Непреднамеренное отцовство

Маша Малиновская

1

Ярослав

— Виктор Анатольевич, ты уверен?

— Да, Ярослав Юрьевич. К моему сожалению, ошибки тут быть не может. Мы проверили всё дважды. Иммунологическое бесплодие после травм развивается часто, хотя повреждения не всегда очевидны.

Док пожимает плечами, глядя с сожалением и складывает руки на столе. Холодным сожалением, профессионально выверенным.

— Вы не замораживали биоматериал? — спрашивает.

— Нет, — отвечаю. — Никогда даже не задумывался.

— Тогда мне очень жаль.

— Понятно, — киваю. — Всего доброго.

Я пожимаю руку врачу и выхожу из кабинета. Спускаюсь на первый этаж клиники. Девушка с ресепшн мило улыбается и кивает мне.

Не до расшаркиваний.

Я выхожу на улицу и сажусь в машину. Завожу мотор и кладу руки на руль. Хреновые новости расстроили меня сильнее, чем можно было ожидать.

В свои тридцать пять я ни разу не задумывался о детях. Да и о семье вообще. Мне было и так хорошо. Удобно. Не нужно отвлекаться от работы. А развлечься всегда можно было найти с кем.

Полгода назад я попал в аварию. Вылетел на обочину и впоролся в столб. Подкинуло с сиденья так, что разбил башку о стекло и яйцами о руль шарахнулся. Сам виноват — не пристёгнутый ехал.

И оно вроде бы и ничего, быстро оклемался, а сейчас проходил контрольный медосмотр и выяснилось, что у аварии оказались долгосрочные последствия. А если точнее, то я теперь не смогу иметь детей.

И это внезапно кольнуло.

Было же хорошо без них, а тут задумался. Я всю жизнь пашу, отцовский бизнес, что на ладан дышал, на международный уровень вытащил. По четырнадцать часов, семь дней в неделю работаю. И… мы смертны. Банально, но… кому я всё это оставлю?

Мощный и неожиданный удар по мотивации.

В офис приезжаю в десять. Для всех это непривычно поздно, поэтому втихоря поглядывают с удивлением. Обычно я в офисе с семи.

— Добрый день, — по струнке вытягивается охранник у турникетов.

— Здравствуйте, Ярослав Юрьевич, — расправляет спину администраторша.

Поднимаюсь на лифте на десятый этаж. Работа в отделах кипит во всю. Приятно наблюдать, что никто не прохлаждается у кофемашин. Я сам не люблю тратить рабочее время впустую и от коллектива холдинга требую того же. От зама до уборщицы. Машина будет работать слаженно только тогда, когда каждая деталь выкладывается на полную.

— Доброе утро, Ярослав Юрьевич, — Алиса, моя секретарша, подскакивает у стола уже с папкой документов на подпись в руках.

— Здравствуй, Алиса. Ко мне зама по безопасности через семь минут. Два кофе. Документы через пятнадцать минут.

— Всё поняла, — кивает и тут же вызывает по внутренней Бразинского.

Ровно через семь минут, когда я как раз успеваю включить ноутбук и пробежаться по присланному Алисой плану дел на сегодня, в кабинет, постучав, входит начальник службы безопасности.

— Привет, Артём, — жму ему руку.

— Привет, Яр.

С Бразинским мы не только коллеги, мы дружим ещё с армии. Простой, умный, надёжный мужик. Шарит в своём деле. Нужную информацию из-под земли достать способен в кратчайшие сроки.

— Есть дело. Не совсем по «ГеоГорИнвест», скорее лично для меня.

— Ярослав, ты и есть «ГеоГорИнвест».

— В общем. Мне нужно, чтобы ты выяснил, не залетали ли от меня бабы.

Ну, бл*ть, и выразился.

Артём, пытаясь остаться максимально серьёзным, сначала несколько секунд на меня смотрит тупо, а потом кашляет в кулак.

— Блин, Тём, — встаю и засовываю руки в карманы. Отворачиваюсь к окну. А потом вываливаю как есть. — После той аварии я остался бесплодным. Узнал сегодня. И если у меня есть дети, то они мне нужны.

Бразинский становится снова серьёзным.

— Дерьмово, Яр. Поищем.

После одного не самого приятного случая, в результате которого мне пришлось отвалить крупную сумму одной шлюхе за компрометирующие фотки, тёлок мне подгонял в основном Артём. Или, как минимум, пробивал их, чтобы без сюрпризов.

Артём, получив задачу, уходит, а я принимаюсь за работу. Сегодня плановое малое совещание начальников отделов, встреча с поставщиком буроборудования на следующий календарный год и куча мелких вопросов.

Из-за того, что приехал к десяти, приходится задержаться. Алису отпускаю в семь, а сам ещё просматриваю сметы. Надо вызывать начальника отдела поставок, поинтересоваться, у какого это поставщика он собрался закупать вращатели для бурового редуктора по двести пятьдесят тысяч. Если просто тупой, то пойдёт ко всем чертям, а если нагреть меня задумал, то…

— Сидишь? — в дверь после короткого стука заглядывает Бразинский. — Откуда у тебя могут быть дети, если ты всё время работаешь. Машина, а не мужик.

Я поднимаю на него глаза и прищуриваюсь. Артём выглядит довольным собой. Неужто уже накопал?

Передо мной на стол падает бумажная папка. И пока я открываю, Бразинский начинает рапортовать.

— Жадан София Романовна, тысяча девятьсот девяносто седьмого года рождения. Работала у нас пять лет назад, пару недель была на замещении твоей личной секретарши. Через девять месяцев родила мальчика и уехала в Элисту.

Я прищуриваюсь, глядя на фотографию. Невзрачная блондинка, больше похожая на серую мышь. Слишком простая, чтобы быть мне интересной. Я люблю ярких женщин.

— Не помню, чтобы спал с ней.

— Выяснил у некоторых наших сотрудников, что вроде бы как у вас была связь на корпоративе.

Точно. Вспомнил её. Студентка-стажёрка. У меня тогда была постоянная девушка, с которой я как раз поссорился, и эта мышь удачно попала под руку. С Алей тогда помирились, и история с девчонкой была весьма некстати. Ещё думал, что придётся откупаться потом. Но она и сама уволилась.

Проблема исчезла и я забил. Не сказал Артёму её пробить, потому что она же у нас работала, значит, и так была проверена.

— Вспомнил. Действуй. А тех, что языками наболтали тебе, уволь. Нам сплетники не нужны.

2

Соня

— Ромашка, драться некрасиво. Помнишь, мы уже это обсуждали?

— Он первый начал, — сын сердито надувает щёки, обхватывает себя за плечи и пытается отвернуться, только я кладу ему ладони на руку, не позволяя. — Опять это говорил.

— Что это?

— Ну… — всхлипывает он носом. — Что у меня папки нету…

Я тяжело вздыхаю и обнимаю Ромку, прижав к себе. Ох уж этот Васька Соловьёв, снова задевает моего Рому. И чего прицепился? У самого есть отец, но пьющий и мать периодически колотящий. Лучше, что ли?

Но мне не стоит забывать, как бы ни было больно и обидно за сына, что Вася этот тоже всего лишь четырёхлетний ребёнок. Он просто повторяет то, что слышит дома.

Мы как-то сцепились с его мамой. Я по натуре человек неконфликтный, но в этот раз заело. Рома случайно пролил чай на рисунок Васи, так эта дама ничего не нашла лучше, как матом обкостерить моего сына, когда её Василий ей пожаловался.

Я даже в ступор поначалу впала, в первые секунды просто прижала плачущего сына к себе. Но потом отмерла и высказала наглой хабалке всё, что о ней думала. Так в ответ прилетело — нагуляла ублюдка.

И это в современном мире, где женщины всё чаще рожают для себя, если не состоят в отношениях.

В общем, с тех пор мы с этой мамашей не в ладах, а дети уже бы и забыли давно, но на то они и дети, чтобы зеркалить родителей.

— Зато у тебя есть я, зайчик, — заглядываю сыну в глаза. — А у меня ты. Мы с тобою что?

— Кулак! — твёрдо отвечает Рома, со всей силы сжимая ручку в кулачок.

— Именно! — сжимаю свой и показываю ему.

Поначалу то, что у Ромки нет отца, меня абсолютно не смущало. Как-то или соседи попались довольно тактичные, или просто все заняты своими делами, но никто даже вопроса не задавал, почему я всё время гуляю с коляской одна.

Но вот когда Рома подрос, он-то этот самый первый непростой вопрос мне и задал.

Я в тот момент почему-то растерялась. Не собиралась врать про отца-героя, погибшего где-нибудь на войне или при исполнении. И, конечно, не думала обещать несбыточное, что его папа просто уехал и скоро вернётся. Зачем ребёнку пустые надежды?

Поэтому просто объяснила Ромке, что семьи бывают разные, и наша состоит из двух людей: его и меня.

Рома тогда кивнул, но я чувствовала, что в нём зародилось зерно непонимания. А скорее некоего желания, чтобы у него появился папа.

— Садись, зайчик, нам ещё в магазин заехать нужно.

Я помогла ему забраться в детское автокресло, пристегнула и проверила ремни, дала сушку, потому что Ромку стало укачивать в машине и нужно было что-то грызть. Потом села за руль.

Внутри всё ещё клокотала обида за ребёнка. За то, что другие родители не учат своих детей тому, что у всех бывает по-разному и это нормально.

Ромкин отец нас не бросал. Он вообще понятия не имеет, что у него есть такой сын Рома. И это было моё решение.

Когда-то у меня был любимый человек, планы на жизнь, семью, детей. Я училась на третьем курсе института, на моём безымянном пальце появилось помолвочное колечко.

А потом всё рухнуло. Разбилось на осколки, напоровшись на предательство любимого человека. Точнее двух любимых людей.

Моя сестра оказалась беременна от моего жениха.

Это было так больно, так сильно изодрало мою душу на лоскуты, что я приняла для себя решение, что отныне моей семьёй может быть только ребёнок. Человек, который будет любить меня искренне и безусловно, который не будет способен на предательство.

А я буду так же любить его. Отдам всё своё тепло, ласку, смогу раскрыть душу и не бояться удара.

Но была одна проблема: этого ребёнка нужно было родить. От кого-то. А на отношения у меня было дикое отторжение.

Вопрос с донором меня пугал. Это было дорого, да и рожать от того, кого никогда не видела, было страшновато.

Я тогда как раз перевелась на заочное и устроилась в «ГеоГорИнвест» на стажировку. И это была огромная удача, потому что так просто в холдинг было не попасть. Подсобила моя преподавательница по финансам, которая мне симпатизировала.

Там как раз были кадровые перестановки, и меня поставили на замену на неделю-две в помощницы секретарше генерального.

И вот я решила, что новый босс отлично подойдёт для роли биологического отца для моего ребёнка. Он был из тех, кому ни дети, ни семья абсолютно не нужны, значит, проблем бы не возникло.

— Мама, а ты купишь мне мягкий пластилин? Мне нужен зелёный, чтобы доделать танк, который мы в садике лепили. На пушку не хватило. Это подарки папам на двадцать третье февраля.

В груди снова появляется царапающее чувство. И я малодушно не комментирую его слова.

— Конечно, малыш, какой тебе нужен, такой и купим.

— Я танк сделаю, а когда папа появится — подарю.

Надо будет поговорить с ним. Как-то ещё раз мягко объяснить, что не нужно ждать. Я подумаю, когда и как лучше это сделать.

Мы заезжаем в супермаркет, покупаем продукты на ужин, бутылку молока и яйца для омлета на завтрак. Яблочный сок в коробочке, который Ромка очень любит, и упаковку воздушного пластилина.

Когда подъезжаем к дому, я вижу, что моё парковочное место заняла чья-то здоровенная чёрная бэха. Интересно, что за персонаж на такой тачке у нас тут появился?

Но ещё интереснее, куда мне теперь приткнуть свой солярис.

Паркуюсь на свободное место, где обычно свою машину ставит сосед с шестого этажа. Он, вроде бы, только поздно вечером должен приехать, перепаркую тогда позже.

Я выхожу из машины, вытаскиваю Рому и пакет с продуктами.

— Ну-ка пойдём, малыш, — замечаю, что возле бэхи стоит какой-то мужик, модный весь, в костюме.

— Извините, пожалуйста, — обращаюсь к мужчине, который стоит спиной и, кажется, что-то печатает в телефоне. — Не могли бы вы переставить машину на гостевую парковку, тут обычно…

Я давлюсь остатком фразы, когда он поворачивается и уставляется на меня своими хищными тёмными глазами. Буквально впивается в лицо, словно клешнями.

И мне вдруг хочется схватить Ромку и убежать, захлопнув двери и закрыв их на все замки.

Потому что это никто иной, как его отец.

3

— Узнала меня, — не спрашивает, а утверждает Нажинский.

А мне хочется сделать вид, что впервые вижу его, что он ошибся, обознался. Да только не имеет смысла это. Вряд ли он просто так развернётся, сядет в свою крутую бэху и укатит обратно в Москву, если уж припёрся с определённой целью.

А о цели этой мне даже думать не хочется.

Неужели он как-то узнал? Но как? Я ни одной живой душе не говорила.

— Здравствуйте, Ярослав Юрьевич, — холодно ему улыбаюсь. — Не ожидала вас тут увидеть. По делу в городе или в гости?

— Не делай вид, что не понимаешь, почему я здесь.

Его взгляд пронизывает насквозь. Чувствую, как от страха и этого ледяного взгляда по плечам ползут неприятные мурашки. В желудке появляется ощущение каменной тяжести.

— А вы кто? — спрашивает Рома, сжимая крепче мою ладонь.

Желание спрятать его, закрыть собой, чтобы этот жуткий взгляд незваного гостя даже не коснулся чистоты и наивности моего сына.

Но поздно. Нажинский опускает глаза и отвечает мальчику то, что повергает меня в состояние шока.

— Я твой отец, мальчик.

Господи, ну зачем? Ещё и когда Рома так озабочен этой темой. Мы же ему явно не нужны, с чего бы вдруг ему понадобилось приезжать? Ну скажет он ребёнку да уедет, а я потом что буду делать?

Ромины глазки вспыхивают. Он вздрагивает и на секунду торопеет. На маленьком личике за мгновения пробегает целый спектр эмоций.

Потом вдруг Рома дёрнувшись, резко отмирает, стаскивает с плеч свой рюкзачок. Расстегнув его, он достаёт очень-очень аккуратно картонную коробочку, а уже из неё извлекает пластилиновый танк.

— Это тебе, — протягивает Нажинскому, который смотрит на всё это с таким видом, будто его это напрягает. Вопрос: зачем тогда припёрся? — Только у меня не хватило пластилина, чтобы пушку сделать. Но мы с мамой уже купили. Я хотел дома доделать, но тогда тебе придётся ждать.

— Что за бред вы несёте? — возмущённо говорю мужчине. — Кто шутит с детьми о таком?!

— Вот и посмотрим, бред или нет, — отвечает Нажинский, а потом обращается к Ромке, показывая пальцем на коробку с соком. — Ты уже допил сок?

— Да. Ты тоже хочешь пить?

— Нет, я выброшу твою коробку.

Рома отдаёт Нажинскому свою коробочку из-под сока, и я только тогда понимаю, зачем тому она понадобилась. Он выбрасывает коробку, а трубочку вытаскивает и кладёт в небольшой пакетик и в карман.

Тест ДНК.

— Не знаю, что вам нужно и зачем вы приехали, — говорю сердито, стараясь скрыть в голосе дрожь. — Но лучше уезжайте обратно.

— Я приехал за сыном.

— Даже если и так, мы никуда отсюда уезжать не хотим.

— А я не говорю о вас, — он выделяет последнее слово. — Тебе быть в комплекте вовсе необязательно.

И вот тут я чувствую, будто меня ударили. Вот так взяли и с размаху влепили затрещину.

— Знаете что, — говорю с дрожью в голосе от злости, — только посмейте. Вы к ребёнку отношения никакого не имеете.

— Тише, девочка. Тебя никто спрашивать не будет, как не спрашивала ты, — он даже не шелохнулся и не поднял голос, но его слова действуют на меня хуже, чем если бы он схватил меня за горло. — Вот выясню окончательно, имею или нет отношение к мальчику, тогда и разговор будет совсем другим.

Я хватаю Ромку, который чуть отошёл и собирал каштаны в траве, за руку и, не оглядываясь, быстрым шагом иду в подъезд. Знаю, что Нажинский за мной не гонится, но ощущение именно такое.

За мной гонятся его угрозы и обещания.

Поднявшись на лифте на свой этаж, я спешно захожу в квартиру и затаскиваю удивлённого Рому, захлопываю двери и запираю на все замки. Дыхание рвётся, в груди тяжело, а в ногах такая слабость, что кажется, будто они сейчас подкосятся.

— Мам, а папа почему на улице остался? Разве он не к нам приехал?

— Зайка, это не папа. Этот мужчина пошутил. Некоторые люди говорят глупости.

Ромка опадает буквально на глазах. Его взгляд тускнеет, а уголки губ непроизвольно тянутся вниз.

— Но он сказал…

Понимаю, что малыш зацепился за то, о чём думал последнее время. Но нельзя его зря обнадёживать. Я почему-то уверена, что ничего хорошего из идеи Нажинского не выйдет, кроме моральной травмы для моего ребёнка.

— Солнышко, видимо, мы не так его поняли, или он действительно пошутил.

— Я ему даже танк отдал…

— А танк мы новый сделаем, хорошо? Там пластилина хватит на целую дивизию.

Рома кивает, но я вижу, что взгляд его потухший. И мне от этого очень-очень больно.

А ещё мне страшно. Что если Нажинский действительно попытается отобрать у меня моего сына?

4

Ярослав

— Алёхин, а на хрен ты мне тогда нужен, если не можешь даже плёвую сделку закрыть, не скажешь?

— Ярослав Юрьевич, заказчик сомневается. Требует презентации техники.

— Так убеди его, мать твою! Сделай эту долбанную презентацию. Ты не знаешь как?

— Он хочет не на проекторе, а в поле. Чтобы убедиться, что наши буровые установки работают как надо.

— Он дебил? Или ты дебил, раз не можешь объяснить потенциальному заказчику, что это нецелесообразно? — тру пальцами глаза. Какого чёрта такие идиоты делают в моей кампании? Особенно в ведущих спецах. Его надо уволить вместе с эйчаром к чертям. — Эта сделка для нас особой ценности финансовой не имеет, но у нас кристальная репутация, понимаешь? Мы славимся тем, что облизываем даже мелочь, желающую у себя на даче пробурить скважину.

— Так мне провести презентацию?

— Не надо гонять технику лишний раз, я тебе это должен объяснять, что ли? Изъебнись, но проведи тридэшную так, чтобы им захотелось с нами работать. Не справишься — пойдёшь на хрен таксовать или в курьеры.

Отключаюсь и падаю навзничь на кровать, и мне в спину впивается пружина. Через ткань, но всё равно неприятно.

Долбанное захолустье. Ни одного приличного отеля. Одни клоповники. Горничная утром убиралась, так пакет мусорный в урне не сменила, тупо высыпала мусор и оставила старый.

В Москве бы за такое уже уволили её.

Пиликает смартфон — оповещение на почте. Пришёл анализ ДНК. Когда открываю, не сказать, что нервничаю, но озабочен.

Положительный. Отец — я.

Так. Принято.

Взгляд падает на пальто, что висит на вешалке. Я поднимаюсь и иду к нему, забираю зажигалку и извлекаю из кармана бумажный комок, в который завернул ту штуку, что мне вручил вчера малой.

Какая-то невнятная лепнина, которую он назвал танком. Без пушки. Но вроде похоже, если присмотреться, и правда на танк.

Покрутив штуковину в руках, бросаю на стол и иду в душ. Вода тут воняет илом и какая-то не совсем прозрачная. Хоть нос затыкай, пока моешься. Скорее бы свалить обратно.

Пока чищу зубы, смотрю в зеркало. Почему-то неосознанно прогоняю в голове сходство мальчишки со мной. Похож, как мне кажется. У этой Софьи или Софии, или как там её правильно, глаза голубые, а у ребёнка карие, как у меня. И волосы тёмные.

Надеюсь, мозгами отпрыск тоже получился в меня, а не в свою мать, которой хватило ума залететь и скрыть этот факт.

Кстати, о ней. То ли время прошло, и она привела себя в порядок немного, то ли я плохо запомнил, но девчонка стала привлекательнее. Не такая уж и мышь. Без лоска, конечно, но если к нормальному стилисту в руки отдать, то и в порядок можно привести.

Но мне, собственно, без разницы. Меня интересует только мальчик. Лучше бы я раньше о нём узнал, но, думаю, ещё не сильно поздно. Воспитание, дисциплина и хорошее образование, что я ему обеспечу, исправят это влияние безотцовщины.

— Яр, нельзя просто взять и забрать мальчишку у матери, понимаешь? — сказал мне перед моим отъездом Артём.

— Ну она же забрала его у меня по факту. Почему я не могу?

— Потому что для мальца это будет большой травмой.

— Отведу к психотерапевту.

— Блин, дружище, ты что-то совсем в теме не разбираешься, — Бразинский сел за стол напротив меня. — Понимаешь, дети — это не игрушки, которые можно красиво в комнате на полке расставить.

— Не понимаю. У меня не было игрушек.

— В том и проблема, Яр. Ты — сухарь. С детьми так нельзя. Ну вот ты, допустим, решишь вопрос и увезёшь мальчишку. И что? Что ты будешь с ним делать? Дети писают, какают, болеют, ноют и так далее.

— Няню найму.

— Этого недостаточно. Он жил с матерью четыре года, любит её, привык к ней. И тут ты. Он тебя возненавидит.

Артём пробил её: не замужем, ни с кем не встречается, работает в консалтинговой фирме экономистом. Зарплата такая, что я даже не представляю, на что она обеспечивает моего сына всем необходимым. Так что, думаю, проблем с переездом не возникнет. Надо — пусть будет рядом.

Набираю её номер.

— Это Нажинский. Сегодня в час десять буду ждать тебя в кофейне «Теремок» на Ленина 3а. Нужно обсудить важные вопросы, — говорю, когда она берёт трубку.

— Я вообще-то на работе в это время, — отвечает после секундной задержки.

— У тебя с часу до двух перерыв на обед.

— А если я…

— На Ленина 3а в тринадцать десять, София, — отрезаю и кладу трубку, чтобы не слушать ненужные препирательства. Зачем на них тратить время? Она всё равно придёт, выбора у неё нет.

Включаю музыку и начинаю тренировку. У меня есть на неё двенадцать минут, а потом пора садиться за проект. В одиннадцать онлайн совещание, и нужно успеть подготовиться. Дай Бог ещё, чтобы в этой дыре интернет не глючил.

В час ноль восемь я вхожу в кофейню. На удивление, место оказывается почти приличным. Чего не скажешь об их кофе. Эту жижу в рот взять невозможно.

— Можно мне просто чай. Лучший в одноразовых пакетиках, который у вас есть, — прошу девушку за стойкой.

Через несколько минут в кофейню входит София. Взъерошенная вся, нос от холодного ветра немного покраснел. Светло-голубое пальто и белый шарф делают её похожей на Снегурочку.

Только совершенно не понимаю, зачем эта ассоциация приходит в мою голову.

Она подходит и, не здороваясь, прямо в пальто садится за столик напротив меня.

— Кофе? — предлагаю.

— Нет, спасибо, — отвечает, глядя на меня внимательно. — Что вы хотели?

— Коротко: сын — мой. ДНК это подтвердил.

— И? — спрашивает ровно, но я вижу, что в глазах появляется это затаённое выражение загнанности. Видел не раз.

— Вы собираетесь и уезжаете со мной в Москву. Сын должен расти под моим контролем и на моём обеспечении. Я вас обеспечу всем необходимым. На сборы у вас день. Завтра в восемь вечера выезжаем.

Она слушает молча, только моргает. Не спорит — умница. Если так пойдёт и дальше, то, думаю, проблем не возникнет.

А когда я заканчиваю, то встаёт, накидывает капюшон и вдруг говорит:

— Да пошёл ты.

И уходит.

Ну хорошо, девочка, хотел же по хорошему.

— Саш, привет, — звоню бывшему однокурснику, с которым мы так и приятельствуем с универа. — Ты говорил, твоя жена в опеке работает? Есть дело.

5

— Сонь, ты с ума сошла? — Алина, моя коллега и подруга, округляет глаза. — Ты специально залетела от Нажинского?

С Алиной мы познакомились в Москве в компании «ГеоГорИнвест», гендиректором которой и является Нажинский. Она тоже там стажировалась, но не вытянула и ушла. А потом мы с ней встретились через два года в Элисте. Алина позвала меня работать в консалтинговую фирму, которой как раз нужен был специалист. Сначала я работала удалённо, потому что Ромка был совсем маленьким, потом вышла на полдня, а в последний год, когда сын стал ходить в детский сад на полный день, я тоже вышла на ставку.

Да так как-то и подружились мы с Алиной. Она оказалась девушкой активной, дружелюбной. Любила посплетничать, но беззлобно. Да и подруг у меня особенно не было. Девчонки из класса большинство разъехались, с кем-то связь потеряла, подружки детства две остались в Москве, с ними мы туда уезжали учиться.

— Я просто хотела ребёнка, Алин, хотела родить для себя. А Нажинский мне показался хорошей кандидатурой.

— О-о! Да ладно, вот так взял и показался?

— Ну а что? Моя подруга, что работала в клинике, смогла заглянуть в его медкарту. Он здоров, без вредных привычек. И ему совсем были не интересны дети и семья.

— А теперь что?

— А теперь он как-то узнал о Ромке и хочет его отобрать.

Я роняю лицо на ладони. Меня всё ещё трясёт после недавнего разговора с Нажинским. Руки ледяные от нервов, никак согреть не могу, хоть уже вторую чашку чая пью.

Как только ему в голову такое пришло — «собирайтесь, у вас один день»? Да кто он нам вообще такой? Донор головастиков, не более. Он даже не улыбнулся Ромке, когда тот ему со всем своим детским восторгом и смущением танк вручил. Ноль реакции в ответ.

И этому человеку нужен ребёнок? Для чего?

— Соня, я пока в его холдинге стажировалась, слышала о нём от девчонок. Это явно не тот человек, от которого стоило рожать тайком. И дело не в здоровье и генах. Он сожрёт тебя и не подавится, понимаешь?

— Но зачем ему это? Я же никаких претензий не предъявляла, алиментов не выбивала.

— Не знаю… Но тебе нужно быть осторожнее. Такому, как он, не стоит переходить дорогу. Раздавит и глазом не моргнёт.

От слов Алины по коже мороз бежит. Я вспоминаю его ледяной хищный взгляд и понимаю, что она права. И что противопоставить ему мне нечего.

На часах уже почти два, поэтому мы с Алиной моем кружки и идём на свои рабочие места. Я как раз заканчиваю общий план по глубокому анализу деятельности недавно обратившегося к нам довольно крупного предприятия.

— София Романовна, — к нам заглядывает Лена из приёмной. — Вас вызывает главный.

— Иду.

Беру блокнот и иду в кабинет директора фирмы. Что ему могло понадобиться? Я только два дня назад с ним обсуждала план работы с новым клиентом.

— Виктор Вениаминович, можно? — стучу и приоткрываю дверь.

— Входите, София Романовна, — говорит он и указывает на стул у конференц-приставки его стола.

Вижу, что он чем-то крайне недоволен. Чем-то помимо того, что я во второй раз отказалась идти с ним в ресторан на прошлых выходных. Не могу сказать, что он слишком настойчиво проявляет своё внимание ко мне. Но эти предложения были не к месту и мне не понравились. Он женат, вообще-то.

Я присаживаюсь и смотрю на него, готовая внимать.

— Будьте добры, предоставьте мне план по реорганизации финансового плана «Букстиля».

— Виктор Вениаминович, но он ещё не готов. Мы с вами два дня назад это обсуждали, за этот срок нереально сделать такую работу. Я только успела вникнуть и ознакомиться с фирмой, составила план глубокого анализа их финансовой деятельности. А о плане реорганизации ещё не может быть и речи.

Честно говоря, он повергает меня в полное недоумение этим требованием. И ладно бы не был сам специалистом в этой области, но ведь директор тоже финансист, он в своё время с моей должности и ушёл в кресло после смены руководства.

— Вы хотите сказать, что некомпетентны?

Первые секунды я просто смотрю на него, хлопая глазами.

— Вы сами знаете уровень моей компетентности. Вы же меня и назначили управлять финотделом. И сами прекрасно понимаете, что тот результат, который от меня требуете, не достигается за два дня.

— Значит некомпетентны. А я, как руководитель, ошибся.

Я в ступоре. Даже не знаю, что ему ответить.

— Итак, София Романовна, — завтра у меня на столе должен быть план-перспектива финансовой реорганизации «Букстиля». Не справитесь — будем решать вопрос о вашей профпригодности и целесообразности не только занимаемой должности, но дальнейшей работы в нашей фирме вообще. Пока свободны.

Выхожу я от главного в полнейшем шоке. Ощущение, что это какая-то параллельная реальность. То, что он требует с меня, это всё равно, что потребовать с повара двухэтажный торт через десять минут после заказа. Такой объём работы нереально сделать за два дня, как ни старайся.

Чёрт, и что же мне теперь делать? Даже если я просижу весь вечер и ночь, если оставлю Ромку у мамы, которая сейчас ещё и с вирусом, то попросту не успею.

Я возвращаюсь на своё рабочее место и звоню маме.

— Мам, меня начальник работой завалил, ты сможешь сегодня с Петкой побыть? Чтобы я с ночевкой к тебе его привела?

— Соф, температура за тридцать девять, я только начала антибиотики колоть. Я даже встать не могу, дочь. И Ромика заражу…

— Ладно, поняла. Выздоравливай скорее.

— Спасибо, Соф, Ромику привет. И ты не переживай, я тут сама как-нибудь… Лилечка супчик приготовила. Неудобно, невестка же…

Я прощаюсь с мамой, отключаюсь и прикрываю глаза. Блин. Эти мамины непрозрачные намёки заставляют меня чувствовать вину. Она частенько любит ввернуть, что вот Лилечка, жена моего брата, ей помогает и по дому, и в саду, и вот суп сварила, когда она заболела, а дочь родная только сына своего скидывает нагулянного.

Стыдно мне, да, но я реально не успеваю. Стараюсь насколько могу деньгами помогать. Микроволновку маме купила новую, до этого утюг хороший.

Но мне тоже непросто. Деньги с неба не сыпятся. А теперь вон вообще скоро останусь без работы, видимо.

До конца дня я сижу, не поднимая головы. Едва не опаздываю за Ромкой в садик, снова забрав его последним. И хоть до официального окончания рабочего дня в саду ещё больше часа, воспитатель кривится, потому что детишек у нас рано разбирают.

— Ромчик, ты сегодня посидишь под мультиками, хорошо? Мне дали работу домой. Мы с тобой сейчас пиццу купим, а завтра после сада уже приготовлю что-то, договорились?

— Хорошо, мам. А мы поиграем в черепашек?

— Нет, сладкий, сегодня не успеем, прости. Завтра поиграем, — прикусываю щёку, потому что в который раз уже откладываем эту игру из-за моей занятости.

— Мам, а папа ещё придёт?

Мне даже хочется рявкнуть на Ромку, хотя я так почти никогда не делаю. Но я сдерживаюсь, малыш не виноват, что его внезапно объявившийся папаша такой жуткий придурок.

— Нет.

— Но я бы хотел…

— Рома, — мы стоим в пробке, поэтому я поворачиваюсь из-за руля к сыну. — Тебе не стоит думать об этом человеке. Он нам никто.

Малыш опускает обиженно глазки и снова надувает щёки. Я же вынуждена снова вернуться к дороге, потому что сейчас не время и не место для этого разговора.

Дома мы быстро разогреваем пиццу, и я отправляю его смотреть мультики. Дома давно пора убираться, что я и планировала сделать вечером, но приходится угнездиться на кухне с бумагами с работы.

Однако, не проходит и двух часов, как в дверь звонят. Интересно, кого это могло принести в семь вечера?

— Кто? — спрашиваю через дверь.

— Опека. Инспектор Булатова. Откройте дверь.

6

Меня всю обдаёт волной холода. Руки дрожат, когда я отпираю замок. Но даже потребовать каких-то объяснений данного визита или хотя бы предъявления документов я не успеваю.

Дородная женщина тычет мне в лицо ксиву, а затем без приглашения входит в квартиру. Она не одна, с ней ещё женщина, чуть помоложе, с папкой бумаг в руках.

— Жадан София Романовна?

— Да, я, но не поним…

— А что тут понимать? — первая женщина, что представилась инспектором Булатовой, говорит зычно и грубо. — На вас от соседей поступила жалоба. Крики, частый плач ребёнка, шум, ругань, мат.

— От каких соседей? — я в изумлении смотрю на неё, испытывая нечто сродни дезориентации.

— Анонимно. Имеют право, — отрезает она.

— Какие ещё шум и крики? Какой мат? — возмущаюсь я. — Я никогда не кричу на ребёнка!

— Вы даже сейчас голос повысили. И соседи считают иначе. Где ребёнок?

— Мам, кто это? — из комнаты в коридор выходит Ромка и прячется за меня, видно, что он испуган.

— Ты Жадан Роман? — вторая женщина обращается к сыну.

— Я.

— Это твоя мама?

— Моя, — голосок у Ромчика дрожит, но ведь это и неудивительно: вечер, непонятные люди, встревоженная мать.

— Расскажи-ка, малыш, что ты сегодня ел?

Рома смотрит на меня, и я ему коротко киваю, чтобы отвечал.

— В садике ел кашу, суп…

— А дома? — перебивает его инспектор.

— Пиццу с мамой купили.

— А вчера?

— Вчера я ел у тёти Виты. Она сырниками угощала.

— Оставляем ребёнка с посторонними лицами? — женщина щурится, глядя на меня.

— Вита — моя приятельница, мы заехали с сыном к ней в гости после того, как я забрала ребёнка из садика. Это запрещено?

— Последним забрали. Почти в семь вечера.

— Это тоже запрещено? Сад до семи, вообще-то.

Я начинаю нервничать ещё сильнее. Эти допросы мне не нравятся.

— Так, приступим к инспекции условий проживания несовершеннолетнего. Мария Витальевна, включайте камеру.

Вторая женщина достаёт смартфон и включает на нём камеру, я возмущаюсь, но меня никто не слушает, даже угрожают полицией за противодействия службе защиты несовершеннолетних.

— Так, записываем: в холодильнике приготовленных блюд, пригодных для детского питания, соответствующего возрасту, с необходимым количеством килокалорий и важных нутриентов, нет.

— Да всё у нас есть! — возмущаюсь. — Вон молоко, яйца, крупы в шкафу, в морозилке мясо. Масло, сыр — всё есть!

— Мало ли то у вас в морозилке, мамаша, ребёнку готовить нужно. Ему мясо сырое с яйцами грызть?

Я столбенею. Да кто они вообще такие, чтобы указывать мне что делать?

— Полная корзина грязных вещей, — заглядывает инспектор в ванную. — То-то воспитательница нам сегодня сказала, что у ребёнка запасного белья нет.

Боже… Они уже и в саду побывали? Как это белья нет? Я только на прошлой неделе комплект новых трусиков и колготок отдала. Тем более, Ромка давно не писается. Если только прольёт воду на себя во время рисования или суп на обеде. Второй воспитатель ещё писала мне с просьбой взять одни колготы для другого мальчика, потом родители обещали постирать и вернуть.

Я беру дрожащего Ромку на руки и следую по пятам незваных гостей, исследующих нашу квартиру. Они снимают и описывают всё. Всё то, что нормально для обычных семей. Вот лампочка перегоревшая в ванной, вот моя начатая бутылка вина, а тут их не устроило, что на балконе на сушилке мои трусы висят. Видите ли, ребёнок видит. Неприлично.

Опасные, по их мнению, игрушки, отсутствие дополнительного замка на окне, неопрятный вид детской комнаты. Только чем он им неопрятным показался, я понятия не имею. Тем, что Ромка там год назад обои фломастером порисовал?

— Итак, делаем предварительные выводы, — уходя, резюмирует мне инспектор. — Надлежащих условий для полноценного развития ребёнка не создано. Много нарушений. Мать, проявляющая агрессию. Отец у ребёнка есть?

— Я мать-одиночка, вы же видели документы.

— Рекомендация: изъятие несовершеннолетнего до выяснения подробностей в центр временного размещения.

— Что?! — шум собственно крови в ушах заглушает все звуки. — Вы спятили? Какое изъятие? Из-за пиццы и грязных футболок? Вы вообще полномочны для таких действий?!

— Успокойтесь, мамаша. Надо было ребёнком заниматься, а не возмущаться. Пособий лишиться боитесь?

— Да какие пособия? У меня работа, должность! — я осекаюсь, понимая, что завтра у меня не будет ни работы, ни должности, вероятно.

— Вот комиссия и разберётся. Вас вызовут.

Они уходят, а я судорожно выдыхаю, быстро защёлкивая все замки. Руки трясутся, зубы стучат. Оседаю на пол, сползая прямо по двери.

Бред какой-то… Сюрреализм просто. Сначала начальник, потом опека… Да что же за день такой?

Закрываю лицо руками, а потом чувствую на своей голове маленькие тёплые ладошки.

— Мама, эти люди тебя расстроили?

Поднимаю пекущие от с трудом сдерживаемых слёз глаза на Ромчика. Малыш стоит передо мной и смотрит с тревогой. У самого глазки блестят.

Мой сынок, мой мальчик любимый… Волнуется обо мне.

— Да, Ромашка, они меня испугали, — говорю честно. Дети прекрасно понимают, когда им врут. Неважно, с какой целью, сам факт лжи заставляет их потерять доверие к своему взрослому.

— Тогда, может, позвоним папе, чтобы он нас защитил? В садике мальчики говорят, что папы должны защищать свои семьи. А наш папа сильный, я видел.

В голове будто раздаётся выстрел. Ну я и дура! Как же сразу не поняла, что весь этот кошмар — дело рук Нажинского! Без вариантов!

— Конечно, позвоним, — отвечаю я, сжав зубы, и резко встаю на ноги, отчего испытываю короткое головокружение. — Ещё как позвоним!

Я бросаюсь в кухню за телефоном, но вдруг торможу. У меня ведь даже номера этого козла нет!

Но тут, словно по заказу, смартфон вибрирует. Прилетает сообщение с незнакомого номера в мессенджере.

«Так понятнее? Временные рамки прежние: завтра в двадцать ноль-ноль я заеду»

Я сжимаю телефон со всех сил, кажется, будто корпус вот-вот треснет. Ну и подлец же ты, Нажинский!

Но как бы я не злилась, я прекрасно понимаю, что выбора у меня нет. И сегодня он мне это наглядно продемонстрировал.

7

— Ох, дочка, странно всё это, — качает головой мама и снова кашляет, прикрыв рот кулаком. — Ну какая тебе Москва. Тут и работа, и мы с Витьком и Лилей. Уже ж не одна. А в Москву ты уже раз поехала…

— Так нужно, мам, — говорю, а у самой внутри кипит всё. Рассказывать ей, какой террор мне устроил Нажинский всего за один день, я не хочу. Всё равно получу только укор и осуждение в ответ из разряда «я же говорила». — Отец Романа хочет быть ближе к сыну. А ты сама знаешь, как Ромка бредит идеей иметь отца. Не выйдет ничего — вернёмся.

Мама качает головой и вздыхает. Её молчаливое осуждение действует на меня совсем угнетающе.

— Ромашка, поиграй пока с бабушкой, а я чай нам всем сделаю, — глажу малыша по голове. — Мам, тебе с лимоном?

— Да, и мёда ложечку положи, дочь.

Я киваю и ухожу на кухню. Когда набираю полный чайник и ставлю его кипятиться, замечаю, что руки дрожат.

Чёртов Нажинский. Кто дал ему праву вот так заявиться и сломать мою жизнь?

Мне страшно. Что меня ждёт в Москве? А если ему в какой-то момент покажется, что я уже сыну не нужна, что тогда? Вышвырнет меня, как ненужную вещь?

Но и бодаться с ним у меня нет ни сил, ни ресурсов. Он за один день устроил мне такое, что уже говорить, если решил основательно взяться.

Поэтому я приняла решение ехать. А там уже буду думать, что делать и как действовать.

От мамы, попрощавшись, мы уезжаем около пяти. Вещи уже наши собраны. Ромка в настроении — ещё бы, я сказала ему, что мы едем к папе. Он даже в сад попросился, куда ходил без особого рвения, чтобы козырнуть перед остальными, что у него теперь тоже есть папа и даже забирает его к себе в Москву.

Мне как раз нужно было собрать вещи и мысли заодно в кучу, и я отвела его на полдня. Потом мы съездили к маме, и вот вернулись домой.

Я заканчиваю приготовления к дороге, проверяю, что может понадобиться ребёнку в пути. По факту я даже не знаю, мы полетим на самолёте, или нам предстоит долгая поездка на автомобиле. Учитывая, что Нажинский был на машине, думаю, поедем на ней. Но, возможно, он просто взял её в аренду.

Ромка не может угомониться. Он перевозбуждён и очень активен, задаёт мне десятки вопросов.

«Мам, а папа когда приедет?»

«А уже восемь?»

«А скоро восемь?»

«А ещё не восемь?»

«А что мне папе сказать, когда он приедет?»

«А может, мне ему рисунок нарисовать?»

«А как ты думаешь, ему нравятся динозавры?»

Голова уже идёт кругом от этих вопросов. И самое страшное, чего я боюсь, так это острого болезненного разочарования для Ромки. Мне почему-то кажется, что не интересны Нажинскому ни рисунки детские, ни динозавры. Да и сам Ромка вряд ли. Видела я его взгляд на мальчика.

Тогда зачем мы ему? Чего хочет от нас?

В семь сорок пять я уже начинаю думать, что он не приедет. Я только обрадуюсь, но вот с Ромой придётся сложно объясняться. Однако в семь пятьдесят в дверь звонят.

— Папа приехал! — пищит сын и устремляется к двери.

Мне хочется притормозить его, уберечь, не дать обжечься о холодность мужчины, но духу не хватает.

— Добрый вечер, — говорит Нажинский, когда я открываю дверь. — Вы собраны?

Он, как и всегда, идеален. Тёмные джинсы, серая водолазка, чёрное строгое пальто. Весь с иголочки. От дизайнерской стрижки до начищенных дорогих туфель. Будто с рекламы бизнес-журнала сошёл. И такой же холодный и бездушный.

— Собраны, — отвечаю максимально ровно. — Машина, поезд или самолёт?

— Машина. Не люблю летать.

Интересная особенность, учитывая его образ жизни. Только я, пока замещала его секретаршу далёкие пять лет назад, всего за десять дней заказывала билеты на самолёт трижды.

— Привет, папа, — из-за меня выглядывает смущённый Ромка. Вся его активность резко испарилась, но я-то знаю, что она распирает его изнутри. — Ты нас правда забираешь?

— Здравствуй, мальчик. Правда.

Мальчик.

Офигеть. Просто «здравствуй, мальчик».

Я отхожу в сторону, впуская Нажинского. О чём с ним говорить — понятия не имею. Всё, чего мне хочется — это вцепиться ему ногтями в лицо.

— Зачем вам столько вещей? — спрашивает, указывая на два чемодана, сумку и рюкзак. — Я же сказал, что обеспечу всем необходимым. Возьмите только документы.

— А моих динозавров можно? — спрашивает Рома, грустно глядя на собранный рюкзачок и игрушками.

— Других куплю.

— Но это мои любимые. Смотри: вот тирекс, вот карнотавр, вот кархародонтозавр.

— Смотрю, ты знаешь достаточно сложные названия, — кажется это не попытка взаимодействия, а что-то сродни удивления. Но Ромку ужасно воодушевляет.

— Я много знаю! — восклицает он. — И про места их обитания, и ещё про разные виды. И про палеозой, пермский период, мезозой.

Ромка просто влюблён в динозавров. Иногда мне кажется, что дети трёх-шести лет знают о динозаврах больше, чем палеонтологи.

— У меня энциклопедия есть — мне Дед Мороз в прошлом году подарил. Я её тоже взял. Хочешь, покажу? — Ромка бросается к своему рюкзачку.

— Не нужно, — обрывает его Нажинский, глядя на часы. — Нам пора выезжать: уже девятнадцать пятьдесят шесть.

— Мы возьмём свои вещи, они нам нужны… Ярослав Юрьевич.

Назвать Нажинского по имени я не решилась.

— Хорошо. Но поехали уже.

Он, к моему удивлению, берёт одну сумку и чемодан. А потом кладёт их обратно, забирает Ромкин рюкзак с динозаврами, забрасывает его на плечо, снова берёт сумку и чемодан.

Надо же, а я уж подумала, самой тащить придётся.

— Надеюсь, детское кресло есть? — спрашиваю уже у машины на улице, стараясь игнорировать любопытные взгляды соседей в окна.

— Есть, я купил.

— Хорошо, что ты всё можешь купить, да? — бормочу себе под нос, пока Нажинский складывает наши вещи в багажник машины.

Надеюсь, он не услышал.

Я усаживаю светящегося восторгом Ромку в дорогую тачку его папаши, пристёгиваю, а потом залезаю и сама рядом. На переднее совсем не хочу.

Через несколько минут машина трогается, а я прикрываю глаза. Мы с Ромкой едем в неизвестность.

8

— Мам, я писать хочу, — шепчет Ромка мне, потирая сонные глазки.

— Нам нужна остановка, — говорю громче, чтобы Нажинский на переднем сидении услышал. — Роме нужно в туалет.

— Мы на скоростной трассе, — отвечает, не отвлекаясь от дороги. — И уже дважды останавливались.

— И что теперь, ему описаться?

— Ну памперс бы надела.

— Ему четыре, какой памперс?

— Уже четыре с половиной, мам, — тихо поправляет меня Рома.

— Да, зайчик, — киваю ему и сжимаю руку. А потом снова обращаюсь к Нажинскому, рискнув назвать его просто по имени: — Нам нужна остановка, Ярослав. Он ребёнок, и терпеть не может. Да и вредно терпеть.

В отражении зеркала вижу, как он поджимает губы, но всё же сбавляет скорость и съезжает на обочину в промежутке между ограждениями.

Я выбираюсь из салона и помогаю вылезти Роме. Нажинский тоже выходит, разминается, смотрит на часы на руке в нетерпеливом ожидании, пока мы там сделаем все дела.

— Мам, дашь печенье? — Ромка прячет зябнущие руки в рукава. — Есть теперь хочется.

— Не сорите в машине, — говорит мужчина, а я подкатываю глаза, отвернувшись.

Помогаю Ромке забраться в салон, и пока он мостится в кресле, прикрываю двери оборачиваюсь к Нажинскому.

— Зачем вам вообще ребёнок? — говорю сердито. — К чему всё это? Дети мусорят, шумят, у них есть масса своих потребностей. А вы занятой человек, которому всё это мешает, в тягость. Тогда ради чего? Мы ведь не трогали вас, я ничего не просила и не предъявляла. Та ночь… вышла случайно, и я никаких претензий к вам не имела и не собиралась иметь.

Последние два дня, как Нажинский появился в нашем городе, я задавалась этим вопросом. Что ему надо от нас? Зачем ему Рома? Но, кажется, он и сейчас мне не собирается давать ответ.

— Садись в машину, София, мы и так уже потеряли много времени, — отрезает он после пары секунд молчаливого созерцания меня, и сам садится снова за руль.

Ну а мне ничего не остаётся, как тоже забраться в салон.

Я даю Ромке сушку и прошу есть аккуратно. Мощусь поудобнее рядом с детским креслом, наблюдая через лобовое, как впереди бежит лентой дорога среди заснеженных обочин. Редкие жёлтые фонари тускло подсвечивают мягко и бесшумно падающие лапастые хлопья снега.

Меня начинает клонить в сон. Эмоционально тяжёлые два дня и прошлая ночь почти без сна дают о себе знать. Ехать долго, в интернете пишут, что около пятнадцати часов, и мне, честно говоря, немного тревожно. Дорога длинная, однообразная, и уснуть за рулём может любой, даже такой робот, как Нажинский. И проехали мы только около четырёх.

Но всё же меня утаскивает в дремоту. Сном это назвать сложно, я вроде бы и слышу какие-то звуки, сознание фиксирует движения или вздохи Ромы во сне, но до конца я как бы не присутствую.

Просыпаюсь я от того, что Ромка начинает вертеться в кресле, а потом просыпается тоже.

— Мы ещё не приехали, мам? — спрашивает сонно.

— Нет малыш, ещё в пути.

— Я пить хочу.

— Минуту.

Я достаю из рюкзака бутылку с водой и даю ему. И только тогда обращаю внимание, что за окном уже почти светло, хотя и очень пасмурно. И мы едем через город. Я узнаю Москву. Конечно, за те два года, что я здесь прожила, я не успела побывать во всех уголках города. Это, наверное, и за десять лет не успеть. Но я узнаю её дух. Её особую ауру, которая отличает столицу от других городов.

— Долго ещё ехать? — спрашиваю у Нажинского.

— Меньше часа, — отвечает он.

Через отражение в зеркале вижу, что он по прежнему собран и внимателен, но чуть покрасневшие глаза выдают усталость.

Я даю Ромке сушку, он грызёт её почти весь этот час молча, глазея в окно.

Уже в семь утра мы подъезжаем к большому жилкомплексу. Доехали раньше, чем я думала. Наверное, Нажинский гнал безбожно. Хорошо, что я уснула и мне не пришлось трястись от страха. Я боюсь скорости.

Мы подъезжаем к шлагбауму, и через несколько секунд он поднимается, пропуская машину внутрь двора.

Утро тёмное, пасмурное, снежное, но это не мешает впечатлиться от благоустройства и красоты вокруг. Стеклянные двери в подъездах, неоном подсвеченные крыши высоко под небом где-то. Сколько тут этаже? Двадцать? Тридцать?

Дом стоит буквой «Г», а во дворе разбиты аллеи с лавочками и беседками, детские и спортивные площадки.

— Ого! — Ромка теряет дар речи, прилипнув к окну машины и глядя на дом. — Прямо в небо, мама!

— Да, малыш, очень высоко.

Но совсем неудивительно, что Нажинский живёт в таком месте. «ГеоГорИнвест» — одна из крупнейших игроков на рынке страны в сфере поиска месторождений полезных ископаемых. Очень прибыльный бизнес.

Когда я стажировалась в его холдинге, то мне говорили, что каких-то пятнадцать лет назад небольшая фирма из Донецка дышала на ладан. Нажинский-старший взял большой кредит и приобрёл некачественную технику. Пошли крупные убытки. Дело уже двигалось к банкротству, и отец Нажинского этого не пережил. Слёг с инфарктом и спустя месяц умер в больнице.

Никто не мог даже предположить, что его двадцатипятилетний сын станет председателем правления, проведёт очень разумный ребрендинг, выведет фирму в Россию и за пять лет поднимет до холдинга, успешно конкурирующего с крупнейшими игроками в сфере на рынке страны.

Нажинский съезжает в подземную парковку. Останавливается и выходит из машины. Я тоже вываливаюсь. Разминаю затёкшие шею и ноги, потом отстёгиваю и вытаскиваю Ромку, пока Нажинский достаёт из багажника наши чемоданы.

Странно всё это. Я не знаю, о чём с ним говорить, поэтому разговариваю только с ребёнком. А тот в свою очередь безотрывно следит за каждым движением отца.

— Ты тут живёшь? — спрашивает у него.

— Да. Но это парковка, а живу я в квартире.

— А машина тут живёт? — Рома с восторгом осматривает БМВ и осторожно касается его пальцем.

— Да.

— А ей тут не холодно? Тут довольно холодно, — поёживается.

— Нет.

Неужели нельзя сказать ребёнку что-то кроме «да» или «нет»? Спросить, например, как ему было в дороге? Устал ли он или, может, голоден.

Это ведь так просто — проявить хоть какую-то заинтересованность к маленькому мальчику, который с таким благоговением смотрит на тебя и с придыханием называет папой.

Но от Нажинского веет холодом сильнее, чем от бетонных стен этой парковки. Она хоть отапливается, а вот у Нажинского холод внутренний и морозит всех вокруг.

Я беру Ромку крепче за руку, и мы идём к лифту за мужчиной. В кабине, пока поднимаемся, сын неотрывно рассматривает Нажинского.

Мы останавливаемся на двадцать втором этаже. Мне даже представить страшно, как это высоко. Наверное, я не скоро решусь выглянуть в окно.

Лифт открывается, и мы выходим. Даже сначала непонятно, это ещё подъезд или уже квартира. Настолько всё вылизано до блеска. Светло-серый мрамор на полу и на стенах, зеркала, дизайнерские светильники и кожаные диванчики. Необычная игра света на стеклянной мозаике на стене возле лифта. И пространства на ещё одну квартиру точно.

Я сразу чувствую себя не в своей тарелке в своём пуховике за семь тысяч и второгодних сапогах.

Это место не для нас с Ромой. Особенно после этого «не сорите в машине» становится понятно, что стерильный, идеальный порядок у Нажинского не только в вопросах работы, но и в жизни.

В чём я и убеждаюсь, когда он открывает дверь своей огромной двухэтажной квартиры.

9

Не знаю, из чего сделан этот человек, но Нажинский поставил у порога наши чемоданы, кивнул на одну из дверей, сказав, что там оборудована детская, а себе я могу выбрать любую гостевую. Сам выпил чашку кофе и куда-то ушёл. И пока я затащила чемоданы в эту самую детскую, он уже спустился в другой одежде. Видимо, душ принял, потому что он него исходил едва слышный свежий запах геля для душа. А потом уехал, сообщив, что пробудет в офисе до вечера.

Да мне хоть пусть вообще не возвращается оттуда, но как можно провести за рулём на зимней дороге больше одиннадцати часов, а потом выпить кофе, принять душ и, даже глаз не сомкнув хотя бы на пару часов, уехать на работу?

— Мам, это будет моя комната? — спрашивает Ромка, осматриваясь.

— По-видимому, — я тоже обвожу взглядом комнату, на которую указал Нажинский как на детскую.

Самую обычную комнату даже без намёка на «оборудованную» детскую. Только что кровать с небольшим бортом и есть маленький столик. А так всё в совсем не детских серо-белых тонах.

Интересно, Нажинский сам эту комнату «оборудовал»?

— Мама, а тут можно будет расставить моих динозавров и книги? — неуверенно спрашивает Ромка.

— Конечно, зайчик, мы тут немного с тобой посвоевольничаем и сделаем твою комнату яркой и уютной.

— А папа ругаться не будет? Это ведь его дом…

— А куда ему деваться? — подмигиваю сыну.

Не знаю, как себе Нажинский представляет жизнь с детьми, но явно не такой, какой она бывает в реальности. И с этой реальностью, раз уж он выдернул нас из нашей уютной жизни, ему придётся научиться мириться.

И даже если он вдруг передумает, то мне плевать. И на Нажинского, конечно же, тоже. Но вот только мне совсем не плевать на чувства ребёнка. Мне хочется максимально уберечь Ромку от разочарования.

— Мам, а у папы дома есть еда? Я голодный.

— Сейчас узнаем.

Я беру сына за руку, и мы идём на кухню. Это не отдельная комната, скорее стена, в которую вмонтирован кухонный гарнитур. Она прямо под лестницей на второй этаж. Напротив — небольшой стеклянный стол с мягкими серыми стульями стульями.

А дальше пространство переходит в огромную просторную гостиную. Всё красиво, с дизайном, но ощущение такое, будто это просто какая-та квартира для рекламных показов, а на самом деле в ней никто не живёт — настолько стерильной и бездушной она кажется.

Холодильник мы тоже находим не сразу. Он вмонтирован в мебель и не сразу можно отличить его от шкафа. Он, слава Богу, оказывается не рекламным, и там даже есть еда. В контейнерах есть бутерброды, какой-то салат, в котором я определяю морепродукты, а Ромка кривит носом и активно мотает головой, выражая ярое нежелание это есть.

Мы находим пакет с замороженными сырниками, и я даже почти с первого раза разбираюсь с навороченной электрической плитой. После завтрака накатывает жуткая усталость — результат ночи в машине.

— Мама, ляжешь со мной? — просит Ромка. — Я один ещё не привык.

— Конечно, зайчик.

Пока я мою и убираю посуду, Рома бежит в свою новую комнату и расставляет на столе и книжной полке своих любимых динозавров.

Зашторив окна, я ложусь рядом с ним, и мы оба выключаемся, как лампочки.

— Мам, как думаешь, папа уже пришёл? — будит меня Ромка через два часа.

Мне проснуться труднее, чем ему, но я всё же продираю глаза. Смотрю на часы на руке — почти час дня. Дневной сон Ромы сегодня сдвинулся, к вечеру устанет. Надо будет его пораньше уложить вечером.

— Сейчас выясним, Ромашка.

Мы выходим из его комнаты и спускаемся снова на кухню. Если Нажинский дома, то я понятия не имею, как с ним себя вести и о чём говорить. Но нам придётся поговорить, потому что не собирался же он просто привезти нас и оставить в квартире, как зверушек в клетке.

Но вместо Нажинского мы обнаруживаем на кухне женщину лет пятидесяти.

Мать Нажинского?

Ромка прячется за меня и сжимает мою руку, когда женщина поворачивается к нам и улыбается.

— Здравствуйте, Соня, — говорит она. — Привет, малыш.

— Добрый день, — киваю я.

— Меня зовут Людмила Васильевна, я домработница Ярослава Юрьевича, он меня предупредил, что теперь будет жить не один.

Ну конечно, домработница. Стоило понимать, что вряд ли Нажинский сам пылесосит, моет и натирает свою квартиру. Такая площадь и такой порядок требуют постоянной работы, ему бы и в офис было некогда ездить.

— Я вам тут обед приготовила. Любите тыквенный суп с фрикадельками? — улыбается Людмила Васильевна.

— Я люблю тыкву, но суп не пробовал, — высовывается из-за меня Ромка.

Людмила Васильевна выглядит милой и приветливой, она не вызывает у меня неприятных ощущений или недоверия.

— Ну вот как раз попробуешь, — она кивает ему, приглашая усаживаться за стол.

Ромка ведёт себя уже смелее. Лично представляется, хотя, думаю, домработница и так в курсе, как его зовут.

Он взбирается на стул, я тоже присаживаюсь рядом. Наблюдаю, как Людмила Васильевна из красивой кастрюли из нержавейки с большими ручками наливает в тарелку яркий оранжевый суп и ставит его перед Ромой.

— Держи, малыш, приятного аппетита.

— Спасибо! — Ромка откусывает хлеб, а потом осторожно пробует немного супа.

Видимо, ему нравится, потому что потом ложка так и мелькает.

— А вы, София, хотите есть? Тоже суп или, может, мясо и салат? Или могу приготовить, что предпочитаете.

— Мам, попробуй суп, — говорит Рома с полным ртом. — Он очень вкусный.

— Пожалуй, попробую.

Я встаю, чтобы налить себе, но Людмила Васильевна говорит, что сейчас всё подаст на стол.

Признаться, мне совершенно неудобно. Я не принцесса, и не привыкла, чтобы меня обслуживали в элементарных бытовых вещах.

— Вы с нами тоже садитесь, — приглашаю я Людмилу Васильевну.

— Нет, спасибо. У меня ещё много работы.

Пока мы едим, она достаёт из-за одной из скрытых под стену дверей корзину и уходит на второй этаж, сообщив, что собирается сменить постельное бельё в комнатах.

А суп действительно оказывается вкусным, о чём я и говорю Людмиле Васильевна. Она же смущается и искренне радуется, что нам понравилось.

— Ну наконец-то у Ярослава Юрьевича дом оживёт хоть, — говорит, глядя на Ромку. — Детский смех он везде жизнь приносит. А то…. Ой, ладно, пойду дальше работать, — она машет рукой и уходит загружать бельё в стирку.

— Мам, а ночью я уже и один спать могу, мне тут не страшно. Тем более, Рик уже со мной.

Рик — его любимый динозавр. Большое резиновое чудовище, жутко орущее, если нажать кнопку на его спине.

А вот мне как-то страшно. Не думаю, что Нажинский какой-то извращенец, просто тут всё такое чужое, такое далёкое для нас с Ромой.

Но он мальчик. И если он просит немного пространства, то я должна ему его давать.

До конца дня Нажинский так и не возвращается. Людмила Васильевна уходит в шесть, и мы с Ромой снова остаёмся вдвоём. Я решаю выбрать комнату для себя, как и сказал Нажинский. Хочу быть ближе к сыну, поэтому затаскиваю свой чемодан в в соседнюю с Роминой.

Из-за сдвига дневного сна, уже к восьми Ромка вырубается у меня на руках в гостиной, где мы смотрим мультики. Я отношу его в детскую, укрываю одеяльцем и некоторое время сижу рядом. А потом иду к себе.

Днём хоть и отдохнула, но всё равно после ночной поездки усталость и ломота в теле. Я принимаю душ, переодеваюсь в лёгкую пижаму и забираюсь под одеяло.

Настраиваюсь на серьёзный разговор с Нажинским завтра.

Я быстро засыпаю, но уже совсем скоро меня будит шум. И я едва не вскрикиваю, когда вижу, что напротив кровати в темноте, разбавленной лишь светом луны из окна, стоит Нажинский.

И он как раз снимает рубашку.

10

— Ты совсем сдурел? — возмущаюсь, стараясь контролировать голос, чтобы не разбудить и не испугать Ромку.

Я сажусь на кровати и натягиваю одеяло на грудь, прижимая его крепко. И как назло надела пижаму шорты-майка, хотя обычно и дома-то предпочитаю спать в футболках. А тут какую с краю в чемодане получилось вытащить, ту и надела. Сегодня не разбирала их, просто поставила у шкафа, отложив это на завтра.

Нажинский как раз стаскивает рубашку, когда резко оборачивается на мой голос. Даже в слабом свете из окна вижу изумление на его лице.

— А ты тут какого чёрта забыла?

— В смысле? Ты сам нас притащил в свою квартиру! — огрызаюсь, начиная понимать свою фатальную ошибку.

— В моей спальне.

— Ты сказал занимать любую, — мой голос становится тише. Вместо испуга я уже начинаю чувствовать смущение. — Я выбрала ту, что ближе к спальне ребёнка. А то что она твоя — не знала.

Я действительно не определила, что эта комната занята. Заглянула в одну, вторую, третью — все практически одинаковые, только цветом покрывала и штор различались.

И если это комната хозяина квартиры, она ведь должна была как-то отличаться, да? Ну там… носки где-то лежать, рубашка, может, оставленная, зарядное от смартфона в розетке, флакон туалетной воды на столе. Ну хоть чем-то, хоть как-то… Запахом от постельного белья, к примеру!

Которое как раз сменила Людмила Васильевна…

Да уж, Соня, вот ты попала.

В шкафы и ящики-то я не заглянула. Чемоданы так оставила, решила завтра разобрать.

Но и всё же, разве в единственной жилой комнате в огроменной квартире не должен быть дух хозяина?

Но эта спальня столь же идеально стерильна, как и остальные.

— Я… прошу прощения, — бормочу, старательно отводя глаза от его полуобнажённого тела. — Не поняла, что это твоя спальня, а в шкафы не успела заглянуть. Я пойду.

Я пытаюсь выползти из-под одеяла. И хоть на мне пижама, но ощущаю я себя под взглядом Нажинского абсолютно голой. А он стоит себе, скрестив руки на груди и смотрит, прищурившись.

— Так и будешь пялиться? — спрашиваю сердито.

— Я уже видел тебя обнажённой, чего стесняться? — поднимает саркастично бровь.

— Пять лет назад! И всего один раз! — задыхаюсь я от смущения и возмущения.

Такое ощущение, что у него совсем нет понятия чужих границ. И физических в том числе.

Возмутившись, я отбрасываю одеяло и вытягиваюсь перед мужчиной в полный рост. И понимаю это уже только когда его тяжёлый взгляд скользит по моему телу медленно вниз.

Сглатываю и замираю, словно меня лишили возможности двигаться. Кожа покрывается мурашками, и мне становится немного жарко.

Это состояние длиться всего мгновения, но оно пугает меня тем, что я будто волю теряю. Как попавшая в паутину жертва перед пауком.

— Оставайся сегодня здесь. Уже поздно, — немного откашлявшись, хрипловато говорит Нажинский, а потом уходит, прихватив с собой свою рубашку.

Я выдыхаю и бросаюсь к закрывшейся двери, чтобы защёлкнуть замок. И лишь взявшись за него, понимаю, что это, наверное, не будет иметь смысла. Это его спальня, его квартира. Уж, думаю, и ключи, если ему понадобится войти, он найдёт.

Да и вдруг Ромка ночью в чужом доме испугается. Он хоть и принял решение спать один, всё же не перестал быть четырёхлетним маленьким мальчиком. И я ему сказала, что буду спать в соседней комнате, и он, если ему захочется, может ночью прийти ко мне.

Так что, справившись с собой, дверь я не запираю. Возвращаюсь к постели и забираюсь под одеяло. Укутываюсь до самого носа, хотя буквально пару минут назад меня так мощно бросило в жар. Сейчас же наоборот — начало едва ли не морозить.

Я подтягиваю к животу колени и пытаюсь дышать размеренно, чтобы скорее расслабиться и уснуть. Плавный вдох и медленный длинный выдох. Но сердце всё равно колотится быстро и никак не хочет успокаиваться.

Провертевшись минут двадцать, я даже встаю, набрасываю халат, плотно его запахнув, и иду в комнату Ромки. Поправляю одеяло на нём, целую в лоб, вдыхая родной запах. И только тогда успокаиваюсь. Лишь после контакта с родным человечком, вернувшись в постель, получается уснуть.

Утром меня будит Ромка, забираясь под одеяло и прижимая к моим лодыжкам свои холодные ступни. Опять, наверное, сбросил ночью одеяло и замёрз. Его, как младенца, хоть пеленай на ночь или в конверт заворачивай. А носочки на ночь надевать не хочет, говорит неприятно.

— Иди сюда, сладкий, — прижимаю к груди его голову, когда сам он меня обнимает, утыкаясь носиком в плечо, и так мы дремлем ещё какое-то время.

Когда встаём, Нажинский уже, судя по всему, уехал. И, кажется, мистер идеальность даже неидеально оставил чашку на мойке. Но помытую.

С таким его режимом мне для важного разговора действительно придётся караулить его в спальне. Или сообщения в мессенджере писать.

— Мам, а Людмила Васильна сегодня придёт? — спрашивает Ромка, взбираясь на высокий барный стул у кухонной стойки в ожидании своего традиционного утреннего бутерброда с маслом и сыром.

— Думаю, да, — ставлю скорее тарелку на столешницу и спешу придержать сына. Уж слишком высоко для его роста он вскарабкался. — Ромашка, осторожнее, стул высокий.

— А на площадку мы гулять пойдём? Тут красивая — я в окно видел.

— Конечно, пойдём. Ты только осторожнее с окнами, когда выглядываешь. Тут очень высоко, так что не пытайся открыть их.

Вообще, я первым делом проверила, стоят ли ограничители в детской комнате. И, признаюсь, их наличие меня удивило.

— А бабушке позвоним? Покажем по видео нашу новую квартиру?

— Сынок, позвоним. Но квартиру сильно показывать не будем. Она ведь не наша, а папина.

— А какая разница?

— Есть разница, зайчик.

Ему, наблюдавшему за другими полными семьями, сложно объяснить такие нюансы, чтобы лишний раз не травмировать. Так что в таким темах мне следует быть очень осторожной и гибкой. Не хочется и расстраивать, но и излишне обнадёживать тоже. Самой бы многое понять и разобраться.

Я, немного испачкавшись, отхожу в ванную под лестницей, пока Ромка лопает бутерброд с чаем, когда слышу, как щёлкает замок двери. Наверное, Людмила Васильевна пришла.

— Привет, малыш, — слышу женский голос, но принадлежит он кому-то, кто куда моложе Людмилы Васильевны. — Меня зовут Кристина. Твой папа о тебе рассказывал.

Вау. Да неужели. Ещё одна домработница?

11

Я выхожу из-под лестницы и останавливаюсь, привалившись к косяку и сложив руки на груди. Наблюдаю. Ромка тоже сидит на барном стуле, жуёт бутерброд и смотрит удивлённо, перед этим удостоверившись, что я спокойна.

— Сейчас только вещи твоего папочки развешу, а потом мы с тобой что-нибудь приготовим. Я даже знаю что! Грибную лазанью с сыром и свежий салат. Только это будет сюрприз-сюрприз! Вот твоему папе будет приятно! — щебечет девушка, суетясь у входной двери.

Она вешает на открытую вешалку несколько больших чехлов, видимо, с одеждой Нажинского, ставит на пол полный пакет из супермаркета. Сама стаскивает модную шубку и тоже оставляет его на крючке. Потом подхватывает пакет и спешит в сторону кухонной зоны. И только сейчас замечает меня.

— Ой, — останавливается и сводит брови. — А я вас сначала и не заметила.

— Вы думали, четырёхлетний ребёнок будет находиться дома один? — поднимаю брови.

— Нет, конечно, — улыбается она, но мне от её улыбки так и веет фальшью. — А вы, наверное, наня Романа?

Она даже имя его знает. Интересно.

— Нет, я его мама.

Девица явно приходит в замешательство. Она несколько раз быстро моргает, а её взгляд кажется каким-то отсутствующим.

— Мама? — переспрашивает, будто я сказала на каком-то незнакомом языке, хотя это слово почти на всех языках понятно.

— Вас удивляет, что у ребёнка есть мать?

Возможно, я немного резко веду себя, но меня крайне раздражает, когда к моему ребёнку лезут общаться вот так вот нахрапом. Особенно учитывая ситуацию. Если это девушка или даже невеста Нажинского, то очень и очень странно, что он нас поселил в своей квартире, а она сюда вот так свободно приходит. И, похоже, сказал он ей лишь о Роме, а обо мне как-то и не упомянул.

На лице этой Кристины тем временем после шока появляется целый спектр эмоций. От недоверия до вспышки злости. Пухлые губы поджимаются, а взгляд леденеет.

— Понятно, — говорит она, поджав губы. — В общем, костюмы Ярослава Юрьевича я из химчистки забрала, — вытягивается она, приобретая важный и строгий вид. — Его запись к стоматологу на вторник подтверждена, документы на детский сад для его сына заполнены и подтверждены администрацией учреждения. Билеты на рейс на тридцать первое декабря я сняла с брони, как он и говорил.

— Всё это лучше расскажите Ярославу Юрьевичу, вы ведь его секретарь, как я понимаю?

— Помощница, — с важным видом поправляет меня Кристина. — Мне пора. До свидания.

Она возвращается к двери, как-то нервно набрасывает свою шубку и, подхватив пакет с продуктами, уходит, стуча каблуками.

— То есть лазанью мы готовить уже не будем? — подаёт голосок Ромка, наблюдавший за сценой. — Грибную эту. И салат.

— Видимо, нет, сынок, — пожимаю плечами я.

— Ну и ладно. Я всё равно не ем грибы. Мне лучше печенье.

— И то верно, малыш.

После завтрака мы с Ромкой идём раскладывать вещи. Погода за окном портится, вместо мягко падающего снега по стёклам начинает стучать ледяной дождь. Воет ветер, швыряя в окна то ли капли дождя, то ледяные крупинки. Поэтому прогулку на детскую площадку мы с Ромкой решаем отложить.

Выбираем мне другую комнату, чуть дальше по коридору, и там уже складываем мою одежду и личные вещи в шкаф. Точнее, складываю я, а Ромка носится от своей комнаты до моей с динозаврами.

Спальня у меня практически не отличается от той, в которой я спала эту ночь. Может, ванная чуть проще. Кровать, письменный стол, туалетный столик с зеркалом, шкаф, телевизор на стене и светодиодный светильник, выполняющий также роль декора.

Если мы будем всё же и дальше жить тут, то я, конечно, добавлю жизни в свою комнату и красок в Ромкину. Книжные полки, яркую картину, более облегчённые шторы, комнатные цветы. Я люблю яркие контрастные цвета и мягкие объёмные формы в интерьере. И если Нажинский хочет, чтобы мы с Ромкой тут жили, то ему придётся пойти на уступки.

Только бы ещё как-то поймать его и обсудить эти самые уступки. А то я смотрю, он настолько занят, что ему помощница даже вещи из химчистки возит.

Ближе у одиннадцати приходит Людмила Васильевна. Ромка встречает её радостно, будто они уже давно знакомы. Но она и правда милая и кажется искренней. Мне она тоже нравится, и я рада видеть её.

— Ну как вы тут? — улыбается она, выставляя продукты из пакета на стол. — Как первая ночь?

— Хорошо, — показывает Ромка палец вверх.

— Нормально, — говорю вслух, а сама вспоминаю встречу у кровати с полуобнажённым Нажинским.

— Тут какая-то тётя приходила, сказала, будем готовить лазанью с грибами, а потом ушла, — докладывает Рома.

— Назвалась помощницей Ярослава Юрьевича Кристиной, — поясняю я.

— А, Кристина, — качает головой Людмила Васильевна. — Она уже не знает, с какой стороны к Ярославу Юрьевичу подкатить. Со всех сил старается второй год, а он как стена непробиваемая. Но оно и к лучшему, хитрая и гонорливая эта Кристина. Ему другая нужна: добрая, милая искренняя.

Вот оно что. Теперь понятно, почему она так в лице изменилась. Наличие ребёнка её вдохновило на новый вариант окучивания босса, а вот наличие матери этого ребёнка расстроило. Бедная Кристина. Вот если бы она высказала свои опасения, я бы объяснила ей, что помехой совершенно не являюсь, и она может продолжать реализовывать свой план. Только без участия Ромы.

— А зачем папе другая? — спрашивает Ромка после минуты вдумчивых размышлений. — Есть же мама.

А я в этот момент давлюсь глотком воды под внимательным взглядом Людмилы Васильевны.

Эх малыш, не всё в жизни так просто.

12

— Да, именно так и скажите, — говорю оторопевшей серкетарше Нажинского, которая будто зависла и смотрит на меня круглыми глазами.

Ромка крепко держит меня за руку, с удивлением озираясь вокруг. Кажется, даже он понимает, что здесь всё слишком вылизано и стерильно. Как будто не живые люди тут работают, а роботы, не оставляющие за собой абсолютно никаких следов и даже не дышащие.

Девушка всё же берёт трубку и набирает босса, но смотрит по-прежнему с недоверием, будто я не совсем в себе.

— Ярослав Юрьевич, прошу прощения, но тут какая-то девушка… хм… и она утверждает, что она мать вашего ребёнка. Требует, чтобы вы её приняли… Да, мальчик тут. Года четыре…

— Почти пять, — тихо шепчет из-за моих ног Ромка.

— Проходите, Ярослав Юрьевич ждёт вас, — она кладёт трубку, натягивает растерянную улыбку и кивает мне на дверь в кабинет Нажинского.

— Солнышко, побудь немного с тётей, ладно? — приседаю перед сыном и смотрю ему в глаза.

— Я хотел увидеть папу, — жалобно смотрит на меня в ответ.

— Увидишь. Обещаю. Но сначала мне с ним нужно поговорить. Взрослый разговор. Помнишь, я тебе говорила, что иногда взрослым нужно такие разговаривать?

Вижу, что Ромка колеблется. Он послушный, но сейчас не особенно хочет соглашаться. И тогда я применяю приём, который использую редко, потому что потом долго считаю себя ужасной матерью.

— Можешь пока поиграть в свою крысу, — протягиваю свой смартфон.

Между желанием увидеть папу и крысой Ромка выбирает крысу, что заставляет меня втайне про себя позлорадствовать.

— Будьте добры, присмотрите за ним, — прошу секретаршу, которая выглядит теперь обескуражено и даже испугано. — Я ненадолго.

— Угу, — кивает она и переводит затравленный взгляд на ребёнка, а у меня возникает ощущение, что это первый ребёнок, которого она видит так близко.

Я стучусь и открываю дверь в кабинет Нажинского. Пять лет назад, когда я имела честь замещать его секретаршу пару недель, здесь всё выглядело иначе. Но общий дух никуда не делся. Дух идеальности, непоколебимости и денег, которые Нажинский умеет зарабатывать как никто другой.

Сам он сидит за столом, положив локти, и смотрит внимательно на меня, когда вхожу. На идеально чистом глянцевом столе ничего кроме ноутбука. Никаких бумаг, заметок, блокнотов. Даже ручки нет.

— Добрый день, — говорю, цепляясь за свою резко тающую решимость.

— Добрый, София. Чем обязан? — он кивает на кресло напротив.

Я сажусь, ставлю сумочку на стол. Обещала себе быть решительной.

— А сам как думаешь? — чёрта с два я буду ему выкать. — Пять дней назад ты привёз нас к себе домой, словно питомцев, бросил и забыл. Вот я и пришла поговорить, обсудить важные вопросы. Возможно, прозвучит необычно и удивительно, но дети — не сувениры.

— Мы могли бы поговорить и дома. Так было бы удобнее и целесообразнее. Тебе повезло, что я сейчас свободен. Мог бы быть занят.

— Знаешь, я как-то не подумала, что нужно записаться. Заранее забить время, например, в кухне перед ужином, чтобы обсудить то, зачем ты нас приволок сюда? Или, может, мне нужно было караулить тебя перед спальней?

— Почему же перед? — он откидывается в кресле и складывает руки на груди, зеркаля меня. — Можно и «в». Как в первую ночь.

Тоже на сарказм решил перейти. А я думала, у него эта функция отключилась вместе с другими человеческими.

— Давай по делу. Зачем мы тебе? Какова цель нашего с Ромой пребывания в твоей квартире? Что дальше?

— Живите. Я вас не ограничиваю. Но я хочу, чтобы мой сын рос рядом, хочу дать ему жизнь, соответствующую моим возможностям.

— Его и прежняя устраивала.

— Это не тебе решать. У ребёнка двое родителей.

— Правда? Может, поэтому он, живя почти неделю в доме своего отца, так его ни разу и не увидел?

— Я был занят.

Вот как.

— Понимаешь, это ребёнок. Ты пришёл в нашу жизнь, открыв дверь с ноги, заявил ему, что ты его папа и увёз к себе. А потом исчез, оставив четырёхлетнего мальчика, грезившего о папе, в режиме ожидания. Так нельзя. Ему это причиняет боль.

Не знаю, слышит ли он меня, потому что на идеальном лице не проскакивает и тени какой-то эмоции.

— Хорошо, — смотрит сначала в ноутбук, а потом снова на меня. — Можем запланировать поход в кафе на субботу на десять. В двенадцать у меня совещание.

Я качаю головой, потому что в ней всё это ничерта не укладывается. Как можно быть таким непробиваемым?

— Какие-то ещё вопросы? — поднимает брови.

— Да, — отвечаю, собираясь с духом. — Твоя помощница принесла документы на детский сад, но там указана крупная сумма первого взноса. У меня таких денег нет. А чтобы найти работу, мне нужно куда-то его пристроить.

— Зачем тебе работа?

— Странный вопрос. Чтобы жить на что-то? — поднимаю бровь, надеясь, что сарказм будет понятен.

— Я могу обеспечить вас.

— Спасибо, Ярослав, но я не твоя содержанка и предпочитаю рассчитывать на свои силы. Как, к примеру, эти пять дней.

Он сводит брови и что-то смотрит на экране ноутбука.

— Минуту, — кивает, а потом вызывает по связи секретаршу. — Алиса, Кристину ко мне. Сейчас.

Помощница материализуется в кабинете Нажинского уже через две минуты.

— Здравствуйте, Ярослав Юрьевич, — заходит, широко улыбаясь, но улыбка её тухнет при виде меня. — Вызывали?

— Кристина, ты передала Софии пакет документов?

— Да, — кивает она. — На детский сад.

— А на счёт?

Девушка каменеет на месте, бледнея.

— Я… — она несколько раз быстро моргает.

— Ты уволена.

В шок приходит не только сама Кристина, но и я. Так понимаю, что она не передала мне то, что велел Нажинский. Умышленно ли, учитывая замечание Людмилы Васильевны, или просто забыла — не знаю. Но то, с какой скоростью он отрезал от себя человека, меня поражает.

Кристина, всё ещё бледная как стена, кивает и молча выходит.

— Ты вот так просто взял и уволил человека? — не выдерживаю я.

— Она не выполнила то, что должна была. И я больше не смогу на неё рассчитывать.

— Ясно… — я даже не нахожусь, что ответить.

— Карта и документы на счёт будут переданы сегодня. Платёж в сад я подтвердил, страховку в клинике тоже. Если считаешь нужным работать — пожалуйста. Ты хороший специалист — я наводил справки.

— Благодарю. Ещё есть вопрос по обустройству детской и моей комнаты.

— На твоё усмотрение.

Ну вот, собственно, всё и обсудили. Но ощущение было такое, что я пообщалась сейчас с сотрудником какого-то банка, а не с человеком, с которым мы живём в одном доме.

Странно всё это. Очень.

— Я соскучился, — дверь сзади распахивается, и в кабинет вбегает Ромка, а секретарша разводит руками, виновато глядя на шефа. В какой-то момент мне даже кажется, что он сейчас и её уволит за эту оплошность.

Ромка подбегает ко мне и обнимает. А потом осторожно и вместе с тем затаённым восторгом переводит взгляд на Нажинского.

— Привет, папа, — говорит с лёгким придыханием.

— Здравствуй, — отвечает тот, глядя на Ромку. Прямо в глаза. Впервые.

— Ты работаешь? — сынок отходит от меня, медленно обходит стол и останавливается возле Нажинского.

— Да, — ровно отвечает тот.

— А можно посмотреть?

— Ты всё-равно ничего не поймёшь сейчас.

— Ладно…

Рома мягко отступает назад, пятится ко мне. А мне хочется взять что-то потяжелее и стукнуть его папашу по голове. Ну и дубина бесчувственная.

— Ромашка, нам пора, — встаю и беру его за руку. — Всего доброго.

Это уже я говорю его отцу, который в момент забывает о нас, веля своей секретарше пригласить к нему начальника отдела кадров. Наверное, озадачит поиском новой помощницы. Только вот я бы никому не советовала идти к нему работать.

А ещё в приёмной мы натыкаемся на какого-то смутно знакомого мужчину, который с нами вежливо здоровается. Взгляд у него внимательный и заинтересованный. И куда более приятный, чем у Нажинского.

13

— Ох, и так прождали столько, а теперь заново всё! — возмущаюсь, когда в приложении всплывает уведомление, что машина такси подала сигнал о неисправности и сошла с заказа.

Приходится вызывать другую машину. И снова ждать. Пишет, что десять минут, но кто его знает. Да и погода не очень торчать на улице. А Ромка вон уже совсем сонный. Сейчас вырубится в машине, и дома тогда не уложишь.

— София? — слышу сзади бархатный голос.

Обернувшись, вижу того мужчину, которого мы с сыном встретили в приёмной Нажинского.

— Я Артём — зам Ярослава и начальник службы безопасности «ГеоГорИнвест». И его друг.

— Очень приятно, — улыбаюсь вежливо.

— Позвольте я вас отвезу. Ярослав занят перед важным собранием, а мне всё равно нужно по городу по делам.

— Да неудобно как-то…

— Да бросьте. Что тут такого? Вы же не посторонняя тем более.

Ромка за мной сладко и громко зевает, и я решаю не ждать машину такси. Отменяю заказ в приложении и киваю этому Артёму.

— Буду весьма благодарна. Рома вон уже с ног валится — спать пора.

Он пикает сигналкой и кивает на стоянку на большой чёрный внедорожник.

— Я как раз сестру с племянницей из Воронежа забирал недавно, да так и не снял детское кресло. Ромке будет удобно.

— Ой, да, отлично. Я что-то и не подумала про кресло, — стучу пальцем себя по лбу, а Артём улыбается.

Я присаживаюсь на переднее сиденье, когда мужчина открывает передо мной двери. Приятно, что сказать. Пристёгиваюсь, оборачиваюсь к Ромке, ещё раз убеждаясь, что он тоже пристёгнут надёжно.

Артём садится за руль, включает тихо радио и выезжает на дорогу.

— Как малому Москва? — первым начинает разговор.

— Да он ещё толком ничего не понял. Бывал только на площадке у дома и вот в офисе у… Ярослава.

Не знаю, почему я запнулась и не сказала «своего отца». Как-то до сих пор не могу вслух назвать Нажинского Ромкиным отцом.

— Ничего, подрастёт — освоится.

— Ох, этого я тоже боюсь, — смеюсь в ответ.

Мы едем дальше, Артём что-то рассказывает из дорожного юмора. С ним так легко, что я даже не замечаю, как позади остаётся почти сорок минут, и мы подъезжаем к шлагбауму в жилой комплекс, в котором находится квартира Нажинского.

Машину Артёма, кстати, тоже пропускают без предоставления каких-либо документов.

— Вы тоже живёте здесь?

— Нет, отвечает Артём, но охрана ЖК меня уже хорошо знает. Часто тут бываю.

— Ясно.

— И предлагаю на ты, Сонь, если не против. Часто будем пересекаться, к чему формальности.

— Договорились, Артём, — улыбаюсь ему.

А когда он паркуется у дома, вдруг замечаю, что Ромка всё же вырубился.

— Ну вот, — сокрушаюсь. — Теперь будить придётся, будет сонный капризничать до самого вечера.

— Подожди, может и не придётся. Крепко спит?

— Да, обычно крепко. Но он уже не маленький, я просто не дотащу.

— Я донесу. Надо только вытащить из кресла аккуратно и не разбудить.

Артём, стараясь не шуметь, открывает дверь возле Ромки, отстёгивает ремни в кресле и подсовывает руки под спинку и колени Ромки. Тот только глубоко вздыхает, но не просыпается, когда его вытаскивают из салона.

— Тш-ш, парень, спи, — шепчет Артём, и мы идём к подъезду.

Поднимаемся на лифте, а потом я открываю дверь в квартиру. Бегу закрыть в комнате Ромки шторы, а потом киваю Артёму пройти в детскую.

Он, столкнув аккуратно туфли, мягко ступая, проходит в комнату и аккуратно кладёт Рому на постель. А укрываю сына и выхожу вслед за Артёмом.

— Спасибо, — говорю тихо, прикрывая дверь в детскую. — Если бы уснул в такси, точно пришлось будить бы. А так поспит.

— И тебе немного времени.

— Это точно.

Он идёт к двери, а я вдруг спохватываюсь.

— Артём, может кофе?

Здесь же ничего такого, верно? Это друг и зам Нажинского, в квартире его, как я поняла, гость частый. Насколько в принципе у Нажинского часты гости. Тем более, как я поняла, Ярослав сам попросил его нас отвезти.

— Можно чашечку. Колесить ещё часа четыре не меньше мне, так что не откажусь. Тем более в приятной компании. Всё же лучше, чем из автомата по пути в машине в одиночестве.

Его комплименты лёгкие и ненавязчивые. Они не доставляют дискомфорта, как иногда бывало у меня с бывшими коллегами, а особенно с шефом.

Я варю кофе и ставлю на стол две чашки и вазу с печеньем.

— Мелкий рад отцу? — интересуется Артём.

— Он давно мечтал о папе. Вот только… — я прикусываю язык и опускаю глаза. Не стоит забывать, что это друг Нажинского, а не просто приятный собеседник.

— Вот только Яр — каменная глыба, не приспособленная для нежных детских объятий, — усмехается Артём.

— М… да, — пожимаю плечами.

Обсуждать Нажинского за глаза мне как-то не по себе, и я опускаю глаза в чашку, не зная, что ещё сказать по теме.

— Он просто не умеет иначе, Сонь. Такой вот во всём: человек-льдина. Робот. Ты сама представь: ему в детстве мамка игрушками играть не позволяла. Считала, что его это разбалует.

— Жестоко, — вздыхаю я. — Но это многое объясняет.

— Но людям свойственно меняться со временем и под действием обстоятельств. Поэтому я бы дал ему шанс как отцу. Только ему не говори, что я тебе рассказал, что он живой человек, — подмигивает заговорчески.

— Ладно, — шепчу ему в тон и встаю, чтобы убрать пустые чашки. — А вообще, спасибо за помощь, Артём. Мы тут с Ромкой совсем одни, никого не знаем.

— Обращайся, Соня, — он достаёт из портмоне визитку. — Вот мой телефон. Внеси в память своего и если что, то сразу звони.

Я провожаю его до двери и запираю её. Людмила Васильевна говорила, что сегодня не придёт — внучка приболела. Поэтому я иду готовить Ромке обед. Потом загружаю наши вещи в стирку и даже остаётся минут сорок книжку почитать.

Когда Ромка встаёт, мы идём гулять, потом играем в игрушки в его комнате. Вечером идём смотреть мультики в гостиной, когда вдруг дверь открывается и входит Нажинский.

Наверное, меня это удивлять не должно, он ведь тут живёт. Но за почти неделю впервые вернулся до того, как мы с Ромой легли спать.

— Добрый вечер, — заявляет с порога.

— Привет, папа! — Ромка вскакивает с дивана и несётся навстречу.

Сын подбегает и обнимает Нажинского за ноги, а тот каменеет, будто не знает, что с этим делать. А я задумываюсь, каким теперь будет этот вечер в кругу, так сказать, «семьи».

14

— Мама! Ма-а-ма-а!

Я как раз выключаю воду в душе и вдруг слышу Ромкин крик. Боже, ну что могло случиться?

Обжегся?

Ударился?

А вдруг нож как-то нашёл и порезался?

Внутри всё обдаёт жаром от страха за сына. Я выскакиваю из душевой кабины, хватаю полотенце и кое-как оборачиваюсь, а потом вылетаю из комнаты.

— Ма-ама! — снова кричит Рома.

Скатившись едва ли не юзом по ступеням, резко торможу посреди гостиной, остановившись как вкопанная. Несколько раз моргаю, пока в голове укладывается картинка, которую я вижу.

Ромка сидит на диване, точнее не просто сидит, а подпрыгивает. А рядом с пультом от телевизора стоит Нажинский.

И я… голая и мокрая, стою, прижимая к себе полотенце. А рядом уже лужица с волос накапала.

— Мама, смотри, папа нашёл мой любимый мультик! — радостно заявляет Ромка, повернувшись ко мне. — А ты вчера не могла найти эту серию. А папа сразу вот нашёл!

— Какой папа молодец, — отвечаю, покрываясь гусиной кожей.

Но только не от холода, а от взгляда Нажинского, скользящего по мне с внезапной заинтересованностью.

— Я думала, ты уже уехал, — сглатываю, крепче прижимая полотенце и чувствуя, как оно неумолимо разматывается сзади.

— Жду курьера с документами, сюда по ошибке новая помощница заказала, — отвечает он, продолжая пялиться. — После уеду.

— Ясно, — киваю, а потом обращаюсь к сыну: — Ром, пойди носки надень. Пол прохладный.

— Ну ма-а-ам, — капризничает сын, что бывает нечасто, а потом вообще поражает меня, потому что смотрит на Нажинского в поисках поддержки.

— Рома, — говорю строже, — надень, пожалуйста, носки.

Он недовольно поджимает губы, и я вдруг делаю для себя ещё одно открытие. Нажинский делает так же, когда недоволен. Один в один просто. И сын не перенял в общении, там и общения того почти не было. Он так делает с самого малого.

— Ладно, — спрыгивает Ромка с дивана. — Папа, нажми, пожалуйста, паузу.

Ромка уходит, когда Нажинский нажимает паузу. А вот я пошевелиться не могу. Полотенце сзади сползает, а пальцы сжимают ткань на груди так сильно, что кажется, будто окаменели. Да и холодно, вообще-то, мокрой тут стоять. Уже аж зубы стучать начинают.

— Отвернись, пожалуйста, — прошу, не зная, что ещё сказать.

— Зачем? — поднимает бровь удивлённо.

Действительно, блин.

— Затем, что у меня падает полотенце, и мне нужно его перехватить, чтобы замотать снова и убраться отсюда, — отвечаю так, будто говорю с идиотом. Надеюсь, сарказм он ощутит.

— Что я там не видел?

Я буквально давлюсь слюной, пытаясь ответить. Вот гад!

— Класс! — только и остаётся, что иронизировать. — Так если ты меня разок видел голой пять лет назад, может, мне вообще раздетой ходить?

Боже, Соня, что-о? Сама хоть думай, что ляпаешь.

Но поздно, уже сморозила.

— Вообще-то, в доме ребёнок. Это было бы неприлично.

И это с абсолютно беспристрастным видом.

— Ладно, — киваю, желая поскорее закончить этот странный разговор.

Извернувшись, перехватываю полотенце и шлёпаю мокрыми босыми ногами обратно в ванную.

А когда возвращаюсь, Ромка смотрит мультики и ест мороженое. Нажинского в квартире уже нет, как и лужи, которая натекла с меня.

— Солнышко, откуда у тебя мороженое? Мы ведь ещё не завтракали.

— Я сказал папе, что голодный, и он предложил найти себе что-нибудь в холодильнике. Я и нашёл, — отвечает Рома, пожав плечами.

Отлично, что ж. Мультики и мороженое в восемь утра. Что дальше папочка разрешит? Мотоцикл и девочки в двенадцать?

Ох.

Мы собираемся и едем в детский сад. Сегодня у Ромки первый день, и нам сказали приехать к девяти. Я волнуюсь. Как его примут дети? Какой окажется воспитательница? А родительский коллектив?

Про этот сад я почитала отзывы в интернете. Их не так много, потому что садик частный и очень дорогой.

Но вот Ромка, кажется, совершенно не нервничает. Немного возбуждён от предстоящих знакомств, но это радостное возбуждение. И я очень надеюсь, что он не разочаруется.

Пока едем в такси, вспоминаю вчерашний вечер. Нажинский вернулся рано, и Рома очень обрадовался. Пообщались они совсем недолго, а потом Ярослав ушёл в свой рабочий кабинет. Но и этих пяти минут скудного разговора о машинах сыну хватило, чтобы я потом его уложить до десяти не могла. Детские глазки горели, и он без умолку болтал, как папа ему рассказал, какая у него раньше была машина, и почему он её решил заменить.

Детское восприятие возвело это общение в пять-шесть коротких предложений в ранг полноценного разговора, наделило важностью и ценностью.

А каким оно было для Нажинского? Неинтересным и тягостным или он всё же вложил в это какой-то смысл? Или этот разговор был результатом невероятных стараний с его стороны?

Ответов на эти вопросы у меня пока нет.

Сад и правда оказывается шикарным. Совсем не сравнить с тем государственным, в который он ходил, хотя тот наш садик был лучшим в районе по обеспечению.

Группы на десять-двенадцать детишек, современная мебель, климатическое оборудование (ох сколько же мы бились за увлажнитель в детской спальне родительским активом!). Группа оснащена техникой, в обеденном секторе небольшие удобные столики. В спальне индивидуальные кроватки в форме разных животных с ярким постельным бельём. Охрана, турникеты при входе в само помещение.

После знакомства и короткой экскурсии, воспитатель забирает Ромку, взяв за руку, а меня выпроваживает. Мы планировали короткий день на первый раз, но ближе к одиннадцати, когда я слоняюсь по торговому центру неподалёку в ожидании, воспитатель звонит и говорит, что малыш хочет остаться на весь день.

Ну что ж. Приходится ехать домой. Как раз выдалось время заняться поиском работы и рассылкой резюме. Образование, опыт и квалификация у меня достаточно высокие. Только вот рекомендаций, к сожалению, нет. Не просить же их у бывшего директора, с которым мы расстались не очень хорошо, или, тем более, у Нажинского.

Две фирмы мне уже в течение двух часов прислали отказ. В одной пригласили на завтра на собеседование, а ещё две предложили удалённую работу.

Уже что-то.

Потом я звоню маме справиться о её здоровье, мы болтаем минут сорок. Она очень скучает за внуком.

К пяти еду за Ромкой. Воспитатель хвалит его, говорит, что он очень контактный и быстро подружится с другими детьми.

— А ещё Ромчик очень активный, — улыбается она. — Вот у нас через несколько дней будет мероприятие «Мама, папа, я — спортивная семья» между несколькими садами, и Ромочка первым руку поднял. Сказал, что мама и папа у него молодые и сильные и вы обязательно победите.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, но воспитательница мне не даёт.

— Заявку мы отправили. Да вы не волнуйтесь, это не Олимпийские игры, — смеётся. — Замечательный праздник! И семью сплачивает, и детки радуются. Да ещё и честь сада защитите! Я посмотрела биографию отца Ромочки, он КМС в лёгкой атлетике. Вот только представьте, как это полезно будет для всех детишек! Вам и самим понравится, будете потом каждый год участвовать!

— Мама, папа обрадуется! — пищит Ромка.

Несомненно.

Что ж, Нажинский, тебя ждёт сюрприз.

15

— Нет, — безапелляционно отрезает Нажинский.

— Я тоже не горю желанием, но уже поздно, — складываю руки на груди сердито. — Ты хотел растить сына? Добро пожаловать в программу «Всё включено». Иначе и начинать не стоило.

— Я не буду скакать с мячиком в детском саду на потеху кому-то, — кривится он. — К тому же в четверг у меня общее собрание глав отделов.

— Папа, ну пожалуйста, — хнычет Ромка, но Нажинский сначала и не смотрит на него.

И лишь когда Рома начинает горько рыдать, вдруг в каком-то немом удивлении смотрит на сына, будто видит его впервые, а потом в шоке на меня.

А что я? Я особо не волнуюсь, потому что умею различать, когда сын рыдает от боли или сильной обиды, и требуется моё вмешательство, а когда в попытке манипулировать. Поэтому просто пожимаю плечами. Дескать «ну давай, папочка, решай вопрос с истерикой».

— Зачем ты плачешь? — спрашивает Нажинский, сдвинув брови. Интересная постановка вопроса. Люди вообще плачут не зачем-то, а из-за чего-то. — Это непродуктивно.

А, ну да, точно. Непродуктивно.

Ромка, услышав незнакомое слово, замолкает и только шмыгает носом, глядя на отца.

— Вот, — протягиваю Нажинскому свой телефон. — Звони воспитательнице сам и объясняй.

Бросив на меня нечитаемый взгляд, Ярослав забирает телефон и звонит воспитательнице.

— Добрый день, это Нажинский. Да… отец Жадана Романа. Вынужден сообщить…

Он вдруг замолкает и только моргает в ответ на поток слов на том конце связи.

— Хорошо, — говорит он и отключается через минуту. А потом уже смотрит на меня, сдвинув брови. — Надо купить одинаковые спортивные костюмы.

— Ура! — с восторгом пищит Ромка и обнимает офонаревшего Нажинского за колени, а потом срывается в свою комнату, напевая песню.

Воспитательница — настоящий профессионал. Не только детей умеет организовать, но и Нажинского. Браво, что сказать.

— И сегодня позвоню, готово ли свидетельство о рождении с изменённой фамилией.

— А нынешняя чем не устраивает? — вспыхиваю.

— Он мой сын, София, — поднимает брови Нажинский, удивлённый моим возмущением. — И фамилию будет носить мою.

Через два часа после того, как он уехал в офис, не пожелав слушать мои возмущения по поводу смены фамилии Ромы, в дверь позвонила его новая помощница. Она привезла три спортивных костюма и попросила примерить. И на меня, и на Ромчика всё село отлично.

— Теперь сгоняю в офис, чтобы Ярослав Юрьевич тоже примерил, — пропищала девушка, поправив на носу очки, и умчалась.

Интересный выбор помощницы, кстати. Мелкая, неприметная, суетливая. Совсем не такая, как предыдущая. И вряд ли заинтересованная в самом Нажинском, как Кристина.

Надеюсь, у неё всё получится.

Нажинского мы с Романом ближайшие несколько дней почти не видим. В какой-то момент я даже начинаю беспокоиться, а не решил ли он слиться с конкурса. А вот Ромка ни капельки не сомневается, уверен в отце на все двести процентов. И откуда только такая уверенность?

В день конкурса Ярослава с утра дома тоже нет. Меня это и правда нервирует. Если он вдруг не приедет, то это будет катастрофа для Ромки. Малыш ведь так ждёт.

Мы едем с сыном в садик, на его базе и будут проходить соревнования. Я говорю сыну, что папа приедет уже туда, но сама всё же сомневаюсь.

— Мы тут плакаты приготовили в вашу поддержку! — суетится воспитательница, разворачивая ватман. — Красиво?

— Очень, — киваю. — Спасибо большое. Я на минуту отойду.

Пока воспитательница репетирует с Ромой речёвку, я выхожу в коридор и набираю Нажинскому. Но он не отвечает, и я начинаю нервничать ещё больше.

До начала соревнований остаётся минут пятнадцать.

— Так, где ваш папочка? — ко мне подходит няня. — Вот вам футболки с символикой сада. Размеры должны подойти. Можете переодеться пока в детской спальне.

С ощущением тревоги, переходящей в горькое разочарование и обиду за сына, я иду, куда мне указали. Прикрываю за собой двери и снимаю олимпийку и свою футболку, намереваясь надеть ту, которую мне выдали.

— Воспитатель сказала, тут есть какая-то футболка, — слышу сзади и аж подпрыгиваю от неожиданности.

Нажинский. Приехал.

И я… снова полуголая.

Да что ж такое.

— Вот, — киваю ему на спинку кроватки. — Надевай.

А сама скорее ныряю в свою.

Нажинский с абсолютно беспристрастным видом снимает пиджак, потом расстёгивает запонки, рукава рубашки и все пуговицы. Стаскивает её, оставаясь только в брюках.

Не знаю, где мои мозги в этот момент витают, но лишь спустя несколько секунд я понимаю, что стою и пялюсь на него. И он это видит. Мало того, ещё и смотрит в ответ, подняв бровь.

— Извини, — моргаю несколько раз и отворачиваюсь.

Если он сейчас ответит «Да что ты там не видела?», то я что-то в него точно брошу. Что-то очень тяжёлое.

И так щёки вспыхивают и хочется влепить себе затрещину за то что стояла и пялилась на его тело. На… идеальное тело.

Боже, Соня, ты о чём вообще?

И вдруг я вздрагиваю, потому что моей шеи касаются мужские пальцы. Какая-то невероятная вспышка жара с космической скоростью проносится по позвоночнику и отдаёт в ноги.

— Номер участника перестегнуть надо, — говорит прямо над ухом. — Не дёргайся, а то булавкой уколешься.

Я замираю, зачем-то задерживая дыхание, пока Нажинский перестёгивает тканевую табличку на спине.

— Теперь правильно, — констатирует.

Не пойму, что происходит с моим телом и почему оно так остро реагирует. Почему волоски на шее встают дыбом, а где-то в районе поясницы появляется щекотка.

Мне хочется отойти подальше от Нажинского, но я будто попала в какое-то невесомое, внешне неопределимое электрическое поле, вызывающее слабость в теле и мимолётное головокружение.

— Пора идти, — негромко говорит Нажинский. — Начало через пять минут.

— Да, пора, — сглатываю.

Воды бы мне.

16

— Ура!

Спортивный зал заливает радостными возгласами команды соперников. Их группа поддержки громко стоя аплодирует, когда эта семья уже в третьем конкурсе подряд занимает первое место.

Оно и не удивительно. Они всё так слаженно делают, словно единый организм. Семья, одним словом. Взгляда короткого в глаза друг другу хватает, полунамёка, чувствуют друг друга.

И мы…

Ромка совсем расстроился. Того и гляди слёзы прорвутся.

— Мама, мы запутались с руками в этой паутинке, — грустно говорит он после очередного неудачного состязания.

— Ничего, сынок, — подбадриваю его, чмокнув в нос, — в следующем постараемся лучше.

А у самой сомнения. Ничего у нас не выйдет. Чужие мы люди с Нажинским.

— Итак, ребята, — торжественно говорит ведущая. — Следующий конкурс! Кто сильнее всех на свете? Это папы и их дети! Конкурс «Вместе с папой»!

Этот нам точно не выиграть.

Я стараюсь сдерживать эмоции разочарования, не показывать их. Хлопаю в ладоши и улыбаюсь. Но дурацкое чувство искусственности и наигранности не покидает меня.

Нажинский безмерно далёк от всего этого. В его голове бесконечные цифры, договоры, встречи с бизнес-парнёрами и тому подобное. И уж точно не катание ребёнка на спине в конкурсе в детском саду.

Ведущая разъясняет условия, по которым папа с ребёнком на спине должен преодолеть некоторые препятствия, дойти до нужной точки, разгадать там ребус и с результатом прийти обратно. Физическое и эмоциональное взаимодействие. То, чего между Ромкой и Нажинским попросту нет.

— Пап, мы только проигрываем, — жалобно говорит сын, сжимая ладонь Ярослава. — Давай постараемся. Ну что мы как лохи.

— Рома! — шепчу возмущённо. — Ты где такое слово услышал?!

— У меня раньше не было папы, и я никогда в таких конкурсах не участвовал, — сын смотрит на меня виновато, но продолжает убеждать Нажинского. — Я не могу проиграть.

Смотрю на сына с удивлением. Никогда не замечала в нём такой жёсткости, безапеляционности. Ярослав же, сдвинув брови, опускает взгляд и внимательно смотрит на Романа.

— Мы не лохи, — отвечает, а мне хочется стукнуть его за это слово. Я же только что сделала замечание Ромке! Ему четыре, и ребёнок не должен говорить такие слова.

— Итак! Приготовиться! Начали! — даёт команду ведущая конкурса.

— Подсади, — командует мне Нажинский и опускается на одно колено.

Я подставляю сцепленные ладони Ромке под ступню и помогаю взобраться Ярославу на спину.

— Держи крепче его! — даю наставления. Неспокойно как-то.

Нажиснкий моё замечание игнорирует и стартует, подхватив Ромку под ноги. Но резко так!

Пробегает по разложенный кольцам, проползает на коленях под верёвочным потолком, а Ромка в этот момент крепко прижимается к его спине, потом они оба по-пластунски преодолевают тканевый тоннель, и Рома снова взбирается Ярославу на спину.

Рукоход Нажинский проходит удивительно быстро, оставив позади соперников трёх команд, но Ромка рано радуется этому и, запищав, вдруг срывается. Я вскрикиваю и леденею от страха, потому что лесенка эта выше роста Нажинского сантиметров на сорок, и если Ромка свалится, то сильно ударится.

Но этого не случается. Не знаю, какие там резервы у него включились, но охают все в зале, когда Нажинский успевает навесу поймать и перехватить Ромку одной рукой и усадить себе на бедро. Тот хватается за него ногами и руками, и они продолжили движение.

— Вот это боевое слаживание! — комментирует ведущая. — Сразу видно, что отец и сын — команда!

Ох, знала бы она…

Но ведь в этот момент они действительно сработали как настоящая команда.

Они добраются до тумбочки с ребусом первыми. Отсюда, где я стою, не слышно обсуждения, но спорят они жарко. Именно вместе решают, а не Ярослав за обоих. Это странно, диковинно и очень неожиданно. Будто на равных.

И когда, судя по всему, находят ответ, то вдруг стукаются кулаками.

Поразительно.

И поразительно не только то, как они оба включились в команду, а то, что я чувствую, наблюдая.

Я так боялась, что Ромка разочаруется в отношении к нему отца, что не заметила, как… стала этого эгоистично хотеть. Потому что привыкла, что Ромка только мой.

Знаю, что это неправильно, но в душе начинает что-то гореть, когда он смотрит на Нажинского с безусловным восторгом в глазах.

Обратный путь они проходят ещё более гладко и слаженно. Тут и без решения судей видно, что наша команда в этом этапе конкурса победила.

Нажинский выглядит сдержанным, но удовлетворённым, а Ромка в силу возраста ликования не скрывает.

— Мам, ма-ама! Ты видела? Видела? Ну как мы с папой всех сделали!

— Видела, зайчик, вы молодцы! — прижимаю сына к себе.

— Мы настоящая команда! Да? Видела же?

— Да!

Дальше всё проходит на этой же волне. Мы занимаем первое место и в двух следующих конкурсах с большим отрывом в баллах.

Для этого приходится и в мешках прыгать, и по камешкам, втроём держась за руки проходить в конкурсе «Пол — это лава», и даже мне сработаться с Нажинским, когда несём Ромку, повисшего на гимнастической палке.

В итоге, к моему невероятному удивлению, мы одерживаем победу. Радости Ромки просто не передать. Он крепко обнимает сначала меня, потом Нажинского, долго пищит и хлопает в ладоши.

Насчёт Ярослава я не могу сказать, что передо мной вдруг явился другой человек. Он тот же: сдержанный, жёсткий, предельно лаконичный и конкретный. Будто просто пришёл выполнить очередную бизнес-задачу.

Но всё же в какой-то момент, совсем короткий, я совершенно случайно замечаю промелькнувшую в его взгляде эмоцию. И это не радость или веселье, даже не удовлетворение результатом. Это… грусть.

Почему она? Может, он позволил себе вспомнить что-то из своего детства? А может и не позволил вовсе, а само прорвалось?

Он сложный. Я это вижу, чувствую. И я для себя совершенно точно решила, что мне совсем не интересно разгадывать его. Меня это злит, напрягает и раздражает.

Но… мысли, почему-то, уже не впервые возвращаются к этому. Ещё и замечание Артёма о том, что мать Ярослава не позволяла ему играть игрушками, считая, что разбалует этим.

Сначала я восприняла эту фразу как шутку, но потом задумалась. Если это правда, то это ужасная жестокость по отношению к ребёнку. Неудивительно, что Нажинский вырос таким закрытым и жёстким.

По дороге домой Рома болтает без умолку. Он перевозбуждён и, кажется, вечером уложить его просто так не получится. Но потом его будто срезает. Он тускнеет на глазах.

Сначала мне кажется, что Рома просто выжат после такого эмоционального дня, но когда я его обнимаю, то понимаю, что он весь просто горит. Мой настоящий кошмар — его высокая температура.

17

Снова растёт. А я ведь только три часа назад давала лекарство, и упала температура далеко не сразу, а начала снижаться только через час. И вот спустя ещё два снова ручки у ребёнка холодные, а сам он дрожит во сне.

Рома болеет не часто, некоторые мамочки в садике не забывали мне даже об этом сказать. Некоторые даже с откровенной завистью.

«Моя в сад неделю ходит, а потом две дома сидит. А ваш вон без перерыва уже третий месяц. Повезло»

Мне не раз хотелось пристукнуть за такие слова. Я хоть и не особенно суеверная, но, как говорится, счастье любит тишину. Да и так получалось пару раз, что едва кто-то заикнётся, что Ромка мой редко болеет, как он буквально на следующий день с соплями просыпается.

Но вот если сын заболевает, то для меня это как минимум две-три бессонные ночи.

Принимаю решение измерить минут через десять, если цифры будут неуклонно расти, то дам жаропонижающее. А пока проверяю, все ли заведённые мною будильники через каждые тридцать минут активны. Может кто-то скажет, что это паранойя, но мне хватило двух раз, когда я не завела будильник через полчаса, а поставила через два. И у сына за эти два часа температура прыгнула с тридцати семи и четырёх до тридцати девяти и семи.

— Почему ты не ложишься спать? — спрашивает Нажинский, когда я спускаюсь в кухню из детской спальни. Хочется чаю. А он сидит с ноутбуком.

— Планирую измерить температуру Роме скоро.

— Ты же сейчас измеряла.

— Она может резко вырасти. Если это случится, я дам ему лекарство.

— А не проще предупредить? — он пожимает плечами. — Дать превентивно.

— Нет, — я включаю чайник и присаживаюсь на стул возле стола. — И так приходится давать часто.

— Это опасно? — спрашивает как-то иначе, чем обычно.

— Что это? Температура? Скорее всего нет. Обычный вирус, думаю. Но я тревожная мать, поэтому для меня каждый эпизод болезни Ромы — нечто ужасное.

— Тогда тебе нужен психотерапевт. А ребёнку можно дать лекарство и не тревожить бесконечными измерениями.

Вот же ты умный, Нажинский!

— Так у тебя всё просто! — шиплю, обернувшись к нему. — Сам сходи к психотерапевту, а то тебе зачем-то стало необходимым удовлетворить потребность в семье, а как это сделать по-нормальному, никто не научил.

Выплёвываю ему это, а потом прикусываю язык. Наверное, про не научили не стоило. Вдруг у него действительно было трудное детство, а я тут сыплю соль на рану.

А с другой стороны, почему мне не должно быть плевать? Он устроил мне проблемы на работе, а потом натравил опеку, и я уверена, что это его рук дело. Так что я имею права не жалеть Нажинского. Он не маленький ребёнок.

— Я не понимаю твоих возмущений, София, — говорит он абсолютно спокойно, будто рассуждает о процентах прибыли. — Очевидно же, что жизнь со мной имеет намного больше плюсов.

— Серьёзно? — оборачиваюсь и складываю руки на груди. — Например?

— Это настолько понятно, что меня даже удивляет, что человек с таким складом ума, как у тебя, этого не понимает. Возможность жить в столице, возможность получать более высококвалифицированную медицинскую помощь, более качественное образование, шире возможности культурного развития.

Он всё просчитал и совсем не понимает сути.

— Семья — это не только возможности, Ярослав, — говорю устало, потому что у меня абсолютно пропадает какое-либо желание спорить. Это ведь как со стеной. — Это любовь, ласка, душевное тепло, взаимоподдержка. Это улыбки по утрам и тихие разговоры вечером на кухне, понимаешь?

— Мы сейчас тихо разговариваем на кухне.

Из чего он сделан? Из стали? Из камня? Даже камень нагревается от тепла ладони. Но не Нажинский.

— Спокойно ночи, — качаю головой, потому что объяснять что-либо просто бесполезно, и ухожу к Ромке.

Утром я вскидываюсь с ощущением, что случилась беда. Почти восемь. Восемь! А температуру я Роме измеряла в шесть. Спрыгиваю с постели и бегу к нему.

— Доброе утро, мам, — улыбается Ромка, сидя в пижаме на кровати и играя динозаврами. — У кархародонтозавра и трицератопса бой!

— Доброе утро, зайчик, как ты? — с дрожью внутри прикладываю руку к его лбу, но тот оказывается прохладным, и я выдыхаю.

— Нормально. Папа ушёл на работу, а перед этим мы пили чай с лимоном. Вкусно было. Только папа не разрешил мороженое.

— Да, мороженое тебе лучше сейчас не есть, — говорю задумчиво.

— А доктор говорила, что можно. Но ты не даёшь, — Ромка дует губы, поглядывая, какой эффект это на меня возымеет.

— Говорила, — киваю. Новомодное веяние кормить детей мороженым во время температуры и боли в горле у меня как-то отклик не нашло. — Но я не считаю это хорошей идеей. Давай пойдём умоемся, а потом измерим температуру и перекусим.

Я замечаю на полу возле детской кровати свой смартфон. Странно, что я его забыла тут ночью, там же были заведены будильники у меня. И что-то я вообще не помню, как перебралась в свою спальню. Видимо уснула тут сидя на полу возле сына в ожидании, пока спадёт температура, а потом сонная переползла к себе. Хм.

В мессенджере обнаруживаю сообщение от Нажинского, что к девяти приедет врач. Позаботился. Что ж, спасибо ему.

Как я и предполагала, врач утверждает, что это обычное ОРВИ. Лёгкие чистые, горлышко немного красноватое. Назначает симптоматическое лечение и леденцы от боли в горле.

А в одиннадцать неожиданно проведать нас заезжает Артём. Я видеть его рада, Ромка тоже. Он нас несколько раз подвозил до детского сада и каждый раз угощал Ромку сладостями.

— Привет, Сонь, слышал, мелкий заболел. Я тут фруктов вам привёз да спросить решил, может нужно что или в больницу отвезти, — улыбается он. — Снега сегодня навалило, с такси напряжёнка, говорят. Да и что тебе с больным дитём по такси прыгать.

— Спасибо тебе, Ярослав уже вызвал врача. Кофе?

— А давай, — кивает, улыбнувшись. — У меня встреча скоро, и вот как раз свободные полчаса.

Ромка, которому, на удивление, полегчало, убегает в свою комнату, чтобы продолжить бой динозавров, а я и Артём идём в кухонную зону.

— Тебе с молоком или чистый? — включаю кофемашину.

— Без разницы. В приятной компании главное.

С Артёмом легко общаться, но всё же иногда он вворачивает комплименты, и меня это смущает. Или же мне так кажется, потому что в моём окружении очень давно не было галантных милых мужчин. Нагловатый престарелый женатый директор да ледяная-глыба-Нажинский. А тут Артём — такой живой, искренний, улыбчивый.

— Ты и сама присядь, за ночь натанцевалась вокруг Ромки, наверное.

Но присесть я не успеваю, потому что во входной двери щёлкает замок и неожиданно в квартиру входит Нажинский.

18

Ярослав

Перегнул слегка. Но иногда нужно, иначе расслабляются и производительность падает. А когда падает производительность, падает и их зарплата, так что они должны быть благодарны, что держу их в тонусе.

— Алиса, пришли мне номера лучших педиатров, доступных для вызова на дом в пределах района, — даю команду секретарю, когда заведующие отделами молча покидают мой кабинет после совещания.

Она принимает запрос в работу, а я снова пытаюсь вернуться к изучению сметы, над которой сидел ещё до совещания. Пытаюсь, и снова отвлекаюсь. Третий раз за утро. В мыслях всплывает мальчишка.

Бледный с утра был, вышел из комнаты, когда я кофе пил перед поездкой в офис. Пить попросил.

И я вспомнил себя. Вспомнил, как лежал в больнице, когда мне было лет пять. Один. И как медсестра в жутко пахнущем халате заставляла полоскать горло горькой жёлтой жижей, а потом колола уколы. Больно было, нога немела. И так хотелось, чтобы хоть кто-то пожалел.

Но мама говорила, что я мужчина и нечего сопли распускать.

Мне подумалось, что София такого бы не допустила. Уколы бы, конечно, кололи, если потребовалось, но парнишка бы не остался один.

Я же видел, как она над ним всю ночь сидела. Лоб щупала, целовала. Как тряслись её руки, когда выскакивала ночью из детской с градусников в руках на свет в кухню, чтобы цифры увидеть.

Повезло пацану.

Мне тоже не спалось, но это дело обычное. Часов около четырёх я решил просмотреть проект договора с поставщиком смазочных для оборудования. Ноутбук остался в кухонной зоне, туда я и решил спуститься.

Дверь в детскую была приоткрыта. Сам не знаю почему, но почувствовал потребность заглянуть. Хотелось знать, как ребёнок.

Мальчишка спал, столкнув одеяло в ноги, а рядом с ним на полу, положив голову на руки на край кровати, спала его мать. Длинные, сейчас спутанные, светлые волосы рассыпались по спине и прикрыли половину лица. Тонкие плечи вздрагивали во время дыхания, выдавая тревожный сон.

Я застыл, глядя на них. Что-то странное защекотало за рёбрами. Расплывчатое и непонятное. Тёплое, мягкое, но вместе с тем тревожащее.

Подумалось, что ей, наверное, неудобно. И утром спина ныть будет. Тем более в конкурсе напрыгалась. Аккуратно, стараясь не разбудить ни её, ни мальчика, поднял на руки и отнёс в её комнату. Опустил на постель и прикрыл одеялом.

И почему-то всплыли воспоминания о той ночи.

У нас был корпоратив. Я как раз рассорился с Аней. Точнее, сообщил ей, что между нами всё кончено, потому как я не намерен оплачивать её перелёты к бывшему. Все праздновали годовщину основания фирмы, а у меня кошки на душе скребли. Это была седьмая годовщина смерти отца — человека, который считал меня пустым местом. Ещё и буквально перед торжеством я узнал об отказе японских производителей от сотрудничества.

Злился. Накрыло. Выпил.

А тут девчонка — моя временная секретарша. Серая скромная мышка, незаметная и тихая. Как мне тогда казалось.

И вдруг у неё оказалась очень тёплая и милая улыбка. А я индевел внутри, замерзал от злости и традиционной раз в год жалости к себе, вспоминавший последнюю фразу отца перед смертью: «Всему кранты. Ты, Ярик, — пустое место. Неспособен даже ларёк на рынке открыть и на плаву удержать».

Она оказалась девственницей. Я запомнил. Молчаливой такой, без претензий. Но вкусной. Это я тоже запомнил. Как и родимое пятнышко-сердечко на левой груди.

Я поймал себя на том, что вчера в комнате, когда отнёс её, завис и смотрел. Рука аж зачесалась — так захотелось отодвинуть футболку с плеча и увидеть это чудное родимое пятно.

Но, конечно же, ничего такого я делать не стал. Лишь отметил для себя, что за эти пять лет девушка изменилась. Сочнее стала, ярче.

Вышел, спустился в кухню, выпил воды и странное наваждение немного спало. Это всё бессонница, наверное, снова придётся прибегать к медикаментам.

— Ярослав Юрьевич, я подобрала педиатра, — сообщает Алиса по связи. — Высшая категория, кандидат медицинских наук в области пульмонологии и аллергологии. Есть ещё три варианта, но там ниже квалификация. Вы сами или мне вызвать?

— Давай ты. Первую.

— Хорошо.

Алиса отключается, а я снова пытаюсь вникнуть в работу. Концентрация хромает, даже кофе не даёт нужного эффекта. Я смотрю на телефон, решая, позвонить мне Софии, чтобы справиться о здоровье ребёнка, или нет.

С одной стороны, ничего ужасного с ним случиться не может. Тем более, я направил хорошего врача. А если вдруг ситуация осложнится, то существуют экстренные скорые и клиники с высококвалифицированным персоналом.

С другой же стороны… Мне почему-то просто хочется узнать, всё ли с ним в порядке.

И я вдруг принимаю непрогнозируемое решение съездить и самому убедиться, что с мальцом всё нормально. Я ведь отец. Моё желание логически объяснимо.

— Алиса, предупреди Бризинского, что мне понадобилось срочно уехать. Пусть свяжется с наладчиками вместо меня.

И пока я набрасываю пиджак и проверяю, забрал ли телефон, секретарша выходит на связь.

— Ярослав Юрьевич, а Артёма Васильевича нет.

— А где он? — удивляюсь.

— Его секретарь сообщила, что отъехал. Сказал, что нужно утвердить в МВД новые договора с ЧОПом.

— Ясно. Как вернётся, скажи, чтобы связался со мной.

— Будет сделано, Ярослав Юрьевич.

Спустившись, я сажусь в машину и еду домой. Непривычно делать это в середине дня. Но так ведь многие делают — на обед, к примеру, едут домой. Вот как мой зам по подрядам: у него жена и трое маленьких детей. И он каждый день в обед спешит к ним.

Мне это казалось какой-то непонятной блажью, но, кажется, я пересмотрю своё отношение.

Загруженность дороги раздражает. На паре светофоров, где приходится простоять дольше всего, я прям ощущаю досаду и злость, чего обычно не случается. И даже иду на хитрость, свернув во дворы, чтобы объехать пробку.

Но хитрым оказываюсь не только я, и тут тоже приходится постоять. И как раз возле небольшой кофейни.

«Порадуйте своего ребёнка меренгой в виде любимых героев» — гласит небольшой баннер на стекле. И там же изображения каких-то сладостей на палочках в виде персонажей мультфильмов. И среди них в форме динозавра.

Роман вроде бы увлечён ими. И, наверное, ему во время болезни могло бы поднять настроение что-то сладкое. Дети ведь любят сладкое?

Я паркуюсь и захожу в кофейню.

— Мне нужна такая штука как на вывеске. С динозавром.

— Меренга? — улыбается девушка в форменном фартуке. — С тирексом или с диплодоком?

— Давайте обе.

Она вручает мне две длинные деревянные палочки, а на концах что-то типа большого куска зелёного зефира в форме динозавра.

— Это ребёночку. А мамочке? У нас есть в виде сердечек, цветов, просто разноцветные, — включает маркетинговую воронку продавец. — Клубничный, абрикосовый, ежевичный вкус. Есть в шоколаде и в белой глазури.

— Спасибо, не нужно.

Может, женщины тоже любят сладкое, конечно. Но если София захочет, то пойдёт в магазин и купит, что ей там понравится.

Я возвращаюсь в машину и еду домой. У подъезда едва не забываю про этих динозавров на палочке. Поднимаюсь на лифте и открываю дверь ключом.

Первое, что бросается во внимание и режет слух, так это тихий женский смех. Он звучит не так, как когда София смеётся, общаясь с ребёнком. Глуше, бархатнее. А потом я замечаю у двери мужские туфли. Ну и хозяина в кухонной зоне за столом, которому они принадлежат.

Артём. Бразинский.

Какого вообще чёрта он забыл днём у меня дома рядом с Софией и моим сыном?

19

София

— Яр, здорово, — Артём встаёт из-за стола и делает несколько шагов в направлении Нажинского. — В офисе сегодня не встретились, так хоть у тебя дома свидимся.

Но, кажется, Ярослав настроен не так радостно. Даже на его обычно беспристрастном, будто из камня высеченном лице, на котором и мускул не дрогнет, сейчас можно было прочитать не самые положительные эмоции.

Он явно не в восторге видеть тут своего зама и, со слов самого Артёма, друга.

— Да уж, та ещё неожиданность, — отвечает ледяным тоном. — А ты по какому поводу заехал, Артём?

— Так мелкого твоего проведать, он же болеет, ты сам говорил, когда звонил утром.

— Не знал, что вы с ним друзья.

— Привет, папа! — по лестнице со второго этажа сбегает Ромка и приветствует Нажинского хрипловатым, но радостным голоском. — Дядя Артём мне принёс печенье. Он ещё в прошлый раз его приносил, мне понравилось.

— Вот как, — Нажинский совсем мрачнеет и тяжелым взглядом припечатывает сначала своего друга, а потом и зачем-то меня. — Это тебе.

Он протягивает Роме меренгованных динозавров на палочке с совершенно безэмоциональным видом. Но Ромка — ребёнок, а тут знак внимания от отца. Его буквально захлёстывает радость.

— Ух ты! Спаси-ибо! — сын берёт палочки и восхищённо разглядывает динозавров. — Ты где таких нашёл? Какие классные! И вкусные, наверное! Можно сейчас съем?

Я уже хочу сказать, что сначала ему нужно поесть суп и только потом сладости, но Нажинский отрезает короткое «можно», после чего Ромка вприпрыжку, чуть покашливая, уносится обратно в свою комнату.

— И какое печенье любит мой сын? Может, просветишь? — снова смотрит на Артёма, когда Ромчик скрывается за дверью своей комнаты.

В голосе холодная ярость и тихая угроза. Появляется, ощущение, что в квартире сразу градусов на десять холодает. Будто кто-то окна распахнул во время стужи. Хочется обхватить себя и растереть ладонями плечи.

— Шоколадно-банановое, — говорит Артём, и я чувствую, как из его голоса тоже пропадает лёгкость. — Но ты можешь его спросить, Яр, мелкий сам тебе всё расскажет. Или, к примеру, его мать.

— Обязательно спрошу, — кивает Ярослав, едва заметно поджав губы. — Артём, там нужно встречу провести с наладчиками. Оборудование на третьем секторе вторые сутки простаивает. Ты бы поторопился.

— Конечно, Яр, — кивает Артём после секундной паузы. — Уже иду, — а потом оборачивается ко мне, и взгляд его резко теплеет. — Пока, Сонь. Звони, если что.

— Угу, — киваю, всё же обхватывая себя за плечи.

Мне сейчас почему-то жутко некомфортно. Мы с Нажинским не семья, я не обязана не общаться с мужчинами. Тем более, Артём его друг, это не посторонний, которого Нажинский застал у себя дома. Да и мы просто общались, ничего такого.

Тогда какого чёрта я чувствую себя так, будто меня поймали на горячем?

Артём обувается, забирает куртку с вешалки и уходит, а Нажинский уставляется своим свинцовым взглядом на меня.

— Как ребёнок? — спрашивает таким тоном, будто обвиняет в чём-то.

— Ты сам видел — ему легче. Наверное, вирус лёгкий, быстро справился. Температура небольшая совсем.

— Хорошо.

Отвечает и замолкает, но продолжает смотреть на меня, будто дыру прожечь пытается.

— Кофе? — предлагаю, чтобы разбить как-то этот вязкий воздух. Всё равно себе делать собиралась.

— Артёму тоже сама предложила?

Вот оно. Мужское. Женщина не твоя, но попшикать вокруг тестостероном надо.

— А не должна была? — смотрю ему в глаза. — Он пришёл проведать больного ребёнка. Мне нужно было кивнуть, поблагодарить и выпроводить за дверь?

— И часто он приходит проведовать? Ребёнка, — Нажинский тоже вперивается взглядом мне в глаза.

— Нет. Но иногда подвозит нас до сада по пути в офис. Это плохо? — выгибаю бровь и складываю руки на груди. Контролировать меня, Нажинский, у тебя не выйдет.

— Странный путь, учитывая, что живёт Артём совсем в другой стороне.

— Ну если и так, — пожимаю плечами и отворачиваюсь к кофемашине, ставлю кружку под сопло. — Что в этом такого? Тем более Артём — твой друг, вот я и подумала, что ничего плохого в том, что он выпьет кофе в твоей квартире, нет.

— Дело не в квартире. Я не хочу, чтобы…

— Чтобы что? — резко поворачиваюсь, сжимая кружку, и смотрю на него с вызовом.

Нажинский и слова не может подобрать?

— Чтобы это переросло в нечто большее.

— Ну мало ли что ты хочешь, Ярослав, — отвечаю ему возмущённо. — Ты приволок нас с Ромой в Москву, угрожая разлучить. Но ты не можешь запретить мне вести личную жизнь.

Я сказала, а у самой горло сдавило. То ли от страха, то ли от осознания собственной смелости. И сердце застучало гулко и громко, что мне даже показалось, что Нажинский сейчас услышит этот грохот в моей грудной клетке.

— Осторожнее, Соня, — говорит он глухо и делает несколько неспешных шагов ко мне, заложив руки в карманы брюк. Оказывается ближе, чем это допускает этикет для посторонних друг другу людей. А я замираю, чуть дыша, будто парализована его взглядом. — Я многое могу. И это тоже.

Спорить не решаюсь. Язык присыхает к нёбу. Посылаю его подальше про себя, сжимая зубы.

— И, кстати, — он забирает у меня из рук чашку с кофе и делает из неё глоток. — Раз Роману лучше, значит, будешь меня сопровождать завтра на ужине с партнёрами в ресторане. Поиск спутницы для меня хлопотное дело, а на такие мероприятия не принято ходить одному.

— Да ладно, — сглатываю. — Поиск спутницы — проблема?

— Не люблю шлюх и охотниц. А ты ни на первое, ни на второе не похожа. К тому же мать моего ребёнка, так что подходишь. Деньги я перечислю, подготовься.

— А если я не хочу? Мне это вообще-то не нужно, Ярослав, — пытаюсь запоздало отстоять свою свободу решений.

— Я же ходил на этот дурацкий праздник в детском саду. И ты пойдёшь, Соня. До вечера.

Он разворачивается и уходит, захлопнув за собою входную дверь, а я зависаю, пытаясь понять и осознать то, что сейчас только что произошло.

И, кстати, зачем он вообще приезжал посреди дня?

20

— И вот это лекарство пять миллилитров вечером после еды не забудьте, пожалуйста, — даю последние наставления Людмиле Васильевне. — Оно в холодильнике на верхней полке в коробке. Шприц-дозатор там же.

— Конечно-конечно, Сонечка, не волнуйтесь, всё сделаем, — мягко улыбаясь, успокаивает она меня.

— Мультики его любимые там сразу поисковик первыми выдаёт.

— Мы с Ромиком со всем справимся, не переживайте.

— Мам, да, мы справимся! — активно кивает Ромка, хитро поглядывая на Людмилу Васильевну и целую тарелку бананового печенья, которое она испекла днём.

— Давай, зайчик, слушайся. Хорошо? — обнимаю сына так, будто уезжаю не на несколько часов, а на неделю минимум.

Просто мы никогда не расставались. Мама его забирала редко, и это же моя мама всё-таки. Дом, безопасное пространство.

Я набрасываю на плечи пальто, ещё раз проверяю, хорошо ли лежит помада, и выхожу за дверь. Спускаюсь на лифте и иду к машине, в которой меня уже ждёт Нажинский.

Мороз на улице такой крепкий, что дыхание сразу превращается в большое облако пара. Снега снова навалило, хотя его сегодня днём уже дважды чистили во дворе жилкомплекса, и он поскрипывает под ногами и сверкает в свете белых фонарей ярче любого бриллианта.

Ноги в туфлях-лодочках моментально стынут, но мне до автомобиля всего несколько метров.

Ярослав сидит в машине и постукивает пальцами по рулю в такт негромкой музыке. Интересный выбор — классика. Вивальди, если не ошибаюсь.

Я открываю дверцу и присаживаюсь, пристёгиваюсь.

— Отличный выбор платья, — делает в своей ледяной снисходительной манере комплимент Нажинский.

— Спасибо, — киваю, не зная, нужно ли продолжать разговор или можно просто уставиться в окно.

Ярослав выезжает из двора и встраивается в поток машин на трассе. Искоса наблюдаю за тем, насколько он спокоен и сосредоточен, как уверенно держит руль и безэмоционально реагирует на то, как нас едва не подрезают, нагло пытаясь обогнать справа вдоль обочины.

— Если музыка тебе не нравится, я могу включить радио или вообще выключить, — предлагает будто между прочим.

— Я давно не слушаю классику, но мне она не мешает, — пожимаю плечами. Повисает пауза, и я вдруг решаю спросить: — Это Вивальди?

— Да. Четыре сезона: осень. Аллегро, — кивает, не отрывая взгляда от дороги, когда мы как раз входим в круговое движение. — Почему перестала слушать?

— В детстве ходила в музыкальную школу. Приходилось.

— На скрипку?

— На пиано.

— Тебе не нравилось?

— Мама заставляла. Ей было приятно похвастать, как я играю Лунную сонату перед гостями. А мне хотелось ногти длинные и накрашенные, как делали все девочки в пятнадцать, но в музыкалке это запрещалось, — зачем-то откровенничаю я. Но он вроде сам спросил. — Я не прикасалась к клавишам с экзаменационного академического концерта.

— А я сломал скрипку на следующий день после смерти матери, — бьёт острой откровенностью в ответ Нажинский, и мне даже становится не по себе.

Наверное, нужно было бы промолчать, потому что я явно лезу не в своё дело, но тем не менее спрашиваю:

— У тебя с мамой… были сложные отношения?

Лицо Ярослава кажется абсолютно беспристрастным, но я замечаю, что взгляд, устремлённый на дорогу, становится острее.

— Роману повезло куда больше в этом плане, — отвечает он в конце концов после некоторой паузы, во время которой я уже готова кусать свой язык, чтобы не был таким длинным, а потом мы замолкаем.

И молчим уже до самого ресторана.

Я в таких дорогих и шикарных местах никогда не бывала, поэтому едва сдерживаю себя, чтобы не озираться с полными удивления и восторга глазами.

Нажинский галантно помогает мне снять пальто, а потом мы сдаём вещи в гардероб. Я аккуратно просовываю пальцы ему под локоть, когда он предлагает руку, и мы проходим в основную залу.

Честно говоря, дорогие московские рестораны я представляла иначе. В более классическом стиле, что ли. Ну там стулья в стиле барокко с резными спинками, многоуровневые хрустальные люстры, столики с изогнутыми ножками.

Но убранство этого места выглядит очень стильно и современно. По чёрному потолку струятся, как северное сияние, длинные широкие полосы, слабо подсвеченные. А диванчики возле больших и не очень круглых столиков сделаны так, что создаётся визуальное ощущение, что пространство вокруг столов будто ниже основного уровня пола.

Освещение приглушённое, но достаточное, чтобы моя небольшая бриллиантовая подвеска на тонкой цепочке, подаренная родителями на двадцать пять лет, заиграла необыкновенным блеском.

Нажинский ещё раз удовлетворённо и без стеснения окидывает меня взглядом. Я не знаю как реагировать, поэтому делаю вид, что не заметила, хотя, конечно же, чувствую смущение.

Но в то же время женское самолюбие играет. Потому что я знаю, что выгляжу хорошо. Красное платье мягко струится чуть ниже колена. Атласная ткань благородно отсвечивает в игре света ресторана.

Я сделала неброский макияж глаз, но выделила губы красным в цвет платья, а волосы убрала назад в тугой гладкий пучок.

Мы подходим к одному из столиков, за которым уже сидят трое мужчин со спутницами. Все они старше Нажинского. Мужчины, в смысле.

— Добрый вечер, господа, — учтиво, но холодно улыбается им Ярослав.

— Здравствуйте, Ярослав Юрьевич, — один за другим они приподнимаются и жмут Нажинскому руку, женщины кивают. — Рады вас видеть. Тем более в такой приятной компании.

— Уже не терпится узнать вашей прекрасной спутницы, — улыбается сухощавый мужчина лет пятидесяти.

— Рад представить вам Софию Романовну, — я тоже мило улыбаюсь и киваю, когда он называет моё имя. — Мою жену.

Что-о-о?

21

Сказать, что я прихожу в шок от такого заявления Нажинского — ничего не сказать. И мне приходится приложить много усилий, чтобы не продемонстрировать это. Я натягиваю улыбку до спазма в скулах и киваю, как болванчик, всем здоровающимся.

Ярослав отодвигает стул, предлагая присесть за стол, а когда я это делаю, то кладёт мне ладонь на плечо.

Муженёк, мать его.

Мне с трудом удаётся преодолеть нестерпимое желание схватить со стола вилку и воткнуть ему в руку.

— Как же так, Ярослав Юрьевич? — удивлённо поднимает брови тот сухощавый. — И когда это вы успели?

— Мы не афишировали, — в тон ему отвечает Нажинский. — Расписались по-тихому. Обстоятельства диктовали.

— Но это не освобождает вас от торжества, — кокетливо заявляет спутница дородного немолодого мужчины. — Такое событие не должно остаться вне внимания бизнес-общества Москвы.

— Мы подумаем над этим, — Нажинский улыбается, но в улыбке этой ни тени тепла.

Он тоже садится за стол рядом со мной. И в этот момент в залу входят ещё двое гостей.

— А вот и опоздавшие!

К столу подходит ещё пара. Это Артём, а в девушке я узнаю бывшую помощницу Ярослава Кристину.

Не знала, что они вместе. И Артём вот буквально недавно упоминал, что живёт один, а его подруга — это работа.

— Ну теперь все в сборе, — говорит Нажинский, но к Артёму с его спутницей не поворачивается. — Можно и бокалы наполнить.

Мужчина, что выглядит самым старшим, даёт знак недалеко стоящему официанту, и тот спешно подходит. Берёт бутылку и разливает вино по нашим бокалам.

Мужчины начинают обсуждать бизнес, где-то шутят, где-то чуть отходят от темы. Разговоры несерьёзные, но создаётся ощущение, что это как бы разминка перед важным обсуждением.

Женщины в основном хихикают, не особенно вникая в тему и переговариваются о своём. Только я и Кристина сидим молча. И если на меня спутницы других мужчин поглядывают с интересом и даже о чём-то спрашивают, то Кристину напрочь игнорируют.

Несколько раз я чувствую на себе взгляды Артёма. С одной стороны, он тут единственный, кто из присутствующих проявлял ко мне дружелюбие, с другой же после вчерашнего явного недовольства Нажинского… я не понимаю, как реагировать.

— У вас есть дети, София? — обращается ко мне одна из женщин, которая постарше.

— Да, у нас сын, — отвечает за меня Нажинский.

— И когда вы только успели! — воскликает муж этой женщины.

— Вы, Ярослав Юрьевич, не только жениться тайно успели, но и сына родить!

На последнем замечании, вижу, как Артём бросает на Нажинского острый взгляд, а Кристина и вовсе поджимает губы и покрывается алыми пятнами, которые даже косметика скрыть не в силах.

— Я думаю, наш дорогой парнёр не будет против, если я приглашу его прекрасную супругу на танец? — обращается к Нажинскому сухощавый.

— Софии решать, — учтиво улыбается мой «супруг».

Отказать, конечно, я не смею. Танцевать с незнакомым мужчиной мне абсолютно не хочется, но правила хорошего тона диктуют.

Он предлагает мне руку, и мы выходим на небольшое свободное пространство между столиками. Диджей берёт микрофон, звучат вступительные аккорды. Мы начинаем двигаться неспешно.

— Ваш муж — тот ещё ревнивец, верно? — спрашивает мужчина.

— Скорее жуткий собственник, — отвечаю ему в тон, очень надеясь, что на этом разговор завершится.

— Такую красавицу сложно не ревновать.

И то ли я не умею принимать комплименты, то ли этот мужик действительно переходит границы, но мне жутко некомфортно.

— Разрешите? — к нам подходит Артём и предлагает свою руку, приглашая на танец прямо посреди песни. — Ваша жена сказала, у вас телефон звонит.

Мужчина нехотя отпускает меня, а Артём перехватывает танцевальный медленный ритм. Кристины я за столом не наблюдаю, ещё один мужчина со своей спутницей также присоединились к нам, да и некоторые другие гости ресторана тоже.

— Ты выглядела так, будто тебя нужно срочно спасать от этого душнилы, — говорит Артём негромко, а я в ответ хихикаю, стараясь, чтобы это выглядело незаметно.

— От него странно пахло и он говорил странные комплименты. Ну мне они показались странными, по крайней мере, — отвечаю.

Артём что-то говорит ещё, но я вдруг замечаю, каким взглядом на нас смотрит Ярослав. Он явно недоволен и даже то, что ему говорит один из парнёров, слушает вполуха, поглядывая на нас с Артёмом.

«Осторожнее, Соня. Я многое могу» — всплывает в памяти из недавнего разговора, и я решаю его не злить лишний раз. Что-то внутри мне это подсказывает.

— Песня уже заканчивается, — говорю Артёму. — Да и ноги в непривычной обуви устали. Давай вернёмся за стол.

— Конечно, — кивает Артём, а я замечаю, что он засматривается на мои губы, прежде чем отпустить. — Пойдём.

Мы возвращаемся за столик. Меня Нажинский полностью игнорирует, вроде как увлечён разговором, а вот Артём получает молниеносный ледяной взгляд.

Весь этот помпезный наигранный ужин кажется жутким фарсом. Все присутствующие не являются друг для друга друзьями. Если только Артём и Ярослав, и то между ними сейчас ощущается напряжение.

Мне становится душно. Я совершенно не на своём месте, абсолютно не хочу находиться здесь. Не хочу изображать из себя пустоголовую милую жёнушку Нажинского.

— Я прошу прощения, — встаю. — Выйду ненадолго на воздух, что-то от вина голова закружилась.

Забираю в гардеробе пальто, набрасываю на плечи и выхожу. Останавливаюсь на крыльце, глубоко вдыхая.

Щёки щиплет, ногам холодно, но я чувствую, как мне становится лучше на воздухе. Наблюдаю за искрящимися мелкими снежинками, отблёскивающими в свете фонаря у входа в ресторан.

— Быстро ты его окольцевала, — слышу из тени рядом. — И смотри: он уже взял тебя с собой на ужин с парнёрами. Сколько ты у него работала? Две недели? А я два года. И ни разу он меня не пригласил.

Кристина выходит на свет и поднимается на ступени ко мне. Она в длинной распахнутой шубе, в пальцах тонкая сигарета. Смотрит так, будто я мусор у острых носков её замшевых туфель.

А у меня и так настроение дерьмовое.

— Да, он говорил, что не берёт с собой на подобные мероприятия шлюх и охотниц.

Щёки Кристины снова вспыхивают, как недавно в зале ресторана, и она сжимает от злости зубы.

— Но знаешь, — продолжает. — Это ничего тебе не даст. Ты ему не нужна. Как и твой сын. Ему важен факт наличия наследника, не более, а после аварии он бесплоден. Так бы ни ты, ни твой щенок ему и даром были бы не нужны.

За щенка мне хочется ей разом все волосы выдрать, потому что я никому не позволю оскорблять моего сына! Но смысл сказанных ею слов на доли секунды парализует.

Так вот в чём причина — Нажинский потерял возможность иметь детей. А я всё задавалась вопросом: зачем мы ему?

Получается, он сломал нашу с Ромкой жизнь лишь потому, что для него важно оставить след в истории? Важно иметь наследника? Не ребёнка, а именно субъекта с его ДНК.

Просто галочка в биографии — вот кто для него Рома.

22

Находится в обществе этой девушки мне совершенно неприятно, поэтому я разворачиваюсь и иду обратно в ресторан. Пальто в гардероб не сдаю, потому что собираюсь забрать сумочку и уехать домой. Видеть Нажинского мне сейчас больше не хочется, как и всех его партнёров и их спутниц.

Тошнит от всего этого. К сыну хочу. Обнять его, зарыться носом в волосики, вдохнуть их родной аромат и расслабиться. Хочу скорее скинуть это платье, принять душ и переодеться в свой домашний спортивный костюм, а не мило улыбаться до спазма в скулах, танцуя с неприятными мне мужиками.

Но едва я поднимаюсь в залу, как мне навстречу стремительно выходит Нажинский.

— Мы уходим, — бросает резко и хватает меня за руку.

— Моя сумочка… — только и успеваю пробормотать, шокированная такой сменой ситуации.

— Вот, — толкает клатч мне в руки, а потом оборачивается к столу. — Всего доброго, друзья. Спасибо за компанию. Артём, закончи тут.

Я слышу в его словах издёвку, и только потом обращаю внимание на происходящее за столом. Один из мужчин, как раз который танцевал со мной, бледный как стена, сидит на стуле, откинувшись на спинку и оттянув галстук, а его спутница обмахивает его листком бумаги.

Другой выглядит потрясённым, а третий почему-то улыбается и качает головой, глядя на Нажинского с долей восторга и глубоким уважением. Артём же абсолютно беспристрастен. Собирает какие-то бумаги в папку.

Как бы я ни была зла сейчас на Ярослава, понимаю, что не время для выяснения отношений. Поэтому, когда он, сжав своей ладонью мою, уводит меня из залы, я не сопротивляюсь и молча следую за ним по ступеням вниз, а потом, когда он перехватывает от гардеробщика своё пальто, и на улицу. И уже там высвобождаю руку.

Ярослав кивает мне на пассажирскую дверь машины, а сам садится за руль, трогается и мы выезжаем с парковки на дорогу, а потом сворачиваем к трассе.

— Ты не пил? — спрашиваю, кивая на руль.

— Нет, конечно, — отвечает спокойно. — Я же за рулём.

Хм, значит, делал вид, потому что я совершенно точно помню, что он поднимал бокал с вином.

— И что это было? — не выдерживаю тишины.

— Конкретизируй вопрос. Я так понимаю, у тебя их несколько.

— Да, — киваю, чувствуя, как злость, было поутихшая от удивления, возвращается. — Для начала, какого чёрта ты представил меня своей женой?

— Потому что эти древние крокодилы бесконечно пытаются подсунуть под меня своих дочерей, племянниц и прочих близких родственниц для наведения семейно-деловых связей. А если я женат, то эта дичь отпадает.

Отлично, он спокойно признал, что просто использовал меня.

— А тебя не смущает то, что они узнают, что ты соврал?

— Это ведь легко исправить, правда? — Нажинский отрывается от дороги и буквально на секунду бросает на меня острый внимательный взгляд. — Дело одного дня, не более.

Я зависаю. Он сейчас серьёзно?

— Ты отлично подходишь под статус моей жены, — продолжает, оценив мой растерянный и ошарашенный вид. — У тебя хорошая репутация, благородная внешность, не испорченная посредственной косметологической хирургией. Ты умна. И ты мать моего сына.

— О да! — мой шок, наконец, прорывается сарказмом. — Я достойна стать женой самого Нажинского! А ты спросил, надо ли мне это? Хочу ли? Ты вообще слышал такое слово как любовь, Ярослав? Симпатия? Интерес?

— Ты вполне привлекаешь меня сексуально, — отвечает он так же беспристрастно, как когда-то подписывал документы, что я приносила ему на подпись. — Этого достаточно.

— А ты меня — нет! — мой голос дрожит, потому что мозг отказывается воспринимать этот разговор иначе как какой-то невероятный сюрреализм. — И мне этого недостаточно!

Внезапно Нажинский резко сворачивает на обочину и жёстко даёт по тормозам, отчего я, вскрикнув, едва ли не бьюсь лбом о приборную панель. Хорошо, что пристёгнута была!

— Ты сдурел?! Ромку сиротой оставить решил?

Сердце колотится в груди, ломая дыхание. Руки дрожат от пережитого страха и возмущения. А вот Нажинский абсолютно спокоен. Угрожающе спокоен.

— А что, блядь, не так, София? — говорит ровно, но я вижу в его глазах блеск подавленных контролем эмоций. — Или может это не ты когда-то отдала мне свою девственность? В ту ночь я тебя вполне привлекал. И если понадобится, ты снова отыщешь в себе это.

— Всё не так, — стараюсь приглушить и свои бушующие эмоции, выровнять хоть немного, но не выходит. — Тебе ведь Ромка и не нужен был, да? Не говоря уже обо мне. Ты нашёл нас только лишь когда понял, что детей у тебя больше не будет? Так может, поискал бы ещё, вдруг нашлась бы ещё парочка, и нас бы в покое оставил.

— Да, это так: я бесплоден, — отвечает, совершенно не удивившись, что я в курсе. — Но ещё раз повторю: что именно тебе не нравится? Роман — мой единственный ребёнок. Мой наследник, которому достанется абсолютно всё, что я имею и что ещё приумножу. Лучшее образование, качественная медицина, культурный рост высокого уровня, путешествия — это плохо? Или ты предпочла бы и дальше ютиться в своей квартирке в ипотеку в провинции, работать на тупого озабоченного хряка, ворующего у тебя зарплату и в любой момент имеющего возможность тебя подставить под уголовку как должностное лицо?

Он поворачивается и кладёт левый локоть на руль, пристально глядя мне в глаза. Закрытое ограниченное пространство салона автомобиля не позволяет даже отодвинуться от него на безопасное расстояние.

— Неужели выживать лучше, чем жить нормально?

— С чего ты взял, что мы выживали? — спрашиваю я в ответ, но не так уверенно, потому что он валит вывернутыми, как ему удобно, фактами, ломая мою уверенность.

— Я проверил. Ты же математик, экономист, София, вот и подумай рационально, чем эта ситуация выгодна для твоего сына.

Он повернулся к рулю и снова завёл мотор, выехал на трассу, будто сейчас мы просто мило поболтали. Признаться, его умение себя контролировать и переключаться на актуальные вещи меня восхищает.

— А что произошло с партнёрами? — всё же задаю я вопрос, чтобы немного разбить давящее молчание через какое-то время.

— Я воздал им по заслугам. Одному из них, точнее, а остальные увидели пример.

— За что?

— Когда-то один из них обманным путём разрушил бизнес моего отца. Сегодня я сделал то же самое.

Он замолкает, да и мне сказать нечего. До конца пути под монументальные аккорды скрипки Вивальди я молча размышляю над тем, от какого непростого и опасного человека я решила когда-то родить ребёнка.

Если бы я только знала тогда…

23

Почти всю следующую неделю мы с Нажинским пересекаемся постолько-поскольку. В офис он уезжает рано, возвращается уже после ужина, но стабильно, каждый день проводит вечером час-полтора с сыном. Они смотрят футбол, играют в шахматы, принцип которых Ромка хватает на лету, чем заставляет меня ещё больше им гордиться.

Только вот совсем не моего одобрения он ищет в эти моменты. Для сына время, проведённое с отцом, едва ли не священно. Уже к вечеру он начинает ходить и поглядывать на входную дверь в ожидании. А я использую эти час-полтора, чтобы отдохнуть и расслабиться в ванной или же наоборот — поработать.

Работы, кстати, у меня прибавилось. И значительно. После выполненного онлайн-заказа через биржу заказчик разместил отзыв на профсайте, и на меня в прямом смысле посыпались заказы. И весьма высокооплачиваемые. Вчера вот даже пришлось отказаться, потому что я ещё не закончила расчёт по предыдущему, а там объём работы большой. Точнее, справилась и отчиталась только за одну часть, а ещё нужно сделать две.

— Мам, папа сегодня задерживается, — хмурится Ромик и усаживается на диван в гостиной, обхватив коленки и уткнувшись в них носом.

— Сынок, возможно, у него какие-то дела на работе. Так бывает, — отвечаю ему, убирая со стола остатки ужина. — Вы всю неделю вечера вместе проводили.

— Наверное… — вздыхает сын, в очередной раз удивляя меня своей взрослой реакцией и отсутствием капризов. — А он тебе не звонил?

— Нет, — пожимаю плечами. Сложно объяснить сыну, что мы с его отцом не в таких отношениях, чтобы звонить друг другу и предупреждать, что задерживаемся на работе. — Давай, пей молоко и готовься ко сну, завтра рано в сад вставать, Ромашка.

— Ладно, — вздыхает он. — Но если папа придёт, а я ещё не успею уснуть, ты меня позови, пожалуйста, мам, хорошо?

— Хорошо, зайчик, — киваю и достаю из микроволновки стакан тёплого молока.

Ромка выпивает молоко, полоскает рот и шлёпает босыми ногами в спальню. Я иду за ним. Уже и саму в сон клонит, но мне нужно закончить хотя бы один из расчётов. Главное, не уснуть первее Ромки, пока буду ему сказку рассказывать.

И даже поставленный рядом с его кроватью включенный ноутбук не помогает мне не отключиться уже после слов «а третий сын Иван-царевич выпустил стрелу, и улетела она…». Сладкое сопение сына убаюкивает меня, и я, прижавшись к нему, тоже засыпаю.

Вскакиваю как от толчка.

Сначала ощущаю дезориентацию, пытаясь понять какое вообще сейчас время суток.

Ромка спит, рядом у кровати на полу стоит мой ноутбук, экран которого погас и перешёл в режим ожидания, только лампочки на боковой панели мигают, выдавая, что машина находится в рабочем режиме.

Перевожу взгляд на запястье — электронные часы показывают половину второго. Глубокая ночь, сын тоже спит крепко. Но вот кое-кто в доме точно не спит, потому что я слышу доносящиеся звуки музыки.

Это удивляет. Нажинский совсем, что ли, — музыку посреди ночи врубать?

И неважно, хард рок это или Вивальди — спать мешают одинаково.

Я набрасываю халат и выхожу в коридор. Прислушиваюсь и определяю, что музыка доносится из кабинета Нажинского.

Ладно, вроде бы в Ромкиной спальне не очень слышно, поэтому решаю туда не ходить. Что-то мне подсказывает, что не стоит этого делать. Может он очень занят, и музыка ему нужна, чтобы сконцентрироваться?

Забираю ноутбук из комнаты сына и иду к себе. Заползаю под одеяло, уговорив себя завести будильник на пять утра и поработать перед сборами в сад.

Но уснуть у меня не получается. То ли слышимость у меня тут сильнее, чем у Ромы в комнате, то ли Нажинский сделал громче.

В два часа ночи-то?

Совсем уже.

Покрутившись в тщетной попытке уснуть ещё минут двадцать, я сталкиваю сердито одеяло и встаю. Снова набрасываю халат и топаю в сторону кабинета Нажинского.

Стучаться, наверное, бесполезно, но я всё же стучусь для приличия. И, конечно, никакого действия это не возымело, так что со спокойной совестью нажимаю на ручку и толкаю дверь.

Нажинский сидит в кресле ко мне спиной. Из-за высокой спинки видны только локоть одной руки на подлокотнике и предплечье второй, свисающей со стаканом тёмного алкоголя, зажатой в пальцах.

Ночь. Вивальди. Виски.

Его способ расслабиться?

У меня для тебя плохие новости, Ярослав Юрьевич, это вряд ли поможет.

Я подхожу ближе в надежде, что он уснул. Вижу на столе пульт от стерео, беру его и выключаю музыку.

— Какого чёрта? — слышу недовольное, а потом кресло поворачивается.

Впервые вижу Нажинского таким несобранным. Волосы всклокочены, рубашка небрежно расстёгнута на несколько верхних пуговиц, рукава засучены. Ярослав кажется помятым и уставшим. Во отсутствующем взгляде хмель.

— Сейчас два часа ночи. Ты теперь живёшь не один, помнишь? — складываю руки на груди.

Я переступаю с ноги на ногу, когда буквально физически ощущаю его взгляд, которым он медленно проходится по мне сверху вниз, а потом обратно. Будто ощупывает, отчего мне хочется плотнее запахнуть халат.

— Не один… — тянет и хмыкает иронично. — Я всегда один, София. Всегда…

Ярослав обращается ко мне, но возникает ощущение, что предназначены эти слова не для меня.

Он одиночка. Я это почувствовала ещё тогда, когда стажировалась. Человек, никого не подпускающий к себе, в своё личное пространство. Понимал ли он сам, что его ждёт, когда заявился к нам с Ромкой в Элисту? Осознавал ли, что так или иначе, как бы он ни пытался прогнуть нас под свой мир и свой уклад, жизнь его неминуемо изменится?

Вряд ли.

— Ярослав, мне очень жаль, что у тебя было сложное детство, — снова лезу не в своё дело, за что тут же готова отругать себя. — Но ты должен понять…

— Блядь, вот только жалеть меня не надо, Соня, — с его губ срывается горький смешок, а потом он делает большой глоток из стакана. — Жалость — самое мерзкое и унизительное, что могут испытывать люди в твою сторону.

Лучше бы я попыталась уснуть под Вивальди. Потому что это абсолютно бессмысленный спор. Но я зачем-то его продолжаю.

— Если она искренна, то ничего плохого не несёт. Это лишь значит, что кому-то хотя бы в малой степени не всё равно.

Ярослав несколько секунд смотрит на меня, прищурившись.

— А тебе, Соня, — снова делает глоток. — Тебе хоть в малой степени не всё равно?

По плечам бегут мурашки от его взгляда и тона. И осознания, что я с этим странным и совершенно непредсказуемым человеком в квартире совсем одна. Романа я не считаю в этом случае.

Становится совсем неуютно, и я решаю, что мне будет лучше вернуться к себе. А лучше к Роме. У него кровать широкая, рядышком лягу.

— Я пойду, Ярослав. А ты… лучше идти спать уже тоже.

Да, ему точно пора. Особенно если судить по бутылке, в которой нет добрых двух третей.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, и вдруг вздрагиваю, когда на моём запястье сжимается крепкое кольцо мужских пальцев.

— Ты не ответила.

— Отпусти, — пытаюсь вырваться, но Нажинский не позволяет. Держит крепко, а потом и вовсе дёргает на себя, вынуждая завалиться ему на колени.

— Ответь, Соня, — одной рукой он удерживает меня, а пальцами второй фиксируюет голову за подбородок боком к нему. — Тебе не всё равно?

Его горячее дыхание, смешанное с горьким ароматом дорогого алкоголя, обжигает кожу на щеке и вызывает волну мурашек по спине.

Страшно.

Он сильный, и он пьяный. Уверенный в своей полнейшей власти. Злой и обиженный на мир, которому когда-то было плевать на маленького недолюбленного родителями мальчика.

Но мальчик вырос.

— Солги… — чувствую выдох, а потом к моей шее прижимаются горячие губы.

24

Его губы прижимаются к чувствительной коже моей шеи и скользят чуть вниз. Я делаю попытку высвободиться, но его хватка становится крепче. Это пугает меня.

Я ведь его, можно считать, не знаю. И на что он способен — тоже.

Я помню нашу первую ночь. Первую для меня вообще. Это было странно — решиться. Потому что мы с моим парнем мечтали заняться сексом впервые после свадьбы. Целый год ждали, лелеяли эту мечту, дальше осторожных ласк не заходили. Женя говорил, что моя девственность для него имеет особый, едва ли не священный смысл.

И вдруг мой мир рухнул, когда я узнала, что у моей двоюродной сестры этот священный смысл отсутствовал, и Женю это совсем не смущало. Он ей ещё и ребёнка заделал.

Тогда-то я и приняла решение, что не нужны мне в жизни лишние люди. Я хотела ребёнка, но совершенно не желала отношений.

Нажинский оказался идеальным кандидатом. И для первого раза, и как генетический донор. Точнее, тогда мне так показалось. О том, что он у меня первый, кажется, даже не заметил. Груб не был, но и на том спасибо. Что хотела, я получила.

Но сейчас он другой. В нём больше горечи, больше желания обладать, покорять.

— Отпусти меня, Ярослав, — говорю твёрдо, но максимально спокойно.

— А что тебе не так, Соня? — губами больше не касается, но всё ещё держит у себя на коленях, а мне кажется, будто я сижу на горячих углях.

— Я не хочу.

— Меня? — стальная нота сквозит в его голосе. — А кого хочешь? Может, Артёма?

Это здесь хоть причём?

— Я видел, как вы смотрите друг на друга. Особенно он на тебя. И я уже говорил, что мне это не нравится.

Я терпеть не могу, когда мне указывают, что делать. Но спорить с ним, как и тогда на кухне, не решаюсь. И уж особенно сейчас.

— Почему молчишь, Соня? Бразинский тебе нравится? Хочешь его? — сильнее сжимает пальцы на моих скулах.

— Отпусти меня, — нервы сдают, и я, отбросив с силой его руку, срываюсь на ноги.

Но и пары шагов сделать не успеваю, как меня тут же прижимают к стене.

— Мне не нравится, как он смотрит на тебя, — упрямо повторяет. — Не нравится. Я не хочу больше видеть его рядом с тобой. Никого не хочу, поняла?

— Ты не имеешь никакого права так говорить, Нажинский, — мой голос дрожит, но я нахожу в себе смелость сказать ему это в глаза. — Ты мне никто.

Наши лица буквально в паре сантиметров друг от друга, и хотя в кабинете полутьма, я чётко различаю все оттенки плещущихся в его взгляде эмоций. А их там очень много. От вспышки злости, подогретой хмелем, до огня в ледяной оболочке.

Он не отвечает очень долго. Секунды, наверное, но ощущение времени у меня сейчас иное.

— Сколько их было, Соня? — говорит мягче, но не настолько, чтобы я могла выдохнуть, тем более, он меня так и не отпускает.

— Кого? — не сразу понимаю, о чём именно он говорит.

— Мужчин. После меня. Я ведь был первым, — его большой палец скользит по моей щеке, мягко, с контрастирующей происходящему нежностью, придавливает нижнюю губу и снова возвращается на скулу. — Или ты думала, я не заметил?

Думала, да. Мне тогда показалось, что ему абсолютно плевать, кто под ним и с каким уровнем опыта. Он был отстранён эмоционально.

— Я не стану тебе отчитываться, — чувствую, что иду по лезвию. Он же в мгновении от срыва.

— Мой детектив не нашёл сведений о твоих любовниках.

Потому что их не было, Нажинский. Потому что я занималась ребёнком и никто мне и подавно был не нужен.

— Ты наводил обо мне справки? — шокировано смотрю на него. — Ты сумасшедший, Ярослав. Ненормальный. Так нельзя жить, понимаешь?

И тут происходит какая-то невероятная перемена. Как по щелчку. Это удивляет ещё больше.

Он вдруг опускает голову, тяжело выдохнув. Отпускает меня, но продолжает держать в плену, поставив руки на стену с обеих сторон. А потом вскидывает голову и снова смотрит в глаза. И во взгляде столько боли, сколько я не видела ни у одного человека. Тяжести, печали, одиночества…

— А как можно, София? — говорит глухо. — Как? Научи…

Я не знаю, что происходит со мной в этот момент, какие струны он цепляет, но всё моё тело будто прошивает электричеством, когда Нажинский кладёт на плечо мне тяжёлую ладонь и мягко сталкивает ткань халата.

Ярослав опускается передо мною на колени. Его руки ложатся мне на лодыжки и ползут вверх. До колен и выше. Под ночную сорочку, до самого белья…

А я так и стою. Будто что-то сломалось во мне. Будто чувство самосохранения отключилось.

Упёршись лбом мне в живот, он подцепляет пальцами моё бельё и медленно тянет его вниз. Когда трусики оказываются на полу, Ярослав сжимает в пальцах лёгкую ткань моей сорочки и приподнимает её, сгибает мою левую ногу в колене и ставит себе на плечо. Я перестаю дышать, когда чувствую там его обжигающее дыхание. Вздрагиваю и не могу сдержать тихий стон, едва он касается моей набухшей плоти кончиком языка.

Мне все эти годы казалось, что я не испытываю в сексе никакой потребности. Да, мне иногда снились эротические сны, я испытывала некоторое возбуждение, когда на экране в кино у героев была близость, но это было нечто отдалённое, будто лишнее, ненастоящее. Побочный эффект, что быстро проходил, когда я занималась действительно важными вещами.

И сейчас я своё тело просто не узнаю. Оно будто с ума сходит, все системы сбоят, их топит в ощущениях, коротит и замыкает. Колени подгибаются, но Ярослав крепко держит под ягодицы, упасть не даёт. И продолжает делать это там своим языком.

А потом мир взрывается разноцветным фейерверком. От промежности и по всему телу рассыпаются искры удовольствия, вынуждая меня застонать низко и протяжно. Мне даже кажется, будто это не я. Какая-то другая женщина, ведь я так не умею. Это не мой голос, не мои интонации, не мои ощущения…

Тело немеет. От пальцев ног до переносицы и мне даже хочется потрогать себя, чтобы убедиться, что моё тело на месте и с ним всё в порядке. Только сил на это нет.

Словно безвольную куклу, Ярослав подхватывает меня и разворачивает к себе спиной, обхватывает, крепко сжимая, и уже через несколько секунд я чувствую тугое, почти болезненное проникновение. Нажинский входит полностью и притормаживает. Тяжело дышит мне в затылок. Подаётся назад и снова заполняет всю. Одной рукой упирается в стену, второй продолжает крепко сжимать меня, и за пару толчков разгоняется на быстрый темп.

Я теряю себя, больше не контролирую, не принадлежу себе. Меня снова поглощают ощущения. Они не такие, как несколько минут назад, когда он ласкал меня. Другие. Более мощные, более глубокие. Он будто накачивает меня ими, ограничив свободу. Накачивает собой. В прямом и переносном смысле.

Я могу лишь тихо постанывать при каждом толчке, прикрыв глаза и откинувшись затылком ему на плечо. До того момента, когда моё тело снова топит волной. Не такой острой, но куда более тяжёлой. Придавливает, заставляя задыхаться.

Ярослав делает ещё несколько резких движений и с низким стоном, почти рыком, останавливается. Дышит тяжело и хрипло. Держит так же крепко. А когда отпускает, я едва не валюсь на пол. В горле образуется ком, в голове туман. Я плыву и никак не могу полностью вернуться в реальность.

Медленно, держась за стену, я ухожу. Кое-как добираюсь до своей комнаты, и уже там оседаю на пол. Ноги и руки дрожат, а в голове пульсирует только одна мысль: что же я натворила…

25

Утром в теле я ощущаю непривычную тяжесть. Особенно внизу живота, будто перед месячными, но у меня сейчас только середина цикла.

Думать о произошедшем накануне не хочется.

Это была ошибка. Точно и однозначно ошибка. Не знаю, зачем я поддалась и что на меня нашло. И что нашло на Нажинского.

И как теперь мне смотреть на него…

Через полчаса Ромку поднимать в детский сад, а пока я ещё успеваю выпить кофе. Насладиться тишиной и одиночеством.

Выхожу из комнаты и прислушиваюсь. Тихо. Наверное, Нажинский уже уехал в офис, обычно в полседьмого утра его дома уже нет.

Я спускаюсь на кухню. Тут тоже тихо и ещё темно, только светодиодная полоса над столешницей тускло горит. Запахиваю халат плотнее и включаю кофемашину.

— Мне двойной сделай, — слышу сзади и едва ли не подпрыгиваю от неожиданности.

Как я могла не услышать, когда он вошёл?

— Доброе утро, — оборачиваюсь и, не выдержав, опускаю глаза.

— Доброе, — хмуро отзывается Нажинский, окинув меня взглядом, от которого хочется поёжиться.

Он уже одет, как всегда с иголочки. Идеален. Будто это не он вчера был пьяным и эмоционально размотанным. А он был, в этом нет сомнений. И, думаю, очень немногие видели его таким.

Ярослав подходит ближе и сам забирает свою чашку из кофемашины, а я замираю рядом с гулко бьющимся сердцем. Он же делает вид, будто меня не существует. Подносит чашку к губам, отпивает пару глотков, остальное выливает в раковину и уходит.

Когда я остаюсь в кухне одна, то выдыхаю и обессиленно опускаюсь на стул. Дышать в его отсутствие куда легче, но почему-то хочется расплакаться.

Чтобы собрать себя и настроиться на активный день, мне приходится приложить немало усилий. Допиваю кофе и иду в душ, включаю напор интенсивнее, меня резко температуру с горячей на холодную и обратно.

Немного странно ощущаю своё тело. Будто оно… стало более чувствительным, что ли. Не только между бёдер, а всё. Кожа, мышцы.

Но контрастный душ даёт своё, и я подбираюсь. Мысли становятся яснее.

Вытираюсь, натягиваю халат и иду будить Рому.

— Мам, давай сегодня останемся дома, — бормочет он на мои поцелуи и тихое «вставай, родной» и натягивает одеяло до самой макушки, перевернувшись на другой бок.

— Как же так? — удивляюсь его просьбе. — Сегодня будний день.

— Ну и что. Вон Костик из моей группы говорит, что иногда им с мамой лень вставать утром, и они остаются дома. Просто так, даже когда не болеют.

— Лень, сынок, та ещё вредина. Сам не заметишь, как она тебя опутает, как паук паутиной, и всё. Даже двигаться не захочешь.

Ромка открыл один глаз, потом второй, посмотрев испуганно, а потом всё же сел и вздохнул.

— Ла-а-адно…

Сын вытащил ноги из-под одеяла и сполз на пол, встал и пошлёпал в ванную умываться, а я метнулась на кухню, чтобы приготовить ему чай и бутерброд. Быстро собрала сумку с ноутбуком, планируя заехать в кофейню недалеко от детского сада и поработать.

Через полчаса мы уже едем в такси. Ромка выглядит сонным и то и дело пытается пристроить голову мне на плечо. Я болтаю с ним, стараясь отвлечь, потому что если ему в машине дать уснуть, то потом можно получить ребёнка в скверном настроении.

В сад мы сегодня едва ли не опаздываем. Но успеваем. Я убираю в шкафчик его уличные вещи, а он убегает в группу на зарядку.

Выхожу из сада и направляюсь в кофейню на углу. Я уже работала тут пару раз. Брала кофе и пирожное и зависала часа на два-три. Так и сегодня планирую, только дольше. Работы очень много.

Делаю заказ и усаживаюсь за самый дальний небольшой столик в углу у окошка. Тут ни я другим посетителям, ни они мне мешать не будем. Открываю ноутбук, нужные файлы и проваливаюсь в мир цифр.

С ними, по крайней мере, мне понятно. Они не врут и очень предсказуемы. Не то что…

— Привет, — отвлекает меня знакомый приятный баритон. — Уже вся в работе?

Поднимаю глаза на Артёма. И если раньше я, встретив его в округе садика, не удивлялась, то после слов Нажинского, что живёт Артём совсем в другой стороне, задумываюсь.

— Привет, Артём, — улыбаюсь. — Да, работы непочатый край.

— Оу, — хмурится. — Ну я ненадолго присяду? Честно-честно, всего десять минут. Заехал кофе выпить перед работой, вообще на вынос купил, а тут увидел знакомое лицо.

Он показывает стаканчик с кофе, а потом опускается на диванчик напротив. Мне нравится общаться с Артёмом. С легко, я не чувствую себя провинциальной и скучной, с ним весело и интересно, но… Сейчас мне как-то не по себе. Сложно объяснить, но после слов Нажинского о том, что он не хочет, чтобы мы с Артёмом общались, и после всего, что произошло вчера ночью…

Моё внутреннее я, привыкшее к свободе принятия решений и действий, восстаёт и очень хочет сунуть под нос Нажинскому кукиш. Но это не игра.

Ловлю себя на том, что сейчас, общаясь с Артёмом, чувствую себя так, будто совершаю что-то противоправное. Испытываю напряжение, даже между лопаток начинает болеть. Хочу, чтобы Артём быстрее ушёл.

— Ты что-то расстроена как-то, Сонь, — хмурится Бразинский, когда я пропускаю его шутку мимо ушей и не реагирую на неё. — С Яром поцапались?

— Что? — удивлённо вскидываю на него взгляд. — Нет, а должны?

— Да он вчера не в духе был, — пожимает Артём плечами. — Обычно в годовщину смерти что отца, что матери, он бухает. А вчера ещё и крупный контракт сорвался.

— Вчера была годовщина смерти его матери?

— Да, — кивает Артём. — Ни мать, ни отец его в детстве вниманием не баловали, знаешь ли, но он почему-то вот так тяжело год за годом переживает их смерть.

— Расскажешь? — во мне вспыхивает интерес. Мне почему-то становится интересно, почему Нажинский такой, какой есть. И тут однозначно корни из детства. Не самого счастливого детства.

— Сонь, Яр — мой друг, — Артёму, кажется, становится неудобно. — Но ведь у вас ребёнок. Это семейное… В общем, не было там особой ласки и любви, понимаешь. Мать была помешана на успешности и презирала своего мужа за то, что у него не особенно-то дела шли вгору. Тот, в свою очередь, устал от этого и от семьи отдалился. А Ярослава вообще время от времени не признавал своим. Считал, что жена нагуляла. И Яру всё детство приходилось доказывать, что он чего-то стоит. Но родителям было мало.

Перед глазами возникает образ маленького мальчика. Умного, чрезвычайно опрятного, но с печальными глазами. Он заканчивает играть на скрипке сложнейший этюд, подобранный совсем не по возрасту, опускает смычок, смотрит с надеждой, но так и не удостаивается даже скупой улыбки от матери. А отца в зале и вовсе нет.

Сердце щемит, и мне в эту секунду очень хочется прижать к себе Ромку и прошептать ему, что я его люблю очень-очень и никогда с ним так не поступлю. Что горжусь им. И сказать, что даже если бы ему было бы нечем похвастать, то я всё равно бы его любила. Просто так, за то, что он мой сын.

А потом вспоминаю жаркий, полный прорвавшейся боли шёпот:

«А как можно, София? Как? Научи…»

Но тут же перед глазами встаёт вид Нажинского утром: полная броня. Как ни стучись, как ни бейся — только сама в лепёшку превратишься.

Может, ему и не нужно иного? Может, он настолько закостенел в своём одиночестве, что уже ничему извне и не пробиться?

— Ладно, Соф, мне пора, — Артём встаёт. — Может, поужинаем как-то на днях?

Это предложение слишком неожиданное, чтобы я на него ответила. Хоть да, хоть нет.

— М-м… посмотрим, — отвечаю что-то неопределённое, а потом киваю и сразу уставляюсь в ноутбук.

Артём уходит, а я в работу ещё долго не могу включиться. Приходится сильно постараться.

Вечером, когда Рома уходит в постель, сыграв партию в шашки с Ярославом, я тоже собираюсь. Иду в кухонную зону, чтобы выпить перед сном стакан воды.

— Как сегодня кофе попила? — слышу за спиной голос на несколько тонов холоднее, чем сейчас был в разговоре с сыном.

Я оборачиваюсь резко и замираю. Сердце снова бьётся в груди быстро и громко, что уже становится привычным в присутствии Нажинского. Я ничего плохого не сделала, но чувствую себя так, будто меня за руку поймали на чём-то нехорошем, противоправном.

— Отлично, — прищуриваюсь и смотрю на Нажинского. Свои границы я всё же намерена отстаивать.

Ярослав смотрит долгим тяжёлым взглядом, а меня будто под этим взглядом парализует. Ни рукой, ни ногой пошевелить, будто в паутине запуталась.

— Подпиши, — бросает на стол пачку бумаг и намеревается уйти.

— Что это? — беру бумаги в руки.

— Брачный контракт.

26

— Подписала?

Утром в шесть Нажинский спускается в кухню, поправляя галстук, пока я делаю себе бутерброд.

— Нет, отвечаю, не оборачиваясь.

— Показать юристу — верное решение. Всегда нужно так делать. Но там нет подвоха, ты и сама, думаю, разобралась.

— Нет, Ярослав, — разворачиваюсь и опираюсь бёдрами на столешницу, сложив руки на груди. — Я не буду ничего показывать юристу. Просто потому, что не стану ничего подписывать.

Вчера я действительно очень внимательно прочла договор, но подписывать в любом случае не собиралась. В нём нет каких-то ужасных условий. В первую очередь я изучила вопросы об опеке в случае развода — совместная. То есть это не какой-то хитрый план лишить меня сына. Кроме того, в договоре есть пункт, определяющий мне приличное содержание. Не сыну, а именно мне. Даже в случае развода.

Но… я ему не содержанка. И вообще, всё это дичь какая-то.

— Вот как, — поднимает он брови с деланным удивлением. — И в чём же причина такого нерационального, и даже глупого решения?

Я наблюдаю, как Нажинский с абсолютным холодным спокойствием, будто мы обсуждаем погоду, берёт кружку, ставит под сопло в кофемашину, выбирает режим.

Нерационального.

Вот в этом весь он. У него всё делится на рациональное и нерациональное. Человек-машина. Робот со стальным механизмом вместо сердца и программой вместо души. А то что было позавчера, видимо, редкий единичный сбой.

— Потому что я против. Потому что брак — это семья, а не проект, Ярослав. Ты вообще чувствуешь разницу?

— А какая разница, София? — поворачивается и делает глоток из чашки. — Как и любой проект, брак предполагает собой бюджет, задачи, основную цель и результат. Документальное сопровождение и функциональное участие всех членов. К тому же, мы уже всё обсудили, к чему сейчас твои капризы? Если есть конкретные предложения по пунктам — я слушаю.

Интересно, под обсуждением он подразумевает тот разговор в машине? Предложение руки и сердца от Нажинского, так сказать.

Хотя, о каком сердце может идти речь.

— Да, по пункту «любовь», к примеру. Его там нет. И я тебя, Ярослав, не люблю.

— Я уже говорил: она не обязательна. Я ведь тебя тоже не люблю. Сексуального влечения достаточно, мне давно стоило найти постоянную партнёршу. Одноразовый секс неудобен, опасен в медицинском плане и утомителен в организации.

Интересно, мне вот после всего этого надо смеяться или плакать? Или плакать от смеха?

— Какого влечения, Ярослав? — тру виски, потому что в них уже начинает покалывать от ощущения сюрреализма. — Ты… ты ведь бездушная машина.

— Мне показалось, позавчера ты отнеслась к нашему сексу вполне благосклонно.

— Это была ошибка! — говорю громче, чем стоило бы, а потом не выдерживаю и опускаю глаза, чувствуя, как кожа на щеках вспыхивает. — И тебе не эскорт для «удобного, безопасного в медицинском смысле» секса.

Хочется приложить холодные ладони к щекам. Вот только в смущение перед ним впадать не хватало.

— В любом случае, — от его тона начинает веять морозом. — Контракт ты подпишешь, София.

— Даже так? — я злюсь, и мой голос начинает звенеть. — Так может, тогда сам его за двоих и подпишешь? Зачем предлагать мне изучить?

— Доброе утро, — слышится сонный голосок сзади. — Вы ругаетесь?

И я, и Нажинский оборачиваемся как по команде. Ромка стоит босыми ножками на полу, волосики растрёпаны, глазки сонные, но во взгляде напряжение. Он прижимает к себе любимого плюшевого динозавра и чуть втягивает голову в плечи. Ему тревожно, я это сразу чувствую.

— Нет, малыш, — спешно подхожу к нему и присаживаюсь. Глажу бархатную щёчку и целую в носик. — Всё хорошо.

— Мне показалось…

— Нет, Роман, — к моему удивлению вклинивается Нажинский, а не уходит молча, как обычно. — Мы с мамой просто обсуждали некоторые важные вопросы и пока не пришли к консенсусу.

— Кон… сун… су…? — пытается выговорить Рома, глядя на отца.

— Общему решению, — находит Нажинский более понятный вариант. Конечно, что удивительного, что четырёхлетний ребёнок не понимает слово «консенсус»? — Но тебе не стоит переживать, мы с этим обязательно разберёмся.

А потом вообще происходит странная вещь. Ярослав подходит и прикасается ладонью к макушке ребёнка, гладит в пару движений. Самое интересное, что его, кажется, и самого это удивляет. А вот Ромка сразу выдыхает всё напряжение, расцветает и улыбается, подходит и обнимает Нажинского за ноги.

— Ну, мне пора, — Ярослав на несколько секунд кажется растерянным. — До вечера, парень.

— У нас сегодня партия в шашки или мультик?

— Давай вечером решим.

Вот так спонтанность. Даже не запланирует и не запишет в ежедневнике? Или не сообщит секретарше, чтобы внесла в планер?

Нажинский уходит, мы с Ромкой тоже собираемся и едем в детский сад. Как и вчера, я провожаю его в группу и иду в кофейню по соседству работать. В двенадцать у меня маникюр, и я как раз успеваю закончить расчеты и отправить готовый документ заказчику.

Мастер работает качественно и быстро, и уже в половину второго я выхожу из салона. Достаю телефон, чтобы вызвать такси и вдруг с ужасом обнаруживаю четыре пропущенных от воспитательницы. Почти час назад!

Воспитатели вряд ли звонят родителям посреди дня, если всё в порядке. Зачем? Уточнить какие-то данные можно и в сообщении. Но четыре пропущенных — это срочно. А я не слышала! Звук зачем-то выключила. Точнее, на ночь ставила на вибро, а утром забыла включить снова.

Руки сразу начинают дрожать. Я скорее набираю номер воспитательницы.

— Анна Фёдоровна, — торопливо тараторю я, когда она отвечает. — Это мама Ромы Жадана, вы звонили, я не слышала, извините. Что-то случилось?

— Здравствуйте, София, — отвечает, а я по голосу пытаюсь спрогнозировать, всё ли в порядке. — Роман жаловался на боль в животе, и его несколько раз вырвало.

О Господи.

— Я уже еду, скоро буду.

— Мы не дозвонились вам, поэтому набрали Ярославу Юрьевичу. Он забрал мальчика минут пятнадцать назад.

— К…куда забрал? — мой мозг, который затопила тревога за сына, тормозит.

— Домой, наверное. Это вы ему позвоните.

— Да, конечно, — смущённо отвечаю воспитателю, прощаюсь и отключаю звонок.

Нажинский забрал Рома? Уехал раньше из офиса? Ничего себе. Но ведь он не знает, что делать, я уверена. Не дай Бог ещё какое-то лекарство ему даст, которое нельзя детям.

Набираю Ярославу, кусая ноготь со свежим маникюром от нетерпения.

— Ярослав, где вы? — спрашиваю, едва он отвечает. — Как Рома?

— Не очень, — отвечает вполне спокойно. Как можно быть таким спокойным, отвечая «не очень» на вопрос о состоянии ребёнка? — Мы подъезжаем к клинике.

— Какой? Где? Я тоже сейчас приеду.

— «Мед плюс» на Баррикадной.

— Еду.

Я отключаюсь и вызываю такси. Сев в машину, напряжённо застываю, вдавив ногти в ладони.

Только бы с Ромкой ничего плохо не случилось!

27

Как назло, такси едет чрезвычайно медленно. Кажется, будто пешком будет быстрее, хочется выйти и рядом побежать. Но это, конечно же, не так. Просто я очень встревожена. До паники буквально.

Такси тормозит у клиники, я выскакиваю едва ли ещё не на ходу и бегу к ступеням, у стойки ресепшн нагло расталкиваю других посетителей и обращаюсь к администратору.

— Девушка, в течение получаса сюда привезли ребёнка, где он?

— Ждите, пожалуйста, у меня очередь, — отвечает она максимально приветливо. Частная клиника — грубить не принято, но и уважать других нужно. Спасибо ей, но мне сейчас не до этого.

— Прошу вас, это мой маленький сын, ему стало плохо в саду и…

— Второй этаж, дверь номер шесть — хирургия. Пожалуйста, только наденьте бахилы, туда без них нельзя, — отвечает она.

— Спасибо!

О Господи! Хирургия! Мой малыш, ну что же с тобой? Неужели аппендицит?

Я выдёргиваю из стойки пару бахил, кое-как их натягиваю их, бранясь на слипшиеся края, и несусь по лестнице на второй этаж, куда и указала администраторша. Проскочив одну из полупрозрачных дверей, едва не налетаю на Нажинского, который стоит в коридоре.

— Где Рома? — спрашиваю, голос дрожит, в груди всё вибрирует в такт быстрому сердцебиению.

— В процедурном с медработниками. Вызвали хирурга, чтобы подтвердить или опровергнуть аппендицит. Хирург уже пришёл, он как раз с ним.

— Ты оставил его там одного с чужими людьми! — порываюсь пройти в процедурную, но Нажинский сжимает мой локоть, удерживая на месте.

— Эти люди там пытаются ему помочь. Доктор попросил меня выйти.

— Но Роме страшно! Но он совсем ведь маленький.

— София, успокойся, — говорит выдержано, всё ещё удерживая меня за локоть. — Ему нормально. Живот болит, но он понимает, что ему тут хуже не сделают, а помогут. Рома, в отличие от тебя сейчас, в адеквате.

Я уже набираю в грудь воздуха, чтобы резко ответить на обидное замечание, но потом сдуваюсь. Сейчас не место и не время, чтобы спорить.

— Ему сильно плохо?

— Я не знаю, как ответить, — Ярослав пожимает плечами. — В машине хныкал немного и пару раз его тошнило.

Мне беспокойно. Ожидание нескольких минут мне кажется вечным. Нажинский спокойно стоит у двери, а я хожу туда-сюда, измеряя вдоль и поперёк шагами несколько квадратных метров коридора. Внутри всё будто трясётся.

Но вот выходит доктор, и я вся сжимаюсь в ожидании вердикта.

— Это не аппендицит. Дискинезия желчевыводящих путей, обострение. Ему поставили спазмолитики, через час заберёте мальчишку домой. Лечение и диету я написал, если будут вопросы, там мой телефон указан.

Я выдыхаю с облегчением. Напряжение исчезает так внезапно, что я даже ощущаю кратковременное лёгкое головокружение.

— Спасибо, доктор, — Нажинский протягивает ему руку и крепко жмёт.

— У вас крепкий парень, Ярослав Юрьевич, — улыбается врач.

— А к нему можно? — вклиниваюсь я.

— Да, конечно.

Я вхожу в процедурку, и сердце сжимается при виде моего сыночка и иглой и трубочкой в руке. Так уж повелось — меня любое отклонение в его состоянии повергает в шок и панику. Знаю, что это ненормально, и что мне нужно учиться относиться более адекватно, но не получается. Все мысли и интересы сразу же атрофируются, как только с Ромкой что-то не то.

А сейчас я ещё и чувствую жуткую вину за то, что не я приехала за ним, когда стало плохо. Меня не оказалось рядом. Всегда же на связи, а тут прошляпила!

— Зайчик, — подхожу к нему, наклоняюсь и целую в щёчки и лобик. — Как ты?

— Нормально, мам, — отвечает достаточно бодро, но я замечаю, что на руку, в которой стоит капельница, старается не смотреть. — А папа где? Уехал уже?

Надо же, даже обидно. Царапает немного, что он сразу об отце вспоминает.

— А ты пешком, что ли, потопаешь? — раздаётся сзади негромкий мужской голос.

Возможно мне кажется, но что-то в этом голосе изменилось. Совсем немного, почти незаметно. И изменения эти слышны только когда Нажинский разговаривает с Ромкой. Или и вправду кажется мне.

— Я тебя сильно отвлёк от работы?

Ромка спрашивает, глядя на Ярослава виновато, но ещё я замечаю в этом взгляде хитренькие огоньки надежды услышать обратное.

— У меня на этот день всё равно ничего срочного запланировано не было.

Ну конечно, вряд ли стоило ожидать от Нажинского фраз по типу «ты для меня важнее любых дел». Но тем не менее, он не резанул чем-то вроде «да, из-за тебя мне пришлось отложить совещание». Уже прогресс.

У Ярослава звонит телефон, он вытаскивает его из внутреннего кармана пиджака и смотрит на экран.

— Давай, парень, приходи в себя. Я выйду, нужно ответить, скоро домой поедем.

Нажинский выходит, а Ромка успокаивается. Ему уже того, что отец рядом и без него не уедет — достаточно, чтобы не тревожиться.

Около сорока минут капает капельница, а мы с сыном болтаем о том, о сём. Стараюсь отвлекать его, расспрашиваю про детский сад, что делали, какие были занятия. С сожалением объясняю, почему ему какое-то время нельзя будет есть много сладостей.

Медсестра снимает капельницу, оценивает самочувствие ребёнка, которое определённо улучшилось, а потом даёт нам добро идти домой. Я одеваю Ромку, и мы выходим из процедурной.

— Сейчас позвоню папе, сынок.

Но набрать Нажинского я не успеваю, он и сам как раз входит в коридор со стороны лестницы.

— Готов? — обращается к Ромке, а потом, к моему удивлению, осторожно подхватывает его на руки. — Поехали.

Он сам усаживает его в детское кресло, потом возвращается за руль.

— У тебя кресло в машине оказалось? — спрашиваю удивлённо, пристёгиваясь?

— Нет, попросил у секретарши своей, когда из сада позвонили.

— Ясно.

Ромка притихает сзади, Нажинский молча ведёт машину, а я чувствую себя немного неуютно.

— Ярослав, спасибо, что забрал Рому. Я забыла включить телефон на звук, была на маникюре и не услышала, а когда увидела…

— Всё ведь в порядке, успокойся.

Он отрезает это совершенно спокойным равнодушным тоном, но у меня внутри всё равно сидит комок из чувства вины. Надо впредь быть внимательнее.

Возле дома обнаруживаем, что Рома уснул в кресле. Умаялся от боли и стресса, да и дневной сон пропустил же.

Я выхожу из машины, открываю заднюю дверь и аккуратно расстёгиваю ремни. Просовываю тихонько руку Роме под голову, намереваясь вытащить из машины, чтобы донести спящим до лифта, а потом переложить в кровать, но слышу рядом раздражённый голос Нажинского.

— Отойди.

Чуть отступаю и весьма удивляюсь, когда она сам аккуратно достаёт сына из машины и на руках несёт к подъезду. Мне же остаётся только семенить за ним.

28

В коридоре квартиры я быстро скидываю сапоги и первой спешу в детскую спальню. Зашториваю окна, откидываю покрывало на кровати. Ярослав заносит Рому, аккуратно опускает его на постель, и когда я уже дёргаюсь, чтобы прикрыть сына одеялком, делает это сам.

А я снова чувствую растерянность. Привыкла заботиться о ребёнке одна, даже мама особо не принимала участия. С одной стороны я рада, что Ромка уже не напарывается на бетонную стену безразличия, как было поначалу, но с другой… Мне как-будто бы страшно, что сын будет во мне меньше нуждаться.

Некоторый эгоизм, что ли, кричащий внутри меня «сын — мой! Только мой!» Хочется запричитать в жанре «Это я ночами не спала и подгузники меняла! Я! Я одна пережила и колики, и первые зубы, и первые разбитые коленки! Я молилась ночи напролёт в отделении инфекционных болезней, когда Ромик в год подхватил вирусную пневмонию! Я-я-я!!!»

Но правда в том, что это был мой выбор. Да, Нажинский решил разыскать нас, когда узнал о том, что больше не сможет иметь детей. Да и не нас конкретно он искал, а своих отпрысков в принципе. Но кто знает, как бы он поступил, если бы узнал, что я беременна. Может, попытался бы отправить на аборт, а может оберегал бы, охраняя каждый мой шаг. Я это уже никогда не узнаю, потому что одна приняла такое решение какое приняла.

И, что самое неприятное, начинаю испытывать за это чувство вины.

Ярослав выходит тихо из комнаты, я же не удерживаюсь, чтобы поправить хотя бы уголок одеялка, а потом тоже выхожу. Спускаюсь на кухню, где Нажинский, сняв пиджак и закатав рукава рубашки до локтей, включает кофемашину.

— Хочешь кофе? — спрашивает.

— Да, спасибо, — киваю, а сама буквально опадаю на стул.

Чувствую, что дрожу. У меня так часто бывает после пережитого стресса. Обычно ванная тёплая помогает расслабиться или чашка горячего сладкого чая с лимоном.

— Я слышу, как стучат твои зубы, — говорит Ярослав, ставя на стол две чашки кофе и тарелку с разогретыми в микроволновке круассанами, а потом и сам садится напротив.

— Я перенервничала, — тру ладонями плечи и почему-то не могу посмотреть на него, избегаю столкновения взглядами.

— Успокойся. У нас есть диагноз, прогноз и план действий.

— Волноваться — нерационально, да? — всё же смотрю на него.

Сарказм не получается. Сказать выходит скорее устало и даже со смешком.

— Именно. Вместо этого лучше изучить выписанный врачом список лекарств и рекомендованную диету. Определить перечень продуктов, которые нужны. Людмилы не будет ещё два дня, она взяла краткосрочный отпуск. Можем нанять повара, чтобы готовил ребёнку.

— Не нужно никого нанимать, я сама всё приготовлю. У тебя такая кухня, что это не составит труда.

— Я пробовал рагу, которое ты приготовила. Очень вкусно, — говорит неожиданно Нажинский, делая глоток кофе. — Домашняя пища, оказывается, тоже может быть вкусной.

Я зависаю. Такой комплимент настолько неожиданный, что заставляет растеряться. Наверное, я бы меньше удивилась, если бы он сейчас сказал, что ему нравится моя грудь. Или что-то подобно. Но рагу…

— Спасибо, — отвечаю, откашлявшись. — Готовить совсем несложно, когда есть из чего и на чём.

— Если у тебя есть желание, ты могла бы готовить чаще. Ужин, к примеру.

— Я подумаю над этим.

Разговор настолько странный, насколько вообще может быть. Он предлагает нам собираться всем вместе за ужином? Что будем обсуждать? О чём говорить? Может, мне ещё начать ему рубашки гладить и по утрам галстук завязывать?

Но свой сарказм я решаю оставить при себе. Достаю лист с распечатанными рекомендациями врача и внимательно изучаю. Проговариваю себе под нос лекарства и продукты.

— Закажи доставку или составь список, пока буду в офисе, пошлю курьера в аптеку и магазин, а к вечеру всё привезу. Я буду непоздно.

— Хорошо.

Честно говоря, мне хочется, чтобы он быстрее уже уехал в свой офис. Вот так сидеть с ним за столом, обсуждая бытовые дела, мне совсем непривычно. Дискомфортно. Я не понимаю, как вести себя с ним, особенно после фактически брошенного в лицо брачного контракта и обозначенного отсутствия выбора.

Поэтому когда Ярослав набрасывает пиджак и уезжает, я выдыхаю. В дополнение к этому человеку нужна инструкция, как с ним себя вести и о чём говорить, потому что самой мне не понять.

Немного успокоившись после пережитого, я переодеваюсь в домашний костюм, проверяю, есть ли в холодильнике еда, которая будет соответствовать назначенному Роме питанию. Есть куриный суп, Людмила Васильевна вчера варила. Отлично подойдёт.

Потом открываю ноутбук и начинаю штудировать сайты на предмет рецептов вкусных блюд, которые можно приготовить в рамках Ромкиной диеты. Когда нахожу описание овощного рагу с курицей, то ловлю себя на том, что неосознанно улыбаюсь. Одёргиваю себя и скорее перелистываю страницу.

Ромка спит долго. Боль и стресс всегда утомляют, и организму нужно время на восстановление, а сон для этого подходит лучше всего. Я его не бужу, думаю, и в ночной сон он уйдёт непоздно. Просыпается уже ближе к вечеру.

— Мам, а где папа? — спрашивает первым делом.

— На работу уехал. Говорил, вернётся пораньше.

— А он купит мне того вкусного динозавра?

— Солнышко, тебе такое пока нельзя, — отвечаю, а Ромка сразу начинает кукситься, поэтому мне приходится тут же пообещать ему что-то взамен. — Но мы с тобой сами сделаем зефир. Доктор сказал, что его можно.

Рома вздыхает, но соглашается.

В начале восьмого возвращается Нажинский. Он привозит лекарства и продукты по списку, что я ему сбросила. Выглядит уставшим и каким-то даже злым. Я уже ожидаю, что он отмахнётся от Ромки и уйдёт в свой кабинет, но Ярослав снова меня удивляет. Переодевается в свободные домашние штаны и футболку и спускается в гостиную.

Пока я стою у плиты, они с Ромкой усаживаются на диване и раскладывают уже привычную партию в шахматы. О чём-то негромко переговариваются, но мне не слышно, о чём именно.

Цепляюсь за мысль, что мне, наверное, и не нужно знать. Пусть у них будет что-то своё.

— Мам, мне спать пора, — дёргает меня сзади за спортивную кофту Ромка, чем очень удивляет меня, потому что обычно его приходится уговаривать и убеждать с разной степенью строгости. — Папа сказал, что пора ложиться. Так я быстрее выздоровлю и тогда он покатает меня на машине на переднем сидении.

Вау, Нажинский начал договариваться с ребёнком? А не «мальчик, так надо».

Я наливаю Ромке его вечерний стакан молока, и мы уходим в детскую. Засыпает он быстро, хотя дневной сон был длинным. Даже сказку дослушать не успевает.

Я выхожу из его комнаты, тихонько прикрыв двери, и возвращаюсь на кухню. Нужно достать чашу из мультиварки, чтобы запеканка на завтра остыла.

В кухне и гостиной тихо, свет погашен. И я, проходя мимо дивана, вздрагиваю от неожиданности, когда понимаю, что Ярослав сидит в полутьме, запрокинув голову на спинку дивана. Верхний свет погашен, только полоса над столом из кухонной зоне и отсвечивает.

— Думала, ты ушёл.

Он отрицательно мычит и поднимает голову. Свет приглушён, но и его достаточно, чтобы заметить, что глаза у Нажинского красные и уставшие.

— Тебе плохо?

— Голова болит, — говорит немного хрипло.

— Таблетки?

— Не помогают.

— К врачу обращался?

— Некогда, — качает головой и трёт глаза основанием ладоней. — Сядь рядом.

Его просьба обескураживает. Чем ему это поможет? Но отказать я почему-то не решаюсь. Сажусь на диван где-то на расстоянии метра и вздрагиваю, когда Нажинский укладывается головой мне на колени, а потом берёт мою ладонь и кладёт себе на лоб.

— Так хорошо, — шепчет, шумно выдыхая, и прикрывает глаза.

29

Ярослав

Сын.

Мой.

Раньше я воспринимал это слово как понятие скорее биологическое. Человек, носящий генный набор, сходный с моим в определённом процентном отношении.

Это было что-то абстрактное — иметь сына. Возможный в будущем факт моей биографии. Но когда врач сказал, что детей я иметь не смогу — где-то ёкнуло. Неприятно засаднило. Абстрактно, в общем и целом.

Я выдохнул, когда Артём нашёл Софию и Романа. Фух, факт биографии свершился, у Ярослава Нажинского есть продолжение. Можно было успокоиться, оставалось лишь разобраться в деталях: где, от кого и как всё юридически оформить. Взять контроль.

Когда я увидел мальчишку впервые, то испытал некое… разочарование, что ли. Или что-то отдалённо напоминающее. Возникла мысль «Этот мелкий худой ребёнок и есть моё продолжение?» Он выглядел слишком… слабым.

Но он был. Уже хорошо.

Моё представление о детях оказалось далёким от истины. Дети совсем не желают быть просто фактом. Они не просто находятся на жилплощади, они ведут свою жизнь, отличную от взрослых.

«Сгинь с глаз моих, ничтожество» — иногда говорил мне отец, скривившись, когда появлялся дома и в очередной раз ссорился с матерью.

Я забивался в угол и сидел тихо, очень надеясь, что на этом его внимание ко мне закончится.

Но что я понял, когда меня дома стала встречать не тишина и полумрак, а шум детских мультиков в гостиной и шлёпанье по полу маленьких босых ног, так это то, что не скажу этому мальчику таких слов, как говорил мне отец. Никогда.

Я могу не любить его, могу не желать проводить с ним время, но вспоминая те свои ощущения из детства, совершенно точно не хочу, чтобы этот мальчик чувствовал их.

В первые дни я испытывал некоторое раздражение, возвращаясь домой. Досаду, что не могу просто сесть в гостиной в тишине и полумраке и попытаться расслабиться. Особенно при очередном приступе этой чёртовой головной боли.

Неустанно, как заведённая игрушка, мальчишка выбегает мне навстречу и пищит своё «привет, папа!», а потом ещё какое-то время, не смолкая, тараторит. Мне хочется принять снотворное и лечь, а тут он. Каждый раз.

А потом я вдруг заметил, что уже трижды забывал о таблетках. И засыпал. Короткое время, проведённое с мальчиком, странно на меня действовало.

На эти полчаса, пока я, сидя на диване в гостиной или в кухне за столом, слушал, как прошёл его день в детском саду, оценивал рисунки или очередные факты о юрском периоде, я странным образом выключался. Мой мозг будто бы переходил в другой режим работы, игнорируя важные вопросы бизнеса и блокируя размышления на эту тему.

И отключка эта работала до самого утра.

Я стал замечать, что жду окончания рабочего дня. Что меня раздражают пробки по пути домой.

Мне хочется домой.

И это странно. Непривычно, необъяснимо как-то. Это нелогично. Но это факт. Я стал чувствовать желание услышать этот топот босых ног, когда подхожу к двери, даже поймал себя на некоторой тревоге, когда несколько раз этого не случилось, потому что Софии и мальчика не было дома в момент моего возвращения.

А мне хотелось, чтобы они были.

В дверь раздаётся короткий стук, и я спешно засовываю в ящик стола пластилиновый танк, торжественно врученный мне Романом при первой встрече, будто некий кредит доверия.

— Яр, ты готов? — в кабинет заглядывает Бразинский. Он уже в пальто.

— Да, — киваю. — Но давай ещё раз по пунктам пройдёмся. Сам знаешь, что с Асланом нужно держать ухо востро.

— Это да, — Артём входит, бросает перчатки на диванчик и, отодвинув стул, усаживается напротив. — Меня вообще раздражает его манера вести дела. Будто мы в девяностых. Ну кто сейчас подписывает договоры, не вытаскивая жопу из своего клуба и не отрывая ноздрей от дорожки кокса? Нормальный бизнес переехал давно в офисы и обрёл цивилизованные очертания.

— Аслану об этом не напоминай, — хмыкаю. — Для наших задач это неважно.

Мы ещё раз пробегаем по контракту, точнее, по основным его пунктам, на которых возможен процент люфта, если Аслан попытается раскачать условия.

— Нам не сколько важен сам контракт с ним, сколько выход на новые мелкие каналы поставок. А много мелких иногда лучше, чем один крупный.

— Ты, как всегда, прав, Яр, — улыбается друг. — Ну, поехали?

— Вперёд.

Я тоже надеваю пальто, ещё раз проверяю, все ли документы сложены в портфель, и мы выходим. Садимся в машину Артёма и едем в «Парджас».

— Ну как там малой? — интересуется Артём по дороге, а я ловлю вспышку раздражения. Бразинский — не только мой сотрудник, он и мой друг, но обсуждать эту тему мне с ним не хочется.

— Нормально, — отвечаю нейтрально.

— Привык уже к нему?

— В процессе.

— А Соня?

Раздражение растёт. Расширяется, раздувается, приобретая вполне себе чёткие рамки. С удивлением понимаю, что сердцебиение учащается, и во мне вспыхивает острое желание прописать Бразинскому по морде. И мне это желание совершенно не нравится.

— Смотрю, она тебя интересует, — отвечаю, не глядя не Артёма.

— Она хорошая девушка, — пожимает он плечами, очень внимательно следя за дорогой.

— Тоже так решил. Мы обсуждаем брачный контракт.

А вот теперь я внимательно смотрю на Артёма, который вдруг включает не ту передачу, отчего его машина взрыкивает и начинает дрожать.

Выругавшись, Бразинский включает нужную и газует.

Говорил ему — бери автомат. Не вижу смысла в механике в черте города, а для загородных у него есть джип.

Мы паркуемся у клуба Аслана. На улице нас уже встречают двое его людей. Со стороны может показаться, что с таким лучше дела не иметь, но Аслан — надёжный партнёр, хоть и склонен ко всей этой атрибутике девяностых.

С нами здороваются и провожают в клуб на второй этаж. Сейчас только пять вечера, а внутри ощущение, что ночь в разгаре. Круглосуточная атмосфера тусовки.

На диванчиках за столом, накрытым разными блюдами и алкоголем, сидит сам Аслан и Тамир — его дядя. Бизнес у них дело семейное.

— Салам, дорогой, — улыбается он, встаёт и протягивает мне руку. — Рад тебя видеть.

Мы здороваемся и садимся. Первым делом приходится угоститься едой. Амировы могут посчитать за оскорбление отказ от их гостеприимства.

Потом мы обсуждаем дела, всё идёт хорошо и гладко. Проходимся подробно по нюансам, разбираемся в спорных вопросах. Достаточно быстро всё решаем, и я прикидываю, что уже к восьми сегодня буду дома.

— И раз уж мы всё так хорошо порешали, — улыбается Аслан, когда я складываю документы в портфель, — то можем и отметить!

Он открывает ещё одну бутылку вина, даёт знак охраннику у двери, и тот впускает на этаж нескольких девушек. Они вереницей дефилируют и подходят к столу, замирают, улыбаясь.

Чувствую раздражение. Желание расслабляться с женщинами у меня нет, да и появляется какое-то странное чувство, когда думаю об этом. Неинтересно. Даже противно. Потому что… самого вдруг осеняет: я их не хочу. Никого. Никого, кроме той, что сейчас дома с моим сыном, читает ему сказки и готовит запеканки. Никого, кроме Софии.

— Смотри какая, — ухмыляется Аслан, шлёпая по заднице одну из девиц. — Специально для тебя подобрал. Артём сказала, ты блондинок сейчас предпочитаешь.

А теперь мне хочется не просто съездить Бразинскому в рожу, хочется так его встряхнуть, чтобы зубы клацнули.

— Хорошенькая, правда? — поднимает брови он, когда я перевожу на него взгляд.

Что-то ты, Тёма, заигрался, блять.

30

Ярослав

Не знаю, как женщины ходят в этих туфлях на высоких тонких каблуках и как потом чувствуют себя их ступни. Это сексуально, но, предполагаю, что дико неудобно.

Мои горят к концу дня и от удобных, сшитых по индивидуальной выкройке. И я, поднимаясь в лифте, просто мечтаю уже оказаться дома и скорее снять их. И вообще в принципе хочу домой.

Уже поздно, почти полночь, Роман спит. И, кажется, мне жаль, что не увижу его сейчас.

София, наверное, тоже спит…

Я тихо отпираю дверь и вхожу в квартиру. Свет выключен, только ночники на стенах отбрасывают слабый жёлтый свет. Устало сталкиваю чёртовы туфли, стягиваю пиджак.

— Привет, — из кухни выходит Соня. Хмурится. — Ты сегодня поздно. Что-то случилось? — и тут же добавляет: — Ромка волновался.

— Контракт обсуждали, — отвечаю, ощущая, как невероятная усталость с одной стороны совсем придавливает меня к полу, с другой же будто перестаёт так сильно душить в стенах дома.

Сползаю взглядом по её обтянутой домашней футболкой и лосинами фигуре. Волосы собраны в небрежный хвост, который лежит на плече. Губы приоткрыты, в глазах что-то вроде тревоги. Обо мне?

В груди отчего-то простреливает. Я никогда не видел тревоги обо мне хоть в чьих-то глазах. Это чувство слишком искреннее, чтобы его можно было показать намерено.

— А ты почему не спишь? Поздно уже, — голос подводит, потому что за странным теплом в груди появляется и кое-что другое. Жар. Желание.

— Я… — София на мгновение отводит глаза. — Работала.

Да, точно. Алиса снова отправила ей большой заказ. Под видом другой фирмы, конечно. И, кстати, фирма весьма не прогадала, когда я решил онлайн обратиться к Софии. Хотел проверить, на что она реально способна. И она за неделю, работая удалённо всего несколько часов в день, сделала больше, чем весь экономический отдел за этот же период. Она действительно крутой спец.

— Есть хочешь? — спрашивает тихо, будто сомневаясь, нормально ли вообще спрашивать ей у меня это. — Там есть рагу. Ещё горячее, на плите.

Я совершенно не голоден, но отвечаю обратное.

— Я бы попробовал.

— Положу, — кивает и отворачивается к столу.

Меня знобит и жарит одновременно. Я пил, и это точно не тот фактор, что поможет сдержаться. Пусть и немного пил.

Хочется прикоснуться к ней. Необходимость буквально. Жажда.

Мягко подхожу и останавливаюсь сзади. Близко. София замирает, но остаётся на месте. Я чувствую её нежный запах. Не яркий парфюм, а что-то нежное, цветочное. Может, просто мыло. И сама она тоже пахнет охренительно.

Доходит, что в руке всё ещё держу портфель с документами. Аккуратно ставлю его прямо на стол сбоку и слышу тихий задушенный вздох.

Осторожно, боясь спугнуть, прикасаюсь пальцами к её плечам и чувствую, как в ответ нежная кожа покрывается мурашками. Хочется схватить её, сжать изо всех сил в своих руках. Обладать её хочется. Присваивать.

София вздрагивает, когда я чуть сжимаю её плечи и утыкаюсь носом в волосы, глубоко втягиваю их запах, выдыхая шумно через рот. Закрадывается нехорошая мысль вдруг.

— Ты боишься меня? — спрашиваю тихо.

— Ты снова пьян, — не даёт прямого ответа.

Боится. Или думает, что только пьяным я могу проявлять к ней интерес.

— Это не влияет на моё желание. Лишь обнажает.

София колеблется. Сглатывает и тоже шумно выдыхает. И расслабляется. Совсем чуть-чуть, но мне достаточно, чтобы понять её согласие.

Но тут чёртов портфель, неудачно, видимо, поставленный, заваливается на бок. И из него прямо перед Соней на стол выпадают чёрные кружевные женские трусы.

Какого хера, блять?

Соня каменеет. Я буквально ощущаю от неё волну отторжения. Она разворачивается и после долгого взгляда прямо в глаза уходит.

Я не удерживаю её. Это было бы унизительно. Для неё.

Сам же вскипаю от злости. Несложно догадаться, чьих это рук дело.

Заигрался ты, дружище.

* * *

Утром уезжаю рано. Соня и сын ещё спят. В офисе тоже народу мало, ведь рабочий день ещё не начался. Но Алиса уже на месте.

— Доброе утро, Ярослав Юрьевич, — встаёт она, когда я вхожу в приёмную. — Кофе?

— Да, пожалуйста. И Бразинского вызови.

— Хорошо.

В кабинете на столе уже лежат необходимые документы по вчерашнему контракту с Асланом и сегодняшней презентации. Оформлены, распечатаны и сложены стопочками в ячейках. Тут мой экземпляр, тут архивный, тут для парнёра.

Иногда мне кажется, что Алиса — андроид. Без чувств, эмоций и с идеальной производительностью. Красивая, но без жеманства и влажных намёков, как было с Кристиной. Секретарша мечты.

— Ты изверг, — в кабинет входит Артём минут через пятнадцать. — Я ещё с утра в себя не пришёл, а ты уже вызываешь. Что случилось?

Он плюхается в кресло напротив и потягивается.

С Бразинским мы познакомились во время службы в армии. После призыва мы прибыли в один пункт в Донецке и там ждали два дня, пока нас распределят. Попали в одну часть, в одну роту. Он из простой семьи. Мать — врач, отец — водитель автобуса. Артём вылетел после второго курса из колледжа за пропуски и хвосты, и его забрали в армию. Я же пошёл назло матери и отцу.

«Всё равно от меня толку нет»

Бразинский многому научил меня. Простым вещам: как радоваться банке сгущёнки после вынужденной армейской диеты без грамма сладкого, как не париться, если твоя одежда не в идеальном порядке, как забить болт, если тебя что-то очень напрягает.

После армии он ушёл в охранные структуры, а я поступил в универ на экономический. Мы поддерживали связь постоянно. Когда отец умер, и я, ко всеобщему удивлению, заявил права на его кресло, Артём меня очень поддержал. Я был мозгами, а он силой. Так было всегда.

Но сейчас это «всегда» как будто стало давать трещину. И об этом пора было поговорить.

Я без слов достаю вчерашние женские трусы и бросаю перед ним на стол. Он несколько секунд смотрит на них, а потом поднимает глаза на меня.

— Шутка не зашла? — ухмыляется, но за этой ухмылкой угадывается неприятная, незнакомая мне сторона Бразинского.

— Представь себе. А какова была цель, Артём?

— А какова может быть цель у шутки, Яр? — поднимает брови. — Поржать.

— Или скомпрометировать меня перед Софией? — задаю вопрос в лоб. Нам, кажется, давно пора обсудить эту тему и расставить все точки над и.

Бразинский тоже перестаёт валять дурака. Становится собранным и серьёзным.

— А зачем она тебе, Яр? Ты ведь её не любишь. Ты, собственно, никого не любишь. У вас ведь не всё так гладко с этим брачным контрактом, я правильно понимаю?

— Даже если и так, то тебя это не касается.

— А если касается?

— А если касается, то должно перестать, — отрезаю жёстко. — София — мать моего ребёнка. Или ты думаешь, что жить она будет со мной, а трахать её будешь ты?

— Трахнул её когда-то ты. А мне она нравится.

— Что ж, Тёма, ты опоздал. Она моя. Уже во всех смыслах. И не только когда-то, — наблюдаю за его реакцией на мои слова. — Так что прекрати этот цирк.

Взгляд Бразинского наливается тяжестью и злостью. Будто в компьютерной игре между нами вырастает стена в секунды. Он сжимает челюсти, и мне даже кажется, что я сейчас услышу скрип зубов. Но вместо этого слышен только хруст сломанного в его пальцах карандаша.

— Думаю, мы всё решили, — ставлю точку. — А теперь давай работать — рабочий день уже в разгаре.

— Как скажешь, Ярослав Юрьевич, — выплёвывает Артём, встаёт и уходит.

Чёрт. Ссора с другом — это неприятно, но он стал совать свой нос куда не следует.

Допиваю свой кофе и просматриваю план и текст презентации. Сегодня приедет комиссия из городского земельного управления и представитель мэра, и мне нужно им представить доказательства, что методы нашего бурения экологичны и не опасны, и их сейсмический индекс низок. Это очень важно для холдинга, чтобы получить разрешение на бурение в городской черте в заселённых районах.

Поэтому нужно собраться.

К одиннадцати в конференц-зале уже все собрались, кроме заместителя мэра. Его ждём с минуты на минуту. На столах уже всё приготовлено: папки с проектами, заключения сейсмослужб, модель работы с теми или иными пластами почвы. Алиса вносит по просьбе одного из гостей лимонад и ставит рядом с бутылкой воды. Презентация в мультимедийной доске загружена.

Я вхожу и здороваюсь с гостями. Несколько минут неофициального общения с гостями перед официальным началом настроят на позитивный лад.

Дверь в приёмную у конференц-зала открыта, Алиса у стойки ожидает последнего гостя. Там же включен небольшой телевизор на стене. Звук на минимуме, поэтому он никому не мешает.

Но я почему-то цепляюсь боковым зрением за то, что там показывают. Репортаж идёт с моста, с которого свисает автобус, держась на честном слове. Передние колёса и большая половина длины в воздухе и опасно кренится. Место оцеплено, рядом скорые.

Я присматриваюсь к бегущей строке, но успеваю лишь прочитать, что зависший автобус — это детская экскурсия, а авария случилась из-за вылетевшей навстречу легковушки. Автобус избежал столкновения, но его понесло и он едва не упал, пробив ограждение, и завис.

«Ситуация опасная. Внутри двадцать три ребёнка и пятеро взрослых. Им запрещено шевелиться, вставать с мест, пока не прибудут спасатели и не вытащат автобус. Иначе это может нарушить равновесие и…»

Горло пересыхает, а в груди становится горячо. Сердце пропускает удар, когда я смотрю на раскрас автобуса.

«Папа, мы с мамой и нашей группой в садике поедем на экскурсию в четверг в зоопарк. Там, кажется, даже медведи есть! Пап, а автобус такой красивый у нас! На нём солнышко нарисовано, я такой вот даже в альбоме нарисовал…»

— Прошу прощения за опоздание, — в зал входит заместитель мэра и протягивает мне руку. — Пробки. Ещё и мост перекрыли.

Я слышу его будто через стекло. Кажется, что сам нахожусь за каким-то стеклом. Собственное дыхание воспринимается громче, чем любые звуки вокруг.

— Ярослав Юрьевич, можем начинать, — тихо говорит рядом Алиса. — Я запускаю презентацию?

Гости смотрят на меня в ожидании, но я будто в вакууме, провалился во временную трещину.

— Проведи сама, — толкаю ей в руки сенсорную указку и вылетаю из конференц-зала.

31

София

— Мам, я тоже хочу сухарики? — Ромка смотрит на меня глазами того щенка при дороге из мультфильма. — Пожалуйста-пожалуйста.

— Ром, — вздыхаю и смотрю на него. Пытаюсь разговаривать как с взрослым, чтобы он понимал мотивы запрета, — ты же знаешь, что тебе нельзя. Только вспомни, как живот болел тогда. Да и расстраиваться нечего, эта пища никому не полезна.

— Вот и я говорю: гадость! — поддакивает, кивая, другая мама с сиденья напротив.

Её дочка с белокурыми волосами и большими сиреневыми бантами надулась и отвернулась к окну за отказ матери дать сухарики.

Ромка вздыхает и сдвигает брови, а я угадываю в этом движении мимику Нажинского, когда он берёт секундную паузу обдумать поступившую информацию и сформировать ответ. Раньше на это внимания не обращала, а теперь сравниваю.

— Итак, друзья, — активизируется экскурсовод, — уже буквально через десять минут мы с вами окажемся в музее сказки! А потом отправимся в зоопарк! Вы готовы к приключениям?

— Да-а-а! — вопят детишки, и мой Ромка не отстаёт.

Экскурсия была запланирована ещё две недели назад. Я записалась в сопровождающие родители, потому что пока так и не научилась доверять сына другим. Мне к саду, где они на одном месте, было привыкнуть непросто, а поездка — это уж совсем страшно. Поэтому я пошла в сопровождение, тем более, воспитателю не так просто найти несколько свободных в будний день родителей. Большинство или работают, или у них есть младшие, которых надолго не оставить.

— Мам, смотри, река! — Рома возбуждённо ёрзает на сиденье. — А сфоткай меня! Папе покажем! Только чтобы реку было видно, хорошо?

— Хорошо.

— И бабушке потом отправим, да?

— Да.

Я достаю телефон и навожу на него объектив. Сын выстреливает два пальца и делает смешное деловое лицо.

Мы переезжаем через мост, дети галдят, прилипнув к окнам. Воспитательница призывает их к порядку, напоминая, что в автобусе следует вести себя тише и культурнее.

За мостом через реку встраиваемся в поток машин, а потом уходим на развязку. Всё это мне комментирует Ромка, показывая пальцем через стекло.

— Смотри, мам, ещё один мост, только уже не через реку, а через другую дорогу.

— Да, сынок, вижу, — отвечаю ему, а потом перевожу взгляд вперёд и внутри в момент холодеет.

Всё длится всего лишь несколько секунд, но отпечатывается в мозгу навсегда. Машина, вылетевшая на встречку. Пропуск удара сердца в ожидании столкновения. А потом какой-то круговорот, удар, скрежет и тишина…

Я не сразу понимаю, что произошло. Нам удалось избежать столкновения, но что-то не так. Будто под ногами нетвёрдо стало.

— Всем сидеть на местах и не шевелиться, — слышу напряжённый голос воспитательницы и вдруг осознаю, что же именно случилось. — Это такая игра, ребята. Нельзя шевелиться.

Автобус пробил ограждение и завис передней частью над пропастью. Большей своей часть, как я могу видеть в окно.

— Божечки… — шепчет, бледнея, мама девочки с сиреневыми бантами.

— Мамочки, вы нужны мне, — снова зовёт воспитательница в полной тишине. — Включитесь, мои хорошие. Я без вас не справлюсь.

Я обвожу взглядом салон. Около двадцати детей, я, эта вторая мамочка, воспитательница, экскурсовод и водитель. И, кажется, только воспитательница смогла взять себя в руки вовремя, к чему пытается призвать и нас.

Меня бросает в пот. Пальцы немеют. Тихий скрип автобуса звучит в голове так громко. Хочется зажмуриться, прижать к себе Ромку и зарыдать.

Но нельзя. Мы висим на волоске. И дай нам Боже продержаться, пока приедет помощь. А для этого нужно не шевелиться, не вставать, не паниковать. Оставаться на местах самим и, что самое сложное, убедить сделать это двадцать пятилетних детей…

— Мам, — слышу тонкий Ромкин голосок, — папа придёт нас спасти?

Рома с самого маленького отличался логикой, не свойственной для детей. И даже сейчас, пока другие дети замерли, играя, чувствуя напряжение, но не совсем понимая, что происходит на самом деле, Роман всё понял. Как, кажется, поняла и наша маленькая белокурая соседка с бантами. Она смотрит на Ромку, и по ещё круглым щёчкам скатываются слезинки.

Кажется, у наших детей выдержки больше, чем у взрослых. Потому что я не могу даже слова вымолвить — так от страха сжалось горло. Но права на истерику не имею.

Ощущение времени искажается. Всего минута прошла, как мы зависли, но мне кажется, будто мы потерялись во времени уже очень давно. Бесконечно давно.

— А давайте играть в города, — громко говорит Рома, глядя на девочку. Они будто создали взглядами какой-то свой мост безопасности. — Или в животных.

— Отличная идея, Ромочка, — поддерживает его воспитательница. Она говорит бодро, но я слышу в её голосе тот же панический страх, который сидит в моём собственном горле.

— Собака! — выкрикиваю первой.

— Акула! — поддерживает меня сын.

— Аист, — дрожащим голосом говорит девочка с бантами.

Постепенно дети включаются. Правила игры те же: не двигаться. Но сколько ещё они продержатся, это же дети…

Я настолько напряжена, что чувствую, что моё тело начинает болеть. Мышцы саднят. Мама напротив тоже держится из последних сил, я вижу это по пепельному оттенку её лица.

А может, никто не придёт на помощь? Может, мы, как в том фильме, попали во временную дыру, и никто не знает о нас?

Но нет, нам помогут. Должны! Вон уже слышны сирены. Уверена, это помощь.

На улице слышны крики и разговоры, кто-то отдаёт команды нести тросы.

— Я писить хочу, — кривится мальчишка сзади нас. — Тётя, позови воспитателя.

— Малыш, потерпи немного, совсем скоро сможешь в туалет сходить, — говорю ему, повернув голову.

— Я сейчас хочу, — начинает хныкать. — Сам тогда пойду.

К моему ужасу он начинает возиться на сидении, пытаясь сползти с него.

— Нет-нет, малыш…

Раздаётся лязг и скрежет, автобус резко дёргается и кренится вперёд. Девушка напротив вскрикивает и прижимает к себе дочь. Я тоже крепко стискиваю ладошку Ромки и зажмуриваюсь.

— Боже помоги… — шепчу тихо.

И тут слышу низкий мужской голос.

— Так, выходим по одному. Аккуратно. Сначала дети с передних сидений, потом с задних. Потом взрослые.

Открыв глаза, я вижу, что чуть дальше нас задняя дверь приоткрыта и в неё заглядывает спасатель. Сердце ускоряется — нас спасут!

— Так, ребята, кого называю, встаём и идём вон к тому дяде, — командует воспитательница. Тихонько, не толкаясь, рюкзачки забираем.

Дети по очереди встают и вереницей продвигаются по салону к выходу, где их принимает мчсник.

— Мам, я не пойду без тебя, — хнычет Ромка.

— Пойдёшь, зайка, я почти сразу за тобой. Кире одной будет страшно, нужно её поддержать, пока мы с её мамой не выйдем, ладно?

Ромка переводит взгляд на девочку с сиреневыми бантами и всё же соглашается. Мой смелый мальчик.

Когда в автобусе не остаётся ни одного ребёнка, помогают выбраться и взрослым. И, оказавшись на улице, я глубоко вдыхаю морозный воздух и скорее ищу Ромку, который стоит с остальными детьми возле работников службы спасения и что-то говорит Кире.

Автобус закреплён тросами к ограждению и машинам МЧС. Развороченные края забора, покорёженный металл, дыра в пропасть — выглядит страшно. И мне не верится, что мы, наконец, вне опасности.

Ко мне подбегает Рома, а за ним подходит сотрудник МЧС, спрашивает, нужна ли нам помощь. Трасса почти вся перекрыта за исключением всего одной полосы. Вокруг суетятся люди, уже подъехали родители некоторых детей. Я обнимаю сына и говорю, что нам ничего не нужно.

— Возьмите хотя бы чай, — кивает девушка из скорой, что стоит рядом.

— Чай, пожалуй, возьмём, — благодарю её и беру горячий стакан в руки, согревая ладони.

— Мама, там папа! — Ромка срывается в сторону.

— Стой, куда ты?

Я дёргаюсь за ним, а потом в нескольких метрах вижу Нажинского. Он ловит сына на лету и крепко прижимает к себе, гладит по голове и целует в висок, прикрыв глаза.

И только сейчас, когда внутри этот тугой шар сдувается и места становится будто больше для нормального биения сердца, я понимаю, что по щекам текут слёзы.

32

Мама Киры не может остановиться плакать. Она вроде бы уже успокоилась, но я слышу, как снова носом шмыгает с заднего сиденья. Но ведь и не удивительно после пережитого.

Мы остались с воспитателем, пока за всеми ребятами не приехали родители, а Киру и её маму Нину забрали с собой на машине. Дети болтают, они уже успокоились и немного расслабились, но нам — родителям, произошедшее будет сниться ещё долго. И самое страшное, что тут понимаешь, что ты никак не мог предотвратить или предугадать случившееся. Оно не зависело от тебя, твоей осторожности, подготовленности, продуманности. И что так бывает — пугает. Что несмотря на любой уровень контроля некоторые вещи происходят потому что происходят.

Ярослав тоже всё это время находился рядом. Помогал воспитателю обзванивать родителей, подключил к этому свою секретаршу удалённо. И почти не спускал с рук Ромку.

А вот я будто впала в прострацию. Меня знобило даже в шапке, шубе и тёплых варежках. Я выпила, наверное, стаканов пять горячего чая, но дрожь в пальцах так до конца и не ушла.

И даже в тёплом салоне машины Ярослава меня всё ещё немного трясёт. Я почему-то не могу расплакаться, как Нина, мне на это будто сил не хватает. Наоборот, я застыла, зажалась и хотела лишь только влезть под одеяло и уснуть.

— Нин, всё хорошо, выдыхай, — поворачиваюсь к ней, пытаюсь подбодрить улыбкой. — Уже всё позади.

— Знаю, — она старается говорить ровно, чтобы дети не поняли, что она расклеилась. — Но в голове всё снова и снова происходит. И мне становится страшно.

— Ты проживаешь не то, что случилось, — вдруг вступает в наш разговор Ярослав. — А то, чего не случилось, но могло. Это сводит с ума.

— Да, так и есть, — Нина вздыхает, но, кажется, слова Ярослава помогают ей понять, как немного ослабить напряжение. Что нужно разделить произошедшее и гипотетическое.

Мне его слова тоже западают в душу. Да и вообще, что он сказал их. В голове всплывает картинка, как он обнял сына, как прижал его голову к груди, прикрыв глаза. Это были сильные, неподдельные эмоции. Да и зачем Нажинскому было бы играть?

В груди становится тепло, и я иначе смотрю на него. Сосредоточенный, внимательно следит за дорогой. Он тот же, но в то же время что-то изменилось в Нажинском.

Горький осадок, оставшийся после недавнего вечера, когда он вернулся домой поздно, пьяный и с трофеем в портфеле продолжает отравлять. Но мы никто друг для друга. А с Ромой они отец и сын, и я не имею права переносить свои эмоции на их отношения.

Мы отвозим Нину и Киру домой, они, оказывается, живут от нас буквально через два дома. Мы с Ниной даже договариваемся завтра погулять с детьми в парке по-соседству.

Потом едем домой. Ужинаем. Ромка и Ярослав негромко переговариваются, а я по-прежнему ощущаю себя так, будто слышу всё и вижу через толщу воды. Реакции заторможены.

Ромка выключается рано. Засыпает под мультики на диване в гостиной почти сразу после ужина. Я даже не успеваю ещё загрузить посуду в мойку. Замечаю, что стало как-то тихо, когда Ярослав уже выходит из детской и снова возвращается в кухонную зону.

— Уснул, — говорит негромко.

— Днём не спал, — киваю, вытирая стол и поворачиваюсь спиной к Нажинскому, отряхивая губку в раковине. — Слишком много стресса на сегодня, вот его и выключило.

Ярослав в ответ молчит. Я напрягаюсь, ощущая, что он стоит сзади и не уходит. Близко стоит.

— Соня… — говорит хрипловато, мягко сжимая моя плечи горячими ладонями, а я замираю, почти не дыша. — У меня чуть крышу к чертям не сорвало, когда я подумал, когда только представил, что вас с Ромкой… может больше не быть… в этом мире, в моей жизни. Что я приду домой, а тут снова тишина…

Это будто другой человек. Пылкий, страстный, эмоциональный. Тот, что не боится показывать свои страхи.

Он разворачивает меня к себе лицом, снова кладёт руки на плечи и снова мягко сжимает. Его глаза горят, будто он не в себе. Никакого льда, никакой маски вместо лица. Кажется, будто он сам удивлён тому, что с ним сейчас происходит.

— В те жуткие минуты, пока мчал к месту аварии, я вдруг понял, что вы мне безмерно дороги. Ты и сын. И страх, что я вас потеряю, сковал таким холодом, что дышать больно стало.

Я прикрываю глаза, чувствую, что ресницы стали мокрыми. Его откровенность почему-то придавливает меня не меньше, чем какое-то время назад ледяная холодность. Обжигает больно, цепляя душу.

Он подаётся вперёд, намереваясь поцеловать, но у меня внутри срабатывает барьер. Я выставляю ладонь, упираясь ему в грудь и надеясь, что в этот раз он услышит меня. В глаза посмотреть не решаюсь.

— Соня… — в его шёпоте столько боли, что у меня в груди всё сжимается. — Клянусь, те трусы… это просто дурацкий неприятный розыгрыш. Я не имею к ним отношения.

Я слышу, что ему трудно оправдываться. Не привык, пересиливает себя. И… верю ему. Нажинский умеет быть глыбой льда, умеет быть бесчувственным роботом, но он точно не приемлет ложь.

Но между нами не только тот случай с трусами. Я пока в принципе не готова… с ним.

— Я не могу пока, Ярослав, — сглатываю и говорю с трудом, будто мне пережали горло. — Слишком… слишком много всего.

Он замирает. Сжимает челюсти, а потом медленно убирает руки. Делает шаг назад. Нажинский растерян, оглушён эмоциями.

— Хорошо, — отвечает глухо. — Я готов ждать.

Понимаю, что должна уйти. Прямо сейчас. Иначе я сломаюсь, потому что всё, чего хочу сейчас — это броситься к нему в объятия. Но знаю, что потом буду винить себя, потому что нормальное отношение для меня важно. А от Ярослава этого не было.

Начиная с его предложения и визита опеки. Я ещё долго не забуду тот жуткий страх, что у меня отберут сына. Пренебрежение. Брачный контракт, который он практически швырнул мне в лицо, в очередной раз оставляя без выбора. Давление. Принуждение.

Даже когда мы занимались сексом, мне пришлось сломать себя и потом долго латать.

Поэтому нет, я не хочу.

Глубоко вдохнув, я прохожу мимо и иду в свою комнату. Не оборачиваюсь, но знаю, что он остаётся на месте. И только в своей комнате уже выдыхаю. Внутри борьба. Часть меня вопит, что я должна вернуться, другая же швыряет обидами, что накопились.

Я с трудом заставляю себя переодеться в пижаму. Хочется просто заползти под одеяло.

Свернувшись клубочком, я укутываюсь до самого носа. Меня уже утаскивает в сон, сознание играет пережитым, заставляя тело сжиматься как в судороге, когда раздаётся тихий скрип. Я не реагирую, дрейфуя на грани сна и яви, но чувствую, как рядом прогибается матрас.

— Позволь мне остаться.

День был сложным. На реакцию нет сил. А ещё я чувствую, как напряжение растворяется, будто его сдули.

Я не отвечаю. Потому что мне, кажется, это и самой нужно сильнее, чем я думала.

33

Обычно после стрессовых каких-то ситуаций на следующий день я просыпаюсь совсем разбитой. Вчера, когда я ложилась, то понимала, что приступ мигрени мне наутро обеспечен.

Но, к собственному удивлению, просыпаюсь я вполне отдохнувшей, в нормальном самочувствии. Потягиваюсь, ещё не открыв глаз, и переворачиваюсь на другой бок. Обоняние улавливает мужской запах.

Приоткрыв глаза, я убеждаюсь, что в постели нахожусь одна, но соседняя подушка примята. От неё-то и исходит аромат.

В мыслях путаются воспоминания. Я уже засыпала, но точно помню, что Ярослав пришёл в мою постель вчера и попросил разрешения остаться. Я позволения не дала, но и уйти не попросила. Могла бы, но самой себе объяснила, что не в состоянии, так как уже сплю.

Ночью между нами ничего не было. Казалось бы, рядом с ним я должна была быть в напряжении, но всё было наоборот — удивительное ощущение спокойствия и безопасности охватило меня и позволило как следует расслабиться и выспаться. Поэтому и не пришла мигрень.

Делаю шокирующий меня саму вывод: мне было хорошо и спокойно, когда Ярослав был рядом.

Потому что он был рядом.

Он даже пальцем не прикоснулся ко мне. Просто спал на одной со мной кровати.

Не удержавшись, я приникаю носом к подушке, на которой он спал, и глубоко вдыхаю запах. Внутри отзывается. Это волнует, пугает, но и… окрыляет.

Я встаю с постели и подхожу к окну. Сегодня идёт снег, вокруг всё укрыло белым покрывалом, а городские службы уже трудятся во всю, расчищая дороги и тротуары. Несмотря на пережитое вчера, внутри просыпается какое-то ощущение праздника. Скоро Новый год. Праздник из детства, и как бы взрослая жизнь не пыталась стереть этот детский восторг ожидания, ей это так до конца и не удалось.

Внезапно приходит мысль: а у Ярослава есть это необыкновенное чувство ожидания чуда? Подспудное, подсознательное, которое сидит глубоко внутри, зарождённое во времена веры в чудеса? А что если его детство было настолько холодным и обезличенным, что даже этого он был лишён?

Сердце внутри сжимается, когда я представляю маленького мальчика, корпящего над нотами или уравнениями в предновогодний вечер, в то время, как его сверстники в своих домах смеются и радуются огням на ёлках, стеклянным шарам и шишкам, цветным гирляндам. Когда утром, затаив дыхание, и даже без носков по холодному полу бегут под ёлку. Когда потом на горке, затаскивая санки, рассказывают и хвастаются, что же эдакого в этом году принёс им дед Мороз за то, что были послушными. Или не очень, но дед-то добрый и всё равно принёс.

Что в эти моменты делал Ярослав? Или, может, он даже не бывал там — с санками на горке? Что если даже этого не было в его детстве?

— Мам, ты уже проснулась? — дверь тихонько открывается, и на пороге я вижу сонного Ромку. — Можно к тебе?

— Конечно можно, малыш, — иду к нему навстречу и поднимаю на руки, крепко обняв. — Всегда можно.

Заваливаемся на кровать и крепко обнимаемся. Ромка ещё не совсем отошёл ото сна, и притихает, прижавшись ко мне. Я глажу его по голове и почему-то наворачиваются слёзы. И после вчерашнего, да и вообще… Я представляю другого маленького мальчика, который в своё время не получил ласки и достаточной любви, и вырос таким холодным. И мне хочется дать своему сыну ещё больше нежности.

В одиннадцать, как и договорились, мы встречаемся с Ниной и Кирой на площадке. Снега много, но мороз совсем небольшой. Безветренно. Идеальная погода, чтобы повеселиться в снегу, что наши дети и делают. Копают снег лопатками, набивая его в вёдра, делают снежные куличики, какими-то специальными штуками, которых не было в нашем детстве, лепят снежки. Ну и с небольшого пригорка, конечно же, катаются.

А мы с Ниной топчемся недалеко от них. Отдыхаем после того, как дети умотали нас на горке повыше.

— Мне всю ночь кошмары снились, — делится Нина. — Потом пошла к Кире легла, кое-как ночь доспала.

— Ничего, — пытаюсь её подбодрить. — Это пройдёт. Нам очень повезло.

— Да, это точно. Я вчера молилась Богу и благодарила его за спасение.

Нина достаёт перчатки и натягивает их, делает глоток горячего кофе из стакана. Улыбается дочери, которая как раз зовёт, чтобы продемонстрировать, какую огромную снежку они с Ромкой слепили.

— Тебе очень повезло с мужем, — говорит мне. — Вон как примчался за вами. От сына не отходил, другим помогал. Хороший человек он у вас, заботливый. Кире так с папой не повезло, к сожалению. Он вечером хмыкнул, что водители совсем уже охамели, одни непрофессионалы, да и всё.

— Мы…

Я хочу сказать, что мы с Нажинским не муж и жена, но потом осекаюсь. Зачем?

Нина не знает всего, конечно же. Со стороны всё иначе. Но я вдруг смотрю на вчерашнюю ситуацию её глазами. И ведь действительно, Ярослав вчера показал себя как заботливый и любящий отец. И это было искренне.

К нам подбегают дети и зовут помочь водрузить одну часть снеговика на другую. Мы заканчиваем, воткнув ему камешки вместо глаз, и обещаем завтра обязательно вернуться и проведать его.

— У тебя варежки уже насквозь мокрые, пора домой, — говорит Нина недовольной этой новостью Кире.

— Да-да, и штаны вон на коленках тоже промокли, — киваю Ромке, который явно на стороне подруги.

В общем, уговорами и угрозами больного горла, нам удаётся утащить детей по домам. Едва заходим с Ромкой в квартиру и снимаем промокшую верхнюю одежду, как навстречу выходит Людмила Васильевна. Она сегодня первый день вышла после поездки к внукам.

— Сонечка, Ромчик, здравствуйте! — улыбается. — Я за вами скучала.

— И мы за вами, — Рома торопится навстречу. Они и правда хорошо подружились. — Испечёшь пирог с яблоками?

— Рома! — одёргиваю его, а Людмила Васильевна смеётся и обещает тотчас этим заняться.

— Ой, кстати, Соня, смотри, что тебе принесли! — она берёт со стола в кухне огромный букет нежно-розовых роз и протягивает мне. — Принёс курьер минут десять назад, я ещё вазу не подобрала.

Букет действительно красивый. Я беру его в руки и вдыхаю тонкий запах. Внутри появляется приятная лёгкая дрожь. Нежный аромат будоражит, пробуждает чисто женское удовольствие. До того, как я раскрываю открытку, я уже понимаю, от кого эти цветы.

Они от Ярослава.

В записке всего два слова: «Тебе. Ярослав».

Вечером я благодарю его за цветы, а он просто кивает в ответ. Нажинский почти весь вечер проводит с Ромой, а я сажусь поработать в кухонной зоне. Иногда незаметно наблюдаю за ними, и на сердце становится тепло от того, что сын счастлив. Ревности, которая проскакивала раньше, я не ощущаю больше. Отпустило.

В десять Ярослав сам укладывает Ромку спать, а потом желает мне спокойной ночи и уходит. Я даже чувствую разочарование.

Но… ведь я сама сказала, что не готова.

Утром встаю в отличном настроении. Розы пахнут на всю спальню. Вчера я не смогла удержаться, чтобы не забрать их к себе.

Иду в душ и плещусь там долго, наслаждаясь ароматом любимого геля для душа. Так легко внутри, а при вдохе немного щекотно в животе.

Сегодня суббота, и мы с Ромкой собирались в торговый центр. Я обещала купить ему нового динозавра, а он хотел показать, какого мне нужно сфотографировать и отправить деду Морозу.

— Я нарисовал, но оно что-то не очень похоже вышло, — предупредил вчера вечером он. — Поэтому поедем в магазин, я покажу, какого хочу, а ты сфоткаешь и деду Морозу отправишь, ладно?

— Ладно, — согласилась я, а сама обрадовалась, что не придётся штудировать сайты. Просто попрошу отложить в магазине, а потом заеду, когда Рома в понедельник в саду будет.

Так что пора было собираться. И Ромку будить.

Я наматываю на голову одно полотенце, прикрываюсь другим, сгребаю свою пижаму, расчёску и фен. И со всем этим скарбом кое-как открываю щеколду ванной, а потом толкаю дверь бедром. Руки-то заняты.

Пытаясь подхватить падающий фен, я, не глядя вперёд, изворачиваюсь и вдруг впечатываюсь в широкую мужскую грудь.

— Ой, — соображаю, хлопая глазами, что передо мною Нажинский.

Сонный, растрёпанный, в домашних штанах и… и всё.

В восемь утра-то.

— Доброе утро, — здоровается Ярослав ещё немного охрипшим после сна голосом.

— Доброе, — почему-то здорово теряюсь. Чувствую себя смущённой школьницей. — Я… думала, ты в офис уехал.

— Сегодня воскресенье, и я решил взять выходной. Вот, кажется, впервые в жизни выспался.

Нажинский. Выходной. Это прям как оксюморон.

— Оу, — киваю, крепче прижимая к себе всё что держу в руках, потому что полотенце, кажется, сидит не очень крепко. — Это хорошая идея.

Чувствую, как всё ещё влажная кожа на плечах покрывается мелкими мурашками под взглядом Ярослава. А он смотрит, не смущаясь. И глаза отводить явно не собирается. Как и в прошлый раз, когда я вылетела в одном полотенце на крик Ромки. И если тогда от его внимательного взгляда пробрало холодом, то сейчас кровь в венах начинает нагреваться. Вот-вот и щёки вспыхнут.

— Подумал, мы могли бы куда-то съездить, — он выпаливает это так, будто репетировал неделю, но всё равно волнуется. — Втроём. Может, в цирк, или куда там дети любят.

И тут я вспоминаю свои мысли о маленьком мальчике, который, вероятно, и не знал в своём далёком детстве радостей снежной зимы.

— Да, кажется, есть у меня одна идея.

34

— Пап! Па-а-ап! — верещит Ромка. — Ну давай уже! Толка-а-ай!

Сын аж подпрыгивает на огромной ватрушке-тюбинге. Ему не терпится скорее понестись по горной дорожке. Раскраснелся весь, щёки алые, глазки горят, шапка съехала. Весело ему, смеётся заливисто.

Нажинский тоже сам на себя не похож. Мало того, что откуда-то в недрах своей квартиры он нашёл что-то наподобие спортивной куртки, а не строгое драповое пальто, в котором обычно его можно увидеть, так ещё и на лице непривычные эмоции. Радость. Улыбка. Взгляд ожил каким-то внутренним светом, придавая лицу жизни и привлекательности. Ярослава вообще, конечно, нельзя назвать непривлекательным, он красив в своей строгой внешности. Но это другое. Это то, что идёт изнутри, что наполняет человека совсем иной притягательностью.

— Готов? — переспрашивает у Ромки?

— Да-а! Давно-о!

— Тогда вперёд!

Нажинский с усилием подталкивает ватрушку, и Ромка с криком несётся на ней с горки. Я зажмуриваюсь от страха, напоминая себе, что тут безопасно. Каждая дорожка имеет свои снежные перила, наездники никак не пересекаются, а внизу стоит дежурный наблюдатель, который инструктирует, как и куда безопасно отойти и ждать.

— Теперь ты, — говорю Ярославу, на что он смотрит с удивлением, подняв брови.

— Я? С чего бы?

— Ну, Ромку внизу надо встретить, — пожимаю плечами.

— Ну вот сама и едь.

— После тебя, — на самом деле я ехать не планирую. Признаюсь, я боюсь горок. — Вспомни детство, Ярослав. Когда ты в последний раз позволял себе проехаться с горки?

Вопрос скорее риторический, но Нажинский задумывается и, кажется, хочет найти в своей памяти точный ответ.

— Дава-а-а! — раздаётся громогласное рядом с нами, и крупный тучный мужчина, прыгнув на тюбинг и едва не расплющив его, с криком, будто ведёт царский полк в наступление, едет с горы вниз.

Я перевожу глаза на Ярослава и, не сдержавшись прыскаю. Да и он улыбается.

— Вот видишь, — киваю на мужчину, который уже почти приземлился. — Чем ты хуже?

Нажинский смотрит на стопку ватрушек и, будто сам не верит в происходящее, вытаскивает одну и подталкивает к краю.

— Подержи, — протягивает мне телефон, готовясь усесться.

Я протягиваю руку и только тогда раскусываю его подлый умысел. Он хватает меня за запястье, дёргает на себя, подхватывает на руки и плюхает в середину ватрушки. Мои ноги неудобно торчат кверху, и выбраться быстро не получается.

— Ах ты! — вскрикиваю, но тут, пытаясь толкнуть ватрушку со мною, Ярослав поскальзывается и сам, валится рядом и мы юзом едем вниз.

Несколько секунд дикого страха и моего истошного крика, и мы, сперва раскрутившись внизу дорожки, тормозим.

Мир не сразу приобретает чёткие очертания, да и из-под руки Нажинского надо бы выбраться. Получается это не сразу, потому что сколько, неудобно и… очень смешно.

Мы оба, отпустив попытки моментально встать на ноги, начинаем смеяться. Да так, что скулы сводит.

— Вау, как круто вы скатились! — к нам подбегает Ромка. — Тут всем понравилось!

— Ну ещё бы, — я всё же выбираюсь из ватрушки.

Сначала на снег на четвереньки, а потом поднимаюсь на ноги. Но, видимо, сегодня не мой день, потому что то ли на лёд попадаю, то ли ботинки у меня такие скользкие, но нога едет и я снова заваливаюсь. Прямо в руки Нажинского.

На улице мороз, но мои щёки вспыхивают. В который раз за сегодня. А по спине ползёт лёгкая испарина.

— Я голодный! — заявляет Рома. — Поедем в пиццерию?

— Обязательно, — отвечает ему Ярослав, но смотрит на меня. — Как только твоя мама встанет с меня.

Ну Нажинский!

Рассердившись, пытаюсь скорее выбраться из капкана его рук, но он меня намеренно удерживает, заставляя барахтаться, словно я перевернувшийся жук.

А ещё он смеётся. Смеётся!

— Знаешь, что! — психую и ощутимо бью его кулаком в плечо. Ну, мне самой ощутимо, а ему, похоже, совсем ни по чём.

Он меня всё же отпускает. Но едва я вскарабкиваюсь на ноги, в меня тут же прилетает снежка.

Кажется, кто-то серьёзно впал в детство.

А потом ещё я оказываютсь и в меньшинстве, потому что Ромка со счастливым визгом врывается в это занятие и под началом отца ведёт снежный артобстрел матери.

— Ну всё! Я с вами не дружу!

Когда они, наконец, вдоволь накидали мне за шиворот снега, мы возвращаемся в машину и едем в пиццерию. Рома болтает без умолку, а в его речи то и дело проскакивают словечки: «Мы с папой», «я и папа» и тому подобное. И мне это… приятно слышать. И приятно осознавать, что Ромкин восторг от отца меня больше не царапает.

В пиццерии тепло и уютно. Мы занимаем столик подальше от входа. Заказываем ассорти, но без грибов. Ромка дуется, что я всё ещё не разрешаю ему есть грибы.

— Я смотрел на ютубе, что с пяти лет уже можно! — морщит сердито нос.

— Тебе ещё не пять, — парирую.

— Но почти!

— Я смотрю, ютуба слишком много в твоей жизни.

Сын, сердито раздуваю ноздри, намеревается продолжить спор, но тут в разговор вклинивается Ярослав.

— Роман, не спорь с матерью. Она сказала тебе «нет», и на это есть причины.

Ромка, поняв, что оба родителя не на его стороне, смотрит сначала волчком и даже характерно тянет носом, как перед тем, чтобы пустить вредную слезу, но потом, проморгавшись, переводит взгляд сначала на меня, а потом на отца и перестаёт супиться.

— Ладно, — говорит, немного сдувшись. — Подожду пяти лет.

Объевшись пиццы и послушав Ромкиных рассказов о всём, о чём только можно, мы, купив сладостей, едем домой. Ромка сегодня пропустил дневной сон, и уже к восьми вечера укладывается спать. Прикрыв его одеялком и поцеловав, я выхожу в гостиную и иду в кухонную зону. Хочется выпить чашку чая в тишине.

— Сегодня был замечательный день, — Нажинский тоже спускается по лестнице и подходит ближе. От него пахнет свежестью и цитрусами и волосы влажные, кажется, он только из душа. — Я давно не проводил так время.

— Мне тоже было весело, — оборачиваюсь к нему, сжимая в руках горячую чашку.

Где-то под ложечкой снова появляется щекотка. Я ощущаю её при каждом вдохе, и она будто нарастает. В голове всплывает сравнение с бабочками из какого-то любовного романа, но я говорю себе, что это глупость. Мне не пятнадцать, а Нажинский не популярный старшеклассник.

— София… — он подходит ближе. Даже слишком. В горле становится сухо, хотя я вот только-только сделала глоток чая.

Я всегда и во всём считала себя правильным сдерживать. Не ссорилась с одноклассницей, списавшей у меня сочинение и получившей оценку выше, чем я. Не дала по морде двоюродной сестре, уведшей у меня жениха. Не вступала в спор в родительском чате детсада, когда одна мадам решила рассказать, какой мой Ромка вредный и что он обидел её сыночка, хотя тот мелкий засранец получил по заслугам.

Всегда считала, что сдержанность в выражении эмоций даёт мне некоторое преимущество, что эмоционируя, я растрачиваю себя.

Но сейчас интенсивность эмоций нарастает так быстро и так резко, прорывается из того «шкафчика», в который запирает их сдержанная донельзя Соня, и взрываются сносящим всё на своём пути фонтаном.

Я отставляю кружку, едва не расплескав горячий чай себе на пальцы, и подаюсь вперёд. И попадаю прямо в крепкие объятия Ярослава.

35

Ярослав

Я ловлю её в объятия, едва она только делает шаг. Обхватываю и прижимаю к себе. Внутри что-то происходит. Какое-то нехарактерное движение прямо там, где пульсирует главный орган.

Мне хочется сжать её изо всех сил, до хруста костей вдавить в себя. Ближе, сильнее, плотнее. Чтобы она тоже почувствовала вот это моё внутреннее ощущение, эти странные пузыри воздуха, наполнившие мою грудь.

Чувствую, что тоже дрожит. Сомневается? Но решилась первой податься ко мне. Значит, тоже хочет.

Наверное, не следует давить и напирать. Она ведь просила. Говорила, что нужно время. И несмотря на моё нетерпение, которое я и сам осознал совсем недавно, я готов ждать.

Скольжу пальцами по её скуле, ощущая, как она всем телом начинает дрожать. Как я не понял, насколько она прекрасна тогда, в первый раз? Почему не разглядел? Насколько нежна и отзывчива.

Могло бы всё быть иначе, если бы я узнал тогда о её беременности?

Не уверен в утвердительном ответе.

Фраза «всё что ни случается, всё к лучшему» — всегда меня возмущала. Я презирал её и людей, произносящих. Всегда считал, что так говорят те, кто не умеет управлять собственной жизнью, не знает, что с ней делать и плывёт как бревно по течению. Что это просто оправдания, что не сумел что-то взять под контроль, что где-то упустил.

Но, мне кажется, нашей ситуации эта фраза подходит как никогда.

Смотрю ей в глаза несколько мгновений. Она просила время, и я не хочу снова быть тем, кто не оставляет ей выбора.

Но её взгляд предельно понятен, и тогда я её целую. Приникаю к влажному рту, как умирающий от жажды путник к источнику. Настолько она мне оказывается нужной.

По телу волной проходит дрожь, когда София отвечает. Когда судорожно выдыхает мне в рот и нежно касается острым языком моего. Внутри взрываются сотни фейерверков, ослепляя желанием таким диким, что сносит голову напрочь.

Я хочу её. Всю. Не только тело, но и душу. Хочу все её взгляды, её вздохи, её стоны, её желания.

Хочу, чтобы принадлежала без остатка.

— Пойдём в спальню? — шепчу ей на ухо, как маньяк вдыхая её нежный цветочный аромат.

Она не отвечает, но едва заметно кивает. Всё ещё в глубине души борется с собой. Но понимает, что проигрывает. Даже не мне — себе.

Но я не так силён, чтобы дать время ей ещё. Поэтому подхватываю на руки и, как древний дракон, утаскивающий красавицу в свою пещеру, уношу её в свою спальню.

Мы занимались сексом совсем недавно, но сейчас всё иначе. Чувство предвкушения такое волнующее. И совсем не хочется спешить, напротив, хочется насладиться каждым сантиметром её нежной кожи, каждым вздохом.

Кладу её на постель и нависаю сверху. Смотрю в глаза, запечатляя этот момент. Хочу, чтобы она не просто стала моей. А чтобы хотела стать моей. От постели до паспорта.

Во всём теле пульсация. Руки жаждут касаться её, трогать, гладить, исследовать каждый изгиб.

Медленно, истязая себя ожиданием, расстёгиваю на ней кофту. Зачем вообще продают сексуальным женщинам одежду, на которой столько мелких пуговиц? Чтобы сводить мужчин с ума?

Наконец справившись, откидываю края и прикипаю взглядом к небольшой округлой груди. София дышит глубоко, облизывает губы, подстёгивая мою и так пашущую на полную мощность фантазию.

В этот раз я не спешу. Изучаю её, пробую медленно. Наблюдаю за реакцией. За тем, как подрагивают ресницы, как появляются мелкие мурашки на коже живота, когда я неспешно провожу по ней языком.

Соня стонет тихо, и есть в этом некое своё обаяние. Какие-то особые нежность и трепет. Я упиваюсь этим, продолжая её ласкать.

Хочу видеть её глаза, заглянуть в них, утонуть. Поднимаюсь выше и зависаю над ней на вытянутых руках. Лицом к лицу, глаза в глаза. Воздух между нами горячий. В венах пожар.

Вижу, как быстро пульсирует жилка на её шее. У самого сердце грохочет.

Я никогда такого не чувствовал. Никогда.

Ни разу так нутро не горело, стоит лишь представить её в объятиях другого. А она не была. Призналась же почти, я и сам это понял. И не будет. Не допущу.

В её глазах ожидание. Даже не так — нетерпение.

Склоняюсь и снова прикасаюсь своими губами к её.

— Как ты хочешь? — спрашиваю. В прошлый раз не спросил.

— Чтобы сладко… — отвечает, дрогнув ресницами.

Будет ей сладко. Будет.

Сил на игры больше не остаётся. Избавляю её от одежды, а у самого аж дыхание перехватывает. Она вся такая нежная, утончённая, идеально сложенная. Без силикона и перекачанных в некоторых местах мышцах. Естественная.

Касаюсь пальцами везде, где только возможно коснуться. Не хочу пропустить ни единого сантиметра её кожи. Наслаждаюсь реакцией. Упиваюсь отзывчивостью её.

София сама раскрывает передо мною бёдра, когда всем телом прижимаю её к постели. Я вхожу медленно. Так, как должен был в наш первый раз. В её первый раз. Компенсирую всю ту нежность, которую она заслуживала, а я, чурбан бесчувственный, ей дать не смог. Да и второй раз тоже.

Сам для себя открытия делаю, будто пацан. Что секс может быть вот таким. Что отдавать в нём так же приятно, как и брать. Что он может будоражить не только тело, но волновать душу. Сильно. Глубоко.

Я беру её медленно. Сладко, как она попросила. Умирая от нетерпения за каждым медленным толчком. Мне хочется сорваться, хочется сжать в объятиях до остановки дыхания, забиться в ней в бешеном темпе, но я торможу себя, потому что её реакция превыше всякого собственного удовольствия.

С каждым протяжным толчком София глубоко вдыхает и протяжно стонет на выдохе. Она закрыла глаза и откинула голову. Облизывает сухие губы, сжимает на моих плечах пальцы.

Я сам уже тону. Теряюсь во времени. В пространстве. В ней. В себе. В нашем невероятном соитии. Будто ломаюсь, рассыпаюсь, но восстаю заново. Новый. Другой Ярослав.

Я не знаю, что она сделала. Не знаю, как она это сделала. Разобрала меня на молекулы, что-то изменила, починила и заставила срастись по новой.

Как будто в лёгкие теперь воздуха больше поступает.

Словно сердце кровь быстрее качает.

Что-то изменилось. Внутри. Даже больно. Но это как швы после операции — зарастёт.

И мне нравится всё это чувствовать, пусть оно и оглушает.

Окончательно мне сносит крышу, когда она сдавленно выкрикивает моё имя, зажимает рот рукой и, выгнувшись, замирает.

Кончила.

А мне хватает пары толчков, чтобы догнать её.

С удивлением, будто со стороны, слышу собственный стон.

Никогда не замечал за собой звукового сопровождения во время секса, а тут вырвалось. Потому что невероятно. И сдержаться было невозможно.

— Я представить не могла, что это может быть та-ак приятно, — шепчет София, приоткрывая глаза. Её ресницы подрагивают, а взгляд подёрнут пеленой.

— Я тоже, — отвечаю честно и обхватываю губами её подбородок.

Наши тела покрыты испариной, но на душ нет сил. Разъединившись, мы снова прижимаемся друг к другу и засыпаем. Без слов. И это как-то особенно ценно.

Просыпаюсь от вибрации телефона в брюках на полу. София спит, отвернувшись и подтянув колени к груди, но прижимается спиной ко мне.

Аккуратно нашариваю рукой телефон, вытаскиваю его и смотрю на время. Половина второго.

Звонит Алиса.

Какого?

— Слушаю, — отвечаю тихо.

В ответ голос Алисы всё такой же ровный и строгий, будто она и правда робот.

— Ярослав Юрьевич, вам нужно приехать в офис. Выяснились некоторые обстоятельства.

— Сейчас?

— Да. Это срочно.

Пиздец. Что могло случиться? И почему она не дома?

— Буду через сорок минут.

— Жду вас в серверной.

36

— Что по-твоему произошло?

Алиса пружинно шагает рядом со мной вдоль серверных ящиков. На одном из них боковая лампа мигает то зелёным, то красным, в отличие от остальных.

— Проникновение в систему безопасности.

— Это я понял. Думаешь, изнутри?

— Не думаю, — Алиса вытаскивает из папки листок и протягивает мне. — Знаю.

Беру листок и просматриваю столбцы чисел. Время — команда, время — команда. Всё одинаково. Каждые четыре минуты обновление старта проверки программы-наблюдателя. А вот в ноль двадцать девять вместо старта проверки пробито «реверс».

— Почему система вернулась на четыре минуты назад?

— Вот и у меня вопрос, — Алиса поправляет очки. — Она должна была просигналить о вторжении, но вместо этого пошла дальше, будто ни в чём не бывало.

— То есть тут был кто-то с ключом, — киваю.

— Именно.

— А ты как узнала? Это же филигранная работа.

— Мне положено знать о таком, Ярослав Викторович, — короткая улыбка проскакивает на её лице, а мне кажется, что сейчас она достанет из-за спины чашку кофе с тем же видом и электронным голосом предложит выбрать количество сахара. Хотя нет, не предложит. Она и так знает.

— Есть подозрения?

— Есть, — кивает.

— Поэтому ты позвонила мне, а не Артёму, — как бы мне не претила мысль о причинах, она возникает.

— Было бы очень плохо, если мои предположения оправдались бы, — она снова поправляет очки, даёт мне понять, что обойти острый угол не получится. — Даже не представляю, зачем ему нужно было заходить в электронную охранную систему. Ведь у него есть ключ доступа.

— Который бы этот вход зафиксировал.

— А если он не хотел, чтобы ключ доступа зафиксировал вход…

— То делал это с умыслом. Система создана для защиты особо важных данных.

Дерьмо. Кажется, Артёмка свернул не туда. Это внезапно очень неприятно. Раньше бы я разозлился, но сейчас внутри саднит. Обратная сторона разбуженной Софией чувствительности.

— Будет очень нехорошо, если Артём Васильевич вас предаст, — делает вывод Алиса.

— Будет очень нехорошо, Алиса, если меня предашь ты, — смотрю на неё по-новому.

Я ведь почти ничего не знаю о своей секретарше. Отдел кадров подбирал, Бразинский проверял. Работала всегда хорошо. А насколько ценным сотрудником оказалась Алиса, кажется, я только сейчас начинаю понимать.

— Зачем мне это, Ярослав Юрьевич? — поднимает брови. — Как босс вы предсказуемы и последовательны. Сдержаны. Не прослеживается связь отношения к персоналу и ваших личных эмоций. Отсутствуют сексуальные домогательства и приверженность к гендерному предпочтению. И вы хорошо мне платите.

— Всегда есть тот, кто предложит больше, Алиса.

— Это будет один раз. Но ознаменует крах репутации, нарабатываемой годами.

— Мне правда повезло с тобой, — искреннее уважительное восхищение этой девушкой только растёт.

— Спасибо, — сдержанно улыбается Алиса. — Мне приятна столь высокая оценка моим профессиональным и личностным качествам.

Двойным ключом мы блокируем самый важный пакет данных компании и уезжаем домой. Предлагаю подбросить Алису, но она, оказывается, приехала на машине, поэтому отказывается.

Конечно, на данный момент твёрдых доказательств, что это именно Артём влез в систему, у меня нет. И, учитывая, что именно он мой начбез, расследовать будет непросто. Придётся привлекать спецов со стороны.

А если и Бразинский, то что он искал? Для чего? Смог ли вывести какие-то данные?

То, что между нами пробежала чёрная кошка, я ощутил. Это прискорбно, но так бывает. Пути людей, будь это супруги или друзья, иногда расходятся.

Но предательство… Этого мне не понять. И не простить.

Однако, не буду торопиться с выводами, хотя и понимаю, что правда, скорее всего, окажется неутешительной.

Времени почти четыре утра. Может и не стоило возвращаться уже домой, сразу бы в офисе остался. Но так потянуло. Так захотелось хоть на пару часов снова ощутить тепло Софии, прижаться к ней, обнять.

Вхожу в квартиру тихо, но сразу с порога замечаю, что она сидит в гостиной на диване, обхватив плечи руками, будто замёрзла. В слабом освещении ночных жёлтых ламп в коридоре не могу разглядеть выражение её лица, но совершенно точно чувствую исходящее от неё напряжение.

— Что-то случилось? — спрашивает она негромко.

— Да, — снимаю пальто и вешаю в шкаф. Свет не включаю. — Кто-то пытался влезть в информационное хранилище фирмы.

— Кто-то? — её тон немного меняется. София встаёт и подходит ближе. — Не нашли, кто? Это сильно угрожает холдингу.

— Пока не знаю. Доверенные программисты занимаются.

— Ясно.

Она переминается с ноги на ногу, будто растерялась. Не уходит, но и что сказать не знает.

И тогда я просто кладу ладони ей на плечи и мягко сжимаю. Прикасаться к ней кажется таким естественным.

— Ложись спать.

— Да, наверное… — она часто моргает, а потом поднимает на меня глаза.

Я понимаю, какая именно кошка пробежала между мною и Артёмом. Понимаю, что причина в синих глазах этой женщины. Но ни капли не сожалею, потому что отчётливо осознаю, что она мне нужна. Они нужны. София и сын.

Они моя семья.

То, чего у меня никогда не было.

— А ты? — спрашивает тихо, кажется смущённой.

— Я тоже пойду, наверное, — чувствую, как пульс набирает обороты. Я точно не спать хочу сейчас рядом с ней. Но не пойду, если не позовёт.

— Да, нужно поспать, — кивает и берёт меня за руку.

А потом ведёт за собою в мою спальню.

И мы снова занимаемся любовью. Сам точно не пойму как, но это точно отличается от понятия «заниматься сексом». Технически, возможно и нет, но эмоционально — точно.

Я снова и снова сжимаю в руках её тонкое, податливое тело, снова ловлю ртом каждый её выдох, каждый стон. Её губы припухли от поцелуев, и мне нравится видеть их такими.

Потому что от моих поцелуев.

София смущается, когда усаживаю её сверху на себя. Говорю себе, что этому не следует удивляться, ведь у неё нет опыта. Она получает его от меня, учится прямо сейчас. И эта позиция учителя мне неожиданно приносит удовольствие.

Она как скрипка — нежная, элегантная и поёт под моими пальцами.

Кажется, я впервые ощутил желание прикоснуться к инструменту. Не потому что заставляют или «образованный человек должен освоить хотя бы один светский инструмент», а потому что вдруг возникает приятная ассоциация и мне просто хочется. Без причин. Для удовольствия.

У Софии прекрасно получается двигаться в позе наездницы. Она почти сразу ловит ритм, а я подстраиваюсь под неё. Наблюдаю, преисполняясь восторга. Небольшие округлые груди, влажные приоткрытые губы, светлые волосы, ниспадающие по плечам — она прекрасна. Дико возбуждающа.

И она моя.

Засыпая на плече, бормочет, что через полтора часа уже вставать, чтобы собирать Ромку в детский сад.

А я уже уснуть не могу. В голове включаются механизмы и запускается план по проверке всех возможных причастных. Жду, пока София уснёт крепче, а потом встаю, пью кофе, принимаю душ, не могу не позволить себе заглянуть к сыну. Видеть своего ребёнка спящим это какое-то особенное удовольствие. И даже если настроение — дерьмо, то этот момент каким-то фантастическим образом сглаживает это.

Потом еду в офис. Без четверти восемь в мой кабинет уже входит Алиса. Идеальная, как и всегда, будто бы она не торчала со мной в офисе до трех ночи. Я её, кстати, отпустил до двенадцати, но вот в семь пятьдесят на моём столе кофе, который я предпочитаю.

— Алиса, Бразинского ко мне как только приедет в офис. Охрану внизу не предупреждай, но камеру при входе выведи себе на доп экран. Поглядывай.

— Поняла, Ярослав Юрьевич, — кивает она.

Но ни в восемь, ни в девять, ни даже в десять информации о том, что Артём приехал, нет. На телефон он тоже не отвечает ни мне, ни своей секретарше, ни своему заму. Это всё только подтверждает мои подозрения.

Сам не знаю, откуда появляется это желание, но мне очень хочется позвонить Софии. И когда она не отвечает, внутри поселяется странный клубок. Понимаю, что она может быть занята и не слышать, но…

Но.

Клубок давит. Появляется нехарактерное для меня ранее чувство дискомфорта в замкнутом пространстве. Я распахиваю окно и жадно вдыхаю ледяной воздух.

А вдруг снова позвонят из сада, а она не услышит?

Но после той ситуации София телефон всегда держит при себе. И смарт часы, они фиксируют звонок.

Перезваниваю через десять минут. Ответа снова нет.

Может, я схожу с ума, иначе, откуда эта тревога? Этот горячий клубок внутри?

— Алиса, позвони в детский сад, который посещает мой сын и уточни, присутствует ли сегодня Роман.

— Конечно, Ярослав Юрьевич, — отвечает мне по внутренней связи.

Это просто чтобы выдохнуть. А то что-то слишком сильно сжало рёбра.

Но…

— Ярослав Юрьевич, — Алиса появляется на пороге. Почему не по связи? И взгляд странный. — Ответили, что Романа сегодня в сад не приводили.

37

София

— Ромашка, давай быстрее, — подгоняю сына, который никак не определится, засунуть в рюкзак тирекса или тарбозавра, хотя, как по мне, это совершенно одинаковые динозавры, но Роме это сказать Боже упаси, можно сразу наткнуться на лекцию о различиях. — Мы уже опаздываем, такси ожидает. Ты снова пропустишь начало зарядки.

— А мне и не нравится зарядка, — сводит брови и смотрит виновато.

— Вот так новости, — всплёскиваю руками. — Но тебе придётся на неё ходить, потому что режим в саду общий для всех детей.

Ромка вздыхает и поджимает губы. Вот даже и не знаю, откуда у него эта небольшая ленца. Хотя, вспоминая свои далеко идущие планы на ежедневные пробежки, кажется, подозреваю. Планы ведь эти так и остаются планами уже… года два.

Эх.

— Давай-давай, — помогаю ему застегнуть курточку и подтягиваю на плечиках лямки рюкзачка.

Сама запахиваю пальто только на пояс, тут до такси пару метров у подъезда, да и не холодно сегодня, минус четыре всего.

Выбегаем из подъезда, но такси я что-то не вижу, хотя в приложении показывало машину прямо рядом. Зато вижу уже знакомую машину Артёма.

Что он тут забыл? Наверняка же знает, что Ярослав уже уехал в офис. Снова за нами с Ромкой?

Мне это уже совсем не кажется милым. Скорее навязчивым.

— Приветик, — опускает стекло и машет рукой.

— Привет, Артём, — киваю и сдержанно улыбаюсь. — Ты тут не видел наше такси? Машина должна была ждать, а я что-то не вижу. Может, перепарковался?

— Я отпустил.

Зависаю. Нормальный вообще? Разве его просили об этом? Артём, конечно, приятный и всё такое, но я вполне ясно дала понять тогда в кофейне, что мне не особенно интересно с ним сближаться. А уж особенно теперь.

— Я по поручению Яра. Сказал отвезти вас с Ромкой в одно место.

— Какое? — внутри как-то неприятно щекочет, а Ромка притих, вцепившись в мою руку.

— Секрет, — Артём улыбается. — Яр не сказал, что именно, но вроде как вам нужно что-то отметить. Сказал, ты поймёшь.

Тёплая волна пробегает по позвоночнику, напоминая о минувшей ночи. Всё изменилось между мной и Ярославом. Мы это не обсуждали, ещё не успели, но всё совершенно точно изменилось.

Наверное, ему понравился наш вчерашний выход втроём, и он задумал что-то своё. Это приятно.

Но…

Что-то мне всё равно неспокойно. Сама не пойму что, но где-то внутри зудит.

— Оу, сейчас позвоню ему, — лезу в сумку за смартфоном.

— Он не ответит, Сонь. Как раз встреча с важными инвесторами, — говорит Артём, пожимая плечами. — Сказал, что через полтора часа подъедет.

— Мам, мы опять с горки кататься будем, как вчера? — Ромка дёргает за руку. — Дядя Артём тоже с нами будет?

— Нет, — смеётся Артём. — Тут вы без меня. У дяди Артёма своих дел по горло. Твой папа вот кучу заданий надавал. Ну давайте, садитесь, а то мне ещё потом в два места нужно.

Рома идёт к задней двери машины, а я как-то торможу. Сама не пойму. Ощущение, будто дома забыла что-то…

— Со-онь, — зовёт Артём.

— Да-да, — киваю и помогаю Ромке забраться в детское кресло. Сама рядом сажусь.

Едем мы около часа. Сначала по пробкам, потом по загородной трассе. Артём почти всё время болтает то со мной, то с Ромкой, но смысл я что-то слабо улавливаю, зависая на белизне заснеженных полей за окном.

— Там смотри, я уеду, а доставка будет где-то через час. Ярослав просил заехать в ресторан и забрать заказ, но туда такие пробки, что я решил через доставку. Ок?

— Да, поняла.

— Там всё оплачено. Кстати, Ромаш, скажу по секрету, ты только папке не говори, что я выдал, — интригующе обращается к Ромке. — Там я видел тех самых динозавров, которые тебе в тот раз понравились. Но не только меренговые, но и шоколадные.

— Класс! — радуется сын, а мне по-прежнему как-то не по себе. Вроде бы и не укачивает, а под желудком как-то давит. Где-то на подкорке будто лампочка мигает.

— Артём, а это мы где, получается, едем? — спрашиваю.

— Коттеджный посёлок. Тут у Яра дача. Уже подъезжаем.

— А как называется?

— Да то ли «Родник», то ли «Родниковое», если честно, Сонь, не помню.

Достаю телефон и захожу в карты, хочу глянуть, где мы едем. Но что-то не грузит, интернет прям зависает.

Ладно. Артём сказал, Ярослав скоро приедет.

Название коттеджного посёлка я так и не успеваю прочитать. Спохватываюсь, когда уже проехали шлагбаум. Сам посёлок небольшой, и такое ощущение, что стоит в абсолютной глуши, хоть и всего в часе езда от спального района Москвы.

Домики в несколько рядов, небольшие, с виду одинаковые, за высокими заборами под самую крышу. Расположены друг от друга на приличном расстоянии.

Местечко прям глухое, сюда действительно нужно ехать, чтобы скрыться от городской суеты и людей. И обычно не на один день, поэтому меня и удивляет, что Ярослав вдруг решил в самом начале рабочей недели организовать поездку.

Но это Нажинский. Трудно понять, что в его голове.

Артём останавливает машину у одного из домов. Выходит и отпирает ворота, приглашает нас во двор, а потом и в дом.

Холодно внутри. Неуютно как-то совсем.

— Там на радиаторах поверни вентили, а то тут стоит на минималке отопление, — кивает на батарею под окном. — А я поехал. Мне ещё много куда нужно сегодня. Яр скоро должен приехать. Привет ему.

— Хорошо, — киваю. Ромка протягивает руку, чтобы попрощаться по-мужски.

Артём уходит, я запираю дверь изнутри на замок и осматриваюсь.

Что-то мне тут совсем не нравится, хотя дом как дом. Небольшой, есть деревянная лестница, ведущая на второй этаж. В маленькой гостиной длинный диван и большая плазма напротив, в углу кухонный гарнитур и обеденный стол. Холодильник, барный шкаф с бутылками за тёмным стеклом.

— Мам, а мультики можно?

— Да, иди посмотри, где пульт и включай, — разрешаю.

А сама иду включить сильнее отопление. Замечаю на полу в кухонной зоне несколько больших пакетов. В них продукты. Несколько бутылок молока, три упаковки яиц, замороженное мясо, овощи, колбаса, печенье, конфеты, три нарезных батона, какие-то баночки с паштетом или чем-то подобным. Ощущение, что запасов на неделю, не меньше.

Нажинский решил зависнуть тут надолго? А как же его работа? Да и мог спросить, вообще-то, готова ли я зимой уехать загород надолго. Тем более, знает, что я работаю онлайн, а тут с интернетом проблемы.

Хотя, это же Ярослав, ничего нет удивительного в его единоличном решении. Но… тоже странно. Мне показалось, в последнее время он стал прислушиваться ко мне.

И вчерашняя ночь…

Нет, действительно странно.

А ещё… кажется, Артём сказал, что будет доставка. Из ресторана. А тут ощущение, что просто скупились в супермаркете, это уж точно совсем не похоже на ресторанную еду.

Да и как бы доставка приехала раньше нас? И тем более попала в дом?

Ладони становятся влажными. Что-то мне совсем не по себе. Не сходится.

Я достаю смартфон, чтобы набрать Ярославу, но вместо палочек — «бублик». Сети нет.

Да и времени уже проходит куда более полутора часов, но Ярослав так и не приезжает.

И более двух часов…

И даже более шести…

38

Ярослав

Я никогда такого не чувствовал. Такой липкой, отвратной, такой всепоглощающей тревоги. Просто не доводилось. Злость, ярость, нервозность в разной степени — были. Но так, чтобы внутри мандраж, чтобы время ощущалось иррационально, то растягиваясь как резина, но вдруг неумолимо ускоряя бег, чтобы в руках и ногах кололо — такого не было.

И я не знаю, что делать. Это самое страшное. Не знаю, за какие ниточки дёргать, кому звонить, где искать. Раньше у меня был Бразинский, но тем хуже ситуация сейчас, потому что именно его мне нужно найти.

Я допустил ошибку — позволил одному человеку в моей жизни занимать слишком большое место. А когда большой кусок пазла вываливается, то картинка вся ломается.

Слишком доверял. Слишком многое поверял. А теперь получил по носу предательством.

— Ярослав Юрьевич, — Алиса аккуратно стучит и входит в кабинет. — Артём Васильевич приехал в офис.

Внутри всё подбирается, сжимается в тугую, плотную пружину. Хочется вцепиться ему в глотку, будто мы никогда и не были близкими друзьями.

Где-то на фоне царапается мысль, что а вдруг я ошибся? Вдруг Артём не при чём, а это моя подозрительность вышла на новый уровень и теперь уже зацепила тех редких людей, для кого я всё ещё важен?

Но тогда становится ещё страшнее. Потому что, чего бы там не хотел Артём, не думаю, что он причинит вред Соне и Ромке. А вот если похититель, а я уверен, что их похитили, неизвестный, то тут всё становится куда опаснее.

Дверь открывается после короткого стука, и на пороге показывается Бразинский.

— Яр, доброе утро, ты хотел меня видеть? — поднимает брови, и по его взгляду я уже всё вижу. Это он, пропажа моей семьи — его рук дело.

Артём идёт к столу как ни в чём не бывало, а я подаюсь ему навстречу. Внутри горит, мне хочется его попросту убить сейчас.

— Где они? — хватаю его за грудки и встряхиваю. — Где они, мать твою?

— Тише, Ярослав, ты что-то сегодня нервный, — его делано-спокойного ответа мне хватает, чтобы утвердиться в том, что я прав.

— Я спросил тебя! — встряхиваю его ещё раз, а он хватает меня за локти и с силой отталкивает. Демонстративно отряхивает пиджак.

— Успокойся, — его тон меняется. Нет ни привычного веселья, ни дружеской теплоты. — И присядь.

— К чёрту! — я готов снова вцепиться в него, но входит Алиса с двумя чашками кофе.

Сначала мне хочется прогнать её, но вдруг понимаю, что она делает это намерено, чтобы остудить меня. Напомнить, что мне стоит держать себя в руках. Чтобы дать понять, что сотрясанием воздуха и Артёма в этом воздухе я ничего не добьюсь. Её взгляд предостерегает, и это помогает мне попытаться взять себя в руки.

Сажусь в своё кресло и откидываюсь на спинку.

— Слушаю, — бросаю Бразинскому, а самого начинает от него тошнить.

Замечаю вещи, на которые раньше не обращал внимания. Хитрый бегающий взгляд, мерзкая самодовольная улыбочка, нервное подёргивание кистью. Будто кто-то выключил фильтры и человек предстал передо мною в своём реальном облике.

Какая-то струна в глубине души больно дёргается. Я считал его своим другом. Близким, надёжным. А когда у меня появилось слабое место, он туда ударил.

— С чего ты решил, что София и твой сын у меня?

— Может, с того, что ты сразу о них сейчас и заговорил? Я ведь сказал просто «они».

— Потому что они — единственное, о чём ты стал волноваться.

Да, это так.

— Куда ты их дел? Для чего это сделал, Артём? — прищуриваюсь и вглядываюсь в его глаза, пытаясь разгадать истинную причину. — Тебе настолько приглянулась моя женщина, что ты решил их похитить?

— А с чего ты взял, что это похищение, Ярослав? — он снова удивлённо поднимает брови, а я будто только сейчас понимаю, насколько неприятно это выглядит. — У твоего дома есть камеры, запроси видео и сам посмотри. Соня сама села ко мне в машину.

— Значит, ты ей угрожал. Или обманул, она ведь не знает, какой ты козёл, Тёма. Я вот не знал.

Бразинский встаёт и, засунув руки в карманы брюк начинает по-хозяйски расхаживать по моему кабинету. Раньше он тоже так делал, но мы были друзьями, и я не видел в этом крамолы.

— А ты не допускаешь мысли, что она от тебя просто сбежала? — поворачивается и пристально смотрит. — Ты угрозами заставил её бросить привычную жизнь. При этом угрожал отобрать у неё самое дорогое, самое ценное — ребёнка. А женщины такого не прощают, Ярослав. Она тебя ненавидит и боится, а я предложил ей защиту.

Внутри пульсирует. Словно игла с каждым толчком крови входит в сердце. Ведь всё именно так и было. Я поступил как сволочь, я её обидел. Ей было страшно, выхода не было.

Но ведь всё изменилось между нами. Всё стало иначе. Особенно этой ночью. Вчера днём. Мне показалось, она выглядела счастливой. И Ромка тоже, а это важно для Софии.

Неужто правда сбежала?.. Нет, не верю.

— Ты лжёшь, — говорю Бразинскому, но в ответ он ухмыляется.

— А ты не так уверен в своих словах как обычно, да, Яр?

— Отвечай, где они. Иначе…

— Иначе, что? — подходит ближе и опирается на стол рядом со мной. А потом достаёт из кармана флешку и кладёт на мой ноутбук. — Тут все твои коды, Ярослав. Все разработки месторождений, вся внутренняя информация.

— Я в курсе, что ты её украл. Всё, кроме самых важных файлов, потому что их там нет, Тёма. Они есть только здесь, — показываю пальцем на свой висок. — Но я тебя ещё раз спрашиваю, где Соня и Рома?

Я тоже встаю. Замираем друг напротив друга, готовые вцепиться в глотку.

— Чем я тебе так насолил, Артём?

— Ты ещё спрашиваешь? — отвечает уже без ухмылок, серьёзно. — Я столько лет рядом с тобой, прикрываю тебя, обеспечиваю безопасность. Но всё, на что ты смог раскошелиться — это должность начальника службы безопасности. Я один верил в тебя, а ты оставил меня подчинённым холопом.

— Твоя зарплата выше, чем в других компаниях на той же должности.

Бразинский невесело усмехается.

— Ты сейчас серьёзно? Зарплата? Да какая на хуй зарплата, Яр? Я долю хотел. Часть бизнеса. Парнётром быть, понимаешь?

Нет, не понимаю. Меня шокирует эта претензия.

— Чтобы быть партнёром, нужно вкладываться, а ты все деньги спускал на дачи и шлюх.

— То есть я не достаточно сил вложил в тебя?

Меня его позиция искренне удивляет, даже поражает. Бред полный.

— Я должен был тебе отдать часть бизнеса потому, что ты хороший друг? Ты, Артём, с какой планеты? Так дела не делаются.

— Зажал часть, теперь отдашь всё. Или не получишь свою провинциальную простушку обратно. Так и просидит в лесу без связи, а жратвы у неё на пару дней, — он говорит, а вот мне поднимается кипящая волна уже не ярости, нет, — ненависти. Вот как оказывается может всё перевернуться. — И щенок твой единственный и неповторимый. Так что думай, Яр, что тебе дороже.

Бразинский отворачивается и вальяжно выходит из кабинета, оставляя меня гореть от ярости и ненависти. И только тот факт, что только он знает, где Соня и Рома, останавливает меня от того, чтобы швырнуть ему перочинный нож в спину.

39

София

— Мам, а папа не приедет? — Ромка дёргает меня за руку и смотрит с грустью и тревогой.

— Наверное, что-то ему помешало, сынок, сам знаешь, что работа у него непростая, — глажу сына по голове, а у самой в груди колет и в пальцы дрожью отдаёт. Как успокоить ребёнка, когда я сама на взводе? — Давай спать ложиться? Утро вечера мудренее, как говорится.

Готовлю нам с Ромкой ужин, раскладываю диван в гостиной. Подниматься на второй этаж, где стоит кровать, что-то совершенно нет желания.

В шкафу нахожу подушки, плед и даже сложенное постельное. Делаю отопление ещё чуть сильнее, потому что температура за окном стремительно падает. Термометра нет, но, навскидку, мороз уже перевалил градусов за пятнадцать. Ветер воет. И так кошки на душе скребут, а тут ещё этот вой. Жутко.

Ромка засыпает быстро. Чувствую, что он тоже напряжён. Даже сказку рассказать не просит или песенку спеть. Да я сейчас и не смогла бы. Сложно настроиться, когда тревога внутри в унисон с зимним ветром завывает. Сын просто утыкается носом мне плечо и засыпает.

А я лежу, уставившись в потолок. От страха собственное дыхание кажется слишком громким и будто стынет. Когда держать себя перед ребёнком в руках больше нужды нет, организм выпускает наружу весь букет, заботливо формируя его в паническую атаку.

Встаю и, пытаясь продышаться да унять сердцебиение, подхожу к окну. Но там легче точно не становится. Заснеженная мгла и одинокий жёлтый фонарь. Ни души в этой глуши.

Горькая усмешка срывается с губ. Надо же, я прям рифмой говорю. Никогда не замечала за собой поэтических способностей.

Тише, Соня, тише — успокаиваю себя. Нужно взять себя в руки. Нужно подумать.

Ярослав не приехал и вряд ли приедет. Просто потому, думаю, что он не знает, где мы. Потому что никакого сюрприза он устраивать не собирался.

Потому что нас похитили.

Жуткое слово обжигает. Это звучит страшно. Совсем не романтично, как мне когда-то казалось, когда я читала женские романы про пиратов и бравых разбойников.

Это звучит пугающе.

Мозг действительно включается и начинает работать. Анализировать.

Ярослав сказал ночью, что кто-то вошёл в систему безопасности. Насколько мне известно, ещё с того времени, как я работала в «ГеоГорИнвест», там очень серьёзная система внутренней электронной охраны. И, думаю, за эти годы Ярослав её только усилил, потому что компания стала холдингом, ставки стали выше, а значит, и система безопасности должна была стать на уровень выше.

А такой уровень могут взломать если только это кто-то изнутри. Тот, кто имеет доступа больше, чем остальные.

Артём.

Он начальник службы безопасности, много лет дружил с Ярославом. И он… явно имел на меня виды.

Внутренности будто стягивают в узел. Я — причина?

Нет, вряд ли. Бразинский слишком тщеславен. Я заметила это, хотя и не сразу. Даже когда мы несколько раз вместе пили кофе, я в основном слушала, какой он крутой. Он в армии, он помог Ярославу, он то, он это… Он, он, он.

Тут скорее что-то более глубокое, а интерес ко мне проходной, но мог вскрыть, вытащить наружу всё дерьмо, что копилось в нём и бурлило.

А возможно, я — просто повод, который он искал. Нажинский ведь как скала — твёрдый, мощный, неприступный. Он одиночка. Был. До того, как появился Ромка и… я.

Может, именно этого ждал Артём? Пока у Ярослава появится слабое место? Но как Нажинский мог не заметить, что друг его и не друг вовсе?

Или не хотел замечать. Каким бы роботом он не казался, это всего лишь раненный в детстве человек. Раненный самыми дорогими людьми. Может, он просто не желал замечать, его психика блокировал сигналы. Потому что человеку нужен человек. Всегда. Даже если ему самому кажется иначе.

Я обнимаю себя за плечи и прислоняюсь лбом к холодному стеклу окна. Внезапно так сильно, до дрожи просто хочется оказаться в его руках. Чтобы обнял, как прошлой ночью. Крепко так, но вместе с тем бережно.

Зажмуриваюсь, не позволяя слезам выступить. Нельзя. Не сейчас. Я должна собраться и быть сильной. Со мной ребёнок.

Честно пытаюсь расслабиться и уснуть, но так и верчусь на диване возле Ромки в вязкой полудрёме. Так дотягиваю до рассвета и иду готовить нам с сыном завтрак.

— Мам, а папа не приехал? — первое, что он сонно спрашивает, едва только просыпается.

— Нет, мой хороший. Мы сейчас поедим и пойдём поищем, где тут остановка.

Сын вздыхает и хмурится, но ничего не отвечает. Он так и раньше делал, но сейчас всё более точно прослеживается эта его схожесть с Нажинским.

Мы едим в напряжённом молчании, потом одеваемся и выходим. Холодно. Ветер стих, солнце светит ярко на голубом небе, аж глазам больно из-за отражения от кипенно-белого снега.

Ромка любит порезвиться в снегу, но сейчас он собран и серьёзен, и даже не просит сделать хотя бы одного снежного ангела.

Я крепко беру его за руку, и мы пробираемся по заснеженному двору к высокому забору. Проскальзывает мысль, что калитка, скорее всего, заперта, но, к счастью, это не так. Внутренняя кнопка домофона срабатывает, и ворота выпускают нас наружу.

Снега выше щиколотки, идти сложно. Особенно Роме. Но нам очень надо дойти до остановки или хотя бы поймать связь. Может, где-то есть пригорок и туда от вышек достаёт?

Периодически я вытаскиваю телефон и проверяю — тот же ноль. Идём уже долго, а, обернувшись, я всё ещё вижу крышу дома. Хочется зарыдать от безысходности.

— Мам, я устал, — тихо жалуется Ромка. — В сапожках снег и уже мокро.

Он только недавно переболел. Господи, за что же нам это?

Соседские дома друг от друга на большом расстоянии. Мы едва добредаем до ближайшего, и я решаюсь позвонить в домофон.

Жму несколько раз, но в ответ тишина.

— Наверное, тут никого нет, — грустно говорит Рома, а мне хочется сесть прямо в снег и зарыдать.

Пробую Ромкин нос — ледяной. Он весь дрожит. Неудивительно, ведь мы собирались в детский сад на такси вчера, да и мороз был куда меньше. Куртка демисезонная. У меня и самой пальто на рыбьем меху, как говорится.

Делать нечего. Придётся вернуться.

Кое-как мы добредаем обратно. Нам везёт, что из-за попавшего между калиткой и рамой снега, она не захлопнулась. Иначе бы пришлось лезть через забор. И не факт, что получилось бы.

Отогреваемся, снова едим, и сын валится спать. Экстремальная прогулка его утомила. А я начинаю расхаживать туда-сюда, размышляя.

Строго запрещаю себе раскисать и плакать. Я уверена, Ярослав уже ищет нас.

Но я тоже не могу просто сидеть сложа руки. Отопление барахлит, да и еды у нас не так много. Вдруг этот Бразинский на самом деле настоящий маньяк?

План действий сформировался. И пока Рома спит, я готовлюсь.

Ещё раз проверяю сеть — пусто. Но всё же заряжаю телефон и повер банк, что всегда лежит у меня в сумочке. Свои и Ромкины смарт часы тоже. А ещё отправляю Ярославу несколько сообщений. Вдруг пробьёт сеть хоть на секунду, и они долетят.

В шкафу у двери среди удочек и прочих рыбацких снастей нахожу небольшой рюкзак защитного цвета. Выворачиваю из него мотки лесок, коробки с крючками и мерзко воняющий контейнер со сдохшими червями. Давно, видимо, этот горе-рыбак бывал в доме.

В рюкзак заталкиваю небольшой плед и возможную еду из пакетов. Большой удачей оказывается найти среди той же рыбацкой утвари термос.

Мороз на улице крепкий, под двадцатку точно. Далеко идти с маленьким. Но оставаться не менее опасным может быть. Куда-то да выйдем. Когда ехали сюда, я заметила, что в одном из домов горел свет. Туда и пойдём.

Я никому не позволю играть нами как пешками.

40

Ярослав

Ошибки…

За каждую ошибку меня наказывали. Нет, не били и в угол на гречку не ставили. Но до крена в мозгах я должен был отработать — десятки раз сделать верно.

Написал в диктанте в пятом классе «трова» и потом весь вечер выписывал «трава-трава-трава». Слово за слово, строку за строкой, лист за листом, пока не исписал всю тетрадь в двенадцать листов. Тошнило от этого слова потом, а наутро на пальце вскочил волдырь.

Помню головные боли от количества решённых за вечер уравнений, потому что в контрольной в школе была ошибка.

Стёртые в кровь о струны пальцы, потому что взял неверный аккорд на академ концерте.

Отбитые пятки, потому что не допрыгнул норматив на уроке физкультуры и потом в течение двух часов мать велела мне отрабатывать прыжок дома.

Поэтому я почти не ошибался. Делал всё начисто с первого раза.

И всё равно допустил ошибку при выборе друга.

Фатальную.

Передо мною на столе лежит кожаная папка с документами. В ней — вся моя кампания, весь «ГеоГорИнвест». То, чего я достиг в свои тридцать пять. Вся моя жизнь.

И я готов всё это отдать, только бы вернуть то, о чём не мечтал и не помышлял всего лишь каких-то полгода назад.

Семью.

Само слово перекатывается на языке очень осязаемо. Раньше это был пустой звук. Даже нет, значение окрашивалось в неприятные тона.

Теперь всё иначе. Стоит мне закрыть глаза, я вижу их: сына и Софию. Их улыбки. Тёплые взгляды. Для меня! Предназначенные мне!

Это потрясающее ощущение, когда кто-то так смотрит на тебя. Искренне, честно, без утаённой мысли.

Это чувствуется очень отчётливо, когда есть с чем сравнить. А мне есть.

Я хочу вернуть их любой ценой.

«ГеоГорИнвест» — моё детище. Но это цена, которую я готов заплатить.

В кабинет входит Алиса и кладёт на стол то, о чём я просил. Молча выходит, оставляя одного.

У меня есть время. До собрания акционеров ещё почти четверть часа.

Я открываю принесённый Алисой футляр и медленно провожу пальцами по тёмной, идеально гладкой поверхности лакированного дерева. Достаю инструмент и, прикрыв глаза, кладу скрипку на плечо.

Вдох-выдох.

Смычок, прикасаясь к струнам, издаёт тихий писк. Веду вверх и вниз. Сначала коробит, но потом по венам начинает струиться странное тепло. Стереотип ломается и осыпается.

Игра, скрипка, музыка — это больше не моя мать.

Играть — это моё решение. Выбор.

Я могу его делать, и я делаю.

Я выбираю Софию и сына.

Резко обрываю мелодию, размыкая смычок и струны. Решение принято. Точка.

Кладу инструмент на стол и беру в руки папку с документами. А потом иду в конференц-зал.

— Добрый день, коллеги, — киваю собравшимся, переступив порог.

Бразинский тоже ждёт. Сидит в одном из кресел, чего себе никогда не позволял. Но ведь он преемник, чего уж.

Акционеры переглядываются в недоумении. Собрание внеплановое. Да и вообще, собираемся мы нечасто. У меня шестьдесят процентов акций, поэтому даже если бы все были несогласны с моими решениями, то юридически это было мало роли играло. Но я прислушивался. А они доверяли.

И мне жаль, что теперь их активы окажутся сопряжены с большим риском, попав в ненадёжные руки.

Потому что Артём — не бизнесмен. Он умеет давить, быстро принимает решения, смел и, как оказалось, хитёр и вероломен. Но для ведения столь крупной партии он попросту глуповат. И скорость принятия решений тут играет скорее против.

— Сегодня вынужден вам сообщить, друзья мои, что «ГеоГорИнвест» переходит под управление другого генерального директора в связи со сменой распорядителя.

Номинативно я остаюсь владельцем акций, потому что полная юридическая передача активов — процесс долгий, через аудиторов. Но фактически правом ими распоряжаться я лишаюсь.

В зале поднимается гул обсуждений. Акционеры удивлены и обеспокоены. Но стоит продолжить.

— И я представляю вам нового генерального директора, который будет определять вектор развития «ГеоГорИнвест» — Артём Васильевич Бразинский.

Если бы всё это происходило вдруг по моей воле и желанию, я бы расписал его хорошие качества, но сейчас, конечно же, это делать не собираюсь.

Сначала в конференц-зале наступает гробовая тишина. Потом присутствующие начинают переглядываться. Волнение нарастает.

Я их понимаю. Работу Артёма они могли наблюдать в той или иной степени. И это не ребята с улицы, они умеют оценивать способности к управлению.

Им не нравится выбор.

Как и мне. Но для меня это и не выбор. На другое решение я не имею права.

Откланявшись, ухожу и оставляю Бразинского с акционерами. Ныряй, «дружище», я тебя учить плавать не обязан.

Возвращаюсь в свой, а точнее уже и не свой, кабинет. Жду Артёма, а пока собираю в ящик свои вещи. Алисы почему-то нет в приёмной. Странно, она там есть всегда.

Да и она уже не моя секретарша.

Нервы на пределе. Натянуты как струны скрипки. Я жду Бразинского, по условиям, он должен мне сообщить, где София и Роман. И тогда я поставлю свою окончательную подпись в документах. Формальность.

Через десять минут Артём возвращается. Быстро он, однако.

Осматривает кабинет иначе, чем обычно, хотя бывал тут и делал это сотни или даже тысячи раз. Но сейчас — самодовольно и по-хозяйски.

— Адрес, — требую.

— Как оно, Яр? — ухмыляется и глубоко вдыхает, будто он где-то в горах не может насладиться свежестью воздуха. — Потерять всё?

— Адрес, Артём, — повторяю, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не броситься на него и не свернуть башку.

— Больно падать с вершины? — прищуривается, остановившись напротив. — А говорил, что женщины — моя слабость. А оказалось, сам повёлся на юбку. Надо же… Наш несгибаемый, непоколебимый Ярослав Юрьевич Нажинский.

— На юбки ведёшься ты, Артём, а я сделал выбор в пользу семьи.

— Какой семьи? — он смеётся мне в лицо, и моё терпение истончается настолько, что остаются мгновения до того, как я вцеплюсь в его глотку. Чёртов предатель. — Залетевшая когда-то тёлка и мелкий слюнявый ублюдок. Тебя развести оказалось проще простого! Всего лишь выкрасть твою бабу и мелкого дрища…

Далее красный туман застилает глаза. Мозг полностью уступает право управлять телом эмоциям и реакциям. И я абсолютно ничего не ощущаю, никакой, даже минимальной боли, когда мой кулак сталкивается с его челюстью. Лишь разряды ярости, прошивающие тело, заряжающие каждый нерв, каждую мышцу.

Но тут происходит нечто, что поражает меня ещё больше.

Дверь в мой кабинет распахивается и на пороге появляется… моя секретарша Алиса. За её спиной несколько крупных парней в чёрной одежде и масках. А сама она не в белоснежной блузе и идеальной чёрной юбке, а в синей юбке и кителе с погонами.

— Подполковник МВД Мартьянова Алиса Викторовна. Отдел по борьбе с организованной преступностью, — чеканит она, выстреливая удостоверением. — Бразинский Артём Васильевич, вы будете взяты под стражу по подозрению в содействии ОПГ, похищении и незаконном удержании несовершеннолетнего и его матери.

Пока Бразинского пакуют, я пребываю в шоке. Ощущение, что вся моя жизнь — иллюзия. Неужто я совсем слепой? Лучший друг — предатель, секретарша — подполковник МВД.

Может, мне уже пора к психиатру? Может, весь этот спектакль разыгрывается в моём воображении, а сам я лежу в бреду в какой-нибудь лихорадке?

Хочется ущипнуть себя, чтобы убедиться, что происходящее — реальность.

— Ярослав Юрьевич, — обращается ко мне Алиса, когда Бразинского уводят. — Бразинский был завербован одной из банд ещё в армии. Финт с вашей компанией — его попытка наконец откупиться. Но за ним числится много всего. Я копала под него четыре года.

Это всё очень интересно, и я как-нибудь обязательно захочу узнать, но…

— Он не сказал, где мой сын и София.

— Мы уже отследили. Есть адрес, есть записи с камер. Наши люди уже были там, но… ни Софии, ни ребёнка там нет. Были, но сейчас нет. Оперативники прочёсывают местность, опрашивают.

Сознание двоится. Жар в груди разрастается с каждой пульсацией сердца.

Где они? Что с ними?

«Только бы были живы» — простреливает в мозгу острая, как бритва, фраза.

41

София

— Мам, я устал.

Ромка жалуется редко, но, видимо, сейчас ему совсем невмоготу идти. Он аккуратно вытаскивает свои пальчики из моей руки и присаживается на корточки.

Сердце рвётся в клочья — так мне жалко его и переживательно. И страшно.

— Малыш, я сама едва ноги передвигаю, — присаживаюсь перед ним прямо на снег. — Но нам нужно идти. Скоро начнёт темнеть, а мы всё ещё не дошли до остановки или хотя бы до дороги.

Мы действительно идём уже достаточно долго, часа два минимум. Ещё и по снегу. Но ни остановки, ни хотя бы одной машины так и не встретили. Я стучала в несколько домов, мимо которых мы проходили, но мне так никто и не открыл. Даже в том, из трубы которого вверх тянулся слабый дымок. Может, хозяин не слышал, а может, уехал. Или же просто решил не открывать: места глухие, мало ли кого сюда в разгар зимы занесло.

Мысль о том, что придётся вернуться в тот дом, пугает, но ещё страшнее думать, что до ночи мы так и не выйдем к дороге. А если и вернёмся, то что дальше? Уже сутки прошли, а за нами никто так и не приехал. Ни Ярослав, ни Артём.

— Давай чайку по глоточку и дальше, солнышко? Хорошо? — уговариваю Ромку, но и себя тоже.

Ромка угрюмо кивает и вытирает нос, едва слышно всхлипнув. Я обнимаю его и крепко целую в щёку. А у самой щиплет глаза, приходится зажмуриться, пока он не видит, крепко-крепко.

Мы справимся. Нас двое. Я и мой сын — мы сила!

— Держи, сынок, — озябшими руками достаю из рюкзака термос и откручиваю крышку, плещу туда чаю. Уже около трети осталось, себе определяю всего глоток, а остальное пусть Роме будет.

Ромка обхватывает ладошками и подносит ко рту. Дует на чай, разгоняя пар, а потом понемногу, маленькими глоточками выпивает.

Надо идти. Я упаковываю термос обратно, вручая Ромке несколько печений. Он поднимается, кладёт их в карман куртки, но вдруг на его личике отражается испуг.

Я даже отреагировать не успеваю, когда слышу рядом горячее дыхание. Не человеческое.

Не знаю, какие древние реакции включаются во мне, но действую я моментально. Бросаюсь на Ромку и валю его на снег, закрывая собой, пока огромный пёс цепляет меня своим мохнатым боком.

Сворачиваюсь клубком, пряча сына под собой, зажмуриваюсь от жуткого рычания и зловония, исходящего из собачьей пасти, клацнувшей над головой.

Боже, неужели это и есть конец? От огромной псины не спрятаться и не убежать даже самой, не то что с маленьким ребёнком. Ещё и по снегу. Да и некуда бежать.

— Мама, — тихо всхлипывает Рома и начинает плакать, цепляясь пальчиками за воротник моего пальто.

Молчу, сжимаясь над ним в ожидании болезненного укуса, но пёс лишь рычит, стоя над нами. Ничего не происходит, но пошевелиться я боюсь.

— Рик! Фу! — слышу громкий низкий окрик, а пёс тихо поскуливает над нами, перетаптываясь, и отходит на несколько шагов.

Но я всё равно остаюсь неподвижной. Снег обжигает руки и лицо, но сейчас я совершенно на это не реагирую. Кажется, что стоит мне дёрнуться, и пёс вцепиться в меня или, не Бог, в Ромку. Поэтому так и остаюсь без движений, пока не слышу ближе мужской голос, приказывающий собаке отойти.

— Вы как? — мужчина приседает рядом. — Целы? Помощь нужна?

Я, дрожа всем телом, наконец сползаю с Ромы, всё ещё с опаской поглядывая на здоровенного мохнатого кавказца, присевшего у ног хозяина, но всё же смотрящего на нас настороженно. Тяну сына к себе и крепко прижимаю.

— Не бойся, малыш, у собаки есть хозяин, — шепчу, поглаживая по спине.

— Рик без команды не тронет, но напугать может, да. Мы как раз дежурили по предлеску. А вы вообще как тут оказались-то? — спрашивает мужчина.

— Заблудились, — отвечаю осторожно, рассматривая незнакомца и продолжая прижимать к себе ребёнка.

Мужчина крупный, лет под пятьдесят. На нём массивная тёплая куртка защитного цвета, ватные штаны и тёплая меховая шапка, а на лице короткая, аккуратно стриженная борода с уже преобладающей сединой.

— Далековато прогуляться вышли, — прищуривается мужчина, а в глазах проскальзывает недоверие. Но он имеет на него право, как и я. И, кажется, за мной он это право тоже признаёт. — Обидел кто?

Не знаю, кто он и откуда. Но мне почему-то кажется, что плохого нам с сыном он ничего не сделает. Это всего лишь внутреннее ощущение, ни на чём не основанное, но я ему доверяю. Да и выбора-то нет. Лучше бы прислушалась к себе, когда Бразинский в машину сесть предложил. Если бы отказалась, не думаю, что силком бы заталкивал. Но тогда я свой внутренний голос, сигналящий, что что-то не так, неправильно, не послушала.

Да и сил уже совсем нет. Я просто опускаю глаза, и мужчина это всё понимает.

— Целы? — спрашивает тише, но серьёзнее.

Я в ответ киваю и смотрю открыто. Хочется прошептать «не обижайте нас», но при сыне не решаюсь, он и так чувствует, что я на пределе. Это пугает его.

— Ну вставайте, а то на снегу холодно, — он встаёт сам и помогает подняться нам. — Замёрз, пацан? Устал? Давно, наверное, топаете.

Ромка кивает, и мужчина подхватывает его на руки, будто тот совсем ничего не весит.

— Меня дядя Петя зовут. Я лесник. Мой дом чуть дальше, — объясняет мне и Роме. — Сейчас вас отведу к себе, отогреетесь, поедите, а потом отвезу на станцию, там электрички в город мотаются. Вам же в Москву?

— Да, — снова киваю.

— Деньги есть? — спрашивает, а я даже теряюсь сначала. Вспыхивает тот самый страх из девяностых, когда мама строго настрого говорила не считать деньги при посторонних.

— Карта. Билеты смогу купить.

— Ну и отлично.

Он идёт размашисто, будто и не по снегу вовсе, а я пытаюсь успевать за ним. Ромка повис на плече дяди Пети тряпочкой и уже моргает медленно, готовый уснуть.

Этот мужчина и то, что мы его встретили — подарок небес. Именно так я предпочитаю думать, чтобы не сходить с ума от страха, что сейчас иду с ребёнком в лес в какой-то дом к какому-то незнакомцу.

42

— Входите, — лесник отпирает массивную дверь своего дома и ставит Ромку на крыльцо.

Я сжимаю в своей ладони ручку сына и переступаю порог. Почему-то представлялось как в рассказах Некрасова: стол у окошка, лавки под выбеленными стенами и высокая печь с лежаком. Но на деле всё оказывается вполне современным, хотя и достаточно простым. Дом похож на тот, в который нас привёз Бразинский, и это, конечно, вызывает неприятные ассоциации. Но я говорю себе, что это просто совпадение. Дома, по-видимому, просто строили в округе по одному или по схожему проекту. А это просто мои эмоции, строение же не виновато, что одно из них принадлежит такому мерзавцу, как Бразинский.

Вижу, что у порога стоит полка с обувью, говорю сыну, чтобы снял сапожки и разуваюсь сама. Приятное тепло окутывает, и мои щёки сразу начинает пощипывать от прилива крови.

— Замёрзли? — спрашивает Пётр, наблюдая, как Ромка блаженно прикрывает глаза, протягивая руки в гостиной к камину.

— Угу, — кивает сын. — И устали.

— Ну ещё бы, столько по снегу нечищенному топать. Ещё и одёжки у вас на рыбьем меху. Давайте, мойте руки и за стол.

В кухонной зоне мы с сыном моем руки над раковиной и усаживаемся за продолговатый деревянный стол, накрытый прозрачной силиконовой клеёнкой.

Через пару минут на стол перед нами ставят две дымящиеся миски щей с приличными кусками мяса, нарезанный хлеб и вполне себе магазинную колбасу.

Интересно, тут вообще далеко в округе магазины? Ладно летом, когда горожане приезжают на дачи, а вот сейчас? Или он за хлебом, колбасой и прочими продуктами и благами цивилизации в город ездит? Далеко.

Щи оказываются очень вкусными. Даже Ромка, который не особенно охотно ест первое, поглощает с аппетитом. Только ложка и мелькает.

Конечно, у меня внутри царапается недоверие. Но всё же я благодарна Богу, что встретила лесника. Иначе могло произойти всё что угодно.

— Сейчас позвоню на станцию, узнаю, во сколько электричка на Москву, — говорит Пётр. — Оно метёт, и у них сбоит расписание.

Пока мы с Ромой пьём тёплое молоко с овсяным печеньем, лесник звонит на станцию по проводному телефону. Связи здесь так и нет. Но я вдруг обнаруживаю, что сообщение, которое я отправила Ярославу вникуда утром, прочитано! Сотовую где-то на секунду пробило, наверное, и моё сообщение улетело. И он прочитал! Вот только ответить не ответил. Точнее, уверена, что попытался, но связи-то нет.

А значит, что он точно в курсе. И ищет нас, я уверена. Или, по крайней мере, знает, с кого спрашивать.

Тревожная мысль о том, что он может нас искать в том домике, а мы ушли, начинает биться внутри. Вдруг я ошиблась, и не стоило уходить? Нужно было подождать. Но с другой стороны, мало ли кто мог приехать туда до Ярослава.

— Сегодня последняя электричка ушла, — сообщает Пётр. — Ложитесь спать, завтра к семи на станцию отвезу вас.

Беспокойство усиливается. Оставаться тут на ночь мне совсем не хочется. А что если лесник и Бразинский заодно? Если у Артёма тут дача, то наверняка же лесник в курсе, кто живёт в районе его владений.

Подозрительность растёт и разбухает как дрожжевое тесто. Я ещё раз проверяю связь, но снова убеждаюсь, что там пусто. Набираю Ярославу ещё одно сообщение в надежде, что оно так же как-то пробьётся.

— Наверху есть кровать, в шкафу свежие простыни. Я лягу внизу на диване. Укладывайтесь пораньше, вставать завтра рано, до станции надо ещё доехать, а погода вон какая.

Я не спорю. Только молюсь про себя, чтобы не было подвоха. Напряжение селится в каждой мышце, и даже когда я, убрав после себя и Ромки посуду и перестелив постель, ложусь рядом и обнимаю его, ощущается. Будто саднит. Непроизвольно прислушаваюсь к каждому звуку в погрузившемся в тишину чужом доме. Даже ловлю себя на том, что дышать стараюсь тише.

Но мало-помалу и меня утаскивает в сон вслед за Ромкой. Уж слишком мы сегодня устали и нанервничались.

Утром я вскакиваю будто от толчка в бок. За небольшим окном, которое встроено в покатую крышу прямо над кроватью, видно, что небо ещё тёмное, но уже сереет. Утро.

Смотрю на часы — половина шестого.

Поезд в семь. Тогда почему мы ещё не собираемся?

Сползаю с кровати и, прикрыв Рому одеялом и затаив дыхание, сбегаю вниз по лестнице в гостиную.

Диван сложен и заправлен, свет горит только в кухне. Рядом дверь в уборную, и из-под неё не видно полосы света. Это значит, что Петра нет дома.

С гулко колотящимся сердцем я бросаюсь к двери. Дёргаю — заперто.

Дыхание рвётся, к горлу подступает паника. Всё-таки мы влипли и тут!

Это нечестно! Я ведь ничего плохого никому не сделала, Боже! И мой сын тоже. За что нам это?

Хочется зарыдать и начать рвать на себе волосы, потому что я выдохлась. Сил нет уже.

Но тут дверь открывается, впуская морозный воздух, и входит Пётр.

— Ты чего босая, Софья? — басит. — Полы ледяные.

— Я София, — зачем-то поправляю. Нервное, видимо. — Где вы были? Почему мы не едем?

— Машину отогревал, замерзла даже в гараже, собака. Поднимай мальца, пейте чай и поедем. Десять минут вам на сборы.

Я смотрю ему прямо в глаза, и внутри становится тише и теплее. Непохоже, что лесник хочет нас обидеть или вступил в сговор с Бразинским. Но окончательно я выдохну лишь когда сяду с Ромой в электричку.

Разбудить сына оказывается задачей непростой. Он вредничает и вертиться, не хочет просыпаться. Я его понимаю. Устал малыш, тоже нанервничался, он ведь уже многое понимает, а ещё чувствует моё состояние.

Но всё же мы сползаем со второго этажа уже одетыми через десять минут. Быстро выпиваем приготовленный Петром чай и выходим на улицу. Мороз такой, что глазам больно.

— Ага, под тридцатку валит, — видя наши пританцовывания на крыльце, комментирует Пётр. — А мой джип как раз решил начать выпендриваться. Старый уже, менять пора.

Мы идём по скрипящему снегу к урчащей здоровенной машине. Небо уже заметно посинело, звёзды спрятались. Но всё же ещё достаточно темно.

Мы усаживаемся на заднее сиденье с Ромой, и через пару минут, закрыв ворота, за руль садится Пётр, и мы выдвигаемся.

Его машина и правда натужно рычит, преодолевая заносы. И я даже начинаю беспокоиться, что она заглохнет, и мы тут застрянем. Но потом немного успокаиваюсь, когда выезжаем на достаточно ровную дорогу. Наверное, федеральную, потому что тут явно уже поработала снегоуборочная техника. А значит, и цивилизация ближе. Это радует.

Лесник разгоняет машину, поглядывая на часы. Ромка ютится у меня под боком и, кажется, дремлет. Я же просто смотрю в окно. Даже уже появляются другие машины. Вот одна пролетела навстречу, вторая. Ещё мелькают, и я уже даже на них не обращаю внимания. Поэтому прихожу в шок, когда три черных автомобиля перекрывают впереди дорогу.

Пётр с отборным матом даёт по тормозам и останавливается. Сердце в пятки уходит от страха. Неужели у нас так и не получится вернуться домой из этого кошмара?

Какие-то люди подбегают к машине и буквально выдёргивают Петра наружу, несмотря на его внушительную комплекцию. Кладут лицом на капот и стягивают сзади руки.

Я прижимаю Ромку, который начинает просыпаться, к себе и уже не сдерживаю тихих слёз от страха.

— Папа, — хриплым ото сна голоском говорит сын и показывает пальцем вперёд.

Ещё с одним мужчиной в чёрном и женщиной в длинном пальто и без шапки к машине подходит Ярослав!

Господи!

Внутри всё вспыхивает радостью. Он нашёл нас! Нашёл!

Я судорожно отстёгиваюсь, а он как раз открывает дверь и вытаскивает Ромку. Прижимает его к себе, кружит, целует. Как тогда, когда мы попали в аварию.

А до меня кое-что доходит. Эти люди с Ярославом — полиция. И прямо сейчас они вяжут Петра. Человека, не позволившего нам с Ромкой замёрзнуть ночью в лесу.

Выпрыгиваю через вторую дверь и бросаюсь к полицейским.

— Пожалуйста, не обижайте его! Это лесник, и он нас спас! Как раз вёз на станцию, чтобы на электричке отправить в Москву!

— Да! — вторит мне Ромка, он слез с рук Ярослава и подбежал ко мне. — Дядя Петя добрый! Он нас щами с мясом накормил!

— Ну раз щами с мясом, — подходит к нам и улыбается женщина, которая у них тут, видимо, главная. А ещё, присмотревшись, я в ней вдруг узнаю… секретаршу Ярослава! Ну или у меня уже просто голова кругом от стресса.

Она даёт знак, чтобы Петра отпустили, а тот выпрямляется и недобро поглядывает на полицейских, вздохнув.

Я же поворачиваюсь к Ярославу, у которого на лице написано столько эмоций, сколько я никогда не видела у него, и без предисловий бросаюсь на шею. Крепко-крепко прижимаюсь и только сейчас за последние два дня свободно выдыхаю.

— Любимая моя, — тихо шепчет он слова, которые я бы никогда не подумала, что сорвутся с его губ. — Жива, здорова. Я с ума чуть не сошёл. Чуть не сдох от страха… Жить без вас не смог бы…

Он шепчет мне это в ухо, сжимая до хруста в рёбрах, а я впитываю эти слова в самое сердце, окончательно осознавая и принимая, что безвозвратно полюбила его. Всем сердцем, всей своей душой.

— Я тоже… так страшно было, что не увижу тебя больше, — шепчу в ответ.

— Я вас обратно в Элисту отправлю, потому что со мной рядом с вами что-то случается уже не в первый раз. Не прощу себе… Лучше сам буду, только бы с вами всё хорошо было.

— Размечтался, Нажинский, никуда мы уже не поедем.

Мы приходим в себя только когда Ромка дёргает за пальто. Будто на поверхность выныриваем. И замечаем, что на нас все смотрят. И полицейские, и эта женщина, и даже Пётр.

Я смущённо отлипаю от Нажинского и беру Ромку за руку. Будто погружаюсь в тень Ярослава, предпочитая дальше всё решать ему. И мне это приятно. Пусть он позаботится о нас с сыном, потому что я, оказывается, действительно устала быть сильной и главной. Особенно в эти два дня.

— Спасибо вам, — Ярослав подходит к леснику и протягивает ему руку, а тот крепко пожимает её в ответ. — Я у вас в неоплатном долгу.

Пётр кивает в ответ и улыбается. И улыбка эта делает его чем-то похожим на большого, ещё весьма молодого, деда Мороза.

— Береги свою жену, мужик, она у тебя сильная, несмотря что сама как аленький цветочек. Я таких мало видел.

— Обещаю, — кивает Ярослав.

Они снова пожимают руки, Пётр салютует мне и машет Ромке, а потом садится в свой рычащий недовольно джип и уезжает восвояси.

— Рада, что вы нашлись, София. Мы всем отделом волновались, — кивает, улыбаясь, женщина.

— Спасибо, — киваю ей в ответ. — Простите, вы… может это и нетактично, но так похожи на секретаря Ярослава. Сёстры?

— Это долгая история, — усмехается Нажинский. — Дома расскажу. А теперь поехали уже домой.

— Да, поехали домой, — киваю, впервые действительно ощущая домом его квартиру.

43

— Ты был не обязан, — говорю тихо, понимая, что он ведь действительно мог выбрать не нас и не каждый бы его за это осудил. — «ГеоГорИнвест» — компания, которую ты вырастил такими усилиями после руин, что остались тебе от отца. Это годы работы.

Нажинский обнимает меня сзади. Рома уже час как спит, а мы стоим у окна, вглядываясь с высоты, как пушистый снег кружится и тихо падает вниз. Небо такое же набитое снегом, как и вчера, но оно не кажется тяжёлым, а скорее пушистым и каким-то уютным.

Или это мне в объятиях Ярослава так уютно.

— Ничего нет важнее и дороже вас, София, — отвечает так же тихо. — Я даже не колебался. Оно само так ясно в голове стало, как белый день. Да и тем более, обошлось.

Сейчас такой интимный момент. Мне кажется, мы с Ярославом по-настоящему стали близки именно сейчас. Рухнули последние преграды и недопонимания. Его поступок — отказаться от всего, не разбираясь, ради меня и сына, меня по-настоящему поразил и впечатлил.

— Рома очень гордится тобой, обожает просто. Потому что ты действительно этого заслуживаешь.

— А ты? — спрашивает едва слышно, а в голосе пробивается надежда. Интересно, его кто-нибудь когда-нибудь хотя бы за что-то вообще хвалил?

Я разворачиваюсь и смотрю ему в глаза. Готова сказать то, что тёплым электрическим шаром пульсирует в груди в последнее время, а сегодня обрело чёткие, понятные границы и формы.

— А я тебя люблю, — говорю прямо. — И горжусь, конечно же, тоже.

Его глаза загораются почти осязаемыми, невероятно сильными эмоциями. Будто светом каким-то горят изнутри. Грудь вздымается, и вдруг он часто моргает. Наверное, из глубины его сильной мужской души наружу в кои то веки попросились слёзы.

И я совсем не считаю это признаком слабости. Я наоборот, считаю проблемой, что мужчины зачем-то запретили себе плакать. Осознание и выражение своих чувств ещё никому не повредили. То же я и сыну говорю: больно или обидно — плачь. Это лучше, чем давить в себе, задыхаться от боли и черстветь, покрываясь бронёй, которая ведь не только защищает, но и является иногда тяжкой ношей и ранит близких.

— Ты не представляешь, как я мечтал услышать эти слова от тебя, — берёт мою голову в ладони так бережно, будто я мираж и вот-вот растаю. — Не надеялся на них после всех страданий, что причинил тебе, Соня. Прости меня.

А мне, наверное, так же, как и ему, важно было услышать слова о любви, было важно услышать эти. Понять, что он осознаёт, что так делать было нельзя, как сделал он. В душе я уже простила, но мне нужно было услышать.

— Прощаю, — киваю, ощущая, как веки начинает печь. — Только больше никогда так не делай. Это больно…

— Не буду. Обещаю.

Всё сказанное кажется очень важным. Это не просто разговор, я чувствую. Мы признали свои ошибки и свои чувства. И я верю, что дальше наш путь будет идти только вперёд. Вместе.

А потом Ярослав меня целует. Это кажется таким долгожданным. И желанным. Каждое прикосновение губ. Поцелуй, которые становится всё глубже и всё ярче. Сердцебиение всё быстрее и громче.

Дыхание на двоих. Желание на двоих.

Мы просто стоим у окна и целуемся. Так сладко и так долго, что кислорода начинает не хватать.

Дышим, глядя в глаза друг другу.

И снова целуемся. Проживаем то, чего познать не успели: подростковый трепет, юношескую дрожь и уже взрослую, осознанную страсть. За минуты. Будто взращиваем всё это аккуратно между нами, чтобы основательно всё было, чтобы не обвалилось.

Берёмся за руки и идём спальню. Не в его и не в мою. Теперь она у нас общая. И там долго наслаждаемся друг другом, раскрывая ранее неизведанные обоим стороны чувственности.

Я ощущаю себя такой полноценной, когда Ярослав оказывается во мне, когда наполняет собой мягко и осторожно, но неотвратимо и полностью. Запечатывает. Шепчет, что я его и он никому и никогда меня не отдаст.

А я будто теряю всю свою самостоятельность и привычное понимание ответственности. Вдруг осознаю, что мне нравится вот так «быть его». Нравится принадлежать. Это сладко так, так невероятно приятно.

И я не только о близости.

Мы не торопимся прийти к финалу. Наслаждаемся друг другом. Каждым движением, каждым прикосновением. А когда оргазм накрывает, то он нас будто спаивает. Одно целое, и никак иначе.

После секса мы никуда не спешим. Спать совсем не хочется, наступает время тихих разговоров по душам. Мы многое обсуждаем, нам всё друг о друге интересно.

Говорим о произошедшем с Бразинским, об Алисе, вообще о ситуации. А ещё о моей маме, о том, как мы с Ромкой жили в Элисте. Каким он был маленьким, когда научился сидеть, ползать, ходить, какое было первое слово. Ярослав спрашивает и спрашивает, и все мои ответы впитывает с жадностью.

И тут я понимаю, что мне нужно рассказать ему ещё кое-что. И попросить прощения.

— Я должна тебе признаться, — внутри появляется лёгкая тревожная дрожь. А что если он разозлится? Ведь прав будет. — Я залетела от тебя намерено. Просто очень хотела ребёнка, а ты показался идеальным кандидатом.

Опускаю глаза, а Ярослав молчит. И только когда он усмехается, решаюсь посмотреть на него.

— А ты интриганка, Соня, — улыбается. Он действительно выглядит удивлённым. — Я польщён, конечно, но… надо же. Опоила, охмурила и использовала.

Закусываю губы, не понимая, шутит он или серьёзен.

— Прости, — говорю искренне. — Это было неправильно. Как и промолчать о ребёнке.

И вот тут он становится действительно серьёзен. И это давит на меня, но я осознаю, что это справедливо. Потому что я была неправа.

— Знаешь, на тот момент я бы здорово разозлился. Был не готов к семье и детям. Но жизнь научила тому, что это ценнее всего. Так что я прощаю тебя. Твой поступок привёл нас к тому, что мы сейчас имеем и чувствуем.

— А сейчас ты чувствуешь, что готов? — кладу голову ему на плечо и прикрываю глаза от удовольствия, когда Ярослав пальцами начинает поглаживать моё плечо. Так нежно и будто на автомате. Автоматическая нежность от Нажинского — не поверила бы в неё ни за что ещё каких-то несколько недель назад.

— Не просто готов, — он вдруг оживляется. Садится напротив. — Я очень этого хочу. Чтобы всё как надо. Выходи за меня, София.

Этих слов я сейчас точно не ожидала. Потому зависаю, хлопая ресницами.

— Подпиши контракт. Если хочешь, устроим торжество. Хочешь?

Я понимаю, что Ярослав человек очень обеспеченный. Это даже мягко говоря. И в его кругу брачный контракт — норма. Но… меня почему-то царапает.

— Ты только не обижайся, — он будто считывает мои эмоции. — Контракт нужен, чтобы защитить тебя в случае чего. Ты же сама видишь, как бывает. А по контракту вы с Ромкой будете защищены.

Да, он прав. И я должна думать о сыне в первую очередь. Ведь неизвестно, сколько таких «бразинских» нам может встретиться в будущем.

— Я люблю тебя, София, — берёт за руку и прижимает моё запястье к своим губам. — Пожалуйста, выходи за меня.

Что я могу ещё ответить? Он такой нежный, заботливый. Любит. И я люблю. И он отец моего ребёнка.

Я тоже хочу настоящую во всех аспектах семью. С ним.

— Выйду, — киваю и не могу сдержать улыбку.

А потом мы снова занимаемся любовью, потому что эмоций безмерно, и им нужен выход. А секс, как способ, нам очень нравится.

44

— Ярослав Юрьевич, к вам ваша жена, — торжественно объявляет Юлия — новая секретарша Нажинского.

— Спасибо, Юля, я вижу, — кивает тот, недовольно поджимая губы.

— Ой, можно я быстренько спрошу, а то я тут запуталась, — она сжимается как нашкодивший котёнок. — Вот тут в вашем расписании нужно свести встречу с…

— Я с порога не вижу, Юля, — вполне терпеливо замечает Нажинский, но я слышу нотки раздражения в его голосе.

Она дёргается в его сторону, но я аккуратно притормаживаю её за локоть и заглядываю в планшет.

— Вот эта и эта встречи — приоритетные, — объясняю. — Они выделены красным, их нужно ставить в первую очередь. Потом те, что выделены жёлтым, и только потом строчки, обозначенные зелёным.

Свожу на сенсорном экране планера ячейки, которые автоматически выдают время. Цифры мигают в ожидании коррекции или утверждения.

— Вот тут окошко, жмёшь и расписание отправляется на утверждение Ярославу Юрьевичу.

— Спасибо большое, — Юлия смотрит на меня с искренней благодарностью, а потом, кивнув, убегает в приёмную, где как раз разрывается внутренний телефон.

— Тяжело тебе без Алисы, — улыбаясь, подхожу к столу мужа.

— Это точно. Я думал, она андроид. Но оказалось ещё хуже — офицер МВД.

— Переманить зарплатой не пробовал?

— Пробовал, конечно же. Но она идейная.

— Что ж, такие люди и должны нас защищать.

Опираюсь бёдрами на стол прямо перед Ярославом и тут же ощущаю лёгкое покалывание на коже от его скользнувшего сверху вниз взгляда. Утром у нас дважды был секс, и он едва ли не стонал от разочарования, когда пришло время вставать — так сильно не хотел от меня отрываться и ехать на работу.

Но у нас обоих на сегодня запланирована куча дел. У него важная встреча во второй половине дня, у меня — собеседование. Даже два.

Мы пришли к решению, что я пойду работать. Ярослав совершенно не был против, хотя и вздохнул тяжело. Но он понимает, что мне нужна профессиональная реализация. Роль домашней кошечки не для меня.

Мы поженились неделю назад. Я хотела просто расписаться и устроить дома ужин на троих — только я, Ярослав и Ромка. Но Нажинский очень хотел познакомиться с моей мамой, потому велел пригласить её.

Я позвонила матери, и та с радостью прилетела в Москву. Она же и настояла, чтобы я хотя бы платье купила свадебное. Признаюсь, в образе невесты я себе очень понравилась. Нежное лёгкое платье цвета шампани мне невероятно подошло, а взгляд Ярослава, когда он увидел меня в нём, это только подтвердил.

Ещё больше ему понравилось снимать его с меня в нашу брачную ночь.

— Во сколько сегодня у мамы поезд? — спрашивает Ярослав.

Моя мама уговорила меня отпустить Ромку на неделю с ней в Элисту. Изначально я была против, но Ярослав убедил меня, что с бабушкой наш сын в надёжных руках. Единственное, он по-прежнему против самолётов, если перелёта возможно избежать, заменив поездом.

— В восемь вечера.

— Водителя прислать?

— Нет, я сама отвезу. Мне же нужно тренироваться.

На наше бракосочетание Ярослав подарил мне машину. Маленькую тёмно-зелёную немецкую красотку, юркую и маневренную. Я за рулём уже далеко не первый год, но Москва и Элиста — разные вещи, так что практики мне нужно побольше, да.

Кстати, леснику он тоже в благодарность за наше с Ромкой спасение подарил огромный новенький внедорожник. Пётр сначала насупился, отнекивался, но потом согласился, потому что Ярослав его убедил, что это искренне и от души.

— Так, я побежала, у меня два собеседования.

Ярослав поднимается, чтобы поцеловать меня, но тут в дверь раздаётся стук.

— Ярослав Юрьевич, я не могу отправить вам таблицы со сметой из финансового. Можно на флешке принести?

Слышу, как Ярослав втягивает воздух, начиная приходить в бешенство. Юля стажируется уже четыре дня, и изводит его. Вообще, думаю, она девушка способная, просто место новое, а ещё сработал контраст с идеальной Алисой.

— Юля, попробуй перенаправить по защищённой прямой почте, — отвечаю ей я, сжимая руку Нажинского, призывая его тем самым к терпению.

— Поняла, сейчас попробую, — она исчезает снова в приёмной.

Обернувшись к Ярославу, замечаю, что он смотрит на меня странно.

— Что? — поднимаю брови.

— София, а может, ну их эти твои собеседования? — звучит как-то даже умоляюще.

— Яр, мы же обсуждали, что я не хочу сидеть дома.

— А ты не сиди.

До меня доходит, что именно он имеет ввиду.

— Что? — усмехаюсь. — Ну нет уж, Нажинский. Терпеть тебя в качестве босса я не хочу.

— Ну же, детка, — он сказал детка? Кажется, он и правда в отчаянии. — Только ты сможешь сделать так, чтобы я не сходил с ума.

— Нет и нет. Я тебя люблю, конечно, но быть с тобой двадцать четыре на семь — задача никому не подвластная, ты уж прости.

— Ну… В этом же много плюсов, София.

— Ага. Например? Обсуждения коллег, каким образом я продвигаюсь по карьерной лестнице?

— Ты сможешь всегда контролировать, кто вокруг меня.

— Нажинский, ты настоящий нарцисс, — смеюсь, положив ладонь ему на грудь, а потом негромко добавляю: — Я тебе и так верю. Честно.

Он придвигается ближе и кладёт мне руки на бёдра, чуть сжимает, заставляя дыхание сбиться.

— А ещё у нас может быть служебный роман, м? — наклоняется и прикасается губами к шее, легонько прикусывает, заставляя ощутить тяжесть внизу живота. — Только представь, чем мы тут можем заниматься…

— Работать, например? — пытаюсь противиться из последних сил, но тело наливается каким-то особенным теплом, реагируя на его прикосновения.

— И это тоже. В перерывах…

Я громко выдыхаю, когда его губы добираются до чувствительного места за ухом. Скользят мягко, едва касаясь. Прикрываю глаза и откидываю голову, открывая ему больше места для манёвра. Кажется, я точно опоздаю на первое собеседование.

— Много мы наработаем так…

— Мы постараемся.

Ярослав усаживает меня на стол и раздвигает колени, втискиваясь между ними своими бёдрами. Пряжка ремня упирается во внутреннюю часть бедра и слегка царапает через колготки кожу. И это неожиданно взвинчивает меня, возбуждает. Кажется, стоит сейчас сжать ноги и…

— Пожалуйста, Соня, — коварно продолжает соблазнять, стянув платье с плеча и покрывая его мелкими поцелуями. — Хотя бы пока не найдём мне подходящую секретаршу. А потом уйдёшь в финансовый.

В дверь снова раздаётся стук, и мне приходится отстранить от себя Ярослава и спрыгнуть со стола. Нажинский багровеет, и я понимаю, что Юле сейчас точно не сдобровать.

— Ладно, Ярослав Юрьевич, давай обсудим мою зарплату и бонусы, — переключаю его внимание и опускаюсь в кресло у конференц-пристройки стола. — Только Юлю ты переведёшь в другой отдел, не вздумай девчонку увольнять.

Уже можно не торопиться. На собеседование мне, кажется, уже не нужно. Я его только что прошла и, кажется, меня всё устраивает.

45

Ярослав

— Я надеюсь, что и там вас не подведу, — энергично кивает головой Юля.

Да, Юля, и (!) там тоже, надеюсь, ты не успеешь принести много вреда.

Я бы уволил её. Потому что в моей фирме не место таким неорганизованным сотрудникам. Ещё бы и начальника отдела кадров вместе с ней за то, что подсунула генеральному директору такую секретаршу. Но София просила не лишать девушку работы. Не могу ей отказать.

Я бы вообще к её ногам весь мир положил. Всё что у меня есть и до чего смогу дотянуться. Только ей не нужно. София моя умная и рассудительная, очень ответственная и совершенно не требовательная. Она понимает, что мне нужно работать, не жалуется, что мы не поехали в свадебное путешествие. Мягкая, нежная, добрая… Такой женщины больше нет на всём белом свете.

Это вообще первая женщина, которая не пытается мною манипулировать. Ещё была Алиса, но всё же и она использовала меня, хотя и цель оправдывала средства. Все они: от матери и до каждой, что попадала в мою постель, пытались через меня добиться своих целей.

Деньги, статус, отдых, похвастаться подругам. У каждой был свой интерес. А в Софии я этого не чувствую. Точнее, чувствую то, что ей интересен сам я. И это невероятно.

Смотрю в приоткрытую дверь кабинета и вижу пустой стол в приёмной. Юля ушла осваивать возможности сделать нервы заведующему маркетинговым отделом. Удачи ему, надо будет хоть премию выписать за тяжёлые условия работы, так сказать.

А в своей приёмной представляю Софию. Её мягкую улыбку, спокойный взгляд и ровный, выдержанный голос. Белокурые волосы, переброшенные через плечо, тонкие запястья с часами на кожаном белом ремешке, узкие плечи, стройные ступни, вдетые в туфли на высоком тонком каблуке.

В какой-то момент даже ощущаю ревность. Её ведь будут видеть все, кто ко мне входит.

А ещё фантазия начинает подбрасывать жаркие картинки, чем мы сможем заняться прямо в моём кабинете. Продолжить то, что сегодня можно назвать демо-версией.

Мысли несёт. Мне хочется тут же сорваться домой. С трудом осаживаю себя, напоминая, что дома тёща и сын. Они сегодня уедут в Элисту, вот тогда Соне от меня не спрятаться.

Да она и не собирается. Я вижу, что она тоже наслаждается в постели. Не жеманничает, не кокетничает. Всегда бесило это в женщинах. Она открыта, спокойно говорит, что ей нравится, а от чего предпочитает воздержаться. Она не искушена, и мне нравится открывать в ней новые грани сексуальности.

Насилу собираю мысли в кулак и заставляю себя погрузиться в работу. Прохожусь по проекту договора с новым подрядчиком ремонта оборудования и собираюсь домой. Обещал Ромке вернуться до его отъезда.

— Они как раз с мамой пошли в магазин, решили галетного печенья ещё купить в дорогу. Сейчас придут и поедем на вокзал, — говорит София, встречая меня дома. — Ужинать будешь?

— Да, немного только.

Иду в спальню и переодеваюсь, мою руки и возвращаюсь на кухню. Замечаю, что Соня взволнована. Её руки немного подрагивают, когда ставит на стол тарелку. Глаза блестят, дыхание более глубокое, чем обычно в спокойном состоянии.

— Ты напряжена, — удерживаю её за руку, когда ставит на стол корзинку с хлебом. — Присядь. Волнуешься, что Роман едет в Элисту?

— И это тоже, — она опускается на стул и сжимает ладони в кулаки. — Но есть ещё кое-что… Я хотела сказать вечером. Но, кажется, не дотерплю.

Я напрягаюсь. София не выглядит расстроенной, значит, ничего плохого не произошло. Она скорее обеспокоена.

— Что случилось?

— Яр, думаю, я не смогу стать твоей секретаршей, — выпаливает. — Есть обстоятельства…

— Ничего и слышать не хочу, — хмурюсь. — Мы ведь договорились, я уже…

Резко выдохнув, София достаёт из кармана платья какую-то палочку и кладёт передо мною на стол, затаив дыхание.

Сперва мне кажется, что это какая-то заколка, но вдруг до меня доходит.

— Это же…

— Тест на беременность, — она закусывает губы, а потом улыбается. — Положительный, Яр.

— Я вижу.

«К моему сожалению, ошибки тут быть не может. Мы проверили всё дважды. Иммунологическое бесплодие после травм развивается часто, хотя повреждения не всегда очевидны»

В груди что-то будто обрывается. Стук замедляется. Это происходит раньше, чем мысли складываются хоть в какую-то мозаику, и Соня замечает.

— Ты… не рад? — её взгляд тухнет.

— Дело не в этом, я бы многое отдал… — собственный голос звучит глухо, будто со стороны его слышу. Сидеть на месте невмоготу, и я поднимаюсь. Делаю несколько шагов к окну и смотрю через стекло с высоты. Эмоции будто притуплены, заперты в каком-то бронированном коконе внутри. — Я бесплоден, София. Я говорил тебе.

Тягостное чувство будто враз высасывает все чувства. Приглушает все краски. Я оборачиваюсь к жене и будто натыкаюсь на прозрачный, но очень прочный барьер.

Барьер между нами.

София тоже стоит. Смотри прямо, в глазах боль.

Я не могу произнести это даже про себя — эти ужасные, ранящие слова. Кажется, что если их озвучу, то пути обратно уже не будет.

Но этот положительный тест…

Замок на двери пикает и в квартиру, шумя и смеясь, входят мать Софии и Рома.

— Папа! — радостно воскликает сын и несётся ко мне.

Ловлю его на лету и поднимаю на руки.

— Ты как, сынок? Всё собрал?

— Да! Тирекса тоже уже положил.

— Молоток! Не забудь его в поезде.

— Не-е-ет, ты что?! Как я потом буду?

— Так, нам бы поторопиться, — тёща смотрит на часы и суетливо заглядывает в пакеты, проверяя, ничего ли не забыла. — Ромик, а ну давай шустрее. Неси своих динозавров.

Ромка убегает, а я, кажется, впервые не знаю, куда себя деть. Ужасно растерян. Мысли путаются и вязнут, будто я пьян в стельку.

— Такси будет через пять минут, — сообщает София, вновь появляясь в гостиной.

Она уже одета, в руках сумочка. А ещё обращаю внимание на необычную бледность её лица. Будто ни кровинки, даже губы побледнели.

Они уходят, а я так и стою у окна, словно пришибленный. Ноги будто свинцом налило. Достаю бутылку из бара и сажусь за стол. Еда уже остыла.

Первый глоток совершенно не чувствуется.

Второй обжигает, запуская хоть какие-то процессы в организме.

Эмоции начинают толкаться в коконе, растягивая его, вызывая надрывы. Болезненные.

Хватаю телефон и звоню врачу. Потом сбрасываю. Пишу сообщение и отправляю.

Выпиваю третий глоток, и тут меня накрывает.

Она не могла! Не могла мне изменить! Не верю в это! Не верю!

Кокон лопается, и меня топит. Сворачивает пополам, как в приступе тошноты.

Я идиот. Дурак. Козёл. Мудак.

Как я мог усомниться в ней? Как? Даже на мгновение — преступно по отношению к ней.

Сейчас она вернётся, и я упаду на колени и буду умолять простить меня. Мне не нужен ответ врача, я и так знаю. Мне просто повезло! Потому что Соня — та, кто способен вернуть в мою жизнь чудо.

Я вскакиваю на ноги, внезапная мысль обжигает — она вызвала такси. Такси! А собиралась ехать на машине.

Потому что уехала с ними.

От меня.

И поступила совершенно логично и верно.

Мне нужно за ней, срочно! Если не успею к отправлению поезда, то возьму билет на следующий.

Я вызываю такси и мчу на вокзал. Пробки-пробки-пробки. Злят и дико раздражают.

Конечно, поезд уже ушёл, а на следующий билетов нет. Только на утренний. Я и деньги предлагаю, и оплатить в несколько раз дороже билет. Да пусть хоть в тамбуре пересидеть.

Но, оказывается, не всё вот так быстро можно решить деньгами. Просто факт.

Руки опускаются. За руль мне не сесть — пил. Такси?

Идиот, я даже паспорт с собой не взял. Нужно вернуться за документами и тогда ехать.

Пока еду домой на такси, звонит врач. Но мне уже неважно, что он скажет. Я и так знаю, что это правда.

Он подтверждает, что беременность может наступить, хоть шанс и низкий. Крайне низкий, почти невероятный, но всё же есть.

Я возвращаюсь домой, открываю дверь, вхожу и… вижу Софию.

Она сидит за столом в кухонной зоне. Не ест, не пьёт, просто сидит, словно каменное изваяние.

Подхожу к ней и опускаюсь на колени на пол. Как верный пёс кладу голову ей на колени. Только бы не оттолкнула меня.

Но София, размеренно дыша, аккуратно кладёт руку мне на голову, и в этот момент будто оковы падают. Внутри становится легко-легко.

— Ты не уехала, — сердце стучит гулко в груди.

— Я не бегу от проблем сломя голову.

Моя София. Моя умная, рассудительная девочка.

— По глупости своей я чуть тебя не потерял, — шепчу, прикрывая глаза. — Прости, София. Мне всё ещё трудно верить в чудеса.

— Они бывают, — тихо отвечает она.

— Теперь я это знаю.

Прикасаюсь пальцами к её животу. Там внутри, пусть ещё и очень-очень маленькое, бьётся сердце нашего ребёнка.

Да, теперь я точно знаю, что чудеса бывают.

Эпилог

Когда нашей дочери исполнилось шесть, она нашла в моём кабинете дома скрипку. Это произошло, пока я вышел на кухню, чтобы сделать себе кофе, а её оставил на диванчике в обществе нашей колли Шемы.

Дочь часто сидела рядом, пока я работал. Складывала пазлы, рисовала или даже спала на диване. И всегда протестовала, когда я пытаюсь выдворить её в детскую или отнести, задремавшую, в кровать.

Со временем я смирился и позволил ей маячить рядом. Она не мешала. И даже наоборот, стал замечать, что в офисе мне работать даже сложнее, не хватало её рядом.

Но в один день Лариса решила влезть в стеклянный шкаф, пока я отлучился.

Я застал её удивлённой и сосредоточенной. В одной руке скрипка, в другой смычок. Губы поджаты, маленький нос с канапушками сморщен.

— Что это, папа? Это такая гитара?

— Нет, Лора, это скрипка. Тоже музыкальный инструмент.

— Ты умеешь играть?

— Умел. Может, и сейчас умею. Давно не играл, мог забыть.

— Как можно забыть что-то, что умеешь?

Лариса протянула мне скрипку и важным кивком велела играть. Потом, правда, всё же добавила снисходительное «пожалуйста».

Стоило мне коснуться смычком струн, глаза Ларисы вспыхнули. И вот ей четырнадцать, сцена перед нами залита ярким светом. София сидит рядом в жутком напряжении, но улыбается, поддерживая дочь. Ромка рядом с Настей — своей девушкой. Он учится в Ярославле, но не мог не приехать на первый концерт сестры.

Едва Лора касается струн, зал затихает. Тихая мелодия льётся плавно и нежно, перетекает из ноты в ноту.

Я вижу, с каким удовольствие она играет, насколько ей это нравится.

Когда-то скрипка была моей тюрьмой. Я ненавидел инструмент, ненавидел музыку. Но вот как, оказывается, любовь всё меняет.

Я не скрипку ненавидел, я просто хотел, чтобы меня любили.

Может, мать по-своему и любила меня, наверное, когда-нибудь я даже смогу простить её.

София же научила меня любить. Научила принимать любовь. Показала, что это чувство важно и нужно в жизни. Можно достичь высот на ощущении боли, но на любви можно достичь и больших.

Я стал отцом непреднамеренно. Совсем не собирался заводить семью, думал, что так мне будет лучше. Но я ошибался.

Ничего хорошего в одиночестве нет. И мне очень повезло, что нашлась та, кто мне это показал.

Моя София, моя любовь.

Конец

Content

Непреднамеренное отцовство
Маша Малиновская

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Эпилог