Алдонин Сергей

Венгры с перцем. Исторический путеводитель по друзьям и партнерам

Художник Е.В. Максименкова

© ООО «Издательство Родина», 2023

Путешествие в прошлое и будущее

Эта книга про русских и венгров – собрание сюжетов, историй, коллизий. Здесь вы найдёте и точные исторические справки, и описания занимательных легенд, исторических анекдотов, к которым нужно относиться с долей (иногда – со львиной долей!) иронии. Главное – нас интересуют точки пересечения русских и венгров и в пространстве Истории, и в пространстве Культуры. На сумрачных и светлых исторических перекрёстках русские и венгры не раз бывали и союзниками, и противниками. Но войны и революции всегда заканчиваются примирением, и народам необходимо дружественное сотрудничество. Вдохновляющим примером для нас останутся судьбы наших выдающихся соотечественников. Многое связано с Россией в судьбе великого Ференца Листа. А как был влюблён в Венгрию русский поэт Леонид Мартынов! Современниками и союзниками, да просто родственными душами были выдающиеся государственные деятели и воины – Пётр Великий и Ференц Ракоци. Не забудется крепкое боевое братство великих воинов России и Венгрии – Александра Суворова и Андрея Карачая. Но на страницах книги нам встретятся не только тени великих людей. Нас объединяют токайское вино и цыганский романс, автобусы и троллейбусы, гусарские мундиры и футбольная горячка…

Я впервые услышал о Венгрии, когда учился кататься на трёхколёсном велосипеде «Кроха» в московском парке Дружбы. Уютные песчаные дорожки пролегли вокруг загадочного памятника, напоминавшего мне сказочный замок из мультфильма. Взрослые рассказали, что это – памятник венгеро-советской дружбе, а Венгрия – гостеприимная страна, в которой бывали мои родители и дедушки, а ещё оттуда к нам приехали самые лучшие жёлтые автобусы. В длинных «Икарусах» я любил примоститься на поручне, в резиновой гармошке, соединявшей корпуса двойного автобуса. Почему-то там я представлял себя лётчиком. Ветер с водохранилища, тихий молодой парк, тяжёлый кургузый велосипед… Зимой мы со снежками штурмовали этот памятник как снежную крепость. Так венгерские мотивы вкрапливались в самую счастливую мелодию детства.

Московский памятник в парке Дружбы

Вообще-то из меня вышел скверный путешественник. Надеюсь, что хозяин я радушный, а вот турист никудышный, потому чаще всего в заморских странах кисну, скучаю, сплю на ходу. А вот в Венгрии побывал трижды и с первого взгляда полюбил эту страну. За ночную тишину Будапешта, когда громады нарядных домов не сдавливают реку. Это редкость для блестящих европейских столиц – но в Будапеште всегда видно небо, виден Дунай, и холмы не уничтожены суматошной архитектурой. Полюбил Балатон: на его берегах дышится легко, как в парках московского Речного вокзала. Полюбил древние камни Эстергома и антикварно-прекрасный Веспрем. И Дунауйварош, овеянный благородными индустриальными мечтами ХХ века… Изучая наследие великого нашего полководца Александра Васильевича Суворова, я восхищался дружбой Суворова и Карачая, боевым братством русских и венгерских гусар – лихих вояк, для которых на поле брани не было невозможного. А дебреценские пряники, конечно, отличаются от тульских, но сходство и здесь поважнее различий.

В этой книге вы найдёте и совсем короткие «дней минувших анекдоты», и чуть более пространные рассказы о людях и событиях, накрепко связанных с историей России и Венгрии. Нить разговора не бывает прямой как натянутая струна – и далёкие отступления, косвенные свидетельства подчас важнее основной темы. Смешное граничит с трагическим, а почти научную лекцию перебивает байка. Пожалуй, интереснее всего – отступления, ассоциации. Словом, договорились: будем петлять вместе с мыслью, которая, как белка, юркает по древу истории.

Откуда есть пошла…

Тайны Югории

Происхождение каждого народа – загадочная материя. Историки, лингвисты за милую душу расскажут вам множество противоречивых версий и легенд. Но происхождение венгерского народа – загадочное среди загадочных. Версиям нет числа. И почти все версии происхождения мадьяр связаны с территорией России. Генеалогия венгерского народа многим не даёт покоя. В России в последние годы популярны сенсационные версии авторов, которые обращаются с мировой историей как повар с картошкой, жонглируя открытиями. Один из таких авторов утверждает, что гунны – средневековое название венгров, а китайские уйгуры – ещё один псевдоним этого народа. Другой поставщик исторических сенсаций заявляет, что вождь гуннов Аттила был россиянином. В доказательство он приводит слова Сигизмунда Герберштейна из «Записок о московитских делах»: «Положение области Югры явствует из вышесказанного. Русские называют ее народ югричами. Это та Югария, из которой вышли некогда венгры, заняли Паннонию и под предводительством Аттилы покорили многие области Европы. Московиты очень гордятся именем Югарии, потому что их подданные некогда опустошили большую часть Европы».

Древние мадьяры

Барон Сигизмунд фон Герберштейн – ценный свидетель для следствия. Он дважды бывал в Московии – в 1517 году и в 1526 как посол Габсбургов, полпред венского двора. Уж он-то немало перевидал на своём веку и русских, и венгров. Только внимательный читатель записок Герберштейна должен продолжить цитату про Югарию:

«В первое мое посольство Георгий, по прозванию Малый, родом грек, во время переговоров, желая доказать право своего государя на великое княжество литовское, королевство польское и пр., говорил, что югары были подданными великого князя московского и сидели у Меотийских болот; что потом они заняли Паннонию на Дунае, от чего она и получила имя Гунгарии; что напоследок заняли они Моравию, названную так по реке, и Польшу, имя которой происходит от слова поле, что значит равнина; что, наконец, Буда названа ими по имени брата Аттилы.

Я желал только передать то, что слышал.

Говорят, что югары до сих пор употребляют один язык с венграми; правда ли это – не знаю.

Ибо, несмотря на мои старательные поиски, не нашлось ни одного человека из этой страны, с которым мог бы поговорить мой слуга, знающий по-венгерски».

И всё-таки на протяжении веков венгерские гости то и дело с удивлением обнаруживали знатоков мадьярского языка в разных уголках России…

От Великого Потопа

Вообще-то разговор о происхождении народов древние авторы всегда начинали от Великого Потопа. У сына Хама, внука Ноя – искусного охотника Нимрода – были сыновья-близнецы, Гунор и Магор. Однажды они увидели «прекрасную оленицу» и гнались за ней до самых берегов Азовского моря, где след ее потерялся, а вместо оленицы братья нашли очаровательных девушек. Делать нечего, пришлось братьям стать прародителями двух народов – гуннов и мадьяр. По другой версии генеалогия мадьяр восходила к сыну Яфета Магогу – прародителю всех кочевых племён, осваивавших земли от Урала до Дуная.

Современная наука называет прародиной венгров юг Урала, запад Сибири. Ещё за тысячу лет до Рождества Христова, от кочевых угорских племён отделились ханты и манси, ушедшие на север, к берегам Оби. А протомадьяры продолжали кочевать на обширной территории между Уралом и Аралом – вместе со скифами и сарматами.

В XIII веке венгр, странствующий монах-доминиканец Юлиан, называл территорию современной Башкирии «Великой Венгрией», потому что нашёл здесь людей, язык которых (одно из мадьярских наречий) он понимал. Здесь они жили, кочевали, оседали, воевали с монголами. «Они – язычники, не имеют никакого понятия о Боге, но не почитают и идолов, и живут как звери. Земли не возделывают; едят мясо конское, волчье и тому подобное; пьют лошадиное молоко и кровь», – писал Юлиан, великий путешественник, одержимый идеей найти прародину венгров.

Возможно, эти племена осели в окрестностях современной Уфы лет за 100 до Рождества Христова, кочуя вместе с иранскими племенами. Но, быть может, переселение произошло значительно позднее – в IV веке, в результате массовой миграции народов, вызванной появлением гуннов. Или ещё позднее – в середине VI столетия, когда великую степь накрыла волна тюркских народов.

Грозный Аттила

Средневековые трубадуры называли Венгрию королевством гуннов. Считалось, что мадьяры были одним из племён, объединённых Аттилой для вторжения в Европу.

Гунны громко о себе заявили в IV веке, когда они покорили немало племён на Кавказе и на востоке Европы, устраивали дерзкие набеги на провинции Восточной Римской империи. Расцвет военного могущества гуннского союза племён пришёлся на годы правления великого завоевателя Аттилы – 434–453.

Готский историк Иордан, оставивший словесный портрет Аттилы, не мог скрыть почтения к этому полководцу: «Он был горделив поступью, метал взоры туда и сюда и самими телодвижениями обнаруживал высоко вознесенное свое могущество. Любитель войны, сам он был умерен на руку, очень силён здравомыслием, доступен просящим и милостив к тем, кому однажды доверился. По внешнему виду низкорослый, с широкой грудью, с крупной головой и маленькими глазами, с редкой бородой, тронутой сединою, с приплюснутым носом, с отвратительным цветом кожи, он являл все признаки своего происхождения».

В современном мире Аттила – это не только грозное прозвание древнего завоевателя, но и весьма популярное в Венгрии мужское имя. И в российской прессе нет-нет, да и промелькнёт не слишком достоверное исторически, но лихое определение венгров – «потомки Аттилы».

Арпад

Мадьяры воевали с хазарами, воевали с печенегами – с извечными противниками Руси. Воевали с болгарами, сражаясь за интересы Византии. Великим воином был Арпад, сын воеводы Альмоша. Воюя вдалеке от родных кочевий, мадьяры не смогли отразить наступление печенегов, и Арпад почёл за благо переселиться на новую землю. А на Западе венгры уже заработали репутацию лихих сорвиголов, прирождённых конников, несгибаемых в бою. «Спаси нас, Боже, от венгерских стрел!», – так молились франки, поляки и германцы… Моравский князь Святоплук просил у Арпада помощи против франков и болгар. За военную поддержку Арпад потребовал у моравцев благодатную землю за Карпатами, в долине Дуная. Договор подтвердили символическим обменом. Арпад выслал Святоплуку белого осёдланного коня, а Святоплук Арпаду – пригоршню земли, пучок травы и кувшин с водой. Но, как и должно быть в эпосе, в свой черёд Святоплук попытался разорвать договор. Тогда Арпад взял обетованную землю мечом. Спасаясь от преследования, моравский князь погиб в водах Дуная.

Автор эпоса, созданного около 1526 года – францисканский монах Деметер Чати. Его «Песнь о завоевании Паннонии» перевёл на русский язык поэт Леонид Володарский.

Тысячи мадьярских семей принялись осваиваться на новой земле, начали свой путь к оседлой жизни и свету христианства. Так мадьяры обрели родину.

Святой Стефан Венгерский и Ярослав Мудрый

Главный всенародный праздник в Венгрии – День Святого Иштвана, или Святого Стефана Венгерского, 20 августа. В этот день в сёлах плетут венки из спелых колосьев, выпекают первый хлеб нового урожая, который освящают в храмах. Эстергомский кардинал служит мессу в будапештском Кафедральном соборе (Базилике) Святого Стефана.

Стефан первым из правителей Венгрии был коронован. Эту дату запомнить легче лёгкого – 1000-й год. Но главное – Стефан крестил венгров. Король Стефан Святой и великий князь Киевский Ярослав Мудрый – сын Владимира Крестителя – были современниками и союзниками. Ярослав, продолжая подвиг отца, крестил верхнее Поволжье. Есть легенда: в деревне Медвежий Угол язычники устроили князю поединок с медведицей – тотемным животным тех мест. Ярослав секирой зарубил медведицу, крестил местных жителей и заложил там новый град – Ярославль. На гербе Ярославля и по сей день – медведица с секирой. Русский князь выдал дочь Анастасию за двоюродного племянника Стефана Святого, Андраша, который целых десять лет прожил в Киеве, а потом всё-таки стал королём Венгрии. Анастасию в венгерских хрониках называют «дочерью князя Руси». Есть мнение, что Андраш и два его брата прибыли на Русь язычниками и Андраш принял Святое Крещeние в киевском храме.

Святой Стефан Венгерский

В Праге, в соборе святого Вита хранится реликвия – меч короля Стефана. Этот меч был для святого короля символом богоданной власти, с ним он и короновался. На крестовине изображён дракон, которого должен уничтожить каждый уважающий себя герой. Такой же, как русский князь Ярослав, одолевший медведицу.

И в России, и в Венгрии национальная общность возникла на основе союза племён, среди которых были и оседлые, и кочевые. Нашим далёким предкам – воинам, святым отцам, земледельцам – удалось создать пространство, в котором мирно уживались разные культуры, рождая общий сплав. Так было с древних времён.

В «Поучениях» Святой Стефан наставляет своего сына герцога Имре: «От пришельцев и чужестранцев такая польза, что они могут занять по праву шестое место среди достоинств королевских; … прибывая из чудесных краев и провинций, иноземцы приносят с собой свои особенные наречия и обычаи, всяческие науки и умения, оружие, и всё это вносит новизну в жизнь страны, множит блеск двора и в то же время отучает их от спеси. Одноязычная, бедная обычаями страна слаба и может упасти».

Бывали и в Древней Руси мудрецы на престоле – не только Владимир Святой и Ярослав Мудрый, но и Владимир Мономах. И он поучает нас из тысячелетней дали: «Бога ради, не ленитесь, молю вас, не забывайте трех дел тех, не тяжки ведь они; ни затворничеством, ни монашеством, ни голоданием, которые иные добродетельные претерпевают, но малым делом можно получить милость Божию». Они похожи – короли и князья, венгерские и русские, даровавшие народам евангельскую истину в век мечей и кольчуг.

Великие завоеватели

Все великие завоеватели знают тайну, которой нам не раскрыть. Начинают порой с горсткой верных солдат, а становятся правителями континентов! Откуда только берётся энергия, откуда силища? Секрет знает История. Читаем про Кира Великого, про Александра Македонского, про Аттилу, про Карла Великого, про Чингисхана и Батыя, про Тамерлана, про Мохамеда, про Наполеона, про Гитлера… Длинный список. И были они очень разными людьми, и далёкие эпохи не причесать одной гребёнкой. Но есть общее в судьбах феноменальных завоевателей.

Битва на реке Лех

Это – неутолимая жажда завоеваний. Им удалось оседлать инициативу агрессора – и десятки народов просто подчинялись экспансии, не рискнув оказать серьёзного сопротивления. Ведь спрятаться под лавку или отдаться на милость победителя всегда проще, чем отдавать жизнь «за други своя». Если бы все армии мира и все народы были непокорными и сражались с захватчиками до последней капли крови – ничего бы не получилось ни у Александра, ни у Наполеона. Но героическое сопротивление – это подвиг, и в истории таких подвигов немного. Потому мы и ценим их. Поэтому, например, гитлеровское быстрое завоевание Франции – это явление обыкновенное, вполне объяснимое, а вот Отечественная война, которую устроили захватчикам советские люди – это настоящее чудо, редкое и драгоценное. Ведь и золото дороже булыжника только потому, что оно – редкость, диковинка и добыть его трудненько. Давайте помнить об этом, изучая историю войн, в которой у русских и венгров подчас случались общие неприятели.

Общий враг

Орда

В первой половине XIII века междинастические связи правящих домов Арпадов и Рюриковичей были важным фактором политической жизни Восточной Европы. То совпадали, то перекрещивались политические интересы Венгрии, Галицкого княжества, а также Киева и Чернигова.

Именно тогда у русских и венгров появился общий враг – изобретательный, терпеливый, одержимый завоеваниями. Империя Чингисхана, объединившая множество народов и племён Азии и Восточной Европы, двигалась на Запад. Да, монголам удалось создать армию, перед которой многие считали за благо склонить головы. Потому что мериться силушкой – страшно!

Внук Чингисхана, сын хана Джучи, известный на Руси под именем Батыя, был прирождённым полководцем и пастухом народов. Древние писатели и летописцы представляли войско Бату-хана огромным, неисчислимым, значительно – на порядок! – превосходящим русские дружины и венгерское войско короля Белы IV. Это преувеличение. Монголы в тех войнах побеждали не числом, а умением. Таких подготовленных и неприхотливых воинов в Европе попросту не было. Да и ордынские полководцы, получив многолетний боевой опыт, стали кладезями военной хитрости.

В 1237-м году началось нашествие армии Батыя на русские княжества. Стояли суровые морозы, и армия ордынцев шла по скованным льдом рекам. Первой пала Рязань. Затем Батый вторгся на территорию сильнейшего Владимиро-Суздальского княжества.

Русские князья относились к венграм как к братьям по вере христианской. Через монаха Юлиана князь Юрий Всеволодович, перехватив ордынских послов, предупреждал венгерского короля о готовящемся походе в мадьярскую землю. А сам принял бой на родной земле.

В бою под Коломной войскам Батыя, среди которых были отборные монгольские части прославленного полководца Субудая, удалось нанести поражение русской дружине. Пала Коломна. В начале февраля 1238-го монголы осадили Владимир. Через четыре дня этот процветающий, златоглавый русский город был взят, сожжён и разграблен. Князь Владимирский Юрий Всеволодович попытался оказать сопротивление, собрал войско, но 4 марта в битве на речке Сити был наголову разбит и сам погиб в бою. Героическое сопротивление в марте-апреле 1238-го года оказали войскам Батыя два города – Торжок и Козельск.

Теперь нападения ожидали южные княжества. Князь Михаил Всеволодович Черниговский в панике «бежал в Угры» в поисках союзников. Военной помощи мадьяры ему не дали. Не удалось князю и сходу женить сына Ростислава на одной из дочерей венгерского короля. Хотя мы можем предположить, что король Бела IV относился к Михаилу не без симпатии и видел в нём перспективного союзника: через несколько лет, в 1243 году венгерский король всё-таки выдаст одну из своих дочерей – Анну – за молодого князя Ростислава Михайловича.

Король Бела IV

Перед нашествием 1241 года князь Михаил побывал и в Польше, и в Галиче, у князя Даниила – своего недавнего противника по междоусобным войнам. Но всё тщетно: разобщённые князья не сумели оказать достойного сопротивления новому походу Бату-хана. Киев был взят и разорён ордынцами.

Отступавший под натиском монголов половецкий хан Котян с большим войском и многочисленными обозами прибыл в Венгрию. Король Бела принял их с миром. Его мать была кипчакской княжной, а значит, кипчак Котян приходился ему роднёй. Это было ответственное решение: Бела горделиво отказался выдать Котяна и других половцев монголам. Король считал, что половецкие воины ему пригодятся – в том числе и в качестве верной личной гвардии, которая могла бы без колебаний пресекать крамолу среди венгерских феодалов… Половцы-кипчаки приняли христианство, превратились в «добрых католиков». Но не стали подлинными друзьями для венгерской знати. Те, кто боялся усиления королевской власти, почувствовали опасность.

Половцы (их ещё называли куманами, а по-венгерски кунами) и их неугомонный вождь хан Котян Сутоевич (по-венгерски Кётён) были исконными, «природными врагами» ордынцев. Против них Бату вёл своего рода священную войну. Уход половцев в Венгрию стал не просто поводом для нового движения ордынцев на Запад: «Друзья наших врагов – наши враги». Этот факт усилил чувство божественной предопределённости похода «к последнему морю» в глазах рядовых воинов батыева войска. Таким образом, в усталой армии просыпался боевой дух, удесятерявший силы. И Бату, и Субудай без колебаний могли вести свои тумены на Карпаты.

А судьба половцев в Венгрии вышла плачевной, в духе худших средневековых традиций. О ней рассказал Василий Ян в своём романе «К “последнему” морю. Котян был верным подданным Белы, а одна из его дочерей стала женой королевского сына Иштвана, будущего короля Иштвана Пятого. Король Венгрии разрешил половцам кочевать в венгерских степях – пусте, что в междуречье Дуная и Тисы. Но уже вызревал заговор вельмож, недовольных самодержавной политикой Белы, против хана Котяна. Его самого и всю семью его убили в военном лагере под Пештом 17 марта 1241 года. Жестоко расправились и со всей окатоличенной половецкой элитой. Венгерско-половецкий союз рухнул, а наиболее боеспособные половцы организованно ушли на юг, в Болгарию, по дороге опустошая мадьярские поселения…

Батый приближался, разбивая венгерские отряды в Карпатах. О его войске уже ходили невероятные, апокалиптические слухи. Монголы представлялись исчадиями ада, выходцами из тартара – татарами – не случайно же давным-давно появился этот глуповатый каламбур. Бела мужался, молился, верил в своё войско, в удалых мадьяр и намеревался проучить Бату-хана в генеральном сражении. Но Бату умел навязывать противникам собственный сценарий. Когда армия короля Белы выступила из пештских укреплений, монголы отступили. Несколько дней венгры преследовали войско Батыя. 11 апреля 1242 года возле села Мухи на реке Шайо Батый устроил им западню: накрыл градом стрел и окружил. Мало кому из воинов Белы Четвёртого удалось уйти с поля боя. Батый и Субудай начали хозяйничать в Венгрии.

Захватчики опустошали страну. Пешт, Варад, Берег, Егреш, Темешвар пали и лежали в руинах – совсем как русские города.

Король, который потерял и обрёл Венгрию

Никто из европейцев того времени не рассказал о захватчиках с Востока обстоятельнее архидиакона Фомы из Сплита. Он, конечно, не избежал гипербол, но всё-таки оставил нам бесценное свидетельство, рассказ об эпохе: «Эти люди малого роста, но груди у них широкие. Внешность их ужасная: лицо без бороды и плоское, нос тупой, а маленькие глазки отстоят далеко друг от друга. Одежда их непроницаема для холода и влаги, сшита из сложенных двух кож. Шерстью наружу, так что похожа на чешую. Шлемы у них из железа или кожи. Оружие их – кривой меч, колчан и лук. Их стрелы с острыми наконечниками из железа и кости. Татарские стрелы на четыре пальца длиннее наших. На чёрных знаменах своих они имеют длинные пучки из конских волос (бунчук). Татарские кони, на которых они ездят часто также и без седла, малы ростом, но крепки, привычны к усиленным переходам и голоду. Кони, хотя не подкованы, легко взбираются на горы и скачут по ним, как дикие козы, и после трёхдневной усиленной скачки они довольствуются коротким отдыхом и малым фуражом. И люди эти особенно не заботятся о своем продовольствии, как будто живут от самой суровости воспитания: они не едят хлеба, пища их – мясо, а питьё – кобылье молоко (кумыс) и кровь. С собой татары ведут много пленных, в особенности много вооруженных куманов (половцев), которых они гонят впереди себя и убивают, если увидят, что те не бросаются слепо в бой. Сами татары неохотно идут в бой первыми. Почти нет реки, которую бы они не переплыли на своих конях. Через большие реки им всё-таки приходится переплывать на меховых бурдюках, надутых воздухом, или на камышовых плотах. Походные шатры их сделаны из ткани или из кожи. Хотя татар огромные полчища, но нет в их таборах ни ропота, ни раздоров, – они стойко переносят лишения и страдания и упорно борются».

С таким неприятелем пришлось столкнуться венгерским воинам. Монгольские армады казались непобедимыми. Бороться с ордынской угрозой можно было только молитвами – оружие казалось бессильным, полководческие маневры – тщетными.

Король оставил Венгрию на разграбление. Главные города очень скоро оказались разорёнными. Батый пополнял свою армию и молодыми венграми, выбирая тех, кто хорошо ездил верхом и стрелял из лука. Монголы были веротерпимы – и молодые венгры (как и русские) шли к ним на службу, не предавая христианской веры.

В 1241-м году Бела Четвёртый потерял своё королевство. Лучшая часть армии погибла, столица разграблена… Сам он бежал на Адриатику, на остров Трогир напротив Сплита, где скрывался год. Трагичной была и семейная жизнь короля. На саркофаге в церкви Св. Домния сохранилась надпись: «В этой тесной могиле покоятся бездыханные тела достославной Катарины и блистательной Маргариты, дочерей короля венгров Белы IV и королевы греков Марии Ласкарис; им пришлось бежать от нечестивых татар, смерть настигла их в Клисе, и тела их были перенесены сюда, в Сплит».

С отчаянным унынием, которое грызло душу, король боролся молитвой. И мы видим, что после катастроф 1241 года, после мытарств на чужбине он превратился в выдающегося политического деятеля, научился усмирять своих царедворцев, научился дальновидной и осторожной дипломатии. Словом, жестокий урок Бату-хана пошёл впрок. Монголы исчезли, умчались на Восток. Раны ещё не успели затянуться и страсти не улеглись, а Король уже вернулся в Венгрию и вскоре сумел восстановить и даже усилить разграбленную державу. Важным союзником короля Белы после возвращения в Венгрию стал князь Галицкий Даниил Романович.

Дочь короля Белы Четвёртого Констанция вышла замуж за русского князя Льва Даниловича – сына могущественного Галицкого князя Даниила Романовича. Это именно в честь сына Льва князь Даниил Романович заложил в 1256 году город вблизи карпатских гор – Львов. Таким образом, две из восьми дочерей мадьярского короля вышли замуж за русских князей.

В 1243 году при дворе короля Белы IV снова будет принят князь Михаил Черниговский. Став «кумом королю», он не оставлял надежды на сильную антиордынскую коалицию. Но ни мадьяры, ни римский папа, ни германский император (к последним Михаил направил своего посла, митрополита Петра) не были готовы к походу против Батыя. Михаил вернулся на Родину – навстречу подвигу и погибели.

Ханские послы потребовали, чтобы князь явился к Батыю за ярлыком на княжение. Сил для военного сопротивления не было, приходилось повиноваться. Михаил прибыл в столицу Золотой Орды – Сарай-Бату. Монголы потребовали, чтобы перед аудиенцией у хана русский князь совершил языческий обряд: нужно было пройти через огонь и поклониться идолам. Михаил оставался непреклонным: «Я могу поклониться царю вашему, ибо Богу угодно было поставить его надо мною, но христианин не служит ни огню, ни идолам». Воля Батыя была проста: повиновение или смерть. Князь Михаил Черниговский выбрал смерть и с молитвой пошёл на заклание. Рядом с ним был другой мученик за веру – боярин Фёдор. Русским послам, сопровождавшим Михаила, удалось только сохранить останки убиенных. Михаила Черниговского и боярина Фёдора православная церковь причислила к лику святых. Мощи князя хранятся в московском Архангельском соборе…

Печальной была не только участь благоверного князя. Наступило время «погибели Руси». Русские княжества на два с половиной века попали в зависимость от Орды. Только сильная, централизованная держава московского великого князя Ивана Третьего утвердит себя на политической карте мира как самостоятельное и могущественное государство. Замечено, что новое московское государство многое позаимствует из ордынской системы. Наш замечательный историк Лев Николаевич Гумилёв, мысливший ярко и парадоксально, связывал феномен российской державы со смешением монголо-татарской доблести и византийской православной учёности. А где ещё искать подоплёку взлёта империи Петра Великого, как не в исторических корнях русского государства? И всё-таки осталось в истории России страшное слово «иго», как пользительное напоминание о том, что не всегда наше государство было могущественным и суверенным.

А для венгров разорительная война станет лишь эпизодом в истории – эпизодом страшным, но кратковременным, как ночной кошмар. Обширные, но малонаселённые русские княжества защитят Европу от ордынского девятого вала. Пушкин писал об этом: «России определено было великое предназначение: её необозримые равнины поглотили силы монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы. Варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощённую Русь и возвратились в степи своего Востока. Образующееся Просвещение было спасено растерзанной Россией». В свой черёд и в истории Венгрии настанут времена многовековой борьбы с завоевателями – с полками османов и Габсбургов. Есть у наших народов общий исторический опыт. Как был общий враг в XIII веке. Стучали мечи, свистели стрелы – и не получалось осилить удалого неприятеля.

Как Батый в Венгрии погиб

И всё-таки Батый погиб в Венгрии. Не в реальной истории, так в литературном сказании. Этот сюжет существует только в древнерусской литературе! На Русь приходили известия о неудачном походе ордынцев в Венгрию в 1285 году. В Венгрии тогда правил король Ласло Четвёртый, получивший прозвище Кун (то есть половец), поскольку был внуком хана Котяна. Будучи наполовину половцем, последний король из династии Арпадов Ласло благоволил своим половецким подданным, за что и поплатился: знатные половецкие вожди коварно убили его, спящего в походном шатре, 10 июля 1290 года, в возрасте 28 лет. И, хотя поход этот был делом периферийным, и серьёзного поражения ордынцам никто не нанёс, на Руси поколебались представления о непобедимости монголов. Может быть, в связи с этими впечатлениями была создана «Повесть о убиении злочестивого Батыя во Угрех». Батый к тому времени давно умер своей смертью далеко от Венгрии, но авторы повести объединили сюжеты Батыева похода на Пешт и неудачного ордынского набега 1285 года. Ведь это была сбывшаяся мечта многих на Руси – гибель непобедимого Батыя! Зачин повести вполне реалистично показывает стремление Батыя на Запад, в Европу: «И понеже злочестивый онъ и злоименитый мучитель не доволен бывает, иже толика злая, тяжкая же и бедная христианом наведе, и толико множество человековъ погуби, но тщашеся, аще бы мощно и по всей вселенной сотворити, ни да по не именовано ся бы христианское именование, абие в то же лето устремляется на западныя Угры къ вечерним странам…».

А в финале мужественные угры побеждают монгольское войско и убивают Батыя. Торжествует вера христианская – венгры даруют жизнь только крещёным воинам Батыя: «Угри же пленъ отнимающе, самихъ же варваръ немилостивно погубляху, токмо елицы восхотеша веры еже во Христа, техъ оставиша. Створенъ же бысть мъдным лиянием король, на кони седя и секиру в руце держа, ею же Батыя уби, и водруженъ на том столпи на видение и память роду и до сего дне. И тако сбысться реченное: «мне отмщение, и аз въздамъ месть», глаголеть Господь. До зде убо яже о Батый повесть конецъ приятъ».

Батый

Русский летописец был настроен максимально враждебно по отношению к Батыю. И в христианской Венгрии видел силу возмездия.

Два памятника

Есть в Будапеште монументальный ансамбль – памятник Тысячелетию Венгрии. Оказавшись на этой площади, я, конечно, вспомнил берега Волхова, северный русский город – одну из первых столиц Руси. Город, который было принято называть весьма церемонно – Господин Великий Новгород. Вспомнил памятник «Тысячелетняя Россия».

Памятник на площади Героев в Будапеште

Министр внутренних дел Сергей Степанович Ланской мечтал, чтобы история страны стала для граждан России сплачивающим началом. В 1857 году он предложил широко отметить тысячелетие начала русской государственности и установить в Новгороде памятник первому нашему князю, основателю династии – новгородскому правителю Рюрику. Отмечать тысячелетие, согласно летописи, следовало в 1862 году. Предложение Ланского подхватили: дело не в одном Рюрике, нужно увековечить всю тысячелетнюю историю государства Российского! Молодой царь Александр II поддержал эту идею, и Академия художеств объявила о конкурсе на проект памятника. Победил на конкурсе никому не известный двадцатипятилетний художник Микешин, решивший представить Россию, осенённую крестом, в форме огромного колокола. Император и академики приветствовали «свежесть образа» – и Микешин, с помощью скульпторов, архитекторов и историков, приступил к воплощению замысла.

Споров было много. Включать или не включать предыдущего императора – Николая Первого? «Ходить бывает склизко по камушкам иным – о тех, кто слишком близко, мы лучше помолчим». Нужны ли нам Гоголь и Шевченко? Куда девать Ивана Грозного? В итоге император Николай предстал во всём великолепии, нашлось место и для Гоголя. А вот Тарас Шевченко и Иван Грозный остались в дублирующем составе, не дотянули до всероссийского мемориала… Слишком уж спорные фигуры! Поэтому среди героев памятника мы видим соратников Грозного – Сильвестра и Адашева, видим даже первую жену Ивана Васильевича – Анастасию, которую выделяли как представительницу рода Романовых. А первого московского царя среди героев Отечества нет. Многим и сам памятник показался спорным: великие деятели Отечества спинами стоят к символической России. Микешин парировал: «Отлично! Тогда я их поставлю спинами к вам, глубокоуважаемые зрители и критики памятника!». Памятник стал одним из зримых символов истории России. Микешину этот памятник принёс славу: он получит немало предложений из разных городов России и Восточной Европы и создаст ещё немало монументов.

Слава славой, а с финансами дела обстояли не столь благополучно. Денежная премия за «Тысячелетнюю Россию» пошла по ветру. Микешин вложил деньги в весьма сомнительное предприятие: нашлись ловкачи, убедившие художника вложить деньги в рискованную сделку с Адмиралтейством. Они собирались выкупить по бросовой цене списанные корабли, чтобы потом втридорога перепродавать ценное корабельное оборудование и сами суда. В результате афера провалилась, а художник не заработал ни копейки – напротив, остался должен казне 80 000 рублей. Сумма, что и говорить, внушительная! Целый батальон привыкших к нужде русских художников можно было всю жизнь кормить, поить и одевать на эти деньги. Микешин добился аудиенции с императором. Александр II приказал выплатить долг за автора «Тысячелетней России», но настрого запретил Микешину впредь заниматься коммерцией.

Новгородский памятник не тронули даже в революционные годы. В 1944-м году немцы оставили освобождавшим Новгород частям Красной Армии разбитый, расколотый памятник. В военные месяцы израненная, измождённая страна нашла силы – и монумент быстро восстановили.

Вернёмся в Будапешт, на площадь Героев – Хёшёк тере. Просторная, истинно державная площадь, над которой само небо, кажется, рассказывает о великом и трагическом прошлом венгров. Этот замысел возник накануне тысячелетия Венгрии – и был сродни замыслу Ланского. На площади в 1895-97-м годах медленно вырастал грандиозный памятник «Тысячелетие Венгрии». Впрочем, доработка этого комплекса продолжалась ещё десятилетиями. Каждый, кому дорог Будапешт, должен запомнить имена архитектора Альберта Шикеданца и скульптора Дьёрдя Залы.

Центр композиции – 36-метровая колонна, увенчанная фигурой архангела Гавриила – хранителя Венгрии. Эта работа получила Гран-при на Всемирной выставке в Париже в 1900 году. У подножия колонны расположились конные скульптуры нашего доброго знакомца, предводителя венгров Арпада и его сподвижников, семерых вождей древних племён, – тех, кто пришёл с Востока и обосновался на нынешней венгерской земле.

Венгерскому памятнику выпала более затейливая судьба, чем российскому. Может быть, потому, что Новгород – древняя столица Руси – стал к ХХ веку тихим областным городом, заповедником старины, который находится в стороне от большой политики. А площадь Героев – визитная карточка Будапешта и всей страны, и политические ветры дули прямо в лицо шедевру Дьёрдя Залы.

Справа и слева от Арпада и архангела Гавриила – колоннады, а между колоннами – памятники великим правителям Венгрии, тем самым героям, в честь которых названа площадь.

Во время революции 1919 года соратники Белы Куна задрапировали «старорежимные» скульптуры, а Дьёрдь Зала по заказу революционного правительства создал гипсовую скульптурную группу «Карл Маркс приветствует рабочих».

Статую императора Франца-Иосифа, принесшего столько горя на венгерскую землю, раскололи на куски. На пьедестале долгое время оставался только сапог австрийского императора. После поражения «венгерской советской республики» памятник снова переделали. Теперь в скульптурной группе не стало Карла Маркса и Франца-Иосифа, который, хоть и венчался как король Венгрии, оставался для венгров чужаком.

В наше время дежурство на площади Героев несут часовые: Святой Стефан – основатель государства, Святой Ласло I, мудрый Коломан Книжник, Андраш II, Бела IV – короли династии Арпадов, Карой Роберт и его сын Лайош I Великий— представители династии Анжу, сокрушитель турок воевода Янош Хуньяди и его сын король Матьяш Корвин, владетельные князья Трансильвании Габор Бетлен, Иштван Бочкаи, Имре Тёкёли, славный Ференц Ракоци II и, наконец, идейный вдохновитель и вождь венгерской революции 1848 года Лайош Кошут.

Вспоминаю эти памятники – будапештский, новгородский – и пережёвываю банальную мысль: как похожи чувства разных народов, если речь идёт об исторической памяти, о вере в высокое предназначение Родины. Стоят над Венгрией и Россией монументы с крестами на вершинах и напоминают о тысячелетней истории. А столетия продолжают регулярную смену караула – и теперь мы говорим об этих памятниках: заложены в позапрошлом веке. Ещё так недавно этот век был прошлым и каждый из нас знавал множество людей, родившихся в том столетии. Приходит осознание, что и тысяча лет – не столь уж неподъёмно долгий срок. Всего лишь пятнадцать – двадцать коротких человеческих жизней. И вот уже под сводами Истории ты себе не кажешься ничтожной песчинкой, и легендарное прошлое – оно совсем близко, как голуби, которые хлопочут у подножия огромного монумента. Здесь и Арпад, и Кошут, и Рюрик, и Суворов – рядом с нами.

Посольство Фёдора Курицына

Это было в годы правления Ивана Третьего, Ивана Великого. Окрепшая Московская Русь освободилась от ордынского ига. Итальянские зодчие на кремлёвских холмах возводили соборы грядущего Третьего Рима. Иван Третий объединял русские города под властью Москвы и пролагал дипломатические пути к столицам Запада и Востока. Его правой рукой был посольский дьяк Фёдор Васильевич Курицын, к которому, по словам Иосифа Волоцкого, «державный во всём прислушивался».

Держа в уме историческое соперничество с Речью Посполитой («спор славян между собою», – как скажет Пушкин), великий князь московский надеялся на союз с Венгрией.

И в 1482 году дьяк Фёдор Курицын с посольством прибыл в Буду, где прожил при королевском дворе четыре года. Дипломатическая миссия – подписание мирного договора – была важным делом, но ещё важнее – первое столь подробное знакомство московитов с западным образом жизни. Фёдору Курицыну, способному политику, любившему европейский уклад жизни, легко удалось стать своим человеком в окружении короля Матьяша Корвина, или Матвея Корвина, как его звали на Руси. Особенно полюбил Курицын королевскую библиотеку, полюбил и учёные беседы с венгерскими мыслителями. Считается, что именно в Венгрии дьяк Курицын был посвящён в члены тайного реформационного общества, известного в России как «новгородская ересь». Автор книги «Русские вольнодумцы», писатель и историк Владимир Боцяновский (1869–1943) пишет: «В богатой библиотеке короля, состоявшей из 5000 томов, вызывавшей единодушные восторги и удивление всех учёных, быть может, впервые начал Фёдор Курицын учиться «волшебским книгам», приобрёл любовь к тем учёным занятиям, которые, возвратившись домой, поддерживал в учёном кружке «еретиков»-соотечественников».

Волна сомнений в религиозных догматах захлестнула тогда всю Европу. Многие люди Церкви стремились превратить учение святых отцов в рациональную этическую систему. Противники упрекали их и в отрицании божественной природы Христа, и в увлечении иудаизмом – отсюда прозвище «жидовствующие»… Отчасти (но только отчасти!) это движение соответствовало политическим устремлениям Ивана Третьего: укрепляя государство, он отнимал у монастырей вотчины. Многие противники ереси видели именно в великом князе покровителя реформаторов… В Новгороде еретики искушали православных тайным знанием астрологии. Астрологией интересовался и Курицын – и до Венгрии, и в Буде, и после посольства…

Иногда Фёдора Курицына называют первым русским разведчиком. Один скульптор даже предлагал на Лубянской площади – там, где раньше возвышалась худощавая фигура Дзержинского – поставить памятник Фёдору Курицыну, первому резиденту русского самодержца в Европе. Легенды приписывают Курицыну владение особыми шифрами, тайнописью.

Великий князь Московский Иван III

В Венгрии Курицын заинтересовался фигурой Влада Цепеша – знаменитого Дракулы. В Буде он встречался с сыновьями кровавого господаря. В Венгрии многие хорошенько помнили Дракулу: как-никак он двенадцать лет провёл в Буде в темнице, и было это незадолго до курицынского посольства. Курицын пишет «Сказание о Дракуле воеводе» – по крайней мере, мы имеем все основания предполагать, что именно он был автором этой древнерусской повести. С лёгкой руки Курицына, Дракула становится на Руси самым популярным книжным злодеем. Назидательная идея повести прозрачна: предав православие, Дракула подпал под власть дьявола.

Путь Фёдора Курицына на Родину напоминал странствия Одиссея, о которых начитанный дьяк, несомненно, слышал. Он должен был нанести визит крымскому хану, но по дороге, в Белгороде-Днестровском, его арестовали турки. Вызволять русского дьяка из тюрьмы помогали венгерский король Матьяш Корвин и крымский хан Менгли-Гирей.

Вернувшись в Москву, Курицын принялся пропагандировать астрологическую крамолу среди московской знати, организовал специальный кружок. Рядом с Курицыным был и венгерец Мартынка, с которым он сдружился ещё в Буде. У ярых борцов с ересью венгерец вызывал подозрения: чернокнижник, не иначе!

В конце концов, ревнители древнего благочестия одержат победу в борьбе с ересью, и великий князь накажет еретиков – но накажет, по мнению самых яростных противников ереси, слишком мягко. Исчезнет с политического Олимпа и дьяк Фёдор Курицын. Последние дни он проведёт в темнице, в заточении – совсем как Дракула в Буде. История не сохранила ни дня, ни даже года смерти некогда всесильного политика. А его брата – дьяка Ивана Волка-Курицына – сожгут в клетке как еретика.

Союзник Петра Великого

Он был и остаётся национальным героем Венгрии. Ему посвящён знаменитый марш, который был гимном венгерских повстанцев. Многие перекрёстки его судьбы связаны с Россией. Это Ференц Ракоци II – легендарный представитель знаменитой княжеской династии.

Ференц Ракоци

Мадьяры никогда не забывали о героическом прошлом своего народа… А политика Габсбургов в отношении венгров в XVII веке была особенно коварной: венгров онемечивали, искореняя национальное самосознание. Восстания не были редкостью, они вспыхивали в разных венгерских комитатах. Борцов за свободу Венгрии называли куруцами. Это слово происходило от латинского crutiatus, крестоносец. Разрозненные выступления против австрийского гнёта не приносили успеха. С Ференцем Ракоци связывали надежды на централизованное сопротивление, когда он ещё был подростком. Как-никак единственный наследник славной династии, чьи представители не раз становились владетельными князьями, правителями Трансильвании, и не раз воевали с Габсбургами. Семейство Ракоци было одним из самых зажиточных в Восточной Европе: они вполне могли содержать целую армию из собственных крепостных. Самые прославленные куруцы XVII века были крепостными Ракоци.

«Он брошен был в борьбу со дня рожденья». Отчим Ференца князь Имре Тёкёли боролся с австрийцами и умер в изгнании, в Турции. Мать три года удерживала осаждённый войском австрийского императора родовой замок в Мункаче (Мукачево). Рядом с нею был и маленький Ференц. Когда крепость пала, семью разлучили. Ференца отправили в иезуитскую школу под Прагой, где он должен был забыть родной язык и готовиться к судьбе католического монаха. Но юношей он выбирает светскую жизнь – женится, блещет в Вене. А потом едет в Венгрию, осмотреть свои владения. Там восставшие крестьяне впервые обращаются к нему с просьбой возглавить их. Он отказывается… То ли ещё не решился на окончательный разрыв с Веной, то ли ждал подходящей ситуации. И дождался: началась война за испанское наследство, в которой Габсбурги не на жизнь, а на смерть бились с Бурбонами. Французский король Людовик XIV стал первым союзником Ракоци, они вступили в тайную переписку. Это случилось в 1700 году. Французский курьер попал в руки австрийцев – и Ракоци арестовали. Он бежал из тюрьмы, переодевшись в женское платье. После побега пути назад были отрезаны, Ференц Ракоци стал вождём восстания. За его голову Вена назначила дорогую цену: десять тысяч форинтов за живого Ракоци и шесть – за мёртвого. Ракоци и его соратник граф Миклош Берчени скрываются в Польше, найдя союзников в лице магнатов Сенявских. А самым верным другом венгерского князя стала Хелена Сенявская, с которой Ракоци связали не только союзнические, но и романтические отношения.

Повстанцы накапливали силы, чтобы весной 1703-го обрушиться на врагов с лозунгом «Cum Deo pro patria et libertate» (С Богом за родину и свободу). Навсегда останется в народной памяти и воззвание к соотечественникам, которое напишет Ракоци в те дни.

На первом смотре армия, собранная из венгерских крестьян, показалась ему толпой оборванцев, вооружённых вилами, косами и дубинами. Он всё ждал, что за этой восторженной толпой покажется настоящее войско. Но именно эти крестьяне и были войском повстанцев, во главе которого Ракоци начнёт борьбу. Под руководством сподвижников Ракоци оно вскоре превратилось в грозную профессиональную армию.

Создавалось независимое венгерское государство, которое, увы, просуществует недолго, но станет прообразом для будущих поколений патриотов. В 1704-м году Государственный совет Трансильвании признает Ракоци владетельным князем. Через год Государственное Собрание в Сечене провозглашает «конфедерацию сословий» – систему, задуманную по образцу Речи Посполитой и избирает Ракоци владетельным князем (dux) нового независимого объединённого венгерского государства. Таким образом, Ракоци возглавил оба венгерских государства. Своим указом Ференц Второй учредит первую венгерскую газету – «Правдивый Меркурий из Венгрии», которая выходила на латинском языке. Пришло время для сотрудничества с основателем первой русской газеты – царём Петром…

Что знал Пётр о Венгрии? Учёные мадьяры приезжали в Московию со времён Бориса Годунова, когда выписанный из Лондона врач-венгерец Кристофер Рихтингер пользовал царя и вылечил его от тяжёлого недуга. Одним из «птенцов гнезда Петрова» был Иван Зейкан, по рождению – Янош Зекань. Расскажем в нескольких словах о судьбе этого человека, «родом венгерца», как говаривали о нём на Руси. На самом деле был он русин из прикарпатского села Карачин. Когда молодой Пётр с Великим посольством пребывал в Вене, Зекань обратился к нему с челобитной: «Дозвольте быть при русском посольстве переводчиком!». Он был настоящим полиглотом: кроме венгерского и латыни, знал немецкий и славянские языки. Пётр немедленно принял его на службу. И не просто толмачом. Иван Алексеевич выполнял и дипломатические поручения царя. Пётр оказал ему великую честь: сделал гувернёром, воспитателем своих двоюродных братьев, Александра и Ивана Нарышкиных. Наставник обучал их языкам и арифметике, сопровождал в познавательных поездках по странам Западной Европы. Дальше – больше. Ивану Зейкану поручается воспитание царского внука, будущего Петра Второго, а через два года – управление всем царским «добром». После смерти Петра Великого стараниями «Светлейшего» князя Меншикова, чьи афёры и злоупотребления честный Зекань открыл Петру Великому, бывшего дипломата выдворили из России «с конфискацией имущества», которое оценивалось ни много ни мало в три миллиона. Он жил в Венгрии, и все его попытки вернуться на русскую службу оказались неудачными, несмотря на настойчивые приглашения от нового российского императора Петра Второго, его бывшего воспитанника – венгерские власти не выпустили Зеканя из страны.

Но вернёмся ко времени становления Российской империи. Ференца Ракоци Пётр уважал как храброго воина и считал, что появление на политической карте Европы независимой Венгрии не противоречит интересам России.

В Будапеште, в Венгерском государственном архиве, благоговейно хранятся документы, связанные с деятельностью князя Ференца Ракоци Второго. Там, среди бумаг, осенённых Историей, есть и автограф первого русского императора. Петра Великого. В роли писца выступил соратник царя, вице-канцлер Пётр Шафиров, ведавший делами Посольского приказа, а Пётр Великий приложил руку, подписав документ:

«Светлейший князь! Понеже мы потребно быти разсудили нашего надворного советника Давыда Корбе к вашей светлости ради некоторых потребных дел послать, того ради требуем да благоволит ваша светлость одного немедленно на секретную аудиенцию допустить. И не токмо наказных ему от нас дел с полною верою выслушать, но и немедленно намерение свое оному объявя с таковым решением к нам вскоре отпустить. Каково мы по доброжелательству нашему к вашему сиятельству уповаем.

В протчем же ссылаясь на его изустное доношение пребываем вашей светлости склонный приятель.

Дан в Жолкве апреля 21 дня 1707 г.

Петр Шафиров».

С этим письмом, которое доставил Ференцу Ракоци первый посол России в свободной Венгрии, Давыд Иванович Корбе (в некоторых источниках его ошибочно называют Дмитрием), связаны драматические события в истории Венгрии, когда важной союзницей свободолюбивой страны стала молодая Российская империя. Для Корбе венгерские дела не были тайной за семью печатями. Румын, уроженец Трансильвании, он хорошо знал традиции венгерской аристократии, знал семью Ракоци. Служа русскому царю, не забывал своих корней. Долго ехала из России по тряским дорогам (через растревоженную войнами Восточную Европу!) надёжная, простая, без золотых украшений, карета российского посольства. Русские учились запросто входить в европейские дворцы и исполнять там свою дипломатическую музыку. Учились, по замыслу великого Петра, влиять на судьбы Европы. Корбе прибыл ко двору Ракоци в апреле-мае 1707. Пётр видел в венгерском князе соратника на долгие годы – и мечтал сделать его дружественным для России королём Речи Посполитой. Собственно, в этом-то и заключалась миссия Корбе. Но Ракоци отказался.

Вскоре побывал в гостях у Ракоци и выдающийся наш дипломат, князь Борис Иванович Куракин – виртуоз многозначительных политических диалогов. Любопытное совпадение фамилий: во времена Ивана Великого в Венгрии пребывал дьяк Курицын, во времена Великого Петра – князь Куракин. Сходство фамилий очевидно. Сегодня многие любят играть в историю как в кубики – и наверняка есть фантазёры, считающие, что здесь налицо смещение хронологии, и Курицын с Куракиным – это одно лицо, как и Иван Великий с не менее великим Петром…

Куракин одновременно пытался стать посредником между Веной и Ракоци и разрабатывал контуры тайного союза России с Венгрией. Ракоци принял русского гостя в Эгере. Ракоци подробно показал Куракину пороховые склады, укрепления, рассказал о подготовке войск. Дипломатическая обстановка сложна: времечко-то военное! Но Ракоци и Пётр учились доверять друг другу.

Если бы не стремительный поход великого авантюриста, короля шведского Карла XII, который вторгся в Польшу и Россию, венгры могли бы надолго отстоять независимость. Но Пётр Великий был вынужден обороняться от Карла, война со шведами требовала напряжения всех сил – и Россия не смогла в 1708–1711 огнём и мечом поддержать венгров. И всё-таки Ракоци и Пётр стали союзниками: русский царь проигнорировал просьбы Вены о помощи против венгров, а Ракоци недружелюбно встретил шведский корпус, временно отступивший из пределов Российской империи на территорию Венгрии.

…После поражения от австрийских войск Ференц II под именем графа Шароши скрывается в Данциге (Гданьске). Он мечется по Европе, от дома к дому, ищет поддержки у давних и новых союзников. Из Данцига направляется в Россию, надеясь на поддержку Петра. В России он не задержится надолго. У Петра в это время дела складывались не лучшим образом: Прутский поход закончился катастрофой. Ракоци отчаялся, отбыл во Францию, где, живя при дворе своего дальнего родственника и прежнего союзника Людовика XIV, пишет историю восстания и «Размышления князя-христианина», исповедальные, проникнутые глубоким благочестием и мистицизмом, и поджидает удобный случай для нового выступления против австрийцев. Смерть застанет его 8 апреля 1735 года в поселке Родосто в Османской империи – там, где многие сыны Венгрии искали поддержку для борьбы с Веной. Много лет его прах покоился на чужбине, а 29 октября 1906 года был торжественно погребен в крипте Кафедрального собора Св. Елизаветы в городе Кашша, ныне ставшем словацким Кошице.

Ференц Ракоци проиграл. Но за несколько лет сражений и напряжённого государственного строительства ему удалось повлиять на самосознание венгров. Отныне Вена не могла не считаться с Венгрией – и новые поколения борцов за свободу будут равняться на Великого Ракоци.

Сенсационную славу в России снискал и старший сын Ференца Ракоци, известный в лучших домах Санкт-Петербурга и Москвы как граф Сен-Жермен.

Граф Сен-Жермен – человек-тайна

Есть в истории личности, вокруг которых надолго, кажется, навсегда остаётся магнитное притяжение тайны. Особенно часто они встречались в золотом XVIII веке. Стоит произнести «Граф Сен-Жермен» – и даже те, кто никогда не слышал об этом человеке, кожей прочувствуют холодок старинной тайны. Как будто из глубины веков голос судьбы вещает нам про тайну трёх карт. Граф Сен-Жермен сам творил из собственной жизни таинственную легенду, а из булыжников – бриллианты чистой воды. Если писателю нужно нагнать страху на читателя или авантюристу – набить себе цену, достаточно походя упомянуть имя графа Сен-Жермена, намекнуть на хотя бы мимолётное знакомство с этим человеком – и дело в шляпе. Разнообразные оккультисты нового времени включают графа в круг своих предшественников и Учителей, но настоящих тайн Сен-Жермена не знает никто. Он умел хранить секреты и путать следы.

Граф Сен-Жермен

Этот алхимик, музыкант, художник, учёный и дипломат слыл обладателем тайны эликсира бессмертия и хранителем философского камня. Пушкин писал о нём в «Пиковой даме»: «Вы слышали о графе Сен-Жермене, о котором рассказывают так много чудесного. Вы знаете, что он выдавал себя за Вечного жида, за изобретателя жизненного эликсира и философского камня, и прочая. Над ним смеялись, как над шарлатаном, а Казанова в своих Записках говорит, что он был шпион; впрочем, Сен-Жермен, несмотря на свою таинственность, имел очень почтенную наружность и был в обществе человек очень любезный». Именно от него графиня узнала секрет трёх карт!

Кто не помнит балладу Томского из оперы Чайковского «Пиковая дама»? Зловеще пение, роковой рассказ, изменивший судьбы героев:

Однажды в Версале «Au jеu de lа Reine»[1]

«Vеnus moscovite»[2] проигралась дотла.

В числе приглашенных был граф Сен-Жермен;

Следя за игрой, он слыхал, как она

Шептала в разгаре азарта:

«О боже! о боже!

О боже, я все бы могла отыграть,

Когда бы хватило поставить опять

Три карты, три карты, три карты!»

Граф, выбрав удачно минуту, когда

Покинув украдкой гостей полный зал,

Красавица молча сидела одна,

Влюбленно над ухом ее прошептал

Слова, слаще звуков Моцарта:

«Графиня, Графиня!

Графиня, ценой одного «rendez-vous»[3]

Хотите, пожалуй, я вам назову

Три карты, три карты, три карты?»

Графиня вспылила: «Как смеете вы?!»

Но граф был не трус. И когда через день

Красавица снова явилась, увы,

Без гроша в кармане, «Au jеu de lа Reine»

Она уже знала три карты…

Их смело поставив одну за другой,

Вернула свое… но какою ценой!

О карты, о карты, о карты!

Это фантазии либреттиста, но, может быть, и есть в этой истории отзвук реальных событий. Разве можно в рассказе о столь загадочной личности обойтись без романтической линии? Легко предположить, что в жизни графа была неприступная русская женщина, которую он полюбил и готов был открыть немало тайн за одно рандеву… У графа Сен-Жермена всегда были в запасе две-три тайны, два-три туза в рукаве.

Кем же он был, этот раб изысканных и странных страстей, мистик, игравший человеческими судьбами? Сам граф не любил рассказывать о своём происхождении, ему подобало окружать себя дымкой таинственности. К тому же, считалось, что этот бессмертный господин живёт на земле-матушке тысячи лет. Он и впрямь десятилетиями не менялся, не старел – и всегда был влиятелен и богат… В разных странах его знали под разными именами – он представлялся то графом Цароги (Цароги – анаграмма от Рагоци, немецкого варианта фамилии Ракоци), то собственно графом Ракоци, то выдавал себя за русского графа Салтыкова, то за английского лорда Уэльдона. Тайны Сен-Жермена доселе не разгаданы. После смерти графа (если он и взаправду умирал) его приятель, ландграф Карл Гессенский, выполняя волю покойного, уничтожил его бумаги… Впрочем, через несколько десятилетий граф Сен-Жермен появится на похоронах Карла Гессенского. Такое бывает нечасто: два человека побывали в разное время на похоронах друг у дружки. В любом случае, бумаги Сен-Жермена до нас не дошли. Кем же он был? Наиболее правдоподобной версией всё-таки считается линия Ракоци. Очень многое в биографии Сен-Жермена сходится на этой княжеской венгерской фамилии. Внешне он напоминал Ференца Второго – многие отмечали это сходство. Предполагается, что настоящее имя Сен-Жермена – Липот-Лайош-Дьёрдь или Леопольд-Людовик-Георг и был он старшим сыном князя Ракоци, рождённым в 1696 году. После Карловицкого мирного договора с турецкой Сиятельной Портой от 26 января 1699 года, объявившего переход Хорватии, Славонии, большой части Венгрии и всей Трансильвании к австрийцам, Ференц Ракоци решил обезопасить жизнь наследника – и в 1699 году объявил его умершим, чтобы тайно вывезти во Флоренцию, где ребёнок был воспитан при дворе последнего Великого герцога Тосканского Козимо III Медичи.

Он, как и многие сыны Венгрии, был виртуозным скрипачом – самого Паганини сравнивали с Сен-Жерменом. Одевался скромно, любил тёмные тона. Зато знал толк в старинных золотых украшениях и бриллиантах. Говаривали, что он умеет превращать металл в золото – в это поверил даже прожжённый хитрец Казанова. К тому же Сен-Жермен предсказал – чуть ли не в подробностях – Французскую революцию.

В России он пребывал во время дворцового переворота 1762 года, в результате которого к власти пришла императрица Екатерина Великая. Сен-Жермен неплохо говорил по-русски: собеседникам графа казалось, что он вообще знает все языки на свете. Друг и доверенное лицо братьев Орловых, возможно, под именем графа Салтыкова он выполнял секретные поручения русской императрицы.

В Париже с ним сошёлся путешествовавший по Европе Денис Иванович Фонвизин, – писатель, политик, признанный острослов. Это его комедия «Бригадир» заставила плакать от смеха всесильного князя Таврического, Григория Потёмкина. Потёмкин наградил Фонвизина похвалой, которая стала крылатой: «Умри, Денис, лучше не напишешь!». Фонвизин слыл редким русофилом, скептически относился к европейским чудесам и был чужд преклонения перед просвещённым Западом. Но легендарный Сен-Жермен его, разумеется, заинтриговал. Они обменялись несколькими визитами, сошлись, присматривались друг к другу. В своём письме из Парижа от 20/31 марта 1778 года к князю П. И. Панину Фонвизин писал не без иронии: «Что ж надлежит до другого чудотворца, Сен-Жерменя, я расстался с ним дружески, и на предложение его, коим сулил он мне золотые горы, ответствовал благодарностью, сказав ему, что если он имеет столь подходящие для России проекты, то может отнестись с ними к находящемуся в Дрездене нашему поверенному в делах. Лекарство его жена принимала, но без всякого успеха».

Сен-Жермен умел отвечать на вопросы в стиле дельфийского оракула – уклончиво, загадочно. О нём ходили анекдоты, в которых граф предстаёт красноречивым мудрецом. Вспомним один из таких «дней минувших анекдотов».

Однажды французский вельможа сказал графу Сен-Жермену: «Не приложу ума понять всю чепуху, которая около Вас происходит». Сен-Жермен ответил: «Не трудно понять мою чепуху, если ей уделите столько же внимания, как и своей; если прочтёте мои представления с тем же вниманием, как и список придворных танцоров. Но беда в том, что порядок менуэта будет для вас значительнее, нежели целость Земли».

Его и в ХХ веке время от времени опознавали на улицах Вены и Ленинграда… Может быть, и сегодня он где-нибудь прогуливается в своём извечном длинном чёрном плаще, неприкаянный мистик, последний из рода Ракоци.

Друг Суворова

Венгерский барон

Кем был Суворов для России? Не только героем на поле брани, не только непобедимым полководцем, образцом солдата, офицера и генерала, вызывавшим восхищение поэтов. Суворов уже при жизни был фольклорным персонажем – не только воином, но и пересмешником. Крылатыми стали суворовские остроты, которыми старик с лёгкостью клал на лопатки самых влиятельных и родовитых оппонентов. Вот не любил Суворов светской жизни с её утончёнными и бессмысленными прихотями – и пригвоздил позолоченную да припудренную камарилью галантного века одним афоризмом: «У меня семь ран: две, полученные на войне, а пять при дворе, и эти последние гораздо мучительнее первых». В устах старого солдата, первой шпаги империи, эти слова прозвучали веско.

Вот не понравилась Суворову павловская военная реформа, основанная на преклонении перед прусской системой – и тотчас появился… нет, не военный трактат, но каламбур: «Пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак, сам я не немец, а природный русак!». И тут бессильна вся премудрость прусских стратегов, бессилен репрессивный аппарат павловской империи. Пересмешник Суворов неминуемо останется моральным победителем, а стишок про природного русака до сих пор не забылся, живёт в народной памяти.

Суворов не любил своих портретов, никогда не смотрелся в зеркало. Если ему доводилось ночевать во дворце – там занавешивали все зеркала. Анекдоты о Суворове звучали в высшем свете. Там он представал острословом и эдаким «анфан терриблем» русского генералитета. Любимые истории о полководце были у офицеров, их пересказывали на бивуаках под дружный молодецкий хохот. Совсем другим остался Суворов в крестьянских преданиях. Первыми авторами таких преданий были ветераны – немногие счастливцы, возвратившиеся в деревню после двадцати пяти лет службы в солдатах. Рассказ подхватывали опытные деревенские рассказчики и рассказчицы, наполняя его привычными сказочно-былинными образами. Вот и получался Суворов былинным богатырём святорусским, который, если нужно, серым волком может юркнуть в чащу и сизым соколом пронестись над полями.

Семилетняя война познакомила Суворова с лучшими офицерами Европы. Венгерская кавалерия не раз вызывала его восхищение. Как они сковывали Фридриха, связывали по рукам и ногам! В 1744-м году десятитысячный корпус венгерских гусар в лесах и болотах отрезал прусскую армию от подкреплений, лишил сообщения. Старый Фриц (так называла Фридриха вся Европа) не мог выслать ни одного разъезда, опасаясь венгерских гусар. А у венгров и разведка была превосходно налажена – они то и дело тревожили пруссаков внезапными атаками. Такие вести с фронта приводили Суворова в восторг. Он ведь и сам любил действовать храбрыми кавалерийскими «поисками», казачьими набегами. Умел неумолимо преследовать противника, нападать неожиданно – как снег на голову. Удалые венгерские рубаки Суворову пришлись по душе!

Суворов нечасто приближал к себе иностранцев. И к «цесарцам» – к подданным Священной Римской империи германской нации – относился с опаской. Но уж если кого называл другом – не жалел ни восхищения, ни заветных секретов науки побеждать. Спешил поделиться самым дорогим, самым важным. Заслужить любовь Суворова можно было быстрым умом и храбростью на поле боя. Лучше других об этом знал потомственный воин, венгерский полковник на австрийской службе барон Андраш Карачаи, или, как звал его Суворов на русский манер, Андрей Карачай.

Худой льстец

За трапезой Суворов подле себя сажал любимцев. Сиживали рядом с Суворовым и Карачаи – старший и младший, отец и сын, каждый – в свой черёд. Однажды один иностранный генерал, фамилию которого из соображений политкорректности мы называть не станем, за обедом у Суворова без умолку восхвалял его, чем изрядно надоел и ему, и присутствующим. Александр Васильевич мрачно переглядывался со всё понимавшим Карачаем. Наконец, представилась возможность остроумно прокомментировать поведение льстеца. Подали прежалкий, подгоревший круглый пирог, от которого все отказались, и только Суворов, оживившись, взял себе кусок.

– Знаете ли, господа, – сказал он, – что ремесло льстеца не так-то легко. Лесть походит на этот пирог: надобно умеючи испечь, всем нужным начинить в меру, не пересолить и не перепечь. Люблю моего Мишку повара: он худой льстец.

Поживи с моё!

А эту историю вспоминал граф Ростопчин – острослов хоть куда!

«…Сидя один раз с ним (А. В. Суворовым) наедине, накануне его отъезда в Вену, разговаривал о войне и о тогдашнем положении Европы. Граф Александр Васильевич начал сперва вычитать ошибки цесарских начальников, потом сообщать свои собственные виды и намерения. Слова текли как река, мысли все были чрезвычайного человека: так его говорящего и подобное красноречие я слышал в первый раз. Но посреди речи, когда я (граф Ростопчин) был весь превращен в слух и внимание, он сам вдруг из Цицерона и Юлия Кесаря обратился в птицу и запел громко петухом. Не укротя первого движения, я вскочил и спросил его с огорчением: «Как это возможно!» А он, взяв меня за руку, смеючись сказал: «Поживи с моё, закричишь курицей!».

Принц Кобург

Немного геополитики

С Карачаем Суворов свободно дегустировал самые пикантные пряности политической кухни. Мемуаристы любят вспоминать следующий эпизод:

«Случились у Суворова: Дерфельден, австрийский генерал Карачай и ещё некоторые, служившие с ним в Турецкую войну. Граф начал с Карачаем говорить по-турецки; тот отвечал ему с великим трудом, извиняясь, что позабыл. Наконец, после многих разговоров, спросил он: «Зачем не взяли мы тогда Константинополя?» Карачай отвечал, смеючись, что это было не так-то легко. «Нет, – возразил Суворов, – безделица! Несколько переходов при унынии турков – и мы в Константинополе; а флот наш – в Дарданеллах». Тут остановили его Карачай и Дерфельден напоминанием о трудностях пройти их. «Пустяки, – отвечал он, – наш Елфинстон в 1770 году с одним кораблем вошёл туда; не удостоил их и выстрела; посмеялся этой неприступности музыкою на корабле и возвратился, не потеряв ни одного человека. Знаю, что после барон Тот укрепил Дарданеллы. Но турецкая беспечность давно привела их в первобытное бездействие. Прочитайте описание о сих Дарданеллах Еттона, бывшего долгое время английским резидентом при Порте Оттоманской, и вы разуверитесь. Наш флот там был бы. Но миролюбивая политика, остановившая его паруса и руль, велела ветрам дуть назад…».

Тирада поразительная. Предназначалась для ушей Карачая, но стала сведением тысячеустой молвы.

Фокшаны

Шла война с Турцией – не первая и не последняя для России, война на берегах Дуная, в районе Очакова, вокруг Измаила, Мачина и Бендер. Австрия была союзницей России в этой войне против Османской империи, и венгры сражались рядом с русскими полками.

Летом 1789 года союзник России, австрийский полководец принц Фридрих-Иосиф Саксен-Кобургский, встревоженный сосредоточением турецкой армии в Фокшанах, запросил у русских немедленной помощи. И впрямь, многочисленная конница паши Османа намеревалась разгромить австро-венгерскую армию принца Кобургского. Суворов выступил к нему с малочисленным войском быстрым маршем: принц и представить себе не мог, что русские пройдут 50 верст за 28 часов!

Сражение при Фокшанах

А полковника Карачая такая скорость просто поразила. Сохранилось немало легенд о знакомстве Суворова и принца Кобургского. В легендах русский генерал предстает экстравагантным мудрецом, который своим загадочным поведением подготовил молодого соратника к победам.

В распоряжении Суворова было восемь тысяч русских и восемнадцать – цесарцев, среди которых выделялась венгерская конница Андрея Карачая, героя, ставшего одним из любимцев Суворова. Суворов со времён Семилетней войны считал венгерскую конницу самым неотразимым и действенным оружием австрийской армии.

Суворов прибыл в лагерь принца Кобургского – и буквально принудил австрийцев принять план наступательной операции. Русский генерал уклонялся от встреч с принцем под разными анекдотическими предлогами, а потом неожиданной запиской объявил, что в два часа ночи русские войска выступают. Австрийцам предложил присоединяться.

Суворову с первого взгляда полюбился Карачай. Русский генерал увидел в нём настоящего солдата, мужественного героя, непохожего на изнеженных аристократов. Карачаю Суворов поручил командовать авангардом, преимущественно состоявшим из мадьяр и русских казаков. 19 июля, под прикрытием отряда полковника Карачая, союзники выступили маршем: правую колонну вёл принц, левую – Суворов. При подходе к Путне казачий отряд инженер-майора Воеводского (восемьдесят сабель), посланный Суворовым на разведку, быстро повстречался с отрядом из двухсот турок. Воеводский, отходя, дал возможность казачьему полку Ивана Грекова атаковать неприятеля. Казаки атаковали стремительно. Турки отступили, получили подкрепление. Их атаковал полк другого казака Грекова – Григория, гнал турок две версты. Рядом с казаками гнали неприятели и лихие венгерские кавалеристы – сподвижники Карачая.

В 4 часа утра началось наступление от переправы до Фокшан, на 12 вёрст. И снова правое крыло возглавлял принц Кобург, левое – Суворов. В центре, по предложению Суворова, располагался отряд, предводимый героем вчерашнего сражения Карачаем. По ходу марша армия легко отразила несколько турецких набегов. Фланговые удары турок усилились за 8 вёрст до Фокшан. Армия продвигалась к тактической цели. И в 10 часов утра вышла к полю. Из турецких укреплений начался артиллерийский огонь. Удар кавалерии рассеял правое крыло корпуса Османа. Генерал-поручик Дерфельден (соратник Суворова во многих кампаниях) начал атаку на левое крыло, сосредоточив, по плану Суворова, пять русских батальонов и часть австрийской пехоты. Штыковая атака рассеяла турок. Остатки войска Османа укрылись в монастыре Святого Самуила. Монастырь, при поддержке артиллерии, взяли штурмом. В приступе религиозного фанатизма турки взорвали себя в пороховом погребе.

Суворов по обыкновению настойчиво напоминал российскому и австрийскому командованию об отличившихся в сражении – и не забывал про полковника Карачая, который после Фокшан стал генерал-майором.

Славная фокшанская победа принесла Суворову европейскую славу, а австрийцы навсегда признали русского генерала великим полководцем. Суворов, всю жизнь недолюбливавшей германцев, отвечал на эти почести едкой шуткой: «Со мной и немцы воевать умеют».

Рымник

На реке Рымник Суворов завоюет графский титул двух империй – Российской и Священной Римской, поразив современников отточенным и дерзким военным искусством. Здесь же, в водах Рымника, погибнет сын Суворова, молодой генерал Аркадий Александрович. К счастью, отец не доживёт до этой трагедии. Роковое совпадение, иначе и не скажешь!

Сражение произошло в тех же краях, где и предшествовавшая ему Фокшанская битва. Фокшаны и Рымник – близнецы-братья. Рымникская виктория начиналась по фокшанскому трафарету: армия принца Кобургского попала в отчаянное положение, и австрийский полководец обратился за помощью к союзникам. Семитысячный отряд Суворова под проливным дождём прошёл 75 вёрст за двое суток и предстал перед принцем. Разговор состоялся на охапке сена, в быстро сооружённом для Суворова полевом шатре.

Сражение при Рымнике

– Мы погибли! У великого визиря больше ста тысяч. Их позиции неуязвимы. Ваши войска изнурены. По всем правилам мы будем разбиты, – говорил принц.

– Тактика! – Суворов скептически всплеснул руками. – В кабинетах врут, а во поле – бьют! Если вы не хотите наступать – я пойду в атаку один со своим отрядом. И должен вам доложить, что турок не настолько много, чтобы заслонить нам солнце!

Тут, что и требовалось доказать, взыграла гордость принца Кобургского. Он согласился с планом Суворова. Наступать! Это слово в тот вечер много раз повторял и генерал Карачай. Ему Суворов отвёл важную роль в удивительном военном спектакле Рымника. Двухтысячный кавалерийский отряд Карачая шёл между русской и австрийской колонной. Суворов стремился, чтобы турки как можно позже узнали о русском подкреплениями, чтобы они бросились в атаку на австро-венгерские войска – безоглядно, беспечно. Поэтому именно гусары Карачая первыми встречали турок, а уж за ними шли русские кавалеристы и казаки. И Карачай не подвёл, выстоял! Турки бросили против Карачая восемнадцать тысяч. Венгры отбили атаку. Визирь послал против Карачая ещё более многочисленную орду отборных конников. Карачай отбился и сам продолжал атаковать, с великолепным упрямством выполняя лаконичный приказ Суворова: «Вперёд!». Ещё перед сражением, когда австрийцы спрашивали Суворова: «Куда отступать?» – он отвечал однообразно: «Вперёд! Только вперёд!». Так Суворова теперь называли и восхищенные венгры, и чопорные австрийцы: «Генерал Вперёд».

Семь раз атаки Карачая захлёбывались в турецком море. Наконец, Суворов укрепил его отряд русскими батальонами, и турки показали слабину. В финале изнурительного боя Суворов и Карачай сражались рядом, занимая турецкие лагеря. Суворов отмечал умение венгерской кавалерии преследовать отступающего противника. Они быстро усвоили одно из воинских правил Суворова: «Недорубленный лес снова вырастает» – и старались пленить, либо уничтожить отступавшего врага.

После виктории Суворов на глазах принца Кобургского обнял и расцеловал Карачая. Присутствовавшие при этом офицеры надолго запомнили эту картину: тщедушный старый генерал обнимает рослого, дородного венгра. Запомнили они и слова Суворова, которые были для Карачая дороже любого ордена: «Вот истинный герой! Больше всех он сделал для победы!». Карачай в тот день показал чудеса храбрости, потому что верил в полководческий гений Суворова. Суворов зажёг сердце венгерского героя. В часы молитвы на поле боя, когда отпевали павших, Карачай не отходил от Суворова, восторженно поглядывая на полководца. Рядом они сидели и за пиршественным столом. Братья по оружию!

Крестник Суворова

После турецкой войны генерал Карачай ушёл в отставку. Проживая во львовской усадьбе, он следил за политической жизнью Европы, за перипетиями Французской революции и каждый день вспоминал Суворова, с которым в письмах делился мыслями о Наполеоне.

Карачай не просто подпал под обаяние великого воина. Он сумел понять Суворова – этого русского сфинкса, которого принимали то за людоеда-мясника, то за шута горохового… Карачай полюбил прирождённого полководца, аскета, познавшего тайные законы войны. Полюбил шутника, презиравшего светский этикет, знавшего цену острому словцу, крылатому парадоксу. «Гений – парадоксов друг…». Суворов сумел выразить словами то, что Карачай и раньше чувствовал – стихию внезапной атаки, которая приносит победу. Преклонение перед глазомером, быстротой и натиском. Умение «мыслить секундами», которое является ключом к успеху на войне и в политике. Солдатская простота в Суворове сочеталась с мудростью – Карачай не находил такой личностной глубины среди увенчанных регалиями австрийских полководцев, фельдмаршалов Священной Римской империи. В доме Карачая перед Суворовым преклонялись, гордились дружбой с непобедимым полководцем. Сына Карачай назвал Александром – в честь русского полководца. По просьбе Андрея Карачая Суворов стал заочным крестным отцом Александра. Именно заочным – ведь Суворов, находившийся в России, при армии, не мог присутствовать в храме при таинстве Крещения. Но он согласился стать восприемником Александра Карачая и, находясь далеко от крестника, дал за него обеты Господу.

Когда мы говорим о суворовской «Науке побеждать», о воспитательной стратегии великого полководца и мыслителя, обязательно упоминаем Карачаев. Так уж сложилось, – и, право слово, неспроста! – что именно для своего крестника, трёхлетнего Карачая Суворов с литературным изяществом составил этот свод мудрых правил.

Венгерский гусар

Военное наставление Суворова крестнику его,

барону Александру Карачаю

«Любезный сын мой, Александр!

Как человек военный, вникай в сочинения Вобана, Кегорна, Кураса, Гибнера, будь несколько сведущим в богословии, физике и нравственной философии; внимательно читай Евгения, Тюренна, Комментарии Цезаря, Фридриха II, первые тома Роллепа с продолжением и графа Саксонского; знание языков полезно для знакомства с литературой; танцуй, упражняйся в верховой езде и в фехтовании.

Достоинства военные суть: для солдата отвага, для офицера смелость, для генерала доблесть, руководствуемые началами порядка и дисциплины, управляемые бдительностью и предусмотрительностью.

Будь чистосердечен с друзьями твоими, умерен в своих нуждах и бескорыстен в своих поступках; проявляй пламенную ревность к службе своему государю; люби истинную славу; отличай честолюбие от гордости и кичливости; с юных лет приучайся прощать проступки ближнего и никогда не прощай своих собственных; тщательно обучай подчиненных тебе солдат и подавай им пример.

Непрестанное изощрение глазомера сделает тебя великим полководцем. Умей пользоваться местоположением, будь терпеливым в трудах военных; не поддавайся унынию от неудач; предупреждай обстоятельства истинные, сомнительные и ложные; остерегайся неуместной запальчивости.

Храни в памяти имена великих людей и в своих походах и действиях с благоразумием следуй их примеру.

Никогда не презирай своего неприятеля, каков бы он ни был; знай хорошенько его оружие и способы обращения с ним; знай, в чем заключается сила и в чем слабость врага.

Приучайся к неутомимой деятельности; повелевай счастьем, ибо одна минута решает победу; покоряй себе эту минуту с быстротой Цезаря, который столь хорошо умел застигать врасплох своих врагов, даже средь бела дня, обходить их и нападать на них там, где ему было угодно, и тогда, когда угодно; отрезывай у него всякого рода запасы; будь искусным в том, чтобы твои войска никогда не испытывали недостатка в пропитании. Да возвысит тебя бог до геройства знаменитого Карачая!»

Как святыню хранили это письмо в доме Карачаев. Сначала отец читал сыну вслух наставления Суворова. Подрастая, Александр Карачай благоговейно перечитывал суворовское письмо, хотя давно уже знал его наизусть. Все книги, перечисленные Суворовым, Александр добросовестно проштудировал – от Вобана до графа Саксонского. Изучил и боевой путь самого Суворова, восхищаясь победами русского оружия. Юноша рвался на войну. Пришло время показать истинно венгерскую воинскую удаль – по примеру бесстрашного отца и великого крёстного…

По настоянию Суворова, венгерский дворянин Александр Карачай поступил на русскую службу. Суворов выхлопотал мальчишке Александру звание поручика, следил и за дальнейшим служебным продвижением офицера.

Когда Суворов возглавил армию антифранцузской коалиции, отставник Андрей Карачай пожелал вернуться на службу. Он рвался к Суворову – вместе с сыном.

Наступило время похода. Прибыв к войскам, Суворов встретил старшего Карачая как брата, а молодого крестника – как родного сына. Поседевший в боях полководец радовался, что друзьями стали его лучшие ученики, питомцы суворовской школы – Пётр Багратион, Михаил Милорадович, отец и сын Карачаи… Все солдаты, штурмовавшие высоты Сен-Готарда и шедшие в штыковую на ошеломлённого врага в альпийских ущельях, были для Суворова родными детьми. Но к некоторым он относился с особой нежностью. Рядом со знаменитым отцом сражался молодой офицер Аркадий Александрович Суворов. Рядом был уже прославленный молодой генерал, сын давнего боевого товарища Милорадович. Рядом и сын государя – великий князь Константин Павлович. Для Суворова – истого монархиста – это было важно! И – Александр Карачай… Глядя на него, Суворов убеждался, что давние наставления не пропали даром. Из крестника получился несгибаемый солдат и решительный полководец. Суворов восхищался младшим Карачаем, как восхищался в Фокшанах его отцом. Любовь Суворова не означала поблажек. Напротив, именно любимцам поручались самые рискованные затеи, именно любимцев бросал Суворов в адское пекло боя. И драгунский полк Александра Карачая в составе корпуса Багратиона мчался выполнять приказ Суворова: «Неприятельскую армию взять в полон!».

Романс

В её судьбе звучал мотив старинного романса, который должен быть печальным, трагическим – уж так заведено.

Всего лишь пятнадцать месяцев великая княжна Александра Павловна, дочь императора всероссийского, прожила в Священной Римской империи. Столь недолгий срок она была супругой эрцгерцога Иосифа Габсбурга – владетельного князя (палатина) венгерского, фактически – правителя Венгрии в составе Австрийской империи. Но и сегодня её имя непременно упоминается, когда речь заходит о духовной близости русских и венгров. Ей посвящают книги, о ней вспоминает предстоятель Русской православной церкви. В чём секрет? Пожалуй, за разъяснением нужно обращаться к Дмитрию Григорьевичу Левицкому и Владимиру Лукичу Боровиковскому. Благо, великие живописцы умеют говорить и после смерти. Многим памятны строки Николая Заболоцкого:

Её глаза – как два тумана,

Полуулыбка, полуплач,

Её глаза – как два обмана,

Покрытых мглою неудач.

Великая княжна Александра Павловна

В этих стихах идёт речь о другом портрете XVIII века. Но и с портретов Александры Павловны на нас смотрят незабываемые глаза. И мгла неудач наплывает из будущего, как мотив тревоги, опасности. Живопись оказалась красноречивее мемуаров и исторических анекдотов. Портреты великой княжны Александры Павловны передают очарование юности, кротости и доброты. Всё это было в дочери «русского Гамлета» – императора Павла.

Быть дочерью нелюбимого сына Великой Екатерины – не самая сладостная участь. Впрочем, Александра в детстве была всеобщей любимицей, а сама «императрикс Екатерина – О!» с гордостью писала о внучке: «Похорошела, выросла и приняла такую осанку, что кажется старше своих лет. Говорит на четырех языках, хорошо пишет и рисует, играет на клавесине, танцует, учится без труда и выказывает большую кротость характера. Меня она любит больше всех на свете, и я думаю, что она готова на все, чтобы только понравиться мне или хоть на минуту привлечь мое внимание». Её способности поражали: в совсем детском возрасте у неё получались литературные переводы с французского. На радость бабушке, она была истинной дочерью века Просвещения!

Ей было тринадцать лет, когда в Петербург наведался шведский король Густав IV Адольф. Он уже три года правил своей державой и был на целый год старше русской княжны. Состоялось свидание. Швед влюбился в Александру Павловну – и она вполне прониклась романтическим ореолом скандинавского короля. Они уже беспрестанно танцевали и беседовали, не желая расставаться. Но дело закончилось девичьими слезами. Петербург не мог допустить, чтобы Александра Павловна стала протестанткой. Дипломаты добились для неё «свободы вероисповедания», но в последний момент юный король Густав (по-видимому, под влиянием регента) воспротивился такой свободе. Помолвку расторгли. Для Александры Павловны этот удар стал роковым – на всю жизнь.

Прошло три года. Не стало великой императрицы. Император Павел выдал любимую дочь замуж за австрийского эрцгерцога, палатина Венгерского Иосифа Антона Габсбурга. Он был младшим братом императора Священной Римской империи Франца II. Прирождённый офицер, палатин Иосиф отличился в войнах с революционной Францией. В свете он держался застенчиво, был неопытен в дворцовых интригах. И, конечно, пленился красотой русской княжны. Обручились они в Зимнем дворце, в феврале 1799-го, когда союз России и Австрии подкрепился шпагой Суворова. Именно палатин Иосиф передал Павлу мнение Вены, желавшей видеть Суворова во главе союзной армии. В браке она сохранила православную веру. Поженились Иосиф и Александра в Гатчине, по православному обряду, осенью. Внешнеполитический пасьянс менялся быстро. Расставаясь с дочерью, Павел мучился тяжёлыми предчувствиями: он был недоволен политикой Австрии, которая по сути дела предала армию Суворова в Альпах. Император осознавал, что отдаёт дочь во враждебный, чуждый, не любящий Россию круг австрийского высшего света.

Увы, опасения не обманули русского Гамлета. С первых дней пребывания в Австрии Александра почувствовала неприязнь императрицы Марии-Терезии. Её единственным другом в чужой стране стал духовник, православный священник – отец Андрей (Самборский). Она не смела пожаловаться мужу на козни венского двора. Между тем, даже кухарку ей нанял отец Андрей – так отвратительно кормили русскую палатину во дворце Марии Терезии.

А вот венгры полюбили её – сперва заочно, по слухам. Добрая слава бежала впереди неё – и за несколько месяцев она стала настоящей любимицей венгров. Они гордились очаровательной и щедрой правительницей. Лучшие дни супружества Иосиф и Александра провели в Буде. В поездках по венгерским городам и деревушкам палатина не скупилась на милостыню. По приглашению Александры в Буде побывали с выступлениями Гайдн и Бетховен. К венграм она относилась без австрийской спеси – и народ оценил благородство русской княжны. На балах зазвучали венгерские танцы и песни, к столу подавали венгерские блюда! Венгры почтительно и душевно называли её Павловной – по отчеству.

Но очень скоро оркестры смолкли: пришла беда. Тяжёлые роды стали для Александры Павловны роковым испытанием. Отец Андрей ужасался жестокости венского двора, не удостоивших палатину должного ухода. Родильная горячка уложила Александру в постель – как оказалось, навсегда. Врачи то мрачнели, то давали надежду, но после родов она не прожила и десяти дней. Александра Павловна умерла 4 марта 1801 года – за неделю до гибели отца, императора Павла I. «С нею умерло моё счастье», – писал в Петербург палатин Иосиф. Павел не успеет получить это письмо. На границе двух империй встретились два курьера: русский доставлял в Вену известие о смерти императора Павла, а венгр Иштван Кралиц вёз в Петербург письмо молодого вдовца, палатина Иосифа о смерти Александры.

Гаврила Романович Державин, воспевавший в стихах свадьбу великой княжны и палатина, на смерть Александры Павловны отозвался грозными стихами «Эродий над гробом праведницы», и сделал акцент на притеснении Православия в Европе.

Палатину Александру Павловну отпели в православном храме и похоронили в селе Урём, что неподалёку от Будапешта. Несколько лет назад храм отреставрировали и русскую палатину Венгрии перезахоронили. В те дни добрые слова о ней говорили и православные, и католические церковные иерархи – русские и венгры. «Смерть не сумела остановить благотворное влияние великой княгини на всех, кто любил ее», – сказал тогдашний управляющий Будапештской епархией Московского Патриархата епископ Иларион (ныне – архиепископ Волоколамский).

Я сын неукротимого венгерского народа…

Ференц Лист

Кем он был, Ференц Лист, открывший Венгрию для всей просвещённой Европы, заставивший самую искушённую публику Италии и Франции рукоплескать своему волшебному роялю и замирать в восторге от венгерских рапсодий?

Ференц Лист

Прадед композитора, Шебештьен Лист, в 1748 году поселился в селе Райка, что в западной части комитата Дьёр-Шопрон. Через семь лет у него родился сын Дьёрдь-Адам. Дьёрдь-Адам Лист увлекался музыкой, играл на скрипке и на органе. Он учительствовал в Немешвёльде. В те годы это венгерское село на немецкий манер называлось Эдельсталь. Учитель сочетался браком с местной девицей Барбарой Шлезак. Вместе они прожили много лет, и было в их большой семье восемь детей. Второго сына назвали Адамом. В 1785 году Листы переселились в село Кёпчень, где глава семьи снова устроился школьным учителем. Дьёрдь-Адам был неуживчив, конфликтовал с начальством и не раз терял работу. Несмотря на нужду, старался дать детям образование, а Адама самолично учил музыке.

Адам Лист первым в семье стал писать свою фамилию на венгерский лад – не List, а Liszt. Он учился в королевской католической гимназии в близкой от родного Дьёрского комитата Священной Римской империи – в Прессбурге, по-венгерски Пожони. Сегодня этот город – столица Словакии и называется Братиславой, но ещё в XVI веке Пожонь была столицей венгерских королей. И во времена Листа Пожонь считалась одним из важнейших культурных центров Венгрии. После гимназии Адам – горячий, увлекающийся юноша – попал в монастырь францисканцев в Малацке, но там не прижился. За «невыдержанный и неровный характер» его выгнали из монастыря. Тогда отец композитора поступил в престижную прессбургскую Академию, чтобы учиться гуманитарным наукам – истории, риторике, французскому языку. Учителем Адама Листа в музыке стал знаменитый органист Ференц Пал Риглер. Не в его ли честь он назовёт своего великого сына? Но всерьёз продолжить образование Адам Лист не сумел: нужно было упрочить материальное положение семьи. Ему удалось поступить на службу к князьям Эстерхази. Представители этого знатного венгерского семейства были крупными землевладельцами, ведущими свой род от легендарного Аттилы. Эстерхази присягали Габсбургам, не бунтовали против австрийского владычества, а их домашним языком был немецкий.

Адама Листа зачислили на службу младшим писарем, он понимал, что в доме Эстерхази правит балом музыка, и положение его будет зависеть от музыкальных способностей. Адам мечтал стать композитором, дирижёром, работать с оркестрами. Князья Эстерхази – Пауль-Антон (Пал-Антал) и Миклош-Йожеф – были меценатами и ценителями музыки. Многие годы капельмейстером при дворе Эстерхази был великий Гайдн. Вокруг дворцов князей Эстерхази в Айзенштадте и Эстерхазе (ныне – Фертёд) бурлила музыкальная жизнь, создавались репутации композиторов. Когда Адам Лист поступил на службу к князьям, Пала-Антала Эстерхази уже много лет не было в живых, а в 1790-м умирает и Миклош-Йожеф Эстерхази. Адам Лист будет велеречиво посвящать князьям Эстерхази одно музыкальное произведение за другим, но долгие годы ему придётся прозябать на ненавистных второстепенных хозяйственных должностях. Новый глава княжеского рода, Антон Эстерхази не был столь страстным поклонником музыки; даже знаменитый оркестр был распущен. Меценатский дух взыграл во внуке и тёзке старого Миклоша. Миклош младший возобновит насыщенную музыкальную программу княжеского двора. И, после многолетних мытарств на периферии владений Эстерхази, Адам Лист окажется при дворе князя, в оркестре.

В октябре 1820 года Адам Лист повёз сына в Шопрон, где мальчик дал первый публичный концерт. Чуть позже состоялся второй концерт в Прессбурге. Отзыв о нём был напечатан в газете «Прессбургер Цайтунг»: «26 ноября 1820 года девятилетний виртуоз Ференц Лист имел честь выступить перед знатным дворянством в доме графа Эстерхази. Его исключительное мастерство даёт повод для самых блестящих надежд». Началась блестящая карьера музыканта – триумф за триумфом.

Ференц Лист подолгу жил в Италии, в Германии, Веймар и Рим были для него родными городами. Но только Венгрия рождала в сердце музыканта патриотические чувства, которые слышны в бурных аккордах Листа, настойчиво напоминающего нам о судьбе своей Родины. Он всегда возвращался в Венгрию, своим присутствием превращая Будапешт в одну из культурных страниц мира. Только венгерские события порой пробуждали гражданские чувства в душе художника, равнодушного к политике. Лист говорил: «Я сын самобытного, неукротимого народа, для которого ещё наступят лучшие дни!».

Многое в судьбе Листа было связано и с Россией, русские впечатления то и дело превращались в музыку. Европа мало интересовалась культурой России. Первым из корифеев мировой музыки Лист признал и высоко оценил русских композиторов.

Лист – это олицетворение романтизма, самый яркий музыкальный романтик. Герой-одиночка за фортепьяно, казалось, заменял целый оркестр. Фантазия, самовыражение личности, страстное, эмоциональное восприятие мира…

Властелин публики

Молодой Лист был королём сцены, властелином публики. За инструментом вёл себя раскованно, жестикулировал, следуя избранному образу романтика-виртуоза. Такого ажиотажа вокруг личности артиста мир не знал. Восторженные поклонники (а главным образом, конечно, поклонницы) Листа предвосхищали ухватки козловитянок-лемешисток, куролесивших в советской Москве, и битломанов, поставивших с ног на голову ХХ век. В те годы, как известно, не было ни телевидения, ни радио, ни граммофонных пластинок, ни даже компакт-дисков. В это трудно поверить, но наука утверждает, что не было даже Интернета. И всё-таки Лист сумел стать звездой, которой шумно поклонялись в гостиных, разделённых расстоянием в сотни тысяч километров. Невероятная история для XIX века! Впрочем, и музыкальное искусство Листа было посланием из будущего века. Это была настоящая листомания, перешедшая границы безумия! Трудно было остаться в стороне от моды на венгерского кудесника. Даже очень серьёзные господа думали и рассуждали о Листе. «Своей игрой на фортепьяно он обворожил всех дам. Берлинские дамы настолько сведены с ума, что в концерте из-за оброненной Листом перчатки буквально передрались одна с другой. А графиня Шлиппенбах вылила на пол одеколон из своего флакона и наполнила его остатками чая из чашки великого Листа». Узнаёте автора этих строк – заинтересованного комментатора листомании? Это Фридрих Энгельс. Написано в 1842-м году – на пике популярности Листа. В газете «Абенцайтунг» мы вычитаем не менее цветистые подробности тех германских гастролей: «Его чествовали, ему устраивали ночные серенады, одна дама преклонила перед ним колени и просила разрешения поцеловать кончики его пальцев. Другая обняла его в концертном зале при широкой публике. Третья перелила остатки чая из его чашки в свой флакон для духов. (Ох, уж этот флакон, сильное впечатление произвёл он на немцев! – прим. А. З.) Сотни носили перчатки с его портретом, многие потеряли разум. Один торговец изготовил стеклянные пластинки с его изображением и продавал их как украшения… Тысячи людей молили его о милости и денежной помощи, но всё это ещё ничто. Главным было прощание. Ещё никогда триумф безумия не был столь велик».

Были и небылицы

Чем больше легенд – тем экзальтированнее восторги публики. О Листе и поныне ходит множество былей и небылиц. Чего стоила история про обморок во время исполнения сложнейшей композиции! Всем до дрожи хотелось посмотреть на музыканта, который не щадит себя, всё отдаёт искусству – и поэтому иногда доктора на носилках выносят его с концерта… Ещё чаще в обморок падали дамы: голова кружилась от виртуозной фортепьянной круговерти.

Говаривали, что маэстро достаточно по дороге на концерт бегло взглянуть на ноты – и он тут же был готов по памяти исполнять сложнейшую композицию, без запинки, с блеском.

Подхватила молва и историю затворничества Листа, когда, после концерта Паганини, он на два года скрылся от досужих глаз, прекратил концертную деятельность – и сосредоточился на фортепианных упражнениях. Никаких соблазнов, никакого общения – даже пищу ему передавали через окно, потому что дверь была заколочена. И он всё-таки стал вторым Паганини, Паганини рояля.

Поклонницы готовы были рвать на части фраки музыканта, чтобы потом всю жизнь беречь обрывки ткани. Более утончённых привлекала внимание эффектная шевелюра Листа. Блестящие дамы, краса и гордость высшего света, мечтали заполучить прядь волос маэстро, чтобы благоговейно носить этот заветный сувенир в медальонах. Сначала мечтали – а потом начали просить и требовать… Не всегда Листу удавалось отказаться, защититься шуткой или комплиментом. Да и не хотел музыкант разочаровывать прекрасных дам. Что же делать, ведь экзальтированных аристократок, влюблённых в Листа, в Европе было больше, чем волос на голове композитора?.. Пришлось завести собаку с длинной светлой шерстью, напоминающей волосы Листа. Причёска Листа была спасена, отныне медальоны красавиц заполняла собачья шерсть. И никто не мог распознать обмана – настолько серьёзным и торжественным было лицо музыканта, когда он, оказывая честь самым прекрасным ценительницам таланта, преподносил им желанную прядь. Легенда это или быль – не столь уж важно. Сказка ложь, да в ней намёк.

Концерты Листа потрясли Европу. Повсюду музыканта принимали как августейшую персону. В его паспорте власти сделали уникальную пометку: «Благодаря своей славе, достаточно известный». Лист шутил по этому поводу: «Теперь я известен не только всей Европе, но и всем полицейским и жандармам на границах. А это уже всенародная слава».

Русские женщины

Асы тайной полиции докладывали Николаю о революционных настроениях Листа, который сочувствовал не только борцам за независимость Венгрии, но и свободолюбивым полякам. И не случайно в 1851 году он напишет симфоническую поэму «Мазепа» по Виктору Гюго – поэму, которая не могла прийтись по душе императору Российскому. Но были в окружении Николая и поклонники Листа, которые умели представить Листа перед русским царём в лучшем свете, привлечь к композитору царскую милость. Сестра императора, великая княгиня Мария Павловна, раньше многих русских людей получила возможность восхищаться талантом фортепианного Паганини. Дело в том, что дочь Павла Первого ещё с 1804 года жила в Веймаре. Её мужем был герцог Карл Фридрих Саксен-Веймар-Эйзенах. Мария Павловна быстро приобрела репутацию покровительницы искусств. «Она стала добрым ангелом для страны. Она является одной из лучших женщин нашего времени», – так писал о русской княгине Гёте. Сестра царя Николая стремилась сделать Веймар – город Гёте – культурной столицей Европы. Музыка была её главной страстью. Лист явился в тихий Веймар в ореоле романтической парижской славы. В 1841 году веймарские концерты прошли с небывалым успехом – и Мария Павловна стала самой преданной великосветской поклонницей Листа. Она подарила ему дирижёрскую палочку, украшенную изумрудами, и пожаловала должность экстраординарного придворного капельмейстера. Мария Павловна поддержит Листа и в трудные месяцы подавления Венгерской революции.

Знакомство Листа с Россией не ограничится салонами Северной Пальмиры, как это нередко бывает с заезжими знаменитостями. Лист ещё не раз побывает в России, исколесит с концертами и юго-запад империи – Малороссию. Там, на одном из концертов, восторженным слушателем Листа будет Афанасий Фет. В 1847-м году, в Киеве, на благотворительном выступлении, Листу скажут, что некая дама заплатила за билет астрономическую сумму – сто рублей. «Давайте поблагодарим её за это! Как её имя?» Её звали Каролина Витгенштейн. Так началась история любви.

Каролина Витгенштейн, урождённая Ивановская, а по матери – Потоцкая, была подданной Российской империи. Мария Павловна, отбросив предрассудки, во имя Листа будет хлопотать перед своим грозным августейшим братом о расторжении брака между Витгенштейнами. Любимая женщина Листа была замужем за сыном героя наполеоновских войн, суворовского ученика фельдмаршала Витгенштейна. Её, несовершеннолетнюю, выдали за Витгенштейна силой. У них сложился тягостный брак без любви, супруги были готовы к расставанию, но требовалось одобрение императора, а также православного и католического духовенства. Лист и Каролина так и не встанут под венец, хотя сохранят верность друг другу. Когда он поймёт, что им не быть мужем и женой – пострижётся в монахи.

«Всем, что я сделал, я обязан Женщине, которую я жаждал назвать своей супругой, чему, однако, мешали зло и мелкие интриги отдельных людей. Имя этой любимой мною Женщины – княгиня Каролина Витгенштейн. Я не могу без трепета произнести это имя. Она – источник всех моих радостей и исцелительница всех моих страданий! Ей я обязан всем тем духовным и моральным, что есть во мне, равно как и всеми моими материальными средствами. Она взяла на себя все тяготы моей жизни и именно это считала богатством содержания своей Судьбы и единственной ее роскошью…»…

Русские гастроли

После 1830 года Россию всё чаще называли жандармом Европы – и либерально настроенная интеллигенция объявила негласный бойкот Санкт-Петербургу. Вольнолюбивый венгр не мог сочувствовать державному консерватизму Николая Первого. Но он сумел полюбить Россию, вопреки политике. Сумел за мундиром жандарма увидеть сердце поэта.

На волне небывалого успеха, весной триумфального 1842 года Ференц Лист приближался к границам Российской империи. 8 марта он играл в Мариенбурге, 14 марта – в Кёнигсберге, откуда через Ригу направился к Северной Пальмире. Русские газеты уже писали о грядущих гастролях, предвкушая сенсационный успех. Билеты стоили дорого, но желающих раскошелиться было куда больше, чем может вместиться стульев во все залы Петербурга.

В Петербург он прибыл в субботу, 16 апреля, и уже на следующий день играл в высочайшем присутствии – то есть, перед императором Николаем Павловичем и членами его семейства. 20 апреля, 8 апреля по старому стилю, состоялся концерт в зале Дворянского собрания, который был переполнен уже за полтора часа до появления Листа.

«В зале теснилось более трёх тысяч человек», – вспоминал Александр Николаевич Стасов, выдающийся русский музыкальный критик, внимавший Листу в тот вечер. Записи Стасова передают волшебную атмосферу того концерта, мы как будто переносимся в тот зал и усаживаемся рядом с Глинкой, Серовым, Одоевским: «В этом концерте всё отклонялось от привычного. Прежде всего, то, что Лист всё время был на эстраде один: за исключением его никто другой в концерте не участвовал, ни оркестр, ни певцы, ни солисты на других инструментах… Потом эта манера поставить для себя маленькую эстраду на самой середине залы, словно островок среди океана, словно высокий престол над головами толпы, – и оттуда лить на всех потоки своей силы и власти… Мы с Серовым были после концерта, как помешанные, едва сказали друг другу по нескольку слов и поспешили каждый домой, чтобы поскорее написать один другому впечатления, свои мечты, свои восторги… Тут мы, между прочим, клялись один другому, что этот день, 8 апреля 1842 года, отныне и навеки для нас священен, и до самой гробовой доски мы не забудем ни одной его чёрточки. Мы были, как влюблённые, как бешеные».

Сидел рядом со Стасовым, теряя рассудок от музыки Листа, Александр Николаевич Серов, композитор. Его удивительная «Песня Ерёмки» из оперы «Вражья сила» в исполнении Шаляпина стала самым точным выражением русского характера – удалого, яростного, широкого, от бесшабашной пляски до покаянного стона.

Пётр Великий прорубил окно в Европу; первого русского императора считали образцом правителя даже бунтарски настроенные французские просветители. Но Россию всё равно воспринимали как далёкую периферию культурного мира. Уважали русскую армию, которая поражала отвагой, выносливостью и благородством, удивлялись ухарским замашкам богатых русских путешественников, а русская литература, живопись, музыка для просвещённой Европы не существовали. Заезжие заморские гости свысока учили русских изящным искусствам. Об уровне некоторых учителей можно судить по историческому анекдоту о находчивом графе Ростопчине, который по сей день снисходительно смотрит на нас хитрыми глазами с портрета Кипренского. Однажды в Париже граф побывал на дебюте скверного актёра. То был форменный провал, публика шикала и готова была плеваться от негодования. И только Фёдор Васильевич Ростопчин громко аплодировал и кричал: «Браво!». «Чему вы так аплодируете, ведь он играл безобразно!», – воскликнул француз – приятель Ростопчина. Русский граф ответил: «Так ведь, если у вас провалится – к нам приедет. Учить нас будет». История закольцевала этот сюжет. Через несколько десятилетий после парижского конфуза сам Лист будет выступать в салоне Ростопчиных на Дворцовой набережной в Петербурге. Фёдора Васильевича уже не будет в живых, и душой салона станет его невестка – Евдокия Петровна Ростопчина, урождённая Сушкова, замечательная поэтесса и писательница, поклонница венгерского гения. Музыкальный вечер у Ростопчиных даже великого Листа, искушённого из искушённых, поразит изысканной атмосферой преклонения перед искусством. Одной из главных странностей Листа был интерес к умным женщинам – и он искренне восхищался талантом Евдокии Ростопчиной, её взыскательным отношением к музыке, к литературе, к философии.

И царский гнев, и царская любовь…

Когда Листа спрашивали о его политических убеждениях, он, мечтавший о свободной Венгрии, отвечал афоризмом: «Каковы бы они ни были, у меня нет трёхсот тысяч штыков, чтобы их поддержать».

А вот и самая известная из русских легенд о Листе. В 1842-м году композитора в 24 часа выслали из Петербурга. А полицмейстер сообщил ему высочайшую волю: Лист не должен более приезжать в столицу России никогда. Так уж сложилось, что император Николай Павлович – крупный политик, которым восхищались Пушкин и Гоголь – стал для Венгрии злым гением, и даже с Листом повёл себя мстительно и заносчиво.

Дело в том, что на выступлении Листа в Петербурге собралось самое изысканное общество, и сам император Николай I присутствовал в зале. Во время концерта он принялся громко разговаривать со своими адъютантами. Лист прервал игру.

– В чём дело? Почему вы перестали играть? – спросил Николай и, нетерпеливо махнув рукой в сторону рояля, добавил:

– Продолжайте.

– Когда говорит царь, остальные должны молчать, ваше величество, – вежливо, но решительно ответил Лист.

Император дослушал концерт. Однако сразу после выступления Листа поджидал полицмейстер.

Это не единственная легенда о гордости художника, которую проявлял Лист во взаимоотношениях с монархами. Когда Лист был с гастролями в Англии, ему передали приглашение выступить в Виндзорском дворце – резиденции английских королей.

Королева Виктория пришла на концерт с опозданием. Она и ее свита долго устраивались в ложе, шелестели платья придворных дам, королева громко разговаривала. Лист демонстративно прервал игру.

– Мне показалось, что ваш этюд был слишком коротким, – сказал ему один из присутствовавших сановников.

– Просто я боялся помешать Её Величеству королеве Виктории беседовать, – ответил Лист.

После 1848 года, когда царь Николай, помогая венским союзникам, взял на себя роль усмирителя венгерской революции, примирение Листа с петербургским двором сделалось и вовсе невозможным. Погиб Шандор Петёфи, тринадцать венгерских генералов казнены по приговору австрийского военно-полевого суда, расстрелян глава правительства Лайош Баттяни… Оценим редкое благородство Листа: он не позволил себе излить раздражение на своих русских друзей-музыкантов и продолжал дружески помогать Глинке, Рубинштейну, Бородину…

Строптивый друг Глинка

Лист восхищался гением Глинки, с удовольствием исполнял и аранжировал его произведения. Благодаря Листу, Глинку всё активнее исполняли в Европах. Вот Лист пишет: «…мне очень приятно… сообщить Вам, что «Хоту» только что исполняли с величайшим успехом… Уже на репетиции понимающие музыканты… были поражены и восхищены живой и острой оригинальностью этой прелестной пьесы, отчеканенной в таких тонких контурах, отделанной и законченной с таким вкусом и искусством! Какие восхитительные эпизоды, остроумно связанные с главным мотивом… какие тонкие оттенки колорита, распределенные по разным тембрам оркестра!.. Какая увлекательность ритмических ходов от начала и до конца! Какие самые счастливые неожиданности, обильно исходящие из самой логики развития!»

Мрачноватый Михаил Иванович не спешил с ответными восторгами. Глинка не слыл «человеком эпохи Возрождения», не служил нескольким богам, да и жизнелюбием не отличался. По духу он был схимником, затворником искусства в ещё большей степени, чем Лист. В обществе держался неловко, чурался бытовых забот, никогда не держал при себе денег и документов. Глинка раз и навсегда погрузился во вселенную музыки – а в быту, по собственному признанию, был изнеженным как мимоза. Постоянные болезни сделали его мнительным, неуживчивым, колючим – и о собратьях по искусству он отзывался, отвергнув лицеприятный этикет. Шумная популярность Листа казалась ему помехой настоящему искусству. Сам Глинка никогда бы не согласился на такую насыщенную гастрольную жизнь, ему и театральное закулисье, и салоны быстро наскучили.

Из всех композиторов Глинка признавал только троих: Глюка, Шопена и… себя. Блестящих и знаменитых пианистов на дух не переносил, говоря: «Звучно играют, да не благо-звучно». В его знакомстве с Листом были приятные часы. Была незабываемая ночь, проведённая в трактире, когда Глинка угощал Листа цыганским пением и русской водкой. «Дикий концерт» цыганского хора потряс Листа – он напишет фортепьянное «Воспоминание о России» по впечатлениям той ночи.

Ненадолго Глинка подпал под очарование музыки Листа, но очень скоро перестал говорить о венгерском волшебнике. Тех, кто спрашивал про Листа, Глинка отсылал к своему другу Калмыкову, который и озвучивал мнение автора «Жизни за царя», весьма ядовитое: «Лицом худ, волосом длинен и белокур. В одной руке жупел, в другой – колья. Сел, взыграл: зала потряслася, и многие беременные женщины повыкидывали…».

Строгий пан

В Варшаве перед концертом Листа его импресарио объявил публике, что в зале будет гореть пятьсот свечей. Сидевший на галерке недоверчивый провинциал не поленился пересчитать все зажженные свечи и, недосчитавшись, счел себя обманутым. Ему было не до музыки, он долго сидел, пыхтел и копил про себя обиду, но, не выдержав, встал и возмущенно крикнул:

– Как не стыдно! Панове, нас гнусно обманывают! В зале только четыреста девяносто восемь свечей, а не пятьсот…

Не понимая, что происходит, Лист прервал концерт. Но тут на сцену вышел импресарио:

– А считал ли пан свечи на фортепиано? – гневно спросил он.

– Нет, – смутился провинциал. – Ну, тогда простите… Ладно, играйте дальше, господин Лист…

Русские стихи для Ференца Листа

В XIX веке в петербургских и московских гостиных блистали две поэтессы – Евдокия Ростопчина и Каролина Павлова. Обе сочли за честь знакомство с Листом. Композитор встречал их во время путешествий по России, в обеих столицах империи. О шумном успехе Листа в салоне Ростопчиной мы уже вспоминали. Во время московских гастролей Лист побывал и в салоне Павловых, на Рождественке, на традиционном «четверге».

Каролина Карловна Павлова, урождённая Яниш, была немкой по происхождению, но русской по самоопределению. Собственно, её отец – профессор московской Медико-хирургической академии – был уже изрядно обрусевшим немцем. Она оставила след и в русской, и в немецкой литературе: писала стихи и по-русски, и по-немецки, и по-французски, переводила на немецкий Пушкина, Баратынского, А. К. Толстого. Алексей Константинович Толстой, не раз встречавшийся с Листом, был искренним поклонником талантов Каролины Павловой. Толстой с гордостью преподнёс Листу книгу своих стихотворений на немецком языке, в переводе Каролины Павловой. Ещё раньше, в 1839 году, в Париже вышел сборник «Прелюдии», в котором Каролина Павлова представила переводы на французский язык собственных русских стихов, а также переводы стихотворений Пушкина, Жуковского и немецких поэтов. Листу особенно понравилось одно из стихотворений Павловой – Les pleurs des femmes, «Слёзы женщин», «Женские слёзы»:

О, почему, когда всечасно

Судьба не шлёт уже угроз,

Так много льётся слёз напрасных,

Неизъяснимых женских слёз?

Не понимая их значенья,

Вы презирать их не должны.

Ваш смех земной – лишь оскорбленье

Тех слёз, что небом рождены!

Что сердце женщин наполняет,

Вам никогда не испытать,

Пускай их души утешает

Небесной тайны благодать.

Не горем и не сожаленьем

Сердца их бедные полны.

Ваш смех земной – лишь оскорбленье

Тех слёз, что небом рождены!..

В 1843-м Лист прочитал по-французски это прелестное стихотворение своей московской знакомой – и несколько раз перечитал. Сам композитор женских слёз не выносил, не любил душераздирающих сцен. Когда из-за него буквально вцепились друг дружке в волосы Жорж Санд и графиня Мари Д`Агу, он убежал подальше, чтобы не видеть и не слышать женских слёз и криков. Но романс о слезах получился превосходный. Для впечатлительного Листа было важно, что русскую поэтессу звали Каролиной – так же, как любимую женщину, грёзу композитора, Каролину Витгенштейн, которая тоже была русской подданной.

Лист написал несколько романсов на стихи русских поэтов. Так, «Молитва» Лермонтова была созвучна размышлениям пожилого композитора, ставшего аббатом, о душе, о Боге – она и по-немецки, в переводе Ф. Боденштедта – «Gebet» – звучит торжественно и проникновенно:

В минуту жизни трудную

Теснится ль в сердце грусть:

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная

В созвучье слов живых,

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них.

С души как бремя скатится,

Сомненье далеко —

И верится, и плачется,

И так легко, легко…

Лермонтов написал эти строки совсем молодым человеком, а к Листу глубокое религиозное чувство пришло вместе с сединой. Как важна была для него поздняя встреча с Лермонтовым… Эту песню не пели в салонах так часто и воодушевлённо, как «Слёзы женщин». Она сопутствовала одиночеству композитора.

Письма в Россию

Аббат Лист вёл куда более тихий образ жизни, чем молодой музыкант, покоритель салонов Европы. Свои передвижения по миру он ограничивал привычными городами – Будапештом и Римом. Продолжал пропагандировать русскую музыку, которую ему исправно присылали. Не раз гости из России приглашали его снова посетить большую и не столь отдалённую от Венгрии северную страну. Незадолго до смерти Лист как будто принял твёрдое решение ехать в Россию, но не успел… Россия с гордостью читала опубликованное Стасовым письмо Листа Балакиреву – перечтём его и мы:

«Когда мои юные ученики желают сделать мне удовольствие, они играют мне те или другие сочинения ваши и ваших доблестных друзей. В этой храброй русской музыкальной фаланге я от всего сердца приветствую крупных мастеров, одарённых редкой жизненной энергией. Они нисколько не страдают анемией идей – очень распространённой в разных странах болезнью. Их заслуги будут всё больше и больше признаваемы».

«Музыкальная фаланга» – это, конечно, «Могучая кучка», идейным лидером которой был в те годы именно Милий Алексеевич Балакирев. Лист любил и пропагандировал русскую музыку, чувствовал её новаторскую смелость, напевность и драматизм. Его русские корреспонденты и визитёры не оставались в долгу. Стасов много и восторженно писал о Листе – «Лист в России», «Письма великого человека», «Новая биография Листа». Балакирев дирижировал симфоническим оркестром на вечерах Императорского русского музыкального общества, а из зарубежных композиторов на таких вечерах чаще всего исполняли именно Листа.

Пётр Ильич Чайковский относился к наследию Листа холодновато. Но полюбил интерпретации религиозной темы, к которым пришёл Лист под старость лет. Лист «старается объективно выразить звуками поэтически трогательную идею христианского смирения», – писал Чайковский.

Довелось Петру Ильичу и лично познакомиться с Листом. Они познакомились летом 1876 года, в Баварии. В городе Байрейте проходил первый вагнеровский музыкальный фестиваль. В театре, специально построенном для постановок Вагнера, за четыре вечера прошла премьера оперной тетралогии «Кольцо нибелунга». Вагнера в Байрейте приветствовали выдающиеся современники, в том числе – Лист и Чайковский. В Байрейте они познакомились, обменялись комплиментами. Чайковский записывал свои впечатления от фестиваля для русской прессы. В репортаже нашлось местечко и для Ференца Листа. Состоялось и пересечение творческих интересов: Чайковский сделал инструментовку баллады Листа «Жил в Фуле король», а Лист создал для фортепиано парафразу на тему полонеза из оперы Чайковского «Евгений Онегин». Эта обработка вошла в репертуар лучших пианистов Европы. В 1881 году, в Риме, они встретились во второй раз – на концерте в честь семидесятилетия Листа. Незадолго до смерти Лист пришлёт Чайковскому свой портрет с дружеской запиской. Русских собратьев по искусству Лист привечал щедро и искренне.

Поклонник Рубинштейна

В Вене к русскому композитору и исполнителю Антону Рубинштейну пришла молодая дама и попросила дать ей автограф. Вместо автографа Рубинштейн подарил ей свою визитную карточку. Сразу от Рубинштейна собирательница автографов отправилась к Листу. Увидев у нее в руках визитную карточку Рубинштейна, Лист взял её и рядом с именем Антон Рубинштейн приписал: «и его поклонник Лист».

Как Рихтер Листа изобразил

Подобно Листу, Святослав Теофилович Рихтер родился в небольшом, многоязыком восточноевропейском городке – в Житомире. И у Листа, и у Рихтера отцы играли на органе и сочиняли музыку. Породнила пианистов и мировая слава.

О регалиях Рихтера можно говорить бесконечно. Сталинская, Ленинская, Государственная премия, Звезда Героя, а в 1960-м, после триумфальных гастролей по США, первым из советских музыкантов он получил премию «Грэмми». Молодой Рихтер рассказывал в огоньковском интервью: «Сейчас я работаю над этюдами Листа… Это один из наиболее трудных “барьеров” для пианиста-виртуоза. Очень труден он и для меня. Но будут ли мои слушатели удовлетворены, если я только “блесну” легкостью и свободой исполнения этих этюдов? Для чего же добиваться этой легкости, этой свободы, как не для того, чтобы выразить… мысли, заключенные в каждом произведении?». Был у Рихтера и актёрский талант, он играл в любительских спектаклях. Разве мог он ответить отказом на предложение Григория Александрова – сыграть роль Листа в новом цветном кинофильме «Композитор Глинка»? Рядом с Любовью Орловой, которая играла сестру композитора. И получился самый яркий эпизод фильма. Рихтер с локонами «под Листа» был великолепен. Полётно исполнил «Марш Черномора», нервно поклонился, приветил Глинку. «Браво, Рихтер!» – кричали в Москве и в Эдинбурге, оценивая не только талант пианиста, но и силу перевоплощения. И сегодня, стоит поставить диск с тем фильмом – и мы можем увидеть почти настоящего маэстро Листа.

Много лет спустя вечно недовольный собой Рихтер говаривал: «Не люблю смотреть фильмы о музыкантах. Лица играющих музыкантов меня раздражают, а своё – тем более». А мы счастливы, что именно Рихтер изобразил Листа – навсегда.

Любимая музыка президента России

Композитор Эндрю Ллойд Уэббер – да-да, тот самый автор «Призрака оперы» и других шлягерных мюзиклов – спросил однажды Владимира Владимировича Путина: «Каковы ваши первые воспоминания, связанные с музыкой?». Ответ получился подробный, президент рассказал о музыкальных вкусах и с неожиданной горячностью объяснился в любви к венгерскому композитору:

– Вообще, наверное, любому человеку непросто вспомнить свои первые впечатления от чего бы то ни было. Ну, наверное, это, прежде всего, то, что когда-то мне пела мама. Это что-то вроде успокоительно-колыбельных песен, это было связано, конечно, с русским фольклором. Потом, уже в школе, а точнее, наверное, ещё позднее, в университете было стремление познакомиться с музыкальной литературой пошире – это была уже и русская классика, и европейская. Из русской классики это, конечно, Чайковский, прежде всего. Ну, а из европейской – это немецкие композиторы, или австрийские: Моцарт, Шуберт… Или венгерские – Лист! В обработке Листа вообще очень много красивых произведений. Маленьких, но очень красивых.

Скрипка Яноша Бихари

Судьба цыгана

Он родился в 1764 году в местечке Надьабонь, в государстве, которое тогда ещё называлось Священной Римской империей Германской нации. В наше время это село называется Вельке Благово и относится к Словакии. И двести лет назад, и сегодня в тех местах живут венгры, а рядом с ними издавна поселились цыгане, впитавшие венгерский фольклор. В наше время в Венгрии и в венгерских районах Словакии проживают 600–650 тысяч цыган – ни в одной другой стране мира нет столь многочисленной цыганской диаспоры. Ещё в начале XVII века, когда во многих странах Европы цыган бичевали, по стране Иштвана Святого они кочевали вполне легально – на то им в 1616 году была пожалована разрешительная грамота правителя Венгрии – надора, а по-латыни палатина графа Георга Турцо (Дьёрдя Турзо). И в веке XIX Венгрия была самой цыганской страной мира. Цыгане жили закрытыми сообществами, но, познав культуру венгров, проявили себя как искусные кузнецы и музыканты. Янош Бихари родился в семье венгерских цыган. Его отец играл на скрипке, пел, был уважаемым человеком в цыганской среде. Он стал наставником Яноша в музыке. Бихари освоил скрипку в мальчишестве.

Янош Бихари

Разумеется, в те годы консервативно настроенная австро-венгерская элита относилась к цыганам настороженно. Да и как же без предрассудков? Уважаемых и талантливых цыган предпочитали называть «новыми венграми» и не вспоминать об их корнях. Бихари стал едва ли не самым популярным музыкантом Венгрии, стал желанным гостем в любом салоне, но о его цыганском происхождении напрямую говорили только такие люди, как Ференц Лист – лишённые нелепых предрассудков.

Бихари, неразлучный со скрипкой, выступал перед венграми как импровизатор-виртуоз. Большая слава пришла к Бихари в 1801 году, когда на весь Пешт прогремел его цыганский оркестр: четыре скрипки и цимбалы. Бихари играл на скрипке, дирижировал, сочинял и аранжировал музыку. Пешт стал для него родным городом, а гастролировал он по всей империи. В Венгрии не было музыканта популярнее: ведь Бихари как никто другой умел прочувствовать дух венгерского фольклора, сервировать его и подать к столу для гурманов XIX века.

Гимном венгерской борьбы за независимость стал Ракоци-марш, посвящённый памяти князя Ференца Ракоци, который в начале XVIII века воевал с Габсбургами под лозунгом «С Богом за родину и свободу!». Нередко авторство знаменитого марша приписывают французскому композитору Гектору Берлиозу. Но Берлиоз, как и Ференц Лист, в данном случае лишь обработал уже существовавшую мелодию. Берлиоз, вдохновлённый борьбой венгров, назвал мелодию марша «Священной музыкой, заставлявшей в течение стольких лет биться венгерские сердца, опьяняя их энтузиазмом свободы и славы». Есть много легенд о происхождении этого марша. Многие сходятся на том, что автором марша был всё-таки Янош Бихари, использовавший никогда не умиравшие в народной памяти мелодии венгерских маршей времён пламенного Ракоци.

Именно Бихари считается основоположником вербункоша – излюбленного венгерского музыкального стиля, который стал одной из визитных карточек страны. Слово «вербункош» происходит от немецкого Werbung – вербовка. Этот танец исполняли под зажигательную музыку во время вербовки новобранцев и проводов в армию. Бихари превратил фольклорную деревенскую традицию вербункоша в явление музыкальной культуры. Он был прирождённым импровизатором: в танцевальных ритмах то убыстрял, то замедлял темп, кружил головы огненным темпераментом. В сочетании с венгерской народной мелодикой это и было вербункошем. Бихари был самым популярным исполнителем вербункоша, но в одно время с ним творили и другие скрипачи-виртуозы – Янош Лавотта, Антал Чермак. Под влиянием вербункоша создавались первые венгерские оперы («Бегство Белы» Йожефа Рузички) и многие произведения Листа. Позже из быстрого вербункоша возник танец, ставший повсеместно популярным ближе к концу XIX века – чардаш.

Мало-помалу огненный танец принялись отплясывать и в России. В 1881 году писатель Николай Лесков опубликовал рассказ «Пламенная патриотка», там есть и описание чардаша – пожалуй, наиболее колоритное в русской литературе того времени: «Перед каждым гостем стояла его кружка пива, а на открытой галерее играли четыре музыканта и веялись в пляске венгерец с венгеркой. Вот откуда неслись те музыкальные звуки, которые издали напоминали жужжание пчелы между стеклом и занавескою. Жужжание это слышно и теперь, с тою разницею, что теперь в звуках уже можно слышать что-то хватающее за какой-то нерв и разливающееся вокруг со стоном, со звоном, с подзадором.

– Это танцуют чардаш: я вам советую обратить на них внимание, – проговорила княгиня. – Вы это не часто встретите: чардаш никто не сумеет так исполнить, как венгерцы».

Бихари стал первым академиком цыганской музыки. Им восхищались лучшие музыканты того времени, мелодии Бихари вкрапливали в свои произведения Бетховен, Лист, Сарасате. Он выступал перед монархами, был осыпан милостями, привык к роскоши дорогих апартаментов, к услугам дорогих поваров и портных. Специальный лакей отвечал за сохранность волшебной скрипки Бихари. По Пешту он передвигался в респектабельной карете, которая сыграла роковую роль в жизни музыканта. В декабре 1824 года на одной из пештских улиц карета перевернулась, повредив левую кисть скрипача. Лучшие врачи Венгрии колдовали над рукой маэстро, но тщетно. Он остался инвалидом, но не прекратил выступлений. Отныне Бихари не мог дирижировать. И играть на скрипке ему было непросто. Он ежевечерне появлялся на выступлениях своего оркестра и с грустной улыбкой наблюдал, как дирижирует его ученик и помощник Янош Шаркёзи. Имя Бихари ещё привлекало меценатов. С повреждённой рукой он сыграет на скрипке в Прессбурге в 1825 году, в день коронации Каролины Августы, второй супруги императора австрийского Франца. Но он уже не мог поражать виртуозной игрой, как прежде…

Цыганская судьба предполагает взлёты и падения. Он жил, как играл в рулетку. После травмы звезда Бихари быстро закатилась, а он уже привык к жизни расточительной, не к комфорту, но к роскоши. Это обернулось непосильными долгами. Бихари обеднел, почти разорился. Дорогие платья поизносились, потускнели золотые нити богатых доломанов, проданы были дорогие дары великосветских поклонников вербункоша. Это произошло очень быстро – к 1827-му году великий скрипач был забыт былыми друзьями и смерть встретил в бедности. Одна из самых знаменитых танцевальных мелодий Бихари называлась «Когда закончились деньжата» – название, казавшееся беззаботной шуткой, стало точным предсказанием. Он ушёл в легенду.

Цыган-премьер

Когда Имре Кальман писал «Цыгана-премьера» – свою первую оперетту на истинно венгерскую тему, – он вдохновлялся театральными преданиями о судьбе великого Бихари. Хотя перипетии оперетты не связаны с биографией Бихари, но кто ещё в истории остался эталоном цыгана-премьера, если не блистательный Янош? Подобно Бихари, стареющий Пали Рач, герой Кальмана, грустит, его судьба драматична, он чувствует, как проходит мирская слава… Лучшие певцы России и Советского Союза любили драматичную арию Пали Рача о бренности артистической славы. Многим запомнилось исполнение Георга Отса, его бархатный баритон, обаяние блестящего артиста в возрасте благородного отца. Он выходил на сцену и как будто задумывался о собственной судьбе:

Всюду в городе афиши,

С боем зал толпа берёт.

Каждый знает, каждый слышит:

Пали Рач концерт даёт!

Был я славою увенчан

И желанным был всегда,

Сотни девушек и женщин

Нежно мне шептали «Да!».

Сколько милых сердцу слов

Злое время унесло!

Был скрипач —

Пали Рач! —

И нет его…

На одном из концертов Отс увидел в партере молодого певца, фантастически популярного в те годы – Муслима Магомаева. Исполняя арию Пали Рача, он внимательно смотрел на него – как будто напутствовал своего преемника на певческом троне. В тот вечер молодой певец преподнесёт Отсу цветы – в первый и в последний раз в жизни он подарит букет мужчине… Пройдёт двадцать лет, Георга Отса уже не будет в живых, когда в репертуаре Магомаева появился ария Пали Рача из оперетты Кальмана. Георг Отс завещал ему эту венгерскую мелодию. Судьбы выдающихся артистов всех времён чем-то похожи на судьбу Бихари.

Несостоявшийся дворянин

На взлёте музыкальной славы, когда сам император решил произвести цыгана в дворяне – Бихари ответил отказом. Чем не легенда? Или поучительная быль. Он не хотел оказаться выше своих друзей-музыкантов и остался для них старшим братом, который делил гонорар по старинным обычаям, без чинов. Тогда Бихари казалось, что благосклонность высокопоставленных поклонников будет вечной…

Лучше всех портретистов передал обаяние Бихари Ференц Лист – не красками и кистью, даже не музыкой, а словами: «Бихари обладал высокой, грузной фигурой (…) Он не любил крепких напитков и выпивал только когда не хотел обидеть друзей. Членов своего оркестра он также держал в строгости. Придерживался он строгой дисциплины и в других отношениях. Он сам и члены его оркестра носили народные костюмы, великодушно купленные для них полковником Кароем Кубиньи. Костюм состоял из тёмно-синих брюк, скроенных по-венгерски и украшенных чёрными лампасами и бахромой, и красных „доломанов“ (…), рукава которых были отделаны овечьей шкурой. На голове они носили „колпаки“ (…) из меха выдры, с белыми перьями. (…) Чтобы отличать Бихари от остальных, его костюм был отделан золотой бахромой».

Откуда прискакали гусары

Многим памятны слова старинного русского марша:

Коль тяжко придётся уланам в бою,

У них есть друзья боевые.

Как вихрь, прилетят на соловых конях

Ахтырцы – гусары лихие.

Ура, наш командир!

Гусары за тобой,

Всегда идём, всегда идём

На смертный бой!

Не забыт и другой напев:

Недаром сердца наши бьются

При звоне серебряных чар,

И громкие песни несутся

Про славу Ахтырских гусар.

В русской культуре гусары давным-давно обжились. А откуда они прискакали?

Распространено мнение, что гусары появились в Венгрии во второй половине XV века, когда король Матьяш Корвин, храбро дравшийся с османами, назначил государственную повинность. Называлась она «Хус ар». (Хус – 20, ар – цена). Вероятнее всего, эта повинность в денежном выражении равнялась стоимости снаряжения одного конного воина в королевское войско, а платили ее дворяне с каждых двадцати принадлежавших им крепостных дворов. Гусары просуществовали более 80 лет, ибо учреждены были подати в 1458-м году, а перестало существовать единое Венгерское королевство в 1540-м, когда король Иштван II пал смертью героя в битве с турками и страна подверглась расчленению. Большую часть Венгрии тогда прибрала к рукам австрийская Священная Римская империя.

Однако новейшие исследования серьёзных венгерских лингвистов и историков эту мифическую этимологию напрочь опровергают. Есть другая, научная версия: слово «гусар» заимствовано в венгерский язык из хорватского за добрую сотню лет до правления Матьяша, и означало оно «лихой разбойник, бандит». Формы его в сербском и хорватском языках выводятся из латинского cursor – «морской разбойник», которое более знакомо нам в его итальянском обличье – корсар.

Следом за Венгрией кавалеристы-гусары появились в Речи Посполитой. Первые польские гусары, потрясавшие противника крыльями за спиной, были венграми.

Венгерские гусары

При царе Михаиле Фёдоровиче, первом из династии Романовых, гусары доскакали до Руси. Состоявшие при стрелецких полках конные роты, называемые «копейными или гусарскими шквадронами», имели снаряжение польского образца, но без «крыльев» на доспехах. В ХVII веке в русской армии формировались иррегулярные гусарские полки, состоявшие, главным образом, из уроженцев Болгарии, Венгрии, Сербии. При Петре Великом история русского гусарства прерывается. Только в годы правления Анны Иоанновны реформатор русской армии Миних возобновляет набор в гусарские полки – и снова под русскими знамёнами там служили венгры и сербы. С 1741 гусары относятся к регулярной русской кавалерии, будучи наиболее мобильными, «летучими» силами нашей армии. Отныне в гусары стремилось и русское дворянство. Начиналась эпоха славных побед – золотой век Екатерины. Прославятся русские гусары и в наполеоновских войнах.

Пригодный для гусарской службы рост рекрута определялся в 165–169 см. На офицеров это правило не распространялось. Гусарская лошадь могла быть любой масти, но не выше 2 аршин 2 вершков (151 см) и не ниже 2 аршин (142 см). Цена лошади для гусар обычно достигала сорока рублей, но во время войны, учитывая возросший спрос, тех же лошадей продавали в полки втридорога. В песнях воспеты гусарские усы. А вот бороды они всенепременно брили. Форма русских гусар была заимствована у венгров. Гусар облачался в доломан – короткую венгерскую куртку, к которой пристёгивался отороченный мехом ментик. На голове – кивер с золотыми шнурами, увенчанный высоким султаном. На левом боку – кожаная сумка, ташка, украшенная вензелем. Узкие гусарские штаны-рейтузы назывались чикчирами и тоже пришли из Венгрии. Вооружён был гусар саблей, двумя сёдельными пистолетами и карабином, который в 1812-м заменили мушкетоном.

Гусарство

Гусарство стало героической идеологией. Образ бесшабашного гуляки, неустрашимого авантюриста, который не дорожит жизнью, всегда готов не только к воинским, но и к романтическим подвигам. Такой гусар непременно пьёт водку, жжёнку и шампанское. Мы до сих пор говорим: «пить по-гусарски!». Так называют, например, лихую манеру пить шампанское из горлышка массивной бутылки.

Козьма Прутков очень серьёзно шутил: «Если хочешь быть красивым – поступи в гусары!». Только в двух странах к гусарам относились с таким романтическим восторгом: в Венгрии и в России. Для гусара сколько городов – столько и женщин. Расставаясь с мимолётной подругой, гусар, покручивая ус, бросает: «Гусары денег не берут!».

Классическим гусаром был Денис Давыдов – поэт, воин, партизан. В его стихах – гусарское кредо:

Ради Бога, трубку дай!

Ставь бутылки перед нами!

Всех наездников сзывай

С закрученными усами!

Чтобы хором здесь гремел

Эскадрон гусар летучих;

Чтоб до неба возлетел

Я на их руках могучих;

Чтобы стены от ура

И тряслись, и трепетали!..

Лучше б в поле закричали…

Но другие горло драли:

«И до нас придет пора!»

Бурцов, брат! что за застолье!

Пунш жестокий!.. Хор гремит!

Бурцов, пью твое здоровье:

Будь, гусар, век пьян и сыт!

Понтируй, как понтируешь,

Фланкируй, как фланкируешь;

В мирных днях не унывай

И в боях качай-валяй!

Жизнь летит: не осрамися,

Не проспи ее полет.

Пей, люби да веселися!

Вот мой дружеский совет.

Поручик Ржевский

Уже в середине ХХ века, когда давно были упразднены гусарские полки, в России стали появляться анекдоты о поручике Ржевском. Лихого гусара миллионы кинозрителей СССР полюбили после фильма «Гусарская баллада» (1962). Добавились впечатления от романа и фильма «Война и мир» – и началось… Между прочим, легендарный поручик Ржевский служил в том же Павлодарском гусарском полку, что и Николай Ростов – персонаж Л. Н. Толстого. Ржевский анекдотов предельно простодушен и нахален. Знай себе бражничает, нисколько не считается с правилами светского этикета, да неразборчиво бросается в пучину амурных страстей. Русские анекдоты о Ржевском не менее забористы и ядрёны, чем венгерские гусарские анекдоты. Расскажем хотя бы один из них. …Полк гусар расположился в провинциальном городке. Сначала они выпили всю водку, потом выпили всё, что горит. А потом приехал поручик Ржевский – и началась старая добрая гусарская пьянка.

Красные гусары

Есть и такое понятие – красные гусары. И связано оно с венграми и русскими, с поздними всходами Первой мировой войны и ранними – русской революции. Тысячи венгров-военнопленных, находившихся в России, поддержали большевиков и вступили в Красную Армию. В 1918-м году формировались эскадроны венгерских гусар в красных чикчирах. Прирождённые наездники, они яростно сражались на Украине, в Поволжье и на Урале. Их красные штаны и пилотки мелькали на всей фронтах Гражданской войны. Командир Интернационального кавполка Р. Гарашин вспоминал о тех венграх:

«Иштван Ваш, командир одного из эскадронов, был оригинальным человеком. Старый гусар, он всегда гордился, что служит в кавалерии. Говорил своим солдатам, что каждый, кто попал в его эскадрон, должен стать настоящим гусаром: «Запомните: тот, кто свалится с лошади, мне не нужен. Чтобы стать гусаром, недостаточно нацепить саблю набок, нужно ещё уметь быть настоящим витязем». …Командовал пулеметчиками Шандор Надь, большой мастер своего дела. На родине он служил в снайперской части. Шандор со своими пулеметчиками почти все время пропадал на стрельбище, осваивая стрельбу с тачанок. От своих подчиненных он требовал «чистой работы», пулемет «максим» называл «машиной» и не уставал повторять, что для работы с этой «машиной» нужно иметь душу. В полку очень любили и уважали Шандора Надя за личную храбрость, сознательность и отличное знание своего дела».

Уходили в историю сражения Гражданской войны. В 1920-е годы гусарские эскадроны расформировали, и для России гусары остались лишь в истории, в песнях, стихах и кинофильмах. А в Венгрии история гусар продолжалась.

Токайское

Токайские горы, виноградники на пологих склонах, славные венгерские лозы – сколько воспоминаний рождает эта картина!

Когда Державину нужно было изобразить жизнь богатого вельможи, сибарита и сластолюбца, он не забыл о токайском:

На то ль тебе пространный свет,

Простерши раболепны длани,

На прихотливый твой обед

Вкуснейших яств приносит дани,

Токай – густое льет вино,

Левант – с звездами кофе жирный,

Чтоб не хотел за труд всемирный

Мгновенье бросить ты одно?

Сам поэт со знанием дела написал в примечании к стихам: «Токай – город в Венгрии, в окрестностях которого производится знаменитое токайское вино».

Заветные бутылки токайского

Пушкину и в Петербурге, и в Тригорском частенько подавали к обеду токайское, к которому он привык смолоду. Во времена Пушкина токайское было напитком излюбленным, без него и жизни не мыслили. Всем известно стихотворное обращение поэта к няне:

И звон стакана об стакан!

Уж гасит ночь свои светила,

Зарей алеет небосклон;

Я помню, что-то там про сон

Давным-давно ты говорила.

Напрасно! Взял своё Токай,

Шумней удалая пирушка.

Садись-ка, добрая старушка,

И с нами бражничать давай!..

Токай прославил ту область Венгрии, откуда начиналась борьба за независимость – самые благодатные земли трансильванского княжества. Владевший селом Токай Ференц Ракоци посылал токайское вино в дар союзникам – в первую голову французам и русским, завозил токайское в Польшу, в германские княжества. Это был стратегический запас венгерской дипломатии! Иной раз токайское оказывалось самой надёжной валютой, надёжнее золота: немецкие феодалы поставляли Ракоци оружие в обмен на бочки вина.

Тайна классического Токая тоже связана с военной историей. В середине XVI веке крестьянскую Венгрию потрясали турецкие набеги. На берегах рек Бодрога и Тисы ожидали неприятелей. В окружении князей Ракоци в те годы был уважаем мудрец-проповедник Мате Сепеши-Лацко. Он отличался аскетизмом, вёл жизнь праведника, крестьяне его побаивались, считали провидцем. Опасаясь очередного набега, Сепеши-Лацко призвал крестьян повременить со сбором винограда. Виноделы поворчали-поворчали, да и прислушались к хитроумному кальвинисту, попрятались от турок в горах, оставив виноград на гроздьях. В конце октября, на целый месяц позже привычного срока крестьяне с музыкой, с песнями начали сбор винограда. Чудесным образом Сепеши-Лацко удалось подвести виноград к идеальному состоянию, к той волшебной неделе, когда ягоды приобретают уникальный вкус. За лишний месяц виноград подвялился, многие ягоды привяли – и получилось вино удивительного вкуса, которое сразу оценили могущественные феодалы. «Король вин и вино королей», – много лет спустя так назовёт Токай-асу Людовик XV. Легенды даже Влада Цепеша – всем известного графа Дракулу – причисляют к когорте ценителей Токай-ассу. Только граф умер за много лет до счастливого изобретения Мате Сепеши-Лацко. Мы можем утверждать, что токайское Дракула пил, и предполагать, что ценил, но это было не то токайское, не Токай-асу с его неповторимым цветочным привкусом…

Впрочем, профессионалы в виноделии знают, что своим уникальным букетом токайское асу обязано «благородной плесени» botrytis cinerea – грибку, поражающему виноградные грозди. Такие ягоды собирают вручную в специальную 25-килограммовую плетеную корзину – путтонь. И чем больше путтоней добавлено к суслу, тем качественнее, ценнее и дороже будет асу, в названии которого бывает прибавка: Токайское асу 3, 4, 5 и 6 путтоней.

В 1606 году Мнишек привез в Москву, к свадьбе своей дочери Марии с Лжедмитрием, 30 бочек токайского вина. Чопорным русским боярам новый заморский напиток пришёлся по душе. Для многих токайское стало одним из немногих приятных впечатлений, связанных с царствованием Лжедмитрия. Венгерские вина ценились в домах московских вельмож. Ими потчевали дорогих гостей в торжественных случаях. Пивал токайское и государь Алексей Михайлович – второй из коронованных Романовых, чей двор славился особой московской евразийской роскошью.

Уважал токайское Пётр Великий, получивший от Ракоци немало бочек драгоценного вина. Токайское он считал лекарством. До нас дошло воспоминание о том, как молодой царь на одном из пиров убедился в чудодейственных целебных свойствах Токая:

«У царя похолодел живот и начались схватки в желудке: внезапная дрожь, пробежавшая по всем его членам, внушила опасение, не кроется ли тут какого злого умысла». Тогда доктор предложил в качестве лекарства испить токайского, и вино немедленно избавило царя от приступа. В дальнейшем «с лица его царского величества не сходило самое веселое выражение, что являлось признаком его внутреннего удовольствия».

В России организовали особую придворную комиссию по закупке токайских вин. Платили за токайское золотом, а также дарами Урала и Сибири. Со времён Петра Великого, закупавшего токайское сотнями бочек, в Токае то и дело появлялся небольшой казачий отряд, который конвоировал бочки с вином, следовавшие к царскому двору. Россия закупала две трети ежегодного урожая! В Вене токайское стало редкостью: всё выпивалось в Петербурге, по 60 тысяч литров ежегодно. Чуть позже Россия взяла в аренду винные угодья, и казаки, основательно обосновавшиеся в Венгрии, занялись охраной виноградников. Российские казённые сады просуществовали в Венгрии до 1774-го, а комиссия – до 1798-го. До сих пор в городе Токай, расположившемся под горой Напхедь, есть Орос утца – Русская улица. В XIX веке казачьи гарнизоны в окрестностях Токая не стояли, но закупки продолжались. Императорский дом был верен токайскому.

Офицеры и повесы ценили «настоящее токайское» – то, которое пьёт сам государь. А бедные студенты удовлетворялись токайским российского – крымского или узбекского – производства. Тайну «благородной плесени» токайского русские виноделы не знали. Настоящее токайское от века производится только в Токае.

Петёфи и Россия

Великий поэт Венгрии Шандор Петёфи погиб героически как прирождённый романтик – погиб, сражаясь за свободу Родины. Погиб в двадцать шесть лет, в битве под Шегешваром. Бессмертие принесли Петёфи стихи, которые он написал, будучи совсем молодым человеком, попавшим в историческую бурю.

Против венгерских повстанцев тогда сражались солдаты двух империй – Австрийской и Российской. Останков Петёфи не нашли. По записям русского военного врача судили о гибели поэта в битве с казачьим отрядом. Но жила легенда, что раненый Петёфи оказался в плену, что его поселили в Сибири. Военнопленный Первой Мировой, венгр Ференц Швигель нашёл в Забайкалье могильный крест с надписью «Александр Степанович Петрович, венгерский майор и поэт, умер в Иллсунске – Азия – в 1856 году, май месяц». Петрович – это настоящая фамилия Петёфи, его отец был славянином, словаком. А Петёфи – это перевод поэтом полученной от отца фамилии на венгерский язык, и означает, как и оригинал, «сын Петра». С тех пор могилу Петёфи искали в Бурятии, на берегу Байкала, в городе Баргузине. В Баргузин приезжали венгерские учёные, писатели, кинематографисты. На старом кладбище нашли останки, которые путешествовали по всему миру, от экспертизе к экспертизе, с противоречивыми результатами. Русские и венгерские эксперты за десять лет не дали твёрдого ответа: им требовались дополнительные документы. А вот американцы доложили бургомистру Будапешта: «Да, можно предполагать, что это Петёфи». Окончательного ответа нет до сих пор.

Пожалуй, никто из русских поэтов так не любил и не понимал Венгрию, как Леонид Николаевич Мартынов (1905–1980). Он увлечённо переводил Петёфи, изучал историю Венгрии, и находил немало общего в судьбах России и Венгрии. Надеюсь, что Венгрия помнит, как объяснялся к ней в любви русский поэт в 1967-м году. Между прочим, в этом стихотворении внимательный читатель найдёт многих героев нашего повествования:

О, Венгрия,

Не из преданий старых

Я черпаю познанья о мадьярах,

А люди вкруг меня толпятся, люди…

И наяву – не где-нибудь, а в Буде —

Я с Юлиушем встретился скитальцем,

И через Русь указывал он пальцем

На грань, которая обозначала

Монгольского нашествия начало.

И точно так же в Пеште с пьедестала,

Как будто не из ржавого металла,

А въявь пророкотал мне Анонимус

Про ход времен, его необратимость.

И Вамбери я забывать не стану:

Знакомец мой ещё по Туркестану,

Старательно искал он на Востоке

В конечном счёте общие истоки

Потока, что в разливе евразийском

Слил Секешфехервар с Ханты-Мансийском,

Жар виноградный с пышностью собольей.

Вот что о всех них думаю я вместе,

И это всё прикиньте вы и взвесьте,

И дело тут не в страсти к переводам,

И что Петёфи был Петрович родом,

А дело в том, что никаким преградам

Не разлучить века идущих рядом

Здесь, на земле, где рядом с райским садом

Порядочно попахивает адом.

Многое зашифровано в этом стихотворении. Вся венгерская культура в восприятии русского поэта. А о Петёфи Мартынов написал: «По тем признакам, которые мне удалось уловить в его произведениях и повестях о его жизни, он представляется мне юношей и затем молодым человеком настолько жизнедеятельным, энергичным, одарённым, что к двадцати годам он впитал в себя не только литературу и фольклор родной своей страны, но усвоил и несколько иностранных языков и освоил, как говорится, культурное наследие всего цивилизованного мира». Мартынов перевёл на русский и поэтическое кредо Петёфи:

Шандор Петёфи

Что душа бессмертна – знаю!

Но не где-нибудь на небе,

А вот здесь, на этом свете.

На земле она блуждает.

Между прочим, вспоминаю:

Кассием я звался в Риме,

В Альпах был Вильгельмом Теллем,

И Камиллом Демуленом

Был в Париже…

Юноша Петёфи создал литературный язык, который питает культуру прекрасной страны вот уже полтора века. Но жизнь Петёфи венгры знают не только по академическим биографиям, но и по легендам. Он и в детстве не был пай-мальчиком – свидетельством тому многочисленные учительские придирки, о которых сообщает наша современница, писательница Ализ Мошони:

«Петёфи, не вертись на стуле. Петёфи срывает урок. Петёфи не принес физкультурную форму. Петёфи ест под партой». Эти замечания нынче выбиты золотыми буквами по мемориальной доске на стене школы.

В русском переводе

Русские читатели знают Петёфи лучше всех за пределами Венгрии. Советская школа поэтического перевода была одним из лучших проектов «народного просвещения». Переводы случались гениальные, спорные, добротные, средненькие и обманные. Правда, в ходу была и иная классификация: перевод, как женщина – или верный, или красивый. Обманные получались, если нужно было на пустом месте создать видимость бурной литературной жизни в какой-нибудь дружественной стране или маленькой советской республике. Многие замысловатые поэмы существовали только в виде переводов на русский. Всё это не имеет никакого отношения к венгерской поэзии и к Петёфи. Петёфи с некрасовских времён русские поэты увлекались по велению сердец, не по издательской разнарядке.

Первым русским переводчиком Петёфи стал Михаил Ларионович Михайлов – любимец революционно настроенного студенчества, ученик Некрасова и Чернышевского. Первые михайловские переводы из Петёфи появились в русской печати в 1862-м году. Примерно тогда же – в 1866-м году – венгерский поэт Карой Берци опубликовал свой перевод «Евгения Онегина». Берци хорошо знал русский язык, и перевод «Онегина» стал для него делом всей жизни. Роман Пушкина стал для венгров близкой, усыновлённой классикой. Редкий жанр – роман в стихах – после перевода Берци стал важным для венгерских поэтов. Оказалось, что хрестоматия русского столичного и провинциального дворянства воспринимается венграми как нечто родственное по духу. Вот и Михайлов наполнил Петёфи русским духом. Так, стихотворение «Кабак» почти неотличимо от подобных русских вещиц, в которых соседствуют угар, удаль и смертельная тоска:

Взяли б вас обоих черти!

Пить и петь хочу до смерти.

С плеч рубашку заложу,

А уж вам не угожу!

Через пятнадцать лет журнал «Дело» принялся активно пропагандировать творчество венгерского поэта-революционера. Рядом с работами уже ушедшего из жизни М. Л. Михайлова в 1870-е – 1880-е появлялись переводы А. Михайлова-Шеллера и М. Шелгунова. Но главные русские переводы из Петёфи нам оставил ХХ век.

О Мартынове мы уже говорили и ещё заговорим. Русский Петёфи многим обязан и таким прекрасным поэтам, как Борис Пастернак и Самуил Маршак. Переводами они занимались много, открыли для русских читателей ХХ века Шекспира, Бёрнса, Байрона, Пастернак приблизил к нам Гёте и много лет увлечённо переводил грузинских поэтов…

Пастернак писал о своём романе с Петёфи: «Сначала я отнесся к нему холодно, а потом обнаружил что-то близкое и загорелся. Я когда-то увлекался Ленау и был под его влияньем, а у этого венгерца есть что-то напоминающее Ленау, Фр. Листа и других, общность почвы, единая основа и прочее, так что я не жалею, что позанялся им». Две с половиной тысячи рифмованных строк лирики Петёфи Пастернак перевёл за месяц с неделей. И это были не худшие пять недель в жизни поэта.

Посмотрите, как юного Петёфи перевёл зрелый Пастернак – ровно через сто лет после написания этого стихотворения. Петёфи написал в 1845 – Пастернак перевёл в 1945:

Если ты цветок – я буду стеблем,

Если ты роса – цветами ввысь

Потянусь, росинками колеблем,

Только души наши бы слились.

Если ты, души моей отрада,

Высь небес – я превращусь в звезду.

Если ж ты, мой ангел, бездна ада —

Согрешу и в бездну попаду.

А Маршак впечатляюще перевёл одно из самых воинственных стихотворений Петёфи – новогоднее:

…И вот в сорок девятый год

Вступает Венгрия, в борьбе изнемогая.

Зловещей тьмой закрытый небосвод

Не погасил звезды родного края.

Пускай моя изранена рука —

Она сжимает рукоять клинка.

И каждый мой удар оставит след —

Кровавую печать на много лет.

Между прочим, это одно из тех стихотворений, которые комментируют судьбу поэта лучше любого историка.

Николай Лобачевский и Янош Бойяи

Их открытия не забыты потомками: Венгрия и Россия гордятся этими учёными. Два математика почти одновременно пришли к выводам, которые перевернули науку. И перевернули не с ног на голову, а наоборот, открыв новые пространства математики. Глядя на портреты Лобачевского и Бойяи, мы поражаемся внешнему сходству. Они и выглядели как братья…

Янош Бойяи

Янош Бойяи был сыном математика и поэта Фаркаша Бойяи, который водил дружбу со светилом математики Карлом Гауссом. Гаусс на всю жизнь станет для Бойяи и образцом учёного, и личным кошмаром…

Отец рано выучил его основам математики, а Янош всё схватывал на лету. Позже постаревший Фаркаш Бойяи раскаивался в этом, с печалью наблюдая за гениальными метаниями неприкаянного сына. В 13 лет Бойяи владел дифференциальным и интегральным исчислениями. Ещё студентом Военно-инженерной академии Бойяи вместе со своим другом Сасом размышлял о параллельных линиях, искал, доказывал правоту различных версий, убеждался в ошибочности признанных постулатов… Главной его жертвой стал пятый постулат Евклида: «Если прямая падает на две прямые и образует внутренние односторонние углы, в сумме меньшие двух прямых, то при неограниченном продолжении этих двух прямых они пересекутся с той стороны, где углы меньше двух прямых».

Отец, узнав о первых попытках сына выйти за пределы Евклидовой геометрии, восклицал: «Молю тебя, не делай только и ты попыток одолеть теорию параллельных линий… Ради Бога, молю тебя, оставь эту материю, страшись ее не меньше, нежели чувственных увлечений, потому что и она может лишить тебя всего твоего времени, здоровья, покоя, всего счастья твоей жизни… Ты должен бросить это как самое гнусное извращение. Оно может отнять у тебя всё время, здоровье, разум, все радости жизни. Эта чёрная пропасть в состоянии, может быть, поглотить тысячу таких титанов, как Ньютон…». Мудрец Фаркаш резонно тревожился из-за слабости нервной системы сына. К сожалению, его опасения сбылись. Но и отказаться от главного прозрения своей жизни прирождённый математик Янош Бойяи не смог. «Гнусное извращение» искалечило жизнь Бойяи, но принесло ему бессмертие в истории науки.

Отец понимал, что перед ним – уникально одарённый юноша, быстро осознавший своё призвание. Но до конца не понимал и побаивался идей сына. Сохранившиеся записи и рисунки показывают нам, что юный Бойяи уже тогда, одновременно с Лобачевским, вплотную подошёл к открытию неевклидовой геометрии. При этом Лобачевский был уже зрелым учёным, ведь, как-никак, он старше Бойяи на десять лет!

В 1832 году Фаркаш Бойяи публикует своё сочинение, а в приложении к нему – работу сына, вошедшую в историю математики под именем Appendix (приложение). Полное название труда Яноша Бойяи: «Приложение, содержащее науку о пространстве, абсолютно истинную, не зависящую от истинности или ложности XI аксиомы Евклида (что a priori никогда решено быть не может)». Современных математиков «Аппендикс» поражает отточенным научным лаконизмом, а в 1830-е мало кто мог оценить старания молодого учёного. Ещё до публикации Фаркаш покажет Гауссу исследования сына. Гаусс в одном из писем, не предназначенных для Фаркаша и Яноша Бойяи, назовёт юного венгерского геометра гением. А Фаркашу ответит двусмысленно: «Оценить это для меня всё равно, что оценить себя. Всё, что там написано, совпадает с моими собственными размышлениями последних тридцати лет на эту тему». Разумеется, отец расскажет сыну о таком лестном отзыве. Но Янош воспримет слова Гаусса как угрозу. Он то приходил в ужас оттого, что не первым открыл неевклидову геометрию, то обвинял Гаусса в коварстве: он же лжёт, что давно размышлял на эту тему! Лжёт, чтобы присвоить моё открытие! В таком геометрическом тупике противоречий приходилось жить и страдать Яношу Бойяи.

Благоразумный Гаусс был склонен похваливать и Бойяи, и Лобачевского в кулуарах, но никогда не рисковал своим авторитетом в научном мире пропагандой спорных новаторских идей. Потомки разберутся, что Карл Гаусс действительно наметил маршруты неевклидовой геометрии одновременно с Лобачевским и Бойяи, но не решился опубликовать эти свои идеи. Поэтому славу первопроходцев получили те, кого при жизни подвергали научному остракизму…

Научное прозрение – Божий дар, но Лобачевскому и Бойяи пришлось всю жизнь бороться с химерами, биться за медный грош на паперти храма науки. Лобачевский оказался человеком упорным и терпеливым. Проглотив непонимание коллег, он не опустил рук, упрямо продолжал исследования. Не чурался и общественной деятельности, даже ректорствовал почти два десятилетия в Казанском университете. Грустил, мечтал о заслуженной и недостижимой славе, но не давал унынию победить себя. Другое дело Бойяи – порывистый, пылкий вундеркинд.

Только в 1848-м году Бойяи познакомился с трудами Лобачевского. О, ужас! – Лобачевский за три года до «Аппендикса» опубликовал схожую идею, а потом развивал её в более капитальных сочинениях. Нервы Бойяи были давно истощены – за долгие годы непонимания, хандры и тревог. И мнительный гений посчитал публикацию Лобачевского мистификацией. Бойяи был уверен, что это не перевод с русского на немецкий, что это Карл Гаусс украл у него идею и теперь публикует под странным псевдонимом «Лобачевский»! Работы Лобачевского покажутся Бойяи блестящими. Он оценит полёт мысли русского математика, но припишет его Гауссу, коварному плагиатору. Мочи не было сносить такие обиды. Неужели, когда Гаусс раскроет тайну своего псевдонима, история запомнит его как открывателя новой геометрии?.. Его, укравшего идею у Бойяи!

Юношей Бойяи открыл «новый странный мир» искривлённого пространства – и навсегда остался пленником этого мира. Его считали умалишённым. Он и впрямь вёл себя необычно, давая волю пугающим артистическим выходкам. Однажды вызвал на дуэль сразу тринадцать человек – такого и в романах Дюма не бывало. В перерывах между поединками развлекался игрой на скрипке, чтобы размять кисти руки для фехтования. Всех противников он одолел, но ни одного в тот день не убил. Он слыл отменным танцором, был остёр на язык. При этом Янош Бойяи не выносил табака и слыл трезвенником, чем и отличался от классического типа офицера-повесы, ухаря и гуляки. Ведь он был не только дуэлянтом и бретёром, но и глубоким меланхоликом. Сам для себя смастерил гроб. Не раз Бойяи рассылал друзьям приглашения на собственные похороны. Однажды такое приглашение оказалось правдивым. В завещании просил душеприказчиков посадить на могиле яблоню, в память Евы, Париса и Ньютона. Бойяи умер в начале 1860 года, в возрасте пятидесяти семи лет, в городе Марошвашархей (сейчас называется Тыргу-Муреш). Он жил одиноко, по-спартански, без имущества. В его кабинете нашли 20 000 страниц, исписанных нервной рукой. Это были черновики математических сочинений – гениальные замыслы, как правило, брошенные на полпути к истине. Кроме этих драгоценных бумаг в доме математика была лишь одна вещица – старая скрипка.

Венгр и русский – два математических гения – почти одновременно, но независимо друг от друга, открыли новую геометрию. Им навсегда стоять рядом в истории науки. Сейчас имена Бойяи и Лобачевского носят университеты, престижные научные премии. Даже кратер на Луне назвали именем венгерского гения. А они так мечтали о прижизненном признании!

Цыганская венгерка

В России издавна любили цыганское пение. Не счесть объяснений в любви к цыганам, которые мы находим в наследии классиков русской культуры от Пушкина до корифеев МХАТа. Нельзя представить себе без цыганских скрипок и Венгрию.

Цыганские гитары и скрипки объединили Россию и Венгрию. Это произошло давным-давно – то ли тогда, когда Михаил Иванович Глинка затащил Ференца Листа в пропахшее водкой и новомодным стеарином заведение, где до утра пели цыгане? То ли ещё раньше, когда любимица Москвы, цыганская певица Стеша не стала выступать перед Наполеоном, захватившим город, а венгерский цыган, замечательный музыкант Янош Бихари вовсю играл свой «Ракоци-марш» – в том числе и после поражения Наполеона, перед участниками Венского конгресса победителей, где первым среди равных был русский царь Александр Первый? То ли тогда, когда в московских трактирах цыгане заиграли венгерские мелодии, а в венгерских чардах затянули русские песни? Да и трудно бывает определить, какая песня – русская, какая – венгерская, а где – исконно цыганское начало. Очень уж прочно прижились цыгане в музыкальной культуре Венгрии и России – и, вместе с аборигенами, проникая в мелодику старинных народных песен России и Венгрии, создавали городской фольклор. Почти одновременно в России и в Венгрии стали появляться большие цыганские оркестры и хоры, которые благосклонно принимали и в среде простолюдинов, и при дворах аристократов. В России первый большой цыганский хор собрал неутомимый воин и покровитель искусств, граф Алексей Орлов-Чесменский. Очень уж ему по душе пришлось пение кочевых цыган, которому граф внимал в Молдавии. Граф набрал талантливых крепостных цыганского происхождения – и началось. Возглавил первый профессиональный русский цыганский хор Иван Трофимович Соколов – основатель музыкальной династии. Очень скоро это имя стало легендарным. Его не раз упоминали в песнях, самая известная из которых и поныне не забыта:

Соколовский хор у Яра

Был когда-то знаменит…

Соколовская гитара

До сих пор в ушах звенит.

Сначала соколовцы услаждали слух Алексея Орлова в его имении, в Пушкине. Предчувствуя успех, граф Орлов представил цыганский хор при дворе Екатерины Великой – как новую экзотическую забаву. А уж в начале XIX столетия возникла русская семиструнная гитара, без которой цыганское музицирование нового времени не обходилось. В репертуаре первого цыганского хора были сплошь русские песни, исполняемые, разумеется, на свой манер: «Во поле берёза стояла», «Ах вы сени, мои сени», «Из-под дуба, из-под вяза», «Мне мокротно, молоденьке, нигде места не найду…», «Ах, по улице молодец идёт». Алексей Григорьевич Орлов любил своих цыган – и всем дал вольную.

Французский публицист и педагог Ж. М. Де Жерандо заметил: «…Собственно говоря, одни только цыганы умеют играть венгерские напевы… Цыганы передают эти мелодии иногда с несравненным чувством и огнём. Они обнаруживают талант не только в совершенной игре песен, но также в остроумных вариациях…». Канон русской песни и самого лубочного стиля «рюс» с медведями и красными рубахами тоже не обошёлся без цыган.

В 1857 году русский поэт Аполлон Григорьев публикует в журнале «Сын Отечества» цикл стихотворений «Борьба». Это была страстная поэзия «истерзанной души», в которой Григорьев вполне продемонстрировал своё увлечение цыганской эстетикой. Он ведь немало времени провёл в таборах и сам был отменным гитаристом. Цыганский музыкант Иван Васильев был другом Григорьева. Два стихотворения из того цикла стали народными песнями. Русскими, цыганскими и венгерскими, в которых – разгул и тоска.

Аполлон Григорьев

Гитара Григорьева не была досужим, пряным застольным развлечением. Несчастливая любовь, трагедия, надрыв… – цыганская манера позволяла утрировать эти чувства, выражая их в песне. Он написал «Цыганскую венгерку» – «Две гитары, зазвенев…». Венгеркой Григорьев называл «стонущую, хватающую за душу, поющую и горько-юмористическую мелодию». Огненный танец, в котором и лихость, и ощущение трагедии. Григорьевская «Венгерка» стала народной, её подхватили и в России, и в Венгрии:

Что же ноешь ты, моё

Ретиво сердечко?

Я увидел у неё

На руке колечко!..

Басан, басан, басана,

Басаната, басаната!

Ты другому отдана

Без возврата, без возврата!

Подхватили и поют вместе с «Венгеркой» и другое стихотворение из цикла «Борьба» – «О, говори хоть ты со мной, подруга семиструнная…».

Что означает это «басан – басана», столь часто повторяемое в застольях и на концертах всеми исполнителями популярного романса? Аполлон Григорьев хорошо знал цыганский язык, разные его наречия, подчас в таборах его принимали за своего. «Играй, наигрывай!», – призывали эти загадочные для русского уха слова, которые, зазвучав в Москве, быстро прославились и в Венгрии.

Шпион, вернувший Дракулу

О нём не рассказывают анекдотов. По крайней мере, в России. Но жизнь этого человека – как большой исторический анекдот с невероятными сюжетными поворотами и сочетанием несочетаемого. Посудите сами.

Арминиус Вамбери был одним из величайших авантюристов нового времени – под стать графу Сен-Жермену. Показательно, что различные источники называют его то венгерским националистом, то сионистом, то основателем идеи пантюркизма. Что интересно, в каждом из этих утверждений есть доля истины. Ну, а уж агентом английской разведки он был всенепременно. Ещё рассказывают о крепкой хватке, с которой стареющий Вамбери требовал у англичан пенсион – за многолетнюю тайную службу. Он даже собирался обнародовать или передать в руки противников Британии некие секретные документы… Шантаж подействовал, королевские фунты потекли на счёт Вамбери, и бумаги удовлетворённый профессор передал англичанам. Он был первым европейцем, не принявшим ислам, но допущенным к святыням «священной Бухары»! Всю жизнь искал прародину венгров – как рыцари ищут Грааль. Несколько десятилетий Вамбери профессорствовал в Будапештском университете, учил студентов восточным языкам.

Арминиус Вамбери

Вамбери не первым из венгров устремился на Восток в поисках мадьярских прародителей. Добрым словом нужно вспомнить и Шандора Чому Кёрёши (1784–1842), в своих поисках пешком дошедшего из родной Трансильвании до Индии и Тибета. Венгерский учёный добрался до Калькутты, поселился там. Он первым из европейцев так глубоко проник в буддийскую культуру. Изучив в ламаистском дацане тибетский язык, составил полное описание священных книг Тибета, создал словарь и грамматику тибетского языка. Учёный и путешественник обнаружил редкий литературный талант, опубликовав свои переводы некоторых памятников буддийской литературы. Сегодня старейшая гимназия Будапешта носит имя Шандора Чомы Кёрёши – и это единственное учебное заведение в современной Венгрии, в котором преподавание многих школьных дисциплин ведётся на русском языке. Интересно, что владевший тринадцатью живыми и мёртвыми языками Чома русского языка не знал, но с листа перевёл для англичан перехваченное ими донесение русского шпиона министру иностранных дел барону Нессельроде – это стало доказательством того, что Чома и сам не шпион, а учёный-исследователь, прибывший в Индию с научной целью – искать прародину венгров. Британский поверенный в делах Уильям Муркрофт, убедившись в его лингвистическом даре, и определил дальнейшую судьбу Кёрёши, поручив ему изучить тибетский язык и проникнуть в Тибет, где Великобритания надеялась утвердиться.

Русский поэт Николай Тихонов, писавший и очень неплохую прозу, знал толк в странствиях, любил Восток, знал и любил и Венгрию. Его увлекала личность Вамбери – и Тихонов написал про великого авантюриста маленькую повесть, весьма захватывающую. В повести растворено немало легенд, но, конечно, многие аспекты деятельности профессора Вамбери остались за кадром. Тихоновский Вамбери говорит: «С детства я хотел узнать как можно больше языков и людей. Я узнал. Я хотел найти в Азии старых мадьяр, о которых живо предание в Венгрии. Я искал их и не нашёл. Что делать!.. Никто мне не заплатил за мои лишения и седые волосы. Но у меня душа исследователя».

Именно Вамбери – урождённый Герман Вамбергер – первым описал тюркские заимствования в венгерском языке и тюркские мотивы мадьярской культуры. У этого исследователя, ставшего выдающимся учёным-тюркологом, солидный список учёных трудов и научных заслуг. Упомянем хотя бы о том, что он был автором немецко-турецкого и турецко-немецкого словарей, автором трудов об исламе и Средней Азии, членом Венгерской Академии наук, почётным членом Лондонского географического общества и основателем Венгерского географического общества, которое избрало его своим председателем пожизненно. Первопроходец многих многотрудных научных маршрутов – вот каким человеком был этот «искатель приключений».

Вамбери увлекался и писательством. Знаменитая книга воспоминаний путешественника и разведчика «Путешествие по Средней Азии» завершается рассуждением на геополитическую тему, весьма актуальным для России: «на вопрос, столкнутся ли, враждуя, в Азии английский лев с русским медведем, или же они по-братски поделятся завоеваниями, я, будучи лишь склонным к филологии дервишем и следуя изречению: «Sutor non ultra crepidam» (в переводе с латинского – Не суди о том, чего не знаешь), не осмелюсь ответить». Кстати, в СССР книги Вамбери издавались и изучались. Его признавали классиком международного шпионажа.

Кошмар Брэма Стокера

Есть основание полагать, что Вамбери был одним из тех людей, с которых Стокер писал персонаж Абрахама Ван Хельсинга. Может быть, Вамбери рассказал Стокеру о Владе-Протыкателе – историческом Дракуле. В романе Стокера есть несколько намёков на Вамбери – эдакие дружеские подмигивания. Самый прозрачный намёк стоит процитировать: «Я просил своего друга Арминиуса, профессора Будапештского университета, дать о нем сведения; он навел справки по всем имеющимся в его распоряжении источникам и сообщил мне о том, кем он был. По-видимому, наш вампир был тем самым воеводой Дракулой, который прославил свое имя в войне с турками…».

Замысел романа складывался много лет. Однажды Брэму Стокеру приснился кошмарный сон. Высокий черноволосый кареглазый мужчина в средневековом одеянии – и ощущение опасности, тревоги, ужаса. Может быть, и не было никакого сна, а Стокер придумал эту историю уже в дни триумфа романа «Дракула». Какая разница? Главное, что после знакомства с Вамбери писатель уверился: ему снился Дракула. И он стал главным героем писательской жизни Стокера, превратившись в «графа Дракулу». Графский титул сделал господаря Валахии Влада Цепеша понятнее для англичан, французов, да и для зевак Санкт-Петербурга и Москвы.

Если бы не Вамбери, сегодня Дракула оставался бы монстром восточно-европейского масштаба или второстепенным героем средневековья. Думаю, и русское сказание Курицына было бы забыто! Но венгерский профессор в Лондоне, в 1890 году, познакомился с писателем Брэмом Стокером. Через семь лет выйдет роман Стокера «Дракула», ставший сенсацией для массового читателя в разных странах… Книга Стокера – «триллер про вампиров» – заложила основы жанра, популярного в ХХ веке. Между прочим, первый иностранный перевод «Дракулы» вышел в России. И даже Александр Блок был в восторге от бульварного романа! Как известно, в романе Стокера есть «русский след»: Дракула нападает на русских моряков. Чем-то они были похожи, профессор из Будапешта и писатель из Ирландии. Стокер был болезненным ребёнком и долго не мог научиться ходить. Вамбери с детства хромал, подволакивал сухую левую ногу с 3 лет.

Вамбери рассказывал Стокеру про Трансильванию, про старую Буду, где томился в каземате Влад Цепеш, рассказывал предания о Дракуле, которых не знали в Западной Европе, а в Венгрии помнили:

«Был такой обычай у Дракулы: когда приходил к нему неопытный посол от царя или от короля и не мог ответить на его коварные вопросы, то сажал он посла на кол, говоря: «Не я виноват в твоей смерти, а либо государь твой, либо ты сам. На меня же не возлагай вины. Если государь твой, зная, что неумен ты и неопытен, послал тебя ко мне, многомудрому государю, то твой государь и убил тебя; если же ты сам решился идти, неучёный, то сам себя и убил».

Другой интересный исторический анекдот, о котором помнил профессор Вамбери – расправа с турецкими послами. Они, храня мусульманские обычаи, кланяясь Дракуле, не снимали шапок. Влад Цепеш церемонно похвалил обычай, а потом, чтобы верность таким прекрасным обычаям крепла сильнее, велел прибить шапки к головам послов. Гвоздями.

Без таких исторических анекдотов о Дракуле-правителе Брэм Стокер не создал бы образ Дракулы-вампира. А у Вамбери в запасе всегда был десяток – другой занимательных историй. Если заканчивались народные предания – профессор сам придумывал очередной исторический анекдот. Разведчик, исследователь, он был знатным мистификатором. …А потом Дракула Стокера и Вамбери стал киногероем.

Дракула, каким его запомнили миллионы

А запомнили они его мадьяром. Потому что самым популярным исполнителем роли Дракулы «всех времён и народов» был и остаётся Бела Лугоши. Король богемы с печатью пороков на лице. Самый яркий актёр триллеров, он навсегда стал символом, олицетворением этого бурного жанра.

Бела Ференц Дежо Блашко родился в Лугоше, в Трансильвании, в семье добропорядочного финансиста. К двенадцати годам стал законченным авантюристом, бежал из дома, мечтая об актёрской судьбе. Это было в 1894-м году. Он скитался по городам Венгрии, был разнорабочим, примыкал к разным театральным труппам. И только в 1911-м году получил ангажемент в Будапеште. Псевдоним выбрал по месту рождения – Лугоши, как в своё время Шандор Чома из села Кёрёш стал Кёрёши. На фронт в 1914-м году он пошёл добровольцем. Но патриотический пыл быстро сменился на пыл революционный. В 1917-м он с восторгом узнаёт о русской революции, а два года спустя становится активным участником революции венгерской. Он даже возглавлял рабоче-крестьянский актёрский профсоюз! Но Венгерская Советская Республика просуществовала недолго – и Лугоши эмигрировал. Не в СССР, как многие мадьярские леваки, но в Германию. Из Германии легче было перебираться в Мекку киноиндустрии – за океан. В Штатах он начал с ролей третьего плана, попутно играя в основанном им театре венгерской общины. В 1929-м он получает заметную роль полицейского инспектора в фильме «Тринадцатый стул» – между прочим, жанр этого фильма впервые в истории кино определяло словечко «хоррор». К тому времени Лугоши уже 2 года блистал на театральных сценах Бродвея в плаще графа Дракулы. Поговаривали, что для первых спектаклей реплики Дракулы венгерский актёр заучивал механически, настолько слабоват он был в английском. Словарный запас с годами расширялся, но венгерский акцент, от которого Лугоши и не думал избавляться, только добавлял Дракуле таинственного шарма. Наконец, в 1931-м на экраны выходит фильм Тода Браунинга «Дракула» с демоническим мадьяром в главной роли. Непревзойдённый эталон стиля «вампир»… Начался бум Лугоши. Дети пытались повторить его гримасы. Пятидесятилетний шалун появлялся на торжественных приёмах в костюме Дракулы. Раздавал интервью, устроившись в живописном гробу. Немало сумасшедших учёных, маньяков, убийц, чудовищ переиграл он в тридцатые годы. Стал суперзвездой времён Великой депрессии. Во всех статьях о Лугоши непременно указывают, что в те годы он получал восторженных зрительских писем больше, чем тогдашний первый красавец Голливуда Кларк Гейбл. И в сороковые стареющий актёр оставался главным киновампиром и монстром. В годы войны он сыграл Франкенштейна, а в 1948-м году снова выступил в роли Дракулы.

Играл Лугоши и «этих загадочных русских»: в суматошной антисоветской авантюрной комедии 1939 года «Ниночка» он во всём своём демоническом великолепии обернулся комиссаром Разининым, который с помощью агента Ниночки (Грета Гарбо) пытается урезонить оставшихся заграницей старых большевиков Иранова, Бурьянова и Копальского.

Его и хоронили в гриме и костюме трансильванского вампира. Винсент Прайс, коллега Лугоши по «ужасному» киножанру, воскликнул: «Может нам, на всякий случай, всё-таки вбить ему в сердце осиновый кол?».

Он стал легендой – героем песен, фильмов, комиксов. Олицетворение Дракулы ХХ века – сгинувшего, но оставшегося на плёнке. Из тридцатых годов он уставился на нас безумными выпученными глазами – и не отводит взгляда.

Изобретатели

И русские, и венгры справедливо считают себя народами любознательными, пытливыми, склонными к изобретательству. Одна из национальных забав и на берегах реки Дуная, и на набережных речки Москвы – поиск незаслуженно забытых изобретений. Тех, к которым причастны венгры и русские. Учёные, механики, самородки и самоучки. Кулибины! Братья Биро!

Если посмотреть на мир сквозь патриотические очки – окажется, что всё в мире изобретено русскими и венграми. Остальные только знай себе спешили в патентные бюро присваивать чужие открытия.

Борьба за национальные приоритеты в истории науки и техники развернулась и в СССР, и в Венгрии в середине ХХ века.

После Великой Отечественной в СССР власть поддерживала рост национального самосознания, а заодно и советского патриотизма. Именно тогда у нас футбольных голкиперов стали называть вратарями, форвардов – нападающими, И это очень хорошо, что, вместо скверно переваренных нашим языком англицизмов появились выразительные русские слова.

Конечно, «борьба с космополитизмом» порождала и немало анекдотических коллизий. Вот, например, доказывая, что честь изобретения велосипеда принадлежит русскому крепостному, цитировали дореволюционного историка: «Во время коронования императора Павла I, следовательно, в 1801 году, мастеровой уральских заводов Артамонов бегал на изобретённом им велосипеде, за что по повелению императора получил свободу со всем своим потомством». Потом, сверив даты, убедились, что речь может идти о коронации не Павла, а Александра I. Известно, что на той коронации тагильский крепостной механик Егор Кузнецов-Жепинский, изобретший конные «музыкальные дрожки» с верстометром и органом, поднёс их вдовствующей императрице Марии Фёдоровне, за что он был освобожден со всей семьёй. Вместе с Егором, в Москве был его племянник слесарь Артамон Кузнецов, который, хотя и «никакого отличия против других равно с ним работы исправляющих не делал», тоже получил с семьёй «вольную». Полагают, что именно это событие и является историческим зерном легенды.

И в России, и в Венгрии азарт борцов за национальные приоритеты в науке иногда брал верх над чувством меры. Тогда-то и появлялись анекдоты про «Россию – родину слонов». Но вершились и благие дела, возвращались из небытия имена незаслуженно забытых изобретателей.

Мечта о полёте

Не будем сводить весь смысл «борьбы за национальные приоритеты» к развесёлым абсурдам. В те годы тысячи людей узнали о настоящих забытых научных подвигах.

Во всём мире изобретателем первого управляемого дирижабля считают Фердинанда фон Цеппелина, но в реальности первый воздушный фрегат сигарообразной формы поднял в небо венгерский конструктор Давид Шварц. Это был летающий корабль, блиставший на солнце алюминиевым покрытием.

Начальный серьёзный опыт в дирижаблестроении Шварц получил в России! В Австро-Венгрии он не сумел добиться финансирования своих опытов. В России Шварц работал инженером и строил свой первый дирижабль. Алюминиевый каркас был продуман до мелочей. Промашка вышла с матерчатой оболочкой. Материя, которую закупили по правительственному заказу, за подписью самого всесильного министра финансов Вышнеградского, пропускала газ…

Крах русского дирижабля не смутил Шварца. В Германии он создаёт свой новый дирижабль – с алюминиевой оболочкой. Когда, наконец, всё было готово для успешного испытания и Шварца телеграммой вызвали в Берлин – на радостях он скончался от разрыва сердца. Автор умер, но испытания в 1897-м году прошли успешно! Среди наблюдавших за полётом первого дирижабля был граф Цеппелин, который поторопился выкупить у вдовы Шварца чертежи инженера и взял с неё расписку не патентовать изобретение мужа. Позже граф построил несколько дирижаблей, аккуратно патентовал все свои изобретения, а о Шварце, чьи разработки он использовал, предпочитал аристократично помалкивать.

В истории техники известны и такие случаи, когда открытие одного венгра было обнародовано под именем другого. Например, изобретение известной как «Говорящая газета» трансляции новостей по телефону, введённой в Будапеште в последние годы ХIХ века, все связывают с именем Тивадара Пушкаша, хотя техническое решение является заслугой также и Нандора Смаженки, который был в то время техническим директором будапештской телефонной сети.

Одним из венгерских изобретений все мы пользуемся каждодневно. Это авторучка братьев Биро, попросту говоря – шариковая ручка. Журналист Ласло и химик Дьёрдь Биро родились в Будапеште. Они мечтали изобрести перо, которое не оставляло бы клякс. И придумали ручку с шариком, который при движении по поверхности вращался и переносил чернила на лист. В конце 1930-х в Аргентине Биро запатентовали изобретение. Первыми оценили изобретение Биро британские лётчики: на высоте чернильные авторучки не писали, а шариковая работала без заминок. В те годы шариковая ручка была весьма и весьма дорогим удовольствием. Ласло Биро разъезжал по разным странам и везде старался выгодно продать своё изобретение. Но на американском рынке его опередил коммивояжер Милтон Рейнолдс, запатентовавший чужое изобретение в США. Рейнолдс сделался миллионером, а Биро не смогли отстоять свои права через американский суд.

Ласло Биро со своим изобретением

В СССР ещё в начале 1960-х шариковые ручки были диковинкой. Когда же они вошли в ежедневный обиход миллионов – лучшими оказались недорогие и надёжные шариковые ручки «Корвина» из Венгрии. И это чистая правда.

Генерал Лукач

Первое серьёзное сражение с фашизмом прошло, как известно, на испанской земле. Та война всколыхнула СССР, под барабанную дробь светловской «Гренады» породила впечатляющую романтическую традицию. Самым любимым иностранцем СССР стал овеянный легендами генерал Лукач, венгерский антифашист Мате Залка.

Мате Залка

Его настоящее имя – Бела Франкль, родился он в селе Матольч. Сын предприимчивого венгерского крестьянина, которому хватало расторопности содержать уютную старинную корчму, когда-то воспетую в стихотворении Петёфи, Бела учился в коммерческом училище в городе Матесалка. Потом название этого города, несколько видоизмененённое, станет его писательским псевдонимом. В самом начале Первой Мировой юноша добровольцем был зачислен в армию. Разумеется, это была воспетая Гашеком австро-венгерская армия.

Сначала будущий Мате Залка, подпоручик венгерских гусар Бела Франкль воевал в Италии, в тех местах, где сражался и Эрнест Хемингуэй. Их пути пересекутся и в будущем, Бела Франкль мог бы стать героем обоих известнейших романов Хемингуэя – «Прощай, оружие!» и «По ком звонит колокол», но стал героем только второго – испанского – романа. В Италии они сражались по разные стороны фронта, в Испании оказались братьями по оружию. Позже Бела Франкль оказался на русском фронте. И в 1916-м году, под Луцком, подпоручик Франкль попал в русский плен и вскоре оказался за тысячи километров от театра военных действий – в Хабаровске. С февраля 1918-го он уже воевал на стороне красных в начинавшейся Гражданской войне. Он снова попадает в плен – к колчаковцам. Но ему удаётся бежать. С 1923-го служил дипкурьером. Он интересовался прародиной венгров, много путешествовал по СССР. Потом поселился в Беликах, на Полтавщине, уединившись с тетрадями и пером, стал писателем. Писал и на венгерском, и на русском. Писал о войне, о революции. А в 1936-м году ринулся в Испанию, где превратился в генерала Пала Лукача.

Он воевал плечом к плечу с советскими командирами. И его воззвания к испанцам молниеносно получали миллионную аудиторию в русских переводах:

Народ Мадрида!

Мы извещаем тебя о твоем новом друге – о 12-й интернациональной бригаде.

Мы пришли из всех стран, часто против желания своих правительств, но всегда с одобрения рабочих, в качестве их представителей… Мы приветствуем испанский народ из наших окопов, держа в руках оружие, и клянемся не выпускать его из рук до тех пор, пока не отстоим вашу свободу, счастье…

Вперед за свободу испанского народа! 12-й интернациональная бригада рапортует о своем прибытии. Она сплочена и защитит ваш город так, как если бы это был родной город каждого из нас. Ваша честь – наша честь… Ваша война – наша война.

Салют, камарада!

12 ноября 1936 года.

Дебют поэта

Одним из тех молодых москвичей, кто, прислушиваясь к голосу радио, грезил о подвигах в Испании, был Константин Симонов. Симонову было двадцать три года, когда его имя стало известно всем любителям поэзии в СССР – и его первая крупная поэтическая удача связана с генералом Лукачем. Стихотворение так и называлось – «Генерал».

Через много лет поэт вспоминал: «Однажды, вскоре после того как газеты напечатали известие о гибели под Уэской в Испании командира Интербригады генерала Лукача, я вдруг узнаю, что легендарный Лукач – это человек, которого я не раз видел в Москве, и которого ещё год назад запросто встречал то в трамвае, то на улице, что генерал Лукач, погибший в битве с фашистами в Испании, – это венгерский писатель Мате Залка. В тот же вечер я сел и написал стихотворение «Генерал». О чем я говорил? О судьбе Мате Залка – генерала Лукача, но внутренне и в то же время с юношеской прямотой, горячностью, отвечал сам себе на вопрос – какой я вижу судьбу своего поколения в тогдашнюю неспокойную пору? С кого лепить жизнь? Это стихотворение было написано одним духом, в нем хромали рифмы и попадались неуклюжие строчки, но сила того чувства, которое было в моей душе, как мне кажется, сделали эти стихи моими первыми настоящими стихами».

Перечитаем и мы эти по-киплинговски мужественные строки:

В горах этой ночью прохладно.

В разведке намаявшись днем,

Он греет холодные руки

Над жёлтым походным огнем.

В кофейнике кофе клокочет,

Солдаты усталые спят.

Над ним арагонские лавры

Тяжёлой листвой шелестят.

И кажется вдруг генералу,

Что это зелёной листвой

Родные венгерские липы

Шумят над его головой.

Давно уж он в Венгрии не был —

С тех пор, как попал на войну,

С тех пор, как он стал коммунистом

В далеком сибирском плену.

Он знал уже грохот тачанок

И дважды был ранен, когда

На запад, к горящей отчизне,

Мадьяр повезли поезда.

Зачем в Будапешт он вернулся?

Чтоб драться за каждую пядь,

Чтоб плакать, чтоб, стиснувши зубы,

Бежать за границу опять?

Он этот приезд не считает,

Он помнит все эти года,

Что должен задолго до смерти

Вернуться домой навсегда.

С тех пор он повсюду воюет:

Он в Гамбурге был под огнем,

В Чапее о нем говорили,

В Хараме слыхали о нем.

Давно уж он в Венгрии не был,

Но где бы он ни был – над ним

Венгерское синее небо,

Венгерская почва под ним.

Венгерское красное знамя

Его освящает в бою.

И где б он ни бился – он всюду

За Венгрию бьется свою.

Недавно в Москве говорили,

Я слышал от многих, что он

Осколком немецкой гранаты

В бою под Уэской сражён.

Но я никому не поверю:

Он должен ещё воевать,

Он должен в своем Будапеште

До смерти ещё побывать.

Пока ещё в небе испанском

Германские птицы видны,

Не верьте: ни письма, ни слухи

О смерти его неверны.

Он жив. Он сейчас под Уэской.

Солдаты усталые спят.

Над ним арагонские лавры

Тяжёлой листвой шёлестят.

И кажется вдруг генералу,

Что это зелёной листвой

Родные венгерские липы

Шумят над его головой.

Русские соратники

В Испании генерала Лукача восторженно разглядывал великий русский воин ХХ века, которого в Интербригаде называли Павлито. Это был Александр Иванович Родимцев, в недалёком будущем – тот самый сталинградский генерал, чьё имя увековечено на волжском причале надписью: «Здесь насмерть стояли гвардейцы Родимцева. Выстояв, мы победили смерть». Будущий командир бессмертной 13-й гвардейской дивизии сражался рядом с венгерским героем. Другом и соратником Залки был и Павел Иванович Батов – в Испании его называли Пабло Фриц. В годы Великой Отечественной – командир 65-й армии, прослуживший в вооружённых силах Российской империи и СССР 70 лет.

Уже после войны маршал Рокоссовский представлял генерала Батова британскому фельдмаршалу Монтгомери: «Этот генерал первым форсировал Одер и открыл дорогу на Берлин!». Монтгомери тут же спросил: «А вы не родственник Суворова?». Сухопарый, невысокого роста, генерал Батов и вправду напоминал генералиссимуса, его и советские офицеры прозвали «нашим Суворовым».

После стихотворения «Генерал» Симонов несколько лет искал свидетелей гибели генерала Лукача. Именно Батов в 1943-м, в прифронтовой избе, ненадолго отвлекшись от ратных дел, рассказал Симонову о последних часах жизни Мате Залки. А Симонов подробно записал этот рассказ в своём фронтовом дневнике:

«…На рекогносцировку выехало три машины. Рядом с водителем нашей первой машины Эмилио, очень хорошим товарищем, испанским коммунистом, сидел политкомиссар 12-й Интербригады Густав Реглер, а на заднем сиденье – Мате Залка и я. Мы обогнули выступ скалы и вышли на прямую со скоростью сорок-пятьдесят километров. Дорога была прекрасная, но просматривалась со стороны Уэски.

Внезапно – сильный разрыв у правого переднего колеса! Машина дала ненормальный крен. Тяжело раненный Реглер крикнул, а Мате Залка сказал мне голосом, который помню до сих пор: «Фрицинька!» – приподнял с колена левую руку и снова опустил её. Машину бросило влево, к парапету над обрывом. Шофёр, раненный в руку и в голову, теряя сознание, круто вывернул вправо, и мы ударили в придорожный столб. Реглер вылетел от удара в кювет, а Мате Залка всем телом навалился на меня. Я тронул его висок – сплошная кровь. И одновременно почувствовал, что поднимаюсь ногами куда-то вверх и вылетаю из машины. Сильно ударился о бетон дороги и, должно быть, на какое-то время потерял сознание.

Я вскочил и увидел бегущего ко мне по кювету с сумкой санитара. «Премьере – генерал Лукач! Сначала – Лукача!» – крикнул я ему и повернулся к Мате Залке. Мате лежал на левом боку, полувывалившись из машины. Голова его касалась дороги, и всё было залито кровью… Помню, я почему-то подумал: неужели у человека может быть столько крови? Я ведь в десяти шагах, а кровь течёт по бетону ко мне. Санитар подбежал к машине, а я посмотрел на себя и вижу, что у меня фонтаном бьет кровь. Оказывается, это моя кровь тянулась по следу, когда я отошёл от машины. После этого ничего не помню. Рухнул и потерял сознание.

Очнулся в госпитале. На хирургическом столе – забинтованная большим-большим клубком ваты и бинтов голова Мате Залки. И вижу, что он ещё жив, что у него ещё ходит кадык. Потом вижу, начальник санитарной службы нашей бригады Хейльбрун, он тоже уже здесь, в госпитале. Говорю ему: консилиум генералу Лукачу! Мне всё ещё казалось, что что-то можно сделать. Хейльбрун подходит ко мне и говорит: «Колонель Фриц, вы посмотрите на свой китель, на свои волосы. Мозг и кровь Мате Залки впитались в ваш китель. Консилиум тут ни при чём». И я опять лишился сознания от потери крови.

После извлечения двух осколков и перевязки ко мне подошла медсестра, испанка лет тридцати, и с ней маленький мальчик. Уже потом я узнал, что это жена капитана республиканской армии. Она о чём-то говорила с врачом, а я, лёжа на носилках, опять потерял сознание. Когда очнулся, смотрю, рядом со мной другие носилки, на них эта медсестра. Я потом не видел ничего похожего. Это, знаете, такое переливание крови, буквой Т: стеклянный наконечник в вену к ней – стеклянный наконечник в вену ко мне, между ними резиновый шланг и груша; груша вбирает кровь у неё и перекачивает её в меня. Живу на белом свете – мне уже скоро семьдесят – с этой испанской кровью…».

А ещё говорят, что за несколько дней в тех местах были срезаны все розы, которые на славу цветут под испанским солнцем. Испанцы несли розы генералу Лукачу – на прощание.

Ресторан на Петровских линиях

Есть в старой Москве переулок, соединяющий Петровку и Неглинную – Петровские линии. Это слово не из московской топографии – линии. Оно пристало Петербургу, Васильевскому острову. Но у московских купцов, образовавших «Товарищество Петровских линий», возник замысел создать проезд между двумя богатыми улицами, который состоял бы из двух домов-близнецов, стоявших друг напротив друга, и представлял из себя линию магазинов. Для этого они наперво приобрели участок земли между Петровкой и Неглинной. Верховодил в товариществе купец первой гильдии Василий Иванович Якунчиков, миллионщик, трезвенник и поклонник муз, меценат, истово помогавший московской консерватории.

Словесный портрет Якунчикова мы находим в письме к нему знаменитого водочного короля и учёного В. А. Кокорева: «Я в первый раз имел удовольствие познакомиться с Вами на откупных торгах в Ярославле. Как сейчас представляю себе красивого юношу, с шапкой кудреватых волос на голове, с розовыми щеками и созерцательным взглядом на окружающее. Потом этот юноша уехал надолго в Англию, восприял там только то, что пригодно для России, и возвратился домой, нисколько не утратив русских чувств и русского направления. Этот юноша, – Вы, продолжающий свое коммерческое поприще с достоинством и честью для родины…».

В 1874 году этот самый В. И. Якунчиков – солидный, без малого пятидесятилетний господин – положил глаз на будущие Петровские линии. Нужно было превратить скучный двор в блестящий московский проулок – в своего рода малый Кузнецкий мост. Якунчиков не ошибся в выборе места: окрестности Петровки и Неглинки были сосредоточением купеческого блеске конца позапрошлого века.

В этом московском районе работали лучшие зодчие конца XIX века. Задавал тон архитектор Роман Иванович Клейн – коренной москвич, уникальный стилизатор, умевший с блеском интерпретировать и русскую, и европейскую, и китайскую эстетику. Но Клейна не хватало на всех московских заказчиков. И в Москве работали архитекторы-иностранцы – главным образом, выходцы из Австро-Венгрии, получившие первый опыт работы в Вене.

Приглашённый Якунчиковым архитектор Борис (Бернгард) Викторович Фрейденберг взялся за дело… Это была его первая большая самостоятельная работа в Москве. Первая, но далеко не последняя. Немало заметных зданий Москвы построил этот мастер, любивший пышные кондитерские декорации фасадов. Сандуновские бани, Центральный детский театр, Петровский пассаж… К сожалению, в официальных изданиях гостиницы «Будапешт» архитектора ошибочно величают Бейфрендбергом… Он был подданным Австро-Венгрии, появился в Москве аккурат к строительному буму 1870-х, когда разбогатевшее после Великих реформ купечество на лучших улицах некогда тихой Москвы возводило здания, чей облик должен был кричать о респектабельности торговых домов. Иностранный диплом в те годы не давал зодчему права на работу в Москве, и Фрейденберг защитил дипломный проект в московской Академии художеств. Он стал «классным художником архитектуры 3-ей степени». В таком качестве его и привлёк к работе В. И. Якунчиков – хозяин Петровских линий, поверивший в способности Фрейденберга. В помощь ему отрядили инженера К. И. Шестакова – и началось строительство четырёхэтажных близнецов, украшенных прихотливой лепниной. За этот проект комиссия Академии художеств присвоит Фрейденбергу высшую – первую – степень художника архитектуры.

Итак, Петровские линии – любимое детище Фрейденберга – распахнули свои новенькие дубовые двери для москвичей. На первых этажах – магазины, выше – гостиничные номера. Будущая гостиница «Будапешт» не раз меняла название: «Россия», «Элит», «Аврора». Роскошный ресторан, пристроенный к гостинице «Россия», назывался «Ампир».

Для Москвы с её сельским, слободским характером Петровские линии выглядят непривычно законченно – как интерьер обжитой квартиры с гарнитурными шкафами и сервантами. Зато архитектура напоминает уголки старого Пешта. Честь и хвала тому, кто решил открыть гостиницу и ресторан «Будапешт» именно в этом московском переулке. А случилось это в 1952-м году. Постановили: перестраивать здание под гостиницу «Будапешт». Между прочим, этот вопрос решали не отцы города, а – бери выше! – правительство всего Советского Союза. Тогда считалось, что гостиница, символизирующая дружбу с народом Венгрии – это дело государственное, важнее некуда.

Четыре года советские мастера и консультанты из Венгрии колдовали над интерьерами. Лучшие повара из Будапешта хозяйничали в новом ресторане, удивляя москвичей секретами мадьярской кухни. Открывали «Будапешт» в 1956 году. За четыре года и в Венгрии, и в СССР сменилась власть, более того, сменился политический режим. Трагические события 1956-го осложнили взаимоотношения народов, и всё-таки гостиницу открывали торжественно, с размахом. Было немало гостей из Венгрии – в том числе и официальные лица. И в вечернем московском небе зажглись неоновые буквы – «Будапешт», приглашавшие путешественников в одну из лучших гостиниц СССР, в которой, впрочем, никогда не бывало свободных мест. Каждый ребёнок, читавший сказку Маршака «Мистер Твистер», знал кредо московских и ленинградских гостиниц: «Мест нет».

После военных лишений и прокуренных коммерческих ресторанов времён послевоенной разрухи «Будапешт» поражал сочетанием старомосковского купеческого шика и венгерской экзотики. Вышколенный персонал создавал атмосферу высококлассного заведения. Нашлись и убеждённые поклонники венгерской кухни, которые старались перенять науку поваров «Будапешта» и в домашних условиях повторить пёркёльт из гусиной печени или гуляш по-венгерски. «Будапешт» стал одним из самых престижных ресторанов Москвы пятидесятых годов, куда вечерами приходила нарядная, торжественная столичная публика – дамы в длинных платьях с кружевами, мужчины в тяжёлых бостоновых костюмах. В гардеробах оставались солидные ратиновые пальто и каракулевые шубки.

Гостиница «Будапешт» в Москве

Для многих гурманов ресторан «Будапешт» стал излюбленным местом для гастрономических посиделок. Под боком – знаменитая Театральная площадь. Названия трёх здешних театров обыгрывалось в каламбуре: «Эх, не везёт мне ни в Большом, ни в Малом, ни в Центральном детском…». В «Будапешт» любили заглянуть после спектакля – чтобы успеть до закрытия ресторана отведать кофе с пирожными.

Если в ресторане царили чинные разодетые пары, то кулинарию осаждала толпа домохозяек, стремящихся добыть к обеду свежайших полуфабрикатов и пирожных. Кулинария ресторана «Будапешт» славилась кондитерскими изделиями в венгерском духе. Говорят, именно здесь москвичи узнали и полюбили венгерскую ватрушку, которую чуть позже стали выпекать на хлебзаводах уже «в промышленном количестве». Ох, уж эти ватрушки – чаще всего они стоили четырнадцать копеек. В привычных русских ватрушках творожная начинка открыта, а здесь запечатана в конвертик и посыпана сахарной пудрой – специально для лакомок. Кстати, русское слово «лакомка» венгры поймут без перевода, ведь по-венгерски «лакома» – это пир.

Гостиница «Будапешт» и в современной Москве держит марку. А вот тамошний ресторан теперь время от времени меняет названия и, увы, отошёл от венгерских кулинарных традиций. Зато ресторанчик под названием «Будапешт» появился на одной из московских окраин – в Алтуфьеве. Лучшие венгерские рестораны современной Москвы – «Эстерхази» на Маросейке и «Фасадъ» на Верхней Красносельской. А Петровские линии остаются одним из самых «европейских» уголков пёстрой евразийской столицы, в которой, по словам Есенина, «золотая, дремотная Азия опочила на куполах».

Русское слово «Икарус»

Два завода

Да, это слово давно стало русским. Мы настолько привыкли к «Икарусам», что иногда произносим его как синоним слова «автобус».

Началась эта история в старом Пеште, на улице Элемер. 1895-й год. Потомственный деревенский кузнец Имре Ури пытается начать своё дело в столице. Он сумел на трудовые сбережения открыть мастерскую конных экипажей. Ему удалось встать на ноги, а к 1920-м годам, когда лошадей сменяли автомобили, Ури научился производить корпуса для грузовиков и автобусов. Деревянные каркасы, обшитые стальными листами, Ури поставлял и для венгерских автобусов «Раба Л», и для «Мерседесов». В годы Великой депрессии старый кузнец отошёл от дел, передав фирму сыновьям. В годы Второй Мировой братья Ури производили самолёты. Они организовали и строительство понтонов для Красной Армии, форсировавшей Дунай.

Второй из праотцов «Икаруса» – Мориц Эмеи – в 1916-м году организовал производство автомобилей и самолётов. Название фирме дали в честь героя греческих мифов – Икара, который, как и его отец, Дедал, был знаменитым мастером. Икар имел отношение скорее к воздухоплаванию, чем к наземному общественному транспорту, но название оказалось успешным и для автобусов. Об Икарусе узнали в сопредельных странах, а в Югославии, под Белградом, даже возник автобусный завод под названием «Икарбус».

Любимец СЭВа

После войны заводы национализировали. Детища Ури и Эмеи слили воедино. В 1949-м открыли завод «Икарус», которому было суждено стать первой скрипкой венгерской индустриализации.

Всё началось с директивы: организовать серийный выпуск недорогих автобусов для трудящихся. Задание партии было выполнено, и, благодаря решению СЭВ в рамках социалистического разделения труда, «Икарус» стал крупнейшим автобусным заводом Европы. С конца сороковых на завод часто приезжали инженеры и мастера из России – с подмосковного Мытищинского завода. Делились опытом, кое-что перенимали…

В ноябре 1956 года на 55-м московском маршруте прошли тестирование диковинные импортные автобусы: французский «Шоссон», венгерский «Икарус» и немецкий «Бюссинг». Лучше всех показали себя венгерские машины!

«Икарус» на дорогах Союза

В громадных цехах Будапешта и Секешфехервара рождались лучшие автобусы социалистического лагеря, признанные и за его пределами.

Сэвовские страны помогали «Икарусу», чем могли: из ГДР (была в те годы такая страна) поставлялись фары, из России – передние мосты, топливные насосы – из Польши и Югославии. Но конструкторские проекты – святая святых! – всегда были венгерскими. Под ритмичный вой электрогитар рок группы из ВНР и ГДР воспевали «Икарус».

Завод процветал и благодаря Советскому Союзу: за сорок лет «Икарус» поставил в города СССР 143 тысячи автобусов! В лучшие годы на заводах «Икарус» выпускали 13–14 тысяч автобусов в год, из них половина уходила прямиком на Восток, в Россию.

Непревзойдёнными городскими и междугородними автобусами страны на долгие годы стали именно «Икарусы», добрые духи наших городов. Про них и анекдоты рассказывали – на любой вкус. Помня о русских морозах, конструкторы «Икаруса» старались усовершенствовать систему отопления. «Голова в холоде, живот в городе, ноги в тепле», – эта старинная пословица русских странников всегда актуальна. Внедрили автономное отопление с собственным движком, независимое от мотора. Случались и казусы: в некоторых городах СССР местные умельцы додумались, что автономную систему отопления «Икаруса» можно приспособить для собственных хозяйственных нужд. После воровских набегов на автобусные парки «Икарусам» приходилось идти в маршрут нетопленными и разочаровывать озябших пассажиров.

С «Икарусов» в СССР началось настоящее междугороднее автобусное сообщение. Междугородние «Икарусы» оживили необозримую российскую провинцию. Теперь из города в город, из колхоза в далёкий райцентр путешествовали с комфортом. В салоне красиво, чисто – как на пароходе. Отрегулировал спинку кресла – и спи безмятежно. А ещё в салоне – гардероб, буфет и телевизор. Ничем не хуже поезда. А ведь железной дорогой всю Россию не охватишь. И у каждого «Икаруса» – своё имя. «Мечта», «Ракета», «Москва» – названия автобусов.

К середине шестидесятых москвичи привыкли к «ЗИЛам-158» с их тесноватыми салонами, в которых всегда остро пахло бензином. И вдруг появились новейшие на тот период «Икарусы». В икарусовских салонах могли расположиться с комфортом 180 человек одновременно. Эта сдвоенная модель со знаменитой гармошкой так и называлась – 180-я. А в 1976 году, после новогодних праздников, в столицу прибыла «на службу» более совершенная венгерская модель – «Икарус-280». Я помню, какая радость охватывала стоявших на автобусной остановке, когда подъезжал новенький «Икарус»! Даже мрачноватые деловитые взрослые начинали улыбаться, а уж для детей поездка на «Икарусе» была наградой – вроде плитки шоколада. В «мёртвые часы», в середине рабочего дня, когда пассажиров было мало, можно было даже побегать по длинному салону.

Двухсотые модели были новаторскими: собирались из блоков по принципу детского конструктора. Автобус можно было удлинить и укоротить – превращая, как в известной кинокомедии, штаны в «элегантные шорты». За эту идею любимцу СЭВа преподнесли не только золотой диплом лейпцигской ярмарки, но и серебряный кубок принца Монако на конкурсе кузовов и серебряный кубок французской ассоциации кузовных ателье. Но ещё раньше пришло фольклорное признание – анекдоты!

Человек с арбузами

С автобусной остановки трогается «Икарус». И вдруг из магазина выбегает запыхавшийся человек, в руках у него два арбуза. Он бежит со всех сил, пытается догнать автобус, падает, роняет и разбивает арбузы, поднимается, бежит дальше. Народ в автобусе хохочет, веселье, да и только. Одна дама кричит в окно:

– Гражданин, и что это вы так бежите за автобусом, мы сейчас тут все со смеху попадаем?

А человек, лишившийся арбузов, на бегу отвечает:

– Непременно попадаете, ведь я водитель этого автобуса.

Главное – учиться!

Мальчик собрался выходить из «Икаруса» и толкает гражданина, стоящего впереди:

– Дяденька! Вы сейчас выходите?

Мужик смотрит на мальчика удивленно:

– Выхожу – не выхожу… Главное, чтобы ты, мальчик, учился хорошо!

Рефлектирующая интеллигенция

Пожилая женщина входит в переполненный «Икарус», никто не уступает ей место. Она вздыхает: «Неужели в Ленинграде не осталось интеллигенции?». Бравый майор, сидящий неподалёку, отзывается: «Да нет, мамаша, интеллигенции-то у нас полно, вот только автобусов на всех не хватает…».

Универсальные солдаты

В каком олимпийском виде спорта вот уже шестьдесят лет за пальму первенства конкурируют чемпионы из Венгрии и России? Можно назвать водное поло, можно – фехтование, но настоящий болельщик быстро и однозначно ответит на этот вопрос: «Современное пятиборье!». Тут уж никаких сомнений быть не может: классика пятиборья – это соперничество венгров и русских. Дружеское, джентльменское соперничество уважающих друг друга спортсменов. Офицерское олимпийское пятиборье, сложнейшая дисциплина! Верховая езда, фехтование, плавание, стрельба, кросс – полный набор солдатских доблестей. Венгрия и Россия не зря гордятся своей военной историей: пятиборцы из этих стран доказали своё превосходство на всех международных соревнованиях.

Уже в гомеровские времена богатыри, любившие помериться силой, практиковали комплексные соревнования, на которых проверялись быстрота, ловкость, сила, выносливость. В Древней Греции испытания «универсальных солдат» назывались пентатлоном. Нередко основателем пентатлона называют Ясона – того самого соблазнителя царицы Медеи и похитителя золотого руна… Это не вполне верно. Согласно мифу, Ясона можно считать участником соревнований по пентатлону, но никак не автором пентатлонного канона. Дело было так. Эллины плыли в Колхиду на корабле «Арго» – за золотым руном. По дороге заглянули на остров Лемнос, чтобы пополнить запасы воды и пищи. Этот остров оказался женским царством. С мужчинами на Лемносе был разговор короткий, и царица Гипсипила сперва хотела огнём и мечом истребить аргонавтов. Но на совете слово взяла нянька царицы, старуха Поликсо:

– Посмотрите на меня: я седая, я старая, я скоро умру. Когда старухи умрут, а молодые состарятся, кто будет впрягать быков в ярмо и пахать землю, и сеять хлеб, и срезать колосья в поле? Кто охранит город от нападения воинственных соседей и вас от тяжёлого рабства? Кто починит старый дом и построит новый? Кто будет жить после нас? Сами боги послали нам этот корабль и на нём пятьдесят отважных и сильных героев. По всему видно, что это не злые люди. Послушайтесь моего совета: позовите их к себе жить, пусть они останутся на Лемносе, пусть правят городом, пусть выберут себе жён и жёны родят детей, пусть станут пришельцы вам родными, будут вашей опорой во всяком деле и защитой от всех врагов.

Тогда лемносские женщины решили встретить аргонавтов как дорогих гостей. В честь героев устроили пир и спортивные игры, на которых аргонавты состязались в пентатлоне. Вскоре аргонавты уплыли за руном, а Гипсипила родила от Ясона двоих детей.

Сложился канон античного пентатлона. После аргонавтов на олимпийских играх и на других соревнованиях эллины прыгали в длину, соревновались в забегах на стадию, метали диск и копьё и, наконец, устраивали борцовские схватки. Мастера пентатлона соревновались, говоря современным языком, по кубковой системе – один на один. Победителем считался тот, кто превосходил соперника в трёх видах из пяти. Проигравший пятисерийную дуэль выбывал из соревнований. Разумеется, античный спорт сильно отличался от канонов нашего времени. Пентатлон – далёкий предок современного пятиборья. Известна более близкая нам легенда, объясняющая возникновение этого вида спорта. Героическая история, в которой офицер, получив приказ доставить важный пакет, скакал на лошади, переплывал реку, затем бежал, а по пути отбился от напавших врагов с помощью шпаги и пистолета.

Финиш Андроша Бальцо

Комплекс офицерского пятиборья по инициативе Пьера де Кубертена в 1912 году был включен в программу Игр V Олимпиады в Стокгольме.

Лучшие российские пятиборцы называют своими учителями венгров, ностальгически вспоминают о сборах на венгерских спортивных базах. А самый титулованный венгерский пятиборец Андраш Бальцо не скрывает, что равнялся на спортивные подвиги старшего товарища и соперника – Игоря Александровича Новикова.

Новиков – русский богатырь – жил в Армении. Этот не слишком курьёзный факт нередко становился поводом для шуток. Новиков вспоминал об одном из правительственных приёмов: «Ко мне подошёл Анастас Иванович Микоян, очень тепло поговорил со мной. А когда к нам подошёл Алексей Николаевич Косыгин, Анастас Иванович сказал ему в шутку: «Алексей Николаевич, вот посмотрите: Новиков – русский, а по-армянски говорит лучше, чем я». Алексей Николаевич тогда спросил, кем меня считают в Армении – русским или армянином. Я ответил: «Русским сыном армянского народа!» Алексей Николаевич улыбнулся, наверное, ему понравился мой ответ».

Андраш Бальцо, уроженец села Кондорош, под венгерским солнцем закалился не хуже, чем Новиков – под кавказским. Он с юности верил в свою спортивную звезду. Все занятия, кроме спортивных, казались ему пресными. А больше всего на свете любил лошадей – как и подобает настоящему мадьяру.

Однажды его спросили:

– Андраш, чем ты хочешь заняться?

– Только не учиться.

– Но необходимо же чем-то заниматься! Кем ты хочешь быть?

– Пятиборцем.

– Парень! Не будь дураком! Что ты станешь делать, если вдруг сломаешь ногу?! Чем будешь жить?!

– Тогда я покончу жизнь самоубийством.

Всё было поставлено на кон. И Андраш не прогадал. Он стал самым титулованным универсальным солдатом в мире, лучшим пятиборцем ХХ века. Спортсмены из России всегда были рядом – и в качестве соперников, и как собратья по спорту. Братство пятиборцев – это не пустая высокопарность. В СССР Бальцо всегда был желанным гостем и самым авторитетным экспертом по спортивному пятиборью.

И он никогда не забывал о своём русском собрате по спорту: «Успехи, которых я достиг, по праву могу разделить с выдающимся Новиковым. Я учился у него не только высокой технике, но и тому удивительно твердому характеру, которым обладал этот спортсмен». Эти слова Бальцо повторял в десятках интервью, опубликованных и в Венгрии, и в СССР, и в США, и в Мексике… А для следующих поколений пятиборцев – что в Венгрии, что в СССР – примером был уже великолепный Бальцо.

После блестящей спортивной карьеры Бальцо вернулся к деревенской жизни, занялся разведением лошадей.

Почти полвека русские и венгры сменяли друг друга на пьедесталах пятиборья. Настоящие друзья-соперники, учителя и ученики одновременно. Универсальные солдаты.

Тайны Балатона

Всех тайн Балатона мы не раскроем. Не пришло ещё время. Ограничимся рассекреченными архивами и хорошо законспирированными байками.

Это был год неспокойного солнца – 1968-й. В Париже строились баррикады: молодёжная революция! Глядя на Париж, забурлили другие респектабельные города Европы и США. А во Вьетнаме шла война, она становилась всё жесточе. Именно в 1968-м была уничтожена деревня Сонгми – сотни мирных крестьян. Эта карательная акция, проведённая американцами за тысячи километров от границ США, была не единственной. К жёстким решениям в международной политике склонялись и тогдашние лидеры СССР.

Руководитель ЦК Компартии Украины Пётр Ефимович Шелест был властным владетельным князем своей республики. Так и хочется сказать о нём словами Пушкина – «Богат и славен Кочубей, его луга необозримы, там табуны его коней…». Надумал Шелест сделать Украину важнейшим политическим перекрёстком Восточной Европы, арбитром в международных делах. Для этого требовалась шумная кампания космического, а на худой конец – всемирного масштаба. За Шелестом стояла крупнейшая «национальная» партийная организация в Европе! Под боком у Шелеста – Чехословакия или, как гласила тогдашняя политическая карта мира, Чехословацкая Советская Социалистическая Республика. И уж совсем близко – словаки, восточная часть ЧССР, где проживает немало венгров. А из ЧССР тем временем то и дело поступали сенсационные известия. Казалось, что в шеренге стран социализма, ведущих холодную войну с западным миром, обнаружилось слабое звено. Прага становилась всё более и более либеральной – свободы кружили голову. Свобода слова, свобода передвижений по Европе, многопартийность, частная собственность! Лидеры Словакии были недовольны радикализмом пражских реформаторов. И Шелест решил на этом сыграть. Он забросал своими сигналами лидеров СССР – партийного вождя Брежнева, руководителя правительства Косыгина и председателя КГБ Андропова. Все сигналы Шелеста гласили об одном: в Праге побеждает контрреволюция и мы должны, опираясь на словацких товарищей, самыми жёсткими мерами подавить «Пражскую весну». Москва сомневалась, не торопилась, готовила и проводила переговоры с «чехословаками», старалась надавить на ЧССР экономически и политически. Но Шелест обращался не только к Москве. Он занялся тайной дипломатией, контактами с Братиславой и Будапештом. Венгрия оказалась в центре политического узла этого кризиса. Во-первых, двенадцать лет назад похожая ситуация была в Венгрии. И Янош Кадар, ставший к 1968-му одним из самых влиятельных и уважаемых политиков в мире социализма, считал своим долгом не повторить кровопролития в родной стране. В сложившемся политическом многоугольнике Кадару следовало стать временным союзником Шелеста. Таким образом, он поддерживал политическое единство стран социализма и отвоёвывал Венгрии право на самостоятельную политику, на самобытный уклад экономики.

Янош Кадар

В ночь на 23 мая в небольшом посёлке на словацкой границе Шелест встретился с Василем Биляком. Разговор получился обстоятельный: говорили про грядущий чрезвычайный съезд КПЧ, который может узаконить все выкрутасы реформаторов, говорили о слабости Дубчека, о настроениях в армии и органах Госбезопасности ЧССР. Шелест – современный лидер! – записывал беседу на магнитофон. Биляк прямо заявил, что здоровые силы в Чехословакии нуждаются в помощи с Востока. Записи тайных переговоров Шелест передаст Брежневу. Москву настораживала чрезмерная инициативность Шелеста, но упускать возможность неофициального контакта Брежнев не мог. В июле Шёлест пригласит Биляка в Крым – не только для отдыха. Но словацкий коммунист опасался публичных визитов.

Пришлось Брежневу подготовить встречу заговорщиков в Венгрии, при посредничестве Яноша Кадара. 20 июля на военном самолёте Шелест тайно вылетел в Будапешт. Встречали его как разведчика – аккуратно посадили в автомобиль и доставили в резиденцию Кадара.

Два часа Шелест с глазу на глаз беседовал с Кадаром, который, как известно, свободно владел русским. Шелест знал толк в промышленности, в индустрии, и разговаривали они не только о делах чешских. Поговорили – и снова в автомобиль. Они отправились на Балатон, на правительственную дачу. Душный летний вечер перешёл в тёплую ночь. Сначала Шелесту было жарковато в пиджаке, он его снял. Потом надел и даже на всякий случай перевесил через руку лёгкий плащ. Как-никак, плащи – важный атрибут шпионского фильма. Потом, под утреннюю прохладу, переговорщики согревались венгерской палинкой и московской водкой, воспользовавшись гостеприимством братской Венгрии. На берегу туманного озера Петра Ефимовича ждал словацкий товарищ, Василь Биляк. Некоторое время они вдвоём бродили по тёмной набережной, а потом до пяти утра полуночничали на даче. Биляк просил об активном содействии в борьбе с реформаторами. Шелест проинструктировал его, как составить секретное письмо в Политбюро с просьбой о помощи. Без такого письма войска стран Варшавского договора никогда не перешли бы границы ЧССР! Именно там, ночью, на берегу Балатона решилась судьба Пражской весны. Разговаривали под шум волны, без магнитофонов, без свидетелей. Даже охранники остались поодаль. Письмо словацких товарищей в Политбюро ЦК КПСС стало поводом к началу силовой операции. Но ведь они разговаривали не только об этом письме! Шелест был человеком экспансивным, конечно, беседа получилась эмоциональной, с шутками, прибаутками и криками. Но все слова растаяли в волнах Балатона… В политическом детективе должна оставаться недосказанность. Во-первых, читатели любят атмосферу тайны, во-вторых, автору спокойнее спится, если он не сорвал с именитых героев все и всяческие маски.

Фабрика грёз

Изобретение Люмьеров – живые движущиеся картины, синематограф – в России узнали уже через пять лет после парижской премьеры на бульваре Капуцинов. Французскую диковинку показывали в антрактах оперетт, не только в столицах империи, но и в Харькове, Киеве, Нижнем Новгороде, Ростове-на-Дону. Было это в 1896-м году.

Как и в каждой уважающей себя европейской столице (а главный город венгров, несомненно, был истинно столичным городом и до распада Австро-Венгрии), в Будапеште появились энтузиасты волшебного фонаря с картинками. В современном Будапеште, на проспекте Ракоци, есть кинотеатр «Тисса». А в конце ХIХ века там было кафе «Веленце». Уютное местечко, где собирались торговцы и служащие, мелкие чиновники и даже короли богемы. Владелец кафе Мор Унгерлейдер был человеком большого темперамента, с фантазией и умением рисковать. Его другом и компаньоном был Йожеф Нейман, бывший циркач, акробат, натура артистическая. Кафе стало деятельным клубом со своим продуманным стилем, там заваривались политические дискуссии, там выступали артисты, устраивались литературные вечера.

Нейман и Унгерлейдер первыми в Будапеште загорелись идеей показа фильмов. История сохранила имя и метрдотеля «Веленце» Йожефа Бечи, который растянул посредине зала белую простыню, установил на столе проекционный аппарат и провёл первый в Венгрии киносеанс. Так завсегдатаи «Веленце» первыми в Венгрии познакомились с политым поливальщиком и увидели прибытие поезда. Нейман и Унгерлейдер сколотили фирму «Проектограф», чтобы покупать за рубежом новейшие киноленты. Друзья из «Веленце» стали несгибаемыми, всегда и ко всему готовыми пионерами синематографа, и им сопутствовала удача. За десять лет фирма встала на ноги и превратилась в настоящую кинокомпанию, в которой были сняты первые венгерские фильмы, весьма и весьма занимательные – «Охота на зайцев в Алфёльде», «Виды Будапешта», «Прибытие болгарского князя в Будапешт», «Соревнование в стрельбе по голубям на острове Маргит», «Похоронная процессия по перезахоронению останков Ференца Ракоци Второго в Будапеште и Кошице»… В «Проектографе» вышли и первые венгерские кинокомедии – «Пьяный велосипедист», «Карой Бауман». Сотни посетителей синематографических кафе и первых специализированных кинотеатров хохотали над фотографическими картинками под названием «Одержимые шахматной игрой». В фильме снимались профессиональные актёры-эксцентрики, один из которых изображал страстного любителя шахмат, которому даже в супе попадается шахматный конь.

Венгрия славится кондитерским великолепием и роскошной архитектурой Будапешта, но в кинематографе лучше проявились другие стороны национального характера. Многим лучшим венгерским фильмам присущ мрачноватый реализм. И здесь не обошлось без «руки Москвы». После войны венгры узнали советское кино. Им увлеклись многие молодые кинематографисты. Вместо лощёных упитанных джентльменов и кокетливых дам, к которым привыкли кинозрители всего мира, на экране жили веснушчатые оборванцы с винтовками, босоногие крестьянки, рабочие в мятых штанах и потёртых кепи. Погибал в водах Урала Чапаев, боролся за рабочее дело петроградский Тиль Уленшпигель – Максим, сочиняла песенку волжская письмоносица Стрелка… Никто не умел показывать жизнь босяков с таким чувством – то высоким штилем эпоса, то в духе народной комедии. Правда жизни восхищала. Попробуйте после какой-нибудь «Девушки моей мечты», «Тарзана» или «Большого вальса» посмотреть «Детство Горького» и «В людях» режиссёра Марка Донского – фильмы, заставившие многих в Венгрии по-новому взглянуть на искусство. Реализм и мистика фольклора, жестокая правда и сладостная мечта. В фильме звучат слова Горького: «Началась и потекла со страшной быстротой густая, пёстрая, невыразимо странная жизнь». Она потекла с экранов, её удалось выразить. Особенно странной эта жизнь виделась в Европе – волшебный мир удивительных фресок со сказочной живописной бабушкой, которая общается с домовыми, с бродягами, бурлаками, лихими волжанами. Нельзя было не напевать песню – пугающую, царапающую сердце, но не отпускающую. Многие запомнили её по-русски:

Город на Каме,

Где, не знаем сами.

Город на Каме, матушке-реке…

Не дойти ногами,

Не достать руками,

Город на Каме, матушке-реке…

Кама для венгров – не чужая река. Интересно, представляли венгры 1940-х берега Камы, на которых когда-то жили их далёкие предки – протомадьяры? В фильмах Донского эта песня звучала как таинственное, впечатляющее заклинание.

Это тончайшее искусство потеряно современными мастерами: говорить своим единственным киноязыком, не выпучивая приём – иногда ведь так выпучивают, что глаза на лоб вылезают. У Донского получился идеальный орнамент, все краски и линии сошлись. Конечно, горьковская трилогия была не единственным сильным русским впечатлением венгерских кинематографистов. Но от Донского проходит прямая линия к итальянским неореалистам, которыми увлекались венгерские режиссёры пятидесятых годов…

Ева Рутткаи

Наверное, ни в одной стране мира не шло столько венгерских фильмов, как в СССР. Некоторые венгерскими актёры становились в России всенародными любимцами, долетали до наших осин даже «жёлтые» сплетни, например, про Еву Рутткаи и Миклоша Габора. Но сплетни – это, конечно, не главное. Еву Рутткаи – девушку с непослушной чёлкой – российский зритель узнал совсем юной, по фильму 1955 года «Будапештская весна». А крепко полюбил – после комедии 1965 года «История моей глупости». Наивная, искренняя девушка мечтает стать великой актрисой, влюбляется в бывалого светского льва, знаменитого актёра. На фоне семейных коллизий вершится и история середины ХХ века. Капризы девушки неожиданно помогают герою не попасть под колесо истории в 1956-м году. Наивность и простодушие – как в сказке – вознаграждаются. Это очень непросто – снять лёгкое, ироническое кино, не впадая в безвкусицу и скабрёзность. Режиссёру Мартону Келети удалось – и зрители в Венгрии и России полюбили мудрую, нефальшивую комедию. В СССР фильм не раз повторяли по телевидению. Наверное, советским зрителям шестидесятых годов хотелось относиться к политической системе с такой же беззаботной иронией, как это получалось у венгерских актёров. Приблизила к нам Еву Рутткаи во всей её непосредственности актриса Мария Виноградова, озвучившая героиню «Моей глупости» на русском языке. Может быть, немногие помнят имя Марии Виноградовой, но её голос и в современной России знают все. Её голосом разговаривает мультипликационный Маугли. Её голосом кричит «Кири-куку!» сказочный Золотой Петушок. И Ёжик в тумане, известный всем любителям мультипликации в мире, говорит голосом Марии Виноградовой. А собственной персоной она сыграла уайльдовского Звёздного Мальчика в незабываемой давней экранизации. Еве Рутткаи повезло с русским голосом! А ещё больше повезло советским киноманам. С тех пор новых ролей Рутткаи в СССР ждали – и было их в советском прокате немало.

На сцене будапештского Театра Народной Армии Рутткаи дважды играла русских Наташ. Одну – в современной пьесе по роману Петра Павленко «Счастье», вторую – в инсценировке «Войны и мира». За роль Наташи Ростовой она получила премию Кошута. Вообще-то, скажу я вам, и по «Истории моей глупости» видно, что эта актриса была создана для Наташи Ростовой.

Будёновки Миклоша Янчо

Этого венгерского кинорежиссёра мы прижизненно величаем художником неповторимым, незабываемым, хотя сам он азартно отшучивается от пышных (но, право же, заслуженных!) комплиментов. Миклош Янчо развивал русскую тему в нескольких фильмах.

Янчо говорит: «Мы, венгры, – маленькая нация, поэтому мы тянемся к большим нациям, в том числе и к русским. Когда мы познакомились с русскими, мы узнали наконец-то, что такое большой народ». В фильме 1964 года «Так я пришёл» («Мой путь домой») он рассказал о своём знакомстве с русскими, о весне 1945-го. Венгерский юноша (образ для режиссёра автобиографический) сходится с молодым русским солдатом, которого сыграл Сергей Никоненко – актёр, у которого без видимой натуги получаются живые люди, простые и сложные, настоящие народные характеры.

Свой главный «русский» фильм «Красное и белое» Янчо снимал «к пятидесятилетию Октября», совместно с «Мосфильмом». Тема – венгры в Гражданской войне, их метания из белого плена к красным отрядам. Среди авторов сценария был и советский писатель Георгий Мдивани. Янчо поколесил по России, по безбрежной провинции – Владимир, Кострома, Горький, Саратов… Гармония березняков, спокойное величие монастырских стен – и смертоубийства Гражданской войны. Этот толстовский контрастный образ станет центральным для батальных сцен фильма. Усталые, исхудавшие бойцы в будёновках – и подтянутые белые офицеры с печатью обречённости в глазах.

Совестливого белого прапорщика, который морщится во время поспешных расстрелов, а потом приказывает расстрелять за мародёрство озверевшего есаула, сыграл Никита Михалков. А в есаула, который из солдата превратился в грабителя, перевоплотился Никоненко. Этот есаул нисколько не был похож на бойца из «Так я пришёл»! Запоминается фанатичный, целеустремлённый красный командир с маузером, которого играл Михаил Козаков. Он вырывает у жизни последний поцелуй, обнимая подвернувшуюся под руку медицинскую сестричку (в этом эпизоде дебютировала юная Вера Алентова) – и ведёт на верную гибель отряд мадьяр. В белых рубахах они идут на смерть, а оставшийся в живых товарищ, стеная над их телами, превратится в революционного мстителя.

Бессмысленные ритуалы войны показаны подробно и хладнокровно, в тишине, без патетической музыки. Перед нами – машинерия насилия, открытая с хроникальной достоверностью. Стиль Янчо – это длинные, длинные кадры и никаких театральных диалогов. «Я не владел искусством монтажа», – снова иронизирует режиссёр, объясняя свою приверженность к бесконечным кадрам, в которых кинематографическое время приближено к времени реальному.

В Венгрии фильм прошёл уже в 1967-м. В СССР долго не решались показать его массовому зрителю. Пришлось сократить некоторые «слишком натуралистичные» эпизоды – с обнажённой натурой, с жестокими расправами. Для советского проката придумали новое название – не «Красное и белое», а «Звёзды и солдаты».

Кадр из фильма «Звёзды и солдаты»

Через полгода после премьеры будапештской Янчо пригласили на московскую премьеру – в новенький кинотеатр «Зарядье». Поезд из Будапешта до Москвы идёт два дня. Морозная погода и железнодорожная атмосфера располагают к дионисийскому времяпрепровождению. Янчо вспоминает, как он в приподнятом настроении с вокзала был доставлен в кинозал, как выступал перед зрителями. А потом гостеприимные москвичи устроили банкет в честь венгерских кинематографистов. Миклошу Янчо запомнилось, что банкет проходил в офицерском клубе: как-никак, фильм посвящён становлению Красной Армии!

Сорок лет спустя, на московской пресс-конференции Янчо поведал об одном эпизоде того банкета: «Вдруг в помещение входит товарищ, по вертикали и горизонтали одинакового размера, и приветствует нас. Как выяснилось, это был бывший адмирал, а ныне начальник клуба. Он сказал: «Товарищи, кто снял этот фильм?» Мы посмотрели друг на друга и подумали, что сейчас будет гром и молнии. Мы с оператором говорим: «Мы». Пожилой человек наклонился над столом и по-русски три раза поцеловал нас. «Спасибо, товарищи, – сказал он, – всё именно так и было». Я тогда наклонился и на ухо оператору шепнул: «Наверно, он какой-то другой фильм смотрел?». Шутки в сторону, речь шла именно о «Звёздах и солдатах». Суровых ветеранов Гражданской войны захватил документализм фильма: они как будто вернулись во взаправдашний 1918-й год. И будёновки на актёрах были как будто не из мосфильмовского реквизита, а оттуда, из самых реальных кровавых воспоминаний.

Пожалуй, никто из иностранных кинематографистов не рассказал о России так правдиво, так точно, как Миклош Янчо.

Пар изо рта

В России всем любителям кино хорошо известно имя Иштвана Сабо – для искушённой публики он уже лет тридцать остаётся одним из самых авторитетных режиссёров мировой кинематографии. В 1967-м году, на Пятом Московском международном кинофестивале Иштвану Сабо вручили главный приз за фильм «Отец». Для москвичей проблематика этой картины была близка: молодой герой хочет побольше узнать о своём отце, который, предположительно, погиб от рук гитлеровцев. Для советской молодёжи шестидесятых поиск высоких жизненных смыслов тоже был связан с поколением погибших отцов, навсегда оставшихся молодыми. Уже в восьмидесятые годы в СССР полюбили и «Мефистофеля» – пожалуй, самый известный фильм Сабо, на очень важную для России тему – о художнике, порабощённом властью.

Иштван Сабо

Россия для Сабо – не чужая страна. Несколько раз он снимал в своих фильмах Олега Табакова, вдохновлялся образами русской классики, часто гостил в Москве. Сабо вспоминает: «В свое время я очень неплохо знал Москву, по крайней мере, ее центр. От улицы Горького до Новодевичьего кладбища, которое хранит немало дорогих мне могил. Прежде всего – Чехова…Манеж, Таганка, кинотеатр Россия… Помню, как в Театре на Таганке смотрел удивительный спектакль «Гамлет» с Высоцким в главной роли… Потом был спектакль «Мастер и Маргарита» Булгакова. Тогда в Москве было много интересного». Несколько лет назад Президент России вручил венгерскому режиссёру Пушкинскую медаль «За большой вклад в сближение и взаимообогащение культур народов Российской Федерации и Венгерской Республики и укрепление дружественных отношений».

А однажды Иштван Сабо произнёс такую речь:

«Когда мы смотрим игровое кино, мы сразу же понимаем, что перед нами неправда: есть сценарий, актеры, все запланировано. Но это, иной раз, хотя бы попытка приблизиться к правде. А вы, наверное, знаете, как в 30-е годы Сталин по случаю празднования 7-го Ноября держал речь на Красной площади? Во время речи испортилась камера, и очень важный момент речи не попал на пленку. Режиссер и оператор, знавшие заранее, что их повесят, сказали об этом Берии. И ему удалось добиться, чтобы Сталин приехал на Мосфильм снять этот кусок ещё раз. Он сказал ту часть, которая выпала из новостей. Сделали монтаж. Но тут выяснилось, что на Красной площади было холодно, и у Сталина во время речи шёл пар изо рта. В студии, где он говорил, не было пара. Пришлось отвезти актера в Сибирь, снять с ним этот момент речи и наложить пар на речь Сталина. Это делали в конце 30-х годов! Теперь представьте, что можно сделать сейчас! Скажите мне, что нужно, и я вам сделаю, главное, чтоб живого человека там не было. Чтобы не мешался».

Так рождаются легенды. Когда-то режиссёр, много лет изучающий природу политической власти, услышал байку, в которой история переплелась со смелым вымыслом. А потом, годы спустя, рассказал об этом в интервью – и легенду уже не вырубить топором.

Дело было так. Немцы под Москвой. Проводить парад опасно. Но Сталин придавал большое значение и тому параду, и своему выступлению перед красноармейцами. Парад перенесли с десяти утра на восемь. Оператор «Союзкинохроники» Иван Беляков – один из немногих оставшихся в осаждённой Москве известных кинематографистов! – поздновато узнал об этом. Он прибыл на Красную площадь к восьми часам, когда парад уже начался, и ассистенты не успели наладить синхронную звукоаппаратуру. Запечатлеть речь Сталина не удалось. Киношники уже готовились к худшему, но генерал НКВД Кузьмичёв их утешил, как мог: «Правительство знает, что вам не удалось заснять речь товарища Сталина по вине органов, не предупредивших о новом времени начала парада». Однако к 17.00 их пригласили на площадь Дзержинского. Там Белякову предложили всё-таки снять синхронно речь Сталина – вторым дублем. Для этого в зале Большого Кремлёвского дворца возвели фанерный макет Мавзолея. И даже открыли все окна, чтобы в помещении сделалось морозно, чтобы пар изо рта всё-таки шёл! Но Сталин с трибуны бутафорского мавзолея повторил свою речь – а пар так и не пошёл. Слишком натоплено было во дворце! Этот эпизод – без пара изо рта – вошёл в известную документальную ленту «Разгром немецко-фашистских войск под Москвой», получившую в тот год «Оскара». Это действительно был главный фильм года. Не случайно до сих пор о тех съёмках рассказывают легенды – то про актёра, то про фельдъегеря, которого перебрасывали в студёную Сибирь, чтобы приложить сибирский пар ко рту Сталина…

Охотники на фазанов

Встреча на высшем уровне

Как и любой по-настоящему успешный политик, Янош Кадар делал ставку не на изысканную себялюбивую элиту, а на представителей большинства. История предупреждает: горе тому правителю, который всерьёз пленится такими фальшивыми бриллиантами, как уважение аристократии или элитарной интеллигенции. И Кадар не любил людей с патрицианскими замашками, с декадентским флёром. А вот простецкого товарища Хрущёва уважал. Даже когда Хрущёв уже давно был пенсионером союзного значения, отставником и, по российской традиции, от него следовало шарахаться как от прокажённого. А Янош Кадар присылал ему к праздникам ящики яблок «Джонатан» и вина «Серый монах». Такое внимание к отставнику не нравилось многим в Москве и в подмосковных правительственных резиденциях.

Царская охота была одной из немногих традиций дореволюционного времени, которую с энтузиазмом переняла новая коммунистическая элита. Со времён Троцкого охота была едва ли не главным развлечением кремлёвских вождей. А уж для Леонида Ильича Брежнева охота стала страстью, которая не была секретом для широкой общественности. «Я полюбил охоту с детских лет и не забываю этого спорта по сей день», – заявил он в интервью, растиражированном на весь мир. Брежнев как ребёнок радовался, когда его объявляли «королём охоты». И огорчался, если зарубежные товарищи неточно трактовали его охотничьи пристрастия. Однажды Брежнев принимал в Кремле американских бизнесменов. В качестве традиционного подарка они преподнесли лидеру СССР охотничью собаку. Надо сказать, что саму собаку в Кремль не привели, но вручили Брежневу её портрет и сувенирный ошейник. Все заметили, что Леонид Ильич сильно расстроился. А он простодушно заявил переводчику:

– Вот дураки-то! Не знают, что я не хожу на охоту с собаками. А тут зачем-то собаку привезли, какой-то ошейник подарили…

Но это было на склоне лет кремлёвского вождя. Во время визита в Венгрию, о котором мы вспоминаем, Брежнев ещё не был по-стариковски обидчивым. Но охоту любил страстно. Не в последнюю очередь – охоту фазанью, на которой проявлялся спортивный азарт генсека. Он любил соревноваться и бить рекорды, интересовался результатами товарищей. Однажды в Киргизии на фазаньей охоте Брежнев напрямую спросил егеря:

Леонид Брежнев и Янош Кадар

– А Полянский (в те годы – заместитель Председателя Совета Министров СССР) сколько фазанов здесь настрелял?

Егерь ответил, что не знает, что Полянский охотился с другим егерем. Брежнев то ли в шутку, то ли всерьёз покачал головой:

– Никто не говорит. А Полянский всё хвастается Микояну: “В Киргизии тридцать штук за час уложил”. Врёт, небось!».

Венгры, пожалуй, бережнее всех в Европе хранят старинные охотничьи традиции. Охотничьи угодья венгерских аристократов сохранились и в суматошном ХХ веке, превратившись в государственные охотхозяйства. Да такие, что любо-дорого посмотреть. За последние десять веков венгры показали себя истинными гурманами охоты. Ещё в XIV веке король Ладислав (Ласло) Венгерский написал книгу о соколиной охоте, которой зачитывались не только в Венгрии. Венгрия и сегодня – мировой лидер по воспроизводству фазанов. Фазанья охота – это одна из визитных карточек страны. Любят венгры и оленью охоту, и весеннюю охоту на вальдшнепов. Умеют устраивать пышные охоты в старинном стиле – в исторических костюмах, с соблюдением нюансов ритуала… Так что сердце любого заядлого охотника при упоминании Венгрии начинает биться чаще. Не исключением был и Брежнев – самый истовый охотник из всех вождей СССР.

Февраль 1965 года… Брежнев и Подгорный прибыли в Будапешт. В их свите был человек, хорошо знавший Венгрию, имевший представление о мадьярских охротничьих традициях.

Стороны были заинтересованы в сближении, но приглядывались друг к дружке не без настороженности. Новые лидеры СССР хотели наладить дружеские отношения с Яношем Кадаром, чтобы не только Хрущёву он присылал гостинцы. А лучше всего – чтобы перестал присылать Хрущёву, а направлял посылки только актуальным советским политикам.

После переговоров Кадар, зная главную страсть советских руководителей, предложил поохотиться на фазанов. Сели в комфортабельный, но обставленный без крикливой роскоши правительственный поезд «Серебряная стрела», которым Кадар очень активно пользовался – и отправились на юг Венгрии, где всё уже было готово для фазаньей охоты. В этом поезде проходили совещания и переговоры, здесь витал деловой дух. Но Брежнев явно был настроен не на «делу время», а на «потехе час».

У Кадара и Брежнева были противоположные хобби: венгерский лидер любил перекинуться в карты, а Брежнев в свободные часы азартно стучал в домино. Расположились в вагоне. Кадар попытался продолжить беседу на политические темы, но разговор не клеился. Как вспоминает свидетель тех событий, не имея под рукой подготовленных материалов, Брежнев (в те годы ещё вполне бодрый и деятельный) считал за благо не касаться государственных материй. Предпочитал осторожненько молчать и улыбаться. Кадар быстро оценил ситуацию и перевёл разговор в безобидное русло охотничьих баек. Председатель Президиума Верховного Совета СССР Подгорный оказался кладезем охотничьих историй. Почти четыре часа он со знанием дела рассказывал анекдоты. Свои байки нашлись и у Брежнева. Однажды, выжидая лося, он залез на дерево, и в самый решающий момент сук обломился. Брежнев свалился чуть ли не на лося. Животное в панике убежало, а генсек потом долго лечил травмированную руку. О таких эпизодах в мужских охотничьих компаниях принято рассказывать обстоятельно и с юмором. Вдоволь посмеявшись, охотники почувствовали, что напряжение переговоров спало, и вместе с крепким венгерским кофе в поезде заварилась дружба Кадара и Брежнева.

Традиционная для Брежнева охотничья закуска – колбаса. Брежнев – охотник опытнейший – неизменно деловито распределял роли: кому готовить закуску, кому разливать водку, кому следить за временем. Госсекретарь США Киссинджер на всю жизнь запомнил, как в Подмосковье Брежнев на охоте шутливо приказал ему:

– Ну что, Генри, приступим? И не сиди без дела – бери нож и режь колбасу…

А венгерская колбаса – это просто чудо. От одного запаха, да на свежем воздухе, душа в небеса улетает.

Охотились в духе ХХ века – без оркестров, без рожков, без лишней торжественности.

«Егеря начали выгонять фазанов, – описывает спутник Брежнева ту охоту, – которые буквально сотнями стали вылетать из зарослей. Многие из них тут же падали камнем, сраженные меткими выстрелами.

Кадар и его товарищи стреляли редко, больше просто наблюдали, обмениваясь между собой впечатлениями. Брежнев же палил вовсю! С ним рядом находился порученец для того, чтобы перезаряжать ему ружьё.

Леонид Ильич, отстрелявшись в очередной раз, не глядя, протягивал пустое, ещё дымящееся ружьё порученцу и принимал от него новое, уже заряженное. А бедные фазаны, которых до этого прикармливали несколько дней, всё продолжали волнами лететь в сторону охотников.

Эта бойня, которая и по сей день стоит у меня перед глазами, прекратилась лишь с наступлением темноты».

На обратном пути Янош Кадар опять завёл разговор на серьезные темы.

«Брежнев не спорил, – вспоминает наш мемуарист, – хотя конкретных ответов не давал, отделывался обещаниями вернуться к этим вопросам в будущем. Мысль его, по-моему, всё ещё вертелась вокруг недавней охоты, приятные впечатления от которой он не хотел портить никакими серьёзными разговорами». На славу в тот вечер поохотились на фазанов вершители судеб Европы и мира – в котомке Брежнева насчитывалось два-три десятка фазанов. Не посрамили ни венгерских охотничьих традиций, ни русской стрелковой славы. О политике, несмотря на старания Кадара, всерьёз поговорить не удалось. Но, прощаясь после такой охоты, они дружески обнялись и подмигивали друг другу как приятели.

Яноша Кадара и сегодня тысячи венгров называют в числе крупных деятелей истории. И для русских людей Кадар остаётся одним из наиболее известных венгров, наряду с Листом, Кальманом и Пушкашем. Разумеется, есть у него и яростные недоброжелатели. Политика не бывает чистой, а Кадар руководил страной целых тридцать лет. Случались и потрясения – даже кровавые. Трудно спорить с Шандором Петёфи:

Я дочитал до конца летопись рода людского…

Что же такое – она, наша история? Кровь

так и сочится из скал, скрытых в тумане былого,

и до сегодняшних дней льётся сильней и сильней.

…Но он всегда был рачительным хозяином и патриотом родной страны, для которой «гуляшный социализм» был не худшей исторической судьбой в ХХ веке. И из всех прозвищ Кадара наиболее известным остаётся такое – Добрый король Янош…

А из охотничьих баек, которыми обменивались в тот день венгерские и советские друзья, мы выбрали одну:

Любимый фазан барона…

Однажды к венгерскому барону прибыл сановитый гость из России. В знак особого расположения, его пригласили поохотиться на фазанов в старом, заросшем родовом парке.

Гостя сопровождал слуга барона. Когда русский увидел фазана и поднял ружье, слуга прошептал:

– Это Александр, любимый фазан барона. Господин барон никогда не стреляет в Александра.

Через несколько минут он заметил ещё одного фазана и снова приготовился к выстрелу. Но слуга не унимался:

– Это Делия, любимица госпожи баронессы. Господин барон никогда не стреляет в Делию.

Когда гость увидел третьего фазана, то даже не поднял ружье, но слуга торжественно кивнул:

– Можете стрелять, это Виктор. Самый нелюбимый фазан господина барона. Господин барон всегда стреляет в Виктора.

Гроссмейстер Андрюша

История шахмат в ХХ веке мистически связана с политической историей. Противостояние Бобби Фишера с советскими гроссмейстерами – одна из кульминаций холодной войны. Война Карпова и Каспарова не случайно совпала с болезненным периодом перестройки и распада СССР. Каждый эпизод в истории шахмат вызывает споры вплоть до пощёчин и разрыва старых друзей. Лишь две истины невозможно оспорить: русская советская шахматная школа была сильнейшей и наиболее массовой, а венгерская красавица Юдит Полгар – сильнейшая шахматистка всех времён и народов.

Детство дуайена

Живёт в современном Будапеште шахматист, который обыгрывал Ласкера, Капабланку и Алехина – чемпионов мира по шахматам, второго, третьего и четвёртого в истории. А также Эйве, Ботвинника и Смыслова – чемпионов, в хронологическом порядке, пятого, шестого и седьмого. Вообще-то его зовут Андор, но с тридцатых годов он отзывается на ласковое русское имя «Андрюша», а советская паспортистка его записала на французский лад: «Андрэ». На все эти имена он отзывается – и мы будем называть его на разные лады. Андрэ Лилиенталю девяносто восемь лет, весь ХХ век он провёл за доской, он – дуайен мировой шахматной семьи. У этого удивительного человека две Родины – Россия и Венгрия.

Его мать была певицей, отец – инженером и заядлым автогонщиком. Не случайно в мире шахмат гроссмейстер Лилиенталь отличался авантюрным артистическим характером. Лаура Лилиенталь имела успех не только в Венгрии и Австрии, но и на российской сцене. В судьбе Лилиенталя каждый эпизод связан с Россией.

Отец шахматиста, Арнольд Лилиенталь, накануне Первой Мировой войны (и задолго до Остапа Бендера и Адама Козлевича!) участвовал в автопробеге «Москва – Санкт-Петербург» и занял призовое второе место, чем очень гордился. Андор родился в 1911-м году, и не где-нибудь, а в Москве! Родители работали в России: родив сына, мать продолжила оперную карьеру в императорском Большом театре. Накануне войны Лаура Лилиенталь с младшими детьми, родившимися в России (у двухлетнего Андора была четырёхлетняя сестра Маргит), отправилась в Будапешт. Она намеревалась забрать у бабушки своего старшего сына Кароя и шумной большой семьёй вернуться в Россию, к кулисам Большого и московской публике. Но началась Первая Мировая – и Арнольда Лилиенталя, как подданного Австро-Венгрии, сослали из Москвы в Оренбург. Лаура с детьми осталась в Будапеште. От мужа не было ни строчки, ни весточки. Переживания отняли у Лауры Лилиенталь оперный голос. Из певиц она переквалифицировалась в портнихи. Пройдёт несколько лет – и Арнольда Лилиенталя найдут в Вене. Но к семье он не присоединится, отделавшись скромной денежной помощью детям. У него была новая жена – русская, с которой Арнольд познакомился в Оренбурге. «Некрасивая, но с идеальной фигурой», – отметит в воспоминаниях Андор.

В Будапеште Лилиентали жили на улице Доб, 34. В школе Андрэ быстро заслужил репутацию отпетого хулигана. Директор школы был уверен, что Андор «закончит свои дни на виселице». Он учился в одном классе с Яношем Кадаром – крупнейшим венгерским политиком ХХ века.

Много лет спустя он не без азарта вспоминал о детских проказах: «Рассказывая о своём детстве, я забыл упомянуть об одном «доблестном» поступке, совершённом мною тогда. Однажды около нашего дома в Будапеште на улице Доб проезжал автомобиль (тогда автомобиль был редким явлением), где сидели два пассажира, дама c господином, и шофёр. Я взял большой шмат лошадиного навоза и бросил его прямо им на головы! Шофёр и сидевший рядом с ним господин выпрыгнули и побежали за мной. Я со своей хромой ногой очень рисковал, поэтому быстро спрятался под ступени, где стояли мусорные ящики. Они побежали искать меня дальше. Но, слава Богу, я спасся. Вот каким “очаровательным” мальчиком я был!»

В шахматных кафе

Шахматами Лилиенталь увлёкся в Будапеште. В середине двадцатых годов он был учеником портного. Призрак коммунизма бродил тогда по Восточной Европе – то и дело венгерские рабочие объявляли забастовку, сидели без работы и фабричные портные. От нечего делать они сражались в шахматы. Юноша оказался способным учеником портного – и вскоре на фабрике достойных соперников у него не осталось. Он играл в будапештских кафе, выигрывал сытные обеды и ужины и подумывал о карьере профессионального игрока. Что и говорить, профессия авантюрная, Шахматная лихорадка привела его в Вену, а позже – в Париж. Там, в кафе «Режанс», он сразится со знаменитыми гроссмейстерами, и сам чемпион мира Александр Алехин благословит его словами, которые Андрэ Арнольдович помнит по сей день: «Молодой человек! Вы прекрасно ориентируетесь за доской, но нужно работать над собой». А ведь в «Режансе» Лилиенталь победил Алехина! Русский чемпион мира предложил тогда молодому Лилиенталю сыграть четыре партии блиц. Три партии выиграл Лилиенталь, одну – Алехин. Лилиенталь вспоминает: «Александр Александрович покраснел и сказал: «Давайте ещё сыграем четыре партии». Я ответил: «Доктор! Я больше с Вами не хочу играть. Хочу оставить этот результат на вечную память!» А. Алехин только засмеялся и не обиделся, несмотря на то, что по характеру он был очень нервный. Можно сказать, он со мной даже подружился».

В наши дни старейший гроссмейстер мира Лилиенталь признаёт Алехина лучшим шахматистом ХХ века и – вспоминает, вспоминает… «У него была кошка, которую Алехин возил по всему свету. Звали её Чесс – шахматы. Однажды кошка пропала, и Алехин был в панике. Даже турнир прекратили. Оказалось, Чесс занималась любовью и пришла обратно через положенное время, но уже вместе с котятами. И все поздравляли Алехина, хлопали, радовались…

Алехин – чемпион мира и Франции, но оставался человеком русским, даже в Париже при оккупации. Так получилось: некуда было ехать. И потом, когда стали писать против него письма, я был среди трёх шахматистов, их не подписавших. Так тогда и сказал: против друзей писем не пишу. Он был другом: как-то ещё давно надо было играть в Париже в блицтурнире, а денег у меня не было. Алехин внес за меня залог, и тот турнир я выиграл. Хотел ему возвратить деньги, а он мне: Что вы, что вы. Разбогатеете – вернёте».

Мокрый костюм

Удача нашла Лилиенталя в Штубнянск-Теплице (Чехословакия), где он выиграл турнир, набрав 9 из 12, опередил Пирца, Флора и других известных шахматистов.

С этим турниром у Лилиенталя связано одно из комических воспоминаний молодости. Во время турнира в Штубнянске-Теплице Андрэ похвалился Флору, что может проплыть под водой весь бассейн гостиницы, где жили участники. Флор тут же предложил пари. Андрэ немедленно согласился и стал раздеваться. Но Флор «уточнил»: в костюме! Тогда Андрэ на глазах изумлённой публики нырнул и в костюме проплыл 50 метров под водой. Администрация отеля, обрадованная неожиданной рекламой, – а эта история вызвала шумный интерес в маленьком курортном городке, – купила Лилиенталю новый, довольно дорогой костюм, да ещё и чемодан белья вдобавок, что вместе с выигранным пари оказалось неплохим призом, заработанным ещё до окончания турнира!..

Москва шахматная

В 1935 году Лилиенталь получает лестное приглашение на Московский шахматный турнир. Дадим слово шахматному дуайену:

«Нас, участников турнира, поместили в самую лучшую гостиницу – в «Националь». Рядом – Красная площадь, и из окна комнаты был хорошо виден Кремль. Условия были превосходными: блестящая кухня – кушайте икру красную, чёрную, вино пейте, сколько хотите, только надо было расписаться на счёте. Однажды шведский гроссмейстер попросил меня расписаться на его счёте. Попросил он потому, что должен был поститься, а на самом деле ел мясо и вылакал вино и водку, и ему было неловко перед организаторами. Я, конечно, охотно неоднократно расписался, чтобы выручить моего коллегу и друга.

Я всегда был безграмотным в политике. Читал детективы и не знал, чем же фашизм отличается от коммунизма. Когда в 35-м меня пригласили на международный турнир в Москву, я с удовольствием приехал. Подошёл ко мне один из лидеров тогдашней Москвы Крыленко: «Хотите завтра пойти к Ленину?» «Конечно». Я был горд этим приглашением и решил похвастаться перед коллегой: «Меня пригласил на встречу Ленин!» Увы, меня разочаровали и пристыдили: оказывается, Ленин уже давно умер, и я должен был пойти всего лишь в Мавзолей».

Однажды утром в парикмахерской гостиницы «Националь» брились кубинец Хосе Рауль Капабланка и Андрэ Лилиенталь. По жребию им предстояло вечером того дня играть между собой в предпоследнем туре. Спортивная ситуация сложилась так, что Капабланка шёл на первом месте, опережая на очко Ботвинника, а Лилиенталь – на четвёртом.

– Как собираетесь играть? – спросил кубинец соседа с намыленной щекой.

– Не знаю, – ответил Лилиенталь.

– Ничью хотите?

– Хочу, но не знаю, как это делается.

– Очень просто, вы играете белыми. Мы разыгрываем дебют четырех коней, быстро разменами упрощаем позицию и расходимся.

«Я догадывался, – улыбается Лилиенталь, – что кубинец, пользовавшийся успехом у женщин, назначил и на этот вечер рандеву. А значит, мечтал освободиться пораньше. В общем, мы пришли в Музей имени Пушкина, где проходил турнир, сели за столик и быстро, как заранее договорились, разыграли дебют. При таком сговоре немудрено, что играл я машинально. И вдруг увидел, что получил худшую позицию. Так расстроился, что сделал ещё один плохой ход. Он сделал ответный ход – такой же плохой. Для того, разумеется, чтобы выровнять позицию.

Между тем время шло, я сделал ферзём уже 21-й ход, положение на доске вроде равное. И пора заканчивать «борьбу». Но по регламенту соглашаться на ничью раньше 30-го хода шахматисты могли лишь с разрешения турнирного комитета. А он был подчинен оргкомитету, который возглавлял видный государственный деятель того времени Николай Крыленко, на общественных началах руководивший Всесоюзной шахматной секцией. Мы с Капабланкой пригласили его к нашему столику, чтобы официально зафиксировать ничью. Неожиданно я по глупости спросил: «Вам нравится, Николай Васильевич, как мы разыграли дебют четырех коней?»

Крыленко отменно разбирался в шахматах, а потому скептически взглянул на позицию и шутливо заметил: «По-моему, это был дебют не четырех коней, а двух ослов. Ну, да Бог с вами».

Лилиенталь признался: «Мне показалось, что стены и потолки музея стали пурпурными от стыда. С тех пор, какое бы турнирное положение ни занимал мой соперник, я непременно играю, что называется, до последней капли крови…». Думается, в словах про борьбу «до последней капли крови» есть преувеличение. Если верить остроумным очевидцам, очень похожая история почти два десятилетия спустя снова случится с Лилиенталем, а его соперником будет один юный шахматист, который впоследствии прославится под сенью Мельпомены. Об этом речь впереди.

Тогда же, в 1935-м, во время легендарного московского турнира Андрэ Лилиенталь увидел в фойе красивую блондинку, которая сразу запала ему в душу. Он сказал в шутку одному из организаторов турнира Еремееву: «Если меня не познакомят с этой женщиной, я выхожу из турнира». Вскоре жене в Будапешт полетела телеграмма: «Полюбил навсегда. Прости и пойми, что остаюсь. Люблю и тебя. Верю в твое счастье. Целую. Андор». С Евгенией Михайловной он проживёт больше сорока лет. После её смерти снова женится на русской, вновь овдовеет и, наконец, встретит свою четвёртую по счёту, третью русскую жену – Ольгу, с которой и поныне живёт-поживает в Будапеште.

Советский Союз он называл шахматным Эльдорадо. Россия защитила гроссмейстера от нацизма, который уже утвердил свои порядки в Европе. Он поселился на Рождественке, стал играть за московский «Спартак». Но на шахматных олимпиадах ещё не раз выступал за Венгрию – и был лидером венгерской команды. Наконец, в 1937-м получил советское гражданство. В паспортной графе «национальность» было написано: «венгр». Он быстро привык к советским папиросам, которые любит до сих пор (а ещё говорят, что «Беломор» укорачивает жизнь!). Брат Лилиенталя жил в Лондоне, дядя был председателем Комиссии по ядерной энергетике в США… Франтоватый джентльмен с такими родственниками по всему миру был для сталинской Москвы фигурой экстравагантной. Когда над ним сгущались тучи подозрительности – он без обиняков писал прямо маршалу Берия: «Это несправидлива, я невинаватый. Прошу разобратся…». Наивность обезоруживала, и тучи рассеивались.

Однажды в Свердловске он поставил мировой рекорд – дал сеанс одновременной игры на 200 досках! В 1940-м году в Большом зале Московской консерватории проходил 12-й чемпионат СССР по шахматам. Знаменитый орган заслонили огромные демонстрационные шахматные доски, за которыми следили переполнившие зал счастливчики. Болельщики наводнили улицу Герцена – переписывали друг у дружки ходы шахматистов, обсуждали, просчитывали варианты… Настоящая шахматная лихорадка! Пальму первенства отдавали Ботвиннику и Кересу. Всё чаще звучали в разговорах шахматных гурманов фамилии Котова и Смыслова. Лилиенталь сообщал репортёрам: «Во время подготовки к чемпионату СССР я особое внимание уделял физкультуре, занимаясь водным спортом. Чувствую я себя сейчас отлично. Приложу все усилия, чтобы хорошо сыграть в этом ответственном соревновании».

И вот – сенсация: Лилиенталь побеждает Ботвинника! А в последней партии турнира одолевает шедшего на первом месте Бондаревского и становится чемпионом СССР. За эту победу ему присваивают звание гроссмейстера и награждают денежной премией. Но Ботвиннику быстро удалось взять реванш: он добился проведения матч-турнира за звание абсолютного чемпионата СССР, в котором приняли участие шесть лидеров чемпионата 1940 года. Лилиенталь уже укатил с гастролями в Сибирь, преспокойно давал там сеансы, когда его телеграммой вернули в Москву и усадили за стол «абсолютного первенства». На том турнире Ботвинник доказал своё превосходство, а Лилиенталь оказался лишь пятым из шести. В том абсолютном чемпионате определялся кандидат на матч с действующим чемпионом мира Алехиным…

В СССР Лилиенталь прижился. Получил престижную квартиру на Берсеневской набережной, стал своим человеком в кругах советской богемы, среди которой было немало любителей шахмат – стоит назвать одного лишь великого композитора Сергея Сергеевича Прокофьева!

Лилиенталь любит повторять:

«Пусть иностранцы не обижаются на меня, если я скажу, что, если они хотят счастливой жизни, то пусть женятся только на русских женщинах! Между прочим, Хосе Рауль Капабланка, чемпион мира, был женат на русской, её тоже звали Ольга. Рихард Рети, великий шахматист (есть дебют, изобретённый Рети, называется «дебют Рихарда Рети»), тоже женился на русской, актрисе. Её отец был известный писатель (к сожалению, никак не вспомню его фамилию). Венгерский композитор Кальман, писавший оперетты, тоже был женат на русской. Это свидетельствует о том, что русские женщины являются идеальными женами. Запомните это, уважаемые мужчины-иностранцы!».

Сестра гроссмейстера Маргарита была актрисой, танцовщицей, выступала с венгерскими танцами. Она погибла в концлагере Дахау.

Когда Советская Армия вступала в Венгрию, на окраинах Будапешта к войскам выбежала пожилая женщина, кричавшая по-русски: «Я мать Лилиенталя! Я мать шахматиста Лилиенталя!» Среди солдат и офицеров нашлось много шахматистов, знавших или слышавших о гроссмейстере Лилиентале. Они успокаивали старую женщину: «Не волнуйтесь! Ваш сын жив! Он живёт в Москве…».

Личный чародей Сталина

Лилиенталь дружил с Вольфом Мессингом – легендарным телепатом, который выступал с концертными программами. Их судьбы схожи: Мессинг тоже перебрался в СССР, спасаясь от нацизма. В 1939-м бежал из захваченной немцами Польши. Сам Сталин отнёсся к необычным способностям Мессинга без скепсиса: удостоил гипнотезёра личной аудиенции, предоставил ему квартиру в Москве, разрешил публичные выступления. Андрэ Лилиенталь, как и сотни москвичей, с восторгом пересказывал байку о кремлёвской встрече Сталина и Мессинга.

– Вы, товарищ Мессинг, сможете выйти отсюда, если я не подпишу вам пропуск?

– Без этой бумажки? Оставьте ее себе на память!

– А если я дополнительно предупрежу охрану?

– Не возражаю!

– Если сможете выйти – встаньте вон там, возле дерева, – Сталин указал в окне это дерево и приказал своему секретарю идти за ним сзади шагах в десяти.

Через несколько минут Вольф уже стоял около указанного дерева. Сталин махнул рукой: мол, давай обратно ко мне!

Ещё через несколько минут Вольф Мессинг вошёл в кабинет.

– Как же вы прошли без пропуска? – удивился Сталин.

– Очень просто, я внушал охране: «Идет генерал, козыряйте и пропускайте».

В наши дни Лилиенталь охотно вспоминает о Мессинге:

«Сам Вольф внешне был очень похож на Бетховена. Верил в Бога. Обожал бриллианты: булавка в галстуке с камнем в карат, перстень прекрасный… Он был интересный и странный человек: очень боялся грозы, даже однажды спрятался в ванной комнате, боялся переходить улицу, если рядом не было светофора. Хотя в жизни был обычный человек, любящий безмерно свою собаку – овчарку. С наслаждением выгуливал ее по бульвару. Вольф любил читать детективы и фантастику. Так увлекался чтением, что мог два дня не есть, и Аида Михайловна очень сердилась».

Добродушный чемпион

Шахматисты – люди амбициозные, агрессивные, соперничество нередко превращается в войну, в которой пленных не берут. Великие гроссмейстеры перед решительным боем напряжённо настраивали себя против соперника, чтобы с ненавистью растерзать его на доске – «Нужно относиться к сопернику так, как будто он у тебя украл сто рублей!». Это называют «инстинктом убийцы» – что и говорить, необходимое качество для чемпиона. Добродушный острослов Лилиенталь – исключение. Быть может, потому он и не стал чемпионом мира… «Он никогда и никого не обидел ни за доской, ни в жизни», – говорит про товарища другой шахматный патриарх, русский гроссмейстер Василий Смыслов. Суровый Ботвинник вторит своему сопернику: «Он единственный из гроссмейстеров никогда не держал камня за пазухой!». Андор порой чувствовал неловкость, побеждая именитых шахматных мэтров. Однажды он даже заплакал, победив Эммануила Ласкера: посочувствовал стареющему королю шахмат. Его победа над Капабланкой вошла в сотни шахматных хрестоматий, это – классика шахмат. Андор пожертвовал ферзя – и… телеграфные агентства сообщили миру о сенсации: «Неуязвимый в шахматах Капабланка на турнире в английском Гастингсе был разгромлен молодым венгром Лилиенталем. В таком стиле Капабланка никогда и никому не проигрывал». И тогда, в рождественские дни 1935-го, в Гастингсе, сердце Лилиенталя ёкнуло от жалости к побеждённому кубинцу. Доброе сердце мешает турнирным победам, зато способствует долголетию. Он видел весь ХХ век и прочно обосновался в ХХI-м. У долгожителя Лилиенталя два секрета: он всегда по-доброму относился к людям и женился на русских женщинах.

Байки

Байки о шахматистах – почтенный жанр интеллигентского фольклора ХХ века. Среди шахматных маэстро водятся острословы, чудаки и оригиналы, и среди ценителей шахмат анекдоты о гроссмейстерах культивируются с давних пор – как десерт, необходимый после головоломок древней игры. Разумеется, немало баек посвящено жизнелюбивому шахматному патриарху из Будапешта. В пятидесятые годы любителям древней игры были хорошо известны имена четверых гроссмейстеров разных поколений: Штейн, Бронштейн, Таль, Лилиенталь. Шутники обыгрывали сходство этих фамилий. Нетрудно догадаться, что этот юмор крутился вокруг обряда обрезания.

Один случай сам Лилиенталь рассказал в воспоминаниях: «Приехав в Советскую Россию, я участвовал в турнире в Пярну, Эстония (Родина гениального гроссмейстера Пауля Кереса) и ещё очень плохо говорил по-русски. И вдруг я увидел на улице цыплёнка. Но тогда я ещё не знал, как сказать по-русски, что это цыплёнок. И я обратился к гроссмейстеру Котову: «Скажи, Котик (так я его звал ласково), как называется щенок от петуха?» Он чуть-чуть не упал от хохота и сказал: «Цыплёнок» Это эпизод ему так понравился, что он упомянул об этом в одной из своих книг».

Рассказывали, что один укротитель зверей рекламы ради предложил однажды Тартаковеру и Лилиенталю за солидное вознаграждение сыграть блиц-партию в… клетке со львом. «Арбитром» должен был быть… лев! Гроссмейстеры отказались от этого поединка, мотивируя тем, что лев мог неправильно истолковать шахматный кодекс.

В 50-е годы прошлого века нынешний главный режиссер театра «У Никитских ворот» Марк Розовский был ещё мало известен в театральных кругах, а вот в шахматных уже успел прославиться…

В доме пионеров, где он тогда занимался, сеанс одновременной игры давал Андрэ Лилиенталь, только что приехавший с представительного турнира. Все партии уже закончились, оставался один Марк. Он делал ходы вдумчиво, не торопясь. Венгерский гроссмейстер нервничал (видно было, что дела его плохи) и после каждого хода предлагал Розовскому ничью. Но Марк воспитывал в себе дух победителя! Только через добрых полчаса он сжалился над гроссмейстером:

– Дядя, вы так волнуетесь, что я согласен на ничью.

– Спасибо, милый, спасибо, родной, – Лилиенталь не находил слов благодарности. – Ещё минута, и я бы опоздал на свидание со своей возлюбленной.

Друг Фишера

В будапештской квартире Лилиенталя гостевали непримиримые противники, которым не суждено было встретиться за шахматным столом в матче за мировую корону – чемпионы мира Бобби Фишер и Анатолий Карпов. По советской традиции гостей хлебосольно принимают на кухне, где действует оптимистический принцип «Наш уголок нам никогда не тесен».

Лилиенталь чуть ли не единственный шахматист, который может назвать Фишера своим другом. Они познакомились в 1972-м году, в Рейкьявике, на матче за шахматную корону. Гроссмейстеры находились по разные стороны баррикад: Андрэ Арнольдович был одним из секундантов Спасского, а Фишер изо всех сил сражался с советской шахматной машиной. Но это не помешало дружбе. Лилиенталь вспоминает: «Фишер, протягивая руку, вместо традиционного приветствия, произнес: «А-а, е6: f6!». Это он процитировал мой ход из партии с Капабланкой, после которой и последовала знаменитая жертва ферзя. Как истинно гениальный шахматист, Фишер всё знал и знает о нашей игре. С той поры и дружим».

Андрэ Лилиенталь – старейший гроссмейстер мира

В 1990-е годы великий бунтарь и скандалист, американец Бобби Фишер стал изгнанником, его обвиняли в нарушении международного бойкота Югославии, а заодно и в утаивании налогов. Фишер публично плюнул на строгое письмо из Госдепартамента США, воскликнув: «Я заставил весь мир поверить, что Штаты – интеллектуальная держава, что в ней живут умные люди, а они вместо благодарности разорили меня, унизили меня, плюнули на меня. И я отвечаю им тем же». По всему миру Фишер бегал от американского правосудия, время от времени балуя информационные агентства дифирамбами Осаме Бен Ладену и Саддаму Хусейну. Некоторое время он скрывался в Будапеште, в квартире Лилиенталя. Лилиенталь ухитрился дружить с королём шахматного честолюбия, самым неуживчивым и нервным из шахматных гениев. Фишер полюбил русский борщ, который готовит Ольга, жена венгерского гроссмейстера – мог в два счёта съесть полкастрюли. Любил икру – хоть красную, хоть чёрную, охотно говорил по-русски. Ольга Лилиенталь вспоминает:

«У нас в гостях он очень любил смотреть российское телевидение. Причём все подряд – новости, концерты, фильмы… Любимых исполнителей и актёров у Бобби не было, но он всегда повторял, что русское телевидение – лучшее в мире. В какой-то момент российские каналы в Венгрии показывать перестали, и Фишер по этому поводу страшно сокрушался. Я выяснила, что надо купить «тарелку» и вызвать мастера. Так Бобби тайком от нас пошёл и всё сделал. А позже, как бы извиняясь, пояснил: «Вот, решил сделать вам на Новый год такой подарок”».

Чуть позже семейство Лилиенталей сыграло роль посредников между руководством международной шахматной федерации ФИДЭ и Фишером в одном деликатном деле. Президент ФИДЭ Кирсан Илюмжинов решил выплатить Фишеру гонорар за изданную давным-давно в СССР книгу. Кроме ста тысяч долларов, Фишер потребовал чёрной икры и не менее чёрного хлеба. Вечер в Будапеште удался. Илюмжинов передал Фишеру гонорар – и «тогда он взял нож, разрезал банковскую обертку и начал пересчитывать деньги, Лилиенталю неудобно стало, он аж руки вскинул: «Бобби, ну ты что делаешь, как тебе не стыдно!» Фишер и сам понял, что переборщил, взял авоську – знаете, в сеточку такая, понятия не имею, откуда она в Будапеште взялась, – и сгрёб всю кучу туда».

Ничья с Жириновским

В 2002-м году в Московском Кремле проходил шахматный «Матч нового века»: сборная России встречалась со сборной мира. Почётным гостем был Андор Лилиенталь. На открытие соревнований, кроме гроссмейстеров и любителей шахмат, в Кремль явились светские львы и свадебные генералы. Пожаловал и вождь либерально-демократической партии России В. В. Жириновский. Разыгралась история, которая, как мы надеемся, станет не последней байкой из жизни маэстро Лилиенталя. Предоставим слово Науму Дымарскому – известному спортивному комментатору и шахматисту: «На свободном месте рядом со мной неожиданно появился Жириновский с громоздкой шахматной доской. И завёл со мной разговор, мгновенно перейдя на «ты», хотя никогда до этого мы не встречались. Правда, польстив, заметил, что помнит мои шахматные репортажи.

Познакомившись с Лилиенталем, Жириновский попросил меня передать гроссмейстеру, что хочет с ним сыграть. Добрый Андрэ согласился. Я в качестве судьи разрешил начать борьбу, где белые фигуры захватил эпатажный депутат. Андрэ начал партию, двинув вперёд королевскую пешку, а через несколько ходов, «забыв» об обещании никогда не делать договорных ничьих, предложил мир. Жириновский, важно подумав, сказал, что согласен. Оказавшись в толпе болельщиков, Владимир Вольфович небрежно заметил: «Пожалел старика и принял ничью»…»

Всё-таки удивительная судьба досталась Андору Лилиенталю – не каждому удаётся родиться в кулисах Большого театра при государе императоре Николае Втором, а потом (ну, не через год и даже не через два, но всё-таки в пределах одной жизни!) разыграть гроссмейстерскую ничейку с Владимиром Жириновским.

Маэстро Кальман. Держаться чардаша!!

Он родился на берегу Балатона, в прекрасном Шиофоке. Музыка Кальмана была такой же праздничной, красивой и беззаботной, как этот город. Не музыка, а роскошный курорт! В Будапеште учился одновременно в музыкальной академии и на юридическом факультете. Сочинял романсы, симфонические поэмы. Однажды пошутил: «Может быть, мои симфонии не нужны миру? Эдак дойдёт до того, что я решусь на отчаянный шаг – возьму да и сочиню оперетту!». Легкомысленный жанр – презренный, но всё же заманчивый… Кальману было 26 лет, когда в Будапеште состоялась премьера его первой оперетты – «Осенние манёвры». Ключи к успеху он нашёл в музыке детства – в венгерском чардаше. Это был своеобразный девиз, жизненное кредо – держаться чардаша! В комедиях Кальмана чардаш отплясывают и русские, и французы, и немцы. Никто не сравнится с Кальманом по количеству международных шлягеров. Чардашам рукоплескали уже не только Будапешт и Вена, но и Россия, США, Германия, Франция… «Цыган-премьер», «Фиалка Монмартра», «Королева чардаша», «Марица», «Принцесса цирка» – без этих «бомб» и через полвека после смерти маэстро невозможно представить любую опереточную афишу.

Кальман любил Россию. Доказал эту любовь, женившись на русской. Их дочь вспоминала:

Имрушка Кальман

«Они познакомились в 1928 году в Вене, в знаменитом среди богемы кафе «Захер». Это был расцвет популярности 46-летнего Кальмана, его имя гремело на всю Европу. А моя мама – семнадцатилетняя молодая русская красавица с великолепной фигурой (немного выше отца), с рыжими волосами и ореховыми глазами. В те годы она мечтала стать актрисой. Она родилась в Перми, её мать, моя бабушка, эмигрировала из России в 1917-м году, и они отправились в путешествие по Европе. Будучи в Вене, зашли в кафе. За одним из столиков сидел отец. Однажды Вера пришла в кафе одна, и в этот день их глаза встретились – они улыбнулись друг другу. Папа назначил маме встречу перед театром и, представив её режиссёру спектакля, попросил дать для Веры любую роль. На следующий день мама уже участвовала в спектакле, отец даже помог купить одежду для её выхода, дав деньги в долг. Они стали встречаться, причём на все встречи Вера приходила с матерью! Отец неожиданно для себя влюбился в неё, роман развивался бурно, и вскоре, когда Вера забеременела моим старшим братом, он предложил ей выйти за него замуж.

Вера Кальман не стала знаменитой актрисой, как мечтала, но была настоящей женщиной, любила блистать, устраивать светские приёмы, красиво одеваться. У нас были слуги и повар-венгр. Отец был счастлив доставлять ей радость.

Ему было 55, когда я родилась. Добрый, тихий, немного грустный, задумчивый… Необыкновенно романтичный и чувствительный человек, он очень любил природу и уединение, был гурманом и большим сладкоежкой».

Кальман позорит армию

Какая популярность без скандала? Шумный успех «Королевы чардаша», которая искрилась венгерскими мелодиями, не давал покоя некоторым особо ревностным патриотам австрийской армии. Премьера состоялась в ноябре 1915-го, в разгар боевых действий. Как известно, в этой оперетте действует легкомысленный граф Бони, который только и делает, что волочится за красотками. Его опасная офицерская служба проходит в уборных артисток. На одном из премьерных представлений, когда Бони гарцевал по сцене в сопровождении кордебалета с песенкой «Красотки, красотки, красотки кабаре…», из партера послышался зычный офицерский голос:

– Позор!

Товарищи по службе поддержали командира, хором гаркнули: «Позор!». Замолк оркестр. Смутились красотки кабаре, и даже Бони прекратил пение.

– Вы оскорбили честь армии! – кричали из партера.

Тогда кронпринц Карл поднялся во весь рост в своей королевской ложе и крикнул офицерам: «Молчать!», а дирижёру велел продолжать веселье. Оперетта про Сильву, Эдвина и Бони была спасена, несмотря на «Публичное осмеяние представителей высшего общества империи», как писали о «Королеве чардаша» официозные газеты.

Шла Первая Мировая война. А «Королеву чардаша» на ура принимали во всех воюющих державах, по разные стороны фронта: и в Германии, и в России; и во Франции, и в Австрии. В Россию мелодии новейшей оперетты Кальмана привезли уже в конце 1915 года пленные австрийцы и венгры. Для сцены русские либреттисты законспирировали оперетту: назвали «Сильвой», изменили имена героев. Но музыку публика подхватила с таким же энтузиазмом, как это было в Вене и Будапеште. Полностью оперетту поставили в начале 1917 года в петроградском театре «Зимний буфф». Мелодии Кальмана скрасили столичной публике все треволнения отнюдь не беззаботного 1917 года.

И до наших дней «Сильву» в России ставят снова и снова. Достаточно сказать, что в советские годы вышли аж две полноценные экранизации этой оперетты, не считая популярных телеспектаклей, а скетчи (да и вообще самое популярное из русских либретто «Сильвы») писал сам Николай Эрдман вместе с Михаилом Вольгиным! И репризы Эрдмана «по мотивам кальмановской оперетты» десятилетиями входили в джентльменский набор каждого уважающего себя московского и ленинградского острослова. «Никто не застрахован от случайностей, как сказал Наполеон, проиграв битву при Ватерлоо», «Что главное для собаки? Нюх? Нет, для собаки главное – предки!», «Мотылёк? В самом деле, ничего страшного, ведь я мог узнать, что женат на каком-нибудь Скорпионе…». Зазвучали по-русски и «красотки кабаре», и «частица чёрта», и «любовь такая глупость большая» Спору нет, эрдмановские шутки на старовенские мотивы не соответствовали российской действительности ХХ века. Но от оперетты и не требуется жизнеподобие. Куда важнее мишура иронии, игра в высший свет, в имперскую австро-венгерскую экзотику.

Самокритичный маэстро

Великий романтик, непревзойдённый мастер фортепианной патетики, Ференц Лист, разумеется, повлиял на Имре Кальмана. Но ещё сильнее оказалось влияние танцевальной, балетной музыки Петра Ильича Чайковского. Кальман был переполнен эффектными, запоминающимися плясовыми мелодиями. Лёгкий жанр во все времена, во всех странах с боями завоёвывал право на существование. И Кальман нередко чувствовал неловкость перед такими современниками, как венгерский классик Бела Барток. Тень великого Листа тоже не отпускала, и однажды король чардаша объяснился с решительностью, присущей его легкомысленным героям в кульминационные моменты оперетты: «Я знаю, что одна страница партитуры Листа перевесит все мои оперетты – как уже написанные, так и будущие… Большие композиторы всегда будут иметь своих поклонников и восторженных почитателей. Но наряду с ними должны существовать и театральные композиторы, которые не пренебрегают лёгкой, жизнерадостной, остроумной, нарядно приодетой музыкальной комедией, классиком которой был Иоганн Штраус!»

Музыка в кредит

Музыканты любят в шутку уличать друг друга в воровстве. Надо сказать, что публика гораздо строже относится к проявлениям музыкального плагиата, чем сами композиторы, которые хорошо знают, что нот всего семь и все мелодии давно написаны.

Однажды студенты консерватории, два молодых венгерских композитора, спорили – кто у кого украл изящную мелодию. Кальмана – в ту пору тоже ещё всего лишь студента – попросили рассудить спорщиков.

– Друзья, не нужно ссориться. Вы оба позаимствовали эту мелодию… у Моцарта! – и он сел за фортепьяно и сыграл мелодию, написанную больше века назад великим австрийцем.

Похожую шутку, не сговариваясь с Кальманом, разыграл Никита Богословский, исполнив перед композиторами старинную немецкую песню, на которую точь-в-точь была похожа популярная мелодия одного из композиторов…

Через много лет после студенческой юности Имре Кальман зашёл в гости к композитору Легару. Автор «Весёлой вдовы» и ещё двадцати музыкальных комедий Ференц Легар – тоже венгр по происхождению – был главным конкурентом Кальмана на Олимпе оперетты. Но они хаживали друг к другу в гости. Не враждовали, а только иногда обменивались колкостями. В тот день, собираясь уходить домой, Кальман по рассеянности надел пальто Легара. Развеселившийся хозяин остановил гостя.

– Дорогой Имре, – сказал Легар, посмеиваясь, – ты можешь брать из моих оперетт любые мелодии, но моё единственное пальто, сделай милость, оставь мне…

Сладкие триоли

В молодости Кальман давал уроки композиции одному зажиточному дилетанту – наследнику роскошного дома в респектабельном районе Будапешта. Гонорар был жалким. Но Кальман пребывал в бедности и потому взялся записать сочинение ученика. После бесчисленных поправок и замен, наконец, Кальман придал произведению относительно приемлемую форму и сыграл заказчику «его» композицию.

– Восхитительно! – восклицал тот от раза к разу. – Какую прекрасную музыку я сочинил!

Кальман сыграл ему произведение в варианте с триолями. Это понравилось «композитору» ещё больше.

– Я хочу в этой редакции, – сказал он, пытаясь вручить Кальману нищенский гонорар.

– Этого слишком мало, – сказал Кальман. – Если вы, сударь мой, хотите получить ещё и триоли, вы должны их дополнительно оплатить.

Любитель триолей с кислой миной добавил пару ассигнаций.

Кальман пригласил друзей из музыкальной академии в ближайшую кондитерскую, и в течение получаса «триоли» были съедены.

Случай на границе

В 1938 году, когда Австрию уже загипнотизировали нацисты, и в Венгрии музыканты, не сочувствовавшие фашизму, чувствовали себя неуютно. Тень гитлеровской Германии нависла над всей Европой. Сначала Кальман переехал во Францию, но и в Париже его настигли гитлеровцы… Тогда композитор решил эмигрировать за океан, в далёкую Америку, где звучал джаз, извивались саксофоны и мало кто знал опереточные шлягеры Кальмана.

Вскоре в Будапеште и Вене острословы уже козыряли анекдотом о таможенных мытарствах Кальмана.

Вторая Мировая война. Суматоха, толкотня, волнения. У окошек, за которыми чиновники оформляли эмиграционные документы, толпилось множество людей. Работы у чиновников было невпроворот. От переутомления они то и дело ошибались, нередко случались неприятности. Искажали имена, забывали указать год рождения… И в важнейших эмиграционных документах Кальмана на мексиканской границе, которую он должен был пересечь, обнаружилась ужасающая ошибка: вместо «Кальман Имре» в документах было написано «Кальман Ирма». Естественно, что пограничник был несколько удивлен, увидев перед собой вместо Ирмы коренастого и солидного господина Имре. Кальман, который владел только венгерским и немецким, пришёл в ужас, не зная, как выйти из положения. Внезапно его осенило, он достал из саквояжа пожелтевшую театральную афишу, показал на название «Королева чардаша», потом на себя и стал на пальцах отчаянно объяснять чиновнику взаимосвязь:

– Кальман Эммерих – Кальман Имре – Кальман Ирма! Это одно и то же лицо!

Последнюю фразу он произнес по-английски – единственное, что он мог сделать. И он попал в точку! Пограничный чиновник восторженно раскрыл рот.

– О, Эммерих Кальман! – закричал он. – Знаменитый Эммерих Кальман, который написал так много прекрасных мелодий?! – и он довольно фальшиво запел популярную венгерскую мелодию.

– Прошу прощения, сеньор, – прервал его Кальман, – я хочу обратить ваше внимание…

– Я понял, я всё понял! Я большой ваш поклонник, господин Кальман! – заявил пограничник, поражённый знакомством с королём оперетты. – Вместо «Кальман Ирма» в документе должно быть «Кальман Имре»! Я не буду чинить вам никаких препятствий из-за этой маленькой ошибки. Такому человеку, написавшему такую замечательную мелодию… – И пограничник напел ещё одну популярную мелодию. А потом – ещё одну, кажется, это был чардаш. Он сиял, похохатывал, а вот Кальману почему-то было не по себе.

– Благодарю вас, – наконец-то композитор, грустновато улыбаясь, прервал пение пограничника. – Но должен уточнить, что все мелодии, которые вы только что пропели, принадлежат… Ференцу Легару!

Кофе и сигары

Какой венгр не любит чёрный кофе? Младшую сестру Кальмана однажды спросили:

– Как ваш брат создаёт свои оперетты?

Девушка ответила:

– Мой брат и его либреттисты встречаются ежедневно. Каждый день они выпивают несколько литров чёрного кофе, выкуривают бесконечное множество сигар, рассказывают друг другу анекдоты и хохочут на весь дом, потом долго говорят о погоде, о девушках, о политике… При этом они всё время спорят, ссорятся и кричат. Так продолжается день за днём в течение многих месяцев… И вдруг в один прекрасный день брат сообщает, что оперетта готова…

Влюблённый в Кальмана

В 1985-м году на экраны Советского Союза и Венгрии вышел фильм «Загадка Кальмана». Совместное производство советских и венгерских киностудий – «Мосфильм» и «Мафильм», «Совинфильм» и «Хунгарофильм». В заглавной роли – Петер Хусти, режиссёр Дьёрдь Палашти. Венгры. А автор сценария – Юрий Нагибин.

Русский писатель Юрий Нагибин был заядлым меломаном и много писал о музыкантах. Но сначала овладел искусством проникать без билета в Большой театр и в филиал Большого – на Лемешева! Это называлось ходить в театр «на протырку» – после первого действия, когда ослабевал контроль. Лемешев был его первой большой музыкальной любовью – с одиннадцати лет, с 1931 года. Много лет спустя Нагибин напишет: «Я знаю, любить теноров позволительно чувствительным девицам, а не будущему воину. Но что поделаешь, если будущий воин, даже став седоголовым бывшим воином, всё так же любит Лемешева?». Всю жизнь писатель умел увлекаться как мальчишка – и одним из сильных увлечений стал Кальман.

Нагибин, вспоминая о своих увлечениях, не мог обойти короля чардаша: «Так было и с Кальманом, под «легкомысленной звездой» которого я провёл длительное время, упиваясь неувядаемым очарованием его прелестных мелодий, встречаясь с людьми, живо помнящими самого маэстро – он умер сравнительно недавно, в 1953-м. В результате возникла повесть и фильм. Вдова Кальмана после просмотра фильма – а мы все очень страшились этого момента – сказала: «Боже мой, вы даже не попытались сделать героев похожими на нас. Ничего общего. Но знаете, не пойму, в чём дело, мне сейчас кажется, что мы были именно такими». Трудно переоценимая похвала. Фильм во многом отличается от повести. Венгерские коллеги заранее нацелились на создание яркого развлекательного действа – и преуспели. Но «за кадром» остались многие горестные коллизии жизни и творчества композитора, которого Шостакович, наряду с Оффенбахом, называл «гением оперетты».

Нагибин взахлёб говорил, фантазировал, размышлял о Кальмане. Обычно о короле чардаша писали языком броских театральных рецензий или великосветских сплетен – покровительственно похваливали, а чаще критиковали. Интеллектуалы в Венгрии любили повторять: «Мы нация Бартока, а не Кальмана». До Кальмана не снисходили… И вот русский писатель, заочный ученик Бунина, владевший тайнами высокой прозы, без сожалений посвящает Кальману несколько лет творческой жизни.

Казалось, фильм о Кальмане никому не нужен в Венгрии. А уж в СССР и подавно не хотели слышать про киносагу о легкомысленном авторе оперетт, которые, однако, «Мосфильм» и «Ленфильм» охотно экранизировали. Не привлекала перспектива биографического фильма даже русскую вдову композитора. Только один человек горел, пылал идеей будущего фильма – Юрий Нагибин. Советский писатель прилетел в Венгрию известным автором фильмов, увенчанных наградами международных фестивалей: «Председатель», «Чайковский», «Дерсу Узала», отмеченный заокеанским Оскаром…

Первые впечатления Нагибин изложил в дневнике: «Верушка Кальман, видать, была красива в молодости. Ей семьдесят один, но она стройна, сухощава, элегантна, подтяжка и прекрасная косметика держат лицо, движения женственны и даже кокетливы. Сыну Чарльзу 53 года, высокий, лысоватый, хорошо одетый; он композитор, сделал оперу по «Фабиану». Сюда они приезжали на премьеру «Марицы» и на «Кальмановские дни». Они видели «Чайковского», «Дерсу Узала», встретили меня с энтузиазмом, недостаточным всё же для того, чтобы поставить рюмашку. В фильме про незабвенного Имре заинтересованы морально – не очень, но материально – весьма».

Появятся в дневнике и более грустные записи: «Окружающие – венгры в первую голову – крайне неодобрительно относятся к моему намерению писать о Кальмане. «Вы же серьезный писатель!..» Они презирают Кальмана за популярность, общедоступность, за то, что он не озадачивает, как Барток или Кодай; раз он им понятен, значит, недорого стоит. Люди охотно развенчивают тех, кто приносит наибольшую радость: Верди, Чайковского, Кальмана, Дюма, Джека Лондона; в Америке стало модно оплевывать Хемингуэя, французы третируют Мопассана, в грош не ставят Анатоля Франса».

Нагибин страстно защищал Кальмана от строгих соотечественников, метался по «кальмановскому Будапешту» – заходил в гимназию, где учился композитор, осмотрел консерваторию, пил кофе в любимом ресторане молодого Кальмана. Отметил ловких и вкрадчивых официантов, порадовался тихой цыганской музыке – везде ценили и сохраняли традицию. Только о самом Кальмане говорили без восторгов… Съездил в Шиофок, в музей Кальмана, где даже музейные работники говорили о композиторе свысока. Это просто считалось хорошим тоном среди венгерской богемы – бранить Кальмана! Даже племянник короля чардаша – дипломированный музыковед – оказался ненавистником оперетты, который только и может морщить нос при упоминании чересчур знаменитого дяди. Одни лишь постаревшие опереточные примы не стеснялись любви к Кальману.

Кальман привёл Нагибина и в кабинет Яноша Кадара. Умный, ироничный политик вызывал уважение. Но и Кадар нисколько не походил на восторженного поклонника короля оперетты: «Вы не должны ждать, что венгерская интеллигенция сойдёт с ума от счастья, увидев на экране Кальмана. У нас многие считают его венским композитором или эмигрантом…». Нагибин принялся горячо доказывать, что Кальман, в отличие от Легара, всегда был верен венгерской музыке, прославил на весь мир чардаш… «Докажите это. И поменьше сахара», – улыбнулся Кадар. Нагибин был эмоционален, даже высокопарен: «Мы вернём Венгрии её блудного сына, у вас станет одним гением больше. Благословите на подвиг!». Глава государства только развёл руками: «Желаю удачи!».

Даже режиссёра фильма – Дьёрдя Палашти – пришлось убеждать в величии Кальмана. Совместный венгеро-советский фильм, напрягая жилы, вытянул упрямый бурлак Нагибин. Киностудиям пришлось раскошеливаться, расплачиваясь за авторские права на произведения Кальмана, разбросанные по миру. Изрядно обогатились и потомки композитора, унаследовавшие кальмановскую практичность. Картину хотели сократить до одной серии, но, в конце концов, насытили музыкальными номерами, и 130-минутный фильм «Загадка Кальмана» всё-таки вышел – в 1985-м году. Он, конечно, в реальности отличался от мечты Нагибина, но так частенько случается в кино: у сценаристов и режиссёров разное зрение. Вместе с венгерским режиссёром Палашти работал советский оператор Григорий Беленький. А Петера Хусти, исполнявшего роль Кальмана, окружали русские актрисы.

«Венгры – нация не только Бартока, но и Кальмана, и этим нужно гордиться», – говорил Нагибин, доказывал эту мысль страстно и упрямо.

Нечто очень важное объединяло судьбы Нагибина и Кальмана – даже не загадка, а тайна. Кальману – самому знаменитому венскому композитору – Гитлер предложил звание почётного арийца. Но Кальман предпочёл остаться венгром – и при помощи адмирала Хорти переселился сначала в Швейцарию, потом во Францию, а когда в Париже завелись гитлеровские порядки, отбыл в США. …Блокадный Ленинград. Лейтенанту Нагибину двадцать два года, он служит в отделе контрпропаганды политуправления фронта. Фронтовые политруки придумали листовку, которая гласила о премьере «Сильвы» в блокадном Ленинграде. На фотографиях – смеющийся зал, лица женщин, моряков, офицеров, детей. Цветы, овации… Листовка приглашала немецких солдат посмотреть спектакль, предварительно сдавшись в плен. Так и было написано – «листовка служит пропуском для сдачи в плен». Облетая немецкие гарнизоны в Чудове, Любани, Тосно, Нагибин сбрасывал с самолёта «кальмановские» листовки. А потом одна повзрослевшая блокадная девочка и ленинградский писатель Владимир Владимирович Недоброво рассказали Нагибину одну историю, в которой блокада, чардаш, Кальман и личные воспоминания Нагибина окончательно сплотились в единый образ.

Юрий Нагибин написал об этом рассказ – щемящий, молитвенный, в котором весёлая оперетта обернулась реквиемом. Рассказ о том, как нужен был Кальман в страшные дни ленинградской блокады. Если лёгкая музыка нуждается в оправдании – то вот оно. Прочитаем и перечитаем…

Юрий Нагибин. Из повести «Блестящая и горестная жизнь Имре Кальмана»

…Это случилось в блокадном Ленинграде. Три девочки собирались в Театр музыкальной комедии, на премьеру. Да, в театр, потому что, всем смертям назло, Ленинград жил. Полуголодные опереточные актёры давали радостный, зажигательный спектакль, чтобы поддержать дух своих земляков. Спектакль, где была романтика и неподдельная весёлость, горячие человеческие чувства и занимательная интрига, где сквозь условность жанра пробивалась настоящая, полнокровная жизнь. Они давали «Сильву».

«Сильва» в блокадном Ленинграде

И три девочки, соседки по коммунальной квартире на Кировском проспекте, две постарше, одна совсем маленькая – первоклассница, чудом раздобывшие билеты на премьеру, взволнованно наряжались, крутясь перед зеркалом, потускневшим от чада печурки и испарений варящегося в кастрюле столярного клея – деликатеса блокадных дней. Их «туалеты» были до слёз жалки – ведь всё что-нибудь стоящее давно обменено на хлеб и червивую крупу. Они натягивали чулки так, чтоб не было видно дырок, сажей подкрашивали давно потерявшие цвет туфли, прилаживали какой-нибудь кружевной воротничок, или поясок, или брошку из крымских ракушек. Старшая девочка хотела подмазать свои бледные губы, но заработала от общей квартирной бабушки подзатыльник. Худые как щепки, бледные и большеглазые, они казались себе в зеркале обворожительными.

Младшая из подруг ужасно беспокоилась, что её не пропустят, хотя спектакль был дневной, поскольку не хватало электроэнергии. В своей коротенькой юбчонке, из-под которой торчали байковые штанишки, и свитерке-обдергайке она выглядела совсем крошкой.

– Бабушка, – просила она, – ну бабушка, дай же мне чего-нибудь надеть!

– Сидела бы дома, – ворчала та. – Рано по театрам-то ещё шлёндрать! – Но всё же потащилась к сундучку и вынула оттуда клок истёршегося горностаевого меха – пожелтевшего, с почти вылезшими чёрными кисточками; некогда эта убогая вещица была горжеткой.

Близкий взрыв сотряс стены квартиры, где-то со звоном вылетели стёкла.

– Налёт, – огорчённо, но без всякого страха произнесла старшая девочка. – Неужели отменят спектакль?

– Спектакль состоится при любой погоде, – важно произнесла вторая по старшинству. – При лётной и при нелётной. По радио говорили.

Старушка набросила горжетку на худенькие плечи внучки. Истончившаяся от голода девочка обрела сказочный вид: не то «Душа кашля» из «Синей птицы», не то карлица-фея, но сама она была в восторге от своей элегантности.

– Совсем другое дело, – сказала она по-взрослому. – Теперь не стыдно идти на премьеру.

Подруги тоже успели собраться. Когда девочки выходили, маленькая приметила в прихожей выцветший и порванный летний зонтик.

– Бабушка, можно его взять?

– Да зачем он тебе? – удивилась старушка.

– От осколков, – сказала маленькая и, показав бабушке язык, схватила зонтик и выскочила на лестницу.

Они вышли из подворотни – три пугала, три красавицы, три маленькие героини, достойные своего великого города. Напротив их дома ещё дотлевали останки школы, разбитой прямым попаданием немецкой бомбы.

Они прошли мимо объявления, привлекшего их внимание: «Меняю на продукты: 1. золотые запонки, 2. отрез на юбку (тёмная шерсть), 3. мужские ботинки жёлтые № 40, 4. фотоаппарат ФЭД с увеличителем, 5. чайник эмалированный, 6. дрель».

Под яростным ветром девочки перешли Кировский мост – внизу взрослые и дети с бадейками на салазках набирали воду из дымящихся прорубей, – миновали памятник Суворову и краем Марсова поля, где стояла зенитная батарея, вышли на Садовую улицу, затем на Невский и оказались у подъезда Александринки – там помещался Театр музыкальной комедии. Словно в довоенные дни, у театрального подъезда кипела взволнованная толпа, походившая, правда, на довоенную лишь своим волнением и жаждой «лишнего билетика», но никак не обликом: бледные лица, ватники, платки, валенки. И всё-таки почти в каждом чувствовалось желание хоть чуть-чуть скрасить свой вид. Продавались программы на серо-жёлтой тонкой бумаге, а на афише значилось: Премьера. Имре Кальман. Сильва.

Девочки вошли. Раздеваться в почти неотапливаемом театре было вовсе не обязательно, о чём предупреждало объявление, но, подобно большинству зрителей, они сдали в гардероб верхнюю одежду, только маленькая сохранила на шее свою ослепительную горжетку.

Девочки прошли в зал, где было немало военных – преобладали моряки. Заняли места. Их бледные лица порозовели: ведь сейчас начнётся счастье, дивная сказка о красивой любви, и не будет ни холода, ни голода, ни разрывов бомб и свиста снарядов – немецкий огонь не прекращался во время спектакля, но никто не обращал на это внимания, – будет то, чем сладка и маняща жизнь.

И вот появился тощий человек во фраке, взмахнул большими худыми руками, и начался удивительный спектакль, где едва державшиеся на ногах актёры изображали перед голодными зрителями любовь, страсть, измену, воссоединение, пели, танцевали, шутили, работая за пределом человеческих сил. Исполнив очередной номер, они почти вваливались за кулисы, там дежурили врач и сестра, им давали глоток хвойного экстракта, иным делали инъекцию.

Но зрители этого не знали. Они были покорены и очарованы. Не стало войны, не стало голода и смерти. Всё отхлынуло – была любящая девушка из народа с нежным именем Сильва, и лишь её горести, её чувства были важны сидящим в зале…

И вот отгремел последний аккорд, стихли аплодисменты, широкие двери выпустили толпу.

Три девочки шли, пританцовывая и напевая: «Сильва, это сон голубой, голубой», – сами во власти голубого сна. Внезапно старшая девочка будто споткнулась, поднесла руку к сердцу и со странной, медленно истаивающей на худеньком лице улыбкой как-то осторожно опустилась на тротуар, приникла к нему, вытянулась и замерла.

– Людка, ты с ума сошла! – закричала её подруга. – Вставай немедленно! Простудишься!

– Люда, вставай, ну вставай же! – со слезами просила маленькая.

Она опустилась на корточки, стала тормошить неподвижную Люду.

– Чего шумишь-то, – проговорила старушка с санками, – не понимаешь, что ли?..

И тогда обе девочки заплакали, закричали.

– Плачь не плачь, назад не вернёшь, – сказала старушка. – Ступайте домой, я её свезу куда надо, мне не привыкать.

Она подняла почти невесомое тело, положила на санки и повезла…

Пей вино из полных чар!

Кто написал оперетту «Холопка», известную многим по музыкальному фильму «Крепостная актриса»? Вопрос для простого кроссворда, и ответ найти нетрудно: русский композитор Николай Михайлович Стрельников. Нетрудно найти и дату – 1929-й год, именно тогда состоялась, не побоимся этих слов, мировая премьера «Холопки» в Ленинграде.

Но не всё так просто в этом музыкальном детективе.

Оперетта – жанр не консервативный. Постоянные изменения в либретто, чехарда с именами героев, заимствования сюжетных линий, написание новых реприз – всё это никого не удивляет. В конце концов, не всякая шутка, рассмешившая Вену, рассмешит Будапешт, а то, что вызывает хохот в Москве, в Париже может не выжать и сдержанной улыбки.

Композитор Стрельников (1888–1939) родился в знатной петербургской семье и фамилию носил громкую – фон Мезенкампф. Его отец Н. Б. Мезенкампф был статским советником и приходился троюродным братом композитору Рахманинову. Рахманинов и учил музыке будущего мэтра советской оперетты. Успел Николай Михайлович поучиться и у старейшины композиторского цеха России, у Цезаря Кюи. Мать композитора – Анна Петровна Мезенкампф, урождённая Стрельникова, рано умерла, оставшись для сына святым воспоминанием. Она была талантливой пианисткой, ученицей Антона Рубинштейна. Будущий Стрельников поддерживал семейные традиции: играл на фортепьяно, с юных лет сочинял музыку. Следуя отцовским наставлениям, получил высшее юридическое образование, стал адвокатом.

Престижное Императорское училище правоведения окончил с золотой медалью. По всем дисциплинам у Мезенкампфа-Стрельникова была одна, высшая, оценка – двенадцать. Учёный совет присудил ему «шпагу Юстиниана» – традиционный переходящий приз для лучшего знатока римского права. Он сочувствовал революции, рабочему движению, оказывал правовую помощь рабочим и служащим, получавшим производственные травмы. Его другом стал корифей правоведения, также не чуждый искусств – А. Ф. Кони. Не оставляя адвокатской практики, он учится композиции в Петербургской консерватории у А. К. Лядова. Столичная публика ценила в Стрельникове талант музыкального критика, его статей меломаны ждали. Юристы и социалисты знали адвоката Мезенкампфа, меломаны – композитора Стрельникова, а посетители литературных салонов – ещё и Якова Пущина, эссеиста и поэта. Сколько талантов, столько и фамилий было у нашего героя! Молодой, преуспевающий адвокат и юрист дружит с большевиками, в первую голову – с Николаем Крестинским, который тоже был юристом. Это обстоятельство поможет ему в послереволюционные годы. И после 1917-го Луначарский назначит Стрельникова заведующим информационно-правовым отделом Наркомпроса. Ещё активнее становится музыковедческая деятельность Стрельникова, он делается постоянным автором и редактором газеты «Жизнь искусства». Пишет и издаёт биографии музыкантов, ездит по фронтам и частям Красной Армии, просвещает, пропагандирует… После Гражданской войны возглавляет музыкальную часть в Ленинградском ТЮЗе.

Его влечёт массовый музыкальный театр. В 1927 году пишет свою первую оперетту – «Чёрный амулет» и тут же замышляет вторую, «Королева ошиблась», и третью, которая принесёт ему прочную славу… А с третьей оперетты Стрельникова мы и начали разговор.

Стрельников следил за успехами Кальмана и понимал, что талантливый, нескучный отечественный вариант венской оперетты обречён на ажиотажный успех. Но беззаботно-буржуазное либретто в двадцатые годы, на излёте нэпа и в преддверии индустриализации, не прижилось бы на советской сцене. Вспомним, что и либретто классических опер у нас в те годы перерабатывали, приобщая музыку Верди, Пуччини, Мейербера к марксистскому пониманию истории. Вместо певицы Тоски на сцене появились борцы за парижскую коммуну. К счастью, такие эксперименты продержались на сцене недолго, и корабль культурной революции взял курс на прилежное освоение классического наследия. Но Стрельникову нужно было решать головоломный ребус: либретто оперетты должно быть не комичным, легкомысленным, но политически актуальным и просветительским. Как быть? Стрельников был человеком азартным и авантюрным – для иных натур путь в революцию прямиком из аристократических салонов был закрыт. Вот и легенда гласит, что в 1928-м году он побился об заклад на два ящика Абрау Дюрсо, что сумеет написать оперетту в стиле Кальмана, что её полюбит зритель, что героями будут не европейские аристократы и буржуа, а русские дворяне и крепостные.

Тем временем, в театральных кругах Москвы и Ленинграда уже ломали копья в авангардных боях за популярную оперетту Кальмана «Принцесса цирка». Между прочим, эту оперетту Кальман написал под влиянием идей Станиславского. В книге великого русского режиссёра «Моя жизнь в искусстве» Кальмана заинтересовала глава о цирке. Новую оперетту он решил погрузить в атмосферу русского цирка, а директор цирка получил популярную фамилию «Станиславский». В те годы на мировых цирковых аренах выступали русские циркачи-наездники. Кальман видел на одном выступлении лихого наездника, чьё лицо было закрыто маской. Оказавшийся в эмиграции русский дворянин и офицер прятал лицо, зарабатывая на жизнь неблагородным цирковым ремеслом… «Всегда быть в маске судьба моя…». Кальман уже отчётливо видел сцены будущей оперетты. И после премьеры европейские белоэмигранты обиделись на маэстро за эксцентричную трактовку изгнанников русской революции.

В советской России заинтересовались опереттой, которую так невзлюбила русская эмиграция. Всем нравились мелодии, но переводить напрямую венское либретто было немыслимо. Герои оперетты – русская княгиня и её возлюбленный-циркач. Действие происходит в дореволюционном Петербурге. К чему искушать зрителя ненужными ассоциациями? В конце двадцатых, когда раны Гражданской войны ещё не зарубцевались, фактура предреволюционной России не годилась для оперетты. Героев превращали то в итальянцев, то в американцев. Позже оперетта утвердится на русской сцене с французской начинкой и под названием «Мистер Икс». Но в 1926 году драматург Е. Геркен предложил перевести «Принцессу» в старорусский антураж. Легкомысленная ирония над патриархальным XVIII-м веком не порождала лишних политических аллюзий. Поверх немецкого текста, над кальмановскими мелодиями возникли русскоязычные стихи и репризы из далёких времён. Крепостная актриса, благородные гусары, подлые крепостники, весёлые слуги… Но оказалось, что музыка Кальмана скверно сочетается с фонвизинской русской фактурой. Получалась пародия на пародию – низкопробное балаганное зрелище. Тогда многие стали склоняться к необходимости написать новую, оригинальную музыку на русский сюжет, но с оглядкой и на мировой шлягер Кальмана… Тут-то и пришёлся к месту Николай Стрельников с идеей русской оперетты. Что получил Стрельников в качестве литературного материала? Наработки Геркена и старую пьесу Юрия Беляева «Псиша», на которую Геркен равнялся в своей стилизации. Юрий Беляев (1876–1917) – драматург и историк театра – был популярным водевилистом начала ХХ века, другом Шаляпина и Комиссаржевской. «Псиша» (1911) была самой известной из комедий Беляева. Её не забыли и после революции, ставили и в Европе. Даже фильм сняли в Германии силами русских эмигрантов первой волны – «Псиша – Танцовщица Екатерины Великой». Стрельников хорошо знал и комедии, и театроведческие статьи Беляева. Похождения крепостных актрис в мире вельможных интриг можно было уложить в схему кальмановской «Принцессы цирка», насытив новыми мелодиями. Мелодии рождались россыпью – хоры, плясовые, лирические арии, превосходная песня о матушке-зиме… Стрельников (как и Кальман!) смело включает в оперетту народные мелодии. Только, вместо чардаша – барыню и цыганочку. Разумеется, здесь не идёт речь о суровом аутентичном фольклоре. Это народный стиль, каким его интерпретировали и подавали Алябьев, Варламов, Глинка, Римский-Корсаков… Рядом с русскими плясовыми у Стрельникова возникают джазовые мотивы, звучат модные танцевальные ритмы – шимми и фокс, без которых трудно было представить современную оперетту а-ля Кальман.

Есть в оперетте Стрельникова и разоблачительные, антикрепостнические мотивы, куда ж без этого. Но они были и в дореволюционной пьесе Юрия Беляева! А навязчивой политизации жанра Стрельников избежал, хотя и был соратником Луначарского. Этим «Холопка» отличается от оперетт Дунаевского, в которых революционное содержание, пожалуй, плохо уживается с кафешантанными мотивами.

Георг Отс в главной роли в фильме «Мистер Икс»

Стрельников написал вполне самостоятельную, оригинальную оперетту, но… воспользовался лекалами Кальмана. Музыкальная структура «Холопки» повторяет «Принцессу цирка». Чередование арий, дуэтов, танцевальных номеров… Литературная фабула тоже напоминает цирковую историю про мистера Икс. Только у Стрельникова вместо циркача – крепостная актриса, а вместо родовитой «принцессы цирка» – влюблённый в неё дворянин. Стрельников открыто заимствовал у Кальмана и музыкальные идеи, цитируя весьма и весьма известные мелодии. Один из самых знаменитых номеров холопки – гусарская песня. В фильме «Мистер Икс» (1958) для Георга Отса эту песню Кальмана переделали из гусарской в матросскую. Может быть, не хотели прямых ассоциаций с популярной в те годы песней Никиты Туманского из «Холопки» – «Эй, гусар!»? Очень уж похожи эти номера. Правда, у Кальмана и Стрельникова была общая школа – венгерская и русская цыганская песня. Ведь разудалые гусарские песни напоминают нам и «Эх, распошёл» и «Очи чёрные». Обе песни – кальмановская и стрельниковская – часто звучат на концертах, это золотой запас российской оперетты. И зрители недоумевают: похоже, очень похоже! И музыка, и слова – как разные переводы с одного подстрочника.

В «Холопке» и «Крепостной актрисе»:

Эй, гусар! Эй, гусар,

Пей вино из полных чар!

В «Принцессе цирка»:

Эй, гусар! Эй, гусар!

Веселись, пока не стар!

А в некоторых вариантах перевода на русский и в «Принцессе цирка» барон Фредерикс напевает: «Пей вино из полных чар». Вы ещё не запутались? Тогда снова споём из «Холопки»:

Коль влага в чарах пенится,

Гусары пить не ленятся,

Пусть в мире всё изменится,

Будет нынче пьян гусар!

Да встретится красавица,

Так сердце вмиг расплавится.

Гусар вовек не старится,

В нём жив любовный жар!

Впрочем, эту песню можно перевести на русский и другими словами – как это сделали для фильма «Мистер Икс». Всё равно музыка мало чем будет отличаться от стрельниковской песни гусара Никиты.

Композиторы когда-нибудь сочтутся славой, а мы из-за истории с русификацией «Принцессы цирка» получили хорошую русскую оперетту с кальмановским отливом.

Подземные кареты

Великобритания – это остров, отделённый от Европы проливом Ла-Манш. Поэтому детей Альбиона мы вынесем за скобки. А на континенте старейшим метрополитеном может похвастаться Будапешт! Уже 2 мая 1896 года, к тысячелетию Венгрии, понеслись электрические подземные кареты, переносившие пассажиров из пункта А в пункт Б – на три километра одним духом. Полетели под землёй антикварные вагоны. Правда, тогда они казались последним писком респектабельного модерна. Метро появилось в Будапеште неспроста. Нация самоутверждалась перед Веной, перед всем миром, который долго не вспоминал о Венгрии. Поднималось над городом горделивое здание Парламента. Появлялись новые площади, монументы. Не случайно многие историки признают, что Будапешт рубежа веков, когда произошёл всплеск национального самосознания мадьяр, был наиболее бурно развивающимся городом в Европе. Будапешт начала ХХ века – удивительная грибница будущих талантов. Норман Мекри, главный редактор журнала «Экономист», писал о том городе: «По количеству учёных, художников и будущих миллионеров венгерская столица заслуживает сравнения с городами-государствами Италии эпохи Возрождения». Старый метрополитен был и остаётся символом того взлёта.

В конце 1960-х годов в Будапеште снова начались подземные работы: нужно было прокладывать новые линии метро. Ленинградские метростроевцы, восстановившие разбомблённую транспортную систему великого города после Блокады, помогали строить будапештскую подземку. Двадцать лет венгры и русские строили две новые линии метро, по которым и в наши дни ходят составы российского производства – из Мытищ и Санкт-Петербурга.

В будапештском метрополитене

За 113 лет существования метро, разумеется, вокруг подземного города возникло немало легенд. Метро настраивает на мистические ассоциации с «царством мрачного Аида», и острословы не дремали.

Синюю ветку Будапештского метро – М3 – горожане долгое время называли «линией смерти». Линия идёт от Кёбаньи-Кишпешта до Уйпешта. На одном конце – стадион «Ференцвароша», на другом – «Жужа Ференц», резиденция «Уйпешт Дожи». Два сильнейших столичных футбольных клуба с многолетней историей. Встречи этих команд были настоящими жестокими дерби. Жизнь всегда подливает масло в огонь больших противостояний; соперничество «Ференцвароша» и «Дожи» получило даже политический оттенок. Так повелось, что болельщиков «Уйпешт дожи» считают леваками, борцами за права рабочего класса, сторонниками коммунистов. А имидж «Ференцвароша» связан с крайне правыми, с радикальными националистами. Как это бывает в молодёжной среде агрессивно настроенных болельщиков, нередко встречи в метро заканчивались потасовкой. По количеству футбольных команд высшей лиги Будапешт в Старом Свете сравнится, пожалуй, только с Лондоном и Москвой. Кроме «Уйпешта» и «Ференцвароша» – «МТК», «Гонвед», «Вашаш». И за каждой командой – болельщики, среди которых, по печальной современной моде, есть и группировки ультрас, а для них чем больше драк и выбитых зубов – тем почётнее. В девяностые годы эта традиция захлестнула и Россию. Фанаты вместо болельщиков – грустное явление наших стадионов… Футбол умирает, когда его подменяют агрессивным, кровавым шоу-бизнесом.

Потусторонний дух ночного метро исправно вдохновляет мистиков и мистификаторов. Москвичи помнят, как лет двадцать назад в ход пошли легенды об огромных крысах (размером с упитанного рослого человека!) – эти адские мутанты по ночам перегрызали кабели и даже нападали на работников метрополитена. Если поезда останавливаются на перегонах – значит, это стаи крыс мешают им проехать! Так работала фантазия журналистов, которые уже в годы перестройки знали легенды о Нью-Йоркской подземке… Сенсационные репортажи о крысах-мутантах исправно появлялись не только в первоапрельских номерах целых шесть лет подряд!

Такими легендами вдохновлялся и венгерский режиссёр Нимрод Антал, чей фильм «Контроль» в 2003-м году покорил многие кинофестивали, стал сперва сенсацией сезона, а чуть позже – классикой жанра. Некоторые любители кино называют фильм Антала «Контроль» лучшей картиной «про подземку» «всех времён и народов». Чёрная комедия, переходящая в триллер, строится вокруг бригады контролёров в будапештском метро. В прелюдии фильма директор будапештской транспортной компании предупредил зрителя, что эта кинофантазия не имеет отношения к реальности и персонажи фильма не имеют ничего общего с подлинными контролёрами старейшего в Европе метро. Зрителю «Контроля» иногда чудится, что поезда метро, забрызганные кровью огромных крыс, нечаянно заехали в кинофильм. И впрямь, чего только не бывает на свете! Конечно, это фантазия, сюрреалистическое видение, недаром тридцатилетний режиссёр Антал признался в любви к творчеству Андрея Тарковского, а фильм «Солярис» назвал прямым предшественником своей подземной фантасмагории.

Под землёй происходят не только встречи русских и мадьярских метростроевцев и машинистов, но и встречи режиссёров, если у них родственные души.

Человек из Лукоморья

Голос этого русского поэта – книгочея, затворника и волшебника – не спутать ни с кем. Разговорная интонация романтического рационалиста всем врезается в память, а многих – захватывает. Он родился в Омске, много лет работал в сибирских газетах, путешествовал по Северу и Востоку России. С омских времён Леонида Мартынова увлекали стихи и камни – и в стихах, и в камнях он видел тайнопись природы. Недоучившись в школе, Мартынов стал учёным человеком, гением самообразования. Рассказывают, что свои газетные репортажи он всякий раз сперва писал стихами, а потом переделывал в прозу: так Мартынову легче дышалось. Любители поэзии в два счёта выучили наизусть его стихи про сказочное Лукоморье и про странного прохожего:

Замечали —

По городу ходит прохожий?

Вы встречали —

По городу ходит прохожий,

Вероятно приезжий, на вас не похожий?

То вблизи он появится, то в отдаленье,

То в кафе, то в почтовом мелькнет отделенье.

Леонид Мартынов

А потом вышла разгромная рецензия одной бдительной поэтессы: «Нам с вами не по пути!» – и на десять лет поэт Мартынов был вынужден затаиться в своей тесной московской комнате. Тогда-то и выручил его Петёфи, которого Мартынов понимал и переводил лучше всех в СССР.

Венгрию он полюбил уже в сибирском детстве и на всю жизнь. Прадед поэта, Мартын Лощилин – коробейник, бродил по городам и весям, был своего рода ходячей библиотекой и читальней. Скитался, путешествовал, носил по Руси лубочные картинки и дешёвые народные песенники. А в сборниках народных песен – об этом любил вспоминать Леонид Мартынов – присутствовали и песни Петёфи, переведённые на русский язык. Разумеется, ни имя венгерского классика, ни фамилии переводчиков в таких изданиях не указывались.

Совсем ребёнком Мартынов приметил в еженедельнике «Нива» портрет молодого человека, под которым стояла подпись, врезавшаяся в детскую память: «Александр Петёфи, венгерский поэт, пропавший без вести на поле боя». С этой журнальной картинки и началась большая любовь русского поэта к Венгрии. В военном шестнадцатом году приснился Мартынову сон. «Будто иду по улице Декабристов, бывшей Варламовской, а навстречу – мадьяр, бравый, красивый, в венгерке, длинноусый, вытаскивает пистолет и палит прямо в меня».

На берегу Иртыша, возле пляжа, куда каждый день приходили молодые компании, жил-поживал помощник бакенщика по имени Николай. Никого не удивляло, что у помощника бакенщика необычная для этих краёв южная наружность: в Сибири ничему не удивляются. На самом деле Николая звали Миклошем. Он был солдатом австро-венгерской армии, попал в плен, очутился в Омске – да и осел на берегу Иртыша в качестве то ли примака, то ли путешественника. Женился на русской девушке (такое с пленными венграми в ту войну случалось нередко) и нанялся помощником к старику-бакенщику. Тот старик был фигурой колоритной. Бывалый моряк, он знал сотни флотских баек и выдавал себя за участника обороны Севастополя, хотя по возрасту никак не мог служить в годы Крымской войны… На словах он был агрессивен по отношению ко всякого рода инородцам и супостатам. Хмельной, бегал по берегу с багром, выкрикивая лихие проклятья: «Бей французов, англичанов, американов, японов, испанов, всех иностранцев!». Но именно этот старый моряк, несмотря на воинственную браваду, пригрел горемыку-военнопленного. Поначалу Миклош с трудом изъяснялся на русском. Но подружился с местными детьми, среди которых был будущий поэт Леонид Мартынов. Они общались, и иртышский мадьяр выучился хорошо говорить по-русски, с поговорками и сибирскими словечками. Когда старый бакенщик умер, Миклош взял в свои руки власть над сторожкой и речным хозяйством. Его уважали за спокойный нрав, а Мартынову даже удавалось поговорить с Миклошем о венгерской поэзии. Много лет спустя поэт вспоминал: «Мы подружились. Он давал мне напрокат лодку-тоболку, чтоб кататься на высоких волнах при северном ветре. Иногда я ездил с ним проверять и зажигать бакены, и порой при этом он невнятно, но музыкально пел печальные венгерские песни, ритм и фонетика которых, как я и рассказал впоследствии, помогли мне в своё время понять мотивы лирики Шандора Петёфи». Леонид расскажет мадьяру и про свой странный сон. Николай-Миклош ответил на хорошем русском:

«Добрый сон! Когда во сне нападают, ругают, бьют – это хорошо. Вот, если целуют, обнимают, ласкаются – это к плохому, это к пакости. Да и не только во сне, а и взаправду: которые низко кланяются, расстилаются – тех опасайся, а другой лается, а душа-человек!».

…Пристанищем опального Мартынова в 1946-м году стала комната в Сокольниках, в старом деревянном доме. Выручил его венгерский друг, поэт Антал Гидаш. Женой Гидаша была Агнесса Кун – дочь венгерского революционера Белы Куна, вождя Венгерской Советской Республики, после ее разгрома жившего в СССР и расстрелянного в 1937-м. Агнесса Кун прекрасно знала и русскую и венгерскую поэзию, она редактировала русские переводы венгерских поэтов. Мартыновы, Гидаш и Кун сдружились. Вообще-то Леонид Мартынов вёл жизнь отшельника, не терпел светской жизни и был скуповат на дружбу, но для этих людей сделал исключение. Понимал их с полуслова, открывал им скрытые ритмы своей поэзии.

Сдружились они накрепко. Агнесса Кун, вдова Гидаша, вспоминала: «Нас было четверо. Первой ушла Ниночка, вторым Гидаш, третьим Мартынов, и осталась я одна. Не так уж уютно стало на свете. Утрачен и ритм жизни: 10-е, 20-е, 30-е числа. Это были мартыновские дни. Двадцать с лишним лет подряд сидели мы с Гидашем в нашей будапештской квартире и ждали их звонка».

В первом переводе Мартынова из Петёфи были строки, которые русский поэт считал ключевыми:

Мадьяр со спутанными волосами

Над окровавленным челом…

В этом образе ему чудился лик самого Петёфи, а иногда – и лицо нового друга Антала Гидаша. А может быть, то было видение из детского сна. Гидаш, прочитав такой перевод, сказал несколько ворчливо – как в воду глядел:

– Дело пойдёт!

Они увидели за словесным портретом мадьяра со спутанными волосами яркую, живую картину. И поняли, что русскому Петёфи в интерпретации Мартынова – быть.

Петёфи казался Мартынову предшественником Маяковского – таким же революционным трибуном, погружённым в стихию словотворчества. Немало будущих «маяковских» мотивов нашёл Мартынов у Петёфи. Вот разговор Маяковского с солнцем из знаменитого стихотворения «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче»:

Я крикнул солнцу:

«Погоди!

послушай, златолобо,

чем так,

без дела заходить,

ко мне

на чай зашло бы!»

А у Петёфи – в изумительном переводе Мартынова – читаем такое обращение к солнцу:

Сударь, стойте, удостойте

Хоть лучом внимания!

Почему вы так скупитесь

На своё сияние?

Чего здесь больше – почтительности или панибратства – каждый читатель решает самостоятельно. А Мартынову всё было ясно: «Борцы, пророки, апостолы не могли не беседовать с солнцем. Это в их натуре».

Агнесса Кун была редактором переводов Мартынова – а в такой работе без конфликтов не обойтись. «И однажды Агнесса, отчаявшись убедить своими доводами, даже швырнула в меня, насколько мне сейчас помнится, энциклопедическим словарём. Я хохотал: она напоминала мне агрессивного мадьяра из доброго сна, и вообще мне было очень интересно увидеть, как вдруг из этой культурнейшей женщины выпорхнул древний гуннский дух, без наглядного понятия о котором мне было бы невозможно проникнуть в стихию мадьярского бытия, из чьей глубины и возникал для меня образ Петёфи», – так вспоминалось Мартынову.

Леонид Николаевич Мартынов много переводит венгров, классиков и современников – не только Петёфи и Имре Мадача, но и Эндре Ади, Аттилу Йожефа, Антала Гидаша, Дьюлу Ийеша.

Правительство Венгрии наградило поэта за его переводческую деятельность Серебряным Крестом Венгерской Республики и орденом Золотой Звезды ВНР. А кто другой из русских людей того времени знал и любил Венгрию так, как Леонид Мартынов?

Железный венгр Ласло Папп

Трёхкратный олимпийский чемпион по боксу… Ни в СССР, ни в России никто не может похвастаться такими регалиями. Он был первым из трёхкратных – венгерский левша Ласло Папп. Только через полвека его рекорд повторят кубинцы Теофило Стивенсон и Феликс Савон. Повторят, но не побьют.

Папп родился в пригороде Будапешта, в рабочей семье. В детстве он не любил бокс. Как и все венгерские мальчишки того поколения, школьник Папп всё свободное время посвящал футболу. Но именно на футбольных пустырях его порой поколачивали старшие ребята. Когда он в очередной раз вернулся домой с синяками, отец отвёл его в секцию бокса. Там, на первых тренировках, будущего чемпиона поколотили ещё капитальнее – и он понял, что не создан для бокса. Вернулся на футбольные пустыри. А отец мечтал видеть сына на ринге, видеть его чемпионом! Ласло некоторое время даже скрывал от отца, что пропускает тренировки. Увы, только после смерти отца, когда Ласло уже работал на заводе оптических приборов, он снова заглянул в секцию бокса – и быстро начал прогрессировать. Серьёзные тренировки в спортивном клубе «Вашуташ» он начал девятнадцатилетним. Поздновато для боксёра! Не прошло и года серьёзных тренировок, как в Будапеште прошёл первый после войны боксёрский поединок. Непобедимый Дьюла Бичак должен был подтвердить свою репутацию вечного чемпиона. Болельщики уже собрались, когда выяснилось, что бой не состоится: соперник Бичака внезапно заболел. Тогда устроители боя заметили в толпе болельщиков Ласло Паппа. Он подходил по весовой категории! Публика не расходилась, а Паппа начали оперативно готовить к состязанию. Никто не верил в молодого «выскочку» из толпы. Наверное, и Бичак не отнёсся к сопернику с должным уважением. Как бы то ни было, а Папп в тот вечер побил великого чемпиона и, как говорится, на следующее утро проснулся знаменитым. «Кто он, Ласло Пап?», – вопрошали с газетных полос корреспонденты, ещё не научившиеся правильно писать фамилию нового чемпиона.

Ласло Папп

А Папп уже был фанатично предан боксу. Каждый день он тренировался перед зеркалом, оттачивая движения, чтобы не быть излишне суетливым на ринге. Мать считала, что сын сошёл с ума: кривляется перед зеркалом, размахивая кулаками – ну, куда это годится… В 1948-м году Ласло Папп вместе с венгерской сборной отправляется в Лондон, на олимпийские игры. Там, на стадионе «Уэмбли», он приобретает мировую славу, разгромив в финале английского неповоротливого силача Райта.

В СССР с предвоенных лет большой спорт был в моде. И Ласло Папп в России был популярен не меньше, чем в Будапеште, хотя москвичи хуже знали его в лицо. Спортивная общественность с ликованием встречала Паппа, когда он приезжал в СССР. Героем считался советский боксёр Евгений Огуренков, которому удалось в товарищеском бою побить железного венгра. На чемпионате Европы 1953 года в Варшаве в четвертьфинале Ласло Папп в ранге двукратного олимпийского чемпиона встретится с Борисом Тишиным. За год до этого боя, на олимпиаде в Хельсинки, Тишин получил бронзовую медаль, а Папп – золотую. Но в Варшаве сильнее окажется советский мастер. Тишину удался лучший бой в жизни, о котором болельщики будут вспоминать и через десятилетия, а Папп тогда остался без медалей. Тишин и на том чемпионате Европы не поднимется выше третьего места, но вернётся на Родину триумфатором: как же, он одолел самого Ласло Паппа! Но сбоев и поражений в жизни уникального спортсмена было немного. В Мельбурне, в 1956-м году он станет трёхкратным олимпийским чемпионом, победив в финале американца Торреса – будущего чемпиона мира среди профессионалов. Все боксёры этой весовой категории давно изучили манеру Паппа. А ему снова и снова удавалось их огорошить крюком слева – всякий раз этот удар он наносил неожиданно. Перед каждым боем он умел превращаться в нового Ласло Паппа, которого не знают соперники. От Австралии до Венгрии – долгий путь. Папп только и успевал отбиваться от предложений перебраться в США или остаться в Австралии, где ему сулили будущее звезды профессионального ринга. Ласло не хотел порывать с Родиной.

Партия и правительство на радостях позволят трёхкратному чемпиону перейти в профессионалы. Уникальный случай в истории социалистического спорта пятидесятых! Он не покидал социалистической Венгрии, оставаясь символом восточноевропейского бокса, но ему разрешат заграничные вояжи на профессиональные турниры. Ласло без видимых усилий станет сильнейшим боксёром Европы среди профессионалов, не проиграет ни одного из 29-ти боёв в системе профи. Лучшие боксёры Франции, Великобритании и Италии без особого удовольствия отведают его знаменитый крюк слева. В возрасте ветерана Папп в десятом раунде измочалит чернокожего американца Ральфа Джонса – знаменитого «Тигра». В 1965-м году Папп готовился к боям с сильнейшими американскими боксёрами, собирался побиться за звание чемпиона мира среди профессионалов. Ему было тридцать восемь. Переломанные кисти, потеря выносливости… Папп мечтал потягаться с королями ринга, но венгерское правительство решило не рисковать спортивной легендой. Ласло пришлось прервать профессиональную карьеру и, как говорится, повесить на гвоздь чемпионские перчатки.

Ласло Папп станет тренером. Десятки раз вместе со своими учениками (а среди них было немало чемпионов!) он будет гостить в Москве. Знали в России и фильм «Тяжёлые перчатки», в котором Ласло сыграл главную роль. Привыкший к атмосфере ринга, он и на съёмочной площадке не терялся. В СССР его с давних пор величали лучшим боксёром всех времён. В Будапеште «дядя Лаци» откроет детскую боксёрскую школу «Обуда». На московской Олимпиаде 1980 года тренер Ласло Папп будет одним из самых желанных собеседников для журналистов. Его высказывания о советских боксёрах, об Олимпиаде наша пресса будет тиражировать с особым почтением. В 1989-м году Всемирный боксерский совет присвоил ему титул «Лучший боксер в среднем весе за всю историю мирового любительского и профессионального бокса». Когда в 2003-м Ласло Паппа не стало, все боксёры России почтили его память.

Троллейбусный маршрут номер семьдесят

Есть в Будапеште троллейбусный маршрут номер семьдесят, от Городской рощи до площади Кошута – немало столичных красот можно разглядеть из окна. Если он вас не устраивает – можете дождаться семьдесят первого или рассчитывать на семьдесят второй. Ходят исправно, чётко, и водители там – замечательные педанты. После Москвы Будапешт вам непременно покажется заповедником джентльменского дорожного движения. Но вот прокатиться на первом или двадцать пятом троллейбусе вам не удастся. Нет таких маршрутов. Как нет ни второго, ни тринадцатого. И вовсе не из суеверия.

Это присказка, теперь слушайте сказку. В 1949-м году всё прогрессивное человечество отмечало семидесятилетний юбилей вождя СССР, чьё имя после Великой Отечественной горделиво звучало во всех странах мира. Памятники Сталину, улицы и площади Сталина имелись в каждой восточноевропейской столице. Самый молодой город Венгрии – детище индустриализации – назывался Сталинварош, то есть Сталинград по-венгерски. Город возводили на месте деревушки Пентеле, в 60 километрах от Будапешта, вокруг нового металлургического завода. Сталинварошем он назывался с 1951 до 1961 года, с перерывом на время событий 1956 года, а после 1961-го получил деполитизированное имя – Дунауйварош, новый город на Дунае. Но вернёмся в 1949-й год. Подарки из разных стран приходили в московский Кремль, после чего выставлялись в Музее изобразительных искусств на Волхонке и в Музее Революции. Но в честь семидесятилетия вождя Советский Союз не только принимал, но и делал подарки братским странам. Подарок Советского Союза Будапешту оказался одним из самых полезных. В венгерской столице было решено наладить троллейбусное сообщение.

Что такое троллейбус? Говорят, что это – автобус, которому изменяет жена. Может быть, поэтому ни в одной столице мира так не любят троллейбусы, как в сердобольной Москве. С тех давних пор, когда от Белорусского вокзала до Сокола – вдоль по Питерской, по Тверской-Ямской – был проложен первый в СССР троллейбусный маршрут, этот вид городского транспорта стал привычной принадлежностью Москвы. Казалось, троллейбус идёт прямиком в светлое будущее, в котором электрификация и массовый транспорт принесут счастье каждому трудящемуся. Конечно, троллейбус считался куда прогрессивнее старорежимного трамвая и зловонного автобуса! Тридцать семь мягких кресел, отопление, скорость до пятидесяти километров в час – таким был первый московский троллейбус, сконструированный в Ярославле. Назывался он «ЛК» – по инициалам Лазаря Кагановича, самого активного в СССР пропагандиста троллейбусного сообщения. После многочисленных проверок троллейбус пустили 6 ноября 1933 года – к празднику. Дело заспорилось. Быстро появлялись новые троллейбусные маршруты, новые модели троллейбусов. Даже двухэтажные троллейбусы – на аглицкий манер – научились мастерить русские левши. Назывался этот богатырь ЯТБ-3. Нынче их можно увидеть только на старых московских фотографиях. Заверещали троллейбусы и в других крупных городах СССР – в Ленинграде, в Харькове, в Ярославле, в Одессе, в Саратове… Говорят, что и в Буде до войны ходил троллейбус, но линия пострадала в дни уличных боёв, да так до сих пор и не восстановлена. После войны троллейбус потребовался более оживлённым районам венгерской столицы.

Идёт по Будапешту троллейбус…

К 1949 году СССР мог похвастать самой развитой троллейбусной системой в мире. И неудивительно, что к празднику русские люди решили подарить красивейшему городу Восточной Европы это маленькое рогатое чудо городского транспорта. Тогда-то и был проложен первый в Будапеште троллейбусный маршрут. Опытные специалисты из СССР тщательно проверяли и перепроверяли линию. Наконец, 21 декабря 1949 года – аккурат в день рождения Сталина – стартовал у Городской рощи, возле памятника юбиляру, и торжественно въехал на площадь Кошута настоящий троллейбус с пассажирами на борту. Удобно! Не пахнет горючим, свежий воздух гуляет по салону. На случай холодов предусмотрено отопление. Надёжный и дешёвый транспорт! Тридцать троллейбусов подарили российские рабочие Будапешту. Большую часть из них – 26 машин «МТБ-82М» – выпустили на Тушинском заводе. Настоящие синие троллейбусы, о которых очень скоро сочинит песню известный московский бард:

Я в синий троллейбус сажусь на ходу,

Последний, случайный…

В те годы и в Москве, и в Будапеште раненько ложились спать, и полночный троллейбус казался волшебным дилижансом, путешествующим из одного дня в другой по пустынным улицам города.

Так и повелось: в СССР полюбили венгерские автобусы, прекрасные «Икарусы» песочного цвета, а в Венгрии городскую фауну пополнили троллейбусы, присланные «из России с любовью». Ходят по Дунаю и речные трамвайчики «Москва» – ещё один русский подарок Будапешту.

Футбольные страсти

Спорт – это не в последнюю очередь «голы, очки, секунды». Поэтому для начала – несколько фактов. У венгерского футбола куда более долгая и насыщенная победами история, чем у футбола советского и российского. Сборная Венгрии участвует в чемпионатах мира аж с 1934 года – с самого начала международной футбольной эпопеи. Это был второй чемпионат мира. В первом, который прошёл в 1930-м в Уругвае, согласились принять участие всего лишь четыре команды из Европы. Второй чемпионат проходил в Италии, европейские команды там преобладали. 27 мая 1934 года венгры играли со сборной Египта и выиграли со счётом 4:2. Через четыре дня, в четвертьфинале играть пришлось с соседями и принципиальными соперниками – со сборной Австрии. Удача сопутствовала австрийцам, упорный матч закончился со счётом 2:1 в их пользу.

Доктор Шароши

Но уже в 1938-м году, на следующем мировом первенстве, к венгерской национальной команде пришёл большой успех. Опытный форвард «Ференцвароша», футболист и доктор филологии Дьёрдь Шароши вёл за собой команду. После войны он переедет в Италию и станет одним из лучших клубных тренеров Европы, а в тридцатые был настоящей звездой мирового футбола. 5 июня венгры разгромили сборную Голландской Ост-Индии, а в одной четвёртой финала элегантно переиграли сильных швейцарцев. В полуфинале мадьяры впервые на этом чемпионате пропустили гол, но это не огорчило никого в Венгрии: атаки Шароши смяли шведскую защиту. Счёт – 5:1! А ведь перед матчем шведы были уверены в победе, которую хотели посвятить своему королю Густаву Пятому. В день матча монарх праздновал юбилей, ему исполнилось 80 лет. Но шведские футболисты не сумели порадовать его победой, как говорится, пришлось дарить галстук… Ну, а в финале играть пришлось с действующими чемпионами мира итальянцами. На парижском стадионе «Коломб» 65 тысяч болельщиков следили за судьбой мирового кубка… Знатоки, ценители футбола в один голос утверждают: венгры были сильнее, играли изобретательнее, но нервничали и ухитрились пропустить больше, чем забили. Со счётом 4:2 победили итальянцы. Перед матчем Муссолини прислал в штаб итальянской сборной телеграмму из трёх слов: «Победа или смерть!». После проигранного матча венгерский вратарь Сабо нашёл в себе силы для шутки: «Сегодня я доволен собой, как никогда, так как спас от смерти одиннадцать неплохих парней». А в СССР тогда писали о том, что спортом в Италии заправляют мафиози и фашистские генералы, готовые на любые уловки – от подкупов до угроз. И только их коварные интриги решили исход матча, а вообще-то венгры были сильнее!

Волшебники-мадьяры

Семь лет – с 1949-го по 1957-й – чудодействовала на зелёных газонах одна из лучших команд в истории футбола, золотая сборная Венгрии. Команда показывала атакующую игру, забивала много – как никто. Ни разу за семь лет не уходила с поля без забитого мяча. И в то же время, по задумке тренера Густава Шебеша, на поле не было «чистых» форвардов. Все атаковали из глубины, с позиций полузащитников. В 1952-м году венгры выиграли олимпийские игры в Хельсинки – первые, в которых приняли участие и советские спортсмены. Но на острове основоположников футбола к чемпионатам мира и олимпийским играм в то время относились свысока… 25 ноября 1953 года на лондонском стадионе «Уэмбли» болельщики предвкушали разгром Венгрии. Ещё никто не побеждал сборную Англии на её поле! И вдруг уже на первой минуте Нандор Хидегкути бьёт издалека, мощно и точно. Гости из Будапешта впереди! А через девяносто минут игры британские джентльмены понуро возвращались в раздевалку: венгры забили шесть, пропустили три… Впервые родоначальники футбола проиграли в Лондоне. На свою голову англичане договорились о матче-реванше. Перед поездкой в Будапешт они тщательно изучали тактику мадьярских волшебников. Не помогло. К восторгам венгерских болельщиков, дома команда Шебеша ещё больнее высекла англичан: 7:1.

Сборная Венгрии не знала поражений 32 матча подряд. На чемпионате мира 1954 года громили всех подряд, несмотря на травму лучшего форварда – Ференца Пушкаша. Сборную ФРГ в предварительном матче разгромили – 8:3, в четвертьфинале одолели сильных бразильцев – 4:2, в полуфинале – чемпионов мира уругвайцев. В финале нужно было снова обыгрывать Германию. К двадцатой минуте счёт был 2:2. Великая команда должна была побеждать, но немцы дисциплинированно оборонялись, а за шесть минут до финального свистка подстерегли ошибку вратаря – и забили гол. Пушкаш, игравший с недолеченной травмой, сравнял счёт! Но судьи посовещались – и отменили гол. Пушкаш забил из положения «вне игры».

Меморандум международной футбольной федерации гласил: «Уровень чемпионата мира 1954 года был, несомненно, выше, чем на всех предыдущих турнирах. Футболисты ФРГ победили заслуженно, но лучшей командой первенства была, вне всякого сомнения, сборная Венгрии». А к следующему чемпионату лидеры «золотой сборной» уже не выступали за сборную Венгрии.

Лидеры

Волшебники-мадьяры… Первый в мире «блуждающий форвард» Нандор Хидегкути, заставивший весь мир выучить его сложную венгерскую фамилию. Пушкаш…

Когда левшу Пушкаша упрекали за футбольную «одноногость», он отвечал: «В футболе бить по мячу следует только одной ногой. Ударив двумя, вы упадёте». Его называли «эчи» – «братишка Пушкаш». Испанцы дадут Пушкашу другое прозвище – Панчо. А в СССР комментаторы, да и футболисты, связав убийственный удар левой с фамилией бомбардира, прозвали его Пушкой. Пушкаш блестяще играл за сборную Венгрии, но после событий 1956 года он оставил Родину и вскоре стал одним из лидеров сильнейшей футбольной команды того времени – мадридского «Реала». В 528 матчах за «Реал» он забил 512 голов, хотя перебрался в Испанию двадцатидевятилетним (предпенсионный возраст для футбольного форварда!). Для испанцев он был не Ференцем, а Франсиско. К пяти золотым медалям чемпиона Венгрии он добавит столько же высших регалий испанского чемпионата.

В СССР его долгие годы считали предателем – вплоть до начала 1980-х, когда великий футболист вернулся в Венгрию. А ведь Пушкашу и в годы футбольной эмиграции доводилось играть в одной команде со Львом Яшиным. Они встретились как друзья, обнялись. Пушкаш запомнил, что Лев Яшин, спортсмен без страха и упрёка, не мог перебороть лишь одну слабость: он был курильщиком. В знак уважения венгерский форвард – братишка Пушкаш – подарил советскому вратарю – Чёрной пантере Яшину – сувенир. Увесистый золотой портсигар! Но в СССР строго относились к общению с дезертирами социалистического лагеря. Компетентные товарищи втолковали Яшину, что лучше всего вернуть дорогой подарок новоявленному Панчо. И Яшин со смущённой улыбкой вернул Пушкашу портсигар. Ференц, многое повидавший на своём веку, сразу всё понял, они обнялись и остались друзьями. Рассказывая об успехах мадридского «Реала», советские журналисты как будто не замечали Пушкаша. И Николай Озеров, эмоционально комментировавший матч сборной Мира со сборной Англии, ни разу не назвал перебежчика по фамилии. Повторял уклончивое: «С мячом девятый номер!».

Были в золотой команде и другие звёзды, помимо Пушкаша. Прыгучий и маневренный Шандор Кочиш считается одним из лучших мастеров игры головой в истории футбола. Болельщики прозвали его «Золотая головка», а остряки развивали тему: «У него лучшая голова в Европе после Черчилля». За сборную Венгрии он провёл 68 матчей и забил 75 мячей – результат уникальный даже для хоккея, а для футбола невероятный. Лучший бомбардир чемпионата мира 1954 года!

Россия – Венгрия. Футбольное соперничество

Впервые русские и венгры встретились на футбольном поле в 1912-м году. На стокгольмской Олимпиаде венгры не попали на пьедестал почёта, крупно проиграв родоначальникам футбола – англичанам. Но в утешительном турнире за пятое место уверенно первенствовали. Русские энтузиасты футбола пришли в восторг от быстрой, азартной игры венгров – и уже в Стокгольме пригласили их в Россию, с футбольным турне.

Гости с берегов Дуная сначала обыграли сборную Москвы – 9:0, а потом в принципиальном матче сломили старательную сборную России – 12:0.

Перелистывая спортивную прессу того времени, мы видим, как разгорались футбольные страсти, как зрители всматривались в нюансы самой популярной игры ХХ века, в которой венгры в 1912-м году уже знали толк, а русские оставались робкими учениками. С какой болью пишет журналист 1912 года, уже охваченный футбольной лихорадкой:

«Приехали «олимпийские» венгерцы и показали, как нужно играть, и нам самим открыли глаза, как не нужно играть. Впрочем, глаза-то открыли и не венгерцы, а Олимпийские игры, но широкой публике стали наши недостатки ясны только теперь с приездом заграничных гостей. Не буду подробно останавливаться на всех перипетиях двух матчей, дам лишь следующую картину. Русские (как Москва, так и сборная) сперва с жаром бросаются в атаку, энергично защищаются, кажутся неутомимыми – подъём духа. Но это только поначалу. Венгерцы спокойно защищают свой гол от немногих попыток провести мяч в ворота, спокойно нападают, играют с большим запасом, по ипподромному выражению – «в руках». Это русских игроков расхолаживает, попытка прорваться к венгерскому голу делается все реже и реже – они «выдыхаются». Во второй половине венгерцы играют совсем легко, методично, упорно, даже скажу, упрямо проводят свои комбинации. К концу второй половины русские притиснуты к своим воротам, притиснуты чуть ли не in corpore со всеми хавбеками и даже форвардами. Начинается «тренировка в один гол». Мяч почти не уходит от русских ворот дальше середины поля, за исключением двух-трех единичных, ни к каким результатам не приводящих случаев. Да и трудно этим случаям привести к каким-нибудь результатам. Мяч ни разу не подходил к венгерским воротам благодаря какой-нибудь удачной комбинации. Все наши стремления ограничивались «вырыванием». Взять мяч и бежать с ним к воротам противников, пока не догонит гораздо быстрее бегающий венгерский бек или хавбек; а если противник не догонял, то удар, произведённый с ходу на бегу из последних сил, никогда не сплассировывался, и хорошо ещё, когда удар шёл на голкипера, но большей частью они приходились в публику. Но и эти промахи, повторяю, были очень редкими, единичными случаями. А венгерцы все били и вбивали.

Так были забиты в первый день 9 сухих голей, во второй – 12 таких же. Итак, за оба матча венгерцы вбили нам 21 гол, не получив в свои ворота ни одного. Крепко! А при их старании могло быть ещё крепче. Судя по большому цифровому результату второго дня, можно бы подумать, что «сборная русская» команда была слабее московской. На самом деле это не так. Вообще же русские (а не в частности московские или петербургские) игроки ещё не доросли, чтобы в подобных международных матчах выступать претендентами на выигрыш. Но это, видно, не всем ясно, и ложное патриотическое чувство некоторых петербуржцев заставляет закрывать глаза на общую русскую недоросль и винить в поражениях исключительно москвичей…».

Венгры – олимпийские чемпионы, финалисты чемпионата мира, «золотая команда» планеты, признанные мастера… В сентябре 1954 года в Москве только и разговоров было, что о матче с венгерскими кудесниками мяча. Сборная СССР выходила на мировую арену и была готова сражаться с лучшими командами мира. Таковыми считались Венгрия, ФРГ и Бразилия. С ними-то и предстояло схлестнуться в серии товарищеских матчей. Это сегодня товарищеские матчи воспринимаются как разминка перед настоящими сражениями. В пятидесятые годы официальных матчей на международном уровне было немного, и товарищеские встречи грандов, что называется, носили принципиальный характер. То есть, привлекали внимание миллионов болельщиков во всём мире и оборачивались битвами не на жизнь, а на смерть.

В окрестностях стадиона «Динамо», возле большой таблицы первенства СССР, много лет клубился московский футбольный гайд-парк. Это был, пожалуй, самый прокуренный закуток в Москве, но милиция относилась к болельщикам либерально: ни демонстративного пьянства, ни драк в гайд-парке не было. Там обсуждались спортивные новости, обменивались футбольными реликвиями вроде коллекционных программок, с утра до вечера шёл рассудительный разговор знатоков и новичков. О венграх в среде московских болельщиков ходили почтительные легенды. У советской команды были свои козыри: вратарь Лев Яшин, ещё не прогремевший на весь мир, но уже завоевавший любовь советских болельщиков, спартаковская линия атаки – Симонян, Сальников, Ильин, капитан команды, несгибаемый Нетто, опытный защитник-армеец Башашкин – третий номер, вошедший в городской фольклор. Это из-за него традиционный русский мужской вопрос «Третьим будешь?» некоторое время звучал возле пивных и рюмочных в изменённом варианте: «Башашкиным будешь?». На трибунах «Динамо» программке было некуда упасть, не то, что яблоку. По официальным данным, на матче было 54 000 зрителей, на самом деле – в тесноте, да не в обиде там уместились ещё тысячи неучтённых счастливчиков, от школьников до пенсионеров. И ещё тысячи москвичей, не сумевших пробиться на трибуны, бродили по петровскому парку, прислушиваясь к шуму стадиона.

Ференц Пушкаш

Во втором тайме Шандор Кочиш подтвердил репутацию лучшего бомбардира мирового сезона: он сравнял счёт. Через год команды встретились в столице Венгрии. На «Непштадионе», в присутствии 103000 зрителей советские футболисты вновь открыли счёт – в начале второго тайма отличился Юрий Кузнецов. За три минуты до конца матча в ворота Яшина назначили пенальти. Ференц Пушкаш ставит мяч на одиннадцатиметровую отметку, разбегается и… Никита Симонян вспоминал, что жена Пушкаша на трибунах упала в обморок. Но лучший футболист Венгрии всех времён был точен и сравнял счёт. Снова ничья! Равная игра сильных, отменно подготовленных команд.

В 1956-м волшебников-мадьяр принимал новенький стадион в Лужниках. 103 тысячи зрителей, переполненная чаша. Снова ответственный товарищеский матч. И – первое поражение сборной СССР на своём поле. На шестнадцатой минуте венгры пробили Яшина – и больше в том матче голов не было. Нервно теребили в пальцах беломорины московские болельщики: «Не по зубам нам эти венгры, не по зубам. Вот это игра!».

Через три года советские футболисты возьмут реванш, одолеют венгров в двух упорных матчах одной восьмой финала чемпионата Европы.

…А потом была Мексика, чемпионат мира 1986 года. Жаркий городок Ирапуато, душное высокогорье. Болельщики уплетают местную клубнику – самую вкусную в мире, как утверждают знатоки. И весь Советский Союз не спал тёплой ночью со второго на третье июня. Раскалялись от нервного напряжения телевизоры и радиоприемники. Одним футболом жила в те дни и Венгрия. Венгрия верила в свою команду, в искусного хавбека Лайоша Детари, в новое поколение венгерских футбольных звёзд. В отборочных играх они опередили англичан и первыми прорвались на чемпионат мира! Потом в товарищеском матче лихо обыграли маститых бразильцев – 3:1. Венгры считались претендентами на медали чемпионата, и перед матчем со сборной СССР их называли фаворитами. Не успел советский комментатор Котэ Махарадзе зачитать составы команд, как сборная СССР уже забила первый гол. А уже через семь минут после начала матча болельщики с берегов Дуная совсем приуныли, а старые стены в Москве, Киеве и Тбилиси вздрогнули от радостных воплей: 2:0. То была лучшая игра сборной СССР на чемпионатах мира – 6:0 к финальным рукопожатиям, а ещё и пенальти не забили – дескать, знай нашу щедрость! До сих пор даже посторонние болельщики из Германии, Англии, Бразилии – те, кто помнит чемпионат 1986-го – вспоминают скоростную игру советской сборной в матче с венграми, игру «в гол». Незабываемая ночь для любого болельщика из России!

А венгерский тренер Дьёрдь Мезеи сказал после игры: «Матч мы проиграли уже в первом тайме, пропустив в первые четыре минуты два мяча». Так было. А потом много лет футболисты Венгрии и России всё чаще разочаровывали своих болельщиков. Но в последние годы футбол в наших странах, кажется, возрождается. Может быть, венгры и русские ещё померяются силами на высшем футбольном уровне – и покажут игру, достойную Кочиша и Стрельцова, Пушкаша и Яшина, Беланова и Детари?

Альба Регия

В 1959-м году не было в мире более известной русской женщины, чем Татьяна Самойлова – незабываемая Белка, Вероника из фильма «Летят журавли», который, без преувеличений, стал сенсацией 1958 года. «Золотая пальмовая ветвь» в Каннах, триумфальное путешествие по всем мировым столицам… Она была прекрасным олицетворением настоящей русской советской девушки. По ту сторону железного занавеса наших соотечественниц представляли бездушными роботами из империи зла. А тут – страдающие глаза, молодая жизнь, полная любви, ошибок и раскаяния. Именно такая актриса и требовалась венгерскому режиссёру Михаю Семешу (в СССР его к тому времени хорошо знали по заводской комедии «Сорванец») для фильма «Альба Регия».

Киноплакат «Альба Регия»

Альба Регия, в переводе с латыни – Белая Престольная. Старинный город с черепичными крышами. Венгерское название города – Секешфехервар – было больной мозолью советских дикторов военной поры. Бои здесь шли упорные, и произносить название города приходилось часто. Офицеры шутили: «Легче взять этот город, чем произнести его название!». Куда правдивее другой афоризм: «Выговорить его было нелегко, ну а взять ещё труднее».

После драматических событий 1956-го имидж Советского Союза в Венгрии оставлял желать много лучшего. Для совместного фильма выбрали священную тему – боевое братство героев-антифашистов, советской девушки и венгерского доктора. Эта история символизировала всё лучшее, что было в советско-венгерских отношениях, самые героические, самые чистые страницы нашей общей истории. Бои за освобождение Европы, романтический захватывающий сюжет. Фантазия сценариста здесь была делом десятым, эта история – быль. Зритель читал в титрах: «Советская разведчица Лидия Мартыщенко и венгерский врач Карой Хорнянски, послужившие прототипами для создания образов героев фильма, живы и сейчас». Это правда. И не было у кинофильма «Альба Регия» зрителя придирчивее, чем взаправдашние герои Секешфехервара. Романтический подтекст их подвига не получил продолжение в мирное время: в жизни законы кино не действуют. Лидия Мартыщенко работала санитаркой в одной из крымских здравниц – в солнечной Евпатории.

Тогда, в 1944-м, Лидия – совсем молодая девушка, комсомолка из Павлодара – ни слова не знала по-венгерски, а такой язык в два счёта не выучишь. Она нашла пристанище в доме венгра, прекрасного врача, который дома принимал пациентов. Рация разведчицы надёжно спрятана в аппарат для электролечения… Семьдесят два дня из дома Хорнянски звучала в радиоэфире фраза: «Я – Альба Регия!». Гестаповцы не смогли её найти, хотя запеленговали передатчик! Одна-единственная разведчица в городе, оккупированном врагами, держала связь с армией освободителей.

Роль Лидии досталась Татьяне Самойловой, а доктора Хайнала (в него сценаристы преобразили Кароя Хорнянски) играл Миклош Габор – между прочим, уроженец Секешфехервара. В те годы Габор царил и на театральной сцене Будапешта, и в венгерском кино. И в Советском Союзе он был самым популярным из венгерских актёров. С тех пор, как 1948-м году в советском прокате появились венгерские фильмы и в числе первых – «Мишка-аристократ» с Миклошем Габором в одной из центральных ролей.

Над фильмом работали долго. Но месяцы пролетели быстро: русские артисты наслаждались венгерским гостеприимством. Татьяна Самойлова сделала невозможное: поговаривают, что она выучила венгерский язык! По крайней мере, могла произносить по-венгерски свои реплики и перед съёмками общалась с Миклошем Габором не только на русском, но и на его родном языке. Роль нужно было записать и по-русски – для советского проката, и по-венгерски. Кое-какие венгерские фразы из той роли актриса помнит до сих пор. Такой актрисе не нужно было ни армий, ни грозных дипломатов, чтобы покорить Венгрию.

Венгры отвечали ей цветами, аплодисментами, относились как к истинной кинозвезде. Вообще-то Татьяна Евгеньевна не любит этого слова – «кинозвезда». Слишком уж оно связано с коммерческим успехом, с рекламой. Московская актриса говорит: «Это просто ужасно. Куда ни ткни – везде бездарные звезды. А себя я считаю актрисой, которую любит зритель. Вот недавно приехала со встречи из Тулы. Зал был переполнен. Я выступала, а потом все стоя мне аплодировали. Приглашали зимой в Ясную Поляну: «Мы вас в санях покатаем. И снова будем чествовать и поздравлять с Анной Карениной!». Вот это я с удовольствием. И при чём здесь какая-то звездность?! Любовь зрителей – вот главное!».

В команде Михая Семеша было принято основательно готовиться к съёмкам. Актриса дни напролёт общалась с прототипом своей героини, с Лидией Мартыщенко – с той самой радисткой, которая доброволкой ринулась на фронт, совсем ещё девчонкой… Татьяна Самойлова вспоминает: «Внешне мы были совершенно не похожи. Мне было интересно говорить с ней, слушать её. Трогали её чистота, вера. Я представляла, как невыносимо трудно сохранить свою душу в тех жутких обстоятельствах, когда смерть всё время рядом с тобой. И ещё важно было рассказать, как женщина остаётся Женщиной несмотря ни на что». Степенная, красивая женщина, после войны Лидия Сергеевна Мартыщенко (Безенькова) работала санитаркой в евпаторийской здравнице.

«Альба Регия» шла не только в Венгрии и СССР, фильм смотрели во всех странах социалистического содружества и даже кое-где на Западе. Нередко фильм критиковали за излишнюю сентиментальность, за «психологическую немотивированность поступков героев, особенно в любовной линии, что серьёзно снижает ценность фильма». Это я цитирую Иштвана Немешкюрти – историка венгерского кино и строгого критика, настоящего Аристарха, не жаловавшего остросюжетных эффектов.

«Альба Регия» – не самый прославленный фильм Татьяны Самойловой. Но актриса и в наши дни то и дело повторяет, что никогда не получала таких щедрых гонораров, как за эту советско-венгерскую картину. И вернулась в Москву на белом коне – на новеньком «Опеле». В 1961-м году, когда фильм «Альба Регия» вышел на экраны и получил серебряную премию на Московском кинофестивале, марку «Опель» в России помнили фронтовики, бравшие немецкие авто с боем. А тут – иностранный автомобиль в личном пользовании. Экстравагантный изыск. А для актрисы – и память о Венгрии на всю жизнь.

Паприкаш артистический

В «Малой венгерской поваренной книге» Кароя Гунделя читаем: «По венгерской кулинарной терминологии паприкашем называют все блюда со сметанным соусом, заправленные паприкой. Хорошие повара употребляют не кислую, а свежую сметану, особенно – для паприкаша из птицы или рыбы. По этому способу почти всегда готовят белое мясо (птица, телятина, ягнятина и рыба). Паприкаш не делают ни из так называемого «чёрного» мяса (говядины, баранины, дичи), ни из жирного мяса (свинины, поросёнка, гуся, утки)».

Настоящий паприкаш

Лет пятьдесят назад в нашей стране это замечательное произведение поварского искусства стало объектом театральной шутки. Старинная традиция русских актёров – капустники. Всё началось опять-таки с гастрономической легенды. Михаил Семёнович Щепкин – великий актёр Императорского Малого театра, современник Пушкина и Гоголя, а в детские и молодые годы – крепостной графа Волькенштейна – в дни Великого поста собирал гостей. Актёров, литераторов, театралов. В доме Щепкина артисты декламировали, разыгрывали сценки, острили, а гвоздём программы был замечательный капустный пирог, которого хватало на всех. Это стало театральной традицией – шуточные представления «для своих» назывались капустниками. Любил капустники Станиславский. Отдавали дань «капустным» театральным шалостям и все советские мэтры большой сцены. Представим себе шестидесятые годы прошлого века, понимающий все намёки переполненный зал Театрального общества…

Выходил молодой король капустников, гроссмейстер театральных посиделок Александр Ширвиндт и в образе ветерана сцены роскошным баритоном произносил монолог, сохраняя непроницаемо серьёзное, даже торжественное выражение лица:

«Я был принят в члены Всесоюзного театрального общества ВТО в 1937 году и тут же поехал отдыхать. Меню: каша перловая, суп-пюре гороховый, паприкаш. По окончании срока я сразу попал в дом отдыха ВТО в Алупке, не побоюсь этого слова, Саре. В Алупке, извиняюсь, Саре, я был сроком 24 дня. Меню: каша перловая, суп протёртый, солянка из свиных срезей, соус южный, паприкаш. По выписке из Боткинской больницы попал на срок 24 дня в дом отдыха «Ялта», выменянный ВТО у костного диспансера «Духи». Меню: каша перловая, кнели паровые, вымя молодое, соус пикан, пудинг рисовый с визигой, мусс лимонный из сухофруктов, паприкаш. По выписке из дизентерийного отделения Ялтинской горбольницы имени А. П. Чехова я поехал в дом творчества «Комарово», названный домом творчества за то, что в отличие от других домов отдыха интеллигенции там иногда отпускает изжога и у артистов с артистками появляется желание… творить.

Меню: суп растёртый, ежи говяжьи в томатном соусе, зразы картофельные в цедре грибковой, паприкаш. После курса субоквальных ванн и удаления жёлчного пузыря я попал в дом отдыха «Руза», который по праву славится как филиал Дома ветеранов сцены. Здесь всё говорит о бренности существования и вечном покое. Меню: сиг с маслом, кожа куры отварная в соусе, синенькая в белом кляре, хек вяленый, паприкаш. Завтра еду на 24 дня в Плёс. Прощайте, товарищи!». Нетрудно догадаться, что самые дружные аплодисменты и смеховые истерики приключались с публикой после слова «паприкаш». Паприкаш был репризным гвоздём монолога.

«Глобус»

Есть у Юрия Визбора песня – что называется, «из позднего», написана в 1978-м году. Песня горькая, гиперреалистическая, но один куплет навевает приятные гастрономические воспоминания:

Мне до «Щёлковской» в метро,

А от «Щёлковской» – автобус.

А в авоське шесть кило

Овощных консервов «Глобус».

Овощные консервы из Венгрии и в наше время держат марку. Москвичи про них не забывали и не забывают. И даже марка Глобус не исчезла с российского рынка – правда, заводы Globus теперь принадлежат французской фирме. А вот классическую авоську днём с огнём не найдёшь… А ведь прочная была сумка и легко умещалась в любом кармане. Сейчас её заменили более «прогрессивные» пластиковые пакеты. По поводу «прогресса» Илья Эренбург однажды заявил: «Я видел скульптуры Фидия и каждое утро вижу памятник Юрию Долгорукому. Если это прогресс – я готов выброситься из окна». Для зимней страны овощные консервы стали находкой, приятной послевоенной новинкой для хозяек. На тысячах типовых московских кухонь разделывали венгерское лечо из одной банки с горошком из другой под русскую водку – и тянулась длинная московская кухонная беседа в полумраке бесконечных зимних вечеров.

Продукцию «Глобуса» любили всюду

На сцене

Когда речь идёт об искусстве театра, телевидение и видеозапись бессильны. На плёнке дыхание спектакля сбивается – и мы получаем безвкусную опреснённую воду вместо родникового ключа. Поэтому завзятые театралы считают за благо, что от большинства громких спектаклей ничего не остаётся, кроме воспоминаний и легенд. Воспоминания и легенды точнее расскажут о сценическом чуде, чем телевизионные версии спектаклей. Поэтому, припоминая легенды о русских и венграх, нам не обойти мир Мельпомены.

В Будапеште, Москве, Петербурге хватает взыскательной и набалованной театральной публики. В ХХ веке не раз наши столицы оказывались в состоянии театрального бума. И не раз венгры играли русскую жизнь, увлекались Чеховым, Горьким и позднейшими российскими драматургами. На лучших сценах СССР и России тоже находилось место для венгерской драматургии – и некоторые спектакли становились событиями в театральной жизни.

Какую бы мы ни давали политическую оценку сорокалетней истории социалистического содружества, есть явления, которые не нужно перечёркивать. Сегодня и в Венгрии, и в России мастерам искусств ох, как непросто конкурировать с гигантами, монополистами массовой культуры, среди которых русских и венгров немного, всё больше – англоязычные господа… А ведь было время, когда мэтров венгерского кино и театра в СССР знали лучше, чем заокеанских звёзд. Гастроли случались регулярно, и залы не пустовали. Даже крупные венгерские политики рапортовали о театральных делах как о высокой материи: «Для венгерских творческих работников – писателей, музыкантов, художников и деятелей других областей искусства – очень многое значит искренний интерес и дружеский приём со стороны советской общественности. Приведу лишь один пример: в нынешнем театральном сезоне в ста двадцати восьми театрах Советского Союза исполнялись пьесы венгерских авторов, труппы нескольких венгерских театров гастролировали в СССР, где были встречены как друзья, с большими симпатиями, и можно с удовлетворением сказать, что их игра имела большой успех», – говорил глава венгерского государства 31 мая 1979 года. И он не преувеличивал, в СССР многие венгерские пьесы шли с успехом, даже становились театральными легендами.

В 1975 году в Национальном театре Будапешта состоялась премьера «Ревизора» в постановке Г. А. Товстоногова, который к тому времени уже приобрёл прижизненную славу театрального классика. Товстоногов был создателем одной из незабываемых театральных легенд России – ленинградского Большого драматического. В роли Городничего на сцене будапештского театра командовал парадом ленинградский актёр Кирилл Лавров.

Ленинградцы приобщали Будапешт к русской классике, а Венгрия кружила головы запахами новейших европейских театральных блюд. В Ленинграде Товстоногов ещё в 1971 году поставил венгерскую пьесу, которая станет для него прорывом к весьма экзотичному для советской публики театру абсурда. Режиссёр интересно рассуждал о русской и венгерской публике:

«В нашем театре когда-то была поставлена пьеса венгерского драматурга Эркеня «Тоот, другие и майор». Пьеса мне глубоко симпатичная – и по тенденции, и по форме. Но у широкого зрителя она не нашла того отклика, который, на мой взгляд, должна была найти. Почему? Видимо, эстетически наш зритель пропустил в истории мирового театра важный момент, который бы позволил ему быть подготовленным к эстетике такого рода. Я имею в виду хотя бы театр абсурда. Как бы он ни был нам чужд по своей философской позиции, эстетически это – страница, которую наш зритель не прошёл. А «Тоот, другие и майор» – пьеса, полная антифашистского темперамента, по эстетике построена как раз по этому принципу. И зритель недоумевал, особенно – в финале, когда герои пьесы обсуждают: «Ты разрезал его на три части или на четыре?» – «На четыре». В зале не знают, как к такому относиться: вроде была комедия, а тут человека разрезали на четыре части… Когда же мы показывали этот спектакль в Будапеште (там авторов подобного толка много, зритель к эдакому действу эстетически более подготовлен), то и на сцене сразу родилось море импровизации. Учтите – при языковом барьере! Потому что спектакль творил зритель. Увы, подобного спектакля ленинградцы не видели…».

Иштван Эркень. Мемориальная доска

Взыскательный Товстоногов не считал спектакль вполне успешным. И всё-таки многим запомнился Николай Трофимов в роли майора – смешной и жутковатый, роботообразный фашист, панически боящийся бомбёжек. В московском театре «Современник» эту роль играл Олег Табаков, с тех пор много работавший в Венгрии и как актёр, и как режиссёр (он поставил несколько спектаклей в городе Веспреме). На спектаклях присутствовал автор – Иштван Эркень. И здесь нельзя не упомянуть Татьяну Иосифовну Воронкину, чьи переводы – по-настоящему литературные! – превращают Эркеня и в русского писателя.

Этого венгерского автора ещё в шестидесятые годы оценил привередливый читатель журнала «Иностранная литература» – и роман «Семья Тоотов» читали и цитировали. Да и пьеса про майора нет-нет, да и возвращается на афиши. Словом, случалось и так: что для венгра – забавно, русскому – скучно. Но куда чаще венгерский юмор покорял советских театралов.

Шумную популярность на много лет снискала в СССР комедия Миклоша Дьярфаша «Проснись и пой!». Само название пьесы стало в России крылатым выражением. Постановки на разных сценах от Львова до Владивостока – с начала семидесятых до нашего времени. Телефильм по спектаклю, который частенько показывали в праздничные дни, да и в ХХI веке то и дело повторяют – уже в качестве развесёлой телевизионной классики. Наконец, музыка, сразу подхваченная улицей, влетевшая в фольклор. Песню из спектакля московского Театра Сатиры и сегодня напевают многие:

Проснись и пой, проснись и пой,

Попробуй в жизни хоть раз

Не выпускать улыбку из открытых глаз…

Московский Театр Сатиры в семидесятые годы был повсеместно известен и любим. Привередливая критика бранила его за развлекательное, эстрадное направление, которое считалось «низкопробным». А зритель именно этот эстрадный стиль, знакомый всему СССР по телевизионным ревю, принимал восторженно. Зритель жаждал лёгкости, беззаботного комизма. Жаждал, если угодно, бульварного театра. На этот спрос и отвечала венгерская пьеса про стареющего ловеласа Пишту Орбака и его верную жену Эржи, про их добродушно бунтующего сына Дьюлу, про приятные волнения молодых влюблённых, про весёлых и простодушных жизнелюбов.

Венгрия вписана в историю Московского театра на Таганке. Осенью 1976 года Таганка прибыла с гастролями в Будапешт. Прибыла прямиком из Югославии, из Белграда, где русский «Гамлет» получил первую премию на престижном театральном фестивале БИТЕФ. Венгерские театралы увидели три спектакля: кроме «Гамлет»» – «Десять дней, которые потрясли мир» и «А зори здесь тихие». К тому времени Владимир Высоцкий в Венгрии уже был известен: в 1974-м он побывал в Будапеште на съёмках фильма «Бегство мистера Мак-Кинли», и венгерское телевидение успело снять небольшой музыкальный фильм, в котором звучали песни Высоцкого. Театр Юрия Любимова был самым авангардным в СССР. Нередко театральные эксперименты выглядят вальяжно, зритель с разочарованием чувствует в них привкус любительщины. А любимовские спектакли были не только новаторскими, но и виртуозными. Труппа была подготовлена к декламации и гимнастике, к невиданной самоотдаче – на нерве, в бешеном ритме. Гамлет с гитарой и в джинсах не был шалостью режиссёра, он оказался необходимым, классическим Гамлетом семидесятых годов ХХ века. Гастроли прошли ажиотажно, венгры поняли и приняли таганскую манеру. В московском интервью после гастролей Высоцкий сказал: «В Венгрии нас снова приняли очень хорошо, был опять громадный интерес к «Гамлету», и какой-то критик написал, что отличие моего Гамлета от других в том, что все Гамлеты до меня хотели найти доказательства, чтобы убить короля, а мой Гамлет, наоборот, ищет доказательства того, что король не убивал, что он не виноват».

На тех гастролях Юрий Любимов познакомился со своей будущей женой – венгерской журналисткой Каталин Кунц. С тех пор он стал в Венгрии своим человеком. Поставил несколько спектаклей в театрах Будапешта, из которых можно выделить «Преступление и наказание» в Театре комедии – Вигсинхаз. В Венгерской государственной опере с шумным успехом шла любимовская постановка моцартовского «Дон Жуана». В Венгрии русский режиссёр прожил немало лет, она стала для него второй родиной. Кроме российского гражданства, у Юрия Любимова есть и венгерское. Кроме высших орденов России – Национальный Орден Венгерской Республики Средний Крест и почётная Золотая медаль Президента Венгрии.

Венгрия с театральных сцен России не исчезала. Можно вспомнить и пьесу Леонида Жуховицкого «Жужа из Будапешта» про венгерскую девятиклассницу в компании московских студентов. Можно отправиться в МХТ, где кавалер ордена Государственного Знамени Венгрии Олег Табаков сохраняет верность драматургии Эркеня. Несколько лет назад, по приглашению Табакова, венгерский режиссёр Габор Секей поставил в Художественном театре пьесу Эркеня «Кошки-мышки».

Московские театралы признали чеховские и горьковские постановки Тамаша Ашера, по воле которого русский помещик Иванов оказался рефлектирующим гражданином социалистической восточноевропейской страны. Будапештский театр имени Йожефа Катоны, в котором Ашер щедро расстилает перед зрителем шелуху от семечек, в 2008-м году в очередной раз побывал с гастролями в Москве.

Человек в гороховом пальто

С самого начала ХХ века повсюду ощущалась потребность в национальных героях нового сорта. Понадобились герои книжные, современные рыцари плаща и шпаги, сыщики, разведчики, полицейские. Отшельник с Бейкер-стрит стал настоящим символом викторианской Англии, более важным, чем реальные исторические деятели. В России начала ХХ века действовал Путилин – «гений русского сыска», очень важная фигура для самосознания страны. Книжные сериалы (с яркими обложками!) о Путилине, Холмсе, Пинкертоне, Нике Картере раскупали выпуск за выпуском. Гений сыска и разведки был необходим тысячам людей, чувствовавшим собственную уязвимость в опасных джунглях технического прогресса. Эта потребность сохранялась и во второй половине ХХ века, когда на всех океанских широтах и на всех материках орудовал агент-007 Джеймс Бонд, а в СССР люди полагались на асов с Лубянки майора Пронина и полковника Исаева, более известного как штандартенфюрер фон Штирлиц, чемпион Берлина по теннису. Недурственная компания – хоть для большой разведоперации, хоть для анекдота.

Скажем, когда Шерлок Холмс поймал Фантомаса и повёл его в Скотланд-Ярд, по дороге Фантомас рассказал ему анекдот. Сыщик скрючился в припадке смеха – и Фантомас скрылся. Тогда его поймал Нат Пинкертон. Надел на Фантомаса стальные браслетки, усадил в автомобиль и повёз в тюрьму Синг-Синг. По дороге Фантомас рассказал ему анекдот, Пинкертон потерял сознание от смеха – и великий преступник снова был таков. Наконец, делом Фантомаса занялся майор Пронин. Он быстро рассекретил международного преступника, и в личном ЗИМе повёз его на площадь Дзержинского. Фантомас предложил Пронину послушать анекдот. Майор равнодушно согласился. По дороге к большому дому Фантомас рассказал Пронину добрый десяток анекдотов, но русский майор был непоколебим. Так и закончил Фантомас свои дни на речке Колыме. А через десять лет в газете «Правда» вышел некролог: «С глубоким прискорбием сообщаем, что вчера от внезапного взрыва хохота скончался майор Пронин». Такой вот злой юмор, не без самобичевания. Но четвёртым в этой компании вполне мог бы стать и замечательный книжный разведчик с берегов Балатона.

Ведь Венгрия не осталась в стороне от гонки по производству рыцарей в гороховых пальто. И здесь мы должны немедленно припомнить популярнейшего в 1960-е годы писателя, которого и сегодня не забывает российский читатель. Называем это имя: Андраш Беркеши.

В СССР Андраш Беркеши был не менее популярен, чем Агата Кристи, и куда более известен, чем Ян Флеминг, которого, как противника по холодной войне, в странах социализма, разумеется, не переводили. В годы противостояния систем несгибаемый Оскар Шалго (с неизменной сигарой во рту!) считался одним из лучших суперагентов Восточного блока – наряду с советскими коллегами, которых мы уже назвали и с болгарскими товарищами Эмилем Боевым и Аввакумом Заховым – героями романов Б. Райнова и А. Гуляшки. Слова «бестселлер» в СССР не было. Книги выпускались солидными тиражами, а жизнь показывала – быстро ли расходится тираж, часто ли берут книгу в библиотеках? «Перстень с печаткой» исчезал с прилавков за считанные минуты – и у каждой книжки начиналась напряжённая трудовая биография. Беркеши читали и зачитывали. Как известно, самые потрёпанные книжки – самые интересные. Попробуйте где-нибудь найти непотрёпанный экземпляр «Перстня», да и любой другой книжки Андраша Беркеши! В библиотеках «Перстень с печаткой» много лет находился среди лидеров по читательским запросам.

Да, Шалго был суперменом: шутил перед лицом гибели, никого не боялся, но не терял хладнокровия, а под старость лет, будучи «величайшим детективом ХХ века», мог, подобно Ниро Вульфу, вести следствие и расставлять сети, не покидая обжитой комнаты, пошучивая и дымя сигарой.

Легендарные романы, снискавшие читательский успех, полагается экранизировать, пока блюдо ещё не остыло. Двухсерийный фильм по роману Беркеши назывался «Перстень с русалкой» и не уступал роману, став одной из вершин жанра. В СССР знали толк в фильмах о разведчиках Второй Мировой. И венгерский эпизод тайной войны не разочаровал зрителей. Схватка трёх разведок в оккупированном немцами Будапеште – что может быть занимательнее? Гестапо борется с венгерским сопротивлением, а разведчик-коммунист Оскар Шалго служит в полиции, тайно помогает сопротивлению, спасается от виселицы… Проходят годы, Шалго оказывается венгерским разведчиком, выдающим себя за французского резидента (недурственный узелок!), и через двадцать лет в старинных будапештских подвалах ему удаётся настичь изувера-гестаповца, который после войны стал подданным британской королевы и приобрёл звучную фамилию «Соломон». Попутно Шалго разоблачает английских шпионов, которые пытаются рассекретить важнейший советско-венгерский военно-промышленный проект. Венгерские физики взаимодействуют с коллегами из Дубны… Артист Шандор Печи – прирождённый комик. И Шалго у него получился обаятельным шутником, который незаметно меняет маски и беззаботно курит, улыбается, балагурит, всячески комикует, чтобы мы не догадывались о хитрых комбинациях разведчика.

В России Оскара Шалго подзабыли, но не списали в архив окончательно. А вот помнят ли в Венгрии майора Пронина? А ведь в 1960-е – 70-е головоломный роман «Медная пуговица» об антифашистском подполье в оккупированной Риге венгерские читатели приняли с интересом. У Овалова тоже скрещивали мечи рыцари нескольких разведок – староевропейской английской, коммунистической русско-советской, немецко-фашистской и всесильной заокеанской. В Венгрии такое смешение интересов и идеологий принимали даже лучше, чем в России. В СССР роман выходил в журнале «Огонёк» – из номера в номер, с продолжениями, с замечательными иллюстрациями художника Петра Караченцова. А после этого, с 1959 года, в СССР роман долго не выходил отдельным изданием. Об экранизации «Медной пуговицы» никто в СССР и не думал. Зато подумали в Венгрии. Подумали-подумали – и сняли многосерийный телевизионный фильм по роману Овалова. Фильм, в наше время полузабытый, а в советские годы проигнорированный Гостелерадио СССР. Нашенский зритель не увидел венгерскую экранизацию «Медной пуговицы»! Наверное, начальство в этом случае решило «перебдеть». Увы…

Такие романы обречены на успех. И Овалов, и Беркеши – это мастера жанра, умевшие писать со специфическим шиком-блеском, присущим шпионскому роману. Открываешь книжку – и начинаешь чтение романа, который на первой же странице берёт читателя как быка за рога: «Двадцать пятого июля 1969 года Оскар Шалго по междугородному телефону позвонил в Будапешт полковнику Эрнё Каре, занимавшему важный пост в контрразведывательной службе Венгрии.

– А, это ты, старый бродяга? – послышался в трубке знакомый голос. – Откуда изволишь звонить?

– Из Балатонэмеда, – отвечал Шалго. – Будто ты не знаешь, что с весны я безвыездно сижу в Эмеде?

– Откуда же мне знать? Великий детектив двадцатого века Оскар Шалго не снисходит до своих бывших друзей.

Андраш Беркеши

– Интересно! – с притворным удивлением воскликнул Шалго. – А мне казалось, что я разговаривал с тобой перед самым отъездом. Значит, запамятовал. Прошу прощения. Кстати, чтобы не забыть: ты знаешь что-нибудь о деле некоего Меннеля?

– Это не тот, что утонул в Балатоне несколько дней назад? – уточнил Кара.

– Он самый, – отвечал Шалго. – Только он не сам утонул, его убили.

– Убили? – удивился Кара». Это начало романа «Агент номер 13», заманчивое до одури. Сразу ясно, что перед нами – лихой детектив. Но продолжать цитату мы не будем. Читайте сами. Сколько лет существуют остросюжетные романы – столько существует и анекдот, в котором нехороший человек рекомендует книгу: «Прекрасный детектив! И до последней страницы не догадаетесь, что убийца – дворецкий!». А один ценитель жанра говорил, что самое большое разочарование в жизни – это занять место в самолёте, приготовиться к шестичасовому полёту, открыть припасённый для такого случая роман Агаты Кристи и… через три страницы убедиться, что эту книгу ты уже читал… Впрочем, в романах Беркеши есть романтическое обаяние и помимо детективной интриги. Его можно не только читать, но и перечитывать, особенно в наши годы, когда массовая культура не вылезает из цветастых подростковых штанишек, становится всё инфантильнее и трудно найти героя-джентльмена. А герой Беркеши – человек решительный, мужественный. Сильный, но не истеричный, по-мужски сдержанный. Поэтому и в ХХI веке «Перстень с печаткой» в России то и дело переиздают. И старенький фильм, в названии которого печатка превратилась в русалку, современные российские студенты то и дело скачивают из интернета. Значит, Оскару Шалго рано в отставку. Как, впрочем, и поседевшему майору Пронину.

Космические братья

Мы смотрим старые московские газеты – за апрель 1961 года. Листы пожелтели, кое-где стёрлись буквы. Но именно эти газеты очень многие люди в России не выбрасывали, а сохраняли на память среди семейных реликвий. Чувствовали, что в этих газетах запечатлелась История – ведь они рассказывали о первом человеке, полетевшем в космос. В нескольких газетах того времени встречаем фотографию с подписью: «Венгрия. Рабочие станкостроительного завода читают специальный выпуск газеты, посвящённый первому полёту советского человека в космос». Венгерский писатель Бела Ийеш, автор известных в России романов «Тиса горит» и «Обретение Родины», поздравил друзей из СССР заметкой в «Известиях»: «Величайший успех науки и техники – первый полёт человека в космос – вызывает у людей огромные надежды потому, что это чудо XX века является результатом усилий, служащих интересам человечества, делу мира, свободы и социализма. Самым характерным для этого нового «чуда» является то, что это результат смелых, целеустремлённых научных исследований, упорного вдохновенного труда. Над свершением этого чуда трудился великий народ, народ, который выращивает плоды там, где недавно были безжизненные пустыни, народ, который тяжёлый труд превратил в труд, достойный человека.

У всего человечества – большой праздник. Этот день люди пометили в календаре красным цветом. Мы по праву горды и счастливы, что этот прекрасный полет был подготовлен трудом советских ученых и рабочих – наших братьев и друзей. Тот факт, что это совершил советский человек, – не случаен. Это логика истории».

В апреле 1961 двенадцатилетний мальчишка из села Дьюлахазы, что в области Сабольч-Сатмар, одним из первых в округе услыхал о полёте Гагарина. Он расспрашивал взрослых – а что такое космос? Его отец был справным сапожником, а мальчишка заглядывался на самолёты, летавшие над Дьюлахазой. Интересно, насколько этот космический полёт сложнее, опаснее, важнее обычного полёта на самолёте? Любознательного школьника звали Берталан Фаркаш. Да, он мечтал о небе, с упорством крестьянина готовился к лётной службе. А ещё увлекался футболом – играл за гимназическую сборную. Закончив школу, поступил в авиационное училище имени Дьёрдя Килиана в городе Сольноке. Он учился на втором курсе, когда его направили в Советский Союз – в Красноярское военно-авиационное училище.

Фаркаш стал пилотом сверхзвукового истребителя, летал на советских машинах и над Венгрией, и над Россией.

Берталан Фаркаш

Здесь надо бы поставить титр из старого кино: «Прошли годы…».

Наконец, 18 марта 1978 года в подмосковный Звёздный городок прибыли венгерские богатыри, лётчики без страха и упрёка – Берталан Фаркаш и Бела Мадьяри. Началась подготовка к полёту. Венгерское пополнение отряда космонавтов не вызывало сомнений ни у врачей, ни у тренеров, ни у бывалых советских космонавтов. В табелях у лётчиков из Венгрии – только высшие оценки! К полёту готовились две советско-венгерские пары: Фаркаш и Валерий Кубасов, Мадьяри и Владимир Джанибеков. Счастливый билет выпал первой паре.

И в Венгрии, и в России газеты тиражировали предполётные слова Фаркаша: «Кто бы ни полетел в космос из двух венгерских кандидатов, он обогатится незабываемым впечатлением… Мне самому очень-очень хотелось бы узнать, каково состояние невесомости, если испытывать его долгое время, как можно в таких условиях работать. Мне кажется, самым великолепным впечатлением будет наблюдать визуально Землю и выполнять эксперименты, которые нас просили провести наши специалисты и которые будут осуществлены отчасти с помощью венгерских приборов». Ни о чём не забыл в этой короткой реплике будущий космонавт!

Космический корабль «Союз-36» стартовал с космодрома «Байконур» 26 мая 1980 года в 21 час 21 минуту. На борту – два друга, русский Валерий Кубасов и венгр Берталан Фаркаш, Берци, как называют его космические братья. Уроженец Вязников, Владимирской Руси – и венгр из Дьюлахазы. С Земли их спросили: «Чего вам не хватает в полёте? Может быть, вы что-нибудь забыли на земле?». Ответили хором, не раздумывая: «Наших дублёров!». Джанибекова и Мадьяри…

На следующий день их корабль состыковался со станцией «Салют-6», на которой в то время работали командир экипажа Леонид Попов и бортинженер Валерий Рюмин.

На орбите Фаркаш проводил уникальные эксперименты. Венгрия – не только страна гусар и скрипачей, но и великая научная держава, Родина талантливых физиков, математиков, биологов. И коллектив космонавтов выполнял программу «Этвёш», разработанную венгерскими учёными. Назвали программу в честь великого венгерского физика Лоранда Этвёша (1848–1919), который за сто лет до полёта сформулировал зависимость силы поверхностного натяжения от температуры. Он занимался актуальными для покорителей космоса проблемами физики – изучал земной магнетизм, гравитацию. Именем Этвёша названа единица измерения ускорения силы тяжести – и Будапештский университет. В печах орбитальной станции космонавты получали сплавы, проводили эксперименты по изучению структуры материалов. Алгоритм этих действий и был назван в честь великого физика. В газетах не стеснялись писать по-научному об эксперименте «Этвёш»: «Цель – изучение особенностей процесс кристаллизации и получение монокристаллов полупроводникового материала – арсенида галлия, легированного хромом». Это был не единственный важный эксперимент советско-венгерской космической экспедиции. Название другого эксперимента известно любителям ненаучной фантастики, увы, не из венгерских и не из российских источников. Это название – «Терминатор». До одноимённого кинофильма было далеко, а Фаркаш и Кубасов уже методично изучали оптические характеристики атмосферы и называли «терминатором» условную линию, разделяющую день и ночь на земной поверхности.

Прошёл космические испытания и миниатюрный прибор под названием «Пилле», созданный в будапештском ЦНИИ физики – для измерения доз радиации, которой подвергается космическая станция.

Семь дней, семь длинных рабочих суток с короткими перерывами на отдых.

Байки космического гусара

Первый венгерский космонавт рассказывает:

«Когда я вернулся домой, то, думаю, даже дошкольники спрашивали друг друга в ясные летние дни: «Почему на небе нет ни одного барашка?» – «Да просто Фаркаш их всех разогнал!». Это непереводимая игра слов: ведь фамилия «Фаркаш» означает «волк».

А вот реальный эпизод из полёта. Уже в Звездном городке подметили, что я люблю поесть, а особенно ценю хороший хлеб. Экипаж космической станции сделал все для того, чтобы во всех отношениях я чувствовал себя отлично, и я не мог пожаловаться на питание. Однако за восемь дней я похудел почти на четыре килограмма. А Валерий Кубасов, наоборот, к концу полета пополнел. Он «подхватил» те четыре кило, которые я потерял. Я до сих пор не понимаю, как это вышло, но поздравляю его».

Не случайно в Звёздном городке Фаркаша считали гурманом, знали о его пристрастии к ароматному свежему хлебу, к выпечке. И на орбите им предстояло, кроме прочего, провести гастрономический эксперимент под названием «Вкус» – ответить на вопрос: «Меняются ли в космосе вкусовые ощущения от стандартного картофельного пюре?».

В глубине души каждый из космонавтов надеется на встречу с представителями внеземных цивилизаций. И все любят вспоминать случай, когда с космической станции заметили непонятный объект, идущий по близкой траектории. Что это – НЛО, космолёт неизвестной цивилизации?! Разгадка оказалась вполне земной по комизму. Роль неопознанного объекта исполнял собственный недавно отстреленный контейнер с отходами…

Усы

С газет, открыток и почтовых марок смотрел бравый венгерский гусар – при усах, при улыбке. Это был взгляд триумфатора, первого космонавта из Венгрии. С этими усами как раз связана одна из забавных космических историй. Телевидение демонстрировало работу дружного коллектива орбитальной станции. Космонавты отвечали на вопросы с Земли. «Ходят слухи, будто Валерий Рюмин уговаривает Берталана сбрить усы. Женская общественность Венгрии встревожена. Поступают телеграммы протеста. Внесено встречное предложение – Рюмину отпустить усы! Просим внести ясность».

– Это я напутал! – отвечает Рюмин. – Оказывается, был такой уговор: Фаркаш сбривает усы, если Кубасов их отращивает. А Валерий ещё пока не собирается, так что успокойте женщин!..

Все засмеялись, только Кубасов был серьёзен – и начал отпускать усы. Космическим братьям нужна разрядка, и потому начались на борту парикмахерские игрища.

Вспоминает Валерий Кубасов:

«Дружно набрасываемся на несчастного Берци. Конечно, для полного сервиса не хватает белых крахмальных салфеток, халатов, но в целом мы действуем как заправские цирюльники. Я держу клиента за голову обеими руками, Валерий угрожающе водит перед лицом могучими лезвиями. На мгновение отвлекаюсь от клиента, тянусь рукой к кнопке дистанционного управления кинокамерой, чтобы запечатлеть эту картину.

Хищно щелкают ножницы, и Берци провожает скорбным взглядом уплывающие в пылесос волосинки. Черновая обработка окончена, и теперь я маленькими ножницами пытаюсь придать оставшейся растительности форму усов.

Берци как будто успокоился. Видимо, понял, что перед ним квалифицированные мастера-брадобреи, да и у инструмента моего не такой уж страшный вид.

– Не волнуйся, целы твои усы, даже красивее стали. Когда вернёмся на Землю, твоя Анико и не заметит ничего, если только мы ей кинофильм не покажем…

Берци доволен таким исходом: и слово сдержал, и при усах остался. Теперь на радостях он и сам решил выступить в роли космического парикмахера. Есть добровольцы? Мне ещё рановато – перед самым стартом навестил парикмахера. Может, Валерия заставить: давно ведь на орбите?

Тот соглашается, но изображает, что очень напуган предстоящей операцией. Только мы уже опытнее: мигом скручиваем его, сажаем в кресло. Берци с ножницами наперевес мечется вокруг Валерия, Леня с великолепно отработанной реакцией поглощает пылесосом клочки волос. Под общий хохот снимаем эту сцену на пленку. Немногие могут похвастаться прической, сделанной на околоземной орбите, где каких-нибудь 20 лет назад и менее сложные вещи были проблемой!».

Триумфатор

После полёта космонавты излучают ни с чем не сравнимую, по-настоящему неземную радость, особую заразительную эйфорию. И самые высокопарные слова звучат уместно, искренне. Тогда-то Фаркаш и сказал: «Мы с Валерием стали космическими братьями». И рассказал о главном впечатлении полёта: он из космоса увидел родную Венгрию, увидел восход и закат солнца. На пиджаке у Берци – везда Героя Советского Союза. Страны такой на политической карте мира давненько нет, а герои, слава Богу, остались. И на аллее космонавтов в Байконуре растёт дерево, которое посадил Берталан Фаркаш.

В Венгрии Фаркаша и Кубасова встречали как героев – и не сомневайтесь, искреннего порыва в тех встречах было больше, чем официозного этикета.

В городе Сольноке, где курсант Фаркаш когда-то впервые поднялся в небо на учебном самолёте, их на славу угощал сам министр обороны Венгрии, генерал Лайош Цинеге. И снова история приобретает кулинарный оттенок. Валерий Кубасов вспоминает: «Ещё на Байконуре, перед стартом, он обещал накормить нас в Венгрии ухой и гуляшом собственного приготовления. И вот сейчас генерал приглашает меня снять пробу с ухи по-тисайски, которую подали на стол в небольших чугунках с подставками. С детства люблю уху, но такое великолепное блюдо отведал впервые. Понятно, почему с таким восторгом рассказывал в космосе Берци об этом национальном блюде».

Первый венгерский космонавт – жизнелюб, человек азартный и обязательный. Однажды, поспорив с друзьями на ящик пива, за несколько дней выучил язык эсперанто. А потом некоторое время даже возглавлял организацию венгерских эсперантистов. Фаркаш стал первым эсперантистом в космосе. Кстати, эсперантистом был и его дублёр Бела Мадьяри. В стране, раскинувшейся на тесном перекрёстке разных европейских языков, язык эсперанто был популярен.

В последние десятилетия космос перестал быть Мечтой и в России, и в Венгрии. Эпоха навязывает нам приземлённые, потребительские мечтишки. Нас больше не влекут полёты. А жаль. Космос таит ещё тысячи открытий, и Вселенная ждёт новых смелых шагов в незнаемое, новых Гагариных, Кубасовых и Фаркашей.

Космонавт из Майкрософта

Четверть века назад каждый московский мальчишка был уверен, что пройдёт десять, двадцать, тридцать лет – и космические полёты станут такой же привычной реальностью нашей жизни, как авиация. И путешествие с планеты на планету будет таким же доступным, как поездка на синем троллейбусе от площади трёх вокзалов до Китай-города… Теперь о космосе вспоминают реже. А жаль. Человечеству необходима крылатая мечта, необходимо расширение жизненного пространства. Колумбово стремление к новым континентам, гагаринское – к новым галактикам. Это вехи в истории человечества, прошедшие через сердце каждого современника. И всё-таки космический туризм существует. За последние годы на международной космической станции, помимо профессиональных исследователей космоса, гостили и космические путешественники, туристы.

Самым активным космическим туристом в истории стал Чарльз Симони. Его можно называть и по-другому – Карой Шимони – венгр, гражданин США. Он человек состоятельный – как-никак, компьютерный гений, руководивший разработкой всем известных программ компании Microsoft – Word и Excel. Компьютерный гений Симони создал «венгерскую нотацию» – систему префиксов для компьютерных языков. Все программисты знают, что такое «венгерская нотация», объяснять её суть не на птичьем языке невозможно. Многие шутят: нотацию назвали венгерской, потому что разобраться в ней так же «просто», как в венгерской грамматике.

Симони основал и собственную компанию «International Software Corp». Господин Венгерская Нотация – человек необычный. Даже в брачном контракте у него написано: не совершать более двух космических полётов! Он и совершил два полёта – единственный из всех космических туристов. Остальные ограничились первым и последним звёздным путешествием. Симони грезил о космосе будапештским мальчишкой. В год гагаринского полёта школьник из Будапешта принял участие в астрономическом конкурсе – и победил! Приз был заманчивый – поездка в СССР, отдых в Артеке, встреча с настоящими покорителями космоса… Карой увидел Москву, побывал в Кремле, а вот детскую сказку Артека ему прочитать не довелось… Между прочим, по документам он там провёл целую смену, но на самом деле путешествие по СССР ограничилось Москвой, а в Артек вместо Шимони отправился загадочный сын влиятельного венгерского чиновника…

В августе 1962 года в Москве Кароя обнял космонавт номер четыре – Павел Романович Попович. Имя Поповича тогда было на устах у всех: в том месяце он трое суток провёл в космосе. Кароль смотрел на него как на сказочного героя и представить не мог, что сам через сорок лет станет космонавтом! Попович подарил Карою открытку. Шимони сохранит её на всю жизнь. Как реликвию, возьмёт её в свой первый космический полёт, когда бывшему вундеркинду уже стукнет пятьдесят восемь.

Свою первую компьютерную программу он создал на советской ЭВМ «Урал-2». Ту, первую, перфоленту он тоже сохранит и, вместе с открыткой Поповича, сделает своим космическим талисманом.

Немало недель провёл Симони в России, готовясь к полёту. Дважды присутствовал на запусках космических кораблей в Байконуре, вошёл в космическую семью Звёздного городка, прошёл полный курс подготовки. Возлагал цветы к памятнику Юрию Гагарину, смотрел традиционный предполётный фильм «Белое солнце пустыни»…

За свои два полёта Симони раскошелился на 60 000 000 долларов. И он гордится, что сумел деньгами помочь освоению космоса. Во время полёта он отвечал на вопросы в своём интернет-блоге. Одна американка упрекнула Шимони – как он может тратить такие деньги на экстравагантные путешествия, когда в мире столько голодающих детей. Карой ответил: «В России есть десятки тысяч людей, начиная от высококвалифицированных инженеров и заканчивая техническим персоналом и лаборантами, которые несут дежурство на пульте управления, живя и работая в очень скромных условиях, особенно если сравнивать с американскими стандартами. Засыпая, я думаю о том, что мои деньги сделают для этих людей».

Дней минувших анекдоты…

Риторический аксессуар любой мужской компании, анекдот – это очень важная артерия в системе фольклора.

Анекдот – любимый жанр Пушкина, который аккуратно записывал лучшие истории остроумных светских краснобаев – про царей и писателей, про Ломоносова и Суворова. При этом и сам Пушкин прижизненно стал героем анекдотов. Устный жанр анекдота – вольное, беспечное, ироническое повествование о пустяках из жизни великих людей, а также «замечательных чудаков и оригиналов» – таких, как немец Мюнхгаузен или русский грузин Цицианов, байки о котором были популярны в пушкинские времена. Они, кажется, явились на нашу землю исключительно для анекдотов и сознательно творили жизнь в ироническом ключе. Без этого жанра вряд ли Пушкин нашёл бы пленительно раскрепощённую интонацию «Евгения Онегина» и «Домика в Коломне»:

Он рыться не имел охоты

В хронологической пыли,

Но дней минувших анекдоты

От Ромула до наших дней

Хранил он в памяти своей.

Автор классической «Частной риторики», лицейский учитель Пушкина Н. Ф. Кошанский так определял жанровое кредо анекдота: «Цель его: объяснить характер, показать черту какой-нибудь добродетели (иногда порока), сообщить любопытный случай, происшествие, новость… Достоинство их: в новости, в редкости, в важности…».

Об удивительных, невероятных случаях анекдот повествовал как об исторической правде. Ценится неожиданная развязка, быстрый прыжок от великого (чопорного, патетического) до смешного (дурашливого, абсурдного). Прислушиваясь к воспоминаниям старых чиновников, воинов, литераторов, Пушкин выуживал из длинных рассказов зерно исторического анекдота:

«Было уже за полночь. Вдруг дверь с шумом отворилась. Вбежал сторож впопыхах, объявляя, что за ним идет государь. Павел вошёл и в большом волнении начал ходить по комнате; потом приказал чиновнику взять лист бумаги и начал диктовать с большим жаром. Чиновник начал с заголовка: «Указ его императорского величества», – и капнул чернилами. Поспешно схватил он другой лист и снова начал писать заголовок, а государь все ходил по комнате и продолжал диктовать. Чиновник до того растерялся, что не мог вспомнить начала приказания и боялся начать с середины, сидел ни жив ни мертв перед бумагой. Павел вдруг остановился. Дрожащий чиновник подал ему лист, на котором был записан заголовок и больше ничего.

– Что же государь? – спросил Пушкин.

– Да ничего-с. Изволил только ударить меня в рожу и вышел».

Анекдот отражает характер народа – русского, венгерского, любого народа. В давнем русском словаре Брокгауза и Ефрона читаем мудрые слова: «Во всей фигуре и выражении лица мадьярского крестьянина проглядывает чувство собственного достоинства и спокойствие, не позволяя даже и подозревать, какую буйную энергию способен он проявить во время возбуждения». Русский человек тоже спокоен и терпелив, но уж если «гром грянет» – добродушный, сонливый медведь тоже становится буйным. Этот народный характер проступает, приоткрывается в фольклоре. Нередко герои анекдотов – это просто характерные типажи своих народов.

Частенько в анекдотах обыгрываются стереотипы восприятия разных народов. «Встретились русский, француз и американец…» или «Русский, поляк и венгр» – это привычные запевки анекдотов, в которых «русский» и «венгр» – не столько определение национальной принадлежности, сколько амплуа, театральные маски. Русские простодушны и пьют водку без перерыва на обед (её, родимую, я кушать и буду!), а венгры жизнелюбивы и запивают вином извечно острые блюда. Разумеется, такие анекдоты не дают представления о национальном характере, зато хорошо показывают штампы, расхожие клише, поверхностный международный имидж стран и народов… Примеры? Извольте. Разговорились как-то француз, американец и русский.

– У нас, – говорит француз, – счастье – это, если у тебя есть вилла, ферма и любовница.

– У нас страна великих возможностей, – говорит американец, – поэтому для счастья нам нужно две виллы, две фермы и две любовницы.

– А у нас, – подытожил русский, – одни вилы на две фермы, и люби, кого хочешь!

А вот – сэвовский анекдот, в котором русский, поляк и венгр осваивали просторы Африки и угодили в плен к людоедам. Вождь племени сказал: «У нас в ущелье сильно эхо. Вы по очереди будете кричать. Чьё слово эхо будет дольше повторять – того мы отпустим, остальных съедим». Поляк закричал: «Ещё Польска не сгинела!». Эхо один раз повторила последнее слово – и умолкло. Венгр крикнул: «Янош Кадар!». Эхо два раза повторило фамилию лидера Венгерской Народной Республики. А русский как закричит: «В магазин водку завезли!». «Где, где, где… Где, где, где…», – целый час не унималось эхо.

Известен анекдот об английской даме, которая во время пребывания в Венгрии, говорила о венграх, презрительно называя их these foreigners (эти иностранцы). Когда ей осторожно и вежливо объяснили, что в Венгрии она сама иностранка, дама очень удивилась и ответила, что, поскольку она англичанка, она нигде не может быть foreigner: это весь остальной мир – иностранцы.

Нередко венгров и русских упрекали в схожих грехах. «Живость и лень – вот их отличительные черты, – писал о венграх довоенный справочник, изданный в Германии. – Загоревшись, мадьяр способен на смелые поступки, но его энтузиазм гаснет так же быстро, как огонь, пожирающий пучок соломы…». Нередко подобные упрёки приходилось выслушивать русским!

Вот есть и такой анекдот:

Один француз – бабник, два – дуэль, три – революция. Один немец – педант, два – завод, три – война. Один еврей – завмаг, два – международный шахматный турнир, три – Государственный симфонический оркестр России. Один русский – пьяница, два – драка, три – первичная партийная ячейка. Один венгр – просто венгр, два – политическая партия, три – так не бывает, один из либо них еврей, либо немец.

Впрочем, французский грешок присущ в анекдотах и венграм.

Солидный господин обращается к священнику:

– Святой отец! Я овдовел. Какого возраста женщина, по-вашему, мне бы подошла в жены?

– Пятидесятилетняя.

– А если не встречу, можно мне взять двух двадцатипятилетних?

А уж как любили политические анекдоты в странах социалистического содружества! Они заменяли открытую политическую борьбу партий, значительно превосходя литературным изяществом любую оппозиционную печать в любой стране. Брежнев спрашивает Яноша Кадара: «Зачем Венгрии, не имеющей Выхода к морю, Министерство морского флота?»

Тот отвечает: «У вас же есть министерство сельского хозяйства».

Приезжает в Венгрию с государственным визитом Фидель Кастро. Выступает на митинге, обращаясь к толпе с пламенным приветствием: «Я шлю любовь Кубы стомиллионному венгерскому народу!» Референт ему на ухо: «Товарищ Кастро, их только десять миллионов». Фидель свое: «Стомиллионному венгерскому народу». Тут вмешивается венгерский вождь Янош Кадар: «Увы, товарищ Кастро, нас только десять миллионов». Тогда Фидель взвился: «Что за ерунда! Я знаю точно. Мы продаем Венгрии кофе. Десять миллионов человек не могут выпить столько кофе, только сто миллионов!». И Кастро, и Кадар охотно смеялись над этим сюжетом. Любовь венгров к крепкому кофе хорошо известна каждому, кто хотя бы один день провёл в Венгрии…

Недавно венгры стали вспоминать не самый остроумный анекдот времен холодной войны и социалистического содружества. После того, как футбольная команда Венгрии обыграла советскую команду, Кремль направил руководству страны телеграмму следующего содержания: «Поздравляем с победой. Прекращаем подачу нефти и газа».

Национальный юмор не менее выразителен, чем национальная кухня. Не поняв юмора, мы нипочём не поймём душу народа. Мадьяры любят каламбуры не меньше, чем паприку, и очень искусно играют со словами. Как писал русский поэт – Даже к финским скалам бурым обращаюсь с каламбуром! Правда, немногим в соседних странах понятна эта изысканная словесная эквилибристика: больно мудрён для чужака венгерский язык! Но недавно, благодаря новостным агентствам, о венгерском юморе заговорил весь мир.

Дело в том, что 22 ноября 2004 года в Будапеште, перед зданием Парламента прошла странная демонстрация. Толпа с транспарантами сплошь состояла из женщин, более того, все демонстрантки были блондинками. Здесь были и природные блондинки и те, кто цветом волос обязан достижениям большой химии. Они гордо подняли над головами транспаранты: «Мы блондинки, а не тупицы!» и «Полюбите нас за наш ум!». Рассерженные блондинки передали министру по вопросам равноправия (есть и такая должность в наш век политкорректности) суровую петицию, в которой попросили дать правовую оценку хохмам про светловолосых женщин. Борцы за права блондинок предполагают, что этот подвид фольклора сродни расовой или религиозной дискриминации. Под петицией стояли подписи почти ста тысяч женщин. Власти не могли не посчитаться с такой инициативой. Представитель правительства пообещал демонстранткам, что будут подготовлены законодательные инициативы против дискриминации блондинок. Создано общественное движение, призванное защищать права блондинок. Белокурые дамы учатся писать судебные заявления о защите чести и достоинства… Гурманы и авгуры демократии теперь десятилетиями будут обсуждать: что считать большим нарушением свобод – запрет на анекдоты про блондинок или дальнейшая дискриминация светловолосых женщин… Проблема серьёзная, но всё-таки, право слово, без чувства юмора ни читать, ни думать об этом невмоготу.

В России есть неугомонный Вовочка – герой анекдотов, хулиганистый и нахальный школьник. В Венгрии проживает Морицка, всегда готовый к дерзким «подвигам». Он пикируется с учительницей, участвует в легкомысленных проделках отца, отпускает шуточки, фривольные не по возрасту. Мы не рискнём повторить на страницах столь почтенного издания коронные шутки Морицки. Ограничимся самой невинной шуткой:

– Ну, Морицка, назови какое-нибудь редкое австралийское животное, – задает вопрос учитель.

– Слон.

– Но Морицка, ведь слон же не живет в Австралии!

– Так потому и редкое животное.

Чем Морицка отличается от Вовочки? Только местом проживания и тем, что говорит по-венгерски. Они родные братья по современному городскому фольклору, юные герои карикатур на наши взрослые пороки. Русский Вовочка тоже дерзит учителям, глумится над старшими, воспроизводит поведение отца – плейбоя и вертопраха.

Кстати, венгерские комиксы про красавицу-разведенку Юцику, произвели фурор в мире карикатур. Художнику Пуштою Пала в 1960 – 70-е подражали рисовальщики-юмористы во всем мире.

Рисунки Пуштоя Пала

Студенческий юмор наших народов как будто проштампован на одном конвейере. Вот студент-венгр, учащийся в Венском университете, пишет отцу письмо: «Папа! Вышли денег, иначе я прыгну в Дунай!». Отец отвечает: «Денег я не посылаю! Жду тебя в Будапеште». Сносочка для русского читателя, не сведущего в географии: Вена находится выше Будапешта по течению Дуная.

Конечно, и в России не могли не появиться схожие анекдоты. И мы рассказываем, как родители пишут письмо сыну-студенту:

– Сынок! Ты уже в институте учишься, а не можешь запомнить, что во фразе «Вышлите мне 20 рублей!» цифра 20 пишется с одним нулём!

Сказка сказывается

В те времена, когда ни Гагарин, ни Фаркаш ещё не летали в космос, а Шимони не работал в Майкрософте, потому что ни Шимони, ни Майкрософта ещё не было на белом свете… Русские тогда имели весьма приблизительные, фантастические представления об «угрех», а мадьяры – о россах. И на берегах Балатона, и в русских курных избах рассказывали о том, как посадила старуха горошину – и вырос необыкновенно длинный стебель, по которому старик забрался на небо. И о том, что Кот однажды расхвастался и стал выдавать себя за начальственную персону, за царя зверей. А обнищавшие добры молодцы собираются в путь-дорогу за счастьем, имея про запас лишь одну материнскую лепёшку. И только тот, кто сумеет поделиться последним куском хлеба с голодной мышкой, завоюет королевскую награду. А то и станет зятем правителя – князя ли, царя или короля, какая, в сущности, разница?..

«Быль ли это, или небылица, а жила на свете одна старуха. Она была старее самой старой заброшенной дороги, старее садовника, который рассадил деревья по земле.

Но хоть и старость пришла, а старуха эта никогда не думала о том, что может однажды наступить и её черед – что к ней постучится смерть. День и ночь не разгибала она спины, по хозяйству хлопотала, убирала, стирала, шила, мыла. Такая она была неуёмная, на работу горячая и неугомонная», – это запевка известной венгерской сказки, к которой можно пристегнуть русское продолжение. Фольклор разных народов развивается по схожим законам.

Один из любимых сказочных героев в Венгрии – Повар. Находчивый, умеющий привлечь на свою сторону силу волшебства. Кухня для венгров – сакральная часть культуры, потому и Повар победно шествует по фольклорным привольям. В России, пожалуй, более популярен бывалый солдат, служивый. Хотя русские герои сказок не прочь иногда постряпать, а в Венгрии волшебные чудеса иногда случаются не только с поварами, но и с воинами.

И венгры, и русские со времён царя Гороха любили надевать на руку перчатку с куклой, чтобы началась потеха балаганного представления. Главный русский кукольный герой – Петрушка, венгерский – витязь Ласло. Витязь Ласло бывает и смешным, и отважным. Подобно Петрушке, он покупает у хитрого цыгана лошадь – и попадает впросак. Но Ласло готов заступиться за слабого. Сражаясь за справедливость, своих недругов он огревает сковородкой – поварские замашки в Венгрии не чужды даже витязям. Петрушка тоже поколачивает всяческих обманщиков и воров, только сковородки у него нет, приходится обходиться дубинкой. А колпаки у Ласло и Петрушки схожие. Собратья по уличным сказкам всегда найдут общий язык и не подерутся!

В 2006 году в Москве вышла в свет книге «Сказки из Будапешта» – русский перевод сказок современной венгерской писательницы Ализ Мошони. Казалось бы, в ХХI веке все сказки уже написаны, и нас трудно удивить,

Будапешт. Рыбацкий бастион

ещё труднее заинтересовать… Но Ализ Мошони удалось изящно растормошить ленивого московского читателя, способного обратить внимание на новинку только под шквалом мощной рекламной артподготовки. Сказки из Будапешта за несколько лет превратились в классику. Вот уже и чтецы включают их в репертуар. А в театре детской книги «Волшебная лампа» появился спектакль по сказкам Мошони. Редкий случай для нашего времени, чтобы переводная сказка из Восточной Европы стала родной и любимой для русских людей. А Мошони – на зависть многим мэтрам детской литературы! – взаправду читают и дети, и родители.

Некоторые сюжеты из цикла «Магазинные сказки» хочется выучить наизусть и пересказывать. Наверное, многие в России и Венгрии уже выучили:

В Магазине Жизнеутверждающих Пончиков пекарь просеивает душемуку через душесито и жарит пончики. А про сахар то забудет, то вспомнит, то положит, то оставит. Приходят покупатели и спрашивают:

– Жизнь – это горький пончик? Или сладкий?

– Откуда мне знать? – говорит пекарь. – Надо купить, надо съесть. Тогда и узнаете.

Магазинных сказок у Мошони немало – и все они про Будапешт. Мы попадаем в Магазин Добрых Друзей и Магазин Вкусного Рагу, Магазины Тяжёлых времен, Интриг, Сладких Речей и даже Магазин Свежего и Освежающего. Некоторые истории очень лаконичны – в духе русских народных баек. Вот, например, сказка в одну строчку – про магазин Былавку. «Былавка. Когда-то была лавка, больше её нет. Но когда-то была!».

Уверен, что вы уже обратили внимание на славный перевод: точная интонация, ни одного лишнего слова, выверенные паузы… Венгерская сказка стала явлением русской литературы, а это бесспорная заслуга переводчика. Мошони на языке Носова и Барто – это самое главное событие в российско-венгерских отношениях за последние двадцать лет! Перевела Мошони для русского читателя Дарья Анисимова – молодая москвичка, которая переводит с венгерского и прозу, и стихи. Здесь необходимо упомянуть Илону Киш – тогдашнего директора Венгерского культурного центра в Москве. Именно она подарила Дарье венгерское издание Мошони. Дарья дважды встречалась с Мошони – в Москве и в Будапеште.

Дарья Анисимова служит в Институте славяноведения Российской Академии наук, занимается словацко-венгерскими языковыми контактами. Она защитила филологическую диссертацию с мудрёным научным названием. Всё это не помешало Дарье Юрьевне подарить нам одну из самых весёлых и любимых детских книг последнего десятилетия.

Дарья с юности пишет стихи, в последние годы многие её строки связаны с ироническими и серьёзными рефлексиями по поводу переводчицкого труда. Если уж вступил в пределы детской литературы – будь любезен являться перед ребячьей аудиторией во всеоружии. Читай вслух, отвечай на вопросы, води хороводы – как Чуковский и Маршак! На все вопросы читателей – как появились на русском языке сказки Мошони? Что за страна – Венгрия? А что такое Будапешт? – Дарья Анисимова ответила весёлой «Сказкой о художественном переводе»:

Я вам, дети, расскажу

Этот случай честно,

И в стихи переложу

То, что всем известно.

В этом мире есть страна —

Венгрия зовётся.

Разных разностей полна,

Пляшет и смеётся.

Там венгерские поля,

Города и реки,

Днём выходят погулять

Венгрочеловеки,

И венгерские коты

Голосят на крышах,

И венгерские цветы

Тянут листья выше,

Дети по утрам едят

С аппетитом зверским,

И друг с другом говорят

Только по-венгерски.

Если в гости к ним придёшь,

Языка не зная,

Ничего не разберёшь,

Что они болтают.

Где, во сколько, почему,

Для чего, откуда,

Непонятно никому —

Вот такое чудо!

У страны столица есть,

Будапешт названье.

Там чудес не перечесть —

Там летают зданья.

Там воздушные мосты,

Там свои законы,

Там в кроватях спят мечты,

Там живут драконы.

Непонятные дела —

Так и жди сюрприза!

В этом городе жила

Мудрая Ализа.

Что-то грустно стало жить

В странах близлежащих,

В магазинах не купить

Сказок настоящих!

Не идёт никто в кино,

Мячик не гоняет,

Круглый день у них одно —

Хнычут и вздыхают!

Принялась она писать,

Раздобыла, к счастью,

Здоровенную тетрадь

И большой фломастер!

Пишет день, и два, и три,

Пить и есть не хочет,

Не поет, не говорит,

Пишет даже ночью!

Постаралась от души,

Получились сказки!

Пестрые карандаши,

Радужные краски.

Венгры смогут прочитать

Детям сказки эти.

Только как же рассказать

Все российским детям?

У меня есть белый кот,

Он венгерский знает,

Он мне ночи напролёт

Петёфи читает.

Дружбой с ним я дорожу,

Нас боятся мыши!

Иногда я с ним хожу

Погулять на крышу.

Как-то на одной из крыш

Мирно я сидела,

Тут ко мне Илона Киш

Рядышком подсела.

Говорит: ворон гонять —

Это, Дашка, скучно.

Русским детям рассказать

Нам про венгров нужно.

Вот пришёл ко мне мой кот,

Венгроговорящий,

И язык преподаёт

Самый настоящий.

Вот смотри: словарь берёшь

Свой венгерско-русский,

И указкою ведешь

Ты по строчкам узким.

Если «люка» говорят,

Это значит дырка.

Если «вилла» говорят,

Это значит вилка.

Если «мачка» говорят,

Это значит котик.

Если «Дашка» говорят…

Впрочем, я не против!

Тётя Киш щедра была —

За мою работу

Мне взамен она дала:

Пирожков без счёта,

Три батона колбасы,

Голубую астру,

Говорящие часы

И мешок пиастров.

Я подарком дорожу,

Ночью ем варенье,

И весёлые пишу

Вам стихотворенья.

Если эта осмысленная лёгкость стиха не утрачивается и в переводах – можно только поаплодировать.

Так сложилось, что все маститые переводчики венгерской поэзии не знали мадьярского языка. Михайлов, Мартынов, Пастернак по-венгерски не читали, переводили с подстрочника. Дарья Анисимова изучает венгерскую литературу без посредников и подстрочников. И если уж переводит Балинта Балашши – то можно не сомневаться, что венгерский поэт XVI века (современник царя Фёдора Иоанновича, дорогие друзья!) ею прочитан не в немецких переводах и русских пересказах. В самой авторитетной отечественной книжной серии – «Литературные памятники» – вышла книга Балашши, в которую включены и переводы Дарьи Анисимовой.

В последние годы Дарья обратилась к сложному, непривычному для литературы ХХ века жанру. Она переводит с венгерского пьесы в стихах. В двухтомнике «Антология венгерской драмы», вышедшем в этом году в Москве, мы видим новую работу Дарьи – поэтическую трагедию Яноша Тереи и Андраша Паппа «Казематы», в которой воспроизведены сюжеты и эмоции 1956-го.

Жил да был в середине XIX века поэт и философ Имре Мадач. Написал, кроме прочего, драму в стихах «Трагедия человека» – о сотворении мира, о грехопадении. Русскому читателю и тетаральному зрителю она известна в переводе Леонида Мартынова. А сегодня Дарья Анисимова и корифей цеха русских переводчиков с венгерского Юрий Гусев трудятся над новым русским переводом классической венгерской трагедии.

Отделить Венгрию от России невозможно.

Это мы видим и сегодня, когда почти вся Европа отгородилась от России. Почти вся – кроме Будапешта. Ведь нас так многое объединяет… Разве это можно разорвать?

Примечания

1

В королевской игре (фр.).

2

Московская Венера (фр.).

3

Свидание (фр.).

Content

Алдонин Сергей
Венгры с перцем. Исторический путеводитель по друзьям и партнерам

Путешествие в прошлое и будущее

Откуда есть пошла…

Святой Стефан Венгерский и Ярослав Мудрый

Великие завоеватели

Общий враг

Как Батый в Венгрии погиб

Два памятника

Посольство Фёдора Курицына

Союзник Петра Великого

Граф Сен-Жермен – человек-тайна

Друг Суворова

Фокшаны

Рымник

Крестник Суворова

Романс

Я сын неукротимого венгерского народа…

Скрипка Яноша Бихари

Откуда прискакали гусары

Токайское

Петёфи и Россия

Николай Лобачевский и Янош Бойяи

Цыганская венгерка

Шпион, вернувший Дракулу

Изобретатели

Генерал Лукач

Ресторан на Петровских линиях

Русское слово «Икарус»

Универсальные солдаты

Тайны Балатона

Фабрика грёз

Будёновки Миклоша Янчо

Пар изо рта

Охотники на фазанов

Гроссмейстер Андрюша

Маэстро Кальман. Держаться чардаша!!

Юрий Нагибин. Из повести «Блестящая и горестная жизнь Имре Кальмана»

Пей вино из полных чар!

Подземные кареты

Человек из Лукоморья

Железный венгр Ласло Папп

Троллейбусный маршрут номер семьдесят

Футбольные страсти

Альба Регия

Паприкаш артистический

«Глобус»

На сцене

Человек в гороховом пальто

Космические братья

Дней минувших анекдоты…

Сказка сказывается

Примечания