Рудольф Нуреев, Ролан Пети

Автобиография. Вместе с Нуреевым

Roland PETIT

TEMPS LIES AVEC NOUREEV

© Editions Grasset & Fasquelle,1998.

© Ю. Бекичева, составление, 2019

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2020

Рудольф Нуреев

Автобиография

Предисловие[1]

Один из репортеров ежедневной американской газеты «Нью-Йорк таймс» Ричард Кэнинг однажды остроумно заметил: «Описание балета всегда неизбежно сводится к рассказу о том, как люди поднимают руки и куда забрасывают ноги. Писать об этом так же бессмысленно, как бессмысленно писать о футболе и обо всем, на что нужно смотреть собственными глазами».

Тем не менее не стоит забывать о том, что балет – это обычные люди, которые любят, завидуют, предают, совершают неожиданные поступки. И в этом контексте писать о балете так же увлекательно, как и читать о нем.

Юлия Бекичева

Глава первая

Остаться в вашей стране

17 июня 1961 года, аэропорт Париж-Ле-Бурже. Невольно вовлеченный в ситуацию, которая впоследствии станет частью мировой истории и будет описана не в одном десятке книг, французский полицейский обращается к бледному, испуганному, вжавшемуся в колонну молодому человеку:

– Шесть шагов. Только шесть. Подойдите ко мне. Не волнуйтесь. Если вы считаете, что так будет лучше, просто скажите: «Я хочу остаться в вашей стране». После этого мы поднимемся наверх, вы подпишете кое-какие бумаги, и дело будет сделано.

– Я… хочу остаться в вашей стране.

Эти шесть шагов, эта фраза станут точкой невозврата, причиной грандиозного скандала и сенсацией, пропуском в новую жизнь для советского, а позже – британского и французского артиста балета и балетмейстера Рудольфа Нуреева. Категорично настроенные советские газеты представят произошедшее как запланированное бегство, западные журналисты преподнесут поступок русского танцовщика как «прыжок к свободе» (впоследствии Рудольф Нуреев так же назовет одну из глав своей «Автобиографии»). Именно как прыжок из рук насильно удерживающих артиста сотрудников КГБ в объятия французских полицейских опишет случившееся популярная газета Le Figaro[2].

Спустя десятилетия организатор гастролей Ленинградского театра оперы и балета имени С. М. Кирова в Париже в 1961 году Жанин Ренге, находившаяся в Ле-Бурже рядом с Нуреевым, опровергнет написанное: «Не было никакого прыжка. Все происходило, если не буднично, то около того. Рудольф был в отчаянии. Его труппа уже улетела на гастроли в Лондон, ему же было сказано возвращаться в Москву. Нуреев понимал: если вернется, ему как артисту – конец. Мы заказали чай, кофе. Тут же сидел сотрудник КГБ, он пил спиртное – рюмку за рюмкой. К тому времени как подошли полицейские, кагэбист был изрядно пьян и мало чему мог помешать».

Уже заработав славу мировой знаменитости, Рудольф Нуреев неоднократно вспоминал тот день в многочисленных интервью, снова и снова мысленно преодолевал он расстояние в шесть шагов, на 26 лет перекрывшее ему все пути к отчему дому, родному училищу, театру, на сцене которого продолжали танцевать его коллеги. И все-таки, несмотря на цену, которую Нуреев заплатил за свою свободу, за возможность познавать жизнь во всей ее многогранности, познавать себя в этой жизни, окажись Рудик снова перед выбором, ответил бы, как когда-то: «Я хочу остаться в вашей стране».

Глава вторая

Мрачный период раннего детства

Свободолюбивая, бунтарская натура Рудольфа Нуреева дала знать о себе уже в процессе появления мальчика на свет.

«Я родился в поезде – 17 марта 1938 года, – вспоминал артист в “Автобиографии”. – И хотя первые годы жизни не оставили в памяти особого следа, мне нравится размышлять о моем рождении. Как лирическому, романтическому танцовщику, мне приятно думать, что мое появление на самой первой сцене было столь романтичным. В тот момент, когда я родился, поезд мчался вдоль берегов озера Байкал, неподалеку от Иркутска. Мать ехала к отцу, служившему во Владивостоке. Отец, которого я почти не знал до окончания войны, был в те дни политруком. В поезде вместе с матерью ехали три мои сестры: Роза, Розида и Лида. Я так люблю вспоминать обстоятельства своего рождения потому, что в них во многом отразилась вся моя жизнь. Разве не символично, что я родился в пути, между двумя станциями? Видимо, мне суждено было стать космополитом. С самого начала я был лишен чувства “принадлежности”. Какую страну или дом я мог назвать своими? Мое существование протекало вне обычных, нормальных рамок, способствующих ощущению постоянства, и оттого мне всегда представлялось, что я родился гражданином мира».

В военное и послевоенное время, в голоде и неустроенности приходилось жить и поднимать детей Хамиту и Фариде Нуреевым. В возрасте двадцати двух лет отец Рудольфа был призван в Красную Армию. Службу он проходил в Казани. В первый же месяц Великой Отечественной войны он был определен в артиллерийскую часть, с 1941 по 1943 год воевал на Западном фронте, прошел всю войну, участвовал в обороне Москвы, дошел до Берлина, а в 1945 году вместе с другими форсировал реку Одер.

«Когда отец уехал, мать осталась одна с четырьмя детьми и, хотя мы были отчаянно бедны, она не имела возможности пойти на работу. К тому же она родилась в крестьянской семье и у нее не было никакой специальности.

До женитьбы отец и мать работали в поле. С начала двадцатых годов они были членами коммунистической партии. Революция казалась родителям чудом, ведь до нее они постоянно существовали на грани голодной смерти. А тут появилась возможность отправить детей в школу, даже в университет, о чем крестьяне до революции и мечтать не могли. Родители стали коммунистами без малейших колебаний».

Война не выбирала, кого щадить, кого предавать огню. Упавшая на крышу их московского дома бомба оставила Нуреевых без крова. Покинув насиженное гнездо, Фарида вместе с детьми отправилась в Башкирию – на родину своих предков. Глухая, утопающая в высоких, труднопроходимых грязных сугробах башкирская деревенька, тесная изба, вместившая три семьи, непрекращающееся чувство голода – такой запомнилась жизнь в эвакуации маленькому Рудику.

«…Весь этот мрачный период раннего детства прошел под знаком картошки. Картошка была единственным продуктом, который мы могли достать. Когда мне минуло пять лет, у нас появилась возможность переехать в Уфу, которую моя мама всегда считала родным городом. Мы стали жить у брата отца. Именно здесь началась моя сознательная жизнь. Наша семья делила девятиметровую комнату не только с дядей, но и еще с одной семьей. Три семьи в девятиметровой комнате. Тем не менее не помню, чтобы у нас происходили какие-нибудь дикие сцены. Каким-то чудом нам удавалось вести это кошмарное существование, не доходя до ненависти, до той черты, когда люди просто не выносят вида друг друга.

Не покидало чувство голода, постоянно грызущего голода. Помню эти бесконечные, шестимесячные зимы в Уфе без света и почти без еды. Еще помню мать, с трудом тащившуюся по снегу, чтобы принести в дом несколько фунтов картошки, которые нам предстояло растянуть на неделю. Думаю, матери в то время было около сорока. Маленькая, худенькая, хрупкая на вид. Люди говорили, что она очень красивая, но я помню ее неизменно грустной. Не припомню ни одного случая, когда бы она громко рассмеялась. До 1946 года жизнь мамы представляла собой бесконечную борьбу. Каждый месяц она получала немного денег от отца и, благодаря этому, почти всегда знала, где он. Тем не менее без мужа, почти без денег, с четырьмя детьми на руках ей было невероятно сложно. И все же мама никогда не жаловалась. Вспоминаю, как предпринимала она утомительные походы в поисках какой-нибудь еды. Мы уже продали все, что у нас было, и все, что возможно, обменяли на продукты: гражданскую одежду отца, его ремни, подтяжки, ботинки. За какую-то из вещей мы выручили немного отвратительной черной муки, из которой неделями пекли блины. Даже сейчас при одной мысли об этой муке мне становится тошно, но тогда она казалась даром богов».

Об одном таком походе за едой, едва не стоившей его матери жизни, Рудольф Нуреев не только поведал в книге воспоминаний, но и не без гордости рассказывал журналистам во время интервью. В разгар зимы, по лютому холоду шла Фарида до ближайшей деревни, находившейся в тридцати километрах от дома, в котором остались ее дети. К ночи добралась она до леса, за которым расположились приземистые домишки, и вдруг в темноте заметила маленькие, окружившие ее со всех сторон желтые огни. Волчьи глаза следили за ней. Обезумевшие от голода волки теперь нередко наведывались в деревни в поисках какой-нибудь еды. Но вот добыча сама шла в их пасти. Еще немного – и они растерзали бы ее.

«Мама сняла с себя одеяло, в которое завернулась, спасаясь от жестокого мороза, и подожгла его. Пламя испугало хищников. Волки обратились в бегство. Отчаянная, смелая женщина моя мама!» – вспоминал Рудольф.

На протяжении всей его жизни журналисты бередили старые раны, просили в тысячный раз рассказать, ощущал ли он себя вторым сортом, воспитываясь в столь бедной семье. «Нет! – улыбаясь, неизменно отвечал Нуреев. – Тогда я об этом не задумывался. Мои мысли были заняты играми».

Он не любил жаловаться. Не позволяло обостренное чувство собственного достоинства. Останавливал голос крови: «Наша татарская кровь бежит быстро и всегда готова закипеть. В нас есть горячность наших предков, этих прекрасных, немногословных всадников. Мы представляем любопытную смесь нежности и жестокости – сочетание, редко встречающееся у русских. Татары быстро загораются, всегда готовы вступить в бой. Они непритязательны и пылки, а порой хитры, как лисы. Таков и я».

В той среде, где формировалась личность маленького Рудика, чувство собственного достоинства то и дело обострялось и росло, точно на дрожжах. Дрожжами этими являлись обиды, несправедливость, насмешки, рукоприкладство – всего этого в детстве и юности мальчика было предостаточно. Только став зрелым человеком, Нуреев откровенно написал, как в действительности воспринимал он происходящее, – например, тот факт, что в первый класс средней школы мама отнесла его на… спине. В доме не нашлось ботинок.

«Остро, болезненно ощущал я дикость этой ситуации. Столь унизительная бедность причиняла мне подлинные душевные муки. В тот первый школьный день мать надела на меня пальто сестры Лиды, а ничто не способно заставить шестилетнего мальчика так страдать, как одежда его сестры. В девчачьем пальто я чувствовал себя, как клоун. Мое появление в группе было отнюдь не триумфальным. Как только дети увидели меня, хором запели по-татарски: “У нас в классе побирушка! У нас в классе побирушка!” В то время я плохо понимал по-татарски. Дома я спросил мать, что означали слова детей. Она покраснела и сказала, чтобы я не обращал внимания. Но, в конце концов, объяснила, что “побирушка” означает “нищий”».

Каждый раз, сталкиваясь с чем-то подобным, Рудик защищал себя как умел: если требовалось – в рукопашном бою, чаще – отгородившись от внешнего мира. Больно, обидно было видеть сверстников, которые, в отличие от него, приходили в школу сытыми и хорошо одетыми.

«Я всегда был одиночкой. Всегда играл один на единственной деревенской улочке и никогда ни с кем не дружил. Не помню, чтобы у меня была какая-то компания, не помню совместных игр или общих игрушек. Музыка! Уже в возрасте двух лет я горячо реагировал на нее, слушая песни или просто мелодичные звуки. Единственным источником музыки для нас было радио. Сначала в Москве, потом мы взяли его с собой в маленькую башкирскую деревню, а затем в Уфу. Я просиживал возле него неподвижно часами».

Спустя двадцать лет во время интервью на французском телевидении журналист поинтересуется у Рудольфа Нуреева:

– Можете вспомнить первую мелодию, которую вы услышали в детстве и которая произвела на вас неизгладимое впечатление?

– Были похороны какого-то политического деятеля. Зазвучала музыка Чайковского. Это было прекрасно, – со смехом отвечал Рудольф.

Я знал, что только с помощью музыки могу вырваться из комнаты с десятью обитателями, спастись от собственного детского одиночества. С самого начала я видел в музыке друга, религию, путь к лучшей доле. Тогда я и не предполагал, что вскоре музыка породит единственную страсть, переполняющую мою жизнь – танец.

Глава третья

Чарующий мир

Именно в школе, где его постоянно задирали, Рудик впервые увидел, как танцуют народный башкирский танец. Увидел и обомлел. В этих же стенах сделал он свои первые па. Здесь снаряжали будущую звезду мирового балета на первые в его жизни гастроли.

«Школа частенько отправляла нас в госпитали, чтобы развлекать раненых, вернувшихся с фронта. Я с нетерпением ждал этих маленьких концертов, и постепенно танец становился для меня все более любимым занятием. Этими радостями я не делился ни с кем за исключением моей сестры Розы. Она одна понимала меня. Она была очень музыкальна и готовилась стать учительницей начальной школы. Она сама немного танцевала и надеялась, что в будущем это пригодится ей, чтобы показывать детям, как держать себя, как правильно исполнять наши народные танцы. Роза деятельно способствовала моему становлению. Она рассказывала мне об истории танца, водила меня на лекции, еще сама будучи ребенком, а иногда, чтобы доставить мне удовольствие, приносила домой балетные костюмы».

Спустя годы одна из школьных педагогов Рудольфа Нуреева, Таисья Халтурина рассказывала: «С одноклассниками отношения у Рудика не сложились. Он был задирист, а кроме того, ребятам не нравилось, что этот мальчик наделен способностями, которыми другие похвастаться не могли. То и дело случались стычки, и мне не раз приходилось примирять детей. Уже в те годы Рудольф упорно шел к своей цели. Ему очень нравилось танцевать. Помню, как его отец сказал мне: “Не хочу, чтобы мой сын был артистом. Лучше, если после школы он получит высшее образование, станет инженером и будет твердо стоять на ногах”. Он даже просил меня повлиять на Рудика, но влиять было бесполезно».

В канун 1945 года Фарида Нуреева стала счастливой обладательницей единственного билета на балет – спектакль «Журавлиная песнь»[3], который давали в стенах Башкирского государственного театра оперы и балета.

«Тогда наша Уфимская опера отличалась особым блеском, дав приют многим эвакуированным артистам Московского Большого и Ленинградского Кировского театров. Однако и сама по себе Уфимская балетная труппа, на мой взгляд, ни в чем не уступала, скажем, труппе маркиза Джорджа де Куэваса, с которой мне суждено было познакомиться впоследствии».

В тот вечер на сцене должна была блистать звезда башкирского и советского балета Зайтуна Насретдинова.

«Это было после окончания войны. За эти годы естественная любовь к музыке и балету, присущая каждому русскому, стала еще сильнее. Люди были готовы отдать все в обмен на кратковременное избавление от кошмара повседневной жизни», – писал в своих воспоминаниях Рудольф Нуреев.

Если бы только могла Фарида разделить доставшийся ей билет, как мандарин на дольки, раздать их – яркие, солнечные, ароматные – всем своим чадам. Но что если попытаться пройти в театр впятером? Она просто скажет, что не с кем оставить детей.

Уже будучи знаменитым танцором, Рудольф часто и открыто заявлял, что суеверен, регулярно просматривает гороскопы и не оставляет без внимания знаки судьбы. Не было ли то, что произошло в тот вечер, одним из таких знаков?

«У дверей театра волновалась огромная, нетерпеливая толпа. Она нарастала и так сильно напирала, что в какой-то момент двери театра сорвались с петель и рухнули, открылся широкий проход, и мы оказались буквально втянутыми внутрь. Так, во всеобщем хаосе пятеро Нуреевых прошли в театр по одному билету».

Представшая взору семилетнего мальчика картина сразу же заворожила его. Все здесь разительно отличалось от того, что он наблюдал в повседневной жизни, все приводило в священный трепет: струящийся свет хрустальных люстр, тяжелый бархат портьер, цветные стекла, позолота, но главное – волшебство на сцене, от которого невозможно было оторвать глаз. Танцовщики порхали в воздухе, подобно птицам, «преодолевая законы равновесия и тяготения.

Спустя сорок лет, рассказывая журналистам о своем партнере по сцене, экс-этуаль[4] Парижской национальной оперы Ноэлла Понтуа вспоминала: «Рудольф буквально парил над сценой. Он прыгал так высоко, что можно было успеть сфотографировать момент его зависания в воздухе».

В молодые годы нельзя заглянуть в свою жизнь, как в учебник истории, нельзя со стопроцентной точностью угадать, что будет написано на той или иной странице, но услышать «зов», почувствовать свое предназначение возможно. И у Рудика это получилось.

«Я ощутил, как покинул реальный мир, как меня захватила мечта. С этого незабываемого дня я не мог думать ни о чем другом. Я был одержим. Тогда же родилось мое непоколебимое решение стать балетным танцовщиком. Все больше уверялся я в том, что родился, чтобы танцевать».

Да и как не укрепиться в мыслях о своих неординарных способностях, если даже окружающие взрослые останавливаются на полпути, засматриваются, рассыпают похвалы.

«Тебе следовало бы устроить сына в Ленинградскую балетную школу, Фарида. У него – талант. Кроме того, для поступления сейчас самый подходящий возраст», – не раз советовали педагоги и знакомые. Мама только улыбалась. Их семья едва сводит концы с концами. Какой уж тут Ленинград. И все же похвалы в адрес сына радовали ее сердце.

«В те годы мама была моей союзницей», – с удовольствием отмечал в одном из своих интервью Рудольф.

Всей душой полюбивший народные танцы, доводящий до совершенства каждое свое движение, уже в десятилетнем возрасте Рудик интуитивно понимал, как требуется вести себя на сцене, чтобы взгляды зрителей были прикованы именно к нему. Один из преуспевающих учеников средней школы (по словам Нуреева, он стал лучшим, благодаря своей способности все впитывать с первого раза). Теперь он садился за учебники с большой неохотой. Бросить школу! Уехать в Ленинград! Стать выдающимся танцовщиком!

Упиваясь маленькими своими победами в Уфимском детском фольклорном ансамбле, в котором танцевал, после выступлений мальчик раскладывал свои сценические костюмы на кровати и часами любовался ими. Он понимал, чего хочет и какой должна быть его дальнейшая жизнь, но…

«Как этого достичь? Чтобы уйти от реальности, я воображал, что однажды придет кто-то, возьмет меня за руку и поведет по верному пути».

Этим кем-то стала судьба. Она не давала Рудику покоя, подталкивала, побуждала мечтать и действовать. Она же привела его, одиннадцатилетнего мальчика к женщине, которую без преувеличения можно назвать балетной крестной матерью Рудольфа Нуреева. Справедливости ради, стоит отметить, что только благодаря воспитаннику, имя Анны Удальцовой узнал весь мир.

«Как-то наша пионервожатая взяла меня в Уфимский Дом ученых, где я познакомился с одной очень старой женщиной, Удальцовой, которая оказалась почти настоящим балетным педагогом. Я говорю “почти”, потому что фактически она никогда не преподавала, но обладала чрезвычайной музыкальностью и высокой культурой, а много лет тому назад танцевала в кордебалете Русского балета Монте-Карло(Ballet Russe de Monte-Carlo)[5].

Мне суждено было завоевать симпатию этой замечательной, семидесятилетней женщины, каждое лето выезжавшей в Ленинград, чтобы увидеть, что есть нового в мире балета. Возвращаясь в Уфу, она все подробно описывала нам, открывая перед нашим провинциальным взором широкую картину мира. Именно Удальцова впервые рассказала мне об Анне Павловой. Она, вероятно, узнала ее еще во время «Русских сезонов»[6] Дягилева. Удальцова поведала мне о том, что Павлова дала миру, рассказала, как эта, величайшая из балерин трудилась, чтобы обрести свою безукоризненную технику», – писал Рудольф Нуреев.

Вышедшая в свое время за офицера царской армии, балерина Анна Ивановна Удальцова вместе с мужем была сослана в Уфу. Вот как вспоминала она время общения с одним из любимых своих воспитанников: «Я занималась в Уфе самодеятельностью. У меня был детский кружок, в котором я обучала ребят танцевать. Детей было много, все разные, но особое внимание я обратила на Рудольфа. Это был маленький, неухоженный, молчаливый мальчонка. У него был абсолютный слух, безусловные способности и поразившая меня, фанатичная любовь к танцам. Когда мальчик повзрослел, я была одной из тех, кто считал, что Рудольфу обязательно надо ехать в Ленинградскую балетную школу учиться, получать диплом. Однако добиться этого было не так-то просто. Его отец выступал против занятий сына. Он просто-таки преследовал мальчика, полагая, что быть артистом – позорно».

Глава четвертая

Папа

Они так и не смогли понять друг друга – герой войны и его сын – «балерина» – так, раздражаясь, называл Рудольфа отец.

«Когда я родился, мать была счастлива, – писал артист в “Автобиографии”. – Папа так мечтал о мальчике, что когда родилась сестра Лида, мама сообщила ему о появлении сына. Таким образом она хотела осчастливить его. Вне себя от радости отец приехал домой в отпуск и обнаружил, что “мальчиком” была Лида».

А вот отрывок из одного интервью великого танцовщика: «Вернувшись с войны, отец хотел найти в своем сыне товарища, который будет вместе с ним охотиться, рыбачить, а мне все это было не по душе. Как-то папа заставил пойти вместе с ним на охоту и ненадолго оставил меня в чаще. Впервые я оказался в лесу в полном одиночестве. Какое-то чудище меня напугало. Когда я присмотрелся, выяснилось, что это дятел. Летали туда-сюда утки. В общем, без подготовки было жутковато. Прошло около часа, прежде чем я растерял остатки храбрости и завопил во все горло: “Папа! Па-ааа-пааа!”

Когда отец вернулся, он долго смеялся надо мной. Мама так и не простила ему этого случая».

На все вопросы об отношениях родителя к его одержимости музыкой и танцами, Нуреев сдержанно отвечал: «Каждый раз, когда он видел, что я танцую, бил меня».

Мягко, не вдаваясь в детали, Рудольф упоминает о папе на страницах своей книги. Он так и не решится приподнять здесь повязку, обнажающую одну из самых глубоких душевных его ран, повязку, которую однажды, при иных обстоятельствах, все-таки поднял.

«Страшно даже не то, что отец бил. Он все время говорил. Бесконечно. Не умолкая. Говорил, что сделает из меня мужчину и что я еще скажу ему спасибо, запирал дверь и не выпускал меня из дома. Он кричал, что я расту балериной. Хоть в чем-то я полностью оправдал его ожидания. Чтобы мы его слушали, он выключал радио. Музыки почти не осталось. Я был везунчик. На нашей улице почти ни у кого не было отцов. И каждый придумал своего папку – сильного, смелого, который возьмет с собой на охоту или научит удить рыбу. А у меня отец – герой! Вся грудь в орденах! Даже следам от прута на моей заднице завидовали. Только я хотел, чтобы он уехал. Потом он приходил ко мне в театр, даже аплодировал. И, помнится, пожал мне руку. А я смотрел на него и думал, что вот он – чужой, старый, больной. И теперь я могу его ударить, а у него не хватит сил дать сдачи. Странно, сейчас я не чувствую обиды. Я просто вычеркнул из памяти все, что причиняло боль».

Убегая из дома в свободное от школы и танцев время, Рудик приходил на живописный холм, раскинувшийся неподалеку от его дома. Растянувшись на нагретых солнцем камнях, уже не мальчик, но еще и не мужчина, он мечтательно смотрел туда, где виднелось здание местного железнодорожного вокзала, куда прибывали и откуда отправлялись поезда, увозя пассажиров в другие города. Может быть, даже наверняка среди этих городов был и Ленинград. Порой, Рудольфу казалось, что «…к вокзалу я привязан больше, чем к школе или к дому. Мне нравилось представлять, что эти колеса уносят меня куда-то. Позднее, уже в Ленинграде, перед тем как начать работу над партией в новом балете, я частенько отправлялся на вокзал и просто смотрел на поезда, пока мне не удавалось почувствовать, что движение стало частью меня самого, а я – частью поезда. Это каким-то образом помогало мне в танце, хотя не могу точно сказать, как именно».

Однажды Рудик услышал о том, что в Башкирии объявлен набор талантливых детей, лучшие из которых будут учиться не где-нибудь, а в Ленинградской хореографической школе. Парень словно с цепи сорвался, не мог есть, спать. Только бы умолить отца, только бы умолить! Вдвоем пошли они в здание оперного театра, фамилию «Нуреев» внесли в заветный список, но что толку?

«В Ленинград уехали без меня. После этого случая отец, кажется, не мог смотреть мне в глаза. Я не понимал, в чем дело, но спустя пару лет, когда заработав немного денег, отправился в трехдневную поездку в Москву, мне сразу стало все ясно: у отца не нашлось необходимых двухсот рублей – стоимости железнодорожного билета из Уфы в Ленинград».

Но и после этого отец Рудольфа упорно продолжал стоять на своем. Войти в число недостойных людей, ведущих легкомысленный, никчемный образ жизни? Быть выброшенным из театра? Закончить дворником? Нет! Это не то, за что он проливал на войне свою кровь.

«Папа был не в силах понять, как я могу мечтать о карьере танцовщика, когда у меня есть возможность (которой не было ни у кого из нашей семьи) стать врачом или инженером, человеком с положением, способным заслужить уважение».

Требование отца повзрослеть и, положив конец танцам, всерьез заняться учебой поддержала и мама. Родители в унисон твердили, что в его годы они уже зарабатывали себе на кусок хлеба, что пора бы и ему взяться за голову. Рудольф соглашался и… продолжал танцевать, но теперь украдкой. Напрасно понадеявшийся на сознательность сына отец снова выслушивал от педагогов: «Ваш парень не учится. Ему некогда. Он танцует! Танцует повсюду, даже на лестничных площадках!»

Презрев родительские запреты, Рудик по-прежнему ездил на гастроли с коллективом народного танца. Они концертировали в небольших деревнях, составив два грузовика с откинутыми бортами и уложив сверху деревянное покрытие. Чадили висящие над импровизированной сценой керосиновые лампы, восторгаясь и аплодируя, публика принимала артистов.

Во время выступлений не обходилось без курьезов. Так, танцуя однажды морской танец «яблочко», на глазах у многочисленных зрителей Рудольф остался…без штанов.

«В те дни я был болезненно худ. Специально заказанные матросские штаны оказались не готовы к сроку. Пришлось надеть другие, принадлежавшие танцору, который был намного выше и упитаннее меня. Костюмерша наскоро подогнала брюки под мою фигуру. Едва я успел сделать несколько па[7], как булавки вылетели, а штаны соскользнули на пол. Публика, естественно, начала смеяться».

Дважды выскакивали зловредные булавки, а во время третьего выхода у артиста запутались ленты. Этим, отчасти комичным выступлением завершилась темная полоса в жизни Рудика.

«Очень скоро мне предложили играть роли без слов в Уфимской опере. У меня как будто крылья выросли!»

Первые шаги на настоящей сцене, маленькая партия в балете «Польский бал», гастроли по Башкирии и самостоятельно заработанные деньги, тут же потраченные на поездку в столицу.

«У меня оказалось достаточно средств, чтобы отправиться в Москву на три дня – при условии, что я буду ночевать на скамейке в парке или на вокзале в зале ожидания. Я приехал в середине августа. Все театры и концертные залы были закрыты. Без устали ходил я по городу. Три дня и три ночи прогулок! В тот раз Москва произвела на меня впечатление гигантского вокзала. Когда позднее мне пришлось выбирать между работой в Большом театре и Кировском в Ленинграде, это первое общение с Москвой безусловно повлияло на мое решение».

Глава пятая

«Танцовальная Ея Императорского Величества школа»

– Но когда же и как вы оказались в Ленинграде? – нетерпеливо ерзая на стуле, спросил во время очередного интервью с Нуреевым иностранный журналист.

– Мне нужно было скопить три тысячи рублей, и я устроился работать в артель сапожников. Дважды в неделю я обучал их танцу. Это было начало моей карьеры, – смеясь отвечал Нуреев.

– Из Башкирии в Москву поезд ехал три дня. У меня было спальное место, так что все хорошо, доехал я с комфортом. А потом целый день с чемоданом стоял на вокзале, ожидая поезда, который доставит меня в Ленинград.

Примечательно, что в «Автобиографии» Рудольф Нуреев вспоминает этот эпизод несколько иначе: «На вокзале в Москве я посмотрел расписание поездов на Ленинград, они отправлялись чуть ли не каждые тридцать минут. Меня охватила паника. Какой выбрать? Где сидеть? Слишком судьбоносным было мое предприятие. В конце концов, я заскочил в первый попавшийся вагон».

Шестнадцать часов между Ленинградом и Москвой – именно столько ехал поезд. Мгновением или вечностью показалось Рудику это время? Какая, в сущности, разница? Ведь в итоге мечта Рудольфа Нуреева воплотилась в жизнь. И случилось это 17 августа 1955 года.

Явь ли это, сон ли? Он так стремился сюда, а в самый ответственный момент вдруг оробел и задержался у входа. Улица Росси. Ленинградское хореографическое училище, двумя столетиями ранее «Танцовальная Ея Императорского Величества школа», основанная императрицей Анной Иоанновной[8] с легкой руки французского танцмейстера Жан-Батиста Ланде.

Едва ли восемнадцатилетнего юношу, каким был в ту пору Рудольф Нуреев, могла занимать жизнь какого-то там Ланде. Соученики Рудольфа уверяют: в балетную школу приехал он не особенно начитанным и образованным. Годы спустя общаясь с журналистами, Нуреев с удовольствием будет рассказывать о том, с каким увлечением читает биографию писателя Федора Михайловича Достоевского, и признается: «В России я был слишком занят танцами, театром, музыкой. Не было времени на литературу. Кроме того, в России многие вещи навязывались. При таком давлении уже не хотелось читать ни Толстого, ни Пушкина, ни Чехова».

Тем не менее многое в судьбах Ланде и нашего героя кажется схожим: оба познали нужду, оба были без ума от музыки, оба танцевали, ставили спектакли и занимались обучением молодой поросли. Но если у Жан-Батиста все было позади, то Нуреев только начинал свой путь в балете. Долго стоял он на крыльце кузницы, давшей миру Тамару Карсавину, Матильду Кшесинскую, Анну Павлову, Вацлава Нижинского…

«Когда я впервые очутился здесь, мне явственно послышалось эхо шагов моих кумиров, – написал позднее Рудольф Нуреев. – Мариинский, Кировский! Волшебное слово для любителей балета от Англии до Японии, от Египта до Аргентины».

Резкий запах краски ударил в нос, за дверями рабочие заканчивали ремонт. Еще неделя и начнутся вступительные экзамены. О начале экзаменов Рудольфу любезно сообщил некий мужчина, стоявший тут же и оказавшийся директором училища Валентином Шелковым. Эти двое еще успеют узнать и возненавидеть друг друга, но пока в запасе у Рудольфа была неделя волнительного ожидания. Чтобы привести мысли и нервы в порядок, а также чтобы утолить свое любопытство, он гулял по Ленинграду. Этот город казался ему живым существом, крайне непостоянным в своих настроениях: «…он мог быть суровым, аскетичным, бесстрастным. А вечерами, когда на улицы высыпали студенты, он становился веселым и оживленным».

Рудику повезло. Всю неделю ему не пришлось прозябать на вокзале, как было, когда он впервые приехал в Москву. В этот раз юноша поселился у своей наставницы Анны Ивановны Удальцовой. По счастливому стечению обстоятельств, как раз в эти дни она гостила у дочери в Ленинграде.

И вот настал момент истины. Будущее Рудольфа Нуреева отчасти оказалось в руках артистки балета и балетного педагога – Веры Сергеевны Костровицкой.

«Я ощущал ее цепкое внимание, когда она наблюдала, как я выполнял стандартный набор упражнений и прыжков, требуемых на экзамене. Когда я закончил, она медленно подошла ко мне и сказала в присутствии всего класса: “Молодой человек, из вас получится блестящий танцовщик или полнейший нуль”. Она немного помолчала и добавила: “Скорее всего, из вас ничего не выйдет”.

Теперь я знаю, что означали тогда эти ее слова: я должен работать, как сумасшедший. Моя манера, весь мой танцевальный стиль были неустойчивы, текучи».

Как выяснилось позже, поступить в училище – полдела, но как здесь прижиться? В идеале балетом начинают заниматься в возрасте шести-семи лет. Рудольф начал в восемнадцать и, конечно, рядом с юными учащимися казался гадким утенком. Вот как описала журналистам Рудольфа тех лет декан исполнительского факультета Академии русского балета имени А. Я. Вагановой Марина Васильева: «Это был неказистый мальчишка, который очень трудно приживался в балетной школе. Он был самостоятельный и отчужденный. Постоянно получал дисциплинарные взыскания. В то же время было понятно, что парень очень способный. Правда, первое время с ним было мучительно: помню, как я просила педагогов не ставить меня с ним в дуэт – в дуэте он был очень слаб. Сегодня это звучит немножко смешно».

Соученики по балетной школе вспоминают: Нуреев отличался неукротимой работоспособностью, взрывным характером, был чересчур дерзок. Когда что-то у него не получалось, занимался с утра до вечера, истязая себя, а если ему мешали, требовал убраться. Непрошеных советов и замечаний терпеть не мог.

Друг юности Рудольфа Нуреева, филолог, Тамара Закржевская вспомнила: «Например, Рудик, обращаясь к балетмейстеру и художественному руководителю училища Константину Михайловичу Сергееву, мог сказать: “Дверь закрывается с той стороны”. Старенького репетитора Михаила Михайловича Михайлова, который делал ему замечания во время репетиции “Дон Кихота”, Рудольф взял под локотки и выставил из зала».

Партнерша Рудольфа, балерина Нинель Кургапкина вспоминала: «Если с Нуреевым не работать, то любить его, по большому счету, было не за что. У нас принято уважение, граничащее с подобострастием. Это в Рудике напрочь отсутствовало. Он любил оставаться независимым, и проявлялось это часто в поступках резких, всю нашу театральную общественность шокирующих. Например, по окончании школы Рудик первый раз приходит на урок. Заходит в зал и становится у палки. А была такая традиция, что самый молодой берет лейку и поливает пол у палки и в центре. Все стоят и ждут, когда он будет поливать. Рудик тоже встает, избоченясь, и стоит перед всеми, смотрит. Тогда кто-то ему говорит: “Рудик, ты самый молодой, давай поливай”. Нуреев показал всем длинную фигу, взял свои шмотки и ушел из зала. То есть он до этого унизиться не мог. Я потом спросила его, почему он не взял лейку. “А почему я должен брать лейку и поливать?!” – “Ну, так принято, – сказала я, – самый молодой поливает пол”. – “Я, во-первых, не такой молодой, – говорит он мне, – а потом, там есть такие бездари, которые только поливать и должны!” В подобных вещах ему, конечно, сильно недоставало воспитанности».

«Когда я увидел Рудика в стенах училища, он был в состоянии транса от того, что сюда поступил, – рассказывал журналистам соученик звезды балета, директор Башкирского хореографического училища имени Р. Нуреева, Алик Бикчурин, – помню, у нас в интернате, где мы жили, висело на стене большое зеркало, так вот, Рудольф разучивал перед ним не только все мужские, но и все женские партии. Он уже тогда говорил, что станет лучшим танцовщиком, первым номером в мире балета. Окружающие смеялись и крутили пальцем у виска: парнишка, без пяти минут приехавший из Башкирии, толком ничему не научившийся, – и вдруг делает такие заявления».

Из воспоминаний Тамары Закржевской: «С самого начала Рудика определили в класс директора училища Валентина Ивановича Шелкова. Последний терпеть не мог Нуреева, называл его деревенщиной и не верил, что из парня, который пришел в балет в восемнадцатилетнем возрасте, может выйти толк».

«Я был крайне несчастен в этом классе. С самого начала Шелков был несправедлив ко мне и унижал меня при любой возможности. Некоторых ребят он подбадривал, постоянно поглаживая по голове и настаивая, чтобы они не перенапрягались. Ко мне же относился, как к неполноценному подкидышу из местного сиротского приюта, – писал Рудольф Нуреев в “Автобиографии”. – “Провинциальное ничтожество” – так он любил называть меня. “Не забудь, – напоминал он, – что ты учишься здесь только благодаря нашему добросердечию и благотворительности училища”.

Подобное обращение вызывало внутренний протест. Через некоторое время я совершенно перестал чувствовать себя обязанным ему. В классе меня всегда ставили сзади всех, так что мое трико начало изнашиваться из-за постоянного трения о стену во время упражнений. Но главное: я понял, что с таким настроением никогда не смогу хорошо работать».

А вот отрывок из интервью, в котором артист рассказывал о непростом для него ученическом периоде: «Когда я понял, что Шелков не очень хороший педагог, попытался от него уйти. Первое, что сделал – отправился к художественному руководителю училища и сказал, что если я останусь в классе Валентина Ивановича, дело закончится военными действиями. Конечно, это был дерзкий поступок, но в мое положение вошли и определили в класс Александра Ивановича Пушкина. Директор, само собой, никогда мне этого не простил и при любом удобном случае говорил в мой адрес колкости».

Глава шестая

Тоже Пушкин

Александр Иванович Пушкин стал для Рудика настоящим подарком судьбы. В классе этого мастера начинали свой творческий путь Юрий Григорович, Михаил Барышников, Никита Долгушин.

И снова удивительные совпадения.

Родившийся в селе Тверской губернии, уже в сознательном возрасте Саша переехал со своими родителями в Ленинград. Однажды мама отвела его в Дом культуры на концерт. С тех пор мальчик «заболел» балетом. Когда Пушкин пришел поступать в Ленинградское хореографическое училище, его не приняли, мотивировав отказ тем, что мальчик уже не в том возрасте, когда можно начинать занятия балетом. Он его перерос. Но Саша не сдался и в скором времени поступил в студию балетного критика Акима Волынского. В студии этой обучались все желающие: дети, готовящиеся к поступлению, ребята, которые, как и Пушкин, не были приняты в училище по возрасту, и те, кому просто хотелось отвлечься от серых будней. В качестве приглашенного педагога в студии работала артистка балета, балетмейстер Агриппина Яковлевна Ваганова. Она-то и обратила внимание на Сашу. Прошли годы, и Александр Иванович начал преподавать в том самом училище, в которое его не взяли в качестве ученика.

С благодарностью вспоминая своего наставника, Рудольф Нуреев рассказывал: «Возможно, Пушкин был не очень броским танцовщиком, но то, что одним из лучших – точно. Когда Александр Иванович показывал нам элементы, казалось, что лучше сделать просто невозможно. Он был наделен способностью заражать класс своим энтузиазмом. Мне безумно нравилось повторять все эти па. Пушкин никогда ни на чем не настаивал, он не требовал безукоризненной точности, разве только немного поправлял. Он учил нас связывать музыку и эмоции, и каждый наш жест должен был быть наполнен чувствами. В результате такой работы мастерство наше росло, но при этом каждый из нас сохранял индивидуальность».

Их отношения сложились не сразу.

«Мягкий и доверчивый Пушкин несколько недель не смотрел в мою сторону. Я не считал это несправедливым, ибо восемь учеников его класса были на очень высоком уровне. Особенно один татарин, удивительно похожий на меня, – писал в “Автобиографии” Рудольф Нуреев. – По сравнению с этими танцовщиками я действительно был пустым местом. Другие ученики не могли понять, почему они должны терпеть рядом с собой неподготовленного провинциального мальчишку, в то время как, по крайней мере, трое из них были вполне сформировавшимися профессиональными артистами. Однажды они подвели меня к зеркалу, занимавшему целую стену нашей классной комнаты, и высказали начистоту все, что думают обо мне: “Посмотри на себя, Нуреев… Ты никогда не сможешь танцевать – это невозможно. Ты просто не создан для этого. У тебя нет ничего – ни школы, ни техники. Откуда только у тебя берется наглость заниматься с нами в восьмом классе?!” И они были правы: у меня не было ничего. Для этих отличников, прекрасно вооруженных технически и гордившихся своим традиционным стилем, я был как бельмо на глазу. Они попросту не могли принять меня. В то же время, чем больше я смотрел на них, тем больше убеждался: я занимаю свое место по праву. И не то чтобы я был доволен собой, я только твердо знал, что имею право танцевать, что именно для этого рожден, что мне придется продолжать борьбу, пока все не примут это как факт.

Полагаю, в то время все считали, что я поучусь два года, вымучаю восьмой и девятый классы, а потом навсегда забуду о балете. Много времени спустя Пушкин рассказал, как отрекомендовал ему меня Шелков: “Посылаю вам упрямого болвана, испорченного мальчишку, не имеющего никакого представления о балете. У него плохая элевация[9], и он не способен правильно держать позицию[10]. Предоставляю вам судить, но если он продолжит в том же духе, нам ничего другого не останется, как выкинуть его из училища”.

Несмотря на то, что меня не замечали, с первого урока я понял, что принял верное решение. Александр Иванович Пушкин был действительно замечательным педагогом. Он понравился мне сразу же, как только я его увидел».

Глава седьмая

Баламут

С завидным упорством осваивая элементы, Рудольф укрощал свое тело. С укрощением свободолюбивого нрава дело обстояло куда хуже. Очевидно, что в святая святых – а именно так многие воспринимали и воспринимают Ленинградское хореографическое училище (ныне Академия русского балета имени А. Я. Вагановой) – был свой, строжайший устав. Учащиеся обязаны были неукоснительно соблюдать существующие здесь правила, в противном случае их ожидали дисциплинарные взыскания, а самых злостных нарушителей – отчисление.

«Завтрак (чай, каша, печенье) подавали с восьми до десяти. Тут же, в столовой, мы обедали (суп, овощи, мясо, десерт) и ужинали (мясо, овощи, сладкое). Эту же столовую посещали артисты Кировского театра, однако они никогда не общались с учениками. Мы уважали, восхищались ими, они же, в свою очередь, не имели права подтрунивать над нами или смотреть на нас сверху вниз. Занимались мы от восьми до одиннадцати часов в день. Два часа отдавали истории искусства, с десяти до двенадцати был урок литературы. После двухчасового урока литературы наступала часть дня, которой я ждал с большим нетерпением, – два часа классического танца.

Занятия балетом в Ленинградском училище были столь насыщенными, хорошо подготовленными и увлекательными, что одно занятие стоило четырех часов работы в любом другом месте Европы. Затем следовал часовой перерыв на обед. За ним – два часа истории балета и истории музыки. Потом мы еще два часа занимались танцем, на этот раз характерным. Наступало семь часов – время ужина. Еженедельно у нас был также урок фехтования, которое традиционно и должным образом преподавали в училище с момента его основания», – писал в своей книге воспоминаний Рудольф Нуреев.

Вскоре после поступления Рудик, по его признанию, начал прогуливать завтраки – хотелось подольше поспать. Продолжал дремать он и на уроках литературы, ненавидел химию, физику.

«Убежден, что подсознательно я всегда был склонен отвергать все в моей жизни, что не обогащает и не затрагивает непосредственно мою единственную всепоглощающую страсть», – впоследствии писал артист.

В интервью он не без удовольствия замечал: «Журналисты “Нью-Йорк таймс” назвали меня человеком, выбивающим двери, ломающим преграды. Это очень точно потому, что я всегда так делал и в итоге добивался своего».

И в те, ученические годы, Рудик решил, что склонять голову перед глупыми, неизвестно кем придуманными правилами он не намерен.

«Помню, как однажды вечером я решил улизнуть из училища и пойти в Кировский театр на “Лебединое озеро” или еще на что-то (в “Автобиографии” – “Тарас Бульба”). Никого не предупредил, не спросил разрешения. Когда я вернулся в интернат, дверь была заперта. Мне пришлось долго по ней барабанить. Наконец меня впустили. В наказание забрали матрас и талоны на завтрак. Ночью я сидел то на полу, то на подоконнике, а наутро пошел завтракать к знакомым. Когда я вернулся, у меня потребовали отчет, почему я отсутствовал на двух первых уроках. Я объяснил, что вечером ходил в театр, после чего мне не дали выспаться, оставили без завтрака, а в следующий раз, похоже, и вовсе высекут розгами. Директор Шелков был вне себя от ярости. В тот же день устроили собрание, на котором мне припомнили все, что я не так делал и говорил, и все, чего не делал и не говорил, – тоже».

Описывая эту историю в книге, Нуреев добавлял: «Знаю, что дисциплина необходима, что именно она выковывает характер, что без нее мы бы постепенно деградировали. Однако это систематическое подавление личности, приглаживание ее до общепринятых канонов – не то, что я понимаю под дисциплиной. Врожденная интуиция подсказывала мне прямо противоположное – я ценил все, что, по моему разумению, способствовало развитию индивидуальности».

Глава восьмая

Судьбоносный успех

Все были абсолютно уверены, что после такого своеволия юноша должен вылететь за дверь, но, к удивлению окружающих и удивлению его самого, Рудик продолжал обучение. «Подошел конец года. Каждый из учеников Александра Ивановича Пушкина должен был подготовить вариацию[11] для итоговых экзаменов на сцене Кировского театра. Пушкин решил не выпускать меня на концерт, полагая (и вполне справедливо), что я еще не готов. И все же я не расставался с надеждой. Несмотря на очень плотное учебное расписание, я самостоятельно работал над мужской вариацией из па-де-де[12] Дианы и Актеона. Я подготовил свою вариацию. (Великая Ваганова всегда считала, что вариация – лучший способ показать, на что способен танцовщик.) Однажды вечером я попросил Пушкина посмотреть ее. Я станцевал вариацию для него одного, и он сказал, что я могу принять участие в итоговом экзамене. И я сдавал экзамен.

Еще один танцовщик подготовил ту же вариацию, но ощущение соревнования только раззадорило меня. Когда экзамен закончился, я знал, что произвел некоторое впечатление. Никто не сделал никаких лестных замечаний по поводу моего танца, однако я понимал, что в этом наиболее требовательном из училищ молчание само по себе означает одобрение. Первый бой был выигран. Мне как бы выдали пропуск, даровали официальное право танцевать. Наконец, я ощутил свою “сопричастность”».

Партнерша Рудольфа Нуреева, народная артистка СССР, балерина Наталья Михайловна Дудинская рассказывала: «Когда этот мальчик оканчивал балетную школу, он уже был полностью сформировавшимся танцовщиком с необыкновенным чувством стиля, потрясающим чувством формы. Казалось бы, откуда взяться всему этому у человека, который мало видел, мало читал, у которого только начиналась жизнь. Думаю, что все это от внутреннего дарования».

В свободное от занятий время Рудик ходил в театр, летал в Москву, чтобы посетить балетные занятия в Большом театре или посмотреть выступления зарубежных гастролеров, и, как и в детстве, непрестанно слушал музыку.

«С одним знакомым я впервые побывал на концертах классической музыки, услышал произведения Баха и Бетховена, сонаты Грига. Для меня явилось откровением то чувство наслаждения, которое приносили эти концерты, – писал Нуреев. – У меня никогда не было собственных пластинок, и вся музыка, которую я знал до сих пор, изливалась из нашего старенького радио в Уфе. В те годы я слушал в основном Чайковского, а иногда симфонию Бетховена, транслировавшуюся по случаю смерти какого-нибудь выдающегося государственного деятеля. Но на этих ленинградских концертах я впервые открыл для себя, какую чистую радость способна доставить музыка. К концу первого учебного года я взял за привычку ежедневно бегать в расположенный у Казанского собора музыкальный магазин и покупать ноты. Иногда я проигрывал их сам, если мог прочесть с листа, иногда просил сыграть кого-нибудь в училище. В те дни, когда мне не удавалось никого найти, я самостоятельно читал ноты и извлекал из этого массу удовольствия».

Объектом всеобщего внимания Рудольф Нуреев стал в 1958 году. Именно тогда и именно на московской сцене он пережил свой первый настоящий успех. В том году Нуреев должен был выступить на престижном московском конкурсе артистов балета, на который съехались представители всех балетных школ СССР. Неудивительно, что это событие звезда балета вспоминал, как солнечный день среди сотен дождливых: «К конкурсу я подготовил па-де-де из “Корсара”[13], вариации из “Гаяне”[14] и па-де-де Дианы и Актеона из “Эсмеральды”[15] – три отрывка с контрастным настроением, требующие высокого технического мастерства. Выступил я очень удачно. Впервые в моей жизни публика вызывала меня на бис».

В тот июньский вечер на похвалы не скупился никто. Его поздравляли «…педагоги и примерные ученики, лучший молодой танцовщик Большого театра Васильев и ведущий дирижер Фельдт».

«Когда я впервые увидел, как танцует Рудик, у меня возникло удивительное ощущение, что на сцене не человек, а красивое животное, – вспоминал народный артист СССР, балетмейстер Владимир Васильев. – Рудольф Нуреев был, как натянутая струна. Никогда не видел я ничего подобного. А ведь мы учились у одних и тех же педагогов».

«Уже на следующий день после московского конкурса его организаторы решили включить меня – единственного представителя Ленинградской хореографической школы – в состав участников фильма о русском балете, фильма, который они снимали в процессе конкурса и после, – вспоминал Нуреев. – Он назван известной строкой А. С. Пушкина “Души прекрасные порывы”. В нем я танцую па-де-де из “Корсара”. Год спустя фильм показали в Уфе. Сестра потом написала мне, что даже в мечтах не представляла себе, как замечательно я буду танцевать. Полагаю, мать тоже была горда и счастлива, но в нашей семье существовало неписаное правило – никогда не говорить вслух о том, что нам дорого. Однако инстинктивно я чувствовал: она любила и понимала то, что я делал».

Впоследствии, вспоминая себя, танцующего в тюрбане[16], Рудольф рассказывал корреспонденту одной из американских газет: «Я пересматривал этот фильм много раз и никак не мог понять, что так понравилось публике. Непривычно впервые видеть себя на экране. Ощущения смутные, как после первого секса…»

Было бы странно, если бы после такого успеха лучшие театры Москвы не пожелали видеть молодое дарование по фамилии Нуреев у себя в труппах. И они пожелали. Предложения начать творческий путь на их сценах сделали Большой театр и Московский академический Музыкальный театр имени К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко.

«Сразу по окончании училища мне предложили занять место солиста, минуя обычный период пребывания в кордебалете[17], традиционный для любого выпускника хореографического училища», – вспоминал Нуреев.

Одновременно с этим артисту поступило предложение работать в Ленинградском государственном академическом театре оперы и балета имени С. М. Кирова. Было о чем поразмыслить.

Чуть позже танцевавший «Корсара» на ленинградской сцене Нуреев вновь был обласкан вниманием публики, ему без устали аплодировали, вызывали на бис, им восторгались, а в довершение ко всему знаменитая балерина Дудинская вдруг совершенно серьезно, глядя Рудику прямо в глаза, сказала: «Не валяйте дурака. Не вздумайте предпочесть Большой театр. Оставайтесь здесь, и мы будем танцевать вместе».

Сама Наталья Дудинская приглашает его, двадцатилетнего мальчишку, быть ее партнером! К тому же она была права. Большой театр не может дать артисту возможность выразить себя так, как ему того хотелось бы.

«Большой стал витриной советской жизни. Одна из основных задач этого театра состоит в том, чтобы производить впечатление на приезжающих иностранцев и толпы туристов, ежедневно прибывающие в столицу из самых отдаленных уголков Советского Союза. Все здесь подчиняется государственной политике, и даже репертуар разрабатывается в соответствии с указаниями сверху. Совсем другое дело – Ленинград: удаленный от центра, с возможностью выбирать и относительно свободно проявлять себя в творчестве. По вышеперечисленным причинам, а также из-за преклонения перед Мариинским и моей непосредственной связи с Ленинградским хореографическим училищем, я выбрал Кировский».

Глава девятая

«Прелести» театральной жизни

Небольшая комната в общежитии, предназначенном для работников театра, кровати-полки, наподобие тех, что в железнодорожных вагонах и… семь человек соседей, расположившихся здесь же, на соседних койках. Среди них – водители грузовиков, рабочие сцены – люди шумные, грубоватые, весьма далекие от искусства. Из-за постоянного гвалта, посторонних разговоров, сальных шуточек невозможно было сосредоточиться на главном. Для человека, с детства оценившего всю прелесть уединения, предложенные условия были, хоть и привычны, но непереносимы. Не так представлял себе Рудольф Нуреев жизнь артиста Кировского театра. Впрочем, требовать большего было бы наглостью – Рудик только начинал свою карьеру. Не так давно он едва не лишился места в театре, только поступив сюда на службу.

«…Принесли телеграмму, которая прозвучала, как гром среди ясного неба. В ней говорилось, что я больше не артист Кировского театра, что я обязан явиться в Уфу и танцевать там, в возмещение долга Башкирской республике за ее помощь во время моей учебы. Без промедления, первым же самолетом я вылетел в Москву и бросился прямо в Министерство культуры, полный решимости добиться хоть какого-то объяснения по поводу этой внезапной ссылки, – писал артист в “Автобиографии”. – Меня приняла женщина, которая ни слова не добавила к тексту телеграммы. “Вы обязаны вернуться в Уфу, выступать там и вернуть ваш долг”. Я попытался представить свои аргументы и убедить ее в том, что недавние события радикально изменили ход моей карьеры и что было бы нелепо разрушать ее переездом в Уфу, где все наработанное мной в Ленинграде вскоре пошло бы насмарку. Но она даже слушать не хотела и категорически отвергла мою просьбу остаться в Кировском. Много позже я узнал, что на следующий же день эту женщину уволили из Министерства и тоже без каких-либо объяснений. Разумеется, я был полон решимости не ехать в Уфу и не собирался сдаваться без отчаянной борьбы. Я решил воспользоваться приглашением Большого театра и пошел на прием к директору, который немедленно предложил мне присоединиться к труппе, хотя знал, что мой выбор пал на Кировский. Я полетел в Ленинград, чтобы упаковать вещи и попрощаться с друзьями перед тем, как навсегда переехать в Москву».

А ведь именно Москва была первым городом, поманившим Нуреева к себе. Это было еще в ту пору, когда он работал в Уфимской опере. В столице намечалось заманчивое для всех его коллег событие – Декада башкирского искусства. Это был еще один шанс после провороненного первого, когда у отца не хватило денег, когда он так и не попал в Ленинград. Теперь все зависело исключительно от самого Рудольфа.

«Наступил день, когда танцовщики Уфимской оперы предстали перед комиссией по отбору на башкирскую декаду. Все были готовы – и артисты, и комиссия, за одним исключением: по неизвестной причине отсутствовал исполнитель сольной партии в балете, которую предстояло исполнить. Тогда директор вышел на сцену и созвал всех артистов. Он объяснил положение и спросил, не согласится ли кто-нибудь станцевать эту партию, чтобы просмотр все же состоялся. Такая ситуация часто встречается в романтической литературе или в кино. Не помню толком, как все произошло; почти не сознавая, что делаю, я поднял руку и вышел вперед. После короткой беседы с балетмейстером я вышел на сцену и станцевал. После этого выступления поездка в Москву была мне обеспечена.

В Москве, может быть, из-за переутомления или перевозбуждения, а, может быть потому, что я еще не привык к жизни профессиональных танцовщиков, к изнурительному ритму их работы (в день приезда у нас было три репетиции), я был слишком напряжен. После пируэта я неудачно приземлился и растянул пальцы. Ноги вскоре так распухли, что я не мог надеть на них даже обычную обувь, не говоря уже о балетных туфлях».

Сколько еще будет в его жизни огорчений, досадных ситуаций, предательства, сколько боли придется ему перенести! Но тогда случившееся показалось Рудику настоящей катастрофой. Долгожданная, можно сказать, выстраданная удача отворачивалась от него. Ну, уж нет! Ни за что на свете!

«Через неделю я был уже здоров и отправился в класс знаменитого Асафа Михайловича Мессерера, танцовщика Большого театра и одного из самых известных в России педагогов. Его класс усовершенствования артистов балета ежедневно посещала Галина Уланова. Мессерер велел подождать конца занятий, чтобы устроить мне просмотр. Однако вскоре его вызвали по какому-то срочному делу, и он так и не вернулся. Я ждал, ждал и готов был уже разрыдаться.

На следующий день мне повезло больше. Мессерер куда-то уехал, и для просмотра назначили другого педагога. В конце просмотра тот сказал, что, если я хочу поступить в Московское хореографическое училище, по его мнению, меня могут принять сразу в восьмой класс. Это было почти чудо.

Однако в те дни училище при Большом театре не имело общежития. Молодые танцовщики, посещавшие занятия, должны были жить в городе на собственные средства. Как я мог оплачивать питание и жилье в Москве? А в Ленинградском училище общежитие уже существовало».

И вот, спустя годы Москва снова позвала его. Большой театр гостеприимно распахнул свои двери. Для другого танцовщика, артиста это было бы пределом мечтаний.

«Когда директор Кировского узнал, что я в городе, он вызвал меня к себе и спокойно сказал: “Зачем вы ставите себя в такое глупое положение, Нуреев? Вопрос о вашем увольнении из нашего театра никогда не вставал. Распаковывайте вещи и оставайтесь с нами. Ваша зарплата ждет вас!”».

Что это было? Рудик разумно решил: вопросов лучше не задавать.

Меж тем в Ленинградском театре оперы и балета, как и в жизни Рудольфа, предстояло грандиозное событие – балет-спектакль «Лауренсия»[18], в котором он должен был исполнять партию влюбленного в героиню Фрондосо на одной сцене с самой Дудинской. Дабы не ударить в грязь лицом, следовало сконцентрироваться на творчестве, наконец, полноценно отдыхать. В общежитии из-за царившей там атмосферы ни то ни другое было попросту невозможно.

«Накануне спектакля мой учитель пригласил меня к себе домой, чтобы я смог выспаться, – писал Нуреев в “Автобиографии”. – Если бы не гостеприимство Пушкина, не знаю, как бы мне удалось станцевать, но благодаря поддержке учителя, я восстановил до некоторой степени свое душевное равновесие и станцевал партию, по счастью, удачно».

Коллеги Дудинской и Рудольфа Нуреева позже вспоминали: «Наталья Михайловна Дудинская всегда имела колоссальный успех у публики. В тот вечер успех Рудольфа был не меньший». Уже после, прожив несколько лет за рубежом, поработав в Королевском оперном театре Ковент-Гарден, во время одного из интервью артист заметил: «В Ковент-Гардене не нужно ждать месяцами, когда тебе подадут кусок хлеба, как это было в свое время в Кировском».

Действительно, не все так радужно оказалось в Ленинградском театре оперы и балета имени С. М. Кирова с возможностью творческого самовыражения. А уж о заработке и говорить не стоит.

«После “Лауренсии” я выступал крайне редко. Кировский театр дает всего пятнадцать представлений в месяц. Если учесть, что труппа включает пятнадцать солистов и двадцать первых танцовщиков (любой из нас имеет право на главную партию в балете), то понятно, что каждый артист появлялся на сцене не так часто, как хотел бы – не более пяти раз в год. И вот, ты занимаешься, репетируешь и ждешь – остается только мириться с таким удручающим положением вещей».

На этом разочарования не заканчивались. Незадолго до очередного и такого долгожданного спектакля Рудик порвал связку на ноге. Карьера грозила завершиться, едва начавшись.

«Накануне спектакля, после целого дня самостоятельной работы, бесконечного повторения всех вариаций, постановщик заставил меня принять участие в общей репетиции, не учтя, сколько я уже отработал. Я был переутомлен, а мышцы мои перенапряжены. И случилось неизбежное – травма».

Из больницы впавшего в отчаяние и уже было распрощавшегося с мечтой танцевать дальше молодого человека забрал все тот же Александр Иванович Пушкин. Обнадежив парня, он привез его в свой дом, ввел в свою семью.

«Благодаря неусыпным заботам Пушкина и его жены, а также ежедневным визитам врача, через двадцать дней я смог приступить к занятиям в классе. Еще через три недели я уже вовсю работал. Доброта Пушкиных имела для меня еще одно серьезное последствие – я ощутил, что обрел дом и впервые проблемы повседневной жизни стали отступать на второй план. У меня будто гора с плеч свалилась. Я чувствовал, что могу более, чем когда-либо прежде, беспрепятственно посвятить себя танцу.

Квартира Пушкиных находилась в здании, стоявшем во дворе училища. Через двадцать минут после пробуждения я уже мог быть на репетиции или занятии в классе. Дом Пушкиных всегда был полон жизни, друзей, веселой суеты. Некоторые танцовщики Кировского имели большие, просторные квартиры, и все же меня никогда не тянуло остаться там дольше, чем на полчаса. Однако в квартире Пушкиных с мебелью красного дерева и яркими занавесками было так уютно, что никогда не хотелось уходить. Сюда заглядывали все танцовщики и хореографы Кировского – кто на чашку чая, а кто оставался и на ночлег. Дом Пушкина казался благодатным, защищенным маленьким островком, где единственным, что имело настоящее значение, был балет», – писал танцовщик в книге воспоминаний.

В одном из интервью заслуженный артист РСФСР Михаил Барышников рассказал: «Я не знал Рудольфа в России. Он был старше меня на десять лет и остался в Париже за три года до того, как я приехал в Ленинград. Но он был для нас легендой. И когда наш общий друг подошел ко мне в Лондоне и сказал: “Рудольф хочет с тобой встретиться, если ты этого хочешь”, я конечно, ответил: “Да”. На следующий день наш друг заехал за мной рано утром, чтобы люди из КГБ не видели, как я ухожу из отеля. Мы подъехали к дому Рудольфа – большому, красивому каменному особняку, стоящему на краю громадного парка. Дом был почти пустой – только штабеля книг по всему полу и несколько предметов из старинной итальянской мебели. В центре этого большого пустого пространства сидел Рудольф. Мы провели вместе целый день. Он расспрашивал меня о труппе, о ребятах, об их судьбах, но больше всего ему хотелось говорить о танце: об учителях и технике, о том, как делают класс русские, как делают его французы, как – англичане, и как долго они разогреваются, и как работают у палки… Он становился все более увлеченным, эмоциональным.

Он был одним из первых в России, кто вышел на сцену в одном трико и танцевальном бандаже. Большинство танцовщиков носили для благопристойности мешковатые короткие штаны. Долгое время Рудольф жил в доме нашего балетного педагога Пушкина. Один наш общий друг рассказывал, что однажды пришел к Пушкину, дверь ему открыла жена Александра Ивановича, Ксения и сказала: “Т-с-с, Рудик слушает музыку в комнате”. Друг сказал: “Хорошо, я буду слушать вместе с ним”. Когда он вошел в комнату, Рудольф сидел на полу, слушал Бранденбургский концерт – он страстно любил Баха – и играл с детским паровозиком. Вероятно, ему было уже двадцать лет. В некотором роде, это сущность Рудольфа: Бах и детский паровозик. Он был большим артистом и большим ребенком».

Уже спустя неделю после выздоровления Нуреева настиг новый удар. Вот как это было: «Я узнал, что артисты Кировского будут вскоре выступать на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Вене и что танцовщиков из всех советских республик пригласят в Москву на отбор. В списке ленинградцев я себя не обнаружил».

Сколько раз говорил он себе, что надо прикусить язык, не спорить, не язвить, обуздать свой характер. Не смог. В результате коллеги начали активно «дружить» против него. «Возможно, он и хорошо танцует, но в труппу совсем не вписывается», – говорили они о Рудике. Не лучшим образом сказалось на репутации Рудольфа и его нежелание вступить в комсомол.

«Поскольку обычная советская молодежь, не колеблясь, вступает в комсомол, мой отказ естественно сделал меня объектом подозрений, сомнительным общественным элементом. В России вся так называемая верно мыслящая молодая элита стремится объединиться в один большой могучий коллектив. Все комсомольцы думают одинаково, выглядят одинаково, говорят одинаково. Непостижимо, что кто-то пытается отделить себя от них, остаться в стороне, наедине с самим собой. Эта ненормальная склонность к уединению заслуживала презрения. Вот так получилось, что уже в первый год моего пребывания в Ленинградском хореографическом училище были посеяны семена серьезной неприязни по отношению ко мне», – вспоминал артист в «Автобиографии».

Еще одним аргументом не в его пользу стали отношения Рудика с красивой кубинской танцовщицей. Уже после смерти Нуреева кто-то из его соучеников вспомнит: да, действительно, был у Рудика непродолжительный роман с воспитанницей Ленинградского хореографического. Вскоре после окончания училища, девушка уехала в Москву, а затем на Кубу. Провожая любимую, Рудольф запрыгнул в отъезжающий поезд и там, сидя в купе, они плакали и прощались.

Но это дело прошлое, а теперь ему нужно во что бы то ни стало отстоять свои права.

«Я пошел к директору и убедил его, что должен участвовать в конкурсном отборе. Мою фамилию внесли в список конкурсантов…

Вена понравилась мне с первого взгляда. Она показалась самым веселым, красивым и гостеприимным городом из всех, какие я когда-либо видел», – вспоминал Нуреев.

На обратном пути, возвращаясь в Москву с пересадкой в Киеве, в перерыве между отбытием и прибытием поездов, составлявшем несколько часов, Рудольф и путешествовавший вместе с ним оркестрант из Кировского решили осмотреть город, зазевались и… поезд уехал без них. С кем не бывает? Происшедшее могло стать поводом для шутки и только. Но уже тогда, стоя на вокзале, Рудик кожей чувствовал: грядет недоброе.

«Я сказал своему приятелю, что готов биться об заклад: его оркестр встретит смехом и шутками, в то время, как мое отсутствие будет истолковано в совершенно ином свете».

И действительно, в труппе были уверены: уж на этот раз нарушение дисциплины Нурееву не простят, уволят, как пить дать. Мысль о подобной перспективе для выскочки грела, похоже, многих. Они уже начали делить между собой партии, которые танцевал Рудик. А репертуар у Рудольфа Нуреева был завидный: «Спящая красавица»[19], «Лебединое озеро»[20], «Гаяне».

«Репетитор, рассказавший мне эту историю, добавил, что, вероятно, они вели себя так из зависти. В том поезде ехал секретарь комсомольской организации театра, с удовольствием поощрявший травлю: ведь я не был одним из них».

Позже Нуреев рассказывал: «Уже тогда, в истории с Веной руководство подозревало, что я хочу и могу попытаться остаться за границей. Не знаю, с чего они это взяли, но предупредительно-вежливые беседы были проведены со всеми, с кем я более или менее регулярно общался. В первую очередь, конечно, “допросили” мою маму и сестру. У меня же даже в мыслях не было куда-то бежать».

Не секрет, что инакомыслие, нежелание шагать в ногу со всеми, ершистость, потребность говорить правду всем и каждому жестоко караются в обществе. Для таких оригиналов у каждого припасено свое оружие: у одних – демонстративное безразличие, у других – насмешки, у прочих – клевета. Рудольфу Нурееву довелось испытать на себе все.

«Некоторые члены труппы уже не просто плохо относились ко мне, а активно пытались избавиться от меня. Это приняло форму организованной кампании клеветы и почти ежедневных нападок, продолжавшейся почти три года», – вспоминал артист.

Конечно, Рудик понимал, что сам дразнит гусей: регулярно посещал он выступления зарубежных артистов и «вступал с ними в предосудительные контакты». В его случае «предосудительные контакты» означали естественный интерес к коллегам, приехавшим на гастроли из других стран, желание познакомиться, пообщаться, обменяться опытом, больше узнать о зарубежном искусстве.

И руководство театра, и сотрудники КГБ, которые начали шпионить за Рудиком уже в ту пору, подозревали, что этот странный Нуреев может выкинуть что-нибудь такое, что потом придется «расхлебывать» всему театру.

Сам артист очень просто объяснял свое поведение: «…сравнивать, усваивать, обогащать свое искусство новым опытом на благо себе и своей стране. Птица должна летать, видеть соседский сад и то, что лежит за холмами, а потом возвращаться домой, расцвечивать жизнь рассказами о том, как живут другие, новыми возможностями своего искусства».

Заинтересованность молодого артиста, его открытость не могли остаться незамеченными. Иностранные коллеги отвечали Рудику взаимностью. Но, как только расстояние между ними опасно сокращалось, срабатывал инстинкт самосохранения.

«Один случай запомнился мне особо. Это произошло 26 июля 1960 года. В тот день я впервые танцевал в “Дон Кихоте”[21] и снискал очень большой успех. Все исполнители мюзикла Фредерика Лоу “Моя прекрасная леди” пришли в Кировский, чтобы увидеть балет. По окончании спектакля вся сцена была усеяна красными розами. Я попросил собрать их и вручить американцам, чье шоу мне в свое время так понравилось (хотя в ту пору я плохо понимал по-английски). Они в ответ пригласили меня вместе поужинать. У меня хватило здравого смысла под благовидным предлогом отказаться от приглашения».

Глава десятая

Фортепиано из ГДР и правительственная дача

Тянулись недели, месяцы. Как и любому артисту, Рудику хотелось постоянного контакта с публикой, хотелось раскрывать новые грани своего таланта, но ветераны балета и конкуренты уступали сцену неохотно. Кроме того, ведущие танцовщики не желали работать в условиях, кажущихся им неподобающими. В таких случаях руководство театра вспоминало о молодых сотрудниках.

«Меня вдруг решили послать на Берлинский фестиваль: этот фестиваль собирал в основном артистов из так называемых стран социалистического лагеря. Когда я стал протестовать и говорить, что это похоже на ссылку, директор расхохотался и объяснил: в Берлине ждут Галину Уланову, но она больна, и я должен заменить ее: “Какая там ссылка, Руди? Это особая честь!” – сказал он.

Пришлось поехать.

В поезде я оказался вместе с цирком. Была поздняя осень, мы проехали пять тысяч километров на автобусе через всю Германию. Сначала были в Восточном Берлине, потом в тридцати маленьких восточногерманских городках, где я танцевал в кафе и полуразрушенных театриках. Турне оказалось сплошным кошмаром. Я все время чувствовал себя озябшим и усталым, а ноги мои были в ужасающем состоянии. Однажды ночью нам пришлось восемь часов просидеть в ледяном автобусе, дожидаясь пока его починят. Иногда мы приезжали на место в шесть часов вечера и уже через полчаса должны были танцевать в кафе перед безразличной, полупьяной публикой. Весь этот ужасный месяц меня не оставляло глухое бешенство. Единственным светлым пятном оказалось то, что я потратил мало денег, поэтому смог купить прекрасное фортепиано».

Постичь волшебство игры на фортепиано – мечта Рудольфа, зародившаяся еще в детстве вместе с мечтой о танце, с тех пор как он начал слушать радио. В свое время и она показалась его отцу легкомысленной: «Я очень хотел научиться играть на фортепиано. Когда я сказал об этом отцу, он ответил: “Но, Руди, это же неинтересно. Да и научиться играть очень трудно. Куда полезнее уметь играть на аккордеоне или на губной гармошке. С аккордеоном ты всегда будешь желанным гостем на любой вечеринке – его всюду можно взять с собой. А пианино… его не потащишь на спине. Да и не всем оно нравится”.

Это правда, фортепиано не всем нравится, но я обожал его тогда, обожаю и сейчас. Жаль, не удалось убедить отца, что музыку не стоит ограничивать теми инструментами, которые можно носить на спине».

Но вот еще одна мечта сбылась! Купленное в ГДР пианино взяла на хранение в свою квартиру всегда любившая и поддерживавшая брата во всех начинаниях сестра Рудольфа Роза. Здесь оно и дожидалось своего хозяина.

Много позже в «Автобиографии» Нуреев писал: «Я так люблю музыку, что могу часами просиживать за фортепиано, наигрывая простые мелодии любимых композиторов, и никогда при этом не устаю. Если под рукой нет инструментов и пластинок (хотя сегодня я просто не могу обходиться без них и всегда таскаю с собой портативный транзисторный проигрыватель, чтобы можно было послушать музыку в любой момент), я способен извлечь удовольствие просто из чтения клавира. Должен признаться, что так называемая трудная музыка мне особенно нравится, и я буквально упиваюсь Моцартом, Прокофьевым, Шопеном. Их гармонии проникают прямо в душу. Они заставляют меня забыть все, что я не хочу помнить, а такую потребность я испытываю частенько – стереть из памяти лица, события. Из всех композиторов, с творчеством которых я знаком, предпочитаю Скрябина. В моей личной иерархии мастеров, он стоит рядом с Федором Михайловичем Достоевским и Винсентом Ван-Гогом. И все это, благодаря объединяющим их благородству и неистовству. Это мои самые любимые художники».

Кого могло волновать то, как мучительны для талантливого, полного сил и идей артиста три месяца простоя, последовавшие за поездкой в Германию? Это даже не невозможность птицы подняться над соседним садом, чтобы полюбоваться им. Это заточение птицы в клетку. А, как известно, когда пернатое существо долгое время вынуждено сидеть на жердочке, крылья его слабеют. Сложившееся положение вещей угнетало Рудика. Приступы мрачного настроения случались все чаще.

«В декабре меня послали в Йошкар-Олу. Зимой там очень холодно! Для танцовщика, больше всего боящегося из-за переохлаждения потерять эластичность ног, – писал в своих воспоминаниях Нуреев, – поездка выглядела особо непривлекательной. Я сказал Константину Сергееву (художественный руководитель), что согласен поехать только в том случае, если из Москвы полечу самолетом. Я готов сам заплатить за билет – лишь бы не тащиться всю дорогу поездом. Сергеев обещал, но самолет из Москвы не летал!

Целый день и всю ночь я трясся в поезде – с той же цирковой труппой, с которой я уже побывал в Берлине. А вечером в день приезда я должен был выступать. И я танцевал – на крошечной сцене. Но сразу после представления я отказался от дальнейших выступлений и уехал из театра. А через несколько часов мне удалось сесть на поезд до Москвы, где меня уже ждал приказ немедленно явиться в Министерство культуры. Чиновник объявил мне, что за “самовольство” я буду наказан двояким образом: во-первых, меня никогда больше не пустят за границу, во-вторых, мне больше не позволят выступать перед членами советского правительства.

Последнее меня не слишком огорчило, поскольку я знал, что на подобных официальных приемах внимание уделяется, скорее, застолью, чем искусству и так дело обстоит в большинстве стран.

Однажды я уже танцевал на даче маршала Николая Булганина в присутствии Никиты Сергеевича Хрущева. Это было в июне 1960 года. Меня вызвал директор Кировского и сообщил, что моя коллега, балерина Нинель Кургапкина и я отобраны для выступления перед высокопоставленными деятелями партии и правительства. Я решил танцевать вариации из “Дон Кихота”. В Москве к нам присоединились московские и украинские артисты. Прием был посвящен встрече партийного руководства с представителями советской интеллигенции. Погода была чудная, и прием проходил под открытым небом. В саду устроили настоящий праздник со стендами для стрельбы и конкурсами рыболовов. Атмосфера получилась очень веселой и непринужденной. По всему саду расставили столы, покрытые сверкающими белизной, накрахмаленными скатертями. Я не узнал никого из партийных деятелей, кроме, разумеется, Хрущева, супруги Никиты Сергеевича – Нины Петровны и маршала Ворошилова. Зато я встретил там Дмитрия Шостаковича, Арама Хачатуряна, Эмиля Гилельса, Святослава Рихтера – моего любимого пианиста».

«Это была дача Хрущева, – рассказывала, в свою очередь, народная артистка СССР, балетный педагог Нинель Александровна Кургапкина. – В ручьях охлаждались бутылки шампанского, стояли мангалы, на которых жарилось мясо. Все было роскошно».

«К концу этого прекрасного дня, – продолжал Рудольф Нуреев, – последовали обычные длинные речи о значении и задачах советской культуры, но затем Ворошилов начал петь украинские песни своим дребезжащим баском. Хрущев подхватил. Оба они хорошо знали народные песни и пели их с большим удовольствием. Минуло шесть часов, прием подошел к концу. В первый и, наверное, в последний раз я танцевал в присутствии руководителей нашей страны».

Глава одиннадцатая

До скорой встречи

Через год, в 1961 году в коллективе стали поговаривать о предстоящей поездке труппы в Париж. Обычно будничная, рабочая атмосфера в театре теперь была оживленной, как в преддверии праздника. И только Нуреев был отстранен и мрачен. С некоторых пор он даже не мечтал оказаться среди счастливчиков, которым предстояло танцевать в городе любви. Несколько раз предпринимал он попытки выехать за рубеж в качестве туриста и ни разу ему это не удалось. Впрочем, маленькая надежда затеплилась в душе Рудика, когда он узнал, что его имя включено в список артистов, которые должны танцевать в Великобритании. Но что такое список? Завтра директор проснется в дурном расположении духа, выберет наиболее подходящую, по его мнению, кандидатуру и танцовщик Рудольф Нуреев будет удален из этого самого перечня одним росчерком карандаша.

«И все же чудо произошло: я поехал, – писал в “Автобиографии” артист. – По странному стечению обстоятельств, я целиком обязан этим человеку, всегда казавшемуся сильно настроенным против меня, – Константину Михайловичу Сергееву. Он был нашим ведущим танцовщиком, но за месяц до отъезда в Париж я узнал, что он едет туда всего лишь как “художественный консультант”. Его жена прима-балерина Наталья Дудинская также ехала в том же качестве. Оба они были великолепными танцовщиками, однако, возраст (и тот, и другая отпраздновали пятьдесят) оставлял им мало шансов покорить французскую публику. Нам сказали, что парижские балетоманы не собираются ходить в театр, чтобы смотреть на танцовщиков, которым за сорок. Появился риск, что Парижская опера будет наполовину пуста. Поэтому французские организаторы гастролей еще за месяц до их начала попросили Сергеева назначить молодого солиста для исполнения в Париже его партий. Выбор, должно быть, дался ему непросто – он, влиятельный, послушный лидер труппы, и я, ее самый недисциплинированный и вызывающий массу нареканий танцор. У меня оставался месяц на подготовку репертуара Сергеева и моего собственного – Голубая птица в “Спящей красавице”, Солор в “Баядерке”, “Дон Кихот”, Альберт (Альбрехт) в “Жизели”, Андрий в “Тарасе Бульбе”.

Я работал ежедневно под руководством Пушкина, и обычная радость от репетиций смешивалась с особым возбуждением: вскоре осуществится давно лелеемая мною мечта – увидеть Париж».

Воистину, неисповедимы пути Господни! В мае 1961 года, прощаясь с Александром Ивановичем Пушкиным и его семьей, с теми немногими коллегами, с которыми Рудик сохранил уважительные и даже приятельские отношения, с мамой и любимой сестрой Розой, он произнес слова, которые, отправляясь в дорогу, произносят многие: «До скорой встречи». Наверное, в этот момент кто-то на небе лукаво улыбнулся. Уж он-то точно знал…

«Мы прибыли за три дня до первого представления и провели их непрестанно репетируя в Опере. В соседнем помещении занимались танцовщики Французской оперы, однако, за исключением Клэр Мотте, Клод Бесси и Аттилио Лабиса, никто не приходил посмотреть, как мы работаем, и сравнить технику. Это было удивительно. Лично я, не задумываясь, летал из Ленинграда в Москву на один день, как только узнавал о выступлении там интересного танцовщика. В конце концов, танцор совершенствует свое мастерство именно благодаря изучению живого танца, а не чтению о нем.

Мне предстояло впервые выйти на сцену только на пятый день гастролей, когда интерес газет к приезду труппы спадет. Поэтому в течение этих первых вечеров я был свободен. В день нашей премьеры я один пошел в зал “Плейель”[22] послушать сольный концерт американского скрипача и дирижера Иегуди Менухина, выступавшего с баховской программой. В следующие дни и вечера Клер Мот, Лабис и еще один их приятель-танцовщик показывали мне город. Наконец я увидел Париж, о котором столько мечтал: долгие прогулки по Монмартру и Монпарнасу, вдоль набережных, многие часы в Лувре – все доставляло мне радость. Это было совершенно новое ощущение, что-то электрическое в воздухе, атмосфера нескончаемого праздника на улицах.

И вот наступил вечер моего выхода на сцену. Я должен был исполнить ведущую партию Солора в балете Минкуса “Баядерка” – одну из моих самых любимых. Это произошло 21 мая.

В первые же дни я получил известия из Ленинграда: мне сообщали, что советская пресса пока не уделила нашим парижским выступлениям ни одной строчки. Однако после исполнения партии Солора я с радостью узнал, что во всех местных газетах появились статьи с необычными заголовками: “Кировский обрел собственного космонавта – Рудольфа Нуреева!”».

Французские критики, которые, естественно, присутствовали на премьере, вновь явились в театр в полном составе, и один из них сравнил меня со спутником. Все это было довольно забавно и воспринималось с известной долей скептицизма».

Глава двенадцатая

Воздух свободы

Блестящее выступление, внимание французской прессы, благодарная публика… не хватало одного, вполне естественного для его возраста события – Рудик должен был бы увлечься какой-нибудь хорошенькой девушкой. И это случилось. Ее звали Клара, и она оказалась француженкой.

«Это произошло самым обыкновенным образом. После спектакля я присоединился к французским друзьям, которые поджидали меня в машине у театра. Мы поехали праздновать успех. Сзади сидела молодая девушка, которую я прежде никогда не видел. Очень бледная, тоненькая, она выглядела не более, чем на шестнадцать лет. Мне представили ее, как Клару Сен. Она была обручена с одним из сыновей министра культуры Франции, Венсаном Мальро, уехавшим на пару дней на юг страны.

За весь вечер Клара едва ли произнесла одно слово. У нее были красивые прямые волосы с красноватым отливом, и она имела привычку отбрасывать их назад мягким, почти детским движением. Она покачивала головой и улыбалась, но молчала. С первого взгляда она мне очень понравилась».

Обручена? И что же? Рудольф не делал ничего предосудительного. Он только пригласил девушку в Оперу на «Каменный цветок» Сергея Прокофьева, в котором не танцевал сам. Они сидели в ложе и, может быть, впервые в жизни он смотрел не на сцену. Тут же, рядом с ними упивались спектаклем друзья Клары – группа молодых французских танцовщиков.

Такое настораживающее с точки зрения руководства Кировского театра, соседство не могло остаться без внимания.

«Во время антракта меня отозвали в сторону и отчитали за общение с нежелательными людьми», – писал артист в «Автобиографии».

Но, как когда-то заметила школьный педагог Рудика, влиять на него было бесполезно. Тем более теперь, когда он был увлечен. Пропустив предупреждение мимо ушей, вместе с компанией французских приятелей и Кларой Рудольф отправился ужинать в ближайшее кафе. Именно там Клара узнала: ее жених Венсан Мальро трагически погиб.

«С того дня мы стали встречаться практически ежедневно, но почти всегда в общественных местах и никогда не оставались наедине. Несмотря на такие предосторожности, у меня очень скоро начались неприятности. Мне предложили “прекратить встречи с французскими друзьями”. И настойчиво рекомендовали забыть Клару.

Однажды меня вызвал директор театра Георгий Коркин и заявил: “Если ты еще раз увидишься с этой чилийской перебежчицей (почему перебежчицей, я не понимаю до сих пор), нам придется строго наказать тебя”. Он всегда говорил со мной тоном взрослого человека, отчитывающего непослушного ребенка, что не могло не раздражать».

Молодость беспечна, она не задумывается о последствиях. Махнул на них рукой и Рудик: будь, что будет. Влюбленность, успех, парижский воздух, свобода – опьяняли его. Меж тем тучи над головой молодого артиста сгущались. Вот как в одном из интервью вспомнила то время соученица и коллега Рудольфа Нуреева Марина Васильева: «Париж был покорен. Все газеты пестрели фамилией Рудика. Но успех успехом, а дисциплину никто не отменял. Вся наша труппа должна была соблюдать режим. В гостиницу мы были обязаны являться не позже определенного времени. Рудик же приходил поздно вечером, а то и под утро».

«Когда я добрался до отеля “Модерн”, знакомый голубой автобус уже ждал у входа. На этом автобусе вся кировская труппа (правда, почти всегда без меня) с середины мая разъезжала по городу. На этом автобусе мои коллеги открывали для себя Париж, ездили на работу или на обед. И не то чтобы 120 танцовщикам, составлявшим нашу труппу, было приказано так поступать. Они делали это по привычке, привычке людей нашей страны делать все вместе – потребуется несколько поколений, чтобы изжить ее», – писал Рудольф в «Автобиографии».

А вот что рассказала партнерша Рудольфа Нуреева, солистка Ленинградского театра оперы и балета имени С. М. Кирова Алла Осипенко: «С нами ездили два сотрудника КГБ. Они назывались “режиссеры”. Конечно, мы все их знали. Один был весьма забавный. Помню, как-то сидя рядом со мной за столом и опрокинув стопку водки, он спросил: “Может советский режиссер выпить?!”, – “Конечно, может”, – ответила я. Не думаю, чтобы они следили за всеми нами. Слежку вели только за теми, кто, по их мнению, мог и хотел бежать».

Рудольфа Нуреева считали именно таким. Сохранилось документальное тому подтверждение, а именно, служебная записка, адресованная председателю КГБ, Александру Николаевичу Шелепину. Вот текст той записки: «3 июня сего (1961) года из Парижа поступили данные, что Нуреев Рудольф Хамитович нарушает правила поведения советских граждан за границей. Один уходит в город, возвращается в отель поздно ночью. Кроме того, он установил близкие отношения с французскими артистами. Несмотря на проведенные с ним беседы профилактического характера, Нуреев поведения своего не изменил».

Происходящее напоминало шпионский роман, который щекотал нервы и даже веселил. К каким только уловкам не приходилось прибегать Рудику, чтобы выйти из гостиницы не замеченным сотрудниками КГБ (иначе, ему было бы приказано вернуться в номер). А ему всего-то хотелось встретиться с новыми друзьями, вместе погулять по городу и выпить кофе.

«Я понимал, что меня хотят поймать на каком-нибудь промахе, который бы позволил немедленно отослать меня домой».

Впоследствии, желая оправдать свои действия, советские официальные лица заявляли в прессе, что Нуреев «изнурял себя беготней по Парижу, регулярно опаздывал на репетиции и являлся на них не в лучшей форме».

Глава тринадцатая

Танцуй в Кремле

Того, что произошло 17 июня 1961 года не ожидал никто из артистов. Как известно, второй частью турне русской балетной труппы Кировского театра должны были стать гастроли в Великобритании. И, как было написано выше, в списке тех, кто летел выступать в Лондоне, фигурировали имя и фамилия Рудольфа Нуреева.

«Я вам больше скажу – Нуреев должен был возглавлять эту поездку! – рассказывала в одном из телефильмов, посвященных артисту, балерина Наталья Дудинская. – На нем были партии в “Спящей красавице”, “Баядерке” и “Жизели”».

«Впервые выступать в Лондоне – это очень грело душу. В моей личной иерархии столиц я всегда ставил Лондон очень высоко – между прочим выше Парижа», – писал артист.

Всю ночь перед отъездом он гулял по городу и веселился с французскими друзьями. Вернулся под утро и, насвистывая, начал собирать чемодан. Настроение было прекрасное, как и занявшийся за окном солнечный денек. Ничто не предвещало дурного.

Позже, в одном из интервью Рудольф рассказал, что было дальше: «Когда мы приехали в аэропорт, мне вдруг сказали: для вас места в самолете нет. Меня это удивило: для человека, принесшего столь громкий успех Кировскому театру, не нашлось места в самолете? Это могло означать только одно: взяли кого-то другого».

А вот что о тех событиях артист написал в «Автобиографии»: «Когда труппа начала выходить, Константин Михайлович Сергеев подошел ко мне и сказал с улыбкой:

– Рудик, ты с нами сейчас не поедешь. Ты присоединишься к нам в Лондоне через пару дней.

У меня упало сердце, а он продолжал:

– Мы только что получили телеграмму из Москвы о том, что ты должен танцевать завтра в Кремле. Сейчас мы оставляем тебя, а ты сядешь на “Ту”, который вылетает через два часа.

Я почувствовал, как кровь отхлынула от щек. Танцевать в Кремле? Правдоподобная байка! Я понял, что это последний ход в трехлетней кампании против меня. Я слишком ясно видел, как все это надвигалось. И прекрасно понимал свое положение, а также последствия этого срочного вызова в Москву: никаких поездок за границу впредь и навсегда отказ от положения первого танцовщика, которое мне предстояло получить через пару лет. Я буду обречен на полную безвестность. И тут я почувствовал, что, скорее, убью себя. Сергееву я сказал, что пойду и попрощаюсь с коллегами».

А вот как запомнила происшедшее в тот день балерина Алла Осипенко: «С нами был сопровождающий. Звали его Виталий Дмитриевич. Он все подталкивал меня, приговаривая: “Иди, иди в самолет”. Рудик плелся где-то в хвосте. Помню, увидела, как Нуреев показывает мне пальцы, скрещенные в виде решетки. Ничего не поняв, я спросила, в чем дело, и услышала:

– Я не лечу в Лондон.

Никогда не забуду тот момент, когда я смотрела в иллюминатор, а по полю бежал к трапу Рудольф. Я не могу передать, как это было тяжело. Трап отталкивают, и он плавно отъезжает от самолета вместе с Нуреевым».

А вот что рассказала организатор гастролей Ленинградского театра в Париже в 1961 году Жанин Ренге: «Я увидела, как Нуреев падает на землю, подбежала к нему:

– Что с вами? – закричала я.

– Со мной все кончено, – ответил он и зарыдал».

«Я приехал проводить Рудольфа, который должен был лететь вместе с труппой из Парижа в Лондон. За полчаса до отлета самолета он узнал, что его отправляют в Москву. Рудольф буквально позеленел: “Для меня все пропало. Меня отправят в захудалую провинциальную труппу, и на этом моя карьера закончится. Помоги, помоги мне, я хочу остаться!” Он весь дрожал», – вспоминал французский артист балета, хореограф Пьер Лакотт.

Ему сочувствовали: балерины плакали, мужчины, даже те, кого он не мог заподозрить в теплых к себе чувствах, были взволнованы и убеждали возвращаться в Москву. Если потребуется, они замолвят за него словечко, не дадут в обиду там, на Родине. Сейчас же помочь не мог никто. Самолет набрал высоту, и труппа улетела в Лондон без своего «спутника».

«Я понимал ситуацию лучше их. Я знал, что даже если все они поднимутся в мою защиту, это будет глас вопиющего в пустыне. Минуты тянулись мучительно медленно: приближалось время, когда я должен буду подняться на борт самолета. Пренебречь приказом? Я знал, что наступил решающий момент. Иногда в жизни приходится принимать мгновенное решение – едва ли не быстрее, чем успеешь подумать. И вдруг я… увидел Клару! (Позже Пьер Лакотт расскажет журналистам, что Кларе Сен позвонил из аэропорта именно он. – Прим. авт). Я крикнул ей, что принял решение. Этого оказалось достаточно, чтобы она бросилась к двум полицейским, дежурившим в аэропорту, и сказала им, что “внизу находится русский танцовщик, который хочет остаться во Франции”».

По воспоминаниям артиста, полицейские отнеслись к нему сочувственно. Тогда-то один из них и попросил Рудольфа медленно сделать шесть шагов.

– Я хочу остаться в вашей стране, – произнес артист.

Потом Нуреев вспоминал об этом так: «Я поднялся наверх. Там мне вручили бумагу. Она была на французском языке, – рассказывал Нуреев журналистам. – Тут же оказался переводчик – русская женщина, которая все напечатала и отдала документ мне. В какой-то момент она обернулась и, глядя мне в глаза, сказала:

– Ну и дурак! Что вы будете здесь делать? Вы станете голодать, окажетесь без денег, без работы…

Я страшно нервничал и ответил ей:

– Заткнись!

Но она не унималась и продолжала уговаривать меня. Потом в дверь постучали. Вошли несколько советских. Мне было сказано: “Мы все уладим, только вернитесь домой”. С нами была медсестра, которая кричала, что я не в себе, что меня нужно успокоить, сделав укол. Я же все для себя решил. У свободы был суровый вид. И все же я знал: это единственный выход, так как только он давал надежду на то, что я наконец действительно смогу что-то сделать. Смогу учиться, расти, видеть мир».

«Мы прилетели в Лондон, – рассказала Алла Осипенко. – И когда я вошла в гостиницу, увидела нашего театрального художника, Симона Багратовича Вирсаладзе. Мне сразу показалось, что он какой-то не совсем он. Я подошла к нему, и он мне прямо сразу (я даже не успела задать ему вопрос) сказал:

– Алла, свершилось страшное.

– Что???

– Нуреев попросил в Париже политическое убежище».

Впоследствии кто-то из коллег Рудика назвал его поступок «актом выживания». Тех, кто не захотел его понять, оказалось значительно больше.

«Для меня случившееся стало настоящим ударом, – признавалась педагог Нуреева, Анна Ивановна Удальцова. – Мой ученик такое себе позволил! Что говорить обо мне, если даже родной отец отрекся от Рудольфа! Ведь его папа был замполитом Красной Армии – и вдруг его сын бежит за границу».

Глава четырнадцатая

В ЦК КПСС

«В городском суде Ленинграда слушалось дело “О предательстве Родины артистом балета Р. Х. Нуреевым”. Суд был закрытый. Балетный педагог Рудика, Александр Иванович Пушкин нанял адвоката, – рассказала в интервью Тамара Закржевская. – Перед судом выступали артисты, рабочие театра, которые были на летном поле во время “побега”. Выступал и директор театра Георгий Коркин. Он говорил, что Нуреев не сделал ничего предосудительного, что работал он с утра до поздней ночи, что у Рудольфа почти не было свободного времени. Если Нуреев в чем-то и виновен, то только в том, что после работы не садился вместе со всеми в автобус, не ехал в гостиницу, а шел гулять. А гулял он ночью только потому, что город осмотреть хотел. Коркин не забыл упомянуть, что во французской прессе писали, что “Кировский балет привез своего Гагарина!” Все, кто был на заседании суда, пытались Рудику помочь. И только сотрудник КГБ – Стрижевский – говорил, что Нуреев “с самого начала” был несоветским человеком, искал в Париже знакомств, чтобы зацепиться и остаться там. Благодаря общим усилиям, Рудольфу дали семь лет колонии строгого режима с конфискацией имущества».

По иронии судьбы, имуществом, которое должны были конфисковать, оказалось то самое фортепиано, купленное Рудиком в ГДР на сэкономленные деньги. По словам Тамары Закржевской, родственники танцовщика успели переправить музыкальный инструмент в Уфу и продать его. Интересно, что инструмент обосновался в Уфимской опере – там, где Рудольф впервые увидел спектакль, где впервые вышел на сцену.

Примечательно, что руководство Кировского театра было в курсе предстоящей отправки Рудика из Парижа домой.

«Справедливости ради, надо сказать, что Константин Михайлович Сергеев – художественный руководитель театра и директор Георгий Коркин делали все, что могли, чтобы остановить игру КГБ, – в одном из интервью вспоминала подруга юности Рудольфа – Тамара Закржевская. – Они ходили в посольства, писали в министерства. Рудику до последнего никто ничего не говорил. Разве что пытались приструнить. У Руди, как и у всех был с собой билет. Он шел на посадку одним из последних. Билет у него отобрали».

Из архивных сведений историка Леонида Максименкова:

«2 августа 1961 года

Д. Поликарпов и А.Долуда – ЦК КПСС

В соответствии с поручением ЦК КПСС была проведена проверка обстоятельств измены Родине бывшего артиста Ленинградского государственного академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова Нуреева Р. Х.

С первых же дней пребывания в Париже Нуреев установил близкие отношения с политически подозрительными людьми: неким Лареном – театральным бизнесменом и балетмейстером (впоследствии Ларен помогал Нурееву с трудоустройством), Кларой Сен – женщиной сомнительного поведения, и другими элементами артистической богемы. Нуреев грубо нарушал дисциплину, пренебрегал интересами коллектива, систематически проводил время со своими новыми знакомыми, являясь в гостиницу глубокой ночью.

К началу июня, когда поведение Нуреева стало нетерпимым, заместитель руководителя балета т. Стрижевский и работники посольства внесли предложение о его досрочном командировании из Парижа.

3 июня комиссия по выездам за границу при ЦК КПСС дала указания о высылке Нуреева с соблюдением всех мер предосторожности.

Вместо того чтобы немедленно выполнить полученное указание, дирекция театра и работники посольства сочли нецелесообразным отправлять Нуреева, хотя было уже очевидно, что дальнейшее пребывание во Франции этого потерявшего совесть отщепенца грозит опасными последствиями.

14 июня было дано в третий раз указание о немедленном откомандировании Нуреева. Получив категорическое предписание, директор театра т. Коркин, как сообщает посольство, не считал необходимым отправлять Нуреева на Родину, мотивируя это тем, что его (Рудольфа) поведение изменилось к лучшему. В действительности Нуреев вел себя по-прежнему и даже в ночь перед отправкой проводил время с французами, возвратившись в гостиницу лишь к шести утра».

Из статьи Бориса Сопельняка «Смертельное па-де-де»:

«Передо мной – “Заключение по материалам уголовного дела, архивный № 50888”, утвержденное старшим помощником Генерального прокурора Российской Федерации Галиной Весновской. Речь в нем идет о бывшем артисте Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова Рудольфе Хамитовиче Нурееве. Управление КГБ по Ленинградской области возбудило уголовное дело, которое принял к своему производству капитан Валдайцев. Ситуация была нешуточной. За измену Родине, в соответствии со статьей 64 “а”, Нуреева ждал смертный приговор».

Открываем Уголовный кодекс РСФСР 1960 года. Находим вышеуказанную статью. Читаем:

«Статья 64. Измена Родине

а) Измена Родине, то есть деяние, умышленно совершенное гражданином СССР в ущерб суверенитету, территориальной неприкосновенности или государственной безопасности и обороноспособности СССР: переход на сторону врага, шпионаж, выдача государственной или военной тайны иностранному государству, бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР, оказание иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР, а равно заговор с целью захвата власти, – наказывается лишением свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества или смертной казнью с конфискацией имущества».

Но вернемся к материалу Бориса Сопельняка:

«Как водится, следователь начал с допроса свидетелей. Одной из первых была приглашена сестра Рудольфа – Розида, педагог по образованию. Она рассказала об их отце, который прошел всю войну, о матери, которая в труднейших условиях эвакуации тянула четверых детей, о том, что первое жилье, тринадцатиметровую комнату на шестерых, они получили уже после войны.

– Что вы можете сказать о политических взглядах своего брата?

– По-моему, их у него вообще не было… За два года он подготовил десять ведущих партий в балетных спектаклях Кировского театра. За это же время он научился играть на пианино, а после гастролей в Египте, не желая, как он говорил, быть глухим, засел за английский и довольно быстро его освоил. Я уж не говорю о том, что Рудольф не вылезал из музеев, театров и филармонии. Иначе говоря, он прекрасно понимал ущербность своего провинциального воспитания и, не жалея сил, ликвидировал многочисленные пробелы.

– Говорят, у него был довольно сложный характер?

– Да какой там сложный?! Он очень добрый, честный, заботливый и принципиальный парень. К тому же очень гордый и, видимо, из-за этого легко уязвимый. Не стану скрывать: Рудольф довольно вспыльчив, закипеть он может мгновенно – в такую минуту может нагрубить, а то и оскорбить. Но он очень быстро остывает, и тут же начинает раскаиваться и извиняться. Уверена, что теперь Рудольф рвет себе сердце, не зная, как выпутаться из этой истории. Если ему как-то деликатно помочь, он вернется на Родину.

– Известны ли вам близкие связи Нуреева?

– Поклонников и поклонниц было множество, а вот друзей, к великому сожалению, не припомню, – вздохнула Роза. – Единственным по-настоящему близким человеком Рудольфу был Александр Иванович Пушкин. Он был педагогом брата в хореографическом училище. Пушкина Рудольф любил и уважал, как никого на свете…»

Нетрудно догадаться, что Александра Ивановича Пушкина тут же вызвали и учинили довольно продолжительный допрос.

– Вы знаете Рудольфа Нуреева? Что вы можете о нем сказать? – начал следователь.

– Конечно, знаю, – пожал плечами Александр Иванович Пушкин. – Три года Рудольф занимался в моей группе в училище, а после регулярно посещал мой класс усовершенствования солистов театра. Таких одаренных людей я никогда не встречал! К тому же он очень упорный и целеустремленный. За три года окончить полный курс хореографического училища, в тот же год стать солистом одного из популярнейших театров мира, станцевать ведущие партии в десяти спектаклях, стать лауреатом конкурса в Москве, а затем и на фестивале в Вене – согласитесь, что такое далеко не каждому по плечу. А если учесть и жуткую травму, которую он получил на одной из репетиций, то можно себе представить, какой ценой доставались Рудольфу все эти достижения.

Он подвернул ногу, да так сильно, что не мог не то что танцевать, а даже ходить. Жил он тогда в общежитии, ухаживать за ним было некому, поэтому мы с женой взяли его к себе. Мы так привыкли друг к другу, что даже когда Рудольф выздоровел и получил комнату, то переезжать туда не стал, а поселил в ней сестру.

– Почему, по вашему мнению, Нуреев решил изменить Родине и остался за границей? Чего ему не хватало?

– Я думаю, что решение остаться за границей Рудольф принял в состоянии аффекта, вызванного совершенно неожиданным изменением его маршрута».

Следом за Александром Пушкиным вызвали директора театра Георгия Коркина и сотрудника КГБ Виталия Стрижевского, который числился заместителем руководителя гастрольной поездки.

Вот что рассказал следователю Коркин:

– Гастроли в Париже заканчивались 15 июня, а 16-го утром мы должны были вылететь в Лондон. И вдруг в последний день пребывания во Франции ни свет ни заря меня вызвали в посольство. Именно вызвали, а не пригласили! Вместе со мной затребовали и Стрижевского. Примчались, ждем… Я-то думал, что будут хвалить за успешные выступления, а нам объявили, что есть решение Москвы о немедленном откомандировании Рудольфа Нуреева в Советский Союз.

– И как вы действовали? – поинтересовался Валдайцев.

– Так, как мне велели. А сценарий, должен вам сказать, был довольно странный: мне было предложено объявить об этом решении в аэропорту, причем в тот момент, когда вся труппа будет проходить паспортный контроль перед посадкой в лондонский самолет. Я считал, что это неразумно, что это не только повергнет в шок самого Нуреева, но и может вызвать международный скандал. Но меня никто не слушал. Рано утром вся труппа отправила свой багаж на лондонский рейс, среди прочих были чемоданы Нуреева. В них, кстати, ничего не было, кроме театральных костюмов и… детских игрушек. Судя по всему, в родительском доме их не хватало, и теперь Рудольф восполнял для себя этот недостаток. Перед выходом на летное поле я вызвал Нуреева из очереди и сказал, что его срочно отзывают в Москву для участия в очень важном концерте.

“Этого не может быть!” – воскликнул Нуреев. Ему сразу стало плохо, он сильно побледнел, ослаб и едва не упал.

– Да-да, его состояние было близко к обморочному, – подтвердил на том же допросе Виталий Стрижевский. – Потом он пришел в себя, говорил, что не хочет в Москву, что хочет быть с труппой и должен выступать в Лондоне. Мы просили его взять себя в руки, понять, что Москва есть Москва, и мы ничего сделать не можем, что концерт в столице очень представительный, что билет на рейс Москва – Лондон для него уже заказан… На какое-то мгновение он в это поверил, стал сетовать, что его костюмы улетают в Лондон. В мою задачу входило обеспечить посадку Нуреева в самолет “Аэрофлота”, а потом догонять труппу. Мы зашли в кафе, заказали кофе, но Нуреев пить отказался. Он был страшно взвинчен и нервозен, поэтому мы не спускали с него глаз. И вдруг в кафе появилась Клара Сен!

– Кто такая Клара Сен? – уточнил следователь.

– Его поклонница, – ответил Стрижевский. – Она не отходила от Нуреева чуть ли не с первого дня гастролей. Мы считали, что именно из-за нее он пропадает по ночам.

– Вы знали о его отлучках и ничего не предпринимали? – посуровел следователь.

– Как это не предпринимали?! – возмутился Коркин. – Я не раз беседовал с ним на эту тему, требовал, увещевал и даже угрожал. И знаете, что он мне отвечал? “Если вы подчините меня общей дисциплине, я покончу жизнь самоубийством!”

– Я тоже просил его прекратить общение с сомнительными личностями, – поддержал Стрижевский».

«Никого не тронули. Все, даже Александр Иванович Пушкин, остались работать на прежних местах», – рассказала в интервью Тамара Закржевская.

В вышеизложенном документе читаем:

«Бюро обкома КПСС постановляет:

За неудовлетворительную подготовку коллектива балета к гастрольным поездкам и допущенные ошибки в руководстве гастрольной труппой за рубежом директора Ленинградского академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова т. Коркина Г. М. снять с работы и объявить ему выговор с занесением в учетную карточку.

Поставить вопрос перед Министерством культуры СССР о привлечении к ответственности главного балетмейстера театра Сергеева К. М. за допущенные ошибки во время зарубежных гастролей.

Приказом председателя комитета т. Шелепина А. Н. за неудовлетворительную организацию агитационно-оперативной работы среди участников труппы и непринятие своевременных мер к отправке Нуреева в СССР старшему оперуполномоченному УКГБ по Ленинградской области капитану Стрижевскому В. Д. объявлен выговор».

Из статьи «Карьера предателя», опубликованной в одной из советских газет:

«Нашим читателям известна судьба отщепенца и предателя Родины, бывшего артиста театра имени С. М. Кирова Рудольфа Нуреева. Характерно, что даже буржуазная печать оценивает поступок Нуреева, как подлый и низкий, вызванный не политическими убеждениями, а погоней за легкой жизнью и жаждой славы. Эту оценку еще раз подтверждает американский критик – театровед Джон Мартин в своей статье о гастролях английского балета в США. “Нуреев не попытался даже в малейшей степени сблизиться с английской труппой, для него это лишь этап карьеры, так это все и воспринимают. Его единственная цель – возвысить себя над другими. Он сумасброден, неустойчив во взглядах, криклив и согласен танцевать только тогда, когда все его гладят по шерстке. Внешний вид Нуреева достоин только порицания: не причесан, небрежно, а то и странно одет. Кажется, что Альберт исполняется не мужчиной, а травести”. Резюмируя свои впечатления, Джон Мартин высказывает убеждение, что Нуреев способен предать и английскую труппу, что вскоре он перебежит на другие пастбища, которые покажутся ему более зелеными…»

Глава пятнадцатая

Сбить машиной, переломать ноги

– Скажите, у вас бывают кошмары? – поинтересовался один из журналистов у уже покорившего мир и состоявшегося во всех отношениях Рудольфа Нуреева.

– Были, – признавался он. – Мне снилось, что я в России, за мной гонятся и пытаются поймать. Со временем эти кошмары прекратились, лет пятнадцать назад.

Оставшись во Франции, Рудик боялся не бесприютности.

«…Меня отвезли в дом с видом на Люксембургский сад. Никто не знал, где именно я нахожусь. Насколько это возможно в данных обстоятельствах, я был счастлив в своем убежище. Меня навещали друзья: хозяин и его жена были исключительно гостеприимны и тактичны. Как ни странно, я не испытывал никакого беспокойства. Мне казалось, будто я все это однажды уже пережил. Я попросил дать мне газеты, которые описывали историю моего “прыжка к свободе”».

Он не боялся голода. Зарекомендовавший себя как блестящий танцор, он танцевал уже спустя шесть дней после того, как объявил о своем желании остаться в Париже. По-настоящему артиста волновало одно: его могли подкараулить сотрудники КГБ, похитить, вернуть на родину. Каждый раз, выходя на улицу, он брал с собой нож и носил его в кармане верхней одежды. Очень скоро начались звонки с угрозами о расправе.

«Рудольф очень переживал, плакал, пытался дозвониться до матери. Опасаясь за свою жизнь, часто менял квартиры», – вспоминал Пьер Лакотт.

Много позже в интервью радио Швеции Рудольф Нуреев расскажет: «Я понял, что для того чтобы успокоиться, мне надо держаться подальше от всего русского. Как гласит пословица: “В Риме будь римлянином”. Если вы приехали жить в Англию, живите, как англичане, если приехали в Германию – живите, как немцы. Так же поступал и я. И надо сказать, ностальгия меня не жрала, русских ресторанов я не открывал и русских самоваров не покупал».

«Рудольф был человеком, который не оглядывался назад, – рассказывал в интервью его личный массажист Луиджи Пинотти. – Он не говорил о прошлом. Вот только Нуреев время от времени вспоминал маму, рассказывал о каких-то моментах из детства, связанных с ней. Он был художником, мастером своего дела, а политика его вообще не интересовала. Я помню, как мы обедали с Джимми Картером[23], с Франсуа Миттераном[24], с Джоном Кеннеди[25]. Ни разу не слышал, чтобы Нуреев разговаривал с ними о политике. Максимум: “Было приятно познакомиться”, и, конечно, беседы о погоде и искусстве. Он, действительно, с уважением относился к стране, в которой работал, к ее культуре, кухне. Помню, как Нуреев советовался со мной, что ему выбрать на обед, когда впервые оказался в Италии. Он любил есть ризотто, рукколу, помидоры черри, стейк. В Италии Рудольф становился итальянцем. Помню, как-то утром он постучал в дверь моего номера и сказал, что хочет посетить дом-музей Луиджи Пиранделло[26]. Я у него спросил, кто это такой? Он знал, кто такой Пиранделло, а я нет. С ума сойти!»

Меж тем на Родине о Рудольфе не забыли. Первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев был в бешенстве. Год назад они привечали этого юнца на правительственной даче – и вдруг такой поворот.

Народная артистка СССР, советская и российская балерина, балетмейстер Майя Михайловна Плисецкая вспоминала: «Один человек из КГБ писал в книге воспоминаний, что ему было дано задание переломать Нурееву ноги. Поговаривали, что поначалу Хрущев требовал разобраться с изменником Родины таким образом, но затем смягчился и приказал воздействовать на Нуреева через окружение».

«Хуже бегства танцовщика балета для Советского Союза могло быть только, если бы сбежал космонавт, – прокомментировал случившееся политический обозреватель Валентин Зорин. – Вспомните, это был 1961 год – разгар холодной войны. Своим поступком Нуреев нанес удар по репутации страны, по самолюбию руководителей этой самой страны».

«После того как Рудик “бежал”, мы понимали – с ним могут сделать что угодно, – рассказала в интервью Тамара Закржевская. – Могут сбить машиной, толкнуть под машину, сделать укол, после которого он не проснется».

Перед первым выступлением после «бегства» Нуреев получил три конверта – письма от мамы, отца и любимого педагога. Мама умоляла вернуться, отец проклинал.

«Письмо от Пушкина очень расстроило. Единственный человек, по-настоящему хорошо знавший меня, похоже, не мог понять, что со мной произошло. Он писал, что Париж – город упадка и его загнивание вскоре коснется и меня: что, если я останусь в Европе, я не только потеряю танцевальную технику, но и утрачу нравственный облик. Мне надо немедленно вернуться домой, ибо никто в России никогда не поймет моего поступка», – рассказывал Нуреев.

«Когда Пушкин узнал, что Рудик попросил политическое убежище во Франции, ему стало плохо, – вспоминает Тамара Закржевская. – Я была рядом с Александром Ивановичем. Давление у него зашкаливало. Пришлось несколько раз вызывать “скорую”. Через некоторое время после случившегося ему позвонили из компетентных органов, попросили написать своему ученику письмо и отдать сотруднику КГБ, не запечатывая конверт. Указаний, что именно нужно написать в письмах, не давали. Надеялись, что все, кто был близок Рудольфу (а письма должны были написать все эти люди), проявят благоразумие и будут просить его вернуться домой, в Ленинград».

Из интервью артиста:

«Однажды мне позвонила мама. Поначалу я был поражен: откуда мама могла знать, что я в Довиле? Как отыскала мой номер телефона? Потом сообразил: в КГБ знают, где я в настоящее время нахожусь. А значит, пора отсюда уезжать. Мама плакала в трубку и, как и в письме, просила вернуться. Я тогда сказал ей:

– Мама, ты забыла задать мне вопрос.

Она не расслышала и я повторил.

– Какой вопрос? – встрепенулась она.

– Ты счастлив здесь?

– Ты счастлив там, сынок?

– Да!»

И пусть вместе с самолетом и возможностью вернуться домой улетели от него коллекция балетных туфель и трико, которые он покупал в разных странах, любимый парик а-ля Мэрилин Монро и игрушечный электрический поезд, напомнивший ему о детстве… С ним остался он сам – мечты, надежды, жажда жить и танцевать.

Нет, он не боялся всего того, что ему напророчила переводчик. Он знал, чем заняться во Франции.

«Перед тем как вручить мне вид на жительство, чиновник задал несколько вопросов, главный из которых сводился к тому, каким будет мой источник доходов во время пребывания во Франции. Я ответил, что надеюсь в ближайшем будущем получить несколько предложений. Вероятно, источником моего дохода будет работа в труппе маркиза де Куэваса.

Уже в конце недели я действительно подписал официальный контракт», – рассказал в интервью Нуреев.

Известный в широких кругах, как маркиз Джордж де Куэвас, урожденный Хорхе Куэвас Бартолин, выходец из Чили, был, как сообщают некоторые источники, гомосексуалом. Тем не менее это не помешало ему в 1927 году жениться на внучке Джона Д.Рокфеллера, Маргарет Рокфеллер Стронг. Балетный хореограф и импресарио, в 1944 году маркиз де Куэвас организовал собственную балетную труппу «Большой балет Монте-Карло». Помимо своей театральной деятельности был известен тем, что в возрасте 72 лет сразился на дуэли во Франции с пятидесятидвухлетним балетмейстером и хореографом Сержем Лифарем. Спор между де Куэвасом и Лифарем произошел из-за изменений, внесенных в спектакль. Во время спора де Куэвас вспылил и дал Лифарю несильную пощечину на глазах у изумленной публики, после чего Серж отправил к нему секундантов. Дуэль на мечах состоялась на виду у пятидесяти газетных фотографов и закончилась объятиями и слезами дуэлянтов.

«О том, что Рудольф более или менее устроился в Париже, я узнала из газеты “Юманите”[27], – рассказала Тамара Закржевская. – Время от времени я ходила в гостиницу “Европейская”, в которой продавали иностранную прессу. Из французских газет была только одна – “Юманите”. Однажды, открыв один из номеров, я прочитала: “Рудольф Нуреев танцует в Театре Елисейских Полей!”[28] Уже потом я узнала от Рудика, что в государственные театры его не брали – никто не желал ссориться с Советским Союзом. А пригласили его в частный театр – балетную труппу маркиза де Куэваса».

Угрозы со стороны КГБ не прекращались. Правда, теперь угрожали не только Рудольфу, но и его работодателям. Однажды, когда он возвращался домой, ему показалось, что за ним следует Стрижевский. Или не показалось? Ужас обуял Нуреева. После того случая друзья наняли для Рудольфа охрану.

«Я жил под постоянным надзором, отлучаясь из квартиры только для занятий в классе, репетиций и обеда рядом с театром. В таком жестком режиме не было ничего нового для меня, о чем я и сказал газетчикам, которые интерпретировали мое угнетенное состояние желанием вернуться в Россию. Они не могли понять, что у человека, оторванного от тех, кто ему дорог, от семьи и родных, которые очень волнуются и, с одной стороны, хотят, чтобы он вернулся, а с другой стороны, боятся этого, испытывая давление властей, пытающихся заставить его вернуться, – есть основания для тревоги и депрессии. Вместе с тем я жил теперь во Франции и надеялся, что наконец волен танцевать, где хочу и что хочу».

23 июня 1961 года Рудольф Нуреев вышел на сцену Театра Елисейских Полей (Theatre des Champs Elysees) на свой первый после «побега» спектакль. Зал на две тысячи мест был переполнен. Поговаривали, что инициатива сорвать выступление исходила из Москвы. Сотрудники Советского посольства подкупили прокоммунистически настроенную французскую молодежь, которая толпой заявилась в театр. До сих пор рассказывают байку о том, что якобы не разбиравшиеся в балете и не знавшие Нуреева в лицо хулиганы, на всякий случай, начинали свистеть каждый раз, как на сцене появлялся новый артист, превратив таким образом весь спектакль в балаган. О том, как обстояло дело в действительности, рассказал в интервью друг Рудольфа Нуреева, оператор Владимир Рэн: «Рудик танцевал Голубую птицу в “Спящей красавице”. Как только он вышел, на галерке начался шум, гам. На сцену полетели помидоры, яйца. Оркестр затих, не понимая, что происходит. Остановился как вкопанный и Руди. А через мгновение он продолжил танцевать без музыки. Оркестранты пришли в себя и начали играть. Весь партер встал. Аплодисменты были сумасшедшие. Рудольф Нуреев победил!»

А вот как описал эту сцену в «Автобиографии» сам артист: «Не успел я выйти на сцену, как раздались крики и свист, почти заглушившие музыку Петра Ильича Чайковского. Я танцевал танец Голубой птицы, а за огнями рампы, в темном партере зрительного зала шла политическая манифестация. Я прекрасно сознавал, что оголтелые коммунисты пытаются сорвать представление: музыка была еле слышна, на сцену летели стекла. Но я продолжал танцевать. Почему-то я совсем не испугался. На меня даже сошло какое-то странное умиротворение: радость от того, что спокойно танцую, пока эти дураки делают из себя посмешище».

Глава шестнадцатая

Когда они узнают, что я – гей

После очередного триумфального выступления Рудик воспрянул духом. Уже в августе ему предстояло танцевать в Довиле, затем в Биаррице и Ла Боле – на небольших сценах в маленьких театриках. Долго задерживаться в труппе де Куэваса, в которой он начал работать, Нуреев не собирался.

«Де Куэвас предложил мне контракт на шесть лет, – рассказывал журналистам артист. – Мне этот срок показался слишком долгим, и я согласился только на три месяца. В составе балетной труппы маркиза все танцовщики, балерины и кордебалет были очень высокого уровня. Каждый раз они старались танцевать все лучше и лучше, но раскрыть себя полностью в рамках труппы никто не мог. Раздумывая об этом, я часто задавался вопросом, не совершил ли роковую ошибку, согласившись подписать контракт».

В мыслях Рудольф Нуреев был давно за пределами Франции. Он решил, что при первой же возможности купит билет на самолет и улетит в Копенгаген.

«Мы уже приземлялись здесь на пути из Ленинграда в Париж, и тогда я был очарован видом города, открывшимся с высоты полета. Когда я приехал туда, чтобы провести отпуск, меня не постигло разочарование. Копенгаген – прелестный, дружелюбный город с красивым небольшим театром и балетной школой, известной всем, кто интересуется танцами. Там я намеревался взять уроки у единственного русского педагога в Европе, обучающего балету так же, как в России – Веры Волковой, – писал артист в “Автобиографии”. – Я знал, что в детстве она дружила с моим учителем, Александром Ивановичем Пушкиным, и вместе с ним, будучи еще маленькой девочкой, посещала класс великого педагога Николая Легата. Позднее Волкова училась у самой талантливой в России женщины – педагога Агриппины Вагановой».

Вера Волкова была не единственным человеком, которого надеялся увидеть в Копенгагене и чье расположение мечтал завоевать Рудольф Нуреев. Главной его целью была встреча с Эриком Бруном – «лучшим танцовщиком из всех существующих».

Как познакомиться с ним, как «…узнать, что именно делает его таким, и как этот парень всего достигает. Хорошо бы поучиться у него всему этому».

Их с Эриком Бруном знакомство могло состояться еще в 1960 году в Ленинграде. Эрик приезжал тогда в Советский Союз на гастроли.

Народный артист СССР, ученик Александра Пушкина, профессор Никита Долгушин рассказывал журналистам: «Брун танцевал не так, как это делали мы. У него была другая школа, иная техника. Вероятно, именно поэтому его имя все наши ребята подняли на щит».

«Он гастролировал в России в 1960 году с труппой “Американский театр балета”[29] и имел огромный успех. К моему крайнему огорчению, меня отправили тогда в Германию – как раз в тот момент, когда выпал шанс познакомиться с первой труппой, приехавшей из Америки. Но все же я видел его на пленке, и увиденное произвело на меня неизгладимое впечатление, – писал позже Рудольф Нуреев. – На мой взгляд, Брун – артист, до совершенства развивший возможности танцовщика. Его стиль благороден и элегантен, хотя его работы всегда отличает яркая характерность. Он достиг такого уровня мастерства, что владеет телом, как музыкальным инструментом: его танец безупречен. В то же время он никогда не останавливается на достигнутом и постоянно ищет новые решения, новые выразительные средства.

Я убедился, что и в человеческом плане он достоин такого же восхищения. Он не связан ни с одной конкретной труппой и смог выработать яркий собственный стиль. Спокойный и серьезный в работе, он оказался верным другом, всегда готовым прийти на помощь».

Спустя годы, когда Рудольфа спросили, не боится ли он недовольства публики, которая может разузнать о тонкостях его личных отношений, танцовщик заулыбался и ответил: «Что они узнают, что я – гей? И что дальше? Вы думаете, после этого люди перестанут ходить на мои спектакли? Этого не случилось с Нижинским, с Лифарем. А как насчет Дягилева, Чайковского, наконец? Быть может, женщины станут хотеть меня меньше? Я был бы не против, но думаю, что известие о том, что я – гей, только подогреет их интерес».

Высокий, белокурый красавец, в определенный период своей жизни ушедший с головой в изучение буддизма, склонный к депрессиям, немногословный, вкусивший славы и женского внимания, влюбленный в американскую балерину Марию Толчиф, Брун и представить себе не мог, во что превратится его жизнь после того, как в один из вечеров он, как обычно, придет в гостиничный номер – на свидание к своей невесте.

«День был на излете, в номере было темно. Я поприветствовал Марию, рядом с которой находился этот молодой танцовщик, небрежно одетый в свитер и слаксы[30], – вспоминал Эрик Брун о встрече с Рудольфом Нуреевым, произошедшей в отеле “Англетер”. – Я сел, посмотрел на него внимательнее и увидел, что он весьма привлекателен. У него был определенный стиль, некий класс. Это нельзя назвать естественной элегантностью, но это производило впечатление. Он не слишком много говорил, может быть, потому, что еще не слишком хорошо владел английским. Ситуация сложилась неловкая: нас с Марией связывали отношения, и совершенно естественно, что мы хотели побыть наедине, что Рудольф оказался третьим лишним. Чтобы как-то скрыть неловкость, мы с Толчиф много и неестественно смеялись.

Гораздо позже Рудик мне сказал, что ненавидит звук этого моего смеха».

Шли репетиции. Наблюдая за своим новоиспеченным учеником и приятелем, Брун все больше увлекался. Он отмечал у Рудольфа колоссальную работоспособность (В 60-е годы Рудольф Нуреев давал около двухсот концертов в год, а после 1975-го – по триста концертов, и танцевал артист практически ежедневно. – Прим. авт.), а главное, то, чего всегда недоставало ему самому – удивительную раскрепощенность.

«Рудику было двадцать три года, я был на десять лет старше. Мы не конкурировали. Балет объединил нас. Нуреев научил меня быть свободным – в балете, за стенами театра, – вспоминал Эрик. – Первое время было забавно дискутировать с ним. Он считал, что я танцую не по-русски, а раз не по-русски, значит, неправильно. Впоследствии мы перестали исправлять друг друга и начали учиться один у другого».

«Нуреев никогда не критиковал советскую Россию. Напротив, всегда гордился подготовкой, которую получил в Вагановском училище и у своего педагога Александра Пушкина. К тому же он был прекрасным актером и одним из своих учителей называл Константина Сергеевича Станиславского» – рассказывал хореограф Пьер Лакотт.

«Я обнаружил негибкий, искусственный подход к балету во многих постановках, увиденных мною на Западе. В сущности, в этом, вероятно, и выражается большое различие между западным балетом и русским. В России подход в целом кажется более гибким, более пластичным. Этот процесс начинается уже в классе. Тренинг в основном один и тот же. Однако от единой основы можно прийти к диаметрально противоположным результатам. Русская хореография создается так, чтобы максимально использовать русский стиль танца с обилием больших прыжков, лирических движений и поддержек. Западный тренинг дает лучшую сбалансированность, самообладание, более отточенные движения ног. Однако в целом ему не хватает свободы и щедрости, уравновешенности и логики», – писал Рудольф Нуреев в «Автобиографии».

Позже в интервью артист рассказывал: «Когда я учился в Ленинграде, преподаватели вбивали в наши головы, что русский балет – лучший и самый правильный в мире. Над нами – студентами постоянно витали призраки Вацлава Нижинского, Сергея Дягилева. Конечно, в мою душу закрадывались сомнения в истинности слов наших педагогов. Но только позже, только приобретя определенный опыт, увидев, что могут предложить разные танцовщики, разные труппы, я смог сравнить, оценить и сделать выводы. Например, когда я увидел, как танцует Эрик Брун, для меня открылся новый мир. Потом я увидел в США Пола Тейлора[31], Джерома Роббинса[32]. Это было так чисто, так неотразимо! Я понял, что не должен возводить вокруг себя какие-то рамки. Напротив, мне следует открыться и учиться всему новому».

За репетициями последовали совместные с Бруном завтраки, прогулки, ужины. Их коллеги хорошо запомнили тот день, когда из гримуборной, в которой находились Рудольф и Эрик, пулей вылетела рыдающая Мария, за ней мчался Рудик, следом шел мрачный Брун. Отныне в этих отношениях третьей лишней была женщина. Речь шла не только о Марии, любой другой подруге Эрика. Речь также шла о матери Бруна, которую он боготворил и, которой до определенного момента подчинялся. Когда в их доме под Копенгагеном поселился новый друг сына, мать Эрика сразу невзлюбила Нуреева. И хотя молодые люди спали в разных комнатах, мудрую женщину трудно было провести.

«У этих двоих было настоящее чувство. Они любили друг друга двадцать пять лет», – вспоминала балерина и педагог Нинель Кургапкина.

Вот что написала в своих мемуарах об отношениях Бруна и Нуреева болгарская артистка балета, близкая подруга Эрика, Соня Арова: «Рудольф был переполнен любовью к Эрику. Он буквально выматывал Бруна и постоянно, мучительно ревновал его к женщинам».

«Руди был очень сильным человеком, – рассказала французская балерина и балетмейстер Виолетт Верди. – Он получал то, что хотел. В их паре Нуреев всеми силами пытался подчинить мягкого и деликатного Эрика».

Впрочем, были в окружении Бруна люди, которые утверждали, что страх перед мамочкой, как и любовь к Марии Толчиф, – не что иное, как выдумки шелкоперов. До встречи с «этим русским» Брун за версту обходил женщин и имел отношения исключительно с мужчинами.

Как бы то ни было, Рудольф знал, что делает. Надо отдать должное «советскому танцовщику», он умел окружить себя необыкновенными людьми.

«Я игрок», – откровенно писал Нуреев в своей «Автобиографии». Игра с Бруном затянулась на двадцать пять лет.

Безоблачные отношения были не для них. Рудольф постоянно закатывал истерики.

«К счастью, у меня есть чувство юмора, – говорил журналистам Эрик. – Трудность заключается только в том, что в случае с Рудольфом не угадаешь, когда шутка его расслабит, а когда разозлит». Устав от скандалов, Брун собирал вещи и уходил. «Я предпочитаю сказать правду и потерять человека, чем врать для того, чтобы кого-либо удерживать подле себя», – сказал Эрик в одном из своих интервью.

Рудик раскаивался, догонял, умолял вернуться. Через несколько дней история повторялась. Ссоры можно было бы пережить, но как быть с изменами? Нуреев ни в чем и ни в ком себе не отказывал, а после извинялся и снова просил подумать, вернуться, начать все заново. Вспыльчивый, но вместе с тем и отходчивый, Рудольф понимал, что часто ведет себе отвратительно. «Жениться, прежде всего, нужно на себе, – любил говаривать он. – Если у вас с собой – развод, не поможет ни любовь, ни семья, ничто»

Когда Рудику требовалось вдохновение, он ни у кого не спрашивал, где именно его искать. В сексе, как и в общении, как в балете он позволял своей природе одерживать победу над разумом. Не зря те, кто знал артиста, часто сравнивали его с животным.

«Рудольф считал, что секс – это одно, – вспоминала, французская балерина и педагог Виолетт Верди, – а близость – совсем другое. А вот для Эрика это было одно и то же. Его пугали случайные встречи и анонимный секс, он не мог понять неразборчивости друга, которую считал предательством. Его ужасал непомерный физический голод Рудольфа на любовников. Эрик был очень разборчивым и не мог свыкнуться с этой распущенностью.

К кипящему коктейлю из любви, ревности, обид, раздражения примешивался еще один компонент – алкоголизм Бруна.

Это была его темная сторона, которая открывалась после выпивки, что в 60-х годах случалось угрожающе часто. Алкоголизм был одним из мучительных секретов Эрика. В пьяном виде у него бывали приступы жестокости, он становился очень саркастичным, ему нравилось причинять боль.

Расстроенный постоянными слухами о попытках Рудольфа его подсидеть, Брун однажды обвинил его в том, что он приехал из России только ради того, чтобы его убить. Эрик понимал, что сказал ужасную вещь, но чувствовал, что должен был сделать это. Услыхав это, Рудик расстроился так, что заплакал».

Многие исследователи творчества Рудольфа Нуреева утверждают, что частые скандалы в их с датчанином паре возникали еще и потому, что Брун завидовал громкому успеху своего партнера.

Начавший тренироваться с Королевским датским балетом с девятилетнего возраста, Эрик Брун дебютировал на сцене Королевского оперного театра в 1946 году. Тогда он танцевал партию Адониса в балете Харольда Ландера[33] «Торсвальден». Через три года Эрик стал танцевать вместе с американским театром балета в Нью-Йорке, оставаясь при этом верным своей родной датской труппе. Одним из самых счастливых дней Бруна стало первое мая 1955 года, когда произошел его дебют в роли Альбрехта в балете «Жизель», на котором он танцевал с Алисией Марковой[34], которая была почти на двадцать лет старше его. Выступление стало настоящей сенсацией. Танцевальный критик Джон Мартин, пишущий в «Нью-Йорк таймс»[35], назвал этот день «историческим». В статье, озаглавленной «Утренний спектакль, сделавший историю» в газете «Новости танца» в июне 1955 года, П. В. Манчестер писал: «Брун, вероятно, самый одаренный танцовщик своего времени, с безупречно чистой техникой, которая выработана им только благодаря сочетанию огромного таланта, связанного с ежедневными тренировками с малых лет…»

А вот как отзывалась об Эрике танцевальный критик Анна Киссельгофф, тоже писавшая для «Нью-Йорк таймс»: «…он был образцом совершенного танцора – точным в каждом своем движении, виртуозным техником, благородным и элегантным в каждом жесте. Его фигура была необыкновенной, его нога чеканила каждое движение просто потрясающе. Его моральный авторитет был очень высок для всего мирового балета, пробуждая во всех артистах сосредоточенность и серьезность, с которыми он сам посвящал себя каждой роли».

Брун сотрудничал не только с театром балета, но и со всеми основными балетными компаниями Европы и Северной Америки, в том числе Балетным театром Нью-Йорка, Балетом Джоффри[36], Национальным балетом Канады, Парижским оперным балетом и Королевским балетом в Лондоне. Он был наиболее известен своими ведущими ролями в «Сильфиде», «Жизели», «Ромео и Джульетте» Фредерика Эштона и «Лебедином озере». Джон Кранко[37] поставил «Дафниса и Хлою» с участием Эрика Бруна в 1962 году в театре Штутгарта. Этот балет Брун считал своим самым любимым среди всех созданных специально для него танцевальных постановок. Он также прославился благодаря драматическим ролям, таким как Джин в «Мисс Джули» Биргит Кулберг, Мавр в «Паване мавра» Хосе Лимона[38] и Дон Хосе в «Кармен» Ролана Пети. К моменту, когда в жизни Бруна появился Рудольф, белокурый красавец получил от жизни немало сладких плодов.

В одном из интервью он признавался: «Я устал, я опустошен, истощен. Хочу на какое-то время уйти в тень, созерцать и наслаждаться любовью».

В какой-то степени Бруну удалось желаемое. С некоторых пор таблоиды писали о нем как о любовнике блестящего советского танцовщика. Эрика называли Аполлоном[39], Рудика – Дионисом[40], Бруна – Пигмалионом[41], Нуреева – Галатеей[42].

Глава семнадцатая

Марго и Арман

Пока Эрик разбирался в себе, Рудольф не собирался уходить в тень. Солнце, музыка и страстное желание работать – все, чем жил он в эти дни. Как-то вечером, оказавшись в гостях у балетмейстера Веры Волковой, Рудольф услышал:

– Это вас.

– Меня?

– Да, вас. Из Лондона.

Негромкий, приятный голос произнес:

– Говорит Марго Фонтейн. Не могли бы вы выступить на моем гала-представлении в Лондоне? Оно состоится в октябре, в театре «Друри-Лейн».

Он ответил:

– Сделаю все, что в моих силах.

«Это было первое, серьезное приглашение из Англии, причем исходило оно от самой Марго Фонтейн, что было для меня несказанной честью. Но удастся ли мне получить разрешение? Шоу будет благотворительным, заверяла меня Марго, мне ничего не заплатят. Это могло облегчить дело, но неизбежно возникнут всякого рода затруднения. Не соглашусь ли я приехать и все обсудить? Я колебался. Страшила мысль вновь столкнуться с теле- и фотокамерами, с неизбежными вопросами журналистов. Тогда госпожу Фонтейн осенило: поездка будет тайной. Она никому ничего не скажет. Я приеду инкогнито, ее машина встретит меня в аэропорту и отвезет прямо к ней домой. Таким образом, я смогу спокойно жить у нее сколько захочу.

Мне сразу понравилась ее жизнерадостность, дружелюбие и великодушие. Ничего официального или недоговоренного. И я согласился», – рассказывал потом Нуреев.

Мудрая, добрая Вера Волкова… Не она ли подсказала своей ученице, с которой провела в балетном зале не год и не два, с которой разучивала почти все партии, которой помогала оттачивать мастерство, взглянуть на другого своего ученика – еще такого молодого, но, очевидно, достойного самого пристального внимания?

В воспоминаниях артист написал о своем приезде в Лондон следующее: «В Копенгагене я получил визу и несколько дней спустя приземлился в Лондонском аэропорту. Меня никто не встречал, и я просидел в зале ожидания три с половиной часа. Наконец я позвонил и сообщил, что возьму такси. Впоследствии я узнал, что прилетел более чем на час раньше, и шофер не смог найти меня в зале ожидания».

«В 1961 году я помогала организовать в Лондоне благотворительный концерт. Тогда-то мы и вспомнили о молодом русском танцовщике Рудольфе Нурееве, и я обратилась к нему с просьбой выступить у нас. Он прилетел в Лондон для того, чтобы обсудить сделанное ему предложение и из аэропорта сразу приехал к нам. Мы как раз пили чай, когда раздался звонок в дверь. Я открыла и увидела перед собой бледного, угрюмого молодого человека. Не таким я его себе представляла! Мы пригласили Рудольфа к столу. Рядом сидел мой коллега. Беседуя и, как это бывает при первом знакомстве, поглядывая друг на друга, как бы изучая и оценивая, с кем имеем дело, в процессе разговора мы вдруг увидели, что Рудольф засмеялся. Я тогда сказала: “Какое счастье! Вы засмеялись. Значит, все будет в порядке”.

Уже в тот момент – хотя Нуреев впервые приехал в Англию и плохо знал английский – я поняла, что он очень умный человек. И все-таки, когда непосредственно перед концертом мы давали пресс-конференцию, я очень переживала за Рудика. “Как он будет общаться с журналистами, не зная языка. Ему наверняка потребуется помощь переводчика”, – думала я. Но когда увидела, как этот молодой человек отвечал на вопросы, а даже со скудным английским он точно мог выразить все, что хотел донести, я сказала себе, что этот юноша – случай особый», – вспоминала о своем знакомстве с Нуреевым Марго Фонтейн.

Пришло время, когда справедливость восторжествовала. Это была судьба – та самая, которая «придет однажды, возьмет за руку и поведет по верному пути». Каких бы препятствий ему ни чинили, как бы ни запрещали, Лондон сам позвал Рудольфа, да еще чьим голосом! Голосом Марго Фонтейн! Кто из его ленинградских коллег мог мечтать о таком?

Если не считать трехчасового ожидания в аэропорту, это была удивительная поездка. Ни одного докучливого писаки, свобода действий, обретенный дом и его очаровательная хозяйка.

«В частной жизни госпожа Фонтейн оказалась ее превосходительством мадам де Ариас, супругой панамского посла в Лондоне. Но для меня ее жилище не стало неприветливым официальным посольством. Оно стало просто домом. Я встретил здесь не супругу посла и даже не великую балерину. Меня совершенно поразило ее теплое, простое обращение, лишенное какой-либо суетливости. С первого же мгновения я понял, что обрел друга. Наша встреча оказалась самым светлым пятном в моей жизни, с тех пор как я очутился на Западе. Практичная и жизнерадостная Марго немного опекала меня, заставляла смеяться и предоставляла жить по собственному усмотрению. Она прекрасно понимала меня».

По Лондону, как и по Ленинграду, Рудик мог бродить часами, удивляясь несоответствию того города «со старыми, узкими, кривыми улочками», о котором он читал в книгах Чарльза Диккенса, с тем, что видел теперь, своими глазами.

Уже во второй же вечер пребывания в Англии, Рудольф Нуреев был приглашен на спектакль.

«По счастью, Марго танцевала “Жизель” в Ковент-Гардене и с удовольствием вручила мне билет. С первого же взгляда меня поразил театр, столь отличный от большинства оперных театров. Я не смог сдержать улыбку при виде розового приглушенного освещения (вместо обычных люстр), напомнившего мне кафе; не смог я не улыбнуться и при виде большого уродливого листа с надписью “Противопожарный занавес”, опустившегося как раз в середине представления. Настоящий “железный занавес”! В России он опускается только тогда, когда публика уходит домой. Игра в тот вечер показалась мне оторванной от танца. В то же время на меня произвели впечатление сбалансированное музыкальное выступление Марго и высокий уровень труппы в целом.

“Мне хотелось бы танцевать здесь”, – подумал я».

Через много лет в одном из интервью Рудольф Нуреев осторожно обмолвился о том, какие побочные эффекты оказались у этой его мечты: «Однажды наступил день, когда я начал думать, что в Ковент-Гарден меня взяли только как партнера Марго Фонтейн. Нашлось много желающих унизить меня, сломать мою личность, превратить меня в нечто посредственное»…

Но это было позже, а тот вечер он вспоминал так: «Было интересно увидеть во плоти многих танцовщиков, которых я прежде знал по именам и фотографиям. В Кировском театре у нас была хорошая библиотека посвященных танцу журналов со всего мира (и, разумеется, книжная библиотека), и я узнал многие полузнакомые лица».

Ни на минуту не забывая о конспирации, Марго представляла Рудика, как любознательного студента. Их заговор сумела раскрыть только руководительница королевского балета Нинетт де Валуа. И вот почему: «…Мы выяснили, что по странному стечению обстоятельств, Нинетт впервые посетила Кировский театр в Ленинграде как раз в тот вечер, когда я первый раз выступал на сцене».

В Париж Рудик вернулся с чувством выполненного долга и тайной в сердце. Детали выступления были оговорены, Нуреев должен был танцевать с американской балериной Розеллой Хайтауэр. Что же до контракта с де Куэвасом, работать у него оставалось считаные месяцы.

Вскоре после возвращения из Лондона Рудольф отправился вместе с труппой на гастроли в Израиль.

Вот какими были его первые впечатления о посещении Земли Обетованной: «Страна показалась мне в какой-то мере знакомой. Пейзажи с теснящимися маленькими деревушками и городская застройка с соседством очень нового и очень старого напомнили мне Южную Украину. Я повсюду встречал русскоговорящих людей. Многие из них эмигрировали на свою новую родину совсем недавно.

Как обычно, я напряженно работал. Кроме того, мы купались, грелись на солнце, изъездили на машине всю страну, посетили библейские места. Израильтяне поразили меня. Они оказались очень теплым, молодым и живым народом».

«Я танцовщик романтического плана, но я бы хотел танцевать и современные вещи, – делился с журналистами Рудольф Нуреев на заре карьеры. – Хотел бы попробовать себя в самых разных жанрах, которые существуют. Я не могу изменить свой стиль. Я танцую, как думаю, как чувствую. Возможно, под чьим-то влиянием во мне появится что-то иное, но меняться в целом я не собираюсь».

«Рудольф не боялся экспериментировать, – вспоминали коллеги танцовщика. – Он начал исполнять современный балет, будучи совсем молодым».

В 1970 году он танцевал в «Фигурах на полях» американского балетмейстера Глена Тетли, затем блистал в «Лунном Пьеро», в 1972 – был «Павана мавра» Лимона Хосе вместе с Национальным балетом Канады, а еще позже Рудольф Нуреев неоднократно появлялся на сцене с танцевальной труппой прославленного американского хореографа и танцовщицы Марты Грэхем (Грэм).

Интересно, что ранее, когда он только догадывался, но еще не был до конца уверен, что все его мечты исполнятся, Рудольф Нуреев сокрушался: «К моему разочарованию, мне не удалось увидеть в Нью-Йорке Марту Грэхем. Я побежал на ее выступление, едва успев прилететь. Она должна была танцевать в третьем балете. Мне очень понравилась ее хореография в первом балете и то, как он был исполнен, но, увы, в антракте у меня случился такой сильный приступ головокружения (последствие полета), что пришлось пойти домой, и я не увидел эту танцовщицу, о которой столько слышал».

Джордж Баланчин – вот еще один человек, с которым Рудольф хотел завязать знакомство и под чье влияние не отказался бы попасть. Именно на это надеялся он, отправляясь в Нью-Йорк. «Создав небольшую компанию, которая занимается постановкой коротких балетов, а также постановкой фрагментов из более длинных работ, знаменитые танцовщики планируют покорить Америку», – сообщала газета «Нью-Йорк таймс» об Эрике Бруне и Рудольфе Нурееве.

Так описал свое знакомство с «Большим яблоком»[43] и Джорджем Баланчиным в книге воспоминаний Рудольф Нуреев: «Как нередко случается, мое появление в Новом Свете получилось совсем не таким, каким я его себе представлял. По мере приближения к Америке погода все ухудшалась, а над Нью-Йорком мы попали в настоящую бурю. О посадке не могло быть и речи – среди пассажиров поползли слухи, что последний самолет, попытавшийся сесть в подобных условиях, разбился. Нас направили в Чикаго, и именно там я впервые ступил на американскую землю, чтобы после двух или трех часов ожидания в аэропорту вновь подняться в воздух.

На сей раз нам удалось приземлиться в Нью-Йорке, но только после часового кружения над городом. Путь в Нью-Йорк оказался таким длинным, что я уже начал сомневаться, смогу ли, в конце концов, завершить это путешествие. Никогда прежде я не был так рад ощутить под ногами твердую землю.

Больше всего меня поразил сам город. Я навоображал себе кошмарный мир огромных зданий, громоздящихся подобно чудовищам, стремящимся раздавить людей на улицах. Однако в жизни небоскребы оказались не такими большими и вовсе не угрожающими. И я не обнаружил здесь безумной спешки и давки, о которых читал.

Напротив, жизнь – по крайней мере моя – была приятно лишена напряжения. Ничего похожего на интенсивную энергичную атмосферу, в которую попадаешь, скажем в Париже. Я часто слышал, как Америку уподобляют России, и это сравнение показалось мне довольно верным. Обеим странам присуще нечто большое, сильное и широкое.

Мне было интересно познакомиться с американским балетом, американскими танцовщиками и хореографами. Особенно взволновала меня перспектива встречи с Баланчиным, выпускником школы Кировского театра (вернее, Мариинского, как он тогда назывался), работавшим у Сергея Дягилева, а затем основавшим собственную труппу в Нью-Йорке и сформировавшим свой стиль хореографии и танца. Я уже знал несколько его балетов и восхищался ими. «Аполлона Мусагет» и «Тему и вариации» я видел в России в исполнении труппы Альберто Алонсо, а «Симфонию до мажор» и «Ночную тень» – в Париже. Мне не терпелось увидеть другие его творения.

Меня представили ему вскоре после моего приезда. Он оказался невысоким, очень подвижным, элегантным человеком с заострившимися от нервного напряжения чертами лица и большими умными глазами. Его движения очень точны и изящны, и он быстро говорит. Общаясь с ним, чувствуешь его невероятную восприимчивость и живость».

Рудольф Нуреев с гордостью рассказывал журналистам, как Баланчин явился посмотреть на его выступления, а после сказал: «Мои балеты суховаты. У меня нет всех этих романтических вещей, вроде “Жизели”. Если вас это устраивает, приходите».

В конце семидесятых Нуреев и Баланчин начали работать вместе. Долгого сотрудничества не сложилось. Вмешались обстоятельства: болезнь Баланчина, его незаинтересованность в своенравном артисте, который не желал полностью подчиняться кому бы то ни было и не собирался выступать бесплатно.

«Проблема в том, что куда бы я ни пришел – я незваный гость. Это очень знакомое и очень неприятное чувство, – делился Нуреев с журналистами. – И все-таки я чувствую, что у меня есть определенная миссия на этой земле. Я обязан взять лучшее у лучших.

Век танцовщика очень короток, поэтому я должен танцевать много и все, что только могу».

«Когда Рудольф стал жить на Западе, у него появилась мечта – постоянно танцевать в труппе Баланчина, – писали в “Нью-Йорк таймс”. – Баланчин же был полон сомнений. Ему не нужны были чересчур яркие танцовщики, не нужны были суперзвезды и тогда он сделал мечту советского артиста невозможной».

Это не совсем справедливо, ведь спустя пятнадцать лет мечта Рудольфа все-таки осуществилась. Он получил роль Аполлона в одноименном балете Баланчина. Герой Нуреева еще очень юн, он только постигает мир вокруг, и Рудольфу удалось передать ту естественность, легкость и торжественность, с которой Аполлон совершает пусть и маленькие, но важные открытия.

«Все эти люди: Брун, Баланчин, Тейлор никогда не стремились заполучить меня. Я вынужден был доказывать им, что я – лучший. Должно было пройти много лет, чтобы они заметили меня и оказали честь танцевать рядом с ними. Мне никогда и ничего не давалось просто так. Я должен был постоянно брать жизнь за горло», – говорил Нуреев.

Благотворительный гала-концерт в «Друри-Лейн»[44] был не за горами. Нуреев собирался танцевать под «Трагическую поэму» Александра Скрябина и, когда время пришло – сделал это восхитительно.

«В тот вечер, до того как впервые выйти на английскую сцену, я был особенно тронут текстом телеграммы, которую обнаружил в гримуборной, в театре “Друри-Лейн”. Мне желали удачи. Телеграмма была подписана несколькими зрителями, видевшими меня на сцене в Ленинграде».

Сразу после выступления в Англии необходимо было возвращаться в Париж. Предстояли гастроли…Турин, Генуя, Болонья. И вот наконец истек срок контракта с де Куэвасом.

«Я почувствовал, что с моих плеч свалилась огромная тяжесть. Однако будущее представлялось тревожно-неопределенным», – напишет о том времени в своих воспоминаниях артист.

«В 1962 году я был учащимся Королевской балетной школы, – рассказал журналистам директор Королевской академии танца Дэвид Уолл. – Помню, как-то утром я увидел, как Рудольф, работавший тогда в Королевской балетной труппе, отрабатывал в классе элементы. Я наблюдал за этим сквозь стеклянную дверь и помню, как впечатлили меня тогда невероятная физическая выносливость Нуреева и старательность, с которой он занимался. Поражала бурлящая в нем жизнь, техническая безупречность, умение наэлектризовывать происходящее на сцене».

Выступление «советского танцовщика» Рудольфа Нуреева на одной из старейших сцен Лондона «Друри-Лейн» было высоко оценено руководством Ковент-Гардена. Нинетт де Валуа писала одному из хореографов: «Вот кто нам нужен! Нуреев не только виртуоз, но виртуоз со вкусом. Он несет с собой традицию и магию русских».

Для того чтобы обратить на себя внимание дамы Нинетт де Валуа, нужно было быть и впрямь исключительной личностью, ведь достаточно вспомнить, как описал ее репортер газеты «Олди» Джон Уолш: «Она всегда была авторитетной личностью. Именно Нинетт была в числе тех, кто основал балет Сандлера Уэллса, который в 1956 году стал Королевским балетом. Это она открыла миру Марго Фонтейн, Рудольфа Нуреева, Роберта Хелпманна и Фредерика Эштона. В балетных кругах она считалась всемогущим богом. Поэтому можно себе представить, как я нервничал, когда оказался у дверей ее дома. Открывший мне дверь помощник сразу проинструктировал меня, как полагается себя вести: “Вам придется кричать потому, что она глуховата. Не стоит пожимать ей руку – у нее слабеют пальцы. Можете предложить ей букет фиалок. Когда она скажет: ‘хочу прогуляться по дому’, это означает, что ей нужно в туалет и вам следует пригласить ее помощницу”».

На первый взгляд Нинетт показалась Джону очень ухоженной, дружелюбной старушкой. Но это было только на первый взгляд:

– Мы можем поговорить об английском балете? Правда, что…

– Сядь прямо!

– Правда ли, что есть квинтэссенция английского балета и…

– Что это за слова ты произносишь? И перестань размахивать руками!

– Можно ли говорить об английском балете, как о сочетании народной традиции?..

– Ну и чепуху ты городишь. Задавай простые вопросы! – закричала она. – И не размахивай так руками! Сядь на руки. Пока ты не сядешь на руки, я не буду отвечать.

– Что …делает…английский…балет английским?

– Ну вот…Ты задал хороший вопрос. А все потому, что до сих пор вкладывал всю энергию в руки».

«В области мужского танца Нуреев произвел настоящую революцию, – писала Нинетт. – Он привнес в мужской танец технику балерин: встал на носки – почти на пуанты – и тем приподнял и чуть растянул торс танцовщика. Он, как балерина, разработал все связки и сделал тело танцора более гибким, легким и выразительным».

Талант молодого человека был неоспорим. О скверном характере Нуреева здесь заговорили гораздо позже.

Из интервью с советской и британской балериной Виолеттой Элвин:

«Когда Рудольф пришел в Ковент-Гарден, я уже переехала в Италию. Но примерно через год после того, как его приняли в труппу, мне позвонила Нинетт де Валуа и попросила о помощи. “Он себя ведет неправильно, – сказала она мне. – Я, Марго и Фредерик Эштон – главный балетмейстер, его очень любим, гордимся им, но его поведение терпеть очень тяжело. Приезжай, поговори с ним”.

…Я присутствовала на генеральной репетиции “Спящей красавицы”. Все уже были в костюмах, в гриме, декорации поставлены, оркестр – практически готовый спектакль. В заглавной роли Марго Фонтейн. Но во время вариации Рудольф Нуреев вдруг останавливает весь процесс и направляется к дирижеру. Руди начал делать замечания, критиковать… Все, понятное дело, недовольны. Но я-то вижу, что он прав! Так что обсудить его поведение нам удалось немного позже – во время обеда.

В буфете, как обычно, стояла длинная очередь из артистов кордебалета, работников сцены и прочих участников закулисья. Нуреев был очень возмущен тем, что директор труппы и солисты тоже должны стоять в хвосте этой очереди. Понятное дело, в России привыкли, что первым свой кусок всегда получает тот, кто занимает высокую должность, и только потом все остальные, как ему казалось, люди “второго плана”. Я строго сказала, что в буфете все равны и ты король только на сцене. Кажется, он понял и немного присмирел. Много было таких забавных случаев, но “вздорный русский” постепенно присмирел. Правда, отрицательные отзывы в газетах его всегда доводили до бешенства. Он мог чуть ли не драться с авторами, слишком близко к сердцу принимая критику…»

Вскоре после выступления Рудольфа Нуреева в «Друри-Лейн» Марго Фонтейн получила изумившее ее предложение – продолжить танцевать «Жизель», как она делала это прежде, но уже в дуэте с Рудольфом. «Мне кажется, я буду смотреться, как старая овца рядом с ягненком», – грустно пошутила танцовщица. Впервые Марго Фонтейн заявила о себе, как о талантливой балерине за четыре года до рождения Рудольфа. Большинство ее балетных наставников имели русские корни: Георгий Гончаров, Ольга Преображенская, Матильда Кшесинская, наконец, Вера Волкова. И вот теперь еще один русский – Рудольф Нуреев. Ему еще 23, ей уже 42.

В одном из интервью Марго Фонтейн вспоминала: «Главное, что беспокоило меня, – разница в возрасте. Мы с Нуреевым познакомились на том этапе моей жизни, когда я планировала уходить со сцены. Прежде я танцевала в дуэте с Майклом Сомсом, и мы с ним были почти одного возраста. Моим партнером был также Роберт Хелпманн, и он был немного старше меня. О том, чтобы танцевать с артистом гораздо моложе меня, я и помыслить не могла. Мне приходилось наблюдать за тем, как Рудольф – красивый, высокий выходит на сцену и все взоры устремляются на него. В такие минуты я думала: если мы будем танцевать вместе, кто будет смотреть на меня? В конце концов, решила отбросить страхи и сомнения и просто взяться за дело».

Сам Рудольф Нуреев заявлял журналистам: «Для меня не имеет значения, сколько лет моей партнерше Марго Фонтейн. Она олицетворяет вечную молодость; в ее прекрасном теле, в ее манере вести себя на сцене есть абсолютная музыкальность. Поскольку мы искренни и одаренны, между нами рождается интенсивная абстрактная любовь каждый раз, когда мы танцуем вместе».

«Часто говорят, что Фонтейн много сделала для Рудольфа Нуреева, – рассказывала Майя Плисецкая. – В этом есть доля правды, но Рудольф сделал для нее гораздо больше. До встречи с Нуреевым Марго была известной балериной, а выйдя с ним на одну сцену, она стала звездой. Рудик открыл ее заново, он дал Марго второе дыхание, продлил ее творческую жизнь».

«Жизель» – «фантастический балет» в двух актах композитора Адольфа Адана на либретто Анри де Сен-Жоржа, Теофиля Готье и Жана Коралли, по легенде, пересказанной немецким поэтом, публицистом и критиком Генрихом Гейне. Перед зрителями открывается история обманутой любви с трагическим финалом.

Представшие в начале 60-х годов перед зрителями пылкий Альберт (Альбрехт) – Нуреев и невинная, хрупкая Жизель-Фонтейн очаровали и разбудили публику.

Билеты на спектакль, в котором танцевали Рудольф и Марго, могли стать отличным подарком на Рождество или любой другой праздник, ведь их было попросту не достать. Когда артисты приехали на гастроли в Америку, люди разбивали у Метрополитен-опера[45] палатки и дежурили по трое суток, лишь бы только взглянуть на пару Марго Фонтейн – Рудольф Нуреев.

«Думаю, что никто из тех, кто видел тот балет, не смог забыть его», – рассказывала южноафриканская артистка балета Мод Ллойд.

Вот что об этом писал в английской прессе Питер Уильямс: «Звездный гость в Королевском театре Ковент-Гарден. Ходят слухи, что временное пребывание советского танцовщика Рудольфа Нуреева на сцене английского театра может стать постоянным. Его дебют состоялся в балете “Жизель” в дуэте с прославленной балериной Марго Фонтейн. Билеты на спектакль были мгновенно распроданы и появились на черном рынке по 25 фунтов. Сфокусированное на экс-кировском танцовщике внимание перешло на Фонтейн, а также на саму постановку, которая после катастрофического опыта в Америке, была наполнена новым чувством и содержанием. Нуреев сделал наиболее правдоподобного Альбрехта (Альберта). В его танце были прекрасная легкость и полет без единого прерванного движения. Это партнерство пролило искры света на Фонтейн. В “Жизели” она пыталась достичь совершенства в течение многих лет. Все ее попытки были безуспешными, хотя изредка она попадала в яблочко. В выходе с Нуреевым она достигла нового уровня. Она не только исполнила роль трогательно и искренне, но и блестяще станцевала вариации. Возможно, прав был тот, кто сказал, что “Жизель начинается в зрелом возрасте”. Самые незначительные детали кричат о том, что Королевский балет сделал одну из лучших “Жизелей” после Большого театра. И если артисты могут так хорошо выступать, как Фонтейн и Нуреев, это означает, что каждый следующий спектакль должен быть исполнен на таком же высочайшем уровне».

«Жизель» была встречена бурными овациями, публика ликовала. И только один человек, наблюдавший за происходящим на сцене, был мрачнее тучи. Глядя на то, как Рудик лобызает руку своей похожей на фарфоровую статуэтку, прелестной партнерши, Эрик не сумел обуздать эмоции. Он поднялся со своего места и вышел из зала.

Рудик все понял. Соскочив со сцены, он ринулся за Бруном. Ничего не успевшие понять поклонники Рудольфа в свою очередь ревущей толпой побежали за своим кумиром.

«Дурацкая, нелепая ситуация», – вспоминал позже Нуреев.

Если верить окружению Рудольфа, у Эрика были основания обижаться.

«Все, кто интересовался жизнью Руди, его знакомые и коллеги говорили о том, что Нуреев жил с Эриком и одновременно у него начался роман с Марго. Двенадцать лет они были близки с Фонтейн. Не знаю, правда ли это, но прошел слух и о том, что Марго ждала от него ребенка. Помню, однажды я спросила Нуреева о детях. Он ответил: “Одна дура испугалась мужа – не оставила, другая по собственной прихоти сразу от ребенка избавилась”», – рассказывала Нинель Кургапкина.

«У Марго и Рудика были добрые, партнерские, приятельские отношения, не более. Фонтейн любила мужа. Все остальное – сплетни, подогревавшие любопытство публики, что, в определенной степени, было выгодно артистам», – утверждали позже в Ковент-Гардене. И по сей день журналисты не могут найти точный ответ на вопрос, которым озаглавлена не одна статья в зарубежной прессе: «Были ли Фонтейн и Нуреев любовниками?»

«Мы питались друг от друга, читали мысли друг друга. У нас было много репетиций. А балеты ведь бывают разные: легкие и трудные. Марго полагала, что в “Жизели” она уступает другим балеринам, нервничала, плакала. Я утешал и по мере возможности давал ей советы. Позже, в “Лебедином озере” она была куда увереннее, – рассказывал в интервью Нуреев. – Мы могли спорить, но в целом всегда понимали друг друга».

О том, какие отношения связывают Марго с ее молодым партнером, в свое время захотел выяснить и английский журналист Дэвид Уигг: «…Я не был бы удивлен, если бы передо мной появилась надменная, капризная звезда, но нет. Марго незаметно проскользнула на свое место и за два часа общения очаровала меня. Миниатюрная, темноглазая красавица, с тонким чувством юмора, жизнелюбивая, умеющая слушать собеседника, застенчивая – такой предстала передо мной Марго Фонтейн. Заказав котлеты из телятины и овощной салат, здесь же, за обедом она поведала мне о своем отношении к Рудольфу:

– Я восхищаюсь им, как человеком. Думаю, тот, кто покидает дом для того, чтобы сделать себя, развиваться, учиться, обладает большим мужеством. Мне всегда казалось, что Рудольф тоскует по семье. Он очень прямолинейный человек, не знает, что такое лицемерие и ложь. И когда я задаю ему какой-либо вопрос, я должна быть готова к тому, что Нуреев ответит то, что думает, даже в том случае, если это меня заденет».

А вот что Дэвид Уигг написал, пообщавшись с самим танцовщиком: «Он, как и Марго Фонтейн, ясно дал мне понять, что вся химия и электричество между ними начинаются и заканчиваются на сцене. “Все, что противоречит моей работе, все, что останавливает меня на пути, должно быть снесено бульдозерами. Романтика – это хорошо. Но мой роман – это мой танец, – говорил Нуреев. – Это все для меня; мое прошлое, настоящее и будущее. Это моя религия”».

Рудольф как-то признался, что у него мало времени для развития долгосрочных и прочных отношений: «Я думаю, работа создает человека. Все остальное вторично. Мой девиз: “Все рано или поздно предает тебя – только твоя работа предает тебя последней”».

Мередит Дейнман, бывшая танцовщица Королевского балета, подруга Марго Фонтейн и автор ее биографии рассказывала: «Марго говорила: “Какое счастье, что у меня была карьера. Она требует значительной концентрации, а это помогает в критические моменты”. И еще она неоднократно успокаивала себя: “Я сделала верный выбор, когда отказалась от мысли о рождении детей. Это было бы несправедливо по отношению к ним. Мало того, что я вечно пропадала бы на репетициях и гастролях, так еще и общество оказывало бы на них давление, донимая вопросами, вроде: “Ты хочешь танцевать, как твоя мамочка?” – Все свои сбережения Марго потратила на уход за мужем. Она усаживала Тито в инвалидную коляску и привозила на вечеринки, на которых собирались сливки общества. Как-то, когда заболел мой муж – его тоже парализовало – она сказала мне: “Теперь ты понимаешь, каково быть Марго Фонтейн”».

В 1963 году на сцене Королевского театра Ковент-Гарден состоялась премьера балета «Маргарита и Арман». Литературная основа – роман прославленного французского писателя Александра Дюма, «Дама с камелиями». История гласит, что английский балетмейстер Фредерик Эштон задумал этот балет специально для Марго. Вместе они прошли долгий путь как коллеги, как творцы. Он – в качестве постановщика, она – как муза и балерина. Вопроса о том, кто будет танцевать партию Маргариты Готье, не стояло. Понятно было и то, что лучше Нуреева роль Армана Дюваля не исполнит никто в театре. Немаловажно, что музыкальной основой балета стала музыка Ференца Листа[46]. Эштон находил удивительное сходство между Листом и Рудольфом в части пылкости и романтизма.

«Эштон – спокойный, интеллигентный и тонко чувствующий человек – не любит работать над хореографией, пока не узнает и не поймет материал, с которым имеет дело. И тогда он способен использовать все свои и чужие возможности. Мне чрезвычайно понравилось сотрудничать с ним», – писал в «Автобиографии Рудольф Нуреев.

После ошеломительного успеха, который принесли его балету Марго и ее молодой партнер, Фредерик категорически запретил кому-либо еще исполнять партии Маргариты и Армана. Только после смерти Фонтейн – в 1991 году и Рудольфа – в 1993, хранители наследия Эштона доверили роль Марго балерине Сильви Гиллем. В свое время именно Рудольф Нуреев благословил свою ученицу Сильви, объявив ее этуалью Парижской оперы, привел на Лондонскую сцену и представил Марго Фонтейн. Именно благодаря Нурееву Сильви стала одной из самых ярких и любимых балерин английской публики. И все же это была уже совершенно другая, не похожая на Фонтейн Марго.

Пятнадцать лет на двоих, работа на величайших сценах мира. Пятнадцать лет репетиций и триумфов, негромких диалогов и оглушительных оваций. Думала ли супруга посла, что, встретив Рудольфа, она как балерина перейдет на новый уровень? Появившись в его жизни неожиданно, Фонтейн уходила из нее постепенно. Ей приходилось нелегко: в 1965 году на мужа Марго, посла Панамы в Великобритании Тито (Роберто) де Ариаса было совершено покушение, после которого он двадцать шесть лет, до самой своей смерти был парализован. По вечерам, создавая для публики сказку, купаясь в овациях, отогревшись под розовым светом Ковент-Гардена, Марго уходила домой – туда, где ожидала ее суровая реальность. Она ухаживала за супругом, оплачивала счета, покупала лекарства. В своей книге «Я, Майя Плисецкая» Майя Михайловна вспоминала, как Марго сказала однажды, что будет танцевать до тех пор, пока силы не оставят ее, – нужны деньги «на мужнино лечение».

Когда Фонтейн похоронила Тито, осталась умирать от рака на своей ферме в Панаме. Пришла пора позаботиться и о ней. Тайный поклонник (так думала Марго) ежемесячно присылал ей деньги и лекарства. Почему она не подумала о том, что этим поклонником был Рудик?

Глава восемнадцатая

Удовлетворяя амбиции

Богатый, знаменитый, независимый, скандальный Нуреев был исключительной находкой для желтой прессы. Шелкоперы не упускали возможность подсчитать его деньги, не стеснялись подсматривать в окна его квартир, дежурили в борделях, которые артист посещал.

«Эта шумиха меня, скорее, огорчала. В России она никогда не достигала такого уровня. И конечно, возникали всякие истории, в которых информация обо мне была сильно искажена. Естественно, мне это не нравилось, и я пытался отвадить прессу, отказывался с кем-либо разговаривать, грубил и очень скоро приобрел репутацию сложного и неприятного человека. Помимо всего прочего, я не хотел, чтобы моим коллегам было со мной неловко потому, что мы, артисты, должны быть на равной ноге».

Меж тем завистники делали свое черное дело.

«Меня как бы легонько выставили из Ковент-Гардена, сказав: “Пойди, прогуляйся. Увидимся в августе или в январе, а, может быть, в апреле”, – вспоминал Рудольф Нуреев. – На какое-то время я остался без работы, ничего не зарабатывал, не знал куда идти».

Разрыв с Ковент-Гарденом не поставил точку в карьере «советского танцовщика», как частенько называли его в зарубежной прессе. Прелесть сложившейся ситуации заключалась в том, что отныне Рудольф не был загнан в рамки одного театра, ему предстояло самостоятельно выстраивать свою жизнь, работая в разных странах, с разнородными труппами, в лучших театрах мира.

«Я получил возможность удовлетворить еще одну мою амбицию – попытаться самостоятельно ставить танец, быть хореографом», – писал Нуреев в «Автобиографии».

Его неуемность, ненасытность абсолютно во всем: в любви, в танце, в сексе, его жизнелюбие дали знать о себе и тогда, когда Рудольф Нуреев принялся за переосмысление и постановку хорошо знакомых ему классических произведений. В театрах Лондона и Милана, Вены и Стокгольма, Берлина и Парижа, в разное время Рудольфом Нуреевым были поставлены «Тени», «Раймонда», «Буря», «Лебединое озеро», «Танкред», «Дон Кихот», «Спящая красавица», «Щелкунчик», «Ромео и Джульетта», «Баядерка», «Манфред».

Работая с подопечными, ни на минуту не забывал он о том, чему учил его когда-то Александр Иванович Пушкин, – каждый жест, каждое движение должны быть наполнены чувствами.

«Нуреев был не только виртуозным танцовщиком, но и потрясающим актером, – рассказывала журналистам одна из основателей Ковент-Гардена, артистка балета, хореограф Нинетт де Валуа. – Для нас такое сочетание непривычно. В прошлом это строго разделялось, поэтому Рудольф стал на Западе настоящим событием, разорвавшейся бомбой».

«Самое напряженное время начинается у Рудольфа Нуреева между пятью и шестью вечера. Он принимает горячую ванну, выпивает чашку чая с пятью кусками сахара и тостами, совершает несколько важных звонков и уже в 6:45 отправляется в театр, – писал о Нурееве один из репортеров “Нью-Йорк таймс”. – Нуреев подъезжает на лимузине к служебному входу на 64-ю улицу. Он дает водителю щедрые чаевые, машет рукой поджидающим его у входа в театр поклонницам и широким жестом захлопывает дверь, наслаждаясь звуком эха, который наполняет длинный подземный тоннель. Несмотря на жару, ему всегда холодно, поэтому он носит кепку и свитер с высоким горлом. На плече Рудольф несет огромную потертую кожаную сумку для танцев, легко поднимается по ступенькам, проходит мимо нескольких рядов стальных шкафчиков и прячется в гримерной, все еще заполненной увядшими цветами и письмами, открытками от почитателей.

В мгновение ока он облачается в ярко-синюю куртку и белоснежное трико.

– Колготки делают мужчину!

Нуреев смеется и замечает, что нечего пить.

– Вчера вечером твой чай имел большой успех, мама, – говорит он маленькой пожилой женщине. – Еще, пожалуйста!

Тут же Хосе, мексиканский костюмер Нуреева, готовит рабочий поднос – полотенца, расческу и спрей, дополнительные балетные тапочки, баночки с таинственными кремами. Сделав грим и обувшись, Нуреев ковыляет к сцене. В коридоре он смотрит на себя в зеркало, одергивает куртку».

Желание Рудольфа пробовать себя в разных жанрах, о котором артист заявлял почти в каждом интервью, привело его и в кинематограф.

Ценность киносъемки, которая давала возможность запечатлеть, сохранить, пересмотреть, проанализировать его репетиции и выступления, Рудольф Нуреев осознал еще тогда, когда стал участником фильма, снятого после его победы на московском конкурсе. Затем появилась картина «Вечер с Королевским балетом» (1963) – фильм был снят в Лондоне. В нем «советский танцовщик» исполнял партию раба в балете «Корсар». После были «Юноша и смерть (1966) и первый опыт работы в художественном фильме «Валентино» (1977) режиссера Кена Рассела, в котором артист сыграл актера немого кино Рудольфо Валентино – американского актера итальянского происхождения, транжиру, жиголо, подкаблучника Руди (так называли его близкие – Прим. авт.).

О том, как чувствовал себя звезда балета на съемочной площадке, рассказал Джон Грюэн, репортер «Нью-Йорк таймс» в номере от 1977 года: «Ни разу за весь период съемочного процесса Рудольф Нуреев не забыл о том, что главное в его жизни – это балет. В то время как другие отдыхали и обедали, он разминался и танцевал, а когда у него появлялось чуть больше свободного времени, Рудольф летел в лондонскую Королевскую школу.

«Давайте будем честны, – сказал Нуреев журналистам. – Съемки фильма – это всего лишь небольшой эпизод моей жизни. Я допускаю, что это может быть моя последняя работа в кино, что меня ждет позор и провал. Поэтому ради эпизода я не собираюсь рисковать временем, которое остается на танцы. Быть кинозвездой – затратно, для этого требуется слишком много времени».

Тем не менее по словам Джона Грюэна, нельзя сказать, что Рудольф наплевательски отнесся к своим новым обязанностям. Он старался выполнять все требования режиссера. Например, артист совершенно справедливо опасался, что ему придется произносить в кадре длинные тексты. По этому случаю Кен Рассел нанял репетитора, который должен был избавить новоиспеченного актера от русского акцента и научить произносить текст с правильными интонациями.

«Когда меня нанимали на работу, сразу предупредили, что Рудольф Нуреев – человек нервный. Чуть что не так, может чем-нибудь в тебя швырнуть, оскорбить, – рассказывала репетитор Рудольфа, Марселла Маркхем. – Страшновато, но что мне было делать? Я должна была выполнять свою работу. В итоге Рудольф обозвал меня ворчуньей и занудой. Я просила его повторять предложения, а он заявлял, что они ему не нравятся. Я настаивала и говорила, что так написано в сценарии. Были периоды, когда мне казалось, что он научился говорить без акцента, но Рудольф тут же меня разочаровывал: произнесет пару предложений правильно, а потом опять говорит, как прежде. Откровенно говоря, я подумала, что режиссер сильно рискует, взяв этого парня на главную роль».

«С Нуреевым было непросто, – подтвердила американская актриса Мишель Филлипс. – Съемки фильма начались в Испании. Рудольф прилетел к нам из Нью-Йорка, где у него был утомительный балетный сезон. Видимо, для него стало шоком внезапное перемещение из балетного мира в киношную “семью”. Все держались вместе, а Нуреев сам по себе. Над сценарием он не работал. Пришлось каждому из нас подойти к Рудольфу и сказать: “Эй, привет! Я такой-то, играю такого-то”».

Это не очень помогло. Рудольф более или менее потеплел, когда мы подговорили режиссера провести совместный ужин. Дело сдвинулось с мертвой точки. Нуреев начал с нами здороваться».

Сам танцовщик объяснял свое поведение стеснительностью и страхом.

«Я впервые снимался в художественном фильме и очень нервничал на пробах, особенно, когда нужно было что-то говорить перед камерой. Но, по мере съемок, я, конечно, успокоился».

«Рудольф часто уходил в себя, не особенно любил рассказывать о прошлом, – вспоминал племянник Нуреева Юрий Евграфов. – Вы не поверите, но в нем была некая человеческая робость. Кажется странным для человека с такой грозной репутацией, но это так. И я чувствовал, что при всем его широком общении Рудольф был очень одинок, как бы банально мои слова ни звучали. Я особенно ощущал это по утрам, когда приходил, чтобы его разбудить. Часто Рудольф уже был на ногах, садился за клавесин и что-то меланхолически наигрывал».

Со временем Рудик примирился с почти постоянным присутствием камеры в его жизни. Съемка не прекращалась и после того, как Рудольф Нуреев покидал съемочные павильоны.

Кинематографист, близкий друг и архивариуc The Rudolf Nureyev Foundation, Уоллес Поттс продолжал фиксировать все, что было дорого сердцу артиста: срежиссированные им спектакли, мастер-классы, репетиции.

В октябре 1977 года Рудольфа Нуреева пригласили поучаствовать в несколько необычном для него качестве, а именно, как партнера Мисс Пигги. Гостями популярной тогда англо-американской телевизионной юмористической программы «Маппет-Шоу», главными героями которой были куклы, побывали Шарль Азнавур, Сильвестр Сталлоне, Элтон Джон, Элис Купер, Кристофер Рив и другие звезды. Как и остальные, Рудольф принял приглашение с удовольствием, правда, очень волновался, поскольку, как ему казалось, совсем не умел петь.

«И тогда ко мне пришли ребята из шоу, – вспоминал Рудольф, – и для начала начали учить меня квакать. С кваканья мы постепенно перешли на пение».

В результате, «Лебединое озеро» превратилось в «Свиное озеро». На глазах у смеющейся публики Мисс Пигги всячески пыталась соблазнить Руди, но он был непреклонен и, как всегда, думал только о танцах. Правда, на этот раз ему выпало отплясывать под песню сороковых годов Тop hat[47].

Не секрет, что Рудольф Нуреев был большим поклонником Фреда Астера[48], поэтому работал на съемках с большой радостью: «Я надеваю цилиндр, повязываю белый галстук, отглаживаю фрак. Я – франт в манишке, застегиваю запонки и полирую ногти. Этот парень является и показывает настоящий класс. Доверьтесь ему и простите за излишнюю эмоциональность. И я танцую здесь в своем цилиндре, белом галстуке и фраке. И он танцует здесь в цилиндре, галстуке и фраке».

Если верить прессе, после участия в программе Рудольфа Нуреева, «Маппет-шоу» вышло на новый виток популярности.

В 1972 году Рудольф Нуреев дебютировал в Мельбурне как кинорежиссер. Вместе с австралийским балетом, Рудольф начал работу над телеспектаклем «Дон Кихот». Телеверсия балета получила высокую оценку критиков и была признана одной из лучших интерпретаций одноименного романа Мигеля де Сервантеса.

Коллеги по съемкам рассказывали: «Рудольф позволил себе практически не тратить время на подготовку фильма. Он появился на площадке лишь в воскресенье, в то время как съемочные работы велись с понедельника».

Нуреев не считал нужным суетиться. Он давно понял, каким именно должен быть его фильм. Он заранее все обдумал, определил месторасположение камер, срежиссировал и воплотил свою идею, как нельзя лучше.

«Любая точка съемки, план, кадр, каждая секунда фильма исходит от меня, из меня. Этот фильм – это я, нравится вам это или нет», – заявлял Рудольф Нуреев зрителям.

«В том же году, а может быть чуть раньше, в Австралии оказался Никита Долгушин, – рассказала в интервью Тамара Закржевская. – Никита в ту пору был солистом Новосибирского театра, с театром же и приехал на гастроли. В гостиничном номере он жил один. И вот раздается телефонный звонок: «Никита, это я, Рудик». На что Долгушин ответил: «Не знаю я никаких Рудиков. Не беспокойте меня больше». Не дословно, но смысл был такой. После этого Нуреев, часто даже на расстоянии интересовавшийся, как у его коллеги дела, навсегда вычеркнул Никиту из своей жизни».

А вот что о Нурееве в интервью говорил сам Долгушин: «К Нурееву я относился с уважением – особенно к тому, как он себя и свои ноги воспитал уже на Западе… Хотя и здесь он танцевал великолепно, но, бывало, валился, и шарахало его… Барышников – он весь очень компактный, органичный, складный… А Нуреев себя сотворил сам. На 200 процентов. У него был небольшой прыжок, но то, как он вклеивался в пол – шляпу снять! Вообще, главным, из того, чем он брал, – была динамика. Такой, знаете ли, animal, зверь…»

«Все мы боялись, – вспоминала Майя Плисецкая. – На Западе Рудольф был звездой, трудягой, а в Советском Союзе его фамилия все еще находилась под запретом. Помню, как на гастролях сидевшая рядом со мной Галя Уланова коснулась моей руки и тихо (громче было страшно), почти сквозь зубы процедила: “Вон там Нуреев”.

Рудик сидел в зале. В его сторону смотреть боялись».

Из книги народной артистки СССР Майи Плисецкой «Я, Майя Плисецкая»:

«Во время вторых американских гастролей в 1962-м я получила прямо в номер гостиницы сказочный букет оранжево-фиолетовых роз. Такой раскраски цветов я никогда доселе не встречала. К букету был приложен миниатюрный конверт. Внутри записка. Это было приветствие от Нуреева. Он писал, что поздравляет меня с успехом и надеется когда-нибудь станцевать вместе… Ни телефона, ни адреса Руди в записке не указал, и сказать ему ответное спасибо было некуда. Да и решилась бы я ему позвонить? Сама не знаю.

Наша пропаганда изображала беглеца таким исчадьем ада, что даже имя “Нуреев” вслух произносить советские люди боялись. Любая форма общения с несравненным танцором грозила самыми мрачными непоправимыми последствиями. Через десятилетия вообразить это нелегко. Но вы поживите тогда, а не теперь, смелые люди…

Попросив у горничной вместительную вазу, я подрезала каждый черенок и поставила цветы чуть в отдалении от театральных подношений. Никому об этом букете я не рассказала. Держала в себе.

Следующим днем ко мне неожиданно наведался один из сопровождавших нас из Москвы. Ничего не значащий разговор о том о сем. Взгляды по сторонам. Дозор, значит. Ах, какие у Вас цветы. Эти оранжевые – самые красивые. От кого они? Я залилась краской. Плету в ответ что-то, уже не помню, говорю, но имя Нуреева, ясное дело, не произношу.

Нюх у доглядая натасканный, абсолютный, как бывает слух.

– А вы не слышали, говорят, Нуреев в Нью-Йорке объявился?

Отвечаю, не слышала.

– Ах, как его жалко, такой танцовщик был. Пропадет он здесь на Западе. – А сам все Рудиного букета аромат вдыхает… – Вдруг тоже цветы Вам пошлет?.. Что с ними делать будете?..

Мне становится страшно. Провоцирует или что-то знает? Вот так мы и жили. Так и глодал нас страх».

«После очередного спектакля получаю огромный букет цветов, – вспоминала Нинель Кургапкина. – Записки в корзине не было, но я прекрасно знала, что это от Рудика».

Даже находясь в опале за океаном, вдалеке от дома, Рудольф Нуреев выискивал возможность помогать тем, кого он любил. Его друзья и коллеги получали посылки, подарки, продукты и лекарства.

«Звонила его сестра, Роза, – рассказывала журналистам Алла Осипенко, – и спрашивала: “Алла, тебе нужны сосиски?” – Если я говорила, что сосиски мне нужны, это означало, что ко мне вечером можно прийти, принести письмо или посылку от Рудика».

Позже, в другом интервью Алла Осипенко рассказала: «Уже потом, когда стало можно, Рудик все время звал Розу к себе. Сестра долго сомневалась, говорила мне: “Ведь там я сяду Рудику на шею”. В конце концов, поехала. Сначала вышла замуж за иностранца и уехала ее взрослая дочь Гуля, а уж потом и Роза решилась».

«…От Рудольфа пришли приглашения для всей семьи, – рассказывал журналистам племянник Нуреева Юрий Евграфов. – И тут мы узнали, что он приедет в Кировский театр, танцевать в «Сильфиде». Мы отправились в Питер на него посмотреть. Во время ужина в гостинице Рудольф спросил: “Вы сделали визы?” – “Да”. – “Паспорта с собой?” – “С собой”. – “Да”. – “Поехали”. Мама опешила: как же так, никто не взял вещей для длительной поездки, надо вернуться в Уфу, собрать чемодан… Но Рудольф ничего не желал слушать. Так все родственники налегке и отправились в Париж».

«За границей у Розы вдруг началась мания преследования, – рассказала Алла Осипенко. – Ей все время казалось, что ее хочет достать рука КГБ. Любых контактов с земляками Роза старалась избегать. Во всех приехавших из СССР видела подосланных агентов.

Как-то, ужиная с Нуреевым во Флоренции, я предложила: “Давай позвоним Розе!”.

Рудик рассказал мне, что происходит с сестрой.

– А я пароль знаю. Ты номер, главное, набери, – улыбнулась я.

Нуреев набрал номер и сообщил:

– Роза, тут приехали из России и хотят с тобой поговорить.

– Нет, нет, я ни с кем не буду разговаривать.

И тогда я взяла трубку и крикнула:

– Роза, мне нужны сосиски!»

«Ксения Иосифовна Юргенсон, жена Александра Ивановича Пушкина, не боялась разговаривать с Рудиком по телефону, – рассказывала подруга юности Рудольфа Нуреева Любовь Мясникова. – Все боялись, а она – нет. Все были повязаны КГБ. Александр Иванович не состоял в КПСС, но все равно проводили собрания, стыдили, позорили. Он и умер преждевременно от этих переживаний – сердце не выдержало. А Ксении было наплевать на все. Она часами разговаривала с Рудиком. Иногда мне звонила: приходи, будет Рудик звонить. Я приходила. Но, честно говоря, по телефону не очень умею разговаривать. Ну что по телефону спросишь?! Рудик, ты как? Хорошо. Тяжело шел разговор. А Ксения его учила: не берись за этот балет, танцуй это… Я читала интервью с Рудиком и смеялась. Когда его спрашивали, как он восстановил “Раймонду”, “Спящую красавицу” и другие балеты без партитур, он отвечал, что, когда приехал в Ленинград, ходил на спектакли, все видел, зрительная память хорошая, все запомнил. На самом деле было так: Фаина Ильинична Рокхинд, заядлая балетоманка и поклонница Рудика, все партитуры переписывала и всякими каналами переправляла ему. Там целая команда была. Фаина ездила даже в Москву, потому что Рудик велел ей “Ивана Грозного” списать. Хотел поставить, но не получилось».

Глава девятнадцатая

Большая война в Гранд-опера

В 1983 году Рудольфа Нуреева пригласили на пост директора балетной труппы главного театра французской столицы, одной из величайших оперных сцен мира Гранд-опера.

Когда французские журналисты узнали о том, какой пост будет занимать «советский танцовщик», в прессе поднялась шумиха. Писали, что Рудольф Нуреев заключил с Гранд-опера чуть ли не бриллиантовый контракт и отныне будет получать за свою работу миллионы.

«Это, конечно, было глупостью, – рассказывал впоследствии Марио Буа (представитель «Фонд Рудольфа Нуреева» – Прим. авт.). Я видел контракт Рудольфа и, согласно ему директору выплачивали 35 тысяч франков ежемесячно».

Когда Рудольф переступил порог театра, в котором ему предстояло трудиться, он нашел труппу, состоящую из большого количества молодых талантливых людей. Это касалось как кордебалета, так и солистов.

«Нет, я не собираюсь устраивать революцию, – объяснял Нуреев вездесущим журналистам. – Я не революционер. Я вижу себя, скорее, доктором, который хочет помочь танцовщикам. Поскольку я сам танцовщик, я знаю, с какими проблемами приходится сталкиваться. Знаю также, что ситуация в Парижской опере далека от идеала. Я хочу пригласить сюда хороших хореографов, ввести новую форму, новую разновидность танца».

Позже труппа, которой посчастливилось работать с Нуреевым, единодушно утверждала: их наставник лукавил, он таки сотворил революцию и в качестве оружия использовал собственные талант, харизму, дисциплину, жестокость и, конечно, новый репертуар.

«Когда Рудольф стал директором, никто не знал, чего от него ожидать. Каждый раз, как он ставил балет, поверьте, было горячо», – рассказывала звезда Парижской национальной оперы Элизабет Платель.

Подопечные Нуреева до сих пор вспоминают, как прежде вялые репетиции превратились в экзамен на выносливость. Директор не жалел никого. Если какой-либо танцовщик не схватывал показанное с трех раз, его отстраняли от работы. Рудольф привык трудиться самозабвенно и ритмично, к тому же призывал остальных.

Любознательный, знакомый со всеми мировыми школами балета, он жаждал делиться знаниями, но он же и прислушивался к своим ученикам. Если до сих пор они выполняли только то, что им говорили, теперь приходилось самостоятельно и быстро соображать, предлагать, познавать, испытывать себя, и все это динамично, старательно, здесь и сейчас.

«Я работал над какой-то партией, которую Нуреев мне доверил, но получил травму. И на следующий день для меня все было кончено. Рудольф многим давал шанс, но если чувствовал, что все происходит не так, как ему хотелось, становился непримирим и беспощаден. Люди должны были быть в его распоряжении. Он умел их использовать, создавал сильную конкуренцию между танцорами, чтобы они выдавали максимальные результаты. Но манера эта была жестокая, не слишком человечная. Танцоры были для директора материалом. Нуреев был творцом, а для творческих людей такое поведение характерно», – вспоминал хореограф Жан-Гийом Бар.

«Рудик приучил ребят трудиться, – рассказывала Майя Плисецкая. – Он вышколил, выдрессировал их. Нуреев гонял девчонок, не давая им пощады. Ругал, причем, по-русски. Вы понимаете, о чем я. Потом эти его ученицы просили меня перевести, что означают сказанные им слова».

Едва ли его питомцы могли представить себе, что уходя вечером из театра и беседуя с каким-нибудь корреспондентом за чашкой чая, их директор признавался: «Перед каждым выходом на сцену я жутко нервничаю и боюсь. Поэтому нанесение грима для меня это своеобразная медитация, способ успокоиться. Я сажусь перед зеркалом и понимаю: то, что я должен сейчас выйти на сцену и танцевать – факт. Чувствую себя скотом перед забоем. Но я все равно выхожу, танцую, а после мы с друзьями шутим, что нам платят за страх».

«В любом театре существует такая вещь, как иерархия: вам приходится год за годом медленно карабкаться наверх для того, чтобы получить шанс проявить себя. Рудольф сломал это правило. Он говорил: “И что, что артисты молоды? Главное то, что они талантливы, а значит, надо давать им возможность выходить на сцену”. И очень скоро он дал нам этот шанс», – делилась с журналистами французская танцовщица, прима-балерина Парижской оперы Сильви Гиллем.

Надо думать, глядя на своих питомцев, Нуреев вспоминал, как, работая в Кировском театре, он месяцами ждал своей очереди выйти на сцену. Вспоминал и не хотел такого опыта для этих ребят.

В Гранд-опера Рудольф одновременно был постоянным солистом труппы, хореографом и директором. Работа была невероятно сложна. Впоследствии кто-то из коллег Рудика сказал: годы работы в этом театре стали для него большой войной. И здесь, как, впрочем, во многих других уголках света, он заработал репутацию грубияна.

Газета «Нью-Йорк таймс» от 7 января, 1993 года:

«То, что у мистера Нуреева взрывной характер, ни для кого не является секретом. Он неоднократно давал затрещины своим партнерам, а в 1991 году один из танцоров подал на Нуреева в суд за нанесение телесных повреждений на репетиции в Италии. Ко всему прочему в печати всплыли его антисемитские замечания, которые он делал в частном порядке (например, он называл мистера Барышникова не евреем, а Мойшей). А советского критика из Ленинграда, имени которого мистер Нуреев не указал, он назвал сукой».

«С дядей было непросто, – рассказывал его племянник Юрий Евграфов. – Люди часто его побаивались. Дядя был вспыльчив и мог обращаться с окружающими очень грубо, но в глубине души любил, когда ему давали отпор, – ему нравились сильные люди. Он сам говорил, что обращается со всеми только так, как они ему позволяют. Его многолетняя преданная помощница Дус Франсуа тоже от него натерпелась. Помню, меня еще в России шокировало, как она несла его чемоданы, а Рудольф ей говорил что-то вроде “тащи быстрее”. Но ей нравилось быть при нем, слушаться и терпеть его характер».

Утверждали, что однажды в Австралии Рудольф запустил креветочным паштетом в лицо балетному критику. В другой раз, сняв с себя туфлю, он угрожал дирижеру, заявив, что если тот не будет работать как положено, он даст ему этой самой туфлей по лицу. О том, что произошло у Рудольфа Нуреева с балериной Натальей Макаровой[49] во время их совместного выступления, впоследствии гадали все западные СМИ: «Нуреев дал Макаровой пощечину», «Нуреев ударил Наталью Макарову», «Рудольф Нуреев толкнул свою партнершу, после чего она упала».

Сама балерина во время первой же пресс-конференции заявила: «Ни за что и никогда я больше не намерена танцевать с этим человеком». Впоследствии на все вопросы о том, что же случилось на самом деле, Наталья упорно уходила от темы.

Завесу над этой тайной приоткрыл один из артистов кордебалета, наблюдавший случившееся: «Мне кажется, что коса нашла на камень. По мнению Рудольфа, Макарова работала не так идеально, как должна была и, когда ему это надоело, он просто отказался удерживать ее, после чего балерина рухнула на пол. Это был своего рода урок от Нуреева».

«Что я могу сказать о Рудике, как о партнере? – рассказывала Алла Осипенко. – Приведу пример. Когда я танцевала с Джоном Марковским[50], то чувствовала себя как у Христа за пазухой, абсолютно не сомневаясь в том, что, если упаду, он меня поддержит. С Рудольфом напряжение возникало: он в первую очередь думал о себе, а потом уже о партнерше, но это искупалось его необычайным внутренним посылом, энтузиазмом, талантом – ни у кого такого не было. Кстати, позднее в счастливом дуэте Рудика с Марго Фонтейн этого напряжения совсем не чувствовалось, у них произошло полное совпадение».

Переворачивал столы, вылил на голову танцовщице чай из чайника, надел блюдо на голову одному из артистов кордебалета, швырял в обидчика предметами, изготовленными из венецианского стекла ХV века («предметы» принадлежали хозяевам дома, в который Рудольф был приглашен, – Прим. авт.)… Примеры того, как буйствовал известный танцовщик, можно приводить до бесконечности. Что из этого правда, что – сказки, сегодня уже никто не узнает наверняка.

«Ничего подобного я никогда не наблюдала. Ни разу не видела, чтобы Рудольф ни с того ни с сего вышел из себя и тем более чтобы он дрался и кого-то оскорблял. Он был очень добрым человеком, уравновешенным и миролюбивым. Когда я оставалась без работы, Нуреев помогал, искал работу для меня», – вспоминала канадская прима-балерина Линн Сеймур.

«Я взрываюсь только тогда, когда это приносит результаты», – пошутил однажды Рудольф отвечая на вопрос одного из репортеров.

А вот еще одна история, которая, если верить журналистам, прозвучала из уст аккомпаниатора Рудольфа Нуреева, Элизабет Купер: «Мы ехали из Амстердама и Рудольф попросил меня прихватить с собой его багаж. “Ничего особенного, – сказал мне он. – Балетные туфли, всякая мелочь. Не хочу таскать с собой. Боюсь, потеряю. Сберегите это все для меня”. На таможне меня попросили открыть чемодан. Он был полон надувных кукол, эротических игрушек, перьев – всего того, что можно было купить в секс-шопах Амстердама. Когда я добралась до Парижа, этот шутник позвонил мне в четыре утра, и я услышала: “Надеюсь, вы нашли там что-нибудь для себя”».

«Однажды Рудик забыл свои сапоги, в которых он танцевал в “Шинели”, – вспоминала в одном из интервью русская балерина и подруга Нуреева, Марика Безобразова. – Мой папа, который был в Париже, успокоил Нуреева: “Не волнуйся. Я заеду к тебе домой, заберу сапоги и привезу их тебе в отель”. Благодаря заботе Дус, помощницы Рудольфа по хозяйству, папа взял не только сапоги, но и шлепанцы с гориллами на носах. Шлепанцы положил в один пакет, сапоги – в другой. И вот приезжает он к Рудику, открывает сумку, достает пакет с “гориллами”, отдает его и продолжает искать второй сверток. Рудик в это время открывает пакет и начинается материться – как только он один умел. Папа, конечно, тут же добавил: “Сапоги я тебе тоже привез”».

Но вернемся к работе Рудольфа Нуреева в Гранд-опера.

Только с высоты лет было по достоинству оценено все, что сделал для своих учеников Рудольф Нуреев. Он превратил разнородную труппу в профессионалов высокого класса. Хореограф Джером Роббинс писал: «Я глубоко уважаю сделанное им для театра. Он вытащил труппу из депрессии, научил ее соблюдать дисциплину, поставил перед молодежью цель, которой нужно было добиваться тяжким трудом. Он был искренне заинтересован в балете и артистах».

Французский танцовщик, балетмейстер, педагог Лоран Илер отмечал, что Рудольф Нуреев всегда давал шанс молодым артистам. Они могли его расстраивать, но лишь единожды. Следовало всегда быть на высоте, даже если это было за гранью возможного. Качество, композиция, осмысленность каждого движения для Нуреева всегда были важны.

Однажды Нуреев увидел, как один из его учеников пропустил движение: специально или случайно – неизвестно. Рудольф загадочно улыбнулся, медленно подошел к похолодевшему юноше и сказал: «Если вы так невнимательны к хореографии, я буду невнимателен к вашей карьере».

«Я помню, как Рудольф позвонил мне 31 декабря, – поведал как-то в интервью Лоран Илер. – Он сказал, что я должен выучить партии, и мы будем вместе танцевать. Я сказал: “Хорошо, Рудольф. Когда?”. – “Завтра, – ответил он. – Сейчас вы возвращаетесь в Оперу, берете кассету, а завтра, 1 января, будет спектакль”. Так я и сделал. Работал до пяти утра, а на следующий день я смог станцевать три танца. И не спрашивайте меня как. Рудольф учил нас откликаться и реагировать моментально. Согласитесь, что, когда вы задумываетесь о том, что вы не можете сделать какую-то вещь, сделать ее становится в три раза сложнее. Нужно учиться делать что-то, не задумываясь. Умение быстро реагировать – важное качество для исполнителя. Именно оно делает живым и интересным взаимодействие двух танцоров».

Здесь, на сцене Парижской национальной оперы стараниями Рудольфа Нуреева был поставлен балет «Раймонда», ставший настоящим событием для балетоманов. История красавицы Раймонды, дожидающейся своего возлюбленного из крестового похода, имеет незатейливый сюжет, однако в постановке Нуреева она заиграла совершенно новыми красками.

До Руди «Раймонду» пытались ставить многие мастера, включая Джорджа Баланчина, тем не менее полностью осуществить этот замысел удалось только Рудольфу Нурееву.

«Для этого требовалось большое количество танцовщиков и недюжинный талант», – скромно замечал новоявленный директор.

Вот как вспоминала о работе Нуреева в Гранд-опера его подруга юности, Любовь Мясникова: «Рудик учил своих воспитанников танцевать по-новому. Посмотрите на старый балет: здесь, как правило, партнер поддерживает балерину. Рудик во всех своих балетах заставил мужчин танцевать. Когда мы были на острове, я ему как-то сказала:

– Рудик, тебе не кажется, что искусство балета меркнет, скисает?

Он ответил:

– Да! Потому что no stars!

– А почему – нет звезд?

В стакане стояли сухарики длинненькие, тоненькие, он их все, один за другим, переломал и сказал:

– Потому что они все такие! Они хотят пить пиво, гулять и развлекаться. А надо жить в танце».

И Рудольф добился своего. Он научил своих воспитанников, впоследствии – звезд Парижской национальной оперы жить в танце.

– Скажите, вы с оптимизмом смотрите на молодое поколение танцовщиков, с которыми работаете? – как-то спросили Рудольфа Нуреева.

– Хороший вопрос. Не знаю. Мне нужно подумать об этом. Но, я надеюсь, что все то, что я вкладываю в них, просто так не забудется. Наша совместная работа запомнится моим ученикам, благодаря эмоциям, опыту, знаниям, отношению к тому, что я делаю. После стольких лет карьеры танцовщика мне есть что предложить. И мне очень важно, чтобы обо мне помнили.

Уже тогда, во время работы в Гранд-опера Рудольф стал чувствовать себя нехорошо. «Пустяки, пройдет», – думал он и продолжал заниматься делом.

Президент Парижской национальной оперы с 1983 по 1987 год, Андре Ларкие вспоминал: «Рудольф Нуреев был человеком, который дня не мог провести без танца. Если мы рассмотрим распорядок его дня в Париже, я скажу, что, даже когда вечером он шел с приятелями в ресторан, а он это любил, уже на следующее утро все равно был в опере с термосом горячего чая. Он пил и потел: водой и кровью. Ему нужно было танцевать так же, как нам с вами пить и есть».

«Когда к Рудольфу приходил какой-нибудь парнишка и говорил, что хочет танцевать, как он, – вспоминал в интервью массажист Нуреева Луиджи Пинотти, – Рудольф у него спрашивал: “Что для тебя важнее еда или танец? Если еда – ешь. А если танец, то обязательно танцуй”».

Несмотря на отсутствие миллионных гонораров, познавший в детстве нужду и голод, теперь Рудольф Нуреев мог позволить себе многое.

«Он коллекционировал драгоценности, антиквариат, старинные полотна, – рассказал в одной из передач, посвященных Нурееву народный артист России, советский и российский артист балета Андрис Лиепа. – Самая уникальная коллекция была в его парижской квартире. Побывав там, я как будто посетил один из залов Эрмитажа. Нуреев владел фермой в Вирджинии, приобрел два острова – в Средиземном и Атлантическом океане».

«Рудольф обожал антиквариат, картины, старинную мебель. Однажды я купил по его просьбе кровать, принадлежавшую любимой сестре Наполеона I, Полине Боргезе. Потом он попрекал меня этой покупкой: “Меня надули из-за тебя. Эксперты сказали, что это не настоящая, а копия”. Когда к Рудольфу пришла слава, он превратился в избалованного ребенка. Ему хотелось брать от жизни сразу все. Это порой проявлялось и в мелочах. Однажды в кафе мы его спросили: “Что ты хочешь из напитков?” Он ответил: “Сок, чай и кока-колу”. Когда мы ему сказали, что надо выбрать что-то одно, он возмутился», – рассказывал Пьер Лакотт.

90-е годы… Зрителям демонстрируют документальный фильм о Рудольфе Нурееве. Корреспондент берет интервью у любимой сестры Рудольфа Розы:

– Скажите, вот вы знаете, что ваш брат очень хорошо живет. Вы не завидуете ему?

– Это замечательно, что он хорошо живет, – по лицу женщины видно, что вопрос ей неприятен. – Кто работает, тот и живет.

Роза на минуту умокает, а после уже гораздо увереннее повторяет:

– Кто работает, тот и хорошо живет!

Постоянные перелеты из одной страны в другую, ежедневные концерты и репетиции, интервью, пресс-конференции. Неудивительно, что Рудольф Нуреев был назван одним из самых высокооплачиваемых танцовщиков среди балетных артистов. По подсчетам американского журнала Vanity Fair («Ярмарка тщеславия»), его состояние к определенному времени достигло восьмидесяти миллионов долларов. О нажитом непосильным трудом имуществе Рудольфа не писал только ленивый.

Замок у Ричмонд-парка в Лондоне, вилла в ля-Тюрби близ Монте-Карло, шестикомнатная квартира в Нью-Йорке (гостиная, по утверждению журналистов, была полностью оклеена рисовой бумагой ХIХ века), парижская квартира на набережной Вольтера с видом на Сену, Лувр и парк Тюильри. Лампы с абажурами, кресла в венецианском стиле, зеркала в позолоченных рамах, столовое серебро, коллекция старинных полотен с изображенными на них обнаженными атлетами – как справедливо заметил личный массажист Рудольфа Луиджи: «Кто-то цепляет на гвоздик календарь с голыми девицами, Рудольф же собирает картины с обнаженными парнями – все это и многое другое можно было увидеть в парижской квартире Руди. Кроме того, он мог похвастаться тридцатикомнатным ранчо в штате Вирджиния, фермой, виллой на острове Сен-Бартелеми, и архипелагом Ли Галли из трех островов».

Когда в компании друзей, с которыми Рудольф частенько проводил время на вечеринках, заходила речь о его замках и квартирах, артист говорил: «Я не был там несколько лет. Лучше спросите, как выглядит мой номер в отеле». А вот цитата еще из одного интервью Нуреева: «У меня есть недвижимость, у меня даже есть свой остров, но меня нигде никто не ждет. Меня ждут только на сцене».

Жанин Ренге вспоминала, как однажды Рудольф сказал ей, что многое из того, что у него было, он отдал бы за какую-нибудь недвижимость в Уфе. Но, увы…

Глава двадцатая

Мама, это я

Многое мог позволить себе мировая звезда балета Рудольф Нуреев. Не было только возможности прогуляться по Уфе, обнять родных, заглянуть в Кировский театр.

Вернись он на родную землю, его в любой момент могли арестовать «…за безответственный образ жизни, как они это называли». Все равно Рудик не оставлял надежды на то, что когда-нибудь увидит родных. Если невысказанные претензии к отцу, обида и противоречивые чувства мучили его на протяжении всей его жизни, то к маме он относился с невероятной нежностью и любовью. Друзья Рудольфа вспоминали: стоило ему заболеть, как он вспоминал маму, вспоминал, как в детстве она лечила своего Рудика, натирая ему грудь гусиным жиром. При любой удобной возможности он звонил ей, а поскольку в родительском уфимском доме телефона не было, Фарида бежала в местное почтовое отделение. Ни за какие коврижки не соглашалась она поверить, что на чужбине ее сын живет в сытости и достатке. Напротив, мама была уверена, что он голодает и сильно нуждается. Когда Рудольф собрался подарить ей цветной телевизор, Фарида испугалась: «А вдруг это его последние деньги?»

Пытаясь убедить власти СССР позволить сестрам и матери навестить его за рубежом, Рудольф обращался за содействием к британским властям. Премьер-министр Гарольд Вильсон[51] обещал убедить советских чиновников, но и у него ничего не вышло. В 1977 году Рудольф Нуреев предстал в Вашингтоне перед Федеральной комиссией по соблюдению Хельсинкских соглашений с жалобой на то, что его матери «отказывают в выезде, мотивируя это тем, что она стара и не перенесет полета». По просьбе артиста к Председателю Совета министров СССР Алексею Косыгину обращались более сорока сенаторов. Поданную петицию подписали семьдесят тысяч человек из восьмидесяти стран. В основном, это были танцовщики и музыканты, работающие в труппах в разных уголках мира.

Среди прочих письма с прошением подписали американский скрипач и дирижер Иегуди Менухин, британский актер и режиссер Джон Гилгуд, американский драматург Теннесси Уильямс. Рудик неизменно получал отказ.

И вот теперь, когда мама умирала, он возобновил попытки с удвоенной силой. И случилось чудо. В 1987 году Рудольф Нуреев получил разрешение на въезд в СССР на 72 часа. Сохранилась старая видеолента, запечатлевшая визит танцовщика. В аэропорту постаревшего артиста окружили журналисты.

– Как вы себя ощущаете?

– Я счастлив, что я здесь, что увижу маму, сестер.

– Как мама?

– Не очень хорошо. Это все, что я пока могу сказать.

– Вы удивлены, что вам дали визу спустя столько лет?

– Не очень. Гуманность в конечном счете всегда одерживает верх.

– По-вашему, вы здесь благодаря Горбачеву?[52]

– Не знаю. Возможно.

Впоследствии выяснилось, что немаловажную роль в том, чтобы Рудольф смог увидеться с близкими, сыграла супруга Михаила Сергеевича Раиса Максимовна Горбачева.

Рудик возвращался домой через 26 лет разлуки. Волнительной, с замиранием сердца, но безрадостной оказалась для него эта поездка.

«Когда Рудольф прилетел в Уфу, – вспомнила Тамара Закржевская, – мама его была очень плоха. Фарида Аглиулловна так ждала его все эти годы, а когда он приехал, не узнала. Сестры Нуреева потом рассказывали, как сын склонился над матерью и произнес:

“Мама, это я, Рудик”. Она только подняла руку, указала пальцем на его фотокарточку, стоявшую на тумбочке, сказала: “Там Рудик” и впала в беспамятство. Отец Нуреева умер двумя годами ранее. Они с сыном не смогли ни договориться, ни попрощаться. Когда у Хамита Фазлеевича спрашивали, чем занимается его сын, ему было стыдно говорить, что Рудик танцует».

Как когда-то в детстве, Рудольф пришел и на тот самый холм, с которого наблюдал, как отправляются с железнодорожного вокзала и как прибывают на него поезда. Это прежде, никем не замеченный, он мог хорошенько выплакаться здесь. В тот день с ним были сопровождающие. Никто не ждал его на Родине. Правда, в поездке Рудольфа Нуреева сопровождали сестра Розида, племянник Руслан и фотокорреспондент ТАСС Виктор Воног. Виктор вспоминал, как холодно встретила звезду мирового балета родная Уфа: «В театре в тот день объявили выходной день, и Нуреева очень неохотно пропустили в здание. Он поднялся на второй этаж, вошел в балетный зал, прошелся по сцене, где сделал первые балетные шаги. Очень хотел увидеться с Зайтуной Насретдиновой, но ее телефон не отвечал. В филармонии тоже никого не было. В хореографическое училище Рудольфа не пропустил вахтер, а в Художественном музее имени Нестерова, когда Нуреев хотел было сфотографироваться на фоне понравившейся картины, смотрительница подняла шум».

Не открывали двери, не отзывались на телефонные звонки и те друзья юности, которые по-прежнему жили в этом городе. Рудик понимал: над ним все еще висел дамоклов меч. Люди боялись попасть под раздачу. У каждого к тому времени были свои семьи, дети.

Вот как первый приезд звезды балета на родину описывала в своей статье уфимская журналистка Нина Жиленко: «…Машина медленно двигалась по улице Зенцова, где когда-то жила семья Нуреевых (дом не сохранился, на этом месте построили гаражи, общежитие). Вдруг Рудольф попросил водителя:

– Останови возле этого дерева!

Вышел из машины и с интересом и удивлением стал рассматривать ярко-красные припорошенные снегом гроздья рябины.

– Что это? Как называется дерево?

– Рудик, – растерянно проговорила Розида, – разве ты не знаешь?! Это рябина.

Как же он мог забыть рябину…»

Много позже Тамара Закржевская признается одному из корреспондентов: когда Нуреев остался в Париже, ее отец уничтожил большую часть фотографий Рудольфа, которые она сделала в студенческие годы.

«В ту пору разве что из утюга не кричали, что Нуреев – предатель Родины», – вспоминала она.

«Через три года моего пребывания на Западе я выработал защитный механизм, – рассказывал Рудольф Нуреев в одном из интервью. – Я, как утка, перья которой покрыты жиром. Вода стекает, птица остается сухой. Когда я читал биографию Федора Михайловича Достоевского, понял, насколько жестока была его судьба: его называли предателем, бесталанным писателем. Он тяжело болел. Что я могу сказать? Мой путь гораздо легче».

Глава двадцать первая

Он привез хлеб

Через два года после этой поездки Рудольфа Нуреева пригласили выступить на сцене Кировского театра. О том, кем он является на Западе, в России почти никто не знал.

Имя врага народа советская пресса предала забвению.

Перспектива вновь вернуться на родину очень волновала артиста. Своими переживаниями делился он с журналистами: «Для меня это огромное эмоциональное событие – я возвращаюсь на сцену Кировского театра, где когда-то начинал. Меня волнует, как пройдет встреча с театром: будут ли горячие объятия и поцелуи или же, напротив, она окажется холодной? Как примет меня публика? Я жду встречи с друзьями, с танцовщиками – у меня в Кировском было одиннадцать партнерш, но все они, кажется, уже покинули сцену. Наконец я увижу своего педагога Анну Ивановну Удальцову».

Тамара Закржевская помнит, как встречала друга в аэропорту, как долго осматривала таможня его багаж.

«Багажа было много. Я спросила:

– Рудик, что ты такое привез?

– Мне сказали, что у вас здесь нет хлеба, воды. Я все взял с собой.

Представляете, он хлеб привез! Таможенники все распаковывали, хлеб разламывали».

И вот он – Кировский театр. И ощущения, как когда-то в юности. Правда, тогда он стоял на крыльце один, а ныне – несметное количество журналистов, собравшихся у входа и в самом здании. А вот тот самый музей, в котором собраны фотографии всех, кто в разное время составлял славу и гордость театра: Нижинский, Карсавина, Павлова и … он – Нуреев.

Хранитель театрального музея Марина Вивьен вспомнила: «Он взял меня за руку и сказал: “Пойдемте куда-нибудь подальше”, мы вышли в соседнюю комнату, и Рудольф заплакал».

«Мы с Константином Сергеевым были очень рады видеть Рудика в Ленинграде, – вспоминала Наталья Дудинская. – Когда он танцевал на сцене Кировского после такого длительного перерыва, собрались все наши. Зал был забит битком. Яблоку негде было упасть».

Желанный гость на всех сценах мира, в Кировском Нуреев танцевал «Сильфиду». Читаем в «Энциклопедическом словаре» Ф. Ф. Павленкова: «Сильфиды – мифические духи женского пола, которые обитают в воздухе и которым приписывают красоту и крепкое любовное влияние.

Оставив свою невесту накануне свадьбы, молодой шотландец Джеймс устремляется за своей мечтой – призрачным духом воздуха Сильфидой. Очарованный, он хочет, во что бы то ни стало завладеть ею и набрасывает Сильфиде на плечи волшебный шарф, после чего его любимая теряет крылья и погибает. За другого выходит замуж брошенная им невеста. Джеймс понимает: в погоне за призрачной мечтой, он потерял земное счастье».

– У меня железное терпение, – сказал одному из журналистов Рудольф. – Я многое пережил. И я очень хотел станцевать на этой сцене. Я приехал сюда. Связки порваны на обеих ногах, но я тем не менее станцевал. Скажите, кто в этой стране может похвастаться тем, что танцует лучше меня – в 19, в 23, в 35 лет? А мне 52! […] У вас чудная страна. Эта Европа высохшая, Америка, Африка, Азия…

– Но эта страна и ваша тоже, – заметил корреспондент.

– Вот моя страна, – и Рудольф указал на сцену.

На этот раз он решился задержаться подольше, припасть к Ленинграду, как в юности, заглянуть к той, которая когда-то дала ему путевку в большой балет. Анне Ивановне Удальцовой исполнилось к тому времени сто лет.

«Очевидно, Рудольф боялся, что я могу его не принять. Но я так решила: если государство его простило, я не могу быть приверженцем короля больше, чем сам король. Мы целовались, обнимались, и я радовалась», вспоминала об этой встрече Анна Ивановна.

К счастью, и эта встреча сохранилась на видеопленке.

– Вы совсем не изменились, – улыбается Нуреев, глядя на своего педагога

– Не изменилась? А меж тем мне уже сто лет.

– Завидую. Мне тоже хочется сто лет.

– Я рада, что я тебя вижу. Нужно было дожить до ста лет, чтобы ты ко мне приехал. Ты по-прежнему хорошо танцуешь?

– Я еще танцую, да.

– А ты не прислал мне свою «Автобиографию». Забыл?

– Будет новая. Та – старая.

– Мне надо старую. В новой я уже не участвую.

Глава двадцать вторая

«Розовый треугольник», или Я его этому не учила

Встреча с Анной Ивановной могла бы стать одним из самых теплых воспоминаний о поездке в Петербург, если бы не одна фраза женщины, которая, вероятно была произнесена по простоте душевной, но, по свидетельству близких Рудольфа, задела его:

«Кто бы мог подумать, что из сопливого татарчонка вырастет знаменитый танцор, который будет общаться с женой американского президента».

Конечно, артист обратил внимание на первую часть предложения. Вторая часть – про отношения Нуреева с Жаклин Кеннеди-Онассис – уже давно являлась предметом обсуждения многих западных СМИ. Что может связывать некогда первую леди Америки, а теперь супругу влиятельного миллиардера Аристотеля Онассиса[53] с «советским танцовщиком», пусть даже очень талантливым?

Вот Жаклин во всеуслышание восторгается недавно увиденным балетом с участием Нуреева и Фонтейн, а вот репортер «Нью-Йорк таймс» описывает, как Жаклин с еще одной приятельницей Рудольфа хозяйничает у него на кухне, собираясь приготовить бифштекс. Вероятно, знаменитый Нуреев пришел бы в ярость (удивился? покраснел?), если бы узнал, что через десять с лишним лет после его смерти, публика будет взапой читать о перипетиях его любовных приключений с семьей Кеннеди, описанных голливудским биографом Дарвином Портером и его соавтором, независимым издателем Данфортом Принсом в книге «Розовый треугольник», вышедшей в 2014 году.

История, предложенная читателям, начинается в 1963 году, когда Нуреев и его партнерша Марго Фонтейн были приглашены Жаклин Кеннеди в Белый дом. Именно тогда, по словам авторов «Розового треугольника», Рудик попытался приударить за первой леди, которая все еще была замужем за президентом. По-хозяйски усевшись в кресло Джона, Руди, зная, что президент страдает от болей в спине, заявил: «В отличие от спины вашего мужа, моя спина никогда не болит». По словам авторов книги, с того вечера и начался роман Нуреева и Жаклин. Впоследствии она не пропускала ни одного его балета и бесстыдно изменяла с танцовщиком своему мужу.

Не менее интересную статью в свое время опубликовал французский еженедельный журнал Paris match. В ней говорилось, что еще в 1968 году, на одной из вечеринок, будучи в подпитии, русский танцовщик Нуреев хвастался своим романом с супругой президента, которая старше его на девять лет. А незадолго до своей смерти Рудик, якобы, заявил корреспонденту одной датской газеты, что все женщины, включая Жаклин Кеннеди, всегда считали его очень сексуальным.

«Я – самый сексуальный из ныне живущих мужчин. Да вы спросите Ли Радзивилл[54], спросите Джеки Кеннеди. И если вы мне не верите, спросите Роберта и Джона Кеннеди-младшего. Никто передо мной не устоит. Все, кто спал со мной, влюблялись в меня», – заявил Нуреев.

Возможно, кто-то, читая это интервью, посмеялся, отметив, что мистер Руди еще тот шутник и хулиган, но только не авторы «Розового треугольника». Как известно, в каждой шутке есть доля правды и вот, закрутив на страницах книги роман с Жаклин, Рудольф уже целуется в телефонной будке с ее деверем Робертом Кеннеди. Но и этого мало неуемному русскому! Начинающая подозревать неладное Жаклин делится своими соображениями с писателем Труменом Капоте[55]: «Мне кажется, Руди постоянно хочет совратить каждого члена моей семьи, даже моего подрастающего сына».

Она, конечно, оказывается права и в конце концов порывает с танцовщиком. Страшно представить, что сказала бы Анна Ивановна, прочитав данную книгу. Страшно, но можно.

«Помню, мы с Удальцовой смотрели видеокассету с записью современных танцев, которые исполнял Рудольф. Он передал эту кассету через сестру Розу, – рассказывала подруга юности Нуреева, Любовь Мясникова. – Рудик танцевал, принимая очень откровенные позы. Анна Ивановна внимательно смотрела на экран, а потом заявила: “Я его этому не учила!”».

Глава двадцать третья

Я не вернусь

Один за другим уходили дорогие ему люди: мама, Эрик, Марго.

В последние годы своей жизни Брун прятался от него в Австралии и много, напряженно работал.

«Невозможно все время жить на пороховой бочке, – жаловался он общим друзьям. – Если Рудольф надеялся, что я смогу терпеть все эти взрывы и вспышки до конца своей жизни, мне очень жаль. Этого не будет».

Время от времени Рудик делал Эрику «сюрпризы», являясь незваным гостем на приемы, выскакивая из чужих машин. Эрик не радовался. Он хамил и закрывался в доме.

«И все равно он любит меня!» – самодовольно заявлял Рудольф.

Их роман продолжался до 1986 года. В марте Рудольф Нуреев вылетел в Сидней – попрощаться: Брун был смертельно болен, жить ему оставалось недолго. Когда самолет был готов взлететь, пассажиров попросили выйти, объяснив задержку техническими неисправностями. Рудик был уверен, что это сотрудники КГБ, что они пришли за ним. Наотрез отказавшись покинуть самолет, он уговорил стюардессу спрятать его.

«Идите в туалет, я запру вас, а им скажу, что здесь ничего не работает», – сказала она.

«Помню, как обыскивали самолет, как ломились в дверь, за которой я стоял. Я уставился в зеркало и видел, как седею», – рассказывал об этом эпизоде Нуреев.

В одном из фильмов о Рудольфе Нурееве можно увидеть объявление о розыске: две фотографии Рудика – в профиль и анфас. Ниже, под снимками на английском языке написано: «Если вы знаете местоположение этого человека, обратитесь в Советское посольство».

Он пробыл у постели умирающего Эрика всю ночь.

Брун скончался в одной из больниц Торонто в возрасте 57 лет. Причиной смерти его лечащий врач назвал рак легких, однако были среди его знакомых и те, кто говорил о СПИДе. Эрика похоронили под Копенгагеном, неподалеку от дома, в котором он вырос.

Смерть друга стала для Нуреева страшным ударом.

«Я ушел из Парижской оперы, – рассказывал журналистам Рудольф. – Тем более что человек, который был моим менеджером 29 лет, тоже умер. Я купил этот остров (Ли Галли в Средиземном море – Прим. авт.) и теперь хочу решить, как жить дальше: буду ли я просто бездельничать или продолжу терзать свои ноги…»

«В 1983 году Рудольф пришел ко мне на прием. Он жаловался на обмороки, слабость», – рассказывал журналистам парижский врач Мишель Канези.

Ни о каком СПИДе никто тогда не подумал. В то время эта болезнь была мало изучена и считалась уделом наркоманов. При более тщательном обследовании анализ крови подтвердил: Рудольф Нуреев действительно болен СПИДом и болезнь его развивается около четырех лет.

По воспоминаниям Канези, озвученный диагноз не вызвал у артиста паники. Как и всегда он продолжал усердно работать, а заботы о своем здоровье возложил на тех, кто этим должен был заниматься. Поначалу Рудик был уверен: с его деньгами можно вылечить любую болезнь. Кто действительно паниковал, так это доктор.

«Если я ошибусь, на меня ополчится весь мир», – говорил он.

Лечение принесло лишь кратковременный результат. Впрочем, лечился Рудольф нехотя и безалаберно. Болезнь прогрессировала. Диагноз танцовщик старательно скрывал.

«Дело в том, что в начале восьмидесятых годов США закрыли границу для людей с этим заболеванием, и Рудольф Нуреев запросто мог лишиться там абсолютно всего, а именно в этот период в Америке полным ходом шла работа над балетом «Король и я»[56], – объяснял Канези.

К радости Рудольфа, «Король….» вышел в назначенный срок.

«Нуреева не узнать. Он довольно небрежно танцует в этом спектакле», – заявляли критики, побывавшие на премьере. К счастью для Руди, они не знали истинных причин его «небрежности».

Ученик Нуреева, его друг, французский танцовщик и хореограф Шарль Жюд вспоминал: «Я знал, что Рудольф нездоров, но не знал, какой именно у него недуг. Как-то после репетиции я подошел к нему и спросил:

– Как вы себя чувствуете? Как ваше обследование?

Он ответил:

– Если все будет хорошо, я буду жить.

Лишь спустя два года я узнал, чем он болен на самом деле, но мы никогда об этом с ним не говорили».

Медленно, но верно подтачивала болезнь организм Рудольфа. Ноги уже не слушались его. Пришло время задуматься над вопросом, который много лет назад задала ему во время интервью дотошная журналистка: «Что, если вы не сможете больше танцевать? Что вы будете делать?»

Тогда еще молодой, здоровый, полный сил Нуреев ответил: «Я смогу. Зачем мне думать о черных днях? Если же они и наступят, это будут дни развлечений».

«Развлекаться» Рудик решил с дирижерской палочкой в руке.

Его желание стать дирижером поддержали Карл Бем[57], Герберт фон Караян[58] и Леонард Бернштейн[59]. Последний порекомендовал Рудольфу посетить класс дирижирования при школе Джульярда. Друзья и коллеги Нуреева вспоминали, с какой страстью он принялся «зубрить» Баха на своем маленьком портативном пианино, сумку с которым – а пианино было достаточно тяжелое – носили все его коллеги и ученики по очереди.

В 1992 году, во время европейского турне, танцовщик дирижировал венским Резиденц-оркестром. Весной того же года по приглашению директора Татарского оперного театра, Рауфаля Мухаметзянова, Рудольф Нуреев посетил Казань, где дирижировал балетами «Ромео и Джульетта» и «Щелкунчик».

Подруга юности Рудольфа Нуреева, Любовь Мясникова рассказала: «Вспоминаю его последний день рождения – 17 марта 1992 года. Он приехал из Казани, где дирижировал музыкой Сергея Прокофьева “Ромео и Джульетта”, совсем больным. Мы не знали, что у него СПИД – это только наша старшая сестра Марина – врач, прекрасный диагност, высказала такое предположение, которое мы с гневом отвергли. Думали, у него просто воспаление легких. Мама волновалась: у Рудика температура, надо что-то делать… Вместе с тем мы так хорошо посидели, пришли друзья, Нинель Кургапкина… Рудик был очень доволен, просто счастлив, ему звонили со всего мира. Но устал. Пошел в другую комнату, прилег на диванчик.

Мама спрашивает: “Рудинька, вы добились всего, чего хотели, а чего вы все-таки хотели бы еще?” А он отвечает: “Жить! Жить! Жить!”».

В 1992 году на премьере балета «Баядерка», поставленной в Гранд-опера (в постановке Нурееву помогала давняя партнерша и подруга Нинель Кургапкина – Прим. авт.), артист получил высшую награду Франции за заслуги в области искусства. Уже тогда он ходил с большим трудом.

«В начале девяностых Рудольф позвонил мне и сообщил, что завел собаку. Он всегда хотел купить себе четвероногого друга и наконец решился – взял маленького ротвейлера из приюта для больных животных. Это его очень воодушевило, – рассказывала журналистам актриса Жанетт Этеридж. – Я предупредила Рудольфа, чтобы он не вздумал обучать собаку французскому и русскому языкам, поскольку я смогу разговаривать с ней только на английском. Судя по тому как собака меня понимала и слушалась, когда я впервые ее увидела, Рудик специально обучил ее английскому.

Собаку Рудольф назвал Солярия. На самом деле, это должен был быть Солор – в честь любимого героя Нуреева из «Баядерки». Но собака была представительницей слабого пола.

После смерти Руди собаку взяла Марика Безобразова».

«Он по-прежнему совершал перелеты: Лондон – Париж – Вена, потом была поездка в Россию. В середине марта, находясь в Петербурге, Рудольф почувствовал себя значительно хуже и вернулся в Париж, – рассказывала балерина Марика Безобразова. – Здесь его ждал личный врач Мишель Канези и частный госпиталь, где Рудольф лечился под вымышленным именем. К середине апреля он почувствовал себя лучше и, взяв с собой медсестру, уехал в Нью-Йорк, где должен был дирижировать «Ромео и Джульеттой» в Американском театре балета. Только некоторые из его ближайших друзей знали о том, чем Руди болен. С каждым днем организм его слабел, но Рудольф продолжал делать вид, что у него все в порядке. Он купил себе новую яхту в Неаполе, загорал на своем острове, а потом с головой окунулся в репетиции «Баядерки», которая открывала сезон в Париже в октябре. Рудольф занимался постановкой балета и должен был выступить в качестве дирижера. Ему помогали 62-летняя Нинель Кургапкина и французские друзья.

А потом были поездки в больницу, медицинские процедуры дома, таблетки, капли. Но каждый вечер, в шесть часов он начинал собираться в оперу. Однажды Рудик рухнул на пол на глазах у всех присутствующих. Все замерли, а Нуреев рявкнул: “Продолжайте в том же духе!”

После случившегося рядом со сценой поставили диван, с которого Рудольф наблюдал за танцующими.

Помню, как он вернулся домой после трудной и продолжительной репетиции. Рудику явно было очень плохо. Именно в этот момент к нему пришли Мод и Нинель. “Кого послать первой?” – спросила я. “Балетное дело – превыше всего. Позовите Нинель”.

Он угасал, но продолжал совершать перелеты. Последний раз я увидела его после Рождества, в госпитале. Рудольф лежал на подушках, он не узнал меня, но в его палате звучала музыка Баха. Нуреев дирижировал, видимо, репетируя какой-то будущий свой концерт».

Умер Рудик 6 января 1993 года, в возрасте 54 лет.

Только годы спустя после его смерти по постановлению Конституционного суда РФ, Рудольф Хамитович Нуреев был оправдан на основании Закона РФ «О реабилитации жертв политических репрессий».

Из статьи, опубликованной в газете «Нью-Йорк таймс», от 7 января 1993 года: «“Смерть Рудольфа Нуреева была вызвана сердечным заболеванием, – сказал врач знаменитого танцовщика Мишель Канези, отказавшись вдаваться в подробности. – Исходя из пожеланий моего подопечного, я больше ничего не могу сказать”.

Близкие друзья мистера Нуреева, в свою очередь, уверяют, что причиной его смерти стал СПИД. Артист поступил в госпиталь “Нотр-Дам-дю-Перпетюэль-Секур” в Леваллуа, в пригороде Парижа незадолго до смерти […]

В свободное от работы время мистер Нуреев любил устраивать вечеринки, его часто замечали в компании влиятельных людей».

Как часто эти самые «влиятельные люди» удовлетворяли за счет Рудольфа, за счет заработанного тяжким трудом имени собственное тщеславие. Так, узнав о том, что миллиардер Онассис опекает американскую и греческую певицу Марию Каллас, греческий миллионер Ниархос взял под опеку Рудольфа. Он предоставил в распоряжение артиста свою лучшую яхту и остров в Эгейском море.

«Что касается личной жизни, – продолжал корреспондент “Нью-Йорк таймс”, – танцовщику удалось сохранить ее в тайне. Как сказал мистер Нуреев в одном из интервью в 1970 году: “Конечно, у меня, как и у любого человека есть личная жизнь. Но я не думаю, что общественность должна о ней знать. Согласны?”».

В свое время в «Автобиографии» Рудольф писал: «Каждому должно быть очевидно, что очень неприятно становиться объектом назойливого любопытства, когда перед публикой раскрывают все детали твоей личной жизни. Такая форма журналистской болтовни – одна из тех вещей на Западе, которую я нахожу отвратительной».

Похоронили Рудика на русском кладбище «Сент-Женевьев-де Буа» под Парижем.

«Нью-Йорк таймс», 13 января 1993 года:

«Дубовый гроб Нуреева опустили в землю без богослужений. Он был похоронен в 60 футах от могилы хореографа Сержа Лифаря. Всего на этом кладбище лежат более трех тысяч русских. Похоронам предшествовала гражданская панихида.

Семья Нуреевых – две, оставшиеся в живых сестры, две племянницы и два племянника стояли вокруг гроба, лестницу заполнили ученики из балетной труппы, воспитанники знаменитого танцовщика (труппа состоит из 24 человек). Молодые люди положили по обе стороны парадной лестницы букеты белых хризантем. 45-минутная программа началась с фуги Баха «Искусство фуги». Затем последовали литературные отрывки на пяти языках, прочитанные друзьями танцовщика, а также дальнейшие музыкальные отрывки (в исполнении небольшого струнного ансамбля, флейтиста и сопрано) Баха, Чайковского, снова Баха. Читали стихи, по слухам, подготовленные к церемонии самим Нуреевым незадолго до смерти. Это были отрывки из произведений Пушкина, Гете, Рембо. Особенно были красноречивы строки из пушкинского «Евгения Онегина»:

Придет ли час моей свободы?

Пора, пора! – взываю к ней;

Брожу над морем, жду погоды,

Маню ветрила кораблей.

Под ризой бурь, с волнами споря.

По вольному распутью моря

Когда ж начну я вольный бег?

Пора покинуть скучный брег

Мне неприязненной стихии

И средь полуденных зыбей,

Под небом Африки моей,

Вздыхать о сумрачной России,

Где я страдал, где я любил,

Где сердце я похоронил.

Надгробная речь была произнесена министром культуры и образования господином Джеком Лангом, который отметил, что Нуреев хотел быть похороненным во Франции, стране, куда он бежал из Советского Союза в 1961 году, где он возглавлял национальную балетную труппу и где он провел свои последние месяцы.

“Вы предпочли быть погребенным в земле Франции, которая гостеприимно приняла вас”, – сказал мистер Ланг. Также он отдал должное мужеству танцовщика, с которым тот боролся со своей болезнью (напомним, друзья Нуреева утверждают, что он был болен СПИДом).

“Он противостоял болезни и смерти с той же ясностью и тем же мужеством, которые определяли его жизнь, – сказал мистер Ланг. – Он молчал, но боролся. Он страдал, но работал”. На гражданской церемонии также присутствовали Франсуа Леотар – французский министр культуры в конце 1980-х годов, а также многие друзья и бывшие коллеги. Среди них были Патрик Дюпон, Иветт Шовир, Карла Фраччи, Линн Сеймур, Марика Безобрасова, Жизлен Тесмар, Каролин Карлсон, Зизи Жанмер, Ролан Пети, Жан Бабиле, Джон Ноймайер, Руди ван Данциг, Флемминг Флинт, Джон Тарас, Лесли Кэрон и Ли Радзивелл».

Спустя годы Шарль Жюд рассказал: «Когда Рудольф был еще жив, но очень сильно болел, его американский адвокат и врач, собравшись с духом, задали ему вопрос, где именно он хотел бы быть похоронен? Он попросил час на раздумье, а когда час истек, ответил, что хотел бы, чтобы его погребли в Париже».

Роскошным подарком, который друзья преподнесли Рудольфу Нурееву уже после смерти, стал цветастый ковер, укрывший его могилу. Художник Парижской оперы Энцо Фриджерио вспомнил, что его гениальный друг любил и коллекционировал килимы[60]. Энцо создал эскиз, повторяющий узор на одном из любимых килимов Нуреева. В качестве материала для воплощения идеи была выбрана мозаика, мельчайшие частицы которой визуально повторяют структуру ковра.

«Рудик был против, чтобы его хоронили рядом с Лифарем. Ведь, как это ни странно, именно Серж Лифарь (русский эмигрант первой волны во Франции) написал самую отвратительную, разгромную статью о Нурееве. Лифарь, который в 1961 году вручал Рудольфу награду, как лучшему танцовщику! Кажется, не было ни одной советской газеты, которая бы ее не перепечатала», – вспоминала Тамара Закржевская.

«Нуреев нестабилен, истеричен и тщеславен. Мальчишка взбунтовался против дисциплины, необходимой во всяком виде искусства. Он взял английское гражданство и, видимо, надеется стать лордом, что комично для человека, родившегося в Сибири. Он заявляет, что не любит ни Россию, ни Францию (которая его приняла). Ни к Британии, ни к Америке у него тоже нет никаких чувств. Тогда что же он любит?» – писал Серж Лифарь.

– Вы не сожалеете, что уехали отсюда? – спросил Рудольфа Нуреева один из журналистов во время последнего визита артиста в Кировский.

– Нет… В противном случае я всю жизнь провел бы в этой (Нуреев показал рукой на стены театра) пыльной коробке.

Ни пролетевшая жизнь, ни опыт, ни сложности, с которыми столкнулся, ни одиночество, не смогли разубедить Рудика в том, в чем он был уверен в 24 года, когда писал в «Автобиографии»: «Мне претят жесткие рамки, я изо всех сил стараюсь найти новые возможности, развить разные стороны моей натуры, открыть, в чем состоит ее сущность. Поэтому я не вернусь в Россию. Я чувствую настоятельную потребность разбить окружавшую меня скорлупу, искать, испытывать, исследовать. Я хочу, подобно слепому, попробовать на ощупь все, что меня окружает. Есть еще много неизвестных мне стран и людей, немало и тех, с которыми я едва знаком. Я хочу иметь возможность работать повсюду – в Нью-Йорке, Париже, Лондоне, Токио и, разумеется, в самом, на мой вкус, прекрасном из театров – сине-серебряном Кировском в Ленинграде. Я не желаю, чтобы кто-то решал за меня мое будущее, определял, в каком направлении мне “следует” развиваться. Я попробую дойти до этого самостоятельно. Вот что я понимаю под словом “свобода”».

P.S.

Почти сразу же после смерти Рудольфа Нуреева, фонд его имени организовал продажу его имущества на аукционах Christie’s. Первые намеченные торги в Лондоне и Нью-Йорке были отменены, а парижская квартира опечатана по протесту сестры Нуреева Розы и ее дочери Гюзели, начавших судебную тяжбу с Фондом. Тем не менее торги состоялись в 1995 году – в январе в Нью-Йорке, где было распродано американское имущество на сумму 7,9 миллиона долларов, а также в ноябре в Лондоне, где были проданы парижские вещи (среди прочего картина Теодора Жерико). Согласно завещанию, европейским имуществом распорядился Ballet Promotion Foundation, зарегистрированный Нуреевым в Лихтенштейне в 1975 году. Американским же имуществом занимался вновь созданный Rudolf Nureyev Dance Foundation со штаб-квартирой в Чикаго. Что касается костюмов, документов и личных вещей – они попали на хранение в Национальную библиотеку Франции и музей Карнавале. В 2013 году по инициативе членов совета директоров Фонда Нуреева оставшиеся предметы были выставлены в Национальном центре сценического костюма в Мулене.

Ролан Пети

Вместе с нуреевым

Предисловие

Существует мой Нуреев, твой Нуреев, его, ее, наш, ваш, их, – у каждого он свой.

Одни станут описывать его человеком вспыльчивым и обольстительным, другие – заносчивым и жестоким, а третьи станут уверять, что он был веселым и остроумным.

Для меня же он соединял в себе все эти черты; более того, хочу добавить, что он обладал одним редкостным свойством – даром дружбы.

Я пишу эту небольшую книгу о моем друге Нурееве, чтобы вновь соприкоснуться с ним, вернуть из небытия те преходящие мгновения работы и духовной близости, которые нас объединяли. Постараюсь избежать при этом казенных слов, чтобы не сделать из него «икону», какой он никогда не был, но описать живого человека, который сжигал себя на сцене, уничтожал собеседника своим безжалостным юмором, беспредельно любил свое искусство и наслаждался жизнью с необузданной жадностью, приведшей его к преждевременной смерти.

Все эти мгновения совместных репетиций, радостей и смеха живут во мне по сей день, и память о них не тускнеет. Споры, скандалы, самые жестокие выходки, самые несправедливые оскорбления – эти раны быстро затягивались, и каждый из нас ждал, когда же другой сделает первый шаг к примирению, стремясь восстановить драгоценные узы дружбы.

Судьба, этот извечный хореограф, правила нашим с Нуреевым «temps liés»[61], нашими общими спектаклями и сердечной – хотя и часто омрачаемой ссорами, – дружбой, даря ей то сладостные затишья, то бурные, а иногда и нежданные ускорения. И все-таки, несмотря на случайные размолвки, в которых был виноват то я, то он, мои чувства к нему остались неизменными.

«Тан лиé» – балетный термин, включенный во все специальные балетные словари, начиная с XVIII века.

«Уровень мастерства танцовщиков не имеет значения, главное – низко присесть, сгибая колени и добиваясь плавности движений» (Новерр, 1790)[62].

«Лиé (или легато) служит для объединения нескольких движений» (Артюр Сен-Леон, 1852)[63].

«Le temps liés» is widely used combination which in beginners classes and gradually increases in difficilty» (Basic Principles of Classical Ballet, Agrippina Vaganova, 1934)[64].

«Тан лие – это серия движений, которые помогают менять вес тела, перенося его с одной ноги на другую, связывать одну позицию с другой, что требует полного владения всем телом. Каждое из движений должно буквально заставить петь тело, которое вытягивается, растет во все стороны, соотнося свои пространственные способности с движением на полу и в воздухе, в поддержках. «Тан лие» бывают передними и обратными». (Роз-Мари Лаан «Педагогика классического танца», Амфора, 1981).

В 1957 году меня пригласили в один европейский город[65] на международный артистический конкурс, организованный русскими. Я отказался в нем участвовать, боясь, что мой приезд может принять политическую окраску, – одному Богу известно, насколько мне чужды коммунистические идеалы. Вместо меня туда отправилась балетная труппа парижской Гранд-опера[66].

В 1959 году поступило новое приглашение, но уже в другую страну. Я тотчас согласился, специально оговорив при этом, что не стану участвовать ни в каких дебатах и уж, тем более, давать интервью, которые могли бы создать ложное представление о моей солидарности с советским принципом распределения культуры «сверху», подобно талонам на питание.

Андре Томазо, организатор моей поездки, выполнил это условие. Из окна моего номера Гранд-отеля в Вене я наблюдал за демонстрацией многочисленных коллективов всех видов – балетных, театральных и оркестровых. Они с энтузиазмом шествовали по улицам австрийской столицы, неся транспаранты с лозунгами и распевая революционные гимны. Сам я выходил из отеля лишь в театр, где моя труппа должна была исполнять балет «Сирано де Бержерак», и при этом выбирал окольные пути, опасаясь нежелательных встреч; слава богу, мне удалось не столкнуться ни с кем из участников конкурса. И все-таки я хорошо запомнил молодого казаха со смеющимися глазами и сочными губами, который после спектакля пробрался в мою гримерку. Это был Нуреев. Он представился и, радостно потирая руки, пробормотал несколько слов по-английски, последними из которых были: «I see you again»[67].

Я вернулся в Париж и забыл об этой мимолетной встрече, как вдруг несколько месяцев спустя узнал из газет, что известный молодой танцовщик Ленинградского балета, дававшего спектакли в Театре Елисейских полей[68], попросил политического убежища у французских властей; это произошло в аэропорту Бурже, когда артисты Кировского балета возвращались домой, «на зимние квартиры»[69]. Стремясь ограничить свободу советских граждан, КГБ организовал заслон из своих русских сотрудников в штатском (при участии французских мобильных полицейских, которые никак не могли понять, в чем их задача), умело расставленных по всему залу отлетов и готовых задержать любого потенциального беглеца.

И этим дерзким беглецом оказался не кто иной, как мой юный друг, приходивший ко мне в гримерку в Вене, чтобы расхвалить наш балет. Да, на газетных снимках, иллюстрирующих это событие, я увидел знакомое скуластое лицо, смеющееся и счастливое: Нурееву наконец-то удалось сделать первый шаг по своей дороге к славе, куда его влекла только страсть к движению, к танцу, – она позволила ему выразить себя и указала, таким образом, путь, который ему предстояло пройти.

Избавившись от коммунистического гнета, Нуреев уехал в Лондон на постоянную работу по приглашению Марго Фонтейн: великая балерина, уставшая от своей монотонной театральной жизни, решила испробовать это неожиданное бодрящее средство – юного варвара, который одним фактом своего присутствия уже создавал сенсацию, чьи отсветы падали и на его партнерш; рядом с ним самые неказистые преображались в красавиц, а толстые худели, измученные сумасшедшей нагрузкой, навязанной этим одержимым. Легко представить, что в глазах Марго Нуреев был той самой жемчужиной, которой недоставало в ее короне, и она твердо решила ее заполучить.

Очень скоро феномен под названием «Нуреев» стал вездесущим: гастроли по всему миру, восторженные отзывы о его подвигах в Нью-Йорке, Париже, Лондоне, словом, повсюду, куда ни глянь, был Нуреев.

Я же продолжал существовать в других местах, на других сценах, деля свою жизнь между танцем и любовью к семье; иногда я думал о Марго, о ее новых успехах, которые часто связывались со слухами о скандальных выходках Нуреева (его рука в ширинке канадского полицейского, его пощечина артистке кордебалета и т. д.) – какая реклама! Этот молодой атлет был истинным кумиром масс-медиа, и его хореографические достижения, в сочетании с неудержимой жизненной силой, мгновенно превратили танцовщика в суперзвезду, такую же всепобеждающую, обожаемую и противоречивую, как Рудольф Валентино[70], которого он позже сыграет в кино.

Рудольф Нуреев… Теперь это имя было у всех на устах. Такого не случалось со времен Фрэнка Синатры, Элвиса Пресли и нескольких других суперзвезд. Повсюду восторженные фанаты истерически кричали, визжали, плакали от счастья при виде своего обожаемого кумира, хотя на сей раз, это чудо свершил не киноэкран и не шоу-бизнес, – оно возникло из хрупкого и вечного искусства танца, которое благодаря этому выдающемуся феномену повергало в экстаз всех без исключения – и в столицах, и в самом дальнем захолустье. Но как же все это было далеко от моих финансовых проблем, от непрерывных поисков средств, которые позволили бы мне создать новые балеты и добиться успеха моей труппы!

Рудольф не отличался красотой в общепринятом смысле этого слова – среднего роста, гибкий, мощный, крепкие бедра, мускулистые, но коротковатые ноги, плоская, как у мальчика-переростка, грудная клетка, сильные руки, чувственный рот с ложбинкой на верхней губе, нагловатая ухмылка шпаны, карие глаза с золотистыми искорками, слегка вогнутый нос и шевелюра изменчивого цвета, как песок на солнце. В общем, ничего необычного, но стоило ему кем-то заинтересоваться, как он завоевывал этого человека с первого взгляда – вопрошающего и словно говорившего: «Вы мне нравитесь, надеюсь, мы поладим?», и тут же начиналась сцена обольщения; в такие минуты он бывал совершенно неотразим. Под воздействием обаяния – какого-то особого обаяния, вы становились воском в его руках, это был истинный гипноз: он мог делать с вами что угодно, но именно в тот момент, когда вы уже готовились сдаться ему на милость, он бесцеремонно отворачивался и шел искать себе другую добычу.

Для нападения и отпора словарь Рудольфа был неизменным: либо русское слово «п…», спонтанно вырывавшееся у него в момент раздражения, либо, на втором месте, «fuck yoursef», куда более понятное в англоговорящих странах, где он гастролировал. Как правило, это ругательство, попадавшее прямо в цель, до того шокировало собеседника, что он от неожиданности буквально терял дар речи. Однако Нуреев, с присущей ему интуицией, моментально находил какое-нибудь остроумное словцо, вызывавшее улыбки окружающих, которые тут же все ему прощали.

Пара Фонтейн-Нуреев[71], впервые станцевавшая «Жизель» на сцене старой Метрополитен-опера на Бродвее, поистине незабываема. Их версию этого знаменитого классического балета XIX века прославило то, что они исполняли его как современную постановку: вместо застывшей хореографии, не менявшейся с незапамятных времен, они предложили свою собственную трактовку, проникнутую глубоким чувством и страстью, окрашенную скорбью и совершенно вневременную. В том, как они смотрели друг на друга, как бережно касались друг друга, видно было, что их третьим партнером стала любовь, точно Святой Дух, витавший меж ними.

И вот случилось непредвиденное: меня срочно доставили в американский госпиталь, где сразу же прооперировали по поводу кишечной непроходимости; я уж было совсем распрощался с жизнью. Несколько дней спустя включаю телевизор, чтобы посмотреть «Новости», и слышу, как «говорящая голова» объявляет о моей неминуемой смерти. К счастью, мне все же удалось выплыть к благословенному берегу выздоровления. В одно прекрасное утро раздался стук в дверь моей палаты, и – кто бы вы думали, стоял на пороге с цветами в руках? – Марго! Она пришла, по ее словам, навестить меня и заодно попросить поставить для нее новый балет в Ковент-Гарден.

Не знаю, что ею руководило, – может быть, она просто хотела подбодрить меня и поэтому предложила то, что я люблю больше всего на свете – создание нового спектакля, да еще для нее и для ее Нуреева. Мне очень хотелось сразу ответить согласием, но я был так слаб, что ничего не мог обещать. Тут пришла моя жена и все взяла в свои руки, сказав мне: «Я это улажу»; вот тогда я спокойно заснул.

После долгого периода выздоровления настал день, когда я, оказавшись перед балетным станком и зеркалом в качестве свидетеля, снова взялся за работу в ожидании наития, которое позволило бы мне сочинить новый балет для моей прославленной английской подруги.

Либретто я написал совместно с Жаном Ко; Мариус Констан работал над музыкой[72]. И вот начал рождаться балет «Потерянный рай» по сюжету Мильтона[73]. Я был еще очень слаб и все же поехал в Лондон, на встречу со «священным чудовищем»[74] – Нуреевым, которому посчастливилось найти опору в королеве английского балета; моя супруга Зизи[75], которой мне так не хватало в этом путешествии, осталась в Париже, где она играла в спектакле «Дама от “Максима”» и занималась нашей любимой маленькой дочкой.

Итак, я прибыл в Лондон и поселился в роскошной съемной квартире, окнами в Холленд-парк, где детишки, юные девицы и их кавалеры забавлялись всевозможными шумными играми – впрочем, довольно милыми, если учесть, что их отличала знаменитая флегма, свойственная британским подданным.

Я уж было приуныл: первая репетиция, невзирая на всегдашнюю любезную улыбку кавалерственной дамы Марго[76] и ее олимпийское спокойствие, стала полным фиаско. Невозмутимое «чудовище» ожидало от меня чего-то нового, и я понимал, что не имею права посрамить французский балет. Так что же делать? Отругать его, растормошить, сбить с толку, предложив хореографию, с которой он не справится? Я не нашел в себе сил сражаться с ним. Возвращаясь к себе и стоя в метро в ожидании поезда, я почувствовал, что меня шатает, и чуть не потерял равновесие – и физическое и моральное. Я вернулся во Францию первым же самолетом.

Лекарство под названием «Жанмер» всегда приводит меня в чувство: рядом с Зизи я обретаю новые силы, жизненный тонус восстанавливается, мои аккумуляторы подзаряжаются ее неистощимой энергией, и… вот я уже снова в Лондоне, где меня с нетерпением поджидают Марго Фонтейн и ее юный подопечный.

Марго сразу же предупредила меня: «Dear Ролан, если вы позволите этому красавцу-мужику командовать собой, то ненадолго задержитесь в Лондоне». И мы вновь принялись за работу, начав с вариации Нуреева. Я показал ему па, которое он одобрил. Однако, прослушав музыку снова, я решил, что неплохо было бы повторить это па три раза подряд. На что последовал категорический ответ: «Niet! One time only!»[77] Я немедленно прекратил репетицию и ушел. Когда назавтра репетиция возобновилась, он сделал это па один раз, покосился на меня и, после секундного колебания, повторил его еще дважды. Мы обменялись улыбками и с этой минуты стали друзьями и сообщниками.

Моя дорогая матушка, приехавшая в роскошную, светлую лондонскую квартиру, снятую для меня на время лондонских репетиций, намеревалась заниматься организацией моих ужинов и регулировать по телефону расписание моих рабочих дней. Однако все пошло совершенно иначе. Рудольф решил самолично руководить моей жизнью: по утрам он заезжал за мной на маленьком, недавно купленном автомобильчике, который водил гордо и довольно неумело, и к вечеру, доставив меня обратно, молниеносно исчезал, спеша вернуться к своим любимым развлечениям.

Но часто маме приходилось ужинать в одиночестве: я встречался со своим юным водителем и по вечерам, чтобы сопровождать его в лондонских походах по ресторанам, где собирались знаменитости, приезжавшие сюда расслабиться, по французским бистро и по самым подозрительным пабам, где пиво текло рекой и толклись всякие подозрительные личности, некоторые – в женских нарядах. После этих экскурсий мой преданный друг отвозил меня домой, где мама давно уже спала, а сам, полный энергии, уезжал, чтобы еще немного покататься по городу перед возвращением в свою двухкомнатную квартирку.

На следующее утро он звонил в дверь, и все повторялось сначала: класс, репетиции, чай у Black Queen[78] – матери Марго, которая в молодости, видимо, была так же ослепительно красива, как ее царственная дочь с глубокими черными глазами; она жила рядом с нашим репетиционным залом, и мы с Марго и Рудольфом ежедневно заходили к ней на break[79], где за чашкой чая подробно обсуждали план работы на завтра. Затем Нуреев отвозил меня домой, и я проводил часок с моей дорогой мамой – мне было стыдно, что я ее забросил. Время летело так быстро, что я нередко забывал о ней, да простит меня Бог.

Через несколько дней, устав от своего одиночества, она вернулась в Париж, оставив меня на растерзание юному ментору, который распоряжался моим образом жизни весьма сомнительным, а часто и вовсе неожиданным образом. Но можно ли было жаловаться на отношение такого преданного и бескорыстного друга?! Самое забавное, что в те времена, в зените своей молодой славы он уже был известен всему Лондону. Люди глазели на него при встречах, но не смели подойти ближе или попросить автограф: «чудовище» принимало таинственный, высокомерный вид и смотрело сквозь них, точно Сфинкс, так хорошо знакомый любителям кино[80].

Иногда передо мной всплывают отдельные образы прошлого, удивительно яркие и четкие, озаряющие мои воспоминания.

Шли дни, и мы с Рудольфом стали неразлучны, мне даже случалось оставаться у него ночевать, чтобы не проводить вечера в одиночестве, и хотя в квартире была только одна кровать, на гостеприимство хозяина это не влияло, напротив, – после долгих разговоров, перебиваемых неудержимым хохотом, мы укладывались в постель, спина к спине, как родные братья, и только наши сновидения были направлены к совершенно разным горизонтам.

Ангельский лик – да, наверное; дьявольски острый ум – наверняка; и поистине крылатые ноги, с невероятной мощью возносящие вверх его тело. Этот атлет внушает восхищение соразмерностью всех своих членов, включая и мужской, – он им гордится, он бесстыдно щеголяет своей наготой. Энергия и мужественность, исходящие от этой танцевальной машины, возбуждают еще больший восторг. И те, кто сопровождает его на пути к совершенству, сами становятся артистами.

Таково свойство гения – он вдохновляет всех, кто оказывается рядом.

Приехать на место встречи, сделать все задуманное, вернуться домой и после короткого вечернего туалета хоть немного поспать, чтобы компенсировать усталость от долгого репетиционного дня, а назавтра, еще не отдохнув от вчерашних трудов, снова в бой… У Рудольфа не оставалось времени на любовные страсти. Он берег силы для работы, танцуя свою жизнь.

О странах, где Нуреев давал гастроли, он не знал ничего, кроме аэропортов и театров: друзья, сопровождавшие танцовщика, делали рекламу его спектаклям и иногда заполняли пустоту его одиночества.

Стоило появиться новому лицу, как его тотчас сметал сумасшедший вихрь рабочего графика, этого неумолимого тирана балетных артистов; строгий распорядок дня смешивал все карты, чтобы как можно выгоднее разложить их ради успеха нашего «священного чудовища» в лучах прожекторов, освещавших его дни и ночи.

Таким образом, сексуальной жизнью он занимался урывками, наспех, как ополаскивают руки после еды, и отводил ей очень скромное место в своем бурном существовании. Встречи с подонками (или сливками) общества отнимали у артиста ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы сторговаться и воспользоваться добычей. Таким образом, под имиджем человека, который сжигает свою жизнь с обоих концов, наслаждаясь успехом, богатством и легкими победами, скрывался другой Рудольф – раб одной страсти, которая повелевала всем его существованием. Этой страстью был танец, властно заполнявший каждое мгновение, он вытеснял и затмевал собой все – и одиночество, и постоянные физические боли тела, измученного тяготами нашего искусства, – а, вернее сказать, жестокого ремесла с его сумасшедшими, чрезмерными нагрузками, которые позволял себе этот танцовщик.

Глава первая

1967

Ковент-Гарден. Генеральная репетиция Paradise Lost[81].

Полная катастрофа! Марго, как всегда, спокойна и собранна, но ее партнер явно витает мыслями где-то далеко, он смазывает всю хореографию, я просто не узнаю свой балет. В день премьеры, совершенно подавленный, я захожу к нему в гримерку, чтобы поговорить, пока он готовится к выступлению. «Don’t worry, I made love three times today, so you understand why I feel really great tonight»[82]. Вслед за чем я услышал весьма пикантные подробности, вогнавшие меня в краску, хотя, видит Бог, меня очень трудно чем-нибудь смутить.

И вот день премьеры Paradise Lost. В конце первой картины Нуреев, после длинной комбинации из очень простых па, которые он ускорял с каждой секундой, завершает ее, буквально нырнув в огромный портрет Марго, висящий над сценой, притом, не куда-нибудь, а прямо в ее рот, для чего нужно было очень уж метко прицелиться. После этого подвига наступили две-три секунды мертвой тишины, показавшиеся мне вечностью, а дальше…весь зал встал, наградив своего идола оглушительными аплодисментами. Это был грандиозный успех.

На следующий день Рудольф заехал за мной в своем автомобильчике, чтобы отвезти на вокзал; он помог мне нести чемоданы, а потом вручил тщательно заклеенный пакет с надписью «Осторожно, не бросать!». Это был подарок на память – дюжина бокалов из толстого стекла, на ножке, которые я приметил в витрине антикварной лавки во время одной нашей с ним прогулки. Как я ни старался сберечь эти бокалы, за долгие прошедшие годы от них остался всего один. А нынче разбит и он.

Paradise Lost пользовался в Лондоне оглушительным успехом, и было совершенно ясно, что его нужно показать в Париже. Я встретился с Жоржем Ориком[83], в ту пору директором Гранд-опера, и предложил ему этот балет в исполнении двух божественных танцовщиков. Кандидатуру Марго он принял безоговорочно, но «ваш мужик…» – нет, даже речи быть не может, это грозит разрывом дружеских связей Гранд-опера с советским посольством, – русские до сих пор не забыли оскорбительную выходку танцовщика Рудольфа Нуреева, который прорвался сквозь полицейское заграждение в аэропорту Бурже, чтобы выкрикнуть на весь мир, как он счастлив, обретя наконец свободу.

Я очень дружеским тоном посочувствовал Орику и с огорчением добавил, что в таком случае буду вынужден принять предложение Театра Елисейских Полей представить балет Paradise Lost на его сцене.

На следующий день Орик позвонил мне и сообщил о своем согласии: Гранд-опера покажет обоих моих друзей на самой прекрасной сцене Франции.

В том же году Рудольф хотел станцевать «Юношу и Смерть»[84] с Зизи, – график выступлений позволял ему выделить для этого одну (всего лишь одну!) неделю. Зизи, которая любит чувствовать себя привольно в исполняемой роли, колебалась. В конечном счете мы все-таки собрались втроем – Смерть, ее Юноша и я, постановщик этого балета, – на сцене киностудии, в окружении зеркал и многочисленных камер. Артисты взялись за работу, – им предстояло ознакомиться с моей хореографией и с ее исполнением. Воодушевленная Зизи развлекалась вовсю, общаясь с «чудовищем»; ей удалось создать на сцене непринужденную обстановку, которая позволила бы нашему Юноше продемонстрировать свой победоносный шарм, что случалось крайне редко, – обычно он подвергал своих партнерш суровым испытаниям перед тем, как снизойти до выступления с ними. Однако с Зизи все прошло благополучно: их пара прекрасно «станцевалась».

Наконец репетиции кончились, в студии установили декорацию и на сей раз отсняли весь балет с начала до конца в хронологическом порядке.

Как-то раз Нуреев поправлял грим, а я держал перед его лицом двустороннее зеркало, и он с лукавой улыбкой спросил меня: «Am I good on the screen?»[85]. Я ответил: «Ты фотогеничен, как Мэрилин Монро». Его улыбка перешла в хохот, он был счастлив и готов к съемкам.

Рудольф никогда не любил изображать умника и важничать, но его пристальный, зоркий взгляд помогал ему мгновенно, с фотографической точностью, определить, кто перед ним – друг или противник, способный на открытую борьбу или на издевательскую насмешку. Самую горячую любовь, самое большое восхищение он питал к тем людям, чьи качества, такие как отвага, физическая выносливость, острый ум, поражали его; впрочем, он также благоволил и тем, кто умел давать ему отпор, – в этом случае он расставался со своей мстительностью и горячностью, которые делали его попросту опасным.

Нуреев любил сходиться с такими людьми в ежедневном соревновании; а пренебрежение доставалось другим – пассивным свидетелям, зрителям того непрерывного спектакля, в котором он щеголял перед ними в роли злодея или, значительно реже, большого ласкового кота; в этих ипостасях он пользовался неизменным успехом, вызывая либо симпатию, либо мгновенное отторжение, в зависимости от настроя, повлиявшего на выбор амплуа, в котором он собирался выступить.

Глава вторая

1969

Мне пришлось потратить массу энергии и прибегнуть к самым тонким дипломатическим маневрам, добиваясь разрешения ставить балет в парижской Гранд-опера на полу, покрытом линолеумом[86], чтобы танцовщики не насажали себе заноз; и вот они уже скользят, вращаются, переходят в горизонтальное положение, чтобы точнее выразить лирические чувства и ритмы Турангалила-симфонии Мессиана[87]. Затем я решил повторить этот подвиг, ознаменовавший приход современной хореографии, когда начал работать с Королевским балетом в Ковент Гарден, где ставил свой новый балет «Пеллеас и Мелизанда» на музыку Шёнберга[88].

Увы, английские танцовщики оказались менее восприимчивыми к подобным новшествам, чем французские.

Сказать, что эта работа оказалась тяжкой – значит, ничего не сказать: было практически невозможно заставить артистов двигаться не так, как их учили; они упорно сопротивлялись этому «ползанью». Труднее всего оказалось уговорить непреклонную этуаль и мою дорогую подругу Даму Марго показать остальным пример и станцевать, распластавшись по полу.

Опыт оказался неудачным, и только наше «чудовище» пребывало в веселом настроении: казалось, теперь он готов на любые авантюры. Однако, несмотря на талант моих исполнителей, балет показался мне чересчур длинным и занудным, – похоже, его не одобрила и публика.

Нуреев говорил по-французски с каким-то неуловимым акцентом; грассирующее французское «р» довольно быстро исчезло в его речи, а фразы строились на английский манер и всегда были густо приправлены американскими жаргонными словечками, хлесткими, непристойными, и это ему нравилось, он любил шокировать собеседников, выводить их из равновесия.

Со временем его неуверенный французский и вовсе вышел из употребления да и английский также канул в небытие, остался только американский, с его нецензурным лексиконом; эти словесные провокации предназначались очередной подруге, особенно, какой-нибудь «полезной» знакомой, исключительно в деловой сфере. После долгих колебаний, Рудольф начал удостаивать своей дружбой только мужчин: теперь все женщины назывались «the bitch»[89], а все молодые люди – «a nice boy»[90]. Исключение делалось только для одной Марго, к которой он относился с неизменным благоговением. Однажды, в минуту откровенности, он мне признался: «Вот на ком мне следовало жениться, это женщина моей жизни». Почти так же он относился к Мари-Элен де Ротшильд, которой признался в том, что болен, – все мы подозревали нечто подобное, но узнали правду много позже, лет десять спустя, когда ее уже невозможно было скрыть. Хочу еще назвать Дус Франсуа, его верную наперсницу, с которой он делился всеми своими горестями. Не считая этих трех муз, его могли утешить только юноши. С ними он чувствовал себя легко, на равных.

Рудольф приехал к нам из далекой страны, с ее варварской, бесчеловечной моралью, и тем не менее необычайно быстро воспринял рафинированную европейскую ментальность, которую проявлял на свой лад, обращаясь с людьми и бесцеремонно, и ласково; он наслаждался богатством и славой – славой своих хореографических шедевров и любовных похождений. Рудольф сразу освоил все тонкости и даже манерность западного образа жизни и адаптировался к ним, приправив ядреным, наперченным соусом обычаев своих предков. Это многих шокировало, но в конечном счете очень импонировало людям: в нашей атмосфере лицемерной учтивости такая встряска была подобна глотку свежего воздуха.

Глава третья

Рудольф в Цюрихе

«One night in Zurich after the ballet evening and a big boring supper, I did not feel like going to bed alone. I walked and met a wonderful thing, my type. Impossible to take my friend in my Baur au Lac Hotel, so we made love in a bosquet just in front of the lake. It was great»[91].

Несколько месяцев спустя мне довелось остановиться в том же отеле, но тщетно я разыскивал пресловутый «лесок», или отдельные деревья, или виноградную беседку, словом, хоть какое-то растительное укрытие – там не было ровно ничего, кроме чахлого куста на клумбе, вокруг которой ездили машины. Таким образом, я остался при своих сомнениях в правдивости этой его истории, хотя… кто знает!..

Квартира времен его лондонского дебюта и первых успехов была очень скромной, почти бедной: кухонька, которой он редко пользовался, обязательный душ с туалетом и комната без всякой обстановки и прикрас, одна лишь широкая, всегда растерзанная постель и телефон на стуле, постоянно занятый: Нуреев говорил по нему часами, обсуждая свои планы, балеты, в которых он танцевал или собирался танцевать; вдобавок ему непрерывно названивали какие-то девицы и парни, истерические поклонники, которые хотели услышать голос своего кумира или тщетно пытались добиться свидания.

Его первый лондонский дом стоял в запущенном саду, за садовой стеной простирался огромный красивый парк со столетними деревьями; центральное здание – светлое, без портьер на окнах – было набито разномастной мебелью. Нуреев стал богачом с первых же месяцев своей западной карьеры – его многочисленные успехи щедро оплачивались, просто ему некогда было заняться созданием роскошного интерьера, о котором он мечтал. На самом деле для Рудольфа все окружающее было лишь декорацией, и до конца его жизни мебель в средневековом стиле (он предпочитал именно такую), старинные бархатные драпировки, кожаные кордовские гобелены, картины и предметы искусства, словом, все, что декораторы позже расставили и развесили в доме, занимало его лишь на короткое время, чтобы разлечься на диване в позе утомленного султана, к великому изумлению гостей, готовых пасть перед ним на колени, точно мусульмане перед Аллахом. Благоговение к танцу, державшему его в непрерывном напряжении, репетиции и спектакли, сексуальность, проявляемая в разговорах, в непристойной жестикуляции и, наконец, в плотских утехах, – вот чем была наполнена его повседневная жизнь.

Еда и напитки, которые он поглощал в устрашающих количествах в молодые годы, безвозвратно ушли в прошлое. Нынешний Нуреев, в золотом ореоле богатства и славы, нуждался лишь в скромном минимуме, сведенном почти к нулю. Вся его энергия уходила в работу, позволяя танцевать больше других и возлагать все свои дарования на алтарь искусства, которому он посвятил жизнь.

Глава четвертая

1968

После наших с Нуреевым шумных успехов в Лондоне я очень надеялся, что за время пребывания в Милане, где мне предстояло ставить для него новый балет на музыку «Экстаза» Скрябина[92], «чудовище» покажет мне город с его скрытой от глаз ночной жизнью. Этот серый город выглядел оживленным только днем, а по ночам (если не считать проспекта Виктора-Эммануила II с многочисленными кинотеатрами и кафе, куда по субботам стекалась публика), все улицы и площади Милана, казалось, крепко спали. Увы, Нуреев был занят другими делами и, даже покончив с работой, предоставлял мне самому организовывать свой досуг; к тому же мне требовалось не так уж много итальянской экзотики, чтобы удовлетворить свое неуемное любопытство. Однако шло время, и после репетиционных часов «Экстаза» в Ла Скала вечера стали мне казаться чересчур долгими.

И вот наконец «чудовище» предложило мне показать «его» Милан, Милан by night[93].

Как образцовый чичероне[94], он прошерстил вместе со мной столицу Ломбардии от края до края, продемонстрировав все ее «прелести» – подозрительные бары, места стриптиза и, главное, знаменитый театр Смеральдо (где танцовщицы неопределенного возраста снимали с себя поблекшие тряпки перед зрителями исключительно мужского пола, чьи руки скрывались под плащами, небрежно брошенными на колени), а также дансинги, явно бывшие в моде еще до войны, где проститутки, восседавшие на колченогих стульях, призывно извивались под нестройную музыку убогих оркестриков, приглашая вас к разврату.

И напоследок за огромным зданием вокзала, построенного при Муссолини, – квартал трансвеститов с пышными фальшивыми бюстами. Эти экстравагантные гермафродиты щеголяли кто растрепанной гривой, кто накладными косами, кто «конским хвостом», кто гладкой напомаженной головкой, ходили на высоченных шпильках и в шубах из искусственного меха, а иногда из старой, облезлой норки и, распахивая их, показывали голое тело в одних сетчатых чулках с подвязками.

Мужчины останавливали машины и приглашали этих «дам» прокатиться, предварительно обсудив расценки на услуги, в зависимости от желаемой хореографии.

Никогда еще я не видел такую ночную «толкучку», такой кошмарный карнавал – пестрый, экзотический, наводящий жуть, размалеванный румянами и белой пудрой.

А Рудольф хохотал, от души потешаясь над моим наивным изумлением… – которое я изображал специально для него.

Жак Шазо[95] говорил мне: «В балете я не последний человек, я единственный танцовщик в мире, способный делать двойные фуэте на пуантах; такого даже Нуреев не может».

Именно в «Экстазе», созданном в миланской Ла Скала, Нуреев впервые освоил тот хореографический язык, который позволил ему отойти от классических традиций танца. В течение многих недель мы ежедневно работали над этим в маленьком зале, отведенном нам для репетиций. Время пролетало незаметно, пока мы вместе с ним изобретали новую манеру двигаться, существовать, превращая его в танцовщика ХХ века.

Премьера «Экстаза» в Ла Скала

Нуреев танцует, подчеркивая языком жестов сверкание солнца, написанного Жоржем Де Кирико[96] и подключенного к электрической розетке. Это ослепительное желтое солнце, лежащее на полу, частично заслоняет собой другое – черное, оборотную сторону личности танцовщика, который выражает свои эмоции по ходу балета, как слепец, потерявший дорогу, мечущийся между светом и тьмой. Этот балет, наряду с «Потерянным раем», украсил собой вечерний репертуар Опера-Гарнье.

Как всегда неотразимый, наш Мистер Хайд ложится спать в три-четыре часа ночи, не раньше, а иногда и на рассвете, но что бы ни было, он первым является на утреннюю десятичасовую репетицию и не пропускает ни одного экзерсиса, вплоть до больших пируэтов, манежей и тур-ан-лэр[97] – единственный и неповторимый.

Рудольф: «I will not dance with her forever. I have to be independent or what will I do when she is older?»[98]. Вот так наше «чудовище» говорило о Марго. Он не выносил никакой зависимости, хотя был очень привязан к своей божественной партнерше.

Нуреев and Friends[99].

Он – звезда, а вокруг – маленькая группа хороших танцовщиков, которая служит ему выгодным фоном, и все это подается в хореографической сюите, составленной из самых разных номеров, рассчитанных, однако, на громкий триумф. Нуреев, владевший самыми разнообразными качествами танцора, мима и героя, грациозно взлетающего в воздух, умел вызывать овации. В этом спектакле на просторной сцене было около дюжины исполнителей, он шел под простую фонограмму, предоставленную каким-то бескорыстным издателем. Парижский зал Дворца спорта, где проходило это действо, вмещал около четырех тысяч зрителей и в тот вечер он был набит под завязку.

Подведем итоги: спектакль не стоил нам ни гроша. Я-то полагал, что мой друг Нуреев организовывал эти вечера так, чтобы ему каждый раз доставался главный выигрыш. Но – вот сюрприз! – с удивлением узнал, что его гонорар, весьма и весьма скромный, не шел ни в какое сравнение с восторженной реакцией публики. «Я думаю, так оно лучше, you know, I want to come back next year»[100]. И он был совершенно прав. Какой урок для танцовщиков, которые требуют запредельных гонораров, а танцуют с каждым годом все меньше и меньше! Нуреев же в ту пору давал около двухсот пятидесяти представлений с января по декабрь, – конечно, слишком много, но это его опьяняло, он чувствовал себя Суперменом, взлетающим выше всех.

Глава пятая

Дворец спорта, Париж. 1970-е годы

Нуреев выходит со сцены вконец обессиленный. Луиджи Пиньотти, его постоянный массажист, в несколько секунд стягивает с него камзол, нательную майку и накидывает на плечи халат; Нуреев кутается в него, вытирает салфеткой потный лоб и ложится на массажный стол. Пиньотти готов заняться мускулатурой нашего чемпиона – хорошо бы ему раздобыть какой-нибудь волшебный эликсир, способный победить судороги и ломоту, вернуть гибкость и дать покой этому телу, позволить ему снова и снова взмывать в воздух и опьяняться этими головокружительными прыжками. Но перед тем как приступить к своему ежедневному ритуалу, Пиньотти должен обнажить ноги нашего идола, содрав с них десятки метров липкой ленты, стягивающей мышцы, – жертвы этого варварского обращения во имя пресловутых двухсот пятидесяти спектаклей в год, иными словами, около семисот пятидесяти часов на сцене плюс еще вдвое больше времени, посвященного тренировкам и репетициям.

Итак, синьор Пиньотти принимается за работу, бережно, аккуратно разматывая эти бесконечно длинные повязки, держащие в плену ноги артиста. Еще несколько секунд, и вот уже из-под них показываются спутанные вены, вздувшиеся так, что, кажется, вот-вот лопнут – страшноватое зрелище. Пиньотти, словно доктор Франкенштейн[101], наконец освобождает свое создание от панциря, который стягивал его тело, помогая преодолевать земное притяжение и буквально танцевать в воздухе. Правду сказать, Нуреев обращался со своим телом, как истинный тиран с рабом, принуждая его к самым тяжким, самым сложным и мучительным подвигам на сцене, а также и к самым низменным – плотским. Он хотел жить именно так, не упуская ничего – ни трудностей, коими была чревата его атлетическая работа, ни проблем с поддержанием своей славы и, уж конечно, не собираясь обуздывать свои сентиментальные, а, вернее, чувственные порывы; словом, героически нес весь этот неподъемный груз, чтобы его достояние – то есть он сам – не уподобилось бесплодной земле. Каждодневно расчищать ее, вспахивать, засеивать и собирать плоды своей работы – вот в чем заключалось его существование; нужно ли удивляться тому, что на сон оставалось очень мало времени.

«Правда искусства заключается в труде и в страдании» (так написано в словаре Petit Robert, в статье, анализирующей пьесу А. П. Чехова «Чайка»).

Рудольф, ты с гордостью говоришь о двухстах пятидесяти выступлениях в году, но как ты успеваешь держать в тонусе свое тело, свои мускулы, свой дух? Теперь у тебя часто какой-то отрешенный вид: кажется, будто в разгар танца ты забываешь о публике, а публика теряется, не зная, что и думать. Где он – их прежний идол? Именно в такой момент я и заговорил о сходстве между Рудольфом и китом, выставленным напоказ на площади Инвалидов[102]. Помню, как парижане толпами сбегались туда, спеша поглазеть на мертвого морского гиганта лишь затем, чтобы потом хвастать: «Я там был и я его видел!». Наступила опасная тишина, идол пришел в неистовство – мой месседж попал прямо в цель, – и зарычал, пытаясь опрокинуть на провокатора стол, за которым мы ужинали. К счастью, стол оказался достаточно массивным и не поддался его напору.

Я планировал ставить в Гранд-опера балет для Нуреева, навеянный «Призраком Оперы»[103] Гастона Леру, на музыку Марселя Ландовски[104]. И добился от исполнителя главной роли обещания посвятить мне для этого шесть недель – относительно малый срок, чтобы создать лично для Рудольфа его первую многоплановую роль; однако очень скоро шесть недель превратились в пять, потом в четыре и наконец в две – две недели до начала спектакля.

Я объявил импресарио этого ветрогона, что не умею ставить длинные балеты в столь короткие сроки, что подобный график – когда речь идет о таком артисте как Нуреев, – чистое издевательство, и что я, вероятно, спутал месяцы с неделями или днями; в результате моя «блуждающая звезда» села в самолет в каком-то далеком городе, где она блистала перед публикой, и явилась ко мне – на целый час.

– Why don’t you choreography on anybody practical to you, I will learn it in oun week![105].

Я не уступил, и мы снова оказались на разных планетах.

За танцовщиком скрывался человек – человек бескомпромиссный и бесхитростный, тонко чувствующий и щедрый, умевший скрывать свои эмоции, любящий красоту и вечно гнавшийся за недостижимым.

Однако на людях Нуреев был совсем иным. Упрямый как мул, грубый, как типичный панк, если не примитивнее, но зато отважный, как целый полк сенегальцев, благородный и неподдельный, как золотой луидор, скупой, как герой Мольера[106], остроумный, как типичный англичанин, верный, как Юнона, и изменчивый, как погода, обольстительный, как Пердикан[107] или, скорее, как Лоренцаччо, и наконец бесцеремонный и ограниченный, как герои Тарантино.

«Ты отдал “Юношу и Смерть” Мише, но я же станцевал это до него. Why didn’t you give it to me for my tours?»[108] В этом несправедливом упреке – весь Рудольф!

Сколько раз я спрашивал его, почему он не исполняет этот балет на своих нескончаемых гастролях (стол, четыре стула, кровать и петля на потолке – вот и вся декорация этого спектакля!). Может быть, он уже считал «Юношу» слишком трудным для себя?

Рудольфа нельзя было назвать скуповатым, – скорее, он был бережлив, ибо знал, что все доходы от его многочисленных контрактов, начиная с самых первых гонораров, перечисляются в фонд, носивший его имя и созданный с целью оказания помощи как артистической, так и социальной, неимущим молодым танцовщикам, с тем чтобы дать им возможность учиться настоящему балету, такому, который позволил бы в дальнейшем исполнять любые партии.

Рудольф страдает хореографической булимией; ему требуются все новые и новые постановки: он хочет доказать себе самому, что его мастерству нет пределов, что он может танцевать с большим пылом, размахом и вдохновением, чем собратся по искусству, завидующие его техническим и финансовым достижениям.

Лежу больной в Марселе и ничем не могу заниматься, кроме как смотреть на море, провожая взглядом корабли, уходящие на Корсику, в Алжир, в Тунис и в прочие далекие страны. Рудольф звонит мне из Лондона по пятницам вечером, пока я выздоравливаю: «If you want I take a plane tomorrow to be which you for the week-end»[109].

Ну, какой друг способен на большее?!

Глава шестая

Нью-Йорк

После успеха Hair[110] мюзикл «О, Калькутта!» стал самой модной новинкой Нью-Йорка: невозможно было посетить этот город, не увидев скандальный спектакль, чей создатель вдохновлялся знаменитой картиной Кловиса Труйя[111], на которой все пространство занимает пышный женский зад (от нее идет и французское название спектакля). Также зрителям впервые довелось увидеть на сцене мужские члены, участвующие в действии вместе с женскими.

Звонит Нуреев: «You can’t miss that!»[112], и вот я уже мечусь в поисках билета, который невозможно купить; в конечном счете мне достается место благодаря знакомствам в шоу-бизнесе. Спектакль играли в деловой части города, в маленьком бродвейском театрике, очень далеко от Центрального парка, где я жил.

По окончании этого бурлеска публика хлынула на улицу, чуть ли не дерясь за немногие стоявшие перед театром такси и суля водителям щедрые чаевые, если те соблаговолят доставить своих седоков в более цивилизованные места.

Я же пошел пешком, ориентируясь на Эмпайр Стейт Билдинг, но внезапно очутился на каком-то широком темном бульваре, в окружении местной фауны – по всей видимости, обитателей здешних, самовольно захваченных ветхих лачуг; все эти существа прыгали, ползали и ковыляли вокруг меня, дергая за штаны и требуя денег, часы или еще что-нибудь, причем все наглее и наглее. Я уже порядком струхнул, но тут, на мое счастье, проезжавшая полицейская машина подобрала меня и довезла до Таймс-сквера. Позвонив Рудольфу, я поблагодарил его за совет посмотреть такой очаровательный спектакль.

Месье Нуреев все критикует. Он любит классический или современный танец, а еще, как и все, народные танцы, прославляющие страны, где их исполняют, однако его строгие вкусы (почти всегда совпадающие с моими) часто диктуются возможностью выступить с такими номерами.

На следующий день после премьеры в Лондоне я был к нему приглашен и, придя утром, обнаружил его на полу ванной: он спал, свернувшись клубочком, закутанный в простыню и залитый ослепительно ярким светом встающего солнца. Вся эта сцена выглядела драматическим эпизодом какого-то фильма – такой мог бы поставить Пазолини. Мне казалось, будто я присутствую при рождении Люцифера, падшего ангела, написанного тенями и красками на кафельном полу. Потом была вилла в Ла Турби, над Монте-Карло, которую преданно и заботливо содержала в порядке его подруга Марика Безобразова. Это было красивое, добротное здание в вычурном стиле начала века. А роскошно отделанная парижская квартира Рудольфа на набережной между мостами Каррузель и Руаяль неизменно фигурировала на обложках глянцевых журналов по декоративному искусству. Плюс к этому: апартаменты в нью-йоркском Дакота-Билдинг, ферма в штате Вирджиния, дом на острове Сен-Бартелеми, где Нуреев почти не бывал, и наконец в последние годы его жизни, остров Ли Галли близ Неаполя, купленный у семейства Массини[113].

Продюсер Джейн Херманн приглашает нас на гастроли в нью-йоркскую Мет[114] – приглашает весь национальный «Балет Марселя» с его спектаклями, его звездами и несколькими артистами со стороны для украшения нашей программы. Я был просто счастлив: две недели в зале на пять тысяч мест – эта затея вовсе не казалась мне невыполнимой. Подписав контракт, я уже радостно предвкушал грядущий сезон, как вдруг Джейн Херманн с улыбкой объявила, что хотела бы пригласить Нуреева станцевать два-три раза Квазимодо в «Нотр-Дам де Пари», – это, мол, добавит блеска нашим выступлениям в Нью-Йорке. Она создала мне массу проблем: ведь все роли были уже распределены. Итак, для начала я отказал, потом долго колебался, не говоря ни «да» ни «нет» и наконец дрогнул и принял ее предложение.

Исполнительницу роли Эсмеральды Клер Мотт уже подтачивала ужасная болезнь, которая вскоре унесла ее; это именно она репетировала с Нуреевым роль Квазимодо в «Нотр-Дам де Пари». А он, вместо того чтобы попытаться выучить хореографию, расхаживал в своих сандалиях Scholl с толстыми резиновыми подошвами на босу ногу и думал совершенно о другом: по его мнению, самое важное в жизни – это подписывать контракты и ублажать себя, любимого; что же касается Квазимодо, он уж как-нибудь справится с ним, когда выйдет на сцену. Ясно, что такие репетиции проходили впустую и не внушали оптимизма. Я был просто в ужасе, а сам Рудольф безумно боялся, что не сможет больше танцевать и его отстранят от выступлений, если станет известно, что он «вступил в сделку с дьяволом»; поэтому он старался подгонять под свою мерку все трудности, которые считал непреодолимыми, пропуская или упрощая самые сложные вариации.

Итак, Рудольф танцевал Квазимодо. Он уже был болен. Но я-то этого не знал и безумно раздражался, видя, как он экономит силы, работая над ролью. Рудольф меня разочаровывал до такой степени, что я уже начинал себя спрашивать, не сказывается ли тут его презрение ко всем своим многочисленным партнерам по сцене; может быть, думал я, он просто меня провоцирует, чтобы в конечном счете проявить свою железную волю и доказать превосходство над остальными? Он был здесь, на сцене – и танцевал черт знает как, но все-таки он был здесь и считал это самым главным: публика приходила, чтобы наградить аплодисментами его дерзкий перформанс и посмотреть на своего идола – может быть в последний раз.

На самом деле ничего этого не было. Просто он чувствовал, что его оставляют силы, и впервые в жизни усомнился в себе. Но это я осознал много позже.

Рудольф у станка в углу сцены, за декорацией. Я: «Слушай, я счастлив, что ты танцуешь Квазимодо; я обожаю эту партию и надеюсь, что ты придашь ей новое звучание». Он, не глядя на меня: «Listen. I have nothing to do with your hunch-back. I am a classical dancer. «Swan Lake», «Gisele» and others are my repertory»[115].

И в самом деле, он репетировал очень мало, и его выход на сцену был непривычным и нелепым. Он носил свой горб так небрежно, что тот съезжал со спины и болтался где-то сбоку, под локтем. Макаровой, которая с ним танцевала, приходилось ждать своего партнера – он все время опаздывал – так иногда музыкальная запись идет вразнобой с изображением.

Весь этот спектакль напоминал старый фильм братьев Маркс – например «Ночь в опере», – и все-таки Рудольф еще раз произвел фурор перед пятью тысячами зрителей Метрополитен-опера.

«If darling Roland does not like me in Quasimodo, he can fuck himself. I will dance it in Paris with you. Douchka»[116]. Именно в таких выражениях Макарова – Эсмеральда Нуреева в Нью-Йорке – сообщила мне, что получила приглашение выступить в этой роли от «чудовища», в ту пору директора балетной труппы Опера-Гарнье, нашего национального театра[117]. Хорошенькое дело – принять решение о постановке балета, не спросив согласия автора, – ну так вот: автор был не согласен.

Итак, после заключительного спектакля «Собор Парижской Богоматери» в Метрополитен-опера, с участием двух составов знаменитых исполнителей, я оказался на ужине, организованном в особняке неукротимой и преданной Джейн Херманн, которая определяла политику Мет.

На вечере присутствовали самые прославленные театральные звезды, а в центре всего этого шумного нарядного сборища с царственным видом восседала «фараонша» – Марта Грэм[118]. Приветствия, реверансы, поцелуи рук, веселье, взрывы смеха, комплименты – либо громогласные, либо интимные, на ушко, – словом, в зале царила благожелательная атмосфера американского посольства, принимающего со всеми возможными почестями французскую балетную труппу, прибывшую из-за океана, чтобы познакомить зрителей с культурой нашей страны, нередко испытывающей влияние местной, с ее суровым очарованием, иногда слегка устаревшей, но чаще – авангардной.

В зале мирно журчали голоса, как вдруг это просторное помещение и прилегающие комнаты заполнил запах серы: появился монстр с бокалом в руке; его глаза горели диким огнем, из ноздрей шел дым, а рот – как у злой сестры в «Красавице и чудовище» мадам де Бомон в постановке Кокто – извергал лягушек: «I have heard mister Petittt that you don’t like me in your shit ballet. So mister Petittt I will tell you one thing, I don’t care a damn, I don’t care of your ballet, of any french vallet neither, I don’t care of shit french dancing, and anything coming from you and your french touch!»[119].

Слава богу, тут, как по волшебству, откуда-то возникла Зизи и встала между воюющими сторонами. Все замерли, воцарилась мертвая тишина. Зизи схватила меня за руку, и Джейн проводила нас до лестницы. На следующее утро я послал в дирекцию Гранд-опера заказное письмо с требованием исключить из репертуара все мои балеты. Я первый ощутил бы на себе последствия этого разрыва, но у меня не было иного способа избежать схватки, в которую «чудовищу» так хотелось меня вовлечь. Оскорбления из уст этого подонка были по-американски грязными, жестокими и незаслуженными, и хотя я искренне его любил, разрыв представлялся мне единственным выходом в данной ситуации. Притом что этот разрыв обещал быть долгим. Что ж, время залечит раны, нанесенные самолюбию.

Несколько месяцев спустя – «Канкан» в театре Минскофф на Бродвее[120].

В вечер генеральной репетиции швейцар сообщил мне, что Нуреев расположился с несколькими друзьями в пустом зале, где мы устраивали полный прогон еще не совсем готового спектакля с начала до конца, без перерыва. Я не стал предупреждать об этом Зизи, которая отдала массу сил этому мюзиклу, чтобы не причинять ей лишних волнений, и только попросил швейцара вежливо выпроводить незваных гостей из театра.

Сегодня, почти двадцать лет спустя, я спрашиваю себя, как я мог поддаться на уговоры одного известного хореографа подписать вместе с ним письмо, текст которого, по его уверениям, был готов к публикации в ближайшем номере газеты, – ему не хватало только моей подписи, которую я и поставил, после чего письмо было запечатано и отправлено. Не могу понять почему – несмотря на оскорбления и войну, объявленную мне Нуреевым, – я решился стать соавтором этого мерзкого, низкопробного послания, напечатанного в ежедневной газете, притом не какой-нибудь, а одной из центральных, послания с нападками на стиль руководства Нуреевым труппой Гранд-опера. Да, сегодня я горько сожалею об этом: уж коли я так враждебно относился к нему, не лучше ли было бы изобразить олимпийское спокойствие? Я отозвал свои балеты из Опера и пресекал все попытки моего близкого приятеля Игоря Эйснера, страстного балетомана, организовать встречу рассорившихся друзей. Честно говоря, я втайне ожидал любого знака со стороны самого «чудовища», чтобы заключить желаемое перемирие. Мне опротивели все эти дрязги, да и ему, вероятно, тоже. Так чего же мы ждали, когда достаточно было бы дружески похлопать друг друга по плечу и раз и навсегда признать, что у нас неодинаковые, но в чем-то очень схожие характеры. И вот наконец настал день, когда Рудольф позвонил и объявил, что придет ко мне на Университетскую улицу – повидаться. Я ответил: «Ты ведь знаешь, что я тебя люблю» и уже собрался повесить трубку, как он пробормотал сдавленным голосом, нерешительно (нужно же было побороть свое самолюбие): «I love you too»[121].

Мир тотчас же был восстановлен, и в дальнейшем нас с ним связывала прочная, задушевная, искренняя дружба. Война закончилась.

После короткого ужина с икрой «зверь» попросил у меня ручку: ему вздумалось немедленно заключить со мной подробный договор, который приковал бы меня к нему и к парижской Опера, где он руководил балетом; и тут – о, чудо! – я увидел как этот танцор, плохо владеющий французским и ненамного лучше – английским, а, следовательно, не умевший грамотно писать ни на том, ни на другом, преобразился в настоящего клерка – отличного знатока деловой документации. Он увлеченно строчил, приговаривая: «Значит, так: first year – “Coppelia”, second year…»[122], и ничто его не смущало – ни орфографические ошибки, ни порядок слов, ни названия; если он не находил их в своем дремучем словаре, то писал по-русски или просто выдумывал новые, – зверь всегда настигал добычу.

Дописав этот контракт, он сунул его в карман: договор был заключен.

В отношениях с «чудовищем» не было места притворству: дружеские чувства проявлялись редко, но искренне; политика «железной руки», к которой он так любил прибегать, чтобы доказать свое превосходство как физическое, так и интеллектуальное, приводила людей в полную растерянность, буквально стирала в порошок. А живой ум и молниеносная словесная реакция окончательно добивали униженного противника.

В обращении со мной все было иначе: неразрывная дружеская связь, а также свойственная нам обоим осторожность не позволяли ему распускаться. Как правило, он вел себя вполне мирно, скорее, уж это я иногда позволял себе разные выходки и, наскучив очередным «затишьем», без всякого повода провоцировал его. Не скажу, что всегда выходил из этих стычек невредимым, и в этих случаях меня одолевала ностальгия по спокойным, идиллическим временам, в обстановке смеха и согласия.

Глава седьмая

Ли Галли

Я не понимал, зачем Рудольфу, с его беспокойным, энергичным характером, жить в таком уединении на крошечном островке, каким бы экзотическим или роскошным тот ни был. Однажды, когда он стал рассказывать мне о своем новом приобретении, я спросил: почему бы вместо этого не отреставрировать какой-нибудь неаполитанский палаццо и поглядывать с балкона, как внизу гуляют добрые люди, а также всякий мелкий сброд, – этим последним он мог бы спускать на веревочке корзинку с приглашением посетить дворец, указанием входного кода и паролем, чтобы добраться до хозяина.

В любом случае такая жизнь была бы куда прекраснее и занятнее, чем на пустынном острове, где очень мало шансов встретить своего Пятницу. «I have thought of it but I prefer to let them come to me still if they have to swim the channel»[123], – отвечал он со смехом. В своих многочисленных домах господин Нуреев проявлял явную склонность к монументальной, вычурной старинной обстановке, свидетельствующей о его вкусах средневекового сеньора; по стенам были развешаны в дорогих рамах изображения мужчин атлетического сложения в костюме Адама, беззастенчиво демонстрирующих свои мужские достоинства, часто весьма выдающиеся.

Рок-Оливье Мэстр, высокопоставленный сотрудник министерства культуры, ратующий за дружбу между странами, рассказывает мне о предстоящей поездке в Россию, куда он будет сопровождать Нуреева, – тот решил встретиться с матерью, он не видел ее больше тридцати лет. Эта встреча имеет огромное значение; наконец-то он, выбравший себе судьбу гражданина мира, сможет вновь посетить свою страну. Он страшно волнуется при мысли о встрече с родными, с Кировским театром, где прошла его юность. Самолет готовится к взлету; все знают, что Рудольф панически боится летать – услышав шум моторов, он съеживается, закрывает глаза и затыкает уши; моторы рокочут все громче, самолет отрывается от земли, и в этот момент Рудольф вдруг поднимает голову и говорит Року-Оливье Мэстру: «You don’t know how much we had fun Roland and I»[124]. После чего быстро принимает прежнюю позу, считая ее самой безопасной.

«Last mounth in New York I made love withsomeone. I have put the plastic, ebeything was under control and suddenly I realized that I had lost the condom, catastrophе! J’ai téléphoné à mon docteur à Paris and when I was back home we did the test… Nothing»[125]. Рассказывая мне эту историю, Рудольф, конечно, не признавался в том, что болен СПИДом уже пять или шесть лет. С ним вечно так – сплошные выкрутасы, когда дело не касалось театров, где он проводил большую часть жизни. А все, кроме сцены – вот такие сюрпризы.

Знаменитый русско-американский хореограф «мистер Б.»[126] всегда был для Рудольфа самым нужным, жизненно необходимым наставником. Он прожужжал мне все уши дифирамбами в его адрес, и это продолжалось до тех пор, пока предмет его восторгов не воссоединился с Терпсихорой – в раю. Лишь тогда Рудольф, в порыве чувств, схватил меня за руки и, глядя в глаза, сказал с улыбкой и шутливой прямотой: «Now you are the best»[127]. Не знаю, можно ли было положиться на его вкус, но, в любом случае, я порадовался, что занял первое место в его сердце.

Я рассказываю Нурееву: берешь стул, приставляешь его к другому стулу, садишься посередине и оказываешься сразу на двух стульях. Директор балетной труппы Гранд-опера воображает, будто он занял надежную позицию… до тех пор пока кто-нибудь не раздвинет эти два стула, и он внезапно шлепнется на пол. Именно такая вполне предсказуемая история и произошла с Рудольфом, когда он бросил на произвол судьбы балет Гранд-опера, а сам отправился в Соединенные Штаты на гастроли со знаменитым мюзиклом «The King and I»[128], где выступал в роли, когда-то исполненной Юлом Бриннером[129].

Путешествия по всему миру – несколько раз в году, плюс ежедневные репетиции и спектакли, плюс бизнес, который он взял на себя после смерти Горлинского, своего верного импресарио, помогавшего ему с самого начала международной карьеры, плюс бурная светская жизнь и общение с элитой общества, а, главное, ужасная болезнь, с которой приходилось непрерывно бороться самыми сильными и все более мучительными средствами. Тем не менее он как-то ухитрялся жить со всем этим, выбираться из кризисов с помощью дисциплины – только благодаря ей, он и мог сражаться с со своими немощами; танец был единственным его оружием, и он танцевал, танцевал, как одержимый. Однажды, закончив класс позже остальных – юношей и девушек гораздо моложе его, которые расселись на полу, – он проделал серию «купе гранд жете» по кругу, как всегда, безупречно, отдышался, подошел ко мне и сказал, пристально глядя в глаза, словно хотел убедить в своей искренности: «You see, I do it exactly like thirty years ago when we met»[130].

Рудольф, сколько длинных путешествий ты проделал до Панамы, чтобы навестить свою дорогую подругу Марго, которая пыталась скрыть там свои проблемы со здоровьем! Ты всегда находил в своем сверхплотном расписании пробел, позволявший долететь до нее ради коротких, но волнующих встреч, которые – чем дальше, тем беспощаднее указывали на неминуемый конец. Сегодня, когда ее уже нет, я жалею, что упустил возможность повидаться напоследок с этой великой женщиной, сохранившей, несмотря на седые волосы, прежнюю красоту. Ведь и я мог бы сесть в один из тех самолетов, которые не люблю так же, как ты, и вернуться из Панамы с последним, теплым воспоминанием о Марго, навсегда сохранив его в своей душе, в своем сердце.

Какие чувства испытывает человек, когда врач, взявший у него кровь на анализ, после осторожных предисловий спокойно и невозмутимо объявляет: анализ показал, что вы больны СПИДом?[131] Анализ крови, который был сделан просто так – чтобы решить кое-какие проблемы со здоровьем, на первый взгляд такие невинные!

Нет, это невозможно, тут какая-то ошибка, я ведь каждый вечер на сцене, я танцую, у меня железное здоровье, я полон сил, я искрюсь весельем, я боготворю балет, я каждодневно общаюсь с тысячами людей и заражаю их своим жизнелюбием. Скажите же мне, доктор, скажите, что я не умру так скоро!..

Рудольф в Париже, у себя дома; в его грудь, в районе сердца, вделана металлическая пластинка размером с пятифранковую монету. В центре этой «заслонки» нечто вроде пробки, которую отвинчивают каждые два-три дня, чтобы впрыснуть внутрь с помощью шприца состав, гасящий сердцебиение и парализующий ритм его жизни. Как у него хватало мужества выстоять в таких испытаниях и продолжать каждый вечер играть роль великого, но утомленного танцовщика – потому что ему уже отказывали дряблые, ослабевшие мускулы, – выстоять, зная, что каждый день он все больше превращается в робота?!

Этот механизм нужно тут разобрать, смазать, расправить, почистить, проветрить, там – распороть, чтобы сшить заново, а когда он окончательно выходит из строя, врачи шепотом заговаривают о морфии.

И, наконец, какое облегчение – неужто смерть уже близка?

После печального ужина Рудольф, прощаясь с нами на пороге монументальной двери своего особняка на набережной Вольтера, крепко обнял Зизи и меня и простодушно, чисто по-русски, поцеловал в губы. В этот миг – грустный миг, потому что мы догадывались, что его дружеское объятие было, возможно, последним, – я все же невольно подумал: «А как передается СПИД?». Через сперму, кровь, шприцы, инструменты дантиста, ножницы парикмахера, но что если… через слюну?» Впрочем, какая разница: главное, это были поцелуи любящего друга, святые поцелуи, прощальные, в тот момент, когда все мы равны перед судьбой.

К своим немногим друзьям, от самых скромных до самых прославленных, Нуреев по-прежнему относился с преданной, на редкость искренней любовью, но он уже был по ту сторону жизни.

Слава держала его в постоянной изоляции, обрекая на одиночество. Именно таким – застывшим в своем неудержимом взлете – он однажды встретил смерть, которая шла за ним по пятам десять лет, десять лет мужества и страданий, десять лет борьбы с безжалостным вторжением болезни, которой он храбро сопротивлялся, убеждая себя и других в том, что у него железное здоровье… когда он уже угасал.

И тем не менее Нуреев не мог сойти со сцены; танцуя все реже и реже, он все-таки присутствовал на ней, иногда даже под издевательские свистки слишком быстро все забывающей публики, на которые отвечал непристойным жестом. А еще он дирижировал оркестрами на балетах классического репертуара; это занятие давало ему ощущение полной жизни в то малое, отпущенное ему время, – жизни с аплодисментами, как во времена его былой славы.

Глава восьмая

10 октября 1992

Опера-комик[132], разгар театрального сезона. Мы представляем там балет «Шарло танцует вместе с нами». В глубине ложи бенуар сидит Нуреев с несколькими друзьями. После спектакля и аплодисментов иду к нему вместе с Луиджи Бонино, исполнителем роли Шарло, и Элизабет Терабуст[133], выступившей в ролях женщин его жизни. У Нуреева какой-то сонный вид; тем не менее он сохраняет ясность ума и даже делает несколько комплиментов танцорам, что бывает редко. Потом гости уходят, и мы с ним остаемся в ложе одни. Он коротко рассказывает мне, как его увлекает дирижирование оркестром. «Why don’t you invite me in Marseille?»[134]. И тут же, словно зная мой репертуар балетного сезона, спрашивает: «What about “Coppelia”»?[135] Ну, разумеется, я согласен; у него загораются глаза, и перед тем как уйти, он просит поскорее прислать ему партитуру: он хочет сразу же приняться за работу и выучить балет наизусть. Он не успел это сделать, его забег уже близился к финалу.

Не то чтобы очень быстро – и все же слишком быстро. Десять лет непрерывной борьбы, в которой сгорело все – легкие, почки, а там и остальное. Распятый…

Теперь его восхищало только одно – танцовщики, их жизненная сила, их прыжки, их обольстительность, их талант, их красота и, особенно, присущая им легкость духа.

В последние свои недели он уже не сидел, а лежал в ложе, пристально наблюдая за балетными партиями, которые ему так хотелось бы станцевать. В недолгие оставшиеся дни, которые он доживал в больнице, где врачи хоть как-то облегчали его страдания, у него уже не было сил подняться, чтобы еще раз взглянуть на танцоров. Он угас в полусознании, в полусне, в лучах своей славы, которую так любил, оставив после себя ослепительные искры своего гения.

Всю жизнь он бдительно следил за своим весом, за своей худощавой фигурой жокея и даже в смерти выглядел красивым и стройным, как юноша, – таким он нравился себе и даже теперь мог бы, как Нарцисс, смотреться в зеркало воды и с наслаждением соблазнять самого себя. Если бы не лицо, измученное страданиями, ему можно было бы дать двадцать лет.

Никто не сомневался, что «священное чудовище» останется в памяти потомков, но только в вечер официальных траурных почестей стало понятно, что все состоится именно так, как он заслужил.

Разумеется, были все его награды, и все почетные звания, и напыщенные некрологи в газетах и глянцевых журналах, и проникновенные репортажи на главных телеканалах, но самым волнующим моментом стало то, что в день своих похорон «чудовище» появилось в пантеоне танцовщиков, иными словами, попрощалось с живыми в самом сердце Пале Гарнье[136], на ступенях парадной лестницы, в окружении своих товарищей – великих и рядовых танцовщиков, а также прочей публики, явившейся поглазеть на этот последний парад. Париж не мог бы воздать более высокие почести своему артисту; эта траурная церемония превратила Нуреева в легенду.

Сегодня вдовцы Нуреева ходят по улицам Парижа, встречаются, здороваются, расходятся и забывают друг друга. Дус Франсуа, Уоллес Поттс[137], а также Ролан (который утверждает, что не принадлежит к их клану, хотя это именно так) и Зизи, веселая вдова в черном траурном наряде, – все они оплакивают потерю; тем временем Хьюго[138] заправляет имуществом великого усопшего танцовщика, которое тот завещал балету. Игорь[139] и Мари-Элен[140] собрали чемоданы и отправились к нему. На улицах Рима Виттория Оттоленги[141] поддерживает священный огонь в честь ушедшего божества, в Нью-Йорке Джейн Херманн скорбит об ушедшем кумире, а в Лондоне, где бы ни прозвучало его имя, Мод Гослинг[142] уже тут как тут.

Глава девятая

10 октября 1997 года

Однажды ночью, между сном и явью, Зизи обучала Нуреева петь одну из песен Генсбура[143], и наш танцор, отнюдь не владевший техникой bel canto, впервые каким-то чудом прекрасно исполнил ее, – не хватало только софитов и публики.

Продолжая петь, Рудольф подошел ко мне, и мы, стоя лицом к лицу, сделали несколько па и начали танцевать, мы медленно кружились на одном месте, постепенно ускоряя ритм и двигаясь слаженно, как единый организм. Внезапно нас одолел смех, мы вращались все быстрее и быстрее в радостном вихре; со всех сторон стекалась публика, жадно глядя на этот спектакль: еще, еще, танцуйте еще! – кричали зрители, а Зизи восторженно аплодировала.

На аукционе Christi’s я купил черный бархатный камзол, расшитый золотыми и серебряными нитями, – Рудольф носил его в «Лебедином озере». Какое воспоминание! До сих пор явственно вижу, как он мечется от лебедя к лебедю, отыскивая свою любимую в этом балетном шедевре, куда он привносил жестокую красоту своего современного романтизма.

А потом следовал вихрь финального танца, и он исчезал, унесенный злыми колдовскими силами, которыми так умело повелевал.

В этих вихрях, в этих гениальных вспышках и в своих триумфах танцовщик останавливал время.

Приложения

Спектакли и партии

«Дон Кихот»

Когда французский и российский солист театра, балетмейстер и педагог Мариус Иванович Петипа задумал поставить балет «Дон Кихот», спектакли по одноименному произведению испанского писателя Мигеля Сервантеса были включены в репертуар многих театров Европы. В 1869 году с легкой руки Петипа история хитроумного идальго появляется на сцене московского Большого театра. В спектакле сделан упор не на классические (музыкальные), но на характерные (мимика, движения) танцы. Московская публика принимает «Дон Кихота» прохладно и очень скоро творение Петипа – Сервантеса сходит со сцены.

Но Мариус Иванович не сдается и уже спустя два года перерабатывает балет для петербургской публики, а именно для Мариинского театра. На этот раз Петипа все решил сделать наоборот: больше классических танцев, драматический финал. Да что там! Даже лошадь для своего героя Мариус Иванович отправился покупать сам:

Из воспоминаний Мариуса Петипа:

«…Отправился я на Семеновский плац и там, на Конном рынке, отыскал лошадь, достойную стать Росинантом. В вечер премьеры на сцену пришли великие князья, чтобы полюбоваться этой лошадкой с уныло повисшей головой, торчащими ребрами и волочащейся задней ногой. Великий князь Константин Николаевич спросил меня:

– Петипа, где это вы раздобыли такую лошадь, это же настоящий Росинант!

– Купил на Семеновском плацу, ваше высочество!

– И сколько за нее дали?

– Девять рублей, ваше высочество.

– Да это просто даром, Петипа! Теперь у вас одной артисткой больше!

В самом деле, при первом своем выходе лошадь имела огромный успех – публика долго аплодировала, в зале долго не смолкал хохот».

«Дон Кихоту» Петипа будет суждено снова вернуться в Москву. Спектакль будет переработан, а, по словам Петипа, «изуродован» балетмейстером Александром Горским и уже в новой редакции «Дон Кихот» появится на сцене Ленинградского театра оперы и балета имени С. М. Кирова.

В 1959 году Рудольф Нуреев исполнил в «Дон Кихоте» партию цирюльника Базиля и сделал это блестяще. Если верить биографам и журналистам, Рудольф выделял эту роль среди многих, утверждая, что через нее он может выразить присущие ему самому жизнелюбие и чувство юмора.

В 1966 году Рудольф поставил собственную версию этого балета уже в Венской опере.

А в 1972 году в Сиднее состоялась премьера одноименного фильма-балета, где Рудольф Нуреев выступил в нескольких качествах: как танцовщик, как хореограф, как режиссер. Съемки фильма-балета проходили под Мельбурном в огромном самолетном ангаре. Работа была выполнена за 25 дней. «Дон Кихот» Рудольфа Нуреева был показан в Канаде, Нью-Йорке – и повсюду его ждал успех. Впоследствии пленку с фильмом потеряли и нашли только через 25 лет, отреставрировали. Только в середине 90-х годов «Дон Кихот» Нуреева смог посмотреть каждый желающий.

«Корсар»

Рынок рабов в Андрианополе. Сюда вместе со своими корсарами прибывает капитан Конрад. Он спешит к своей юной возлюбленной – Медоре. Однако девушку успевает выкупить у торговца рабами паша Сеид. Конрад крадет красавицу, но среди тех, кто окружает его, находится предатель. Девушку возвращают Сеиду. Готовится свадебный пир. Девушка задумывает убить себя.

Именно так начинается балет, поставленный французским балетмейстером Жюлем Перро в 1863 году на сцене Мариинского театра. Литературной основой для спектакля стала третья (из шести) восточная поэма английского поэта-романтика Джорджа Байрона. В первом «Корсаре», вышедшем к радости петербургской публики, Мариус Иванович исполнял роль Корсара. История гласит, что Петипа был настолько страстен в этой роли, что его партнерши краснели, за исключением одной – балерины Марии Суровщиковой, которая в то время была его супругой.

С появлением новых исполнителей с течением времени, балет претерпевал изменения, а во время войны и в послевоенные годы и вовсе исчез со сцены Мариинского театра. Только в 1973 году стараниями балетмейстера Константина Сергеева «Корсар» вернулся в репертуар.

А в 1958 году на московском конкурсе выпускник Ленинградского хореографического училища Рудольф Нуреев показал па-де-де из «Корсара» балета Мариуса Петипа. Это выступление стало первым успехом молодого дарования, после которого на танцовщика обратили внимание телевидение и руководство нескольких театров Москвы и Ленинграда. Уже работая на Западе, Рудольф часто танцевал па-де-де из «Корсара», в том числе и для фильма «Вечер с Королевским балетом», снятого в 1963 году в Лондоне.

«Раймонда»

Известно, что балет «Раймонда» Мариус Петипа сочинял в 80-летнем возрасте в очень приятной компании: директор императорских театров Иван Всеволожский, писательница Лидия Пашкова, композитор Александр Глазунов, – все старались ради общего дела. В основе балета – старинная рыцарская легенда, адаптированная Лидией Пашковой. На глазах у публики любовный треугольник – прекрасная Раймонда, рыцарь Жан де Бриен и царь Абдерахман разыгрывают любовь и ревность, жизнь и смерть.

Спектакль готовился к бенефису солистки Мариинского театра, итальянской балерины и балетного педагога Пьерины Леньяни (1893–1901).

Несмотря на незатейливый сюжет, «Раймонда» имела оглушительный успех и прочно обосновалась в репертуаре театра. Главную партию исполняли в свое время Ольга Преображенская, Екатерина Гельцер, Любовь Егорова. Со времени своего появления на свет балет претерпел не одну редакцию. Пыталась реставрировать его Агриппина Ваганова, занимался постановкой «Раймонды» Василий Вайнонен, а в 1948 году на сцену вышел балет в редакции Константина Сергеева.

Уже в следующем году после поступления в театр Рудольф Нуреев танцевал в «Раймонде» (хореография Мариуса Петипа, музыка Александра Глазунова) партию Жана де Бриена, которую исполнял и после – уже на Западе, а именно, танцуя в Каннах и Париже. Позже артист признавался журналистам, что на сцене Кировского театра, он исполнял роль рыцаря трижды и четыре раза видел целый спектакль.

Народный артист РФ, артист балета и педагог Николай Цискаридзе вспоминает: «Спектакль “Раймонда” никогда не показывался на Западе – до того момента, пока Рудольф Нуреев не создал собственную версию этого балета. Уже через год после того как остался на Западе, он восстановил падекатр из балета “Раймонда”, который когда-то исполнял в Кировском театре и который был поставлен Василием Вайноненым. Cпектакль в этой редакции не сохранился, но вот падекатр исполнялся. Затем Нуреев поставил свою версию для австралийского балета, а уж после перенес постановку на сцены разных театров Европы. И вот, будучи директором Парижской национальной оперы, в 1983 году он поставил полную версию этого спектакля для Парижской оперы. В спектакле есть какие-то совпадения с хореографией Мариуса Петипа, в основном это женские вариации. Все остальное Рудольф Нуреев придумал заново. Балет “Раймонда” стал его первым балетмейстерским опытом на мировой сцене. Это был его первый трехактный спектакль.

В начале 90-х годов, когда в Россию хлынул поток видеоматериала с Запада, одним из таких бестселлеров была запись выступления Парижской оперы в Японии. И вот, как-то мы, артисты балета, увидели кусочек из балета “Раймонда”. Если честно, мы все были уверены, что это капустник, что это часть того знаменитого концерта, где артисты Парижской оперы немножко подшучивают над разными классическими балетами. Затем спустя какое-то время я увидел этот спектакль полностью. В нем сам Рудольф Нуреев танцует Жана де Бриена, Ноэлла Понтуа – Раймонду, а Жан Гизерикс – Абдерахмана. И я понял, что это совершенно не капустник.

Версия очень экзотичная, она сильно отличается от русской.

С «Раймондой» связан еще очень интересный, курьезный момент. Если в русском балете на сцене категорически запрещено хлопать в ладоши, особенно в танце, таком как венгерский или польский танец – никогда, только легкое прикосновение ладоней, то у Нуреева мы видим, как танцовщица выходит и со всего размаха ударяет в ладоши, что в русском балете считается моветоном, но там это обязательно надо делать. И когда Элизабет Платель впервые приехала танцевать в Большой театр, выйдя на сцену, ударила в ладоши – все были ошарашены. По нашей традиции и вообще, как нас учат, что Раймонда – это девушка “выросшая в перчатках”, будучи хорошего происхождения, никогда не поднимала голоса и тем более никогда не могла ударить в ладоши, это было бы неправильно».

«Жизель»

Из Парижа с любовью – так можно было бы сказать о произведении писателя Теофиля Готье и французского хореографа Жана Коралли «Жизель». Премьера балета состоялась в июне 1841 года в театре Королевской академии музыки в Париже. Очень скоро поставленный французскими мастерами спектакль появился и на афише Мариинского театра. «Жизель» была радушно принята петербургской публикой. В главной партии блистали русские балерины Елена Андреянова, Надежда Богданова, Марфа Муравьева и другие. Блистала на петербургской сцене и гастролировавшая по России итальянская прима-балерина Карлотта Гризи.

В 1884 году на афише, вместо фамилий французских постановщиков появилась фамилия Мариуса Петипа. В молодости Мариус Иванович видел «Жизель» на парижской сцене. Более того партию Альберта (Альбрехта) в балете исполнял его старший брат Люсьен. Как и любой творец, Петипа хотел создать свою версию «Жизели» и, конечно, он это сделал.

В 1903 году публика ломилась в Мариинский театр, чтобы хоть одним глазочком увидеть, как исполняет партию Жизели легендарная русская балерина Анна Павлова. О таком успехе авторы балета и мечтать не могли. Пресса расхваливала балет на все лады, артистов Мариинского театра с нетерпением ждали на гастролях в Хельсинки и Копенгагене, Стокгольме, Праге и Берлине.

В 1910 году парижане увидели «Жизель» с Тамарой Карсавиной и Вацлавом Нижинским. И снова ошеломительный успех. В разное время Жизелью успели побывать балерины Ольга Спесивцева и Галина Уланова.

В 1959 году на сцене Кировского театра давали «Жизель» с Ириной Колпаковой и Рудольфом Нуреевым в главных ролях. Надо сказать, что в свое время партию Альберта (Альбрехта) играл артист Кировского театра Константин Сергеев и граф в его исполнении был настоящим тираном, издевающимся над бедной крестьянской девушкой. Рудольф нашел иную трактовку характера своего героя. Нуреев – Альберт – это «искренний, пылкий влюбленный, потрясенный смертью своей возлюбленной». Публика была в восторге. Но это было лишь начало. Настоящим звездным часом стала для Рудольфа «Жизель» исполненная в дуэте с английской балериной Марго Фонтейн в 1962 году.

«Сильфида»

«Молодому шотландцу Джеймсу, накануне его свадьбы с Эффи, является Сильфида – пленительный дух воздуха. Она порхает вокруг дремлющего у камина Джеймса и будит его поцелуем. Джеймс, очарованный Сильфидой, полюбившей его, пытается поймать ее, но она исчезает. Когда собираются гости, Сильфида появляется вновь – невидимая никому, кроме Джеймса. Колдунья Мэдж предсказывает собравшейся под венец невесте совсем другого жениха – Гюрна. Джеймс прогоняет колдунью, которая уходит, затаив на него обиду. Во время свадебного празднества вновь появляется Сильфида и похищает обручальное кольцо. Не в силах противостоять ее чарам, Джеймс устремляется за ней, покинув убитую горем Эффи»…

История о погоне за призрачным счастьем, история о том, как не умеем мы довольствоваться тем, что у нас есть, любить тех, кто с нами рядом. А может быть, это история о том, что для человека естественно мечтать и воплотить в реальность то, о чем другие и помыслить не могут…

Сложно ответить сегодня на вопрос, что именно хотел сказать Рудольф Нуреев, когда выбрал «Сильфиду» для первого после долгого отсутствия выступления на сцене Кировского театра. Когда-то, стоя на пороге интересной, бурлящей, полноводной жизни, в далеком 1969 году он уже исполнял партию молодого шотландца Джеймса на ленинградской сцене. Очередной виток работы над «Сильфидой» продолжился в 1963 году, когда он и его очаровательная партнерша готовили гастрольную концертную программу «Безумства Фонтейн».

Хореографом спектакля был свое время Август Бурнонвиль. Вот как отзывался о нем Рудольф Нуреев:

«Бурнонвиль был для меня вроде Баха, непревзойденным в своем мастерстве».

Образ Джеймса – романтического юноши был очень близок Рудольфу и нравился публике.

«Маргарита и Арман»

Премьера балета британского хореографа Фредерика Эштона (Аштона) «Маргарита и Арман» состоялась в 1963 году на сцене лондонского Королевского театра Ковент-Гарден. Только приступив к созданию спектакля, Фредерик уже точно знал, что партию Маргариты он не позволит танцевать никому, кроме Марго Фонтейн. Вопрос, кто исполнит партию Армана стоял недолго. История гласит, что именно Марго настояла на том, чтобы ее партнером был Рудольф Нуреев. В качестве литературной основы для балета, Эштон выбрал знаменитое произведение французского писателя Александра Дюма «Дама с камелиями». Характер героини в определенной степени перекликался с характером самой Марго. Так казалось Фредерику. В своем произведении Александр Дюма рассказывает о женщине, любящей до самопожертвования. Проработавший с Марго Фонтейн многие годы, Фредерик не мог не знать обстоятельств ее личной жизни, о том, что двадцать с лишним лет она ухаживала за прикованным к инвалидному креслу мужем.

Думал ли об этом Эштон?

Как и «Жизель», «Маргарита и Арман» имела грандиозный успех у публики. «Артисты делают успех постановки», – был уверен Эштон. Марго и Рудольф во многом сделали его, Фредерика, успех. Возможно, именно поэтому хореограф так берег свое детище от всех прочих танцовщиков. Партии Маргариты Готье и Армана другие артисты смогли танцевать только после смерти Фонтейн и Нуреева.

«Баядерка»

Историю о любви с трагическим финалом поведали однажды своим читателям индийский поэт и драматург IV века Калидаса, а после немецкий писатель Иоган Вольфганг Гете. Впоследствии и «Шакунтала» Калидасы и «Бог и Баядерка» послужили литературным источником, к которому с удовольствием припали хореографы из разных уголков мира.

Так в 1858 году Люсьен Петипа, французский балетный артист, хореограф и педагог поставил на сцене Парижской оперы спектакль «Баядерка». Последовав его примеру, в 1877 году его брат Мариус Петипа поставил «Баядерку» на сцене Мариинского театра. В этом балете в роли Никии были задействованы лучшие балерины своего времени – Ольга Преображенская, Матильда Кшесинская, Анна Павлова, Екатерина Гельцер. Партию Солора танцевали Павел Гердт, Лев Иванов, а много лет спустя Солор стал любимой ролью молодого Рудольфа Нуреева. Как написано выше, даже любимую собаку Нуреев хотел назвать Солором, но пришлось – Солярией.

«Баядерка» была с успехом принята парижской публикой в 1961 году, когда Ленинградский театр оперы и балета имени С. М. Кирова приехал на известные гастроли во Францию. И тогда превосходное исполнение партии Солора Нуреевым отмечали все местные газеты. Когда позже Рудольф войдет в труппу Королевского театра Ковент-Гарден, он не раз обратится с предложением к Нинет Валуа – поставить «Баядерку» полностью. Рудольф очень хотел восстановить спектакль, сделав свою редакцию близкой к редакции Петипа. Воплотить свою мечту Нурееву удалось только будучи директором Парижской оперы. И именно «Баядеркой» закончил свою карьеру артист, поставив ее будучи очень больным и ослабленным в 1992 году.

«Спящая красавица»

Рудольф Нуреев не был первым, кто поставил на сцене Парижской оперы спектакль «Спящая красавица» (1989). Веком ранее на парижской сцене это сделал хореограф Жан Омер (1829).

История появления этого сказочного (ведь литературной основой является сказка Шарля Перро) балета на сцене Мариинского театра началась в 1888 году, когда директор императорского театра Александр Всеволожский обратился с просьбой к композитору Петру Ильичу Чайковскому написать музыку для балета, над которым работал Мариус Петипа. Первыми исполнителями главных партий стали Павел Гердт и Карлотта Брианца.

Танцуя на сцене Кировского театра, Рудольф Нуреев исполнял партии Голубой птицы и принца Дезире. В образе Голубой птицы должен был дебютировать молодой артист и на сцене парижского театра во время гастролей Кировского театра во Франции 1961 года. Тогда Рудольф должен был танцевать с одной из своих любимых партнерш Нинелью Кургапкиной. Но в последний момент ей выехать запретили.

В том же году Рудольф блистательно исполнил партию Голубой птицы, танцуя в Театре Елисейских полей. Нуреев всегда помнил, как его преподаватель, Александр Иванович Пушкин говорил, что «“Спящая красавица” – балет из балетов».

«Только позже мне открылся этот пир, – писал Нуреев. – Я считаю “Спящую красавицу” совершенством. Каждому танцовщику полагалось бы молиться по утрам трем иконам: Чайковскому – Богу-Отцу, Прокофьеву – Сыну и Стравинскому – Святому Духу».

«Спящая красавица» была поставлена в «Ла Скала» (1966) – здесь танцевали сам Рудольф Нуреев и Карла Фраччи, в Народном Канадском балете (1972), где партнершей Нуреева была Вероника Теннан, также она была поставлена в Лондоне (1975), в Венской опере (1980) и наконец в Парижской опере.

Краткие биографические справки об известных деятелях балетного искусства, упоминающихся в книге

Арова Соня (1926–2001). Родилась в Софии (Болгария). Была ученицей примы Мариинского театра Ольги Преображенской. Работала в Metropolitan Ballet, где была партнершей двадцатилетнего Эрика Бруна. В 1957 году по приглашению Эрика пришла в American Ballet Theatre, где выступала вместе с Рудольфом Нуреевым в его дебютных спектаклях.

Баланчин Джордж (Георгий Баланчивадзе) (1904–1983). Хореограф грузинского происхождения, положивший начало американскому балету и современному неоклассическому балетному искусству в целом. Сын грузинского композитора Мелитона Баланчивадзе. В 1913 году был зачислен в балетную школу при Мариинском театре. После Октябрьской революции, когда школа закрылась, некоторое время подрабатывал таперством, после чего снова вернулся к занятию балетом. Был принят в кордебалет Государственного театра оперы и балета. Одновременно обучался в Петроградской консерватории. Был балетмейстером Русского балета, приглашенным балетмейстером в Копенгагене и Лондоне. Был основателем труппы Американский балет, с 1948 года возглавил труппу «Балетное общество», которая стала Нью-Йоркским городским балетом.

Барышников Михаил (родился в 1948). Советский и американский артист балета, балетмейстер, актер, коллекционер и фотограф, «невозвращенец» в СССР, оставшийся в Канаде во время гастролей в 1974 году. Заслуженный артист РСФСР, номинирован на премии «Оскар» и «Золотой глобус». Друг Рудольфа Нуреева.

Брун (Брюн) Эрик (1928–1986). Датский танцовщик и хореограф. Один из учеников знаменитого хореографа Веры Волковой. В 1949 году был принят в труппу Американского театра балета, на сцене которого выступал девять лет. Наиболее известны его работы в спектаклях «Жизель», «Сильфида», «Лебединое озеро». Возглавлял Королевский балет Швеции и Национальный балет Канады. В 1961 году познакомился с советским танцовщиком Рудольфом Нуреевым, с которым они стали парой. Связь Бруна и Нуреева сохранялась 25 лет.

Ваганова Агриппина (1879–1951). Российская и советская артистка балета, балетмейстер и педагог, основоположник теории русского классического балета. Народная артистка РСФСР (1934). В 1888 была принята в Императорское театральное училище, а в 1897 – в труппу Мариинского театра. Через несколько лет работы получила статус солистки. Покинув сцену в 1917 году, занялась преподаванием. С 1931 по 1937 год – художественный руководитель балетной труппы Ленинградского академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова. Среди учеников Вагановой – Наталья Дудинская, Алла Осипенко, Нинель Кургапкина и любимый преподаватель Рудольфа Нуреева – Александр Иванович Пушкин.

Валуа Нинетт де (Станнус Ирис) (1898–2001). Артистка балета, хореограф, балетный педагог ирландского происхождения. Была среди создателей и художественных руководителей (1931–1963) труппы «Сэдлерс-Уэллс балле» (с 1957 года Королевский балет Великобритании). Кавалер нескольких британских и зарубежных орденов. В середине 1920-х годов была участницей Русского балета Сергея Дягилева. В 1926 году стала основательницей Академии хореографического искусства. В 1931 году создала труппу «Вик-Уэллс балле» («Королевский балет»), которую возглавляла до 1963 года.

Васильев Владимир (родился в 1940). Советский и российский артист балета, балетмейстер, хореограф, театральный режиссер. Народный артист СССР. Окончил Московское хореографическое училище. С1958 по 1988 год – ведущий солист балетной труппы Большого театра. Работал художественным руководителем балетной труппы и директором Большого театра. Танцевал как в балетах отечественных, так и в балетах зарубежных постановщиков. Стал инициатором открытия балетной школы Большого театра в Бразилии. Выступал в крупнейших театрах мира.

Васильева Марина (родилась в 1939). Соученица и коллега Рудольфа Нуреева по Кировскому театру, артистка балета, педагог, заслуженный деятель искусств Российской Федерации (2000). Декан исполнительского факультета Академии Русского балета имени А. Я. Вагановой.

Верди Виолетт (1933–2016). Балерина, педагог, солистка труппы Нью-Йорк Сити балет в 1958–1977 годах, руководитель балета Парижской оперы (1977–1980), с 1980 – содиректор Бостонского балета. С 1945 года танцевала в Балете Елисейских полей. В середине 50-х годов работала с Роланом Пети в его труппе Балет Парижа. С конца 50-х по конец 70-х годов танцевала у Джорджа Баланчина и Джерома Роббинса. С 1977 по 1980 год руководила труппой Парижской оперы.

Волкова Вера (1905–1975). Русская и британская артистка балета, педагог. Окончила Русскую балетную школу Акима Волынского. В числе учителей Волковой – Ольга Преображенская, Агриппина Ваганова, Николай Легат.

В 1930-е годы гастролировала в Пекине, Сингапуре, Маниле. Временно работала модисткой в Шанхае, а затем педагогом в балетной школе Сергея Гончарова. Тогда же выделила среди прочих способную ученицу Peggy Hookham, которая впоследствии стала всемирно известной балериной и многолетней партнершей Рудольфа Нуреева Марго Фонтейн. С конца 30-х годов руководила балетной труппой Садлерс-Уэллс в Великобритании. Среди учеников Веры Волковой были Эрик Брун, Карла Фраччи, Соня Арова, Ролан Пети, Морис Бежар и другие.

Волынский Аким (Флексер Хаим) (1861–1926). Литературный критик, искусствовед, балетовед. Увлекался театром. Был мужем балерины Ольги Спесивцевой. В его Русской балетной школе начинали свою карьеру такие известные деятели балета как Вера Волкова, Галина Уланова и любимый педагог Рудольфа Нуреева – Александр Пушкин.

Гиллем Сильви (родилась в 1965). Французская прима-балерина. С 1984 года – этуаль Оперы Гарнье. Ученица Рудольфа Нуреева.

Григорович Юрий (родился в 1927). Советский и российский хореограф, балетмейстер, артист балета, педагог, публицист. С 1947 по 1957 год – солист Ленинградского театра оперы и балета имени С. М. Кирова. С 1961 по 1964 год – балетмейстер этого театра. Главный балетмейстер Большого театра в 1964–1995 годах, с 2008 года – штатный хореограф театра. Один из самых выдающихся хореографов XX века. Автор восьми оригинальных балетов, созданных в сотрудничестве с художником Симоном Вирсаладзе, а также редакций практически всех классических балетов, составляющих основу репертуара Большого театра.

Грэхем Марта (Грэм) – (1894–1991). Американская танцовщица и хореограф, создательница труппы, школы и техники своего имени. Выдающийся деятель хореографии США, одна из так называемой великой четверки американского танца «модерн».

Долгушин Никита (1938–2012). Российский, советский артист балета, балетмейстер, хореограф, педагог. Народный артист СССР (1988). В 1959 году окончил Ленинградское хореографическое училище им. А. Я. Вагановой. В 1959–1961 годах работал в труппе Ленинградского театра оперы и балета им. С. М. Кирова, где исполнил ведущие партии практически во всех классических балетах. В 1961–1966 годах – ведущий солист Новосибирского театра оперы и балета. В 1966–1968 годах работал в хореографическом концертном ансамбле «Молодой балет» под руководством Игоря Моисеева. В 1968–1983 годах работал в Ленинградском Малом театре оперы и балета. В 1964 году дебютировал как балетмейстер в Новосибирском театре оперы и балета. С 1997 по 2006 год возглавлял балетную труппу Самарского театра оперы и балета. С 1983 по 2001 год – заведующий кафедрой режиссуры балета Санкт-Петербургской консерватории имени Н. А. Римского-Корсакова. В 1990-е годы был художественным руководителем Театра оперы и балета Санкт-Петербургской консерватории. С 2007 года работал педагогом-репетитором в Михайловском театре.

Дудинская Наталья (1912–2003). Советская, российская балерина, педагог. Народная артистка СССР (1957) Училась в Ленинградском хореографическом училище. В 1931 году была принята в труппу Ленинградского театра оперы и балета имени С. М. Кирова, где танцевала ведущие партии до 1962 года. С 1950 года занималась преподавательской деятельностью. С 1964 года – педагог Ленинградского хореографического училища имени А. Я. Вагановой (с 1995 года – профессор).

Жанмер Зизи (Рене) (родилась в 1924). Французская танцовщица, певица, эстрадная артистка. Кавалер ордена Почетного легиона (1974).

В 1933–1939 годах обучалась танцу в школе Парижской оперы, в 1939–1944 годах работала в труппе этого театра. Жанмер владела хорошей школой классического танца, однако ее исполнительский стиль был ближе эстраде. В поисках репертуара в 1943–1944 годах выступала с концертами с Р. Фенонжуа, в 1944–1945 годах участвовала в «Вечерах танца» в «Театре Сары Бернар» (Париж).

В 1945–1947 годах работала в труппе «Нуво балле де Монте-Карло», где исполняла главные партии в балетах Сержа Лифаря: «Пери» Поля Дюка, «Утренняя серенада» на музыку Франсиса Пуленка, «Черное и белое» на музыку Эдуара Лало.

В 1947 году стала солисткой труппы «Орижиналь балле рюс». В 1948–1953 годах (с перерывами) солистка труппы Ролана Пети «Балет Парижа»; первая исполнительница главных партий в балетах Пети – «Кармен» на муз. Ж. Бизе, «Па д’аксьон» на музыку Рихарда Вагнера. В дальнейшем выступала в характерных ролях современных балетов (преимущественно в постановке Ролана Пети), требовавших отточенного актерского мастерства, комедийного и драматического дарования.

Жанмер – одна из крупнейших «звезд» французского мюзик-холла, специально для нее Пети поставил спектакли: «Яйцо всмятку» М. Тирье, «Пожирательница бриллиантов» Ж. М. Дамаза, «Зизи в мюзик-холле», «Шоу Зизи Жанмер», «Шоу Зизи-Пети», «Ревю Ролана Пети», «Зизи, я люблю тебя», где Жанмер танцевала, пела, декламировала.

С ее участием сняты фильмы: «Юноша и смерть» (в паре с Рудольфом Нуреевым), «Ханс Кристиан Андерсен», «Черное трико», «Фоли Бержер» и другие.

Выступала в американском мюзикле на Бродвее «Девушка в розовом трико», в «Балете Марселя» (новая редакция Ролана Пети партии феи Карабос – «Спящая красавица» П. И. Чайковского).

Жюд Шаль (родился в 1953). Французский танцовщик, руководитель Балета Бордо в 1996–2017 годах. Ученик Рудольфа Нуреева.

Карсавина Тамара (1885–1978). Русская балерина. Окончила Императорское театральное училище. Солировала в Мариинском театре. Исполняла ведущие партии в балетах классического репертуара: «Щелкунчик», «Спящая красавица», «Лебединое озеро» и др. Входила в труппу Русского балета Сергея Дягилева. Часто танцевала в паре с Вацлавом Нижинским. Уехала с мужем в Лондон. Занималась преподавательской деятельностью. В 1930–1955 годах занимала должность вице-президента Королевской академии танца.

Костровицкая Вера (1906–1979). Артистка балета, балетный педагог, методист классического балета. Окончила Петроградское хореографическое училище. Училась у Ольги Преображенской, Агриппины Вагановой. Танцевала в театре имени С. М. Кирова. В 1937–1965 годах преподавала классический танец в родном балетном училище.

Кургапкина Нинель (1929–2009). Советская, российская балерина, балетный педагог, народная артистка СССР (1974). Окончила Ленинградское хореографическое училище. С 1947 по 1981 год танцевала на сцене Ленинградского театра оперы и балета имени С. М. Кирова. Была первой партнершей Рудольфа Нуреева и Михаила Барышникова. Более 40 лет посвятила педагогической деятельности. С 1969 года – педагог класса усовершенствования и репетитор Ленинградского театра оперы и балета имени С. М. Кирова.

Кшесинская Матильда (1872–1971). Российская артистка балета, педагог, прима-балерина Мариинского театра, заслуженная артистка Императорских театров. Родилась в семье артистов балета Мариинского театра Феликса Кшесинского и Юлии Доминской. Танцевала на императорской сцене с 1890 по 1917 год. Исполняла партии в балетах Мариуса Петипа и Льва Иванова. Участвовала в «Русских сезонах» в Лондоне. В 1929 году открыла балетную студию в Париже.

Лакотт Пьер (родился в 1932). Французский солист балета, балетный педагог, хореограф, балетмейстер, реставратор старинной хореографии. Учился в балетной школе при Парижской опере. Среди его учителей – Матильда Кшесинская и Ольга Преображенская. В 1946 году был принят в кордебалет Парижской оперы. В 1951 году в возрасте 19 лет был возведен в ранг первого танцовщика. Завершив карьеру танцовщика в 1995 году, продолжал работать в Парижской опере в качестве балетмейстера. В 1950-60-е годы – художественный руководитель труппы «Балет Эйфелевой башни» в «Театре Елисейских Полей». В 1963–1968 годах – художественный руководитель труппы «Национальный балет французской музыкальной молодежи». С 1985 года – директор балета Монте-Карло. В 1991–2001 годах – директор балета Национальной оперы в Лотарингии в Нанси. Педагог в Национальной консерватории и Парижской опере.

Ланде Жан-Батист (1697–1748). Французский танцовщик, балетмейстер, педагог, приехавший в Россию в 1730-х годах. Основоположник русского хореографического искусства. Служил учителем танцев при шведском дворе. С 1723 года руководил французским балетом в Стокгольме. Начиная с 1730-х годов, работал в Российской империи. Обучал танцам придворных императрицы Анны Иоанновны. С 1734 года преподавал танцы в Шляхетском кадетском корпусе. В 1737 году выступил инициатором создания постоянной труппы из детей крестьян, вследствие чего была создана «Танцовальная Ея Императорского Величества школа», ставшая впоследствии Императорским театральным училищем, позже Ленинградской балетной школой, позже Академией Русского балета имени А. Я. Вагановой.

Лиепа Андрис (родился в 1962). Советский и российский солист балета, театральный режиссер и продюсер. Народный артист России (2009). Основатель благотворительного фонда имени Мариса Лиепы. В 1980 году окончил МАХУ. По окончании училища – солист балета Большого театра. За восемь лет работы в этой труппе он станцевал ведущие партии в балетах классического репертуара театра. Оставил сцену после получения серьезной травмы во время выступления в Вашингтоне: порвал крестовидную связку. В настоящее время художественный руководитель и главный балетмейстер театра «Кремлевский балет».

Лифарь Серж (Сергей) (1905–1986). Французский артист балета, балетмейстер. Эмигрировал в 1923 году. До 1929 года танцевал в «Русских сезонах» Дягилева, после его смерти – премьер парижской оперы. С 1930 по 1945 год, и с 1947 по 1958 годы руководил балетной труппой театра. Крупный деятель хореографии Франции. Читал лекции по истории и теории балета. Был основателем Парижского университета хореографии и Университета танца.

Лоран Илер (родился в 1962). Французский солист балета, балетмейстер, педагог. 22 года являлся этуалью Парижской оперы. С 2017 года – художественный руководитель Московского академического музыкального театра имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. Закончил балетную школу Парижской национальной оперы. Работал под руководством Рудольфа Нуреева.

Насретдинова Зайтуна (1923–2009). Советская башкирская балерина, педагог. Народная артистка СССР (1955). Окончила Башкирское отделение Ленинградского хореографического училища. С 1941 года – солистка Башкирского театра оперы и балета. Танцевала в спектаклях национальной, русской и зарубежной классики. Более 40 лет работала педагогом-репетитором балетной труппы Башкирского театра оперы и балета.

Нижинский Вацлав (1889–1950). Российский танцовщик и хореограф польского происхождения. Один из ведущих участников и балетмейстер «Русского балета Дягилева». С 1906 по 1911 год танцевал в Мариинском театре.

Ноймайер Джон (родился в 1939). Танцовщик и балетмейстер американского происхождения. С 1973 года – глава Гамбургского балета, а с 1978-го – еще и глава Гамбургской балетной школы. Учился классическому танцу в колледже университета Маркетта. Учился в балетной школе Бентли Стоуна и Ултера Камрина в Чикаго. Осваивал технику танца модерн, выступая в составе труппы Сибил Ширер. Обучался в Королевском балете Дании в Копенгагене. В 1973 году был приглашен на позицию директора и главного балетмейстера Гамбургского балета. Под руководством Ноймайера гамбургская труппа становится одной из лидирующих балетных компаний Германии и вскоре получает международное признание. В 1975 году основал Фестиваль Гамбургского балета, традиционно завершающийся концертом «Нижинский гала» («Nijinsky-Gala»), в котором принимают участие звезды мирового балета. Каждый такой концерт посвящен определенной теме из истории танца или какому-либо артисту. В качестве приглашенного хореографа работал с труппами Королевского балета в Лондоне, Венской, Баварской и Дрезденской государственных опер, Штутгартского балета, Датского королевского балета, Парижской оперы и т. д. Является автором более 200 хореографических произведений. В 2011 году Ноймайер становится основателем Национального молодежного балета Германии.

Осипенко Алла (родилась в 1932). Артистка балета, киноактриса и балетный педагог; солистка Ленинградского театра оперы и балета имени С. М. Кирова (1954–1971), балетной труппы «Хореографические миниатюры» (1971–1973), Ленинградского ансамбля балета под руководством Бориса Эйфмана (1977–1982).

В 1941 году была зачислена в Ленинградское хореографическое училище. Одна из последних учениц А. Я. Вагановой. После окончания училища сразу была принята в труппу Ленинградского театра оперы и балета С. М. Кирова. С 1954 по 1971 год – прима-балерина театра. С 1971 по 1973 год – солистка балетной труппы «Хореографические миниатюры». Танцевала ведущие партии классического и современного репертуара в постановках советских балетмейстеров. С конца 80-х преподавала в труппах Италии, Франции, США, Канады и России.

Павлова Анна (1881–1931). Выдающаяся русская балерина. В 1906–1913 годах прима-балерина Мариинского театра. Одна из величайших балерин ХХ века. После начала Первой мировой войны поселилась в Великобритании. Гастролировала со своей труппой по всему миру. Танцевала более чем в сорока странах мира. Танцевала в «Русских сезонах» Сергея Дягилева в Париже.

Пети Ролан (1924–2011). Французский танцовщик и хореограф, один из признанных классиков балета XX века. Кавалер ордена Почетного легиона (1974).

Ролан Пети учился в балетной школе Парижской Оперы (где его педагогами были Гюстав Рико и Серж Лифарь), после окончания которой в 1940 году был зачислен в кордебалет.

В 1945 году совместно с другими молодыми артистами Парижской оперы участвовал в Танцевальных вечерах Театра Сары Бернар. В этом же году совместно с Жанин Шарра и при поддержке Жана Кокто, Бориса Кохно и Кристиана Берара создал свою собственную труппу – «Балет Елисейских полей», где официально занял пост балетмейстера.

В 1946 году для Жана Бабиле и его супруги Натали Флиппар создал балет «Юноша и смерть» (сценарий Жана Кокто, музыка Иоганна Себастьяна Баха), вошедший в классику мирового балетного искусства. Впоследствии в этом балете танцевали Рудольф Нуреев и Зизи Жанмер.

В 1948 году ушел из компании и создал новую труппу в театре Мариньи – «Балет Парижа», прима-балериной которого стала Рене (Зизи) Жанмер. В следующем году специально для нее он поставил другой свой знаменитый балет – «Кармен».

Лондонская премьера имела такой успех, в результате чего Жанмер получила приглашение из Голливуда, куда вслед за ней поехал и Пети. В Голливуде он работал и как хореограф, и как танцовщик.

В 1952 году вместе с Зизи Жанмер и Эриком Бруном участвовал в съемках фильма-мюзикла «Ганс Христиан Андерсен». В 1955 году вышли два фильма с его хореографией: «Хрустальный башмачок» и «Длинноногий папочка».

В 1960 году режиссер Теренс Янг снял фильм-балет «Раз, два, три, четыре или Черные чулочки», куда вошли четыре балета Ролана Пети: «Кармен», «Авантюристка», «Сирано де Бержерак» и «Траурный день». В съемках участвовали Рене (Зизи) Жанмер, Сид Чарисс, Мойра Ширер и Ханс ван Манен. Сам Пети исполнил три главные роли в собственной хореографии: Дона Хозе, Жениха и Сирано.

В 1965 году Пети вернулся в Парижскую оперу для постановки балета Мориса Жарра «Собор Парижской богоматери». Главные роли на премьере исполняли Клэр Мотт (Эсмеральда), Сирил Атанасов (Клод Фролло), Жан-Пьер Бонфу (Феб). Роль Квазимодо исполнил сам балетмейстер. Впоследствии эту роль исполнил Рудольф Нуреев.

В 1972 году Пети основал труппу «Балет Марселя», которой руководил в течение 26 лет. Первой постановкой компании стал балет «Пинк Флойд», показанный на стадионе Марселя. Звездами его новой труппы были Доминик Кальфуни и Дени Ганье.

В 1973 году он поставил для Майи Плисецкой «Гибель розы» (фр. La Rose Malade) на музыку Малера.

Пети Ролан – автор более чем пятидесяти балетов и номеров для танцовщиков всего мира. Ставил спектакли на лучших сценах Италии, Германии, Англии, Канады, Кубы и России. Его опусы отличались стилистическим и техническим разнообразием балетного языка. Сотрудничал как с авангардистами, так и с представителями нового реализма, среди которых Мартиал Райс, Жан Тэнгли и Ники де Сен-Фалль. Работал с модельером Ивом Сен-Лораном (костюмы для балета «Собор Парижской богоматери» и номера «Гибель розы»), с певцом и композитором Сержем Генсбуром, со скульптором Бальдаччини, с художниками Жаном Карзу и Максом Эрнстом. Либретто для Пети писали Жорж Сименон, Жак Превер и Жан Ануй. Музыку для его балетов сочиняли Анри Дютийё и Морис Жарр.

В 1954 году Ролан Пети женился на Зизи Жанмер. Их дочь Валентина также стала танцовщицей и артисткой кино.

Плисецкая Майя (1925–2015). Советская и российская артистка балета, балетмейстер, актриса, педагог. В 1948–1990 годах прима-балерина Большого театра СССР. Народная артистка СССР (1959). Одна из величайших балерин ХХ века. Окончила Московское хореографическое училище. Была принята в труппу Большого театра. Вскоре перешла на сольные партии и утвердилась в статусе прима-балерины. С большим успехом выступала в США, Франции, Англии, Италии.

Преображенская Ольга (1871–1962). Русская балерина и педагог, прима-балерина Мариинского театра в 1902–1920 годах. Окончила Императорское театральное училище. С 1895 года гастролировала по Европе. В 1900 году стала прима-балериной. В 1914 году начала педагогическую деятельность. С 1917 по 1921 год вела класс пластики при оперной труппе Мариинского театра, также преподавала в Петроградском хореографическом училище и Русской балетной школе Акима Волынского. В 1921 году эмигрировала. Сначала преподавала в Берлине, затем переехала в Милан. В том же 1921 году стала директором балетной школы театра Ла Скала. С 1923 года жила в Париже, где открыла балетную студию. Также преподавала в Лондоне и Буэнос-Айресе.

Пушкин Александр (1907–1970). Артист балета, выдающийся балетный педагог. Заслуженный деятель искусств РСФСР. Закончил Петроградское театральное училище. С 1925 года работал в Ленинградском театре оперы и балета имени С. М. Кирова. Среди его воспитанников такие мировые звезды, как Рудольф Нуреев, Михаил Барышников.

Сергеев Константин (1910–1992). Советский артист балета, балетмейстер, педагог, солист Ленинградского государственного академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова. Народный артист СССР (1957). Занимался на вечерних курсах при Ленинградском хореографическом училище, а затем и в самом училище. В 1930 году был принят в Мариинский театр, в котором работал, в качестве солиста до 1961 года. Танцевал вместе с Галиной Улановой. Именно они были первыми исполнителями заглавных партий в первой постановке балета Сергея Прокофьева «Ромео и Джульетта» 11 января 1940 года. После войны танцевал в дуэте с супругой Натальей Дудинской. С 1946 года работал в качестве балетмейстера. В 1951–1955 и 1960–1970 годах – главный балетмейстер Ленинградского государственного академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова. Ставил балеты в Ленинградском хореографическом училище, Московском музыкальном театре имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. С 1931 года преподавал классический танец, в 1938–1940 и с 1973 года – художественный руководитель Ленинградского хореографического училища, с 1991, после преобразования училища – президент Санкт-Петербургской академии русского балета им. А. Я. Вагановой, вел курс «Классическое наследие» совместно Натальей Дудинской. В училище преподавал актерское мастерство. Работал за границей. В 1985–1988 годах преподавал на Международном летнем семинаре в Югославии. Автор сценария нескольких телефильмов-балетов, сам снимался в таких постановках, вёл цикл телепередач об истории русского балета «Искусство русского балета».

Майкл Сомс (1917–1994). Английский танцовщик, премьер и помощник художественного руководителя Королевского балета. Один из партнеров Марго Фонтейн. Окончил школу «Сандлерс Уэллс». В 1935 году поступил в балетную труппу Королевского балета, через два года стал танцевать сольные партии. В 1959 году ему присвоили почетное звание Рыцарь-Командор Британской империи. После ухода со сцены в качестве премьера в 1961 году Сомс стал помощником художественного руководителя Королевского балета в 1963 году. Уволившись с должности помощника художественного руководителя в 1970 году, Майкл Сомс оставался в Королевском балете в качестве главного репетитора до 1984 года.

Толчиф Мария (Тол Чиф Элизабет Мари) (1925–2013). Американская прима-балерина, третья супруга Джорджа Баланчина. С 1942 по 1947 год танцевала в Русском балете Монте-Карло. Гастролировала по всему миру. Стала первой гражданкой США, выступившей в Большом театре. Принимала активное участие в развитии балета в Чикаго: в 1974 году она основала труппу Чикагского городского балета.

Уланова Галина (1909–1998). Советская артистка балета, балетмейстер и педагог. Прима-балерина Ленинградского государственного академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова (1928–1944) и Большого театра (1944–1960). С 1960 по 1998 – балетмейстер в Большом театре. Родилась в семье артистов балета Мариинского театра Отец – Сергей Николаевич Уланов, мать – Мария Федоровна Романова. Окончила Петроградское театральное училище, была ученицей А. Я. Вагановой. В 1960–1997 годах, вплоть до конца своей жизни, Уланова работала педагогом-репетитором в Большом театре. Среди ее учеников были такие артисты, как Екатерина Максимова, Владимир Васильев, Людмила Семеняка и другие. Галина Уланова также работала с солистами Парижской Оперы, Гамбургского балета, Шведского королевского балета, Австралийского балета, артистами балетных трупп Японии.

Фонтейн Марго (Хукем Маргарет Эвелин) (1919–1991). Артистка балета, прима-балерина лондонского Королевского балета. Кавалер ордена Британской Империи (1956). Начала заниматься балетом с четырех лет. Ее педагогами были Грэйс Босустоу, Георгий Гончаров, Ольга Преображенская, Матильда Кшесинская, Вера Волкова. Дебютировала в составе балетной труппы Вик-Уэллс. Будучи солисткой, исполняла главные партии в постановках таких балетов, как «Лебединое озеро», «Жизель», «Спящая красавица». Все свои партии в классических балетах Марго отрабатывала с Верой Волковой в ее частной лондонской студии – Волкова стала для балерины тем педагогом, который помог в полной мере раскрыться ее артистическому таланту.

Международная карьера Марго Фонтейн началась после Второй мировой войны. Она выступала с различными труппами как приглашенная солистка. В 1959 году перешла на контракт гастролерши и в Королевском балете Великобритании.

В 1961 году в возрасте сорока двух лет Марго Фонтейн встретилась с двадцатитрехлетним Рудольфом Нуреевым.

Карьера Фонтейн, близившаяся к неизбежному финалу, получила новое развитие, когда сложился ее дуэт с юным Рудольфом Нуреевым. Рядом с его темпераментом, виртуозным блеском и непривычным для Запада масштабным стилем исполнения аристократизм и утонченность Фонтейн обрели новое звучание. Выступления Фонтейн и Нуреева в балетах «Ромео и Джульетта» Прокофьева в хореографии Макмиллана, «Маргарита и Арман» на музыку Листа в хореографии Эштона сделали их дуэт легендарным.

Несмотря на большую разницу в возрасте, их с Нуреевым дуэт считается одним из наиболее значимых в истории классического танца. Марго Фонтейн закончила свою танцевальную карьеру в конце 1970-х годов.

Фонтейн стала самой известной западной балериной своего времени, создала собственную эпоху в мировом балете. В 1979 году она была удостоена почетного титула примы-балерины Королевского балета Великобритании. Среди ее многочисленных наград – Орден Британской империи (1956). С 1954 года Фонтейн являлась президентом Королевской академии танца.

Фраччи Карла (родилась в 1936). Выдающаяся итальянская балерина и киноактриса. Окончила балетную школу при миланском театре Ла Скала. Ученица Веры Волковой. В труппу Ла Скала поступила в 1954 году. Спустя два года стала солисткой, а в 1958 году получила звание прима-балерины. В числе ее партнеров были Эрик Брун, Рудольф Нуреев, Михаил Барышников, Андрис Лиепа. В 1980 году снялась в роли русской балерины Тамары Карсавиной в биографическом фильме «Нижинский». Закончив танцевать, продолжила работу в качестве педагога, постановщика и художественного руководителя. С 1990 по 1991 год руководила балетной труппой театра Неаполя, а затем два года – труппой театра в Вероне. В 2001 году заняла должность директора балетной труппы Римского оперного театра.

Хайтауэр Розелла (1920–2008). Американская балерина, педагог и деятель хореографии. Участница Русского балета Монте-Карло. С 1941 года начала танцевать в Американском балетном театре (в ту пору Балетный театр). Дебютировала в 1947 году в Метрополитен опера в балете «Жизель». С 1947 года танцевала в балете Джорджа де Куэваса главные партии в классических балетах. Была одной из первых партнерш Рудольфа Нуреева с тех пор, как он остался на Западе и устроился работать к маркизу де Куэвасу. После смерти маркиза де Куэваса в 1961 году труппа распалась и Хайтауэр решила оставить сцену. В 1962 году балерина дала серию своих последних выступлений в Казино Довиля и парижском Театре Елисейских Полей, где танцевала с Соней Аровой, Эриком Бруном и Рудольфом Нуреевым. В разное время руководила балетными труппами Марсельской оперы, Большого театра Нанси, Парижской оперы, балетом театра Ла Скала.

Хелпманн Роберт (1909–1986). Австралийский балетный танцор, хореограф, актер и режиссер. Хелпманн впервые появился на сцене в 1923 году в качестве танцора в музыкальной комедии, а затем, после того как он увидел на сцене выступление Анны Павловой, четырнадцатилетний мальчик примкнул к ее труппе и отправился с Павловой в турне по Австралии и Новой Зеландии. После этого Роберт танцевал в Австралии еще в течение нескольких лет и выступал в качестве актера в труппе, которой руководил Джей Си Уильямсон. В 1933 году Роберт поступил в труппу Вик-Уэллс, в 1934-м стал ведущим артистом труппы. Работал, как хореограф, создал ряд балетов.

Элвин (Прохорова) Виолетта (родилась в 1924). В 1942 году окончила Московское хореографическое училище. Начала карьеру в Государственном театре оперы и балета в Ташкенте.

Эштон (Аштон) Фредерик (1904–1988). Балетмейстер, один из ведущих западноевропейских хореографов своего времени. Брал частные уроки у танцовщика из труппы Русского балета Дягилева Леонида Мясина. Мечтал стать танцовщиком, но его физические данные этого не позволили. Танцовщица и хореограф Мари Рамбер, у которой Эштон обучался по совету Мясина, дала ему возможность поставить свой первый балет и не пожалела об этом. В 1939 году балетмейстер впервые в своей карьере создал балет для зарубежной компании Русский балет Монте-Карло – «Каникулы дьявола». Фредерик также создавал хореографию для кино, драматических спектаклей и оперных постановок. В 1930-е годы он ставил в основном развлекательные балеты, во время Второй мировой войны его произведения стали более мрачными. С 1963 по 1970 год руководил труппой английского Королевского балета.

Библиография

Барышников М. Три года на кировской сцене. URL: http://mynureyev.narod.ru/1225.htm

Безрукова Л. Нигде никто меня не ждет. «Российская газета», № 4613 от 17.03.2018

Бородин Н. 1991. Рудольф Нуреев – как он есть [документальный фильм] // YouTube. URL: https://www.youtube.com/watch?v=5p1D-aFaXRI

Горбацевич Д. Рудольф Нуреев в объективе кинокамеры и за ней. 13.12.17. URL: https://www.lapersonne.com/post/rudolf-nureyev-cinema

Желтов В. Никогда Нуреев не был Нуриевым! 21.11.2018. URL: https://www.sovsekretno.ru/articles nikogda-nureev-ne-byl- nurievym-/?sphrase_id=611

Жиленко Н. Любовь Мясникова: «Рудик живой! Не надо делать из него божество…». URL: http://vechufa.ru/exclusive/76-rudik-zhivoy-ne-nado-delat-iz-nego-bozhestvo.html

Жиленко Н. После того, как Нуреев остался за границей, в родном городе он побывал один единственный раз. 09.01.2018. URL: https://trishurupa.ru/content/posle-togo-kak-nureev-ostalsya-za-granitsej-v-rodnom-gorode-on-poby-val-odin-edinstvenny-j-raz.html

Интервью с прима-балериной лондонского Королевского балета Марго Фонтейн. // YouTube. URL: https://www.youtube.com/watch?v=JL1VZ27rJ50

Интервью с советским, британским и французским артистом балета и балетмейстером Рудольфом Нуреевым. // YouTube. URL: https://www.youtube.com/watch?v=Z7WDwGtoGnU

Интервью с советским, британским и французским артистом балета и балетмейстером Рудольфом Нуреевым. // YouTube. URL: https://www.youtube.com/watch?v=8qhLgzb7d88

Коваленко Ю. Хореограф Пьер Лакотт: «Нуреев считал себя бессмертным» 15.06.2011. URL: https://iz.ru/news/492163

Корякин О. Хореограф Васильев рассказал в Казани о Рудольфе Нурееве. 14.05.2013. URL: https://rg.ru/2013/05/14/reg-pfo/vasilyev.html

Крылова М. Он не терпел людей, которые ничего не делают. Независимая газета. 14.03.2003. URL: http://www.ng.ru/ideas/2003-03-14/10_nureev.html

Максименков Л. ЦК КПСС и «балетное дело». Побег Рудольфа Нуреева в партийных документах. Журнал «Огонек», № 49 от 11.12.2017

Максимов А. Ночной полет: Розида Нуреева и Шарль Жюд. URL: http://mynureyev.narod.ru/1243.htm

Малова Т. 2012. Рудольф Нуреев. Мятежный демон [документальный фильм] // kinoserial.tv URL: https://kinoserial.tv/films/1655-rudolf-nureev-myatezhnyy-demon.html

Мурзин А. Марика Бесобразова: Свою собаку он назвал Солор. Газета. ру. URL: http://mynureyev.narod.ru/1217.htm

Наборщикова С. Айсберг по имени Рудольф. 16.03.2008. URL: https://iz.ru/news/334358

Нуреев Р. Автобиография. Аграф.1998

Осипенко А. Уникальное явление. 17.03.2018. URL: https://iz.ru/720596/alla-osipenko/unikalnoe-iavlenie

Павленков Ф. Энциклопедический словарь. Санкт-Петербург. 1910

Петипа М. Материалы. Воспоминания. Статьи. Искусство. 1971

Плисецкая М. «Я, Майя Плисецкая». Новости. 2008

Рудольф Нуреев: Превратности судьбы. 04.05.2008. URL: https://www.u-hiv.ru/news_hivstar_nuriev.htm

Руссильон Ф. 1999. Легендарные постановки Рудольфа Нуреева [Цикл документальных программ] // YouTube URL: https://www.youtube.com/watch?v=lWlHEXjsi3Y https://www.liveinternet.ru/users/3341029/post298155072

Семенов О. Эрик Брун. Биография, личная жизнь, карьера. fb.ru URL: http://fb.ru/article/422409/erik-brun-biografiya- lichnaya-jizn-karera-foto

Сопельняк Б. Смертельное па-де-де. 29.05.2006. URL: https://www.mk.ru/editions/daily/article/2006/05/29/182014-smertelnoe-padede.html

Трагедия гения. История болезни Рудольфа Нуреева. 02.11.1994. URL: http://www.aif.ru/archive/1643201

Фой П. 1991. Рудольф Нуреев [документальный фильм] // Cultmix.ru. URL: http://www.cultmix.ru/video/vip/9300/dokumentalnoe_kino/nureev_1991

Хвостенко С. Подзатыльник ангела. Издательский дом «Секретные материалы XX века», № 10(137). URL: http://www.terpsyhora.ru/interviu/inter10.htm

Цискаридзе Н. Балет «Дон Кихот» в редакции Нуреева. 30. 12.2018. URL: https://zen.yandex.ru/media/tsiskaridze/balet-don-kihot-v-redakcii-rudolfa-nureeva5c27c8c087b8d700aa621aa3

Цискаридзе Н. Балет «Раймонда» в постановке Рудольфа Нуреева. 25. 12. 2018. URL: https://zen.yandex.ru/media/tsiskaridze/balet-raimonda-v-postanovke-rudolfa-nureeva-5c213388fff6f300a999ae92

Ященков П. Неистовый Нуреев. 11.12.2017. URL: https://www.classicalmusicnews.ru/articles/rudolf-nureev/

Anderson J. Rudolf Nureyev: Charismatic Dancer, who gave five to Ballet’s Image, Dies at 54. The New-York Times. 07.01.1993

Сlemente V. Luigi Pignotti: Nureyev diceva sempre di voler morire giovane per non morire mai. E ce l’ha fatta. 17.06.2013. URL: http://giornaledelladanza.com/home/luigi-pignotti-nureyev-diceva-sempre-di-voler-morire-giovane-per-non-morire-mai-e-ce-lha-fatta/

Daneman M. Encore Margot – the woman behind the legend. 19.11.2009. Mail Online. URL: https://www.dailymail.co.uk/home/you/article-1214125/Margot-Fonteyn-woman-legend.html

Dunning J. Rudolf Nureyev: Actor and king. The New-York Times. 16.08.1998

Gardner D. Jackie and Bobby Kennedy’both had affairs with ballet dancer Rudolf Nureyev’ new book based on interviews with Jackie’s ‘closest confidantes’ claims. 15.01.2014. Mail Online. URL: https://www.dailymail.co.uk/news/article-2540080/Jackie-Kennedy-affair-ballet-dancer-Rudolf-Nureyev-did-Bobby-Kennedy.html

Gruen J. Nureyev as Valentino: “I May Be a Huge Flop”. The New York Times. 02.10.1997

Pasborg L. Erik Bruhn: Real Candor and Insight from A Legendary Dancer [документальный фильм] // YouTube. URL: https://www.youtube.com/watch?v=0GeM6uDBBKY

Rockwell J. Rudolf Nureyev Eulogized and Buried in Paris Suburb. The New-York Times. 13.01.1993.

Walsh J. I once met Ninette de Valois. 05.2016. URL: https://www.theoldie.co.uk/article/i-once-met-ninette-de-valois

Wigg D. Were Margo Fonteyn and Rudolf Nureyev secret lovers? 26.11.2009. URL: https://www.dailymail.co.uk/tvshowbiz/article-1231250/Were-Margot-Fonteyn-Rudolf-Nureyev-secret-lovers.html

Иллюстрации

© ullstein bild – Sven Simon / Vostock Photo

Рудольф Нуреев во время репетиции. Начало 1960-х гг.

© ullstein bild – Popper Ltd. / Vostock Photo

С Иветт Шовире в балете «Жизель». 1962 г.

© Trinity Mirror / Mirrorpix / Alamy Stock Photo / Vostock Photo © ullstein bild – Popper Ltd. / Vostock Photo

Рудольф Нуреев и Марго Фонтейн на репетиции в Королевском театре оперы и балета. Ковент-Гарден. 1962 г.

© Trinity Mirror / Mirrorpix / Alamy Stock Photo / Vostock Photo

С Марго Фонтейн в балете Фредерика Аштона «Маргарита и Арман». 1963 г.

© ullstein bild – Imagno / Franz Hubmann / Vostock Photo

С Марго Фонтейн и аккомпаниатором во время репетиции на гастролях в Вене. 1964 г.

© ullstein bild – Popper Ltd. / Vostock Photo

С Марго Фонтейн и великолепной Марлен Дитрих. 1965 г.

© ullstein bild – ullstein bild / Vostock Photo

Рудольф Нуреев в балете Ролана Пети «Юноша и смерть». 1966 г.

© Keystone Press / Alamy Stock Photo / Vostock Photo

Дуэт Рудольфа Нуреева и Зизи Жермен в балете Ролана Пети «Юноша и смерть». 1966 г.

© akg-images / Hugues Vassal / Vostock Photo

Рудольф Нуреев во время репетиции у балетного станка. 1967 г.

© Mary Evans Picture Library / Vostock Photo

Рудольф Нуреев и Марго Фонтейн в балете «Ромео и Джульетта». 1966 г.

© ullstein bild – ullstein bild / Vostock Photo

В грим-уборной. 1966 г.

© Trinity Mirror / Mirrorpix / Alamy Stock Photo / Vostock Photo

Ролан Пети, Марго Фонтейн и Рудольф Нуреев. 1967–1969 гг.

© Trinity Mirror / Mirrorpix / Alamy Stock Photo / Vostock Photo

Рудольф Нуреев, Марго Фонтейн и Ролан Пети на сцене Королевского оперного театра в Ковент-Гардене. 1969 г.

© Keystone Press / Alamy Stock Photo / Vostock Photo

Дуэт Рудольфа Нуреева и Наталии Макаровой. 1970 г.

© ullstein bild – Pressefoto Kindermann / Vostock Photo

Рудольф Нуреев и Люссет Алдоус в балете «Дон-Кихот». 1973 г.

© akg-images / Marion Kalter / Vostock Photo

С американским хореографом Мартой Грэхэм. 1984 г.

© Alamy Stock Photo / Vostock Photo

На улице Зенцова, где жила семья Нуреевых. Во время своего первого визита в СССР после эмиграции. Уфа. 1987 г.

© PictureLux / The Hollywood Archive / Alamy Stock Photo / Vostock Photo

Рудольф Нуреев. 1984 г.

«В каждом, кто выходит на балетную сцену,

будет жить частичка меня…»

Примечания

1

«Автобиография» Р. Нуреева публикуется в сокращенной версии.

2

Популярная французская ежедневная газета новостей в области внутренней и внешней политики, экономики, культурной и общественной жизни во Франции и за рубежом. Газета основана в 1826 году.

3

«Журавлиная песнь» – первый башкирский балет в трех актах. Либретто балета написано по мотивам башкирской народной легенды.

4

Знаменитый артист или артистка в европейском и русском театре до революции; также высший статус артистов балета.

5

Русский балет Монте-Карло (фр. Ballet Russe de Monte-Carlo) – балетная компания, созданная в 1932 году и разделившаяся в 1936-м на две самостоятельные антрепризы: полковника де Базиля (наст. имя – Василий Григорьевич Воскресенский) и Рене Блюма.

6

Театральная антреприза С. П. Дягилева. Гастрольные выступления артистов Императорских театров Санкт-Петербурга и Москвы в летние месяцы 1908–1914 годов за границей.

7

Отдельное танцевальное ритмическое движение или сочетание этих движений.

8

Российская императрица из династии Романовых.

9

Термин в классическом танце, означающий высокий, парящий и продолжительный прыжок.

10

Основное положение рук и ног в хореографии.

11

Небольшой сольный классический танец, обычно технически сложный и композиционно развернутый.

12

Одна из основных музыкально-танцевальных форм в балете, состоящая из сочетания одиночного и парного исполнения танца.

13

Балет на приключенческую тему из жизни корсаров Ш. А. Адана.

14

Балет Арама Хачатуряна в 4 актах.

15

Балет, написанный итальянским композитором Ц. Пуни на либретто Ж. Перро.

16

Мужской и женский головной убор в виде куска ткани, обернутого вокруг головы.

17

Артисты балета, исполняющие массовые танцевальные номера.

18

Балет Александра Крейна, либретто Евгения Мандельберга по драме Лопе де Вега «Овечий источник».

19

Балет П. И. Чайковского на либретто И. Всеволожского и М. Петипа по сюжету одноименной сказки Ш. Перро.

20

Балет П. И. Чайковского, либретто В. Бегичева.

21

Балет Александра Горского на музыку Людвига Минкуса по произведению Мигеля Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский».

22

Зал для концертов симфонической музыки на 1900 зрительских мест в Париже.

23

39-й президент США.

24

Президент Франции с 1981 по 1995 год.

25

35-й президент США.

26

Итальянский писатель и драматург (1867–1936).

27

Ежедневная коммунистическая газета во Франции, основанная в 1904 году Жаном Жоресом.

28

Государственный театр в Париже, известный, как площадка для концертных постановок опер и балетов, а также для концертов симфонической музыки.

29

Американская балетная труппа, основанная в Нью-Йорке в 1940 году, как «Театр балета».

30

Брюки свободного покроя из плотной хлопчатобумажной ткани.

31

Артист балета, балетмейстер, наиболее известный представитель танца модерн и театрального постмодернизма.

32

Американский хореограф и режиссер.

33

Датский артист балета, хореограф, педагог.

34

Британская артистка балета, педагог.

35

Американская ежедневная газета, издающаяся в Нью-Йорке с 1851 года.

36

Балетная труппа, основанная в Нью-Йорке в 1956 году танцовщиками Робертом Джоффри и Джеральдом Арпино.

37

Английский артист балета, представитель неоклассического направления.

38

Американский танцовщик, хореограф, педагог.

39

Покровитель искусств, предводитель муз в древнегреческой и древнеримской мифологиях.

40

Бог производительных сил природы, вдохновения и религиозного экстаза в древнегреческой мифологии.

41

Скульптор, создавший из слоновой кости статую девушки и влюбившийся в нее.

42

Статуя, созданная и оживленная скульптором Пигмалионом.

43

Еще одно название Нью-Йорка

44

Театр в Лондоне.

45

Один из самых престижных оперных театров мира. Располагается в культурном центре Нью-Йорка.

46

Венгерский композитор, пианист, педагог.

47

Музыкальная композиция, прозвучавшая в комедии режиссера Марка Сендрича «Цилиндр» (1935). Главные роли в фильме исполнили Фред Астер и Джинджер Роджерс.

48

Американский актер, танцор, хореограф и певец.

49

Советская и американская артистка балета, балетмейстер-постановщик и драматическая актриса. Солистка Ленинградского академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова, заслуженная артистка РСФСР.

50

Советский артист балета, балетмейстер.

51

Политик-лейборист, лидер партии с 1963, премьер-министр Великобритании.

52

Последний Генеральный секретарь ЦК КПСС.

53

Греческий предприниматель, судовладелец, инвестор, миллиардер. С 1932 года стал заниматься судостроительным бизнесом и в 1950-е годы начал первым строить супертанкеры.

54

Американский общественный деятель, декоратор интерьеров и актриса.

55

Американский романист, драматург театра и кино, актер.

56

Мюзикл, созданный композитором Ричардом Роджерсом и либреттистом Оскаром Хаммерстайном. В основу был положен сюжет романа Маргарет Лэндон «Анна и король Сиама».

57

Австрийский дирижер.

58

Австрийский дирижер.

59

Американский композитор, пианист, дирижер и популяризатор академической музыки. Дирижировал многими ведущими оркестрами мира, главный дирижер Нью-Йоркской филармонии.

60

Тканый гладкий двусторонний ковер ручной работы.

61

Французское название книги «Тemps liés avec Noureev» буквально означает: «Времена, связанные с Нуреевым». Автор прибег к игре слов, звучащих одинаково: французский балетный термин «temps lié» – тан лиé (по традиции, все балетные термины не переводятся, а произносятся по-французски) – это комбинация движений, которая вырабатывает слитность и скоординированность танцевальных па. (Здесь и далее прим. пер.)

62

Жан-Жорж Новерр (1727–1810) – французский артист, балетмейстер, теоретик балета.

63

Артюр Сен-Леон (1821–1870) – французский артист балета, балетмейстер, педагог, скрипач, композитор.

64

Агриппина Яковлевна Ваганова (1879–1951) – российская и советская артистка балета, балетмейстер и педагог, основоположник теории русского классического балета. Ее книга «Основы классического танца» (1934) была переведена на несколько языков, в том числе на английский.

65

Имеется в виду г. Москва, где одновременно с VI Всемирным фестивалем молодежи и студентов проходил Международный конкурс артистов балета.

66

Гранд-опера имеет еще несколько названий: Парижская опера, Пале Гарнье (или Дворец Гарнье – по имени архитектора Шарля Гарнье, строившего новое здание театра в 1858–1875 гг.). Другие названия: Королевская академия танца (1661); Королевская академия музыки (1669); театр Искусств, театр Республики и искусств (после Великой французской революции); театр Оперы, Императорская академия танца (в первой половине XIX в.)

67

До скорого свидания (англ.)

68

Театр Елисейских полей – государственный театр в Париже, известный главным образом как площадка для концертных постановок опер и балетов, а также для симфонических концертов.

69

Авторская неточность: артисты балета Кировского театра, в том числе и Нуреев, должны были лететь на гастроли в Лондон, а вернуться в СССР было приказано только Нурееву.

70

Рудольф Валентино (1895–1926) – американский киноактер итальянского происхождения, секс-символ эпохи немого кино. Нуриев снялся как актер в двух фильмах – «Валентино» Кена Рассела и «На виду» Джеймса Тоббака. В обеих картинах Нуриев исполняет главные роли.

71

Марго Фонтейн (1919–1991) – выдающаяся английская балерина, танцевавшая с Нуреевым на протяжении 17 лет, начиная с 1961 года.

72

Жан Ко (Кокто) (1889–1963) – французский писатель, поэт и драматург.

Мариус Констан (1925–2004) – французский композитор, друг Ролана Пети, музыкальный руководитель его труппы, в будущем дирижер парижской Гранд-опера.

73

Джон Мильтон (1608–1674) – знаменитый английский поэт, публицист, мыслитель, политический деятель. Его эпическая поэма «Потерянный рай» описывает белым стихом историю первого человека – Адама.

74

Здесь и далее Р. Пети называет Нуреева «священным чудовищем» (или просто «чудовищем») по названию одноименной пьесы Жана Кокто «Священные чудовища».

75

Зизи (наст. имя Рене) Жанмер (р. 1924) – французская балерина, певица, эстрадная артистка, жена Р. Пети.

76

Титул женщины, имеющей орден Британской Империи. Марго Фонтейн была удостоена этой награды в 1956 году.

77

Нет! Только один раз! (англ.)

78

Черная Королева (англ.) – шутливое прозвище матери Марго Фонтейн.

79

Break (breakfast) – завтрак (англ.)

80

Сфинкс – прозвище знаменитой американской киноактрисы шведского происхождения Греты Гарбо, которая никогда не общалась со зрителями и не давала интервью.

81

«Потерянный рай» (англ.)

82

«Понимаешь, я сегодня трахался целых три раза, – вот увидишь, на спектакле я буду в отличной форме!» (англ.)

83

Жорж Орик (1899–1983) – французский композитор и музыкальный критик.

84

«Юноша и Смерть» (фр. «Le Jeune Homme et la Mort») – одноактный балет на музыку Иоганна Себастьяна Баха («Пассакалия»). Автор идеи и либретто – Жан Кокто, балетмейстер – Ролан Пети. Премьера состоялась 25 июня 1946 г. на сцене Театра Елисейских Полей, первые исполнители: Юноша – Жан Бабиле, Смерть – Натали Филиппар.

85

«Хорошо я выгляжу на экране?» (англ.)

86

Это было нововведением для того времени (прим. авт.)

87

Турангалила-симфония (Turangalîla-Symphonie, 1948) – одно из самых популярных сочинений французского композитора Оливье Мессиана (1908–1992).

88

Арнольд Шёнберг (1874–1951) – австрийский композитор, с 1933 года работавший в США.

89

Шлюха (англ.)

90

Красавчик (англ.)

91

«Однажды вечером в Цюрихе, после спектакля и длинного, занудного торжественного ужина, я вышел из отеля, не имея никакого желания спать в одиночестве, и буквально через несколько шагов наткнулся на прелестного юношу, абсолютно в моем вкусе. Привести его в Lac Hôtel было совершенно невозможно, поэтому мы занялись любовью в ближайшем леске на берегу озера. Это было изумительно!» (Рудольф Нуреев) (англ.)

92

Один из шедевров А. Н. Скрябина, симфония «Поэма экстаза», написанная в 1907 году.

93

Ночной (англ.) Милан – столица Ломбардии, региона на севере Италии.

94

Чичероне (итал.) – гид, проводник.

95

Жак Шазо (1928–1993) – французский танцовщик, участник телешоу 70-х годов.

96

Жорж (Джорджо) де Кирико (1888–1978) – итальянский художник, близкий к сюрреализму.

97

Балетные термины: пируэт – вращение на полупальцах или пальцах одной ноги, в то время как другая, согнутая в колене, находится у середины икры (так называемые малые пируэты); большой пируэт – поворот на двух ногах или ногой, поднятой на любую высоту; манеж – окружность, по которой выполняется серия виртуозных прыжков; тур-ан-лэр – прыжок на месте из пятой позиции в пятую позицию, с одинарным или двойным оборотом вокруг своей оси; фуэте (от фр. fouetter – хлестать, взбивать) – виртуозное движение классического танца, вращение на одной ноге, при котором другая нога, по окончании каждого поворота на 360 градусов, открывается точно в сторону на высоту 45–90 градусов; фуэте исполняют только балерины.

98

«Я не собираюсь танцевать с ней всю жизнь. Мне нужно стать независимым, иначе что я буду делать, когда она состарится?» (англ.)

99

…и друзья (англ.)

100

«Я рассчитываю вернуться сюда на следующий год» (англ.)

101

«Франкенштейн, или современный Прометей» (1818) – готический роман английской писательницы Мэри Шелли об ученом Викторе Франкенштейне, создавшем искусственного человека из частей трупов.

102

Имеется в виду площадь перед Домом Инвалидов, на набережной Сены, где однажды парижане увидели «мертвого» кита длиной около 18 метров, который якобы выбросился на берег. На самом деле кит был сделан из пластика; таким образом экологи-организаторы акции хотели привлечь внимание общественности к «гибели нашей экосистемы».

103

«Призрак Оперы» – известный роман французского писателя Гастона Леру (1868–1927), одного из основоположников детективного жанра, послуживший основой для нескольких экранизаций и знаменитого бродвейского мюзикла на музыку Эндрю Ллойда Уэббера.

104

Марсель Ландовски (1915–1999) – выдающийся французский композитор польского происхождения.

105

«Почему бы тебе пока не порепетировать этот балет с кем-нибудь посвободнее – а я выучу его за одну неделю!» (англ.)

106

Имеется в виду персонаж комедии Ж. Б. Мольера «Скупой, или Школа лжи» (1668).

107

Пердикан – ветреный герой пьесы Альфреда де Мюссе (1810–1857) «С любовью не шутят». Лоренцаччо (Лоренцо Медичи) – герой одноименной драмы А. де Мюссе (1834), внешне надменный и капризный, вспыльчивый и циничный, а в действительности преданный друг и патриот Флоренции.

108

Имеется в виду Михаил Барышников (р. 1948), оставшийся на Западе в 1974 году во время гастролей Кировского театра в США и танцевавший, как и Нуреев, во многих странах мира. «Почему ты не отдал мне этот спектакль для моих гастролей?» (англ.)

109

«Если хочешь, я могу сесть в самолет и провести с тобой уик-энд» (англ.)

110

«Волосы» (англ.)

111

Камиль Кловис Труй (1889–1975) – французский художник, чья скандальная картина «О, Калькутта, Калькутта!» дала название мюзиклу Жака Леви.

112

«Ты не можешь пропустить такое!» (англ.)

113

Нуреев покупал элитную недвижимость в Европе и Америке, но в большинстве своих домов практически не жил. Для управления своими финансовыми делами в 1975 году он зарегистрировал в Лихтенштейне фонд Ballet Promotion Foundation со штаб-квартирой в Цюрихе.

114

Метрополитен-опера.

115

«Слушай, я не знаю, что мне делать с твоим горбатым уродом. Я классический танцовщик, мой репертуар – «Лебединое озеро», «Жизель» и все прочее в том же духе» (англ.)

116

«Если я не понравилась нашему дорогому Ролану в “Квазимодо”, он может идти ко всем чертям, я станцую это в Париже вместе с тобой. Душка» (англ.)

117

Нуреев являлся директором балетной труппы Гранд-опера с 1983 по 1989 год.

118

Марта Грэм (1894–1991) – американская танцовщица и хореограф, создательница труппы, школы и танцевальной техники своего имени; выдающийся деятель хореографии США.

119

«Мне стало известно, мистер Пети, что вы не одобряете все, что я делаю для вашего гребаного балета; так вот, знайте, мистер Пети, что мне наплевать на вас, на ваш балет и на весь гребаный французский балет; я плевать хотел на этот гребаный балет и на все, что исходит от вас и от вашего гребаного французского стиля!» (англ.)

120

«Канкан» – музыкальная комедия на слова известного поэта-песенника Кола Портера, один из его последних мюзиклов.

121

И я тебя тоже (англ.)

122

Первый год – «Коппелия», второй год… (англ.)

123

«Я думал об этом, но все же предпочитаю, чтобы гости являлись ко мне сюда, даже если для этого им придется вплавь пересечь море» (англ.)

124

«Вы даже не представляете, как мы с Роланом развлекались!» (англ.)

125

«Как-то раз в Нью-Йорке, в прошлом месяце, я трахался с одним…. Надел презерватив, все было честь честью, и вдруг я обнаружил, что он порвался. Катастрофа! Я позвонил своему врачу в Париж и, вернувшись, сдал кровь на анализ… Обошлось!» (англ., фр.)

126

Имеется в виду Джордж Баланчин (наст. фамилия Баланчивадзе) (1904–1983), выходец из России, с 1924 года работавший в США, замечательный хореограф, создавший новый тип танцовщика, и опытный педагог. Он первым в Америке стал преподавать классический танец детям.

127

«Теперь ты – самый лучший!» (англ.)

128

«Король и я» (англ.) – мюзикл Р. Роджерса (1951).

129

Юл Бриннер (1920–1985) – американский актер театра и кино русского происхождения (наст. имя – Юлий Борисович Бринер), исполнивший роль короля в экранной версии этого мюзикла.

130

«Вот видишь, я могу это делать точно так же, как тридцать лет назад, когда мы с тобой встретились» (англ.)

131

Авторская неточность: при анализе крови обнаруживается ВИЧ (вирус иммунодефицита человека). СПИД – синдром приобретенного иммунодефицита – заболевание, которое развивается в результате инфицирования ВИЧ.

132

Оперà-комùк (или Национальный театр комической оперы) – один из старейших театров Франции, основанный в 1714 году при короле Людовике XIV.

133

Элизабет (Элизабетта) Терабуст (1946–2018) – прима-балерина и почетный директор римской Оперы. Танцевала с Нуреевым также в балете «Ромео и Джульетта».

134

«Почему ты не приглашаешь меня в Марсель?» (англ.)

135

«Что ты думаешь насчет “Коппелии”?» (англ.)

136

Пале Гарнье (или Дворец Гарнье) – одно из названий Гранд-опера, по имени архитектора Шарля Гарнье, строившего новое здание театра в 1858–1875 годах. Прежние названия: Королевская академия танца (1661); Королевская академия музыки (1669); театр Искусств, театр Республики и искусств (после Великой французской революции); театр Оперы, Императорская академия танца (в первой половине XIX века).

137

Имеются в виду друзья Нуреева – Дус Франсуа и Уоллес Поттс, физик по образованию, а позже, после знакомства с Нуреевым – продюсер, режиссер, сценарист. Близкий друг Нуреева с 1969 по 1978 год.

138

Скорее всего, имеется в виду Хьюго Виккерс – писатель и телеведущий, автор биографий многих известных личностей XX века.

139

Игорь Эйснер – правительственный куратор французского балета; в 1980-х годах был близким другом Нуреева.

140

Мари-Элен Ротшильд (1927–1996) – жена Ги де Ротшильда, член самого влиятельного семейства среди мировой знати, подруга Рудольфа Нуреева.

141

Итальянская балерина Виттория Оттоленги в жизни Рудольфа занимала особое место. Она была балетной интеллектуалкой, вела программу о танце на итальянском телевидении, писала статьи в специальных журналах.

142

Мод Гослинг – одна из первых балерин труппы «Балле Рамбер», подруга Нуреева, опекавшая его.

143

Серж Генсбур (1928–1991) – известный французский поэт, композитор, автор и исполнитель песен, актер, кинорежиссер и киносценарист.

Content

Рудольф Нуреев, Ролан Пети
Автобиография. Вместе с Нуреевым

Рудольф Нуреев Автобиография

Предисловие

Глава первая Остаться в вашей стране

Глава вторая Мрачный период раннего детства

Глава третья Чарующий мир

Глава четвертая Папа

Глава пятая «Танцовальная Ея Императорского Величества школа»

Глава шестая Тоже Пушкин

Глава седьмая Баламут

Глава восьмая Судьбоносный успех

Глава девятая «Прелести» театральной жизни

Глава десятая Фортепиано из ГДР и правительственная дача

Глава одиннадцатая До скорой встречи

Глава двенадцатая Воздух свободы

Глава тринадцатая Танцуй в Кремле

Глава четырнадцатая В ЦК КПСС

Глава пятнадцатая Сбить машиной, переломать ноги

Глава шестнадцатая Когда они узнают, что я – гей

Глава семнадцатая Марго и Арман

Глава восемнадцатая Удовлетворяя амбиции

Глава девятнадцатая Большая война в Гранд-опера

Глава двадцатая Мама, это я

Глава двадцать первая Он привез хлеб

Глава двадцать вторая «Розовый треугольник», или Я его этому не учила

Глава двадцать третья Я не вернусь

Ролан Пети Вместе с нуреевым

Предисловие

Глава первая 1967

Глава вторая 1969

Глава третья Рудольф в Цюрихе

Глава четвертая 1968

Глава пятая Дворец спорта, Париж. 1970-е годы

Глава шестая Нью-Йорк

Глава седьмая Ли Галли

Глава восьмая 10 октября 1992

Глава девятая 10 октября 1997 года

Приложения

Спектакли и партии

Краткие биографические справки об известных деятелях балетного искусства, упоминающихся в книге

Библиография

Иллюстрации

Примечания