меня дела.

Она изогнула бровь:

— У тебя дела? Какие здесь могут быть дела после закрытия паба?

— Не те, о которых ты подумала. Я…

— Приветствую, молодой человек! Заигрываешь с обслугой?

Красный Энди вернулся, явно выкурив сигаретку, — твидовый пиджак пропитался табачным дымом.

— Привет, Энди, — сказал Ривер.

— Мы с Мег Баттерфилд на улице поболтали… — Энди допил свое пиво. — Келли, налей-ка мне еще кружечку, пожалуйста. И нашему гостю тоже. Так вот, Мег говорит, что твоя работа над книгой продвигается в нужном направлении.

— Нет-нет, мне не надо, спасибо. Мне пора.

— Жаль. А я так хотел с тобой побеседовать. — Энди Барнет был сущим кошмаром для всех: местный литератор, опубликовавший книгу мемуаров, правда за собственный счет, но о ней положительно отозвались критики, о чем любой собеседник Энди узнавал ровно через две минуты. — Буду рад взглянуть на твои наработки.

— Да-да, ты первым их увидишь.

В спину Риверу потянуло сквозняком: кто-то вошел в паб.

— А вот и неприятности, — сказал Барнет.

Не оборачиваясь, Ривер понял, кто это.

В сумерках Луиза вышла из метро на станции «Мраморная арка» и сразу же попала в толпу молодых иностранных туристов. Она пробиралась мимо гигантских рюкзаков, вдыхая вечерний воздух, полный выхлопных газов, запахов духов, табачного дыма и еле уловимого аромата парковой зелени. У выхода Луиза остановилась, развернула карманную карту, минуты две делала вид, что изучает, потом сложила ее и спрятала. Слежки не обнаружилось, разве что Луизу вели очень умело.

Впрочем, никаких причин для слежки не было. Обычная молодая женщина спешит на вечеринку; на улицах таких полно — девушки, юные и свежие, бродят целыми стадами, да и не очень юные и не первой свежести — тоже. Сегодня Луиза была совсем другой женщиной, не такой, как обычно. На ней было черное платье чуть выше колена, с открытыми плечами — что будет видно после того, как она снимет пиджак, которому уже четыре, нет, пять лет, пора бы подновить, но мужчины в этих тонкостях не разбираются. Прозрачные черные чулки; волосы перехвачены алой лентой. Луиза выглядела прекрасно. Помогало и то, что мужчины — легкая добыча.

Сумочка на плече вмещала весь набор необходимых женщине штучек; состав набора менялся в зависимости от конкретной женщины. В данном случае в сумочке Луизы, кроме мобильного телефона, кошелька, помады и кредитной карточки, лежали перцовый баллончик и пластиковые стяжки-наручники, купленные в интернете. Как и многие прочие занятия, связанные с интернетом, эти покупки были спонтанными и опрометчивыми. Луиза задумалась, что сказал бы об этом Мин, но тут же сообразила, что если бы он мог об этом узнать, то ей вообще не пришлось бы таскать с собой все это барахло.

Ночью отель «Амбассадор» выглядел совсем иначе. Днем он был одним из многих внушительных городских монолитов — сталь, стекло и тщательно ухоженный фасад. А сейчас здание сияло и переливалось огнями. Окна на всех семнадцати этажах ловили отражения ночного потока машин. Луиза вытащила телефон, позвонила, и трубку взяли после второго гудка.

— Я сейчас спущусь, — сказал он.

Она надеялась, что он пригласит ее в номер. Что ж, если не сейчас, то позже. Она все устроит.

В зеркальном вестибюле было невозможно не заметить своего отражения. И снова: что подумал бы Мин? Ему наверняка понравилось бы платье и то, как чулки обтягивают ее икры. Но мысль о том, что она нарядилась для другого, сковала бы ему сердце льдом.

Спустился лифт, из него вышел Аркадий Пашкин. Луиза с облегчением увидела, что он один, без провожатых.

Он шел по вестибюлю, стараясь не сверкать зубами, но глаза его по-волчьи блеснули, когда он взял протянутую ему руку и — да-да! — поднес к губам.

— Мисс Гай, вы очаровательны, — сказал он.

— Благодарю вас.

На нем был темный костюм, белая сорочка с воротником-стойкой, расстегнутая на верхнюю пуговицу, и кроваво-красное кашне.

— Если не возражаете, давайте пройдемся пешком, — сказал он. — На улице сегодня тепло.

— Да, очень тепло, — подтвердила она.

— Мне редко выпадает шанс по-настоящему увидеть город, — сказал он, приветливо кивнув девушке за стойкой, и вывел Луизу на Парк-лейн. — Со всеми большими городами — с Москвой, Лондоном, Парижем, Нью-Йорком — лучше всего знакомиться на прогулках.

— Жаль, что не многие так считают, — громко сказала Луиза, чтобы перекрыть шум уличного движения, а потом оглянулась. Сопровождающих не было. — Значит, мы с вами вдвоем?

— Да, мы с вами вдвоем.

— Вы дали Петру и… ох, простите, забыла, как зовут второго…

— Кирилл.

— Вы дали Петру и Кириллу выходной? Очень любезно с вашей стороны.

— Очень по-современному, — сказал он. — С прислугой надо обращаться вежливо, иначе они сбегут к другим.

— Даже громилы.

Он взял ее под руку, переводя через дорогу, и Луиза не ощутила в нем ни малейшего напряжения. Наоборот, он весело ответил:

— Да, даже громилы, как вы изволили выразиться.

— Я пошутила.

— Мне нравится, когда со мной шутят. В меру. Нет, я дал им выходной, поскольку предположил, что эта встреча — не деловая. Однако ваш звонок меня удивил.

— Правда?

— Правда. — Он улыбнулся. — Не скрою, мне часто звонят женщины. Даже англичанки, хотя они весьма… сдержанные. Есть такое слово?

— Да, есть такое слово, — кивнула Луиза.

— А сегодня днем вы вели себя очень профессионально. По-деловому. Нет-нет, я вас отнюдь не критикую. Но в данном случае мне хотелось бы все-таки подтвердить свое предположение.

— О том, что эта встреча — не деловая?

Они уже перешли дорогу, но он не выпустил Луизиной руки.

— Никто не знает, что я здесь, мистер Пашкин. Это мое личное дело.

— Аркадий, — поправил ее он.

— Луиза, — сказала она.

Они шли по одной из освещенных парковых дорожек. Было очень тепло, как и обещала Луиза; шум уличного движения затих. Прошлой зимой Луиза вместе с Мином направлялись по этой самой дорожке на рождественскую ярмарку: колесо обозрения, каток, глинтвейн и сладкие пирожки. В тире Мин пять раз подряд промазал по мишени и сказал: «Для отвода глаз. Чтобы никто не заподозрил во мне профессионального снайпера». Ох, об этом лучше не вспоминать, подумала Луиза. Лучше забыть.

— Вы меня куда-то ведете, — сказала она. — У вас есть план или вы действуете по наитию?

— Нет, у меня всегда есть план, — ответил он.

И у меня тоже, подумала Луиза, сжав ремешок сумочки.

В двухстах метрах за ними, вдали от света фонарей, бесшумно следовал некто, сунув руки в карманы.

Воздух пах дождем, серая пелена тяжелых туч скрывала звезды. Грифф Йейтс устремился вперед, но Ривер от него не отставал. На главной улице они никого не встретили; лишь в нескольких домах светились окна. Уже не в первый раз Ривер подумал, что Апшот — место, затерянное во времени.

Йейтс словно бы прочел его мысли.

— Скучаешь по Лондону?

— Для разнообразия неплохо — здесь тихо и спокойно.

— И в могиле тоже.

— Если тебе здесь не нравится, почему ты отсюда не уезжаешь?

— А кто говорит, что мне здесь не нравится?

Они прошли мимо магазина и нескольких коттеджей на окраине. Церковь Святого Иоанна превратилась в черный силуэт и скрылась в темноте. Апшот быстро исчез в ночи. Поворот дороги — и все.

— Хотя да, тут есть такие, которых глаза б мои не видели.

— Приезжие, — сказал Ривер.

— Здесь все приезжие. Тот же Энди Барнет — на словах чисто фермер, а сам понятия не имеет, с какой стороны к быку подойти.

Ну, тут все зависит от того, идет речь о корове или о прогулке в полях, подумал Ривер и спросил:

— А летный клуб?

— А что летный клуб?

— Там же одна молодежь. Наверное, они в Апшоте родились.

— Не-а, их маманьки с папаньками сюда перевезли, чтобы малютки росли в деревне, на свежем воздухе. Думаешь, у настоящих местных есть самолеты?

— Ну, все равно это их дом.

— Нет, они просто здесь живут.

Йейтс резко остановился и ткнул пальцем в темноту. Ривер повернулся, но ничего не увидел, только сумрачную дорогу, по обе стороны окаймленную живой изгородью. Черные силуэты побольше были деревьями, машущими небу.

— Видишь вон тот вяз?

— Да, — сказал Ривер, хотя ничего не видел.

— На нем мой дед повесился, когда ферму потерял. Понимаешь? Это история. Эту землю окропила кровь моих родичей. А если просто купить участок, за деньги, то это еще не значит, что он тебе принадлежит.

— Вообще-то, значит, — сказал Ривер. — С юридической точки зрения.

Они пошли дальше.

— Ты ведь про деда соврал, правда? — уточнил Ривер.

— Ага.

Они дошли до места, где дорога пересекала проселок, ведущий к ферме поблизости: две узкие колеи. Не сбавляя шагу, Грифф свернул туда. Земля скользила под ногами, кое-где торчали камни. У Ривера был фонарик, но воспользоваться им он не мог отчасти потому, что они приближались к полигону, а отчасти чтобы Грифф не подумал, будто Ривер полный лузер. Было очень темно. Наверное, где-то была луна, но Ривер не знал ни где именно она должна появиться, ни в какой фазе. Грифф шел, не спотыкаясь и не замедляя шага, словно доказывая, что это его территория, по которой он может идти с закрытыми глазами. Ривер стиснул зубы и двинулся следом, задирая колени повыше, чтобы не споткнуться.

Грифф остановился:

— Знаешь, где мы?

Ясен пень, не знаю.

— Подскажи.

Грифф указал влево, и Ривер сощурился.

— Ничего не вижу.

— Посмотри на землю, а потом медленно подними взгляд.

Ривер последовал совету и заметил, что метрах в двух от земли плотность темноты изменилась. Черные очертания в темноте больше не были живой изгородью. В них промелькнул отсвет, и Ривер сообразил, что это полигон Министерства обороны, обнесенный оградой из сетки-рабицы, поверх которой виднелись витки колючей проволоки.

— И что, через вот это придется перелезать? — шепотом спросил он.

— Если тебе очень хочется, то вперед. Я не полезу.

Они пошли дальше.

— Тут была общественная земля, — сказал Грифф. — До войны. А потом власти объявили чрезвычайную ситуацию и стали проводить здесь учения. Война кончилась, но землю в общественное пользование не вернули, а отдали ее в аренду американцам. Ну а когда те отсюда свалили, Министерство обороны снова прибрало ее к рукам. — Он отхаркался и смачно сплюнул. — Якобы под учебный полигон.

— Артиллерийские учения?

— Ага. Наверное, для отвода глаз.

— Это еще почему?

— Может, тут новое оружие разрабатывают. Химическое или еще какое. И не хотят, чтобы мы об этом знали.

Ривер хмыкнул.

— Думаешь, я шучу?

— Если честно, я не имею ни малейшего понятия, — признался Ривер.

— Вот сейчас мы с тобой все и разведаем.

Ривер не сразу сообразил, что Йейтс указывает на заросли, темневшие у ограды и ничем не отличавшиеся от тех, мимо которых Ривер брел последние полчаса. Для этого ему и понадобился Грифф — чтобы показать, как пробраться на полигон.

— Ну, веди, — сказал Ривер.

— И как давно вы работаете, кхм, в Министерстве энергетики?

— Мы же с вами договорились — о работе ни слова.

— Простите. Один из моих недостатков. Мне трудно расслабляться и отдыхать. — Его взгляд скользнул по весьма откровенному декольте Луизы. — Не невозможно, просто трудно.

— Давайте мы с вами попробуем решить эту проблему, — сказала она.

— За это надо выпить. — Он поднял бокал.

Она уже забыла, как называется вино, а ведерко со льдом закрывало этикетку, но он упомянул год урожая, что на памяти Луизы случилось впервые. Ее гастрономические изыски ограничивались датами «годен до», а не годами урожая.

— Примите мои соболезнования по поводу смерти вашего коллеги, — сказал он. — Мистера Хардинга?

— Харпера.

— Да-да, простите, Харпера. Вы были близки?

— Мы работали вместе.

— Именно на работе я обзавелся самыми близкими друзьями, — сказал он. — Наверняка вам его очень не хватает. Давайте помянем его.

Он снова поднял бокал. Помедлив, Луиза подняла свой.

— За мистера Харпера, — сказал Пашкин. — Светлая память.

— За Мина.

— Я уверен, что он был очень хорошим человеком. — Он отпил вина.

Помедлив, Луиза тоже сделала глоток.

Официант принес заказ и начал расставлять на столе. От вида и запаха еды Луизу замутило. Она только что помянула Мина с человеком, который, по ее мнению, был виновником его смерти. Нет, рвотные позывы надо немедленно подавить, впереди еще целый вечер. А Пашкина надо развлекать, флиртовать с ним, пока они не поднимутся к нему в номер. Тогда и приступим к делу.

Она хотела знать кто. И хотела знать почему. Ответов на эти вопросы потребовал бы и Мин, будь он жив.

— Что ж, — сказала она далеким голосом, кашлянула и повторила: — Что ж. Вас устраивают планы на завтра?

Он погрозил ей пальцем, как суровый священник:

— Луиза, о чем мы с вами только что говорили?

— Я просто вспомнила здание. «Иглу». Впечатляет, не правда ли?

— Прошу вас, отведайте. — Он положил ей на тарелку какие-то закуски.

Голода она не ощущала, хотя что-то глодало ее изнутри, вот только едой этой боли не притупить. Луиза натянуто улыбнулась, подумав, что выглядит жутковато; уголки рта словно бы растянули рыболовными крючками. Несмотря на свое несметное богатство, Пашкин, как настоящий джентльмен, сделал вид, что ничего не заметил.

— Разумеется, впечатляет, — сказал он, и Луиза мысленно встряхнулась: он говорил об «Игле». — Неприкрытый капитализм, бесстыдно вознесшийся над городом. Я полагаю, о Фрейде сейчас упоминать без надобности.

— Да, покамест рановато, — машинально ответила она.

— Однако же без него не обойтись. Где деньги, там и секс. Прошу вас, отведайте. — Он шевельнул вилкой.

Прозвучало так, будто он приготовил все своими руками, и Луиза решила, что это еще один признак богатства: начинаешь считать себя источником всех удовольствий окружающих.

Она начала есть. Язык отказывался разбираться во вкусе гребешков, политых каким-то ореховым соусом. Однако же гложущая боль внутри, которую не могла притупить еда, немного утихла, словно бы отступила. Еще кусочек. И еще. Чувство голода вполне простительно.

— А там, где секс, всегда возникают проблемы, — продолжил он. — Я заметил, что по всему городу расклеены плакаты и в новостях постоянно говорят о демонстрации протеста. «Остановите Сити». Ваше начальство в Министерстве энергетики этим не обеспокоено?

Эта шутка начинала надоедать.

— Да, время не самое подходящее. Но нашей завтрашней поездке ничего не помешает.

— Странно, что власти разрешили провести демонстрацию в рабочий день.

— Организаторы посчитали, что не имеет смысла митинговать в Сити в выходные, когда все банкиры уезжают за город.

В сумочке Луизы зажужжал телефон — пришла эсэмэска. Луиза ни от кого сообщений не ждала и читать их не хотела, поэтому невозмутимо проткнула вилкой еще один гребешок.

— А беспорядков не ожидается? — спросил Пашкин.

На прошлых демонстрациях били окна и поджигали автомобили, но в разумных пределах.

— Подобные мероприятия проводятся под надзором полиции. Жаль, конечно, что все так совпало, но с этим ничего не поделаешь. Однако же никаких осложнений для вас не возникнет.

Аркадий Пашкин глубокомысленно кивнул:

— Я целиком и полностью полагаюсь на вас и уверен, что вы с вашим коллегой обеспечите мою безопасность.

Она улыбнулась, на этот раз гораздо естественнее. Может, оттого, что знала: после сегодняшнего вечера Пашкин уже ни в чем не сможет положиться на нее.

Если останется жив, конечно.

Ривер почему-то думал, что на другой стороне все будет иначе — проще и легче. Вслед за Гриффом он пробрался сквозь густые заросли, протиснулся в прореху ограды и обнаружил, что все осталось по-прежнему, только тропа исчезла, а грязи стало больше.

— И куда теперь? — тяжело дыша, спросил он.

— Основной комплекс — в двух милях отсюда. — Грифф махнул рукой, но Ривер так и не понял, в какую сторону. — Через полмили будут заброшенные казармы. Полуобвалившиеся. С заброшенными зданиями всегда так.

— А ты часто здесь бываешь?

— Да как в голову взбредет. Здесь кроликов хорошо ловить.

— И как еще сюда можно забраться?

— Ну, вот здесь — самый легкий путь. Был еще один лаз, недалеко от Апшота, надо было просто выдернуть столб из ограды — и никаких проблем. Но потом там все зацементировали.

Они двинулись дальше. Под ногами чавкала грязь. Ривер оскользнулся на склоне и едва не упал. Грифф его подхватил:

— Осторожнее!

Тучи разошлись, и сквозь туманную пелену пробился серебристый свет. Впервые после ухода из паба Ривер наконец-то ясно увидел лицо Гриффа — тот ухмылялся во весь рот; под серой всклокоченной шевелюрой на сером щербатом лице отраженной долькой луны серели зубы.

У подножья холма чернели тени. Поначалу Ривер не разобрал, деревья это или здания, но потом сообразил, что там и то и другое: четыре корпуса без крыш, из которых торчат призрачные ветви, раскачиваясь под ветерком, словно бы приглашая его вперед. Потом в небе что-то сдвинулось, и лунный свет рассеялся.

— Значит, ни у кого не получится пробраться на полигон, не зная дороги.

— Может, и получится. Если повезет. И если ума хватит. Точнее, и то и другое.

— Ты тут ни на кого не натыкался?

— Боишься? — фыркнул Грифф.

— Нет, просто интересно, как здесь с охраной.

— Полигон патрулируется, кое-где расставлены ловушки. В основном у базы.

— А здесь ловушки есть?

— Узнаешь, если наткнешься.

Вот смеху-то будет, подумал Ривер.

Балансируя вытянутыми руками, он пошел вслед за Гриффом к заброшенным казармам.

— Кстати, позвольте поинтересоваться, — сказал Пашкин. — Вы не замужем?

— Замужем. За работой.

— А эсэмэски вам шлет ревнивый любовник?

— У меня нет любовника, тем более ревнивого.

Она получила еще три сообщения, но читать их не стала.

Они разделались с закусками и с основными блюдами; выпили первую бутылку и почти закончили вторую. Впервые после гибели Мина Луиза поела как следует. И не задешево. Впрочем, цена не волновала Аркадия Пашкина, владельца нефтяной компании. Интересно, а прикидывают ли стоимость своего последнего ужина те, кого ждет смертная казнь? Может, по пути на эшафот передают благодарности шеф-повару? Наверное, нет. Впрочем, у таких есть оправдание — они знают, что приговорены.

Она ослепит его перечным газом, свяжет по рукам и ногам пластиковыми стяжками. Потом ей понадобится полотенце и шланг от душа. В Конторе обучали, как выдерживать допросы, что на деле являлось обучением методам ведения допросов. Пашкин — крупный, здоровый мужик, но не выдержит и пяти минут. А когда она выяснит, как убили Мина и кто из громил был исполнителем, то разделается и с Пашкиным. В номере найдется чем воспользоваться. Канцелярский нож. Какой-нибудь шнурок. В Конторе учат пользоваться подручными средствами.

— А вы не хотите узнать побольше обо мне? — спросил он.

— Аркадий Пашкин, — процитировала она. — Дважды женат, дважды разведен, не испытывает недостатка в привлекательных спутницах.

Он запрокинул голову и расхохотался в полный голос. Все посетители в ресторане уставились на него. Мужчины недовольно морщились, женщины смотрели с неприкрытым интересом, долго не отводя глаз.

Отсмеявшись, он промокнул губы салфеткой и сказал:

— Похоже, меня нагуглили.

— Такова цена славы.

— И вас это не смущает? В смысле, мой имидж плейбоя?

— Привлекательная спутница — неплохой комплимент, — сказала она.

— Вы его заслуживаете. А что касается «не испытывает недостатка», то журналистам свойственно преувеличивать. Ради броских заголовков.

Подоспевший официант спросил, не угодно ли мадам и сэру ознакомиться с меню десертов, и удалился принести меню.

— Или лучше прогуляемся через парк? — предложил Пашкин.

— Да, пожалуй, — сказала она. — Только дайте мне пару минут.

Туалетная комната располагалась в цокольном этаже; туда вела лестница. Рестораны с «туалетной комнатой» занимали высшую ступень ресторанной иерархии. В этой были старомодные цинковые раковины на деревянных тумбах, рассеянный свет, льстящий посетителям, и настоящие полотенца — льняные, а не бумажные, и не электросушилки. Кроме Луизы, в туалете никого не было. Откуда-то доносились приглушенное позвякивание столовых приборов, обрывочный, заговорщический шорох слов, сиплый гул очистителей воздуха. Луиза закрылась в кабинке, справила нужду, проверила сумочку. Пластмассовые стяжки выглядели хлипкими и непрактичными, но на поверку выяснялось, что они очень прочны. Если их затянуть на запястьях, то высвободиться можно, лишь разрезав ремешки. Этикетка на перечном баллончике предупреждала о серьезных повреждениях при попадании в глаза. Ну, что кивнуть, что подмигнуть — никакой разницы.

Луиза вышла из кабинки. Вымыла руки. Вытерла их настоящим льняным полотенцем. Вышла из туалетной комнаты в коридор, где ее схватили и втянули через другую дверь в тесный темный чулан. Чья-то рука сдавила горло Луизы, чья-то ладонь зажала рот, и кто-то прошептал в самое ухо:

— Дай-ка сюда сумочку.

Каменистую почву у подножья холма покрывали редкие пучки травы. Где-то журчала вода. Глаза Ривера привыкли к темноте, а может, просто было на что смотреть. Прямо перед ним был первый дом, похожий на сломанный гнилой зуб — за обвалившейся стенкой виднелось дупло внутри. В верхней половине дома торчали деревянные балки, поддерживающие исчезнувший второй этаж, а пол усыпали кирпичи, битый кафель и обломки каменной кладки. Другие здания, метрах в ста от него, выглядели так же. В доме что-то шелестело — там раскачивалось дерево, царапая ветвями остатки стен.

— Это была ферма? — спросил Ривер.

Грифф не ответил и, взглянув на часы, направился к самому дальнему зданию.

Ривер не последовал за ним, а прошел на задворки первого дома. Дерево росло внутри, раскинув крону над высокой уцелевшей стеной. Наверное, оно там давно растет, подумал Ривер и пришел к заключению, что дома забросили несколько десятков лет назад. Судя по всему, в последнее время здесь никто не появлялся. На земле виднелись следы старого кострища, давным-давно остывшая зола.

Если мистер Эл проявлял какой-то интерес к полигону, то, возможно, встретился со своим человеком здесь, в этой долине, среди торжествующих деревьев и разрушенных домов. Интересно, патрулируется вся территория или только периметр? Скорее всего, Грифф это знает. А куда делся Грифф?

Ривер вернулся к фасаду дома, никого не увидел в темноте, но окликать Гриффа не стал, а поднял с земли обломок кирпича и запустил его в стену. Громкий стук должен был привлечь Гриффа, однако Грифф не появлялся. Ривер выждал минуту, потом подобрал еще один обломок кирпича и снова швырнул в стену. Посмотрел на часы. До полуночи оставались секунды.

Темнота исчезла, будто кто-то щелкнул выключателем. Над головой послышалось громкое шуршание, будто резко разрывали бумагу, и возник сияющий шар. Шар завис в небе, заливая окрестности призрачным светом, и ландшафт тут же переменился: полуразрушенные дома, деревья-завоеватели, выбоины и кочки — все стало странным, словно бы инопланетным, неземным. Сияние было оранжевым, с зелеными отблесками. Шум прекратился. Что за чертовщина? Ривер резко обернулся, а мир вздрогнул от пронзительного вопля банши, такого громкого, что пришлось заткнуть уши. Вопль завершился ужасающим грохотом непонятно где. Едва утихло эхо, как в ночи вспыхнул еще один шар, и теперь Ривер успел заметить, как темноту перечеркнул огненно-красный шрам, отпечатавшийся под зажмуренными веками. И еще. И еще. От первого взрыва содрогнулась земля, мимо пронесся порыв жаркого ветра. Второй, третий, четвертый взрыв чуть не сбили Ривера с ног. Руины домов — ненадежное укрытие, но ничего другого тут не было.

Ривер перепрыгнул кусок обвалившейся стены, приземлился на груду битого кафеля и припал к земле. Яростный грохот не умолкал. Ривер пополз к дереву, потому что в тот миг не мог представить себе, где бы еще спрятаться. Он зажмурился и сжался в комок. Ночное небо шипело и бурлило зловещими огнями.

Господи, подумал Ривер той частью рассудка, которая не вопила от ужаса. Чтобы пробраться на полигон, он выбрал именно ту ночь, когда проводили учебные стрельбы…

Очередной взрыв тряхнул его, из груди вышибло воздух, и Ривер больше ни о чем не думал.

11

Сегодня он будет разбивать сердца.

Для него это было в новинку. Родерик Хо прекрасно владел изящным искусством разрушения: уничтожал кредитные рейтинги, портил резюме, подтасовывал фейсбучные статусы и отменял платежи. Он систематически саботировал офшорные налоговые схемы своих бывших одноклассников — ну что, мудаки, кто тут теперь фрик? — и однажды сломал руку: жертве было шесть, ему восемь; это явно был несчастный случай. Но сердец он еще никогда не разбивал. Сегодня он займется этим в первый раз.

Родди познакомился с Шаной — точнее, он заметил Шану — на Олдерсгейт-стрит; они оба шли на работу, и Шана не обратила на него почти никакого внимания. Нет, почти — не то слово. Она вообще не обратила на него внимания. Зато он обратил и во второй раз увидел ее, потому что выискивал ее взглядом, а в третий раз уже просто ждал, но не в таком месте, где она бы его увидела. Он проследил за ней до самого офиса — секретарского бюро неподалеку от Смитфилда. В Слау-башне он первым делом зашел на веб-сайт бюро и в списке сотрудников отыскал фотографию улыбающейся незнакомки. Шана Беллмен. После этого Родерик Хо бегом отправился в «Фейсбук», где выяснил, что Шана любит заниматься фитнесом, поэтому тут же начал проверять списки членов ближайших спортклубов и в третьем обнаружил домашний адрес Шаны. Еще через пару часов они стали лучшими друзьями, то есть Родди Хо теперь знал о Шане абсолютно все, включая имя ее бойфренда.

Отсюда и разбитые сердца. От бойфренда нужно избавиться.

Он улыбнулся фотографии Шаны — грустно, разделяя боль, которая предшествует счастью, и щелчком мыши превратил снимок в иконку в нижнем углу экрана. Потом размял пальцы, похрустел костяшками. Пора заняться делом.

Все произойдет следующим образом. Бойфренд Шаны начнет переписываться в чате с парочкой шалав и за какие-то пять-шесть сообщений перейдет от легкого флирта и сомнительных намеков к весьма откровенным предложениям, а потом его палец соскользнет — вроде бы случайно, но в этом невозможно будет не усмотреть скрытого намерения, как будто поганец хочет, чтобы о его интрижках узнали, — и Шана получит копию всей его переписки. И сайонара, бойфренд.

А после этого все пойдет как по маслу. Завтра утром — нет, лучше послезавтра, когда все чуть утрясется, — Родди, увидев Шану, идущую на работу в Смитфилд, добродушно осведомится: «Эй, красавица, почему ты такая грустная?» А потом: «Ну, все мужики — мудаки. Рассказывай, не стесняйся». А потом, после того как она с благодарностью примет его предложение угостить ее ужином или сводить в кино, останется только сказать: «Эй, детка, а не пойти ли нам к тебе…»

— Родди?

— Ой!

Кэтрин Стэндиш двигалась бесшумнее сквозняка.

— Прости, что отрываю от очень важных занятий, — сказала она, — но мне нужно, чтобы ты кое-что сделал.

Если встать в самом центре гостиной Паука Уэбба, то будет ровно три шага до ближайшего предмета меблировки, стоящего в открытом пространстве, — то есть до дивана, длинного, на котором можно вытянуться в полный рост, а с обеих сторон еще место останется. Еще через пару шагов дойдешь до стены, на которую можно опереться и беспрепятственно раскинуть руки в стороны. А проделывая все это, можно наслаждаться видом сквозь застекленные балконные двери: верхушки деревьев и небо; деревья стоят рядком, потому что растут вдоль канала, по которому тихо скользят лодки, убранные королевским алым и зеленым. Вот тебе, подумал Уэбб. Эта фраза могла относиться к любому, кто оказывался рядом, но в мыслях Уэбб употреблял ее с единственной целью.

Вот тебе, Ривер Картрайт.

Ривер Картрайт ютился в съемной квартирке в Ист-Энде. Из его окон открывался роскошный вид на обшарпанные гаражи, а в плевке от дома было три паба и два клуба, то есть домой Ривер добирался мимо жлобов, шлюх, пьянчуг и наркоманов, а потом не мог заснуть до тех пор, пока этот горластый сброд не разбредется по своим хибарам. Все это аккуратно обрисовывало сложившуюся ситуацию: Ривер Картрайт был лузером, а умница Джеймс Уэбб стремительно карабкался к вершинам, как младший брат Человека-Паука.

А ведь все могло сложиться иначе. Когда-то они были приятелями. Вместе проходили обучение, их ждала блестящая служебная карьера в Конторе, но вышло так, что Пауку пришлось стать тем, с чьей подачи Ривера списали в слабаки; а потом, спустя много-много месяцев, Ривер подтвердил свой статус лузера, наотмашь хлестнув Уэбба по лицу заряженным пистолетом.

Впрочем, боль была недолгой. Точнее, долгой, но не очень, а факты остались неизменными: Паук жил в роскошной квартире, работал в Риджентс-Парке и входил в число ежедневных контактов Дианы Тавернер, а Ривер день за днем просиживал жопу в Слау-башне, а ночами маялся в жопе города. Победителем стал лучший.

И этот лучший завтра утром отправится в самое престижное здание Лондона на встречу с Аркадием Пашкиным, и если все пойдет по плану, то завербует самый важный актив Конторы за последние двадцать лет. Тот, кому потенциально светит возможность возглавить правительство России, станет осведомителем Риджентс-Парка, а Уэббу для этого пришлось лишь раздать кое-кому кое-какие обещания.

После этого ежедневный контакт с Леди Ди покажется пустяками. Вдобавок того, кто заключает долгосрочный союз с Тавернер, ждет участь Ника Клегга[29]. Лучше подмазаться к Ингрид Тирни. Подобраться ей под бочок, застолбить себе место преемника. Что значило очень много, особенно в свете политики модернизации, якобы проводимой Конторой.

В общем, было за что бороться, поэтому он все правильно рассчитал: с того самого момента, как Пашкин пошел на контакт, Уэбб вступил в большую игру. И ему сопутствовала удача. Даже аудит, проводимый Лотчингом, сыграл Уэббу на руку: это позволяло задействовать в обеспечении безопасности Пашкина сотрудников Слау-башни, которые беспрекословно исполняли задание, не учтенное в документации Риджентс-Парка. Даже место проведения встречи удалось организовать без особого труда: Пашкин упомянул «Иглу», и Уэбб все устроил за три дня. Помещение арендовала известная консалтинговая компания, выступавшая посредником в переговорах о поставках оружия британской фирмой в одну из африканских республик; представители консалтинговой компании рады были удовлетворить запрос агента МИ-5. О дате и времени проведения встречи договорились с учетом весьма напряженного графика Пашкина. Уэбб провел языком по новехоньким зубам — вещественном напоминании о поступке Ривера Картрайта. Все встало на свои места. Все прошло бы как по учебнику, если бы не гибель Мина Харпера.

Но Харпер погиб из-за того, что напился. Вот и все. Ничто не указывает на непредвиденные неожиданности, поэтому Уэббу остается только лечь в постель и уснуть сном праведника, предвкушая заслуженный успех, о котором Ривер Картрайт может только мечтать.

Так он и сделает. Но не сейчас. Немного погодя.

А пока Паук Уэбб оглядывал свою хорошо освещенную и хорошо обставленную квартиру, радовался жизни и надеялся, что ничто больше не нарушит ее безмятежное течение.

Из своего кабинета Ширли Дандер увидела, как Кэтрин Стэндиш вошла в кабинет Хо и закрыла за собой дверь. Что-то происходило. Вот так всегда: стоит Ширли сделать хоть что-нибудь полезное, как ее тут же заваливают всякой дурацкой работой. И никогда и ни во что не посвящают.

Даже Маркус Лонгридж знает больше, чем она. Лонгридж занял место Мина Харпера — в том, что касается работы. Ширли подозревала, что в том, что касается Луизы Гай, ему вряд ли что-то обломится. После гибели Харпера Луиза превратилась в привидение, будто в каком-то потустороннем симбиозе: Харпер умер, поэтому она стала призраком. Но Луизе доверили задание, а Ширли сидела за компьютерным монитором, уставившись на закрытую дверь чужого кабинета.

А ведь это Ширли обнаружила мистера Эл, причем дважды. Отследила его до Апшота и отыскала в Гатвике, что было не проще, чем обнаружить нужную мелкую рыбешку в огромном косяке. И все равно не знала, к чему привели эти триумфы, потому что ей никто ничего не говорил.

Было уже поздно, рабочий день давно закончился, но Ширли не хотела идти домой. Она хотела знать, что происходит.

Поскольку ей было известно, что секрет незаметного передвижения заключается не в том, чтобы двигаться как можно тише, она решительно вышла на лестницу и приложила ухо к двери кабинета Хо. Услышала невнятный шепот. Что именно говорили, она не разбирала: реплики Кэтрин звучали тихо, а Хо заполнял паузы молчанием. Единственным отчетливым звуком был скрип. Негромкий. К сожалению, он раздался за спиной Ширли.

Она медленно обернулась.

На верхней лестничной площадке стоял Джексон Лэм и смотрел на Ширли как волк, только что отогнавший нерасторопную овцу от стада.

Они возвращались пешком через парк. Шум уличного движения напоминал неумолчный гул мошкары, в небе кружили самолеты, дожидаясь своей очереди на посадку в Хитроу. Аркадий Пашкин взял Луизу под руку. Полегчавшая сумочка, в которой остались мобильный, помада и кошелек, тихонько постукивала о бедро Луизы. Зато сердце Луизы колотилось как сумасшедшее.

Пашкин говорил что-то об очертаниях деревьев, о том, как свет фонарей, пляшущий среди дрожащей листвы, напоминает промелькнувший призрак. Все это звучало очень по-русски. Раздался мотоциклетный выхлоп, и Пашкин на миг сдавил пальцами руку Луизы, хотя ничего не сказал; немного погодя он снова легонько сжал ей руку, показывая, что внезапный хлопок его не встревожил, что это просто совпало с его личным желанием сжать ей руку.

— Поздно уже, — сказала Луиза, словно из глубины балагана кривых зеркал.

Они вышли на тротуар. Мимо грохотал поток черных такси, изредка прерываемый двухэтажными автобусами. Лица за тонированными стеклами взирали на яркий лондонский парад.

— С вами все в порядке, Луиза? — то ли спросил, то ли переспросил Пашкин.

Все ли с ней в порядке? Такое ощущение, что ее опоили наркотой.

— Вам холодно.

Он набросил ей на плечи свой пиджак, как настоящий джентльмен, каких больше не бывает, ну или как тот, кто хочет казаться таковым, имея в виду затащить тебя в койку.

Они приблизились к отелю, где на широком тротуаре перед входом стояла шеренга терракотовых вазонов, и Луиза остановилась, а Пашкин невольно потянул ее за руку, а потом тоже остановился.

Его лицо выражало вежливое удивление.

— Мне пора, — сказала она. — Завтра очень много дел.

— А может, все-таки выпьем по рюмочке?

Интересно, на скольких языках он может это сказать?

— Нет, не сейчас.

Она скинула с плеч его пиджак, Пашкин протянул за ним руку и окинул Луизу холодным взглядом, будто заново оценивая все сказанное этим вечером. Очевидно, он пришел к выводу, что не допустил никаких ошибок; что неудовлетворительное завершение встречи вызвано тем, что Луиза предоставила ему заведомо неверные исходные данные.

— Извините, — сказала она.

— Ничего страшного, — с легким поклоном ответил он.

Я хотела подняться в номер. Его, человека, у которого денег больше, чем у королевы, это нисколько бы не удивило. Я хотела подняться в номер, выпить рюмочку, трахнуться, если возникнет такая необходимость. Все, что угодно, лишь бы связать его по рукам и ногам, как рождественского индюка, и выбить из него ответы. Например, что такого узнал Мин, из-за чего ему пришлось умереть?

— Позвольте взять вам такси.

Она поцеловала его в щеку.

— Этим дело не закончится, — пообещала Луиза, но, к счастью, он понятия не имел, что именно она имела в виду.

В такси она попросила водителя остановиться сразу же за углом. Таксист трагически вздохнул, но, заметив выражение ее лица, остановил машину. Луиза вышла из такси, и ночной воздух показался ей чем-то новым, незнакомым, темным и горьким на вкус. Такси отъехало. За спиной послышались шаги. Луиза не обернулась.

— Ты все-таки одумалась.

— Другого выбора у меня не было. Ты у меня все отобрал.

О господи, можно подумать, что она — капризная школьница.

По-видимому, Маркус так и подумал.

— Ну, на телефонные звонки ты не отвечала, — сказал он. — Может, я и позволил бы тебе попробовать, но, по-моему, для тебя все закончилось бы серьезным увечьем. Или смертью.

Луиза не ответила. Сил у нее не осталось. Она готова была спрятаться под одеяло и надеяться, что новый день никогда не настанет.

По Парк-лейн громыхали машины, а в темном небе бороздили тучи самолеты, мерцая хвостовыми огнями, яркими, как рубины.

— Метро вон там, — сказал Маркус.

Шана превратилась в воспоминание. Бойфренд получил отсрочку. Сладкая парочка проведет еще одну ночь в своем дебильном раю, потому что Родди Хо пришлось срочно заняться другим делом.

…Когда-нибудь он пригласит Кэтрин Стэндиш к себе в кабинет и подробно объяснит ей, почему он совершенно не обязан делать все, что она просит. Разговор будет коротким и, несомненно, закончится для нее слезами, так что, нетерпеливо предвкушая такой финал, Родди начал вводить в компьютер полученные от нее фамилии и дальше делать все, что она просила.

А поскольку Родерик Хо был тем, кем был, поставленные перед ним компьютерные задачи постепенно обволокли его и затмили копившуюся внутри обиду. Кэтрин мелькнула в зеркале заднего вида, а потом и вовсе исчезла, и список фамилий стал следующим уровнем онлайновой игры, в которую постоянно играл Родди.

Как обычно, он играл, чтобы выигрывать.

— Она подслушивала твой разговор с Хо, — сказал Лэм. — Под дверью.

— Под той самой дверью, за которой была я, когда ты ее за этим застукал, — сказала Кэтрин. — Вот только я почему-то не слышала, как ты ее четвертовал.

— У нее была уважительная причина.

Кэтрин ждала продолжения.

— Она хотела узнать, о чем вы разговариваете, — добавил Лэм.

— Ну тогда конечно, — согласилась Кэтрин. — Думаешь, это ее Леди Ди к нам заслала?

— А ты как думаешь?

— Есть и другие кандидаты.

— Значит, ты считаешь, что это Лонгридж. Ты что, расистка?

— Нет, я…

— Это куда хуже, чем валить все на лесбиянку, — заявил Лэм.

— Я рада, что мы с тобой составили оценочную шкалу дискриминации.

— Хо изучает апшотский зоопарк?

Стэндиш привыкла к тому, что Лэм сменяет темы без предупреждения.

— Я сделала все, что могла. Там большой список, но особых подозрений никто не вызывает.

— Проще было подключить Хо с самого начала.

— С самого начала ты вообще не хотел, чтобы этим кто-то занимался, — напомнила она. — Ривер с тобой связывался?

— Да, днем.

— У него все в порядке?

— А что с ним может случиться? Что бы там ни происходило, убивать Картрайта никто не собирается.

— Завтра утром проходит встреча. С Пашкиным.

— И ты считаешь, что все это как-то связано, — заметил он.

— Аркадий Пашкин. Александр Попов, — сказала она. — Тебя это не смущает?

— Ну ты даешь! А если бы у меня были такие же инициалы, как у… как у Иисуса Христа? Тоже мне, Агата Кристи.

— Да хоть Дэн Браун. Если между ними существует какая-то связь, то в Апшоте что-то произойдет. И очень скоро. Надо уведомить Риджентс-Парк.

— Если Дандер — засланница Тавернер, то Конторе уже все известно. Или тебе хочется сообщить им о подозрительном совпадении инициалов? — Лэм задумчиво поскреб подбородок. — Думаешь, созовут экстренное заседание кабинета министров?

— Между прочим, ты сам все это затеял. А теперь сидишь и ждешь, не случится ли чего.

— Нет, я просто сижу и жду звонка Картрайта. А Картрайт позвонит, когда вернется с полигона Министерства обороны. Или ты решила, что я здесь затемно ошиваюсь, потому что мне больше нечем заняться?

— Ну, типа того, — сказала Кэтрин. — А что происходит на полигоне?

— Наверное, ничего. Но тот, кто нас туда заманил, вряд ли хочет скрыть то, что там произойдет. В общем, надеюсь, какую-нибудь улику Картрайт да обнаружит. Ну иди уже, оставь меня в покое.

Кэтрин направилась к выходу, но на пороге остановилась:

— Надеюсь, ты прав.

— В чем?

— В том, что никто не собирается убивать Картрайта. Мина мы уже потеряли.

— К нам присылают лузеров, а в них, как известно, нет недостатка, — напомнил ей Лэм. — Так что потерю мы быстро восполним.

Стэндиш вышла.

Лэм откинулся на спинку стула и долго смотрел в потолок, а потом закрыл глаза и замер.

Хо трудился, то и дело цыкая зубом. Стэндиш, пытаясь выявить общие черты в массиве информации, обработала данные допотопным способом, то есть распечатала список и сделала в нем пометки шариковой ручкой. «Подалась в амиши»[30], как сказали бы в определенных кругах. Кстати, это было вполне применимо к Кэтрин Стэндиш. Она даже носила шляпку!

У способа Хо не было точного названия. Во всяком случае, Хо о нем не задумывался. Все, за что брался Хо, он проделывал естественно, как рыба плавает в воде. Из данных, полученных от Стэндиш, он взял только фамилии и даты рождения, чтобы вслепую прогнать их через поисковики, добывая сведения и легальным, и не очень легальным путем. Легальным считалось все, что обнаруживалось в свободном доступе и в правительственных базах данных, с которыми работала Контора: информация из налоговой инспекции, систем социального страхования и здравоохранения, агентства по лицензированию транспортных средств — в общем, подножный корм, как думал о них Хо.

Сведения, добытые не очень легальным путем, были куда интереснее. Во-первых, у Хо была лазейка в базу данных Агентства по борьбе с организованной преступностью. Туда он наведывался изредка и очень осторожно, потому что к защите там относились серьезно и повышали ее день ото дня. Зато оттуда можно было почерпнуть информацию о любых, даже самых незначительных и опосредованных, контактах с субъектами каких-либо расследований. Разумеется, агент глубокого внедрения избегает подобных контактов, но нельзя было исключать ни малейшей возможности, а Хо любил тренироваться, чтобы держать себя в форме. И довершала все премьер-лига. В ту пору, когда Хо был всего лишь младшим аналитиком в Риджентс-Парке, ему ненадолго предоставили доступ к сети Центра правительственной связи. Разумеется, Родерик Хо предусмотрительно склонировал выданный ему временный пароль, а впоследствии повысил свой статус до администраторского, так что теперь мог моментально получить исчерпывающую информацию о любом человеке. Информация включала в себя всевозможные сведения о подозрительной деятельности, в том числе о сомнительных связях с гражданами иностранных государств, состоящих в списке неблагонадежных; о поездках в недружественные страны, среди которых, в силу исторических причин, значилась и Франция; о любых, даже самых мимолетных контактах с лицами из ежедневно обновляющихся розыскных списков; а вдобавок — цифровой след, телефонная активность, кредитный рейтинг, данные о судебных разбирательствах, как уголовных, так и гражданских, наличие домашних питомцев; короче говоря, всеобъемлющая картина. Если бы Центр правительственной связи продавал эту информацию компаниям, занимающимся рекламными рассылками, то вмиг окупил бы все расходы на борьбу с терроризмом. Между прочим, предприимчивый фрилансер может неплохо на этом заработать, подумал Хо; надо бы хорошенько изучить этот вопрос, но не сейчас, а чуть позже.

Он незаметно проник в систему и задал поисковые параметры, то есть внес имеющиеся фамилии, создал папку для результатов и так же незаметно вышел. Нет смысла оставаться в системе, пока Матрица занимается своим делом, а именно отбирает, накапливает и переваривает данные, заботливо выделяя все точки пересечения, чтобы их сразу же заметил даже самый отсталый амиш. Прямо как в «тетрисе» — все кирпичики информации встают на свои места, не оставляя пробелов.

Вот именно, как в тетрисе, только гораздо круче. Если бы Шана его сейчас видела, то от бойфренда не осталось бы даже воспоминания. И пока компьютер проделывал свою работу, Родерик Хо погрузился в счастливые грезы.

— Почему ты меня остановил?

В вагоне метро было немноголюдно; в дальнем конце сидели припозднившиеся гуляки; одинокая женщина погрузилась в свой электронный ай-мир; у дверей подремывал пьяница. Тем не менее Луиза понизила голос до шепота, потому что никогда не знаешь, кто тебя слушает.

— Я же тебе объяснил, — сказал Маркус. — В одиночку сцепиться с Пашкиным — верный способ получить увечье.

— А тебе какое дело?

— Я из департамента Операций. Там нас учили, что коллегам надо прикрывать тыл, — сказал он без обиды в голосе. — Ты считаешь, что Пашкин убил Харпера.

— Или распорядился, чтобы его убили. По-твоему, я не права?

— Не факт. Ты же помнишь, его проверили.

— Его проверял Паук Уэбб.

— А он правды не скажет?

— Он пиджачник, из Риджентс-Парка. Он правды не скажет, даже если его на кол посадить. — Луиза встала. — У меня пересадка на следующей.

— Ты домой?

— А ты что, отцом мне заделался?

— Пообещай, что не собираешься возвращаться в отель.

— Ты же отобрал у меня стяжки. И баллончик. Я не собираюсь никуда возвращаться с пустыми руками.

— И утром выйдешь на работу.

Она уставилась на него.

Он развел руками: мол, вот он, весь я, ничего не скрываю.

— Может, он прикончил Мина, а может, и нет. Но у нас есть задание, и его надо выполнить.

— Выйду, конечно, — процедила она сквозь зубы.

— Отлично. И вот еще что…

Поезд подошел к станции, за окнами замелькали яркие плакаты на белых кафельных стенах.

— Завтра я обеспечиваю охрану. Моя задача — нейтрализовать любую угрозу объекту. Я ясно выражаюсь?

— Спокойной ночи, Маркус, — сказала она, выходя на платформу.

Поезд тронулся, Луиза исчезла в переходе.

Маркус не шевельнулся. Вместе с Луизой из вагона вышли двое; на той же остановке вошли трое. Маркус знал, где находится каждый из них. Но поскольку никто из пассажиров не представлял угрозы, он закрыл глаза и как будто уснул. Поезд мчался вперед.

Хо проснулся, двинул затекшей шеей, и ниточка слюны, свисавшая из уголка рта, оборвалась и упала на рубашку. Он сонно утер губы, ткнул пальцем в каплю слюны, размазал ее по рубашке, а потом обернулся к экрану.

Компьютер издавал тихое гудение — удовлетворенное, приветливое, демонстрирующее, что данное ему задание выполнено.

Хо встал. Не без труда — одежда липла к стулу. В коридоре он остановился. В Слау-башне было тихо, но не пусто. Наверное, Лэм, догадался Хо. И может быть, Стэндиш. Он зевнул, побрел в сортир, отлил — по большей части в унитаз, потом вернулся в кабинет и плюхнулся на стул. Вытер руку о рубашку, отхлебнул энергетика. Поудобнее наклонил экран, чтобы лучше видеть результаты поиска.

Начал прокручивать вниз и подался вперед. Информация интересовала его лишь в той степени, в какой давала ему преимущество. Данные сведения были для него совершенно бесполезны. Они представляли интерес для Кэтрин Стэндиш. Она надеялась, что в списке обнаружится фамилия связника мистера Эл, советского агента глубокого внедрения. Если Родерик Хо обнаружит эту фамилию, то Стэндиш должным образом впечатлится. С другой стороны, она и так знает, что он мастер своего дела, и, хотя действительно относится к нему лучше, чем кто-либо еще в этой дыре, тем не менее шантажом вынудила его…

Что-то привлекло его внимание. Он прокрутил список вверх, проверил замеченную дату. Потом снова прокрутил список вниз.

— Кхм…

Хо ткнул пальцем в очки на переносице, понюхал палец и брезгливо поморщился. Снова вытер палец о рубашку и уставился на экран, прокручивая список. Потом остановился.

— Что за хрень… — пробормотал он.

Прокрутил список дальше и снова остановился.

— Чисто хрень…

Он задумался. Затем набрал в поисковике фразу, нажал клавишу и уперся взглядом в результат.

— Вот так хрень…

На этот раз он совершенно не прилип к стулу.

12

Он услышал голос.

— Уокер.

Грохот продолжался, но лишь в голове Ривера, где глухо звучала пульсирующая дробь перекатывающихся металлических барабанов. С каждым ударом рождались звездные вспышки, а потом угасали, чтобы снова воскреснуть. Все тело превратилось в огромный кулак с ободранными костяшками.

— Джонатан Уокер.

Ривер открыл глаза и обнаружил, что попал в плен к гному.

Сам он оставался там же, где и был, свернувшись клубком у подножья неистребимого дерева, соединяющего землю с небом. Развалины дома уменьшились — или же все остальное увеличилось, — а сердце пыталось вырваться из грудной клетки.

Как долго он здесь пробыл? Две минуты? Два часа?

И что это за гном?

Ривер распрямился. Гном в красном колпаке зловеще подмигнул:

— Ну как, понравилось?

Ривер заговорил; изо рта вылетели пузыри слов. Один пузырь прочно облепил голову.

— Грифф? Его давно и след простыл. — Гном словно бы откачнулся на пятках, как кукла-неваляшка, а потом снова подкатился к лицу Ривера. — Небось не дурак торчать на полигоне во время артиллерийских учений.

Он вздернул Ривера на ноги, и оказалось, что никакой это не гном, а вполне себе человек среднего роста. Если, конечно, сам Ривер не уменьшился. От ужаса такое случается. Он мотнул головой, отчего весь мир вокруг затрясся. Еще одной ошибкой был взгляд на небо, которое, к счастью, уже успокоилось, и его больше не вспарывали шрамы. Ривер снова посмотрел на бывшего гнома.

— Я тебя знаю, — сказал он, и на этот раз голос его не очень подвел.

— Пора отсюда уходить.

Ривер сжал ладонями виски, что на миг остановило трясущийся мир.

— Здесь опасно?

— Еще не вечер.

Человек в красном колпаке — не гном, но колпак так и остался колпаком — повернулся и вышел из развалин. Ривер заковылял следом.

Лэм утер лицо мясистой ладонью:

— Что там у тебя?

Он уснул за столом и, похоже, еще не совсем проснулся. Но как только к двери кабинета подошел Родерик Хо с распечаткой в руках, глаза Лэма распахнулись, и на миг Хо почувствовал себя кроликом, угодившим в клетку льва.

— Я тут обнаружил кое-что, — сказал он.

Появилась Кэтрин. Если она тоже спала, то по ней этого было не видно, в отличие от Лэма, покрытого большими красными пятнами.

— А что именно, Родди?

Так его называла только она. Хо никак не мог решить, нравится ли ему это и хочется ли, чтобы так его называли и другие.

— Не знаю, — сказал он. — Но это явно кое-что.

— Тут, конечно, не самое лучшее место для сна, — сказал Лэм, — но если ты меня разбудил, чтобы поиграть в угадайку, то переселишься в кабинет Картрайта, когда он вернется.

— Деревня. Апшот. Численность населения.

— Она небольшая, — сказала Кэтрин.

— Ну да, как Игрушечный город[31]. Только удобств еще меньше, — сказал Лэм. — А что-нибудь еще ты узнал?

— Совершенно верно, удобств меньше. — Хо вспомнил, что он кибервоин, и почувствовал себя увереннее. — Там ловить нечего. А когда-то там была американская авиабаза, но ни одна из фамилий, указанных в списке, никак с ней не связана.

Лэм закурил. Кэтрин укоризненно взглянула на него.

— Первая за сегодняшний день, — объяснил он (было десять минут первого). — Послушай, Родди, — продолжил он доброжелательным тоном. — Вот все это дерьмо, которым я тебя вечно забрасываю… оскорбления, угрозы, помнишь?

— Ничего страшного, — сказал Хо. — Я же знаю, что все это не всерьез.

— Нет, сынок, это все всерьез. Каждое слово. Но все это покажется совершенными пустяками, если ты не начнешь говорить вразумительно. Capisce?[32]

Кибервоин испарился.

— Никто из списка не связан с авиабазой. Наверное, их привлекло в Апшот что-то другое. Но в Апшоте ловить нечего. Значит…

— Исход городского населения? — уточнил Лэм. — Так всегда бывает, когда города переполняются нежелательным элементом. — Помолчав, он добавил: — Только без обид.

— Такое всегда происходит постепенно, — сказал Хо. — А тут нет.

Сигаретный дым неподвижно повис в воздухе.

— В каком смысле, Родди? — спросила Кэтрин.

Наконец-то настал миг его триумфа, хотя при этом присутствовало куда меньше блондинок, чем хотелось бы.

— Они переехали в деревню буквально за несколько месяцев. Вот прямо все.

— Сколько человек? — спросил Лэм.

Хо вручил Кэтрин распечатку и сказал:

— Семнадцать. Семнадцать семей. И все прибыли в Апшот с марта по июнь девяносто первого года.

И с удовлетворением отметил, что, впервые на его памяти, Лэм задержался с ответом.

Взбираясь по склону, по которому его недавно свел Грифф Йейтс, Ривер остановился на полдороге, переводя дух. Барабанная дробь в голове поутихла, он начал понимать, что остался жив, хотя вполне мог рассеяться по округе кровавыми брызгами.

Мысль о следующей встрече с Гриффом придала ему сил.

На вершине холма его дожидался человек в красном колпаке. Ривер видел только темный силуэт, но очнувшийся мозг внезапно подсказал имя.

— Вы Томми Молт, — выпалил Ривер.

Томми Молт всегда околачивался у магазинчика, продавал пакетики с семенами из корзины, прикрепленной к велосипеду. Ему было около семидесяти. Лицо изборождено морщинами, сам выглядит так, будто обитает под живой изгородью, старый твидовый пиджак пропах деревней, брюки подвязаны у щиколоток. Наверное, самопальные велосипедные зажимы, подумал Ривер, хотя в голову закрались мысли и о менее гигиеничном предназначении. Говорил Молт хрипло, как-то побулькивая, будто местный акцент смешивался с гравием. Весьма странный спаситель, но все же спаситель.

— Спасибо.

Молт кивнул, повернулся и пошел дальше. Ривер двинулся следом, не понимая, в каком направлении идет. Стрелка его внутреннего компаса бешено крутилась.

— Да ничего бы с тобой не случилось, — сказал Молт, не оборачиваясь. — По зданиям не стреляют. Иначе и стены бы в щебенку раскрошили, и деревья бы в щепу разнесли. Видишь, вон там такие бугры?

— Не-а.

— Это курганы. Могильники бронзового века. Военные их не трогают, чтобы общественность не возмущалась.

— И Грифф наверняка об этом знает.

— Ну он же не хотел, чтобы тебя разорвало в клочья.

— Да-да, я ему это припомню, при первой же встрече.

— Он просто думал напугать тебя до усрачки. — Молт неожиданно остановился, и Ривер чуть в него не взрезался. — Ты вот не знаешь, а Грифф по Келли Троппер сохнет с тех самых пор, как она сняла со своего велика колесики-стабилизаторы. Так что ваша свиданка, да еще средь бела дня, ему как ножом по сердцу.

— О господи, — вздохнул Ривер. — Это ж только сегодня было…

Томми Молт выразительно закатил глаза.

— Ну, вчера, — сказал Ривер. — И он уже об этом знает? И вы об этом знаете?

— Ты слыхал такое выражение: «глобальная деревня»?

Ривер ошарашенно посмотрел на него.

— Так вот, Апшот — это деревенский вариант глобальной деревни. Всем про все известно.

— Этот гад меня чуть не убил.

— Наверное, решил, что проще сделать это чужими руками.

Молт пошел дальше. Ривер последовал за ним.

— Что-то мы долго идем, — сказал он чуть погодя.

— Да как обычно.

Тут Ривер сообразил, в чем дело.

— Мы не к дороге возвращаемся?

— Ну а что, зря старался, что ли? Да еще и страху натерпелся. Обидно же возвращаться несолоно хлебавши.

— Так куда мы идем?

— Туда, где самое интересное, — сказал Молт. — Кстати, это секрет.

Ривер кивнул, и они зашагали в темноту.

— Что ж, — наконец сказал Лэм. — Наверное, поэтому я тебя здесь и терплю. Ладно, востроглазый ты наш, возвращайся-ка ты на мачту, к своим погремушкам. Если все люди в списке — агенты глубокого внедрения, то и документы у них поддельные. Должно быть, сделаны на совесть, но где-нибудь наверняка остались щелочки. Вот ты глазенки сощурь посильнее и отыщи.

— Так ведь уже за полночь.

— Спасибо, — сказал Лэм. — У меня часы спешат. Кстати, как закончишь, собери информацию на Аркадия Пашкина. Пишется так, как слышится. — Он выдержал паузу. — Не понял, ты почему еще здесь?

— Отличная работа, — сказала Кэтрин. — Молодец, Родди.

Хо ушел.

— Тебе что, жалко его хоть раз похвалить? — спросила Стэндиш.

— Если он не выполняет своей работы, то просто просиживает штаны.

— Он все это обнаружил! — Кэтрин помахала распечаткой. — И кстати, «щелочки»?.. «глазенки сощурь»?..

Наступила тишина.

— Старость не радость, — наконец сказал Лэм. — Я ведь даже не нарочно, без всякой задней мысли… Только, смотри мне, ему не проговорись.

Кэтрин ушла в крошечную кухню, включила электрический чайник и вернулась в кабинет Лэма. Джексон Лэм, балансируя на задних ножках стула, задумчиво уставился в потолок. В уголке рта торчала неприкуренная сигарета. Кэтрин ждала.

— Ну и как тебе все это? — наконец спросил он.

Судя по всему, вопрос был не риторическим.

— Похоже, это не совпадение.

— Ну да, никакой грандиозной распродажи недвижимости в Апшоте не устраивали. А больше, как верно заметил Хо, там ловить нечего.

— Значит, вся агентурная сеть скопом переехала в котсуолдскую деревушку и… И что? Оккупировала ее?

— Ага, прямо как в эпизоде «Сумеречной зоны»[33].

— А зачем? Там же одни пенсионеры…

Лэм не ответил.

Чайник вскипел. Кэтрин ушла на кухню, заварила чай, принесла в кабинет две кружки и поставила одну на стол перед Лэмом. Он не отреагировал.

— Это ведь даже не спальный район. Ни с Лондоном, ни с другими крупными городами нет прямого железнодорожного сообщения. В деревне есть церковь, магазин и пара компаний «Товары почтой». Гончарня. Паб. Что из всего этого может быть объектом целевого назначения?

— Ко времени их переселения там еще существовала американская авиабаза.

— Если бы их переселение было с ней как-то связано, они давно бы оттуда уехали. Или выполнили бы свое задание и исчезли. Кто покупает недвижимость при проведении секретной операции? Больше половины приехавших взяли ипотеку — Хо отыскал их по ипотечным закладным.

— Ты говори, не стесняйся, — сказал Лэм. — Тишина меня пугает.

Не сводя глаз с потолка, он нащупал на столе зажигалку.

— Если закуришь, я открою окно, — сказала Кэтрин. — Здесь и так воняет.

Лэм ухватил сигарету двумя пальцами, поднял ее над головой и размял.

Слышно было, как он думает.

— Семнадцать, — наконец произнес он.

— Семнадцать семей. Ну, почти все с семьями. Как по-твоему, дети знают?

— А сколько детей?

Кэтрин сверилась с распечаткой:

— Двенадцать. Все взрослые, по двадцать с лишним лет, но в деревне осталось человек пять. Ривер говорит…

Лэм выпрямился, грохнув ножками стула об пол, и Кэтрин осеклась.

— В чем дело?

— А с чего мы решили, что им известно друг о друге?

— А… Потому что они живут бок о бок двадцать лет? — предположила она.

— Ну-ну. На званых ужинах только об этом и разговаривают, — сказал он и писклявым голоском продолжил: — Кстати, я не упоминала, что мы с Себастьяном шпионим на Кремль? Не хотите ли еще шабли? — Он снова зашарил по столу в поисках зажигалки. — Агенты глубокого внедрения действуют в одиночку. У них нет кураторов. Есть только кодовое слово. Выполнил приказ и залег на дно. Они годами не выходят на связь. Ни с кем.

Лицо его приняло какое-то застывшее, жабье выражение. Он машинально нащупал зажигалку, прикурил и не сказал ни слова, когда Кэтрин решительно подошла к окну, подняла шторку и распахнула окно настежь. Ночной воздух ворвался в кабинет, осваивая новое пространство.

— Сама посуди, — сказал Лэм. — Берлинская стена рухнула. СССР распался. Неизвестно для чего созданная агентурная сеть накрылась медным тазом. Вполне возможно, что ее создатель, тот самый, что выдумал Александра Попова, решил ее законсервировать. Но вместо того чтобы отозвать всех агентов на родину, отправил их в британскую глубинку. Зачем?

Кэтрин уловила ход его рассуждений.

— Они годами внедрялись в английские общественные структуры. Трудились не покладая рук, делали карьеры, а потом им приказали переехать в деревню, как прочим среднестатистическим представителям среднего класса. Может, они перестали быть агентами глубокого внедрения. Превратились в тех, кем раньше притворялись.

— И зажили обычной жизнью, — сказал Лэм.

— Значит, я была права. Пенсионеры. Спальный район.

— Вот только, похоже, их хотят разбудить.

— Как бы там ни было, надо предупредить Ривера, — сказала Кэтрин.

Молт открыл холодильник и вытащил из морозилки бутылку, заиндевевшую настолько, что надписи на этикетке не разберешь. Он взял с полки стаканы, поставил их на верстак, потом откупорил бутылку, наполнил стаканы и протянул один Риверу.

— И это все? — спросил Ривер.

— Тебе ломтик лимона подавай?

— Значит, мы тут семь миль отмахали по болотам и бездорожью, в кромешной тьме, а весь секрет — место, где хранят бесплатную выпивку?

— Во-первых, всего две мили, — уточнил Молт, — а во-вторых, луна сегодня в первой четверти.

По пути им пришлось распластаться на земле, потому что мимо проехал патруль; свет фар разрезал темноту на куски, в которых посверкивали крошечные блестки, — насекомые вились, будто стеклянная пыль, взвихренная колесами джипа. Вскоре после этого пришлось перебираться через ограждение к широкой заасфальтированной дороге, но не там, где Ривера провел Грифф Йейтс. Лишь через минуту Ривер сообразил, что это не шоссе, а взлетно-посадочная полоса. Строение в ее дальнем конце оказалось ангаром, где стоял самолет летного клуба. В помещении рядом с ангаром располагался сам клуб — на самом деле нечто вроде гаража, обставленного кое-какой мебелью: холодильник, откуда Молт достал выпивку; несколько стульев; обшарпанный письменный стол, заваленный бумагами; штабель картонных коробок, небрежно прикрытых полиэтиленовой пленкой. С потолка свисала одинокая лампочка. Ключ к этим сокровищам хранился на дверной притолоке — как раз в том месте, которое Ривер проверил бы первым делом, если бы Томми Молт его не опередил, точно зная, где именно хранится ключ.

Тот самый Томми Молт, который теперь удивленно разглядывал свой пустой стакан, будто пытался сообразить, как и когда он опустел.

— Судя по всему, вас в клуб не приняли, — сказал Ривер.

— Да это не то чтобы клуб, — пояснил Томми. — Тут нет ни правил, ни членских взносов.

— Значит, не приняли.

Томми Молт пожал плечами:

— Если бы они хотели держать дверь запертой, то не прятали бы ключ там, где его легко найти.

Дверцу холодильника облепили фотографии на магнитиках. На одной красовалась Келли в летной форме: комбинезон, шлем, широкая улыбка. На других, по соседству с газетными вырезками и счетами к оплате, улыбались друзья Келли: Дэмиен Баттерфилд, Джез Брэдли, Селия и Дейв Морден и прочие, чьих имен Ривер не знал. Рядом с самолетом, красой и гордостью летного клуба, стоял человек постарше, с виду заправский пилот: отглаженные брюки, блейзер с серебристыми пуговицами, седые волосы аккуратно причесаны, туфли начищены до блеска.

— Это Рэй Хедли?

— Ага, — сказал Томми.

— А откуда у него деньги на самолет?

— Наверное, в лотерею выиграл.

Хедли был основателем клуба, если у клуба, который был «не то чтобы клубом», может иметься таковой. Именно он пристрастил Келли и ее друзей к полетам; именно из-за него их жизнь сосредоточилась в этом гараже и в ангаре по соседству.

В самом начале знакомства Ривер спросил Келли, много ли денег уходит на обучение летному делу. Она недоуменно посмотрела на него и объяснила, что все оплачивают родители, и вообще, летное дело нисколько не дороже уроков верховой езды.

Над письменным столом висел настенный календарь с квадратиками дней. Некоторые квадратики были накрест перечеркнуты красным фломастером: прошлая суббота, предыдущий вторник. И завтрашнее число тоже, заметил Ривер. Под календарем были пришпилены почтовые открытки с пляжами и закатами. Все из каких-то отдаленных мест.

В кармане Ривера завибрировал мобильник.

— Я снаружи подожду, — сказал он Томми, вышел и только тогда взглянул на определившийся номер.

Звонила Кэтрин Стэндиш, а не Лэм.

— Тут вот какая странная штука… — сказала она.

Кэтрин вышла из кабинета, а Лэм закрыл окно, опустил шторку и налил себе стакан «Талискера», бутылка которого предсказуемо хранилась в нижнем ящике письменного стола. Лэм пил, и взгляд его становился все рассеяннее. Сторонний наблюдатель решил бы, что он погружается в пьяную дремоту, но Лэм дремлющий вел себя куда энергичнее. Во сне он вздрагивал, подергивался и иногда выкрикивал ругательства на иностранных языках. Сейчас он молчал и не двигался, только губы поблескивали. Сейчас Лэм притворялся валуном.

Наконец Лэм-валун произнес:

— А почему именно Апшот?

Если бы Кэтрин осталась в кабинете, то наверняка сказала бы: «А почему нет? Должны же они где-то обитать».

— Если бы это было где-то еще, я бы спросил: «А почему именно там?» — продолжал Лэм.

Но они обитали не где-то еще. Они обитали именно в Апшоте.

А тот, кто решил, что им там самое место, мыслил кремлевским умом в кремлевской голове. Такие люди не выбирают, чем бы позавтракать, не взвесив сначала все возможные последствия. Значит, Апшот выбрали по какой-то неизвестной причине, а не воткнули булавку в карту наобум.

Закрыв глаза, Лэм представил себе военную топографическую карту, которую ежедневно изучал с тех самых пор, как отправил Ривера Картрайта на задание. Апшот — крошечная деревушка, окруженная городками и поселками побольше, ни один из которых не имеет стратегического значения; все они угнездились в английской глубинке и представляют интерес лишь для заезжих туристов и фотографов. Здесь покупают антиквариат и дорогие свитера. Сюда переезжают, устав от жизни в городе. Именно такие уголки вспоминают, представляя себе типичные виды Англии, сразу вслед за Букингемским дворцом, Биг-Беном и матерью всех парламентов.

Точнее, поправил себя Лэм, именно такие уголки представят себе кремлевские умы в кремлевских головах, если подумают об Англии.

Он шевельнулся, выпрямился на стуле. Налил себе еще виски и выпил — два действия как две половинки одного непрерывного жеста. Потом ощупал воротник, убеждаясь, что так и сидит в плаще.

Было поздно, но Лэм не спал. А если он не спал, то не видел и причин, по которым должны спать другие.

Ему надо было свериться с русскими мозгами, поэтому он вышел из Слау-башни и направился на запад.

— Что-что? — переспросил Ривер.

Кэтрин повторила сказанное.

— Половина названных тобой фамилий: Баттерфилд, Хедли, Троппер, Мор…

— Троппер?

Помолчав, Кэтрин спросила:

— А что такого с Троппером?

— Нет, ничего. А кто еще?

Кэтрин огласила весь список: Баттерфилд, Хедли, Троппер, Морден, Барнет, Сэлмон, Уингфилд, Джеймс и прочие, всего семнадцать фамилий. Ривер встречался почти со всеми. Уингфилд… С Уингфилд его познакомили в церкви Святого Иоанна. Старушка лет восьмидесяти, с виду как птичка: блестящие глазки, острый носик. Когда-то работала на Би-би-си.

— Ривер?

— Да, слушаю.

— Мы думали, что мистер Эл приезжал в Апшот на встречу со связником. То есть с любым из них, Ривер. Похоже, что агентурная сеть цикад существует на самом деле. Прямо там, прямо сейчас.

— А Томми Молт в списке есть? Молт, эм-о-эл-тэ.

В трубке послышался шелест распечатанных страниц.

— Нет, — ответила Кэтрин. — Молта нет.

— Ну, так я и думал, — сказал Ривер. — Ладно. Как там Луиза?

— Все так же. Завтра обеспечивает безопасность на встрече в верхах. Для твоего старого знакомца Паука Уэбба и его русских. Вот только…

— Что?

— Лэм раздобыл сведения о женщине, чья машина сбила Мина. Судя по всему, Псы поторопились, объявив аварию случайностью.

— О господи! А Луиза об этом знает?

— Нет.

— Кэтрин, присмотри за ней. Она ведь решила, что Мина убили. Если получит доказательства, то…

— Хорошо. Откуда ты знаешь, что она так решила?

— Потому что я и сам бы так решил. Ладно. Я буду действовать осторожно. Хотя, в общем-то, Апшот выглядит в точности как на карте — деревушка в глубинке, живописные пейзажи.

— Родди пока не закончил проверку. Я с тобой еще свяжусь.

Ривер еще немного постоял в темноте. Келли, подумал он. Келли Троппер… Наверное, ее отец; он ведь раньше был известным столичным адвокатом. Именно такую легенду для агента глубокого внедрения придумали бы в Кремле. Но его дочь родилась после падения Берлинской стены. Нет никаких причин считать Келли частью агентурной сети. Неужели в этой деревушке взрастили новое поколение бойцов невидимого фронта холодной войны? А для чего? За что им сражаться? За возрождение Советского Союза?

За окном Томми Молт плеснул себе еще водки, вытащил что-то из кармана и сунул в рот. Потом отхлебнул из стакана. Из-под красного колпака комично торчали седые пряди. На скулах, туго обтянутых кожей, серебрилась щетина. Глаза живо блестели, но сам он выглядел донельзя усталым. Лихо заломленый колпак вносил фальшивую ноту в общую картину.

Ривер обернулся к ангару. На огромных дверях, выходящих к взлетной полосе, висел замок, но в боковой стене обнаружилась незапертая дверца. Ривер вошел и прислушался; ангар отозвался гулкой пустотой. Ривер обвел его лучом фонарика — ни шорохов, ни улепетывающих зверьков. Из теней проступали очертания самолета. «Сессна-скайхок». Ривер никогда не видел его вблизи, зато часто замечал, как он бороздит небо над Апшотом и с земли выглядит маленьким, будто игрушечным. Самолет оказался не слишком большим: примерно в полтора человеческих роста высотой, втрое больше в длину. Одномоторный, на четыре посадочных места, белый с синей окантовкой. Ривер дотронулся до крыла: холодный металл таил обещание жара, потенциального жара. Тут-то Ривер и осознал, что именно на этом самолете летала Келли. Этот факт был известен ему и раньше, но лишь сейчас он полностью его прочувствовал.

Центральная часть ангара пустовала, какие-то вещи были сложены под стеной. Ручка тележки торчала, как голова лошадки-качалки. На тележке виднелся какой-то груз, накрытый брезентом и обвязанный бельевой веревкой. Ривер сжал фонарик зубами, с трудом развязал узел и приподнял угол брезента. Он не сразу сообразил, что именно сложено на тележке — штабель мешков, по три в ряд. Он дотронулся до мешков. Как и самолет, они были холодными, но таили такой же потенциальный жар.

В шею Ривера впились две иглы.

Вспышка обожгла мозг, и мир превратился в дым.

В Уэнтвортской академии английского языка, на третьем этаже над магазином канцтоваров близ Хай-Холборна, все было тихо. Свет не горел. Это вполне устраивало Лэма. Он хотел застать Николая Катинского спящим. У человека, разбуженного среди ночи, всколыхнутся воспоминания, и он безропотно ответит на все вопросы.

Дверь была черной, тяжелой и обшарпанной, как в Слау-башне, только там она никогда не открывалась, а здесь ею пользовались каждый день. Лэм сунул отмычку в скважину, и хорошо смазанные тумблеры и штифты замка даже не скрипнули; не взвизгнули и дверные петли, когда он толкнул створку. За порогом он остановился, выждал с минуту, привыкая к темноте и к дыханию здания, а потом начал восхождение по лестнице.

Часто отмечалось, что при желании Лэм способен двигаться очень тихо. Мин Харпер предположил, что это касается только тех мест, которые хорошо знакомы Джексону Лэму, как, например, все скрипучие и расшатанные ступеньки Слау-башни, которые он наверняка сам же и расшатал. Впрочем, откуда Харперу знать. Он вообще умер. Лэм беззвучно поднялся по лестнице и на миг замер у двери в академию, ровно настолько, чтобы вглядеться в окошко матового стекла, однако же даже этой краткой паузы ему хватило, чтобы проникнуть в помещение. Он притворил за собой дверь так же бесшумно, как и открыл.

Он снова остановился, чтобы лишний раз не тревожить воздух, всколыхнувшийся при его появлении. Напрасная предосторожность — в офисе никого не было. За приоткрытой дверью соседнего кабинета тоже никого. Лэм был здесь единственным живым существом. Сквозь жалюзи пробивались узкие полосы света, а когда глаза привыкли к полутьме, Джексон Лэм различил очертания сложенной раскладушки под письменным столом; тонкий матрас обвивал металлическую раму, как диаграмма какой-то невероятной позы из йоги.

Лэм не пользовался фонариком. Свет фонарика в темном здании отчетливо сигнализирует о злоумышленнике внутри. Вместо этого Лэм включил настольную лампу, залив стол холодным желтым светом, который лужицами расплескался по всему кабинету. Все выглядело точно так же, как в прошлый визит Лэма. Те же книжные полки с теми же толстыми каталогами; те же горы бумаг на письменном столе. Джексон Лэм выдвинул ящики и просмотрел содержимое: в основном счета, среди которых обнаружилось письмо, написанное от руки, в незапечатанном конверте. Как ни странно, оно оказалось любовным посланием: не откровенным, а выражающим сожаление о расставании. Судя по всему, Николай Катинский решил разорвать отношения со своей дамой сердца. Лэма нисколько не удивило ни подобное решение, ни тот факт, что Катинский вообще вступил с кем-то в связь. Однако Лэм счел довольно любопытным то, что письмо оставлено, так сказать, на виду. Специально для того, кто украдкой заберется в офис и пороется в ящиках стола. Катинский не был настоящим игроком — простой шифровальщик, один из многих; прежде чем он стал перебежчиком, Риджентс-Парк почти ничего не знал о его существовании, — но за время работы в Центре наверняка усвоил московские правила, о которых не стоило забывать.

Лэм положил письмо в ящик стола и просмотрел ежедневник. В этот день никаких встреч помечено не было. Да и страницы до конца года были пусты; ничем не заполненные дни тянулись один за другим. Лэм пролистал ежедневник к началу, увидел записи: памятки, инициалы, время и места встреч. Он отложил ежедневник. За дверью, во втором крошечном кабинете, стоял картотечный шкаф, где хранилась одежда; в кружке на полке — бритвенный станок и зубная щетка. На ручке двери висела рубашка. В углу, в голубой сумке-холодильнике обнаружились банки маслин и хумуса, упаковки мясной нарезки, заплесневелая краюха хлеба. В шкафчике у стены валялись пустые флаконы из-под лекарств, без рецептурных этикеток. И упаковка таблеток с надписью «Ксемофлавин». Лэм сунул ее в карман, потом снова окинул взглядом помещение. Судя по всему, Катинский здесь и жил. Просто сейчас его не было.

Лэм выключил настольную лампу и вышел, заперев за собой дверь.

13

Лондон спал, но беспокойным сном, время от времени открывая то один глаз, то другой. На вершине телебашни безостановочно крутилась лента света, на дорогах в неизменной последовательности мелькали огоньки светофоров, а на автобусных остановках размеренно сменяли друг друга электронные афиши, привлекая внимание отсутствующей публики к выгодным ипотечным сделкам. Машин было меньше, но музыка в них орала громче, и за ними прерывистым шлейфом тянулось тяжелое громыхание басов, гулко бьющих в дорожное полотно даже после того, как машина проехала. Из зоопарка доносились приглушенные вопли и сдавленное рычание. А под деревьями на тротуаре, облокотившись на перила, человек курил сигарету; ее огонек то вспыхивал, то угасал, то вспыхивал, то угасал, как будто всю ночь, до самой утренней стражи, эти неустанные повторения помогали биться сердцу большого города.

За человеком следили невидимые глаза. Этот участок тротуара всегда находился под наблюдением. Заслуживал внимания тот факт, что человеку позволили находиться здесь так долго. Спустя полчаса подъехала машина и, негромко урча, остановилась. Водитель опустил стекло и заговорил напряженно и устало — не из-за позднего времени, а из-за того, к кому пришлось обращаться.

— Джексон Лэм, — сказал он.

Лэм швырнул окурок за ограду.

— Долго же ты раскачивался.

Ривер очнулся, лежа на спине. Над ним распростерлось небо, а под ним катилась земля. Он лежал на тележке. Явно на той самой, из ангара. К тому же он был к ней привязан, как Гулливер: витки бельевой веревки стягивали запястья, лодыжки, грудь и шею. Рот был заткнут скомканным носовым платком, заклеенным поверх изолентой.

Тележку толкал Томми Молт.

— Электрошокер, — сказал он. — Если тебе интересно.

Ривер выгнул спину и напряг запястья, но веревка не поддалась, а лишь сильнее врезалась в тело.

— Лежи спокойно, не то еще раз угощу. Только у меня картриджей больше нет, так что шарахну прямым контактом. Будет очень больно.

Ривер замер.

— В общем, как хочешь.

В списке Кэтрин Томми Молт не значился. А Риверу не пришло в голову задуматься, что делает Молт в Апшоте во вторник вечером, хотя всегда появляется здесь только по выходным.

Колесо тележки ударилось о камень, и если бы Ривер не был привязан, то вывалился бы на землю. Бельевая веревка впилась ему в горло, и он издал какой-то неразборчивый звук; кляп во рту заглушил боль, ярость и досаду.

— Упс. — Молт остановился, вытер руки о штаны и добавил что-то еще, но ветер отнес слова в сторону.

Ривер повернул голову, чтобы хоть чуть-чуть ослабить петлю на шее. До земли было рукой подать. Он увидел черную траву.

А потом вспомнил о том, что обнаружил в ангаре. О грузе на той самой тележке, к которой сейчас привязали его самого. Значит, груза на тележке больше не было.

Наверное, груз перенесли в самолет.

Они сидели в машине. На щеке Ника Даффи виднелся отпечаток примятой подушки.

— И что, по-твоему, должно сейчас произойти? — спросил Даффи. — Два часа ночи, ты стоишь у входа в Риджентс-Парк, смолишь как псих и ничего не делаешь. Повезло, что на тебя не спустили умельцев.

Умельцами называли парней в черном, которые появлялись незадолго перед тем, как завязывалась буча.

— У меня есть допуск, — напомнил Лэм.

— Выписанный в расчете на то, что ты им никогда не воспользуешься, — сказал Даффи. — А меня вытащили из теплой постели, поскольку охранники ночной смены со страху решили, что ты собираешься штурмовать здание. Все хорошо помнят твой прошлогодний фокус с бомбой.

Лэм удовлетворенно кивнул:

— Приятно сознавать, что меня не забывают.

— Да уж, память о тебе как герпес — ничем не вытравить. — Даффи кивнул на здание по соседству. — Внутрь тебя не пустят, а значит, если тебе есть что сообщить, изложи это в рапортичке. Леди Ди очень обрадуется. А сейчас я, по доброте душевной, подброшу тебя до ближайшей стоянки такси. Если мне окажется по пути.

Лэм хлопнул в ладоши — раз, другой, третий. Затем повторил процедуру. Проделал ее еще разок. И не останавливался до тех пор, пока юмор ситуации не выдохся окончательно.

— Ой, извини, — наконец сказал он. — У тебя все?

— Да пошел ты, Джексон!

— Чуть позже, может, и пойду. После того, как ты проведешь меня в Риджентс-Парк.

— Ты вообще слышал, что я сказал?

— Каждое слово. Видишь ли, мы можем сделать по-твоему, но тогда мне придется пешочком возвращаться сюда со стоянки такси и действовать куда грубее. — Он вытащил пачку сигарет, заглянул в нее, убедился, что она пуста, и швырнул на заднее сиденье. — В общем, как хочешь, Ник. Что-то я давненько ничьих карьер не ломал. Занятие веселое, но потом задолбаешься возиться с бумагами.

Даффи смотрел на дорогу, как будто машина ехала по шоссе и впереди наметилась пробка.

— Если бы ты не знал, что облажался, мы бы уже уехали. — Лэм потянулся и потрепал руку Даффи; рука побелела, потому что пальцы вцепились в руль. — Мы все иногда ошибаемся, сынок. Твоей последней ошибкой стала Ребекка Митчелл — ты отпустил ее без должной проверки.

— С ней все чисто.

— Да-да, она девственница, ты проверил. Ну, сейчас она, может, и девственница, но не всегда такой была. Особенно когда играла в «бутылочку» с парой романтических красавцев родом из… откуда же они были родом? А, из России. И по чистой случайности именно она сбила Мина Харпера, который присматривал за важным гостем из… ну, откуда же этот гость? Мне дальше рассказывать или сам продолжишь?

— Тавернер осталась довольна моим отчетом.

— Я больше чем уверен, что так оно и есть. До тех пор, пока кто-нибудь не прольет на него свет и не укажет на огрехи.

— Лэм, ты что, не понял? Она. Осталась. Довольна. Моим. Отчетом, — заявил Даффи, сопровождая каждое слово ударом по рулю. — Велела мне обмотать его ленточкой, завязать на бантик и спрятать с глаз долой. Так что ты не под меня копаешь, а под нее. Ну-ну, желаю удачи.

— Ты прямо как маленький, Ник. Да, распоряжение дала она, но исполнял его ты. И кого, по-твоему, бросят на растерзание волкам?

Оба умолкли. Даффи продолжал барабанить по рулю, отстукивая невысказанные слова. Стук замедлился, запнулся, прекратился, как если бы слова оборвались даже в уме.

— Да уж, — вздохнул Ник Даффи. — Каюсь, тут я дал маху. Не надо было отвечать на звонок после полуночи.

— Нет, — возразил Лэм. — Ты дал маху в другом. Не надо было забывать, что Мин Харпер — один из моих людей.

Они вышли из машины и направились ко входу в Риджентс-Парк.

Пока Ривера катили на тележке, все нервы в его теле ныли, напряженные до предела. Он чувствовал себя бубном, на котором выстукивают какой-то чуждый ритм.

Молт, тоже измотанный, как белье в сушилке, каждые пять минут останавливался передохнуть. Чуть раньше, на подходе к клубу, им пришлось прятаться от патрульной машины. Теперь ничего подобного не происходило. Очевидно, Молт затвердил график патрулирования наизусть. И кем бы он ни был, хорошо знал, что делает.

Однако даже намеком не дал понять, куда везет Ривера.

Молт остановился, почесал макушку сквозь колпак, и все сместилось, будто голова его соскользнула со своей оси. Он заметил, что Ривер на него смотрит, и зловеще ухмыльнулся:

— Почти приехали.

— Архив, — сказал Лэм.

Теперь, когда они вошли в здание, Даффи побледнел еще больше; кожа так туго обтягивала скулы, что казалось, еще чуть-чуть — и лопнет, а сам он обмякнет пустым рассерженным мешком.

— Архив, — повторил Даффи.

— Он все еще в подвале?

Даффи ткнул в кнопку лифта, будто в горло Лэма.

— Так ведь архивом занимается этот твой чудик, Хо.

— Ну его работе конца-краю не видать.

Спустившись на несколько этажей — но не на самый последний, — они вышли в коридор, залитый голубым сиянием. В дальнем конце виднелась открытая дверь, и в нее струился теплый, какой-то библиотечный свет, частично загороженный приземистой фигурой. Женщина в инвалидной коляске: дородная, с копной седых волос и лицом, напудренным до клоунской белизны. При виде посетителей лицо настороженно застыло, но по мере их приближения настороженность сменилась радостью. Когда оба посетителя приблизились, женщина в инвалидной коляске призывно раскинула руки.

Лэм склонился к ней, она его обняла, а Ник Даффи смотрел на все это, как на нашествие инопланетян.

— Молли Доран, — сказал Лэм, когда она разомкнула объятья. — А ты ни на день не постарела.

— Одному из нас приходится держат форму, — сказала она. — А ты растолстел, Джексон. И плащ у тебя как у бездомного бродяги.

— Это новый плащ.

— С каких это пор он новый?

— С нашей прошлой встречи.

— Ха, так ведь это пятнадцать лет назад было. — Она посмотрела на Даффи и беззлобно сказала: — Николас, марш отсюда. На мой этаж Псам ходу нет.

— Мы ходим, где хотим…

— Та-а-ак, — протянула она, погрозив ему коротким пухлым пальцем. — На мой этаж Псам ходу нет.

— Он сейчас уйдет, Молли, — сказал Лэм и повернулся к Даффи. — Я пока здесь побуду.

— Так ведь ночь…

— Мы ждем.

Даффи уставился на него и покачал головой:

— Сэм Чапмен меня предупреждал. О тебе.

— Он и о тебе сказал пару ласковых, — ответил Лэм. — Когда проверил информацию по Ребекке Митчелл. Вот лучше, возьми. — Он достал из кармана упаковку таблеток, найденную в офисе Катинского. — Проверь, пока я здесь не закончу.

Стук захлопнутой двери заглушил слова Даффи.

Лэм повернулся к Молли Доран:

— Почему тебя перевели в ночную смену?

— Чтобы я не пугала молодежь. А то они меня видят, представляют свое будущее и сбегают из Конторы в Сити.

— Я так и думал.

Инвалидная коляска, вишнево-красная, с пухлыми подлокотниками, обтянутыми бархатом, могла развернуться на пятачке. Молли Доран резво крутанула коляску на месте и повела Лэма в длинное помещение, уставленное вертикальными стеллажами на рельсах наподобие трамвайных; когда стеллажами не пользовались, их можно было сдвинуть вместе, как мехи гигантского аккордеона. На каждой полке стеллажей лежали припорошенные пылью папки с такой древней документацией, что даже те, кто некогда ее изучал, сами давно обратились в прах. Здесь было хранилище старых тайн Конторы. Разумеется, всю эту информацию можно было бы уместить на кончик иглы, если бы для этих целей выделили соответствующий бюджет.

Наверху Владычицы данных правили своей цифровой вселенной. Внизу Молли Доран хранила забытую историю.

В каморке Молли стоял письменный стол, сбоку от него — трехногий табурет, а перед столом оставалось место для инвалидной коляски.

— Значит, вот куда тебя определили.

— А то ты не знал.

— Ты же помнишь, я по гостям не хожу. Никогда не был душой компании.

— В этом мы с тобой похожи, Джексон. — Молли ловко вкатила инвалидную коляску на место. — Садись, не бойся. Он даже тебя выдержит.

Лэм опустился на табурет, недовольно взглянул на обитую бархатом колесницу:

— Кто бы говорил.

Смех Молли звучал на удивление звонко, будто колокольчик.

— А ты не изменился, Джексон.

— А зачем мне изменяться?

— Ты столько лет провел под прикрытием, притворялся кем-то другим и в конце концов утратил всякое притворство. — Она покачала головой, будто что-то вспомнив. — Не прошло и пятнадцати лет, а ты тут как тут. Что тебе понадобилось?

— Николай Катинский.

— А, мелкая рыбешка, — сказала Молли.

— Да.

— Шифровальщик. В девяностые они приплывали к нам целыми косяками.

— А этот приплыл с частью пазла, — сказал Лэм. — Но пазл никак не складывался.

— Да-да, ни с края, ни с уголка. Просто кусочек неба. — Сейчас, когда они добрались до сути дела, лицо Молли изменилось, на густо напудренных щеках проступил естественный румянец. — Он утверждал, что слышал о цикадах, о призрачной агентурной сети, которую организовал другой призрак.

— Александр Попов.

— Точно, Александр Попов. Очередная игра, затеянная московским Центром до того, как вся система рухнула.

Лэм кивнул. Здесь было душно и жарко, и он вспотел.

— На него есть какие-то документы?

— А что, в Твари этого нет?

Тварью Молли Доран собирательно именовала весь ассортимент всевозможных баз данных Конторы, поскольку отказывалась признавать их по отдельности, справедливо полагая, что, когда в них произойдет сбой — а это рано или поздно случится, — разница между ними не будет иметь никакого значения, ведь все темные экраны похожи друг на друга. А вот у Молли всегда найдется свечка.

— Там есть кое-какие факты, — сказал Лэм. — И записи его допросов. Ты же знаешь, Молли, нынешние сосунки считают, что двадцатиминутная видеозапись дороже тысячи слов. Но мы-то с тобой понимаем, что к чему.

— Ты решил ко мне подольститься, Джексон Лэм?

— Если ты настаиваешь, то да.

Она снова рассмеялась, и смех бабочкой запорхал между стеллажей.

— Знаешь, одно время я боялась, что ты собираешься переметнуться в стан врага.

— В ЦРУ, что ли? — оскорбленно уточнил Лэм.

— Нет, в частный сектор.

— Ха. — Он покосился на свою замызганную незаправленную рубашку, сбитые носы туфель и расстегнутую ширинку, словно бы давая себе оценку. — Вряд ли меня там примут с распростертыми объятьями. — Застегивать ширинку он явно не собирался.

— Да уж. Теперь я точно знаю, что зря боялась. — Молли отъехала от стола. — Сейчас проверю, что там у нас есть. А ты пока займись делом: поставь чайник.

Она направилась к стеллажам, и оттуда до Лэма донеслось:

— А если закуришь, я тебя птахам небесным скормлю.

Все оставалось прежним.

Неужели Ривер заснул? Быть такого не может. Наверное, он самым натуральным образом впал в забытье, потому что тело не выдержало напряжения. В мыслях мелькали всевозможные кошмарные образы, и среди них — воспоминание: страница из альбома Келли Троппер, стилизованный городской ландшафт с высоченным небоскребом, в который зигзагом бьет молния.

А сейчас все оставалось прежним, и все кости ломило до хруста. Или это потрескивали ветви дерева под ветром, царапая обвалившиеся стены заброшенного здания.

— Вот мы и приехали, — сказал Томми Молт.

Посасывая кончик шариковой ручки, Лэм перелистывал досье Катинского. Времени на это ушло немного.

— М-да, негусто, — сказал он.

— Он представлял интерес лишь потому, что упомянул о цикадах, — сказала Молли. — Разумеется, приняли его не по первому разряду. Проверили биографию, убедились, что он тот, за кого себя выдает, и отправились ловить рыбку покрупнее.

— Родился в Минске, работал диспетчером на транспорте, привлек внимание особистов, впоследствии двадцать два года проработал в московском Центре.

— Впервые о нем узнали в декабре семьдесят четвертого, когда Контора раздобыла списки сотрудников Центра.

— Но завербовать его ни разу не пытались, — сказал Лэм.

— Если бы пытались, досье было бы обширнее.

— Странно, что его вообще оставили без внимания.

Он положил папку на стол и уставился на сумрачные стеллажи. Шариковая ручка во рту медленно приподнялась, опустилась и снова поднялась. Лэм рассеянно сунул руку в расстегнутую ширинку и начал почесываться.

Молли Доран отпила чай.

— Значит, так, — наконец сказал Лэм; в тишине архива стало еще тише, потому что Молли задержала дыхание. — А если он не мелкая рыбешка? Если на самом деле он — большая рыба, просто притворяется мелочью? Думаешь, такое возможно, Молли?

— Вообще-то, это странно. Зачем ему прибедняться? Его же запросто могли бортануть.

— Да, странно, — согласился Лэм. — Но все-таки мог он на такое пойти?

— Притвориться шифровальщиком? Да, конечно. Если он был большой рыбой, то вполне мог такое подстроить.

Они переглянулись.

— По-твоему, он из пропавших? — спросила Молли. — Из тех, кто исчез из виду, когда распался Союз?

Таких было немало. Некоторые, скорее всего, распрощались с жизнью, но многие уцелели и, сменив личину, теперь процветали.

— Вполне возможно. Наверное, он один из тех кремлевских умов, которые доставили нам столько неприятностей. Из тех, кто, проиграв войну, ушел с арены, но не желал провести всю оставшуюся жизнь под пятой победителей.

— Но это означает, что внести фамилию в список сотрудников надо было загодя, много лет назад. Без всякой надежды на то, что этот список попадет к нам… — Молли осеклась. — Ох, вот оно что…

— Вот именно что ох, — кивнул Лэм. — Ты не знаешь, как этот список к нам попал?

— Попробую узнать, — нерешительно сказала Молли. — Может быть.

Он помотал головой:

— Ладно, тут особой срочности нет. Не сейчас.

— Но все равно, — сказала Молли. — В таком случае он сделал это задолго до того, как заподозрил, что ему оно понадобится. Декабрь семьдесят четвертого? Тогда никто и не представлял себе конца. Ни в мечтах, ни в страшных снах.

— А этого и не требовалось, — сказал Лэм. — Достаточно было осознавать, что однажды все может кончиться. — Он уставился на шариковую ручку в руке, будто не понимая, откуда она взялась. — Когда подготовлены абсолютно все пути к отступлению, у любого агента теплеет на душе.

— А у тебя такой вид, будто и это еще не все.

— Ага, — сказал Лэм. — Это еще не все.

Томми Молт задышал медленнее, спокойнее. Колеса тележки подскакивали на обломках того, что когда-то было полом, и Риверу казалось, что у него растрескались все кости и расшатались все зубы. Он продолжал дрожать, даже когда тележка остановилась. Натертое веревкой тело саднило, в ушах гулко пульсировала кровь. Ривера переполняла злость — злость на самого себя — и потому, что сглупил дважды за ночь, и потому, что догадывался о планах Молта, но не мог в них поверить. И не поверить в них тоже не мог.

Изоленту рывком содрали с губ. Кляп вытащили изо рта. Ривер глотнул ночной воздух и, восполняя недостаток кислорода, задышал полной грудью, прерывисто и так глубоко, что чуть не подавился.

— Правильно делаешь, — сказал Молт.

Ривер почти мог говорить.

— Зачем все это?

— По-моему, ты уже знаешь, Уокер. Кстати, Джонатан Уокер — дурацкий псевдоним.

— Меня так зовут.

— Нет. Этим именем тебя наградил Джексон Лэм. Ну оно тебе больше не пригодится.

Значит, Молт знал о Лэме. Знал, что Ривер — агент под прикрытием. Отпираться было бесполезно.

— Я должен был выйти на связь, — сказал Ривер. — Час назад. Меня будут искать.

— Да неужели? Один раз не позвонил, и за тобой вышлют спасателей? — Он стянул с головы красный колпак, вместе с торчавшими из-под него седыми космами. На самом деле Томми Молт был лысый — почти лысый, если не считать венчика седых волос, серебрившихся над ушами. — Вот если и завтра не позвонишь, тогда, может, и забеспокоятся. Но к тому времени они забеспокоятся совсем по другим поводам.

— Я видел груз на тележке.

— Вот и славно. Значит, тебе есть о чем подумать.

— Молт?

Но старик уже вышел из поля зрения Ривера, и слышны были только его шаги среди развалин.

— Молт!

А потом стихли и они.

Ривер осторожно повернул голову к небу. Втянул в легкие побольше воздуха и завопил, выгнув спину дугой, как будто злость пыталась вырваться откуда-то из нутра. Тележка затарахтела, веревки впились глубже, и вопль перешел в крик, который вскинулся к ветвям и заметался между стен вокруг. А Ривер так и остался лежать на спине, привязанный к тележке и окруженный темнотой. Высвободиться из пут он не мог, и криков его никто не слышал.

И, как он внезапно осознал, время поджимало.

Лицо Молли застыло под слоем крем-пудры, намазанным толсто, как масло на хлеб. Когда Лэм умолк, она с минуту помолчала, а потом сказала:

— По-твоему, это он. Катинский. Это он тогда похитил Дикки Боу.

— Да.

— И все это время выжидал, чтобы сделать следующий ход.

— Нет. Окончание холодной войны помешало ему привести в исполнение свой первоначальный план. Сейчас он задумал что-то другое. А Дикки Боу подвернулся очень кстати.

— А цикады? Они вообще существуют?

— Агентурную сеть легче всего скрыть, если противник считает, что ее не существует. Никто не стал искать агентов Александра Попова, поскольку мы решили, что они выдумка. Как и сам Попов.

— А Попова придумал Катинский.

— Да. А это означает, что Николай Катинский и есть Александр Попов, — сказал Лэм.

— Боже мой, Джексон, ты воскресил призрак!

Лэм оперся спиной о стену. В сумраке он выглядел моложе, наверное, потому, что вспоминал древнюю историю.

Молли не стала прерывать его размышления. В подвале, куда никогда не заглядывал солнечный свет, между стеллажей сгустились тени; Молли сознавала, что это просто игра воображения, обусловленная ходом биологических часов. Снаружи занимался рассвет. Риджентс-Парк никогда не спал по-настоящему и скоро стряхнет всю эту ночную шелуху, липкую паутину призрачных ощущений, скапливающуюся в темноте, о которой не подозревают сотрудники дневной смены.

Лэм шевельнулся, и Молли задала ему вопрос:

— И что же задумал Попов?

— Не знаю. Не знаю, что он задумал. И не знаю, почему именно сейчас.

— И почему он отправил всех агентов в Апшот.

— Да, и этого я тоже не знаю.

— Мертвые львы, — сказала Молли.

— Какие еще львы?

— Игра такая. Притворяешься мертвым. Лежишь. Не двигаешься.

— И чем же заканчивается игра? — спросил Лэм.

— Поднимается кавардак, — ответила Молли.

Мобильник лежал в кармане.

Это, подобно сведениям о брачных игрищах пингвинов, с одной стороны, утешало, с другой — озадачивало, но в общем не имело никакой практической ценности. Озадачивало по большей части то, что Молт не отобрал мобильник. Как бы там ни было, телефон с тем же успехом мог быть подвешен к веткам дерева, растущего среди развалин. Извлечь мобильник из кармана Ривер не мог.

Он перестал дергаться, потому что это причиняло боль. Вместо этого он начал мысленно перебирать всю имеющуюся у него информацию и догадки о том, что задумал Молт. Как бы далеко Ривер ни заходил в своих рассуждениях, он всегда возвращался к одному: к мешкам удобрений, аккуратно сложенным на тележке в ангаре.

Зачем Молт вообще его туда привел, если хотел держать это в секрете? А если Кэтрин права и в деревне скрываются советские агенты глубокого внедрения, какое отношение имеет к ним Молт? Впрочем, когда небо начало светлеть, эти вопросы отступили в тень, а их место заняли мешки удобрений.

Удобрения, подготовленные определенным способом, превращаются во взрывчатое вещество. В бомбу.

А Ривер видел мешки удобрений, сложенные рядом с самолетом, как багаж.

Лэм вышел покурить, но на тротуаре вспомнил, что сигареты у него кончаются, поэтому направился к станции метро и купил в круглосуточном магазинчике новую пачку. Вернулся к дверям Риджентс-Парка, прикурил новую сигарету от окурка и уставился на быстро светлеющее небо. С дороги уже доносился непрерывный гул уличного движения. Теперь дни начинались с постепенного накопления обрывочных сведений, хотя в молодости звучали ударом колокола.

Ник Даффи появился так же, как и раньше. Вышел из припаркованной машины и направился к Лэму.

— Ты слишком много куришь, — сказал он.

— А в самый раз — это сколько? — спросил Лэм.

Ветви деревьев через дорогу метались, будто потревоженные кошмарным сном. Даффи потер подбородок. Костяшки пальцев были сбиты в кровь.

— Ей ежемесячно присылают чек, — сказал он. — Время от времени просят выполнить какое-нибудь поручение или оказать небольшую услугу. Предоставить кому-нибудь ночлег. Получать на свой адрес корреспонденцию. Принимать и передавать сообщения по телефону. В общем, всякие мелочи. Ну, по ее словам.

— А что с Мином Харпером?

— Ей позвонили среди ночи. Назвали пароль. Велели приехать на своей машине на подземную парковку в дальнем конце Эджвер-роуд. — Даффи перешел на телеграфный стиль, чтобы не тратить лишних слов. — Там ждали двое. Волокли какого-то пьяного.

— Она их раньше видела?

— Говорит, что нет.

Даффи помолчал, а потом сообщил Лэму все, что в конце концов рассказала Ребекка Митчелл. Один тип размозжил Мину Харперу голову об асфальт, а второй сел за руль машины Ребекки Митчелл. Дальше все напоминало детскую игру: посади человека на велосипед, ударь его машиной. Ему сломали шею, потом погрузили труп и велосипед в свою машину и воссоздали сцену аварии в другом месте.

Даффи закончил рассказ и уставился на деревья, будто слышал в их шелесте тайные разговоры о себе.

— Об этом следовало догадаться.

— Там, на парковке, они сделали фотографии наезда, а на месте фальшивой аварии разместили труп и велосипед точно так же.

— Все равно об этом следовало догадаться. — Лэм отшвырнул окурок, в полете рассыпались искры. — Ты облажался.

— Виноват.

— Еще как. — Лэм утер лицо ладонью, пропахшей табаком. — Она сразу призналась?

— Да не то чтобы.

Лэм хмыкнул.

Немного погодя Даффи сказал:

— Наверное, он увидел что-то, чего не должен был видеть.

Или кого-то, подумал Лэм. Еще раз хмыкнув, он направился к дверям Риджентс-Парка.

На этот раз у лифта его встретил великовозрастный оболтус: очки в толстой черной оправе и футболка со штампом «Собственность федеральной тюрьмы Алькатрас».

— Это вы Джексон Лэм?

— А как ты узнал?

— В основном по плащу. — Оболтус вытащил упаковку таблеток, которую Лэм чуть раньше передал Даффи. — Вы хотели знать, что это.

— И что же?

— Это ксемофлавин.

— Ясно. Жаль, что я сразу не сообразил прочесть надпись на упаковке.

— Чтение — один из основных исследовательских методов, — заявил оболтус. — В данном случае название роли не играет. По сути, здесь просто аспирин в сахарной оболочке. Оранжевого цвета, если вам это интересно.

— Дальше можешь не рассказывать, — фыркнул Лэм. — Таблетки продают через интернет.

— Точно.

— И от какой болезни?

— От рака печени. Только они не помогают.

— Тоже мне, сюрприз.

Оболтус вложил упаковку в протянутую ладонь Лэма, поправил очки на носу и вошел в лифт.

Лэм, поджав губы, вернулся к Молли Доран.

Она с кружкой свежезаваренного чая сидела в своей каморке. Пар тонкими завитками поднимался в темноту.

— Я тебе говорил, что проверил его ежедневник? — сказал Лэм. — Там нет никаких планов на будущее.

Молли отпила чай.

— А еще он расстался со своей полюбовницей.

Молли поставила кружку на стол.

— И принимает какое-то шарлатанское зелье от рака.

— Боже мой, — вздохнула Молли.

— Вот именно. — Лэм швырнул упаковку в корзину для бумаг. — Неизвестно, что он там задумал, но теперь известно почему. Он при смерти. И устраивает прощальную гастроль.

14

Утро. Свет. На удивление яркий, пробивается сквозь шторы. Но последние пару дней было солнечно и тепло не по сезону. Лето в апреле, полное лживых обещаний. Моргнешь — и температура упадет.

Луиза не столько проснулась, сколько поняла, что уже давно не спит. Глаза открыты, мозг работает на полную катушку. Никаких конкретных мыслей, одни коротенькие напоминалки: встать с постели, принять душ, выпить кофе. И задания посложнее: выйти из квартиры, встретиться с Маркусом, поехать за Пашкиным. Все остальное — как прошлой ночью — клубящаяся тьма, на которую надо как можно дольше не обращать внимания, будто на тучи в мимолетно солнечный денек.

Луиза встала с постели, приняла душ, оделась, выпила кофе. И отправилась на встречу с Маркусом.

В Слау-башню Кэтрин пришла так рано, будто и не уходила вовсе, однако же добиралась сюда через город, в котором уже подожгли фитиль. В метро пассажиры заговаривали друг с другом. Некоторые несли плакаты — в основном с надписями «Остановите Сити», но встречались и «Банкирам — нет». Кто-то закурил прямо на станции метро «Барбикан». В воздухе витала анархия. Разбитых витрин сегодня не миновать.

Хоть Кэтрин и пришла очень рано, Родерик Хо ее опередил. В этом не было ничего необычного — Хо прочно обосновался в офисе и, как подозревала Кэтрин, предпочитал осуществлять свою онлайновую деятельность с Конторского адреса. Сегодня, в отличие от других дней, он действительно выполнял порученное ему задание. Краем глаза заметив Кэтрин в раскрытую дверь своего кабинета, он оторвал взгляд от экрана и сказал:

— Я тут кое-что нашел.

— Из списка?

— Ага. Жители Апшота. — Он помахал распечаткой. — Ну, трех я точно отследил насколько смог. У них все задокументировано, по самое темечко, но чем старее информация, тем расплывчатее. Ботинок есть, а следа от него нет.

— Это какое-то онлайновое выражение?

Хо неожиданно улыбнулся, что само по себе было гораздо удивительнее, чем разговоры пассажиров в метро.

— Ага. Я его придумал.

— И что оно означает?

— Вот, например, Эндрю Барнет. У него в резюме написано, что он учился в школе-гимназии Святого Леонарда. В Честере. В начале шестидесятых годов. Сейчас это обычная общеобразовательная школа, с отличной службой информационных технологий. Они недавно закончили оцифровывать школьный архив.

— В котором нет никаких упоминаний о Барнете.

Хо кивнул:

— Ну, по тем временам прикрытие выглядело надежным. Облепили детские годы фальшивыми бумажками, но дело было в доинтернетную эпоху, никто не подозревал, что бумага начнет отклеиваться.

Кэтрин взглянула на распечатку. Хо проверил Барнета, Баттерфилда и Сэлмона, в чьих биографиях обнаружились одинаковые пробелы. То же самое отыщется и в жизнях других жителей Апшота. Значит, это правда. Агенты глубокого внедрения, советские шпионы, обосновались в захолустной английской деревушке. Может быть, потому, что их деятельность утратила всякий смысл. А может, по какой-то другой, пока еще неизвестной причине.

— Отлично сработано, Родди.

— Ага.

Наверное, она слишком много времени провела в обществе Лэма, потому что тут же добавила:

— Видишь, это гораздо лучше, чем просто шастать по Сети.

— Ну… — Родерик Хо отвел глаза и покраснел. — Конторские архивы — фигня, их я могу разобрать в один присест. За ночь. А тут другое.

Она дождалась, когда он снова на нее посмотрит.

— Верно подмечено. Спасибо. — Она взглянула на часы — девять утра; Луиза и Маркус уже поехали к Аркадию Пашкину. И тут Кэтрин вспомнила. — Кстати, а биографию Пашкина ты проверил?

Лицо Родерика Хо приняло привычное обиженное выражение. Очевидно, длительное общение с компьютерами накладывает на людей определенный отпечаток — они словно бы застывают в подростковом возрасте. Наверное, об этом написаны научные статьи. И размещены в интернете.

— Так я ведь был занят…

— Да-да. А теперь займись этим, и поскорее.

Кэтрин пожалела, что отчитала Родди, но его требовалось приструнить, иначе он следовал бы исключительно своим приоритетам.

Они встретились у входа в отель в начале десятого. Метро было переполнено, на улицах толпился народ. Повсюду виднелись наряды полиции, съемочные группы, фургоны телевизионщиков, стайки зевак. Демонстранты собирались в Гайд-парке, откуда по округе распространялись разнообразные ароматы горячих завтраков. Из мегафонов раздавались оповещения: «Проведение мероприятия санкционировано оперативным управлением по охране общественного порядка. По маршруту движения демонстрации будут выставлены полицейские кордоны…», но их заглушала музыка и громкие голоса. Все словно бы предвкушали величайшую гулянку на свете, не хватало только диджея.

— О, некоторые уже нарываются, — сказал Маркус вместо приветствия, кивнув на группу молодых людей с плакатом «Всех банкиров нахер!».

— Это просто рассерженные граждане, — сказала Луиза. — Ничего особенного. Ты готов?

— Я всегда готов.

Сегодня Маркус надел серый костюм, семужно-розовый галстук и темные очки; он прекрасно выглядит, мысленно отметила Луиза, как отметила бы любую другую незначительную деталь.

— А ты как? — спросил он.

— Отлично.

— Точно знаешь?

— Я же сказала.

— Послушай, Луиза, я вчера…

У него зазвонил мобильник.

Сном это не назовешь. Перегрузка. Боль. Стресс. Все это крутится и вертится, безостановочно мельтешит, будто аргумент, застрявший в барабане стиральной машины. Ритм этого мельтешения выдернул Ривера из сознания и зашвырнул в созданный им самим бездонный колодец, в круговерти которого грызлись, будто крысы, все те же полуосознанные факты: мешки с удобрениями, загруженные в самолет, на котором Келли сегодня поднимется в небо; ее рисунок — стилизованный городской ландшафт с высоченным небоскребом, в который зигзагом бьет молния. Самолет — готовая бомба, но об этом не думаешь, когда его видишь. А вот когда знаешь, что он загружен мешками азотных удобрений, то полностью осознаешь его взрывоопасность.

Во взбудораженном уме Ривера снова и снова возникала одна и та же картина: Келли Троппер — почему, ну почему?! — решительно направляющая свой самолет в самый высокий лондонский небоскреб; и в глазах всего мира навсегда отпечатается новый Граунд-Зиро.

Снова и снова, до тех пор, пока Ривер окончательно не утратил всякую связь с реальностью и — наоравшись до полного умопомрачения — не впал в беспамятство.

Пока Маркус говорил по телефону, Луиза наблюдала за тем, как собираются демонстранты. Больше всего это напоминало зарождение коллективного разума — отдельные частички объединяются, и возникает единое сознание. Наверное, Маркус прав. Обязательно начнутся беспорядки. Но все это шло словно бы побоку, каким-то незначащим фоном. Интересно, удастся ли побеседовать с Пашкиным с глазу на глаз, или вчера был единственный шанс? Если он улетит сразу после переговоров, то Луиза так никогда и не узнает, из-за чего погиб Мин.

— Извини, — сказал Маркус.

— Закончил болтать? Мы на работе, а не на прогулке.

— Больше никаких звонков не будет, — пообещал он. — А ты не собираешься сбросить Пашкина с семьдесят седьмого этажа?

Она не ответила.

— Нет, ты скажи, собираешься или нет?

— Это Лэм тебя накрутил?

— Ну, ты его знаешь лучше меня. Но по-моему, благополучие сотрудников заботит его меньше всего.

— А, то есть ты заботишься о моем благополучии?

— Амбалы при Пашкине не просто для виду. Попробуй только тронуть их шефа, и они тебя в клочья раздерут.

— Как Мина.

— Мы обязательно разберемся, что произошло с Мином. Месть бессмысленна, если расплачиваться за нее придется жизнью. А то, что ты вчера задумала, именно этим и закончилось бы. Тебя растерзали бы — если не амбалы, то Контора.

В Гайд-парке начали что-то скандировать, громкие выкрики сменились взрывами смеха.

— Луиза?

— Почему тебя к нам отправили? — внезапно спросила она, хотя совершенно не собиралась задавать этот вопрос. — Ну, в Слау-башню.

— А это важно?

— Ты назначил себя моим куратором, так что да, это важно. Потому что, по слухам, ты сломался. Не выдержал напряжения. И вся твоя так называемая забота о моем благополучии сводится к тому, чтобы я не усложняла тебе жизнь.

Маркус посмотрел на нее поверх темных очков, потом снова сдвинул их на переносицу.

— Звучит правдоподобно, — сказал он обманчиво мягким тоном. — Чистая фигня, но звучит правдоподобно.

— Значит, ты не сломался?

— Нет, конечно. Я просто очень люблю азартные игры.

Кто-то выкрикнул его имя.

Звучало как его имя. Хотя это было не его имя, но звучало как будто его. Оно вытянуло Ривера из темноты. Он открыл глаза; сквозь ветви струился дневной свет. Над головой широко раскинулось небо, и Ривер зажмурился, защищаясь от яркой синевы.

— Уокер? Джонни?

До него дотронулись чьи-то руки, тугие путы ослабли, возвращая ему способность двигаться. Конечности пронзила новая боль.

— Ни фига себе, чувак. Ну ты и попал!

Он смутно видел своего спасителя: какие-то разрозненные пятна, будто ходячий тест Роршаха.

— Давай-ка выбираться отсюда.

Ривера потянули в вертикальное положение, и все тело заныло, но на этот раз по-хорошему, избавляясь от напряжения.

— Вот, держи.

К губам прижали бутылку, в рот полилась вода. Ривер закашлялся, согнулся вдвое, сплюнул. Едва не блеванул. Вслепую нащупал бутылку, схватил и жадно опустошил.

— Ни фига себе, — повторил Грифф Йейтс. — Ты и правда попал.

— Я просто очень люблю азартные игры, — сказал Маркус Лонгридж.

— Что-что?

— Азартные игры. Карты. Скачки. Да что угодно.

Луиза уставилась на него:

— И это все?

— Видишь ли, «и это все», как выяснилось, несовместимо с эффективной оперативной деятельностью. Ну, мне так объяснили. Хотя на самом деле это полная ерунда. Оперативная деятельность — самая азартная из всех игр.

— А почему тебя просто не уволили?

— Потому что допустили тактическую ошибку. В отделе кадров решили, что у меня разновидность зависимости, и отправили к психотерапевту на консультацию.

— И что?

— Он меня проконсультировал.

— И как?

— Не то чтобы очень успешно. До полного успеха далеко. Вот, например, сейчас мне звонил мой букмекер. — Он прервался, выжидая, когда умолкнут автомобильные гудки, — их спонтанная симфония, очевидно, будет звучать весь день, потому что сегодня на улицах города автомобили лишились статуса. — В общем, как выяснилось, никто не имеет права увольнять того, кто посещает психотерапевта. Потому что это чревато судебным разбирательством. Вместо увольнения меня…

Вместо увольнения его перевели к слабакам.

Луиза взглянула на большие стеклянные двери отеля.

— Ты докладываешь Тавернер о том, что происходит в Слау-башне?

— Нет. А оно ей надо?

— Кэтрин говорит, что зачем-то надо.

— Интересно зачем, — протянул Маркус. — Слау-башня — помойка на задворках Риджентс-Парка. Если Тавернер хочет о чем-то узнать, ей проще спросить у Лэма.

— Наверное, не проще.

— Твоя правда. Но я не стукач.

— Хорошо.

— Это значит, что ты мне доверяешь?

— Это значит «хорошо». По-твоему, любовь к азартным играм не проблема?

— В прошлом году мы две недели провели в Риме, всей семьей: Кэсси, я и дети. Поездку оплатила как раз моя любовь к азартным играм. — Он поправил темные очки на носу. — Так что пошли все нахер.

Он впервые упомянул своих родных при Луизе. Наверное, чтобы внушить ей доверие.

Маркус взглянул на часы.

— Хорошо, — повторила Луиза, что в этот раз означало «действительно, нам пора», и решительно направилась в отель.

«Раз уж Маркуса назначили мне в напарники, хорошо, что он не сломался и владеет собой», — подумала она.

Вдобавок сегодня им предстояло всего-навсего присматривать за объектом. Вряд ли Маркусу придется применять свой опыт оперативной работы.

Кэтрин позвонила Риверу, выслушала мантру «абонент недоступен». Потом позвонила Лэму, с тем же результатом. Тогда она стала изучать документы. «Ботинок есть, а следа от него нет». Чем больше груза, тем глубже следы. Но детские годы многих обитателей Апшота не потревожили бы сахарную пудру на именинном пироге.

Стивен Баттерфилд был владельцем издательства; поисковики с готовностью отзывались на запрос и сообщали, что он типичный представитель творческой интеллигенции, достаточно известный и пользующийся авторитетом в правящих кругах, часто публикует полемические статьи в газете «Обсервер», дает интервью на радио, является членом парламентского комитета по борьбе с неграмотностью и членом попечительского совета благотворительного общества, снабжающего учебниками школы развивающихся стран. Но его детство и юность покрывала туманная пелена. Проведенная Родди проверка показала то же самое и в отношении остальных. Все они были уважаемыми людьми, в той или иной степени обладали определенным весом, считались частью истеблишмента, к ним прислушивались власть имущие, промышленные воротилы и министры. Контроль и влияние взаимосвязаны…

Она вздрогнула от неожиданности: на пороге ее кабинета стоял Хо. Она даже не заметила, когда он там появился.

— Ты надо мной издеваешься, — сказал он.

— Издеваюсь? Над тобой? Ты о чем?

Он недоуменно посмотрел на нее:

— О твоей шутке.

Кэтрин Стэндиш умела изображать укоризненный вздох без того, чтобы вздыхать на самом деле. Этим умением она сейчас и воспользовалась.

— О какой именно шутке идет речь, Родди?

Он ей рассказал.

— Это была шутка.

Да уж, та еще шуточка.

— Дома на территории полигона не обстреливают. Так что оттуда классно наблюдать за стрельбами. Ну если знаешь заранее.

«Если знаешь заранее» было ключевой фразой.

— И вообще, не верю, чтобы Томми…

У Ривера болело все тело, и быстро идти он не мог, тем более в гору. А в долине у подножья холма сигнала не было.

— Ты это все из-за Келли устроил? — спросил он, поразившись, что его голос звучит как у девяностолетнего старца.

Йейтс остановился:

— Ты просто не врубаешься…

— Да врубаюсь я, врубаюсь, — сказал Ривер. — Только мне все равно.

— Она — единственное, что у меня…

— Ох, ну ты как маленький…

Он едва не добавил, что она вполне способна делать выбор самостоятельно, но мысль о выборе, сделанном Келли, заставила его заткнуться. Он снова попробовал позвонить по мобильнику, с трудом нажимая кнопку до ужаса распухшими пальцами. Сигнала не было. Послышался звук мотора, и Ривер взглянул в небо, почти ожидая увидеть, как Келли рассекает синеву в своей летающей бомбе, но в таком случае вряд ли она стала бы кружить над Апшотом.

Наверное, она уже в воздухе. Летит. Он должен поднять тревогу.

«Самолет врежется в „Иглу“. У нас будет свое собственное Одиннадцатое сентября».

В тот же день, когда российский олигарх с политическими амбициями сидит на встрече на семьдесят седьмом этаже «Иглы».

Разумеется, если Ривер ошибается, то провал операции на Кингс-Кроссе можно будет считать главным достижением его карьеры.

А если он прав, но не поднимет тревогу, то всю оставшуюся жизнь будет скорбеть об огромном числе погибших.

— Пойдем скорее!

— Нам в другую сторону, — возразил Грифф.

— Нет.

Ангар. Надо пойти в ангар и проверить, не ошибся ли он с удобрениями.

Еще два шага, и телефон в руке завибрировал, поймав сигнал.

На вершине холма перед ними возник джип.

Пашкин вышел из лифта с таким видом, будто вчера вечером ничего не произошло — по крайней мере, не с ним и не с Луизой. Сегодня на нем был другой костюм. Белоснежная сорочка, расстегнутая у ворота. Сверкающие серебряные запонки. Тонкий аромат одеколона. Портфель в руке.

— Мисс Гай, — поздоровался Пашкин. — Мистер Лонгридж.

По вестибюлю заметалось гулкое эхо, как в церкви.

Так все и началось. Они сидели в машине, так же как вчера. На улицах были те же пробки. Но какая разница, если они и опоздают минут на десять, подумала Луиза. Их ждет только Уэбб. Для саммита в верхах все очень скромно обставлено. На всякий случай она отправила Уэббу эсэмэску о том, что они скоро прибудут.

На перекрестке у въезда в Сити машина проехала мимо трех полицейских фургонов: черных, с тонированными стеклами. Внутри виднелись какие-то силуэты, увеличенные боевой экипировкой и шлемами, будто игроки в американский футбол перед началом матча.

— Похоже, ожидаются беспорядки, — сказал Пашкин.

В его присутствии Луиза не находила в себе сил говорить.

— Все ваши либеральные ценности, — продолжал он, — отступают на задний план, если возникает угроза вашим банкам и недвижимости.

— У меня нет никаких либеральных ценностей, — заявил Маркус.

Пашкин с интересом взглянул на него.

— К тому же ничего страшного, если пара-тройка смутьянов с расшибленными лбами проведет ночь в каталажке, — добавил Маркус. — Это же не протесты на площади Тяньаньмэнь.

— Да, разумеется. Как там у вас говорят — скромное, но многообещающее начало?

Полицейские фургоны остались позади, но по тротуарам шагали патрульные, по большей части не в боевой экипировке, а в ярких светоотражающих куртках. Сначала к публике выпускали констеблей Добродушие и Благожелательность, а если поднималась буча, им на замену появлялся сержант Скала.

Все эти марши протеста вечно заканчиваются беспорядками, подумала Луиза. Демонстранты протестуют не только против банкиров, но и против корпоративной алчности во всех ее проявлениях, против всех наглядных символов того, что богатые становятся богаче, а остальным урезают зарплаты и пособия, заставляют влезать в долги, лишают работы.

Но все эти проблемы не касаются Луизы. Сегодня не касаются. У нее и без них есть с чем бороться.

Петр что-то сказал, Пашкин ему ответил на языке вязком, как патока. Наверное, лицо Луизы приняло вопросительное выражение, потому что Пашкин обратился к ней.

— Он говорит, что уже почти все.

— Почти все?

— Мы почти приехали.

А Луиза этого не заметила. Они действительно подъезжали к «Игле». Машина устремилась к подножью огромной тени, потом скрылась под ней, направляясь на подземную парковку.

Регистрационный номер машины принадлежал одному из подрядчиков; официально они проводили встречу в цокольном служебном помещении с заведующим гостиничной кухни.

Их пребывание в «Игле» нигде не зарегистрируют.

Джеймс Уэбб пришел в «Иглу» раньше, тем же путем. Сейчас, на семьдесят седьмом этаже, он обдумывал рассадку. Было непонятно, какое место за овальным столом считать главным, и это беспокоило Уэбба больше всего. Он сел за стол лицом к окну. Синеву вспарывал одинокий самолет. Бывают дни, когда здесь словно бы находишься в самой сердцевине туч. А сегодня Уэбб был выше неба.

Хотя покамест еще не взлетел на самую желанную высоту.

«Что ж, мистер Пашкин, чем мы можем облегчить вам жизнь?»

Пожалуй, с этого и нужно начать. Мол, ему от Пашкина ничего не нужно; главная забота Уэбба — проторить для Пашкина дорожку. А впоследствии можно будет и напомнить о должке, намекнуть, чем лучше расплатиться за доброту зарубежных друзей. Встреча с Уэббом надежно компрометировала Пашкина, даже если ничего существенного на ней не произойдет. В этом и заключался главный соблазн власти. Амбиции заставляли идти на риск, и Уэбб твердо намеревался раскопать эту золотую жилу.

«Я готов предложить вам помощь, только и всего. Официально я не выражаю позицию правительства ее величества. — (Тут надо скромно кашлянуть.) — Но любые ваши просьбы будут благожелательно выслушаны теми, в чьей власти их удовлетворить».

Пашкин наверняка попросит чисто косметической помощи, рассчитанной на то, чтобы произвести максимальный внешний эффект. Пообщаться с влиятельными людьми, заявить о себе миру. Сфотографироваться с премьер-министром, получить приглашение на фуршет на Даунинг-стрит, привлечь внимание прессы. Продемонстрировать, что к нему относятся серьезно, чтобы его и дальше воспринимали серьезно. Если звезда Пашкина взойдет на западе, то ее свет разольется до самого востока.

Мобильник Уэбба завибрировал. Маркус Лонгридж. Видимо, они уже заехали на подземную парковку. Уэбб поднес телефон к уху, выслушал и сказал:

— Да ради бога, он же почетный гость, а не потенциальный террорист. Где твой здравый смысл?

Он отключился, встал, обошел вокруг стола и сел с противоположной стороны, спиной к окну, за которым простирался город.

Вот так-то лучше, решил Уэбб. Именно так. Пусть Пашкин смотрит на небо, где перед ним открываются беспредельные возможности.

Уэбб вышел в коридор и стал ждать лифт.

За ним, в небесной дали, солнце сверкнуло на крыле крошечного самолетика, который на миг показался куда больше, чем был на самом деле.

— Этот ваш Аркадий Пашкин… — протянул Хо.

Кэтрин не хотела спрашивать, но пришлось.

— Что с ним?

— Ты читала статью? Якобы из газеты «Телеграф»?

— Якобы из газеты «Телеграф»? — устало повторила она.

— Ты ее видела? — уточнил Хо.

— Я ее читала, Родди. Мы все ее читали. — Она пошуршала бумагами, сдвинула папку, отыскала статью — не газетную вырезку, а распечатку из интернета, — помахала листками под носом у Хо. — Вот. «Телеграф». Седьмое июля прошлого года. Что тебе тут не так?

— Это не мне не так. — Хо выхватил у нее распечатку: три страницы и фотография. — А вот тут… — Он ткнул в адресную строку на самом верху страницы. — Ну, теперь видишь?

— Родди, ты о чем?

— Это выглядит как статья из «Телеграф», написано как статья из «Телеграф», а если ее скомкать и зажевать, то и на вкус, наверное, будет как статья из «Телеграф». Но это не статья из «Телеграф». — Он ткнул страницы ей в лицо. — Это распечатка с веб-сайта Пашкина. Ты архивы «Телеграф» проверяла?

— Она же повсюду в интернете… — растерянно сказала Кэтрин.

— Ну да. Потому что какой-то мудак запостил ее по всему интернету. А знаешь, где ее нет? В онлайн-архиве газеты «Телеграф».

— Родди…

— Вот я тебе и говорю: это фальшивка. И если ее вычесть, знаешь, что еще свидетельствует о том, что Пашкин вообще существует? Не говоря уже о том, что он якобы русский олигарх?

Он сложил большой и указательный пальцы в кружок.

— Ох… — сказала Кэтрин.

— Да, на него много ссылок. Он есть и в «Фейсбуке», и в «Википедии», и на всяких сайтах, где можно заявить о себе, и тогда все решат, что ты — известная личность. Но если отследить все эти ссылки, то окажется, что они ссылаются друг на друга. В интернете полным-полно соломенных чучел. — Хо слегка покраснел (наверное, от волнения). — И этот ваш Пашкин — вот такое соломенное чучело.

— Но как же… — начала она и осеклась, сообразив, что произошло.

Биографию Пашкина проверял Паук Уэбб; департамент Информации проверку не проводил из-за проклятого аудита. Скорее всего, Пашкин сам вышел на Уэбба…

— Саммит в «Игле», — сказала Кэтрин. — Пашкин явно что-то задумал. Я сейчас все отменю. Родди, мигом отправляйся туда.

— Я?

— Возьми с собой Ширли.

Он непонимающе уставился на Кэтрин, будто она говорила на иностранном языке.

— Ну иди уже! — Она потянулась к телефону, который как раз зазвонил. — Родди, — бросила она ему в спину. — Больше никогда не говори «мудак». — И ответила на звонок.

— Кэтрин? — сказал Ривер в трубку. — Звони в Риджентс-Парк. Возможный код «Сентябрь».

За много миль отсюда, где-то между обоими концами этого телефонного звонка, Келли Троппер вела сине-белый самолетик «сессна-скайхок» по ясному голубому небу. Перед ней расстилался рулон пустоты, — во всяком случае, возникало такое ощущение. Келли казалось, что она рассекает безмерное ничто, которое тут же смыкается следом за ней. Впрочем, иногда в мыслях проскальзывала горькая правда: оставленные ей шрамы хоть и невидимы, но долговечны, однако же Келли усилием воли отгоняла это знание и хоронила его под убеждением, что поступки, продиктованные сердцем, по определению не могут считаться злом.

Она взглянула на своего спутника, который согласился сопровождать ее лишь потому, что она ему очень нравилась. Интересно, догадался ли он, что вчера она переспала с приезжим. Наверное, догадался. Деревня, как губка, впитывала все перипетии частной жизни каждого из обитателей Апшота. Если Келли в этом признается, то лишь нагнетет напряжения, а она и без того едва сдерживала нервную дрожь. Завтра о Келли напишут во всех газетах. Люди будут читать о ней, представлять ее себе и узнают, что она сделала невообразимое — то, на что никто из них не способен. А некоторые наверняка вспомнят, как она пролетела у них над головой.

Она снова вздрогнула. Ее спутник с удивлением взглянул на нее.

Земля превратилась в воспоминание. Келли Троппер была в своей стихии, в яркой синеве, бок о бок с собратом по оружию.

Лишь они вдвоем. И их зажигательный груз.

15

Близился полдень; небо над центральным Лондоном омрачали лишь редкие облачка, будто еле ощутимые угрызения совести. Было ясно, что сегодняшний день оправдает посулы синоптиков и станет самым жарким в году. О чем, без сомнения, упомянут все вечерние газеты.

Орава демонстрантов направлялась на восток. Впрочем, оравой ее объявили другие. Но она двигалась решительно и орала, что, в общем-то, и определяет ораву, пусть даже неплохо организованную; колонна, направляемая полицейскими, но выстроившаяся по своим законам, отчаянно заявляла собравшимся съемочным группам, что представляет собой спонтанный взрыв общественного гнева, а не циничную манипуляцию страхами широкой публики. Возглавляли колонну громогласные типы, которые размахивали плакатами и шествовали под барабанный бой; на плакатах виднелись надписи «ОСТАНОВИТЕ СИТИ», «КРУШИТЕ БАНКИ» и «ПРЕКРАТИТЕ СОКРАЩЕНИЯ» и карикатуры: жирные коты в цилиндрах, прикуривающие толстые сигары от пятидесятифунтовых банкнот. Над головами демонстрантов покачивались чучела из тряпок и папье-маше, будто выискивали ноябрьские костры в неурочное время года; рожи чучел, наряженных в котелки и костюмы в тонкую полоску, выражали неуемную алчность. Сопровождающие с мегафонами то и дело выкрикивали какие-то распоряжения, а по краям колонны сновали типы в спецовках, призывая покупать газету «Социалистический рабочий». Восторженных юнцов в модных летних прикидах среди демонстрантов было раз в шесть больше, чем панков с дредлоками и безопасными булавками. В целом толпа была радужной коалицией рассерженных, которые скандировали все больше и больше по мере продвижения колонны.

Группа в середине колонны была поспокойнее; здесь демонстранты несли плакаты, написанные от руки и полные интертекстуальных культурных аллюзий: «НЕ ДОПУСТИМ НИЧЕГО ПОДОБНОГО!»[34] и «ТРАТИТЬ ДЕНЬГИ НА БАНКИРОВ — НЕТ, СПАСИБО!». В толпе прыгали и плясали дети с лицами, раскрашенными аниматорами в Гайд-парке: оживленные розовые и зеленые мордашки, кошечки, ведьмочки, собачки, волшебники… Всех переполняло веселье. Дети со смехом носились среди взрослых и приставали к конным полицейским с просьбами прокатить их на лошадке, а родители ностальгически радовались возможности вновь выразить общественный протест. Время от времени звучали шутливые выкрики: «Мэгги! Мэгги! Мэгги! Долой! Долой! Долой!»[35], будто лишний раз подчеркивая, что демонстрация была в некотором роде путешествием во времени. Здесь даже пели хором, правда не без смущения; в основном песни Боба Марли — «One Love», «Exodus» и даже истерзанную версию «Redemption Song»[36]. Когда над демонстрантами пролетел вертолет, эта часть колонны разразилась приветственными выкриками, хотя никто не знал почему.

И наконец, в арьергарде тянулись примкнувшие, те, кто не стремился бороться за идею, те, кто считал демонстрацию не поводом выразить общественное порицание, а возможностью прогуляться по Лондону, свободному от уличного движения. Тут радостно махали телеоператорам, позировали для туристов, перекидывались шуточками с полицейскими кордонами и в общем посылали миру воздушные поцелуйчики, но среди них, как и среди остальных демонстрантов по всей колонне, маршировали анархисты, с масками в карманах и ненавистью в сердцах, потому что банки — это зло, все банкиры — себялюбивые сволочи и ни один из этих проклятых кровососов, притягивающих деньги, не изменит своего гнусного поведения, увидев законопослушных граждан, соблюдающих порядок при проведении митинга протеста. Нет, для этого необходимо битое стекло, и сегодня его будет много.

Правда, даже анархисты пока не догадывались, как много.

Колонна демонстрантов двинулась по Оксфорд-стрит, к Хай-Холборну.

— Здравствуйте, мистер Пашкин.

— Здравствуйте, мистер Уэбб.

— Зовите меня Джим. Добро пожаловать в «Иглу».

Оба предложения были бессмысленными пустышками: во-первых, Паука Уэбба никто не называл Джимом, а во-вторых, Пашкин уже приезжал в «Иглу». Впрочем, это прошло незамеченным. Пашкин опустил портфель на пол и обеими руками пожал правую руку Уэбба, который почему-то готовился к медвежьим объятьям, а вместо этого получил крепкое гражданское рукопожатие.

— Чем вас угощать? Не желаете ли кофе? Свежую выпечку?

Из кухни веяло ароматами и того и другого.

— Нет, спасибо. — Пашкин огляделся, словно бы ретроспективно подтверждая предыдущую реплику Уэбба, и произнес: — Великолепно. Просто изумительно.

Уэбб окинул взглядом остальных — Луизу Гай, Маркуса Лонгриджа и двоих русских — и махнул рукой в сторону кухни:

— Прошу вас, угощайтесь. Кофе или еще что-нибудь?

Желающих не оказалось.

На подземной парковке Маркус и Луиза удостоверились, что ни у Кирилла, ни у Петра нет при себе оружия, и в ответ позволили себя обыскать. Затем Маркус проверил Аркадия Пашкина, а потом указал на портфель:

— Вы не возражаете?

— К сожалению, возражаю, — невозмутимо ответил Пашкин. — Там документы… сами понимаете.

Маркус посмотрел на Луизу.

— Звони Уэббу, — сказала она.

Уэбб воскликнул:

— Да ради бога, он же почетный гость, а не потенциальный террорист. Где твой здравый смысл?

А теперь Пашкин положил свой непроверенный портфель на стол и что-то сказал своим спутникам на родном языке. Петр и Кирилл отступили в сторону, и Маркус инстинктивно ухватил за локоть того, кто оказался ближе, — Кирилла. Который, в свою очередь, резко обернулся и занес кулак. Оба вмиг приготовились вышибить дух друг из друга, но их остановил возглас Пашкина:

— Стоп!

Кирилл разжал кулак. Маркус выпустил локоть Кирилла.

Петр рассмеялся:

— Ух ты, какие быстрые!

— Извините, — сказал Пашкин. — Я просто попросил их проверить камеры наблюдения.

— Камеры выключены, — заверил его Уэбб и уставился на Луизу. — Вы же их выключили?

Луиза посмотрела на Пашкина:

— Все выключено. Я же говорила.

Он вежливо склонил голову:

— Да, конечно. Но все равно…

Маркус изогнул бровь, но Уэбб, пользуясь возможностью перехватить инициативу, сказал:

— Как пожелаете.

Петр и Кирилл ловко разобрались с видеокамерами над дверью и в углу комнаты — выдрали проводку, так что о временном отключении больше говорить не приходилось.

Пашкин сказал:

— Войдите в мое положение…

Уэбб силился напустить на себя понимающий вид, но его больше тревожило, во что ему обойдется бесповоротно выведенное из строя оборудование. Тем временем Пашкин открыл свой портфель, вытащил оттуда прибор, похожий на микрофон, и установил его на столе. Прибор тихонько загудел.

— Вам же все четко объяснили… — Маркус Лонгридж обхватил кулак ладонью, будто и впрямь нанес удар, и кивнул на прибор. — Здесь ничего не записывается.

— Да, — согласился Пашкин. — А теперь мы в этом уверены.

Прибор ритмично пульсировал, незримо превращая все сказанное в белый шум, непроницаемый для любой звукозаписывающей аппаратуры.

Кирилл стоял, сцепив руки перед собой, и насмешливо глядел на Маркуса.

— А вы не могли бы рассказать, что еще есть в вашем портфеле? — спросила Луиза.

— Ничего такого, о чем стоило бы беспокоиться, — сказал Пашкин. — А теперь прошу вас. — Он размашисто повел рукой, будто подбросил в воздух голубку. — Садитесь. Давайте начнем. — Он взглянул на часы. — Знаете, я все-таки не откажусь от кофе.

Ривер едва успел поднести телефон к уху, как перед ними остановился джип, из которого выпрыгнул патрульный — молодой солдатик, крепкий, широкоплечий.

— Кэтрин?

— Прекратите разговор, сэр.

— В чем дело? — вмешался Грифф Йейтс. — Мы вышли прогуляться и заплутали.

— Звони в Риджентс-Парк. Возможный код «Сентябрь».

— Сэр, позвольте ваш телефон…

Солдат сделал шаг к Риверу.

— Сегодня. Утром.

— Ваш телефон!

Солдат протянул руку, но тут ночь, проведенная в напряжении и страхе, дала о себе знать. Ривер оттолкнул его, пнул ногой в колено, а свободной рукой ударил в горло. Солдат упал.

— Ты что, офонарел? — завопил Грифф.

Из джипа выскочил второй патрульный, на ходу перехватывая автомат.

— Ривер, — очень спокойным тоном произнесла Кэтрин. — Назови протокольные коды.

— Брось телефон! Руки вверх! — заорал второй патрульный; либо их так учили, либо он был на взводе.

— Мандари…

Грохнул выстрел.

— У тебя есть машина? — спросил Хо.

— Ты шутишь?

Он не шутил. Посмотрел в одну сторону Олдерсгейт-стрит, потом в другую, ища взглядом такси, а когда наконец обернулся к Ширли Дандер, она уже мчалась по противоположному тротуару.

Ни фига себе.

Он выждал еще секунду, надеясь, что это шутка, но Ширли скрылась за углом, и Родерик Хо был вынужден смириться с горькой правдой: до «Иглы» придется добираться на своих двоих.

Осыпая проклятьями и Ширли Дандер, и Кэтрин Стэндиш, Родерик Хо бросился бегом.

«Мандари…»

Слово «мандарин» было первым протокольным кодом Ривера Картрайта, за которым должны были последовать «дантист» и «тигр». Кэтрин перезвонила Риверу, но услышала лишь мантру «абонент недоступен».

«Код „Сентябрь“». Эта часть протокола прозвучала полностью. «Возможный код „Сентябрь“. Сегодня. Утром».

Кроме Кэтрин, в Слау-башне никого не было. Лэм еще не появлялся; Хо и Ширли Дандер только что ушли.

Код «Сентябрь»… Слово не числилось в списке официальных кодовых обозначений, но использовалось часто; было предельно ясно, о чем идет речь. Под кодом «Сентябрь» имелся в виду не любой террористический акт, а его вполне конкретная разновидность — самолет, нацеленный на здание.

При мысли об этом Кэтрин содрогнулась, будто по жилам пропустили электрический разряд. Придется выбирать из двух вариантов последующих действий: либо предположить, что Ривер сошел с ума, либо потребовать официального объявления чрезвычайной ситуации — при полном отсутствии каких-либо доказательств.

Кэтрин позвонила в Риджентс-Парк.

Колонна демонстрантов ползла по Лондону длинным червяком; между головой и вьющимся по центру города хвостом образовался разрыв. Начало колонны перевалило через виадук в Холборне, а отставшая часть еще волочилась по Оксфорд-стрит. Никто не торопился. Чем теплее становилось, тем больше замедлялось продвижение.

У башни Центр-Пойнт, где барьеры стройплощадок перекрывали Чаринг-Кросс-роуд, шум экскаваторов заглушил выкрики. Пока колонна демонстрантов протискивалась по суженной улице, какой-то мальчуган выдернул ручонку из папиной ладони и указал в небо. Отец прищурился и заметил, как в синеве что-то блеснуло — наверное, блики солнечного света, отраженного от окон «Иглы». Он подхватил смеющегося сына на руки, усадил на плечи и пошел дальше.

Второй патрульный выстрелил, и Ривер выронил телефон. Пуля ушла вверх, но кто его знает, куда целился солдатик. Первый патрульный вскочил и замахнулся на Ривера. Ривер отступил на шаг, поскользнулся и упал на колени. Тяжелый ботинок шарахнул по телефону. Грифф Йейтс завопил — то ли в ярости, то ли по наивности, а Ривер полез за Конторским удостоверением…

Руки вверх!

Бросай!

Ложись!

Ривер распростерся на земле.

Руки покажи! Покажи руки!

Руки Ривера были пусты.

Второй патрульный с ужасающим равнодушием шарахнул прикладом в лицо Гриффа Йейтса. Йейтс упал на колени, кровь брызнула во все стороны.

— Я из госбезопасности! — выкрикнул Ривер. — МИ-пять! Вот-вот произойдет ужасная…

— Заткнись! — завопил первый патрульный. — Заткнись, кому говорят!

— …катастрофа, а вы тут…

— Заткнись!

Ривер заложил руки за голову.

Йейтс, всхлипывая, непрерывно бормотал:

— Мудаки! Сволочи! Какого хера вы так, а?

— Заткнись!

— Суки!

Ривер не успел рта раскрыть, как второй патрульный снова замахнулся на Гриффа.

В Риджентс-Парке одна из энного числа изящных, стильных и убийственно деятельных женщин сняла трубку зазвонившего телефона, выслушала, перевела звонившего в режим ожидания и набрала стеклянный кабинет Центра оперативного управления, где Диана Тавернер вот уже два часа переживала не самое приятное утро, потому что была не одна. Роджер Лотчинг, который в настоящее время курировал все происходящее в Центре оперативного управления Конторы, вторгся в личное пространство Тавернер с таким видом, будто делал ей одолжение, — в последнее время он взял за правило являться в Риджентс-Парк почти так же рано, как сама Леди Ди: редеющие светлые волосы пышно зачесаны, чтобы шевелюра казалась гуще, тяжелый подбородок розово выскоблен и спрыснут одеколоном, вальяжный торс обтянут элегантным костюмом в тончайшую полоску; очевидно, все это должно было создавать впечатление, что они с Тавернер в одной лодке, что они вместе подпирают руины. Леди Ди начинала опасаться, что это некий ритуал ухаживания. Лотчинга совершенно не волновала фискальная чистоплотность Конторы. Он просто-напросто тщился продемонстрировать, что именно он, Роджер Лотчинг, дергает за веревочки и всеми руководит, а еще ясно давал понять, что больше всего ему нравится дергать за веревочки ее, Диану Тавернер. Возможно, потому, что она дергала за веревочки его самого.

Сегодня он пристально изучал черное кожаное кресло на хромированных ножках, предназначенное для посетителей, но сам в него не садился. Тавернер унаследовала кресло от предыдущего хозяина стеклянного кабинета.

— Это Мис ван дер Роэ?[37] Подлинник?

— А как ты думаешь?

— Он же стоит целое состояние. Не дело в наше непростое время транжирить бюджет Конторы на усладу изнеженных седалищ.

«Услада изнеженных седалищ» — типичная фразочка из репертуара Лотчинга, который любил выражаться так затейливо, что в сравнении с ним Стивен Фрай был краток и прямолинеен.

— Роджер, это дешевая копия из магазина офисной мебели. Кресло не отправили на свалку только потому, что в наше непростое время в бюджете Конторы нет денег на его замену. — (Телефон Тавернер зазвонил.) — Извини, я отвечу.

Лотчинг уселся на предмет дискуссии.

Подавив вздох, Леди Ди взяла трубку и через миг сказала:

— Соедините.

Подошвы колотили по тротуару ритмично, в такт биению сердца Ширли Дандер. Надо бы замедлиться, перейти с бега на быстрый шаг, а потом с быстрого шага снова на бег, вроде так положено.

Может быть, в руководстве для бегунов-любителей. Но не в инструкциях Конторы.

Она украдкой оглянулась. В нескольких сотнях метров позади ковылял Хо, будто пьянчужка, вывихнувший ногу, явно не в состоянии следить за Ширли, поэтому она остановилась, левой рукой сжала ребра, а правой оперлась о стену. Скверик: деревья, кусты, детская площадка, трава. Молодые мамаши, с потомством в колясках и в переносках, пили кофе, купленный в ларьке по эту сторону переулка, ведущего к Уайткросс-стрит. Ширли прошла по переулку, посмотрела вверх. Вот он, кончик «Иглы», виден даже отсюда, со дна застроенного каньона.

В «Игле» что-то происходило; Ширли понятия не имела, что именно, но ей наконец-то позволили принять в этом участие.

Она набрала полную грудь воздуха, совершила стремительную пробежку. Хо куда-то пропал. Ничего страшного. От него есть польза только в тех случаях, когда у тебя не запускается компьютер. Все остальное время Родерик Хо просто зря занимает место.

В голове жужжало, как машинка для стрижки.

У входа в тот самый скверик Родерик Хо вцепился в ограду и взмолился, сам не зная о чем. О том, чтобы его легкие в конце концов его простили. Сейчас в них бушевало пламя.

У него за спиной остановилась машина.

— Что с тобой, приятель?

Хо обернулся. Вот оно, чудо. Черное такси. Огромное, прекрасное, великолепное черное такси. Свободное.

Он упал на заднее сиденье и просипел:

— В «Иглу».

— Поехали.

Такси тронулось.

Ривер моргнул.

Второй патрульный снова замахнулся на Гриффа, а тот плавно, как будто заранее отрепетировав, схватил солдата за руку, вывернул ему запястье, выдернул автомат из его рук и завалил беднягу на землю. Кровавые потеки на лице Гриффа превратили его в демона. На миг Риверу почудилось, что Грифф вот-вот выстрелит, но тот наставил ствол на первого патрульного и выкрикнул:

— Бросай оружие! Кому говорят!

Патрульный, молоденький паренек — оба солдатика были совсем еще мальчишками, — держал автомат дрожащими руками. Ривер отобрал у него оружие и сказал Гриффу:

— Дай сюда.

— Этот мудак мне всю рожу в кровь разбил!

— Грифф, отдай мне автомат.

Грифф отдал ему автомат.

— Я из МИ-пять, — сказал Ривер.

На этот раз его выслушали.

За последние пару часов здание ожило, но в архиве слышно было только как журчит и побулькивает горячая вода в лабиринтах водопроводных труб. Под элегантным глянцевым фасадом Риджентс-Парка скрывался ветхий экзоскелет, и, будто в новом доме, выстроенном на кладбищенской земле, в нем иногда ощущалось трепетное присутствие неупокоенных призраков.

Ну, так считала Молли.

— Ты слишком много времени проводишь в одиночестве, — сказал Лэм.

Они перебрали все возможные и вероятные варианты, связанные с недавним открытием. Все сведения о Николае Катинском и об Александре Попове умещались на одну страницу. Сеть, сплетенная из лжи, вымысла и недомолвок, подумал Лэм, похожа на зрительную иллюзию: очертания то ли вазы, то ли двух профилей. Правильный ответ: ни то ни другое. Это всего лишь линия, карандашные пометки, оставленные на странице для отвода глаз.

— И что теперь? — спросила Молли.

— Мне надо подумать. Пойду-ка я домой.

— Домой?

— В Слау-башню.

Молли изогнула бровь. По слою пудры на лице расползлись трещины.

— Если хочешь посидеть в тишине, у меня тут найдется уголок.

— Мне нужен не уголок, а пара свежих ушей, — рассеянно сказал Лэм.

— Ну, как знаешь, — улыбнулась она; улыбка вышла горькой. — Тебя там кто-то ждет?

Лэм встал. Табурет благодарно заскрипел. Джексон Лэм опустил взгляд на Молли: густо напудренное лицо, пышное тело, култышки, обрубленные у колен.

— Значит, у тебя все в порядке?

— В смысле, последние пятнадцать лет?

— Ага. — Он постучал носком туфли по колесу инвалидной коляски. — С тех пор, как ты угодила в эту штуковину.

— Эта штуковина мне ближе и роднее многих.

— Ее можно переключать в режим вибрации?

Она рассмеялась:

— Боже мой, Джексон, скажи ты такое наверху, угодил бы под суд. — И, склонив голову набок, добавила: — Знаешь, я тебя не виню.

— Вот и славно.

— За мои ноги.

— Я себя тоже не виню.

— А ты ко мне не приходил.

— А зачем? Ты обзавелась новыми колесами, вот я и решил, что тебе хочется ими насладиться.

— Ох, иди уже, Джексон, — вздохнула она. — И сделай мне одолжение.

Он молчал.

— Не возвращайся до тех пор, пока тебе что-нибудь не понадобится. Лет через пятнадцать.

— Береги себя, Молли.

В лифте он немедленно сунул в рот сигарету, готовясь выйти на свежий воздух. Нетерпеливо отсчитывал секунды.

— Почему ты за мной вернулся? — спросил Ривер Гриффа.

Они заняли заднее сиденье джипа, патрульные уселись впереди. Ривер вернул им оружие. Рисковал, конечно, — мало ли, вдруг мальцы их пристрелят, а трупы зароют в укромном месте. Впрочем, Конторское удостоверение их все-таки впечатлило. Один уже говорил по рации. В ангаре скоро будет не протолкнуться от военных.

На лице Йейтса застыло хмурое выражение. Хотя носовой платок Гриффа теперь напоминал мясницкий фартук, на щеках все равно алели кровавые разводы.

— Ну я же говорю, извини, дружище… прости меня…

— Да я не о том. По какой именно причине ты решил за мной вернуться?

— Томми Молт… — начал Йейтс.

— А при чем тут Молт?

— Я его встретил в деревне. А он спросил, не вернулся ли ты с полигона. Ну я и забеспокоился. А вдруг ты… мало ли, вдруг тебя…

В клочья разорвало, подумал Ривер и сказал:

— Охренеть. Значит, это он подбил тебя отвести меня на полигон? И бросить?

— Джонни…

— Он? Да говори уже!

— Он вроде как намекнул…

Дверей в джипе не было. Вытолкнуть этого гада из машины было делом одной секунды.

— Томми Молт, — вздохнул Йейтс. — Он знает обо всем, что происходит в Апшоте. Стоит со своим велосипедом, торгует яблоками, а сам все-все знает.

Ривер это уже понял.

— Он хотел, чтобы я здесь оказался. Хотел, чтобы я увидел то, что увидел. И чтобы ты за мной вернулся как раз к тому времени, когда я смог бы что-то предпринять.

— Ты о чем?

— А где он? Где ты его встретил?

— У церкви. — Йейтс потер щеку. — А ты правда тайный агент?

— Да.

— А Келли поэтому к тебе…

— Нет, — сказал Ривер. — Келли пришла ко мне потому, что сама так захотела. Не усложняй себе жизнь.

Джип свернул за угол, резко затормозил и остановился у летного клуба, с его игрушечной взлетной полосой и пустым ангаром.

Ривер выпрыгнул из машины и бегом бросился туда.

Роджер Лотчинг побледнел, чем несказанно обрадовал Диану Тавернер. Утро все-таки выдалось на славу. Ингрид Тирни была в зарубежной командировке; в отсутствие Тирни Лотчинг, председатель Комиссии по ограничениям, формально обладал полномочиями главы Риджентс-Парка, но, похоже, сейчас никаких решительных действий предпринять не мог, если не считать выбора, куда бы блевануть. О высокопарных выражениях больше не было и речи. И зачем он так рано проснулся? Оставался бы дома…

— Роджер, у тебя четыре секунды, — сказала Леди Ди.

— Министр внутренних дел…

— Да, она примет окончательное решение, но на основании нашей информации. Которая тебе уже известна. Три секунды.

— Сведения, полученные от оперативника на задании… И это все?

— Да, Роджер. Как на войне.

— О господи, Диана, если мы сделаем неправильный выбор…

— Две секунды.

— …наша дальнейшая карьера сведется к сортировке почты.

— Именно поэтому работа в Центре оперативного управления — сплошное удовольствие. Одна секунда, Роджер.

Он умоляюще вскинул руки. Тавернер никогда еще не видела этого жеста в действительности.

— Ох, даже не знаю, Диана. Оборванное сообщение, переданное по мобильному одним из слабаков, который торчит где-то в захолустье. Он даже протокольные коды не назвал полностью.

— Роджер, тебе известно, что такое код «Сентябрь»?

— Мне известно, что такой код не числится в списке официальных кодовых обозначений, — капризно протянул он.

— Так, обратный отсчет закончился. Как бы там ни было, если ты немедленно не уведомишь министра внутренних дел, то будешь виноват в серьезном нарушении служебных обязанностей.

Ее очень обрадовала возможность произнести слово «ты».

— Диана…

— Роджер?

— Что мне делать?

— Единственное, что тебе остается… — сказала она и объяснила, что именно.

Разговор длился уже десять минут, но ничего существенного не прозвучало. Аркадий Пашкин обсуждал общие темы: биржевой курс евро; что предпримет Германия, если снова придется выручать какого-нибудь члена Евросоюза; во что России обошлась заявка на проведение чемпионата мира по футболу… Паук Уэбб напоминал радушного хозяина, который ждет не дождется, когда же один из гостей закончит говорить о своих отпрысках.

Маркус стоял спокойно, но не спускал глаз с Петра и Кирилла. Луиза вспомнила о Мине — она постоянно вспоминала о Мине — и о том, с каким подозрением он сразу же отнесся к этой парочке. Отчасти потому, что в этом и заключалась его работа, но еще и потому, что ему постоянно хотелось активных действий. Рот Луизы наполнился слюной, она сглотнула. Пашкин завел разговор о ценах на нефть — в сущности, заявленная причина встречи, — но и это не доставило Уэббу удовольствия. Беседа развивается не так, как он предполагал, подумала Луиза. Ему оставалось лишь понимающе кивать и изредка поддакивать. Он планировал провести вербовку, но понятия не имел, как это делается. А у Аркадия Пашкина были свои планы, которые, судя по всему, заключались в том, чтобы тянуть время до…

До того момента, когда внезапно раздались переливчатые завывания сирены, как будто со всех сторон — сверху, снизу, из-за дверей. Звук не был пронзительным, скорее улюлюкающим, прерывистым, безошибочно передававшим одно-единственное требование: немедленно покинуть помещение.

Маркус обернулся к огромным окнам, словно бы готовясь дать отпор надвигающейся угрозе. Уэбб вскочил так резко, что опрокинул стул, и спросил:

— Что это?!

Луиза решила, что это самый дурацкий вопрос на свете, однако и сама не удержалась:

— Что происходит?

— Похоже на ту самую чрезвычайную ситуацию, о которой мы вчера говорили, — сказал Пашкин, не вставая из-за стола.

— Так вы об этом знали?

Пашкин снова открыл портфель, достал оттуда пистолет, вручил его Петру и сказал:

— Увы, да.

Без самолета ангар казался огромным. Широко распахнутые двери и солнце, озарившее углы, привлекали внимание к тому, чего там не было. Первым в списке отсутствующих предметов числились мешки удобрений. На месте, где они лежали раньше, виднелась россыпь какого-то порошка, будто один из мешков надорвался. И больше ничего.

— Она ранним утром улетела. Я видел.

— Знаю.

— Там какая-то проблема? Ну, с самолетом?

Нет, след остался не только в том месте. Невзирая на протесты измученного тела, Ривер опустился на колени и, пригнувшись к самому полу, пристально всмотрелся.

К ангару подъехал еще один джип, послышались сдавленные выкрики командира. Похоже, кто-то огреб по полной.

По бетонному полу к боковой двери тянулась еле заметная дорожка коричневого порошка.

Риверу показалось, что он ухватился за один конец длинной нитки. А мерзавец на другом конце продолжал ее дергать.

— Если Келли грозит опасность, то я… — начал Грифф и осекся, но, судя по его окровавленному лицу, он готов был голыми руками превратить неведомую угрозу в фарш.

— Что здесь происходит?

В ангар вошел командир, в офицерском мундире, что, по его мнению, возвышало его авторитет перед гражданскими.

— Объясни ему, — бросил Ривер Гриффу и рванул к боковой двери.

— Эй! Куда? Стоять!

Но Ривер уже выбежал к восточной стене ангара, откуда виднелась металлическая сетка ограды полигона и сам полигон — поле невыразительной зелени, а также переполненный мусорный бак, прикованный цепью к столбу ограды, и штабель мешков с удобрениями; на боку самого верхнего мешка зияла прореха, откуда на землю сыпался коричневый порошок. Ривер пнул мешки ногой. Настоящие. Самые что ни на есть осязаемые.

А потом к нему подошли.

— Ты напал на моих бойцов, — было заявлено ему. — И утверждаешь, что ты якобы сотрудник госбезопасности. В чем, собственно, дело?

— Мне нужен телефон, — сказал Ривер.

16

Высоко в небе, за много миль к юго-востоку от Апшота, над лондонскими пригородами — скоплениями красных и серых крыш, которые соединялись извилистыми полосами асфальта, обрамленными цепочками деревьев, и перемежались полями для гольфа, — Келли Троппер ощущала нарастающее возбуждение. Это был не обычный полет. Он закончится совсем по-другому.

Словно подчеркивая это, из радио послышался требовательный голос. «Немедленно сообщите свой опознавательный код или официально уведомите о неисправности летательного аппарата. За неимением таковой незамедлительно возвращайтесь в согласованный воздушный коридор, иначе вам грозят суровые последствия».

— Интересно, что имеется в виду? Ну, под суровыми последствиями.

— Да не волнуйся ты!

— Я не думал, что нас так рано заметят, — сказал Дэмиен Баттерфилд.

— Ничего страшного. Томми предупреждал, что такое может произойти.

— Да, но Томми-то не с нами.

Отвечать на это заявление не имело смысла.

Как и остальные члены летного клуба, Келли и Дэмиен, дети приезжих, дружили всю сознательную жизнь. Их родители перебрались в живописный скучный Апшот из больших интересных городов. Вся молодежь считала, что предки сделали совершенно необъяснимый выбор, но сами тоже не уезжали из Апшота. Для Келли Апшот представлял единственную возможность летать; самолет принадлежал Рэю Хедли, а члены летного клуба платили за аренду и обслуживание. Иногда Келли задумывалась, что еще удерживает ее в деревне, где она провела детство и юность. Может быть, обычная трусость, страх перед большим миром? Впрочем, Томми говорил…

Вот, кстати, Томми. Вообще-то, он любопытный тип; все считали, что он просто торгует яблоками вразнос, но он знал всех жителей Апшота и все, что происходило в деревне, будто ему об этом постоянно докладывали. Будто он находился в самом центре обширной сети. С ним всегда можно было поговорить, он знал все и обо всех. И о Келли, и обо всех ее друзьях, и об их родителях. Отец Келли перебрасывался с Томми парой слов всякий раз, когда тот стоял у магазина или ходил по деревне, помогал по хозяйству, что-то кому-то чинил. Правда, среди недели он исчезал неизвестно куда. Может, где-то была еще такая же деревушка и Томми обретался там, среди других людей, но Келли никогда и ни с кем этого не обсуждала. Томми Молта вообще никто не обсуждал — он был общим секретом. Так что да, Томми, конечно, любопытный тип, но это ее давно не удивляло; он просто был частью Апшота, и все.

Так вот, Томми говорил, что есть много способов доказать свою смелость — и себе самой, и всему миру. Очень много способов.

Теперь Келли уже и не помнила, она сама это придумала или Томми ей подсказал.

— Мам, долго еще? — спросил Дэмиен Баттерфилд и сам захохотал над своей шуткой.

Радио снова зачирикало. Келли Троппер выключила его и тоже рассмеялась.

Где-то на северо-западе в небо поднялись еще два самолета — обтекаемых очертаний, темные и грозные. Они вылетели на охоту.

Всю дорогу таксист костерил поганых демонстрантов, этих лодырей, которые почем зря толпятся на дорогах и только мешают работать, а сами ничего путного не делают, хотя вот если кому действительно интересно, как расправиться с банкирами…

— Где-нибудь здесь, — сказал Хо, швырнул таксисту банкноту и выскочил на тротуар прямо перед Ширли Дандер.

— Фи-иггааааасе, — выдохнула она, будто длинно икнула.

Хо с удовлетворением отметил, что выглядит она хреново.

Они стояли у входа в «Иглу»; за огромными стеклянными стенами Хо заметил настоящий живой лес, но только собрался что-то сказать по этому поводу, как вокруг взвыли сирены, словно у всех автомобилей в Сити одновременно сработала сигнализация.

— Что это?

На миг Хо почудилось, что сюда хлынула колонна демонстрантов, — глухое ритмичное скандирование неумолимо приближалось, будто где-то на передвижном стадионе шел футбольный матч. Однако же из всех дверей повсюду выбегали люди в строгих деловых костюмах — не те, кто протестовал, а те, против кого протестовали. Высыпали они и из вращающихся дверей «Иглы»; недоумевая, что делать дальше, останавливались и смотрели на здание, из которого вышли, а потом начинали оглядываться, убеждаясь, что везде происходит то же самое.

Ширли распрямилась:

— Ну, заходим.

— Но оттуда все выходят, — сказал Хо.

— Охренеть! Ты не забыл, что работаешь в МИ-пять?

— Я же аналитик, — напомнил он, но Ширли уже бежала к вращающимся дверям, расталкивая идущих навстречу.

Пистолет очень естественно выглядел в руке Петра, будто чашка кофе или бутылка пива. Петр наставил дуло на Маркуса:

— Руки на стол!

Маркус прижал ладони к столешнице.

— Это всех касается!

Луиза повиновалась.

Уэбб, помедлив, сделал то же самое.

— Вот черт, — сказал он и зачем-то повторил: — Вот черт.

Пашкин со щелчком закрыл портфель и повысил голос, перекрывая заливистые завывания сирены.

— Вас сейчас запрут. Двери здесь прочные, поэтому просто дождитесь спасателей.

— Но мы же с вами… — начал Уэбб.

— Заткнись.

— …беседовали о важном…

— Да-да, — сказал Кирилл. — Ты нам помогал.

— А я думала, ты не знаешь английского, — сказала Луиза.

— Они не просто нас запрут… — сказал Маркус.

— Знаю.

Кирилл сказал что-то по-русски, и Петр рассмеялся.

Вой сирены накатывал волнами, то усиливаясь, то затихая. Со всех остальных этажей эвакуируют сотрудников, отключат лифты, а пожарные двери на лестницу автоматически откроются, обеспечивая беспрепятственное продвижение как вниз, так и вверх. Люди соберутся в установленных местах снаружи, имена присутствующих сверят с регистрационным журналом охранной службы или со списком держателей ключ-карт. Но ни в одном из списков не будет тех, кто сейчас находится на семьдесят седьмом этаже. Их присутствие нигде не отмечено.

— Послушайте, — начал Уэбб, — я не знаю, почему сработала сигнализация, но, честное слово…

Петр выстрелил в него.

Улицы у подножья «Иглы» заполонили люди. Кто с недовольным видом досадовал на неожиданную помеху, кто радостно хватался за сигарету, но как только они сознавали, что эвакуируют все здания вокруг, то их настроение радикально изменялось. Все замерли, глядя в небо. Все привыкли к учебным тревогам и проверкам, но обычно они касались того или иного офиса. А сейчас все происходило одновременно, так что мрачные подозрения укоренились и расцвели пышным цветом. Все в Сити пустились наутек. В разных направлениях, но с одинаковыми намерениями — оказаться где-нибудь в другом месте, и как можно скорее. Людской поток не уменьшался — повсюду в десяти-, пятнадцати- и двадцатиэтажных зданиях на каждом этаже было полно работников. В офисах, в кабинетах и в переговорных, в коридорах, на лестницах и в комнатах отдыха — везде звучало одно и то же: вой аварийной сигнализации, инструкции покинуть здание. Те, кто успевал выглянуть в окно, замечали толпы на улицах — не самый лучший стимул для организованной, упорядоченной эвакуации. Поднялась суматоха; началась толкотня. Нахлынувшая паника утопила все голоса рассудка.

Такое происходило не сплошь и рядом, но достаточно часто. Финансовый улей Сити предупредил своих рабочих пчел о возможном теракте, и некоторые пчелы начали жалить друг друга.

Впоследствии выяснилось, что большинство увечий было получено в зданиях, занимаемых банкирами. Точнее, банкирами или адвокатами. И среди одних, и среди других оказалось примерно одинаковое число пострадавших.

Джексон Лэм с сигаретой в зубах брел по пешеходной эстакаде жилого комплекса «Барбикан», направляясь к Слау-башне. Над Лэмом высился «Шекспир». Или «Томас Мор». Лэм точно не помнил, чье имя носит эта высотка «Барбикана». Впереди он увидел знакомую скамейку, на которой однажды уснул, сжимая в руке картонный стаканчик из-под кофе, а когда проснулся, то обнаружил в нем сорок два пенса мелочью.

Сейчас он просто присел докурить сигарету. Над его головой угрюмо нависали семидесятые годы, воплощенные в стекле и бетоне, а под ногами темнело Средневековье в виде церкви Святого Эгидия у ворот Крипплгейт. С восточной стороны доносился неумолчный вой сирен, только сейчас развеявший сосредоточенную задумчивость Лэма. По Лондон-Уолл проехали две пожарные машины, непрерывно гудя, а за ними проследовала полицейская. Лэм замер, так и не поднеся пальцы к губам. Еще одна пожарная машина. Джексон Лэм отшвырнул окурок, потянулся за телефоном и рассеянно подумал: «Тавернер, что ты наделала?»

Уэбб повалился на пол; мелкие брызги крови розовым туманом повисли в воздухе, а потом запятнали ковер. Маркус и Луиза одновременно бросились под стол. Второй выстрел ударил в столешницу, веером рассыпавшую щепки. Другого укрытия в комнате не было. Через секунду, а то и меньше, Петр присядет и прострелит им обоим головы. Луиза в панике взглянула на Маркуса, который выдернул из-под столешницы нечто, прикрепленное к ней изолентой; нечто, выглядевшее так же естественно в его руке, как чашка кофе или бутылка пива. Он выстрелил, кто-то вскрикнул. Послышался звук падающего тела. Кто-то громко выругался по-русски. Маркус вскочил и снова выстрелил. Пуля попала в закрывающуюся дверь.

У противоположного конца стола лежал Кирилл, вцепившись в левую ногу, под коленом развороченную пулей.

Луиза выхватила телефон. Маркус с пистолетом в руке подбежал к двери и толкнул створку. Она приоткрылась ровно настолько, чтобы стал виден велосипедный замок, продетый через ручки по ту сторону, — еще один подарок из портфеля Пашкина. Маркус снова толкнул дверь и тут же отскочил; в створку выстрелили снаружи.

В вестибюле по-прежнему завывала сирена. Сквозь вой Маркус различил шаги, удаляющиеся к лестнице в конце коридора.

По мере того как колонна приближалась к Сити — ее голова уже огибала собор Святого Павла, а хвост еще вихлял за виадуком, — толпа прониклась новым осознанием, а морфический резонанс[38] информационного поля, подпитываемый «Твиттером», позволил всем подхватить этот слух одновременно: Сити рушится, здания пустеют, дворцы финансов содрогаются, чувствуя приближение толпы. Этот слух преобразил коллективное настроение, которое сменилось агрессивным триумфом и требованиями разбить голову поверженного врага о булыжники мостовой. Выкрики стали громче и настойчивее. Демонстранты прибавили шагу. Однако же, контрапунктом победному ликованию, с запада поползли шепотки: демонстрацию собираются разогнать, впереди ждет засада.

Все началось с официального предупреждения.

«В связи с непредвиденными чрезвычайными обстоятельствами марш отменяется. Просьба сохранять спокойствие и организованно вернуться к Холборну, где все смогут разойтись».

Из черных бронированных фургонов, до тех пор скромно державшихся в тени, выскочили массивные фигуры в шлемах и со щитами; за барьерами, перегородившими Чипсайд, стоял человек с мегафоном.

«Прохода нет. Повторяю, ваш маршрут перекрыт, демонстрация отменена».

Отдаленный вой сирен подчеркивал его слова.

Минуты две, а то и четыре, голова колонны не двигалась с места, увеличиваясь в размере и заполнив перекресток с восточной стороны собора. Новости расползались по всей длине колонны, от головы до кончика хвоста, будто по нервной системе червяка, которого режут на мелкие кусочки. Тактические отряды спецназа начали рассекать колонну на части, загоняя группы демонстрантов в котлы боковых улочек, переулков и скверов, перекрывая все выходы. Пение озлобленно затихло, а потом и вовсе смолкло; пылкость сменилась раздражением, а потом гневом. Кошечки и собачки, ведьмочки и волшебники испуганно жались к родителям, которые яростно брызгали слюной в лица неподвижных полицейских. Над головой слышался рокот вертолетных винтов, то заглушая пронзительный вой сирен, то превращаясь в ритмичный аккомпанемент, а из Сити тем временем подтягивались толпы беженцев, которые, стараясь избежать возможной катастрофы, скапливались за спинами полицейских, перекрывших Чипсайд.

«Прохода нет. Демонстрация отменена».

Первая бутылка вылетела по низкой дуге откуда-то из центра колонны, закрутилась в воздухе, обрызгала головы полицейских какой-то жидкостью — то ли водой, то ли мочой — и разбилась о дорожный асфальт. За ней последовали другие.

По всей длине колонны, скрытые в толпе, теперь разделенной на толпы поменьше, те, кто явился на демонстрацию с масками в карманах, приняли это за сигнал к действию и надели маски. Пришло время бить стекла, поджигать машины и швырять камни.

Первые языки пламени появились неожиданно, будто цветы ранней весной, и, подхваченные легким ветерком, разнеслись на многие мили вокруг.

— Это реальная угроза, Лэм.

— Реальная угроза? Любительский самолетик, который, возможно, врежется в одно из зданий Сити? Это точно?

— Лучше не рисковать.

— И что, его собьют?

— Звено «харриеров» уже на крыле. Они сделают все необходимое.

— Над центром Лондона?

— Да, если понадобится.

— Ты с ума сошла?

— Джексон, послушай. Это… это именно то, чего мы опасаемся уже много лет. Это или нечто в этом роде.

— Типа малобюджетный вариант Одиннадцатого сентября? По-твоему, одинокий советский шпион на это способен? Катинский — ветеран холодной войны, а не варвар Нового мирового порядка.

— По-твоему, это совпадение, что как раз сейчас проходит встреча с Аркадием Пашкиным…

— Тавернер, дело не в Пашкине. Даже если бы в Москве знали, что вы с Уэббом замыслили безмозглый план его вербовки, они бы на такое не пошли. Они дождались бы, когда он вернется на родину, и утрамбовали бы его катком.

— Лэм…

— Нас в это заманили, шаг за шагом. Убийство Дикки Боу, след, проложенный в Апшот… еще бы факелы зажгли на посадочной полосе. Они попытались скрыть только убийство Мина Харпера. Вся эта заварушка на самом деле совсем не то, что мы думаем. Что сейчас происходит в «Игле»?

— Мы предупредили охрану, — сказала Тавернер. — Бригады пожарных уже выехали.

— А что предусматривает протокол при объявлении тревоги?

В летном клубе кое-что изменилось: холодильник и стулья остались на своих местах, на письменном столе по-прежнему лежали кипы документов, а вот со штабеля картонных коробок сдернули полиэтиленовую пленку, а сами коробки теперь высились разрушенной пирамидой. Ривер опустился на колени и начал рыться в коробках. В них хранили пачки конторской бумаги формата А4. На дне одной из коробок осталось несколько листов. С одним и тем же рисунком.

Грифф Йейтс вбежал в ангар, тяжело дыша. Лицо по-прежнему было перемазано кровью, зато в руке он держал телефон.

— Вот, я тут позаимствовал…

Ривер схватил мобильник и машинально, не задумываясь стал жать на кнопки большим пальцем.

— Кэтрин? Это не бомба.

С секунду она молчала.

— Кэтрин? Повторяю, это не…

— А что?

— Тревогу уже объявили?

— Ривер… Ты же сказал код «Сентябрь».

— Но ведь это слово не числится…

— Знаю. А еще я знаю, что под ним подразумевается. Поэтому я сообщила в Риджентс-Парк. Что вообще происходит, Ривер?

— А как отреагировала Контора?

— Объявили чрезвычайную ситуацию в Сити. Теракт. Непосредственная угроза.

— Черт возьми!

— Все высотные здания в Сити эвакуируют. И «Иглу» тоже. А там как раз проходит встреча с русскими… Ривер, не молчи.

— Это не бомба. Самолет… в общем, это не теракт. — Он еще раз посмотрел на листок в руке — копию рисунка из альбома Келли: стилизованный городской ландшафт с высоченным небоскребом, в который зигзагом бьет молния, а у нижнего края четко выведены слова: «ОСТАНОВИТЕ СИТИ». — Они собираются сбросить листовки. Над демонстрацией.

— Что-что?

— Листовки, Кэтрин. Они собираются сбросить листовки. Но кто-то очень хотел, чтобы мы решили, будто это бомба. Чтобы мы объявили тревогу и организовали эвакуацию. Ради этого все и устроено.

— «Игла»… — сказала Кэтрин.

Ни у Луизы, ни у Маркуса не работали мобильники. Петр и Пашкин забрали со стола принесенное с собой устройство, но, очевидно, радиус его действия был достаточно велик, и оно по-прежнему глушило сигнал.

Луиза наклонилась к Уэббу. Пуля попала ему в грудь, однако он был еще жив. Воздух, пузырясь, короткими толчками вырывался изо рта и со свистом втягивался внутрь. Луиза попыталась как-то помочь, но практически ничего не могла сделать. Она обернулась к Маркусу, который стоял над Кириллом.

— Ты вчера его спрятал?

Она имела в виду пистолет. А как еще он мог сюда попасть? Приклеенный изолентой к исподу столешницы.

— Уравнял шансы, — сказал Маркус. — Не люблю действовать вслепую. Особенно с врагами.

Кирилл, в полном сознании, тихонько постанывал, будто в противовес пронзительным завываниям сирены. Луиза коснулась его раненой ноги:

— Больно?

Он выругался по-русски.

— Ну да, ты английского не знаешь. Больно тебе? — Она надавила посильнее.

— Иди нахер, сука!

— То есть больно. Что происходит?

Маркус ушел на кухню.

— Они тебя бросили. Как по-твоему, за тобой вернутся?

— Сволочи, — сказал он, возможно, о своих отсутствующих приятелях.

— Куда они ушли?

— Вниз…

Из кухни донесся звон разбитого стекла, а потом появился Маркус с пожарным топором в руках.

Луиза повернулась к Кириллу.

— Вниз, — повторила она и внезапно сообразила, в чем дело. — «Рамбл»? Их новый мобильник? Так вы из-за этого все затеяли? Чтобы украсть прототип?

Маркус взмахнул топором, и дверь дрогнула.

Луиза еще раз приложила ладонь к ране Кирилла.

— Пока он выламывает дверь, ты мне расскажешь, почему погиб Мин.

В теплом весеннем воздухе витала пыльца. Рассерженный офицер наконец-то понял, что происходит нечто куда более важное, чем незаконное проникновение на территорию объекта Министерства обороны, и сам схватился за телефон — уточнить текущую ситуацию и уровень объявленной угрозы. Грифф Йейтс отошел куда-то смыть кровь с лица. Неподалеку у джипа вытянулся по стойке смирно один из патрульных, обнаруживших нарушителей.

Ривер снова показал ему служебное удостоверение:

— Мне надо кое-куда сгонять.

— Ага, так я и разбежался.

— А тебе после сегодняшних приключений нужен друг, — добавил Ривер.

«И мне тоже».

— Так что, если за две минуты подбросишь меня в деревню, друг тебе обеспечен.

— Ты Джеймс Бонд, что ли?

— Мы с ним ходим в один фитнес-клуб.

— Ха!

Над головой кружила какая-то хищная птица, пронзительно крича.

— Ладно. Давай, только по-быстрому.

Ривер уселся в джип и снова позвонил Кэтрин.

— «Харриеры» еще не отозвали?

— Не знаю, Ривер, — с непривычной дрожью в голосе сказала она. — Я позвонила в Контору, но… ты там не рядом с телевизором?

— Вообще-то, нет.

— В Сити черт знает что происходит. Офисные работники пытаются оттуда выбраться, а демонстранты хотят туда пройти. Боже мой, Ривер, это все из-за нас.

«Из-за меня», — подумал он и сказал:

— А мне говорили, что я никогда не устрою ничего хуже Кингс-Кросса.

Страх тугим узлом стянул его внутренности.

— Но теперь-то ты точно знаешь? — спросила Кэтрин. — Самолет не врежется в «Иглу»?

— Кэтрин, нас подставили. Меня, Лэма, всех. Для того чтобы создать хаос, совсем не обязательно направлять самолет в небоскреб. Достаточно и того, что мы вообразили, будто это произойдет.

— Кстати, есть еще кое-что. Этот русский, Пашкин… Он не настоящий.

— А кто?

— Не знаю. Телефоны Луизы и Маркуса не отвечают. Но сейчас в «Иглу» направляется Хо. И Ширли.

— Все это как-то связано между собой, — сказал Ривер. — Непонятно, как именно, но связано. Кэтрин, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы самолет сбили. Пилота тоже подставили, как и нас.

— Я сделаю все возможное.

Ривер раздраженно ударил по потолку джипа.

— Вот… Вот.

«У церкви», — сказал Йейтс. Вот где был Томми Молт. У церкви, в конце главной улицы деревни.

Джип резко затормозил у церкви Святого Иоанна Крестного; Ривер выскочил и бегом бросился на кладбище.

Маркус замахнулся топором, и дверь затряслась от грохота.

— Что за хрень?! — вскрикнула Луиза. — Как это ты?

Он уставился на лезвие топора, наполовину застрявшее в дверной створке, выдернул топор и сказал:

— Пластит.

Пластичная взрывчатка. Луиза посмотрела на Кирилла:

— Это ваш план? Здание эвакуируют по тревоге, а вы с помощью пластита вламываетесь в «Рамбл»?

— Дело на миллионы, — просипел Кирилл сквозь зубы.

— Еще бы. Ради мелочи так не стараются.

Снизу прозвучал еще один глухой раскат. Очевидно, взрывчаткой выносили двери; времени все займет немного. А потом грабители спустятся в вестибюль и смешаются с толпой. Их никто не проверит и не остановит, потому что их прибытие нигде не отмечено. Наверняка где-то ждет машина, а долю одного из бандитов разделят между собой остальные.

Бум! Маркус жахнул топором, полетели щепки.

Луиза пнула Кирилла:

— Мин его заметил?

Русский застонал:

— Мне нужен врач… Нога…

— Мин увидел Пашкина, или кто он там на самом деле, этого фальшивого нефтяного олигарха, который должен был тусоваться в Москве. Вот только он был не в Москве, а в ночлежке на Эджвер-роуд, потому что в отеле «Амбассадор» слишком дорого, если ты не настоящий олигарх, а обычный вор. И поэтому Мин погиб.

— Мы не хотели… сидели выпивали, а потом… а-а-а-а! Нога!

Бум!

— Знаешь, Кирилл, я сначала разберусь с твоими сволочными приятелями, а потом вернусь и займусь твоей ногой. — Луиза склонилась к нему поближе. — Даром, что ли, у нас тут топор.

Выражение ее лица ясно говорило о том, что это не шутка.

Топор снова бумкнул по двери, и створка отозвалась глухим стуком.

— На выход, — сказал Маркус.

Луиза снова пнула Кирилла по ноге и бросилась к двери.

Она никогда еще не летала в радиомолчании, которое придавало утреннему полету новое, странное ощущение, как будто все происходило во сне, где привычное — панель управления, простор небес, Дэмиен в кресле штурмана — соприкасалось с необычным. Лондон обретал очертания, расползался сплошным массивом крыш и дорог; автобусы и автомобили сострачивали лоскутное одеяло районов.

За спиной громоздились пачки листовок с рисунком Келли, которые должны напомнить демонстрантам об их цели: остановить Сити, разгромить банки. Она смутно представляла себе остальные подробности, но этого поступка было достаточно, чтобы почувствовать себя причастной к общему делу. В мире царят алчность, корыстолюбие и коррупция; возможно, их не удастся полностью искоренить, но надо хотя бы попытаться.

— Включи радио, — сказал Дэмиен. — Полеты без радиосвязи запрещены. И к тому же опасны.

— Не волнуйся, — сказала она. — Мы летим низко, не занимаем чужого коридора.

— Я думал, что мы не будем…

— Ох, ради бога, прекрати! Что они с нами сделают? Собьют, что ли? Нет, ты скажи — собьют, да?

— Нет, конечно. Но…

— Через пару минут мы подлетим к самому центру города. Тогда они увидят, что мы собираемся сделать, направят к нам перехватчиков, вернут на аэродром, арестуют, оштрафуют и все такое. Мы же все это обсуждали. Не дрейфь, наберись смелости.

Однако за гулом мотора «скайхока» Келли услышала басовый рев — сдвоенное рычание, — и в тот самый миг ей пришли в голову мысли о вероятности совсем другой развязки: вместо того чтобы прослыть бесстрашной радикальной активисткой, сбросившей на демонстрантов листовки с зажигательным призывом, она может стать наглядным примером того, какие меры готова предпринять страна, не понаслышке знакомая с угрозой. Но эти мысли были настолько фантастическими, так шли вразрез с задуманным Келли планом, что она нетерпеливо отмахнулась от них, хотя Дэмиен тараторил все громче и уже не скрывая страха: может, все не так просто, как они представляли себе, сидя в «Выселках» и рассуждая о своей неуязвимости.

Не может этого быть, думала Келли, направляя самолет в самое сердце Лондона, с его теснящимися зданиями, с его прогалинами парков; и продолжала так думать, даже когда рев, различимый за шумом ее мотора, зазвучал громче, расширился и поглотил все вокруг.

На кладбище у церкви Святого Иоанна Томми Молт, точнее, человек, который называл себя Томми Молтом, сидел на скамье с табличкой «Памяти Джо Мордена, который любил эту церковь». Скамья стояла у западной ограды кладбища, неподалеку от колокольни; закат обычно заливал церковь изнутри мягким розовым сиянием, проникая через витражную розетку окна, но сейчас она оставалась в тени. Молт избавился от красного колпака с торчавшими из-под него седыми прядями, который был так же хорошо знаком всем жителям деревни, как заросли боярышника у входа на кладбище. Молт, лысый и постаревший, не встал при виде Ривера, а продолжал задумчиво рассматривать средневековую церковь, вокруг которой и возник Апшот, во всех его исторических проявлениях. В одной руке Молт сжимал айфон, а другая свисала с подлокотника так, что ее было не видно.

— Суетливое утро сегодня выдалось, — сказал Ривер.

— Кому как.

— Вы — Николай Катинский, так? Лэм мне про вас рассказывал.

— Бывает.

— В таком случае вы еще и Александр Попов, — сказал Ривер. — Точнее, тот, кто его выдумал.

Катинский с любопытством взглянул на него:

— Ты сам догадался или как?

— Ну, сейчас это очевидно. — Ривер уселся на другой конец скамьи. — После того, как вы нас поводили за нос. Такое не по плечу ни аферисту, выманивающему деньги под предлогом обучения английскому, ни скромному шифровальщику.

— Не стоит недооценивать скромных шифровальщиков, — сказал Катинский. — В любых подразделениях госслужб всю настоящую работу исполняют неприметные сотрудники в низах. А верхушка только и делает, что заседает.

В тени колокольни он выглядел каким-то блеклым: лысая голова с блеклым венчиком волос, блеклая щетина на щеках и подбородке, блеклые глаза, похожие на крышки, которыми накрывают сточные колодцы, чтобы не допустить несчастных случаев. Чтобы туда ничего не свалилось. Чтобы оттуда ничего не выбралось.

— Седьмого июля[39] лондонцы проявили стойкость и выдержку, — сказал Ривер. — Показали, что победа за нами, скольких бы мы ни похоронили. А сегодня весь Сити напоминает первый день распродажи в универмаге «Харви Николс».

Катинский помахал мобильником:

— Да-да, я видел.

— И вот ради этого все и устроено?

— Нет, это случайное совпадение. Мистер Пашкин — кстати, это не его настоящее имя — пользуется возникшими беспорядками, чтобы позаимствовать кое-какие активы у одной из компаний, чей офис находится в «Игле». — Молт снова взглянул на телефон. — Вот только он почему-то до сих пор мне не звонит. Возможно, не все идет по его плану.

— По его? Не по вашему?

— У нас разные цели.

— Но вы сотрудничаете.

— У него был доступ к тому, что мне требовалось. Например, к Андрею Черницкому. Когда-то мы с Андреем похитили вашего приятеля, Дикки Боу. Для того чтобы сделать выдуманного Александра Попова реальней, его должен был увидеть кто-нибудь из ваших — но не из тех, кто пользовался доверием. Ты же понимаешь, создавать пугало надо скрытно.

— Да-да, понимаю.

— К сожалению, как и многие мои бывшие коллеги, Андрей перешел в частный сектор. Нанялся в подручные к тому, кого нам с тобой проще называть Аркадием Пашкиным.

— А вы хотели, чтобы Черницкий заманил Дикки Боу по ложному следу.

— Совершенно верно. Поэтому мы с Пашкиным пришли к обоюдовыгодному соглашению. И сейчас он успешно пожинает его плоды. Точнее, пытается. Как я уже сказал, он пока мне не позвонил.

Ривер покачал головой. Измученное тело ныло, но за болью пульсировали восторг и удивление. Впервые в жизни Ривер оказался лицом к лицу с врагом. Не со своим личным врагом, а с врагом его деда и Джексона Лэма; тот, с кем британские оперативники боролись в прошлом, наконец-то обрел лицо, и это произошло здесь, на деревенском кладбище, в присутствии равнодушных покойников.

— И это все? — спросил он. — Ради этого вы погрузили Сити в хаос? Господи, столько затраченных усилий — и пшик, все впустую. Газеты опубликуют пару-тройку негодующих статей, и обо всем быстро забудут.

Катинский рассмеялся:

— Как тебя зовут? По-настоящему?

Ривер помотал головой.

— Ну, как хочешь. У тебя, случайно, сигаретки не будет?

— Курить вредно.

— Ха, у тебя есть чувство юмора. В таком случае еще не все потеряно.

— Значит, для вас это просто шутка?

— Может, и так, — сказал Катинский. — Хочешь, объясню, в чем ее соль?

Наверное, это уже двадцатый этаж, подумал Родерик Хо, тяжело переводя дух и ощущая привкус крови во рту. Двадцатый этаж, точно. Родерик Хо ворвался в вестибюль следом за Ширли Дандер, махнул удостоверением одинокому охраннику, не оставившему поста, даже когда все вокруг сбежали, и направился туда, куда указывал палец на табличке, — к бесконечной лестнице, ведущей вверх. И сейчас наверняка добрался до двадцатого этажа. Ширли пропала из виду. Слышен был только гулкий вой сирены, который с удвоенной силой звучал в лестничном колодце, эхом отскакивая от стен и рассыпаясь по ступеням. Xo упал на четвереньки, задышал по-собачьи, раззявив рот, и уперся головой в ближайшую ступеньку. С губ длинно свисала тягучая слюна, в глазах мутилось. Зачем ему все это?

Луиза с Маркусом попали в беду — и что с того? Плевать!

Пашкин не тот, за кого себя выдает, — и что с того? Плевать!

Ширли Дандер считает его рохлей — и что с того? Плевать!

Эх, вот сидел бы он в офисе, погрузившись в глубины интернета, как на океанское дно!

«Ты не забыл, что работаешь в МИ-пять?»

Нет. Не забыл. И что с того? Плевать!

Он вдруг вспомнил про свою программу, написанную для того, чтобы имитировать бурную деятельность по сортировке оцифрованных архивных документов, если кому-то захочется проверить. Наверное, программа уже заработала: сортирует и сохраняет, сортирует и сохраняет… Он рассмеялся бы, но дыхалки не хватало. Жаль, не с кем поделиться шуткой, ведь это так смешно.

Как там ее звали — Шона? Шана? Ну, цыпочка из фитнес-клуба, с которой он собирался встретиться после того, как разлучит ее с бойфрендом. Вот только он никогда этого не сделает. Точнее, разлучить ее с бойфрендом не составит никакого труда. Виртуально подмочить репутацию лоха — нет проблем. А вот встретиться с Шаной лицом к лицу, и уж тем более заговорить? Нет, такого никогда не произойдет. А даже если бы и произошло, то как объяснить ей программу, имитирующую бурную деятельность на рабочем месте?

А вот Кэтрин Стэндиш о программе знала. И, судя по всему, подумал Родди, оценила шутку.

Так что, по здравом размышлении, вот зачем ему все это. Он здесь, потому что Кэтрин попросила его сюда прийти. Помочь Луизе Гай и Маркусу… как его там?

Он вздохнул, поднялся на ноги и заковылял на следующий, наверняка двадцать первый этаж.

Который на самом деле был двенадцатым.

Пригнувшись, Маркус шагнул за пожарную дверь, направил вперед вытянутые руки с пистолетом, повел ими влево, вправо и вверх. Никого.

— Чисто, — сказал он.

Луиза вышла следом за ним на лестничную клетку. Они были на шестьдесят восьмом этаже; на стеклянных дверях красовалась надпись курсивом: «Рамбл». В опустевшем офисе горел свет. За столом в приемной никого не было. На стене висела огромная репродукция картины Дэвида Хокни «Большой всплеск». Маркус толкнул дверь. Заперто.

— Может, они за собой закрыли.

— Они же пластитом рванули, — напомнил Маркус.

Он отступил на шаг и пнул дверь что есть силы. Бесполезно. Вой сирены заглушил звук удара. В офисе «Рамбла» никто не появился.

— У тебя есть какие-то идеи?

— Может, они стену пробили.

— А может…

Маркус вопросительно изогнул бровь.

— Может, он соврал, — сказала Луиза. — На каком этаже сидят торговцы алмазами?

Вдох — выдох. Вдох — выдох.

Однажды Ширли видела плакат, предлагавший офисным работникам взбежать на верхний этаж небоскреба и бегом же спуститься в вестибюль, а потом повторить это в соседней высотке. Наверное, соревнование устроили в каких-то благотворительных целях. То еще удовольствие. Интересно, много ли народу испустило дух на полпути?

Ноги превратились в разваренные макаронины. На пожарной двери виднелись цифры «32». На двадцатом этаже ей встретилась встрепанная парочка. «Ой, мы опоздали?!» — взволнованно спросили они у Ширли, будто боялись пропустить чрезвычайную ситуацию. Ширли ткнула пальцем вниз и направилась дальше, вверх. С тех пор она больше никого не видела.

И похоже, уже привыкла к неумолчным завываниям проклятой сирены, мечущимся по лестничному колодцу, потому что несколько минут назад услышала какой-то взрыв где-то наверху; не самый желанный звук на такой высоте.

Она так и не смогла дозвониться ни до Луизы, ни до Маркуса, но поговорила с Кэтрин, которая объяснила, что тревога фальшивая и что никаких терактов не будет… А наверху, кажется, все-таки взорвалась бомба. Не очень большая.

Вдох — выдох, вдох — выдох. То ли выдох, то ли вздох. Аркадий Пашкин — не тот, за кого себя выдает, а с ним два амбала. У Ширли не было оружия, но ей доводилось голыми руками отправлять людей в нокаут. По сути, из-за этого-то она и попала в Слау-башню.

И не важно, что ноги превратились в разваренные макаронины и что она прошла только полпути. В Сити царил хаос, чего, судя по всему, и добивался Пашкин. А пока она тут прохлаждается, Гай и Лонгридж остановят его сами. Нет уж, Ширли не допустит, чтобы заветный пропуск в Риджентс-Парк достался кому-то еще.

Скрипнув зубами, она зашагала вверх по лестнице.

Где-то наверху снова послышался шум. Похожий на выстрел.

Шестьдесят пятый этаж. «Де Кёниг». Торговцы алмазами. Приемная декорирована под аравийскую пустыню, стены увешаны шелками, а в центре — оазис с пальмами, только пальмы поломаны в щепки взрывом такой силы, что тряхнуло даже на семьдесят седьмом этаже. Под потолком все еще пластался дым, обломки мебели усеивали правую сторону офиса. Взрывом сорвало с петель металлическую дверь в торцевой стене.

— Ушли, — сказала Луиза.

— Не факт.

С теми же предосторожностями, проверяя все направления, Маркус шагнул в дверной проем. Луиза вошла следом.

Здесь находилось хранилище. Вдоль стен тянулись шкафы с узкими ячейками, десяток которых вскрыли. На полу сверкнул осколок разбитого стекла. Луиза внезапно сообразила, что это не стекло, а брильянт. Размером с ноготок.

Рядом растянулся Петр. Пуля пробила ему череп и размазала мозги по ближайшей стене.

— Пашкин путешествует налегке, — сказал Маркус.

— Наверное, он на лестнице.

— Тогда пошли.

Они снова выбежали на лестничную клетку, но у пожарного выхода Луиза остановилась:

— Он может быть на любом этаже.

— Ему надо как можно скорее отсюда выбраться. Как только дадут отбой тревоги, сделать это будет непросто, — сказал Маркус, склонившись к уху Луизы.

Режим чрезвычайной ситуации еще не отменили, но сирена теперь вроде бы завывала потише, будто у нее садилась батарейка.

Луиза посмотрела на свой мобильник:

— Сигнала нет. А Уэбб там истекает кровью. Я поищу городской телефон.

— Ладно, — сказал Маркус. — А я проверю внизу.

— Не промахнись.

Маркус двинулся по бесконечной лестнице, а Луиза вернулась в «Де Кёниг».

— Вы были одним из кремлевских умов.

— Да. До тех пор, пока не стал обычным шифровальщиком московского Центра. Обладателем той драгоценной крупицы информации, которая обеспечила мне вход в ваш Иерусалим.

— Вы создали Попова, но мы знали, что он выдумка. Поэтому и решили, что цикады тоже выдумка. Но они существовали на самом деле. Зачем вы заставили их переселиться в Апшот?

— Надо было их куда-то пристроить, — сказал Катинский. — После того, как Советский Союз развалился. К тому же все они — спящие агенты, вот пусть и спят тут в свое удовольствие.

— Они были агентами влияния.

— Они были умными и талантливыми людьми, имевшими доступ к тем, кто имел доступ. И пробрались они в самое сердце вашего истеблишмента. Все обещало очень интересную игру… Жаль, что она преждевременно оборвалась.

— То есть если бы вы не проиграли, вы бы победили? — недоверчиво протянул Ривер. — А они вообще знают? Ну, друг о друге?

Катинский рассмеялся. Он смеялся так долго, что начал задыхаться, и предостерегающе выставил вперед руку, будто просил Ривера подождать. В руке был зажат айфон. Другой руки старого шпиона Ривер не видел.

Отсмеявшись, Катинский сказал:

— По-моему, нет. Но многие догадываются.

— Столько лет прошло, и вы вдруг решили вернуться к жизни. Наверное, у вас была веская причина. Вы смертельно больны?

— Рак печени.

— Самая болезненная разновидность. Не повезло.

— Спасибо за сочувствие. А тебе понравилась Келли Троппер? Нет, я знаю, ты ее трахнул, но не только по службе, правда? Шпионы дрючат девиц при необходимости, а сопливые юнцы — при первой возможности. Уокер, а кем был ты, когда затащил ее в койку?

— А вам не жалко было отправлять ее на верную смерть?

— Я ее никуда не отправлял. Она подтвердит, что сама все это придумала.

— Не сомневаюсь. А вы правда ждете звонка?

— Может, и жду. А может, сам хочу позвонить.

— Все кончено.

— Все кончено давным-давно, — сказал Катинский. — Но с приближением смерти хочется зачистить хвосты.

— Сравнять счет, — сказал Ривер.

— Точнее говоря, восстановить нарушенное равновесие. Ты же не думаешь, что все это затеяно по идеологическим причинам.

— Я не думаю, что все это затеяно просто ради кражи. Кстати, почему Апшот?

— Ты уже спрашивал.

— А вы не ответили. Вы ничего не делаете случайно. И Апшот выбрали по какой-то причине.

Солнце пыталось выкатиться из-за колокольни, и со временем ему это наверняка бы удалось. Как и всегда. Могильные плиты на кладбище впитывали тепло, но скамья оставалась в тени. Создавалось впечатление, что здесь Катинскому самое место. Риверу почудилось, что старик испарится, едва его коснутся солнечные лучи.

— И как ты думаешь, почему?

Нет, решил Ривер, Катинский напоминал ему не деда, а Джексона Лэма.

— Потому что это Англия.

— Да ладно! Бирмингем — тоже Англия. Или там Кру.

— Англия как на картинке. Средневековая церковь, деревенский паб, лужок. Вы хотели, чтобы ваша агентурная сеть обосновалась в буколическом английском захолустье. В самом его сердце.

Катинский удовлетворенно кивнул, будто требовательный учитель:

— Возможно. А еще почему?

— Вы его выбрали, когда здесь еще находилась военная база. А местные жители ее обслуживали. Деревня существовала только ради этого. Здесь больше ничего не было.

— Крошечная деревня, которой как будто не существует. Любопытно, что человек, который выдумал Александра Попова, выбрал для своих целей именно ее.

Ветерок прошелестел по свежевыкошенной траве, качнул нарциссы в жестяной банке на чьей-то могиле. Неизвестно почему Риверу вспомнилось, как С. Ч., его дед, протянул прутик, чтобы спасти жука с полена, горящего в камине. Воспоминание вспыхнуло и исчезло, как жук, охваченный пламенем. Но здесь, на этом тихом кладбище, Ривер удержал вспышку в памяти и сопоставил известные ему факты.

— ЗТ-пять-три-два-три-пять, — сказал он.

Катинский промолчал, но Ривер все понял по его глазам.

— Вы оттуда родом, — сказал Ривер и тут же вспомнил слова Катинского: «точнее говоря, восстановить нарушенное равновесие».

На скамье, невзирая на теплые лучи солнца, словно похолодало.

Луиза нашла телефон, набрала номер службы экстренной помощи, но линия была занята. Что происходит? В небе за окнами расплывались чернильно-черные клубы дыма. Внизу пылал Лондон.

Луиза позвонила в Слау-башню и поговорила с Кэтрин.

— Он еще жив?

— Он дышал. А я не врач.

Ей было неловко, что они оставили Уэбба одного. Ну, не одного. Там был еще русский. Страдающий от боли. Но это не имело никакого значения.

— А где сейчас Пашкин?

— Наверное, спускается. Маркус отправился в погоню.

— Надеюсь, он будет действовать осмотрительно.

— Надеюсь, он пристрелит этого гада.

— Надеюсь, этот гад не пристрелит его самого. Или еще кого-нибудь.

Ведь Родерик Хо и Ширли Дандер наверняка уже прибыли в «Иглу».

— Луиза, везде беспорядки. Неизвестно, когда прибудет подкрепление.

— Первым делом нам нужен врач.

— Я организую вертолет «скорой помощи».

Луиза чертыхнулась.

Крыша.

— ЗТ-пять-три-два-три-пять, — сказал Ривер. — Вы оттуда родом.

— Видишь ли, достоверные легенды взращивают не на целине. Да, я дал Попову свое прошлое.

— Но… вы же, наверное, были совсем ребенком.

— Не верится, правда? А я вот сохранил воспоминания. — Он поморщился. — В городе была не самая здоровая обстановка. Еще до того, как вы сровняли его с землей.

— Это ваши власти его уничтожили, — сказал Ривер. — Решили, что там обосновался шпион. Но там не было никаких шпионов. Никогда. Город разрушили безо всякой на то причины.

— Причины есть всегда, — сказал Катинский. — Шпиона не было, а доказательства его существования были. Так все и происходит в балагане кривых зеркал, Уокер. Ваши не смогли заслать туда шпиона, потому что объект хорошо охранялся. Тогда они решили подбросить улики, указывающие на существование шпиона. И наше правительство поступило так, как поступили бы власти любой другой страны. Город уничтожили. Как любят выражаться у вас в Конторе, результат. В наше время это называли победой.

— Это все было давным-давно, — напомнил Ривер, понимая, что это ничего не значило, ни тогда, ни сейчас.

— Я родился в городе, который англичане считали олицетворением Советского Союза, — сказал Катинский. — Его выжгли дотла. А теперь я в деревне, которую во всем мире считают олицетворением Англии. Как ты думаешь, что сейчас произойдет?

Ривер шевельнулся как раз в тот миг, когда Катинский поднял правую руку. Ривер откинулся назад, но слишком поздно — в локоть ударил разряд электрошокера, отбросивший его на дорожку у скамьи.

Катинский встал.

— Я же говорил, у Пашкина был доступ к тому, что мне требовалось. Откуда, по-твоему, я все это получил? — Он наклонился и снова ткнул в Ривера электрошокером; полетели искры, в глазах замелькали багрово-черные сполохи. — А еще пластит. Для криминального элемента нет ничего невозможного. Они не знают границ, если так можно выразиться.

— Никакой бомбы не было, — с усилием выдохнул Ривер.

— Разумеется. Самолет был отвлекающим маневром, чтобы привести в исполнение план Пашкина. Взрывчатка все еще здесь. Вокруг нас.

«В надгробиях, что ли?» — ошеломленно подумал Ривер.

Нет.

Катинский имел в виду деревню.

— Каждой цикаде приказано соорудить по большой бомбе. Пластита у всех достаточно. И каждому сказано, куда заложить свою бомбу. Они много лет ждали этих распоряжений, а теперь узнали, почему их отправили в Апшот. Для того, чтобы уничтожить врага.

— Вы сумасшедший. Они ничего не сделают.

— Я снабдил их всем необходимым для того, чтобы они начали новую жизнь, — сказал Катинский. — Создал их биографии. И больше двадцати лет они выжидали, Уокер. Ждали сигнала, который их разбудит. А получив сигнал, как и положено цикадам, они проснутся и запоют.

— Даже если они заложили бомбы, чего вы этим добьетесь?

— Я же объяснил. Восстановлю нарушенное равновесие. И докажу, что история ничего не забывает.

— Вы сумасшедший, — повторил Ривер.

— Ты все еще уверен, что они ничего не сделают? Или как?

Ривер собирал оставшиеся крупицы силы, заставлял себя черпать всю энергию, бурлящую в крови, искал внутренние ресурсы, чудом не истраченные за самую долгую ночь в его жизни, и казалось, вот-вот вскочит на ноги. Но, как ни странно, продолжал чувствовать себя изможденным и беспомощным.

— Зря надеешься, они уже не те, — сказал он. — Они здесь слишком долго прожили.

— Посмотрим. — Катинский взглянул на айфон. — Я сейчас сделаю звоночек.

— Отдашь им последний приказ?

Катинский засмеялся и сделал шаг назад.

— Нет, малыш, — сказал он. — Не им, а бомбам. А ты думал, что цикады будут поджигать фитили? Подрыв производится дистанционно. Вот так.

Он набрал номер.

Уэбб еще дышал. Луиза склонилась над ним, и у него затрепетали веки.

— Не умирай, — сказала она.

Он никак не отреагировал.

— Долбозвон, — добавила она.

На это он тоже не отреагировал.

Кирилла не было. К счастью, он оставил за собой кровавый след.

Запыхавшаяся Луиза пошла по следу. Кирилл дополз до лестничной клетки и дальше, но не вниз, а наверх. Судя по количеству крови, полз он медленно. Его путь завершился на два лестничных пролета выше: Кирилл с перекошенным от боли лицом обессиленно лежал под стеной.

— Что, не удался побег?

— Сссука, — еле слышно выдохнул он.

Вот и хорошо, криками никого предупреждать не станет.

— Он на крыше? Ждет вертолета?

Глаза Кирилла закатились, и больше он ничего не сказал.

Оружия у него не было. Если Пашкин на крыше, то Луиза будет для него легкой мишенью. Она осторожно двинулась к последней двери, но внезапный порыв ветра с грохотом распахнул дверную створку.

В трехстах метрах над лондонскими улицами ветер разгулялся не на шутку.

На дальней стороне крыши высилась мачта, тонким клинком нацеленная в синеву. По всей крыше, будто лачуги в трущобах, теснились кожухи кондиционеров, тарелки спутниковых антенн, громоотводы и бетонные коробки наподобие садовых сарайчиков, которые предоставляли доступ к лифтовым шахтам и пожарным лестницам. Их присутствие в суперсовременном небоскребе создавало жалкое впечатление, но у любого на первый взгляд преуспевающего предприятия часто обнаруживается сомнительная изнанка. Пока Луиза размышляла над этим, в дверь рядом с ней ударила пуля.

Луиза откатилась к жестяному колпаку, прикрывающему вентиляционное отверстие, и присела на корточки.

— Луиза?

Пашкин. Здесь, на крыше, на высоте птичьего полета, приходилось не говорить, а кричать.

— Тебе никуда не деться, Пашкин, — откликнулась Луиза. — Вот-вот прибудет подкрепление.

Судя по голосу, Пашкин прятался за одной из бетонных коробок на западной стороне крыши. На восточной стороне крыши была свободная площадка, куда мог приземлиться вертолет. Справа и слева простирался не городской пейзаж, а только небо, слегка затушеванное рассеивающимся дымом. Вдоль края крыши тянулось до смешного хлипкое ограждение; если оно здесь для того, чтобы предотвратить случайное падение в бездну, то Луиза очень надеялась, что ветер не усилится.

— Да-да, за мной сейчас прибудут, — крикнул Пашкин. — Луиза, а ты при оружии?

— Разумеется.

— А что, если я его у тебя отберу?

Тут выяснилось, что действие глушилки так далеко не распространяется, потому что мобильник Луизы зазвонил.

— Не очень вовремя, — сказала она в трубку. — Я занята.

— Я организовала вертолет «скорой помощи». Меня заверили, что он уже вылетел. Луиза…

— Да, я поняла.

Зачем заказывать вертолет, если его проще угнать?

Пашкин прятался за одной из бетонных коробок. Или не там. Может, он уже подбирается к Луизе с другой стороны жестяного колпака? Отчасти ей очень этого хотелось.

Она же не дура. Она прихватила с собой пожарный топор.

— Луиза? Вернись в здание и закрой дверь с той стороны. Через несколько минут меня здесь не будет. Знаешь, как у нас говорят? Нет вреда — не беда.

— А у нас так не говорят.

Она надеялась, что ее голос звучал твердо. Тонкие перья облаков так быстро скользили по небу, что у нее кружилась голова. Если закрыть глаза, того и гляди, скатишься к хлипкому ограждению, а то и ухнешь вниз.

— В противном случае мне придется тебя убить.

— Как Мина?

— Ну, тебя я застрелю. Но результат будет тот же.

«Охренеть, — подумала она. — Я на крыше самого высокого небоскреба в Сити, сижу, прижавшись к кожуху кондиционера, а со мной перешучивается гангстер в элегантном костюме. Прямо сцена из „Крепкого орешка“».

— Луиза?

Голос Пашкина вроде бы прозвучал ближе. Если бы вчера она применила газовый баллончик и пластиковые стяжки, сегодня всего этого не случилось бы. Но Маркус сдуру вмешался, и теперь Луиза сидит на крыше, высоко над городом, а у Пашкина есть пистолет.

«И о чем я только думала, когда полезла сюда без оружия?»

Ответ она знала не хуже воспоминаний о Мине, которого этот гад убил ради мешка брильянтов.

Луизе почудился далекий рокот вертолета.

Надо делать выбор. Можно послушаться совета Пашкина и уйти с крыши. Но это не означает, что он не выстрелит ей в спину, прежде чем угонит вертолет. На улицах Сити царит хаос. Пашкин наверняка посадит вертолет где-нибудь в Гайд-парке и растворится в толпе. «Соображай быстрее!» — подумала Луиза. Точнее, не подумала, а вскочила и бросилась к соседнему укрытию — бетонной коробке над безмолвной лифтовой шахтой.

Луиза прижалась к крыше, ожидая выстрела. Тишина. Пожарный топор, выскользнув из Луизиной руки, отлетел на пару шагов в сторону.

— Луиза?

— Я здесь.

— Даю тебе последний шанс.

— Бросай оружие. За это тебе скостят срок.

Теперь рокот звучал четче. Вертолет приближался.

— Луиза, ты же безоружна. Это добром не кончится.

Ну конечно, топор ее выдал. Тот, у кого есть ствол, в топоре не нуждается.

А топор лежал на открытом пространстве. Луиза потянулась к нему, и на этот раз Пашкин выстрелил, но попал не ей в руку, а в топорище. Топор завертелся волчком. Луиза взвизгнула.

— Луиза? Ты ранена?

Она не ответила.

Рокот вертолетных винтов стал громче. Если пилот заметит вооруженного человека, то не пойдет на посадку, а сразу улетит… Надо как-то показать, что у Пашкина есть пистолет. Был бы здесь Мин, сказал бы, что план дурацкий, но Мина здесь не было, потому что его убили, и если Луиза ничего не предпримет, то убийца Мина улизнет на угнанном вертолете. Кстати, ей очень пригодится топор. Она снова потянулась к нему, но черная мужская туфля придавила ей руку.

Луиза взглянула Пашкину в глаза. Он с неподдельным раздражением уставился на нее: мол, из-за тебя столько беспокойства. В одной руке у него была матерчатая сумка, раздутая, как футбольный мяч. Алмазы.

В другой руке он держал пистолет, нацеленный Луизе в голову.

— Прости меня, Луиза, — сказал он.

И тут Маркус выстрелил. Пашкин, пистолет и сумка с алмазами упали на крышу, но только алмазы рассыпались в разные стороны, как яркие камешки в детской игре; некоторые докатились до края крыши и полетели вниз.

Луиза могла лишь представлять, как все происходило: крошечные стеклянные дождинки падали на тротуар, а лопасти вертолета рассекали воздух, взбивая его в ничто.

Едва Катинский набрал номер, чтобы подорвать бомбы, тишина, как пластмассовый колпак над тортом, накрыла кладбище и всю деревню. Солнечные лучи зависли, ветер замер, дрозд поперхнулся оборванной нотой, и даже боль на миг отпустила ноющее тело Ривера, пока он ждал, что вот-вот громыхнут взрывы, располосуют небо молниями и обрушат весь Апшот. Калейдоскоп мысленного взора прокрутил недели, которые Ривер провел в деревне; паб, магазин, выстроенные в XVIII веке дома, изящной дугой окаймляющие деревенский лужок, величественный особняк — неужели все они превратятся в цепочку кратеров, чтобы удовлетворить мечту умирающего шпиона об отмщении? Граунд-Зиро среди безмятежного сельского пейзажа, памятник давно забытому городу, уничтоженному в давно забытое время; ЗТ-53235, древняя жертва балагана кривых зеркал, где шпионы любят вести свои игры.

Все это будет бессмысленно и бесполезно, но оставит по себе выжженную землю.

А потом солнце снова заструило лучи, зашелестел ветерок, а дрозд перевел дух и опять запел.

Николай Катинский, дряхлый старик, недоуменно уставился на свой айфон, будто впервые увидел это чудо технологии.

— Я же говорил, — сказал Ривер почти нормальным голосом.

Катинский шевельнул губами, но Ривер не разобрал слов.

Ривер попытался встать, и на этот раз ему удалось. Потом он оперся о скамью — ноги держали плохо.

— Они прожили здесь долгие годы. Вы им больше не хозяин. Им все равно, что их сюда привело. Это их жизнь. Они здесь живут.

К кладбищу подъезжали машины. Ривер услышал рычание джипов и на миг испугался того, что произойдет, когда все раскроется: население целой деревни — глубоко законспирированная сеть агентов, которые спят так крепко, что не имеют ни малейшего желания просыпаться.

— В общем, попытка засчитана, — сказал Ривер, отпустив спинку скамьи.

«Молодец, — подумал он. — Стоять можешь».

И пошел по дорожке к кладбищенским воротам, куда вот-вот ворвутся военные.

— Уокер?

Ривер оглянулся. Катинского заливал свет солнца, в последнюю минуту выглянувшего из-за колокольни.

— Бомбы закладывали не только они. Одну заложил я, — сказал Катинский и набрал еще один номер.

Взрыв обрушил западную стену церкви Святого Иоанна. Катинский погиб мгновенно, поскольку стоял на пути взрывной волны. Уже потом, в кошмарных снах, Риверу представлялось, как обломок древней кладки разрубает старого шпиона пополам, но на самом деле Ривера сбило с ног той же взрывной волной, и он скорчился под аркой кладбищенских ворот, прижав голову к коленям. Когда град камней наконец прекратился, Ривер не увидел, а услышал и ощутил еще одну смерть, последовавшую за гибелью Катинского, на этот раз медленную: старая колокольня дрогнула, качнулась и не удержалась в вертикальном положении. К счастью, она рухнула не на ворота, иначе Ривер присоединился бы к старику в его потустороннем мире. Как бы там ни было, казалось, что колокольня осыпается на кладбище и на дорогу долгие минуты, немереные акры времени, как и подобает, если так грубо оборвать ее поцелуй с небом, длившийся сотни лет; и даже спустя многие часы шок продолжал сотрясать внезапно возникший простор, рисуя новый пейзаж пылью и тишиной.

Маркус проверил, убит ли Пашкин, и помог Луизе подняться.

— Я встретил Ширли на лестнице, — сказал он. — Пашкин ей на глаза не попадался, и я сообразил, что он ушел на крышу.

— Спасибо, — сказала Луиза.

— Я же говорил, меня сослали к слабакам за то, что я люблю азартные игры. А не за то, что я ушлепок.

На крышу опустился вертолет, и Маркус пошел к нему.

17

В день несостоявшегося митинга протеста кое-где в Лондоне пылали пожары.

Сожгли несколько машин, спалили автобус, а один из бронированных полицейских фургонов «Янкел» успешно прошел боевое крещение на Ньюгейт-стрит, где в него запустили бутылку с зажигательной смесью. Разумеется, наутро на первых полосах всех газет красовалась фотография собора Святого Павла в клубах густого дыма. Но еще до наступления ночи к маршу, превратившемуся в мятеж, применили соответствующие меры: памятуя о возможной критике за чрезмерно мягкое обращение, полицейские действовали жестко, рассадили пару чересчур буйных голов и произвели ряд арестов. Организованные оравы разогнали, вожаков загрузили в полицейские фургоны, а тех, кого целый день продержали в котлах боковых улочек и переулков, отпустили по домам. На неминуемо последовавшей за этим пресс-конференции глава стратегического командования службы экстренной помощи заявил, что своими действиями полиция успешно продемонстрировала эффективность жесткого, прагматичного подхода. Однако же это заявление не изменило того факта, что Сити действительно остановили.

Слухи воспламеняли умы. Как оказалось, одно из робких предположений, сделанных тем утром в «Твиттере», — о том, что истребители Королевских военно-воздушных сил подняты по тревоге, дабы сбить самолет с грузом бомб, — в течение дня странным образом превратилось в неоспоримый факт; гораздо менее накаляющее обстановку сообщение о том, что в частном самолете «сессна-скайхок», задержанном за отклонение от заявленного полетного маршрута и препровожденном на ближайшую авиабазу, обнаружили листовки дилетантского исполнения и содержания, появилось лишь на следующий день. Примерно тогда же вся ответственность за опрометчивую повальную (и провальную) эвакуацию Квадратной Мили была возложена на спецслужбы, точнее, к ногам председателя Комиссии по ограничениям, который на тот момент фактически исполнял обязанности главы Пятерки и по совету которого министр внутренних дел ввела в Сити чрезвычайное положение. Роджер Лотчинг произвел на публику самое благоприятное впечатление, беспрекословно признав свою вину; как было замечено, проделал он это с видом игрока, признавшего свое поражение. Его уход в отставку не получил особой огласки, и, как говорят, Роджер должным образом оценил презентованный ему прощальный подарок — копию кресла «Барселона» Миса ван дер Роэ.

После окончания беспорядков многие магазины и офисы центрального Лондона оставались закрытыми, а машин на улицах поубавилось. Все население города словно бы задержало дыхание; лондонцы по большей части решили провести вечер в домашней обстановке. По обычно шумным улицам не шмыгали даже мыши.

Впрочем, если бы какая-нибудь мышь решила пробраться в Слау-башню, для нее это не составило бы особого труда. Любая уважающая себя мышь с легкостью бы протиснулась под давно закрытую дверь и взобралась по голым ступеням лестницы, а потом помедлила бы на пороге кабинета, привлеченная шаткой башенкой коробок из-под пиццы и грудой липких пустых жестянок, и с опаской поглядела бы на Родерика Хо, который сладко посапывает, утомленный сегодняшним непривычно активным времяпрепровождением; щека прижата к столешнице, очки сдвинуты набок, из приоткрытого рта течет слюна, скапливаясь на столе лужицей, которая, вероятно, представляет третье блюдо в меню мышиного ужина, но внезапное громкое фырчание — не то храп, не то пердеж — отпугивает нашу мышь, которая, махнув хвостом…

…устремляется в соседний кабинет, где ее появление теперь считают не проверкой, как было бы ранее, а вражеской вылазкой, потому что сейчас кабинет пропитан духом паранойи, сочащейся из стен и из ветхого ковролина на полу. И Ширли Дандер, и Маркусу Лонгриджу известно, что одного из них полагают засланцем Дианы Тавернер, а поскольку и та и другой твердо знают, что к ней или к нему это не относится, то оба взваливают вину друг на друга. Сегодня в их кабинете прозвучала одна-единственная фраза: «Закрой дверь». Результаты собеседования, проведенного с каждым после операции в «Игле», также не обсуждаются. Хотя если бы Дандер и Лонгридж все-таки сопоставили факты и сведения, полученные в ходе этих собеседований, то пришли бы к определенному выводу относительно официального заключения, а именно: поскольку Джеймс Уэбб подстроил ловушку, чтобы вывести на чистую воду гангстера, скрывавшегося под личиной олигарха Аркадия Пашина, операция в общем прошла успешно, но, к сожалению, ее результат был в значительной степени скомпрометирован действиями слабаков, так что ни о наградах за доблесть, ни тем более о возвращении в Риджентс-Парк речи быть не может. Разумеется, это нисколько не улучшило бы атмосферу в кабинете, хотя Джексон Лэм, если бы захотел, мог бы исправить ситуацию, так как ему было прекрасно известно, что Диана Тавернер, упомянув о своем засланце, просто пыталась запудрить Лэму мозги. Диана Тавернер вообще большая мастерица запудривать мозги, что может подтвердить, к примеру, тот же Роджер Лотчинг, но если она решила, что ей удастся провернуть этот фокус с Лэмом, думает Джексон Лэм, то пусть лучше проверит карманы. Если бы она действительно заслала кого-то в Слау-башню, то для нее не было бы новостью сообщение Лэма о том, что Уэбб прикомандировал к себе двоих слабаков. К тому же в глазах Лэма Леди Ди и без того заслуживает черной метки, поскольку именно по ее настоянию Ник Даффи не провел тщательного расследования обстоятельств смерти Мина Харпера. Так что Диану Тавернер следует примерно наказать. А покамест атмосфера в кабинете Дандер и Лонгриджа отягощена подозрениями в предательстве, чего ни одна добропорядочная мышь вытерпеть не в силах, поэтому наша мышка убегает прочь, вверх по лестнице, в поисках новых горизонтов.

И обнаруживает их в лице Ривера Картрайта. В его кабинете тоже тишина; Ривер только что поговорил с врачом больницы Святой Марии, куда доставили Паука Уэбба — к сожалению, несколько позже, чем положено по регламенту службы скорой помощи. Возможно, Ривер сейчас размышляет над новостями о состоянии своего бывшего друга, но наша мышь не знает, доставляют они ему огорчение или удовольствие; вполне вероятно, что Ривера сейчас обуревают совсем другие чувства: например, подозрение, что его дед неспроста с легкостью вспомнил название ЗТ-53235, которое долго хранилось в его памяти, поскольку небось именно С. Ч. подбросил советским властям убедительные доказательства деятельности иностранного шпиона в закрытом городе. Город ЗТ-53235 и тысячи его обитателей были уничтожены в 1951 году, когда Дэвиду Картрайту было примерно столько же лет, сколько сейчас его внуку, что заставляет Ривера задуматься: а смог бы он так же вести игру в балагане кривых зеркал, где к человеческим жизням на кону относятся как к сожженным спичкам? Еще он размышляет о том, как все эти соображения повлияют на его следующий приезд к деду и сможет ли он запрятать их поглубже, как и прочие шпионские секреты, чтобы относиться к С. Ч. с той же любовью, что и раньше.

Разумеется, наша мышь не в состоянии помочь ему разобраться с этой проблемой, поэтому удаляется в соседний кабинет, который занимает Луиза Гай. Здесь тоже стоит тишина, но несколько иного рода, заглушающая еле слышные звуки, такие тихие, что они даже не отдаются эхом, потому что в кабинете больше никого нет, хотя здесь есть свободный стол — свободный, незанятый, пустой. Лишний. Впрочем, придет время, когда этот стол займут, — не зря же Лэм упомянул, что в Слау-башню присылают лузеров, а в них, как известно, нет недостатка, — и, может быть, именно эта перспектива заставляет Луизу тихонько всхлипывать, а может, это из-за пустоты, ожидающей ее в квартирке, которая еще недавно казалась слишком тесной для двоих, а теперь стала слишком просторной для одной; горечь этой ситуации не умаляет даже недавнее приобретение, ныне покоящееся под коллекцией нового, но теперь не востребованного нижнего белья, — брильянт размером с ноготок и весом куда меньше пончика, но его стоимости Луиза даже не представляет. Его оценка станет еще одним шагом за черту, переступать которую Луиза Гай прежде не собиралась, так что покамест камешек лежит в укромном месте, суля лишь возможность сменить одно пустое пространство на другое, — но то же самое, похоже, сулит ей и будущее: одно пустое пространство за другим, как бесконечный ряд зеркал, уходящий в никуда.

Неудивительно, что она всхлипывает; неудивительно и то, что наша мышь тихонечко отбегает подальше от горя, которому не может посочувствовать, и поднимается еще выше, на последний этаж. Там она заглядывает в кабинет Кэтрин Стэндиш, которая не боится мышей, при условии, что они настоящие. В свое время Кэтрин довелось видеть немало призрачных мышей, неясных теней, рассеивавшихся, как только она пыталась к ним приглядеться, но эти дни давно миновали, и сейчас для нее важен только каждый сегодняшний день. Но и с ним она справится так же безмятежно, как справляется со всем остальным, — навык, отточенный ежедневным общением с невыносимым Джексоном Лэмом, который сейчас сидит в своем кабинете за плотно закрытой дверью, что, впрочем, не является непреодолимым препятствием для нашей отважной мышки-путешественницы, равно как и груда телефонных справочников. Наша мышь покоряет эту вершину и замирает, нервно подрагивая усиками и поводя носом. Глаза Джексона Лэма закрыты, ноги покоятся на столе. На коленях у него лежит газета, раскрытая на статейке о локальном подземном толчке в Котсуолдс. Да, представьте себе, в Котсуолдс. От легкого сотрясения тектонической плиты обрушилась средневековая церковь; к счастью, погиб только один человек. Вот так, думает Лэм, призрак Александра Попова в лице Николая Катинского наконец-то исчезает в деревеньке, у которой нет ничего общего с его родным городом, если не считать способа, каким он, Катинский, намеревался ее уничтожить. А что касается цикад — этих созданий, спящих под землей глубоким сном, таким глубоким, что их поддельное существование превратилось в настоящее, — то их никто будить не собирается, ни грубо, ни ласково, ведь соседи по коридору придерживаются мнения, что не стоит будить спящих шпионов. В конце концов, спать шпионы умеют столь же хорошо, как и лгать.

Размышляя обо всем этом, Джексон Лэм вслепую пытается нащупать что-то на столе — наверное, сигареты, — но, когда его пальцы схватывают только пустоту, наконец-то открывает глаза. А перед ним, нервно подрагивая усиками и поводя носом, сидит наша мышь. На миг у Лэма возникает неприятное ощущение, что мышь вглядывается либо в прошлое, которое он так старается похоронить, либо в будущее, о котором ему хочется поскорее забыть. Он моргает — а мыши простыл и след. Будто ее никогда и не было.

— Кошка нам бы не помешала, — ворчит Лэм, но его никто не слышит.

Примечания

1

Аллюзия на британский триллер «Прерванное путешествие» (реж. Дэниель Бирт, 1949), где железнодорожное сообщение прерывается из-за крушения пассажирского поезда. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Тимоти Леонард Сполл (р. 1957) — популярный британский киноактер, известный, в частности, по роли Питера Петтигрю в цикле фильмов о Гарри Поттере, а также сыгравший заглавную роль в фильме «Уильям Тернер» (2014).

3

Dickie bow (англ.) — разговорное название галстука-бабочки.

4

Дьябло — остров у берегов Французской Гвианы, где в 1852–1952 гг. находилась каторжная тюрьма для особо опасных преступников; описан в автобиографическом романе Анри Шарьера «Мотылек» (1969).

5

Эдвард Монтгомери Клифт (1920–1966) — известный американский актер, голливудский секс-символ 1950-х гг., сыгравший с Элизабет Тейлор в фильме «Место под солнцем» (1951, экранизация романа Теодора Драйзера «Американская трагедия»).

6

Рип ван Винкль — главный герой одноименного рассказа (1819) американского писателя Вашингтона Ирвинга; долгие годы провел в колдовском сне.

7

Имеется в виду профессор Григорий Майрановский (1898–1964), руководитель «Лаборатории Х» НКВД СССР в 1937–1951 гг.

8

Первый дивизион — высший дивизион в системе футбольных лиг Англии с 1892 по 1992 г., впоследствии переименованный в Премьер-лигу.

9

«Тем, кто любит колбасу и уважает закон, лучше не знать, как делается и то и другое»; видоизмененное высказывание принадлежит американскому юристу и поэту Джону Годфри Саксу (1816–1887): «Законы, как колбаса, внушают тем меньше уважения, чем больше мы узнаем о том, как они делаются», — но чаще ошибочно приписывается Отто фон Бисмарку, первому канцлеру Германской империи.

10

Имеется в виду книга «Анонимные алкоголики» (1939), написанная Биллом Уилсоном и Бобом Смитом, основателями одноименного общества по избавлению от алкоголизма, в которой перечисляются пункты программы «12 шагов».

11

Слегка измененная цитата из фильма «Волшебник страны Оз» (1939): «Не обращайте внимания на человека за ширмой».

12

Букв. «бог из машины» (лат.) — неожиданное разрешение трудной ситуации, вызванное вмешательством извне.

13

Ричард Уолли Энтони Кертис (р. 1956) — британский кинорежиссер, сценарист и продюсер, известный романтическим изображением английской жизни в таких фильмах, как «Четыре свадьбы и одни похороны» (1994), «Ноттинг-Хилл» (1999), «Реальная любовь» (2003) и др.

14

Имеется в виду убийство ни в чем не повинного бразильца Жана-Шарля де Мензиса, электрика, по недоразумению застреленного полицейскими 22 июля 2005 г., спустя две недели после теракта в лондонском метро.

15

Имеется в виду сеть разведчиков-нелегалов на территории США, задержанных ФБР в 2010 г.; одним из них была Анна Чапман.

16

Вошедшая в поговорку цитата из стихотворения Уильяма Блейка «Иерусалим» (перев. С. Маршака).

17

Парафраз цитаты из книги Ш. Бодлера «Стихотворения в прозе (Парижский сплин)» (XXIX, «Великодушный игрок»): «Самая хитрая уловка дьявола — это уверить вас, будто он вовсе не существует!» (перев. В. Ходасевича); это же высказывание стало финальной фразой триллера «Подозрительные лица» (1995, реж. Брайан Сингер).

18

Лэнс Эдвард Гундерсон Армстронг (р. 1971) — американский шоссейный велогонщик, семикратный победитель «Тур де Франс»; в 2012 г. пожизненно дисквалифицирован и лишен всех титулов за применение допинга.

19

Энтони Чарльз Линтон Блэр (р. 1953), бывший премьер-министр Великобритании в правительстве лейбористов (1997–2007), после ухода в отставку занял пост специального посланника мира в Комитете по ближневосточному урегулированию и покинул его лишь в 2015 г.

20

Томас Антонио Конти (р. 1941) — шотландский актер, театральный режиссер и писатель; известен ролями в фильме «Дуэлянты» (1977) и «Счастливого Рождества, мистер Лоуренс» (1983).

21

Афганская провинция, центр производства опиума и оплот талибов.

22

Хэмпстед — живописный элитный район северного Лондона, так называемая деревня в городе, облюбованный либеральной творческой интеллигенцией и российскими олигархами.

23

Управление по налоговым и таможенным сборам, Агентство по лицензированию транспортных средств, Национальная статистическая служба.

24

Британский научно-исследовательский центр, где, в частности, находятся военные лаборатории по разработке и анализу биологического и химического оружия.

25

«Плетеный человек» (The Wicker Man, 1973; реж. Робин Харди) — культовый британский фильм ужасов по мотивам романа Дэвида Пиннера «Ритуал» (1967).

26

«Здравствуй, сатана» (лат.) — музыкальная тема и песня Джерри Голдсмита из триллера «Омен» («Знамение», 1976; реж. Ричард Доннер).

27

«Hair Bear Bunch» — мультипликационный сериал студии «Ханна-Барбера», транслировавшийся на телеканале Си-би-эс в 1971–1972 гг.

28

Джонатан (Джон, Джонни) Уокер — отсылка не только к известной марке виски, но и к персонажу марвеловских комиксов «Капитан Америка» и «Мстители» — правительственному агенту, преемнику Стивена Роджерса в роли Капитана Америки.

29

Николас Уильям Питер Клегг (р. 1967) — вице-премьер (от партии либерал-демократов) коалиционного правительства Великобритании с 2010 по 2015 г.; после парламентских выборов 2015 г., когда Консервативная партия получила необходимое число мест в палате общин, коалиция распалась, и Клегг был вынужден уйти в отставку с поста лидера либерал-демократов.

30

«Податься в амиши» (англ. going Amish) — фраза из сленга компьютерщиков, означающая отказ от интернета и электронных средств связи, по названию протестантского религиозного движения последователей Якоба Аммана, которое зародилось в Европе в 1693 г. Амиши (амманиты) отличаются простотой жизни, консервативной одеждой и нежеланием применять современные технологии.

31

Отсылка к популярной книге английской детской писательницы Энид Блайтон «Приключения Нодди в Игрушечном городе» (1949).

32

Понимаешь? (ит.)

33

«Сумеречная зона» («The Twilight Zone») — американский культовый телесериал-антология, созданный Родом Серлингом, транслировался по каналу Си-би-эс с 1959 по 1964 г.; впоследствии трижды возобновлялся (в 1985, 2002 и 2019 гг.).

34

Фраза из культового британского комедийного сериала «Отец Тед» (1995, 1-й сезон, эпизод 3, «Страсти святого Тибула»).

35

Имеется в виду популярная кричалка на многочисленных демонстрациях протеста 1980-х гг., когда правительство Великобритании возглавляла Маргарет Тэтчер.

36

«Одна любовь» и «Исход» — песни с девятого студийного альбома «Exodus» (1977) ямайской регги-группы Bob Marley and the Wailers; «Песня об искуплении» — песня с двенадцатого студийного альбома «Uprising» (1980), последнего, выпущенного при жизни Боба Марли.

37

Людвиг Мис ван дер Роэ (1886–1969) — немецкий архитектор-модернист из школы Баухаус, создавший в 1929 г. кресло «Барселона» для павильона Германии на Международной выставке в Барселоне; кресло, впоследствии признанное классикой мебельного дизайна, пользовалось огромной популярностью в 1950–1960-е гг.; в 21-м фильме бондианы «Казино „Ройял“» (2006) такие кресла стоят в квартире М.

38

Морфический резонанс (резонанс морфогенетических полей) — термин, введенный британским парапсихологом Рупертом Шелдрейком (р. 1942) для обозначения «коллективной памяти природы», якобы способной передаваться через пространство и время.

39

Утром 7 июля 2005 г., в час пик, исламские террористы-смертники взорвали три самодельных бомбы в поездах Лондонского метрополитена и еще одну — в автобусе в центре Лондона; погибло 52 человека, более 700 получили ранения.

Content

Мик Геррон
Мертвые львы

1

Часть первая Черные лебеди

2

3

4

5

6

7

Часть вторая Белые киты

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания