Юрий Андреев

Раздели мою боль

Художественное оформление: Редакция Eksmo Digital (RED)

В оформлении использована фотография:

© luchschen / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru

* * *

Глава 1

Плаксивая осень настойчиво напоминала о себе затяжным моросящим дождем. В ожидании грядущего ненастья поредевшие кроны вековых лип и кленов ночами напролет кружили в обнимку с порывами ветра. Под утро дождь переставал, и старый парк окутывал настоянный на последнем летнем тепле рассветный туман. Но однажды налетевшие из окрестных полей свинцовые тучи низко повисли над городком, взяв его в долгую осаду. И тогда, предчувствуя скорое начало летаргического сна, парк зашептал сбивчиво и торопливо. Он стремился напоследок рассказать о давно гнетущей его тайне. Ее хранила старая дворянская усадьба, развалины которой проступали из-за голых и мокрых стволов.

Об этой тайне обмолвилась матушка, когда однажды весной перед отъездом в экспедицию они с Олежкой зашли по липовой аллее далеко вглубь парка и наткнулись на полуразрушенную часовенку. Олежка тогда посмотрел на нее с нескрываемым удивлением: всегда такая трезвомыслящая и рассудительная, она произнесла это без тени иронии, совершенно серьезно.

— Здесь клад зарыт? — испуганным шепотом поинтересовался он.

— Нет-нет, — улыбнулась матушка. — Говорили, что в давние времена, где-то в середине XIX века в усадьбе появилось привидение в образе монаха. Откуда он взялся и как проникал в дом — долгая история. Во время революции дом сожгли и монах исчез.

Глава 2

Невзрачный дождик зарядил с самого утра и моросит, не переставая. Из открытой форточки вовсю тянет сыростью с прелыми запахами парка. Он совсем близко, за полотном дороги, но оконные стекла запотели настолько, что теперь воспринимается угрюмой темной стеной. Сегодня пятница, уроков задали мало. Олежка в тоске слоняется по квартире, не зная, чем бы заняться, и вдруг вспоминает о коллекции камней, которую отец с матерью хранят в шкафу на верхней полке.

Эту коллекцию родители собрали, привозя по камушку из каждой экспедиции. Они — геологи, познакомились где-то на Урале, и сейчас с геологоразведочной партией бродят по Северному Казахстану. Опять что-то ищут, чего маленький Олежка понять никак не может, для него это тайна за семью печатями. Ящик они обычно достают на Новый год, рассматривают камень за камнем и вспоминают. Навострив уши, Олежка из последних сил сидит рядом с мамой и слушает их рассказы. Но самому трогать камни ему строжайше запрещено.

Сейчас самое время рассмотреть ее как следует: до ужина еще уйма времени, и бабушка дремлет в соседней комнате перед телевизором. Стараясь не шуметь, он открывает дверцы шкафа. Потом залезает на табуретку, достает с верхней полки желанный ящик и, затаив дыхание, снимает крышку. И сразу бросается в глаза обломок застывшей вулканической лавы грязно-серого цвета величиной с кулак, а в нем словно капли застывшей крови, вкрапления вишневых гранатовых косточек. Он знает, что этим экспонатом своей небольшой коллекции отец с матерью гордятся больше всего.

Олежка осторожно берет обломок, так и сяк вертит его в косых лучах настольной лампы до тех пор, пока гранаты не вскипают алыми огоньками. Внезапно из соседней комнаты раздается голос бабушки. Он поспешно кладет камень назад, на цыпочках, стараясь не шуметь, трусит к шкафу и ставит коробку на место до лучших времен.

Обнаруживается непорядок лишь под Новый год, когда в доме появляется елка, и мама достает игрушки. Чтоб оправдаться, Олежка показывает ей, как под светом лампы закипают вкрапления зернышек граната.

— Молодец, сынок, для геолога наблюдательность необходима, — одобрительно замечает мама, не в силах оторвать взгляда от горящих капель, и неожиданно добавляет, — а я всю жизнь думала, что Куприн это сочинил…. — и, заметив недоуменный взгляд сына, поясняет, — у замечательного русского писателя Куприна есть повесть «Гранатовый браслет». Когда подрастешь, обязательно прочти ее.

— Это приключения? — уточняет Олежка.

— Нет-нет, — отрицательно качает головой мама, — это о жизни, точнее о том, как судьба человека оказалась связанной с этими камнями. Кстати, я где-то читала, что при долгом взгляде на гранат у человека развивается дар прорицать скрытый смысл вещей или явлений. Но пользоваться им надо очень осторожно, чтобы ненароком не обратить против самого себя, — задумчиво добавляет она. Олежка осторожно кивает. Большинство из сказанного мамой он пропустил мимо ушей, но главное, что осталось непонятным: чем может навредить обыкновенный камень, когда его долго рассматривают. Дождавшись, когда в очередной раз мама с папой уходят из дома, он забирает кусок лавы с гранатами из коллекции и прячет на самом дне своей тумбочки.

Теперь ночами, дождавшись, пока все уснут, Олежка достает волшебный камень, накрывается с головой одеялом, включает карманный фонарик и любуется переливами вишневых огоньков. Их блеск напоминает ему мерцание фонариков на новогодней елке. Словно прочтя его мысли, однажды огоньки растворяются в туманной дымке, и Олежка видит знакомую липовую аллею, а за ней усадьбу в огнях. Красиво наряженная елка стоит в зале второго этажа. Вокруг, взявшись за руки, водят хоровод нарядные дети. Правда, одеты они немного странно: мальчики помоложе — в матросских костюмах, а постарше, гимназисты — в длинных кителях с двумя рядами блестящих пуговиц. Маленькие девочки — в платьицах с кружевными воротничками, из-под которых торчат смешные панталончики, а юные особы под стать гимназистам — в платьях до полу. Олежка пробегается взглядом по зале и натыкается на горящую надпись: «1917»…

Взгляды танцующих прикованы к юноше в военной форме с Георгиевским крестом и бантом, и правой рукой на перевязи. Из-за ранения он не участвует в общем веселье и, в одиночестве покуривая папироску у окна, не отводит глаз от хозяйской дочки лет 14 в костюме Снегурочки. Та, явно польщенная таким вниманием, неожиданно разрывает круг и бежит к дверям, откуда в этот момент появляется ее отец с большим разноцветным мешком с подарками за спиной, выряженный Дедом Морозом. Хлопают хлопушки, летят во все стороны конфетти, Новый год вступает в свои права…

Покинув общее веселье, хозяйская дочка и юноша в военной форме уединяются в библиотеке и о чем-то долго и горячо говорят. Наконец юноша достает из нагрудного кармана кителя браслет с блестящими красными камушками, одевает на руку девочки, и они долго стоят, прижавшись, друг к другу. Внезапно из-за стенки с книгами появляется фигура монаха в темной до пят одежде с капюшоном и осеняет влюбленных крестным знамением…

Олежка трет глаза от усталости, сегодня ночью слишком много впечатлений. Он выключает фонарик, прячет его вместе с волшебными камнями далеко под подушку и мгновенно засыпает.

Несколько дней от избытка впечатлений Олежка ходит сам не свой. Мать бросает на него тревожные взгляды, меряет температуру и тщательно изучает горло, но результатов это не приносит: внешне сын совершенно здоров. А он, то верит, что видел все наяву, то начинает сомневаться и думать, что это приснилось.

Наконец любопытство пересиливает, и в одну из ночей дождавшись, пока дома все успокоятся, он снова достает камень с гранатами и, укрывшись с головой одеялом, включает фонарик. Но гранатовые вишенки лишь изредка поблескивают в скользящим луче света. Отчаявшись, Олежка крутит фонариком так и эдак, и вдруг в глубине темно-пурпурных кристаллов, словно нехотя вспыхивают тревожные огоньки.

Они освещают усадьбу с разбитыми окнами и выломанными дверями. По комнатам снуют люди с винтовками и красными бантами на шинелях. Видимо, они ищут хозяев, попутно хватая все, что попадается под руку, и тащат награбленное к стоящим у ворот двум запряженным подводам. Наконец убедившись, что хозяев нет и брать больше нечего, они выбегают наружу и напоследок поджигают дом.

Олежка с ужасом смотрит, как занимается огнем зала, в которой еще недавно стояла елка. Огонь перекидывается на библиотеку и с видимым удовольствием гуляет по корешкам фолиантов.

Луч от фонарика начинает слабеть, грозя погаснуть совсем. Внезапно одно из деревьев в парке начинает клониться и заваливается набок, выворотив наружу корни. Из образовавшейся ямы появляется хозяин усадьбы и вытаскивает за собой дочь.

«Они спаслись через подземный ход. Так вот, в чем тайна усадьбы», — догадывается Олежка, глядя, как фигурки укрываются в спасительном лесу.

Луч фонарика гаснет совсем. Понимая, что сегодня больше ничего не увидит, Олежка кладет камень и фонарик рядом с собой и мгновенно засыпает.

Наутро мама заходит к нему в комнату, взглядом натыкается на обломок лавы с гранатами и сразу понимает, в чем дело. В раздражении она трясет сына за плечо, тот на мгновенье открывает глаза, смотрит на нее невидящим взором и, пробормотав, что сегодня суббота, отворачивается к стенке.

Сына следовало бы примерно наказать, но у него такой заспанный и одновременно несчастный вид, что матушка невольно меняет гнев на милость.

— Что произошло сынок, видел какой-то дурной сон? — ласково спрашивает она, сделав вид, что не заметила осколка лавы с гранатами.

Олежка мнется и, немного подумав, поворачивается к ней. Сбивчиво и торопливо он начинает пересказывать, что наблюдал предыдущей ночью….и видит по маминым глазам, что та ему не верит. Он замолкает на полуслове и опускает глаза:

— Прости, я даю слово, больше это не повторится…

Мама, молча, кивает и, забрав фонарик и кусок лавы с гранатами, выходит из комнаты. Довольный, что обошлось, Олежка поворачивается на другой бок, но теперь сна как не бывало. Вместо этого он и сам начинает сомневаться: не приснилось ли ему эта история, и внезапно вспоминает о подземном ходе. Его необходимо отыскать, и тогда все станет ясно. Эта простая и ясная мысль действует успокаивающе, и он моментально засыпает.

Следующий день был воскресеньем. Сказав утром матери, что идет в школу в драмкружок, Олежка вышел во двор, в одном из сараев на задворках отыскал брошенную саперную лопатку и отправился на поиски подземного хода. После долгого ночного дождя на городок опустился туман, и парк окутала сплошная дымка. Деревья словно растворялись в ней, их голые стволы неожиданно проступали то тут, то там, поблескивая влажной морщинистой корой.

Немного поплутав, Олежка отыскал дорожку, по которой они гуляли с мамой, и вышел к часовне. Осмотревшись, он прикинул место, куда должен выходить подземный ход и вонзил лопатку возле старой разлапистой ели. Сырая слежавшаяся земля поддавалась плохо, а вскоре на небольшой глубине лопатка и вовсе уткнулась в каменную кладку. Он попробовал рядом и тоже безуспешно.

«Местом ошибся, — решил Олежка, оглядываясь вокруг, — надо копать ближе к стенке», — и вдруг заметил, как в пустоте дверного проема часовни появился мужчина в черной долгополой одежде с капюшоном.

«Это тот самый монах, — с ужасом подумал Олежка. — Я потревожил его покой, теперь мне несдобровать!» — и со всех ног, не разбирая дороги, бросился наутек, пока не споткнулся о торчавшую замшелую корягу и полетел кубарем в кучу мокрых листьев.

По счастью, под листьями земля покрылась мхом, и он не ушибся. Немного полежав, Олежка поднял голову и прислушался: в парке царила первозданная тишина, изредка прерываемая отрывистым карканьем потревоженных ворон. Поняв, что за ним никто не гонится, он поднялся, весь перепачканный липкой глиной, поискал взглядом знакомую тропинку и понял, что заблудился. Между тем туман сгущался все больше, и Олежку стало знобить. Взяв себя в руки, он вспомнил, как однажды пытался по расположению мха на стволах отыскать север, и внезапно услышал совсем близко голос мамы, зовущий его по имени.

— Я здесь! — изо всех сил закричал в ответ Олежка, и вскоре оказался в ее объятиях.

Вечером у него поднялась температура, в горячечном бреду, он постоянно твердил о монахе и подземном ходе. Через пару дней все пришло в норму, но насмерть перепуганные родители, опасаясь рецидива, решили, что лучше сменить место жительства. Тут, кстати, отцу предложили работу в главке, от которой тот раньше отказывался, и уже под новый год семья перебралась ближе к столице.

Глава 3

Внешне, маленький подмосковный городок выглядел куда более провинциальным, чем прежний. Но это была только видимость. Столица находилась совсем близко, в каком-то часе езды, и первозданную тишину нового жилища с рассвета до глубокой ночи разрывали протяжные гудки электричек. Родители адаптировались к новым условиям удивительно быстро и легко. С многомесячными командировками по нехоженым тропам было покончено навсегда, и теперь, стремясь наверстать упущенное, они с упоением бродили по столичным театрам и музеям. Оставшееся от культурных вояжей время матушка употребила на организацию небольшого садика экзотических растений. Отец же, вспомнив еще предвоенную юношескую мечту, бродил по рынкам в поисках дефицитных радиодеталей, а свободные вечера проводил с паяльником в руке. И вскоре Олежка с его подачи буквально «заболел» бурно развивавшейся электроникой.

Единственное, что омрачало установившийся покой в доме, отношения с местными сверстниками. Дворовые мальчишки сразу невзлюбили чужака, и при каждом удобном случае не давали ему прохода. Неизвестно, чем закончилось бы дело, если б не вмешался случай.

Как-то днем они вдвоем с матерью отправились в местный магазин.

— Глафира Петровна! — вдруг послышался из-за спины голос с едва уловимым блатным акцентом.

Матушка резко обернулась и мгновенно расплылась в улыбке, их догонял мужчина лет сорока в тельняшке, лихо заломленной кепке и с папироской в зубах.

— Жора, голубчик, сколько лет, сколько зим! Откуда ты здесь?

— У меня маманя здесь обитает, решил на старости лет навестить старушку. А сейчас вот, за хлебушком вышел, — деловито сообщил Жора, сверкнув золотой фиксой. — Значит теперь мы с Вами соседи, вот уж не думал, что снова встретимся, да еще где — в самой Москве. Неисповедимы пути Господни. А это Ваш сынок? — большой какой, — он нагнулся к Олежке, — местная братва не обижает? — тот стыдливо опустил глаза, — не дрейфь! Павлу Андреевичу привет! — игриво приподняв кепочку, Жора заспешил вперед.

— Он бывший зэк на вольном поселении, у нас в партии рабочим был несколько сезонов. Душевный парень, золотые руки, но стоит выпить, себя не помнит, — задумчиво заметила вдогонку матушка.

Слово Жора сдержал, теперь Олежка прогуливался по городку совершенно свободно. Местных он по-прежнему сторонился, не испытывая особой необходимости в их дружбе. Это не было пустым, никчемным принципом. Казавшееся поначалу детским, увлечение электроникой постепенно захватило целиком все его существо, и на прогулки с приятелями теперь было жалко времени. Оно пролетело быстро, не задержав в памяти сколь-нибудь существенных событий.

Окончив школу, Олег без труда поступил в один из престижных вузов столицы, и теперь уже сам со знанием дела объяснял отцу премудрости новых электронных устройств. И тут, казалось, укатанная колея натолкнулась на неожиданное препятствие. Все чаще вместо привычных схем Олегу стали чудиться контуры фигурок с припухлостями в определенных местах. Дело оставалось лишь за предметом воздыханий, и он вскоре определился на параллельном потоке. Эффектная длинноногая блондинка Светлана пользовалась ошеломляющим успехом сокурсников, но, несмотря на многочисленные настойчивые ухаживания самых завзятых институтских ловеласов, оставалась неприступной. Подружки шепотом намекали, что подобное поведение гордячки объясняется толикой польской крови, но сама Света решительно отвергала это.

Роман вспыхнул случайно во время двухнедельного вояжа всем курсом в подмосковный совхоз. В тот год конец сентября выдался необычайно дождливым. Почти ежедневно небо уже с утра разрывали всполохи молний, и начинало угрожающе рокотать, а к полудню гроза всей тяжестью небесного свинца наваливалась на зеленеющие морковные поля. Когда же дождь переставал, лагерь, в котором разместили студентов, окутывал стойкий и плотный туман.

В первый же вечер Света возникла внезапно из сырой туманной мглы, так, во всяком случае, почудилось Олегу. Компания у костра воодушевленно пела:

«А я еду за туманом, за мечтами и запахом тайги»…

Завидев точеную фигурку и светлые локоны до плеч, гитарист вкрадчиво затянул бархатным баритоном:

«Я встретил вас, и все былое в отжившем сердце ожило», — а вся мужская половина стала срочно уплотняться, чтоб пропустить красотку поближе к огню.

Но Света лишь приветственно помахала компании рукой и направилась к Олегу, устроившемуся поодаль на огромном замшелом пне.

— Не помешаю? — с веселой усмешкой поинтересовалась она.

— Ну что ты, — немного испуганно ответил Олег и, поспешно развернув постеленный ватник так, чтоб хватило обоим, оцепенело уставился на огонь.

С минуту оба выжидающе молчали.

— Как надоели все эти «туманы с запахом тайги», — внезапно со вздохом произнесла Света и, повернувшись к Олегу, презрительно скривила изящные губки. — Давай, лучше прогуляемся, а то одной в темноте страшно. Только исчезнем незаметно, чтоб остальные не видели.

Олег послушно кивнул и поспешно двинулся за ней по еле видневшейся в густой траве тропинке. Они долго шли вдоль опушки, удаляясь все дальше от лагеря, пока окончательно не заблудились в кромешной тьме. Раздосадованный, что так оплошал при первом же свидании, Олег лихорадочно напряг мыслительные способности и, прикинув, в каком месте должна находиться спасительная дорога, извиняющимся тоном попросил двигаться за ним. Но Света, молча, вцепилась в его руку и не отпускала ее до тех пор, пока не добрались до лагеря.

Несмотря на обескураживающее начало, бесцельные блуждания вдвоем по туманным перелескам продолжались все последующие вечера. Постепенно оба научились ориентироваться в темноте, и однажды осмелев, Олег решился обнять свою спутницу. Света не стала противиться, только во время последовавшего за тем страстного поцелуя, от которого у обоих с непривычки сразу же перехватило дыхание, лишь слегка подрагивала, как неприрученная трепетная лань…

— Теперь наедине я буду звать тебя Ланкой, — прошептал ей на ухо Олег, когда они, чтобы немного перевести дух, наконец, сумели оторваться друг от друга. — Только скажи, почему ты решила выбрать именно меня?

— Ты не такой, как все, — таким же шепотом, словно из забытья, пробормотала Света, закрывая ему рот поцелуем…

Институтские будни мало что изменили в их отношениях. Правда, первое время влюбленные довольствовались лишь почти ежедневными свиданиями с долгими проводами до подъезда. Но накал чувственных страстей все чаще перехлестывал через край, грозя разразиться бурным скандалом с выяснением отношений. Ситуацию чисто женским чутьем разрешила Ланка, пригласив Олега однажды в выходные к себе домой. Квартира была свободна, родители под новый год отправились на дачу. Едва осознав, что они одни, Олег с Ланкой потянулись друг к другу, и между влюбленными случилось то, что рано или поздно должно было произойти.

Когда прошел первый чувственный угар, Олег счел необходимым сделать своей партнерше предложение руки и сердца. Но Ланка прервала его возвышенную тираду в самом начале, закрыв пальчиком рот.

— Во-первых, дай привыкнуть к новой роли, ведь не каждый день становишься женщиной, — жалобно попросила она. — И, во-вторых, лично меня вполне устраивают наши свободные отношения. Сейчас многие так живут, давай сначала встанем на ноги, дальше видно будет.

— А если, все же, забеременеешь? — осторожно поинтересовался Олег.

— Не должна, — деловито ответила Ланка, наморщив лобик. — Дни я посчитала, да и с мамой проконсультировалась, на всякий случай.

— Значит, она в курсе? — обескуражено спросил Олег.

— Конечно, и папу обещала подготовить, — улыбнулась Ланка. — Ведь мужчины очень переживают, когда узнают, что их дочь принадлежит кому-то другому… В дальнейшем нам, конечно, необходимо быть осмотрительнее, — озабоченно добавила она. — Наскочил, как молодой бычок, и я сразу разнюнилась. Если так будет продолжаться, и «залететь» недолго.

— Ты что, решительно против детей? — удивился Олег.

— Ни в коем случае, только институт мы окончим вместе, — Ланка решительно поднялась и нежно прикоснулась губами к его щеке. — А сейчас пойдем, отпразднуем событие…

Шила в мешке не утаишь, особенно, когда тебе 20 и чувства постоянно вырываются наружу. Новость о том, что крепость окончательно пала, быстро разлетелась среди институтских знакомых. Сокурсники уважительно хлопали Олега по плечу, показывая в знак одобрения большой палец. Подружки под различными предлогами выведывали у Светы, не беременна ли она. Но Олег с Ланкой таинственно молчали, и страсти вокруг парочки постепенно сошли на нет. Правда, однажды, после очередной ночевки на родительской даче Ланка все-таки «залетела». Дело уже шло к преддипломной практике, и в планы влюбленных внезапные перемены в их жизни никак не входили. Промучившись с неделю в раздумьях о дальнейшем житье-бытье, Олег решился все рассказать матушке. Та категорически воспротивилась аборту, лишь коротко заметив:

— Главное в жизни женщины — это дети. Ради сиюминутной выгоды вы можете испортить Светлане всю дальнейшую жизнь. Подумайте об этом как следует.

Ситуация разрешилась неожиданно и по-житейски просто. В один из дней, когда время уже подходило к критическому сроку, Ланка не явилась на занятия. Прождав до полудня, испуганный Олег кинулся ей звонить и услышал в трубке голос ее матери:

— Олежка, ты только не волнуйся, у Светы ночью выкидыш случился. Мы «Скорую» вызвали, врач сказал — ничего страшного. Сейчас она спит.

В молодости болячки заживают быстро. Уже на следующее утро Ланка объявилась на занятиях. Заметив Олега, она обняла его, как после долгой разлуки, шепнула на ухо:

«Не переживай, у нас все еще впереди», — и, как ни в чем не бывало, побежала дальше.

Этот деловой практицизм, так свойственный эффектным блондинкам с ярко выраженной романтической внешностью, стал особенно проявляться в Ланке ближе к лету. Преподаватели предрекали Олегу блестящую научную карьеру, и она, чтобы удержаться рядом, сумела договориться о месте ассистентки на кафедре, которое должно было освободиться к осени в связи с уходом в декрет одной из сотрудниц. На вялые возражения Олега, что ему хотелось бы заниматься настоящим большим делом, а на кафедре сплошная рутина, Ланка неизменно возражала:

— Потерпи, как-нибудь. Защитишься, поженимся и по обмену заграницу поедем, годика на три. Там и наука есть, и жизнь человеческая. Только английский нам обоим надо подтянуть.

Возможно, все так бы и произошло, если б не разговор, случившийся у Олега сразу после защиты диплома. Вокруг возбужденно галдели сокурсники, а он, совершенно опустошенный, бесцельно смотрел в окно и не заметил, как подошел солидного вида мужчина и дружески потрепал по плечу.

— Мне понравился ваш диплом, — деловито сообщил он, — тема перспективная, и, судя по ответам, знаете вы ее гораздо шире, чем написали, — и в ответ на недоуменный взгляд Олега протянул визитку. — Мы занимаемся космосом и прочими связанными с ним штуками.

— Я знаю, — пробормотал ошеломленный Олег.

— Тем более, если знаете. Я навел о вас справки. Бросьте ерундистику с аспирантурой. Это дешевый престиж, не более, — и, заметив, что Олег совершенно растерян, добавил, — отдохните, подумайте и позвоните мне осенью…

Визитку Олег опустил в нагрудный карман выходного пиджака, одетого по случаю защиты, и сразу же подумал о Ланке:

«Говорить ей об этом разговоре, или не говорить? Не буду, пока, — решил он после раздумий, — она уже пару дней, сама не своя, видимо, не отошла еще от защиты. Лучше просто сообщу, что защитился».

Телефон Светы упорно не отвечал.

«В конце концов, мы пока не муж и жена, и я не обязан отчитываться в каждом своем шаге», — неожиданно с раздражением подумал Олег после очередных слишком долгих гудков, и решительно отправился к «отстрелявшимся» сокурсникам.

Защиту дипломов отмечали в тот же день мужской компанией в студенческом кафе.

— А где твоя длинноногая лань? — поинтересовался сокурсник-грузин, подсев к Олегу. — Поругался с такой красотой?

В женщинах Сосо толк понимал и, надо отдать ему должное, относился к ним трепетно.

— Что ей здесь делать, она совсем не пьет, — пояснил слегка заплетающимся голосом Олег.

— Понимаю, — подмигнул Сосо. — Меня родители тоже решили женить. Хватит, говорят, погулял! Слушай, — вдруг взвился он, — съездим ко мне, кацо, в последний раз холостяками! Если один появлюсь, меня из дому уже не выпустят. А вместе поедем, скажу: обещал Грузию показать. У нас гость — это святое. На Мцхету посмотрим, домашнего грузинского вина попьем!

Выпитое уже успело ударить обоим в голову, и находящийся в состоянии эйфории Олег согласно кивнул. Больше в тот вечер о поездке они не говорили. Сосо вскорости закадрил какую-то незнакомую девицу, сидевшую за соседним столиком, и отправился с ней танцевать, а окончательно захмелевший Олег задремал, пока его не растолкали и отвели в общежитие.

Глава 4

Наутро он обнаружил себя распластавшимся на кровати. Наручные часы показывали что-то около семи утра. Чугунная голова при малейшей попытке ею пошевелить раскалывалась от боли.

«Это от того, что вчера запивал водку пивом, — поморщился Олег, снова закрывая глаза. Но сон, как рукой сняло. — Если встать прямо сейчас, дома буду в районе девяти, — вяло подумал он. — Мать в принципе предупреждена и особо, ругаться не должна»…

С трудом приняв вертикальное положение, Олег нашел костюм и рубашку, аккуратно висящими рядышком на стуле. За ним, на кровати напротив похрапывал Сосо в обнимку со вчерашней девицей. Поняв, кому он обязан устройством своего ночлега, Олег сразу преисполнился чувством благодарности и, осторожно на цыпочках, чтоб ненароком не разбудить товарища, вышел с вещами в руках в коридор и аккуратно прикрыл за собой дверь.

«Хорошо погуляли вчера, будет, что вспомнить!» — усмехнулся он про себя напоследок и, собрав волю в кулак, поплелся к автобусной остановке. О предложении Сосо он забыл начисто.

В электричке Олега растрясло, и хотя ехать было всего около часа, он чуть было не проспал свою остановку. Едва успев выскочить из вагона, он ошалело оглядел платформу и, стараясь шагать как можно увереннее, отправился домой.

Матушка встретила его укоризненным выражением лица.

— Надеюсь, ты не в милиции ночевал, — вскользь заметила она, оглядев взъерошенного сына. — Завтракать будешь?

Понурившись, Олег отрицательно замотал головой и, что-то пробормотав про общежитие, отправился к себе. Проснулся он уже под вечер. Под ложечкой сосало от голода, вдобавок безумно хотелось пить. Выходить на кухню и встречаться с укоризненными взглядами родителей, особенно отца, который в подобных случаях всегда приговаривал:

«Не можешь пить, не пей!», — было стыдно.

Но тут, кстати, раздался стук в дверь и, увидев, что он уже встал, мать зашла в комнату.

— Папа всю ночь тебя ждал, хотел с окончанием института поздравить, — укоризненно сообщила она.

— А где он сейчас? — подхватился Олег.

— В нашей комнате. Пока к нему лучше не ходить, — остановила его матушка, — пусть поспит. На балконе просидел до рассвета, под утро и прохватило. Температура поднялась, и говорить совсем не может. У него гланды, как у многих ленинградцев, слабые, чуть, что и ангина начинается. А нам, как нарочно, завтра ехать.

Олег посмотрел на нее непонимающим взглядом и внезапно вспомнил, что они собирались на неделю, навестить родину матери.

— Может, отложить поездку? — угрюмо заметил он.

Мать отрицательно покачала головой и выжидающе посмотрела на сына.

«Она так ждала этого, нехорошо отпускать ее одну, — мелькнуло в голове Олега. — А если плюнуть на все и махнуть вместе, на места детства посмотреть? Я там больше 10-ти лет не был. Заодно и вину перед родичами как-то заглажу».

И тут, словно по заказу, в прихожей зазвонил телефон. Матушка вышла в коридор и взяла трубку.

— Это тебя, — удивленно сообщила она сыну, — парень какой-то.

— Здравствуй, дорогой, — раздался в трубке хрипловатый с похмелья голос Сосо. — Ты почему ушел так рано? Даже поправиться не успели.

— Вы, наверное, только под утро заснули, не хотелось будить, — ухмыльнулся Олег, прикрыв рукой трубку, и услышал в ответ игривый смех Сосо.

— Еще помнишь, что ты вчера обещал поехать ко мне на родину? — весело поинтересовался он. — Забыл уже? — а я предлагал совершенно серьезно.

Олег запнулся, не зная, что ответить. Они поддерживали обычное студенческое знакомство, не более, и никогда близко не общались. И вот так сразу в гости… С другой стороны, после защиты диплома хотелось не просто отдохнуть, а чего-то необычного. А тут само в руки идет: когда еще выпадет такая возможность посмотреть Грузию.

— Я все помню и в принципе согласен, — решительно ответил он. — Только вся следующая неделя у меня занята. Надо с матушкой к ней на родину съездить.

— Поезжай, дорогой, на здоровье, на следующей неделе я тоже не могу. Из Москвы навсегда уезжаю, вещи надо собрать, попрощаться кое с кем, — Сосо еще раз весело рассмеялся. — Значит, договорились, я беру билеты на следующий понедельник.

— Спасибо, я тебе очень признателен, расплатимся при встрече, — Олег положил трубку и, вернувшись в комнату, посмотрел на мать.

— Вместо папы с тобой поеду я. За неделю мы успеем обернуться?

— Ну конечно, — мать удивленно посмотрела на сына. — Ты с кем сейчас говорил?

— С товарищем, он зовет вместе с ним в Грузию съездить, — пояснил Олег.

— Ну что ж, съезди, отдохни, там красиво. А твоя дорогая Света тоже едет?

— Она еще не в курсе, — недовольно заметил Олег, — эта поездка нарисовалась только вчера. И вообще, нам пора немного отдохнуть друг от друга.

— Делай, как знаешь, тебе жить, — вздохнула мать.

— Ты что-то имеешь против нее? — буркнул Олег.

— Против нее — ничего, Света хорошая девушка, неистеричная и порядочная. А вот тебе пора повзрослеть и вести себя более самостоятельно. Иначе то, что произошло вчера, будет регулярно повторяться.

— Это оттого, что иногда мне кажется, она не любит меня. Держит при себе на всякий случай за неимением чего-то более стоящего, — пожаловался Олег.

Матушка посмотрела на него с интересом.

— Надеюсь, ты еще не ревнуешь ее к каждому фонарному столбу? — с легкой усмешкой поинтересовалась она, — это недостойно мужчины. Вспомни, как ответил старик Болконский, когда князь Андрей стал жаловаться на жену:

«Что поделаешь, красива!»

А если серьезно, Света — не такая простая, как представляется тебе и еще многим окружающим. Обычно, когда девушка взрослеет, у нее чувства опережают разум. Отсюда и происходят эти скороспелые замужества с последующими разочарованиями. У Светы все наоборот. Я сталкивалась с подобной натурой. До поры, до времени та молодая женщина жила спокойной размеренной жизнью, имела мужа и двоих детей, пока однажды не случился психологический взрыв, перечеркнувший всю ее прежнюю жизнь.

— Так что ж, мне теперь дожидаться, как все в тартарары полетит? — испуганно спросил Олег.

— Делом заниматься, это лучший лекарь от всех невзгод, — наставительно заметила матушка и отправилась на кухню.

Со смешанным ощущением благодарности и тревоги Олег проводил ее взглядом, чувствуя, как после ее слов проходит ударивший в голову хмельной кураж.

«С поездкой на малую родину все было более или менее ясно, Ланка всегда уважительно относилась к его родителям и вряд ли стала бы выражать недовольство. А как объяснить ей скороспелый вояж в Грузию? — просто желанием отдохнуть? Она вполне резонно спросит: а почему не вместе, тем более что после случая с выкидышем у них ни разу не было близости? Правда, ни он, ни она к этому особенно и не стремились, но причина тому простая: готовились к защите диплома», — промявшись остаток вечера, Олег так и не нашел убедительной причины для поездки и с растущим трепетом ожидал выяснения отношений.

Телефонный звонок раздался около 11-ти. На Ланку это было непохоже, но звонила именно она.

— Извини, что так поздно, — раздался в трубке виноватый голосок, — я только что приехала с дачи. А завтра с самого утра надо бежать, делать дела. Как у тебя защита прошла?

— Все в порядке, когда увидимся, расскажу. Я звонил, а ты, как в воду канула. Что-нибудь случилось? — испуганно спросил Олег.

— Случилось, но ничего страшного, — рассмеялась в трубку Ланка. — Я тебе, кажется, говорила: папа давно хлопотал о путевке в Болгарию, хотел сделать нам подарок на защиту. Сегодня ему сообщили: в группе есть два места, — она замялась, — не знаю, как тебе сказать….ну в общем, мы с тобой не расписаны и потому, поехать вместе не сможем. В этих комиссиях по выезду за рубеж блюдут мораль очень строго. Я уже думала отказаться, но тут выяснилось, что у мамы отпуск, и она с удовольствием составит мне компанию.

— Ничего страшного, поезжайте вдвоем с мамой, — успокоил ее Олег, обрадованный, что удастся избежать объяснений.

— Ты не очень обидишься? — вкрадчиво поинтересовалась Ланка. — А я тебе «Плиску» привезу, или «Солнечный бряг», что тебе больше нравится?

— Все равно, главное, сама поскорей возвращайся…. — внезапно смысл Светланиных слов словно прошил заторможенный мозг и достиг своей цели.

«Неужели она не соскучилась?»

Моментально забыв о предстоящей уже завтра поездке, Олег набрал знакомый номер: в трубке послышались короткие гудки. Он положил трубку и, выждав с минуту, набрал еще раз, опять было занято.

«С кем можно болтать так долго! — раздираемый противоречивыми чувствами Олег положил трубку, и в то же мгновение запоздалое раскаяние сменилось мыслями совершенно иного сорта. — Понятно, поездка заграницу дело хлопотное: надо выправлять кучу документов, пройти обязательное собеседование, и все это быстро… Но почему она даже не спросила, когда мы увидимся? На Ланку это непохоже, она всегда такая спокойная и рассудительная….видимо, Болгария в голову ударила, — решил он и, кстати, вспомнил, как кто-то из знакомых рвался в аналогичную поездку и попал с идеологически выдержанными людьми — доярками и комбайнерами. — Пусть едет», — с этой успокаивающей мыслью Олег, наконец, уснул.

Весь следующий день он посвятил сборам в дорогу. Собственно, сами сборы не заняли много времени, дорожная сумка оказалась заполненной лишь наполовину, но под этим благовидным предлогом Олег решил устроить уборку своей комнаты и выбросить весь скопившийся за время написания диплома хлам. Разбирая стопки бумаг и натыкаясь то и дело на контуры девичьих фигурок на полях, удивительно похожих на Ланку, он постоянно прислушивался, но телефон в прихожей упорно молчал. И Олег внезапно успокоился, вспомнив, что уже очень скоро они будут далеко. Он представил предстоявшую поездку, и его охватило необычное доселе ощущение свободы с еле заметной горчинкой одиночества.

Матушка немного слукавила, сказав, что ей необходим спутник, личностью она была вполне самостоятельной. Эту нехитрую истину Олег ощутил сразу же, как только они вышли из вагона. На привокзальной площади к ней подскочил крепко сбитый загорелый дядька лет 50-ти и после шумных объятий погрузил обоих в запыленную «Ниву». Машина лихо развернулась и покатила в обратную сторону от городка.

По дороге матушка оживленно обсуждала многочисленных кумов и крестных, дядька за баранкой подбрасывал в топку воспоминаний новые имена. Олег, молча, трясся на заднем сидении, теряясь в догадках, зачем так необходимо его присутствие на встрече родственников, о существовании которых он даже не подозревал. Последовавшее деревенское застолье мало напоминало студенческие посиделки, к которым он привык за долгие годы учения. Матушку усадили среди родственников постарше во главе стола, и после первого приветственного тоста эта компания дружно предалась воспоминаниям и перестала обращать внимание на остальных.

Оказавшийся среди молодых парочек Олег попытался наладить общий разговор, но парни отвечали односложно, а девицы упорно молчали и без стеснения буравили нового родственника откровенно любопытными взглядами.

— У вас какая специальность? — выдержав паузу, жеманно поинтересовалась девица, сидевшая рядом.

— Я несколько дней, как институт окончил, — с готовностью сообщил Олег, — теперь инженер-электронщик.

— Телевизоры чинить будешь? — весело подтвердил сын хозяина, уже махнувший пару стопочек, — хорошее дело, всегда на кусок хлеба с маслом заработаешь…

— Не слушайте этого балаболку, — перебила его девица, — у него всегда одно на уме. Лучше скажите, почему свою красавицу жену не привезли. Ей что, родственники мужа неинтересны?

— Кто вам сказал, что я женат? — удивился Олег. — Видите, и кольца на руке нет.

Девица недоверчиво посмотрела на Олега:

— А я совсем другое слышала…

— В невесты набивается, — подмигнул сын хозяина. — Куда тебе в город, Аленка, ты руки от навоза сначала отмой! Давай, братан, выйдем, воздухом подышим, — озабоченно обратился он к Олегу. — А то с непривычки, от самогонки захмелеешь скоро…

Произнесено это было вовремя, Олег уже начал впадать в состояние эйфории, характерное для первой стадии опьянения. Поддерживая друг друга, они вышли во двор, и несколько пригоршней из бочки с дождевой водой сразу отрезвили его…

— Ты не суди их строго, здесь так принято, — пояснила матушка, когда застолье подошло к концу. Они вдвоем вышли за околицу и двинулись вдоль высокого берега местной речушки. — По московским меркам родственники живут недалеко, но собираются вместе лишь по торжественным случаям. Они тебя еще школьником помнят, а тут вон какой вымахал, любопытство разбирает.

— А откуда известно, что у меня красавица жена? — недоуменно спросил он.

— Когда в прошлом году с отцом приезжали, я вашу со Светой карточку показывала.

Олег понимающе кивнул и запрокинул голову, любуясь необъятным небом, на котором в прозрачной синеве уже поблескивали отдельные яркие звездочки. Вечер вступал в свои права. Алевшая в закатных лучах полоска реки на горизонте затягивалась легкой дымкой тумана.

— Посмотри, красотища какая, и воздух, — повернулся он к матушке. — И почему люди в столицу, в каменные мешки рвутся?

— Это для нас, москвичей красотища. А они здесь выросли и сызмальства привыкли ее не замечать, — спокойно пояснила та.

«Вот так и у нас с Ланкой, — неожиданно подумал Олег. — Настолько привыкли, что перестали замечать друг друга»…

Глава 5

Навестить приснопамятные места детства Олегу удалось лишь в последний день перед отъездом. Желая уважить дорогих гостей, свояк подбросил их с матушкой на машине до самого центра городка. Дальше они решили прогуляться пешком. Олег с любопытством озирался по сторонам, ожидая, как при взгляде на родные места, екнет и забьется сердце. Но насквозь прогретый летним солнцем, запыленный двор и облупившийся трехэтажный домик в глубине выглядели слишком буднично, не вызывая никаких эмоций. Потоптавшись возле подъезда и поглазев на чужие тюлевые занавески в окнах их квартиры на третьем этаже, Олег окончательно приуныл.

— Пойдем, поглядим напоследок на дворянскую усадьбу, — заметив его минорное настроение, потрепала по плечу матушка, — развеешься.

Старый парк встретил их веселым птичьим разноголосьем. Он зарос еще больше, и теперь походил на древнего старика, готовящегося к вечному покою. Предчувствуя, что век «уже отмерян», деревья согнулись под грузом прожитых лет, а толстая морщинистая кора покрылась во многих местах болезненными наростами.

— Мам, я тебя никогда не спрашивал, почему ты так поздно вышла замуж? — неожиданно спросил Олег.

Матушка недоуменно пожала плечами:

— Война, лет десять, как закончилась, мужчин было мало. Однажды, меня живший тут, по соседству, одноногий фронтовик, стал сватать. Нагляделся после фронта на особ легкого поведения и решил с молоденькой дурочкой потешиться. Но я ему отказала, не могла представить, как дома он свою деревяшку будет отстегивать. К тому же, институт уже заканчивала, хотела по геологическим партиям ездить, — она остановилась и посмотрела по сторонам. — Тишина, какая, даже не верится, что город где-то рядом.

— А с отцом, где познакомились? — не унимался Олег.

— На Урале, в геологической партии. Павел Андреевич у нас начальником группы был. Мы, молодняк, ему в рот смотрели, а когда что-то рассказывал, не то, что перебивать, даже вздохнуть боялись лишний раз. Ну, как же — герой, фронтовик!

— А кто на кого первый внимание обратил?

Матушка улыбнулась:

— Как сейчас говорят, взаимная симпатия возникла позже. Сначала был чисто деловой интерес. Как-то сидели вечером у костра, и он меня вдруг спрашивает:

— Скажите милое дитя, вы действительно живете в Н-ске, как в вашей анкете написано? — Я поперхнулась от неожиданности и только кивнула. — А случайно не знаете: заброшенная усадьба где-то за городом еще существует?

Я сразу обрела дар речи и отвечаю:

— Эта усадьба в парке совсем недалеко от нашего дома. Только она разрушена, один фундамент и стены остались. Мы, когда в школе учились, там часто в сыщики-разбойники играли и все развалины облазили. В глубине за усадьбой еще часовенка стоит.

Он в лице переменился и спрашивает:

— А как-нибудь съездить, посмотреть нельзя?

— Почему же нельзя, — говорю, — скоро в отпуск поедем и, милости просим. Я вам и с жильем устроиться помогу.

Он кивнул удовлетворенно:

— Договорились…

По приезду я его к соседской бабке ночевать устроила. А ужинать он по вечерам к нам приходил. В первый же день, когда приехали, я ему дорогу в эту усадьбу показала. Он поблагодарил и один по липовой аллее туда направился. Вернулся ближе к вечеру, молчаливый такой. Потом, как на службу, еще несколько дней туда ходил, а концу недели поблагодарил, распрощался и уехал в Ленинград, откуда был родом.

— А когда снова встретились, он ничего не говорил? — поинтересовался Олег.

— Нет, — матушка энергично помотала головой, — вместо этого по вечерам, когда у костра собирались, про Ленинград стал рассказывать. Дождется, пока другие спать уйдут, и говорит, говорит… Про то, как они с матерью у дальних родственников на Фонтанке жили при казармах Измайловского полка. Еле сводили концы с концами, пока она машинисткой в Смольный не устроилась. Тут ее какой-то начальник заприметил, и они вдвоем к нему в комнату на Каменноостровский переехали. Сначала так жили, а потом расписались, и вскоре у них дочка родилась… Судя по рассказам Павла Андреевича, его отчим был неплохим человеком, любил свою жену и к обоим детям относился одинаково. Мать помогала ему учиться, и он стал быстро делать карьеру. Когда убили Кирова, в Ленинграде много народу уже из новых, партийных, посадили. Отчим страшно боялся, что и за ним придут. По ночам спать не мог, стоял у входной двери и слушал: не раздаются ли шаги на лестнице. Но на этот раз беда миновала…

«Почему я раньше ничего этого не знал? — растерянно думал Олег. — И вот, что странно, даже не спрашивал никогда у отца о его родителях. А ведь они мне такие же дед с бабкой».

— Что же с этим мужчиной произошло? — напомнил он матушке.

Та задумчиво кивнула:

— Пришли за ним лишь в 37-ом, да и то, под конец, когда сажать уже почти перестали. Какой-то товарищ на допросе его фамилию упомянул, а подписывая протокол, взял, да и вычеркнул, сказал, что случайно вырвалось. Отчим только с полгода отсидел. Тут самого Ежова от дел отстранили и арестовали, а Берия его вместе с другими выпустил. Правда, в прежней должности отчима уже не восстановили, занятой оказалась. Определили в какой-то трест замом, где он до войны штаны протирал.

— А что с ним стало, когда война началась? — поинтересовался Олег. — Он ведь, наверное, уже в возрасте был.

— Возраст делу не помеха, — возразила матушка. — О нем вспомнили, когда немцы к Ленинграду подходить стали. Твой отец тогда из института в ополчение пошел, а отчиму с семьей предложили ехать в эвакуацию на Урал, промышленность срочно поднимать. Мать считала, что немцев вот-вот погонят, и ехать наотрез отказалась, и отчим с их общей дочкой и своей матерью уехали одни.

— А наш отец?

— Он всю блокаду на Волховском фронте провоевал. Когда давали увольнительную, навещал свою мать. Тащил, какие мог, продукты, чтоб ее поддержать как-то, видел мертвых на улицах, которые уже некому было убирать, и ужасался, как в буквальном смысле слова вымирал город. Блокаду сняли зимой 44-го. А к весне, когда оттепель наступила, трупы стали смердеть и появились полчища крыс. Все ждали: вот-вот вспыхнет эпидемия и добьет выживших блокадников. И тут в город привезли несколько вагонов котов с Ярославской области, которые во второй раз спасли ленинградцев. Отец раздобыл одного такого серого пушистика и принес своей матери. Так тот из чувства благодарности приносил каждое утро тушку крысы и клал у порога…

— А почему он тебе все это рассказывал? — подивился Олег.

— Думаю, выговориться хотелось, груз с души снять. В послевоенные времена это было непросто, людей за меньшее в ГУЛАГ отправляли…. — матушка задумалась. — Прости, я запамятовала, на чем мы остановились?

— Как наш отец отважился предложение тебе сделать? — напомнил ей Олег.

Матушка пожала плечами:

— Очень просто, закончил свой рассказ, потом добавил, что его мать в прошлом году умерла, у вернувшейся из эвакуации сестры своя семья, в Ленинграде его теперь ничего не держит и пора своим углом обзаводиться. Последние слова он произнес как бы, между прочим, потом так хитро на меня посмотрел и говорит:

— Пойдешь за меня? — а время было еще тяжелое, люди после войны только немного приходить в себя стали. Правда, геологи уже тогда неплохо зарабатывали.

— Ну и во второй раз ты уже не сплоховала, — хмыкнул Олег.

— Я ему отвечаю: на первое время можно у моей мамы устроиться, а там поглядим. Он в ответ кивнул и обнял меня, да так крепко, что я чуть сознания не лишилась.

— А гранаты, откуда взялись в вашей коллекции?

— Эти камни где-то отыскал твой отец. Сначала хотел выковырять их из лавы и сделать браслет, но скоро понял, что это невозможно и в таком виде подарил их мне на свадьбу. Ее мы сыграли на Урале, гуляла вся геологическая партия…

За разговором они не заметили, как оказались на знакомой поляне. Дальше за редеющим частоколом стволов проступали развалины часовни. Пространство подле них было сплошь усеяно глубокими ямами. Подойдя поближе, Олег с матушкой заметили в человеческий рост траншею, уходящую вглубь земли.

— Пойду, гляну, что там за раскопки, — взвился Олег, моментально вспомнив про свои давние детские поиски подземного хода.

Нырнув под землю, он оказался в сводчатой комнатушке размерами два на два шага, в углу которой чернел проем ниже человеческого роста. Поняв, что здесь можно продвигаться лишь ползком, он осторожно приблизился к проему и, присев на корточки, с любопытством заглянул внутрь. Как и следовало ожидать, дальше была сплошная темень. Немного разочарованный Олег хотел уже, было повернуть назад, как вдруг ему почудилось, что в темноте возникла фигура в долгополой одежде с капюшоном.

«Неужели, тот самый монах?» — испуганно подумал Олег, не в силах пошевелиться.

Монах приблизился настолько, что стало видно его лицо, осуждающе покачал головой и исчез, так же внезапно, как и возник…

«Наваждение какое-то», — испуганно подумал Олег, поспешно выбираясь наружу.

— Что ты там так задержался, привидение встретил? — встретила вопросом матушка.

Не желая ничего отвечать, он лишь, нехотя, отмахнулся.

— Варварство, иначе не скажешь, разве с собственной историей можно так обращаться? — оглядываясь по сторонам, с раздражением заметила она. — Пойдем отсюда, — и решительно зашагала назад.

Тот вечер был последним, и матушка устроила отвальную родственникам. За столом она поинтересовалась у свояка, зачем разрушили часовню.

— Клад искали, — со вздохом пояснил тот. — Прошлой весной наш местный краевед какие-то старые церковные записи обнаружил и, сдуру, иначе не скажешь, написал об этом в газете. Дешевой популярности захотелось. В них о подземном ходе упоминается, прорытом в давние времена. И сразу же среди молодежи слух прошел, мол, прежние хозяева, перед тем, как заграницу сбежать, в этом подземелье драгоценности спрятали. Что тут началось! — народ поначалу с лопатами и ломами ходил, а когда не нашли ничего, экскаватор пригнали. Тот ковшом зачерпнул и наткнулся на какой-то лаз, уходящий вглубь земли, — свояк доверху наполнил лафитничек, разом опрокинул его и захрустел соленым огурцом. — И тут с этими кладоискателями происходить что-то стало вроде моровой язвы у скота. Думаю: дух хозяйский потревожили, он лихих молодцев и отвадил. И правильно — не зарься на чужое!

— Предлагаю выпить за вмешательство высших сил, восстановивших торжество справедливости, — поднимая рюмку, произнесла шутливый тост матушка, — не представляю, как бы мы без них жили!

В знак согласия Олег кивнул. Он даже не мог вообразить, насколько пророческими окажутся вскоре ее слова.

Глава 6

Мерный перестук колес поезда навевает дремоту, но почему-то не спится. Олег смотрит на матушку, та тоже не может уснуть, о чем-то напряженно думает, глядя в темнеющее окно. И он вдруг вспоминает о заброшенной усадьбе.

— Ты так и не сказала, зачем наш папа приезжал в первый раз к тебе в городок? — неожиданно интересуется он.

Матушка стряхивает с себя дрему и внимательно смотрит на сына.

— А мы с ним никогда об этом не говорили, — заявляет она. — Поэтому остается только догадываться.

— О чем? — недоуменно спрашивает Олег.

— Думаю, его родня имела какое-то отношение к хозяевам усадьбы. Если так, его упорное молчание вполне объяснимо. Павел Андреевич нас с тобой хотел уберечь от неприятностей. Вспомни, какое раньше было время. Сболтнул лишнее, и сразу же бегут докладывать.

— А ты сама историю этих развалин узнать не пыталась?

— Пыталась, — матушка изучающе посмотрела на сына, — там много всего, что тебя конкретно интересует?

— Ну, например, о привидении и о том, что твой свояк говорил. Причем, так убедительно, что сразу захотелось подземный ход в усадьбе, как в детстве, разыскать.

— А ты еще помнишь об этом?

— Сидит где-то глубоко старая заноза. А когда до усадьбы добрались, и я внутрь спустился, напомнила о себе, — невесело усмехнулся Олег. — Кстати, откуда ты знаешь историю этих развалин?

Матушка улыбнулась:

— Мне в детстве рассказала одна пожилая дама из «бывших», жившая по соседству.

— Что значит «бывшая»? — недоуменно переспросил Олег.

— Не «бывшая», а из «бывших», — поправила матушка. — Она была из «лишенцев». Так называли людей, лишенных всех прав после революции, как правило, из семей дворянского или духовного сословия. После отсидки в лагерях им разрешали селиться только за 101-ым километром от крупных городов. Эта дама приходилась внучкой экономки хозяев усадьбы и решила остаток дней провести вблизи, как сама выражалась, «родового гнезда».

Моя знакомая не раз с гордостью говорила, что род возвысился, аж при Петре I. Предок участвовал в войнах со шведами, даже брал вместе с самим Александром Даниловичем Меньшиковым знаменитую крепость на Неве, — матушка наморщила лоб, — Ниеншанц, кажется… Потом на этом месте построили Петербург. После смерти Петра род постепенно стал хиреть, и уже во второй раз возродился, когда одному из сыновей предка довелось участвовать в Крымских кампаниях Потемкина, — матушка улыбнулась, — потом….помнишь, как в «Горе от ума»:

«Век при дворе, да при каком дворе! Тогда, не то, что ныне, при государыне служил — Екатерине»…

Олег с улыбкой посмотрел на матушку. Ее неторопливый с лирическими отступлениями рассказ нисколько не походил на случайные, разрозненные воспоминания. По всему было видно: не раз, и не два она переосмысливала историю «забытой старины», дожидаясь случая, чтобы поведать ее самому родному человеку — своему сыну. И теперь рассказывая, она не просто увлекалась, а звала за собой в путешествие по времени. И он ощутил себя не просто безымянным слушателем, а незримым участником событий.

— В итоге, выйдя в отставку в генеральском чине, — продолжила матушка, — он на месте прежней деревянной отстроил каменную усадьбу и разбил при ней парк. Обоих сыновей он сызмальства определил на военную службу. Они участвовали во всех военных кампаниях Александра I, начиная с Аустерлица. В битве при Бородине старший получил серьезное ранение, лишился ноги и был вынужден демобилизоваться и жить в родовом имении. А младший, напротив, вышел из сражения без единой царапины, удостоился наград и чина полковника. Потом в составе армии Кутузова гнал французов до Березины, участвовал в битве народов под Дрезденом, и вместе с императором Александром въехал в Париж… Казалось бы, блестящая военная карьера, как у предков, должна обеспечить почет и уважение на Родине и последующую безбедную старость, — матушка усмехнулась. — Ан нет, пожив лет пять в Европе, он насмотрелся на тамошние вольности и вернулся домой с ворохом идей, как сейчас говорят, о переустройстве России и молоденькой полячкой в придачу, с которой даже не удосужился обвенчаться. Служа в Петербурге, этот герой Бородина и Дрездена сразу же вступил в «Северное общество», после декабрьского вооруженного восстания был арестован, сидел в одном из равелинов Петропавловки и сослан в Сибирь. По счастью старший брат он его взглядов не разделял, и Николай I того не тронул.

«Конечно, жаль несчастного генерала. Полячки кому хочешь, вскружат голову, даже сам Наполеон не устоял», — в сердцах подумал Олег.

— Какое все это имеет отношение к монаху? — недоуменно спросил он, ожидая услышать очередную историю о девице-чужестранке, отправившуюся за возлюбленным на каторгу.

— Сейчас узнаешь, — хитро улыбнулась матушка. — Отправиться в ссылку со своим возлюбленным прекрасная полячка не смогла. Вместо этого она приехала в родовое имение старшего брата, где через несколько месяцев родила мальчика. У того не было ни жены, ни детей, и он стал воспитывать незаконнорожденного племянника, как родного. Первое время с оказией доходили весточки из Сибири, и они подпитывали молодую женщину, укрепляя в ней уверенность, что со временем государь смягчится и все образуется…

Сам понимаешь: уединенное существование незаметно сближает двух одиноких существ. Между братом и невесткой крепла взаимная симпатия, грозившая переродиться в нечто большее, чем обычная родственная привязанность. Но всякий раз накануне решительного объяснения, вспоминая о мученике, томившемся «Во глубине Сибирских руд», оба отступали на полдороге. Шел уже третий год их вынужденного совместного затворничества, когда из далекой Сибири пришло известие, что младший брат, не выдержав тягот сурового тамошнего климата, скончался от скоротечной чахотки. Молодая вдова хотела поначалу навестить могилу. Но старший стал убеждать ее вместо этого по окончанию траура выйти за него замуж. Основного препятствия к такому решительному шагу больше не существовало, и та согласилась. Настоятель из близлежащего монастыря после духовного покаяния обвенчал их в домовой часовне, заодно узаконив ее сына, ставшего отныне наследником хозяина. А еще через год у новоявленных супругов родилась девочка. И тут их размеренному существованию возникла угроза. В имении появился странствующий монах.

— Им оказался бежавший с каторги младший брат! — воскликнул Олег, всерьез захваченный рассказом матушки.

Та утвердительно кивнула:

— Но главное в другом. Стоило полячке его увидеть, как она, упав на колени, стала каяться и утверждать, что все эти годы любила только его, а вышла замуж, чтоб обеспечить будущее их сына.

— И тот поверил и простил ее? — удивился Олег.

— А что оставалось делать беглому каторжнику? — вздохнула матушка. — Его поселили в этой самой домовой часовне. Внешне все приличия были соблюдены. Днем он клал поклоны перед иконой Николая Угодника или копался в огородике, а глубокой ночью оставлял свою одинокую келью и по полуразрушенному подземному ходу, который был вырыт монахами еще в древности и проходил по землям имения, пробирался к ожидавшей его полячке.

— А как же все это терпел старший? — недоуменно спросил Олег. — Любой бы на его месте…

— Он был человек чести, — прервала его матушка, — к тому же верующий, и считал, что это ему послано за грехи. Поэтому, не выясняя отношений, разделил дом на две половины и продолжал общаться только с детьми. Эти двое видимо понимали, что долго так продолжаться не может. Но, не в силах противиться чувствам, ждали естественной развязки. И скоро она наступила: однажды в доме объявился другой монах. Он направился к хозяину и заявил, что тот укрывает беглого каторжника. На вопрос, откуда это ему известно, пояснил, что, поддавшись на уговоры, сам похоронил неизвестного бродягу, выдав его за умершего от чахотки брата-декабриста, а каторжанину помог бежать под своим именем. Но вскоре замучила совесть, и он отправился следом.

— Ну и дела, — усмехнулся Олег. — И как же разрешилось дело?

— Да никак, — усмехнулась матушка. — Вечером, впервые за много дней братья долго совещались при свете свечи на половине старшего. А на следующий день новый монах исчез.

— Так рассказываешь, как будто стояла рядом и держала эту свечку, — усмехнулся Олег.

— Служанка подсматривала в замочную скважину и видела, как они шепчутся. Но слов разобрать не смогла… После исчезновения монаха влюбленные, выждав еще некое время, оставили детей старшему брату и бежали заграницу.

— А дальше что с ними стало?

— В начале 30-х годов XIX века в польских землях, отошедших к Российской империи после войны, вспыхнуло восстание. Младший брат под чужим именем примкнул к восставшим и кочевал по лесам вместе с отрядом какого-то полоумного фанатика ксендза, нападая на отряды регулярных российских войск.

— То есть воевал против своих вчерашних товарищей! — подивился Олег. — А откуда известны такие подробности?

— Он сам написал об этом брату. Тот сначала переживал страшно, что честь русского офицера замарана, а потом успокоился и сказал:

«Это его полячка подбила, пся крев, чтоб хоть чем-то мне насолить», — матушка вздохнула. — Младший вскоре погиб в стычке, восставших разбили, а полячка, оставшись при пиковом интересе, написала старшему брату покаянное письмо, в котором сообщала, что от тоски и одиночества готова наложить на себя руки. Поэтому нижайше просит старшего брата еще раз проявить великодушие и позволить вернуться в Россию, чтобы повидаться с детьми. Вероятно, она рассчитывала, что, увидев свою былую любовь, тот смягчится сердцем и вернет все на круги своя. Но он проявил твердость, отписав ей, что прощать ничего не намерен и в ее положении лучше всего удалиться в монастырь, в чем лично готов поспособствовать.

— А об этом, откуда известно? — удивился Олег.

— Мне об этом в подробностях поведала та же внучка экономки старшего брата, — с обидой возразила матушка. — Ее бабка страшно недолюбливала полячку, к тому же успела привыкнуть к детям, поэтому ее доводы стали решающими.

— Прямо Домострой какой-то — не позволить матери увидеться со своими детьми. И как отреагировала на это письмо полячка? — недоверчиво поинтересовался Олег.

Матушка вздохнула:

— Она была натура страстная и впечатлительная, поэтому взяла и от отчаяния утопилась. А сообщил об этом в письме католический священник, который не хотел хоронить самоубийцу на местном кладбище.

— Наверное, это Божья кара. Ведь из-за нее младший брат убил монаха? — констатировал Олег.

— Он или кто-то другой, это никому не ведомо, — уклончиво ответила матушка. — Известно только, что старший поехал в Польшу, забрал тело, перевез в Россию и захоронил уже здесь по православному христианскому обычаю…

— В твоем рассказе одно странно: монаха потом никто не искал, — помолчав, заметил Олег.

— В то время беглых странников на Руси было много, и на них попросту не обращали внимания, особенно в провинции, — пожала плечами матушка. — Во всяком случае, больше его никто не видел. Вместо этого ночами по имению стало разгуливать привидение. Оно внезапно появлялось ниоткуда, бродило по пустынным комнатам, словно ища кого-то, и так же внезапно исчезало, … — матушка внезапно смолкла и встряхнула несколько раз головой, словно освобождаясь от воспоминаний.

— А ты сама его когда-нибудь видела? — осторожно поинтересовался Олег, у которого вдруг отчаянно начали слипаться глаза.

— Уже и не помню, — вздохнула матушка, — давно это было. Давай спать, завтра вставать ни свет, ни заря.

Послушно кивнув, Олег лег и накрылся с головой. Матушкин рассказ так поразил его, что хотелось обдумать его еще раз, и незаметно уснул.

Глава 7

Едва они с матушкой успели войти в квартиру, как раздался телефонный звонок.

«Ланка приехала!» — обрадовано подумал Олег.

С радостно затрепетавшим сердцем он схватил трубку и… услышал голос Сосо.

— Где ты был, дорогой, уже в третий раз звоню, — встревожено поинтересовался тот.

— Только с поезда в квартиру вошел, — сконфуженно пояснил Олег, совершенно забывший о данном им обещании.

— В Грузию ехать, еще не расхотел?

«А если не сегодня, завтра Ланка объявится и сразу встретиться захочет?» — на мгновенье задумался Олег и внезапно ощутил, что совсем не жаждет предстоявшей встречи.

— Я готов, дорогой, — поспешно заверил он Сосо.

— Договорились, послезавтра встретимся у вагона! — обрадовался тот.

Олег положил трубку и сразу же набрал номер Ланки. Один гудок, второй, третий… наконец, до него дошло, что в квартире никого нет, и в ближайшее время не будет.

«Что ж, теперь и я имею полное право вести себя, как хочу», — решил Олег и стал размышлять, что из вещей взять собой в дорогу.

Сосо оказался парнем широким, и конец холостяцкой жизни решил отпраздновать с размахом. Когда Олег разыскал на Курском состав до Грузии, на перроне уже стояло несколько знакомых сокурсников. Вскоре появился и сам хозяин с давешней девицей.

— Она с нами поедет? — улучшив момент, шепотом уточнил Олег.

— Хотела сначала, но я ее с трудом уговорил расстаться друзьями. Провожать пришла, — потупившись, пояснил Сосо.

Как водится в путешествующих мужских компаниях, застолье началось, лишь только поезд отошел от перрона и застучал на подмосковных стрелках. Тосты за окончание института плавно перетекали в здравицу солнечной Грузии и любимых женщин и волнами расходились по вагону. Не привыкшему к длительным возлияниям Олегу компания хмельных сокурсников быстро наскучила, и уже на следующее утро он предпочел ретироваться в коридор к открытому окну и оттуда наблюдать за гуляющими, понимая, что эти ребята нисколько не похожи на вырвавшихся на свободу обычных выпивох-юнцов. Просто за прошедшие пять лет общага спаяла их настолько, что теперь они гуляли долгую отвальную, понимая, что очень скоро расстанутся навсегда. У него и самого скребли на душе кошки от такого продолжительного расставания со своей Ланкой.

К счастью муки внутреннего одиночества длились недолго. Обыденный степной ландшафт за окном сменился зеленеющими горами, и очень скоро поезд не застучал на стрелках Тбилиси. Город встретил путешественников вереницей жомов с верандами, гортанным многоголосьем и красующимся на каждом углу винным изобилием.

— А где же Кура? — удивленно поинтересовался Олег, отыскав Сосо среди многочисленных родственников, двигавшихся веселой гурьбой вдоль проспекта Руставели.

— Соскучился по реке, дорогой? — она на самом дне ущелья течет, — весело ответил тот, подводя Олега к проему между домами, казалось, нависшими над обрывом. — Посмотри сам, если не веришь, — он показал на блестящую в солнечных лучах дорожку мутной воды далеко внизу. — Завтра вдоль нее в горы двинемся.

В Мцхету отправились, лишь только рассвело, но пока кружили по серпантину Военно-грузинской дороги, с гор опустился туман. Легкие дымки курились над расселинами, напоминая тлеющую сухую траву. Сероватые клочья, от которых тянуло запахами сырых лесных просек, затянули памятник Лермонтову, а словно укутанная в туманную вату старинная усыпальница грузинских царей своими зыбкими очертаниями напоминала большой сказочный Град Китеж.

— Тут часовня недалеко. Сходи пока, кацо, послушай, как монахи поют, — предложил сопровождавший проводник из местных.

Это было гораздо лучше, чем топтаться на каменном пятачке, зябко поеживаясь от всепроникающей сырости. Послушно кивнув, Олег двинулся вверх по мокрой тропинке. Тягучие густые звуки, походившие на неспешные переливы органа, разносились далеко во влажном воздухе, и он без труда отыскал часовню. Остановившись у порога, Олег приметил в сумраке недвижные темные фигуры и сообразил, что вместо органа поют мужчины. Задавал тон бархатный баритон, его горловой напев подхватывали тенора, среди которых выделялся переливами юношеский, самый высокий. Сочась из заросших густой темной щетиной приоткрытых ртов, мольбы кающихся душ обволакивали древние каменные стены. И клубясь у высокого сводчатого потолка, сквозь маленькие оконца устремлялись к Спасителю…

В те годы Олег еще не проявлял осознанного интереса к религии, скорей им двигало обычное человеческое любопытство, но песнопение монахов настолько захватило, что незаметно для себя он впал в легкий транс и потерял ощущение времени. Неожиданно на противоположной стене появилась тень с контурами, напоминавшими человеческое лицо. Очнувшись от транса, Олег стал всматриваться и в полутьме увидел лицо монаха в капюшоне. Глаза его смотрели на Олега, а губы шептали что-то. Это продолжалось мгновение, не больше, потом оконце над головой стало светлеть, прорвавшийся сквозь полумрак солнечный лучик заплясал прямо на лице монаха, и оно исчезло.

Сообразив, что туман рассеялся, Олег поспешил наружу, сделал машинально по тропинке пару шагов и замер. Далеко впереди в долине сливались, блестя на солнце, серпы Арагвы и Куры, слева, чуть поодаль гордо высился ансамбль Мцхеты. Он сделал вдох полной грудью и ощутил, как вместе с сырым холодным воздухом легкие заполняет мятежный дух Мцыри…

— Проснись, кацо, надо поспешить с экскурсией! — ты же хотел попасть на грузинское застолье, нас в гости ждут! — проводник из местных легонько потряс за плечо.

В предвкушении накрытого стола по ансамблю Мцхеты они прошли скорым шагом, задержавшись лишь у усыпальницы грузинских царей Багратуни.

Седой как лунь хозяин, еще крепкий старик, встречал гостей у распахнутых настежь ворот двухэтажного дома, ему под стать, гостеприимно приглашая внутрь. Что-то, не то, чтоб знакомое, скорей недавно увиденное внезапно появилось на его заросшем густой серебряной щетиной лице, мелькнуло на мгновенье и исчезло. Желая проверить догадку, Олег попытался исподтишка еще раз получше разглядеть хозяина, но тот перехватил его взгляд:

— Что смотришь сынок, вино не по душе?

— Вы на грузинского киноактера похожи, который главную роль в «Отце солдата» играет, — чуть не поперхнулся Олег. — А вино изумительное!

— Когда сыну исполнилось семь лет, я несколько лет подряд закладывал бочки к его свадьбе, но настоящее вино только в одной, — пояснил польщенный хозяин.

— А где теперь сын? — осторожно спросил Олег.

— Уехал по обмену в Сан-Франциско, закончил там университет. Сначала мы с женой радовались: сын в большие люди скоро выбьется, а потом, … — он удрученно махнул рукой. — Пока я здесь искал ему невесту, этот щенок встретил где-то в Калифорнии молодую грузинку. Ее предки — то ли князья, то ли из каких-то революционеров-меньшевиков еще в 20-х в Европу уехали, а оттуда в Штаты, когда Гитлер к власти пришел. Жена-грузинка — само по себе хорошо. Грузинов мало, они должны беречь друг друга, чтоб нацию сохранить. Но землю предков забывать нельзя…

— Что ж, ваши дети, так ни разу в гости и не приезжали? — удивился Олег.

— Были недавно, я вино на стол поставил, чтоб их свадьбу отпраздновать. Они попробовали и наморщили носы, говорят: к калифорнийскому привыкли, — старик вздохнул, — нашли, с чем сравнивать: в Грузию лоза еще из Египта попала, ей четыре тысячи лет, а в Калифорнии французы виноград только недавно высадили, — он задумался…. — мне иногда кажется, что страны как вино. В Америке еще соки не перебродили, и винный камень в осадок не выпал. Скажи сынок, — внезапно повернулся он к Олегу, — если б тебе предложили работу в Штатах взамен на гражданство, ты бы согласился?

— Нет, конечно, хотя все зависит от обстоятельств, — Олег пожал плечами и смолк, чтоб неосторожно сказанным словом ненароком не обидеть старика.

Но хозяин сразу вспыхнул, как спичка:

— Совсем, как мой сын! — он горестно покачал головой. — Я ему говорю:

«Бог с ним, с калифорнийским вином, пора от него отвыкать и о будущем подумать. Институт ты закончил, чем дальше займешься? Грузия — страна маленькая, нефти нет, одни горы везде. Еще сам Лаврентий Берия, Господи, прости его многогрешную душу, в молодости в Баку подался, чтоб инженером-нефтяником стать».

А он отвечает:

— Не хочу возвращаться, чтоб не видеть, как здесь вы все окончательно разругаетесь!

А потом отозвал меня в сторону и шепчет:

«Папа, нефть — это уже не актуально, она сейчас сильно подешевела. Хочу в Штатах чем-то новым заняться, Грузию всем сердцем люблю, но подал заявление на американское гражданство. Иначе она за меня замуж не пойдет, такое условие поставила».

Я опешил сначала, хотел даже предателем обозвать, но вовремя одумался. Зачем горячку пороть: молодой, влюбился, одумается еще и ответил:

«Сынок, подумай еще раз, как следует о своих корнях. Для грузина это все равно, что от веры православной отказаться, рано или поздно боком выйдет, не самому, так детям или внукам»…

Старик замолчал. Ситуация более, менее была ясна. Положа руку на сердце, Олег симпатизировал выбору сына хозяина. Нововведения перестройки трещали по швам, и над светлым социалистическим завтра сгущалось все больше туч.

Хозяин еще раз наполнил бокалы:

— Пейте, дорогие, не стесняйтесь.

— Вы бы до нового приезда сына оставили, — предложил Олег. — Ведь рано или поздно он вернется.

— Не долежит, — покачал головой хозяин, — киснет быстро и в уксус превращается. Лоза истощена, надо корчевать и высаживать новую…

Что было дальше, Олегу запомнилось плохо. Неожиданно сказались коварные свойства домашнего вина: сначала он почувствовал, что не в силах встать со стула. А когда это сделать все же удалось, в голове бушевала буря. Привычному к подобным посиделкам Сосо пришлось увести его на воздух и усадить на крыльцо…

Проснулся Олег от ощущения нараставшей тревоги, к тому же дьявольски хотелось пить. Протянув руку, он нащупал на тумбочке заботливо оставленную кем-то бутылку минералки и, сев на кровати, крупными глотками погасил полыхавший внутри пожар. Сразу же придя в себя, он машинально кинул взгляд на кровать Сосо: она была смята, но пуста.

Не понимая, куда он мог деться, Олег вышел из комнаты и в коридоре столкнулся со спешившим навстречу Сосо. Олег открыл, было, рот, чтобы хоть как-то сгладить свое вчерашнее поведение, но при взгляде на приятеля, извинительные слова застряли у него в глотке.

— Беда, дорогой! — горестно воскликнул тот. — Моим родителям телеграмма из Москвы пришла поздно ночью. Они посмотрели и на машине сюда привезли. Читай!

— С моим отцом что-то случилось? — испуганно спросил Олег, поднимая глаза на Сосо.

— Нет-нет, — поспешно ответил тот, отводя взгляд. — Ты читай, читай!

Дрожащими руками Олег раскрыл телеграмму, и глаза почему-то сразу предательски покрылись пленкой от набежавшей влаги. Буквы расплывались, не позволяя прочесть слова целиком и вникнуть в смысл написанного. Он протер глаза и снова уставился в текст:

«Света с матерью и отцом погибли в автомобильной катастрофе по дороге из аэропорта. Похороны завтра, мама».

«Наверное, это какая-то ошибка, — лихорадочно подумал он, еще не вполне осознавая смысл прочитанного, — что-то перепутали».

Олег еще раз тщательно исследовал текст, начиная с адреса, все было верно. И тут же ощутил сиюминутный кошмар, который охватывает с сильного похмелья, когда по обнаженным до предела нервам провели наждаком. В памяти всплыл давешний монах. Олег зажмурился и, словно это было только вчера, увидел старый парк, развалины усадьбы, часовня на задворках, поиски подземного хода и фигура в темной до пола одежде с капюшоном в проеме. Возможно, это было все лишь совпадением, но тогда почему монах появился снова в часовне монастыря? Хотел предупредить о грядущей беде, а он не догадался? А если б догадался? — трагедию мог предотвратить…

Очнулся он от легкого прикосновения руки.

— Собирайся, дорогой, — стараясь казаться спокойным, произнес Сосо, — внизу машина ждет. Сразу поедете в аэропорт, билет уже заказан, — и вдруг, не выдержав, разрыдался, — такая красота под колесами какой-то железки погибла! Своими бы руками виноватого задушил! Каюсь, я даже однажды хотел отбить ее у тебя!

На похоронах Олег стоял внешне совершенно безучастным, Света в его памяти навсегда уехала в Болгарию, а все остальное было неважно.

Глава 8

Конечно, ни о каком возвращении на кафедру теперь не могло быть и речи. Одно дело, соболезнования сокурсников по телефону, которые можно выслушивать, особо не вникая в суть, и заученно отвечать на дежурные вопросы. И совершенно другое — бродить в одиночестве по институтским коридорам, еще хранящим летящую Ланкину походку, заглядывать, как в зеркала, в огромные оконные стекла в надежде, что откуда-то сзади возникнет ее лицо и, ловя изо дня в день сочувственные взгляды, постоянно слышать приглушенный шепоток за спиной. Но особенно тяжелыми были ночи. Не в силах заснуть, Олег ворочался с боку на бок, а в измученном мозгу мелькали обрывки ситуаций, предшествующие трагедии, пока внезапно они не собрались воедино, будто это происходило только вчера.

Света защищала диплом двумя днями раньше. На встречу с ней Олег не успел из-за аварии на перегоне у самой Москвы. И появился в институтском дворе, когда она уже прошла в аудиторию. Поискав ее глазами, он хотел двинуться туда же, и тут его внимание отвлекли новенькие «Жигули» и рядом с ними какой-то «упакованный» пижон. Поблескивая лаком, машина стояла у самой институтской ограды, а пижон уставился на окна аудиторий, словно выглядывая кого-то и нетерпеливо переводя взгляд на золотые наручные часы с браслетом.

«Повезло кому-то из девчонок, такого кавалера подцепила», — ухмыльнулся тогда про себя Олег без всякой задней мысли.

Когда он вприпрыжку поднялся в аудиторию, Света как раз развешивала плакаты. Заметив Олега, она расплылась в улыбке, послала ему воздушный поцелуй и снова приняла серьезное выражение лица. Сама защита проистекала довольно буднично. Чтоб подольше полюбоваться ее изящной фигуркой и локонами до плеч, Свете задали для проформы пару вопросов и отпустили с миром. Олег поспешил следом за ней.

— Отмучилась, наконец, — облегченно призналась она, чмокнув его в щеку. — Олежка, ты извини, у меня срочные дела, отпразднуем потом вместе с твоим дипломом. Плакаты мои забери, пожалуйста, когда все закончится, — и поспешно зацокала каблучками по лестнице.

Какие, такие срочные дела могут быть сразу после защиты, Олег тогда не понял, и только сейчас сообразил, что пижон у ворот поджидал именно ее. И сразу вспомнил двух незнакомых совершенно потерянных пожилых людей на похоронах и любопытные взгляды искоса в свою сторону.

«Возможно, этот пижон встречал в аэропорту», — решил Олег, представив, как вся семья садится в машину: родители сзади, счастливая Света на переднее сиденье.

«Жигули» несутся по шоссе, влюбленные периодически поглядывают друг на друга, в этот момент дорогу преграждает выехавший с проселка грузовик, водитель испуганно поворачивает руль вправо, машина на скорости сваливается в кювет, и в финале — остановившийся испуганный взгляд Светы, так и не понявшей, что произошло…

Олег очнулся в холодном поту. Ощущение было таким, словно он нечаянно прикоснулся к некой жизненной тайне, рассказать о которой нельзя даже самому близкому человеку.

Все последующие дни Олег не выходил из дома и думал только об этом. Неизвестно, чем бы окончилось его добровольное заточение, если б не визитка, случайно обнаруженная матерью в кармане пиджака. Вспомнив о состоявшемся после защиты разговоре, Олег неожиданно почувствовал прилив сил и набрал номер.

Мужчина на другом конце линии узнал его сразу.

— Надумали? — добродушно поинтересовался он. — А могу поинтересоваться, в чем причина? — случаем, не с девушкой своей поссорились?

— Она погибла недавно в автомобильной катастрофе, — стараясь говорить как можно спокойнее, сообщил Олег. — Так что, мосты сожжены безвозвратно.

— Не буду напоминать, что для мужчины лучшим лекарством от любых невзгод является дело, — ответил заказчик посерьезневшим тоном, — просто скажу, что я вас жду: завтра, послезавтра, в общем, когда соберетесь с духом, или отпустит немного…

Отпустило лишь после 40-ка дней. На новое место работы он отправился при первых всполохах бабьего лета, которое в тот год началось необычайно рано. Пройдя от остановки вдоль длинного глухого забора и заказав пропуск в проходной, Олег, странным образом, сразу же успокоился, решив, что стены данной обители в чем-то сродни монастырским и защитят его от житейских невзгод.

Правда, изнутри, несмотря на преобладание сотрудников мужского пола, институт напоминал монастырь мало. Скорей это был клуб по интересам, в котором обсуждались самые разнообразные темы. От новейшей начинки ракет до перепечатанной на машинке рукописи «Москва-Петушки» Вени Ерофеева. Но главным предметом дискуссий были, конечно, представительницы прекрасного пола. В момент появления Олега общественность была взбудоражена поведением одного из ведущих сотрудников. Мужчина около 50-ти лет, партийный и с крепкими тылами в виде жены и двоих детей, отчаянно влюбился в девицу вдвое моложе себя. Сердцу, как говорится, не прикажешь, но в довершение всего девица танцевала в кордебалете «Большого» и имела запросы на уровне примы.

Бедный влюбленный таскался с ней по богемным вечеринкам и изысканным столичным ресторанам. И тут, вслед за обычной «телегой» о неподобающем моральном облике, написанной от имени жены, прозвучал звоночек из другой инстанции. Мужчину вызвали в дирекцию, лишили допуска и предложили уволиться. Товарищи относились к нему сочувственно, но публично, нарушителя единогласно осудили: давал «подписку», не обессудь! А Олег впервые понял смысл термина «невыездной» и молчаливо согласился с правилами игры.

Впрочем, времени задумываться о пустяках, особо не было. Буквально через пару недель после устройства Олега в спешном порядке подключили к одному из ведущих проектов. Ребята в группе оказались старше и значительно опытнее, и ему срочно пришлось латать прорехи в собственном образовании. За этим занятием незаметно канули в лету суровые дожди осени и пришедшие им на смену белоснежный покров под ногами и хороводы морозных метелей. И только, заметив однажды, что, когда выходишь с работы, на улице еще совсем светло, Олег поднял голову и снова оглянулся по сторонам.

Как-то в задумчивости он шел по Тверскому бульвару и вдруг почувствовал, как сзади ему ткнулся в ноги предмет. Оглянувшись, Олег увидел большой разноцветный мяч, а поодаль его хозяйку — девочку лет пяти, растеряно оглядывающуюся по сторонам. Осторожно пнув мяч в сторону хозяйки, он тут же забыл об этом, и вдруг почувствовал, как кто-то коснулся его руки.

— Дядя, а вы моего папу не видели? — послышался детский голос.

Скосив глаза, Олег узнал маленькую хозяйку мяча, которая теперь держала его под мышкой. Он отрицательно покачал головой, пробормотав что-то невразумительное, и сразу же устыдился.

— Пойдем, поищем его вместе, — предложил он своей визави.

Та утвердительно кивнула и, взяв за руку, повела за собой.

«Куда она меня ведет?» — успел подумать Олег и увидел скамейку и сидящую, миловидную молодую особу, чем-то неуловимо напоминавшую интеллигентных барышень прошлого века, видимо, мать девочки.

— Мама, я нашла папу! — объявила ей дочка. — Ну, я пошла, вы пока поболтайте, а я еще поиграю.

Такое случилось второй раз в жизни: Олег был сражен сразу и навсегда. Он растерянно кивнул и, видя, что девочка внимательно наблюдает за ними, нерешительно потоптавшись, уселся рядом с ее матерью.

— Вы простите мою дочку, — смущенно произнесла особа, дождавшись, пока та убежит достаточно далеко. — Папа нас оставил довольно давно. Но она до сих пор переживает, и всякий раз, когда идем гулять, я ей обещаю, что сегодня его обязательно встретим… Если можете, посидите немного, а потом что-нибудь придумаем, — добавила она просящим тоном.

— Ничего, я никуда не спешу, — заверил ее он. — Давайте уж познакомимся, раз оказалось, что мы родственники. Меня Олегом зовут.

— Меня Вероникой, — улыбнулась женщина, — но можно просто Ника, …а дочку Маришкой, — добавила она, заметив пристальный взгляд девочки. — У нас тут недалеко две комнатки в коммуналке, — она посмотрела на Олега просящим взглядом. — Не в моих правилах приводить в дом посторонних, но вижу: вы человек порядочный, и чтоб ее не огорчать, если не возражаете, зайдем, выпьем чаю, а когда дочка уснет, я вас отпущу.

Впереди предстоял очередной унылый вечер, и Олег утвердительно кивнул. В тот день все произошло так, как предложила Ника. Они чинно пили чай с тортом «Сказка», который купили по дороге, и, изображая родителей, болтали о всяких пустяках. Но при расставании, уже в дверях Олег внезапно почувствовал, что Ника тот самый человек, которому можно рассказать о своей мучившейся душе. Робко, без особой надежды он предложил встретиться снова, и она, улыбнувшись, согласилась.

За первой встречей последовали вторая и третья… Оба все острее нуждались друг в друге, и однажды засиделись далеко за полночь. Олег опоздал на последнюю электричку и остался ночевать. В ту ночь он рассказал ей все: от своей неудачной любви, окончившейся гибелью Ланки, до появлений привидения в образе монаха и, выговорившись, почувствовал, наконец, облегчение.

Ника приняла его долгий, сбивчивый рассказ, как должное.

— У тебя иногда такой вид, словно что-то натворил, а теперь каешься, — успокоила она. — Я уже была готова к самому худшему.

— Но мне с этой ношей надо как-то жить дальше, — виновато ответил он.

— А если ее на двоих разделить, ты возражать не будешь? — и, поймав благодарный взгляд Олега, первая обняла его.

Новость, что с ними теперь живет новый папа, принесла своим бабушкам Маришка. На вопрос:

«Где ты его нашла?»

Ника с невозмутимым видом ответила:

«Шли вечером по Тверскому бульвару навстречу друг другу, засмотрелись оба на падающую звезду и, пока загадывали желания, столкнулись лбами», — после чего родственники Ники заняли круговую оборону, дружно посчитав, что подобный мезальянс ненадолго.

Одни лишь родители Олега хранили невозмутимое молчание и принимали у себя молодых, предоставив событиям развиваться своим чередом. Проведя полжизни вдали от дома в геологических партиях, они навидались всякого и полагали, что жизнь сама расставит все по своим местам.

После тихого городка в часе езды от столицы Олег оказался в самом центре Москвы и с нескрываемым удовольствием бродил по старым переулкам, о которых раньше лишь читал. Попутно выяснилась, что Ника до первого замужества была завзятой театралкой.

— Фильмы мы все пересмотрели, по телевизору скукотища смертная, давай выберемся в театр. Сейчас столько интересного идет, — как-то, жалобно попросила она Олега.

— А куда бы ты хотела? — осторожно поинтересовался тот, ощущая себя полным профаном на подмостках Мельпомены.

— Как повезет, — улыбнулась Ника. Сейчас в Москве театральный бум, и достать билеты на стоящий спектакль не так просто.

— И все же? — почувствовав себя хозяином положения, важно произнес Олег.

— Давай сходим в театр Моссовета на постановки Юрского и Виктюка. Они сейчас очень актуальны.

Их светский образ жизни продолжался бы довольно долго, если б однажды, ближе к концу лета не выяснилось, что Ника в положении. Эту новость она сообщила как бы, между прочим, за вечерним чаепитием. Олегу сначала показалось: он ослышался, но по напряженному взгляду супруги понял, что это правда.

— Будем рожать, — объявил он решительно, — если ты, конечно, не возражаешь.

— Я сама нет, думала, ты будешь против, скажешь, что еще не готов, надо делать аборт и все такое прочее, — нарочито безразлично ответила Ника, и глаза ее подозрительно заблестели.

— Надо только с квартирой что-то начать решать, долго с двумя маленькими детьми в этих комнатушках мы не протянем.

Ника замялась:

— Ты только не пойми меня превратно, — осторожно заметила она, — когда мы на прошлой неделе навещали твоих родителей, у меня с твоей матушкой состоялся приватный разговор на кухне. Завела его она, задав вопрос о наших планах на будущее. Я еще не была уверена в беременности, к тому же не знала, как к этому отнесешься ты, и ответила уклончиво. Тогда твоя матушка поведала о ходящих слухах, что деньги скоро начнут обесцениваться, и добавила, что у них с отцом есть некая сумма, которую, пока не поздно, нужно во что-то вложить, лучше всего, конечно, улучшить нам жилищные условия.

— Все это очень хорошо, но из центра ты уезжать не захочешь, — пожал плечами Олег.

— Ну, почему же, — спокойно возразила Ника, — главное, не, где жить, а с кем. Дело в другом: ты сам должен принять решение, чтобы впоследствии никого не винить. А мне это даже нравится: в новом районе начнем в полном смысле слова новую жизнь.

Впервые Олегу предлагалось сделать выбор, и он положился на Нику, справедливо посчитав, что женская интуиция — лучший советчик. Да и, честно говоря, раздумывать было поздно, у супруги день ото дня рос живот, напоминавший о грядущем прибавлении в семействе, Олег, желая поспеть к сроку, занимался квартирным вопросом, и прошлые страхи и сомнения отодвинулись куда-то далеко.

Правда, Ланку он все-таки вспомнил, в то утро, когда сообщили, что Ника родила сына. Как безумный, Олег, кинулся в роддом и уже на подходе услышал разносившийся из открытых окон многоголосый детский плач. Он долго стоял, слушая эту музыку, и в успокоенной душе царила благостная тишина.

Глава 9

Много вод утекло с той поры. Первые перестроечные годы они струились медленно и плавно, не предвещая грядущих бурь и водоворотов. Но однажды, прорвав ограждавшие заслонки, понеслись по России бурными вешними потоками, растревожив, казалось, навеки устоявшееся бытие, подняв на поверхность выдаваемые за новую правду жизненные нечистоты, и исковеркав немало человеческих судеб.

Правда, поначалу жизненные коллизии коснулись Олега с Никой меньше других. В свете горбачевских договоренностей о разоружении «оборонка» в эти годы стала неактуальной. Ее срочно заменили новым понятием — «конверсия производства», предложив режимным НИИ приспособить накопленные десятилетиями уникальные технологии к нуждам дышащего на ладан народного хозяйства. Институт, в котором работал Олег, получал заказы, позволившие семье вполне сносно существовать на фоне усиливающегося товарного дефицита. Казалось, нужно потерпеть еще немного, и в стране вместо надоевшей всем «уравниловки» установятся нормальные рыночные отношения.

Но тут грянул 91-й. Начался он с «павловской» денежной реформы. За этим последовали августовский путч и развал Союза. О житье семьи в эти годы, Олег впоследствии предпочитал не вспоминать. Удержаться на плаву, особенно первых пару лет, помогло неиссякаемое жизнелюбие его родителей.

— На что вы теперь будете существовать? — испуганно поинтересовался он у матушки, узнав, что сбережения стариков на «черный» день обратились в пыль. — При нынешних ценах ваших пенсий на неделю еле хватает.

— Во время войны гораздо хуже было, — спокойно ответила та, — но ведь, не только выжили, победили даже. И сейчас, как-нибудь у земли прокормимся. Отвези своим, — предложила она, достав из буфета две трехлитровых «закрутки» консервированных овощей. — А в следующую субботу вместе с Витей за картошкой приезжайте.

— Откуда это у вас? — удивился Олег.

— Отца благодари, нашего главного добытчика, — похвалилась матушка. — Павел Андреевич уже давно всем вокруг приемники с телевизорами по-соседски ремонтирует. Раньше бутылки несли, и я на него ругалась, а теперь натурой расплачиваются. На работе, наверное, дела неважно? — повернулась она к сыну.

Олег обреченно махнул рукой. Когда-то мощный институт теперь номинально существовал лишь в министерских бумагах, распавшись на пару десятков мелких лавочек, которым время от времени перепадали через дирекцию крохотные заказы, да мастерские на территории, ремонтирующие все, вплоть до бытовой техники.

«Стоило ли для этого столько учиться», — с горечью думал он, копаясь в начинке японского телевизора или видеомагнитофона и вспоминая отца.

Доход от подобной коммерческой деятельности был крайне невелик, и даже в совокупности с учительской зарплатой Ники на хлеб с маслом явно не хватало. Иногда, чтоб дотянуть до очередной нищенской получки, оба считали карманную мелочь. Купить же на одном из многочисленных черных рынков банки с круто посоленной ветчиной, поставляемой в Россию в качестве гуманитарной помощи, почиталось большой удачей, и вся семья с добродушной иронией обсуждала добычу.

Первой переломить ситуацию попыталась Ника.

— У моей коллеги сын с приятелями собрались закупать электронику за рубежом, — сообщила она Олегу. — Им нужен толковый консультант. Тебе нужно срочно оформить загранпаспорт.

Из ОВИР Олег вернулся совершенно потерянный.

— Отказали, десятилетний срок с момента распада Союза не вышел и я пока «невыездной», — удрученно пояснил он Нике. — Сообщил об этом ребятам, они ответили, что вопрос можно уладить через соответствующее ведомство.

— Дождались, наконец, — иронично заметила та. — Теперь в разговорах с подружками я буду таинственно намекать, что мой муж не простой смертный, а «рыцарь плаща и кинжала»….постой-ка, но ведь, как заметил Штирлицу пастор Шлаг:

«ты совсем не умеешь стрелять и красть документы».

— Думаю, этому недолго научиться, — вздохнув, ответил ей в тон Олег. — Но я им нужен не для этого. Ты о персональных компьютерах слышала?

— Какое-то устройство отечественной разработки стоит у нас в кабинете информатики, — вспомнила Ника. — Учащихся приводят, как в музей, и рассказывают всякие небылицы.

— Это не небылицы, а самое ближайшее будущее, — серьезно заметил Олег. — Только есть одна закавыка: современную электронику наши прежние вожди не жаловали, а сейчас последние заводы, которые элементную базу штамповали для «оборонки», встали окончательно. Бытовая электроника — это только прикрытие. Комплектующие для ПК наши деятели на Западе закупают. А тут неделей не обойдешься, месяцы пройдут, пока поймешь, что к чему.

— Нам это не подходит, — озабоченно заметила Ника. — Я одна здесь с двумя детьми не справлюсь. Витька ладно, он еще несмышленый, а Маришка растет, как на дрожжах. Подружки неизвестно откуда, журналы мод, мою косметику тайком использовать стала.

— К делу ее надо приставить, пока совсем от рук не отбилась, — решительно заявил Олег. — Лучше всего, конечно, при школе. А другие родственники на эту тему что-нибудь думают?

— Если ты имеешь в виду ее отца, то вряд ли, — раздраженно ответила Ника. — Этот профессорский сынок лишь заметит тебе с пафосом:

«Мы поступали сами!»

— А сам многоуважаемый профессор?

— Он преподает в техническом вузе. Сейчас для девочек это вообще не актуально.

— Но посоветовать что-нибудь дельное они могут? Ведь, связи, наверняка, остались! — недоуменно заметил Олег.

— Честно говоря, мне не хочется к ним обращаться, — призналась Ника. — Судя по разговорам Маришки, они с бабкой потеряли ощущение реальности. И потом, представь: они найдут преподавателей по гуманитарным дисциплинам. Знаешь, сколько час у них стоит? — у нас таких денег и близко нет.

— Ну, не на панель же ей идти, чтоб родителей на старости лет поддержать! — взорвался Олег.

— Подожди, не горячись, — остановила его Ника. — Я вспомнила: сейчас в некоторых школах так называемые лицейские классы организованы. В них учеников целенаправленно готовят к поступлению в соответствующие вузы. Только эти школы преимущественно в центре.

— Знакомые в центральных районах у тебя еще остались? — заинтересовался Олег. — У нас ведь еще одна сложность присутствует: Маришку нужно в такую школу переводить, чтоб не через весь город ездить.

Ника утвердительно кивнула:

— Я сейчас вспомнила: такие связи в центре, наверняка, есть у моей знакомой. Только раз с ее сыном не вышло, второй раз просить неудобно.

— Почему не вышло? — удивился Олег. — Я подыскал себе замену, и нас в конторе уже об «отверточной» сборке договорился. Проси смело!

После этого непростого разговора Олега охватило чувство «глубокого удовлетворения». Он нисколько не сомневался, что предпринятый совершенно случайно «мозговой штурм» приведет к желаемому результату. И все вокруг будут довольны, в первую очередь, конечно же, Ника. Ведь, поставить дочь на ноги в такие времена — это лучшее подтверждение своей правоты в непростых взаимоотношениях с матерью первого мужа.

Конечно, по большому счету это было мышиной возней, игрой воспаленного воображения престарелой дамы. С ней Ника перезванивалась не чаще раза в полгода. В первую очередь Олегу было важно показать детям, что, несмотря на унизительное существование, в котором уже довольно долго пребывала семья, они с матерью еще чего-то стоят.

Устройство Маришки в престижный лицейский класс прошло удивительно легко. Это так раззадорило Олега, что он впервые за довольно-таки долгое время всерьез задумался о дальнейшем житье-бытье.

«Ждать и надеяться, что все вернется на круги своя, когда подрастают дети, по меньшей мере, глупо, — решил он. — Пора искать свое место в новых складывающихся реалиях. Плевать, как оно будет называться, деньги и благополучие семьи гораздо важнее».

Случая пришлось ждать довольно долго. Он подвернулся лишь через пару лет, когда Маришка уже оканчивала новую школу. Училась девочка хорошо, но осознание того факта, что она не какая-нибудь выскочка из «новых русских», а внучка уважаемого в Москве профессора все чаще вырывалось наружу в виде истерик в классе и беспардонных суждений об учителях. И всякий раз Ника униженно просила коллег о снисхождении, ссылаясь на переходный возраст и непростую обстановку в семье.

— Наша «классная» отца хочет видеть, — как-то, придя из школы, между делом сообщила Маришка матери.

— Что ты опять натворила? — испуганно спросила Ника.

— На этот раз, ничего, — пожала плечами та. — Спонсоры нам телевизоры подарили, а они еле работают. Пусть Олег наладит, он же специалист.

Предприятие оказалось несложным, но довольно хлопотным. Олегу пришлось провозиться несколько вечеров.

— Такое большое дело сделали, хотелось бы как-то вас отблагодарить, — виновато заметила классная, принимая работу.

— Ну что вы, это мой родительский долг, тем более, что дочка школу оканчивает, — галантно возразил Олег.

— Куда она собирается поступать? — поинтересовалась классная.

— В Плехановский для начала, — вздохнул Олег. — Хотя мы с матерью думаем: ничего из этого не выйдет.

— Ну почему же, Маришка — девочка умная, начитанная. В конце концов, не одним богам горшки обжигать, — классная задумалась. — Я дам ваш телефон нашему спонсору, — предложила она, — этот господин из «новых русских» имеет отношение к Плехановскому институту.

— Он что, с такими деньгами специалистов не может найти? — удивился Олег.

— Человек старой закваски. Доверяет только инженерам с советским образованием…

Дальше события развивались, как в сказке. Олегу неожиданно предложили оборудовать элитной электроникой загородный дом, который, к тому же, еще строился. Пока он возился, Маришка успела закончить школу и сдать вступительные экзамены. Но в списках поступивших она себя не нашла, не хватило баллов. Расстроенные Олег с Никой не находили себе места, понимая, что время упущено, и поезд уже ушел. Между тем, установка электроники подошла к концу, и хозяин приехал принимать работу.

— Сколько я вам должен? — поинтересовался он, крайне довольный сделанным.

И Олег, никогда до этого ничего не просивший, внезапно решился.

— Дочка поступала в Плехановский и не прошла по конкурсу, — робко сообщил он. — Нельзя ли, как-то помочь?

— И всего-то? — усмехнулся хозяин, беря телефонную трубку. — Простите за нескромность, она вам родная? — неожиданно поинтересовался он. Олег отрицательно покачал головой. — Понятно, — кивнул мужчина, набирая номер… — Люди нашего возраста, сохранившие после развала страны человеческое лицо, должны помогать друг другу, — пояснил он, когда дело было улажено. — Не возражаете, если я вас отрекомендую своим приятелям?

Ошеломленный Олег испуганно кивнул.

Так он, неожиданно для себя самого превратился в уважаемого «телевизионного мастера», и положение стало выправляться.

Глава 10

Но стоило семье лишь выбраться на столбовую дорогу, как укатанная колея дала резкий сбой. Так случается, когда после долгого путешествия по бескрайним дорогам провинции отвыкаешь от реалий огромного города. Он сваливается на тебя неожиданно, вокруг все начинает меняться с невиданной прежде скоростью, и ты, сам не зная как, попадаешь в аварию.

Такой аварией для Олега стала внезапная смерть отца. Оторвавшийся тромб спровоцировал обширный инфаркт. Случилось это так внезапно, что даже у несгибаемой матушки на какое-то мгновенье опустились руки. Неизвестно, как бы все закончилось, если б не поспешившие на помощь ветераны. В городке еще оставалось много отставных военных, и процедура прощания с фронтовиком и ленинградцем, несмотря на сложное время, прошла со всеми необходимыми воинскими почестями.

После похорон мироощущение Олега совершенно незаметно разделилось на «до» и «после». В мире «до» осталась теплая уютная подмосковная квартира, обставленная добротной советской мебелью и нескончаемые беседы с отцом за рюмкой домашней настойки. Но было необходимо жить дальше, и матушка, пересилив себя, сменила квартиру на меньшую. С этого, вполне оправданного временем поступка началось вхождение семьи в мир «после».

Как-то вернувшись от матушки, Олег в дверях наткнулся на озабоченную Нику. В квартире стояла необычная тишина.

— А где дети? — удивленно поинтересовался он.

Та раздраженно пожала плечами:

— Отправились в видеосалон на какой-то фильм. С этой новой заразой мы их очень скоро можем потерять, — растерянно добавила она.

— Может, пока не поздно, купить видеомагнитофон, — предложил Олег. — Сейчас появились недорогие и очень приличные. Только вот, кассеты для них, где достать?

У Ники блеснули глаза.

— Они у нас в универсаме продаются с уже записанными фильмами, — пояснила она.

— Названия хоть приличные? — усмехнулся Олег.

— Вполне. А наши дети пусть лучше дома к другой, заграничной жизни привыкают…

По протяжению пары лет их демарш привел к весьма неожиданным, так, во всяком случае, показалось Олегу, последствиям. Однажды вечером, когда они с Никой уже легли и одним глазом посматривали в телевизор, Маришка заявилась домой вдвоем с молодым человеком. Услышав, что сестра не одна, к ним вскоре присоединился Витька. Молодые люди распивали на кухне чай и весело болтали. По всему было видно, что они потеряли ощущение времени.

Наконец Ника не выдержала. Накинув халат, она неслышным шагом прокралась на кухню и остановилась в дверях, ожидая, пока на нее обратят внимание. Первой ее заметил сын и спешно ретировался в свою комнату. Маришка недоуменно посмотрела ему вслед и повернулась к матери:

— Познакомься мама, это мой муж! — весело объявила она.

Молодой человек поспешно поднялся со стула и, весь красный от смущения, церемонно поклонился:

— Извините, что так, без приглашения заявился в ваш дом. Меня зовут Германом, можно просто Гера.

— Поздравляем, как говорится: совет да любовь! — стараясь не выдать волнения, ответила Ника. — Надо понимать, брак у вас пока гражданский?

— Ну что ты, мы зарегистрировались сегодня после занятий, — весело возразила Маришка, доставая паспорта. — А потом отпраздновали это событие в узком кругу друзей. Мам, если не возражаешь, мы сейчас пойдем спать, Гере завтра вставать рано, а утром я вам все объясню.

Совершенно растерянная от такого натиска Ника кивнула и, пожелав молодым спокойной ночи, поспешно ретировалась в спальню.

— Что произошло? — встретил ее вопросом полусонный Олег.

— Наша дочь вышла замуж и привела своего мужа, — возбужденно сообщила ему Ника, — лежи, лежи, — поспешно добавила она, — завтра утром обещала все объяснить.

Олег растерянно потер виски.

— Дождались, наконец, — драматическим шепотом произнес он. — А как же свадьба?

— Они уже отгуляли, — заговорщицки шепнула в ответ Ника, — успокойся и постарайся заснуть.

Легко сказать: засни, когда в квартире ночует посторонний. Сон не шел, Ника с Олегом периодически вставали и под разными предлогами выходили в коридор. В комнате молодых царила тишина. Уже ранним утром, в полусне оба услышали, как хлопнула входная дверь, и снова стало тихо. Разговор состоялся ближе к обеду один на один.

— Что за спешка? Мы все оказались в дурацком положении. Ты не могла нас заранее познакомить со своим мужем, или вы сами только недавно знакомы? — поинтересовалась Ника у дочери, когда та около 11 утра, как ни в чем не бывало, появилась на кухне.

— Вы с Олегом тоже никого не спрашивали. Просто поставили всех перед фактом, — парировала Маришка. — Мам, не переживай, с Герой мы сошлись на Новый год. Месяц назад он предложил мне пожениться и представил своей матери. У них сложное материальное положение, поэтому она попросила сделать все по-тихому.

— А что отец, он, вообще, имеется? — осторожно поинтересовалась Ника.

Маришка утвердительно кивнула:

— Ну, конечно, только они не общаются, у него давно другая семья.

— А мы с Олегом тоже не в счет, нам нельзя было рассказать? — с горечью спросила Ника.

— В счет, — потупилась Маришка. — Просто я боялась: ты расскажешь бабке, и пойдут по родственникам толки с пересудами.

— Ладно, что сделано, то сделано, — смягчилась Ника. — На перспективу какие-нибудь планы существуют?

— У матери Геры маленькая «двушка-распашонка», есть бой-френд, и ей хочется устроить личную жизнь. Поэтому, пока, если не возражаете, поживем здесь. На квартиру мы скоро заработаем сами, — уверенно добавила Маришка и, заметив явное недоумение на лице Ники, пояснила, — Гера очень толковый компьютерщик и уже начал рассылать свои резюме в западные фирмы. К лету, когда получит диплом, как раз придут ответы.

— А с твоей свекровью нам можно познакомиться? — попросила Ника. — Ведь как-никак родственниками стали.

— Если не возражаете, сегодня мы с Герой навестим его мать, там заночуем, а завтра в воскресенье втроем приедем к нам, — сообщила Маришка.

— А бой-френд?

— Гера с ним немного не ладит, — Маришка поднялась и чмокнула мать в щеку. — Извини, мне уже пора, — наскоро одевшись, она решительно шагнула к прихожую и, внезапно остановившись на полдороге, повернулась к Нике:

— Мам, если не возражаешь, давай примем их у вас в гостиной. Стол, как следует, накроем и все такое.

— Ты, хоть, скажи, что они любят? — усмехнулась Ника.

— Гере все равно, что на стол поставишь, то и ест, а его мать…. — Маришка задумалась и вдруг ойкнула, — прости, я совсем забыла: она ведь вегетарианка. Мясо и птицу не употребляет, только рыбу и овощи.

«Дурища ты, вымахала с коломенскую версту, а сознание, как у 12-ти летнего ребенка, впервые попавшего на торжественное чаепитие в школе, — хотелось вдогонку заметить Нике, но она вовремя сдержалась. — Интересно, что же эта вегетарианка круглый год здесь в Москве ест, одну капусту? — Олегу надо позвонить, пусть вдобавок к тому, что я написала, стейки лососины купит, и сделаю винегрет, как в старое доброе время, — решила она. В это время зазвенел дверной звонок. — Витька из школы, но почему так рано? И потом, у него свои ключи есть, — Ника вышла в коридор и столкнулась нос к носу с сыном. — Весь дом перевернули, теперь боится за вчерашнее, решил проверить, кто дома», — догадалась она.

— Ну как, поговорила с Маришкой? — с ходу поинтересовался Витька.

Ника пожала плечами:

— Какой это разговор, она нас просто поставила перед фактом. Ты-то сам, этого Геру давно знаешь?

— Видел один раз, сестрица на новогодние каникулы познакомила, — признался Витька. — Мне показалось, что он не похож на этих «мажоров» из ее института. Серьезный парень, только занудный немного. А тебе мам, как?

— Завтра увидим, они втроем к нам в гости придут, — усмехнулась Ника, — иди обедать, а потом вместе за овощами сходим…

Все следующее утро семья готовилась к приему гостей. Олег с Никой встали специально пораньше, чтоб собрать диван, на котором спали, и задвинуть его в угол. На освободившееся место внесли обеденный стол с кухни, Ника достала праздничную скатерть и, озабоченно поглядывая на часы, принялась его накрывать.

Такси появилось у подъезда на полчаса позже намеченного срока.

— Этикет соблюдают, — усмехнулась Ника, заметив в окно бежевую с меховым воротником куртку Маришки, и повернулась к сыну, — пойдем встречать новых родственников.

Мать Геры была с Никой одних лет, но выглядела гораздо солиднее. В ней сразу чувствовалась начальница средней руки какого-нибудь государственного учреждения. Искоса глянув на хрустальные рюмки и сервиз на праздничном столе, она удовлетворенно хмыкнула и отправилась осматривать другие помещения.

— Вы здесь давно живете? — добравшись до кухни, с деловым видом поинтересовалась она у Ники.

— С тех пор, как сын родился, — робко ответила та, — уже лет пятнадцать.

— Коренная москвичка, как я, долго бы на окраине Москвы не выдержала, — безапелляционно заметила новая родственница, — мне говорили: здесь раньше деревни стояли.

— А как быть, когда жить негде? — удивилась Ника, еле сдерживая улыбку.

— Не все дается сразу, — назидательно заявила родственница. — Я, например, когда одна с маленьким сыном осталась, несколько лет в коммуналке жила и все ждала, когда расселять начнут. Потом решила: хватит, устроилась в ЖЭК и «двушку», правда не сразу, но сама заработала. Квартирка небольшая, зато совсем недалеко от Садового кольца…

За обедом все чинно молчали. Когда Олег предложил тост за молодых, мать Геры пригубила бокал, положила себе в тарелку стейк и ложку винегрету, и стала, не спеша есть, демонстративно оперируя ножом и вилкой. Пытаясь разрядить обстановку, Олег предложил второй тост за сватов в широком смысле.

— Не люблю я этих званий, от них деревенщиной попахивает, — поморщилась родственница и, не спеша поднялась из-за стола. — Ну-с, пора и честь знать, спасибо за угощение. Проводите меня, — повернулась она к молодым, а то одной не выбраться отсюда…

— Не переживай, — шепнула Маришка на прощанье матери, — ее проводим, потом немного погуляем, а когда вернемся, все доедим…

Закрыв за ними дверь, Ника почувствовала, что ей нечем дышать.

«Откуда в квартире такой затхлый воздух?» — раздраженно подумала она и, пройдя на кухню, настежь распахнула боковое окно.

В нос ударил сырой воздух с гнилыми запахами тающего снега. Высунув наружу голову, она почувствовала на разгоряченном лице освежающие капельки дождя. Он шел уже пару часов и успел растопить покрывавшую землю ледяную корку, явив наружу все скопившиеся за зиму нечистоты.

«Еще месяц, другой и земля очистится, — подумала Ника, — но это время нужно как-то пережить»…

— Повезло нам с родственниками, ничего не скажешь, — мрачно заявила она Олегу, когда собрав со стола и вернув вещи на прежние места, они присели отдохнуть. — Вот, что значит: из грязи, да в князи! Интересно, за кого она нас приняла?

— Думаю, за «новых русских», но не обольщайся, из самого нижнего слоя, — весело ответил Олег. — Поэтому так марку и держала. Меня одно утешает: Маришке жить не с ней, а с Герой. А он, судя по разговору, парень неплохой и знает, что хочет.

— Стоило ли Плехановский заканчивать, чтоб потом в Америку ехать. Будто у них там своих экономистов не хватает, — в сердцах бросила Ника.

— А ты рассчитывала, что она выберет какого-нибудь «мажора»? — усмехнулся Олег. — Этого мы точно бы не потянули, посмотри, какие автомобили в переулке у института стоят… Обидно, конечно, что нас не поставили в известность, не чужие все-таки, — вздохнув, добавил он. — Но приехали к нам, значит все же доверяют. Теперь по поводу дальнейших планов: представь на минуту, что они собрались ехать по распределению на Дальний Восток. Это нисколько не ближе Америки… Признаться, в душе я этого Геру понять могу, его не столько деньги интересуют, сколько хочется состояться, как специалисту. А здесь инженеры, да еще сразу после института никому не нужны. Остается идти и торговать или прозябать в какой-нибудь левой фирме за нищенскую зарплату, — Олег обнял жену. — Не переживай, посмотрят на мир и вернутся.

— Поживем, увидим, — Ника усмехнулась. — Чует мое сердце: сказку про заграницу Маришка выдумала для прикрытия. На самом деле она, попросту говоря, «залетела». Иначе, зачем так скоропалительно регистрировать отношения? Хорошо, хоть парень оказался порядочный. Так что готовься стать дедом, нас вскорости ожидает не заграница, а прибавление в семействе. Одно успокаивает, они на глазах у нас будут.

Глава 11

Ника как в воду глядела: через два месяца выяснилось, что Маришка беременна и поездку нужно отложить, по крайней мере, до рождения ребенка. Летом молодая чета защитила дипломы, и Олег за, не имением лучшего, пристроил зятя к себе в институт.

Между тем, события шли своим чередом. Внук родился в канун Нового года, вся семья превратилась в нянек и перестала спать, а зять стал рассылать резюме с учетом изменившегося семейного положения. Теперь уже Олегу с Никой пришлось тянуть две семьи, и временами они ожидали желанного письма из-за границы, как манны небесной. Фортуна улыбнулась ближе к лету, и вскоре молодые уже втроем отбыли в Калифорнию. В квартире сразу воцарилась прежняя, почти первозданная тишина и стало непривычно пусто. Олег с Никой и Витька ходили потерянные, словно нежданно-негаданно осиротели.

Полгода прошли в напряженном ожидании. Сведения из-за океана поступали обнадеживающие, и к лету с трехмесячным визитом в Штаты отправилась Ника. Олег отвез сына к своей матушке и, послонявшись, как неприкаянный, с пару дней по вымершей квартире, перебрался туда сам. Но и в местах своей юности он не находил себе места. Мысли, одна глупее другой преследовали его до тех пор, пока Ника не сообщила номер обратного рейса.

— Как тебе глянулась великая Америка? — встретив жену в Шереметьево, первым делом поинтересовался Олег.

— В бытовом смысле там гораздо комфортнее. Правда, денег было в обрез, и по магазинам я особо не ходила, — призналась Ника, радостно оглядываясь по сторонам. — А в остальном: крошечный городок возле Лос-Анджелеса, двухэтажные виллы. Наши снимают верхний этаж, на нижнем живут хозяева — там так принято. Гера ходит на фирму пешком минут 15–20.

— А в магазин за продуктами? — удивился Олег.

— Вызываешь такси — это гораздо дешевле, чем иметь собственную машину. Маришка ходит на курсы английского, пока экзамен не сдаст, на гос. службу не возьмут. Катались как-то по окрестностям: американцы живут в шикарных виллах, вокруг много земли, пальмы растут, короче — земной рай. Наши, которые приехали работать в Силиконовую долину еще в 90-х, во всем им подражают. Один раз ездили в Лос-Анджелес, гуляли по Сан-сет бульвару. Там все такое маленькое, с нашими московскими бульварами не сравнить. Потом еще была экскурсия на главные киностудии MGM и Fox, — сообщила Ника. — Воочию все это выглядит довольно уныло.

— Что же ты все остальное время делала? — разочарованно поинтересовался Олег.

— Сидела с внуком вместо няни, скучновато конечно, по телевизору все на английском, за другие программы платить надо отдельно. А в остальном, нашим детям нравится ощущать, что они не от кого не зависят. Самостоятельная жизнь — это хорошо, одна беда: они ничего не могут отложить, слишком много денег уходит на съемное жилье.

— Не забывай, там всю семью пока содержит один Герман, а здесь они даже вдвоем вряд ли на такую же жизнь заработают, — возразил тот.

— Кто бы возражал, — кивнула Ника. — Вы тут как жили?

— У матушки с голоду не помрешь, — хмыкнул Олег.

— Ну и прекрасно. За старших душа пока не болит, теперь нашим Витькой займемся вплотную, — озабоченно заметила Ника. — Ему на следующий год в медицинский поступать…

В конце года контракт продлили, зятю увеличили зарплату, и навестить молодых отправилась матушка Германа. Вернулась она окрыленная, сообщив, что теперь у молодых снят целый дом с новой мебелью, больше соответствующий их статусу, и они подумывают о машине для Маришки.

— А на дом банк им выдал кредит? — уточнила Ника, которая оставалась в неведении о переменах в жизни дочери.

— Мой Гера не профессор, и по статусу в кампании ему кредит пока не положен, — с сожалением заметила родственница. — Если б здесь удалось найти деньги на первый взнос, они вместо того, чтоб тратиться на найм, выплачивали бы кредит за дом. Но мне таких денег взять неоткуда, — она выразительно посмотрела на сватов. Куда она клонит, Ника с Олегом поняли не сразу.

— Давайте подождем, пока у них все окончательно образуется, — уклончиво заметила Ника, давая тем самым понять, что тема исчерпана. — Тем более, что нас пока в известность не поставили. Лучше расскажите, как они устроились на новом месте.

У сватьи загорелись глаза, и она стала вспоминать, как молодые обставили свой двухэтажный дом. Рассказывая, сватья увлеклась настолько, что даже забыла добавить, как ей не хватало Москвы на чужой американской земле. Навидавшись подобного в загородных домах «новых русских», Олег слушал ее, не перебивая, и думал про себя:

«Причем тут мебель? Если мне не изменяет память, раньше речь шла о том, что молодые заработают на квартиру и вернутся. Интересно, какую цель она преследует?»

— Она намекала, что ее сын один содержит семью, и помочь им — наш долг, по крайней мере, мой, — выразительно поглядев на мужа, заметила Ника, когда сватья ушла. — С тебя-то взятки гладки, сбагрил неродную дочь с глаз долой и рад.

— Считаешь, что у Маришки тоже есть имущественные права, и поэтому нужно сменять квартиру на двухкомнатную, а разницу выслать детям на первый взнос? — невесело поинтересовался Олег. — Давай, я готов, только хватит ли этих денег?

— Ни в коем случае, выбрось эту дурь из головы, — с раздражением возразила Ника. — Ее прав никто не отрицает, но эта квартира — запасной вариант, если им некуда будет приткнуться. Учти, это в разговорах с нами сватья прикидывается ничего не понимающей простушкой, на самом деле она всячески подталкивает сына и Маришку закрепиться в Штатах. Теперь всем вокруг говорит, какого сына одна воспитала, в Штатах живет и работает! Заметил, с каким восторгом она рассказывала о тамошней жизни? Мне даже неудобно за нее стало, будто, по ее же словам, всю жизнь не в Москве, а в лесу прожила. Удивительно, как быстро многие наши люди потеряли лицо, — она вздохнула и задумалась…. — я, кажется, догадываюсь, что имела ввиду сватья: профессорскую квартиру деда с бабкой. Правда, на нее уже давно положила глаз жена родного отца Маришки. Если сватью пригласят, а из любопытства пригласят обязательно, соображения насчет неродной дочери, которые она поведает старикам, будут весьма кстати. И хорошо, пусть лучше родной внучке помогут. Только при случае надо их попросить, чтоб выделили Маришке долю и на этом поставили точку. Мало ли, как у наших детей в Америке все еще сложится…

Пообщаться с бабкой до Нового года Нике не удалось. Правда, она к этому и не особо стремилась, интуитивно осознавая: начни беседу о размене первой и не избежать дальнейших толков и пересудов с отцом Маришки, общаться с которым, несмотря на пролетевшие годы, не было никакого желания.

Но сватья, проявив недюжинные дипломатические способности, сумела подтолкнуть стариков к этому шагу. Тут кстати подвернулся один из «новых русских», которому загорелось упорядочить биографию, переехав в престижный сталинский дом, и вопрос размена профессорской площади разрешился уже к концу года. Старикам подыскали квартиру меньшей площади, а разницу отправили с одним из надежных знакомых в Штаты на покупку дома. Об этих изменениях бабка не без гордости сообщила в телефонном разговоре.

Новость прозвучала, как гром среди ясного неба.

— А вам самим тесно не будет? — осторожно посочувствовала Ника, явно ошарашенная внезапным приступом щедрости бывшей свекрови.

— Все равно мы большую часть года на даче проводим. Дом перестроили, в нем теперь и зимой жить можно. Дед библиотеку перевез, сидит и спокойно работает или гуляет по лесу. А в городе он в последнее время из квартиры почти не выходил, раздражали крикливая реклама и ларьки на каждом шагу. Говорит тишина и воздух гораздо важней, чем город.

— А как же институт? — недоуменно спросила Ника. — Он же раньше раз в неделю на заседание кафедры ездил?

— Отказался после скандала на предзащите кандидатской диссертации. Его возмутило, что диссертант на вопрос: что нового в работе, толком ответить не смог. Дед встал и заявил: раньше толковые ребята защищались сначала, а уж потом ехали заграницу. Теперь же наши диссертации совершенно не ценятся, и таланты уезжают, получив диплом, а здесь остаются одни бездари, переписывают чужие диссертации и все такое прочее, — словоохотливо поведала свекровь.

— А живете на что? — осторожно поинтересовалась Ника.

— Нам много не надо. К тому же его не уволили, просто в консультанты перевели, — успокоила свекровь. — Зарплату теперь перечисляют на карточку, и примерно раз в месяц, если надобность появляется, за ним машину присылают…

После этого, без преувеличений эпохального разговора Ника с неделю ходила сама не своя. Шокировал не столько факт, что важное решение принято за спиной, не посоветовавшись родной матерью. Действительно, о чем с такой советоваться? — обычная женщина без полета в душе, профессорского сына на простого инженера поменяла, к тому же моложе себя. Ее душила обида за Маришку, которую стоило лишь поманить деньгами, и почти чужие люди стали ближе родных…

«Надо выдержать характер, дождусь, пока позвонит сама и сообщит», — решила она.

На какое-то время в доме установилось непривычное затишье. Из Штатов не было ни слуху, ни духу, видимо по ту сторону океана доморощенные «американцы» вплотную занимались устройством нового быта. А сын Витька, до этого чуть ли не ежедневно болтавший с сестрой через компьютер, сдавал первую в жизни зачетную сессию, усиленно зубря анатомию и прочие науки, необходимые будущему врачу.

Долгожданный звонок раздался лишь вечером 1-го января. Витька с приятелями отправились гулять в центр, и Ника с Олегом остались одни. Нехотя поднявшись, Ника прошла в прихожую и сразу же, бросив на ходу:

«Маришка звонит!» — опрометью кинулась в комнату сына включать компьютер.

Давно подозревавший неладное Олег кинул на супругу косой взгляд и напряженно уставился в телевизор. Показывали «Белое солнце пустыни», он незаметно увлекся, и ее голос услышал не сразу. А когда зашел на кухню, сразу заметил, что ее слегка трясет.

— Тебе лучше выпить чего-нибудь, чтоб успокоиться, — озабоченно заметил он и, достав стопки и початую бутылку коньяку, наполнил их и одну пододвинул жене. — Что произошло?

— Давай сначала выпьем! — взмолилась Ника, — а то я окончательно свихнусь, — опорожнив стопку одним махом, она жалобно посмотрела на мужа. — Слушай новость номер один: наша дорогая дочь захотела вместе с Герой остаться в Штатах и уже прикупили дом. Для этого еще осенью бабка с дедом сменяли свою профессорскую квартиру на меньшую, а им выслали разницу.

— А этих денег на покупку дома разве хватит? — с сомнением спросил Олег.

— Нет, конечно, это только первый взнос, затем нужно выплачивать кредит, то ли 10, то ли 20 лет, я толком не поняла, — пояснила Ника.

— А если за это время что-то произойдет? — удрученно заметил Олег. — Гера работы лишится или просто надоест и ностальгия замучит.

— Она со мной не посоветовалась даже, а ведь я ей родная мать, — произнесла Ника сквозь слезы, — это больнее всего.

— Может, все эти годы, не отдавая себе отчета, ревновала тебя ко мне. Я ведь ей не родной отец все-таки, — осторожно предположил Олег.

Ника отрицательно покачала головой:

— Тут другое: им перед своими новыми знакомыми хочется выглядеть успешными, машину каждые год-два менять, мебель… Только не думают: сегодня считаешься молодым, перспективным и море по колено, а лет через десять еще моложе приедут, и их предпочтут тебе, потому что платить надо меньше. А кредит за дом, как ярмо на шее.

— Ладно, еще не вечер, разберемся, — успокоительно заметил Олег. — Какая вторая новость?

— Летом они всем семейством собираются в Москву и, скорей всего будут жить у нас. Надо подумать, как их разместить, все-таки двое взрослых и внук подрос, — Ника встала и прошла к холодильнику, — чувствую: наш сын загулял всерьез и явится еще не скоро, а мне на нервной почве есть захотелось. Давай салатику поклюем и выпьем за первую новость в Новом году!

Глава 12

Как-то в самом конце января семья собралась за ужином. Настроение за столом царило приподнятое. Самый сложный экзамен по анатомии после долгой зубрежки и походов в морг был успешно выдержан, и первая в жизни сына сессия завершилась успешно. Поднявшись из-за стола, чтобы включить чайник, Ника краем глаза заметила, как сын что-то шепчет на ухо отцу.

— Если кампания больше двух — в ней нет секретов, признавайтесь, что произошло? — весело объявила она.

— Наш сын спрашивает, можно ли позвонить в Штаты и сообщить, что сдал сессию? — сообщил Олег.

— Разве кто-то запрещал тебе общаться с сестрой? — недоуменно поинтересовалась Ника у Витьки.

— Нет, конечно, — замялся тот, — но мне показалось, что вы с ней в контрах из-за покупки дома.

Крыть было нечем, в последнее время вечерами они с Олегом только об этом и говорили, не заботясь, слышит ли их Витька.

— Нам с папой кажется, что Гера с Маришкой поспешили, но, в конце концов, они уже взрослые и вольны принимать любое решение. Так что, иди и общайся, — усмехнулась Ника…. — почему, собственно ему нельзя звонить сестре? — задиристо заявила она мужу, дождавшись, пока Витька скрылся в своей комнате. — И возводить американскую жизнь в абсолют совершенно ни к чему. Наши дети уехали уже больше двух лет, и в глубине души мы давно свыклись с мыслью, что они далеко, не хотели признаваться в этом самим себе. А купили они дом или нет, это частности.

— И давно у тебя появились такие здравые мысли? — весело поинтересовался Олег.

— Представь себе, как-то с пару дней назад проснулась среди ночи, смотрю, а комнате Витьки свет горит. В дверную щелку заглянула осторожно и обомлела: наш сын сидит и сам, без напоминаний занимается.

— Это ты к чему? — удивился Олег.

— К тому, что парень вырос и его жизнь заслуживает такого же внимания, как жизнь сестры и ее мужа.

— Согласен, — кивнул Олег, — но как бы мы к ним не относились, встретить и разместить их надо, — он неожиданно рассмеялся и покачал головой. — Представить трудно: еще какие-то два года назад жили все вместе, они ютились с малышом в 16-ти метровой комнате и воспринимали это, как должное. А теперь дом с тремя спальнями.

— Завидуешь? — усмехнулась Ника.

— Представь себе, нисколько, — признался Олег, — и не потому, что лишен этого чувства, а просто не знаю чему?

— В твоей душе полета нет, привык малым довольствоваться, — нравоучительно пояснила Ника. — Пойдем спать, пусть брат с сестрой общаются, глядишь: до чего-нибудь и договорятся, а мы пока встревать не будем.

Челночная дипломатия постепенно принесла плоды. На 8 марта семьи обменялись поздравлениями, вскоре Маришка стала увлеченно рассказывать матери о тамошнем житье-бытье, а ближе к лету они с Никой всерьез обсуждали детали приезда.

Время — субстанция коварная. Подобно опытному гримеру оно незаметно для глаза день за днем обволакивает знакомых тебе людей безликой клейкой массой незначительных забот и делишек, прихотливо окрашивая в цвета сиюминутных настроений. И ты постепенно забываешь, что крылось под этими масками. Но однажды наступает момент, когда связующая основа теряет прочность. Тогда маска обращается в прах, и бытие обретает прежние, давно забытые формы…

Американцы гостили две недели. И все это время в их уютном и тихом жилище в спальном районе царил хаос, который случается, когда в трехкомнатной квартире с кухней средних размеров вместе с хозяевами обосновалась на время привыкшая жить широко американская семья. Правда, вопрос с ночевкой уладился без хлопот. Возвращать молодых в комнату, в которой они жили отъезда, Олег с Никой не стали. Их поселили в пустующей гостиной на раскладном двуспальном диване, приобретенном специально по случаю приезда, а подросшего внука у сына на диванчике.

Внук говорил по-русски плохо, постоянно путался в словах, и называл Олега «Гранд Дэдди». И тот внезапно осознал, что в одночасье перешел в категорию деда, а мало изменившаяся на его взгляд супруга Ника стала бабушкой. Но это было еще полбеды. Основная шокирующая, особенно вначале, перемена состояла в том, что зять, и дочка окончательно обамериканились. С первых минут приземления они легким презрением взирали на окружающее, подчеркивали гнусавый акцент, а на предков из Москвы смотрели немного свысока и разговаривали снисходительно, как с малыми детьми. Олега с Никой это коробило, но чтобы не смущать младшего сына Витьку, оба старательно делали вид, что ничего не замечают. Пока он сам однажды не отозвался о них с усмешкой: наши американцы.

Но стоило лишь однажды Маришке встретиться со своими однокашниками, а Гере нанести визит на кафедру, которую оканчивал, и все благоприобретенные американизмы в поведении растаяли, словно их и не было вовсе. Эту удивительную метаморфозу первой заметила Ника. — Ты слышал, как они с друзьями по телефону общаются? — шепотом поделилась она с мужем, когда поздней ночью в квартире, наконец, воцарилась тишина.

— Краем уха. Сначала решил, что показалось, а теперь не знаю, радоваться или огорчаться, — подтвердил тот.

— Конечно, обидно, когда дети, которые стольким нам обязаны, начинают из себя, не пойми, кого корежить, — согласилась Ника. — Но с другой стороны, им дальше жить не с нами, а со сверстниками они общаются нормально.

— Так-то оно, так, но что-то меня стало настораживать, — заметил Олег. — Ты заметила, что раньше наш Витька воспринимал их с долей скепсиса, а теперь на обоих, особенно на сестру смотрит с немым обожанием и чуть ли каждому слову внимает. Страшного в этом ничего нет, на то она и старшая сестра, но они с Герой приехали, и уехали, а нам сына еще долго поднимать надо.

— Считаешь, что не все так просто, — озабоченно вздохнула Ника. — Хорошо, а осторожно попытаюсь поговорить с Маришкой…

Случай выдался уже следующим утром. Олег уехал разбираться с новым заказом, Витя с Германом отправились в компьютерный клуб, и Ника с дочерью остались одни. Разговор первой начала Маришка, и по тону беседы Ника сразу догадалась, что вдвоем они остались не случайно.

— Как ты видишь будущее нашего Витьки? — сразу огорошила ее дочь.

— Пусть окончит сначала институт, специальность врачебную выберет, там посмотрим, — пожала плечами Ника. — На мой взгляд, здесь врачей готовят не хуже.

— Это раньше так было, — безапелляционно возразила Маришка. — Сейчас и лекарства уже другие, и методы лечения. А главное, в Штатах хорошие врачи зарабатывают и живут соответственно. Не питаются, как здесь, подачками больных, в виде бутылок коньяка и коробок конфет, а получают с медицинских страховок, официально, — у дочки внезапно загорелись глаза, и она в упор посмотрела на мать. — Пойми, наконец, талантливым ребятам в этой стране делать нечего! «Мажоры», с которыми Виктор сейчас учится, будут руководить, такие, как он, — пахать на них, как проклятые, чтоб что-то заработать. А эти ребята, пользуясь ситуацией, станут присваивать результаты труда. А в Штатах каждый сам за себя и талант всегда пробьется, — не ожидая такого натиска, Ника в замешательстве молчала, а Маришка, восприняв ее молчание, как знак согласия, еще больше вошла в раж. — Твой Олег — обыкновенный неудачник, имей мужество это признать. Представь, что в советские времена ты, с университетским образованием и замужем за дипломированным телевизионным мастером. Все равно, как этот продавец комиссионки Дима из горячо любимого вами фильма «Берегись автомобиля». Конечно, жила бы гораздо обеспеченнее, чем с инженером или ученым, но такие, как он — обслуга у богатых жуликов, только и всего.

Было страшно обидно и за страну, и за себя, и, особенно за Олега, устроившего в Плехановский эту неблагодарную девчонку, которая последние тирады произносила явно с чужих слов. Но Ника, сумела взять себя в руки и не возражала, понимая, что практицизм, напрочь лишенный сантиментов — это американский стиль, иначе в стране эмигрантов просто не выжить.

— Что ты предлагаешь? — спросила она, как можно спокойнее.

— Я предлагаю попробовать перевести Витю в какой-нибудь американский университет, поближе к нам, — предложила Маришка. — Сейчас такая форма практикуется: по обмену. Там язык подучит, и останется.

— Это пусть он сам решает, — ответила Ника, справедливо полагая, что это очередная идея-фикс, зародившаяся в чьей-то молодой и горячей голове.

Однако все оказалось не так просто. После отъезда сестры их сын «заболел» Америкой и говорил об этом беспрерывно, пока однажды за ужином окончательно не достал мать с отцом. — Ведешь себя, как предатель — поманили из-за океана «Кока Колой», и готов на все, — в сердцах бросила Ника.

— Перестань, мама, на мое будущее вам с отцом глубоко наплевать! Вы оба просто боитесь остаться одни на старости лет!

— Слава Богу, мы с мамой пока еще твердо стоим на собственных ногах! — вмешался Олег. — Совсем сошел с ума от своей Америки. Ты хоть представляешь, как сложно этот перевод осуществить?

— Ты, чтоб перед мамой себя показать, Маришку в Плехановский устроил, а ради родного сына постараться не хочешь! — парировал Витька.

Ощущение было таким, будто на них с женой выплеснули помои. По лицам родичей сын моментально сообразил, что сболтнул лишнего и стал каяться, уверяя, что имел ввиду совсем иное… Эти разговоры так бы и забылись, не случись вскоре история, сильно поколебавшая взгляд Ники на отечественную медицину. Как-то вечером ей позвонила подруга.

— Послушай, середина лета, пора отпусков, мне спросить больше не у кого, — начала она издалека.

— А что произошло? — поинтересовалась Ника.

— Мой знакомый, известный артист, не может концертировать, стала распухать нога. В поликлинике сказали — тромбы в сосудах. Может, знаешь, куда обратиться?

— Я у Витьки спрошу. По-моему, его кафедра, как раз в той больнице, где сосуды оперируют, — вспомнила Ника.

Идея оказалась удачной, знакомые врачи были найдены и Ника с подругой и артистом отправились на лечение. И сразу же в больничной палате, насчитывающей больше десятка лежачих больных, они столкнулись с такими условиями лечения, что «за» и «против» поездки на учебу в Штаты поменялись в сознании местами.

— Знаешь, а в идее обучения Вити в американском университете есть рациональное зерно, — как бы, между прочим, заметила Ника мужу тем же вечером.

— Что ты имеешь в виду? — буркнул Олег, не отрываясь от телевизора.

— Выучится за рубежом, заодно на мир посмотрит, — осторожно заявила Ника.

— А мы здесь одни, и что будем делать? — насмешливо возразил Олег, не принимая всерьез слова супруги.

— Может, и нам стоит подумать о переезде, — робко заметила та. — Конечно, не сразу, надо хорошенько все обдумать…

— Под каким предлогом мы туда уедем? Что, при ближайшем рассмотрении в нашей родословной обнаружились еврейские родственники? — насмешливо поинтересовался Олег.

— Да оторвись от ящика, я серьезно, — раздраженно бросила Ника.

Он резко повернулся и внимательно посмотрел на жену:

— Ты понимаешь, о чем говоришь? Тебе-то что не так?

— Я устала от постоянного ожидания, что завтра наша кое-как налаженная жизнь в очередной раз рухнет, и все опять полетит в тартарары, как это уже не раз случалось. Ладно, мы свое отжили, а что ждет нашего сына, ты об этом подумай.

Сказанное подействовало как ледяной душ, и Олег на мгновенье даже потерял дар речи. Вот тебе и барышня XIX века, верно говорят: чужая душа в потемках…

— Ты же была в Штатах, и тебе не понравилось, даже сказала:

«Мы там — люди второго сорта», — стараясь казаться спокойным, наконец, нашелся он.

— А здесь какого? Господа лишь меняются, а мы как были рабами в своей стране, так и остались, — Ника вздохнула и, пожав плечами, легла и отвернулась к стенке, оставив мужа со своими думами один на один.

Олегу удалось ненадолго забыться лишь под утро. Проснулся он совершенно разбитый с горьким привкусом во рту, словно весь прошлый вечер беспробудно пил, мешая водку с пивом. Заметив наутро его состояние, супруга извинилась, заметив, что вчера ее словно бес попутал.

Глава 13

Старая, как мир, истина: семья для мужчины — это, прежде всего женщина, однажды заменившая ему мать. Вначале она предмет вожделения и безудержной страсти, по прошествию лет, когда любовный пыл начал угасать, те маленькие удобства, которыми она незаметно привязала к себе. Но сама женщина думает иначе. Пусть, по крайней мере, внешне мужчина продолжает оставаться для нее самым главным, в сознании она все больше живет с детьми.

Какое-то время ты стараешься этого не замечать, пока однажды наступает миг, когда внезапно осознаешь, что чье-то мироощущение предпочли твоему. И уязвленное мужское самолюбие начинает бунтовать, городя немыслимые логические переплетения из женской недальновидности и предательства.

К разговору Олег с Никой больше не возвращались. Но уютная квартира, которую оба привыкли считать прибежищем от житейских невзгод, да и весь спальный микрорайон, прежде так радовавший глаз своей удобной планировкой кварталов и организованным бытом, теперь воспринимался Олегом лишь скопищем одинаковых безликих жилых коробок и ничего, кроме глухого раздражения не вызывал.

Правда, его протест принял весьма неожиданные формы. Не желая выплескивать негодование на жену и сына, Олег при всяком удобном случае отлучался из дома и бесцельно слонялся по местам, где они с Никой однажды встретили друг друга. Раз за разом он нарезал круги по старым переулкам, пока не выматывался окончательно и в изнеможении плюхался на скамейку где-нибудь у Патриарших или на Тверском. Подобные экскурсы в старину не просто успокаивали. Постепенно обидные недавние слова стали терять прежнюю значимость, а то и забывались вовсе, клубки спутанных мыслей распрямлялись, обретая былую простоту и ясность.

«Допустим, мы преодолеем всевозможные препоны и вслед за Витькой переберемся в Штаты. А со стариками как быть? — ведь они упрямы. Хорошо, у Ники есть еще брат, и ее мать живет с сыном. А моей куда деться? — после смерти отца она, скрепя сердце, смирилась с одиночеством, копается у себя в огородике и, как манну небесную ждет встреч с внуком. Вряд ли она захочет еще раз менять свою жизнь. А этот переезд может оказаться последним, — эта житейски нехитрая мысль звучала так просто и здраво, что Олегу даже стало немного обидно, что она сразу не пришла в голову. — Изложу все соображения жене спокойным рассудительным тоном, — решил он. — Может, поразмыслив, она поймет, что благими намереньями вымощена только дорога в ад», — и впервые с легким сердцем направился домой.

Ника встретила мужа озабоченным лицом.

— Мне так стыдно, — виновато произнесла она. — За нашими заботами мы совсем забыли твою мать. Она звонила только что, спрашивала:

«Почему Витя не приезжает? Не случилось ли чего?»

— Ты ей поведала о его проамериканских настроениях? — стараясь держаться как можно спокойнее, небрежно поинтересовался Олег.

— Не решилась, — вздохнула Ника. — Хотела было, но вовремя прикусила язык. Пожилой человек, неизвестно, как отреагирует. Ты-то сам, что об этом думаешь?

— Ума не приложу, — честно признался Олег. — Все ходил и размышлял на эту тему, так ничего и не надумал. Да и не телефонный это разговор.

— Пока говорить не надо. Ей все равно не до того: у нее какая-то старая подруга детства померла, — вздохнула Ника. — Она просила тебя съездить вместе с ней на похороны. Сказала, обернетесь одним днем.

— На ее малую родину? — встрепенулся Олег.

Ника утвердительно кивнула:

— Поезжай, проветрись немного. Заодно, о Викторе расскажи, если возможность будет…

На протяжении всего пути матушка скорбно молчала, на вопросы сына отвечала односложно, давая понять всем своим видом, что не расположена к задушевной беседе. А Олег не понимал, какие обстоятельства могли вывести из душевного равновесия настолько, что она без колебаний отправилась навестить городок, который не посещала ни разу после смерти отца. Терзаясь в догадках, он перебрал в памяти всех стародавних знакомых и ни на ком не остановил выбора. И только выйдя из вагона и заметив, как при виде родных мест у матушки потеплело лицо, он осторожно поинтересовался, кого собираются хоронить.

— Помнишь, я тебе рассказывала о даме из «бывших»? — напомнила та. — У нее росла дочка моего возраста, с которой мы были большими подругами. Собственно, благодаря дружбе с ней, я и попала в их дом.

Олег понимающе кивнул:

— Вы с ней поддерживали отношения и после нашего отъезда?

— Поздравляли друг друга, как водится, на праздники. И раз в полгода посылали весточки. Совсем недавно она вдруг прислала письмо, в котором написала:

«Берия любил устраивать в монастырях и дворянских имениях тюрьмы и секретные „шарашки“, но никогда их не разрушал. А после того, что сейчас происходит, жить больше не хочется»…

И действительно, где-то, через месяц умерла.

— Они с ее матерью долго жили в ссылке, и после этого жизнь была несладкая. Что же ее могло на старости лет так ужаснуть? — вздохнул Олег.

— Сначала отдадим долг умершей, — предложила матушка. — А потом я все расскажу.

Похороны прошли тихо. Детей у покойницы не было, свое нехитрое имущество она завещала церкви, прихожанкой которой была многие годы. На отпевание собрались несколько старушек-соседок, да Олег с матерью. Батюшка с теплотой говорил о покойной, особенно подчеркнув, что, несмотря на многочисленные тяготы, выпавшие на жизненном пути, она оставалась светлым, жизнерадостным человеком, и отпустил ее душу с миром…

— О чем ты хотела мне рассказать? — вспомнил Олег, когда положенные ритуальные действа подошли к концу, и они с матушкой вышли на улицу.

— Пойдем, прогуляемся до знакомых тебе мест, на имение посмотрим, — предложила та.

По пути Олег то и дело озирался по сторонам. Контраст между обшарпанной окраиной, на которой он только что побывал, и центральной частью с блестящими свежими красками старинными купеческими особняками и вновь отстроенным зданием горсовета на базарной площади, был настолько сильным, что это невольно резало глаз.

Незаметно они подошли к месту, где стоял их дом и….не узнали окрестностей родного жилища. От старого парка с могучими вековыми деревьями осталась лишь одна небольшая липовая аллея. Для удобства проезда автомобилей дорожку вдоль нее расширили и заасфальтировали. На месте срытой до основания старинной усадьбы поблескивали окнами на солнце недавно отстроенные ряды кирпичных особнячков, разгороженных узорчатыми решетками.

— Так вот, что она имела в виду, — задумчиво заметила матушка. — На ее месте мне бы тоже больше не хотелось жить, — окинув парк с новыми постройками еще раз долгим мрачным взглядом, она повернулась к Олегу, — пойдем сынок на вокзал и сядем на ближайший проходящий поезд, здесь нам больше делать нечего.

«Неужели прошлое ушло безвозвратно? — с грустью подумал Олег, обводя на прощанье остатки старого парка долгим печальным взглядом. Он внезапно вспомнил, как прошлый свой приезд заглянул в подземный ход и столкнулся с охранявшим его монахом. — Интересно, где он сейчас, если существовал на самом деле?»

Словно желая его ободрить, вековые липы возбужденно зашумели под налетевшим порывом ветра, над кронами внезапно сгустились облака, и на их фоне проступил лик монаха в капюшоне. С их прошлой встречи прошло уже достаточно времени, но Олег сразу узнал его и теперь смотрел, как завороженный. Монах внимательно посмотрел на Олега, понимающе покачал головой и растворился в облачной дымке.

— Что с тобой, сынок, привиделось что-то? — встревожено повернулась к нему матушка.

— Нет-нет, все в порядке, — торопливо пояснил Олег, отряхиваясь от сковавшей его оцепенелой дремы. — Давай поспешим, а то на поезд не успеем.

В вагоне матушка думала о своем, а Олег, механически отслеживая взглядом мелькавшие за окном белоснежные в частых оспинах стволы березок, старался понять, что должно означать нынешнее появление монаха.

— Ты мне так и не сказал, как поживают ваши американцы? — неожиданно поинтересовалась матушка. — По Москве еще не соскучились?

— Ну что ты, как можно! — вздохнул Олег. — Вспомни, что сказал Остап Бендер:

«Америка — это великая страна, где гуляют и пьют без закуски».

Наши дети без ума от нее настолько, что внесли взнос за дом и собрались получать американское гражданство.

— Интересно, как бы ты поступил в их возрасте, окажись в Америке, — возразила матушка. — И потом, не забывай, эту страну развалили не они, а кучка либералов-дилетантов при молчаливом попустительстве большинства.

— Хочешь сказать, наши дети не могут простить нам молчаливого предательства? И готовы бежать, куда глаза глядят, чтоб забыть об унизительном прошлом и отвратительном настоящим? Ведь просвета пока не видать, — саркастически усмехнулся Олег.

Матушка внимательно посмотрела на сына:

— Раньше ты был настроен более оптимистично. У вас с Никой после их отъезда разлад произошел?

— Есть немного, — виновато признался Олег. — Понимаешь, Витька собрался в Америке учиться, а Ника встала на его сторону.

— Заело, что теперь слушают не тебя? — кстати, как мать, я ее понимаю, — матушка смолкла и испытывающе посмотрела на сына.

— А меня кто поймет? — возразил Олег, и сразу почему-то вспомнил монаха и историю усадьбы. — Хватит об этом. Раз уж мы здесь оказались, лучше расскажи, что стало с хозяином усадьбы и его детьми после смерти полячки. Если помнишь, конечно. Интересно, как детям объяснили отсутствие матери?

— Старший брат сказал, что мать заболела и уехала лечиться заграницу. В те времена это было в порядке вещей. А когда дети немного подросли, их отвели на ее могилу. Так что все приличия были соблюдены. Мальчика, как это было принято в семье, вскорости определили в военную службу, и он, как говорится, надолго покинул родной дом…. — матушка задумалась, вспоминая. — В Петербурге он поступил в один из гвардейских полков, стал завзятым картежником, вел разгульный образ жизни. Однако, несмотря на молодость и вздорную польскую кровь матушки, в картах ему везло. Однажды во время крупной игры какой-то придворный хлыщ, сильно проигравшись, обозвал его шулером и отродьем каторжника. Молодой гусар дал обидчику пощечину, в ответ тот вызвал юношу на дуэль, и гусар застрелил его. Дело дошло до самого государя, родственники убитого постарались, причем представили все в самом невыгодном свете. Юношу сначала разжаловали в солдаты, потом посадили в карцер и хотели отправить на каторгу.

— А его отец как все это пережил?

— Несмотря на ампутированную ногу и преклонный по тем временам возраст, ему стукнуло уже 60, он выехал хлопотать за сына в Петербург, добился аудиенции у государя, и тот из уважения к заслугам старика заменил каторгу отправкой в действующую армию, в Крым. И под Севастополем молодой гусар сложил голову…

— Откуда ты так все хорошо помнишь? — удивленно спросил Олег.

— Ты же помнишь повести Пушкина: «Выстрел» например, — пожала плечами матушка. — А тут непридуманная история… Она мне рассказывала, а я приходила домой и записывала по памяти. Думала, настанет время, эти воспоминания пригодятся. А перед похоронами достала и перечитала. Как в воду глядела.

Олег согласно кивнул:

— Как ты думаешь, перед смертью юноша узнал, кто его настоящий отец?

— Не исключено, — пожала плечами матушка. — Приемный отец навестил его в карцере, думаю, мог и сказать.

— А что стало со стариком после смерти сына?

— Он хоть и был отменного здоровья, известия о смерти не выдержал.

— Значит, в живых осталась только сестра, и род по мужской линии на этом оборвался? — задумчиво заметил Олег.

— Да, — подтвердила матушка. — Пока был жив старик, она так и не вышла замуж, а потом было уже поздно. Жила одна в имении, часто принимала гостей. После реформы 61-го года стало модным понятие: «хождение в народ». Занимались этим в основном молодые люди, окончившие университет, или «вечные студенты». Их стали принимать в обществе, в основном в дамских провинциальных гостиных. Интерес проистекал, конечно, больше от скуки.

Один такой земский учитель объявился однажды и в имении сестры. Она с восторгом слушала его речи о просвещении народа, пока однажды не выяснилось, что он уговаривал местных крестьян, жаловавшихся на тяжелую жизнь, пойти и отобрать у барыни-хозяйки имение, а если не отдаст по-хорошему, поджечь дом. Староста донес на него уряднику, учителя кто-то вовремя предупредил и тот успел скрыться, а сестра узнала об этом от полицейских, явившихся к ней с обыском. А вскоре ей принесли записку с просьбой приехать в город. Там в обшарпанных номерах ее встретил несчастный учитель. Стоя на коленях, он слезно каялся, что бес попутал и просил на время приютить маленького мальчика, своего сына. У сестры была добрая душа, и она согласилась.

Учителя больше никто не видел. Экономка говорила, что после случившегося сестра перестала принимать у себя, вела уединенный образ жизни, и ей как-то призналась, что даже рада, что за мальчиком так никто и не явился. Иначе ей было бы совсем одиноко. И еще добавила: однажды ей было видение в образе монаха, и она сделала этого ребенка своим наследником, чтоб искупить грехи предков. Конечно, ни о какой военной службе речи теперь не шло. Когда мальчик подрос, его отдали в гимназию, потом он поступил в университет. После окончания у него успешно сложилась ученая карьера на кафедре.

— А дочки у ученого не было? — внезапно вспомнив свои детские злоключения с гранатами, горячо поинтересовался Олег.

— Была, — подтвердила матушка, удивленно посмотрев на сына. — Хорошая девушка, перед первой мировой гимназию оканчивала. Этот профессор был хорошо знаком с Львом Николаевичем Толстым и дочку назвал в честь Наташи Ростовой — Натали. Во время революции, когда имение разграбили и подожгли, они вдвоем с отцом исчезли. То ли погибли, то ли заграницу удалось бежать, никто не знает.

«Выходит, мне все это не привиделось», — подумал Олег, глядя в потемневшее окно, и вдруг ему почудилось, как из кромешной темноты за ним наблюдают глаза давешнего монаха.

Глава 14

По возвращению домой Олега внезапно потянуло к той самой уютной московской старине, которая прежде воспринималась, как неизбежный пережиток прошлого, и особого внимания не привлекала. На одном из книжных развалов Арбата он случайно наткнулся на ничем не примечательную книжонку 60-х годов. По дороге домой он стал листать ее и узнал фотографию со знакомыми контурами одной из высоток. Надпись под фоткой гласила: «Взгляд на новое строящееся здание гостиницы „Украина“ со стороны Арбата». Внимательно всмотревшись, Олег не поверил своим глазам: один из самых престижных районов города еще в начале 50-х был вкривь и вкось застроен убогими, по большей части деревянными домишками. Аналогичная история имела место при строительстве Московского университета: перед главным зданием с памятником Ломоносову прежде стояли в два ряда деревянные избы с палисадниками. Выходило, что пространство на Воробьевых горах, на котором теперь располагался комплекс университетских зданий, занимали обычные деревни.

Он стал разыскивать другие фотографии старой Москвы, и был буквально шокирован увиденным. На веками насиженных землях Московского уезда по существу заново отстроили огромный город с монументальными зданиями вдоль широких проспектов и ансамблями площадей, и произошло это совсем недавно. А какое количество вчерашних деревенских жителей стронули с мест, чуть ли не за пару десятилетий сделав их горожанами…

И сразу стали понятен смысл фразы:

«Москва — это большая деревня», и ухмылки ленинградцев, когда при них всерьез пытались сравнивать град Петра с нынешней столицей.

«Может, настрой стронувшихся с места людей передался через поколение, и я неправ, упрекая Нику с Маришкой и Витькой в их стремлении перебраться за океан?» — невесело подумал Олег.

Это неожиданное умозаключение сразу же вернуло привычное минорное настроение. Тем более что оснований к этому существовало предостаточно: визит сестры-американки взбудоражил не только самого Витьку, но и оставшихся в Москве сокурсников. Внешне, это было вполне объяснимо: по своей природе люди, особенно молодые, гораздо охотнее верят самым невероятным слухам, особенно когда те усиленно подпитываются из-за рубежа.

Вникнуть толком в постоянно меняющиеся планы сына Олегу не удалось. По телефону поступил новый заказ, который, к тому же, просили выполнить, как можно скорее. Олегу пришлось бросить текущие дела и срочно ехать в Замоскворечье. Дом, в котором когда снимали фильм «Иван Васильевич меняет профессию», он отыскал быстро и в предвкушении новой интересной работы поднялся в квартиру. Но тут его ожидало фиаско: на двери была приколота записка с просьбой, перенести встречу. Ситуация, конечно, складывалась неприятная, но ничего не поделаешь: хозяин — барин. Раздосадованный Олег вышел на улицу, размышляя, где бы убить время. Совсем рядом, через дорогу, высилась за оградой небольшая желтая церквушка, и он, от нечего делать, направился туда.

— Николе поклониться хочешь? — остановила его по дороге вопросом какая-то бабка. — Пойдем, сынок, проведу…

Стараясь не шуметь, Олег зашел внутрь и обомлел. В правом углу перед ним находилась не просто икона. Богатый серебряный оклад тонкой работы убирал все лишнее, оставляя нетронутым только лик святого, созданный с таким мастерством, словно перед глазами писавшего художника сидел оригинал. Особенно хороши были лучистые светло-карие глаза. Они смотрели с тревогой и участием. Чем дольше в них всматривался Олег, тем глубже их необъяснимый свет проникал в душу. Внезапно ему показалось, что губы святого зашевелились, словно нашептывая что-то.

— Это и есть Николай-угодник, — охотно пояснила бабка, заметив застывшего перед иконой Олега. — Когда он так смотрит, хочет предостеречь от чего-то, — бабка подошла ближе и потрясла его за плечо. — Милок, на тебе лица нет, случилось чего?

— Нет-нет, — пробормотал Олег, с усилием оторвавшись от иконы.

— Ты свечку поставь, уважь святого, и крестным знамением себя осени, — посоветовала словоохотливая бабка, — а потом ступай с миром. Он за тебя заступится, случись чего.

— Неудобно как-то, — засомневался Олег, растерянно оглядываясь по сторонам, — я ведь некрещеный.

— Перед Господом все равны, — примирительно промолвила бабка, — у входа свечу купи и возвращайся.

Проделав все в точности, как ему велели, Олег с сознанием исполненного долга вышел на улицу. Субботний августовский полдень парил над городом. Олег окинул взглядом пустынный переулок. Пора отпусков, ни души, центр словно вымер. Едва он подошел к остановке, как к ней подкатилась, весело позвякивая, видавшая виды красно-желтая лобастая «Аннушка». Олег опустился на сиденье у окна, и трамвайный вагон покатился с ветерком, лихо, постукивая колесами на стыках и оставляя за собой блестевший на солнце змеевидный рельсовый след.

Народу в салоне практически не было. Вагон, не задерживаясь, проскочил пару остановок и стал притормаживать. Задумавшийся Олег сразу не обратил на это внимания, а когда сообразил, что хотел здесь выйти, вагон уже стоял. Забыв, что рядом автомобильная полоса и необходима осторожность, он стремглав кинулся к ближайшему выходу. Вприпрыжку спустился по ступенькам и только тут заметил буквально в двух шагах от себя небольшой, словно игрушечный красный спортивный автомобильчик и девицу-блондинку, болтающую по мобильнику и одновременно пытающуюся проскочить остановку на скорости. Послышался визг тормозов. Олег попытался отскочить, ощутил болезненный тычок в левое бедро, упал навзничь на мостовую, ударившись затылком, и на мгновенье потерял сознание. В вагоне истошно закричала какая-то бабка. Девица за рулем, вместо того, чтобы остановиться и оказать помощь, осторожно объехала упавшего Олега и, заметив, что он жив, резко рванула с места аварии. Когда Олег открыл глаза, она уже скрылась из виду.

Подняться Олегу помогла вагоновожатая. Крепко сбитая деваха с ржаной челкой подхватила его за плечи и легко поставила на ноги.

«Скорую» вызвать? — предложила она, заметив, что от пережитого пассажира слегка трясет.

Олег представил себе, как его отвозят в больницу, потом звонят Нике, и та вместе с сыном, услышав, что он попал в аварию, не помня себя, срываются из дому….и отрицательно помотал головой:

— Руки-ноги целы, только голова гудит. Лучше я домой поеду.

— Возвращайся в вагон, до метро довезу, — деваха тревожно заглянула ему в глаза и, убедившись, что он в порядке, подхватила под талию и помогла подняться по ступенькам в вагон.

Под сочувственными взглядами бабок Олег поспешил плюхнуться на свое прежнее место.

«Да, сбегал за хлебушком, — невесело подумал он. — Главное теперь, добраться до метро», — и прикрыл глаза.

Но начавшийся так неудачно день и не думал оканчиваться. Проехав еще немного, вагон стал притормаживать и вскоре встал совсем.

— Авария впереди, — пояснила деваха с рыжей челкой и, нацепив оранжевую защитную безрукавку с надписью, отправилась на разведку.

Безуспешно прождав минут десять и сообразив, что вряд ли они скоро тронутся, Олег осторожно вышел из вагона и зашагал по рельсам. Пройдя несколько вагонов, он добрался до места происшествия и сразу узнал сбивший его красный автомобиль. Игрушечная машина застряла на «встречке» с выбитыми стеклами, вся смятая в гармошку. На водительском сидении никого не было. Рядом стояли друг за другом санитарный «Рафик», возле которого суетились санитары с носилками и большой черный джип с еще дымившимся помятым капотом.

— Хотела проскочить на поворот перед вагоном, я не успел притормозить, задел задок, ее крутануло, а тут «Тойота» навстречу, — пояснил пожилой мужик-вагоновожатый.

— Девушка жива? — охрипшим голосом поинтересовался Олег.

— Что ты, головой о руль ударилась, посмотри крови сколько. Теперь меня по судам затаскают, — вздохнул мужик.

Впереди показалась милицейская машина, и Олег, не желая ввязываться в дальнейшую разборку, поспешно ретировался. Подземка его встретила приятной прохладой, после зноя с запахами улицы сразу стало легче дышать. Отыскав в глубине дебаркадера пустую скамейку, Олег облегченно опустился на вытертое до блеска ребристое лакированное дерево и привалился к полированной стенке. Мрамор приятно холодил тело, и ломота в суставах стала потихоньку утихать. Единственное, что вызывало беспокойство — шишка на затылке. Он осторожно ощупал ушибленное место и недовольно поморщился: вместо того, чтоб уменьшиться, она выросла, казалось, до невероятных размеров.

«Теперь скрыть происшествие не удастся, придется все рассказать Нике. Последуют неизбежные охи и ахи», — Олег принялся размышлять, как представить случившееся, чтоб избежать лишних расспросов, и незаметно потерял ощущение времени…

Поезд почему-то все не прибывал. От нечего делать Олег стал представлять, как долгожданная яркая точка внезапно вспыхивает в самом конце туннеля. На несколько секунд она замирает на месте и, словно очнувшись, начинает катастрофически расти в размерах. Затем по стенке туннеля пробегает световая дорожка и, наконец, вырвавшийся на свободу состав торжествующе грохочет на стыках и со скрипом останавливается. Он пытается встать навстречу и, чувствуя, что не в силах подняться, в изнеможении… открывает глаза.

— Мужчина, очнитесь, вам нехорошо? — может, «Скорую» вызвать? — его осторожно трясла за плечо какая-то женщина.

— Нет-нет, спасибо, все в порядке, — поспешно ответил Олег, — просто задремал немного.

Женщина окинула его внимательным взглядом и, удостоверившись, что помощь не требуется, ушла. Олег снова попытался встать, движение отдалось болью в голове, и он вспомнил о шишке. Правда, теперь болевой центр сместился вглубь черепной коробки и давал о себе знать покалываниями, отдающими в виски.

«Ничего страшного, наверное, у меня все же легкое сотрясение мозга, — успокоил он себя. — Надо завтра показаться врачу, — и, стараясь не делать резких движений, сел в подошедший поезд. — Про аварию говорить не буду, — решил он уже по дороге. — Скажу просто: поскользнулся, упал навзничь и ударился затылком».

Но Ника, словно предчувствуя беду, встретила его с тревожным лицом.

— Может, поедем в травмпункт, сделаем снимок? — предложила она, выслушав сбивчивые объяснения мужа.

— Вряд ли это возможно в субботу, — раздраженно возразил Олег, которому не хотелось никуда ехать. — Лучше полежу, а завтра посмотрим.

— Иди, хоть поешь, — вздохнула Ника и больше не стала ни о чем расспрашивать.

Поковырявшись в тарелке, Олег понял, что есть совершенно не хочется, и направился на балкон, где еле заметно тянуло прохладой. На ветерке головная боль скоро утихла, сменившись легким царапаньем кошачьей лапкой под левой ключицей. Олег не обратил на это внимания и, вернувшись в комнату, прилег на диван и задремал.

Глава 15

Полуденный зной сдавался неохотно. Но сумеречное небо уже затягивалось чуть видимой дымкой, и с наступлением темноты собралась гроза. Однако разбросав по горизонту ворчащие искорки молний, она скоро иссякла, так и не принеся долгожданной прохлады. И опять воцарилась душная тишина, нарушаемая лишь мерным капаньем на кухне внезапно прохудившегося крана. Сквозь неглубокий прерывистый сон, больше походивший на бодрствование в ночном карауле, это капанье в тишине напоминало мерный стук каблуков по истертым плитам каменного пола.

Задремавший Олег вдруг очутился в помещении с высоким сводчатым потолком и голыми побеленными стенами. Лунный свет струился откуда-то сверху, едва освещая икону Николая Угодника и чуть поодаль массивную деревянную дверь с засовом. Он стоял, притаившись в углублении стены, и напряженно ждал.

Шаги становились все слышнее, наконец, массивная дверь со скрипом распахнулась и на пороге появился мужчина в долгополом одеянии и с капюшоном на голове.

«Это — тот самый монах, — сообразил Олег. — Но откуда он узнал, что я здесь?»

Монах окинул часовню долгим неспешным взглядом и стал медленно приближаться. В надежде, что тот его не заметит, Олег вжался, как мог, в углубление между камнями и затаил дыхание. Но монах равнодушно прошел мимо и предложил знаком следовать за собой. Не в силах сопротивляться, Олег сделал шаг, затем другой… и неожиданно оказался в старом парке, по которому гулял в детстве. Вдали блестели огни в окнах усадьбы.

Монах застыл на ступеньках на ступеньках часовни, поджидая кого-то. Тут от стены отделись фигура мужчины. Подойдя вплотную, мужчина стал что-то шептать ему на ухо. Внезапно из темноты показалась женская фигура в длинном черном платье и лицом, закрытым вуалью. Женщина неслышно подобралась сзади, достала длинный узкий кинжал, лезвие которого блеснуло в свете Луны, и занесла его над монахом.

Олег открыл рот, чтобы крикнуть, но из онемевшего горла лишь вырвалось глухое мычание. Тогда он сделал шаг навстречу женщине, пытаясь перехватить его руку, и… проснулся. Он лежал, напряженно вслушиваясь в тишину в ожидании продолжения сна, как вдруг настойчивое капанье крана на кухне напомнило о себе.

«А если, когда засну, истертая прокладка лопнет и случится потоп?» — испуганно подумал Олег, представив никелированный ободок кромки крана. На нем медленно набухала жидкость, собираясь в каплю….капля внезапно стала приближаться, изнутри растекалась густая красная жижа. Стало немного не по себе.

«Это всего лишь видение, вроде сна, — успокоил он себя, — нужно попытаться переключиться на что-нибудь другое».

Но возбужденный мозг отказывался повиноваться. Приближаясь все больше и больше, жижа стала застилать глаза. Чтобы освободиться от кровавой каши, Олег изо всех сил дернулся всем телом влево, вправо и….снова пришел в себя. От царящей в квартире духоты все тело покрылось испариной, а под левой ключицей разгоралось жжение, словно в мышцу вонзили докрасна раскаленный шуруп.

«Это сейчас должно пройти, — подумал Олег, — нужно только лечь поудобнее. — И осторожно, чтоб ненароком не разбудить Нику, повернулся на правый бок. Но шуруп, вместо того, чтоб успокоиться, все глубже вворачивался вглубь туловища. — С сердцем что-то неладно», — наконец, сообразил он и стал будить жену.

Минут через пятнадцать подъехала «Скорая». Заспанная молодая врачиха мрачно выслушала сбивчивые объяснения и попросила перевернуться на спину.

— Что со мной? — испуганно спросил Олег.

— Думаю, инфаркт, сейчас сделаем обезболивающий укол, снимем кардиограмму и все станет ясно, — пояснила она и, заметив, как от ее слов испуганно сузились зрачки Олега, ободряюще добавила, — не переживайте, теперь от этого не помирают.

«Ну конечно, только инвалидом становятся, — горько усмехнулся про себя тот, — по нынешним непростым временам это хуже смерти».

Словно прочитав его мысли, врачиха повернулась к фельдшеру:

— Не в курсе, наш Михалыч еще в отпуск не ушел?

— Вчера под утро такого же отвозили, и он принял, — утвердительно кивнул тот.

— Поехали, — решительно поднялась врачиха. — Если повезет, как новенький будешь, — повернулась она к Олегу. — Есть один молодой врач, он чудеса творит.

— Только чудес мне еще не хватает, — из последних сил пробормотал Олег.

— Это я так образно выразилась, — сконфузилась врачиха. — Он — хирург от Бога, только бы дежурил сегодня…

Пока везли в больницу, Ника сжимала ему руку и дрожащим голосом шептала что-то ободряющее, а ему страшно хотелось заглянуть ей в глаза и попросить прощения за то, что так глупо все произошло… Наконец, машина остановилась. Олег заметил, как распахнулись входные двери, и в проеме появилась внушительная фигура врача с детским и удивительно добрым лицом.

— Давайте, прямо в операционную, — распорядился он, кинув беглый взгляд на пациента.

Олега переложили на каталку и повезли по длинным унылым коридорам. Доехав до нужной двери, каталка резко остановилась, и он оказался на пороге огромного зала, залитого ярким светом. Олега подвезли к узкому кожаному столу черного цвета, раздели догола и помогли перелечь.

— Желудок в порядке, новокаин переносите? — поинтересовался подошедший анестезиолог в маске. Олег утвердительно кивнул.

— Под общим наркозом будете делать? — на всякий случай поинтересовался он.

— Нет, под местным….не бойтесь, больно не будет, — успокоил врач. — Сейчас сестра вас подготовит и начнем.

Олег закрыл глаза и почувствовал, как колдуют над его правой рукой.

«Неужели все так просто?» — мелькнула в полусонном сознании вялая мыслишка, и он незаметно для себя задремал…

Очнулся он от яркого света, властно вторгнувшегося в сознание сквозь неплотно смеженные веки. Над ним склонился тот самый убедительных размеров хирург с детским лицом и внимательными глазами.

— Говорить можете? — только не напрягайтесь, — поинтересовался он. Олег утвердительно кивнул.

— Как вас звать?

— Олегом.

— А меня Николаем. У вас прежде были похожие боли?

— Нет, такое в первый раз, — выдавил из себя Олег.

— Расскажите, что с вами сегодня произошло.

— Когда выходил из трамвая, заметил красную спортивную легковушку. Она не успела затормозить и ударила меня бампером. Я упал навзничь и ударился затылком об мостовую, — признался Олег. — Через несколько сотен метров трамвай остановился, впереди произошла авария. Добравшись до места аварии, я увидел: легковушка всмятку. Доктор, скажите, что могло случиться? ведь сердце всегда было здоровым, — не сдержавшись, он жалобно добавил, и вдруг почувствовал, как проваливается в вязкую темноту.

— Скорей всего при падении оторвался тромб и закупорил легочную артерию. Сначала мы его удалим, а саму артерию застентируем, — успокаивающе пояснил врач. — Если почувствуете боль, не терпите и сообщите сразу.

Чувствуя, что все глубже погружается в темноту, Олег напрягся и, с трудом выкарабкавшись из нее, увидел себя на незнакомой улице, правда, стоящим не на тротуаре, а на мостовой по колено в черной бесформенной жиже, напоминавшей необычайно плотный дым, не липнувший к ногам. Мимо него по тротуару шествовали взад и вперед люди с неживыми лицами. Иногда они останавливались, поворачиваясь всем туловищем, смотрели сквозь него невидящим взором и, отвернувшись, продолжали движение. Внезапно в толпе замаячила знакомая фигура в долгополой одежде с капюшоном.

— Не молчите, говорите, что-нибудь! — внезапно прозвучал из темноты властный голос врача.

— Я стою на какой-то улице и вижу в толпе монаха, — послушно ответил Олег. — Раньше мы уже встречались.

— Вспоминайте, где вы его видели?

— В детстве я жил рядом со старым парком. Там на развалинах дворянской усадьбы этот монах охранял тайный подземный ход… Он говорит мне что-то, но разобрать не могу, — добавил Олег.

— Догоните его и попросите повторить, — посоветовал врач.

С трудом разгребая ногами жижу, Олег сделал шаг, другой… Внезапно одна из ступней, не нащупав опоры, провалилась, потянув за собой туловище. На мгновенье он ощутил, как в сплошной черной пелене отключается сознание.

«Еще мгновение и я умру, — промелькнуло в голове, — необходимо что-то делать».

Из последних сил он стал двигать руками и ногами, и вдруг нащупал опору и поднялся. Теперь уже догонять монаха было ни к чему, он стоял в двух шагах, ожидая его. Олег умоляюще заглянул ему в глаза. Монах бросил ответный взгляд и зашевелил губами.

— Говорите! — напомнил, словно из преисподней голос врача.

— Зажгут нечестивые и подлые духом негасимое пламя злобы и зависти ко всему земному, будет оно тлеть в семени и проникать в чрево, и то будет плодить таких же нечестивых и злых, — послушно повторил Олег за монахом.

— Продолжаться же будет сие каждые сто лет, и опалит весь род людской, а выживут лишь те, кто сумеет обуздать полыхающий внутри огонь и, поднявшись над земными страстями, направит его на уничтожение в себе злобы, зависти и тщеславия…

— А дальше?

— Жизнь человеческая сродни течению реки. Натолкнувшись на препятствие, она разливается вширь, мельчает и превращается болото, выбраться из которого дано не каждому, — медленно, словно читая строчки из книги, прошептал Олег.

— Дальше!

Олег напрягся, пытаясь услышать последние слова монаха, и вдруг увидел, как призрак уплывает в темноту.

— Я больше ничего не вижу! — из последних сил вскрикнул он, и черная вязкая жижа обволокла его целиком.

Олег не слышал, как закончилась операция. В беспамятстве его вывезли из операционной и уложили под капельницу. Стеклянная стенка реанимационной отгородила его от внешнего мира.

Глава 16

Совершенно потерянная Ника вышла из приемного отделения. Вокруг не было ни души. Огромное серое здание больницы с длинными рядами прямоугольников-окон на фоне затянутого облаками угрюмого неба навевало невыразимую тоску. Оглянувшись по сторонам, она приметила рядом с больничным корпусом дорожку и двинулась по ней в надежде выйти на улицу и остановить хоть какую-нибудь проезжавшую машину.

В предрассветный час машин было мало. Наконец, какой-то частник на ветхом «Жигуленке» сжалился над ней и, не торгуясь, довез до дома. Стараясь избежать расспросов Витьки, отвечать на которые она была не в состоянии, Ника осторожно открыла входную дверь, крадучись проскользнула в спальню и легла на место мужа.

«Надо не сомневаться и просто верить, что все образуется», — слово «верить» она мысленно повторила несколько раз, как заклинание, пока оно окончательно не вытеснило скопившиеся мелкие мыслишки.

Словно внимая ее настойчивым мольбам, к Олегу стало медленно возвращаться сознание. Вспыхнули в кромешной темноте кроваво-красные огоньки, и сквозь них проступила багровая закатная мантия, распростертая над Невой, сколько хватало глаз. Снизу по центру в нее вонзался узкий золоченный стилет шпиля Петропавловки.

Он увидел, как на эту картину восторженно глядит из вагона паровой конки цветущая барышня лет 25-ти. Конка притормаживает у здания Биржи на стрелке Васильевского острова, молодой человек в студенческой тужурке впрыгивает на подножку и садится напротив. Наступает неловкое молчание, оба напряженно смотрят на закат, лишь украдкой бросая друг на друга любопытные взгляды. Первым не выдерживает студент.

— Позвольте полюбопытствовать, вы по какой надобности в столице, в гости или по казенной? — с едва уловимым гортанным выговором вежливо интересуется он.

— А почему вы решили, что я не из Петербурга? — немного жеманничая, спрашивает она.

— Город на болотах вырос, от этого смрадного климата наши барышни чахнут рано, а у вас румянец во всю щеку, прямо кровь с молоком!

Барышня пунцовеет от удовольствия:

— Вообще-то наша семья из Москвы, в столицу лет десять, как перебрались. Когда мой муж получил место приват-доцента на кафедре в университете, он сразу же сделал мне предложение. Мы живем в небольшом домике на Фонтанке за казармами Измайловского полка. Он принадлежит матери мужа. Правда, к родителям ездить далековато, они за Крестовским островом обитают.

— А я — коренной петербуржец, — деликатно сообщает студент.

— Судя по вашему выговору, этого не скажешь, — улыбается барышня.

— Мои предки с Кавказа, еще при Екатерине сюда переселились. Но с ними я практически порвал, сейчас живу один на Васильевском… Мы с вами в каком-то смысле родственные души, я в университете последний курс оканчиваю, — с ответной улыбкой добавляет он. — Как вам Питер, нравится?

— Первое время никак понять не могла: зачем Петру понадобилось православную столицу в чухонские болота переносить? — ну построил крепость в честь победы над шведами и ладно, — улыбается в ответ барышня. — А когда к мужу в университет пошла, закат над Невой увидела и влюбилась в этот город.

— А когда родителей навещаете, муж с детишками не скучают? — как бы невзначай интересуется студент.

— У нас нет детей, — смущенно поясняет барышня, — …Бог не дал, — немного помедлив, горестно добавляет она. — Мне иногда кажется, что мужу они вроде и ни к чему. Он с утра до вечера пропадает на работе, ставит какие-то опыты на собаках. Часто появляется за полночь совершенно усталый и увлеченно рассказывает о своей работе. А я в прошлом году Высшие женские курсы окончила, теперь могу преподавать в начальной школе, — гордо добавляет она, чтобы уйти от скользкой темы. — И муж мне уже место в Петроградской стороне подыскал, буду детишек рабочих учить.

Студент открывает рот, чтобы сообщить, что он тоже преподает в одной народной школе, и вовремя останавливается, боясь спугнуть мелькнувшую надежду. Но судьба уже распорядилась за них, и через неделю они, как нарочно, сталкиваются нос к носу на ступеньках той самой народной школы. После занятий студент вызывается проводить барышню до Фонтанки. Извозчик шагом везет их мимо знаменитой кованной ограды Летнего сада и останавливается у резных золоченных ворот…

Летний сад слишком людное место. Во время последующих прогулок они кружат по набережной Мойки, изредка заходя погреться в первый попавшийся на пути трактирчик. Но дальше обоюдно ласковых, тайком брошенных быстрых взглядов дело не продвигается.

Однажды неожиданно наступает зима. После нескольких вьюжных дней ударяет крепкий мороз, и школа не работает.

«Не случилось бы чего, хоть бы весточку подал», — думает барышня, с грустью поглядывая в окно через морозный узор.

Вынужденная разлука длится около месяца, а когда они в середине декабря встречаются снова, студент нехотя сообщает, что вскоре должен уехать заграницу.

— Тебе же совсем немного осталось. Выдержишь весной экзамен, и поезжай на все четыре стороны — тихо отвечает барышня, втайне надеясь, что он переменит свое решение. — В сочельник муж с матерью уезжают, я остаюсь одна и буду стоять Всенощною у Живоначальной Троицы, подле Николая Угодника, — осторожно добавляет она.

— Помолись за мою грешную душу, Софи, — просит студент и, не прощаясь, исчезает.

Обстоятельства им благоприятствуют. Всю неделю перед сочельником выли метели, и временами казалось, что Господь решил превратить город в ледяную пустыню. Только под утро в канун Рождества завывания вьюги утихли и воцарилась ясная морозная погода. И буквально сразу же муж с матерью стали собираться на вокзал…

От кислых запахов дубленной овчины и дешевых ароматов духов в храме нечем дышать. Барышня слушает службу вполуха, постоянно оборачиваясь и обшаривая ищущим взглядом толпу. Студент объявляется ближе к полуночи, осторожно, чтоб никто не заметил, приближается к ней и встает впереди.

— Второй дом в переулке, в окне будет гореть лампа, — как бы, невзначай, шепчет ему на ухо барышня, и, сделав вид, что ей не по себе, протискивается к выходу.

Ждать ей приходится недолго, скоро слышится осторожный стук в дверь. Едва студент успевает войти, барышня стаскивает с него насквозь промерзшую шинель и тянет за собой в будуар. Друг от друга любовники отрываются лишь, когда за окном начинают звонить колокола. Накинув пеньюар, барышня подбегает к подслеповатому в морозных разводах оконцу и кивает на ярко светящий Сириус:

— Это наша с тобой путеводная звезда, она будет оберегать нашего сына.

Следующее свидание происходит на Святки. Они, будто случайно встречаются на Невском и заходят в кафе. Убедившись, что на них никто не смотрит, студент достает из кармана тужурки узкий сафьяновый футляр и тожественно кладет перед барышней. Та с любопытством раскрывает его и… видит изящный браслет из гранатов, величиной с крупные вишневые косточки в тонкой серебряной оправе. Возле замочка поблескивает пластинка с надписью «Моей дорогой Софи» и дата, когда они стали близки.

— Какая прелесть! — восхищенно произносит барышня, примеряя браслет на руку….внезапно в ее глазах появляются слезы, — а где же я его буду носить? — придумала! — вдруг весело восклицает она, — объясню все папе, он добрый, поймет, и весной уедем заграницу, в Италию или Швейцарию.

— Нам пока не нужно больше встречаться. Я сам найду тебя, — немного помявшись, виновато сообщает студент.

Свидеться им больше не удалось, через пару недель в комнате студента нашли при обыске материалы для бомбы и после скорого суда сослали в Восточную Сибирь. Узнав об этом, барышня лишилась чувств, а когда пришла в себя, выяснилось, что она беременна…

— Чьи это воспоминания? — испуганно подумал Олег, на мгновенье, приходя в себя.

— Это твои воспоминания, они были скрыты у тебя в глубинах сознания, — услышал он их темноты голос монаха.

— Ты же хотел узнать о родственниках отца, имевших отношение к дворянской усадьбе.

— Это тот самый монах, которого я в детстве видел однажды, — ужаснулся Олег, вспомнив фигуру в долгополой одежде с капюшоном. — Интересно, какое отношение эти двое и браслет имеют ко мне?

— Сейчас ты увидишь это сам, — задумчиво произнес монах.

Олег снова погружается в забытье и… видит себя маленьким мальчиком. На вопрос: «Где моя мама?» ему постоянно твердят, что она больна и надолго уехала лечиться заграницу. У отца другая семья — миловидная женщина с маленькой дочкой. С мачехой Андрюша общается нечасто, по большей части он проживает у деда с бабкой. И лишь из случайно подслушанных разговоров взрослых он неожиданно узнает о разыгравшейся при его рождении драме.

Первый происходит поздним вечером между отцом и мачехой, когда на Новый год Андрюша гостит в их доме на Фонтанке. Он уже взрослый, и ему постелили отдельно за ширмой в дальнем углу гостиной. На новом месте не спится, он ворочается с боку на бок и вдруг слышит негромкий голос мачехи:

— Надо что-то с твоим «байстрюком» делать. Он растет не по дням, а по часам. С лета вон, какой вымахал, скоро жениться захочет.

— Все уже решено. Дед хочет отдать его в гимназию, учение будут оплачивать из наследства Софи, — ответил сдавленным голосом отец с ноткой явного неудовольствия.

— А ты не забыл, что у нас еще дочка подрастает. О ее приданом подумать пора, — язвительно напомнила мачеха.

— Что ты предлагаешь? — взвился отец.

— Может, его в кадетское училище отдадим, пока не поздно, — осторожно произнесла мачеха. — Мальчик будет на всем готовом, и будущее определено.

— Нет, — решительно ответил отец, — мне жалко парнишку. У него тонкая ранимая натура. Муштра и тамошние порядки его сломают сразу…

Вернувшись, Андрюша спросил у бабушки, что такое «байстрюк».

— А где ты слышал это слово? — нахмурилась та.

— Меня так папина жена назвала, — пояснил внук.

— Сколько раз я тебе говорила, что подслушивать неблагородно! — вспыхнула бабушка.

— Это случайно получилось. Я лежал в гостиной за ширмой, и они думали, что я уже сплю, — виновато пояснил Андрюша.

Бабушка поджала нижнюю губу, что означало крайнюю степень негодования и, не произнеся больше ни одного слова, удалилась.

От слова «байстрюк» отдавало чем-то пыльным и чужим, как от старого пуфика, давно хранившегося в кладовке. Андрюша мучился, пытаясь вникнуть в его тайный смысл, пока другой, случайно подслушанный разговор не расставил все по своим местам.

В канун Крещенья мачеха с дочкой отправились навестить каких-то родственников, и отец решил заночевать у деда с бабкой.

— Моей дочери уже давно нет в живых, и невозможно какой-либо произнесенной вслух нелепостью оскорбить ее память. Скажи прямо:

— Андрей, твой сын? впрочем, если не хочешь, не отвечай, я и это пойму, и, клянусь, больше не буду задавать этого вопроса, — внезапно узнал Андрюша в тишине сдавленный голос деда.

— Прости, я и сам не раз думал, что нам просто необходимо объясниться, — виновато согласился отец. — Всякий раз по дороге сюда я исполнялся решимости для ведения этого непростого разговора. Но стоило лишь вспомнить умершую после родов Софи, и силы оставляли меня. Она была слишком достойной женщиной, ни разу не давшей и малейшего намека на возможные шашни на стороне. В последние годы я стал догадываться, что бездетен, и меня страшно терзало, что я не сумел обеспечить ее женское счастье. Поэтому, когда Софи призналась, что беременна и готова в любую минуту сделать по моему требованию аборт, я категорически воспротивился этому.

— А кто отец ребенка, она так и не сказала? — понизив голос, спросил дед.

— Нет, а я не решился спросить, чтоб не огорчать ее. Подобный вопрос для женщины унизителен, — вздохнул отец.

— Друг мой, ты поступил очень благородно, дав мальчику имя и записав на свою фамилию, — горячо произнес дед. — Но неужели ты даже не догадываешься, кто может быть отцом Андрея? Ведь однажды он может объявиться и внести сумятицу в неискушенную юную душу.

— Я могу только предполагать, — после паузы осторожно ответил отец. — В последний год перед смертью Софи учительствовала в народной школе. Как потом мне рассказывали, там подле нее вертелся какой-то молодой человек из породы вечных студентов. Он иногда провожал ее до дому.

— И он даже не потрудился появиться на похоронах любимой женщины? — возмущенно произнес дед. — Какая низость! Надо было разыскать его после и потребовать объяснений!

— Он не мог, — тихо ответил отец. — Этот юноша оказался среди заговорщиков, пытавшихся организовать покушение на…, — он что-то прошептал на ухо деду.

— Неужели самого Победоносцева? — так же шепотом удивился тот. — Я никогда не разделял взглядов этих юнцов, но всегда симпатизировал их воле и мужеству. И что же конкретно совершил этот революционер?

— Собирал для терактов бомбы на Васильевском, за что получил 10 лет каторги, — вздохнул отец. — Когда я рассказал обо всем Софи, она лишилась чувств.

— Ты не пытался потом узнать, в какие края отправили этого молодого человека?

— Проявлять заинтересованность в его судьбе было небезопасно. Слышал краем уха, что куда-то к чертям на кулички в Восточную Сибирь, — нехотя сообщил отец. — Этот юноша показал себя крайне порядочным человеком. Он ни словом не обмолвился о своих знакомствах в народной школе.

— Выходит, теперь в нашем роду появились революционеры, — задумчиво констатировал дед. — Знаешь, что я подумал: моя дражайшая супруга наверняка чисто по-женски будет меня пытать: кто, да что. Чтоб ее излишне не нервировать, скажем, что по слухам какой-то коллега, случайная симпатия и все такое. А про революционеров ни-ни… Договорились?

Два самых близких мужчины в жизни Андрея ушли из жизни один за другим в канун празднования 300-летия дома Романовых. В самом начале года тихо отошел дед, а вскоре, в один из погожих майских дней Андрей получил записку от сводной сестры:

«Срочно приходи, отец при смерти».

Не помня себя, он кинулся на Фонтанку и поспел вовремя: отец был еще жив и узнал его.

— Сынок, летом ты оканчиваешь гимназию. У тебя есть способности к языкам, дай мне слово, что будешь продолжать учение в университете, — попросил он тихим голосом.

— Конечно, папа, я сам хотел просить тебя об этом, — кивнул Андрей. — Однажды я подслушал ваш разговор с дедом, и хотел задать тебе вопрос…

— Кто твой настоящий отец? — улыбнулся умирающий. — Память о нем ты найдешь в вещах матери. Давай сынок прощаться, мне совсем плохо…

Перед Олегом вдруг возникло здание университета на Васильевском, студент в тужурке, девушка в слезах, провожающая его на фронт в форме вольноопределяющегося. Внезапно он узнал браслет, который она протянула на прощанье. Вишневые гранаты внезапно загорелись в лучах заката кроваво-красными огоньками, словно предупреждая о чем-то, и наступила темнота…

Глава 17

День, когда Николай, тогда еще просто Колька, впервые почувствовал себя врачом, запомнился ему навсегда. Он перешел на 4-тый курс медицинского и, чтоб попрактиковаться в профессии, а заодно немного подработать, летом устроился фельдшером на «Скорую». Практики в то лето оказалось, хоть отбавляй. Большинство врачей разбежались из дышащей зноем столицы по отпускам, и по вызовам часто посылали фельдшерские бригады.

Они отправились на вызов вдвоем с умудренным старым фельдшером, которого все звали просто дядей Жорой. Стояло раннее утро, когда толком не успевшее отдохнуть солнце начинает вновь ощупывать землю первыми робкими лучиками. Опытным врачам хорошо известна эта обманчивая предрассветная тишина, самые большие несчастья происходят именно в такие часы. Уставший за день организм расслабляется и перестает сопротивляться, и затаившийся недуг наваливается на него с удвоенной силой.

Больной, еще крепкий пятидесятилетний мужчина, самолично встретил их в дверях вымученной улыбкой. Вызвавшая «Скорую» супруга в цветастом халате притулилась на пуфике в углу прихожей.

— Что-то желудок прихватило с вечера, — сообщил он извиняющимся тоном, держась за левый бок. — Так жжет, чувствую: до утра не дотерплю…

— Скорей всего у вас непроходимость, — заявил дядя Жора тоном бывалого врача. — Не беспокойтесь, в жару это часто случается. Отвезем в больничку, там вам промоют желудок, потом полежите пару деньков и будете, как новенький. Сами идти можете, или носилки принести?

Мужчина отрицательно помотал головой и начал собираться. Стоявшему в дверях Кольке безумно хотелось спать. Но нечаянно скользнув взглядом по еле двигавшемуся больному, он заметил, тревожный блеск расширенных зрачков, глубоко запавшие глаза с огромными синюшными кругами и обострившиеся скулы. Это вполне могло свидетельствовать о недавно возникшей и быстро прогрессирующей сердечной недостаточности. Решительно отстранив напарника, Коля взял больного за кисть. Слабый, как они называли, нитевидный пульс еле прощупывался.

— Дядя Жора, а ведь это не пищевые колики, первичную симптоматику инфаркта напоминает. Если желудок промыть, он помереть может, — прошептал Коля старику на ухо, и повернулся к больному, — будьте добры, покажите еще раз, где у вас боль, — тот, молча, указал на низ левого подреберья. — Ну, точно, в области селезенки, — кивнул Коля и стремительно повернулся к дяде Жоре. — Его в кардиологию везти надо и срочно, пока инфаркт не случился.

— Ты салага, меня учить вздумал? — взвился тот, не допускающим возражений тоном. — Завтра же из отделения пробкой вылетишь!

— Завтра вылечу, а сегодня поедем в кардиологию, я настаиваю, — твердо произнес Коля.

— Ладно, как знаешь, — обиженно засопев, дядя Жора отправился на выход.

— Пришлите, пожалуйста, водителя с носилками! — крикнул вдогонку ему Коля.

На обратной дороге Коля старательно отводил глаза от напарника. Он нисколько не винил старого фельдшера, который за месяц многому его научил, и у которого за ночь случился уже четвертый вызов. Просто, ему было безумно стыдно, что их стычка произошла при больном.

В кардиологии диагноз подтвердился, с дядей Жорой этот инцидент они больше никогда не вспоминали, а у Кольки появилась так необходимая врачу при первом контакте с больным профессиональная зоркость взгляда, позволявшая моментально вычленять главные и отметать малосущественные признаки заболевания. Это первое боевое крещение предопределило его дальнейшую судьбу.

Больных по «Скорой» везли без передышки, одного за другим. Когда еле живой Николай вышел, наконец, из операционной, он первым делом позвонил в реанимацию, чтоб поинтересоваться самочувствием Олега.

— Больной по-прежнему в коме, — сообщили ему.

Реанимационное отделение находилось в другом крыле хирургического корпуса, бессонная ночь на ногах давала о себе знать, и Николай отправился домой отсыпаться. Промаявшись до полудня и не сумев толком заснуть, он позвонил в реанимацию снова и получил тот же ответ. По всей вероятности дело шло к развязке с летальным исходом.

Для хирурга смерть больного на операционном столе или же сразу после операции сродни хлесткой, данной наотмашь пощечине, особенно, когда ее меньше всего ждешь. Еще раз проиграв от начала и до конца операцию в уме, и убедившись, что сделано все возможное, он забывается совершенно опустошенный. А наутро где-то внутри еще продолжает саднить, и задним числом он успокаивает себя, что каждый человеческий организм строго индивидуален и, как бы ни была разработана операция, предусмотреть всего, особенно когда имеешь дело с сердцем, невозможно.

Но вчерашний пациент вопреки всему продолжал держаться на плаву, и Николай, чтоб не передоверять дело реаниматологам, снова отправился в больницу. Больной лежал без движения, глаза были закрыты, но веки легкими колыханиями продолжали жить своей, отдельной жизнью на недвижном лице. Иногда они вздрагивали так, будто глаза пытались разглядеть что-то, и тогда мышцы лица начинали сокращаться и пациент шевелил губами.

— Я вам звонила, но вы не ответили, уже уехали, наверное, — шепотом доложила сестра. — Сначала, когда привезли из операционной, вообще не подавал признаков жизни, пульс становился реже, стало падать давление. Я решила, что наступает конец и кинулась за врачом. Но внезапно сердце заработало и все постепенно пришло в норму.

— А губами он, когда начал шевелить? — поинтересовался Николай.

— Сразу, как стал приходить в себя. Дежурный врач решил его пока не трогать, — пояснила сестра.

Николай кивнул и, подойдя к Олегу, осторожно накрыл его ладонь своей.

— Можете говорить? — осторожно поинтересовался он. Реакции не последовало, необходимо было предпринять что-то другое.

«Иногда, находящийся в коматозном состоянии способен слышать созвучное своим снам. Надо вспомнить, что он говорил во время операции?» — подумал Николай.

И тут последние фразы внезапно сами всплыли в сознании.

— Жизнь человеческая сродни течению реки. Натолкнувшись на препятствие, она разливается вширь, мельчает и превращается болото, выбраться из которого дано не каждому, — словно читая чей-то текст, повторил он.

Веки больного дернулись сильней обычного, тело заметно напряглось и стало видно, как оно возвращается к жизни.

— Дорогу осилит идущий, но в поисках удобного пути можно потерять свой, — глухо ответил он.

«Пациент стал приходить в себя. Надо сделать паузу, чтоб дать отдохнуть мозгу, и уже потом продолжить беседу, — решил Николай, — А правильно ли я поступаю, ведь это совершенно не мое дело, — мелькнула осторожная мыслишка. Ладно, подождем».

Чтоб не оказывать на больного дальнейшего воздействия, он специально отвернулся, попытался направить мысли в другое русло и непроизвольно задумался о словах больного. Походившие на прорицание они не просто задели за живое.

«В поисках удобного чужого пути можно потерять свой!» — сказано не в бровь, а в глаз! Да еще когда это произнесено в такой необычной обстановке!

Николай не раз всерьез подумывал махнуть на все рукой и податься поработать в Штатах. К расхожему мнению, что уехавших рано или поздно замучит ностальгия, он относился скептически, в конце концов, всегда есть возможность вернуться навсегда или просто наезжать в отпуск. Его мучили соображения совсем иного рода. Направление хирургии, в котором он специализировался, насчитывало всего с пару десятков лет, развивалось, как говорится, не по дням, а по часам, и отследить новые тенденции можно было лишь находясь в постоянных контактах с зарубежными коллегами. Эти контакты обустраивались иностранными фирмами таким образом, чтоб при выездах за рубеж российские врачи не чувствовали себя людьми второго сорта. К тридцати с лишком годам Николай успел объездить с кратковременными командировками полмира и о цивилизованной жизни за «бугром» мог судить не понаслышке. Бесспорно, врачи-хирурги чрезвычайно уважались в тамошнем обществе и в бытовом плане могли позволить себе многое…

Как-то подвернулась оказия съездить на недельку в Нью-Йорк и попрактиковаться в тамошней частной клинике. Каково же было удивление приехавших на стажировку врачей, когда выяснилось, что клинику фактически возглавляет один из бывших учеников крупного отечественного светилы, уехавший из России в самом начале 90-х. Соответственно, персонал, вплоть до медсестер, был набран из российских эмигрантов, и на работе говорили преимущественно по-русски.

С коллегами-соотечественниками главврач общался без церемоний и в застольных беседах откровенно поведал о местном житье-бытье. В отличие от большинства российских эмигрантов, благодаря своему таланту хирурга, зарабатывал он действительно много. И соответственно статусу снимал просторные апартаменты в богатом районе и разъезжал на блестящем престижном автомобиле. Но что-то в его поведении настораживало. Поначалу Николай решил: та самая ностальгия, которая ощущается особенно остро при встречах с соотечественниками. Однако, все оказалось гораздо проще.

— Американцем хорошо быть в третьем-четвертом поколении, когда врос корнями в эту землю. И то, если повезет удержаться на плаву и научиться откладывать на старость, — бросил он как-то невзначай, и в ответ на недоуменный взгляд Николая пояснил. — Я уже не молод, зарабатываю на жизнь своими руками. Перестанут они слушаться, и что меня ждет? — конечно, с голоду здесь не сдохнешь, но никакие регалии и прошлые заслуги тоже ничего не значат… Но, тем не менее, сообщите, если надумаете поработать в Штатах, — неожиданно добавил он. — Я помогу вам устроиться. Они обменялись визитками.

Конечно, врач мыслил категориями еще советского времени, когда элитных хирургов обучали всего лишь в нескольких клиниках мира, и специалисты были наперечет. Сейчас, если периодически не переучиваться, скоро превратишься в обычного ремесленника. А будет ли в Штатах такая возможность, ведь там каждый шаг стоит денег, и немалых. Правда, и здесь дела складывались не лучшим образом. Получив ученую степень и делая сложные операции, Николай надолго застрял в городской больнице на должности рядового врача. Дело было, даже не в должности. Заедала та самая рутина, и он все чаще подумывал о звонке в Нью-Йорк.

Глава 18

Между тем больной неожиданно открыл глаза и, приподняв голову, оглянулся по сторонам.

— Николя, mon ami, откуда ты взялся? — удивленно поинтересовался он. — Интересно, мы с тобой в аду или в раю? Я шучу, если все-таки встретились, это не так важно, — улыбнулся он вымученной улыбкой, — ты в белом халате, значит мы в больнице.

«Со мной говорит не Олег, а кто-то совсем другой. Кажется, такое иногда случается при частичной потере памяти, — растерянно подумал Николай. — Надо будет покопаться в литературе и заодно позвонить в институт неврологии. Ну и денек, сначала монах, затем, вообще, неизвестно кто. И все в одном человеке. Интересно, почему он меня называет по имени? — впрочем, сейчас это не так важно. Надо попытаться его как-то разговорить. Скажу, что попал в аварию и потерял сознание, интересно, что он ответит».

— Тебя на улице подобрали, ты помнишь что-нибудь? — осторожно сообщил он незнакомцу.

Тот напрягся, вспоминая, и утвердительно кивнул:

— Ну конечно, я стоял возле Оперы и вдруг заметил, как по противоположной стороне улицы, вдоль набережной Влтавы идет девушка. Она была так похожа на Натали, — он посмотрел на Николая, — да, та самая Натали, с которой ты когда-то чуть ли не ежедневно переписывался. Мы познакомились с ней осенью 16-го, я потом расскажу. В первый момент я, естественно, остолбенел, ведь после случайной встречи снова, здесь в Праге, она внезапно исчезла, а затем опрометью кинулся через улицу, чтоб ее остановить. И не заметил спешащего извозчика. Тот не успел осадить лошадь, и она на полном скаку задела меня грудью. Я упал, ударился головой и, кажется, потерял сознание, — он ощупал себе голову и наткнулся на шишку, — вот, до сих пор не прошла.

Николай слушал, не веря ушам. Судя по последним словам, мужчина жил в начале прошлого столетия и воображал, что сейчас находится в Праге. Но больше всего смущало, что этот субъект не просто знал его по имени, а принимал за близкого знакомого.

«Нужно аккуратно, чтоб не вызвать агрессии, попытаться узнать, кем этот Олег сейчас себя воображает. Но спрашивать напрямую нельзя, он уверен, что мы давние знакомые, и, следовательно, мне известно, кто он», — подумал Николай.

— Послушай, дружище, — повернулся он к больному, — тебя привезли сюда без документов. Видимо, ты их где-то потерял.

Тот виновато улыбнулся. По напрягшемуся взгляду и дергающимся зрачкам было видно, что он пытается ответить и не знает как.

— Глупость какая-то, я забыл собственную фамилию. На фронте ты звал меня на французский манер — Андре, — он с любопытством повернулся к Николаю, — послушай, а ты сам как здесь очутился? — он виновато потер виски, — прости, я вспомнил: до меня дошел слух, что осенью 16-го ты попал в германский плен. И что, с тех пор не покидал Европу? — Николай осторожно кивнул. — А у меня после лазарета началась не жизнь, а одно сплошное приключение, — признался пациент. — Помнишь, как мы с тобой еще до войны мечтали: окончим университет и отправимся на восток, как Пржевальский? А тут и ждать не пришлось, сама война поспособствовала.

Что творилось под Перемышлем во время Брусиловского прорыва, ты видел собственными глазами. Сколько там наших полегло! Слава Богу, и крепость отстояли, и австрияки раз, и навсегда усвоили, что значит русский солдат. Я тогда дешево отделался, всего лишь в руку ранило. Рана казалась пустяковая, помнишь, ты ее перевязал, и я в строю остался. Но вдруг она распухла, и начала гноиться. И ты тогда настоял, чтоб меня в госпиталь отправили, и строго наказал: ни в коем случае на ампутацию не соглашаться, только если гангрена случится. И, ведь, спасли руку: какой-то пожилой хирург, в пенсне и с бородкой клинышком, как Антон Павлович Чехов, постарался.

Заживала рана медленно, рука слушалась плохо, поэтому ни о каком фронте не могло быть и речи. В тыл возвращаться не хотелось. Я стал размышлять, чем бы заняться, и тут в госпитале, когда Георгиевский крест вручали, генерал неожиданно спросил:

— Это правда, что вы в университете на кафедре Константина Александровича обучались? — Я удивленно кивнул: откуда, мол, строевому генералу имя нашего профессора известно? А он, заметив это, пояснил, — мы с вашим профессором — кузены по материнской линии. — Вы какими языками владеете?

— Свободно английским и немецким, ваше высокопревосходительство, и еще фарси самостоятельно изучал, — отвечаю.

— Вот и прекрасно, — отвечает генерал, — отправитесь с экспедицией в Персию, заодно и руку подлечите. Согласны?

— Лучше бы где-нибудь при штабе. Я на фронте остаться хочу, — отвечаю.

А он головой покачал и говорит:

— Что ж, вы думаете, Россия век воевать будет? Когда немцев победим, Ближний Восток необходимо осваивать, чтоб тамошнему английскому влиянию провести границу…

«Наверно, хватит на сегодня, он устал», — подумал Николай, заметив, пациент прикрыл глаза.

Но Андре после паузы продолжил повествование:

— Вернулся я в Россию уже в середине осени, отчитался в военном ведомстве и в ожидании нового назначения стал слоняться по Петрограду. Город бурлит, бесконечные демонстрации, все Распутина с царицей проклинают. Тут из военного ведомства попросили найти Константина Александровича. Зашел в университет на кафедру: занятия идут через пень-колоду, студенты вместе с преподавателями постоянно митингуют, тоже в политику ударились. Я был в военной форме, но он меня признал и так с усмешечкой спрашивает:

— Почему на митинг не идете?

— Там шумно очень, а мне после фронта тишины хочется, устал от окоп, свиста пуль, разрывов снарядов, — отвечаю.

— Знаете что, добром это все равно не кончится, поезжайте ко мне имение погостить. Вы мне подробно о своей поездке расскажите, а я похлопочу, чтоб вам отпуск продлили и с дочкой познакомлю. Ей шестнадцать стукнуло, барышня, можно сказать, на выданье. Но сразу предупреждаю: она с кем-то из ваших товарищей переписывается.

У него была отличная библиотека, в тиши на природе меня снова потянуло к учению, и я проводил целые дни, штудируя труды историков. Сам хозяин наезжал из Питера не часто. При встречах мы подолгу чаевничали, и он все выспрашивал подробности моей поездки.

— А как начался ваш роман с Натали? — спросил Николай, все больше втягиваясь в эту эфемерную игру.

— Сначала она дичилась меня. Может, потому, что виделись нечасто, большую часть времени Натали проводила в городе. Вскоре пришло известие: ты в германском плену. Первое время Натали была сама не своя, а потом стала мучить меня вопросами. Я, естественно, успокаивал, что скоро все кончится, и ты вернешься к ней. Она недоверчиво слушала мои пространные речи, пока однажды не спросила:

— С чего ты решил, что я буду его ждать? У нас с Николя были чисто дружеские отношения. Пожалуйста, извини, может, все, что я сейчас рассказываю, тебе неприятно слышать, — вдруг спохватился Андре.

— Продолжай, дружище, это было так давно, что я, и думать забыл, — успокоил его Николай.

Андре облегченно улыбнулся.

— Нас тянуло друг к другу все больше и больше, — живо продолжил он. — Точку над i. поставило известие о поездке на фронт. Едва услышав об этом, Натали обняла меня изо всех сил и отчаянно зарыдала. Под Новый год мы признались другу в любви и решили больше никогда не расставаться. Помню, как мы долго стояли, обнявшись, смотрели в заснеженное окно в библиотеке и мечтали, что когда кончится эта ужасная война, мы обязательно поедем в дальние страны, посмотрим на мир. Помню, я еще сгоряча добавил, что смута в России только начинается, и лучше бы вообще уехать отсюда. А она возразила, что не сможет бросить отца одного.

— А мы и его возьмем с собой, — предложил я.

Она отрицательно покачала головой:

— В молодости папа путешествовал по Европе, и не раз говорил, что там лучше чувствовать себя гостем…

— И как закончились ваши романтические отношения? — поинтересовался Николай, ожидая дальнейших признаний.

— Никак, — пожал плечами Андре, — через день я срочно уехал на фронт. Потом от кого-то слышал, что мужички с комиссаром усадьбу разграбили и подожгли, — он посмотрел на Николая и виновато улыбнулся, — знаешь, несмотря на все это, иногда у меня такая тоска по России. Руки готов на себя наложить, или во Влтаву с Карлова моста вниз головой.

— В России у тебя кто-нибудь остался? — сочувственно спросил Николай.

— В Питере сводная сестра, на Фонтанке при казармах Измайловского полка. Правда, я слышал: один большой друг Ленина, Зиновьев кажется, город на зиму без дров оставил. Как они там выжили, даже думать боюсь, — Андре опустил веки, и устало покачал головой. — Здесь в Европе уважение к закону в крови, и солдатики, возвратившись с фронта, не убивали и не мародерствовали. А в России, уже в середине 17-го такое началось в глубинке — страшно подумать, — у Андре заходили желваки на скулах. — Услышав, что мужички разграбили усадьбу и после поджога повесили Натали с отцом, я решил отомстить, во что бы то ни стало. Прикинувшись бездомным странником, стал ходить по округе, вызнавать зачинщиков. Отыскал, слава тебе Господи, и, начиная с комиссара, всех из своего нагана порешил. А теперь, когда вдруг выяснилось, что Натали с отцом живы, меня совесть мучит. Если возвращаться в Россию, как в глаза их потомкам смотреть буду.

— А в Праге ты как оказался? — осторожно поинтересовался Николай, чтоб не касаться больше скользкой темы взаимоотношений.

— Сначала к Колчаку подался, воевал в дивизии генерала Каппеля вместе с ижорскими рабочими. Когда красные стали наступать, верховного правителя взяли в плен и в Иркутске расстреляли, мы стали драпать, кто куда. Плохо помню, как добрался до Шанхая, послонялся с месяц по этой восточной клоаке и в Европу потянуло. В Порт-Артуре устроился матросом на грузовой пакетбот до Марселя. Париж и Берлин, мне не глянулись, после того, как застрелили Набокова, жить там стало совершенно невозможно. А здесь в Праге — родные славянские лица, к тому же организован Русский университет, где преподают профессора из Санкт-Петербурга и Москвы, и есть возможность дополучить высшее образование. Да и сама Прага — мистический город, Пражский Град хранит множество тайн еще со времен первого государства франков, и нам обязательно нужно понять их. Ведь чехи — такие же славяне, только прожили тысячу лет под гнетом германцев, — Андре внезапно прервал свой монолог и отчаянно зевнул. — Извини, я что-то утомился, посплю немного. А ты обязательно заходи еще, я буду ждать…

Осторожно закрыв дверь, Николай направился к себе. Шагая по коридору, он попытался проанализировать только что случившийся разговор и понял, что не в силах это сделать, по крайней мере, сразу. Поведение Олега-Андре не укладывалась ни в одну из привычных схем. Грань между воображением и реальностью казалась слишком зыбкой. Ощущение было таким, будто, во сне, во время совершенно безобидной прогулки по лесу столкнулся с медведем, неожиданно вынырнувшим из чащи. Разумом ты понимаешь, что это всего лишь сон. Но зверь все ближе, и непонятно, что он выкинет в следующее мгновенье…

«А ведь он беседовал со мной не просто так, — внезапно сообразил Николай. — Признав во мне Николя, скорей всего, хотел попросить о чем-то, но не решился, Может, чтоб я разыскал эту самую Натали?»

Глава 19

Со дня вызова «Скорой» минуло уже трое суток, и все это время Ника старалась не прикасаться к телефонной трубке. Трезвонить знакомым о своей беде не хотелось, а говорить еще о чем-то, когда муж в коме и неизвестно, как дела пойдут дальше, было просто кощунством.

Поняв, что творится что-то неладное, Витька бросал на мать тревожные взгляды. На вопрос: как отец? — она отделывалась ничего незначащими фразами, показывала своим видом, что все нормально. А сама напряженно вслушивалась в тишину, ожидая телефонного звонка из больницы. Когда же он, наконец, раздался, в полусне поверила не сразу и в оцепенении слушала, как надрывается аппарат в прихожей, боясь взять трубку и услышать самое худшее.

— Вашего мужа перевели в палату, можете навестить, — сообщила сестра бесстрастным тоном.

Больница располагалась на месте когда-то обширного дворянского имения, и в прежние советские времена выглядела вполне благопристойно. Теперь же, по прошествию времен, длинный многоэтажный бетонный корпус ничего кроме уныния не вызывал. К тому же кардиологическое отделение находилось, как нарочно, в самом дальнем конце от входа.

К тому же, на нужном этаже, как назло, не остановился лифт. И Ника обреченно двинулась в путешествие по лабиринту отделений, пожалев, что по приезду «Скорой» растерялась и не уговорила фельдшеров отвести в больницу поприличней.

Правда, кардиологическое отделение резко отличалось от прочих недавним евроремонтом, тишиной и порядком. На посту ее встретили два врача: один пожилой в белоснежном халате, по-видимому, терапевт. Во втором, молодом мужчине внушительных размеров, Ника узнала хирурга, недавно оперировавшего Олега.

— Что-нибудь произошло? — тревожно поинтересовалась она у хирурга.

— Не беспокойтесь, ваш муж жив, — ответил вместо него терапевт, мягко увлекая Нику в кабинет и усаживая в кресло. — К счастью, спохватились вовремя, развитие инфаркта коллегам удалось предотвратить, — успокоил он, кивнув в сторону Николая. — Сосуд застентирован, закупоривший его тромб удалили. Кардиограмма стабильная, рубец на сердечной мышце отсутствует. Но есть одно «но». Пожалуйста, вспомните, у него случались нервные расстройства?

— Однажды, в молодости было что-то, но потом быстро прошло, — растерянно ответила Ника, вспомнив гибель Светланы.

— Дело в том, что мой коллега вчера беседовал с ним. Симптоматика его заболевания чрезвычайно необычна, — пояснил терапевт. — Вы только возьмите себя в руки и выслушайте спокойно. Ваш супруг представляет себя совершенно другим человеком, живущим, что-то около ста лет назад. Такое иногда случается с людьми творческих профессий, скажем актерами или писателями, которые под давлением громадной психологической нагрузки начинают жить жизнью вымышленных персонажей. Если я правильно понимаю, ваш супруг к таким личностям не относится?

— Что вы, доктор, — испуганно возразила Ника, — он обычный технарь, инженер.

— Тогда остается единственный диагноз — шизофрения. Это заболевание наследственное, правда смущает, что она проявилась сразу после инфаркта.

— У Олега отец с матерью — абсолютно нормальные люди, и никаких разговоров в семье на эту тему я никогда не слышала, — подавлено сообщила Ника…. — и что же теперь делать, доктор? — растерянно добавила она.

— Мы перевели его пока в отдельную палату и ждем, когда ситуация стабилизируется, — пожал плечами терапевт. — Если хотите, можете понаблюдать за ним, в палате есть окно.

— А пообщаться с ним можно? — взмолилась Ника.

— Нежелательно, но если вы настаиваете и дадите письменную расписку, разрешим в виде исключения, — согласился терапевт.

Ника согласно кивнула.

— Хорошо, если он вас признает, — вмешался в разговор Николай. — В противном случае вам придется ни в коем случае не возражать, а лишь подыгрывать ему. Вы с этим справитесь?

— Да, конечно, я готова, — твердо ответила Ника после минутного раздумья, во время которого она срочно проигрывала в памяти их первые беседы с мужем после смерти Светланы.

— Понимаете, необходима какая-то зацепка, могущая дать толчок сознанию, чтоб привести его в норму, — пояснил Николай. Он называет себя Андре. Это имя вам ни о чем не говорит?

Ника отрицательно покачала головой:

— Никогда не слышала….правда, его отца звали Павлом Андреевичем, — растерянно добавила она.

— Это уже что-то! — улыбнулся Николай. — Я коротко расскажу, что мне удалось узнать из беседы с вашим супругом. Может, проясните еще какие-то детали, да и предстоящему разговору будете готовы, — Ника послушно кивнула. — Во-первых, что это за монах, которого ваш муж упоминал во время операции? — плод его воображения или вполне реальное лицо?

— Со слов Олега, этот монах-привидение однажды появлялось в детстве, а существовал ли такой монах на самом деле, я не знаю, — призналась Ника.

— Понятно, теперь во-вторых: меня ваш супруг признал, как своего старого друга — Николя. А это имя вам ни о чем не говорит? — Ника отрицательно покачала головой. — А имя девушки — Натали? — Ника наморщила лоб, — кажется, так звали ленинградскую бабку Олега, мать Павла Андреевича. Вам лучше обо всем этом спросить у матери Олега, — жалобно добавила она.

— Позже мы обязательно так и сделаем, — улыбнулся Николай. — Видите, коллега, по крайней мере, в чем-то я оказался прав, — повернулся он к терапевту.

— Догадки не могут заменить методик лечения, — недовольно возразил тот. — А они противоречит тому, что предлагаете вы.

— Посмотрим, а теперь слушайте, — обратился Николай к Нике. — Ваш муж Андре считает, что он находится в Праге, в больнице. Здесь он очутился, попав под лошадь, когда через улицу ринулся за девушкой по имени Натали. С этой девушкой они познакомились во время войны в какой-то усадьбе в России и поклялись друг другу в вечной любви…

— По-моему я догадываюсь, о чем идет речь, — перебила его Ника. — Олег в детстве жил возле парка, в котором находились развалины старой дворянской усадьбы.

— Весьма возможно, — подтвердил Николай, вспомнив давешний разговор с Андре. — По его словам, они с Натали снова случайно встретились в Праге где-то в году 1923-ем, 24-том, после чего она исчезла. Вы сама больше молчите, слушайте и поддакиваете, договорились?

Растерянно кивнув, Ника направилась в палату.

«Этот молодой хирург меня за дурочку принимает, — раздраженно думала она по дороге. — Человек после инфаркта, а он детскую игру затеял. Вопрос: чем болели вы в детстве: корью или скарлатиной, и то серьезней».

Палата, в которой лежал Олег, находилась в другом конце коридора сразу за постом дежурной сестры. Втайне надеясь, что стоит им только увидеться, и все сразу придет в норму, Ника осторожно повернула ручку двери. Стараясь не шуметь, подошла к койке и опустилась на стоявший рядом стул. Олег лежал под капельницей и дремал. Чтобы, как можно осторожнее обратить на себя внимание, Ника стала гладить подушечками пальцев ему ладонь, как обычно поступала в моменты интимной близости. Поглаживание было еле уловимым, но он всегда реагировал на него, сжимая в ответ ее пальцы своими. Но на этот раз пальцы остались безучастны, словно и не было никогда сотен таких пожатий…

Внезапно, словно почувствовав взгляд Ники, он открыл глаза и совершенно равнодушно посмотрел на нее.

— Я тебе никого не напоминаю? — как можно ласковее спросила она.

Лицо его посветлело.

— Натали, откуда ты здесь? — удивленно глядя на жену, поинтересовался он, и глаза его ожили и заискрились, — ну, конечно, как я сразу не догадался: тебя разыскал Николя… Какое счастье, что все же пришла. Пока тебя не было, я вспоминал, как в то далекое время в нашей многострадальной России мы поклялись ждать друг друга. И вот после многих лет скитаний по миру небеса сжалились над нами, даровав новую встречу здесь, среди пражских холмов на Влтаве.

Ника удивленно поглядела на мужа, и… весь запас нежных и ободряющих слов моментально превратился в застрявший в горле комок. Лежащий походил на Олега лишь издалека. Теперь же, разглядев его, как следует, Ника перестала его узнавать. Выражение осунувшегося лица, манера произносить слова, интонации глуховатого голоса, а главное — взгляд, выдавали совсем другого, незнакомого мужчину. Раньше она с подобным эффектом сталкивалась лишь в кино, когда талантливый актер, практически без грима внутренне преображался так, что становился неузнаваемым.

— Когда я оказался в Праге и, просмотрев список преподавателей университета, наткнулся на имя твоего отца, я испытал настоящий шок: ведь в России мне сообщили, что вас с отцом нет в живых, — радостно произнес мужчина. — Я сразу бросился разыскивать тебя. Но провидению было угодно, чтоб мы встретились случайно в полутемном зале библиотеки. Стул подле меня оказался свободным, ты села рядом, я инстинктивно повернулся, и мы сразу узнали друг друга. А потом, не в силах наговориться, долго-долго гуляли по набережной Влтавы. Ты рассказывала, что часто читаешь стихи Цветаевой, которые публикуют в местных русских журналах. А я ответил, что знаком с Сергеем Эфроном, мужем Марины, он тоже учится в Русском университете. Ты захотела ее увидеть. Я ответил, что она почти каждый день гуляет по Карлову мосту. И мы отправились туда, надеясь встретить, и чуть не наткнулись на нее. Она стояла у парапета и задумчиво смотрела на каменную статую рыцаря. И тут наше внимание отвлек какой-то русский офицер в потертом зеленом кителе и с Георгиевским крестом.

— Купите для вашей девушки браслет. Он с натуральными гранатами, вывезен из России, точная копия того, что описан у Куприна, — предложил он. — Отдам недорого.

— У нас такой уже есть, — ответил я, повернувшись к тебе.

А ты в ответ шепнула мне на ухо, что тот, подаренный браслет, пришлось продать в трудные времена.

— Тогда купим этот, — заметил я, разглядывая браслет на свету.

— Тот самый! — вдруг тихонько воскликнула ты. — Вот гравировка: «Моей дорогой Софи» и дата. Ума не приложу, как он мог здесь оказаться.

— Он сам нашел нас на чужбине, и теперь наши несчастья в прошлом, — примирительно ответил я. — Только больше не снимай его.

Мы еще поторговались, а когда офицер отстал от нас, Марина уже ушла…

Осторожно шмыгая носом, как маленькая девочка, и еле сдерживая слезы, готовые предательски хлынуть в любую минуту, Ника гладила по голове своего мужа, а он говорил и говорил без передышки. Временами казалось: еще чуть-чуть… и он вспомнит, кто она на самом деле, но это долгожданное мгновение так и не наступило.

Словно выговорившись до конца, мужчина неожиданно смолк и закрыл глаза. Подождав еще немного и убедившись, что он спит, Ника осторожно, на цыпочках покинула палату. Но стоило только закрыть за собой дверь, и наигранная легкость оставила ее. Неверными шагами Ника добрела до окна и затряслась в беззвучных рыданиях. Едучи сюда, она представляла себе все, что угодно, только не это. Смотреть на родного человека, и ощущать, что он жив, но не узнает ее, было выше всяких человеческих сил. За что именно ей выпало такое наказание? — может, за то, что выбирала сердцем, а не рассудком…

Неизвестно, сколько бы времени она так простояла одна, если б не внезапно появившийся Николай. Он деликатно коснулся ее плеча и отвел в кабинет.

— Понимаю, в вашем положении это крайне трудно. Но все же призываю вас попытаться рассудить трезво, — Николай наполнил мерный стаканчик водой, капнул с десяток капель из пузырька и протянул Нике. — Только сначала выпейте и успокойтесь.

— Что это? — испуганно спросила она, продолжая всхлипывать.

— Обыкновенная валериана, пейте залпом….теперь давайте обсудим ситуацию. Судя по вашей реакции, он вас не узнал.

— Он меня принял за Натали, — всхлипнула Ника. — О Праге рассказывал, вспоминал Марину Цветаевы и ее мужа Сергея Эфрона, с которым, якобы, вместе учился. Может, он об этом просто прочитал?

— Я так и думал, — кивнул Николай, — а вы, когда тут появились, грешным делом решили, что с вами в детские игры играют. Конечно, исключать, что эти воспоминания взяты из книг, нельзя. Но у меня есть и другое объяснение. Я тут кое-какую литературу полистал. Дело в том, что в начале двадцатых в Праге действительно существовал русский университет, в котором преподавали известные профессора-эмигранты, а многие недоучившиеся из-за войны молодые люди стремились получить высшее образование. Не исключено, что наш Андре был среди них вместе с Эфроном. Теперь о самой болезни. Признаюсь, лично я подобные последствия инфаркта наблюдаю впервые, — задумчиво добавил он. — Видимо, при стентировании сердечного сосуда усилился приток крови к голове. Он стимулировал отрыв крошечных тромбов, что привело к закупорке сосудов головного мозга и частичной потере памяти.

— Олег может умереть? — испуганно спросила Ника.

— Конечно, летальный исход не исключен, но мы пока держим вашего мужа, как говорится «на плаву», разжижающими уколами, — осторожно заметил Николай. — Но это вечно продолжаться не может. Было бы разумно, общаясь с ним, тормошить сознание, чтоб заставлять его активно вспоминать какие-то детали из прошлого и т. п. Я могу в этом на вас рассчитывать? — После валерианы стало понемногу отпускать, и Ника, особо не вдумываясь, согласно кивнула головой. — Еще один вопрос, если позволите. Вспомните, пожалуйста, у вашего мужа в последнее время были какие-нибудь моральные переживания, или, скажем, потрясения?

— Наша старшая дочь, скоро три года, как переехала в Штаты, — вздохнув, ответила Ника. — Недавно она с мужем навещала нас и уговорила нашего сына последовать ее примеру. Олег это очень переживал. А вы сами как относитесь к данной проблеме? — неожиданно поинтересовалась она.

— Ее можно решить и так, и эдак, — усмехнулся Николай. — Но ломать человеческую жизнь, как сейчас говорят, через коленку, не оправдано никакими обстоятельствами… Значит, договорились, к следующей встрече вы проштудируете детали биографии мужа, — напомнил он еще раз, прощаясь.

«А может, дело не только в аварии? — глядя ей вслед, промелькнула у Николая крамольная мысль. — Застарелая боль сидит в нем давно, желание сына поехать в Америку вызвало рецидив. Видимо, супруга на стороне детей. Это послужило последней каплей, достаточно было любого толчка, и боль вырвалась наружу».

Глава 20

Делиться своей бедой, равно, как впускать в себя новые чужие беды, пусть даже безмолвно во время краткого путешествия с этажа на этаж, не хотелось. Поэтому лифту Ника предпочла путь пешком по бесконечным больничным коридорам. После невыносимого свидания с мужем и шокирующих объяснений врачей, из которых она мало что поняла, эти коридоры представлялись скорее длинным и бесцельным блужданием по закоулкам сознания.

Это стало особенно ясным, когда перепутав этажи, Ника забрела в подвал и долго плутала по служебным помещениям в поисках выхода. Над ней сжалился попавшийся навстречу охранник. Заметив, что женщина окончательно заблудилась, он не стал посылать ее в обратный путь, а открыл неприметную ржавую дверь и выпустил во двор. В глаза Нике брызнули солнечные лучи, возродив угасавшую надежду.

Вместе с ярким солнцем сразу навалилась духота, терзавшая город все последние дни. Сделав пару шагов и почувствовав, как от долгого хождения на каблуках безумно разболелись ноги, Ника вспомнила, что остановка не близко. Идти до нее по накалившемуся за день асфальту и потом трястись в переполненном автобусе без кратковременного отдыха она была не в силах. Совсем рядом, за оградой находился больничный парк. Отыскав калитку, Ника по натоптанной тропинке выбралась на аллею и, заметив пустую скамейку, с наслаждением уселась и вытянула ноги.

Вековые лиственницы разбавляли раскаленный воздух едва уловимым душистым настоем, а липы с кленами, сомкнувшись кронами в вышине, казалось, нашептывали друг другу вечную историю любви. Позабыв обо всем, она сидела и наслаждалась приятной прохладой и звуками этого нетронутого цивилизацией островка.

— Допрыгалась, уже родной муж не узнает? А родственникам и знакомым что скажешь, когда он превратится в «овоща» и под себя ходить станет? — остаток жизни будешь горшки за ним выносить? — вдруг послышался чей-то вкрадчивый шепот, напоминающий шум листвы. — Стоит ли так переживать, может, лучше смириться с ситуацией и пожалеть себя? Ведь ты еще не старая женщина. Сорок лет — бабий век, зато в сорок пять — баба ягодка опять. Подумай, что ты видела все эти годы — пеленки, стирка, бесконечные походы по магазинам. Разве тебе было уготовано такое унылое и бесцветное прозябание? Вспомни: какие ребята ухаживали за тобой в университете? Ну, не сложилось с одним, потом твоей благосклонности добивались и другие… Может, лучше, пока не поздно, плюнуть на все, и податься к дочке в Америку? Страна, в которой ты живешь, дошла до края, и дальше будет влачить лишь жалкое и унизительное существование.

«Наваждение какое-то, мне уже бесы на ухо нашептывают», — подумала Ника, с опаской оглядываясь по сторонам. Внезапно ей почудилось, как совсем рядом, высоко на дереве среди листвы притаилось эфемерное существо, напоминавшее маленькую ушастую обезьянку. Скорей всего, это был не взрослый многоопытный искуситель, а лишь бесенок, который, желая ее подразнить, играючи, перепрыгивал с ветки на ветку. Тщетно Ника пыталась разглядеть его как следует, заходящее солнце, как нарочно, висело над головой, и его лучи слепили глаза.

«Тебя еще только не хватало!» — раздраженно подумала Ника и, подобрав сухую ветку, в сердцах запустила ее в бесенка:

«Прочь, нечистая сила!»

И тот сразу исчез, словно испарившись куда-то.

Однако, его вкрадчивый шепот сделал свое дело. Ника внезапно осознала, что в мужчину, с которым они провели столько сказочных дней и ночей, и которого она привыкла считать своим вторым «я», неведомо как вселилась совершенно другая душа, принимающая ее за другую женщину. И теперь, чтоб как-то подыгрывать ему, она вынуждена выдавать чужую жизнь за свою. Иначе эта чужая душа расстанется с такой родной телесной оболочкой…

«А если это все же произойдет? — ведь обмолвился же Николай, что летальный исход не исключен?» — сама того не желая, Ника представила, как это будет выглядеть со стороны, особенно в те первые часы, когда ее срочно вызовут из больницы и деланно постными лицами сообщат о случившемся.

И она, держась из последних сил, будет вынуждена снова идти в палату, собирать вещи, в которых его доставили в больницу и, стараясь не расплакаться, смотреть на опустевшую кровать. Белье к тому времени уже, наверное, сменят, и все родные запахи исчезнут навсегда.

«Мать может не пережить, ведь он у нее единственный сын. А остальные… Интересно, прилетит Маришка на похороны, или просто отделается телеграммой с соболезнованиями? После скорбных мероприятий у всех, даже у Витьки, уже назавтра начнется совсем другая жизнь. У всех, кроме нее».

И тут, впервые за трое суток вспомнив о сыне, она моментально пришла в себя. Перед ним просто необходимо вести себя, будто ничего страшного не произошло. Иначе конец их семье…

— Как там отец, скоро в себя придет? — испуганно поинтересовался Витька, лишь только Ника вошла в квартиру.

«Сказать, как есть, может не понять, — заколебалась Ника. — А не сказать, потом будут претензии, почему скрыла правду».

— Папа в сознании, — осторожно ответила она, — но ведет себя немного странно. Очевидно, это последствия ушиба.

— Он еще долго пролежит?

— Сколько потребуется, — Ника недовольно повела плечами, — ты хотел его навестить?

— Надо бы, конечно… Как-то не ко времени все это случилось. Я рассчитывал: он мне документы в Штаты поможет оформить, — сын вопрошающе посмотрел на мать.

«Неужели мы воспитали такое черствое существо? Или он настолько инфантилен и, не понимая, что произошло, думает лишь о себе? — чуть ли не впервые Ника увидела своего отпрыска со стороны, и у нее заныло сердце. — Скажу, как есть, — решила она, — в конце концов, пока Олег не поправится, нам вдвоем это расхлебывать».

— Видишь ли, сынок, — осторожно произнесла она, — после инфаркта у папы случилась амнезия. Он потерял память и принимает меня за совсем другую женщину.

Сын непонимающе посмотрел на нее:

— А что говорят врачи?

— Они надеются, что память к нему вернется. Хирург, который его стентировал, посоветовал помочь ему растормошить ее какими-нибудь биографическими подробностями.

— А если не вернется? — Витька испуганно посмотрел на мать, и глаза его подозрительно заблестели, — он….он может умереть?

— Теперь это зависит только от нас, а мы не отдадим его никому, — решительно произнесла Ника и, чтоб не расплакаться самой, прижала к себе сына.

Они стояли, обнявшись словно в полусне. Витьку жгло чувство стыда за свое минутное малодушие. Внезапно он решительно отстранился и тревожно посмотрел на мать.

— Ты мне так и не сказала, что же с отцом на самом деле?

— В него словно вселилась душа другого человека, — задумчиво пояснила Ника. — Судя по обрывочным фразам, этот человек родился в конце позапрошлого или в самом начале прошлого века. Хирурга, который делал ему стентирование, он принимает за своего старого друга-врача и называет Николя…

— А тебя он за кого принимает? — недоуменно перебил ее Витька.

— За девушку Натали, с которой познакомился в России во время первой мировой войны и снова встретился Праге в начале 20-х годов.

— Фантастика какая-то! — он внезапно поднял на мать глаза:

— А как он в Праге оказался, не говорил?

— Нет, — покачала головой Ника, — Марину Цветаеву вспоминал, как она любит гулять по Карлову мосту и еще ее мужа Сергея Эфрона, с которым был знаком. О каком-то браслете с гранатами говорил…. — она задумалась, — я вспомнила похожую историю: в молодости смотрела французский фильм про переселение душ в Индии. Там в совсем молоденькую девочку вселилась душа умершей женщины. Она помнила место, где жила эта женщина, а когда ее туда отвезли, узнала мужа умершей.

— А что случилось потом? — заинтересовался Витька.

Мать пожала плечами:

— Ничего особенного, она прожила в доме этого мужчины какое-то время. Он очень любил умершую жену и, в память о ней заботился об этой девочке. А потом она внезапно забыла об этом и вспомнила, кто на самом деле, — Ника посмотрела на сына, — не думай, это не вымысел, а задокументированный факт.

— Верю, но такое случается только с женщинами в период полового созревания, — с видом знатока заметил Витька и на мгновенье задумался сам. — Я тут другое вспомнил: нам на какой-то лекции рассказывали, что у человека помимо обычной существует память на генном уровне, т. н. родовая, которая передается от предков. Но разбудить ее сложно, чаще она проявляется бессознательно в каких-то незначительных на первый взгляд мелочах.

— Так значит, наш отец заново переживает то, что происходило с его предками? — сообразила Ника.

— Не исключено, что она активизировалась в результате несчастного случая. А о его дальних предках тебе что-нибудь известно? — внезапно поинтересовался он.

Ника задумалась и отрицательно покачала головой:

— Знаю лишь, что его бабка, которую звали Наталья, вернулась из Европы в Ленинград в начале тридцатых с шестилетним мальчиком Павликом, твоим дедом. О таких фактах в прежние времена старались особо не упоминать, это могло плохо кончиться. Его прошлое имеет какое-то значение?

— Может и имеет, — задумчиво заметил Витька. — У меня предчувствие, что мы вместе сможем ему помочь, только мне необходимо с этим прошлым познакомиться…

«Ну вот, все и обошлось, а мне уже невесть что стало казаться. Наш мальчик — нормальный любящий сын, просто молод еще», — облегченно вздохнула Ника.

— Ты только не сердись, — осторожно заметила она, гладя его по голове. — Я вот что подумала, может нам твоей сестре позвонить, вдруг присоветует что? — все-таки в Штатах медицина на очень высоком уровне.

Витька весь сразу как-то съежился и решительно убрал ее руку:

— В лучшем случае они его уколами замучают. Будут экспериментировать, пока в подобие овоща не превратится, а нам он нормальный нужен. Сами справимся!

— Ты же совсем недавно хотел ехать туда учиться? — удивленно спросила мать.

— Расхотел, — буркнул Витька. — Сестра будет звонить, так и передай. А сейчас, извини, мне необходимо посмотреть кое-что в компьютере.

Поднявшись, он с деловым видом отправился к себе в комнату и, вспомнив что-то, внезапно остановился на полдороге:

— Скажи, этот хирург Николай, какой пост занимает?

— Насколько я понимаю, он обычный рядовой врач, — пожала плечами Ника, — правда, с ним считаются, — нерешительно добавила она, вспомнив о фельдшерах «Скорой».

— Такие операции в Москве пока в десятке больниц делают, не больше, — запальчиво заметил Витька, а ты — рядовой врач. Твоя дочь права в одном: у нас руководят одни, а работают за них другие…

Проводив сына долгим взглядом, Ника впервые за эти дни ощутила, что она не одна и с облегченным сердцем отправилась собирать ужин.

Правда, уже ночью ее снова стали обуревать сомнения.

«Конечно, Витю можно понять, молодой, и к тому хочет отцу как-то помочь. Но в реальной жизни так просто все не бывает. А если терапевт прав — это вид шизофрении, ведь я действительно ничего не знаю о его предках?»

Промаявшись полночи и, так для себя ничего не решив, она лишь, когда начало светать, забылась тревожным сном…

— Мам, кажется, я все понял, — возбужденно объявил Витька за завтраком.

— Ты это о чем? — недоуменно спросила еще не до конца проснувшаяся Ника.

— Помнишь, этот хирург Николай говорил тебе, как можно помочь отцу?

— Я это восприняла, как домыслы, выдуманные для того, чтоб как-то объяснить необъяснимое.

— А если это, правда, и наш отец действительно видит прошлое своих предков? — запальчиво возразил сын.

— Допустим, — вздохнула Ника, — как это поможет его вылечить, об этом подумай! — заметив, что на лице сына появилась гримаска разочарования, Ника замялась и поспешно добавила, — о прошлом можно у бабушки спросить.

— Но тогда ей придется сообщить, что папа в больнице, — нахмурился Витька.

— Когда-то все равно придется это сделать, — заметила Ника. — Знаешь, я ей позвоню, а ты съезди и привези бабушку сюда, только особо не волнуй ее по дороге. Или лучше я ей скажу, что приезжать пока не надо, к отцу никого не пускают. Поживи с недельку у нее, расспроси, о чем хочешь, и в огороде заодно помоги. Кстати, — вдруг вспомнила она, — твой отец, сейчас он себя называет Андреем, а меня — Натали, и еще о каком-то гранатовом браслете поминал.

— Откуда он взялся? — подозрительно спросил Витька, и глаза его заблестели.

— Там какая-то длинная и непонятная история, — вздохнула Ника, — я сама не все поняла. Запомнила только, что на нем гравировка была: «Моей дорогой Софи». Спроси у бабки, может, она что-то слышала.

Глава 21

Проводив Нику, Николай в задумчивости отправился к себе. Неординарное поведение пациента после операции буквально выбило его из колеи. Но время не может ждать. И теперь было просто необходимо вернуть, как можно быстрее, душевное равновесие, необходимое хирургу в повседневной работе. Через несколько дней предстояла совершенно новая операция, к которой он готовился уже несколько месяцев.

— Вас главный просил зайти, — сообщила старшая сестра, как только он появился в ординаторской.

— А зачем, не сказал? — нахмурившись, поинтересовался Николай.

— Думаю, уже доложили, у вас тут доброжелателей хватает, — старшая ухмыльнулась и скосила глаза на пустующий стол напротив.

— К нашему дорогому «коллеге» вы слишком пристрастны, — аккуратно заметил Николай. — Он абсолютно нормальный врач, к тому же родственник одного из известных и всеми уважаемых «светил», который, всячески поддерживает его продвижение по служебной лестнице.

— Мне глубоко наплевать, чей он родственник, — горячо парировала сестра. — Всем известно, что операции делаете вы, а он только всюду бахвалится. Недавно слышала, как в ваше отсутствие выступал на утренней конференции:

«Мы долго думали с коллегами, и потом я предложил»…

— Да, предлагает наш коллега довольно часто, такой грех за ним водится, — улыбнувшись, подтвердил Николай. — Правда, этим его вклад в общее дело исчерпывается. А он хочет оперировать сам.

— Он же — «безрукий», — вздохнула сестра. — Через раз в вену толком попасть не может. Больных жалко…

Зазвонил внутренний телефон.

— Да, да, появился, — взяв трубку, подтвердила она, — вы прямо сейчас к главному подойти можете? — повернулась она к Николаю. Тот утвердительно кивнул. — Вас ждут.

«Каждый подобный вызов, как дорога на Голгофу, — думал Николай, меряя шагами длинный пустынный коридор. — Чувствуешь себя виноватым непонятно почему. А на самом деле — обычная рабочая ситуация. Главный долгое время работал хирургом и должен понять»…

— До меня дошли слухи, что вы, не доложив, как положено по инстанции, занимаетесь отсебятиной. Один из ваших ночных инфарктников после удаления тромбов впал в кому, а когда очнулся, повел себя неадекватно, — трагическим тоном сообщил главврач, указывая на стул напротив.

В последнее время у главного стала проявляться склонность к патетике, но сказанные слова звучали скорее как начало приговора.

— Случай действительно необычный, — осторожно подтвердил Николай. — Вывести больного из комы удалось совершенно случайно, и с тех пор он узнает лишь двоих: свою жену и меня. А докладывать по инстанции я не стал потому, что ожидал дальнейшего улучшения. Однако, если б удалось показать больного какому-нибудь известному специалисту в этой области, я был бы Вам чрезвычайно признателен.

— А вам не кажется, что вы сейчас занимаетесь не своим делом? — с сарказмом в голосе поинтересовался главный. — Скажите честно, напортачили во время операции и теперь задним числом пытаетесь исправить ошибку?

— От ошибок не застрахован никто, и Вам, как хирургу в прошлом, это должно быть хорошо известно! — парировал Николай. — Я смотрел литературу, случай малоизучен, и если перевести больного в другое отделение, это может пагубно отразиться на его самочувствии.

— А чего еще можно ожидать? — озадаченно спросил главный.

— В любой момент возможен инсульт, и тогда больного уже не спасем.

— И что вы предлагаете?

— Показать специалисту по нейрохирургии и дождаться, пока он окончательно придет в сознание, — твердо заявил Николай.

— Хорошо, только под вашу личную ответственность, — неожиданно согласился главный. — Да, и вот еще что: на операцию, о которой с вашей подачи мне пришлось так долго хлопотать у начальства, в департаменте дали добро. Больного мы уже подобрали, с профессором из Питера договорились провести ее примерно через неделю. С учетом ваших научных регалий первоначально планировалось, что ассистировать профессору будете вы. Однако после расширенного совещания мы ее решили передоверить вашему коллеге, … — главный выдержал приличествующую паузу и испытывающе поглядел на Николая. — Я вполне понимаю ваши чувства: вы ездили в Питер и учились у этого профессора, потом многократно ассистировали ему в других клиниках и хорошо набили руку. Но поймите и вы меня: эта операция чрезвычайно важна для нашей клиники. Если она пройдет успешно, мы в будущем будем проводить ее регулярно и должны иметь не одного ассистента. Согласитесь, врач с мировым именем приезжает на операцию из Питера, а вы в силу каких-то причин не можете. Это нонсенс!

«Чиновничьи игры: в департамент посылаются известные фамилии из числа тех, кого, несомненно, поддержат, а получив разрешение, уже на междусобойчике пропихивают своих протеже. Случись что во время операции, кивнут на профессора: мол, он не доглядел», — сообразил Николай.

— И кого же планируют на мое место? — догадываясь, о ком идет речь, и еле сдерживаясь от нахлынувшего негодования, — поинтересовался он.

— Вы угадали, вашего коллегу, — понимающе улыбнулся главный. — Согласитесь, парню уже под тридцать, он чересчур засиделся на вторых ролях, пора выходить на большую дорогу.

— Но ведь он, … — не выдержал Николай.

— «Безрукий» — хотите сказать? — собрав складочки щек в добродушную улыбку, перебил его главный. — Знаете, если человеку бить по рукам, они рано или поздно отсохнут. А чтоб не случилось конфуза с нашим медицинским светилом, понатаскайте его немного, времени достаточно. Помните, не боги горшки обжигают, — для усиления эффекта сказанного главный поднял правую руку и веско покачал указательным перстом. Потом поднялся с начальственного кресла, давая понять, что разговор окончен.

Карьерные устремления своих ровесников-коллег Николай воспринимал по большей части снисходительно: в конце концов кому-то надо и руководить, да и врачебная наука не стоит на месте, а «старички» стали отставать. Но нынешний случай стоял, в какой-то степени, особняком. С пациентом он был не просто формально знаком, несмотря на значительную разницу в возрасте, их связывали давние дружеские отношения. Когда-то, больше десятка лет назад, они познакомились в кардиологическом отделении одной из городских больниц, куда его доставили с первым инфарктом. Николай тогда уже оканчивал институт, обладал опытом работы на «Скорой», и вести больного после инфаркта поручили именно ему.

Первое, что поразило сразу, это возраст мужчины: что-то в районе 50-ти. К происшедшему он относился, скорее философски.

— Значит, так на роду написано, — усмехнулся он однажды, в ответ на настойчивые расспросы о симптомах, предшествующих инфаркту. И, заметив растерянность на лице Николая, добавил, — у меня все мужчины по отцовской линии, начиная с прадеда, от инфаркта умерли.

В те годы инфаркт в московских больницах лечили еще старыми полу дедовскими методами, чисто терапевтически.

— Вам надо поберечься, — озабоченно заметил Николай. — Ведь за первым, который вы пережили, может последовать второй, третий….и какой-то окажется последним. А вы — мужчина в полном расцвете сил, что хорошего, если помрете в таком возрасте.

— Что же прикажешь делать, не жить теперь? — миролюбиво улыбнулся в ответ пациент.

Этот непростой вопрос Николай вспоминал не раз, и не два. Сначала, учась в ординатуре у известного кардиохирурга, а затем, осваивая совершенно новые методы. Тогда, застентировав целых три сосуда, следующий инфаркт удалось предотвратить. Мужчина обрел былую форму, и был за это чрезвычайно признателен Николаю. Периодически они перезванивались, болтая, о том, о сем.

И вдруг совсем недавно, с полгода назад, прежние симптомы появились снова. Повторная операция принесла лишь временное облегчение. Но наблюдая за больным, Николаю удалось, наконец, установить истинную причину болезни и рекомендовать мужчину знакомому профессору.

И вот, когда операция была совсем близка, Николая отстранили от нее. Конечно, страшного ничего не произошло, и операцию все равно бы делал профессор, но какой-то неприятный душок от этой истории шел.

С другой стороны, теперь его здесь ничего не держало, и можно было со спокойной душой связываться с Нью-Йорком.

«Нью-Йорк пока подождет, — немного поразмыслив, решил Николай. — Пусть, сначала у Олега все прояснится… В чем же глубинная причина его неадекватного поведения? Может, вырвалась наружу накипевшая веками боль за страну?»

Глава 22

Сколько Витька себя помнил, жизнь их семьи делилась на две существенных половины. Одна, преимущественно в ненастные времена года, проходила в городской квартире. Но стоило лишь зиме полноправно заявить о себе или теплой погоде вступить в свои права, и они отправлялись навестить деда с бабушкой со стороны отца.

Ехать было недолго, около часу на электричке. Дорогу до городка, расположившегося среди полей между березовой рощей и шоссе, родители помнили назубок и могли, никого не беспокоя, добраться сами. Но на платформе их неизменно встречал дед, всегда моложавый и подтянутый, в синем спортивном костюме советских времен, иногда вместе с бабушкой, если к тому времени она успевала приготовить праздничный обед.

В принципе, от станции до городка ходил автобус, но семейство предпочитало идти пешком. По мосткам они пересекали речушку и, оставив ее за спиной, шли по неширокой и пыльной шоссейной дороге вдоль небольшой деревеньки с настоящими избами под рыжими черепичными крышами. Конец лета — счастливая пора для Подмосковья. В урожайные годы сады изнывали от обилия разносортных яблок. Их красные и желтые бочка игриво поблескивали среди пышно обнимающей плоды зеленой листвы, а под ногами расстилался ковер из падалицы с коричневыми бочками гнили.

Избы с садами скоро сходили на нет, и начиналось отливающее золотом пшеничное поле. Блестящая на солнце полоска речки пересекала его и, прихотливо петляя, заворачивала где-то вдалеке к бывшей усадьбе Саввы Морозова, белевшей на возвышенности среди вековых елей и сосен. Еще через пару минут дед сворачивал на едва заметную тропику, и минут через пятнадцать вся семья оказывалась у дома.

Однажды деда не стало, квартиру поменяли на меньшую. И ночевать там всей семьей стало нельзя. Они продолжали ездить вдвоем с отцом, а потом Витька освоил этот путь в одиночку. Бабушка была сильной женщиной, умевшей держать себя в руках, и никогда без особых причин не повышала голос. Вот и на этот раз она выслушала внука, не перебивая, без причитаний и вздохов.

— Я предчувствовала, что когда-то с твоим отцом произойдет нечто подобное, — задумчиво заметила бабушка, когда он закончил свой рассказ.

— Почему? — недоуменно поинтересовался Витька.

— Как бы поточнее выразиться? — он слишком эмоционально отреагировал в детстве на одну давнюю историю…

— Ты что-нибудь знаешь про гранатовый браслет? — перебил ее Витька.

— Я его видела, однажды, лишь мельком. Браслет принадлежал Натали, матери твоего деда, и она с ним практически не расставалась. Откуда у нее этот браслет, она никогда не рассказывала, лишь однажды обмолвилась самому деду, что после смерти браслет перейдет к нему.

— И где же он сейчас? — недоуменно спросил Витька, — потеряли?

— Телеграмма о ее смерти пришла, когда мы были в экспедиции. Выбраться оттуда, да еще начальнику тогда было невозможно. А когда дед, наконец, собрался и приехал в Ленинград, браслет исчез. Лично я думаю, что его сводная сестра забрала, решив, что он дорогой. Дед тогда очень расстроился, видно хотел его мне подарить, но с сестрой связываться не стал.

— А позвонить и спросить нельзя?

— Почему же, нельзя, сейчас попробую, — вздохнула бабушка и направилась в коридор, … — я говорила с ее дочкой, — сообщила она, вернувшись через пару минут. — Она подтвердила, что видела раньше этот браслет на руке матери. Та сейчас на даче, прямой телефонной связи нет, только через каких-то соседей по вечерам.

— И что же нам теперь делать? — тоскливо спросил сразу приунывший Витька.

— Давай махнем в Питер, ночь в поезде, и наутро мы уже там, — предложила бабушка. — На месте сами разберемся, заодно и город посмотришь. Ты ведь в нашей культурной столице никогда не был? — внук отрицательно помотал головой, — тем более, к тому же моя племянница сама приглашала:

«Все разъехались, говорит, квартира пустая».

— Поехали, прямо сегодня, — загорелся Витька, — я только матери позвоню.

«Красная стрела» прибыла без опоздания, в 8.00 они уже стояли на дебаркадере Московского вокзала. Заспанный Витька с любопытством озирался по сторонам, видимо, пытаясь понять, чем жители Питера навскидку отличаются от москвичей.

— А Невский проспект далеко отсюда? — неожиданно поинтересовался он, когда вышли на площадь Восстания.

— В двух шагах слева и справа, — пояснила бабушка. — Как раз здесь он с Лиговским пересекается.

— Давай, сразу прогуляемся по нему, — загорелся Витька, — а то, вдруг потом не успеем.

— Успеем, — успокоила бабушка, сейчас нам на Каменноостровский надо. Племянница, она же твоя тетя, уже ждет.

Привыкший к единообразию московских спальных районов Витька с немалым удивлением рассматривал питерские каменные постройки. Во многом они походили на старых обитателей квартир, гревшихся на лавочках подле подъездов. Словно не замечая неказистость своего внешнего облика, каждый дом сохранял прежний независимо гордый вид, каким его знали еще смолоду.

— Даже представить невозможно: они помнят еще прежнюю Россию, — пояснила бабушка, заметив удивление на лице внука. — Династию Романовых и Кровавое воскресенье, обе революции и страшную блокаду. Ведь выстояли и сейчас стоят, невзирая ни на какие ветры перемен.

Заметив нужный дом, она подняла голову, сверяясь с номером подъезда, — нам сюда, на третий этаж. Я надеюсь, что еще лифт работает.

На обшарпанной двери поблескивали кнопочки несколько звонков. Пробежав их глазами, бабушку решительно нажала два раза:

— Сейчас увидишь питерскую коммуналку, — пояснила она внуку.

Послышалось шарканье шагов, щелкнул дверной засов, и на пороге появилась моложавая миловидная женщина с короткой стрижкой, в джинсах и обтягивающей футболке.

— Тетя Глаша, сколько лет, сколько зим, — воскликнула она, обнимая бабушку. — Входите, дорогие мои, вот уж, не чаяла, что Бог даст свидеться когда-нибудь, — и повела их вдоль закрытых дверей в самый конец длинного коридора. — У нас тут две семьи уже съехали, — пояснила она по дороге, — так что свободных комнат, хоть отбавляй, живи, не хочу.

— А вы когда получите? — живо поинтересовалась бабушка. — Весной предлагали, так мамаша заартачилась, видите ли, район не подходит, слишком далеко от центра. Ну, ничего, по осени я ее уговорю, надоело в такой разрухе жить. Того и гляди: воду или свет отключат, — она толкнула крайнюю дверь и впустила бабушку с Витькой в просторную светлую комнату с эркером и высоким потолком. — Ну, давай знакомиться, племянник. Меня тетей Кирой зовут.

— А разве твоя мать не отдельную квартиру получит? — поинтересовалась бабушка.

— Конечно, отдельную, — подтвердила Кира. — Но она хочет, чтоб обе квартиры непременно в одном подъезде были. А я думаю: даже если дома рядом, и то хорошо, после такой коммуналки. Тетя Глаша, вы пока располагайтесь с дороги, а я пойду, чайник поставлю.

Не прислушиваясь, о чем говорят женщины, Витька чинно сидел на деревянном стуле с гнутой спинкой и удивленно таращился по сторонам на окружающую обстановку. Широкую никелированную кровать, резной дубовый комод и шкаф с полированными дверцами он встречал, разве что в кино.

— Так люди раньше жили, — пояснила бабушка, заметив его взгляд. — И нисколько не тужили!

— Тетя Глаша, — заявила Кира, входя с дымящимся чайником. — Вчера я по вашей просьбе еще раз буквально обыскала обе комнаты, и не нашла, не только браслета, но и шкатулки, в которой мать хранила свои, так называемые драгоценности. Только старые фотографии отыскались в комоде, — поставив чайник, она протянула с полки небольшой потертый кожаный альбом. — Все эти годы моя мать прятала его. Боялась, что если посторонние увидят, побегут докладывать, кому следует. Если хотите, заберите его с собой.

— А почему она сама не приехала? — поинтересовалась бабушка, убирая альбом в сумку. — Может, я ее чем-то обидела?

— Ну, что вы, тетя Глаша, — поспешила возразить Кира, разливая чай по стаканам в потемневших мельхиоровых подстаканниках. — Ей просто неловко перед вами. К тому же, у нас по весне дачу обворовали. Теперь она боится уехать оттуда, сторожит.

— Что-то ценное взяли? — спросила бабушка.

— Кто на даче ценное хранит, — усмехнулась Кира. — Я думаю: это бомжи продукты искали, ну и шкатулку прихватили. Они тогда разом несколько участков обворовали.

— Так может, позвонить в милицию, — предложила бабушка. — Представиться, так, мол, и так, нас обворовали.

— А вы знаете, это мысль, — задумчиво заметила Кира. — Как я сразу сама не догадалась,… вы ешьте, пейте, а я пока позвоню, — и, подхватившись, решительно направилась к телефону.

— Думаешь, что-то получится? — уныло заметил Витька, глядя ей вслед.

— Чем черт не шутит, — пожала плечами бабушка.

В этот момент дверь с шумом распахнулась и в комнату влетела возбужденная Кира.

— Вы, тетя Глаша, впрямь, провидица, какая-то! — повернулась она с горящими глазами к бабушке. — Представьте, набираю номер, представляюсь, ну и, как водится, начинают отсылать от одного к другому, пока, какой-то капитан так прямо заявляет:

«Лежат тут у нас какие вещички еще с весны. Приезжайте, и что опознаете, забирайте!»

Только, это за город ехать надо.

— Так, в чем дело, поехали, — улыбнулась бабушка, поднимаясь. — Первым делом — самолеты!

Ехать пришлось долго. Дачный поселок располагался далеко, аж, на Финском заливе.

— Это еще от отца по наследству досталось. Здесь госдачи стояли, и он перед самой смертью успел свою дачу в собственность переоформить, — пояснила Кира, пока они тряслись по Выборгскому шоссе.

Начальник местного отделения не ожидал увидеть их так скоро и, с не скрываемой радостью приказал помощнику, молодому лейтенанту отвести посетителей опознать свои вещи. Обведя взглядом вороха каких-то тряпок и предметов дачного обихода, Витька сразу пригорюнился, решив, что ему ничего не светит.

— Скажите, а среди вещей деревянная резная шкатулка не попадалась? — деловито напомнила помощнику Кира, всем своим видом давая понять, что выставленный на обозрение хлам ей явно ни к чему.

— Была какая-то, — подумав, вспомнил тот, — если никто не забрал, сейчас принесу.

У Витьки от этих слов вздрогнуло и чуть не выпрыгнуло из груди сердце.

— Посмотрите, ваша? — произнес помощник, вернувшись буквально через минуту и протягивая Кире небольшой деревянный ящичек, — та радостно кивнула головой. — А что в нем может лежать, помните? — строго поинтересовался молодой лейтенант.

— Старый серебряный браслет и еще безделушки какие-то, — неуверенно ответила Кира.

Лейтенант раскрыл шкатулку:

— Есть браслет, — торжественно объявил он. — Чем докажете, что он ваш?

— Там на обратной стороне гравировка должна быть:

«Моей дорогой Софи», и дата, — вмешался в разговор Витька, чувствуя состояние игрока, впервые срывающего «Джек-пот».

Окинув его недоверчивым взглядом, лейтенант достал браслет и повернул его обратной стороной к свету.

— Действительно есть, — удивленно заметил он и протянул браслет Витьке, — держи! А вы, — повернулся он к дамам, — забирайте шкатулку и пишите расписку…

Обратный путь теперь не представлялся таким длинным и занудным. Бабушка с Кирой болтали на заднем сиденье о каких-то пустяках, а Витька с сознанием исполненного долга глазел на ряды стройных сосен, выстроившихся по сторонам шоссе, предвкушая, как зайдет поутру в квартиру и покажет находку матери.

— Оставайтесь ночевать, места хватит, — радушно предложила Кира, когда машина остановилась у дома. — Завтра по городу погуляем, ведь Витя здесь в первый раз.

— Спасибо, дорогая, ты сама не представляешь, как помогла. У нас в Москве очень важные дела, — поблагодарила ее бабушка. — Поезд отходит в 12 ночи, мы оставим вещи на вокзале и потом немного пройдемся по Невскому…

Выбравшись из-под земли у Гостиного двора, они, не спеша, двинулись в сторону Адмиралтейства, завернули через арку на Зимнюю площадь и оказались в местах, где творилось не только большинство славных страниц российской, но и первые кровавые страницы советской истории.

— Нам еще на Васильевский остров обязательно надо успеть, Ксению Петербуржскую на Смоленском навестить, — озабоченно заметила бабушка, — думаю, без ее вмешательства не обошлось. Потом, если время хватит, по набережным прогуляться.

— А там что? — озадаченно спросил Витька, приуставший от переизбытка впечатлений.

Его переполняла гордость за то, что вояж за браслетом прошел удачно, и теперь имперское величие северной столицы, включая памятник Петру и величественный Исакий, он разглядывал в полглаза.

— Университет, Академия художеств, Кунсткамера и еще много такого, с чего новая Россия начиналась…

Уже темнело, когда, прогуливаясь по Университетской набережной, они вышли к стрелке Васильевского острова и остановились меж ростральных колонн. По обе стороны, во всю ширь раскинулась Нева, накрытая пламенеющей мантией заката. Впереди блестел золоченый шпиль Петропавловки. Витька, как завороженный, прильнул к гранитному парапету, не в силах оторвать глаз от стремительно летящих по воде «Метеоров».

— Что значит сила судьбы! Только в Питере возможна такая мистика, — задумчиво заметила бабушка. — Расскажешь кому, не поверит, да, признаться, и самой верится с трудом. После смерти моей свекрови Натали этот браслет должен был достаться мне. Вместо этого он прошел через много рук, долго пылился в милиции, но в назначенный час так и произошло. Теперь я передам его своей невестке, чтоб она распорядилась им по своему усмотрению…

Глава 23

Одинаковые темно-красные камешки, каждый величиной с крупную вишневую косточку, поблескивали полированными гранями на бежевой бархатной подушечке. Если б не потемневшая от времени изящная серебряная оправа и такая же пластинка у замочка, можно было подумать, что они лишь вчера вышли из под руки опытного ювелира. На пластинке поблескивала гравировка: «Моей дорогой Софи 1894.12.24».

Внезапно вспомнив «Гранатовый браслет» Куприна, Ника повернула браслет к свету. Но камни остались безучастны. Тогда стала внимательно разглядывать пластинку. Цифры даты напоминали что-то давно знакомое.

«Это же рождественский сочельник — канун Рождества по старому стилю, — догадалась Ника. — Но какое отношение эта изящная вещица может иметь к сегодняшнему дню? Опять детская игра! Неужели какая-то побрякушка, пусть даже старинная стоит человеческой жизни?»

Правда, раздражение скоро прошло, и она стала прикидывать, какую надеть кофточку. Что греха таить, браслет ей, нравился, но представить его летом на голой руке было просто невозможно, уж слишком старомодно и вычурно это выглядело.

«Положу его в сумочку, и одену перед тем, как зайти в палату», — решила она и отправилась будить Витьку, приехавшего ранним утром и надумавшего прикорнуть после поезда.

В надежде, что главным козырем в предстоящем разговоре с Андре будет сын, она решила непременно захватить его с собой.

Время шло уже к полудню. Надо было поспешить, тем более что погода стала портиться. Невесть, откуда, взявшийся ветерок вовсю гулял по квартире, угрожающе хлопая настежь раскрытыми дверьми. Обеспокоенная Ника выглянула в окно: макушки деревьев буквально срывало его порывами, а небо, впервые после двухнедельной изнуряющей жары, хмурилось всерьез от собравшихся кучками облаков.

«До грозы надо успеть», — решила она и, таща за собой заспанного Витьку, выскочила на улицу.

Но благому порыву не дано было осуществиться. Едва они вышли на остановке у больницы, стал накрапывать мелкий дождик, и молния прочертила небо от края до края.

— Бежим, сейчас такой ливень начнется: никакой зонтик не спасет, — крикнула Ника замешкавшемуся Витьке и, заметив на входе в парк пустую беседку, со всех ног ринулась туда.

Успели они вовремя. Едва сделав последние шаги и остановившись, чтоб перевести дух, мать с сыном оказались отрезанными от остального мира стеной дождя. Потоки воды хлестали с такой неимоверной силой, словно небо решило взять реванш за две недели сухих и жарких денечков.

— К отцу сразу вместе пойдем? — поинтересовался Витька, задумчиво глядя на надувавшиеся в лужах громадные водяные пузыри.

— Как доктор решит, — вздохнула Ника и взглянула на часы. — Он нас уже ждет, а мы стоим в двух шагах и нос боимся высунуть…

Ливень перестал так же внезапно, как и начался. Поворчав напоследок громовыми раскатами, гроза уползла за кольцевую дорогу, и в парке воцарилась непривычная тишина.

— Поспешим, пока снова не началось, — воскликнула Ника и бросилась, не глядя, прямо по лужам к видневшемуся вдали больничному входу.

Николая на месте не оказалось, его срочно вызвали к вновь поступившему больному, и Ника, спешно надев браслет, решила отправиться в палату на разведку.

Андре встретил ее довольной улыбкой.

— Пока тебя не было, я тут лежал и слушал, как за окном идет дождь. Внезапно он застучал в окно с такой силой, что я внезапно вспомнил кое-что и решился спросить, — смущенно произнес он. — Помнишь, как однажды мы долго бродили по набережной Влтавы, добрели до Вацлавской площади и свернули в Винограды? — его щеки зарделись едва заметным розоватым румянцем. — По дороге зарядил дождь, он становился все сильнее, и мы еле успели добежать до моей комнаты. Когда он закончился, оказалось, что уже слишком поздно возвращаться к тебе в Смихов. Ты решила остаться, и в ту ночь мы стали близки. А наутро, через Нове-Место отправились в православный храм Апостолов Кирилла и Мефодия. Там служил знакомый мне священник, и он повенчал нас. А месяца через полтора ты исчезла.

«Подходящее время сказать ему про сына и показать Витьку, — осенило Нику. — Может, это заставит его вспомнить, кто он на самом деле»…

— У меня была веская причина. Я тогда забеременела, и через девять месяцев у меня родился мальчик — твой сын, — осторожно произнесла она.

— А как ты его назвала?

— Павликом! — внезапно осенило Нику.

— Хорошее имя, — Андре понимающе кивнул. — Так звали одного из двух главных Апостолов… Послушай, мы в прошлый раз говорили о гранатовом браслете. Ты отыскала его?

«Господи, он хоть это вспомнил», — ошалело подумала Ника, чуть не поперхнувшись от радости.

— Да, конечно, — она подняла правую руку и, отстегнув замочек, поднесла браслет к окну, — посмотри.

Камни светились пурпурным светом, благородно отсвечивало в солнечных лучах старое серебро. Андре смотрел на него, как завороженный.

— Тот самый, — наконец, промолвил он довольным тоном.

— Ты мне никогда не говорил, кто такая Софи, — напомнила Ника.

— Разве? — Андре посмотрел на нее с сомнением, — наверное, ты просто запамятовала. Софи — моя мать, а рядом дата моего зачатия — канун Рождества. Это единственная ночь, когда они с отцом стали близки.

— А что же произошло с ними потом? — спросила Ника, сгорая от любопытства. История захватила ее настолько, что личность Олега незаметно отодвинулась в тень, а ее место занял Андре. Себя же она все больше ощущала неведомой Натали.

— Отец входил в одну из группировок народовольцев. Он был студентом и готовил у себя на квартире бомбы. Всю группу жандармы арестовали зимой 95-го. После суда отца сослали на каторгу, куда-то в Восточную Сибирь.

— А с матерью что случилось? — предчувствуя недоброе, тихо поинтересовалась Ника.

— Она умерла, рожая меня, — нахмурился Андре. — Это имя дал мне мужчина, с которым она состояла в законном браке. Своих детей у них не было, и он был настолько благороден, что крестил меня, как своего сына и впоследствии воспитал. Историю моего рождения он поведал мне перед своей смертью, передав по наследству браслет. А я подарил его тебе на Новый год, помнишь, в вашем имении перед отъездом на фронт…

Заслушавшись, Ника не заметила, как сплошной облачный покров за окном стал рассеиваться и первый солнечный лучик, прорвавшись сквозь неплотно прикрытые жалюзи, осветил браслет. Словно ожив, гранаты внезапно загорелись изнутри темно-вишневыми огоньками, напоминавшими капельки свежей крови. Заметив эту метаморфозу с камнями, Андре вздрогнул и, прервав рассказ, переменился в лице.

— Извини, я что-то неважно себя почувствовал, — произнес он извиняющимся тоном, все больше и больше впиваясь взглядом в горящие огоньки. — Ты придешь завтра?

— Обязательно, — кивнула Ника и совершенно потерянная отправилась к выходу. — Постой, — бросил он, ей вдогонку, протягивая браслет, — мне что-то нехорошо. Если вдруг со мной что-то случится, обязательно возвращайся с Павликом в Петербург. На Фонтанке у Живоначальной Троицы разыщи мою сводную сестру и покажи ей этот браслет. Она поможет вам с сыном устроиться.

От этих слов ее, будто током ударило.

«А что с тобой случилось на самом деле? — хотелось выкрикнуть Нике, — ведь я сейчас уйду и не узнаю этого никогда», — но, внезапно вспомнив, где она находится, вовремя прикусила язык и осторожно на цыпочках покинула палату.

Витька встретил ее напряженно ищущим взглядом.

— Мне можно зайти? — нетерпеливо спросил он.

— Если хочешь посмотреть на спящего отца, — вздохнула Ника, окончательно приходя в себя.

— Разве, увидев браслет, он так ничего и не вспомнил? — удивился Витька.

Ника отрицательно помотала головой:

— Андре….наш отец долго смотрел на браслет и рассказывал его историю, а потом неожиданно плохо себя почувствовал и попросил меня удалиться. Мне надо рассказать все это врачу, — вдруг вспомнила она и, обернувшись, увидела, как Николай идет им навстречу.

— Извините, только что после операции. Наша задумка удалась? — подойдя и протягивая Витьке руку, поинтересовался он бодрым тоном.

— И да, и нет, — вздохнула Ника. — На слова о сыне он никак не отреагировал, просто обрадовался. Тут к счастью заметил браслет и стал рассказывать его историю, а потом… я не знаю, как это толком объяснить, сквозь жалюзи пробился солнечный луч, осветив браслет необычным образом: камни сразу вспыхнули и внутри зажглись огоньки, похожие на капельки свежей крови. Заметив это, он переменился в лице и сказал, что хочет отдохнуть. Доктор, он умрет? — вдруг жалобно добавила она.

— Кого вы имеете в виду? — уточнил Николай, заметив, что с Никой творится что-то неладное.

Ника кивнула в сторону палаты и… запнулась.

— Олега, — наконец, вспомнила она.

— Думаю, теперь все скоро образуется. Похоже, вы добились своего, началась обратная реакция. Теперь остается только ждать и надеяться, — заметил Николай. — Идите, отдыхайте. Сегодня ночью я дежурю и понаблюдаю за ним. Если понадобитесь, позвоню, — и еще раз протянул Витьке руку.

…Красные огни внезапно вспыхивают капельками крови. Увеличиваясь в размерах, они становятся все ближе и скоро останавливаются совсем. Только теперь это уже не кровь, а сигналы светофора.

«Откуда они могли взяться?» — в сознании Олега, как во сне перевертывается страница. Андре бесследно исчезает, его место занимает маленький мальчик Павлик. С мамой и папой Николя они едут в пролетке по просыпающейся Праге. Лошадь бодро цокает подковами по булыжнику моста через Влтаву и дальше, дальше, пока не показывается здание вокзала.

— Добрались, наконец, — облегченно вздыхает мама и целует Николя в щеку, — спасибо за все.

Тот на прощанье треплет Павлика по голове:

— Если что случится, обязательно напиши, — говорит он маме и поспешно уходит.

— Куда папа пошел? — удивленно спрашивает Павлик. — Он что, не будет жить с нами?

Мама отрицательно помотала головой:

— Нет, твоего настоящего отца звали Андреем, запомни это. Он умер от кровоизлияния в мозг на руках у дяди Николя и похоронен на Ольшанском кладбище. Там упокоилось много русских людей…

Потом они вдвоем с мамой долго путешествуют на поезде из страны в страну. Сквозь сон Павлик слышит глухой перестук колес, неожиданно из кромешной тьмы выплывают красные огни, и поезд останавливается.

— Проснись, Павлик, это граница, мы в России, — шепчет на ухо мама, осторожно тряся его за плечо. — Сейчас документы будут проверять.

В вагоне появляются мужчины в военной форме и с винтовками наперевес. Странно, они говорят на том же языке, на котором с ним общается мама.

— Куда следуете? — сурово спрашивает военный помоложе, подозрительно глядя на Павлика.

— Домой, в Ленинград, — испуганно отвечает мама.

— А может, сразу на Соловки? — ухмыляется военный. — Чего небо зря коптить? Советской республике не нужны такие «возвращенцы».

— Ну что ты зря людей пугаешь, — останавливает его подошедший военный постарше, глядя на браслет на маминой руке и удовлетворенно кивая. — Они и так намаялись на чужбине. Пойдем, лучше в соседнее купе, там явная контра окопалась…

Их пересаживают в старенький общий вагон-теплушку на другой стороне границы, и они долго трясутся, пока однажды поезд не приезжает на вокзал. Мама останавливает извозчика на обшарпанной пролетке с заморенной худой кобылой и что-то шепчет ему на ухо. Тот удивленно качает головой:

«Вы, барышня, не из местных», — и, цокая лошади, выезжает к реке, которую называет чудным именем Фонтанка. Скоро появляется храм с огромными синими в золотых звездочках куполами. Они кружат по убогим переулкам, пока не находят нужный дом. Оттуда, навстречу выбегает молодая женщина. Мама снимает с руки браслет и протягивает ей. Они долго плачут, обнявшись, и гладят Павлика по голове. Уже вечером они с мамой путешествуют в трамвае и, переехав через реку Неву, выходят.

— Это место называется стрелкой Васильевского острова, — сквозь слезы поясняет мама. — Здесь при Петре начинался этот великий город. Спасибо Господу, наконец-то мы на Родине.

А Павлик заворожено смотрит на золоченый шпиль Петропавловки и огромное багряное небо над ним…

Глава 24

События вокруг пациента все больше напоминали разыгрывающуюся на глазах историческую драму. Браслет, совершенно случайно отыскавшийся в Питере, привел Николая в легкий шок. Но особый накал страстей почувствовался сегодня после случайной оговорки Ники. Николай нисколько не осуждал ее. В конце концов, неизвестно, как бы повел себя он, если бы любимый человек лишился рассудка и понес полную чепуху. По большому счету, настроение после визита родных было паршивое. Приходилось признать, что стихийная попытка растормошить сознание пациента, кроме любопытных фактов из его биографии, для лечения ничего не дала. Как и большинство врачей, в особенности хирургов, Николай был рационалистом и долго тешить свое сознание загадочными явлениями, пусть и чрезвычайно интересными, не мог. Оставалась последняя надежда на сегодняшнюю ночь. Если до утра ничего кардинального в сознании пациента не произойдет, все попытки растормошить его сознание пойдут на свалку.

В конце лета больных по «Скорой» везли крайне мало. За вечер еще не было ни одного, и Николай решил ночью сам подежурить подле Олега, чтоб еще раз понаблюдать за ним. Царившая в палате тишина действовала умиротворяюще. Пациент дышал ровно, сердечная мышца, сокращаясь, выдавала на мониторе обычный синусный ритм, и Николай, устроившись в кресле напротив, спокойно задремал.

Между тем, гроза, притворно отступив днем, к полуночи навалилась на город с удвоенной силой. Сквозь дремоту послышался громкий резкий звук, похожий на щелчок громадного хлыста, а ночное небо совсем рядом за окном разорвал слепящий зигзаг молнии. Вслед за этим угрожающе загрохотало, и дождевые капли изо всех сил забарабанили в стекло.

«Такие пациенты чрезвычайно чувствительны к погодным катаклизмам, — моментально приходя в себя и ощущая, как ломит затылок, — с тревогой подумал Николай, — не случилось бы самого худшего. — В этот момент у пациента резко увеличился пульс, и стало подниматься давление, — еще немного, и может произойти кровоизлияние в мозг», — испуганно подумал Николай, нажимая на кнопку экстренного вызова.

Появилась дежурная сестра, сделала успокаивающий укол и поставила капельницу. Давление и пульс постепенно стабилизировались, но к норме не возвращались.

«Лекарства уже не помогают, теперь только Провидение может спасти его», — Николай стал лихорадочно размышлять, что еще можно сделать.

— Зачем лишний раз вмешивать в земные дела Провидение Божье? — вдруг услышал он низкий, глухой шепот, звучащий откуда-то извне.

— Ты столкнулся с непознанным и находишься на перепутье. Закопавшись в хлопотах о хлебе насущном, пациент позволил смутить себя духом гордыни и потерял свой путь. Если тобою движет искренняя любовь к ближнему, ты способен помочь обрести его. Но сначала подумай, как следует: в случае неудачи тебя самого ждет крах…

Николай испуганно оглянулся: вокруг не было никого, и краем глаза заметил, что давление на мониторе медленно опускается. Он внимательно посмотрел на лицо больного, оно стало заметно оживать.

«Если сейчас сделать еще одну операцию, Олег может умереть, и тогда не видать мне больше, не только моего профессора, вообще, от самостоятельных операций отстранят. Буду полжизни ассистировать своему „безрукому“ коллеге, — осторожно подумал он. — С другой стороны, что значат такие мелочи по сравнению с человеческой жизнью, а профессор поймет, — он внезапно вспомнил почти вскользь брошенные слова с неделю назад:

„Вы слишком быстро учитесь, коллега. Скоро я, как учитель, буду не нужен“.

Словцо „коллега“ профессор произнес с легким налетом интеллигентской ехидности, давая, тем самым понять, что готов разрешить ненадолго покрасоваться рядом с ним, „великим“. Неужели, и его обуял дух гордыни? Стал подзабывать, что не больные существуют ради нашей славы, а мы, чтоб они продолжали жить. Ладно, еще будет время разобраться, — Николай в мыслях снова перекинулся на Олега. — В чем он виноват? Без хлеба насущного тоже не проживешь, особенно в наши непростые времена».

— Не хлебом единым жив человек, как бы ни была сладка краюха! Не забывай, жизнь человека на земле — всего лишь краткий миг перед вступлением в Царствие Небесное. И он в первую очередь должен думать, в каком виде предстанет перед Всевышним, когда тот призовет его на свой суд. Сказано в Святом Писании: просите и дано вам будет; ищите и найдете; стучите и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.

«О Царствии Божием судить не берусь, но насчет того, кому, сколько отмерено, готов поспорить, — мысленно возразил Николай, поняв, что общается с монахом, о котором говорил Олег. — Дело ведь не в том, что происходит с самим человеком, важно другое — он умирает для своих близких. Зачастую это происходит в столь неподходящий момент, что смерть не просто причиняет страдания, но разрушает жизнь других».

— А ты не так прост, каким представляешься на первый взгляд, если вмешиваешься в Божье провиденье! Чувствуешь в себе силы Царствие Божие на этой многогрешной земле построить?

«Вряд ли, просто людям помочь хочется, — вздохнул Николай, — а тут, то рутина заедает, то просто палки в колеса ставят».

— Ты решил вмешаться в чужую судьбу с благой целью, и сам должен понять, как помочь страждущему. Сила твоего убеждения велика, и окружающие обязательно поймут тебя. Только учти, путь этого познания небыстр, потому что пролегает не через разум, а через сердце. Для себя же запомни: как бы плохо тебе не пришлось, ни за что не заключай сделки с дьяволом. Он горазд рядиться в скромные одежды, произносить благочестивые речи и курить фимиам подлости, выдаваемой за обстоятельства выше нас. И все для того, чтоб сделать тебя бескрылым. Ибо больше всего ненавидят тех, кто умеет летать. Но нет ничего выше свободно парящего духа…

Глухой монотонный шепот пробирался все дальше, сотрясая глубины подсознания, и Николаю вдруг показалось, что если сейчас же не остановить этот поток откровений, распухшие извилины мозга просто разорвут черепную коробку. Отдаленный раскат грома вернул его к действительности, напомнив, что гроза вот-вот разбушуется снова. Он резко поднялся и, широко распахнув окно, выглянул на улицу. Насыщенный озоном вихрь ночного воздуха ворвался в палату. В этот миг совсем рядом полыхнула молния, осветив палату ослепительно белым цветом. Николай сразу ощутил себя легко и свободно, и у него в мозгу вспыхнула шальная мысль, как помочь Олегу:

«Сосуды сами должны вытолкнуть осколок тромба из опасной зоны, пока не поздно надо помочь им сделать это. Только бы успеть», — лихорадочно подумал он, вызывая медсестру…

Боль от удара затылком об асфальт при аварии снова пронизывает насквозь все существо. Сквозь мутную пелену Олег видит, что стоит по колено в черной жиже на проезжей части улицы. Чувствуя, что жижа начинает засасывать, он делает шаг и едва не провалился с головой.

«Нужно найти в себе силы и выбраться из этого болота», — думает он, чувствуя внезапный прилив сил, и тут левая ступня нащупывает спасительную опору.

Он осторожно подтягивает к ней правую и начал искать дальше. Спасительная дорожка петляет из стороны в сторону, каждый следующий шаг дается с невероятным трудом, но Олег не расслабляется ни на секунду. Наконец, сделав последнее усилие, он выскакивает на землю и слышит голос:

— В муках ты вновь обрел свой путь и старайся больше не терять его…

В поисках монаха Олег недоуменно оглянулся по сторонам и… увидел, что лежит на спине в залитой светом операционной.

— Больной открыл глаза, — послышался женский голос.

«Операция продолжается, — догадался он, узнав внушительную фигуру врача. — Это же хирург, который встречал меня у входа, — радостно вспомнил он. — Если он еще здесь, значит, все в порядке».

— Что вы видите? — громко поинтересовался тот.

— Вас вижу доктор, еще медсестру…

— А чувствуете?

— Дышать стало гораздо легче, могу вздохнуть полной грудью, — делая глубокий вздох, радостно сообщил Олег. — Я так долго спал, доктор, и видел сны: кому рассказать, не поверят, — виновато добавил он.

— Уже поверили и, слава Богу, вовремя приняли меры, — улыбнулся в ответ Николай. — Лежите спокойно, вам нельзя волноваться…

— Куда больного везти? — вмешалась медсестра, — отдельную палату долго занимать нельзя.

— Оставьте еще на сутки под мою ответственность, — попросил Николай и, борясь с наваливавшейся дремотой, неспешным шагом отправился к себе.

Всепоглощающее чувство радости от одержанной победы перехлестывало через край. Хотелось, как мальчишка, пуститься вприпрыжку по коридорам, сообщая каждому встречному, что пациент жив.

«Ну, вот и все, осталось только с родственниками напоследок побеседовать», — расслаблено подумал он, распахивая настежь окно в своем закутке.

Окутанный туманной шапкой больничный парк в багряных лучах рассвета выглядел поседевшим за одну ночь зрелым мужчиной. Николай вздохнул полной грудью и долго смотрел, как туман постепенно редеет, а вставшее солнце все сильней разбавляет кровавый багрянец неба золотистым аквамарином, словно напоминая, что затянувшаяся драма подошла к концу.

Глава 25

Ночь Ника провела в тревоге. За окном то стихало, то вновь начинало угрожающе грохотать, дождь с неистовой силой барабанил в окна, и уставший за день мозг терзали сны, один нелепее другого. Проснулась она с тревожным чувством, что сегодня непременно что-нибудь произойдет. Ранний звонок заставил ее вздрогнуть, и телефонную трубку Ника подняла с ощущением самых дурных предчувствий.

— Утром ваш муж пришел в себя, — тожественно сообщила сестра, — можете его навестить.

— Простите, что вы сказали? — решив, что ослышалась, испуганно переспросила Ника.

— Не переживайте так, он в норме, — успокоила сестра, — подъезжайте часам к одиннадцати, и не забудьте доктора поблагодарить. Николай Михайлович всю ночь, сначала дежурил подле него, а потом успешно сделал еще одну операцию…

Положив трубку, Ника сначала решила, что ей это приснилось, и для верности ущипнула себя за мочку уха. Почувствовав вполне ощутимую боль, она кинулась будить Витьку.

— Сейчас из больницы позвонили, папа в себя пришел, — прерывающимся от волнения голосом сообщила Ника сыну.

Витька рывком сел на кровати и потер заспанные глаза.

— Значит, браслет все-таки помог, — заметил он довольным тоном. — Кстати, я так и не успел рассмотреть его толком.

— Я сейчас принесу, — подхватилась Ника и, сбегав в прихожую, достала браслет из сумочки.

Взяв двумя пальцами за замочек, Витька поднес его к окну, но гранатовые зернышки остались безучастны.

— Ничего не выходит, — разочарованно протянул он.

— Подожди, нужно повернуть браслет к свету так, чтоб камни зажглись, — успокоила его Ника, вспомнив, как в палате совершенно случайно загорелись внутри гранатов огоньки. — В этот миг зазвонил телефон, — это, наверное, из больницы, — испуганно вскочив, она опрометью бросилась в прихожую.

Проводив ее взглядом, Витька на всякий случай решил еще раз проверить браслет. И тут, словно по заказу выглянуло на мгновение из рваных облаков солнце, гранаты полыхнули в его лучах и погасли.

«Словно предупредили о чем-то», — испуганно подумал он, поспешно сжав браслет в ладони.

В этот момент в комнату возвратилась Ника.

— Бабушка звонила, — сообщила она, — я ей сказала, что с папой все в порядке. Она так обрадовалась, даже речи лишилась, а потом предложила после выписки поехать в санаторий недалеко от их городка и обещала пока все разузнать.

— Знаю, он за речкой на холме, — буркнул Витька, возвращая матери браслет.

— Ничего не вышло? — удивилась Ника, увидев его обескураженный взгляд.

Сын отрицательно покачал головой.

«Что это с ним? — подумала Ника, заметив, как резко изменилось настроение сына. — Наверное, почудилось что-то, теперь говорить не хочет».

Витька внезапно повернулся и тревожно посмотрел на мать:

— От Маришки уже неделю ни ответа, ни привета, как воду канула. Может, случилось чего?

— Они взрослые люди, сами разберутся, — примирительно ответила Ника. — Собирайся, с тобой сейчас отца поддержать надо…

Первым, кого заметил Николай в конце коридора, был сын Олега, Витька. Притулившись на стульчике возле палаты, тот напряженно озирался по сторонам. Заметив спешащего Николая, Витька вскочил, как ошпаренный и бросился навстречу.

— Как отец, в норме? — протягивая руку, улыбнулся Николай.

Витька радостно кивнул:

— Я решил оставить их вдвоем, пусть поговорят!

— Врачом еще не раздумал стать?

— Ну что Вы, — смешался Витька, — как раз наоборот. У нас кафедра в вашей больнице. Можно, я Вам позвоню, когда на практику будут распределять?

— Ну, конечно, — Николай осторожно открыл дверь палаты.

Ника сидела подле Олега на кровати. Они держались за руки и, не отрываясь, смотрели друг на друга. Услышав стук открывающейся двери, оба обернулись и испуганно уставились на него, словно видели впервые.

— Пациент в норме? — и, не дожидаясь ответа, Николай повернулся к Олегу, — не расслабляйтесь, за вас теперь наши терапевты возьмутся, а им только попади в руки, одними уколами замучат.

— Не знаю, как Вас и благодарить, доктор, — воскликнула Ника, — Вы не только Олега, нас всех к жизни вернули, и, подбежав, расцеловала его.

— Судьбу благодарите, — мягко заметил Николай, — она здесь правила бал, — и, в бодром расположении духа отправился к себе.

Счастливый ход мыслей внезапно разрушила спешащая навстречу знакомая врач-анестезиолог.

— Вас срочно главный вызывает! — возбужденно сообщила она.

— Иду, — обреченно произнес Николай, предчувствуя грядущие неприятности.

Главврача он заметил издали. Тот стоял в дверях своего кабинета и, заметив Николая, приветственно помахал рукой.

— Позвольте поздравить Вас с победой, коллега, — расплылся он в торжествующей улыбке. Вы проявили себя истинным врачом с большой буквы. Конечно, с новыми прогрессивными диагностиками молодым врачам гораздо легче, но что бы они стоили без интуитивного видения общей картины заболевания. Да-с, истинному врачу от Бога без развитого чувства интуиции никак нельзя. Тем более, что медицина по-прежнему наука приблизительная. Как говорится, точный диагноз только вскрытие покажет.

«После такого торжественного вступления, пожалуй, придется заявление „по собственному желанию“ писать», — хмуро подумал Николай.

— Больного бы подержать еще в отдельной палате не помешает, — осторожно заметил он. — Я пока распорядился под свою ответственность…

— И правильно сделали, — перебил его главный, похлопав по плечу. — Дальше уже не ваша забота, разберутся, кому надо, как дальше лечить. — Нам, пожалуйста, два кофе, — кивнул он секретарше, увлекая Николая за собой в кабинет. — Николай Михайлович, — важно произнес он, пригубив из чашки и пожевав губами. — Вы уже в курсе того, что произошло? Нет? — он удивленно посмотрел на Николая. — Печальные новости из Питера. Вчера ночью наш многоуважаемый коллега, как говорится, приказал долго жить…

Николай кинул на главного непонимающий взгляд, тот явно и не думал шутить.

— Как это произошло? — поинтересовался он хриплым голосом.

Тот понимающе кивнул:

— И у меня в голове не укладывается, сказали — нелепая случайность. Ночью в Петербурге тоже гроза разыгралась. Наш коллега, находясь у себя на даче, вышел под утро на крылечко полюбоваться на грозовое небо, подышать озоном при грозовых разрядах, он любил это делать, и назад больше не вернулся. Жена проснулась, выскочила на улицу, а он мертвый на крылечке сидит. При вскрытии оказалось: тромб оторвался и закупорил легочную артерию. Мгновенная и легкая смерть — дай Бог каждому, — голос у главного дрогнул. Махнув рукой, он неуклюже повернулся и достал из нижнего ящика стола початую бутылку коньяка и два стаканчика, — давайте помянем коллегу, он был настоящий Мастер, — неожиданно изрек главный патетическим тоном.

— Помните, что Воланд говорит на Патриарших Берлиозу?

«Человек смертен, и самое странное, внезапно смертен!» — главный по-мальчишески шмыгнул носом, и сразу стал похож на доцента кафедры общей хирургии, каким его впервые увидел Николай.

— Как сейчас помню, мы тогда все повально увлекались «Мастером и Маргаритой». Он единственный, который не воспринимал романа, повторяя при всяком удобном случае, что Булгаков не удался, как врач, и потому встал на путь сочинительства, — главный усмехнулся и покачал головой. — Наш коллега, чуть ли не единственный на курсе, всерьез воспринимал всякие фантастические по тем временам научные идеи. Кто тогда мог знать, что буквально через пару десятков лет они станут самими эффективными методами лечения на сердце, а он прославится на этом поприще.

«Зачем все эти воспоминания? — попытка оправдаться задним числом, но за что?» — подумал Николай.

— Я думал: вы не знакомы, а, оказывается, знаете друг друга, — удивленно заметил он.

— Встречались когда-то в молодости, — разливая по второй, пояснил главный. — Потом жизнь развела. У него родители из старой интеллигенции, связи в Питере, хорошая квартира в капитальном доме на Мойке. Короче, все условия для занятий наукой в уважаемой клинике. А я — приезжий, женился на такой же сокурснице-провинциалке, и для того, чтоб зацепиться за Москву, пришлось использовать административные связи ее отца в столице. Но лично я нисколько об этом не жалею, далеко не факт, что из меня получился бы хороший хирург, а здесь я пока чувствую себя на своем месте… Послезавтра похороны, я попросил бы Вас, Николай Михайлович, съездить одним днем в Питер и проводить нашего уважаемого коллегу, так сказать, в последний путь. Только умоляю, никакой отсебятины, венок от всего коллектива я оплачу.

— Конечно, конечно, — удрученно пробормотал Николай. — Операция теперь, конечно, отменяется? — осторожно поинтересовался он.

— Ну почему же? — вздохнул главный. — Живое живым, мы думали все утро и решили поручить операцию лично Вам. Я созвонился с ведущими специалистами, и они все в один голос поддержали вашу кандидатуру. Вы согласны? — внутренне приготовившись к совсем другому разговору, Николай ошеломленно кивнул. — Тогда дерзайте, пусть наша клиническая больница будет в числе самых передовых, предлагаю выпить за это! Кстати, — по-отечески добавил он, опрокинув еще стаканчик, — бригаду на предстоящую операцию формируйте сами, я вмешиваться не буду…

Событий в это утро произошло столько, что обратный путь в ординаторскую Николай, нисколько не стесняясь, проделал вприпрыжку. Как когда-то в молодости перепрыгивая через две ступеньки, он спустился по лестнице и столкнулся в дверях с анестезиологом.

— Я уже в курсе, выражаю вам свое искреннее соболезнование, и заодно поздравляю, наконец-то справедливость восторжествовала! — задиристо заявила она.

— Идиотское ощущение, словно я что-то украл у покойного, — удрученно признался Николай. — Умом понимаю, что дело страдать не должно, и больным, особенно тяжелым, по большому счету наплевать, что мы такие же люди, но все-таки как-то не по себе.

— Вы в ассистенты кого брать будете? — вежливо поинтересовалась анестезиолог. — Наш обожаемый «безрукий» коллега поскользнулся у своего дома на собачьем дерме, упал и сломал локтевой сустав. Теперь будет в гипсе месяца полтора-два. Хочет подать в суд на соседа, хозяина собаки, — пояснила она в ответ на удивленный взгляд Николая.

«Мистические сутки, как в романе моего коллеги Булгакова: Мастер во время грозы над городом отходит в мир иной, — ошеломленно думал Николай, возвращаясь домой. — Все-таки не зря Булгаков вместо врача стал писателем. Теперь ноша, которую мне пришлось бы нести в одиночку, не так тяжела… Не надо все списывать на таинственные силы, — одернул он себя. — Скорей всего, это просто совпадение. Во время грозы должен был скончаться Олег, но вместо этого, пока я мысленно общался с монахом, организм внутренне мобилизовался, и он стал приходить в себя. И, слава Богу, иначе, как бы я посмотрел в глаза его жене и сыну… Жаль, профессора, но человек он был непростой. Послезавтра похороны, съезжу, отдам дань, все-таки он меня многому научил и прикрывал, когда нужно. Теперь, случись что на операции, все шишки посыплются на меня. С начальства взятки гладки, будет наблюдать со стороны, и делать выводы. Но зато вопрос с Америкой решен раз и навсегда».

Глава 26

Могучие, в два обхвата липы походили на Атлантов, поддерживающих своими кудрявыми верхушками небосвод на заоблачной высоте. В канун бабьего лета небесное покрывало расчерчивалось по ночам искорками падающих звезд. Но чтоб загадывать желание, Олегу приходилось всякий раз до отказа запрокидывать голову и долго ловить взглядом их следы в лоскутках еле уловимо серебрящейся густой синевы.

Уже неделю он жил в санатории, расположенном на заросшем вековыми липами и елями холме. Начинался холм у перекатов речушки и своей формой напоминал гигантскую желто-зеленую волну, готовую всей своей тяжестью обрушиться на опоясывающее шоссе с окрестностями, и застывшую в последний момент в вечном раздумье.

День Олега начинался с долгой прогулки по дорожкам терренкура. С обрывистых склонов холма хорошо просматривались знакомые места: речушка, прихотливо петляющая по обширному золотистому полю, и, за ним, городок, в котором жила матушка. Окружавшая обстановка, особенно вековая липовая аллея, так напоминали далекое детство, что вместо унылой санаторной скуки Олег погрузился в атмосферу воспоминаний.

В них по прошествии времени, собственные сны настолько тесно сплелись с рассказами матушки, что представлялись теперь единым целым, правда, не без темных пятен. Встречая Нику, он всякий раз вспоминал, как в некоторых снах говорил с молодой женщиной, очень похожей на нее. Родные сами избегали разговоров на подобные темы, и однажды он решился спросить у Ники напрямик. При всей кажущейся простоте, вопрос поставил ее в тупик.

«Говорить или не говорить? — испуганно задумалась Ника. — И так, и эдак это может привести к нежелательной реакции… Лучше сказать, как есть, — решила она после раздумья, — иначе эта мысль будет продолжать мучить его».

— Я была у тебя дважды, — осторожно ответила она. — Ты смотрел на меня и вспоминал, как…. — она на мгновенье запнулась, — как какой-то Андре жил в Праге.

— Во сне этот Андре принял тебя за мою бабушку Натали, — кивнул Олег. — Как ты думаешь, это простое совпадение? — помявшись, поинтересовался он.

— Нет, — покачала головой Ника, — все гораздо проще: если отбросить прически и прочий антураж, она и я — в молодости одно лицо. Я это сразу заметила, когда твоя матушка стала показывать фотокарточки 30-х годов, которые из Петербурга привезла. Посмотри сам, — она достала из сумочки пожелтевшее от времени фото с вырезанными фигурными краями и протянула мужу.

Олег долго смотрел на улыбающуюся молодую женщину в белой кофточке с рюшами и стоящего рядом мальчика в матроске — своего отца, потом перевел взгляд на супругу, словно видел ее впервые, и, чувствуя, как пелена обволакивает сознание, присел на стоявшую рядом садовую скамейку. — Что с тобой? — испугалась Ника, сжимая его руку, — может, врача позвать?

— Все в порядке, — успокоил ее Олег, чувствуя, как после секундного затмения пелена рассеялась и голова снова стала ясной. — Выходит, наша первая встреча на Тверском была не случайной. Расскажи кому, не поверит… Этот Андре вспоминал о каком-то гранатовом браслете, — внезапно вспомнил он. — Скажи, он действительно существовал или это плод моего воображения?

— Он и сейчас существует, — подтвердила Ника. — Наш сын вместе твоей матушкой разыскали его в Петербурге.

Олег удивленно покачал головой:

— В детстве она мне рассказывала, как в повести Куприна гранаты предсказали человеческую судьбу. Этот браслет примерно того же времени, а сколько судеб он предсказал… Можно на него посмотреть? — вдруг загорелся он.

— А ты не боишься еще раз испытать судьбу, вдруг камни вспыхнут и снова что-то напророчат? — попыталась урезонить его Ника.

— Лучше раньше, чем позже, коль на роду написано, — невесело усмехнулся Олег.

— Я нашему Витьке историю с камнями рассказала, — призналась Ника, доставая браслет из сумочки. — Он загорелся и принялся его на свету вертеть.

— И что же? — напрягся Олег.

— Он вертел так, и эдак, сказал: ничего не вышло. Но по-моему, что-то скрывает.

— Какая изящная штучка, — заметил Олег, положив браслет на ладонь и любуясь потемневшими от времени серебряными кружевами, — и старинная к тому же, — добавил он, поглядев на надпись и задумался…. — Сколько раз видел его во снах, а в руках держу впервые. Помню еще, как последнем сне в солнечных лучах загорелись камни, — осторожно взяв за замочек, Олег поднял браслет и развернул к свету.

Внезапно вокруг резко потемнело. Олег удивленно поднял голову: над липовой аллеей, как раз в том месте, где еще с минуту назад ярко светило солнце, сгустились облака. Плотно занавешенное ими, оно теперь походило на разбитый желток в яичнице. В досаде, что ничего не вышло, Олег уставился на небо, ожидая, когда солнце выглянет снова. Но вместо этого облака стали наливаться свинцовым цветом, и ему вдруг показалось, как на мгновенье в самой глубине сгущающегося свинца мелькнуло ухмыляющееся лицо монаха в капюшоне. Возможно, это был обычный атмосферный эффект, который часто сопутствует перемене погоды. Но воображение Олега сразу же настолько разыгралось, что он вмиг забыл о браслете.

«Опять монах появился, не случилось бы чего!» — с тревогой подумал он.

— Хватит на сегодня, — решительно объявила Ника, заметив, что мужу не по себе. Она деликатно забрала браслет и положила его в сумочку.

— Лучше, убери-ка его подальше, вообще, с глаз долой. А то, опять какую-нибудь беду накличет, — внезапно заявил Олег. — На старости лет будем разглядывать эту фамильную драгоценность и вспоминать.

Ника облегченно кивнула:

— Я, пожалуй, пойду, сегодня Маришка должна звонить. А ты, приляг, и так слишком много впечатлений.

Олег проводил ее тревожным взглядом и вернулся в палату, полный самых мрачных предчувствий. Он уже свыкся с мыслью, что монах остался в прошлом, и практически не спал всю ночь, ворочаясь с боку на бок и мучительно размышляя, что могло означать его появление и ухмылка.

Ника действительно вернулась наутро. По ее озабоченному лицу Олег сразу понял: что-то произошло.

— А где наш дорогой сын, он разве не приехал с тобой? — осторожно поинтересовался он.

— Не переживай, с ним все в порядке, — успокоила Ника. — Сегодня вместе с твоей матушкой они договорились копать картошку, а завтра сменят меня на посту.

— Стоит ли так надрываться, ее на рынке сколько угодно и на любой вкус, — недовольно заметил Олег.

— Твоя матушка не использует химию, только органические удобрения, — назидательно заметила Ника.

— Запах от них за версту, как на скотном дворе, — пробурчал Олег. — Не томи, по физиономии вижу: что-то случилось.

— Вчера с Маришкой говорила, — Ника внимательно посмотрела на мужа, — у нее семь пятниц на неделе: теперь снова рожать собралась. Теперь они уже точно не вернутся.

— Зачем же она нашему Витьке мозги крутила! — недовольно воскликнул Олег.

— Ну, во-первых, сначала сама не знала. А потом, поразмыслив, поняла, что переезд брата — идея «фикс»… Не переживай, дети они еще, — Ника потрепала мужа по плечу. — Не ведают, что творят, а мы расхлебываем.

— Но ведь они там едва устроились, не трудно ли будет с двумя детьми? Или они рассчитывают, что с ребенком будешь сидеть ты? — Олег выжидающе посмотрел на супругу.

— Пусть сватья отдувается. Заварила сама кашу, теперь будет расхлебывать. А я тебя одного не уставлю, даже не рассчитывай, — успокоила его Ника. — Знаешь, чисто по-женски я Маришку понимаю, — неожиданно добавила она.

— Что ты имеешь в виду? — удивился Олег. — На мой взгляд, сначала на ноги надо бы встать, а потом уже о детях думать.

— Тебя всю жизнь окружала обстановка, которую ты привык не замечать, а там все другое, — покачала головой Ника. — Ощущение новизны быстро проходит, выясняется, что оно чужое. Гера ходит на службу, там общается, Маришка дома одна. Попыталась своего брата переманить, чтоб какой-то родной человек был рядом, и поняла, что это не так просто. Признаваться, что ностальгия замучила, гордость не позволяет, а двое детей — это уже полноценная жизнь на новом месте. Чтоб чужая земля стала своей, в нее надо корни пустить, да и муж никуда не денется.

— Никогда не думал, что женщины такие умные, — притворно вздохнул Олег.

— Не переживай, это происходит на интуитивном уровне, — успокоила его Ника. — Так природой устроено, чтоб человеческий род не прекращался…

Ника продолжала что-то объяснять, но Олег уже не слушал супругу. Очередной поворот в жизни американских детей был достаточно крут, но, по крайней мере, появилась определенность.

«Надо вспомнить, как давно у нас с Никой была близость? — внезапно подумал он. — Месяца два назад, если не больше. Когда Маришка с Герой появились этим летом, все пошло наперекосяк. А может, их приезд только подтолкнул давно назревавшую осень в отношениях?»

Чтоб как-то проверить свою догадку, он невзначай взял супругу за руку и погладил ей ладонь подушечками своих пальцев. В ответ Ника сжала его ладонь и испуганно оглянулась по сторонам.

— Я тоже страшно соскучилась, — еле слышно призналась она. — Потерпи, милый, еще немного, мы очень скоро наверстаем упущенное.

Глава 27

После отъезда супруги Олег долго и бесцельно слонялся по опустевшим аллеям парка. Рассказ о решении Маришки возымел неожиданное действие: он внезапно осознал, что выздоровление не за горами и пора подумать, как жить дальше. Ничего путного в голову не приходило, и мысли незаметно перекинулись на недавнее прошлое. Олег вспомнил умершего отца и устыдился, как бы ни были тяжелы обстоятельства, у того никогда не опускались руки. Из какого источника черпалась эта неиссякаемая жизненная сила? Может, приобретенная в детстве привычка к скитаниям закалила его?

И сразу в памяти всплыл сон, как Павлик с Натали пересекали границу Советской России. Это было вторым темным пятном прошлого.

«Интересно, за какие заслуги им разрешили это в такое непростое время? — подумал Олег. — Надо будет завтра спросить у матушки, может, она что-то забыла рассказать».

Матушку с Витькой он заметил издалека, прогуливаясь после завтрака возле входа в санаторий. Они шли от автобусной остановки и о чем-то оживленно спорили.

— Как здесь хорошо, — вдыхая прозрачный с легким смоляным настоем воздух, — восхитилась матушка, целуя сына в щеку. — Сколько раз, проезжая мимо, смотрела на этот островок со стороны, отцу не раз предлагала здесь полечиться, но… не сложилось.

— Пап, ты хорошо выглядишь, — заметил подошедший Витька. — Вчера я фильм по телевизору смотрел про Савву Морозова. Сейчас мы шли и обсуждали, в этой усадьбе у него в гостях Чехов с Горьким и Станиславский бывали?

— В этой, здесь даже музей какой-то есть, и знаменитая липовая аллея, которую жена Саввы Зинаида, по слухам, лично высадила, — усмехнулся Олег. — А с чего это тебя так волнует?

— Надо знать свою историю, тем более, когда она у тебя под боком, — веско заметил Витька, — не возражаете, если я схожу, посмотрю?

— Ну, конечно, — согласился Олег, поворачиваясь к матушке. — Наверное, меня выпишут уже скоро.

— Не рано ли? — она тревожно посмотрела на сына. — Подобная встряска организма бесследно не проходит. Скажи прямо, ты сейчас помнишь, что видел в своих снах в больнице?

— Помню, — признался Олег, — они сплелись с твоими рассказами в целостную единую историю, которую я все чаще воспринимаю, как свою. Скажи, ты мне все рассказала? — неожиданно поинтересовался он.

Матушка пожала плечами:

— Могла что-то, и забыть, лучше сам напомни.

— Я долго думал и, так и не смог понять, как наш отец в шестилетнем возрасте с бабкой Натали смогли в те годы вернуться в Россию, и здесь их никто не тронул? — пояснил Олег.

— Я этого не знаю, могу лишь догадываться, — подумав, ответила матушка. — Однажды моя знакомая рассказывала, как в самом начале 20-х в наших краях появился какой-то важный комиссар лет пятидесяти, говоривший с легким гортанным акцентом. Он долго бродил по развалинам усадьбы, а потом ее мать доставили в местное отделение ЧК. Там этот комиссар стал ее расспрашивать о бывших хозяевах усадьбы и попросил вспомнить: видела ли я у Натали какой-нибудь браслет. Подумав, она подтвердила, что Натали в 17-том году показывала гранатовый браслет в изящной серебряной оправе и надписью «Моей дорогой Софи», похваставшись, что его подарил ее жених Андрей. При последних словах комиссар страшно разволновался и отпустил ее с миром, даже распорядился, чтоб им привезли дров.

Но этим история не закончилась. Ближе к концу 20-х ее мать разыскала сама Натали. Она приехала в гости вдвоем с маленьким мальчиком Павликом. Мои знакомые сначала страшно перепугалась, решив, что та живет под чужим именем. Но Натали успокоила, сказав, что вернулась из эмиграции абсолютно легально.

«Вы должны помнить Андрея, — грустно добавила она. — Он скончался в Праге от несчастного случая. Павлик — его сын. После смерти папы я осталась вдвоем с ребенком без средств к существованию. Нас поддерживал, как мог, друг Андрея, но долго так продолжаться не могло. И тут, как гром среди ясного неба: меня пригласили в посольство Советской России и стали допытываться, имею ли я гранатовый браслет. К счастью, он был у меня с собой, я сняла с руки и показала. Они долго рассматривали браслет, потом удовлетворенно кивнули.»

«Нам известно, что вы еле сводите концы с концами. Не пора ли вернуться на Родину? Вам есть, где в России остановиться?»

Я вспомнила о сестре Андрея в Ленинграде и радостно кивнула в ответ, и очень скоро мы все получили советские паспорта. Но почему они выбрали из всей массы эмигрантов именно нас с Павликом, я так и не поняла, а спрашивать побоялась, — недоуменно добавила Натали.

Вам покровительствует кто-то из важных большевиков, — сообщила Натали мать моей знакомой, — но почему, я тоже не могу понять, — и рассказала о визите комиссара. Потом они все вместе навестили старый парк, посмотрели на развалины и Натали уехала.

— И больше не приезжала? — поинтересовался Олег.

— Это неизвестно, мою знакомую вместе с матерью скоро забрали…

Натали терзалась этим всю жизнь. Как-то, однажды, даже мне осторожно обмолвилась об этом, — усмехнулась матушка. — Признаться, я тоже для себя так и не смогла найти убедительного объяснения.

— Говоришь, этот комиссар говорил с едва уловимым гортанным акцентом… Думаю, это был настоящий отец Андрея, — задумчиво заметил Олег, вспоминая свое первое сновидение. — Только он мог знать о браслете, так как сам подарил его Софи. Его сослали в Сибирь, видимо он сумел бежать из ссылки, узнал о ее смерти и рождении сына, и эмигрировал в Европу. А уже в революцию вернулся в Россию и стал его разыскивать.

Матушка удивленно уставилась на Олега:

— Откуда это тебе известно?

— Я видел их обоих, как сейчас тебя, — признался Олег. — Цветущую барышню Софи и молодого человека в студенческой тужурке. Наблюдал, как они познакомились, провели вместе ночь в сочельник, а на святки он подарил ей этот браслет… Помнишь, ты однажды рассказывала, как братья монаха убили? — вдруг вспомнил он. Так вот, они здесь ни при чем. Полячка знала, что ночью монах с младшим братом на ступеньках часовни должны встретиться, подкралась незаметно и кинжалом заколола. Поэтому ее дочь, чтоб получить прощение, завещала все своему воспитаннику…

— Господи, какие страсти… Честно говоря, рассказывая тебе историю усадьбы, я сама никогда не думала, что это может зайти так далеко, — задумчиво произнесла матушка. — Впрочем, ничего удивительного, обстоятельства изменились, а страсти человеческие остались такими же. Хватит об этом, скажи, ваша Маришка в обозримом будущем возвращаться не думает?

— Похоже, они с мужем решили там остаться, — сразу нахмурился Олег. — Вчера Маришка звонила. Сообщила, что беременна. Ребенка будет рожать в Штатах. Так что скоро в нашей семье появятся коренные жители Америки.

— Что это тебя так заедает? — удивилась матушка. — Аляску русские еще более двухсот лет назад завоевали. Может, экспансия продолжается? И потом, не забывай: рожать детей — главное предназначение женщины. И если она этого сама захотела, значит, начала взрослеть.

— Лучше бы подождать немного, пока все устроится, — неуверенно возразил Олег.

— А что должно устроиться? Учти, мы зависим от обстоятельств ровно настолько же, насколько они зависят от нас, — матушка задумалась. — Я вдруг вспомнила послевоенные годы. Думаешь, легче было? В основном женщины, которые без мужиков остались, еле концы с концами сводили. И рожали, несмотря на обстоятельства… Мне твою Нику чисто по-женски жалко, — неожиданно призналась она. — Как не избита эта истина, но она в первую очередь мать, и оба, Маришка и Витька ее дети в равной степени. Теперь между Москвой и Штатами будет разрываться.

— А мне что прикажешь делать? — вздохнул Олег.

— Не обижайся, но тебе уже пора окончательно повзрослеть.

— Я и так уже достаточно взрослый, — недовольно заметил Олег, — или ты забыла?

— Если имеешь в виду, что научился обеспечивать семью, то конечно, этот этап ты прошел, — улыбнулась матушка. — Но мужчина взрослеет всю жизнь. Учти, твои дети уже выросли, сама жизнь изменилась, и они смотрят на нее несколько иначе, чем ты. Не пытайся ничего переделать, прими все, как некую данность бытия, а когда окончательно придешь в норму, попробуй сам немного перестроиться.

— Ты предлагаешь вернуться в институт на копеечную зарплату? А жить на что?

— Ничего постыдного в твоей нынешней работе нет, — решительно заметила матушка. — Но учти: материальное благополучие — это лекарство на короткое время. Очень скоро оно начинает разлагать души, особенно молодые. И потом, стоило ли для этого такой институт заканчивать?

— Я уже думал об этом, — недовольно поморщился Олег.

Матушка беспокойно оглянулась по сторонам и посмотрела на часы. — Куда же Витя запропастился? Как назло, небо хмурится, с минуты на минуту дождь пойдет. Мы с ним еще не всю картошку выкопали.

«Дело-то не в картошке, — поглядев с уважением на бодрую матушку, — сообразил Олег. — Она — молодец, держит себя в тонусе».

— Вон у елки белок кормит, — посмотрев по сторонам, он помахал сыну рукой.

Олег проводил их до выхода из санатория и долго глядел, как две фигурки, оживленно обсуждая что-то, идут к автобусной остановке.

«Старая и малый, а понимают друг друга с полуслова. Интересно, о чем они сейчас говорят. А ведь, наверняка, есть о чем, — внезапно догадался он. — Не случись эта поездка в Питер за браслетом, неизвестно еще, на каком свете оказался бы я сейчас».

Заметив подошедший автобус, Олег двинулся назад и, скорее, по привычке окинул взглядом небо над санаторием. Погода начинала портиться, и над вековыми липами стали сгущаться облака. Он невольно напрягся, ожидая, что вот-вот проступят контуры знакомого лица в капюшоне, чтоб напрочить новую беду. Но вместо этого из облачного свинца неожиданно зарядил мелкий противный дождь.

«Слава Богу, значит, теперь все будет в норме», — с облегчением решил Олег.

И вдруг ощутил легкое покалывание где-то в глубине своего существа.

«Что это, опять возвращается прежняя боль? — испуганно подумал он. — Или все же матушка права, и мне пора окончательно повзрослеть».

P.S.

Прожить без боли нельзя, ее можно только разделить с окружающими, и тогда она будет ощущаться не так остро. Ведь, что сама жизнь, как не ряд необъяснимых случайностей с болевым исходом, зачастую причудливо сцепленных друг с другом. Важно, что итог практически всегда вполне закономерен.

2015-17 гг. Дополнено 2021 г.

Content

Юрий Андреев
Раздели мою боль

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27