Былины в записях и пересказах

XVII—XVIII веков

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящим томом открывается публикация произведений народного поэтического творчества в издании «Памятники русского фольклора».

В «Памятниках» будет осуществлено при единстве научных принципов издание материалов по основным жанрам фольклора — былинам, историческим песням, сказкам, причитаниям, народной песенной лирике, частушкам, пословицам и поговоркам, загадкам. Значительное место займет издание целостных фольклорных собраний, сложившихся в результате экспедиционной работы научных учреждений и отдельных собирателей, преимущественно в советское время. В других, сводных томах будут систематизированы материалы по отдельным жанрам, находящиеся в разных архивохранилищах, а также рассыпанные по различным сборникам и периодическим изданиям, нередко мало доступным исследователям и не известным широкому читателю. Каждый из томов «Памятников русского фольклора» будет иметь вполне самостоятельное научное значение, раскрывая важные явления в художественной культуре русского народа.

В настоящем томе собраны: 1) записи былин и их пересказов, которые встречаются в рукописях XVII — начала XIX века и имеются, притом далеко не все, в разрозненных публикациях; 2) публикации былин в изданиях XVIII века. Таким образом, данное издание вместе со сборником Кирши Данилова знакомит с записями былин в период до начала научного их собирания, т. е. до 30-х годов XIX века, когда развертывается собирательская деятельность П. В. Киреевского.

Основная часть состава тома — тексты из рукописей XVII — начала XIX века. Они располагаются по сюжетам. Вначале помещены героические воинские повествования о борьбе киевских богатырей с врагами русского народа, затем — пересказы былин о сватовстве и былин новеллистического характера.

В конце группы текстов героического содержания публикуются варианты «Сказания» о киевских богатырях, ходивших в Царьград, хотя сюжет этого произведения не известен в устной традиции и скорее всего и не существовал в ней. Тем не менее по своему содержанию, основанному на былинном материале, и особенностям литературной судьбы «Сказание» примыкает к публикуемому в данном разделе материалу.

В тех случаях, когда один и тот же сюжет представлен несколькими или многими текстами, они группируются по версиям, редакциям и степени близости друг к другу.

Тексты, сохранившие былину в ее стихотворном облике, даются в двояком виде: 1) по рукописи и 2) с разделением на стихи. Стихотворные тексты даны в «Приложениях».

Часть тома образуют тексты из печатных изданий. Здесь, кроме собственно былин, мы печатаем и опубликованные в XVIII веке баллады, близкие по своему эпическому характеру и некоторым особенностям поэтики к былинам, те баллады, которые по установившейся в науке традиции включались в сборники былин как особый вид русского эпоса. В этот раздел вошли и тексты из рукописного сборника начала XIX века, по характеру записи примыкающие к печатным публикациям.

В «Приложения», кроме воспроизведенных в стихотворной форме текстов рукописных сборников, включены некоторые материалы, относящиеся к жизни былины в литературных кругах XVIII века и имеющие значение для истории русского эпоса: несколько текстов, являющихся обработкой в литературной манере XVIII века былинных сюжетов, а также упоминания о былинах и фрагменты былин, которые имеются в трудах деятелей русской литературы и науки XVIII века.

В задачу вступительной статьи входит общий обзор и характеристика публикуемого материала. В ней выясняется вопрос о соотношении рукописных текстов XVII — начала XIX века с устной былинной традицией и о значении этих текстов для истории эпического творчества, отмечаются особенности литературной жизни этих текстов. Первая тема — рукописные тексты о богатырях и устная былинная традиция — разработана А. М. Астаховой, вторая — литературная судьба этих текстов — В. В. Митрофановой.

Раздел о записях и публикациях былин в песенниках XVIII века и об отражениях былинного эпоса в литературе этого времени, а также части, излагающие основные факты в изучении рукописных текстов о богатырях, написаны А. М. Астаховой.

Комментарий содержит сведения археографического и текстологического характера (В. В. Митрофанова) и отмечает основные особенности содержания и стиля каждого текста (А. М. Астахова). В общей части комментария указаны принципы издания текстов.

Тексты и «Приложения» подготовлены А. М. Астаховой, В. В. Митрофановой и М. О. Скрипилем, безвременная кончина которого прервала его работу над изданием. Разделение текстов на стихи в «Приложениях» принадлежит А. М. Астаховой. Указатели и словарь составлены А. М. Астаховой и В. В. Митрофановой.

БЫЛИНЫ И ИХ ПЕРЕСКАЗЫ В РУКОПИСЯХ И ИЗДАНИЯХ XVII—XVIII ВЕКОВ

1

В старинных рукописях, начиная с XVII века, в сборниках и отдельных списках встречаются особого типа тексты, содержащие былинные сюжеты и именуемые «Повестями», «Сказаниями» и «Историями» (или «Гисториями»). В них донесено до нас десять былинных сюжетов, некоторые в единичных текстах («Михаил Данилович», отрывок — «Алеша Попович и Тугарин», «Иван Годинович»), другие — в нескольких («Ставр Годинович», «Михаил Поток», «Сухан») и даже во многих списках («Илья Муромец и Соловей-разбойник»). Три сюжета, входящие в эпос об Илье Муромце («Илья и разбойники», «Илья и Идолище», «Исцеление Ильи-сидня»), встречающиеся в устной традиции и как самостоятельные былины и в контаминации с другими сюжетами, в записях XVII — начала XIX века известны только в объединении с сюжетом «Илья Муромец и Соловей-разбойник».

Одним из главных вопросов в изучении этих текстов является вопрос о самой природе и происхождении их, о том, что же это такое: запись ли это устных народных произведений с голоса или по памяти, и какова в этом случае степень точности записи, прозаический ли пересказ когда-либо услышанной былины, подобный тем пересказам-побывальщинам, которые встречаются в сборниках былин XIX—XX веков, и кому тогда принадлежит подобный пересказ — исполнителю или писцу, автору записи, или это своеобразные обработки былинных сюжетов в виде повестей, быть может и сказок, созданных на основе былин? Вопрос этот до сих пор не разрешен, хотя ряд ученых в той или иной мере касался его, главным образом в применении к тем текстам, которые входили в поле их зрения.

Слабо освещен в науке и вопрос о литературной жизни повествований о богатырях. Правда, об отличиях текстов друг от друга, о группировке их на редакции говорилось при каждой новой публикации, но вопрос о том, какова специфика жизни текстов, имеем ли мы дело со случайными, механическими изменениями или с какими-то закономерными результатами работы книжника, не разрешался.

Многие тексты носят явные следы редакторской работы. Каков же смысл этой работы, похожа ли она на работу редакторов других древнерусских произведений, как и с какими целями изменялся текст, что оставалось от первоначальной записи и как писцы-редакторы относились к былинным особенностям своего оригинала? Наконец, какими литературными явлениями вызваны записи былин в рукописных сборниках, какие процессы развития литературы дали им возможность жить в этих сборниках, где ближайшие соседи повествований о богатырях? Вот те вопросы, которые неизбежно возникают при изучении рукописных повествований на былинные сюжеты.

Л. Н. Майков, один из первых публикаторов рукописных записей былинных сюжетов, высказал свои предположения об известных ему шести текстах XVIII века, излагающих былину об Илье Муромце и Соловье-разбойнике, и о списке XVII века — «Повести» о Михаиле Потоке, которую он впервые опубликовал.

Группу текстов об Илье Муромце он считал воспроизведением былины прозой, без соблюдения размера стихов, отчего эти тексты «и писаны сплошными строками». Кроме того, он отметил, что «писавшие принуждены были подправлять свое изложение оборотами речи и спайками в книжном стиле».[1] Майков видел в этих текстах именно пересказ, а не литературную обработку. Это ясно из той аналогии, которую он проводил между данными рукописными записями и былинами с разрушенным стихом в записях XIX века. Напомнив замечания А. Ф. Гильфердинга о том, что олонецкие сказители затруднялись передавать былины «пословесно», без напева, и потому, если собиратель прерывал их и просил повторить то или иное место, они переходили на прозаический пересказ, Майков сопоставил с этим процесс занесения былин в рукописи в XVII—XVIII веках: «Полуграмотные записыватели их, следя только за их содержанием, а не за напевом и не за размером, не умели уловить все тонкости последнего, и, понятно, их записи сами собою облеклись в прозаическую форму». Иной, более совершенный, характер записи он видел в сборнике Кирши Данилова, где хотя былины тоже записаны без разделения на стихи, но сохранен песенный склад былин. Сборник этот, по словам Майкова, «обличает руку более искусного собирателя», сумевшего «приблизиться к тем приемам, которые употребляются современными собирателями».[2]

Среди всех известных ему текстов об Илье Муромце Майков выделяет список № 82 собрания И. Е. Забелина как изобилующий чисто книжными выражениями и даже вставками, которые, по его словам, «напоминают обработку русских сказок в известном старинном сборнике М. Д. Чулкова».[3] Майков отмечает также, что разрушение стиха и вставки книжных выражений преимущественно появляются в местах, которые, по терминологии А. Ф. Гильфердинга, могут быть названы «переходными» и которые при записывании «представляют наибольшую трудность».[4]

В дальнейшем, при копировании с более старых оригиналов, тексты еще более отходили от устного источника и вследствие пропусков и искажений, и потому, что писцы могли независимо от оригинала «знать и держать в памяти нить всего сказания», а следовательно, и вносить кое-какие изменения от себя. Все тексты об Илье Муромце Майков считал определенно такими копиями.

Чтобы выбрать наиболее правильные чтения для восстанавливаемого им прототипа, Майков сравнивает отдельные выражения текстов об Илье Муромце с воинскими и историческими повестями XVII века, с повестью о Еруслане Лазаревиче. Но эти сопоставления, как и сравнение текстов об Илье между собою, нужны ему только для того, чтобы отделить искажения, внесенные переписчиками, восстановить механические пропуски, избрать наиболее близкий прототипу текст, который он и находит в списке ГПБ. Q. XVII. 194 (№ 1). Вопрос же о том, как изменялись тексты повествований об Илье Муромце, насколько далеко ушли дошедшие до нас от первоначальной записи, остался неосвещенным.

Что касается «Повести» о Михаиле Потоке, то Майков готов был допустить, что она записана «либо по памяти, либо с „пословесной“ передачи былины», поскольку в тексте «еще уцелели в изобилии такие слова — союзы, местоимения: что, как, сам, которые в устных пересказах встречаются в значении частиц, прибавляемых не для смысла речи, а для более стройного течения стиха».[5] Остальные два известные ему по публикации Н. С. Тихонравова списка с изложением той же былины Майков считал копиями, но вопроса о возможной генетической их связи с «Повестью» XVII века не ставил.

Если Майков довольно отчетливо рисовал процесс занесения в рукописи текстов с былинными сюжетами, то другой ранний публикатор таких текстов, Н. С. Тихонравов, по существу обошел этот вопрос, ограничившись определением, представляет ли данный текст копию или оригинал. Вопроса же о происхождении оригинала он совершенно не касался.

Не затронут этот вопрос и В. Ф. Миллером, посвятившим специальный этюд анализу текстов на сюжет былины «Илья Муромец и Соловей-разбойник».[6] Его точку зрения нельзя определить и по употребляемой им терминологии. Она неустойчива и, по-видимому, не имеет под собой принципиального обоснования. Он то говорит о «древнейших старинных записях былин», то называет эти записи «сказками старинной записи», употребляет также и термин «пересказ», не разъясняя нигде эти наименования.

А. Н. Веселовский и А. И. Станкевич коснулись вопроса о происхождении лишь тех текстов, которые они публиковали. Веселовский говорил, что «Гистория» о Михаиле Даниловиче «не что иное, как прозаический пересказ былины, стих которой иногда легко восстановить, удалив ненужные повторения».[7] Станкевич об отрывке былины об Алеше Поповиче и Тугарине сказал, что этот текст, отразивший черты живого местного говора и сохранивший явные следы стихотворной речи, «по-видимому, записан прямо со слов какого-либо певца былин, и записан притом чрезвычайно точно».[8]

М. Протопопов в своей заметке «Новая „повесть“ об Илье Муромце»[9] повторяет концепцию Майкова, на которого и ссылается.

Не внесли ничего нового и более определенного вплоть до последнего времени и публикаторы старинных текстов в советское время, поскольку они интересовались главным образом вопросом, является ли данный текст копией или оригиналом. И только П. Г. Ширяева, сравнив публикуемый ею текст об Иване Годиновиче с изустными вариантами XIX—XX веков, ставит вопрос, представляет ли текст (или, вернее, его прототип, так как данный текст П. Г. Ширяева считает копией) «записанную по памяти или на слух былину, или сжатое изложение ее», и отвечает: «Мы имеем в данном случае пример именно сжатого пересказа».[10] Такое утверждение, очевидно, основано на ошибочном предположении автора, что если в XIX—XX веках нам известны в устной передаче варианты более развернутые, то сжатое повествование есть уже результат пересказа писца, а не принадлежит устной традиции.

Филологический анализ четырех текстов о Потоке, произведенный Б. М. Соколовым,[11] преследует только задачу установления редакций и выяснения, являются ли все эти тексты копиями.

Терминология у всех исследователей, несмотря на наличие к этому времени ряда вновь открытых текстов, представляющих вместе с прежними разные типы воспроизведения былинных сюжетов, остается такой же неопределенной, не раскрывающей точки зрения исследователя на данное явление, а иногда и становящейся с ней в противоречие. Говорится о «старинных фольклорных текстах» (П. Г. Ширяева и В. А. Кравчинская), «старинных записях русских былин» (они же и И. Ф. Голубев), «старинных рукописных былинных текстах», «старых былинных текстах» (Б. М. Соколов), иногда даже просто былинах (П. Г. Ширяева и В. А. Кравчинская, последняя употребляет, между прочим, по отношению некоторых текстов термин «контаминированные былины»). Все это только условные обозначения явления, которое со стороны своего происхождения, своей природы еще не определено.

То же, в сущности говоря, мы находим и в обобщающих трудах по фольклору. В «Истории русской литературы» употребляются выражения: «записи народных старин», «записи былин». При этом говорится, что «перестановки слов, введение дополнительных выражений или отдельных слов превращают иногда стиховой текст в прозаический, но есть и сохранные записи».[12] Здесь как будто бы отражено представление о том, что все тексты являются (в оригиналах и копиях) действительно записями устных произведений, только в разной степени точными. Однако в IV томе того же издания эти записи трактуются как «своеобразные обработки былинных сюжетов в форме сказок о богатырских подвигах, написанных порой ритмической речью». При этом указывается, что традиция такой обработки сюжетов народных эпических песен «идет еще из XVII в., когда аналогичным методом была сделана, например, „Повесть о семи богатырях“».[13] Здесь уже иное представление о рукописных текстах, излагающих былинные сюжеты, и даже полное их отождествление по их природе со «Сказанием о семи богатырях», составляющим иное и особое явление.

Такой же беглый характер (поскольку задача исследовать данный вопрос и не ставится) имеют замечания в двухтомнике «Русское народное поэтическое творчество», но они более осторожны, не столь категоричны, как в «Истории русской литературы». В томе I признается возможность видеть в рукописях XVII века, содержащих былинные сюжеты, записи устно-поэтических произведений непосредственно с «голоса». Вместе с тем отмечается и известное вторжение в текст руки книжника: «У нас нет основания признавать совершенную точность воспроизведения былинных текстов в списках XVII века; рука книжника могла в них сказаться, даже если он записывал по слуху, „пословесно“».[14] В томе II о текстах XVIII века говорится как о прозаических, в большинстве своем, пересказах некоторых былинных сюжетов с сохранением в иных случаях и следов стихотворного размера.[15]

Более основательно останавливались на вопросе о природе рукописных текстов, передающих былины, и процессе их возникновения М. Н. Сперанский и А. М. Лобода. М. Н. Сперанский несомненно идет вслед за Майковым (несколько развивая его мысль), когда рисует процесс занесения в рукопись былинного сюжета в следующих чертах: «Интересуясь исключительно самым содержанием песни, приравнивая его к широко распространенным книжным повестям своего времени, записывавший не соединял с этим представления о былине, как о песне, отливающейся в определенную ритмическую форму; поэтому-то он пишет знакомую ему по памяти или услышанную им песню сплошь в строке прозой, не заботясь о сохранении ее типичной ритмической формы: стиль его интересует мало; если он и сохраняет по местам — а иногда и на протяжении всей своей записи — ритмическую форму песни, то происходит это у него бессознательно: стремления сохранить песню, как песню, у него не замечаем».[16] И далее он указывает, что писец, смотря на былину «только как на материал для любопытного, увлекательного рассказа», свободно обращался с текстом, «дополняя и сокращая его по своим соображениям». Нередко это — композиция «из отдельных, часто идущих из разных былин эпизодов, составляющих в результате „повесть“, или „сказание“».[17]

Последнее положение М. Н. Сперанского выходит уже за пределы концепции Л. Н. Майкова, который не мыслил, по крайней мере в отношении разбираемых им текстов, такой степени «вольного» обращения с материалом, собственно уже литературной работы. Сперанский же не видел принципиального различия между тремя публикуемыми в своем сборнике текстами: «Сказанием о киевских богатырях», «Отрывком былины об Алеше Поповиче» и «Повестью о князе Владимире киевском» (сюжет о Михайле Потоке). Определив «Сказание» как композицию из отдельных эпизодов, «идущих из разных былин», в которой кое-где сохранена ритмическая форма, но в большинстве случаев нарушена, Сперанский «такую же компиляцию» видит в тексте об Алеше и Тугарине и называет даже текст «повестью».[18]

М. Н. Сперанским впервые поставлен и вопрос о том, с какими литературными произведениями связано появление записей былин в рукописных сборниках, какие изменения в литературе обусловили их существование. Он связывает появление и бытование повествований о богатырях с изменением читательских вкусов и запросов в XVII веке. Изменение это происходит, по мнению М. Н. Сперанского, в связи с усилившимся западноевропейским культурным влиянием на русскую литературу и общественную жизнь. Переводные повести и романы, проникающие в XVII веке в русскую литературу, изменяют читательские вкусы и вызывают подражания, появляется литература светская, «занимательное» чтение. В этот круг повестей и романов переводных и оригинальных включались и повествования о богатырях.

Мысль о литературном окружении повестей о богатырях необходимо признать совершенно правильной, но объяснение возможности их появления усилением западноевропейского культурного влияния неверно.

А. М. Лобода уделяет старинным записям былинных сюжетов в своей книге «Русский богатырский эпос» довольно значительное внимание. Он примыкает к тем ученым, которые в этих записях видели в той или иной мере книжные переработки былин — тексты, всецело стоящие «на почве книжной словесности допетровской Руси».[19] При этом, по его словам, книжная обработка «сказывалась не столько в привнесении постороннего, чуждого нашему былевому эпосу элемента, сколько в общем обезличивании, обесцвечивании живого народного творчества». «Под пером различных переписчиков, — говорит Лобода, — прежде всего стал исчезать стих, а с ним и вся колоритность, живость и образность народной передачи». Однако «до общего искажения содержания дело еще не дошло, и посторонние примеси можно наблюдать лишь в частностях, да и то в незначительной степени».[20]

Наибольшее обесцвечивание, по словам Лободы, наблюдается в текстах, касающихся Ильи Муромца: они «однообразны и не вносят ничего нового сравнительно с позднейшими записями с голоса».[21]

О чуждых эпосу элементах в рукописных пересказах былины об Илье Муромце и Соловье-разбойнике говорит также, но в ином плане, В. Я. Пропп. По его мнению, это именно «повести», имеющие глубокие идейные отличия от былин, игнорирование этих отличий «нужно считать грубой методологической ошибкой», ибо они часто обусловлены принадлежностью памятников к разной социальной среде. «Так, например, — пишет В. Я. Пропп, — в повести Илья Муромец выспрашивает Соловья о его золотой казне, находящейся в его селе, названном селом Кутузовым. Никакого села Кутузова в былинах мы не знаем. В былинах Илья никогда не выспрашивает и не может выспрашивать Соловья о его богатстве. Наоборот, он всегда отказывается от богатого выкупа, который ему предлагает за мужа жена Соловья». Здесь, по мнению В. Я. Проппа, «отличие народной идеологии былины от идеологии „повести“».[22]

Таким образом, в научной литературе отложились некоторые, далеко не всегда совпадающие друг с другом представления о природе и происхождении рукописных текстов, повествующих о былинных богатырях, представления, которые возникли скорее как общее впечатление от текстов, чем в результате специального изучения вопроса. Как мы увидим в дальнейшем, некоторые из этих представлений, общего или частного порядка, довольно близки к правильному освещению явления, как например изложенные выше предположения Л. Н. Майкова. Другие отмечены однобокостью, преувеличением в ту или другую сторону, что понятно при отсутствии надлежащего исследования и в какой-то мере обусловилось недостаточным количеством самого материала.

До самого последнего времени единственной попыткой подойти к решению вопроса о природе и происхождении какой-то части текстов с помощью строго объективных научных методов оставалась кандидатская диссертация А. П. Евгеньевой «Язык былин в записях XVII века». Одна из задач работы — «установить, являются ли тексты XVII века записью устных произведений или книжной обработкой их».[23] Путь к решению этого вопроса — тщательное исследование особенностей языка как рукописных текстов XVII века, так и позднейших былинных записей XVIII—XIX веков и сопоставление этих особенностей с данными определенных диалектов, а также сравнительные наблюдения над композицией и ритмическим складом речи в текстах XVII века и в последующих записях.

В результате исследования А. П. Евгеньева пришла к выводу, что все рассмотренные ею тексты XVII века «являются записями устных произведений, а не письменными пересказами „грамотеев“, „созданными на основе былин“, как утверждают некоторые исследователи». «Об этом говорит, во-первых, диалектная окраска большинства текстов, иногда очень резкая и поэтому дающая возможность локализовать записи; во-вторых, сохранение специфических синтаксических конструкций, твердых сочетаний, характерных для былин; в-третьих, сохранение большей части стихов, сохранение общей композиции, приемов и т. д.».[24] Если же в ряде случаев наблюдается прозаизированная передача, то она, по словам А. П. Евгеньевой, может быть объяснена «трудностью воспроизведения на бумаге большого по объему произведения».

Как увидим ниже, не в отношении всех разобранных А. П. Евгеньевой текстов XVII века можно принять ее выводы. Но путь исследования несомненно очень плодотворен, и ряд характерных черт этих текстов раскрыт убедительно.

К сожалению, начатое А. П. Евгеньевой изучение языковых и поэтических особенностей рукописных текстов о богатырях не было продолжено ни ею, ни другими учеными на материале записей XVIII века. Без такой предварительной и тщательной разработки всех известных нам записей определение характера текстов о богатырях в рукописной литературе XVII—XVIII веков будет оставаться гипотетическим.

В 1956 году опубликована монография В. И. Малышева о рукописном тексте повести о богатыре Сухане («Повесть о Сухане. Из истории русской повести XVII века»). Это первое и пока единственное углубленное исследование одного из былинных сюжетов, отраженных в рукописной литературе XVII века. Методика исследования — тщательное сопоставление рукописного текста с устной былинной традицией и с близкими явлениями в литературе — и вывод о тексте как литературном произведении на основе былин представляют интерес и для изучения других аналогичных повествований о богатырях.

В последние годы найден ряд новых, не известных в науке текстов. Наличие в настоящее время довольно значительного количества списков позволяет высказать некоторые соображения, вносящие коррективы в изложенные выше представления.

2

При ближайшем знакомстве со всем известным составом рукописных записей былинных сюжетов, при внимательном их прочтении и сопоставлении с изустными записями XVIII—XX веков былин на те же сюжеты становится совершенно очевидной неоднородность этих текстов. Эта неоднородность не могла быть так ясно воспринята раньше, когда перед тем или иным ученым было всего несколько текстов, иногда, действительно, мало отличающихся друг от друга по своему характеру. Поэтому мы обычно находим лишь беглые замечания о большей или меньшей сохранности стиха или отдельных былинных фразеологических элементов, о большем или меньшем налете «книжности».

С несомненной определенностью выделяется группа текстов, о которых можно говорить как о записях былин, быть может даже непосредственно от исполнителя, быть может по памяти, или, по крайней мере, как о точной копии с оригинала, представляющего такую именно запись с голоса или по памяти. Это — тексты с записями былин о Михайле Даниловиче, Михайле Потоке (текст XVII века), Алеше Поповиче, Иване Годиновиче и один из текстов о Ставре Годиновиче (из собрания Ф. И. Буслаева; наст. изд., № 44).

Далее идут тексты, восходящие к таким оригиналам, но со значительным уже разрушением стихотворного склада при переписке. Затем имеются тексты, которые оказываются не былинами с несколько разрушенным стихом, а прозаическими пересказами былинных сюжетов, хотя некоторые из этих текстов сохраняют то в большей, то в меньшей степени былинную фразеологию и устойчивые былинные формулы.

И, наконец, встречаются такие тексты, в которых ясно ощущаются следы сознательной литературной обработки. В некоторых текстах она настолько значительна, что их можно рассматривать как повести в подлинном смысле этого наименования.

Критерием для отнесения тех или иных текстов к записям былины с голоса или по памяти, с одной стороны, и к прозаическим пересказам, с другой, является сохранность или, наоборот, разрушенность ритмического склада и поэтического облика былины, что выясняется сопоставлением с вариантами, бесспорно записанными с устного исполнения. Если этот облик в значительной части текста сохранен, то не может быть никакого сомнения в том, что писец записал текст непосредственно от исполнителя или в том виде, в каком он сам усвоил былину из устной традиции. Но здесь может стать вопрос: первичная ли эта запись, или уже копия? В этом случае на помощь приходят лингвистические наблюдения и палеографический анализ рукописи.

Вопрос о соотношении с устной традицией — важнейший в изучении старинных текстов, представляющих записи былинных сюжетов. Поскольку нам известны былины в изустных записях XVIII века (сборник Кирши Данилова и публикации XVIII века) и первой половины XIX века («Песни, собранные П. В. Киреевским»), мы вправе судить о сохранении или потере традиционных особенностей былины в рукописных текстах XVII—XVIII веков: в течение одного столетия или даже меньше, при общей устойчивости эпических форм в период, когда былинный эпос в основном уже был сложен, не могло произойти коренного перелома в поэтической его системе. Сопоставление может не только помочь в определении характера того или иного текста, но и выявить наиболее устойчивые традиции в построении сюжета, в обрисовке персонажей, в поэтике. Оно может помочь выделить привнесения, сделанные рукою книжника, вскрыть элементы литературной обработки. Отдельные смутные следы в изустных записях XVIII—XX веков некоторых мотивов, заключающихся в рукописных текстах, но не донесенных в ясном виде до нашего времени, будут свидетельствовать о действительной принадлежности этих мотивов к устному эпическому творчеству. Могут быть вскрыты и такие подробности, которые, возможно, принадлежали устной традиции в более раннее время, но потом забылись.

Вопросы эти, однако, должны каждый раз решаться с большою осторожностью. Нужно учесть то, что рукописные тексты имели широкое распространение, особенно попавшие в лубок, а следовательно, могли в свою очередь воздействовать на устную традицию. Поэтому в некоторых случаях возможно лишь констатировать близость, совпадение, строить на этой основе некоторые догадки, но не утверждать. Отнесенные к первой группе тексты отмечены прежде всего настолько значительной сохранностью ритма былинного изложения, что легко могут быть представлены, целиком или в большей своей части, с разделением на стихи (см. «Приложение I», 1—5). Правда, в каждом из этих текстов находим несколько разрушенных стихов, строки, представляющие переход стиха в прозу. Нарушение стихотворного ритма происходит в этих случаях обычно вследствие внесения писцом, а быть может, и исполнителем (если он переходил на «пословесную» передачу былины) каких-нибудь лишних слов (см., например, 2-й стих в былине о Михайле Потоке, «Приложение I», 2): «У великава князя Владимера киевскава Всеславьевича», где последнее слово ощущается как ненужное и нарушающее ритм добавление. Чаще всего лишними словами оказываются такие, которые в прозаической речи употребляются для связывания фраз: «тогда», «с того», «потому что», «после того» и т. д. Так, например, в отрывке былины об Алеше Поповиче (наст. изд., № 27), превосходно в целом сохранившем былинную форму, врывается в мерное ритмическое повествование следующая строка: «После того подносили ту же чару меду слатково» (курсивом выделены разрушающие стих слова). Иногда нарушает ритм перестановка слов, особенно, когда вследствие нее теряется традиционное дактилическое окончание. В том же отрывке былины об Алеше Поповиче эпитет «млад» дважды вынесен вопреки традиционному его употреблению после имени богатыря, наблюдаемому во всех устных вариантах, начиная с текста сборника Кирши Данилова, перед именем («Что взговорит млад Алеша Попович», вместо «Что взговорит Алеша Попович млад»).

Таких разрушенных стихов в одних текстах больше, в других меньше. Появление их объяснил в свое время, как мы видели, Л. Н. Майков:[25] при сосредоточенности внимания писца главным образом на содержании, а не на ритмическом строе естественно могли произойти указанные изменения в словесной ткани произведения. К этому можно добавить следующее: сам сказитель, если запись происходила с голоса, мог переходить с напевного исполнения на «пословесную» передачу, вследствие чего и возникали прозаизмы. То же явление наблюдается и в случаях несомненной записи с голоса, например в текстах сборника Кирши Данилова и в последующих записях XIX—XX веков.

Исключительная сохранность былинной формы в выделенных текстах была уже отмечена некоторыми исследователями. Это было признано и в отношении отрывка былины об Алеше Поповиче. Спор шел лишь о том, первичная ли это запись или копия (см. комментарий к тексту № 27) — вопрос, который трудно решить на основе небольшого фрагмента. Впрочем, с нашей точки зрения, если и признать в отрывке копию, существо дела не меняется: текст, хотя бы и в копии, отражает непосредственную запись устной былины.

Сопоставление отрывка с соответствующими местами былин об Алеше Поповиче и Тугарине, записанных от народных исполнителей, показывает, с одной стороны, ряд общих мотивов, с другой — и некоторые подробности, которые в изустных записях отсутствуют.

К устойчивым мотивам относится обращение-укор Алеши к князю Владимиру, допустившему наглое поведение Тугарина: «Государь ты, ласков князь Владимер киевско[и], али ты, государь, с княгинею не в любви живеш, что промеж вас болван сидит нетесоно[и]?». В варианте сборника Кирши Данилова Алеша Попович говорит князю:

«Гой еси ты, ласковой сударь Владимер-князь!

Что у тебя за болван пришел,

Что за дурак неотесоной?

Нечестно у князя за столом сидит».

(Кирша Данилов, стр. 131).

И далее изображаются бесчинства Тугарина.

В другом варианте имеет место еще более близкая формула обращения:

«Ты ой есь, Владымир стольнокиевской!

Али ты с княгиней не в любе живешь?

Промежу вами чудо сидит поганое».

(Ончуков, стр. 334).

Вся сцена на пиру традиционна. Тугарин выпивает огромную чару «единым духом». Алеша Попович вспоминает «обжерчивую» корову своего отца попа Федора, которая на поварне опилась бардою. На этом фрагмент обрывается. В былинах следует дальнейшее развитие образа прожорливого Тугарина и новые насмешки Алеши.

В устных вариантах находим очень близкие к данному фрагменту места, например:

Подносили Тугарину полведра вина,

Подносили Олешеньке полведра вина,

Олешенька-та да потихоньку пьет,

А Тугарин-от да на один душок,

А Тугарин-от на один дух выпиват.

(Тихонравов — Миллер, отд. II, стр. 98).

Ах Яким, ты Яким, слуга-паробок!

Ты помнишь ли, Аким, памятуешь,

Как у нашего попа-батюшки,

Как у Семена света Ростовскаго,

Была корова обжорчивая,

Она кашей-бардой охлебалася,

От того-то и смерть ей случилася.

(Миллер, стр. 98).[26]

Именно потому, что отрывок представляет бесспорно часть устно-поэтического произведения, при этом самую раннюю по времени запись данного сюжета, особый интерес получают подробности, которых нет в более поздних записях: участие чашника фрязина Матвея Петровича, уговаривающего Алешу не смеяться над Тугарином, так как тот не любит «шутки тяжелыя»; более детальная картина пира; наименование слуги Алеши Поповича Торопом. А. П. Евгеньева, обратившая на это внимание, дала убедительное объяснение потери первых двух черт позднейшей традицией: «Не только в XIX—XX вв., но уже в XVIII в. не было того материала, из которого черпала свои краски былина; в XVII же веке его было достаточно, и былина расцвечивалась яркими красками действительности. Детали пира в масловском отрывке (отсутствующие в записях XIX—XX вв. не только былины об Алеше и Тугарине, но и в других, где изображаются пиры) конкретны и живы для XVI—XVII вв. («Чашник-фрязин Матвей Петрович», наливающий «чару меду сладкого», «девятая ества — лебедь белая», передача поднесенной чары младшему товарищу) — отсутствуют в современных записях, так как не поддерживаются реальной жизнью».[27] Эти подробности органичны в изображенной сцене. Отрывок свидетельствует о наличии в XVII веке редакции эпизода на пиру, которая в более поздних былинах не сохранилась.

Интересно также имя слуги-паробка Алеши Поповича — Тороп, упоминающееся в летописных сводах как имя слуги богатыря Александра Поповича. В XVIII веке это имя, видимо, получает в эпосе более широкое применение для обозначения слуги богатыря. В приведенном Левшиным былинном отрывке[28] Тороп оказывается слугой Добрыни Никитича. В рукописных текстах XVIII века об Илье Муромце (наст. изд., №№ 10—12) говорится, что князь Владимир подарил Илье Муромцу «слугу вернова» Торопа, с которым Илья и выезжает в поле. Имя Торопа как слуги Ильи Муромца находим и в варианте былины о Калине-царе, записанном от М. Д. Кривополеновой.[29] В других записях XIX—XX веков это имя уже не встречается. Слуга Алеши — обычно Еким, Аким.

Значительной сохранностью былинного речевого склада и ритма отличается и текст с записью былины об Иване Годиновиче. Стихотворный вид былины легко восстанавливается, строки с разрушенным стихом встречаются редко.

Происхождение записи неизвестно, но скорее всего можно предположить, что это не копия более раннего списка (так как отсутствуют обычные в этих случаях описки и искажения), а довольно точная запись устного источника. При записи, возможно, внесены были некоторые изменения и сокращения, но если таковые и есть, то они явно незначительны: повествование развивается стройно, логично, все эпизоды находят параллели в позднейших изустных вариантах, совпадая порой и в деталях, и словесно (особенно сближаются в этом отношении данный текст и вариант сборника Кирши Данилова). Некоторое сокращение можно скорее всего предполагать в эпизоде насильственного увоза Настасьи с предшествующим ему упоминанием о пире у Дмитрия, так как здесь отсутствует обычная для данного эпизода сцена борьбы. Но, может быть, уже в таком виде была известна писцу сама былина. Если же это и копия, то не сокращенного изложения былины, как определила данный текст П. Г. Ширяева, а очень хорошо сделанной записи подлинной былины.

Вместе с традиционным характером ряда эпизодов в тексте наблюдается и своеобразная передача некоторых из них. Так, отсылка дружины на лов происходит уже после того, как Ивану Годиновичу удалось увезти Настасью. И он посылает дружинников привезти ему дичины для брачного стола (во многих других вариантах он посылает дружину по звериным следам за подарком для князя, иногда, как например у Кирши Данилова, и до посещения дома Дмитрия). Возвращение дружины с «питерами и едерами», с «ествой сахарною» после расправы с Настасьей дает возможность подчеркнуть печальное завершение предпринятого Иваном Годиновичем сватовства. Таким образом, оба эпизода искусно связаны с повествованием, художественно оправданы, а по своему характеру явно принадлежат к устной традиции.

Своеобразен и конец былины: Иван Годинович уходит в монастырь. Традиционен в изустных вариантах другой конец. Герой, возвратясь в Киев, иронизирует по поводу своей неудачи: «Всяк-то на сем свете женится, да не всякому женитьба издавается!» (Рыбников, II, № 195). Эта насмешка дается иногда и от автора или присутствующих (например, Гильфердинг, № 179). Однако аналогичный рукописному тексту конец имеется еще в одном варианте с Печоры (Ончуков, № 80): Иван Годинович уходит в «пещеры». Очевидно, следовательно, эта концовка не придумана писцом, а возникла в самой устной традиции, но не была популярной.

Большой интерес для истории былинного эпоса представляет «Гистория о киевском богатыре Михаиле сыне Даниловиче двенатцати лет» (наст. изд., № 28). Она тоже превосходно сохранила стиль и в значительной части и ритм былинного изложения. Правда, на протяжении всего этого большого текста встречается ряд строк и целых фрагментов с разрушенным ритмом, которые препятствуют легкому членению на стихи всего произведения. Но и сквозь такие строки видна подлинная былина во всем ее характерном художественном облике. Примечательно, что строк с разрушенным стихом становится все больше по мере удаления от начала, что объясняется естественным утомлением писца.

Стиль текста — в полной мере былинный. Случаи вторжения отдельных книжных лексических и фразеологических элементов редки. По некоторым особенностям рукописи большинство исследователей склонны признать ее копией. Но исключительную близость к народному складу былин отмечали все, кто касался этого текста.

Текст интересен как образец особой редакции, по отдельным деталям содержания и по построению отличной от традиционных устных вариантов. Из записей XIX—XX веков к нему единственно близким оказался только текст сборника Б. и Ю. Соколовых «Сказки и песни Белозерского края» — запись 1909 года. Варианты сходны и в общем своем построении, и в подробностях.[30] В обоих текстах отсутствуют эпизоды, обычные для всех вариантов: 1) уход в монастырь старого богатыря Данилы, оставляющего вместо себя малолетнего сына Михайлу (сохраняется лишь поездка сына перед боем в монастырь за благословением); 2) вмешательство отца в бой. Вместе с тем в оба текста включены эпизоды, отсутствующие в других вариантах: 1) приход на пир вестника с поля, который сообщает о нашествии вражеской рати (в «Гистории» вестником является «добрый молодец», у Соколовых — Илья Муромец); 2) перемирие, во время которого враги роют подкопы для захвата в плен Михайлы (в «Гистории» о перемирии просят враги — это подчеркивает их коварство, в новгородском варианте — сам Михайла, уставший от боя); 3) заключение Михайлы Даниловича после боя в темницу (в «Гистории» его оговаривают, в записи Соколовых ему не верит князь Владимир, потому что Михайла не привез, как обещал, «человека из-под знаменья») и сознание князем Владимиром своей вины после получения фактических доказательств подвига Михайлы (в «Гистории» Илья Муромец производит по поручению князя проверку на поле боя, как Добрыня в былине о Сухане; в новгородской записи — через три дня прибывают захваченные в плен и изувеченные князья Бахмет и Старуришшо).

Единство редакции подтверждается почти полным тождеством имен и названий: в «Гистории» враг — Бахмет Тавруевич, у Соколовых — Бахмет с сыном своим Тавлетом; шелому баканову «Гистории» соответствуют в варианте Соколовых горы Балкановы, в другом месте — Баклановы; в «Гистории» фигурируют «три брата братовича», у Соколовых — «четыре братцы Збородовичи».

В. Ф. Миллер на основе сличения обоих текстов сделал вывод о том, что «новгородский вариант, несмотря на некоторые незначительные изменения, подтверждает точность старинной записи былины».[31] Конечно, в данном случае возможен и факт непосредственной зависимости новгородского варианта, в каком-либо поколении сказителей, от старинной записи (о чем особенно заставляет думать совпадение имен и названий),[32] но это не снимает утверждения о том, что сам текст «Гистории» идет от устной традиции. Единственная часть, которая с этой стороны может вызвать сомнение, — это самая концовка, в которой говорится, что Михайла Данилович едет к отцу в монастырь, постригается и живет в монастыре «в великой славе и чести и до смерти своей». Вероятнее всего это прибавлено самим писцом для придания завершенности конфликту между князем и богатырем, причем концовка эта в известной мере снижает остроту изображаемого конфликта: князь «отпускает» Михайлу, и тот прощается с князем. Включение же в данную редакцию самого конфликта, сближающее текст с былиной о Сухане, представляет исключительный интерес как наслоение на более древнюю былину отражений позднейшей эпохи. Отказ оскорбленного Михайлы от награды и его решение уехать из Киева являются таким же выражением социального протеста, как и самоубийство Сухана. Вся эта часть с «лихими оговорщиками», с заточением богатыря, совершившего подвиг, с запоздалым признанием его заслуг — вполне в духе эпической традиции XVI—XVII веков.

Хорошей сохранностью стихотворной структуры отличается в первой своей части (до рассказа о приходе купчины с заморскими товарами) текст «Повести» о Михайле Потоке, относящийся к XVII веку (ГПБ. O. XVII. 44). В последующей части наблюдается уже разрушение стиха, однако с прозой все время перемежаются стихотворные фрагменты. Текст сохранил также полностью былинную фразеологию и поэтический стиль былины. Это побудило еще Л. Н. Майкова предположить, как мы отмечали, что это — первичная запись былины непосредственно с голоса или по памяти. Категоричность этого утверждения оспаривали А. М. Лобода и Б. М. Соколов. С другой стороны, мнение Л. Н. Майкова поддерживает и обосновывает в своих работах А. П. Евгеньева (см. комментарий, № 37). Во всяком случае, если это и копия, то чрезвычайно точно следующая за оригиналом (за исключением чисто механических отклонений) — записью былины с устного исполнения или по памяти.

Наиболее близкими к Библиотечному списку XVII века являются список собрания Овчинникова первой половины XVIII века (наст. изд., № 36) и список собрания Забелина конца XVIII века (наст. изд., № 38), особенно первый. В Забелинском уже больше изменений, что, по словам А. П. Евгеньевой, «находится в полном соответствии с тенденциями конца XVIII в. в отношении к произведениям устной поэзии».[33] Все три принадлежат к той версии сюжета, которая в изустных записях XIX—XX веков представлена преимущественно прионежскими вариантами и характеризуется наличием следующих эпизодов: 1) князь Владимир посылает трех богатырей за данями; выполнив это поручение, Поток на обратном пути, у моря, встречает девушку-лебедь, которая и становится его женой, но не на охоте, на которую послан князем, как в некоторых других вариантах (Кирша Данилов, № 23; Марков, № 8 и др.); 2) богатыри, отправляясь по поручению князя Владимира за данями, называют себя братьями и уговариваются выручать друг друга из беды (эта деталь композиционно важна, она используется в дальнейшем развертывании действия); смерть жены Потока случается в отсутствии Михайлы, когда он совершает воинские подвиги, выполняя новое поручение князя или просто «тешась» в чистом поле; 3) во исполнение уговора с женой — в случае смерти одного из супругов живому идти в могилу, Михайла дает похоронить себя; в могиле сражается со змеей и оживляет жену принесенной змеею живой водой (но не бьет железными прутьями саму жену, превратившуюся в змею, чтобы погубить Михайлу, как в одном из беломорских вариантов, — Марков, № 8); 4) слава о красоте Марьи или Авдотьи Лебеди Белой навлекает нашествие вражеского короля (или королей, царей, царевичей), требующего выдачи жены Потока; 5) после своего бегства с вражеским королем Лебедь Белая несколько раз пытается погубить Михайлу: опаивает его сонным зельем, связывает сонного, наконец превращает его в камень; характерная деталь этого эпизода: вражеский король отказывается убить Михайлу в сонном состоянии, как того требует Лебедь Белая; 6) богатыри, товарищи Потока, идут его отыскивать и с помощью старика-калики раскалывают камень и освобождают Потока от чар; 7) Поток приходит к королю, соблазнившему его жену, последняя снова опаивает его и пригвождает к стене; 8) дочь или сестра спасает Потока, заменяя его мертвым татарином; Поток расправляется с изменницей и ее любовником и женится на спасшей его девушке.

Остальные списки, содержащие изложение былины о Михайле Потоке, восходят в конечном счете к тому же тексту XVII века (о чем говорят многие буквальные совпадения), но через посредство какой-то копии или копий, сильно сокративших передачу содержания. Они представляют как бы краткую редакцию той же версии. В них вся заключительная часть после «отворота» Михайлы Потока (эпизода с разбиванием камня) передана сжато, всего в нескольких строках, причем выпущен весь эпизод с пригвождением Потока к стене и спасением его дочерью Кащея, хотя какие-то смутные следы этого эпизода можно видеть в упоминании о новой женитьбе Потока на дочери Кащея. Более кратко изложен и эпизод погони Михайлы за женой и ее любовником, более сжато говорится о выдаче Лебеди Белой Кащею. При отдельных текстуальных совпадениях с тремя первыми списками в данных списках одни и те же эпизоды в большинстве случаев переданы несколько иначе; таким образом, они не скопированы, а пересказаны. Заметно изменены лексика и фразеология в сторону усиления книжных слов и небылинных оборотов.

Таким образом, 6 имеющихся текстов на сюжет о Михайле Потоке, родственные между собою, образуют две редакции — полную и сокращенную.[34] Наличие довольно большого числа текстов о Потоке позволяет уяснить некоторые черты жизни этого сюжета в рукописной традиции. В ряде текстов заметно вмешательство писцов-книжников. Оно сказывается в ослаблении былинной фразеологии, усилении прозаичных речевых оборотов, например в замене прямой речи косвенной, в иной передаче отдельных эпизодов. Но это — главным образом редакторская работа. Ни один из текстов не подвергся более глубокой переработке, меняющей идейный смысл произведения, характер образов. В своей композиции и в разработке деталей все тексты сохраняют соответствие с живой устной традицией, зафиксированной записями XIX—XX веков.

Но имеются в них и своеобразные черты, которые отличают их от наиболее близких прионежских. 1) В действие вводится «купчина Золотой Орды» с заморскими товарами, который и рассказывает царю Кащею о красоте Михайловой жены. Ни в одном из устных вариантов XIX—XX веков былины о Потыке этого персонажа нет, но его роль напоминает роль Таракашки — гостя купца-заморенина в былине о Соломане и Василии Окульевиче и не противоречит общему стилю былины. 2) Замечательна деталь — князь Владимир, узнав о невесте Потока, просит «переступить» ее ему, князю. 3) С каждым новым приходом Кащея повторяются обращения князя Владимира к киевлянам за советом и требование киевлян отдать жену Потока Кащею; из позднейших вариантов только единичные содержат этот мотив:

Собирает тут Владимир стольне-киевской

Своих господ, своих бояр,

Стал он тут Владимир совет советовать

Со своима господамы, со своима бо́ярам:

«Ежли нам не отдать этой Марьи лебедь белой королевичной,

Приведут наш стольной Киев-град во розорение».

(Гильфердинг, I, стр. 352).

4) В некоторых прионежских вариантах возникает мотив пристрастия Потока к вину; именно тем, что он пьянствует, мотивируется его частое отсутствие, весть о смерти жены приходит в кабак (например: Рыбников, I, № 12; II, № 196 и др.). В рукописных текстах отсутствие Михайлы каждый раз обусловлено его отъездом в чистое поле для ратных забав и подвигов. 5) Нет в данных текстах и появления Михайлы перед вражеским королем в женском платье (см.: Гильфердинг, №№ 39, 40 и др.). Героический образ Потока более выдержан в данных записях, и это — замечательная черта рукописных текстов, говорящая о том, что в них запечатлен более древний вид сюжета.

Оба текста, содержащие сюжет о Ставре Годиновиче, тоже обнаруживают тесную связь с устной традицией и по содержанию и, в основном, по языку, лексике, фразеологии, в особенности список первой четверти XVIII века из собрания Буслаева (наст. изд., № 44). Эпический стиль настолько хорошо отражен в данном тексте, что вызывает предположение о записи с голоса или по памяти устной былины. Однако несколько отдельных случаев искажений — явный результат описки — не позволяет рассматривать данный текст как непосредственную первоначальную запись со слов, а побуждают видеть в нем копию, очевидно очень точную, с оригинала, который и мог быть такой живой записью.

Другая запись половины XVII века (наст. изд., № 45, столбец Пазухина) принадлежит к копиям, в которых уже в процессе переписывания разрушался стих и появлялись слова и обороты, не соответствующие народно-эпической речи. Текстуальные совпадения отдельных частей повествования с № 44 заставляют предполагать генетическую связь между этими двумя текстами, вопреки утверждению А. П. Евгеньевой, которая оспаривала мнение А. И. Соболевского о единой их основе и говорила, наоборот, о совершенной их самостоятельности и независимости друг от друга.[35]

Тексты различаются главным образом степенью детализации. Текст XVII века более пространен. Так, в записи XVIII века (сопоставляется только вторая часть, сохранившаяся в ранней записи) отсутствует перечисление Апраксией примет, по которым она заподозривает в «грозном после» жену Ставра. В эпизоде испытания сохраняется только кулачная борьба; нет состязания в стрельбе из лука; выпущено обращение князя Владимира к послу с предложением награды за молодецкую потеху; самый конец передан более сокращенно. В остальном оба текста очень близки.

Генетическая связь между обоими текстами нам рисуется в таком возможном виде. Когда-то со слов была очень точно записана былина о Ставре. Один из копиистов добросовестно и внимательно списал текст, сохранив стихотворный склад и былинную фразеологию, но сделал несколько незначительных сокращений во второй части (о чем свидетельствует сличение обоих текстов), однако без ущерба для смысла повествования. Вместе с тем на каком-то этапе распространения первоначального списка другой копиист, сохранив, наоборот, полноту эпизодов, сделал словесную ткань былины более прозаической, разрушив в ряде мест стих и внедрив книжные обороты речи и отдельные слова. Был ли это автор пазухинского списка или еще предшествующий ему писец, сказать, конечно, нельзя.

Оба текста принадлежат к той группе обработок данного сюжета, которая представлена тремя сибирскими вариантами (Кирша Данилов, № 15; Гуляев, № 24; Тихонравов — Миллер, отд. II, № 57) и одним вариантом из Владимирской губернии (Миллер, № 88). Основное отличие вариантов этой группы от всех других текстов, представленных почти исключительно прионежскими записями, в том, что жена Ставра выступает здесь в роли грозного посла от вражеского короля, требует дани и угрожает захватом Киева. В прионежских же записях она является в качестве жениха, претендующего на руку племянницы князя Владимира.[36]

В. Ф. Миллер, первым установивший наличие этих двух основных групп вариантов, полагал обработки с мотивами военной угрозы более древними, былины же с мотивом сватовства позднейшими переделками, носящими печать скоморошьего искусства. А. Н. Веселовский, который не знал всех вариантов «сибирской группы», кроме текста сборника Кирши Данилова, тоже считал, что этот текст из всех наиболее близок к древнейшему типу данной былины. В свете этих предположений немаловажное значение имеет то обстоятельство, что обе самые ранние записи относятся к группе, считающейся более древней. Непонятно даже, почему В. Ф. Миллер не привлек к рассмотрению в своем исследовании былин о Ставре текст из сборника Буслаева, который должен был быть ему известным по публикации Н. С. Тихонравова 1891 года (запись середины XVII века ему еще не была известна).

3

Наиболее сложным и трудным является вопрос о природе и происхождении текстов на сюжет об Илье Муромце и Соловье-разбойнике. Он труден и оттого, что эти тексты не сохраняют так ощутимо, как все рассмотренные (одни в большей, другие в меньшей степени), поэтический облик устной былины, и вследствие того, что тексты разнородны, представляют не один тип, а несколько. Поэтому прежде, чем решать поставленный вопрос о природе этих текстов, следует разобраться в самом их составе.

Еще Л. Н. Майков и В. Ф. Миллер, которым было известно 6 рукописных пересказов былины об Илье Муромце и Соловье-разбойнике (наст. изд. №№ 1, 2, 4, 5, 8, 26) обратили внимание на значительное отличие одного текста — Забелина 82 (наст. изд., № 26) — от всех прочих, представляющих единую редакцию и восходящих к общему источнику.[37] На основе этих близких друг к другу списков Л. Н. Майков даже попробовал «по возможности восстановить „Повесть“ в том виде, в каком она была впервые положена на бумагу в XVII веке», и этот реконструированный текст напечатал в конце своего исследования.[38] Забелинский же текст, по словам Майкова, представляет «схему более широкую», не только распространяет повествование «многими особенными подробностями», но и дополняет рассказом о том, как Илья Муромец спас Киев-град от Идолища Поганого. Этот текст Майков объединял с лубочными сказками об Илье Муромце, которые он знал по «Песням, собранным П. В. Киреевским» (вып. I, стр. XVII) и по «Русским народным картинкам» Д. А. Ровинского (кн. I, стр. 2—7). Кроме того, по упоминанию А. И. Кирпичникова в «Поэмах Ломбардского цикла» еще об одном тексте (Барсова 8; наст. изд., № 15), Майков и этот текст относил к той же группе.

Таким образом, уже Л. Н. Майковым (и позднее В. Ф. Миллером) были намечены две основные группы рукописных текстов с сюжетом «Илья Муромец и Соловей-разбойник», представляющие различные версии пересказа этой былины.

В настоящее время мы знаем значительно большее число списков «повестей», «сказаний» и «историй» об Илье Муромце, чем было известно Л. Н. Майкову и Вс. Миллеру. К тем шести, которые они знали, прибавилось еще 20. Это позволяет проверить сделанные в 1890-е годы наблюдения и внести ряд поправок в вопрос о редакциях рукописных пересказов былины.

Прежде всего подтверждается положение о том, что все списки с сюжетом этой былины (за исключением двух) образуют две основные группы, имеющие каждая очень определенные отличительные черты, устойчивые во всех текстах.

Одной из таких черт является на первый взгляд, казалось бы, чисто внешний, формальный признак — разница в наименовании того города, который освобождает Илья Муромец на пути в Киев. В одной группе текстов — это Себеж, в другой — Чернигов. Известно, что в устной традиции наименования городов, рек и гор легко заменяются одни другими. В данном же случае все тексты с городом Себежем имеют в своей основной части — пересказе былины об Илье Муромце и Соловье-разбойнике — ряд общих устойчивых черт, которые отличают их от текстов с упоминанием города Чернигова, в свою очередь объединяющихся общими чертами в особую группу. Поэтому первую группу условно можно назвать «себежской», вторую — «черниговской». К «себежской» группе относятся 11 текстов + краткий отрывок из собрания Ундольского, (наст. изд., № 1—12), к «черниговской» — 5 текстов из рукописных сборников и все известные варианты текста к лубочным картинкам (наст. изд., №№ 15—26).

Главные отличительные черты первой группы от второй: 1) нет рассказа о встрече с разбойниками до освобождения города, эта встреча изображена во всех текстах «черниговской» группы; 2) Илья побеждает под городом трех заморских царевичей, которые похваляются город «за щитом» взять, — в текстах «черниговской» версии город обложило несметное басурманское войско «что ему и сметы нет»; 3) после победы над Соловьем-разбойником Илья Муромец допрашивает его, где хранится его казна, и едет в села Кутузовы, где живут сыновья Соловья, — в текстах «черниговской» группы нет упоминаний о казне и селах Кутузовых, и фигурируют не сыновья, а дочери, причем одна из них покушается убить Илью Муромца подворотней; 4) в сцене свиста Соловья в палатах князя не указан злой умысел разбойника погубить окружающих, нет поэтому и казни Соловья, — в «черниговской» группе Соловей нарушает приказ Ильи свистеть вполсвиста, свистит в полный свист, за что Илья Муромец и убивает Соловья; 5) в случае контаминации былины о Соловье-разбойнике с другим героическим сюжетом в «себежских» текстах присоединяется рассказ о победе Ильи Муромца над Тухманом-царем, в «черниговских» — над Идолищем; 6) в «себежских» вариантах князь Владимир всюду именуется Всеславьевич (Сеславьевич).

Поскольку указанные отличия выражаются в существенно ином изложении событий, считаем более правильным применить к отмеченным группам термин «версия», а не «редакция» как это делал В. Ф. Миллер.

К тому же тексты и той и другой группы не представляют единых редакций. Напротив, внутри каждой из групп можно наметить несколько редакций.

Среди вновь обнаруженных в советское время текстов пять оказались с рассказом об исцелении. При этом три из них — Лихачева 74, Забелина 548 (244/1) и Титова 3315 (наст. изд., №№ 10—12) — являются почти тождественными (с некоторыми лишь мелкими, незначительными разночтениями). Их отличительные особенности: совершенно житийный характер рассказа об исцелении (причем исцелителем является чудотворец Николай), отсутствие какого бы то ни было упоминания о крестьянском происхождении Ильи (отец, Иван Елефериевич — в одном варианте даже Иоан, — просто «стар матер человек» в городе Муроме), эпизод выкармливания Ильей шелудивого жеребенка от отцовской кобылы и присоединение к основному сюжету рассказа о победе Ильи Муромца над Тухманом-царем. В своей же центральной части эти тексты примыкают к «себежской» версии.

Два других текста, включающих рассказ об Илье-сидне и его исцелении, — архангельский, найденный М. Протопоповым (наст. изд., № 13), и текст Калининского музея, опубликованный И. Ф. Голубевым (наст. изд., № 14), — представляют уже иные редакции. Их объединяет ряд общих черт. В обоих текстах иначе построен рассказ об исцелении: исцелителями являются двое прохожих накануне праздника Ильи-пророка; Илья — сын крестьянина Ивана из деревни Лаптевой или сельца Каптяева; в конюшне отца Илья отыскивает бурого жеребца. Нет в обоих текстах присоединения рассказа о Тухмане-царе. Но текст Архангельский значительно более краткий. Он заканчивается сценой свиста Соловья-разбойника и пожалованием Ильи князем Владимиром «выше своих богатырей киевских». Калининский же вариант включает ряд дополнений, нигде более не встречающихся: приказ Ильи Муромца сыновьям Соловья-разбойника везти в Киев казну, что они и выполняют, вследствие чего князь Владимир их и самого Соловья-разбойника принимает к себе на службу в качестве богатырей; посещение Ильей церкви сразу же по приезде в Киев (у церкви происходит встреча его с князем Владимиром) и ряд отдельных деталей. С другой стороны, архангельский вариант включает своеобразный, только данному варианту присущий эпизод поединка на конях Ильи Муромца и Соловья-разбойника.

Все это побуждает нас оба текста при несомненной близости в первой части (исцеление) рассматривать все же не как варианты единой редакции, а как две разных редакции. При этом архангельский текст в передаче сюжета о Соловье-разбойнике отчасти примыкает к «себежской» версии, калининский же стоит особняком.

Все «себежские» тексты без рассказа об исцелении следует рассматривать как варианты одной редакции, отличающиеся некоторыми иногда существенными, но чаще незначительными разночтениями.

Тексты «черниговской» версии, за исключением одного — Забелина 82 (наст. изд., № 26), — несомненно восходят к единому источнику и представляют одну редакцию. Забелинский же текст является образцом другой редакции. Его отличие не только в большей полноте, но и в иной разработке отдельных эпизодов. Так, эпизод пребывания Ильи Муромца в Чернигове дополняется рассказом о том, что оно совпало с праздником пасхи, и что Илья получил от князя киберского и воеводы черниговского по яичку, на которых было написано, в какой день Илья поспел из Мурома в Чернигов и сколько под Черниговом было басурманской силы. В дальнейшем этими яичками Илья Муромец христосуется с князем Владимиром и с княгиней Апраксией, но последняя, прочитав надпись, не верит тому, что в ней сказано. В текст включены также эпизоды: проверка сперва Алешей Поповичем, затем князем Владимиром силы и хватки коня Ильи Муромца; изведывание силы самого Ильи Муромца путем указания ему места среди сильнейших богатырей; гнев князя на Илью за кажущийся обман и угрозы князя; сопоставление богатырей Алеши Поповича и Добрыни Никитича в их обращениях к Соловью; привоз выкупа в Киев зятьями Соловья. Последний эпизод роднит данный текст с Калининским вариантом. Вообще же вся заключительная часть пересказа — Илья Муромец в Киеве — разработана оригинально и сильно отличается от соответствующей части текстов первой редакции.

Таким образом, мы насчитываем во всем составе текстов, повествующих об Илье Муромце, шесть типов обработки сюжета: 1) краткая редакция «себежской» версии, представленная целым рядом вариантов (наст. изд., №№ 1—9); 2) редакция «себежская» распространенная — контаминация с сюжетом об исцелении и рассказом о Тухмане-царе, представленная тремя, почти тождественными вариантами; 3) «черниговская» краткая, вошедшая в лубок; 4) «черниговская» распространенная — Забелинского списка № 82; 5) особая редакция, представленная Калининским списком; 6) редакция Архангельского списка.

Анализ текстов краткой редакции «себежской» версии и сопоставление их друг с другом устанавливает, во-первых, что все они являются копиями, во-вторых, что они не только отражают единую редакцию, но и восходят к единому оригиналу, который когда-то явился первичной записью сюжета об Илье Муромце и Соловье-разбойнике. Копиями той же редакции явились и излагающие сюжет о Соловье-разбойнике центральные части текстов №№ 10—12 с рассказом об исцелении.

Каково же соотношение всех текстов друг к другу, и можно ли всех их вытянуть в единый ряд, установив генетическую связь их друг с другом? Это не представляется возможным. Несомненно, были еще не известные нам промежуточные звенья, и каждый из текстов являлся копией с копии. Можно лишь наметить большую или меньшую близость отдельных текстов друг другу в некоторых эпизодах или в целом, и примерно представить отдельные этапы литературной истории той редакции, которая однажды была занесена на бумагу и затем распространилась во многих копиях.

Ни один из текстов «себежской» редакции не сохранил стихотворного склада в той мере, в какой мы это видели в текстах, содержащих другие сюжеты. Стихи или не выделяются совсем, или ощущаются лишь в отдельных частях, в одних текстах чаще, в других реже. Речь, правда, ритмична, но так, как бывает ритмична в устных сказках и побывальщинах. Нет никакого сомнения, что здесь мы имеем прозаический пересказ содержания определенной былины.

В полной мере прозаическими произведениями являются тексты «черниговской» версии. Если «себежские» варианты, хотя и излагают сюжет прозой, сохраняют все же некоторые следы стихотворного склада, таковые совершенно отсутствуют в «черниговских», за исключением Забелинского списка. В нем можно выделить и отдельные стихи и небольшие стихотворные фрагменты, хотя в целом это — прозаическое повествование, к тому же со значительным числом чисто книжных выражений.

Прозаическая природа всех «себежских» и «черниговских» текстов легко устанавливается при внимательном их чтении. Но следует определить еще самый характер прозаического пересказа. Есть ли это прозаическая передача былины с точным сохранением всего хода повествования, всей композиции, образов, фразеологии былины, или это уже литературная обработка былинного сюжета, «повесть» на былинные мотивы?

Вопрос может быть решен только на основе изучения соотношения рукописных текстов с устной традицией, отраженной в записях XVIII—XX веков от народных исполнителей былины.

4

Все «себежские» варианты, не включающие рассказ об исцелении Ильи-сидня (наст. изд., №№ 1—9), начинают повествование с указания, что из Мурома в Киев, к князю Владимиру, едет, отстояв воскресную заутреню, богатырь Илья Муромец. Выезжая, он кладет завет — в продолжение всего пути не вынимать из ножен сабли и на лук тетивы не натягивать. Князь Владимир при этом обычно именуется Всеславьевичем или Сеславьевичем. Так же начинают рассказ о первой поездке Ильи и те варианты «себежской» версии, которые этому рассказу предпосылают историю исцеления Ильи (наст. изд., №№ 10—12). Упоминание о заутрене используется в дальнейшем для подчеркивания исключительной быстроты поездки Ильи Муромца: князь Владимир не верит словам Ильи, что он выехал из Мурома в тот же день после заутрени (см., например, наст. изд., № 1, строки 65—67).

Большинство устных вариантов XVIII—XX веков начинают былину об Илье Муромце и Соловье-разбойнике так же, как и «себежские» варианты, сразу с выезда Ильи из Мурома, но обычно прибавляя упоминание о селе Корочаеве:

Как из славнова города из Мурома,

Из тово села Корочаева,

Как была-де поездка богатырская:

Нарежался Илья Муромец Иванович

Ко стольному городу ко Киеву.

(Кирша Данилов, стр. 239).

С той-то земли, с богатой орды,

Со славнаго города со Мурома,

Со того ли села с Карачаева,

Как снаряжается да собирается

Удаленькой-упаленькой дородный добрый молодец,

Старый казак Илья Муромец,

Не в дальную дороженьку, не в ближную,

Ко славному ко городу ко Киеву,

Ко солнышку князю Владимеру.

(Рыбников, II, стр. 146—147).

Старый казак Илья Муромец,

Илья Муромец, сын Иванович,

Держал поездку со Му́ромля.

(Гильфердинг, II, стр. 273).

Наименование князя Владимира Сеславьевичем встречается только в одном варианте (Гуляев, № 1).

Изображение выезда Ильи Муромца после заутрени очень устойчиво в устных вариантах. При этом указывается и срок поездки, и, следовательно, уже в самом начале отмечена ее неимоверная быстрота:

Во городе было во Муроме,

Во том селе во Карачарове,

Жил молодой Илья Муромец,

Илья Муромец, сын Иванович.

И ходил-то он к заутрины воскресныя,

И стоял-то он заутрину воскресную,

И завечал-то заветы крепкие:

Поспеть к обедни воскресныя во Киев-град.

(Рыбников, II, стр. 475).

Из того ли-то из города из Муромля,

Из того села да с Карачирова,

Выезжал удаленькой дородний добрый молодец,

Он стоял заутрену во Муромли,

А й к обеденке поспеть хотел он в стольнёй Киев-град.

(Гильфердинг, II, стр. 10).

Так же устойчив и мотив завета Ильи не пользоваться в пути оружием. По нашему подсчету, примерно одна треть, если не больше, всех вариантов в различных словесных вариациях повторяет этот мотив:

И кладет Илья заповедь велику:

Что проехать дорогу прямоезжую,

Котора залегла равно тридцать лет,

Не вымать из налушна тугой лук,

Из колчана не вымать калену стрелу.

(Кирша Данилов, стр. 239).

Клал обет на палицу боевую

И на саблю острую,

На копье мурзалецкое,

Чтобы не увязывать до города до Киева,

До солнышка до Сеславьева.

(Гуляев, стр. 55).

А не вымать из налучишша туга луку,

Не вымать из кольцюжын каленой стрелы.

(Григорьев, III, стр. 42).

И стал тогда залог закладывать:

«Не слезовать чтобы мне с добра коня».

И другой залог стал закладывать:

«Не кровавить чтобы сабля вострая».

Третьей залог стал закладывать:

«Не вымать из на́лучья тугой лучок».

(Ончуков, стр. 82).

Таким образом, начальная часть «себежских» вариантов находит частое соответствие в изустных записях.

После вступительной части о выезде Ильи из Мурома следует в «себежских» текстах эпизод освобождения города Себежа от осадивших его с несметной силой-армией трех заморских царевичей. Илья Муромец побивает вражеское войско, берет в плен царевичей и дарит их себежскому царю. Последний уговаривает Илью остаться у него на службе, суля ему полцарства своего. Илья не соглашается и спрашивает прямую дорогу на Киев. Себежский царь говорит, что дорогу эту сделал непроезжей Соловей-разбойник. Илья едет этой дорогой. Вместо себежского царя в некоторых текстах значится «сибирский» царь — явная описка копииста.

Преобладающее число устных вариантов знают Чернигов, а не Себеж. В ряде вариантов называются и другие города (Смолягин, Смолягинец, Смоленский, Тигов, Тиговский, Чижинец, Чижен, Бежегов, Бекешев, Бекешовец, Бекетовец, Кидош, Кидиш, Кряков, деревня Обалковщина). Город Себеж не упоминается. Но в наименованиях «Бежегов» и «Бекешев» и близких к ним несомненно следует видеть искажение первоначального — «Себеж». Очевидно, также по созвучию Себеж был заменен легендарным городом Китеж в формах «Кидиш» и «Кидош».[39] Итак, хотя и в немногих вариантах (См.: Рыбников, I, № 139; Гильфердинг, I, № 56; Гуляев, № 1; Киреевский, I, стр. 77 и Соколов — Чичеров, № 126), но следы наименования освобожденного города Себежем в устных вариантах имеются.[40]

О том, почему и когда белорусский город Себеж, древний пригород Пскова, вошел в былинный эпос об Илье Муромце, писал В. Ф. Миллер, указавший характерную черту истории Себежа — упорную борьбу за него Русского государства с Польшей в XVI—XVII веках, — очевидно и послужившую основанием для приурочения подвига освобождения города Ильей по пути в Киев к Себежу.[41] Это приурочение могло произойти, по мнению В. Ф. Миллера, уже в XVI веке, когда имя Ильи Муромца было широко известно белорусскому населению, о чем свидетельствует известная отписка 1574 года оршанского старосты Филона Кмиты Чернобыльского Остафию Воловичу, кастеляну Троцкому. Жалуясь на свое положение в Орше «на стороже», где он терпел голод и холод, Кмита припоминает эпические рассказы об Илье Муромце, который также стоял на стороже и испытывал пренебрежение со стороны князя.[42]

В устной традиции распространено изображение врага в суммарном образе несметного войска. Упоминание о трех «царевичах заморских» встречается всего в нескольких вариантах, причем царевичей Илья не берет в плен, а отпускает с тем, чтобы они разнесли по другим странам славу о силе Русской земли:

Под Черниговым стоит сила — сметы нет,

Под Черниговым стоят три царевича,

С кажним сила сорок тысячей.

Илья, избивая их войско, «добиваетца до трих царе́вичов» и говорит им:

«Ох вы гой естя, мое три царевича!

Во полон ли мне вас взять

Ай с вас буйны головы снять?

.............[43]

Вы поедьте по свым местам,

Вы чините везде такову славу,

Што святая Русь не пуста́ стоит,

На святой Руси есть сильны́ могу́чи богатыри!»

(Киреевский, I, стр. 35—36).

Три царевича упоминаются также в одной из былин II тома «Былин Севера» (№ 122) и в III томе Григорьева (№ 56).

В изображении встречи Ильи-победителя в освобожденном городе устные варианты несколько отходят от большинства рукописных текстов: встречают и просят остаться у них в городе «мужички черниговцы», «мужики бежеговцы», «мужики бекетовцы» и т. д. Лишь в нескольких записях появляются воевода или князь черниговские, купцы и черниговские вельможи богатые, бояре. Себежский или сибирский царь не упоминается нигде. В этом отношении наибольшее соответствие в устных записях имеет Архангельский текст (наст. изд., № 13), в котором говорится, что Илью встречает в воротах Себежа «с хлебом и солью весь народ оть мала и до велика».

С другой стороны, в описании поездки Ильи и боя под городом рукописные тексты «себежской» версии содержат ряд эпических мотивов, которые донесены до нас и устной традицией.

В тождественных текстах №№ 10—12 следующими эпическими чертами рисуется поездка богатыря: «И подымаетца ево доброи конь, аки дым столбом, и скачет через лесы дремучия, горы и долы меж ног пускает» (наст. изд., № 10). В тексте № 14 дается такой образ: «Первои скок у него был чрез городовую стену на три версты, другои скок на девять верст». В текстах №№ 6 и 13 богатырская скачка Ильи изображена на пути от подворья Соловья-разбойника в Киев: «И скачет он с горы на гору и через быстрые реки з берегу на берех, и перевозу не спрашивают» (наст. изд., № 6).

В устной традиции известны многочисленные вариации приведенных формул, например:

Пошел его добрый конь богатырскиий,

С горы на гору перескакивать,

С холмы на холму перемахивать,

Мелки реченьки, озерка межу ног спущать.

(Рыбников, I, стр. 16).

Конь-то ведь мелкии-то речки перешагивал,

Глубоки озера́ перескакивал.

(Гильфердинг, II, стр. 316).

Как стегнет он коня по тучным бедрам,

А и конь под Ильею рассержается,

Он перву скок ступил за пять верст,

А другова ускока не могли найти.

(Кирша Данилов, стр. 240).[44]

Те же образы и близкие им находим и в былинах на другие сюжеты. Так, например, в былинах о встрече с разбойниками Илья похваляется своим конем:

А высокие горушки перескакиват,

А мелкие речки промеж ног берет.

(Астахова, I, стр. 112).

Как уж езжу на кони́ ровно тридцать лет,

За рекой на коне́ не сиживал,

Перевоз на кони́ я не ва́пливал.

(Астахова, I, стр. 181—182).

Подъезжая под Себеж, Илья Муромец, как рассказывается в «себежских» текстах, «услышал крик, и стук, и конское ржание» (наст. изд., №№ 1, 6), «велики крик, и стук, и конное ржание» (наст. изд., № 7), «услышал тут стук, топот и конское ржание, крик и шум великои» (наст. изд., № 10; см. также №№ 11 и 12).

Впечатление многочисленности вражеских войск в былинах нередко создается указанием на смешение разнохарактерных резких звуков, производимых этими войсками. Чаще всего этот изобразительный прием встречаем в былинах о татарском нашествии. Например:

Нагнано-то силы много-множество,

Как от покрику от человечьяго,

Как от ржанья лошадинаго

Унывает сердце человеческо.

(Гильфердинг, II, стр. 23).

В варианте былины о Соловье-разбойнике, записанном от заонежского сказителя А. Сорокина, находим аналогичное изображение, близкое по формуле приведенным строкам рукописных текстов:

Сам услышал как в той сторонке полуденныя, —

Шум и гам идут-то великие.

И далее:

Как поехал на тот на шум и гам на великиий,

Во ту сторонку полуденную,

Приехал как под город Смо́лягин:

Как тут стоит-то силушка поганая.

(Рыбников, II, стр. 149).

То же в других пудожских вариантах — в записи Н. Шайжина в тексте, явно восходящем к Сорокинскому (Миллер, стр. 1), в одной записи советского времени (Парилова — Соймонов, стр. 407).

В следующей формуле передана в «себежских» вариантах похвальба врага. В них говорится, что неверные царевичи «хотят Себе[ж] град за щитом взять и самого царя в полон взять» (наст. изд., № 2; см. также №№ 1, 7, 8). При этом в одном из вариантов (№ 7) эта похвальба передается прямой речью: «И тако те три чаревича между собою похваляются: „Возмем мы за щитом Себеж грат, а самого царя сибирскаго в полон возмем“».

Похвальба врага обычна в былинах о татарском нашествии и встречается в близких формулах, например:

Что возьмет Калин-царь

Стольной Киев-град,

А Владимера-князя в полон полонит,

Божьи церквы на дым пустит.

(Кирша Данилов, стр. 166).

В одном из «себежских» вариантов (наст. изд., № 7) и примыкающем к ним Архангельском (наст. изд., № 13) дается эпическая картина самого боя:

«И так тут услышал Илья Муромец ту их похвалу великою. И богатырское серце неуимчиво, и распалилса Илья Муромец на тех трех царевичев и на [и]х силу великую. И в то число отвязал свою саблю острую о[т] своего седла черкаскаго и напущает на ту силу великую... И потом Илья Муромец стал побивать полки великия; и тако побивает, яко лес клонит к сырои земле: не столько Илья Муромец бьет, сколько ев[о] доброи конь топчет» (наст. изд., № 7).

«...вынимает свою палицу булатную, напущается на рать силу великую. Сколько бьет, а вдвое конем топчет; куда он не поедеть — улицы, куда не поворотится — слободы, и побил всю силу татарскую» (наст. изд., № 13).

В устных вариантах:

Берет он в руки саблю боёвую,

Учал по силушке погуливать,

Где повернется — делал улицы,

Поворотится — часты плошшади.

(Киреевский, I, стр. 35).

Припустил он коня богатырскаго

На эту силушку великую,

Стал конем топтать и копьем колоть,

Потоптал и поколол силу в скором времени.

(Рыбников, I, стр. 15).

Как разгорелось его сердце богатырское,

Как почал он бить поганыих татаровей,

Конем-то топтать и копьем колоть,

Прибил-то он поганыих в единый час,

Не оставил поганых и на се́мяна.

(Рыбников, II, стр. 82).

Куды махнет Илья — да падет улица,

Перемахне Илья — да падут да переулоцьки.

(Конашков, стр. 72).

Следовательно, в эпизоде освобождения города «себежские» варианты, так же как и в начальной своей части, во многом находят соответствия в изустных записях XVIII—XX веков.

Полное соответствие с устными вариантами имеет изображение в «себежских» текстах прямоезжей дороги в Киев. На вопрос Ильи Муромца о прямом пути в Киев себежский царь отвечает:

«Прямая у нас дорога ка граду Киеву на леса на Брын[с]кие, на грази топучие, на мост калинов, на реку Смородыню, толко тут тебе дорога залегла ровно тридцать лет. Ни единои год по тои дороге никаков человек конскои не проеживал, ни человек не прохаживал, ни птица не пролетьвала, ни зверь не прорыскивал от Соловя разбоника» (наст. изд., № 1; см. также №№ 2, 5, 7—12).

В текстах №№ 13 и 14 грязи названы «черными», а в № 13 к описанию дороги еще прибавлено: «От ево разбоинича соловьиного посвиста никакои богатырь не может устоять». В текстах №№ 10—12 имеется другое добавление: «...дорогу завладел Соловей разбойник и поныне там живет и з детми своими».

В устных вариантах те же образы; даются они или от автора, или в ответе жителей освобожденного города на вопрос Ильи о прямой дороге на Киев:

Нарежался Илья Муромец Иванович

Ко стольному городу ко Киеву,

Он тою дорогою прамоезжую,

Котора залегла равно тридцать лет,

Через те леса Брынския,

Через черны грязи Смоленския;

И залег ее, дорогу, Соловей-разбойник.

(Кирша Данилов, стр. 239).

Засадил дорожку прямоезжую

Соловей вор Рахматович,

У той ли грязи у Смородинской

Сидит-то вор на трех дубах,

На трех дубах да на семи суках,

Не пропустит ни коннаго, ни пешаго,

Затонули все мостики калиновы.

(Рыбников, I, стр. 349).

Прямоезжая дороженька заколодела,

Заколодела дорожка, замуравела;

Серый зверь тут не прорыскиват,

Черный ворон не пролетыват.

(Рыбников, I, стр. 15—16).

А й по той ли по дорожке прямоезжою

Да й пехотою никто да не прохаживал,

На добром кони никто да не проезживал:

Как у той ли-то у Грязи-то у Черноей,

Да у той ли у березы у покляпыя,

Да у той ли речки у Смородины,

У тою креста у Левонидова,

Си́ди Со́ловей-разбойник во сыро́м дубу.

(Гильфердинг, II, стр. 11).

Как ведь той дорожкою

Тридцать лет было не езжено,

Как на той на дорожки прямоезженой,

Есть три заставы великия;

Первая застава — болота зыбучия,

Болота зыбучия, корбы дремучия,

Друга застава — река-матушка Смородина

..................

Третья застава великая:

Сидит Соловей-разбойник, птица рохманная,

..................

Мимо этого проклятаго да Соловья

Нету пешему проходу, конному проезду,

Нету конному проезду, зверю прорыску,

..................

От свисту его змеинаго, от крыку зверинаго

Помирают все удалы-добры молодцы.

(Рыбников, II, стр. 152—153).

Запала тут дорожка тридцать лет:

Никто по той дорожке не прохаживал,

И никто по той дорожке не проеждивал.

(Рыбников, II, стр. 477).

Далее говорится о трех заставах, при этом первая застава — «грязь топуча, корба зыбуча», вторая застава — у реки у Смородиной Соловей-разбойник, «не пропустит он ни коннаго, ни пешаго» (Рыбников, II, стр. 477—478; см. еще: Киреевский, I, стр. 26, 36 и др.).

Неизменно повторяются болота «зыбучие», «топучие», грязи «черные» или «топучие», леса «темные», «дремучие», река Смородинка, иногда упоминается у речки «калиновый мост»; говорится, что «конному, пешому проезду нет», «пешому тут нет проходища» и «птицы нету тут пролетища», «серому волку прорыску нет», «ясному соколу пролету нет», что Соловей «убивал своим свистом за двенадцать верст», «бьет он свистом соловьиныим, покрыком своим звериныим» и т. д.

Таким образом, в рукописных и устных вариантах не только рисуется одинаковый по существу образ «прямоезжей дороги», которую «залег» Соловей-разбойник, но детали этого образа близки и в словесном своем выражении. В устных записях образ дороги только обычно более развернут и расцвечен. Так, в изображение Соловья на дороге входит обычно указание на «гнездо» Соловья «на сорока дубах», «на семи дубах», «на восьми паддубках», «на двенадцати дубах да сорочинских», «на семи дубах... в восьмыи березищи покляпыи» и т. д. (в рукописных текстах дубы — два, семь, девять, двенадцать — упоминаются только при поражении Соловья); с большой художественной силой в лучших вариантах (см, например, Гильфердинг, №№ 56, 74) изображено губительное действие свиста Соловья. То же видим и в передаче самой стычки богатыря с Соловьем-разбойником: она более красочна в устных вариантах, но построен эпизод одинаково. В «себежских» текстах Соловей свистит «своим разбоиническим посвистом», так что конь под Ильею спотыкается, Илья укоряет коня: «Что ты, волчья сыть, рано подо мною вподтыкнуся? Нету веть силнее меня на всеи святорускои земле!» (наст. изд., № 1). Он вынимает лук, стреляет Соловью в правый глаз. Соловей валится с дубов, «что овсяной сноп». В вариантах №№ 10—12 укор коню звучит так: «Что ты, волчья сыть, травенои мешок, спотыкаешся от такои леснои пугалицы чучелы!» (наст. изд., № 10).

Основные детали эпизода в устных вариантах те же: Соловей свистит, конь под Ильею спотыкается, падает на карачки, а богатырь укоряет коня, стреляет Соловью в правый глаз, сшибает с гнезда, привязывает к стремени или в торока. Укор коню обычно дается в форме, близкой рукописным текстам, но часто более развернутой и с усилением пренебрежения к Соловью и его свисту:

Ах ты, волчья сыть, травяной мешок!

И по лесу ли ты не лесывал,

И по вою ты не во́ивал,

И не видал ты птички-синички?

Как запищала птичка-синичка в лесе,

Так же засвистал Соловей-разбойник вор Рахманович.

(Рыбников, II, стр. 584).

Ай волчья сыть да травяной мешок!

А по́ лесу ты, конь да мой, не хаживал,

Ай ворониного ты крику ты не слыхивал?

(Гильфердинг, I, стр. 519).[45]

Сравнение падающего с дубов Соловья с овсяным снопом тоже устойчиво повторяется в устных вариантах:

И сшиб его, как овсянаго снопа.

(Киреевский, I, стр. 33).

Покатился он оттуда, что овсяный сноп.

(Гильфердинг, I, стр. 519).

Уж повалился Соловей да тут разбойничок,

Уж он с трех дубов, как овсяной сноп.

(Гильфердинг, III, стр. 96).

Он слетел Соловеюшко, как овсяной сноп.

(Григорьев, III, стр. 45).

В одной былине Илья Муромец, подхватывая Соловья и привязывая его к стремени, говорит:

«Ох он легок, как овсяной сноп!».

(Астахова, II, стр. 130).

Другие сравнения, примененные к падающему Соловью, в устных записях редки, например:

Покатился Соловеюшка со гнездышком,

Будто сенная куча неподъемная.

(Рыбников, II, стр. 154).

В развязке данного эпизода, как он дан в «себежских» вариантах, имеется несколько деталей, следы которых в устных записях или совсем не обнаруживаются, или они имеются в единичных вариантах.

Когда Соловей свалился с дубов, Илья Муромец садится к нему «на белые груди» и «хочет у нево вынуть сердце». Соловей-разбойник молит Илью оставить «душу в теле хоть на покаяние». Тогда Илья Муромец спрашивает разбойника, где его «золота казна лежит». И Соловей отвечает: «Моя, государь, золота казна лежит [в] моих селах Кутузовых; а гонцу гонять ровно по два месеца, а скоро наскоро — во един месец» (наст. изд., № 1). И Илья едет в села Кутузовы.

Только в одном устном варианте (Рыбников, II, № 170) нам удалось обнаружить просьбу Соловья о помиловании. Илья подъезжает к упавшему Соловью, тот спрашивает богатыря об имени-отчестве и молит: «Ай же ты, удалый добрый молодец, Илья Муромец, сын Иванович! Не предай-ко смерти скорыя».

Ситуация — богатырь садится на груди поверженного врага, с целью заколоть его («вынуть сердце») — обычна в русском былинном эпосе, являясь общеэпическим местом. Возможно, что в указанном варианте сказителя А. Савинова — смутный след особой редакции эпизода поражения Соловья, бывшей в живой устной традиции, тем более, что в самом вопросе Соловья об имени-отчестве чувствуется припоминание аналогичных обращений, связанных с указанной ситуацией, — богатырь на груди врага.

Сел Кутузовых, где лежит «золота казна» Соловья-разбойника, устная традиция не знает, так же как и вопроса Ильи Муромца о казне. В. Я. Пропп, как мы видели,[46] совсем снимает возможность наличия этого мотива по соображениям идеологического порядка. С последним можно не согласиться. Вопрос богатыря о том, где награбленное разбойником добро, вовсе не обличает чуждую народу идеологию произведения. В списках нигде не говорится, что эту казну Илья хочет присвоить. Цель вопроса Ильи в «себежских» текстах не раскрыта, и мотив остался незавершенным. Но в двух вариантах — Калининском (наст. изд., № 14) и Забелинском 82 (наст. изд., № 26) Илья Муромец приказывает сыновьям или зятьям Соловья привезти награбленную казну в Киев для выкупа Соловья. Этот мотив известен и устной традиции, встречается в ряде записей (Рыбников, II, № 127; Тихонравов — Миллер, отд. II, № 5; Миллер, № 1; Григорьев, II, № 73; Парилова — Соймонов, № 3; Астахова, II, № 157 и некоторые другие). Казна эта — для князя Владимира, для государства, а не для Ильи лично. Такой смысл мог иметь и вопрос Ильи Муромца в «себежских» вариантах, правда не получивший дальнейшего разрешения. Образ же Ильи Муромца в этих вариантах остается незапятнанным: он отказывается от угощения в доме Соловья и продолжает неуклонно свой путь в Киев.

Мог ли автор пересказа сам выдумать и внести при записи «села Кутузовы?» Текст «себежских» списков обнаруживает такую ориентацию на точную передачу сюжета в его построении, что вряд ли можно предполагать в данном случае личное привнесение пересказчика. Возникновение же мотива «сел Кутузовых» именно в «себежской» версии, при отсутствии его в «черниговских» текстах достаточно убедительно разъяснено В. А. Кравчинской, указавшей на связь фамилии Кутузовых с Псковской областью, с которой были связаны и сами «себежские» тексты.[47]

Слова Соловья-разбойника о гонцах, скачущих в села Кутузовы в течение двух месяцев, а «скоро наскоро — во един месяц», являются эпическим мотивом, иносказательно рисующим дальность расстояния. В одном былинном фрагменте о выезде Ильи из Мурома родители, благословляющие его в дальний путь, говорят:

«Эта дороженька не малая:

Скоры гонцы гоняют через двенадцать дней,

Воловым шагом — два месяца».

(Тихонравов — Миллер, отд. II, стр. 7).

В «себежских» текстах это иносказание использовано в речи князя Владимира, не верящего Илье Муромцу, что он мог поспеть из Мурома в Киев между заутреней и обедней: «Не твои у меня гонцы, гоняют по два месяца, а скоро наскоро — во един месец» (№ 1). Здесь эти слова особенно уместны как выражение недоверия к сообщению Ильи.

Повторение одной и той же формулы в разном применении в одной и той же былине — нередкое явление. Пересказчик мог уловить это в устной традиции, мог, конечно, и от себя включить данные слова в речь Соловья.

Следующий эпизод в рукописных пересказах былины о Соловье-разбойнике — сцена в подворье Соловья.

В девяти «себежских» вариантах, сохранивших эту сцену, она передана так. Под селами Кутузовыми увидели Илью сыновья Соловья-разбойника. Их двенадцать, в одном тексте — два. Им кажется сперва, что отец везет у стремени мужика, но старший сын («большой») говорит, что, наоборот, мужик везет у стремени их отца. В двух вариантах спор идет между «большим» сыном и «меньшим», и последний говорит правильно. Сыновья бросаются за оружием, но Соловей останавливает их, говоря, чтобы они не дразнили доброго молодца, а звали его угоститься. Однако Илья Муромец проезжает мимо.

В устной традиции больше вариантов, в которых фигурируют дочери, но и варианты с сыновьями нередки. Есть тексты, где указано число сыновей (девять), но чаще оно не указано. Сыновья хотят биться с Ильей, бросаются на него с рогатинами, хватаются за шалыги (т. е. плети); они изображены богатырями:

Во яростях да во великиих

В пятьсот пуд палку под облак мечут.

(Киреевский, I, стр. 80).

Их останавливает Соловей, иногда его жена. Часто встречается та формула обращения к сыновьям или зятьям, которая повторяется в рукописных текстах: «Не дразните (или «не сердите») удала добра молодца» (например: Рыбников, II, № 139; Григорьев, III, № 89). Предлагается так же, как и в рукописных вариантах, позвать его «хлеба-соли покушати» (Григорьев, III, № 89; Конашков, № 1, и др.).

Сцена эта разрабатывается в устных записях в полном соответствии с тем, что мы находим в рукописных пересказах, и народно-поэтическая основа этого эпизода в рукописных текстах не вызывает никаких сомнений.

Приезд богатыря в Киев и сцена в палатах князя Владимира изображены в «себежских» вариантах так. Вначале подчеркивается спешка богатыря: подъехав к Киеву, он перескакивает каменную стену и едет на двор князя, «не обсылаючи и шапки не снимаючи»; оставив коня с привязанным Соловьем во дворе, богатырь входит в палаты, здесь он бьет челом князю и княгине и кланяется на все четыре стороны, затем отвечает на вопрос князя, кто он и откуда приехал. Слова его о том, что он выехал из Мурома, отслушав воскресную заутреню, вызывают недоверие князя, и он говорит о своих гонцах, которые в самом лучшем случае проделывают путь из Киева в Муром не менее чем в месяц. Илья Муромец сообщает еще о двух задержках («помешках», «при́тчинах»), которые случились в пути: под Себежем и на реке Смородине. Князь Владимир «в оконце», «в оконечку хрустальную», «в оконичко стекольчатое» велит Соловью-разбойнику засвистать. Соловей отказывается: «Не твои, сударь, я холоп и не слушаю тебя, а слушаю я своего государя, силнаго богатыря Илью Муромца». Илья велит свистать. От свиста ломаются скамьи, в некоторых вариантах «кресла», потрясаются своды палат, богатыри или «князи и бояре» падают на землю. В одном варианте (наст. изд., № 13) говорится, что насилу устоял только сам Владимир. Князь Владимир радуется победе Ильи над Соловьем, принимает богатыря к себе на службу, обещая щедрые награды: «Тебе у меня, Илья Муромец, будет казна не запечатана, и кони не заперты, и погребы не замкнуты».

Такова композиция этой заключительной части, общая для всех «себежских» текстов. Характерная их черта — о судьбе Соловья-разбойника не говорится ничего.

Применение к Илье Муромцу в разработке сюжета о Соловье-разбойнике широко распространенного эпического мотива — поспешного проезда или прохода богатыря — имеется и в некоторых устных вариантах:

Не воротам ехал, приворотнями,

Прямо чрез стены городовыя.

(Рыбников, II, стр. 297).

У дверей не спрашиват приверетников,

У ворот приворотников,

Едет прямо через стену городовую,

Через ту башню наугольную.

(Ончуков, стр. 86).

Сам у ворот не спрашивал приворотников,

У дверей не спрашивал придверников.

(Парилова — Соймонов, стр. 385).

Как и в рукописных текстах, Илья Муромец оставляет Соловья на дворе, обычно привязанным у стремени. Но иногда Соловей оставлен стеречь коня:

И поставил он добра коня

Середи двора княженецкаго,

Не привязана и не приказана,

А велел стеречь Соловью вору Рахматову.

(Рыбников, I, стр. 351).

Повторение в рассказе Ильи Муромца того, что случилось с ним по дороге (как это мы видим в «себежских» вариантах), тоже обычно в устных записях. Встречается и само выражение Ильи: случились с ним «помешки великия»:

А было путем-дорогою,

Было три помешки великия.

Первая помешка: приехал во город во Бекетовец,

И наехала проклята погана литва

......................

Вторая помешка: приехал к расстаночкам.

(Рыбников, II, стр. 87—89; см. еще: Рыбников, I, стр. 348).

Следует рассказ о Соловье-разбойнике.

Недоверие князя Владимира к рассказу Ильи Муромца и обвинение во лжи проходит через всю устную традицию, являясь, очевидно, исконным мотивом былины, так как на нем основан эффект заключительной сцены. Вспомним замечательное выражение этого мотива в варианте Трофима Рябинина:

Говорил ёму Владымир таковы слова:

«Ай же мужичищо-деревенщина,

Во глазах мужик да подлыгаешься,

Во глазах мужик да насмехаешься!»

(Гильфердинг, II, стр. 15).

Встречается также и изображение князя Владимира, высматривающего Соловья через «оконенку». Например:

Скрыл оконенку стеклянную,

Посмотрел на улицу на широку.

(Гуляев, стр. 59).

Отказ Соловья-разбойника свистеть по приказу князя Владимира очень известен в устной традиции, где обычно он встречается в формулах: «Не твое сегодня ем да кушаю, Не хочу тебя теперь я слушаться», «Не ты меня полонил, Не тебя хочу я слушати». Или:

«Я сегодня не у вас ведь обедаю,

Не вас я хочу и слушати,

А обедаю у стараго казака Ильи Муромца,

И его хочу я слушати».

(Рыбников, I, стр. 21).

Изображение пагубных последствий свиста Соловья имеет в устной традиции многообразную разработку, некоторые из картин содержат детали, близкие к тем, которые находятся в «себежских» текстах:

Сняло у палат верх по оконички,

Разломало все связи железныя,

Попадали все сильны могу́чи бога́тыри,

Упали все знатны князи-бо́яря,

Один устоял Илья Муромец.

(Киреевский, I, стр. 38—39).

Князи и бо́яра

И сильные могучие богатыри

С ног попадали,

Круты крыши со хором окаталися.

(Киреевский, IV, стр. 6).

Задрожали полаты белокаменные,

Посыпались стекла хрустальние.

(Гильфердинг, III, стр. 424).

Стары терема повалялися,

Новы терема пошаталися,

Околенки с окошечек посыпались.

(Рыбников, II, стр. 167).

Ср. в «себежских» текстах: «...у полаты небо провалилась, князи и бояры на землю попадали» (наст. изд., № 6); «...у князя Владимера кресла подломилис, и у полаты своды потреслиса, и все богатыри на землю попадали, а ветхие хоромы и совсем повалилис» (наст. изд., № 8) и т. п.

Большинство устных вариантов былины о Соловье-разбойнике заканчиваются казнью Соловья: он нарушает приказ Ильи Муромца свистеть в полсвиста и производит разрушения и другие беды. Илья Муромец убивает Соловья. Только в отдельных и очень редких случаях Соловей остается в живых с обязательством больше не разбойничать (Тихонравов — Миллер, отд. II, № 5 — здесь дети Соловья привозят выкуп; Григорьев, I, № 38). В двух вариантах Соловья заключают в погреб (Рыбников, II, № 127; Соколов — Чичеров, № 55). В «себежских» текстах, как мы видели, судьба Соловья не досказана.

Некоторые былины включают еще концовку о награждении Ильи князем и оставлении у себя на службе, как и в рукописных текстах. Правда, приведенная выше формула награждения, носящая эпический характер («казна не замкнута» и т. д.), в былинах о Соловье не встречается. Но суть награждения та же:

Чем же я теперь буду жаловать?

Бери у меня золотой казны,

Золотой казны несметныя,

Столько бери, сколько надобно,

.............

Бери в награду чин великиий.

(Рыбников, II, стр. 47—48).

В одном из вариантов князь Владимир, после расправы Ильи с Соловьем, сажает богатыря за стол —

За ества за сахарныя,

За напитки за медвеные,

И кормил и поил досыта,

И дарил его подаркамы великима

За услугу за великую.

(Рыбников, II, стр. 484).

5

К каким же выводам можно прийти в результате проведенного сопоставления?

Мы видим, что построение почти всех эпизодов «себежской» краткой редакции находит соответствия, иногда чрезвычайно близкие, в устных вариантах былины об Илье Муромце и Соловье-разбойнике. Многие мотивы и сцены рукописных текстов оказываются достаточно широко известными устной традиции. Компоненты, следы которых в устной традиции отыскать нельзя, единичны. Это прежде всего «Кутузовы села» и вопрос Ильи о казне. О том, что это могло быть в устной традиции, мы уже говорили; не сохранилось же в XIX—XX веках по той причине, по которой не сохранилось и наименование Себежа в его чистом виде: местное приурочение было для среднерусского и северного крестьянства слишком далеким. Судьба же «воровской казны», видимо, вообще мало интересовала народных сказителей, и данный мотив (вопрос Ильи о казне), отраженный в «себежской» редакции, легко мог быть забыт. Конечно, это только предположение, более, как нам кажется, вероятное, чем мысль о личном привнесении автора первоначального текста.

В трех «себежских» текстах победа Ильи Муромца над царевичами изображена «у морской пристани» (наст. изд., №№ 7—9), чего ни в одном из устных вариантов нет. Думаем, что следует согласиться с Л. Н. Майковым, что этот мотив «не принадлежит коренному сказанию, а составляет пример наращения» в процессе жизни текста в рукописной традиции, причем поводом к такому наращению явилось наименование царевичей «заморскими».[48]

Отсутствие казни Соловья, необычное для позднейших вариантов, оправдано тем, что нет и коварного умысла Соловья своим свистом убить Илью Муромца и окружающих. Такой конец мог вполне быть и в том устном варианте, который лег в основу записи. В остальном «себежские» варианты и по общей своей композиции, и по построению отдельных эпизодов очень близко соприкасаются с известной нам по устным записям традицией в разработке былины о Соловье-разбойнике. Основной идейный смысл сюжета — изображение могучего богатыря, совершающего важные для родины и народа подвиги, — полностью сохранен. Илья Муромец, как и в былинах, едет служить князю, не хочет оставаться в Себеже, преодолевает все препятствия на пути. Его не прельщает богатство, предложенное ему в Себеже. Приезд Ильи в Киев и его отношение к князю переданы по-былинному. Он не спрашивает разрешения у привратников, скачет прямо через стену. Он едет «не обсылаючи», шапку не снимает, никому не поручает своего коня. В его приезде чувствуется достоинство, сознание своего права войти к князю незваным. Сразу же назревает конфликт. Князь не верит Илье и довольно резко проявляет свое недовольство: «Что ты, Илья, бредишь?» Ответы Ильи полны достоинства и сознания своей правоты. Правда, конфликт несколько сглажен дальнейшим повествованием — князь с достоинством выдерживает свист Соловья. Таким образом, социальный мотив — противопоставление богатыря князю, так ярко разработанный в ряде устных вариантов XIX—XX веков, выражен здесь слабее, хотя и присутствует традиционный мотив недоверия.

Близки эти тексты к устной традиции и по фразеологии. Она явно былинная: «Гой (ой) еси ты, добрый молодец», «возговорит», «ответ держит», «говорит таково слово», «напущает на силу», «побил всю рать-силу великую», «как именем зовут», «как величают по отечеству», «вынуть ретиво сердце», «едет на двор — не обсылаючи и шапки не снимаючи», «и как будет», «и как едучи» и т. д. В ряде мест, как показало сопоставление, тексты сохранили характерные типические места, повторяющиеся былинные формулы и т. п. В текстах — обилие постоянных эпитетов: «вострая сабля», «крепкий лук», «седло черкасское», «калена стрела», «сильный могучий богатырь», «стремя булатное», «конь добрый», «оконенка хрустальная», «дорога широкая», «ретиво сердце», «ясны очи», «белы груди», «столы дубовые», «ествы сахарные» и т. д.; встречается традиционная былинная синонимия: «рать-сила», «скоро-наскоро». Язык текстов в большинстве случаев народный (правда, с известным налетом книжности в разной степени).

Все это говорит о том, что в основе «себежских» текстов краткой редакции лежит не литературная обработка былинного сюжета, не повесть на былинные мотивы, а прозаический пересказ былины, отразивший стремление точно следовать за композицией, стилем и складом былины в той обработке, которую автор первоначального текста слышал или знал.

Этот прозаический пересказ получил в рукописной традиции своеобразную литературную жизнь.

Наиболее близки к прототипу тексты №№ 1—3, которые имеют заглавие «Повесть». Но ни один из них нельзя считать точно повторяющим прототип, так как в каждом есть особенности, которые в других текстах данной редакции не повторяются. Разночтения, впрочем, не вносят существенных различий. Все эти тексты настолько близки к устной традиции, а вмешательство книжника в них настолько незначительно, что их можно считать пересказами былины, довольно хорошо ее сохраняющими.

Если тексты «Повестей» различаются друг от друга незначительными деталями, то в других текстах краткой редакции обнаруживается уже активное вмешательство книжника. Об этом свидетельствует текст «Сказания» (ГПБ, Титова 1994; наст. изд., № 6). Сопоставление его с другими текстами показывает, что автор-редактор опирался на текст «Повести», близкий тем, что дошли до нас. Совпадая в основном со всеми краткими текстами, в начале «Сказание» ближе к «Повести» ГПБ, Q. XVII. 194 (№ 1), но потом начинает обнаруживать сходство с текстом ГПБ, O. XVII. 57, Буслаева 92 (наст. изд., № 2). В «Сказании» находим фразу — «Много, государь, твоего жалованья», кланяется Илья в Киеве не только князю, но и княгине и т. д., что свойственно только тексту № 2. Оригинал «Сказания» был близок, но не тождествен тексту № 2. Взяв за основу текст, близкий «Повести» № 2, сохранив сюжет, композицию, близость народному творчеству, свойственные «Повестям», автор «Сказания» распространил текст, добавил некоторые детали, например, речь Ильи перед тем, как он вынул саблю. Но самое существенное изменение сделано в описании пребывания Ильи в Киеве. Кроме обычных вопросов князя Соловью и ответа Соловья, тут добавлено: «Ои еси ты, Соловеи разбоиник Будиморович! Ты ли еси дороги широкое держал, реку Смородину засви[с]тывал мне своим разбоиническим посвистом?» Ответ держит Соловеи-разбоиник: «Свет государь князь Владимер! Я де славен разбоиник, мужика сын нар[о]читова, я держал реку Смородину, а запер дороги широкия; свистывал я своим разбоиническим посвистом, и от моего посвиста никаков молодец на коне не усеживал и конем не владел. А ныне де я, государь, не твои холоп». Можно предположить, что автор «Сказания» знал какие-то рассказы или былины, в которых Соловей представлялся как человек, богатырь, сын мужика. Под влиянием этих рассказов он и решил уточнить образ Соловья. В «Повестях» Соловей — и человек, и чудовище, в «Сказании» он — человек. И это не случайное изменение, не случайная вставка. Автор «Сказания» и в заглавии поставил Соловья на первое место: «Сказание о Соловье разбоинике...» Обычно в заглавии на первом месте — Илья. Возможно, чтобы отличить свой текст от оригинала, автор назвал его не «Повесть», а «Сказание».

Идейный смысл «Сказания», осмысление образа Ильи не изменилось от того, что Соловей стал человеком, Не изменился он и от иного конца повествования. Автор «Сказания» кончает так: «И тут по упрошению князь Владимер отпустит Илью Муромца постихся, а сам жити станет в Киеве до старости, и преставися ему жизнь». Подобный конец мог быть связан с встречающимся в народной среде отождествлением Ильи-богатыря и Ильи-святого. Но всем ходом повествования такой конец не подготовлен и никакого влияния на образ Ильи не оказывает.

Таким образом, «Сказание» следует признать переработкой текста, близкого «Повести» ГПБ, O. XVII. 57, Буслаева 92 (наст. изд., № 2), каким-то книжником, который был склонен распространить текст и изменить его идейный смысл. Первое ему удалось лучше, чем второе.

В краткой редакции есть еще один отрывочный текст, который называется «Сказанием» — Тихонравова 222 (наст. изд., № 5). Сохранившаяся часть не дает материала для ответа на вопрос, почему текст назван «Сказанием», а не «Повестью». То, что сохранилось, очень близко «Повестям». Но изменения могли быть во второй части, так как текстологическое сопоставление повествований об Илье Муромце показывает, что изменение заглавия обычно совпадает с изменением текста.[49]

Следы иной работы писца-редактора видим в текстах, получивших название «История», или «Гистория» (наст. изд., №№ 7—9). Тексты №№ 8 и 9 более краткие. В них добавлены слова, которые должны связать части повествования и делают текст более прозаическим: «отнють», «и тако», «и тут», «потом» и т. п. Былинные выражения («возговорит таково слово», «ответ держит») заменены обычными в литературе («спрашивает», «отвещает», «потом рече»). Нет здесь и устойчивых былинных формул: описания скачки коня, укора споткнувшемуся коню. От описания дороги «прямоезжей», обычного для всех текстов «себежской» группы и очень близкого былинам, остались только «мосты калиновы». Снят непочтительный ответ Соловья-разбойника князю, т. е. сделана попытка несколько изменить идейный смысл. Но существенных изменений в идее и описании образа Ильи не произошло, он остался близким былинному. Сопоставление с текстами №№ 1 и 2 показывает, что текст «Истории» ближе к № 1 (совпадения отмечены курсивом). Но так как некоторые мелочи совпадают и с текстом № 2, то можно сделать заключение, что переработка велась с текста, промежуточного между №№ 1 и 2, но ближе стоящего к № 1.

В приведенных ниже примерах видно, и как сокращался текст, и как заменял автор характерные былинные выражения (выделено разрядкой):

№ 2 (ГПБ, O. XVII. 57, Буслаева 92)

И сибирски царь говорит: «Как тебя зовут по имени и по отчеству, и которого ты града?». Ответ держит Илья Муромец: «Зовут меня, государь, Илюшкою, а по отчесътву Иванов сын, а уроженец града Мурома». И сибирски царь зговорит таково слово: «Ои еси, доброи молодец Илья Муромец! Живи ты у меня...»

№ 8 (ГБЛ, 5914, Забелина 71)

А сам говорит: «Гои еси ты, доброи молодец! Как твое имя и коего ты граду?» Отвещает Илья Муромец: «Зовут меня Ильею, по отчеству Иванов сын, урожденец града Мурома». Потом рече себежскои царь: «Откуда твоя дорога лучилас?» Отвещает Илья Муромец: «Еду я на мосты колиновы...»

№ 1 (ГПБ, Q. XVII. 194)

Сибир[с]кои царь взговорит: «О еси ты, доброи молодец! Как тебя зовут по имени и по отечеству, и котораго ты города?» Ответ держал Илъя Муровец: «Зовут меня, государь, Илюшкою, а по отечеству Иванов сын, урожденец града Морова». И сибирскои царь взговорит: «Откуды твоя дорога излучилась?»

№ 2 (ГПБ, O. XVII. 57, Буслаева 92)

«И как буду на лесы Бранския, на мосту калиновом, на реке Смородине, ажно напущает».

№ 8 (ГБЛ, 5914, Забелина 71)

«Вторая притчина: как я будучи на мосту колиновом, и там увидел Соловеи и засвистал»

№ 1 (ГПБ, Q. XVII. 194)

«И другая, государь, на меня притчина была: как едучи на мосту калиновом, на реке Смородыне; и наехал и напустил на меня Соловеи-разбонник».

Третий текст, носящий заглавие «История» (№ 7), тоже близкий к «Повести» № 1 (ГПБ, Q. XVII. 194), имеет все особенности первых двух текстов, и книжные и былинные, но несколько отличается от разобранных выше «Историй». Он более распространенный, в нем больше народно-поэтических элементов и есть только ему присущие детали прозаического характера. Некоторые народно-поэтические особенности и словосочетания этого текста встречаются в «Повестях», но их нет в двух рассмотренных выше текстах «Историй». Распространение книжником текста «Истории» № 7 наблюдается главным образом в начале, в конце и в рассказе о приезде Ильи в Киев.

Из сопоставления, приведенного ниже, видно, что некоторые слова и словосочетания совпадают во всех трех текстах (выделены курсивом); некоторые совпадения есть только в текстах №№ 7 и 8, т. е. свойственны «Историям» (выделены разрядкой); другие совпадения есть только в текстах №№ 7 и 1, т. е. роднят эти тексты (выделены жирным); большие куски текста № 7 не совпадают ни с одним из приведенных текстов, но краткий текст укладывается в пространный целиком.

№ 8 (ГБЛ, 5914, Забелина 71)

И тако поехал Илья Муромец в сугонь за тремя царевичами и нагнал их у морскои пристани, и достальных людеи побил, а трех царевичев в полон взял, и возвратилса во грат Себеж. И увидели ево гражданя и возвести о нем царю себежскому.

№ 7 (ЛОИИ) Лихачева 287

И в то число отвязал свою саблю острую от своего седла черкаскаго и напущает на ту силу великую. И тако те три чаревича своими полками великими напустились [на] Илью Муромца. И потом Илья Муромец стал побивать полки великия; и тако побивает, яко лес клонит к сырои земле: не столько Илья Муромец бьет, сколько ев[о] доброи конь топчет. И было то побоище великое. И те три царевича увидели над со[бо]ю смерть скорою и побежали своими людми малыми на морскую пристан. И тако Илья Муромец поехал в сугонь за тремя царевичами и нагнал их в морскои пристани и достальных людеи побил, а трех царевичав в полон взял и возратилса ко граду Себежу. И в то время увидели гражданския со стены градския, что Илья Муромец возвратилса ко граду Себежу, и возвестили своему царю сибирскому о Илье Муромце.

№ 1 (ГПБ, Q. XVII. 194)

И тут Илья Моровец отвязывает свою востру саблю от седла черкаскаго и напущает на их силу великую. как на галечье стадо. И побил всю рать силу великую и трех царевичев в полон взял и подарил сибир[с]кому царю в подарки.

№ 8 (ГБЛ, 5914, Забелина 71)

И потом себежскои царь приказал отворять врата градъския и принимает Илью Муромца за руки белые, а сам говорит: «Гои еси ты, доброи молодец! Как твое имя и коего ты граду?» Отвещает Илья Муромец: «Зовут меня Ильею, по отчеству Иванов сын, урожденец града Мурома». Потом рече себежскои царь: «Откуда твоя дорога лучилась?»

№ 7 (ЛОИИ) Лихачева 287

И потом сибирскои цар приказал отворить врата градския и приказал князем и боярам собратиса. И как они собралис, тогда сибирскои цар пошел на сретение ко Илье Муромцу со всеми своими князи и бояры и сретил ево во вратах градских. И принимает ево за руки белыя, и целует ево во уста сахарные. И в то время Илья Муромец теми тремя царевичми подарил царя сибирскаго. И говорит ему сибирскои царь: «Гои еси ты, доброи молодец, как твое имя и коего ты города?» Отвещаеть Илья Муромец: «Зовут меня, Ильею, по отечеству Иванов сын, урожденец города Мурома». Потом рече сибирскои царь: «Откуда твоя дорога случилас?»

№ 1 (ГПБ, Q. XVII. 194)

Сибир[с]кои царь взговорит: «О еси ты, доброи молодец! Как тебя зовут по имени и по отечеству, и котораго ты города? Ответ держал Илъя Муровец: «Зовут меня, государь, Илюшкою, а по отечеству Иванов сын, урожденец града Морова». И сибирскои царь взговорит: «Откуды твоя дорога излучилась?»

Каково же происхождение текста № 7? Распространялся ли он на основе краткого текста «Истории» или наоборот — краткий текст является результатом сокращения текста, подобного тексту № 7? Скорее всего последнее, так как в тексте № 7 есть слова и словосочетания, близкие к «Повести» № 1 и отсутствующие в кратких «Историях». Невозможно допустить, что писец, создававший текст № 7 (Лихачева 287), переработал краткую «Историю», добавив в нее не только целые картины из текста «Повести», но и отдельные слова, словосочетания, причем выбирал то, что преимущественно характеризует текст «Повести» № 1 (ГПБ, Q. XVII. 194). Гораздо естественнее предположить, что на основе текста «Повести», близкого рукописи ГПБ, Q. XVII. 194, какой-то писец решил создать более пышное и подробное повествование об Илье Муромце. Он развил картину боя Ильи под Себежем, распространил разговоры Ильи с Соловьем и князем, присочинил бегство царевичей к морской пристани (ведь они заморские, значит бежать должны к морской пристани, чтобы уехать за море). Сочинительство это происходило, очевидно, не без влияния «Повестей» и «Сказаний» о Бове королевиче, где Салтан Салтанович останавливается на «морском пристанище» и туда же отправляет своих пленников (тексты по рукописям ГПБ, Q. XV. 85 и Q. XVII. 77). Но могло оно быть навеяно и другой какой-либо повестью; так, например, «морское пристанище» упоминается в «Повести» о Василии Кириацком.

Автор не стремился освободиться от былинных особенностей своего оригинала: оставил постоянные эпитеты и характерные былинные выражения, сохранил описание дороги прямоезжей, не только в первый раз, но и повторно в рассказе Ильи. Сохранено приказание Соловья детям приглашать Илью «за столы дубовыя, за скатерти браныя, за ествы сахарные». Есть и непочтительное обращение Соловья к князю. В тексте № 7 есть и такие былинные особенности, которых нет в других текстах, например выражение «за скатерти браные». Но, используя былинные детали для распространения текста, автор не делает больших включений из былин, он рассказывает сам, развивает отдельные эпизоды, придумывает подробности. Так как он многое пересказывал, то стиль его повествования ближе к прозаическому, чем былинному. В отличие от оригинала, свое произведение он назвал «История». На основе этого текста и возникли краткие «Истории» (наст. изд., №№ 8 и 9). Автор их стремился к более сокращенному изложению, освобождая текст от былинных устойчивых формул, смягчил непочтительное поведение Соловья-разбойника по отношению к князю. Текст № 7, как и 8 и 9, является результатом работы книжника.

Все рассмотренные группы текстов отличаются друг от друга, но не настолько, чтобы можно было говорить о редакциях. Новая редакция образовалась в результате присоединения к основному тексту эпизода об исцелении в начале и эпизода о бое с царем Тухманом в конце. Эта редакция хранится текстами №№ 10—12. Они совершенно тождественны. Отдельные небольшие разночтения обусловлены ошибками копиистов, неверным прочтением непонятых слов, а иногда и их переосмыслением. Наблюдаются также в том или ином тексте механические пропуски, которые легко восстанавливаются путем сопоставления.

Тексты в центральных своих частях (отъезд Ильи Муромца из дому, освобождение Себежа, победа над Соловьем-разбойником) вполне совпадают по содержанию, композиции и во многих случаях текстуально с краткой «себежской» редакцией. Автор новой редакции опирался на текст «Повести», близкий к тексту № 1. Но к своему оригиналу он приписал начальную часть — рассказ об исцелении. По языку и стилю, носящим книжный житийный отпечаток, он резко отличается от рассказа о самих подвигах, простого по стилю и изобилующего былинными выражениями. По своему содержанию новая редакция — жизнеописание с чертами архаического стиля в начале: «Стар матер человек» Иван Елефериевич с женою дают обещание, «ежели господь бог дарует мужеск пол», каждый год «отправлять молебное пение» Николаю-чудотворцу. «По их умолению» бог дарует им сына, но он оказывается сиднем. Но как-то «в день святителя христова Николая-чудотворца» Илье явился святитель Николай и сказал: «Илия! Имаши ли, что пити?» На просьбу чудотворца дать ему напиться Илья отвечает: «Не могу, отче мои, востати на ноги». «Он же даде ему пити и рече ему: „Востани и ходи!“ А сам невидим бысть».

Приведенные фрагменты дают представление о стиле, в каком выдержан весь рассказ. Он воспринимается как явно присоединенный к традиционной в рукописной литературе «себежской» редакции. Откуда же он мог быть заимствован? В известных по сборникам былин стихотворных текстах и прозаических пересказах нет соответствующей версии сюжета об исцелении. Николай-чудотворец в качестве целителя упоминается только в одном варианте (Ончуков, № 19), но совершенно в другой ситуации: к Илье, слепому сидню, приходит «сиротинушка убогая» просить милостыню. Ковригой хлеба сиротина мажет Илье «очи ясные» и «ноги резвые», и Илья стал «на ноги резвые» и увидел «вольной белой свет». Илья не понимает, что с ним случилось: «Але во сне мне-ка это привиделось? Приходил, видно, Микола мне светитель». В одном из вариантов сборника Киреевского (I, стр. 77), в котором совершенно ничего не говорится об исцелении, Илья Муромец, задумав ехать в Киев, идет прежде всего за Дунай-реку, «к тому к Миколе Заруце́вскому» и служит «обедни запрестольныи». Не есть ли это смутный отголосок легенды об исцелении Ильи именно святителем Николаем? Нет никакого сомнения, что среди ходивших в народе легенд о чудесном получении Ильей Муромцем здоровья и силы, легенд, которые были кое-где распеты в виде былин, существовала и версия об исцелении Николаем-чудотворцем, — этот святой был особенно популярен в крестьянстве (вспомним, например, известную легенду о святых Николае и Касьяне).[50] Из такой устной легенды и мог быть взят каким-либо книжником рассказ об исцелении и передан им в стиле жития.

К этому рассказу в рассматриваемых текстах присоединены еще два эпизода: 1) о богатырских «шутках» молодого силача («которого возьмет за руку — руку оторвет») и 2) о выхаживании Ильей шелудивого жеребенка, который становится затем богатырским конем. Первый эпизод является распространенным эпическим мотивом. В русских былинах он известен в применении к Василию Буслаевичу и к вражескому богатырю Сокольнику. Нигде в устной традиции он не связан с Ильей Муромцем и не может быть связан, так как противоречит установившемуся облику этого богатыря. В рукописный текст он привнесен писцом, по-видимому, под воздействием повести или сказки о Еруслане Лазаревиче, где данный эпизод органически входит в повествование, мотивируя изгнание Еруслана из царства Картауса. Второй эпизод встречается в устной традиции в несколько ином виде: по совету калик, от которых Илья получает силу, он приобретает первого попавшегося ему на дороге жеребенка и выхаживает его (Рыбников, I, № 51; Григорьев, III, № 50; Марков, № 42, 67; Соколов — Чичеров, № 77 и др.; эпизод часто встречается в сказках об Илье Муромце).

Присочинив в начале рассказ об исцелении Ильи, автор «Истории» проводит и некоторую работу над рукописным текстом. Он изменяет начало, в котором ритм слышался ярко, а теперь сгладился благодаря введению деепричастного оборота:

№ 1 (ГПБ, Q. XVII. 194)

... слуша Илья Муровец заутреню воскресную и в уме держал к силному ко кънязю Владимеру киевскому Всеславичу.

№ 10 (ЛОИИ, Лихачева 74)

И был в церкви божи, слушал святую заутреню воскресную. И, отслушав заутреню, поход держал к столному граду Киеву, ко князю Владимеру, к солнышку Всеславьевичю.

Близкое народному творчеству выражение «дорога излучилась» или «случилася» (в вопросе, обращенном к Илье в Себеже), свойственное кратким текстам, в «Гистории» заменено словом «имеется». Эта замена переводит фразу в книжный стиль. В книжном стиле обработан и весь рассказ Ильи о двух причинах, задержавших его в пути: «...и изволите выслушать. Я скажу вашему величеству: отслушал я в Муроме заутреню воскресную, а дорогою завет я положил»; «...прострелил Соловья в правои глас и привес ево с собою для подлинного известия. И ныне он у вашего величества дворца обретается». Такова же и заключительная фраза центрального эпизода: «...указал учинить великои банкет и одарил Илью Муромца великими дарами и весма благодарил ево». Некоторой обработке подверглись даже устойчивые формулы. Например, описание дороги прямоезжей автор как бы уточнил: «...на мосты калиновыя, через реку Смородину». Это не значит, что в тексте центрального эпизода уничтожаются былинные особенности. Автор не стремился к изъятию их, но книжный элемент усилил. Былинный элемент смешивается с книжным и в последней части повествования — описании боя с царем Тухманом.

Сюжет о встрече Ильи Муромца с Тухманом не известен в устном эпосе. Можно было бы, конечно, предположить, что это один из тех сюжетов, которые не дошли до нашего времени. Несомненно, что ряд ранних героических сюжетов русских былин не сохранен устной традицией. Однако тексты, включающие этот сюжет, принадлежат XVIII веку. Как показал А. С. Орлов, сама редакция, представленная этими текстами, могла возникнуть не ранее начала XVIII века. Об этом свидетельствует соединение в них таких слов, как «банкет», «церемония», «музыка», «миткалинный», и имя царя «сибирского» «Веспасиан», которое могло появиться по ознакомлении с изданным в 1713 году трудом Иосифа Флавия «Иудейская война».[51] Вряд ли, если писец, автор данной редакции, заимствовал сюжет о Тухмане из устной традиции в XVIII веке, в последующих записях XVIII—XIX веков могло не сохраниться никаких следов этого сюжета.

Но основа, на которой протекало сочинительство автора, была былинной. Рассказ о Тухмане построен на разных мотивах героического эпоса (раскидывание шатров в поле, седлание коней, единоборство) и несколько напоминает первое столкновение Алеши Поповича с Тугарином Змеевичем в известном варианте Кирши Данилова (чудовищный образ Тухмана, ошибка Торопа). Сохранились здесь и устойчивые формулы: седлание коня, описание вражеской силы, много постоянных эпитетов. Но начало и конец этого эпизода чисто книжные, особенно конец: «И тут Илья Муромец сын Ивановичь стал жить во всяком благости и честности лета доволно, и жаловал слугу своего великою честию». Прозаические предложения есть и в середине текста: «И не познал слуга Тороп своего господина, Илью Муромца, и збил с коня долои, отчего и пал на землю».

Все это приводит к мысли, что писец, взяв за основу известную ему «себежскую» редакцию в варианте, близком тексту № 1, превратил ее в повесть о жизни и подвигах Ильи, предпослав первому подвигу рассказ о детстве и молодости Ильи, причем использовал для этого разные источники, и заключив повествование рассказом о новом приключении — подвиге богатыря. Он написал повесть — жизнеописание, усилив книжные, прозаические особенности в стиле повествования, но сохранив и былинную поэтику оригиналов. Работа его коснулась и осмысления образа Ильи, который приближен к придворному воину. Но о коренном переосмыслении говорить нельзя.

6

Среди текстов об Илье Муромце особняком стоят списки Архангельский и Калининский (наст. изд., №№ 13 и 14), лишь отчасти соприкасающиеся с текстами «себежской» группы. Между собой они объединяются общностью начальной части — об исцелении Ильи Муромца, которая сильно отличается от рассказа об исцелении в текстах №№ 10—12. В списках №№ 13 и 14 Илья оказывается сыном крестьянина Ивана, созвучны наименования родной деревни Ильи (Каптяево, Лаптева), исцеление в обоих текстах одинаково происходит накануне праздника Ильи-пророка, которому молятся родители, прося даровать их сыну исцеление, — исцеление это приносят двое прохожих. Вместе с тем есть и довольно значительные отличия. В Калининском варианте начальная часть пространнее и заключает ряд черт, которых в Архангельском нет (сон Ильи о том, что отец купил ему у старика на погосте бурого жеребенка, эпическое изображение силы молодого богатыря, вопрос прохожих, хочет ли Илья богатства или силы богатырской). Но отмеченные общие черты говорят о едином источнике этой начальной части.

В дальнейшем оба текста сильно расходятся. Текст архангельский в рассказе об освобождении города и поражении Соловья-разбойника близок к «себежским» вариантам, за исключением эпизода победы Ильи над Соловьем-разбойником, который дан необычно: когда Илья хочет убить Соловья, тот вскакивает и предлагает Илье единоборство. Он вооружается, садится на коня, но Илья Муромец вышибает его из седла.

Поединок Ильи Муромца и Соловья-разбойника на конях встречается, кроме Архангельского списка, в двух вариантах от сказителя Щеголенка (Гильфердинг, II, № 120 и Тихонравов — Миллер, отд. II, № 7). Обнаружение этого мотива только у Щеголенка могло бы быть объяснено личным привнесением этого сказителя-импровизатора, неоднократно включавшего в свои былины необычные ситуации и детали.[52] Наличие данного мотива еще и в Архангельском списке заставляет все же предполагать существование его в устной традиции, где он мог возникнуть под воздействием лубочной картинки XVIII века, на которой Илья Муромец и Соловей-разбойник изображены на конях.[53]

Калининский вариант имеет много своеобразных особенностей. Он пространно описывает встречу в освобожденном городе, называемом, между прочим, не Себежем, а Кинешмою; по приезде в Киев Илья идет в церковь. Выходя из нее, видит князя, кланяется ему в землю. Князь Владимир, узнав, кто он и откуда, зовет его на пир. Далее повествование развивается примерно в плане «себежских» вариантов, причем недоверие князь Владимир высказывает дважды: после сообщения о том, что Илья приехал из Мурома после заутрени, и после рассказа о победе над Соловьем-разбойником. Соловей на дворе князя не привязан к стремени, а стоит возле коня и держит его по приказу Ильи Муромца. Соловей именуется Будимеровым (также и в предшествующем эпизоде). Князь зовет его в терем, Соловей отказывается: «...не тебе я служу, тебя я и не слушаю». Идет в терем по приказу Ильи, грубо держит себя с князем, свистит только после третьей чары вина. Падают бояре, князь Владимир «со страху набегался». Таким образом, сцена в палатах у князя Владимира разрабатывается в социальном плане противопоставления богатыря и князя, образ которого получает сатирическое освещение; заканчивается Калининский вариант тоже пространным рассказом о привозе сыновьями Соловья златой казны и о пожаловании их князем Владимиром вместе с самим Соловьем-разбойником в богатыри.

Значительные отличия текстов друг от друга, оригинальные черты каждого из них не позволяют, несмотря на бесспорную общность начальной части, возводить их к единому оригиналу. В Архангельском варианте скорее всего можно видеть сжатое переложение «себежской» редакции с некоторыми существенными изменениями и с включением в качестве начальной части одного из вариантов легенды об исцелении, получивших, очевидно, в это время хождение. В своей центральной части текст Архангельский, как и «себежские» варианты, сохранил характерные былинные выражения и явные следы стихотворного ритма.

Калининский вариант по языку и стилю стоит дальше от былинного строя, чем многие другие старинные записи. Былинные обороты встречаются реже, но и специфический книжный налет в речи незначителен, даже в начальной части — об исцелении, которая в отличие от текстов №№ 10—13, где эта часть насыщена церковнославянской лексикой, имеет характер сказа.

Некоторые особые эпизоды и детали находят соответствие в устных вариантах, как например привоз сыновьями Соловья «воровской казны». Усиление социального мотива — противопоставление Ильи Муромца князю Владимиру — вообще в духе устной эпической традиции, но выражено своеобразно и могло быть личным привнесением писца.

Происхождение текста неясно. В нем несомненные следы литературной, редакторской работы, но она, вероятно, была произведена на каком-то этапе переписки записи-пересказа устного произведения в ином варианте, чем тот, который был исходным для «себежских» текстов. Возможно, что в таком первоначальном пересказе уже был рассказ об исцелении, поскольку в тексте нет того стилевого разрыва между двумя частями, который наблюдается в текстах №№ 10—13.

7

Вопрос о природе и происхождении текстов «черниговской» группы осложнен тем, что, кроме сюжета о Соловье-разбойнике, в них имеется отражение темы Ильи-сидня, включен как первый подвиг Ильи Муромца рассказ о встрече его с разбойниками и присоединено изложение сюжета об Илье Муромце и Идолище Поганом. Перед нами сложная композиция, объединяющая несколько сюжетов об Илье Муромце, известных в устной традиции. Сопоставление с былинами устанавливает, с одной стороны, многие прямые соответствия, с другой — раскрывает и значительную долю работы книжника, протекавшей в определенном направлении.

Как было указано выше, «черниговская» версия представлена двумя редакциями, краткой и распространенной; последняя известна лишь в одном списке Забелина 82 (наст. изд., № 26).

Тексты краткой «черниговской» редакции, именуемой нередко «лубочной», поскольку она получила широкое распространение в лубке на протяжении всего XVIII и XIX веков,[54] почти тождественны, разночтения в них незначительны, чаще всего это пропуск или искажение отдельных слов и фраз. Они имеются в каждом из текстов и легко заполняются и корректируются путем сопоставления этих текстов друг с другом. Из этого ясно, что данные тексты являются копиями, восходящими к какому-то не известному нам тексту, возможно и через некоторые промежуточные звенья.

В Забелинском пространном тексте утеряно начало. Сохранившаяся часть открывается сценой в Чернигове после победы Ильи Муромца над басурманской ратью.

Рассказ о выезде Ильи Муромца в текстах «черниговской» версии строится иначе, чем в краткой «себежской» редакции: сперва упоминается о том, что Илья Муромец, сын крестьянина Ивана Тимофеевича из села Карачарова, сидевший 30 лет сиднем, вдруг стал на ноги и ощутил в себе силу, затем говорится, что, облачившись в воинские доспехи и оседлав коня, Илья просит у родителей благословения ехать в Киев, и родители дают наставление не чинить в пути никому обиды и не проливать напрасно христианской крови.

В таком виде — внезапное и необъяснимое выздоровление — тема Ильи-сидня встречается только в одном устном варианте (Рыбников, I, № 82):

У того было Ивана у Иванова

Родился сын Илья у него Муромец.

Тридцать лет он сиднем сидел,

Сидел он на печке на муравленой.

Отец его и мать на луга ушли.

Он слезает со печки муравленой,

Берет ли своего добра коня.

Во всех остальных случаях, когда былина об Илье Муромце начинается с упоминания о параличном состоянии его в течение 30 лет, имеется более или менее развернутый рассказ о его чудесном исцелении проходящими странниками. И в приведенном случае мы можем видеть не отголосок какой-то традиции, а явное ее обеднение, тем более, что весь текст, излагающий сюжет о Соловье-разбойнике в 81 стихе, дает и в других своих частях пример такого обеднения.

Основной эпизод начальной части «черниговских» текстов — испрашивание у родителей благословения и наказ родителей — в устных вариантах встречается. В большинстве случаев он имеется там, где вариант начинается с рассказа об исцелении и лишь в редких случаях при его отсутствии, как например в широко известном по хрестоматиям и изданиям для народа варианте сборника Киреевского из Нижегородской губернии, где дается замечательное изображение прощания Ильи Муромца с отцом:

Не сырой дуб к земле клонится,

Ни бумажныи листочки расстилаются,

Расстилается сын перед батюшком,

Он и просит сее благословеньица:

«Ох ты гой еси, родимой, милой батюшка!

Дай ты мне свое благословеньицо,

Я поеду в славной, стольной Киев-град»

....................

Отвечат старо́й хресьянин Иван Тимофеевич:

«Я на добрыя дела тее благословленье дам,

А на худыя дела благословленья нет.

Поедешь ты путем и дорогою,

Ни помысли злом на татарина,

Ни убей в чисты́м поле хресьянина».

(Киреевский, I, стр. 34).

Иногда завет-наставление родителей передается в близких рукописным текстам формулах: «Не проливай ты напрасно крови человеческой» (Ончуков, № 19); «Поезжай-ка ты, Ильюша, в Киев-град, Не проливай ты напрасно крови христианской» (Астахова, II, № 157). В некоторых из этих случаев можно предполагать закрепление данной формулы через лубок, как в последнем из указанных вариантов, который несомненно восходит к какому-то книжному пересказу.[55]

Далее в «черниговских» вариантах идет рассказ о встрече Ильи Муромца с разбойниками, а затем уже следует эпизод спасения осажденного города — Чернигова.

В устной традиции сюжет «Илья Муромец и разбойники» встречается и в виде отдельной самостоятельной былины, и как одна из частей былины о трех поездках, и, наконец, в контаминации с другими былинами, чаще всего с былиной о Соловье-разбойнике. Поэтому можно предполагать, что объединение было уже в устном источнике и воспроизведено в исходном тексте, а не явилось самостоятельной композицией кого-либо из писцов. Но всегда, во всех полноценных вариантах, записанных от народных исполнителей, рассказ более развернут и красочен, чем в рукописных текстах. Следовательно, и здесь, очевидно, имело место сокращенное и опрозаиченное изложение. Совершенно, например, отсутствует постоянное в устных вариантах поддразнивание Ильей разбойников перечислением своего «имения»: быстрого и сильного коня, которому нет цены, дорогой куньей шубы, золотой казны; говорится только, что сердца разбойников «разгорелись» на богатырского коня, подобного которому никто еще не видал.

Устная традиция сюжета о встрече с разбойниками знает развязку двух типов: Илья Муромец или всех убивает, или только устрашает и оставляет в живых, наказывая разбойникам бросить свои темные, злые дела. Эта вторая развязка и использована «черниговскими» текстами. Но способ устрашения здесь менее традиционен. В устных вариантах чаще Илья Муромец стреляет в дуб, разбивая его на «мелкие черенья», щепки. Устрашенные разбойники падают ниц. В рукописных текстах и лубке Илья пускает стрелу в землю, и стрела начинает рвать ее «в косую сажень». Но и эта деталь известна устной традиции, хотя встречается реже:

Да натягивал Илеюшка ту́гой лук,

Накладывал стрелочку каленую,

Да стрелял он ведь стрелку в сыру землю,

Рва́ла стрела землю в косу́ сажень,

Тому они весьма испугалисе,

Со дубов они на землю попадали.

(Гильфердинг, III, стр. 551).[56]

Наступление станичников по пяти человек, по десяти, двадцати и т. д. — тоже в духе устной традиции.

Хотя в устной традиции и сохранились следы эпизода освобождения Себежа, версия с Черниговым, более близкая и понятная среднерусскому населению, прочнее утвердилась в устной традиции, чему способствовало также и то, что именно эта версия вошла в лубок.

В качестве врага называются не «три царевича заморских», как в «себежских» текстах, а «войско басурманское», которому «сметы нет». Это вполне соответствует устной традиции. В былинах называются «силушка великая», от которой «черным черно», «войско басурманское», «много-множество поганыих татаровей»; говорится, что заступила «сила поганая», «стоит как силы много тысячей» и т. д. Формула похвальбы несколько иная, чем в «себежской» редакции, встречается в былинах о татарском нашествии. Ср.:

«И Чернигов град осадили, и хотят ево вырубить, и божии церкви на дым пустить, а самово князя киберскаго и воеводу черниговскаго в полон взять» (наст изд., № 16; см. также №№ 15, 19—22).

И хоти́т ён ро́зорить да стольний Киев-град,

Чернедь-мужичков он всех повырубить,

Божьи церквы все на дым спустить,

Князю-то Владымиру да голова срубить

Да со той Опраксой королевичной.

(Гильфердинг, II, стр. 19).

Князь киберский (по-видимому, искажение — сибирский, сибежский) и воевода черниговский устраивают пир. О прямом пути на Киев и о Соловье-разбойнике говорится только в Забелинском списке. В текстах же краткой редакции о прямоезжей дороге в данном эпизоде не упоминается. Описанием дороги начинается эпизод встречи Ильи с Соловьем-разбойником. Оно одинаково с описанием в «себежских» текстах и в былинах:

«Илья Муромец поехал ко граду Киеву прямою дорогою от Чернигова, которую заложил Соловеи разбоиник ровно 30 лет, не пропущал ни коннова, ни пешева, а убивал не оружием, но своим разбоиничьим свистом. И выехал в чистое поле, и увидел попрыски богатырския, и по них поехал на те леса Брынския, на те грязи топучия, на мосты калиновы, к тои реке Смородине» (наст. изд., № 16, см. также №№ 15, 19—24).

Несколько иначе, чем в «себежской» редакции, передан эпизод самого столкновения с Соловьем-разбойником. В кратких текстах говорится, что Соловей трижды свистит, сперва не допуская Илью за 20 верст, но «богатырское сердце не устрашил». Затем свистит на расстоянии 10 верст громче, и тогда конь под Ильею спотыкается. Укора коню нет. Илья подъезжает под самое гнездо, Соловей свистит во весь разбойничий свист, но Илья стреляет, попадает в правый глаз, вышибает его, и Соловей валится, «что овсянои сноп».

Более подробно рассказан эпизод в Забелинском списке. Как и в краткой редакции, Соловей свистит три раза: за 30 верст, за 15 и когда Илья подъезжает под самое гнездо. Оба первые раза конь Ильи Муромца спотыкается, и богатырь бранит его: «Что ты, волчья мяса, травеной мешок? Или ты в темных лесах не гуливала, соловьинаго свисту не слыхивала?» От третьего свиста конь падает «на карачки со всех четырех ног». Илья стреляет «в правыи глаз и в левое крыло и вышеб левои глаз». Соловей падает с гнезда, «что овсянои сноп».

Троекратное повторение свиста по мере приближения Ильи встречается и в былинах, хотя чаще Соловей свистит только один раз. В варианте № 104 у Гильфердинга (II, стр. 237) Соловей свистит сперва «в треть свисту», затем свистит сильнее — оба раза конь «подтыкается», во второй раз «гораже», в третий раз Соловей свистит «во весь свист», и «конь на коленка пал». О троекратном свисте Соловья говорится в одной записи Н. Шайжина (Миллер, стр. 11) — два раза конь «ошарашился», в третий раз «на колена пал».

Укор коню в устных вариантах чаще всего встречается в форме, близкой именно Забелинскому списку, например:

А ты, волчья сыть, травяной мешок!

Не бывал ты в пещерах белокаменных,

Не бывал ты, конь, во темных лесах,

Не слыхал ты свисту соловьинова.

Не слыхал ты шипу змеинова,

А тово ли ты крику зверинова,

А зверинова крику, туринова?

(Кирша Данилов, стр. 240).

Ай же ты, медвежья сыть, травяной мешок!

Неужоль не слыхал крыку зверинаго,

Свисту змеинаго и щектанья соловьинаго?

(Рыбников, I, стр. 350).

Ах ты, волчья выть, травяной мешок!

Разве ты в лесах не бывал...

(Рыбников, II, стр. 295).

В развязке эпизода столкновения с Соловьем «черниговские» тексты ближе к устным вариантам, чем «себежские»: Илья, ранив Соловья и сбив его с дубов, привязывает его к стремени или в торока и продолжает свой путь.

Иначе, чем «себежские» тексты, рисуют «черниговские» варианты сцену в подворье Соловья. В них, как уж было указано, села Кутузовы не упоминаются. Вместо сыновей Соловья-разбойника выступают дочери. Илья едет мимо палат Соловья, в раскрытые окна смотрят три дочери разбойника. Меньшой кажется, что это отец едет с добычею. Но большая дочь, посмотрев, заплакала и сказала, что едет какой-то незнаемый человек и везет их отца. Дочери просят своих мужей отбить Соловья. Мужья их, сильные богатыри, едут против Ильи, но Соловей останавливает их. По просьбе зятей Илья поворачивает ко двору, но замечает большую дочь, которая собирается спустить на него железную подворотню. Илья убивает ее копьем.

В Забелинском списке эта сцена развернута. Илья видит три терема «златоверхие» и думает, что это уже Киев, но Соловей говорит, что это его палаты, в которых живут три его дочери. Дальше происходит все так же, как в краткой «черниговской» редакции, но введен ряд подробностей: зятья падают Илье в ноги и просят «выкушать по чаре зелена вина», Илья ударяет коварную дочь Соловья, сидящую на верее, шелепугой, и дочь отлетает от вереи на двенадцать сажен. Илья приказывает «Соловьятам» везти пожитки разбойника в Киев, угрожая всем в случае неповиновения смертью.

Устные записи знают обе версии эпизода — с сыновьями и с дочерьми, в последнем случае обычно изображается покушение на Илью одной из дочерей или всех трех с помощью подворотни. Некоторые варианты передают сцену очень близко к «черниговским» текстам. Когда дочери удостоверяются, что у стремени их отец, они обращаются к своим мужьям. Те хотят биться с Ильей. Они вооружены, выезжают на конях. Соловей останавливает их, говорит, чтобы они задобрили богатыря казной и угощением. Бо́льшая распространенность «черниговской» версии эпизода, по-видимому, обусловлена влиянием лубочных картинок, на которых неизменно изображена сцена у ворот: на верее сидит дочь Соловья, спускающая подворотню, Илья пронзает ее копьем, из окон смотрят две другие дочери Соловья.

Выше уже указывалось, что и требование Ильи Муромца везти казну в Киев, которое встречается в Забелинском списке (как и в Калининском), тоже находит место в устных записях.

Приезд Ильи в Киев, его поведение в палатах князя, рассказ о своих подвигах в пути переданы в «черниговских» текстах более сжато и «прозаично», чем в «себежских». Недоверие князя и обвинение в обмане вызывает не сообщение о времени, потраченном на путь, а рассказ о победе над Соловьем. Богатыри Добрыня Никитич и Алеша Попович удостоверяют правильность сообщения Ильи. Когда князь изъявляет желание послушать свист разбойника, Илья обертывает князя и княгиню в собольи шубы, ставит их к себе под мышки и, призвав Соловья, велит свистеть вполсвиста. Соловей свистит во весь свист и оглушает богатырей. Илья тогда убивает Соловья, сказав: «Не люблю я таких неверных слуг».

Укрывание князя Владимира и княгини Апраксии собольими или куньими шубками, вообще оберегание их Ильей во время свиста Соловья хорошо известно устной традиции:

А что есть-то людюшок, так вси мертвы́ лежат;

А Владымир-князь-от стольнё-киевской

Куньей шубонькой он укрывается.

(Гильфердинг, II, стр. 17).

Захватил князя Илья Муромець по праву руку к себе под пазуху,

А кнегину захватил под руку-ту всё под левую,

А как дёржит-то их в охапочки.

(Марков, стр. 351).

Казнь Соловья за ослушание, за злой умысел погубить собравшихся является традиционной развязкой былины о Соловье-разбойнике. Опять-таки в Забелинском списке имеются своеобразные дополнительные детали. Вся эта часть повествования развернута в пространный рассказ: Илью зовут в палаты сперва Алеша Попович — «неочестливо», затем Добрыня — вежливо, «очесливо»; Илья христосуется с князем и княгиней яичками, полученными от князя киберского и воеводы черниговского; конь Ильи на дворе князя отбивает от кормушки других коней и убивает коня Алеши Поповича; Илья на пиру теснит других богатырей; Соловья зовут в палаты тоже сперва Алеша — «неочестливо», затем Добрыня — «с честию»; но Соловей не слушается ни Добрыни, ни самого князя Владимира; сыновья привозят казну уже после казни их отца и, узнав об этом, обрезают гужи на лошадях и скачут из Киева.

Эпизод с конями в устных записях былины о Соловье не встречается, но находит соответствие в эпизодах других былин («Иван Гостиный сын», «Добрыня и Дунай»). Утеснение на скамье богатырей Ильей Муромцем находит себе место в былинах о бунте Ильи против князя Владимира (варианты былины о Никите Залешанине), встречается и в двух вариантах былины о Соловье-разбойнике из сборника Киреевского:

Зашол Илья Муромец с ко́нничка,

Пожал он всех князей и бо́ярей

И сильных могучих богатырей:

Учутился он супроти́ князя Володимира.

(Киреевский, I, стр. 39).

Поприжал Илья Муромець да сын Ивановиць

Поприжал он их до во большой угол.

(Киреевский, I, стр. 85).

Но здесь опять тот случай, когда мы не может утверждать, что данные мотивы внесены в рукописный текст именно из былины о Соловье-разбойнике, а не возникли у писца под воздействием известной ему традиции эпоса об Илье Муромце в целом.

С другой стороны, в тексте имеется эпизод, которого совсем нет в устной традиции. Это — рассказ о пасхальных яичках, явно придуманный книжником.

Заключительная часть «черниговских» текстов — сюжет «Илья Муромец и Идолище» — повторяет в основном, с небольшими лишь отклонениями, обычную схему устных вариантов. Находившийся некоторое время в отлучке из Киева Илья Муромец встречает в поле калику. Калика сообщает, что в Киеве «великая безгодушка учинилась», приехал нечестивый Идолище и засел в палатах князя Владимира. Илья Муромец переодевается в каличье платье и, придя к князю во двор, просит милостыню. Князь пускает его к себе в терем. Видя чудовищную прожорливость Идолища (проглатывает по быку, по лебеди, по барану, пьет по котлу и т. п.), Илья смеется над ним, сравнивая его с обжорливой коровой, собакой, кобылой, которые от обжорства лопнули. Далее рассказ «черниговских» текстов несколько расходится с рассказом устных вариантов. В последних Идолище обычно бросает в Илью нож, не попадает, Илья убивает Идолище «шляпой земли греческой». В «черниговских» же текстах Идолище лишь угрожает Илье: «Что ты меня замаешь? Не то, что ты, каков у вас был Илья Муромец, я бы и с тем стычку дал!» Тогда со словами «да вот он каков!» Илья убивает Идолище шляпой калики. Слова Идолища, а затем Ильи — след известного в устной традиции эпизода: Идолище расспрашивает мнимого калику, каков Илья Муромец и много ли он ест и пьет, а Илья отвечает, что богатырь таков же, как он, калика. Идолище издевается над Ильей Муромцем, хвалится своей силой, грозит пришибить Илью одной ладонью.

Несоответствие с традицией наблюдается, кроме того, в самом начале рассказа об Идолище и в деталях встречи с каликой. Ни в одной из устных записей былины об Идолище не говорится о том, что Илья встречается с каликой именно тогда, когда они ездят вместе с Добрынею, назвавшись братьями. Таково начало некоторых вариантов о встрече с сыном (Кирша Данилов, № 50; Гильфердинг, III, № 219, 226, 246 и др.). Также нигде не говорится, чтобы Илья принял калику за врага и был готов вступить с ним в бой, как об этом рассказывается в «черниговских» текстах. Обычно Илья спрашивает калику, откуда он и куда держит путь. И тогда калика укоряет Илью, что тот не узнал его, а они когда-то вместе учились (например, Гильфердинг, III, стр. 12). Но основное развитие сюжета то же, те же и образы: калика — богатырь, у Идолища голова с пивной котел, в плечах сажень, промеж бровями пядь и т. д., он съедает быка со всеми его костями.

При этом мы наблюдаем опять сильно сокращенную передачу сюжета и обеднение традиционных образов, так художественно ярко обрисованных во многих устных вариантах. Сопоставление кратких текстов с соответствующей частью Забелинского списка показывает и здесь ряд точных текстуальных совпадений. В то же время Забелинский вариант и в этой части содержит в большей полноте характерные черты устной былины: развитой диалог, речевые былинные элементы, такие детали содержания, как традиционное изображение бесчинств Идолища в отношении князя и княгини, укор Ильи калике, у которого при всей его силе не хватило смелости самому расправиться с Идолищем.

Неясен вопрос о происхождении в рукописных текстах контаминации сюжетов о Соловье-разбойнике и об Идолище. В устной традиции нет соответствия такой контаминации. Но, как уже было указано Л. Н. Майковым, «это не исключает возможности, чтобы существовал и такой сводный пересказ».[57] Во всяком случае, присоединение сделано довольно искусно, отнюдь не механически, на что тоже обратил внимание Майков: по смыслу текста Илья окончательно приобретает милость князя Владимира лишь после победы над Идолищем, тогда как по «себежским» текстам это происходит в результате укрощения Соловья-разбойника.[58] Но возможно, конечно, предполагать в этой контаминации и литературную работу одного из писцов, может быть и автора исходного текста, поскольку пространная редакция Забелинского списка как раз обнаруживает следы такой работы. Вопрос пока остается открытым.

Таким образом, выясняется, что и «черниговские» редакции сохранили значительную близость к устной традиции. Краткие варианты во многих своих частях носят характер довольно точного пересказа содержания былины, как и «себежская» редакция, но в иной версии, которая, без сомнения, жила в устной традиции параллельно былинам, легшим в основу «себежских» текстов. Но «черниговский» пересказ более прозаичен, в значительно меньшей степени удержал эпический былинный склад и передал отдельные эпизоды в сильно сокращенном виде.

Это связано, очевидно, с особым назначением пересказа. Наличие краткой редакции в лубке, весь характер текстов — сокращенное изложение эпизодов, выключение распространяющих рассказ традиционных эпических описаний, равномерность частей текста под картинками — заставляют предполагать, что текст краткой редакции «черниговской» версии был специально и приготовлен для лубка. Копия с этого текста попала в рукопись, и от этой копии уже пошли другие рукописные варианты. Что это было именно так, убеждает нас текстологическое сравнение вариантов (см. комментарий к № 20).

В каком же отношении к этой редакции стоит Забелинский текст? В ряде мест его есть буквальные совпадения с соответствующими частями текстов краткой редакции. Композиция в целом та же. Но в Забелинский список вошел, как уже отмечалось, целый ряд добавочных эпизодов. Стилевая манера писцов, отразившаяся в этих двух редакциях, — разная. Текстуальные совпадения говорят о несомненном генетическом родстве. Л. Н. Майков, который знал лубочные тексты, напечатанные у Киреевского и Ровинского, полагал, что они «могут быть рассматриваемы, как сильно сокращенное и попорченное воспроизведение Забелинского текста из рукописи № 82».[59] Однако если сопоставление ряда мест действительно поддерживает мысль о сокращении более развернутого текста (так, развернутому диалогу часто соответствует сокращающая повествование косвенная речь), то о «порче» не может быть и речи: все краткие — и рукописные, и лубочные — варианты характеризуются стройной, ясной, логичной композицией; после исключения побочных эпизодов повествование стало более сконцентрированным на героическом подвиге богатыря.

Лег ли именно Забелинский список в основу лубочного текста? В Забелинском списке находим былинные детали, органически связанные со всем ходом повествования, которые, казалось бы, должны были найти какое-либо отражение в лубочном тексте (особенно в последнем эпизоде), но этого отражения нет. Поэтому более естественно предположить неизвестный оригинал, от которого пошли два разных пересказа.

8

В «черниговской» группе, подобно «себежской», наблюдается своеобразная литературная жизнь. Сравнение кратких текстов с Забелинским привело к предположению о едином их прототипе. Особенности Забелинского списка, сохранившего многие былинные черты, заставляют думать, что этот прототип представлял собою запись пересказа былины, подобного по своему характеру пересказу, отраженному в «Повестях» «себежской» группы, т. е. близко передал композицию и общий склад устного оригинала. Работа по созданию текста для лубка на основе этого пересказа проходила главным образом в плане сокращения и исключения некоторых подробностей. Так, начало текста, подготовленного для лубка, очень сжато. Об исцелении Ильи просто упоминается, но не рассказывается. Зато о благословении родителей рассказано подробно. Это соответствует картинке, под которой подписан текст. На картинке нарисован эпизод благословения, и текст явно готовился для того, чтобы пояснить картинку. Весь текст очень свободно делится на восемь частей в соответствии с восемью картинками, иллюстрирующими его.

Характер сокращений хорошо виден из сопоставления отдельных частей лубочного и Забелинского текстов. В приведенных ниже примерах видно, что подробному описанию Забелинского текста в лубочном соответствуют одна-две фразы, а некоторые части текста совпадают дословно (выделены курсивом):

№ 20 (текст лубка)

Илья Муромец берет Соловья разбоиника и привезал ево крепко к стремени булатному и поехал к славному граду Киеву. И на пути стоят палаты Салавья разбоиника. И как поровнялса Илья Муромец против палат разбоиничьих...

№ 26 (ГБЛ, 5915, Забелина 82)

Илья Муромец берет Соловья разбоиника и привязал ево крепко к стременю булатному и стал скакать во всю пору конскую, и выскакал те леса Брянския, те грязи топучия, те мосты калиновы, и перескакал реку Смородину, и выскочил в чистыя поля. Стоят три терема златоверховатыя. Илья Муромец спрашивает Соловья разбоиника: «Скажи, Соловеи разбоиник, не тот ли славнои Киев град?» Ответ держит Соловеи разбоиник: «Государь, удалои доброи молодец, силнои могучеи богатырь Илья Муромец! Это не славнои Киев град, это мои Соловьиныя палаты, а живут в них три мои дочери». И как поровнялса Илья Муромец против полат разбоиничьих...

№ 20 (текст лубка)

«А ест он по быку, а пъет по котлу. И князь киевски велми об тебе соболезнует, что ты ево в едакои печали оставил». И нарядяс Илья Муромец в колечищина платья и идет прямо на княженецки двор.

№ 26 (ГБЛ, 5915, Забелина 82)

«А ест он по быку, а пьет по пивному котлу. И князь Володимер вельми об тебе соболезнует, что ты ево вь едакои печали оставил». И говорит Илья Муромец: «Ои еси ты, колечища прохожеи! Что у тебя силы нет, или смелости?» И рече прохожеи: «Во мне силы много, да смелости нет». И говорит Илья Муромец: «Ои еси ты, колечища прохожеи! Даи мне свою гуню в пятьсот пуд, шляпу в тритцать пуд, костыль сорока сажен; поиду в славнои Киев град. Вот тебе мои доброи конь богатырскои, и вот тебе мое платье цветное и тугои лук». И пошел Илья Муромец в Киев град и пришел прямо на княженетскои двор.

Сравнение текстов лубочных листов и сходных с ними рукописных показывает, что часть рукописных текстов списана с рукописи, приготовленной для лубка (наст. изд., №№ 15—19), а часть — с отпечатанных лубочных листов (наст. изд., №№ 21—24). Сами лубочные листы печатались несколько раз с небольшими разночтениями. Рукописные тексты краткой редакции говорят об активном переписывании и с лубочных изданий и, возможно, с рукописи, приготовленной для лубка, а также о попытке переработать текст в сказку (наст. изд., № 25).

Иной характер, чем работа автора текста для лубка, носила работа автора Забелинского списка. Она шла по пути создания повествования подробного и иногда многословного.

Подробности, которые отличают текст Забелина от лубочного, не однородны: одни былинного, народно-поэтического характера, а другие книжного, прозаического. Былинный характер носит описание дороги прямоезжей, обращение Ильи к спотыкнувшемуся коню, обращение Ильи к Соловью после попытки дочери убить его, разговор с каликой в поле и переодевание. Книжный, прозаический характер имеет описание почестей, которые воздают Илье в Чернигове, и описание его встречи в Киеве. Это наиболее обширные сцены книжного характера.

В Чернигове Илью берут под руки «князь киберскои и воевода черниговскои», приглашают на пир, оставляют ночевать — «а все эта делалос в великую суботу». На другой день Илья «с князем киберским и воеводаи черниговским похристосывалса; и они ему дали по яичку и на них подписали подпись: в которои день поспел из Мурома в Чернигов град и сколко под Черниговым побил силы босурманския» (наст. изд., № 26). Сцена эта несомненно принадлежит творчеству автора. Она несколько изменяет и смысл повествования, ведь в былинах богатырь ни в каких свидетельствах и доказательствах, кроме своих поступков, не нуждается. Кроме того, в былинах богатыри обычно не выражают большого почтения князьям и воеводам, здесь же Илья держит себя как подданный и даже холоп. Так, он говорит: «...не подлежит вам меня, нижаишева раба, брать под руки и весть в полаты белокаменныя!»

Но вот Илья услышал о Соловье — «богатырское сердце разгорелоса» — и, переночевав в Чернигове, Илья «выехал в чистыя поля». И далее повествование и образ богатыря близки былине, хотя некоторый налет прозаического, книжного повествования и есть. Но вот Илья приехал в Киев. И опять идет обширное описание придворной сцены. Илья идет в церковь, христосуется с князем теми яичками, что получил в Чернигове. Он приглашен к князю на пир, и здесь князь испытывает, действительно ли Илья сильный богатырь. Активную деятельность проявляют «министры» Алеша Попович и Добрыня Никитич. А Илья опять становится очень «галантным», речь его ничего общего с былинной не имеет. Он называет князя Владимира «ваша светлость»; рассказав о бое под Черниговом, Илья прибавляет: «А ежели сему не изволите веры понять, то изволите послать справитца чрез почту». Когда князь Владимир сердится, Илья говорит: «За что такои гнев изволиш на меня держать, и чем я вас оболгал и какими словами?» Все эти сцены и речи очень напоминают описания придворных приемов и церемоний в повестях XVIII века, таких, как «Гистория о российском матросе Василии Кириацком» или «Повесть о гишпанском дворянине Карле и сестре его Софии». Там действуют камергеры, которые извещают царя о прибытии того или иного героя, они же узнают об имени прибывших. А герои говорят очень похоже на речи Ильи Муромца, которыми наделил его автор Забелинского текста. Например, Василий говорит цесарю, который стал его сажать за стол: «Пожалуй, государь великий царь, меня недостойнаго остави, понеже я ваш раб, и недостойно мне с вашею персоною сидеть».[60] Карл говорит французскому королю: «Доношу вашему величеству, что я гишпанскаго государства дворянин». «Я особно могу вашему величеству донесть о сей картине сущую правду, ежели угодно».[61]

Очевидно, автору XVIII века не понравилось свободное поведение Ильи Муромца в Киеве и слишком простое, обыденное описание придворных сцен. Он изменил их, описал применительно своему пониманию и тем литературным образцам, с которыми он был знаком. Этими образцами были повести XVIII века, так как в XVII веке ни в оригинальных, ни в переводных повестях подобных описаний не находим. Сцена приема Ильи в Киеве не является целиком измышлением автора, там есть и эпизоды устной традиции (наст. изд., № 26, строки 206—216), но в целом эта часть очень сильно переработана книжником. Заключительный эпизод Забелинского текста (столкновение Ильи Муромца с Идолищем) не подвергся такой значительной переработке книжника.

Весь текст представляет собою повесть, созданную на основе пересказа былины. В повести этой смешались книжные и былинные элементы. Образ Ильи Муромца близок былине в воинских эпизодах, а в эпизодах посещения Чернигова и Киева перекликается с образами придворных кавалеров в повестях XVIII века.

Рассмотрение текстов «себежской» и «черниговской» групп показывает, что пересказ былины, попав в рукописный сборник, живет в нем как любое произведение древнерусской рукописной литературы. Читатели и переписчики воспринимают текст пересказа былины как повесть, увлекательно рассказывающую о приключениях и подвигах богатыря — защитника родной земли. Подходя к тексту как к повести, некоторые переписчики дополняли или сокращали текст по своему усмотрению. Некоторые переписчики были уже авторами новых произведений, созданных на основе пересказа былины. Сочинительство их опиралось как на книжные, так и на былинные источники.

Тексты обращались в среде крестьян и демократических слоев посада. Об этом свидетельствуют записи владельцев и читателей сборников. Сборник ГИМ, Барсова 1592 (210) читался в семье крестьян Зекиных, принадлежавших графу Дмитриеву-Мамонову (см. комментарий к № 9). В этом же сборнике есть записи лавочника Сивохина. Тетрадь с текстом «Истории» об Илье (наст. изд., № 19) была собственностью «пасацкого человека Ивана Иванова сына Вьюшкова». Отдельные части сборника ЛОИИ, Лихачева 74 писал «чюлошный ткачь». В этих кругах, конечно, хорошо знали былину и, переписывая повесть, сохранившую былинный сюжет и поэтику, добавляли в нее некоторые детали из устной традиции. Включались отдельные слова и словосочетания или целые эпизоды.

Большое количество переписываний и переработок говорит о популярности текстов. Это подтверждается и записью одного из читателей в сборнике ГИМ, Забелина 536 (82), в который входил текст № 26: «Ах, братцы, что в то в книги нашел... 1799 году апреля 22». О том, что запись относится именно к богатырским повестям, свидетельствует продолжение ее: «...в славном городе Муроме, в стеле» (так ошибочно в рукописи вместо «селе»). Эти слова напоминают начало некоторых повествований об Илье Муромце. Очевидно, текст «Истории» об Илье Муромце произвел сильное впечатление на читателя.

Вместе с тем некоторым читателям хотелось приблизить эти тексты к книжному повествованию (см. наст. изд., № 8 и 9) или создать повесть с развернутыми придворными сценами (наст. изд., № 26). Но и в том и в другом случае былинные особенности оригиналов дают себя чувствовать. Создается пестрое смешение былинных и книжных черт.

9

Особое место среди рукописных повествований о былинных богатырях занимают «Повесть о Сухане» и «Сказание о семи богатырях, ходивших в Царьград».

До нас дошло два текста, повествующих о былинном богатыре Сухане: один в списке XVII века (найден и изучен В. И. Малышевым),[62] другой в рукописи П. О. Морозова второй половины XIX века[63] и, как сообщает Морозов, относится по времени записи к XVIII веку. Оба текста тождественны друг другу, мелкие разночтения в отдельных словах объясняются ошибками и описками копииста XVIII века, а может быть, и неправильным прочтением самим П. О. Морозовым.

Как показало исследование В. И. Малышева, в повествовании о Сухане наблюдаются не отдельные привнесения книжника в пересказ былинного сюжета (как это видим в тексте № 26) и даже не присочинение новых развернутых эпизодов (каким, например, в текстах №№ 10—12 является рассказ о победе Ильи над Тухманом). Здесь видна такая переработка сюжета, которая вносит изменения в идейный смысл былины и новые существенные оттенки в изображение героя. Даже если принять предположение В. И. Малышева, что в основу своей работы над «Повестью о Сухане» автор положил не ту версию сюжета, которая отражена в северных редакциях былины и характеризуется острым конфликтом между богатырем и князем, а другую, развивавшую только воинскую тему борьбы с неверной силой (следы этой версии, как предполагает В. И. Малышев, сохранились в единственном варианте, записанном в середине XIX века на Алтае),[64] то и тогда степень литературной обработки должна быть признана очень значительной. Тем более она возрастает, если автор знал только былину типа северной версии, что тоже вполне возможно. Тогда оказалось бы, что автор не только развил воинскую тему в должном ему направлении, но и устранил сам все, связанное с социальным конфликтом.

В книге В. И. Малышева на конкретном материале сопоставлений рукописного текста о Сухане с устной традицией этой былины, с мотивами других былин о борьбе с «неверной силой», а также с образами и приемами описания в литературных памятниках убедительно раскрыты пути, которыми шел автор, создавая новый тип воинской повести на основе былинного материала.

Сохранив основные очертания сюжета в его воинской части, в известной степени былинную фразеологию и ритмический склад, автор ввел новые подробности: и в характеристику богатыря, наделив его чертами военно-служилого человека XVI—XVII веков, с его пониманием воинского долга как «дела государева», «службы государевой», и в изображение подвига богатыря, расцвечивая рассказ реалистическими деталями (фигура пограничника — человека с прапором на копье, стрельба в Сухана из пороков, уточнение разрядной терминологии в описании численности вражеского войска и т. п.). Автор перерабатывает начало повествования, более тесно связывая его с самим событием боя (скопление птиц в необычном месте как признак совершающегося вблизи передвижения войск), и развязку (включение в описание смерти Сухана плача его матери и похорон богатыря в каменной пещере). Автор черпает новые краски для описания военных сцен и действий богатыря, с одной стороны, из общеэпического запаса изобразительных средств, с другой — из исторической действительности или из литературной традиции воинских повестей — «Сказания о Мамаевом побоище» и др. Эти повести дали материал и для ряда дополнительных эпизодов (молитва богатыря перед сражением в привычной для воинских повестей форме, плач матери и др.).

Таким образом, перед нами уже в полном смысле слова «повесть», литературный памятник, созданный на основе определенного былинного сюжета.

«Сказание о семи богатырях» выделяется другой своей особенностью. Если все остальные повествования сложились в результате записи, пересказа или переработки целостного былинного сюжета, то «Сказание о семи богатырях» представляет, по-видимому, сюжет, лишь похожий на былину, но не живший в устной традиции, сюжет, сложенный каким-то автором, который использовал отдельные былинные эпизоды и мотивы, отчасти былинную фразеологию и ритм.

«Сказанию», в противоположность другим рукописным текстам, основанным на былинном материале, посвящена довольно обширная научная литература, в которой ставились и решались вопросы о природе этого произведения, его соотношения с устной традицией и генезисе. Однако все эти вопросы еще не могут считаться окончательно разрешенными; мнения ученых сильно разошлись, и некоторые оказались диаметрально противоположными.

Это обстоятельство связано с особой трудностью, какую представляет собой изучение данного памятника. В отличие от других текстов, «Сказание» не имеет аналога в устной традиции: ни точно такой былины, ни близкой к ней. Следовательно, предстояло решить вопрос о том, возможно ли предполагать само существование подобного былинного сюжета. Отдельные близкие мотивы и даже эпизоды имеются в былинах об Илье Муромце и Идолище, особенно в их «царьградской» версии (Илья освобождает от насильника Идолища не Киев, а Царьград); имя Тугарина как врага русских встречается в былинах об Алеше Поповиче. Связь между «Сказанием» и этими былинами, таким образом, несомненна. Но как ее понять? В какой генетической преемственности стоят эти произведения друг к другу?

Противоположные точки зрения на памятник — одну, что это занесенная в рукописный сборник былина (Е. В. Барсов, П. А. Бессонов, А. Н. Веселовский, Н. С. Тихонравов, А. М. Лобода, А. П. Евгеньева), другую, что это литературное произведение, созданное на основе былин (Орест Миллер, В. Ф. Миллер, М. Г. Халанский, М. Н. Сперанский, А. В. Позднеев, Н. К. Гудзий, В. Я. Пропп), — наиболее четко сформулировали и развили: первую — А. Н. Веселовский, вторую — В. Ф. Миллер.

А. Н. Веселовский считал, что за «Сказанием» «необходимо предположить существование древней песенной былины, случайно не сохранившейся в современных пересказах».[65] Его убеждали в этом некоторые мотивы других былин в позднейшей изустной записи, которые он рассматривал как реминисценции данной древней песни: упоминания в былине об Иване Гостином сыне (вариант Кирши Данилова), о жеребце Тугарина Змеевича, захваченном Ильей Муромцем в Большой Орде; рассказ о наступлении Тугарина на Киев (былина, записанная С. И. Гуляевым на Алтае); приказ князя остающимся в Киеве богатырям «берегчи князя со княгинею» (та же былина); изображение битвы с неверной силой Ильи Муромца, Добрыни и Алеши Поповича совместно с неким Каликой-богатырем (былина «Калика-богатырь» — Гильфердинг, III, № 207). Некоторые из приведенных мотивов являются, по мнению А. Н. Веселовского, как бы дальнейшим развитием темы «Сказания» — в них указано приведение в исполнение угрозы Идола и Тугарина «обнасильничать» Киев. Отсюда, по мысли Веселовского, естественный шаг к изображению Идола и Тугарина как насильников уже за столом и князя Владимира, и царя Константина. Поездка киевских богатырей в Царьград «обращалась в спасительную». «Таким образом, Сказание разлагалось — на былины об Идолище с протагонистом Ильей и двояким приурочением в Киеве или Царьграде, и на песнь о Тугарине, в которой роль Алеши была отчасти предуставлена его появлением в Сказании». При этом бой с вражьим богатырем в той и другой былине был развит в обычной былинной манере: образ Идола распространен «новыми, вульгарными чертами», Тугарин «обратился в нечто фантастическое».[66]

Время сложения первоначальной песни о столкновении русских богатырей с Идолом и Тугарином А. Н. Веселовский относил к периоду русско-половецких и византийско-половецких отношений, т. е. к концу XI—XII веку.[67]

В. Ф. Миллеру рисовался обратный процесс: былины об Илье и Идолище и об Алеше и Тугарине — не следствие распада содержания «Сказания» на два сюжета, а основа, материал для его сложения.[68] В. Ф. Миллер совершенно справедливо указывал на неубедительность и притянутость приведенных А. Н. Веселовским мотивов из других былин в качестве якобы реминисценций былины о походе богатырей в Царьград. В своей концепции В. Ф. Миллер исходил, во-первых, из правильного представления о несвойственности русскому эпосу того сложного процесса разложения большой былины на отдельные новые образования, который рисовал А. Н. Веселовский; во-вторых, из характера самого памятника, на котором лежит яркий отпечаток московского великокняжеского или царского времени. Князь Владимир киевский, писал Миллер, представлен «князем вотчинником московским, привыкшим дома отсиживаться от татарских набегов и держащим крепких сторожей в своих государевых вотчинах»,[69] положение богатырей и отношения их к князю напоминают положение и настроения служилых людей XVI—XVII веков, речи их восходят к деловому языку того времени.[70]

Самый замысел произведения — изобразить наступательные действия богатырей для предотвращения набега татар, поход через степи в татарский город, — по мысли В. Ф. Миллера, скорее всего мог возникнуть в период наступательных действий русских против татар, т. е. во второй половине XVI века, а изображенное в «Сказании» состязание русских богатырей с царьградскими и победа первых могли явиться наивным отголоском политических идей о Москве, как преемнице Царьграда.

Отмеченные В. Ф. Миллером действительно яркие признаки позднейшего времени пронизывают все произведение, что не дает возможности считать их лишь привнесениями последующих писцов. Отражение исторической действительности XVI века в «Сказании», общий поздний облик произведения отмечали многие ученые, начиная с Ореста Миллера. Но, конечно, попытку А. В. Позднеева связать памятник с конкретными событиями эпохи (именно с походом Ермака в Сибирь)[71] следует считать совершенно неудачной и его выводы неубедительными.

Не опровергает положения о позднем возникновении «Сказания» и А. П. Евгеньева, утверждающая в своем исследовании о языке и стиле памятника устное его происхождение.[72] Но если это произведение — поздней эпохи, конца XVI или начала XVII века, то тем убедительнее опровергает концепцию об устной природе «Сказания» полное отсутствие в записях XVIII—XIX веков каких бы то ни было, хотя бы искаженных, обломков этой былины.

В настоящее время известно пять текстов «Сказания» — три, относящиеся к XVII веку, и два — к XVIII. Самый ранний список (наст. изд., № 35), открытый Е. В. Барсовым и названный им по заключительным словам списка «Богатырским словом», относится к 1642 году, два других текста XVII века (наст. изд., №№ 32, 33) — к последней трети этого столетия. Три текста (наст. изд., № 32—34) обнаружены были только в 40—50-е годы нашего столетия, но это увеличение количества вариантов памятника не прибавило чего-либо существенного к его характеристике, а лишь свидетельствует, что и он получил довольно интенсивную жизнь в рукописной литературной традиции.

Преемственную связь между текстами установить пока не удалось: все они при одинаковой композиции имеют некоторые различия в подробностях построения отдельных эпизодов; все они и похожи и близки друг к другу, совпадая каждый, порой текстуально, то с одним, то с другим вариантом, и в то же время каждый имеет своеобразные черты, отличается по особенностям фразировки от других. Одно ясно, что все пять восходят к единому источнику, который пересказывался каждый раз очень свободно при сохранении, однако, всей композиции в целом.

Наиболее значительные отличия от прочих четырех текстов имеет самый ранний, Барсовский вариант. Все эпизоды и описания переданы в нем с бо́льшими подробностями, он в большей степени, чем остальные, использует традиционные былинные приемы и формулы (в изображении сборов богатырей, стычки с врагами и т. д.). Остальные четыре в этом отношении сдержаннее, суше. Однако книжных формул и элементов стиля московских приказов и в Барсовском варианте не менее, чем в других.

Вообще же сопоставление стиля «Сказания» во всех пяти текстах со стилем других рукописных пересказов былин показывает сравнительно более слабую связь с устной традицией. В текстах «Сказания» значительно меньше устойчивых традиционных былинных формул, мало даже постоянных эпитетов. Наиболее близки к былинам те части, которые непосредственно опираются на былину об Илье Муромце и Идолище: эпизод встречи с каликами, идущими из Царьграда, сцена в палатах царя Константина (диалог с Идолом, его насмешки над физической якобы слабостью Ильи Муромца). Что касается Барсовского текста, бо́льшая близость которого к былинной фразеологии подчеркивалась всеми исследователями, писавшими о нем, то расцвечивание отдельных описаний эпическим стилем воспринимается в нем как нарочитая стилизация. Так, если описание седлания коней («учали на них класти седла черкасские, подтягивают подпруги шелку белово, у всех пряжи булатные, красному булату перепускнаго» и т. д.) действительно вполне соответствует традиционным формулам седлания в былинах, то изображение первой стычки богатырей с татарами явно сделано под былину с помощью некоторых сказочных формул и напоминает аналогичные стилизации в литературе XVIII века: «Не птички-соловьи рано в дуброве просвистали, свиснули, гаркнули багатыри багатырским голосом, да свиснули палицы булатные у Ильи Муромца с товарищи: полетели головы татарския!»

Необычность для былинного стиля данного параллелизма признает А. П. Евгеньева.[73] Выражение же «свиснули, гаркнули» и т. д. свойственно сказочному стилю, но отнюдь не былинному. Между тем это выражение повторяется в тексте еще три раза, а «птички-соловьи в дуброве» снова фигурируют в описании вторичной стычки богатырей с татарами. Все это описание (строки 160—165) тоже явно стилизовано.

Язык «Сказания» хотя в ряде мест и ритмичен, но опять-таки более далек от ритмического строя былины, чем многие пересказы былин об Илье Муромце и Соловье-разбойнике, хотя некоторые ученые и пытались приводимые ими цитаты давать как стихотворные фрагменты. В этом отношении очень показательна цитация П. А. Бессонова. В IV выпуске «Песен, собранных П. В. Киреевским», он приводит в сносках, параллельно архангельскому варианту былины об Илье Муромце и Идолище в Царьграде, весь текст «Сказания» по Буслаевскому списку полностью. Считая его «народной былиной», но «с разрушенным складом и стихом», Бессонов пытается реконструировать стих: вставляет в квадратные скобки дополнительные слова, создает искусственно повторения. С нашей точки зрения, ритмичность языка «Сказания», которую нельзя, конечно, отрицать, — явление вторичного порядка, обусловленное несомненно хорошим знанием былинного материала слагателем «Сказания» и его стремлением создать на основе этого материала повесть о подвигах русских богатырей.

Таким образом, нам представляется наиболее правильным мнение о том, что «Сказание» — литературная композиция позднего времени (XVI или самого начала XVII века), сложенная на основе более ранних былин.

———

Изучение рукописных текстов в их соотношении с устной эпической традицией раскрывает различный по природе и происхождению характер текстов с былинными сюжетами, занесенных в списки XVII — начала XIX века. Одни из них представляют записи подлинных былин, сделанные вслед за исполнением, а также по памяти, или сравнительно точные копии с таких записей. Другие являются пересказами содержания былин, сохраняющими, однако, всю композицию устной былины, ее идейные и многие художественные особенности. Все эти тексты, хотя их точность и относительная, имеют в изучении эпоса большое значение как свидетельство живой традиции XVII—XVIII и даже XVI веков, так как некоторые копии XVII века восходят к более древним оригиналам.

Сопоставление этих текстов с записями былин от народных сказителей в более позднее время показывает, с одной стороны, устойчивые черты эпической традиции на протяжении веков, с другой стороны, вскрывает некоторые черты, когда-то принадлежавшие фольклорной традиции, но затем из нее исчезнувшие, — следы иных редакций, отражение старинного быта, оттенки в обрисовке персонажей и т. п.

Некоторые из пересказов включают то в большей, то в меньшей степени элементы сознательной литературной обработки, переводящие эти пересказы в план литературных произведений, основанных на былинном материале. Наконец, имеются и произведения с вымышленным сюжетом, однако крепко все же связанные с устной былинной традицией.

При всем многообразии типов воспроизведения былинного материала все эти произведения о богатырях, будучи положены на бумагу, воспринимаются и переписчиками, и читателями именно как повествования — «повести», «сказания», «истории». Включенные в поток рукописной литературы, они получали в условиях рукописной уже традиции новую, своеобразную жизнь. Тексты переписывались иногда без изменений, иногда с большими или меньшими изменениями, они сокращались или распространялись, приближались то к литературной, то к устной традиции. Наиболее отчетливо это видно в повествованиях об Илье Муромце.

10

Когда же могли возникнуть подобные повести: занимательные, фантастические, прочно хранящие былинные художественные и идеологические особенности? Какими литературными явлениями привлечены они, когда и в связи с какими читательскими запросами могли появиться и жить в рукописных сборниках повествования о богатырях?

Большинство дошедших до нас текстов относится к XVIII веку, но все они являются копиями. Кроме того, имеющиеся тексты XVIII века говорят о наличии повествований на все сюжеты уже в XVII веке. Так, старший текст об Илье Муромце (наст. изд., № 2) писан в первой четверти XVIII века и носит следы значительных изменений при переписывании. Его оригиналы несомненно относятся к XVII веку. То же следует сказать и о тексте первой четверти XVIII века на сюжет о Ставре (наст. изд., № 44). Тексты о Михаиле Потоке (наст. изд., № 37) и о Ставре (наст. изд., № 45), текст об Алеше Поповиче (наст. изд., № 27), повесть о Сухане (наст. изд., № 29) относятся к XVII веку. Следовательно, по датировке рукописей появление и бытование повествований о богатырях можно отнести к XVII веку. Изучение общественной и литературной жизни XVII века подтверждает этот вывод, показывает, что именно в XVII веке создались условия для включения в литературу повествований о богатырях.

Крестьянская война начала столетия и борьба с польско-шведскими интервентами, выступления крестьянства и демократических слоев посада за свои права в последующие десятилетия сильно сказались на всем общественном и культурном развитии страны. Назревает необходимость изменений в государственном и административном устройстве. Церковь постепенно утрачивает свое нерушимое влияние на жизнь и умы русских людей, да и сама переживает изменения, «раскол». Все более «обмирщается» русская литература, все меньше в ней нравоучительных повествований. Они становятся достоянием религиозной, церковной литературы. Для XVII века характерна социальная дифференциация литературы, а также более четкое разграничение ее на светскую и церковную.[74] Демократическая литература посада начинает играть все бо́льшую и бо́льшую роль. Демократическая интеллигенция, боровшаяся в XVII веке за свои права в общественной жизни и ставшая активным читателем и писателем, принесла с собою в литературу живой разговорный язык, сохранила навыки близкой ей устно-поэтической речи. Мировоззрение этой интеллигенции было близко взглядам народных певцов. Язык повествовательной и сатирической литературы насыщается образами устной поэзии, сказочными и эпическими мотивами. Роль фольклора в развитии литературы возрастает, и это связано с освобождением «человеческой мысли от власти господствующей религиозной идеологии».[75]

В XVII веке народный склад проникает в старые, давно сложившиеся, имеющие богатую литературную историю произведения. Усиливаются сказочные, народно-поэтические мотивы в «Александрии». Сложившийся уже к XVII веку цикл повестей о Николе Заразском в середине XVII века испытывает влияние фольклора: «Воинские эпизоды повести подвергаются некоторой переработке, сближающей их с былинной традицией, а в плаче Ингоря Ингоревича ощущается воздействие народных причетей».[76] Элементы народной поэзии обновляют и такое, уже начавшее утрачивать свою популярность к XVII веку, произведение, как повесть о Дракуле.[77] Народное творчество в XVII веке не только окрашивает старые литературные произведения, оно вторгается в рукописные сборники в виде записей пословиц, песен, включается в повести, как например песня о Скопине в повесть о нем.

С этим бурным вторжением в литературу народного творчества, очевидно, можно связать и появление на страницах рукописных сборников и записей пересказов былин. Интерес к ним со стороны писателей того времени поддерживался и поисками новых повествовательных форм. В создании этих новых форм народное творчество занимает значительное место. Оно помогает авторам создавать новые жанры и жанровые разновидности, которые тем более необходимы, что изменяется и расширяется круг вопросов, вставших перед литературой. Писатели ищут ответа на волнующие общество вопросы политики и морали. Они говорят о стремлении к знанию, о взаимоотношениях старшего и младшего поколений, о семье, положении женщины, о значении в жизни ума и способностей и т. д. Они ставят большие патриотические проблемы. Предметом внимания писателя становится и жизнь обыкновенных, ничем не знаменитых людей, и фантастические приключения, и описания путешествий, и забавные случаи обыденной жизни. Люди ярких и сильных характеров проходят перед нами в повестях XVII века. Теперь большие и важные вопросы современной политической и семейной жизни находят выражение не в назидательных повествованиях, а в занимательных, сюжетных повестях, в интересных, захватывающих рассказах о приключениях и путешествиях.

Демократические писатели XVII века ищут путей создания новых, повествовательных форм, удовлетворяющих читательские запросы, а также способных внушить читателю определенные мысли. Они свободно относятся к традиционным жанрам, изменяют «старые сюжеты, пародируют устойчивые литературные формы, нарушают прочно установившиеся поэтические каноны».[78] Они свободно обращаются и с историческим материалом, с сообщениями хронографов и летописей. По-своему переосмысляя исторические данные, особенно интересуясь занимательными, любопытными сюжетами, авторы соединяют их со сказочными мотивами, народными преданиями, легендами, перерабатывают старые исторические повествования в сказочно-новеллистическом духе. В новеллы сказочного характера переделываются рассказы хроники Амартола о дворцовом перевороте в Византии IX века — повести о царе Михаиле. Факты русской истории, соединенные с элементами сказки и легенды, дают материал для создания повестей о начале Москвы. Во всех подобных произведениях элемент народно-поэтический занимает значительное, иногда даже преобладающее место. Наконец, встречаем и повести, представляющие собою литературную обработку подлинных народных русских сказок. Примером такой обработки может служить «Повесть о купце, купившем мертвое тело».[79]

Этот же литературный процесс ведет за собою и переводные повести. Попадая в рукописную литературу XVII века, переводные повести так же, как и оригинальные, сближаются с народным творчеством. В этом отношении показательны повести о Бове-королевиче, Еруслане Лазаревиче и Соломоне. Судьба этих повестей в русской литературе свидетельствует не только о наполнении литературного произведения народно-поэтическими особенностями, не только о стремлении писателей к созданию сюжетных, занимательных повествований, отвечающих на волновавшие читателя вопросы времени, но и еще об одном характерном для литературы XVII века явлении. Явление это — переход литературного произведения в устную традицию, а иногда и возвращение его из уст народа обратно в рукописный сборник.

«Подлинно рыцарский западноевропейский роман — сказание о Бове» был переведен на Руси в начале XVII века.[80] Роман заслужил у русских читателей большую популярность. Он привлекал не рыцарским идеалом, а обилием приключений, богатырскими подвигами, сражениями верных и честных людей с недругами. Кроме того, роман заключал в себе множество сказочных мотивов, а сами подвиги рыцарей перекликались с подвигами богатырей русского героического эпоса. Это еще более должно было нравиться читателям повести, круг которых в XVII веке «быстро расширился и демократизовался».[81] Попадая в круги читателей, где помнили и хорошо знали русское народное творчество, где слушали, а возможно, и сами сказывали былины и сказки, повесть о подвигах рыцаря Бовы, уже в западных оригиналах имевшая черты сказочные, теряет западноевропейские черты, все более русифицируется, приобретает черты сказки, а к концу XVII века слагается вторая редакция («Сказание»), очень близкая народной сказке.[82] Судьба переводного романа о Бове-королевиче в русской литературе XVII века ярко свидетельствует о возросшей близости литературы и народного творчества. Переводная повесть оказалась настолько близкой вкусам и интересам демократического читателя XVII и XVIII веков, так сблизилась с фольклором, что перешла в лубочные издания и в устную традицию.[83]

Подобно повествованию о Бове, очень полюбился русскому читателю рассказ о приключениях Еруслана Лазаревича, также нерусского происхождения, но вошедший в лубочную литературу и в устную традицию. История повести о Еруслане Лазаревиче интересна вообще, и для нашей темы в частности. Вопросом о происхождении и литературной истории повести занимались многие ученые.[84] И большинство из них высказывали мнение о происхождении повести на основе свода народно-поэтических материалов. А. С. Орлов высказал предположение, что свод этот был составлен в устной традиции и пришел к нам с Востока через казачью среду и устную передачу.[85]

То, что повесть перешла к нам устным путем и была записана книжником, имеет огромное значение. Это говорит о новом отношении к народному творчеству, о той тесной близости между литературой и народным творчеством, которая возникает в XVII веке благодаря тому, что в литературе появляется новый демократический писатель и читатель, что литература XVII века терпит значительные изменения. К какому времени относится переход повести о Еруслане на Русь? Этот вопрос нельзя считать достаточно определенно решенным. Все списки повести относятся к XVII веку, если не принимать во внимание сообщение в «Московском телеграфе» о каком-то списке XVI века,[86] о котором, кроме этого сообщения, сведений никаких нет. А. С. Орлов считает, что повесть пришла к нам в XVI—XVII веках и пришла она через казачью среду. Если согласиться с этим, то скорее всего можно отнести время ее появления не к XVI, а к XVII веку, так как только к концу XVI века казачество укрепляется на Дону и становится самостоятельной силой. Начинаются активные сношения казаков с Москвой, особенно активизировавшиеся в XVII веке, когда казачья среда приобщается к литературному движению и вносит в фонд общерусской литературы такое произведение, как повесть об Азове.[87]

Но когда бы ни пришла повесть о Еруслане Лазаревиче в русскую литературу, в XVII веке она была очень популярна и наполнялась все более и более чертами, свойственными народной сказке и былине. Она нравилась читателям своей фантастикой, обилием занимательных приключений. Сильный и смелый герой привлекал благородством, бескорыстием. Повесть напоминала близкое читателю народное творчество и впоследствии перешла в устную традицию.

Примечательна также судьба повестей о царе Соломоне в русской литературе. Повести эти, известные у нас уже с XIV века и зачисленные в отреченную, запрещенную церковью литературу, к XVII веку переживают весьма интересную судьбу. Они дают материал для былинных переделок, переходят в устное бытование. Переделкой сказаний о Соломоне ученые считают былину о Василии Окульевиче, в сборниках сказок встречаются сказки о царе Соломоне. В рукописных сборниках тексты сказаний о Соломоне очень разнообразны. По словам А. Н. Пыпина, одни из них, «вероятно, были только поучительным и занимательным чтением, другие, напротив, ближе проникли в народное сознание и, изменившись под его влиянием, вошли в состав народной литературы».[88] Рассмотрение текста XVII века, в котором рассказывается о детстве Соломона, привело А. Н. Пыпина к мысли о том, что этот текст представляет собою повесть, образовавшуюся в результате записи народного рассказа.[89] К XVII веку в цикле повестей о царе Соломоне происходит расслоение: одни так и остаются в сборниках как поучительное, назидательное чтение, другие уходят в народное творчество, бытуют в устной традиции, а потом опять записываются в рукописные сборники.

Таким образом, в XVII веке народная поэзия активно вторгалась в литературу. Сказка, былина, песня дают мотивы и сюжеты, которые обрабатываются или частично включаются в повесть даже без изменения. В литературные произведения входят народно-поэтические приемы описания, даже традиционные устойчивые формулы сказок и былин. Мы их находим и в оригинальных, и в переводных повестях. Видимо, теперь возникает мысль о возможности и необходимости записи народных устных произведений, появляются записи пословиц, песен.

Очевидно, что именно в это время тесного и непосредственого общения фольклора с рукописной повествовательной литературой и могли появиться и получить широкое распространение в сборниках записи былин и их пересказов. Они появились не случайно и не потому, что их «содержание представлялось до некоторой степени аналогичным тем западного образца произведениям, которые теперь начинают входить в обиход читателя», как об этом говорил М. Н. Сперанский.[90] Возникновение повествований о богатырях было обусловлено тем же литературным процессом, той же тенденцией развития литературы, что и переводные рыцарские романы, той же тенденцией, которая привела к созданию занимательных сюжетных повестей. Если возможны теперь записи устных рассказов (о Фроле Скобееве), если повесть о Соломоне переходит в устную традицию, а потом обратно в рукописную книгу, если повествование о Еруслане Лазаревиче пришло к нам устным путем и, следовательно, потом тоже было записано из уст рассказчика, то ничего удивительного нет в том, что в этот же период развития русской литературы стали записывать и рассказы о русских богатырях. Их записывали разные люди и по-разному. Может быть, одни записывали по памяти, другие с пословесной передачи прозаического рассказа и даже «с голоса», т. е. при песенном исполнении былины, но все они связаны с одним литературным процессом — с развитием сюжетных повестей в разных формах и необычайной близостью этих новых, а также старых повествований с народным творчеством.

Какие-то сюжеты могли попасть в рукописные сборники и ранее, но развитие, литературную жизнь они получили в XVII веке и связаны с тем вторжением в литературу фольклора в самых разнообразных его проявлениях, которое мы наблюдаем в XVII веке, главным образом в его второй половине, и которое продолжается в начале XVIII века. Все это было органически связано с изменениями в общественно-исторической жизни страны. Занявший свое место в первых рядах литературного движения демократический писатель принес с собою живой разговорный язык и хорошее знание устного народного творчества. Он, конечно, знал былины, а порой, возможно, был и их исполнителем.

Устойчивость существования тексты записей былинных сюжетов приобрели потому, что своими особенностями, идейным смыслом отвечали запросам времени. Попадая в рукописные сборники, записи былин или их пересказов включались в круг повествовательных литературных произведений. Они переписывались, воспринимались читателем как повести и должны были удовлетворять определенные читательские запросы. Повествования, возникшие на основе героических былин об Илье Муромце, Алеше Поповиче, Михаиле Даниловиче, Сухане, отвечали патриотическим настроениям читателей. В XVII веке, когда еще живы были воспоминания о борьбе с интервентами, об освобождении Москвы, когда московское правительство боролось за воссоединение исконно русских земель, когда казаки активно защищали русские рубежи на юге государства от татар и турок, рассказы о подвигах богатырей были близки читателю. Сражения богатырей с врагами, «войском басурманским», перекликались с событиями современности. Когда Сухан или Михаил Данилович побивали рать татарскую, это не могло не вызывать воспоминаний о борьбе с крымскими татарами. Когда Михаил Данилович отвечает царю Бахмету: «Рад тебе служить верою и правдою, своею саблею вострою над твоею шеею толстою», — это очень напоминало события недавних лет на южных границах, самоотверженную борьбу казаков с турками и татарами, их дерзкие письма и ответы послам хана и султана. Борьба Ильи Муромца с царевичами заморскими под Себежем могла восприниматься в связи с борьбой Русского государства за Смоленск и западные земли.[91] Описания боев, всегда кончающихся торжеством богатыря, говорящие о его физическом и моральном превосходстве, вызывали подъем патриотического чувства читателей. И это следует отнести не только к XVII веку. В начале XVIII века повести были, очевидно, не менее живым материалом в связи с военными походами Петра I. Они не противоречили и процессу литературного развития повестей XVIII века. В XVIII веке, особенно в первой его четверти, народное творчество занимало значительное место в формировании новых повестей. Тесно связана с народным творчеством «Повесть о гишпанском дворянине Карле и сестре его Софии».[92] Очень велика роль фольклора в создании стиля повести о Ярополе-царевиче.[93] Вся вторая часть «Гистории о российском матросе Василии Кириацком» построена по типу сказок о приключениях.[94] В XVIII веке появляются целые рукописные сборники, где все, даже легенды и повести духовного содержания, изложено «эпическим языком и стилем народных сказок, с примесью, конечно, по местам слов и оборотов книжных, славянских».[95] Очевидно, в подобной литературной среде повести, составленные на основе былин, не были чем-то чуждым, тем более, что патриотическим, героическим смыслом своим были созвучны эпохе. Возможно, что именно к началу XVIII века следует отнести и наиболее интенсивные переработки пересказов былин об Илье Муромце в повести.

В то же русло патриотических интересов читателей включалось и «Сказание о семи русских богатырях». Вопрос о происхождении, времени создания и литературной жизни этого произведения, как мы видели, очень сложен и до конца не разрешен. Но независимо от того, когда и как было создано «Сказание», по сохранности былинных особенностей оно примыкает к группе богатырских повестей, а по идейному смыслу перекликается с героическими рассказами о победах русских богатырей над «басурманами». Поход отважных богатырей в Царьград, их победа над Тугарином Змиевичем и Идолищем, исконными врагами в изображении русского народного творчества, благородство и скромность богатырей привлекали читателей и создавали «Сказанию» популярность в XVII веке.

Рассказы о боевых подвигах богатырей, о их борьбе с врагами рассматривались как повести об историческом прошлом, но тем, что в них было много фантастического (чудовища, необыкновенная сила и т. д.), они отдалялись от исторических, воинских повестей с их достоверностью. Фантастикой и обилием приключений героические богатырские повести сближались с переводными рыцарскими романами, такими, как повести о Бове и Еруслане. Но патриотизмом, высокой идеей борьбы с врагами, картинами сражений с войсками татар они напоминали воинские исторические повести. И этот идейный смысл ставил их выше переводных рыцарских романов. Ведь Илья совершает подвиги ради славы и свободы своей родины, а не просто ищет, кто сильнее, как Еруслан, или переживает личные невзгоды, как Бова.

К другому кругу читательских интересов, идей и образов принадлежат повествования о Потоке, Ставре, Иване Годиновиче. В связи с социальной борьбой XVII века, с изменениями в общественной жизни, а также в связи с некоторым изменением во взаимоотношениях в семье, в литературе все чаще появляются герои незнатного происхождения, но умные и предприимчивые. Читателя привлекали рассказы о смелых людях, побеждающих жизненные невзгоды не столько силой, сколько хитростью и смекалкой. Нравятся и рассказы об умных, находчивых женщинах. Образ такой женщины давал и богатырский эпос. Жена Ставра Годиновича — энергичная, умная и хитрая женщина. Жена Ставра — богатырша, но в рассказе о ней на первое место выдвигается не сила, а хитрость и смелость. Чтобы выручить из беды мужа, она едет в Киев и, ловко обманывая князя, не только заставляет его освободить Ставра, но и «жаловать лутче старова». Занесенный в рукописную книгу сюжет о Ставре попал в русло повестей об умных и хитрых женщинах, в круг городских новелл.

С другими темами, другими образами можно сопоставить содержание повествований об Иване Годиновиче и о Михайле Потоке. Богатыри в этих былинах, а особенно во второй, ничем не выделяются. Михаил Поток легковерен, медлителен, его бой в гробнице со змеей производит впечатление заранее предопределенного колдовством его жены. Женские образы гораздо более значительны, они резче, четче обрисованы, лучше запоминаются. Жена Михаила Потока, Авдотья Лиховидовна, Лебедь Белая, злая, коварная колдунья, красивая и жестокая, напоминает княгиню Улиту из повести о начале Москвы. Похожа она по ее поведению и на жену Соломона. Сюжеты о Михайле Потоке и Иване Годиновиче привлечены кругом популярных повестей о злых и коварных женщинах, «злых женах». Интерес к человеку сильного, пусть отрицательного, но яркого, характера поддерживал жизнь этих записей в рукописных сборниках. Кроме того, торжество богатыря над злом должно было также привлекать читателей к этим текстам.

Окружение, в котором находим тексты о богатырях в рукописных сборниках, также подтверждает выводы о том, что повести эти были привлечены в литературу развитием сюжетных повествовательных жанров, тесно связанных с народным творчеством. В сборниках находим сатирические произведения, как повести о Ерше, о куре и лисице; переводные повести о Бове и Еруслане; повести о царе Соломоне; «Историю» о Фроле Скобееве и т. д. Попадают повести о богатырях и в соседство с историческими произведениями. В сборнике ГБЛ, 6147, Шибанова 186, где помещен отрывок «Истории» об Илье Муромце, находим повести о нашествии Батыя на Рязань, о Мамаевом побоище, о разорении Иерусалима, о пленении Царьграда. Это также подтверждает мысль о том, что повествования о богатырях воспринимались как повести об историческом прошлом. Так, «особое развитие в XVII веке разнообразных видов повести, возможно, послужило стимулом для записи, в первую очередь старин, которые напоминали своим содержанием историческую и авантюрную повесть».[96]

11

Очерченный в предшествующем изложении процесс — своеобразная литературная жизнь занесенных в рукописные сборники текстов с былинными сюжетами — продолжается в XVIII веке. Но в записывании былин наблюдается в это время и новое явление. В XVII веке, как мы видели, были случаи записи былин почти в том виде, как они жили в устной традиции, с сохранением всего их поэтического облика, стихотворного склада и фразеологии. Однако и в этих случаях запись воспринималась и писцами, и читателями как повествование, рассказ, но не песенное произведение. Отсюда и свободное обращение с текстом при переходе его из одного сборника в другой. В XVIII веке мы встречаемся уже с записями былин именно как стихотворных и песенных произведений.

Таков сборник Кирши Данилова, известный нам по копии 80-х годов XVIII века, но составленный, по-видимому, в середине века, а быть может, и ранее.[97] Хотя в этом сборнике тексты былин тоже написаны без разделения на стихи, однако составитель несомненно имел в виду песенный склад записываемых им произведений, о чем свидетельствует стремление показать напев в предпосланных каждому тексту нотных строчках. В сборнике Кирши Данилова былины помещены среди других песен — исторических и бытовых, а не включены в круг произведений повествовательной литературы, как это мы видим в рукописных сборниках, содержащих «Повести», «Сказания» и «Гистории» о русских богатырях.

По некоторым данным можно предполагать наличие в XVIII веке и еще подобных сборников, до нас не дошедших. Так, писатель В. А. Левшин в примечании к одной из своих сказок упоминает о бывшем у него «собрании древних богатырских песен», которое погибло во время пожара.[98] Приведенные им по памяти фрагменты одной из былин[99] не совпадают ни с одним из текстов сборника Кирши Данилова. Это дает право утверждать, вслед за А. М. Лободой,[100] что в руках В. А. Левшина был какой-то другой (но не Кирши Данилова, как думал К. Ф. Калайдович) сборник былин.

От первых годов XIX века дошел до нас еще один рукописный сборник, в котором помещены былины тоже как стихотворные песенные произведения. Это сборник из Вологодской губернии, хранящийся в Государственной Публичной библиотеке, — копия оригинала 1803 года. Он содержит преимущественно канты духовного содержания, следовательно, также является песенным сборником. Кроме кантов, в него включены еще две былины (Илья Муромец с Добрыней на Соколе-корабле, Добрыня и Маринка) и одна историческая песня (о Михаиле Скопине). Первая былина и историческая песня написаны с разделением на стихи. «Таким образом, — делает заключение А. М. Лобода, — песни Вологодского сборника, как по составу сборника, в который они вошли, так и по способу записи, не похожи на выше отмеченные тексты (т. е. «Повести», «Сказания» и «Гистории» о богатырях, — Ред.); они уже стоят в близкой родственной связи с теми песнями, которые... проникли в литературные издания прошлого века и завершились сборником Кирши Данилова».[101]

Из такого рода сборников, а иногда, может быть, и непосредственно из устной традиции некоторые былины попадали в печатные песенники. В «Собрании разных песен» М. Чулкова находим былины о Суровце-суздальце и об Илье Муромце на Соколе-корабле и несколько баллад эпического склада, которые в XIX—XX веках включаются обычно в сборники былин и именуются «былинами-балладами» — «Князь Роман жену терял», «Молодец и королевна» (сюжет былины «Дунай и королевна», но без имени героя), «Братья-разбойники и сестра», «Птицы», а также и пародийные былины. Все эти песни вошли затем и в новиковское издание песен 1780—1781 годов. В «Карманном песеннике» И. И. Дмитриева в разделе «Былевые песни» имеется сильно подправленная былина «Илья Муромец на Соколе-корабле».

Как видим, публикации былин в XVIII веке носят еще эпизодический, случайный характер. В самих изданиях тексты былин и близких к ним баллад особо не выделяются, а помещаются рядом с другими песенными текстами самого различного содержания. По этим публикациям не видно еще, таким образом, специального интереса к былинам как особому жанру, но они свидетельствуют о восприятии былин как песенных произведений.

Довольно значительны отражения русского былинного эпоса в литературных произведениях XVIII и первых лет XIX века. Хорошо известны постоянные обращения писателей этого времени к фольклору вообще с целью придать своим произведениям национальный колорит, зарисовать картины русского быта и т. д. К былинам же писатели обращаются главным образом при создании волшебно-героических произведений, столь характерных для литературы этого периода. Державин писал, что «из славянского баснословия, сказок и песен древних и народных... много заимствовать можно чудесных происхождений».[102] Из былин писатели заимствуют героев, их подвиги, краски для изображения персонажей и военных эпизодов, фантастику и т. д. Таковы «Сказки богатырские» В. А. Левшина («Повесть о славном князе Владимире киевском солнушке Всеславьевиче и о сильном его могучем богатыре Добрыне Никитиче», «Повесть о сильном богатыре Чуриле Пленковиче», «Повесть об Алеше Поповиче, богатыре, служившем князю Владимиру»), драматические произведения — Державина («Добрыня. Театральное представление с музыкою»), Крылова («Илья-богатырь. Волшебная опера в четырех действиях») и других, поэмы — Хераскова («Бахарьяна»), Н. Львова («Добрыня»), Николая Радищева, назвавшего свои поэмы «Алеша Попович» и «Чурила Пленкович» «богатырскими песнотворениями», Н. М. Карамзина («Илья Муромец. Богатырская сказка»).

Одни из этих произведений (Карамзина, Львова) связаны с былинами лишь именами героев, в других (Державина, Левшина) в несколько большей мере использованы в композиции отдельные былинные ситуации и в стиле — традиционные былинные выражения и приемы. Однако связь с народным эпосом остается чисто внешней. Былинный материал разукрашивается в духе популярных волшебно-рыцарских романов и повестей, заимствованные из эпоса эпизоды перемежаются с вымышленными во вкусе этой литературы положениями, русские богатыри превращаются в галантных рыцарей.

Вместе с тем в некоторых произведениях можно все же найти кое-какие отголоски живой эпической традиции.

В литературе XVIII века наблюдаются и иные формы обращения к былинам. В сборнике «Повествователь русских сказок» (М., 1787) встречаем опыт пересказа нескольких былин об Илье Муромце в их объединении, следовательно — обращение при создании произведения уже не к отдельным элементам былин, а к целостным сюжетам. Но автор опирается в данном случае не на устную традицию, а на лубок, повторяя всю композицию распространенного лубочного текста. Стилистически же оформляет свой рассказ в манере тех же модных в XVIII веке авантюрных волшебно-рыцарских повестей.

Среди «богатырских сказок» В. А. Левшина выделяется наибольшей близостью к былинному эпосу «Повесть о сильном богатыре и старословенском князе Василии Богуслаевиче». В то время как другие «сказки» Левшина представляют собою вымышленные авантюрные повести типа волшебно-рыцарских романов и связаны с русским эпосом только именами своих героев (князь Владимир, Добрыня Никитич, Алеша Попович, Чурила Пленкович, Тугарин Змеевич) и отдельными былинными мотивами, сказка о Василии Богуслаевиче сохраняет общий ход повествования былины и все основные ее эпизоды. В этом отношении «Повесть» на первый взгляд кажется близкой к типу тех пересказов былин, которые встречаются в рукописях XVII — начала XIX века. Это и побудило, очевидно, П. А. Бессонова включить ее в «Приложения» к «Песням, собранным П. В. Киреевским» в качестве сказки о Василии Буслаеве. Однако — и в этом существенное отличие «Повести» от указанных пересказов — само содержание былины и образ героя решительно переосмыслены, получили особую трактовку. Это заставляет нас видеть в «Повести» не простой пересказ былины, хотя бы и литературно обработанной, но литературное произведение, опирающееся на былинный материал.

В. А. Левшин коренным образом изменил характер и смысл конфликта, изображенного в былине. Василий, сын покойного новгородского князя Богуслая, ведет борьбу за княжескую власть с новгородскими посадниками, которые хотят лишить его этой власти. Одержав победу, Василий Богуслаевич княжит в Новгороде «с мудростью и милостью», «никто не смел на него поднятися».

Этот характер «Повести», очевидно, и привлек внимание Екатерины II, которая сочла полезным для пропаганды идеи «просвещенного абсолютизма» инсценировать произведение Левшина.[103] Так возникла комическая опера в 5 действиях «Новогородский богатырь Боеслаевич» (отдельное издание 1786 года), в которой использовано не только содержание «Повести» Левшина, но и весь текст, словесная ткань, действующие лица, с дополнительным внесением романического элемента, обязательного в опере XVIII века (в конце образуются две счастливые пары: Василий и дочь одного из посадников, Фома Ременников и дочь приспешника).

Несмотря на изменение идеологического содержания былины Левшиным, его «Повесть» представляет известный интерес для истории русского былинного эпоса как отражение одного из устных вариантов XVIII века былины о Василии Буслаеве. Непосредственный источник «Повести» нам не известен, но несомненно, что это был иной вариант былины, чем тот, который вошел в сборник Кирши Данилова: «Повесть» включает отдельные детали, которые известны в последующей устной традиции и которые отличны от варианта Кирши Данилова (см. комментарий к «Приложениям», II, 3).

———

Весь многообразный материал отражений русского былинного эпоса в рукописях XVII — начала XIX века, в первых фольклорных публикациях, в литературных произведениях этого времени — все это предыстория письменного закрепления устной былинной традиции.

При всех неточностях записи, изменениях и привнесениях, элементах литературной обработки и даже полной переработки в этом материале сохранены ценные (в разной, конечно, степени) свидетельства о бытовании и характере русского эпоса до начала его научного собирания.

ТЕКСТЫ

"Повести", "Сказания" и "Истории" о богатырях

1

ПОВЕСТЬ О СИЛНЕМ МОГУЩЕМ БОГАТЫРЕ О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

Во славном было граде Морове,1 слуша Илья Муровец заутреню воскресную и в уме держал к силному ко кънязю Владимеру киевскому Всеславичу, а завед держал во всу востру саблю и на крепкои лук, чтоб^2 о[т]нют во всю дорогу широкую вострыя сабли из ножнеи не вынимать и |5| на крепкои лук титивы не кладывать.

И как едучи будет по[д] Себъжм градом, и услышал крик, и стук, и конское ржание, и наехал тут силны Илья Муравец, ажно под Себежем градом стоят три царевича заморские, а силы с ним было у всякова царевича по сту и по тысече, а хотят они Себеж град за щитом взять, а самаго |10| царя сибир[с]каго в полон взять. И тут Илья Моровец^3 отвязывает свою востру саблю от седла черкаскаго, и напущает на их силу великую, как^4 на галечье стадо. И побил всю рать силу великую, и трех царевичев в полон взял, и подарил сибир[с]кому царю в подарки.

Сибир[с]кои царь взговорит: «О еси ты, доброи молодец! Как тебя зовут |15| по имени и по отечеству и которого ты города?» Ответ держал Илъя Муровец: «Зовут меня, государь, Илюшкою, а по отечеству Иванов сын, урожденец града Морова». И сибирскои царь взговорит: «Откуды твоя дорога излучилась?» Ответ держал Илия Муровец: «Еду, государь, к столному граду Киеву, ко князю Владимеру киевскому Всеславичу». И сибирскои |20| царь^5 взговорит Илъе Муровцу: «Служи ты у меня; все отдам тебе полцарства». Илъя Муровец спрашивает у него прямои дороги ко граду Киеву.

И сибирскои царь^5 взговорит: «Прямая у нас дорога ка граду Киеву на леса на Брын[с]кие, на грази топучие, на мост калинов,6 на реку Смородыню, |25| толко тут тебе дорога залегла ровно тридцать лет. Ни единои год по тои дороге никаков человек конскои не проеживал, ни человек не^7 прохаживал, ни птица не пролетьвала, ни зверь не прорыскивал от Соловя разбоника». И тут богатырское серце разгорелось, и поехал прямои дорогою.

|30| И так Илья Муравец будет на мосту калиновом, на реке Смородыне, и спустил к нему Соловеи разбонник, засвистал своим разбоничиским посвистом, ажно под Ылъею^8 конь впотыкнулся. И тут Илья Муравец взговорит: «Что ты, волчья сыть, рано подо мною вподтыкнуся? Нету веть силнее меня на всеи святорускои земле!» И вынимает свои крепкои лук |35| и калену стрелу накладывает... Соловъя разбоника в правои глас. И Соловеи разбонник упал з девяти дубов, что овсянои сноп свалился. Илъя Муравец сел у него на белы груди и хотел у него вынять сердце ретивое. И змолился Соловеи разбонник: «Ои еси ты,9 силны могучии богатырь Илъя Муравец сын Ивановичь! Оставь душу хотя на покаяние!» Что взговорит |40| Илья Муравец Соловью разбоннику: «Скажи мне ты, где твоя золота казна лежит?» И Соловеи разбонник взговорит таково слово: «Моя, государь, золота казна лежит^10 [в] моих селах Кутузовых; а гонцу гонять ровно по два месеца, а скоро наскоро — во един месец».

Илъя Муравец привязывает Соловья разбоник[а] к [с]воему с[т]ремени |45| булатному. И как едучи будут по[д] селами Кутузовыми,11 и увидели Соловья разбонника ево 12 сыновеи. И зговорят таково слово: «Вон едет наш батюшко, везет мужика у стремени привязана». А болшои сын взговорит: «То де едет Илъя Муравец, везет нашего батюшка у стремени привязана». И метались в золоту казну, и надевали на себя ружъе богатырское, и хотят они с ним поле дать. И Соловеи |50| разбонник взговорит: «О еси вы, мое детушки, не дразните вы добраго молотца, зовите вы ево к себе хлеба кушать и сажаите ево за столы дубовы, а за ествы сахарныи».

А Илъя Муравец поворачивает своим добрым конем ко граду Киеву, |55| ко князю Владимеру. И как едучи будет ко граду^12 Киеву, и скачет чрез ограду каменную, и едет как на княженецкои двор, не отсылаючи и шапки не снимаючи, а Соловъя при[вя]зывает к своему доброму коню богатырскому.

А сам входит в полату столовую, молится чудному образу, а князю Владимеру покланяется, а после на все четыря сторону. И князь Владимер |60| спрашивает: «О еси ты, доброи молодец! Как тебя зовут по имени и по отечеству и котораго ты города?» Ответ держал Илъя Муравец: «Зовут меня, государь, Илюшкою, а по отечеству Иванов сын, урожденец града Мурова». Князь Владимер взговорит: «Давно ли ты,13 Илья Муравец, из града Мурова поехал?» Ответ держал Илья Муравец: «Поехал я, государь, |65| из Мурова, отслушав заутреню воскресную». И князь Владимер усмехаетца: «Что ты, Илья, бредишь? Не твои у меня гонцы — гоняют по два месяца, а скоро наскоро — во един месец с Киева^14 в Мур град».

Илъя Муравец взговорит: «Да еще на меня, государь, две причины великие и беды несносныи. Как поехал из Мурова, отслушав заутреню воскресную, |70| а завет положил на всю востру саблю и на крепкои лук, что отнюдь во всу дорогу вострои сабли из ножнеи не вынимать и на крепкои лук [ти]тивы не кладывать. А как едучи будет по[д] Себежем градом, ажно стоят три царевича заморские, а силы с ним было у всякова царевича по сту и по тысече; а хотят они Себеж град за щитом взять, а самаго |75| царя сибирскаго в полон взять. И я ево выручил, и побил всю силу их, и трех царевичев в полон взял, и подарил сибирскому царю в подарки.

И другая, государь, на меня притчина была: как едучи на мосту калиновом, на реке Смородыне, и наехал, и напустил на меня Соловеи разбонник, закричал громким гласом и сасвистал своим разбоничиским посвистом, |80| ажно подо мною конь впотыкнулся. И бил Соловья разбонника в правои глас, и привез ево [с] собою в Киев град. И топерь он стоит у моего коня богатырскаго привязан у стремени привязана».

И выглядывает князь Владимер в оконечку^15 хрусталную, и сам взговорит: «О еси ты, Соловеи разбоник! Засвищи ты своим разбонничиским |85| посвистом». И Соловеи разбонник ответ держит: «Не твои холоп, не слушаю тебя, я слушаю своего господина Илью Муровца». Велел Соловью разбоннику Илья Муромец,16 засвистал разбонничем посвистом, ажно и тут у богатыреи скаме[и]ки подломились.

И князь Владимер бысть велми^17 радошен, и зговорит: «Тебе у меня, |90| Илья Муравец, будет золота казна не запечатана и добрыи кони не изеждены за твою службу верную и богатырскую. Заслужи ты мне верою и правдою!»

Те ж люди миновалиса, а слава их до скончания века. Аминь. Конец и богу слава. Аминь.

2

ПОВЕСТЬ О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

Во славном граде Муроме слушал богатырь Илья Муромец заутреню воскресную, а похот^1 держал к столному граду Киеву, ко князю Владимеру киевскому Всеславьевичю, а завет держал болшои: кладет вострую саблю и на крепкои лук тетивы накладывает.

|5| И как едучи будет под Себежином градом, ажно стоят тут три царевичя заморския, а силы с ними у всякова царевичя по сороку тысячь, и хотят Себе[ж] град за щитом взять и самого царя в полон взять. А Илья побил силу великую, бутто заичье стадо, а трех царевичев в полон взял и подарил царя сибирскова.

|10| И сибирски царь говорит: «Как тебя зовут по имени и по отчеству и которого ты града?» Ответ держит Илья Муромец: «Зовут меня, государь, Илюшкою, а по отчесътву Иванов сын, а уроженец града Мурома». И сибирски царь зговорит таково слово: «Ои еси, доброи молодец Илья Муромец! Живи ты у меня, служи ты мне верою да правдою, дам я тебе |15| половину царства своего». Илья Муромец говорит: «Много мне твоего жалованья!» И спрашивает у нево прямои дороги к столному граду Киеву, ко князю Владимеру киевскому Всеславьевичю. И сибирски говорит царь: «Прямая дорога надлежит на лесы^2 Бранския, на мост калиновои, на реку Смородину, толко та дорога залегла от Соловья разбоиника равно 30^3 лет. |20| Единое человек не прохаживал, и зверь не прорыскивал, и птица не пролетовала от Соловья разъбоиника». И тут богатыръское сердце разгараетца, поехал прямою дорогою х Киеву граду.

И как едучи будет на мосту калиновом, на реке Смородине, ажно наступал к нему Соловеи разбоиник и засвистал своим разбоиническим посвистом, |25| под Ыльею конь спотыкнулся. Илья Муромец зговорит таково слово: «Что ты, волче, спотыкаешся? Нет веть меня во всеи рускои земли сильнея!» И вынимает по Соловью разбоинику калену стрелу, и тут во Соловья разбоиника попал. И Соловеи з двенатцати дубов свалился, аки овсянои сноп. Илья Муромец сел у нево на белых грудех и хочет у нево |30| вынуть сердце. И возмолитца тут Соловеи разбоиник: «Ои еси, доброи молодец Илья Муромец! Оставь душу вь теле хоть на покаяние!» Илья Муромец говорит таково слово: «Съкажи ты мне, Соловеи разбоиник, где твоя золота казна лежит?» И Соловеи разбоиник ответ держит: «Моя, государь, золота казна лежит в моих селах Кутузовых; а гонец гоняет |35| равно по два месяца, а скоро наскоро — во един месяц».

Илья Муромец привязует Соловья разбоиника к своему стремю булатному и ськачет з горы на гору, а у реки перевозу не спрашивает. А как будет под ево селом Кутузовым, увидели Соловья разбоиника 12^3 сынов. Болшои говорит: «Вот де наш батюшка едет, а мужика везет у своево |40| стремя булатнова». Меншои сын говорит таково слово: «Вот де едет Илья Муромец, а батюшка везет у своево стремя булатново». И тут мечютца 12^3 сынов, и надевают на себя оружие богатырское, и хотят с ним поле дать. И Соловеи разбоиник говорит таково слово: «Светы вы мое малые детушки, не дразните вы сево добра молотца, зовите ево к себе хлеба |45| кушати».

Илья Муромец поворачивает своим добрым конем к столному граду Киеву, ко князю Владимеру киевскому Всеславьевичю. И как будет пот Киевом градом, скачет через стену каменную и едет на княженскои двор, не обсылаючи и шапки не снимаючи.

|50| Входит в полату столовую и молитца чюдным образом, а князю Владимеру низко челом и кнеине, а после на четыре стороны. Князь Владимер говорит таково слово: «Как тебя зовут по имени и по отчеству и которого ты града?» Ответ держит Илья Муромец: «Зовут меня Илюшкою, а по отчеству Иванов сын, уроженец града Мурома». Князь говорит: |55| «Давно ли ты поехал из Мурома града?» Ответ держит Илья Муромец: «Отслушавши заутреню воскресную». А князь Владимер усмехнулся, что Илья врет, и зговорит таково слово: «Не твоиския у меня гонцы — гоняют равно по два месяца, а скоро наскоро — во един месяц».

Илья Муромец говорит таково слово: «Да еще, государь, были на меня |60| две причины. Поехал из Мурома града под Себежином градом, ажно стоят тут три царевичя заморския, а силы с ними у всякова царевичя по сороку тысячь; и хотят они Себе[ж] град за щитом взять и самого царя в полон взять. И я ево выручил, и побил всю ратную.

И как буду на лесы^2 Бранския, на мосту калиновом, на реке Смородине, |65| ажно напущает на меня Соловеи разбоиник, подо мною конь спотыкнулся. И я ево убил. И топеря стоит у моево коня у добраго».

А князь говорит: «Засвищи ты, Соловеи, своим посвистом». И Соловеи говорит: «Не твои де я холоп, не слушаюсь тебя, слушаюс Ильи Муромца». Илья Муромец велел засвистать Соловью разбоинику, и Соловеи засвистал |70| своим посвистом, у богатыреи тут кресла подломилис.

И князь Владимер бысть радошен, и зговорит таково слово: «Тебе у меня, Илья Муромец, будет золота казна не запечятана и кони не заперты, и погребы не замкънуты».

3

[ПОВЕСТЬ ОБ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ]

...«Поехал я, государь, из Мурома, отслушав заутреню воскресную». И князь Владимер усмехаетца: «Что ты, Илья, не дело говориш! Не твоиския у меня гонцы — гоняют по два месяца, а скоро наскоро — во един месяц ис Киева в Муром град».

|5| А Илья Муромец зговорит: «Ои еси ты, государь, князь Владимер киевскии! Еще на меня были две притчины и беды великие. Как поехал из Мурома, отслушав заутреню воскресную, и завет я положил на свою востру саблю и на свои крепкои лук, чтоб отнюд во всю широкою дорогу востры сабли из ножен не вынимать, а на крепкои лук титывы не накладывать. |10| И как я буду под градом Себежем, ажно стоят три царевича заморския, а силы с ними у всякого царевича по сту тысячь; а хотят они Себеж град за щитом взять, а самого царевича сибирского в полон взять. И я ево выручил, а побил всю рать силу великую, и трех царевичев в полон взял, и подарил царя сибирского.

«Повесть» об Илье Муромце.

Лист 318 сборника ГПБ, O. XVII. 57, Буслаева 92 (№ 2 наст. Изд.).

|15| А другая, государь, на меня притчина была: как я буду на мосту калиновом, и напустил на меня Соловеи разбоиник, закричал и засвистал своим разбоиническим посвистом, ажно подо мною конь мои богатырскои спотыкнулся. И я убил Соловья разбоиника вь евои правои глас, и привез ево с собою во град Киев. А тепер он стоит |20| у моего добра коня богатырского, привязан у стремени булатного».

И выглядыеват князь Владимер киевскии в окошечько косящетое, в оконенку хрусталную, а сам зговорит таково слово: «Ои еси ты, Соловеи разбоиник! Засвищи ты мне своим разбоиническим посвистом». И Соловеи разбоиник ответ держит: «Не твои де, государь, холоп и не слушаю я тебя, |25| а слушаю я своего государя, славнаго богатыря Илью Муромца!» И тут Илья Муромец выгленул в окошечько, и велел Соловью разбоинику засвистать своим разбоиническим посвистом. И Соловеи разбоиник стал свистать своим разбоиническим посвистом. И в то число у полат своды потряслися, а у князя Владимера кресла^1 подломилися, а богатыри все на |30| землю поволилися.

И князь Владимер стал быть вельми радостен, и взговорил таково слово: «Ои еси ты, Илья Муромец! Тебе у меня будет золота казна не запечатана и добрые кони не заповеданы, и погребы не заперты за твою службу верную богатырскую. Да послужи ты мне верою и правдою и покажи |35| свою силу богатырскую!»

Те жа люди миновились, а слава их до скончания века.

4

ПОВЕСТЬ О СЛАВНОМ МОГУЧЕМ БОГАТЫРЕ О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

В славном граде Муроме слушал Илья Муромец воскресную заутреню; поход держал к славному граду Киеву ко князю Владимеру киевскому Всеславевичю, а завет держал на свою востру саблю и на свои... «...службу, да послужи ты мне верою и правдою, покажи свою силу |5| богатырскую».

Те ж люди миновалися, а слава их до скончания века. Аминь.

5

СКАЗАНИЕ О ИЛИЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВИЕ РАЗБО[И]НИКЕ

Во славном граде^1 Мур[о]ме слышать был б[о]гатыр Илия Муромец. Слышал заутреню воскреснную. Поехал он ко граду Киеву, ко князю Владимеру.

Как будет Илия Муромец на том же поле, вышли к нему три царевича |5| сибеския, а силы с ними у всяково царевича 40^2 тысечь. Илия Муромец вынимает свои востры меч, и побил их силу великую, а трех царевичев в полон взял и подарил тому ж царю сибескому.

И сибескои царь зговорит^3 таково слово: «Ои еси ты, Илия Муромец! Как тебя зовут по имени и по отчеству и котораго городу?» Ответ держит |10| Илия Муромец: «Зовут меня, государь, Или[е]ю, а по отчеству Иванов сын, а роженец града Мурома». И сибескои царь зговорит^3 таково слово: «Свет государь, Илия Муромец! Откуду твоя дорога случиласа?» Ответ держит Илия Муромец: «Еду я, государ, к столному граду Киеву, ко князю Владимеру киевскому Всеславевичу». И сибески царь зговорит^3 |15| таково слово: «Свет государь, Илия Муромец! Не езди к столному граду Киеву, ко великому князю Владимеру киевскому Всеславъевичу. Живи ты у меня, служи ты мне верою и правдою, и я тебе пожалую половину ца[р]ства, государства своего Сибескаго». Илия Муромец зговорит^3 таково слово: «Много ли мне государства твоего жалования!» И спрашивает он |20| прямои дороги к столному граду Киеву.

И сибескои царь зговорит 3 таково слово: «Есть у нас, государ, прямая дорога к столному граду Киеву, на лесы Бры[н]ския, на грязи топучие, на мост на калиновои, на речку Смородинку, толко та дорога залегла 10 лет. Ни единои человек не прохаживал и не проеживал, ни звер не прорыскивал |25| от Соловья разбо[и]ника Будимеровича». И тут богатырское серце разгаралос, поехал прямою дорогои.

Как будет на речке на Смородинке, на мосту на калиновом, напустил к нему Соловеи разбо[и]ник Будимеров, засвистал своим разбо[и]ническим посвистом, под Илеею конь потыкаеца. Илия Муромец зговорит таково |30| слово: «Волчия шерсть, што ты потыкаеца? Веть нету силнея меня во всеи светорускои земле!» И вымает из налучая свои крепкои лук,4 ис калчана калену стрелу, и стреляет ко Соловию разбо[и]нику. И убил ево в правое око. И тут Соловеи упал на сыру землю з девяти дубов, что овсянои сноп. Илия Муромец сел на белы груди и хощет вынять ретиво сердце. Молица |35| ему Соловеи разбо[и]ник Будимеровичь... Как зговорит таково слово: «Свет государь, Илия Муромец, сын Иванович! Скажи ты мне, где твоя золота казна лежит?... «В моих селах^5 Ку[ту]зовых»...

6

СКАЗАНИЕ О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ, КАКО ЕВО ПОЛОНИЛ ИЛЬЯ МУРОМЕЦ

В славном граде Муроме слушал богатырь Илья Муромец заутреннию воскресну, поход даржал ко славному граду Киеву, ко князю Владимеру, ко киевскому Всеславичю.1 А завет^2 кладет болшеи на свою вострую саблю и на крепкои лук, чтоб однюд ему во всю дорогу широкую |5| вострои сабли из ножен не вынимать и на крепкои лук тетывыи не накладывать.

[И как будет под Себежем градом, ажно тамо]3 стук, и крик велик, и конское ржание. И наехав на них Илья Муромец, ажно под сем же градом стоят три царевича заморские, а у всякова царевича по сороку тысящь. |10| Илья Муромец зговорит таково слово: «По грехом надо мною учинилось. Завет положил на свою вострую саблю и на крепкои лук, чтоб отнюд во всю дорогу широкую вострую саблю из ножен не вынимать, а на^4 крепкои лук тетивы не накладывать. И отвязывать тебе вострую саблю о[т] седла чер[ка]скаго, и напущать на ратную^5 силу великую!» А трех царевичевь |15| в полон взял, то дарил царя сибирскаго.

Царь зговорит таково слово: «Свет государь доброи молодец, а по отьчеству Ивановичь! Ис котораго ты царства и как тебя зовут по имени и по отчеству?» Ответ держит Илья Муромец: «Зовут меня Ильею, а по отчеству Ивановичь». И сибирскои царь зговорит таково слово: «А отколе |20| твоя дорога излучилась?» Ответ держить Илья Муромец: «Иду я, государь, ко столному граду Киеву, ко князю Владимеру Всеславичу киевскому». И сибирскои царь зговорит таково слово: «Свет государь, Илья Муромец сын Ивановичь! Не езди ты ко столному граду ко Киеву, ко кнезю Владимеру киевскому^6 Всеславичю. Живи ты у меня, все тебе дам, |25| половину царства своего Сибирскаго!» Ответ держит Илья Муромец: «Много, государь, твоего жалованья!» И спрашивает прямые дороги ко столному граду ко Киеву, ко князю Владимеру киевскому Всеславичю.

И сибирскои царь^7 зговорит таково слово: «Прямои, государь, у нас дорогои ко столному граду ко Киеву, ко князю Владимиру ко киевскому |30| Всеславичю наезд на то[м] пути на мосты калиновые, на реку Смородину; толко, государь, у нас дорога залегла [ровно тритцеть лет. Ни единои пяшеи]8 николко не проеживал от Соловья разбоиника Будиловича». И тут богатырское сердце разгорается, поехал прямо дорогою.

И как будет на мосту калиновом, под ним конь спотыкается.9 Илья |35| Муромец зговорит таково слово:9 «Что ты, вольчья сыть, спотыкаися?9 Не весть меня сильняя во всеи земли светорускои!» Ажно^10 напустил на него^11 Соловеи^12 Будилович, засвистал своим разбоиническим посвистом. Илья Муровец вынимает из налучника свои крепкои лук и стреляет по Соловью разбоинику. Попал ево в правои глас. И тут Соловеи упал на |40| землю, что овсеничнои сноп. Илья Муромец садился^13 у него на белы^14 груди и хощет выняти ясны очи. И возмолится ему Соловеи разбоиниским: «Свет государь, доброи молодец! Как тебя зовут по имени и по отчеству? Оставь душу в теле на покаяние!» Что зговорит Илья Муромец сын Иванович^15 таково слово: «О несыты Соловеи разбоиник! Скажи мне, где |45| твоя лежит золота казна разбоиническая?» Ответ держит Соловеи разбоиник: «Моя, государь, лежит злата казна в моих селах Кутузовых, а гонцы гоняют по два месеца, а скоро наскоро — во един месяц».

И тут Соловья разбоиника взял с собою, у стременя привязал своему добру коню и поехал с ним в ево село Кутузово. И как |50| будет под ево селом Кутузовом, ажно^16 уведали два сына Соловья разбоиника. Болшои брат зговорит таково слово: «Вон де едет наш батюшко, а везет мужика у стремени привязана!»17 А меншои брат зговорит таково слово: «Едет не наш патюшко, а не мужика везет у стремени привязаня. Это де едет человек незнаемыи, а батюшка нашего везет |55| у стремени привязана!» И тут мечутси два сына в злату казну, и^18 надевают на себя разное платье богатырское, и берут копьи мурзоветские, и садятся на свои добры кони, и выезжают^19 против человека незнаема, и хотят с ним поле поставити. И Соловеи разбоиник зговорит таково слово: «Светы мои дети милые! Не дразните такова добраго молотца, зовите |60| ево к себе хлеба кушать».20 И тут они почали звать к себе Илью Муромца.

И он поворачивают своим добрым конем ко граду Киеву,21 а Соловья разбоиника взял у стремени привязана. И скачет он с горы на гору и через быстрые реки з берегу на берех, и перевозу не спрашивают. И скачет |65| он через^22 огненную стену, едет на княженскои двор, шапки не снимает. И привязывает своего добра коня, а сам^23 пошел в полаты столовые ко князю.

Приходит в полату столовую и молится крестообразно лицем, князю Владимеру пониску челом, а княине и пониже тово, на все на четыре стороны |70| далны. Владимер зговорит таково слово: «Ои еси,24 добры молодец, как тебя зовут^25 по имени и по отечеству?» Ответ держит Илья Муромец: «Зовут, государь, меня Ильею, уроженец града Мурома, а по отечеству сын Иванович». И князь Владимер зговорит^26 таково слово: «Коли ты Илья Муромец, давно ли из града Мурома?» Ответ держит Илья Муромец: |75| «Поехал де я, государь, отслушав заутрению воскресную». И князь Владимер усмехнулся: «Что де ты, Илья, врешь, а не своиску баешь! У меня до Мурома гонцы гоняют ровно в два месяца, а скоро наскоро — во един месяц».

Что зговорит Илья Муромец: «Свет государь, князь Владимер киевскии! |80| Да еще не убоялся Илья Муромец, были у меня две притчи и беды великие. Первая на меня беда великая. Поехал из Мурома града, отслушув заутреннюю воскресную, а завет положил на свою возтрую саблю и на крепкои лук, чтоб отнюдь во всю дорогу широкую вострои сабли из ножен не вынимать и на крепкои лук тетивы не накладывать. Еду я путем дорогою, |85| и как буду по[д] Себежи градом, ажно тамо стук и крик велик и конское ржание. Ажно стоят три царевича заморския, а у [вс]якова царевича по сороку тысячеи; и хотят они Себеж град взяти, а самого царя в полон взяти. И я, государь, тут ево выручил, побил ратную силу великую, а трех царевичев в полон взял и подарил царя сибирскаго.

|90| И поехал, государь, на реку Смородину, на мосты калиновы. Залегла дорога ровно тритцеть лет, [ни] едино[и] пяшеи николько не проезживал от Соловья разбоиника Будилович[а]». Илья Муромец зговорит таково слово: «А я де, государь, убил ево в правои глас и привязал ево ко стремени булатному своему^27 добру коню, и привес ево с собою в Киев град |95| на твои княжискои двор. Топерь он стоит у моево добраго коня».

И князь Владимер киевскии выглядывает из окошка стеколчатова, сам зговорит таково слово: «Ои еси ты, Соловеи разбоиник Будиморович! Ты ли еси дороги широкое держал, реку Смородину засви[с]тывал мне своим разбоиническим посвистом?» Ответ держит Соловеи разбоиник: «Свет |100| государь, князь Владимер! Я де славен разбоиник, мужика сын нар[о]читова, я держал реку Смородину, а запер дороги широкия; свистывал я своим разбоиническим посвистом, и от моего посвиста никаков^28 молодец на коне не усеживал и конем не владел. А ныне де я, государь, не твои холоп, тебя не слушаю, я слушаю государя своего Илья Муромеца, кто |105| меня полонил». И князь Владимер зговорит таково слово: «Свет государь, Илья Муромец сын Иванович! Заставь Соловья разбоиника своим ра[збо]иническим посвистом засвистать». И тут Соловеи разбоиник засвистал своим разбоиническим посвистом. И от его богатырскаго посвисту у полаты небо провалилась, князи и бояры на землю попадали.

|110| И князь бысть весел и радостен, сам зговорит^26 таково слово: «Ои еси ты, Илья Муромец сын Иванович! Живи ты у меня, тебе место выше всех у меня, злата казна не запечатана, а кони на стоиле не заповеданы, погребы не затворены, служи верою и правдою».

И тут по упрошению князь Владимер отпустит Илью Муромца постихся,29 |115| а сам жити станет в Киеве до старости, и преставися ему жизнь.

7

ИСТОРИЯ О ДВУХ СИЛЬНЫХ БАГАТЫРЕХ — О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

Во славном граде Муроме слушал Илья Муромец заутреню; похот держал ко граду Киеву, ко славному князю Владимерю Всеславъевичу; а завет положил, чтобы отнют во всю широкою дорогу остраи сабли из ножен не вынимать, а на крепкои лук тетивы не накладовать.

|5| И как поехал Илья Муромец от славнаго града Мурома, и, едучи дорогою, как будет он под Себежем, славным городом, услышал велики крик, и стук, и конное ржание, и наехал тут Илья Муромец, и увидел, что под Себежем градом стоят три царивича заморския, а силы с ними триста тысещ. И тако те три чаревича между собою похваляются: «Возмем мы за |10| щитом Себеж грат, а самого царя сибирскаго в полон возмем».

И так тут услышал Илья Муромец ту их похвалу великою. И богатырское серце неуимчиво, и распалилса Илья Муромец на тех трех царевичев и на [и]х силу великую. И в то число отвязал свою саблю острую о[т] своего седла черкаскаго, и напущает на ту силу великую. И тако те три |15| чаревича своими полками великими напустились [на] Илью Муромца. И потом Илья Муромец стал побивать полки великия; и тако побивает, яко лес клонит к сырои земле: не столько Илья Муромец бьет, сколько ев[о] доброи конь топчет. И было то побоище великое. И те три царевича увидели над со[бо]ю смерть скорою, и побежали своими людми малыми на |20| морскую пристан. И тако Илья Муромец поехал в сугонь за тремя царевичами, и нагнал их в морскои пристани, и достальных людеи побил, а трех царевичав в полон взял и возратилса ко граду Себежу. И в то время увидели гражданския со стены градския, что Илья Муромец возвратилса ко граду Себежу, и возвестили своему царю сибирскому о Илье |25| Муромце.

И потом сибирскои цар приказал отворить врата градския, и приказал князем и боярам собратиса. И как они собралис, тогда сибирскои цар пошел на сретение ко Илье Муромцу со всеми своими князи и бояры и сретил ево во вратах градских, и принимает ево за руки белыя, и целует ево |30| во уста сахарные. И в то время Илья Муромец теми тремя царевичми подарил царя сибирскаго. И говорит ему сибирскои царь: «Гои еси ты, доброи молодец, как твое имя и коего ты города?» Отвещаеть Илья Муромец: «Зовут меня Ильею, по отечеству Иванов сын, урожденец города Мурома». Потом рече сибирскои царь: «Откуда твоя дорога случилас?» |35| Отвещаеть Илья Муромец: «Еду я на мосты калиновы». И рече сибирскои цар: «Живи ты у меня, Илья Муромец, и служи верою и правдою, и я дам тебе полцарства своего». А Илья Муромец спрашивает у него прамои дороги ко граду Киеву. И рече сибирскои царь: «Прямая у нас дорога лежить ко граду Киеву на т[е] леса Брынския, на грязи топучия, на мосты |40| калиновы, на реку Смородину, толька та у нас дорога залегла ровна^1 тритцать лет от Соловья разбоиника: никаков человек не прохожевал, и птица не пролетавала».

И тут богатырское сердце^2 разгореласа, и поехал Илья Муромец тою прямою дорогою ко граду Киеву. И как будет он на мосту калиновым на |45| реке Смородине, и внял ево Соловеи разбоиник, и засвистал своим посвистам. И в то время под Ильею Муромцем добраи ево конь спотыкнулса. И вынимает Илья Муромец свои крепкаи лук из налучъя, и наложил калену стрелу, и убил Саловъя разбоиника в праваи глас. И в то число упал Саловеи разбоиник з девяти дубов, что овсянои сноп. А Илья Муромец |50| слес [с] своего добраго коня и сел у него на белы^3 груди, и хощет вынет ретиво серце. И возмолитса ему Саловеи разбоиник: «Гои еси ты, силнои могучеи богатыр Илья Муромец сын Иванович! Остав душу мою хотя на покаине». И говорит ему Илья Муромец: «Скажи ты мне, Соловеи разбоиник, всю правду: где твоя лежить злата казна?» Отвещает Саловеи разбоиник: |55| «Лежит моя злата казна в моих селах Кутузовых, а гонъцы гоняют по два месяца, а скоро наскоро — в един месец.

И тут Илья Муромец привязал Соловья разбоиника к с[в]оему стремени булатному, и пое[ха]л Илья Муромец. И будет под селами Кутузывами. И увидели Саловья разбоиника ево двенатцат сынов, и говорят: |60| «Вон де едет наш батюшка, а мужика везеть у стремени привязана». А болшои сын говорит: «Тот едет Илья Муромец, а батюшку везет у стремени булатнова». И тут бросилис ево двенатцать сынов в злату казну, и надевають на себя збрую богатырскую, и хотят с ним побитися. И говорить Соловеи разбоиник: «Вы моя дети милыя, не дразните сильнаго богатыря |65| Илью Мур[о]мца. Аще вы ево раздразните, и нам от него всем и живым не быть. Зовите вы ево за столы дубовые, за скатерти браныя, за ествы сахарные и подносите ему меду».

А Илья Муромец с коня не злезает, и ествы сахарные не кушает, и пития сладкова не испивает, и погоняет своего добраго коня ко граду Киеву. |70| И как будет он под градом Киевым, и скачет прямо чрес ограду белу каменную, и везжает на широкои двор ко князю Владимерю. И слезает [с] своего добраго коня, и привязавает ево ко колцу серебреннаму. И в то время у князя Владимеря было то пированье великое. Пошел^4 Илья Муромец в ту палату белу каменную и молится он чудным образом, а князю |75| Владимерю покланяется, а после на все четыре стороны. Потом князь Владимер принимает Илью Муромца за руки белые и сажает ево за столы дубовыя, за скатерти браныя, за ествы сахаръные, а сам говорит: «Гои еси ты, добраи^5 молодец! Как твое имя и коего ты града?» Отвещаеть Илья Муромец: «Зовут меня Ильею, по отечеству Иванов сын, урожденец |80| града Мурома». Потом рече княз Владимерь: «Давно ли ты, Илья Муромец, поехаль из Мурома?»

Отвещает Илья Муромец: «Поехал я из Мурома, отслушавши заутреню воскресную. И как я буду под градом Себежем, ажно стоят три царевича заморския, а силы с ними триста тысеч, и хотели они Себеж град за щитом |85| взят, а самого царя сибирскаго в полон взят, и я ево выручил, и побил всю ратную силу великую, а трех царевиче[в] в полон взял, отъдарил царя сибирскаго.

Вторая притчина была: как я буду на мосту калиновом, на реке Смородине, и засвистал Соловеи разбоиник своим посвистам, ажно подо |90| мн[о]ю кон вспатыкнулса, и я ево из лучнеи убил в правои глас, и привес ево с собою в Киев грат, и тепер он стоит у моего добраго коня».

И выглядовает княз Владимер во оконце, и велел Соловью разбоинику засвистать. Отвещаеть Соловеи разбоиник: «Не твои я слуга, не слушаю тебя, а слушаю я государя своего, великаго багатыря Илью Муромца». |95| И тут Илья Муромец выглянул во оконце, и велел Саловью разбоинику засвистать. И Саловеи разбоиник стал свистать. И в то число у богатыря кресла подломилиса, а у князя Влядимеря кресла упали, и у палаты своды подтреслиса.

И княз Владимер Всеславич стал быть навеселе, говорит такую речь: |100| «Тебе у меня, Илья Муромец, злата казна не заперта и добрые кони не заповеданы, за твою службу верную, багатырскую. Послужи ты мне верою и правдою и покажи свою силу богатырскую».

Тако скончася история.

8

ГИСТОРИЯ О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЪЕ РАЗБОИНИКЕ

Во славном граде Муроме слушал Илья Муромец заутреню воскресную; похот держал ко граду Киеву, ко славному князю Владимеру Сеславъевичу; а завет положил, чтоп отнють во всю широкою дорогу острои сабли из ножен не вынимать, а на крепкои лук тетивы не накладывать.

|5| И тако поехал Илья Муромец тою дорогою. Как будет он под градом Себежем, и там стоят три царевича заморския, а силы с ними триста тысяч, и хотели оне Себеж грат за щитом взять, а самого царя себежского в полон взять. И тако поехал Илья Муромец в сугонь за тремя царевичами, и нагнал их у морскои пристани, и достальных людеи побил, а трех |10| царевичев в полон взял, и возвратилса во грат Себеж. И увидели ево гражданя, и возвести о нем царю себежскому.

И потом себежскои царь приказал отворять врата градъския, и принимает Илью Муромца за руки белые, а сам говорит: «Гои еси ты, доброи молодец! Как твое имя и коего ты граду?» Отвещает Илья Муромец: |15| «Зовут меня Ильею, по отчеству Иванов сын, урожденец града Мурома». Потом рече себежскои царь: «Откуда твоя дорога лучилас?» Отвещает Илья Муромец: «Еду я на мосты колиновы». А Илья Муромец спрашивает у него дороги ко граду Киеву. И рече ему себежскои царь: «Прямая у нас дорога лежит на мосты колиновы, только та у нас дорога |20| залегла равно тритцать лет от Соловъя: никакои человек не прохаживал, и птица никакая не пролетала». И тут поехал Илья Муромец тою дорогою.

Как будет он на мосту колиновом, и там увидел ево Соловеи, и засвистал своим посвистом. В то время под Ыльею Муромцом доброи ево конь спотыкнулса. И вынул Илья Муромец свои крепкои лук, и наложил колену |25| стрелу, и попал Соловъя в правои глас. В то время упал Соловеи з девети дубов, что овсянои сноп, а Илья Муромец слес с своего добраго коня и хочет ретиво серцо вынуть. И возмолитца ему Соловеи: «Гои еси ты, доброи молодец! Оставь душу мою хотя на покояние». И говорит ему Илья Муромец: «Где твоя лежит злата казна?» Отвещает Соловеи: «Лежит |30| моя злата казна в моих селах Кутузовых, а гонцы гоняют по два месяца, а скоро наскоро — месяц».

И тут поехал Илья Муромец тою дорогою. Как будет он пот селом Кутузовым, и увидели Соловъя ево двенатцеть сынов, и надевают на себя збрую богатырскую, и хотят с Ыльею Муромцом битися. И говорит Соловеи: |35| «Светы мои дети малые! Зовите вы ево за столы дубовые, а подносите ему меду слаткого».

Потом вшел Илья Муромец в ту полату каменную ко князю Владимеру, и молитца он чудным образом и князю Владимеру поклоняетца, а после на все четыре стороны. И в то время у князя Владимера было пированье великое. |40| Потом князь Владимер принимает Илью Муромца за руки белые, а сам говорит: «Гои еси ты, доброи молодец! Как твое имя и коего ты граду?» Отвещает Илья Муромец: «Зовут меня Ильею, по отчеству Иванов сын, урожденец града Мурома». Потом рече князь Владимер: «Когда ты, Илья Муромец, выехал из Мурома?»

|45| Отвещает Илья Муромец: «Поехал я из града Мурома, слушевши заутреню воскресную. Как я будучи под градом Себежем, и там стоят три царевича заморския, а силы с ними триста тысяч, и хотели оне Себеж грат за щитом взять, а самого царя себежского в полон взять.

Вторая притчина: как я будучи на мосту колиновом, и там увидел Соловеи, |50| и засвистал своим посвистом, в то время подо мною конь спотыкнулса, и я ево из лука попал в правои глас, и привес ево с собою, и теперь он стоит у моего добраго коня».

И выглянул Илья Муромец в оконце, и велел Соловъю засвистать. И Соловеи стал свистать. В то время у князя Владимера кресла подломилис, |55| и у полаты своды потреслиса, и все богатыри на землю попадали, а ветхие хоромы и совсем повалилис.

И князь Владимер стал весел и говорит ему: «Послужи ты мне, Илья Муромец, верою и правдою и покажи свою силу богатырскую».

И всему тому конец.

9

ГИСТОРИЯ О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЪЕ РАЗБОИНИКЕ

Во славном граде Муроме слушал Илья Муромец заутреню воскресную; похот держал ко граду Киеву, ко славному князю Владимеру Сеславъевичу; а завет положил, чтоб отнють во всю широкою дорогу острои сабли из ножен не вынимать, а на крепкои лук тетивы не накладывать.

|5| И тако поехал Илья Муромец от славного града Мурома, и, едучи дорогою, как будет он под градом Себежем, и там стоят три царевича заморския, а силы с ними триста тысяч, и хотели оне Себеж грат за щитом взять, а самого царя себежского в полон взять. И тако услышал Илья Муромец ту их похвалу великую, и поехал в сугонь за тремя царевичами, и |10| нагнал их у моръскои пристани, и достальных людеи побил, а трех царевичев в полон взял, и возвратилса во грат Себеж. Увидели ево гражданя и возвести о нем царю себежскому.

И потом себежскои царь приказал отворять врата градския, и принимает Илью Муромца за руки белые, а сам говорит: «Гои еси ты, доброи |15| молодец! Как твое имя и коего ты граду?» Отвещает Илья Муромец: «Зовут меня Ильею, по отчеству Иванов сын, урожденец града Мурома». Потом рече себежскои царь: «Откуда твоя дорога лучилас?» Отвещает Илья Муромец: «Еду я на мосты колиновы». А Илья Муромец спрашивает у него дороги ко граду Киеву. И рече ему себежскои царь: «Прямая |20| у нас дорога лежит на мосты колиновы, только та у нас дорога залегла равно тритцать лет от Соловъя: никакои человек не прохаживал, и птица никакая не пролетала. И тут поехал Илья Муромец тою дорогою.

Как он будет на мосту колиновом, и там увидел ево Соловеи, и засвистал своим посвистом. В то время под Ыльею Муромцом доброи ево конь |25| спотыкнулса. И вынул Илья Муромец свои крепкои лук, и наложил колену стрелу, и попал Соловъя в правои глас. В то время упал Соловеи з девети дубов, что овсянои сноп, а Илья Муромець слес с своего добраго коня и хочет ретиво серцо вынуть. И возмолитца ему Соловеи: «Гои еси ты, доброи молодець, оставь душу мою хотя на покояние». И говорит ему |30| Илья Муромец; «Где твоя лежит злата казна?» Отвещает Соловеи: «Лежит моя злата казна в моих села[х] Кутузовых, а гонцы гоняют по два месяца, а скоро наскоро — месяц».

И тут Илья Муромец привязал Соловъя к своему стременю, и поехал тою дорогою. Как будет он пот селом Кутузовым, увидели Соловъя ево |35| двенатцеть сынов, и надевают на себя збрую богатырскую, и хотят с Ильею Муромцом битися. И говорит Соловеи: «Гои еси ты, доброи молодец, зовите вы ево за столы дубовые, а подносите ему меду слаткого».

Потом вшел Илья Муромец в ту полату каменную ко князю Владимеру, и молитца он чудъным образом, и князю Владимеру поклоняетца, |40| а после на все четыре стороны. В то время у князя Владимера было пированье великое. Потом князь Владимер принимает Илью Муромца за руки белые, а сам говорит: «Гои еси ты, доброи молодец! Как твое имя и коего ты граду?» Отвещает Илья Муромец: «Зовут меня Ильею, по отчеству Иванов сын, урожденец града Мурома». Потом рече князь Владимер: |45| «Когда ты, Илья Муромец, выехал из Мурома?»

Отвещает Илья Муромец: «Поехал я из града Мурома, слушевши заутреню воскресную. Как я будучи под градом Себежем, и там стоят три царевича заморския, а силы с ними триста тысяч, и хотели оне Себеж грат за щитом взять, а самого царя себежского в полон взять.

|50| Вторая притчина: как я будучи на мосту колиновом, и там увидел меня Соловеи, и засвистал своим посвистом, в то время подо мною конь спотыкнулса, и я ево из лука попал в правои глас, в то время упал он з девети дубов, что овсянои сноп, и привес я ево с собою, и теперь он стоит у моего добраго коня».

|55| И выглянул Илья Муромец в оконце, и велел Соловъю засвистать. И Соловеи стал свистать. В то время у князя Владимера кресла подломилис, и у полаты своды потреслиса, все богатыри на землю попадали.

И князь Владимер стал весел и говорит: «Послужи ты мне, Илья Муромец, верою и правдою и покажи свою силу богатырскую».

|60| И всему тому конец.

10

ГИСТОРИЯ О СЛАВНОМ, О ХРАБРОМ И СИЛНОМ БОГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ СЫНЕ ИВАНОВИЧЕ И О СОЛОВИЕ РОЗБОИНИКЕ

Быст в славном городе Муроме, жил туть старь матер человек именемь Иоан Елеферие<вич. И обе>щание положи<ли женою> своею: ежели господь бог дарует мужеск пол, то отправлят молебное пение святителю христову Николаю чудотворцу каждои год. И по умолению их бог даровал им сына, |5| и во святом крещени нарек<ли> имя ему Илия. И как стал возрастат до семи лет и болея, не ходил.

И прилучилося в день святителя христова Ник<о>лая чудотворца, пошли отец <и мать> в церковь Николая чудо<творца> молебное пение сове<ршити. А без их> явися ему святитель христов Николаи чудотворец и рече ему: |10| «Илия! Имаши ли, что пити?» Он же рече: «Имам! Отец и мати варили пиво для праздника святителя господня Николая чудотворца». Он же рече ему: «Даваи мне, Илия, пити!» Илия рече ему: «Не могу, отче мои, востати на ноги». Он же даде ему пити и рече ему: «Востани и ходи!» А сам невидим бысть. И от того часа встал, аки ни в чем не бывал.1

|15| И вышел на улицу, и почал с ребятами поигрывать, и почул в себе силу великую: которого возмет за руку — руку оторвет, которого за ногу — ногу оторвет, а которого возмет за голову — голову оторвет. И за то великая жалоба произошла, и запретили ему.

Тогда же у них кобыла принесла жеребенка худово и шелудиваго. И |20| молодец Илья Муромец сын Ивановичь выпросил молодово жеребчика на свои руки, и стал ево кормить и поить из своих рук, и по зорям поваживать и покатывать. И в десят лет такои стал велик, храбр и силен. И накупил Илья Муромец доспехи богатырския, и стал быть в великои славе и чести, славнои богатырь и силны Илья Муромец.

|25| И был в церкви божи, слушал святую заутреню воскресную. И отслушав заутреню, поход держал к столному граду Киеву, ко князю Владимеру, к солнышку Всеславьевичю. И завет держал на свою вострую саблю и на крепкои лук с стрелами, чтоб во всю дорогу вострои сабли из ножен не вынимать и на крепкои лук калены стрелы не накладывать.

|30| И подымаетца ево доброи конь, аки дым столбом, и скачет через лесы дремучия, горы и долы меж ног пускает. И как будет под градом под Себежем, услышал тут стук, топот и конское ржание, крик и шум великои. И проведал Илия Муромец, ажно стоят под градом три царевича, а со всяким царевичем по сту и по тысечи воиско, и хотят Сибирское царьство |35| взять, а самого царя полонить. И тут Илья Муромец завет свои переменяет, вострую саблю вынимает и напущает на всю силу ратную, и побил всех, а трех царевичев в полон взял и подарил сибирскому царю.

«Гистория» об Илье Муромце.

Лист 83 сборника ЛОИИ, Лихачева 74 (№ 10 наст. Изд.).

И сибирскои царь спрашивает: «Гои еси ты, доброи молодец! Как тебя именем зовут, как величают по от[е]честву и которого города?» Ответ держит |40| доброи молодец: «Меня по имени зовут Илюшкою, а по отечеству Иванов сын, уроженец города Мурома». И еще спрашивает сибирскои царь: «Куда твоя дорога имеется?» Ответ держит Илья Муромец: «Еду я к столному граду Киеву». И сибирскои царь говорит: «Пожалуи, Илья Ивановичь, живи ты у меня, и золота казна тебе царьская будет не заперта, |45| и дам тебе да полцарствия моего». А Илья Муромец не соизволяет и спрашивает прямои дороги ко граду Киеву, как бы ближе ехать. И сибирскои царь говорит: «Прямои, государь Илья Ивановичь, дороги нет у нас х Киеву, а прямая была дорога на Брынския леса, на грязи топучия, на мосты калиновыя, через реку Смородину; толко та дорога залегла |50| ровно тритцать лет; и в те годы ни один человек не прохаживал, ни зверь не прорыскивал, ни птица не пролетывала, того ради ту дорогу завладел Соловеи разбоиник и поныне там живет и з детми своими». И тут богатырское сердцо разгорелося, поехал прямою дорогою х Киеву.

И как будет на мосту калиновом чрез реку Смородину, напустил на |55| него Соловеи разбоиник и засвистал своим богатырским посвистом разбоиническим. И тут под Ыльею Муромцем богатырскои конь спотыкнулся; и что зговорит Илья Муромец: «Али нету на свете рускои земли!» Ударил добра коня своею палицею железною: «Что ты, волчья сыть, травенои мешок, спотыкаешся от такои леснои пугалицы, чучелы!» [И вынимает]2 |60| свои крепкои лук из налушника, калену стрелу ис колчана, и натянувши выстрелил в Соловья разбоиника, и попала ему стрела в правои глас. И Соловеи разбоиник упал с 12 дубов, аки болшеи сноп, на землю. И Илья Муромец подскочил, и сел у Соловья разбоиника на белых грудях, и хочет у него вынуть ретиво сердцо. И возмолитца Соловеи разбоиник: «Гои еси |65| ты, силны богатырь Илья Муромец сын Ивановичь! Остав душу на покаяние». Что зговорит Илья Муромец: «Где твоя, Соловеи разбоиник, золота казна лежит?» И Соловеи разбоиник отвещает: «Моя золота казна лежит в моих селах Кутузовых, а гонцы гоняют по два месяца до тех сел, а скоро наскоро — в один месяц».

|70| И тут Илья Муромец привязывает Соловья разбоиника к своему стременю булатному. И как будут под селами Кутузовыми, завидели Соловьевы 12 сынов и говорят: «Вот наш батюшко едет, а в тороках ведет доброва молотца, у стремени привязана». А болшеи сын говорит: «То едет Илья Муромец, а в тороках ведет нашево батюшку». И тут дети пометалися |75| в кладовую горницу в золотую казну, и надевают на себя ружье богатырское, и хотят с Ыльею Муромцем поле дать. И Соловеи говорит: «Государи мои детушки, не дразните вы доброва молотца, зовите вы ево к себе хлеба кушать и сажаите ево за столы дубовыя, за ествы сахарныя».

А Илья Муромец поворотил своим добрым конем ко граду Киеву, ко |80| князю Владимеру. И как будет под градом Киевом, и скачет чрез стену белу каменную, и прямо едет во дворец, не обсылаючи и шапки не снимаючи. И у дворца поставил своего^3 коня богатырскаго и Соловья разбоиника привязана, а сам пошел во дворец, в княженецкия полаты.

И, вошед в полату, молитца чудным образом, а князю Владимеру |85| ниско челом бьет, а после поклонился на все четыре стороны. И князь Владимер киевскои спрашивает: «Как тебя, доброи молодец, именем зовут и как величают по отечеству, и ис которова города, и давно ль из города?» Ответ держит доброи молодец: «Зовут, государь, меня Илюшкою, а по отечеству Иванов сын, уроженец города Мурома, а из Мурома, отслушав |90| воскресную заутреню. И князь Владемер усмехается: «Что ты Илья, вреш и не свое говориш, не твоиские у меня гонцы — гоняют ровно два месяца, а скоро наскоро — что в один месяц ис Киева в Муром».

И Илья Муромец говорит: «Да еще, государь мои, две на меня притчины были и беды великия на дороге, и изволите выслушать. Я скажу |95| вашему величеству: отслушал я в Муроме заутреню воскресную, а дорогою завет я положил на себя, чтоб из ножен сабли не вынимать, а на крепкои лук тетивы не накладывать.

И приехал я под град Себеж сибирскои, и тут стояли три царевича, а со всяким царевичем силы по сту и по тысечи, и хотели тот град под |100| руку свою взять, а самого царя сибирского полонить. И тут я силу всю порубил, и трех царевичев в полон взял, и подарил сибирскому царю Веспасиону.

А другая притчина была: как буду я на мосту калиновом, на реке Смородине, напустил на меня Соловеи разбоиник, и засвистал он своим разбоиничьим |105| посвистом, и подо мною конь споткнулся от того посвисту, а я прострелил Соловья в правои глас, и привес ево с собою для подлинного известия. И ныне он у вашего величества дворца обретается».

И князь Владимер выглянул из окошечка, и увидел Соловья разбоиника, весма веселился и велел ему засвистать своим разбоиническим посвистом. |110| И Соловеи разбоиник ответ держит: «Не твои, сударь, я холоп и не слушаю тебя, а слушаю я своего государя, силного богатыря Илью Муромца». И Илья Муромец велел засвистать, и засвистал Соловеи разбоиник. И тут у господ и у богатыреи кресла и стулья подломились, а у князя Владимера скамья подломилась.

|115| И князь Владимер стал быть весма радостен, и зговорит таково слово: «Тебе у меня, Илья Муромец, золота казна не заперта, бери, сколко изволиш, и конюшню не заперты, бери сколко изволишь лошадеи и поезжаи куды изволиш, и погреба тебе не заперты».

И для сеи великои радости, что прочистил дорогу, велики князь Владимер |120| киевъскои указал учинить великои банкет, и одарил Илью Муромца великими дарами, и весма благодарил ево. И веселились не малое время.

А повеселясь, захотелось Илье Муромцу сыну Ивановичю погуляти, по чистому полю разежати,4 и отпросился у князя Владимера. И князь Владимер киевскои подарил ему слугу вернова, богатыря именем Торопа, |125| и отпустил ево с честию, и велел с собою взять, что хочет, денех, богатырских доспех.5 И слуга ево вернои, Тороп, оседлал конеи богатырских, а под Ылью Муромца седлает седелечко черкаское, потники бухарския, [а] у седла подпруги шелковыя, пряжечки серебреныя, спенечки у пряжечек и стремена булатныя. А сам приговаривает: «Шелк не рветца, а булат |130| не гнетца, а чистое серебро не ржавиет».

И поехал из славного города Киева, перескакивает чрез стену белокаменную, и подымается ево доброи конь, аки дым столбом. И поехал далече в чистое поле за горы высокия, за лесы за темныя. Скакали пониже облака ходячего, повыше лесу стоячего, горы и долы промеж ног пускал.

|135| И приехали на чистое поле, и тут ставили шатры полотняныя. И спал молодец Илья Муромец 3 дни и 3 нощи, а слуга ево Тороп на карауле стоял. И слышит в поле далече конскои топот, ржание и человеческои шум, крик великои. И будит Илью Муромца. И тут вставает молодец, и умывается водою ключевою, утирается полотенечком, молитца чудным образам, и |140| покланяется на все четыре стороны, а сам взговорит таково слово: «Хотя я долго спал, да впору встал и на срок поспел». И приказывает своему верному слуге Торопу, чтоб поехал далече в чистое поле и осведомился б, нет ли какои силы, не едут^6 ли на святую Русь.

И слуга скоро побежал и, не добежавши силы, испугался, скоро возвратился |145| назад. «Гои еси ты, государь мои батюшко, Илья Муромец сын Ивановичь, идет сила великая звериная на святую Русь; наперед идет страшен и люты зверь, изо рту идет у него огонь и полымя пышет, а из ноздреи у зверя часты искры сыплют, из ушеи у зверя — аки дым столбом». И што зговорит тут Илья Муромец сын Ивановичь: «Гои еси ты, |150| слуга мои вернои Тороп, силы у тебя есть против меня, а скоро пужаешся: веть идет тута в поле Тухъман царь со своею силою босурманскою, а не стадо звериное». И выходит из бела шатра полотняного, и приказывает седлать добраго коня своего.

И слуга берет скоро добра коня, кладет на него потничек бухарскои, |155| седлает седелечко черкаское, подтягивает подпруги шелковыя, шелку шемаханского, пряжечки серебреныя, спенечки у пряжек булатныя. А садился Илья Муромец скоро на своего добра коня, и втыкает в мать сыру землю свое копие мурзавецкое, и повесил на него ширинку миткалинную, наказывает своему верному слуге Торопу: «Буде из моеи ширинки миткалиннои |160| потечет кровь горючая, то буду убит доброи молодец Илья Муромец сын Ивановичь; буде же оная ширинка миткалинная висит, как хартия белая, то я жив есть». И прибежал скоро, и побил сперва суперника и недруга, царя Тухмана, а потом напускает на всю силу босурманскую.

А слуга Тороп пробудился со сна, взглянул на ширинку миткалинную, |165| и показалось ему, якобы по неи идет кровь горючая. И садился для поспешения на своего добра коня и без седла. И прибежал к тои боевои силе, ажно ездит, шурмует и винтует на коне Илья Муромец сын Ивановичь в шишаке и во всяком богатырском убранстве. И не познал слуга Тороп своего господина Илью Муромца, и збил с коня долои, отчего и пал на землю. |170| А слуга же Тороп напал на ево белы груди, и вынимает из ножен свое чинжалище, и хочет спорот у него груди белыя, а сам говорит таково слово: «Что ты, злодеи Тухман царь, убил моего государя Илью Муромца, за то тебе скорая смерть будет жестокая». И что зговорит Илья Муромец: «Слуга верны Тороп, я Илья Муромец, господин твои». Еще же выкатился |175| на груди крест золотои, и признал, и благим матом отскочил от него, и поднял ево за белы руки, и поставил на ноги, и пад поклонися ему, и просил прощения, что не в ведени ушиб его. И то ему в вину Илья Муромец не поставил, а поставил в верность, и простил, и целовались во уста во сахарныя, и садились на добрых конеи, и порубили осталную всю силу |180| босурманъскую.

И с тои победы с великою славою возвратились в столны град Киев ко князю Владимеру, к солнышку Всеславьевичю. И князь Владимер киевскои встретил их с великою радостию и с почтением великим, и с церемониею великою, так что не можно вздумать о великом их весели |185| и радовани, что бог дал победу на супостаты и одолени и оборонил от них святую Русь от того поганского нахождения. И учинил по всем церквам молебное пение и всенощное бдение всю седмицу. И пошел звон великои по всему граду Киеву: и в политавры игрою, и з барабанным боем, и со всякою музыкою. И по тои великои радости отдал князь Владимер киевскои |190| солнышко Всеславьевичь до полцарьствия своего.

И тут Илья Муромец сын Ивановичь стал жить во всяком благости и честности лета доволно, и жаловал слугу своего великою честию, над всеми людми болшим боярином. И привез из Мурама отца и матерь, и сам женился, и слугу своего Торопа женил. И жили во всяком благополучие, |195| в радости и чести... до глубокои старости и тако тому отидоша, и погребение бысть славное. И те же люди миновалися, и слава их до скончания века. Конец.

11

ГИСТОРИЯ О СЛАВНОМ И О ХРАБР[О]М И СИЛНОМ БОГАТЫРЕ ИЛЪЕ МУРОМЦЕ СЫНЕ ИВАНОВИЧЕ И О СОЛОВЪЕ РАЗБОИНИКЕ

Бы[с]т в славном гораде Муроме, жил тут стар матер человек именем Иван Елеферевич. И обещание они положили [с] женою своею: ежели господь бог дарует мужеск пол, то отправлем молебное пение светителю христову Николаю чудотворцу кажнои год. И по умолению их бог дарует им |5| сына, а во светом крещении имя нарекли ему Илия. И как стал возрастат до семи лет и болея, не ходил.

И прилучилося [в] ден светителя христова Николая чудотворца, пошли отец и мат в церков Николая чудотворца молебное пение совершити. А без их евися ему светител хр[и]стов Николаи чудотворец и рече ему: «Илия! |10| Имаши ли, что пити?» Он же рече: «Имам! Отец и мат ворили пиво для празника светителя господня Николая чудотворца». Он же рече ему: «Даваи мне, Илия, пива!» Илия рече ему: «Не могу, отче мои, востати на нозе». Он же даде ему питие и рече ему: «Востани и ходи!» А сам невидим быст. И от того часа встал, аки ни в чем не бывал.

|15| И вышел на улицу, и стал с ребятами поиграват, и почуил в себе силу великую: которого возмет за руку — руку оторвет, которого за ногу — ногу оторвет, а которого возмет за голову — голову оторвет. И за то великая жалаба произошла, и запретили ему.

Тогда у них кобыла принесла жеребенка худова и шелудиваго. И молодец |20| Илья Муромец сын Ивановичь выпросил молодова жеребенка на свои руки, и стал ево кормит и поит и[з] своих рук, и по зорям поважеват и покатыват. И в десет лет такои стал велик, храбрь и силен. И накупи Илъя Муромец доспехи богатырския, и стал быт [в] великои славе и чести, славно богатырь^1 и силны Илъя Муромец.

|25| И был в церкви божи, слушел святую заутреню воскресную. И отслушел заутреню, походь держал ка столнаму граду Кееву, ко князю Владимеру, к солнышку Всевславичу. И завет держал на свою востраю саблю, и на крепкои лук, и на калену стрелу, что во всю дорогу востраи сабли [из] нажен не вынимат и на крепкои лук калены стрелы не накладыват.

|30| И подымаетца ево доброи конь, аки дым столбом, и скачет чрезь лесы дремучия, горы и долы меж ног пущает. И как будет под градом Себежем, услышал тут стук и топот, и конское ржание, крик и шум великои. И проведал Илъя Муромец, ажно стоят под градом три царевича, а со всяким царевичам по сту и по тысещи воиску, и хотят Сибирское царство взят, |35| а самаго царя полонит. И тут Илъя Муромец зовет свои переменяет, востраю саблю вынимает и напущает на всю силу ратную, и побил всех; а трех царевичев в полон взял и подарил сибирскаму царю.

И сибирскои царь^2 спрашивает: «Гои еси ты, доброи молодец! Как тебя именем зовут, как величают по отчеству и которого города?» Ответ |40| держит доброи молодец: «Меня по имени зовут Илюшкою, а по отчеству Иванавь сын, уроженец города Мурома». И еще спрашивает сибирскои царь: «Куда твоя дорога иметца?» Ответ держит Илъя Муромец: «Еду я ко столному граду Кееву». И сибирскои царь говорит: «Пожалуи, Илъя Ивановичь, живи ты у меня, и золота козна тебе будет царская не заперта, |45| и дам тебе да полцарсва моего». А Илъя Муромец не соизволяет и спрашивает: «Куда премая дорога ко граду Кееву, как бы ближе ехат?» И сибирско[и] царь говорит: «Прямои, государь Илъя Ивановичь, дороги нет у нас х Киеву, а премая была дорога на Брынския леса, на грязи топучия, на мосты калиновыя, чрезь реку Смородину; толко та дорога залегла ровно |50| тридцать лет. И в те года не один человек не прохаживал, ни зверь не проры[с]кавал, ни птица не пролетывала, того ради тут зовладел дорогу Соловеи разбоиник и поныне там живет и з детми своими». И тут б[о]гатырское серцо разгорелося, поехал премою дорогою х Кееву.

И как будет на мосту калиновом чрезь реку Смородину, напустил на |55| нево Соловеи разбоиник и засвистал своим боготырским посвистом разбоиническим. И тут под Ыльею Муромцем боготырскои кон спотыкнулси. И то зговорит Илья Муромец: «Али нету на свете рускои земли!» Ударил добраго коня своею палицею железною: «Стои ты, волчъя сытост, травеннои мешек, стои ты, не спотыкаися от такои леснои пагулицы чучелы!» |60| И вынимает свои крепкои лук из налушника, калену стрелу ис колчана, и, натенувши, выстрелил в Соловья разбоиника. И попал ему в правои глась. И Соловеи разбоиник упал на землю, аки са 12 дубов, аки болше сноп на землю. Илья Муромец подскачил, и сел у Соловья разбоиника на белых грудех, и хочет у нево вынут ретиво серцо. И возмолица |65| Соловеи разбоиник: «Гои еси ты, силны богатырь Илъя Муромец сын Ивановичь! Оставь душу на покаяние». И что зговорит Илъя Муромец: «Где вся твоя, Соловеи^3 разбоиник, золота козна лежит?» И Соловеи разбоиник отвещает: «Моя золота козна лежит в моих селах Кутузовых. А гонцы гоняют по 2 месяца до тех сел, а скоро н[а]скоро — в оди[н] месец».

|70| И тут Илъя Муромец привязывает Соловья разбоиника к своему стремену булатному. И как будут пот селами Кутозовами, зов[и]дели Соловьевы 12 сыновь и говорят: «Вон наш батюшка едет, а вь тороках везет добрава малатца у стремени привязоно». И болше[и] сын говорит: «То едет Илъя Муромец, а в тороках ведет нашево батюшку». И тут дети пометалися |75| в кладовую горницу в золоту козну, и девают на себе ружье богатырския, и хотят с Ылею Муромцем повоеват. И Соловеи говорит: «Государи мои детушки, не дражните вы добраго молотца, зовите вы ево к себе хлеба кушет и сожаитя ево за сталы дубовы и за ествы сахорныя».

А Илъя Муромец поворотил своим добрым конем ко граду Кееву, ко |80| князю Владимеру. И как будет под градом Кеевом, и скачет чрезь стену белу каменую, прямо едет во дворец, не докладоваючи и шапки не снимаючи. И у дворца поставил своего коня богатырскаго и Соловъя разбоиника привязана, и сам пошел во дворец, княженецкия полаты.

И вошел молитца чудотворным образам, а князю Владимеру нискои поклон, |85| а после поклонился на все четыре стороны. И князь Владимерь кеевско[и] спрашивает: «Как тебе, добро[и] молодец, именем зовут и как величают по [о]течеству, ис которого города и давн[о] л из города?» Ответ держит доброи молодец: «Зовут, государь, меня Илюшкою, а по [о]течеству Иванов сынь, уроженец города Мурома, а из Мурома воскресную заутреню». |90| И князь Владимерь усмехаетца: «Что ты, Илъя, вреш и не свое говориш! Не твоиския у меня гонцы — гоняют ровно два месеца, а скоро наскоро — в один месец ис Кеева в Муром».

Илъя Муромец гов[о]р[и]т: «Да еще, государь мои, две на меня притчины были и беды великия на дороги. Изволитя выслушат, и скажу вашему |95| величеству. Отслушал я в Муроме заутреню воскресную, а дорогую завет я положил на себя, чтоп и[з] ножен сабли не вынимат и на крепко[и] лук калены стрелы не накладыват.

И приехал я под градь Себежь сибирскои, и тут стояли три царевича, а со всяким царевичам силы по сту и по тысещи воискои, и хоте тот град |100| по руку свою взят, а самаго царя сибирскаго полонит. И тут я силу всю порубил, а трех царевиче[в] вь полон взял и подарил сибирскаму царю Веспасиону.

А другая притчина: как буду я на мосту колиновом, на реке Смородине, напустил на меня Соловеи разбоиник и засвистал он своим разбоиническим |105| посвистом. И подо мною кон спотыкнулся от того посвисту, и я прострелил Соловья в правои глас, и привесь ево с сабою для подлинаго известия. И ныне он у вашева величества у дворца обретаеца».

К князь Владимерь выгленул из акошечка, увидел Соловья разбоиника, весма стал весел и велел ему засвистат своим разбоиническим посвистам. |110| И Соловеи разбоиник ответ держит: «Не твои, сударь, я слуга и холоп, и не слушаю тебя, а слушаю я сваего государя, силнаго богатыря Илью Муромца». Илъя Муромец велел зосвистат. И засвистал Соловеи разбоиник. И тут у господь и у богатыреи креслы подломилися, а у князя Владимера стула подламилася, и сам поволилси.

|115| И тут стал весма радостен, и возговорит таково слово: «Тебе у меня, Илъя Муромец, золота козна не заперта, бери сколко изволиш; и конюшни не заперты, и веди, в каторою хочиш, и лошедеи бери колко изволиш, и поежаи куды изволиш; и погреба тебе не заперты».

И да ради такои великои радости, что прочистил дорогу великаю, князь |120| Владимерь кеевскои укозал учинит великои банкет, и подарил Илью Муромца великими дорами, и весма благодарил ево. И веселились немалое время.

А повеселились, захотел Илъя Муромец сын Ивановичь погуляти, по чистому полю разежати, и отпросился у князя Владимера. И князь Владимерь |125| кеевскои подарил ему слугу вернова, богатыря именем Торопа, и отпустил ево с честию и велел [с] собою взят 100 червоных денех и всяких доспех богатырских. И слуга ево вернои Тороп оседлал конеи богатырских, а под Ылъею Муромцем седлает седелечко черкаское, поджъи бухарския, у седла подпруги шелковыя, пряжечки серебреныя, спенечки у пряжечках |130| и у стременах булатныя. А сам приговаревает: «Шелку не рватца, а булату не ломатца, а чистому серебру не ржавиет».

И поехал и[з] славного города Кеева, перескакивает чрез стену белу камену. И подымаетца ево доброи конь, аки дым столбом. И поехал далече в чистое поле за горы высокия, за лесы за темныя. Скакали пониже облака |135| ходячего, повыше лесу [с]тоячева, горы и долы промеж ног пускали.

И приехали на чистое поле, и тут ставили шетры полотняныя. И стал молодец Илъя Муромец 3 дни и 3 нощи спал, а слуга ево Тороп на карауле стоял. И слышит в поле далече конскои топот, и ржание, и челов[е]ческои шум, и крик великои, и будит Илъю Муромца. И тут вставает молодец, |140| умываеца водою кл[ю]чевою, утираеца полотенечком, молица чудотворным образом и поклоняется на все четыре стороны, а сам возговорит токово слово: «Хотя я долго спал, да в пору устал и на средь поспел». И приказывает своему верному слуге Торопу, чтоп поехал далече в чистое поле, чтоп осведамился, нет ли какои силы, не идут ли на светую Русь.

|145| И слуга скоро побежал и, не добежавши силы, испугался, скоро возратился назат. «Гои еси ты, государь мои батюшко, Илъя Муромец сын Ивановичь! Идет сила великая звериная на светую^4 Русь. Напередь идет страшен и люты зверь. И[з] роту идет у него огон поломя, а из ноздреи у зверя части искарки сыплют, из ушеи у зверя, аки дым столбом». И то |150| зговорит тут Илъя Муромец сын Ивановичь: «Гои еси ты, слуга мои вернои Тороп! Сила у тебе ест противь меня, а скоро пужаеся! Вит тут идет в поле Тухман царь со своею силою босурнинскою, а не стадо звериное». И выходит из белава шетра полотнянава и приказывает седлат добраго коня своего.

|155| И слуга берет скоро доброго коня, кладет на него потничек бухарскои, седлает с[е]делечко черкаское, потягивает под[п]руги шелковыя, шелку шемоханскаго, пряжечки серебреныя, спенечки у пряжечках булатныя. И садилси Илъя Муромец на сваего доброго коня, и втыкает [в] мат сыру землю свое копие мурзамецкое, и повесил на нево свою ширинку |160| митколитную, наказывает своему верному слуге Торопу: «Буде из моеи ширинки митколитнои потечет кровь горючея, то буду убит доброи молодец Илъя Муромец сын Ивановичь; будет же ета ширинка миткалитная висит, как харатия белая, то я живь есть». И прибежал Илъя, <и побил сперва>5 суперника и недруга царя <Тухмана, а пото>м напускает на |165| всю <силу босурман>скою.

А слуга Тороп про<будился от сна>, взглянул на ширинку <миткалитную и по>козалась ему, якобы и<дет кровь го>рючая, и содился для по<спешения на своего> добраго коня и без седла. И <прибежал> к боевои силе, ажно ездит, шурм<ует> и винтует на коне Илъя Муро<мец> Ивановичь, |170| в платье и во всяком <богаты>рском убранстве. И не познал слуга Тороп своего господина Илъю Муромца, и збил с коня долои, а отчево упал на землю. А слуга же Тороп напал на нево, хочит белыя груди вынут, и вынимает и[з] ножен свое чинжалище, и хочет спорот у нево груди белыя, а сам говорит таково слово: «Что ты, злодеи Тулман царь, убил |175| моего государя Илъю Муромца, за то тебе скорая смерт жестокоя будет». Что зговорит Илъя Муромец: «Слуга вернои мои Тороп, я — Илъя Муромец, <господин твои>. Еще же выскочил на груди <крест золото>и, и признал, и благим ма<том отскоч>ил от него, и поднял ево <за белы руки>, и поставил на ноги, и <пад покло>нился ему, и просит прощен<ия, что н>е |180| ведени ушип ево. И то ему <в вину Илья> Муромец не поставил, про<стил, и цел>овались во уста сахорныя, <сади>лись на добрых конеи и порубили о<стальн>ую всю силу босурманскою.

И с то<и п>обеды с великою славою возратились во столны градь Кеевь, ко князю Владимеру к солнышку Всеславичу. И князь Владимерь |185| кеевскои встрел их с великою радостию, с почтением великим и с церемунию великою, так что не можно здумат а великом их весели и радовании, что бог дал победу на супостаты и одаления и оборонил от них святую Русь и от [т]ого поганаго нахождения. И учинил по всем церквам молебное пение и всенощное бдение всю седмицу. И пошел звон великои <по всему |190| гра>ду Кееву: и в поли пошли по<литавры игрою>, и з барабаным боем, и со всяко<ю му>зыкою. И <по> царскои великои <радо>сти отдал князь Владимер <Илье Муромцу> да полъцарсвия своего.

И тут Илъя Муромец <сын Ивановичь> стал жит в всяком благополуч<ии> и чесности лета доволно, и пожаловал слугу своего великою честию |195| над вс<еми> людми болшим болярином. И привезь из Мурома отца и матерь, и сам женился, и слугу своево Торопа женил. И жили во всяком благополучии, в радости и чесности до глубокои старости, и так к последнему году отидоша, и погребение было славное. И те ж люди миновались, а слава их до скончания века. Конец.

12

ИСТОРИЯ О СЛАВНОМ, ХРАБРОМ И СИЛНОМ БОГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ СЫНЕ ИВАНОВИЧЕ, О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

Бысть в славном граде Муроме, жил тут стар матер человек именем Иван Елефериевичь. И обещание положили з женою своею: ежели господь бог дарует мужеск пол, то отправлять молебное пение святителю христову Николаю чудотворцу каждои год. И по умолению их бог даровал |5| им сына, и во святом крещени нарекли имя ему Илия. И как стал возрастат, до семи лет и более не ходил.

И прилучилося в день святителя христова Николая чудотворца, пошли отец и мати в церковь Николая чудотворца молебное пение совершати. А без них явися ему святитель христов Николаи чудотворец и рече ему: |10| «Илия! Имаши ли, что пити?» Он же рече: «Имам! Отец и мати варили пиво для праздника господня Николая чудотворца». Он же рече ему: «Даваи мне, Илия, пити!» Илия рече ему: «Не могу, отче мои, востати на нози». Он же даде ему пити и рече ему: «Востани и ходи!» А сам невидим бысть. И от того часа встал, аки ни в чем не бывал.

|15| И вышел на улицу, и почал с ребятами поигрывать, и почул в себе силу великую: которого возмет за руку — руку оторвет, которого за ногу — ногу оторвет, а которого возмет за голову — голову оторвет. И за то великая жалоба произошла, и запретили ему.

Тогда же у них кобыла принесла жеребчека^1 худова и шелудиваго. И |20| молодец Илья Муромец сын Ивановичь выпросил молодова жеребчика на свои руки, и стал ево кормить и поить из своих рук, и по зорям поваживать и покатывать. И в десят лет такои стал велик, храбр и силен. И накупил Илья Муромец доспехи богатырския, и стал быть в великои славе и чести, славнои богатырь и силны Илья Муромец.

|25| И был в церкви божи, слушал святую заутреню воскресную. И отслушав заутреню, поход держал к столному граду Киеву, ко князю Владимеру, к солнышку Всеславьевичю. И завет держал на свою вострую саблю и на крепкои лук с^2 стрелами, чтоб во всю дорогу вострои сабли из ножен не вынимать и на крепкои лук калены стрелы не накладывать.

|30| И подымается ево доброи конь, аки дым столбом, и скачет чрез лесы дремучия, горы и долы меж ног^3 пускает. И как будет под градом под Себежем, услышал тут стук и топот, и конское ржание, крик и шум великои. И проведал Илья, ажно стоят под градом три царевича, а со всяким царевичем по сту и по тысячи воиска, и хотят Сибирское царство взять, а самого |35| царя полонить. И тут Илья Муромец завет свои переменяет, вострую саблю вынимает и напущает на всю силу ратную, и побил всех; а трех царевичев в полон взял и подарил сибирскому царю.

И сибирскои царь спрашивает: «Гои еси ты, доброи молодец! Как тебя именем зовут, как величают по отчеству и которого города?» Ответ держит |40| доброи молодец: «Меня по имени зовут Илюшкою, а по отечеству Иванов сын, уроженец города Мурома». И еще спрашивает сибирскои царь: «Куда твоя дорога имеется?» Ответ держит Илья Муромец: «Еду я к столному граду Киеву». И сибирскои царь говорит: «Пожалуи, Илья Ивановичь, живи ты у меня, и золотая казна тебе царьская |45| будет не заперта, и дам тебе до полцарьствия моего». А Илья Муромец не соизволяет и спрашивает прямои дороги ко граду Киеву, как бы ближе ехать. И сибирскои царь говорит: «Прямои, государь Илья Ивановичь, дороги нет у нас х Киеву, а прямая была дорога на Брынския леса, на грязи топучия, на мосты калиновыя, чрез реку Смородину; толко та дорога зелегла |50| ровно тритцать лет. И в те годы ни один человек не прохаживал, ни зверь не прорыскивал, ни птица не пролетывали, того ради ту дорогу завладел Соловеи разбоиник и поныне там живет и з детми своими». И тут богатырское сердцо разгорелося, поехал прямою дорогою х Киеву.

И как будет на мосту калиновом чрез реку Смородину, напустил на |55| него Соловеи разбоиник и засвистал своими богатырским посвистом разбоинически. И тут под Ыльею Муромцем богатырскои конь спотыкнулся. И что зговорит Илья Муромец: «Али нету на свете рускои земли!» Ударил добраго коня своею палицею железною. «Что ты, волчья сыть, травенои мешок, спотыкаешся от такой леснои пугалицы чучелы!» И вынимает |60| свои крепкои лук из налушника, калену стрелу ис колчана, и натянувши выстрелил в Соловья разбоиника. И попала ему стрела в правои глас. И Соловеи разбоиник упал с 12 дубов, аки болшеи сноп на землю. И Илья Муромец подскочил, и сел у Соловья разбоиника на белых грудях, и хочет у него вынуть ретиво сердцо. И возмолитца Соловеи разбоиник: |65| «Гои еси ты, силны богатырь Илья Муромец сын Ивановичь! Оставь душу на покаяние!» Что зговорит Илья Муромец: «Где твоя, Соловеи разбоиник, золота казна лежит?» И Соловеи разбоиник отвещает: «Моя золота казна лежит в моих селах Кутузовых. А гонцы ганяют по два месяца до тех сел, а скоро наскоро — в один месяц».

|70| И тут Илья Муромец привязывает Соловья разбоиника к своему стременю булатному. И как будут под селами Кутузовыми, завидели Соловьевы 12 сынов и говорят: «Вон наш батюшко едет, а в тораках ведет добраго молотца у стремени привязана». А болшеи сын говорит: «То едет Илья Муромец, а в тороках ведет нашево батюшку». И тут дети пометалися |75| в кладовую горницу в золотую казну, и надевают на себя ружье богатырское, и хотят с Ыльею Муромцем поле дать. И Соловеи говорит: «Государи мои детушки, не дразните вы доброго молотца, зовите вы ево к себе хлеба кушать и сажаите ево за столы дубовыя, за ествы сахарныя».

А Илья Муромец поворотил своим добрым конем ко граду Киеву, ко |80| князю Владимеру. И как будет под градом Киевом, и скачет чрез стену белу каменную, и прямо едет во дворец, не обсылаючи и шабки не снимаючи. И у дворца поставил своего коня богатырскаго и Соловья разбоиника привязана, а сам пошел во дворец, в княжецкия полаты.

И, вошед в полаты, молитца чудным образом, а князю Владимеру |85| ниско челом бьет, а после поклонился на все четыре стороны. И князь Владимер киевскои спрашивает: «Как тебя, доброи молодец, именем зовут и как величают по отечеству и ис которого города и давно ль из города?» Ответ держит доброи молодец: «Зовут, государь, меня Илюшкою, а по отечеству Иванов сын, уроженец города Мурома, а из Мурома — отслуша |90| воскресную заутреню». И князь Владимер усмехается: «Что ты, Илья, вреш и не свое говориш! Не твоиския у меня гонцы — ганяют ровно два месяца, а скоро наскоро — что в один месяц ис Киева в Муром!»

И Илья Муромец говорит: «Да еще, государь мои, две на меня притчины были и беды великия на дороге. И изволите выслушать, а скажу |95| вашему величеству. Отслушал я в Муроме заутреню воскресную, а дорогою завет я положил на себя, чтоб из ножен сабли не вынимать, а на крепкои лук тетивы не накладывать.

И приехал я под град Себеж сибирскои, и тут стояли три царевича, а со всяким царевичем силы по сту и по тысячи, а хотели тот град под руку |100| свою взять, а самого царя сибирского полонить. И тут я силу всю порубил, и трех царевичев в полон взял, и подарил сибирскому царю Веспасиону.

А другая притчина была: как буду я на мосту калиновом, на реке Смородине, напустил на меня Соловеи разбоиник и засвистал своим разбоиничьим |105| посвистом. И подо мною конь спотыкнулся от того посвисту, а я прострелил Соловья в правои глас и привес ево с собою для подлинного известия. И ныне он у вашего величества дворца обретается».

И князь Владимер выглянул из окошечка, и увидел Соловья разбоиника, весма веселился, и велел ему засвистать своим разбоиническим посвистом. |110| И Соловеи разбоиник ответ держит: «Не твои, сударь, я холоп и не слушаю тебя, а слушаю я своего государя, силнаго богатыря Илью Муромца». И Илья Муромец велел засвистат. И засвистал Соловеи разбоиник. И тут у государеи и у богатыреи кресла и стулья подломились, а у князя Владимера скамья подломилась.

|115| И князь Владимер стал быть весма радостен, и зговорит таково слово: «Тебе у меня, Илья Муромец, золота казна не заперта, бери сколко изволиш; и конюшны не заперты, бери сколко изволиш лошадеи и поезжаи куды изволиш; и погреба тебе не заперты».

И для сеи великои радости, что прочистил дорогу, велики князь Владимер |120| киевскои указал учинить великои банкет, и одарил Илью Муромца великими дарами, и весма благодарил ево. И веселились немалое время.

А повеселясь, захотелось Илье Муромцу сыну Ивановичю погуляти, по чистому полю разежати, и отпросился у князя Владимера. И князь Владимер киевскои подарил ему слугу вернова, богатыря именем Торопа, и |125| отпустил ево с честию, и велел с собою взять, что хочет денех и всяких доспех богатырских. И слуга ево верънои, Тороп, оседлал конеи богатырских, а под Ылью Муромца седлает седелечко черкаское, потники бухаръския, у седла подпруги шелковыя, пряжицы серебреныя, спенечки у пряжечек и стремена булатныя. А сам приговаривает. «Шелк не рветца, а булат |130| не гнетца, а чистое серебро не ржавиет».

И поехал из славного города Киева, перескакивает чрез стену белокаменную. И подымается ево доброи конь, аки дым столбом. И поехал далече в чистое поле, за годы высокия, за лесы за темныя. Скакали пониже облака ходячего, повыше лесу стоячего, горы и долы промеж ног |135| пускал.

И приехали на чистое поле, и тут ставили шатры полотняныя. И спал молодец Илья Муромец 3 дни и 3 нощи, а слуга ево Тороп на карауле стоял. И слышит в поле далече конскои топот, ржание, и человеческои шум, и крик великои, и будит Илью Муромца. И тут вставает молодец, |140| и умывается водою ключевою, утираетца полотенечком, молитца чудным образам и покланяется на все четыре стороны, а сам взговорит таково слово: «Хотя я долго спал, да в пору встал и на срок поспел!» И приказывает своему верному слуге Торопу, чтоб поехал далече в чистое поле и осведомился б, нет ли какои силы, не идут ли на святую Русь.

|145| И слуга скоро побежал и, не добежавши силы, испугался, скоро возвратился назад. «Гои еси ты, государь мои батюшко, Илья Муромец сын Иванович. Идет сила великая звериная на святую Русь. Наперед идет страшен и люты зверь. Изо рту идет у него огонь, и полымя пышет, а из ноздреи у зверя часты искры сыплют, из ушеи у зверя, аки дым столбом». |150| И што зговорит тут Илья Муромец сын Ивановичь: «Гои еси ты, слуга мои вернои Тороп! Силы у тебя есть против меня, а скоро пужаешься! Ведет, идет тута в поле Тухман царь со своею силою босурманскою, а не стадо звериное». И выходит из бела шатра полотнянова, и приказывает седлать добраго коня своего.

|155| И слуга берет скоро добра коня, кладет на него потничек бухарскои, седлает седелечко^4 черкаское, подтягивает подпруги шелковыя, шелку шемаханского, пряжечки серебреныя, спенечки у пряжечек булатныя. И садился^5 Илья Муромец скоро на своего добра коня, и втыкает в мать сыру землю свое копие мурзавецкое, и повесил на него свою ширинку миткалинную, |160| наказывает своему верному слуге Торопу: «Буде из моеи ширинки миткалиннои потечет кровь горючая, то буду убит доброи молодец Илья Муромец сын Ивановичь; буде же оная ширинка миткалинная висит, как хартия белая, то я жив есть». И прибежал скоро, и побил сперва суперника и недруга, а потом напускает на всю силу босурманскую...6

|165| ...И князь Владимер киевскои встретил их с великою радостию и с почтением великим, и с церемониею великою, так что не можно вздумать о великом их весели и радовани, что бог дал победу на супостаты и одоление и оборонил от них святую Русь, от того поганского нахождения. И учинил по всем церквам молебное пение и всенощное бдение всю седмицу. И пошел |170| звон великои по всему граду Киеву и со всякою музыкою. И по тои великои радости отдал князь Владимер Илье Муромцу полъцарьствия своего.

Тут Илья Муромец сын Ивановичь стал жить во всяком благочести и честности лета доволно и пожаловал слугу своего великою честию над |175| всеми людми болшим боярином. И привез из Мурома отца и матерь, и сам женился, и слугу своего Торопа женил. И жили во всяком благополучи, в радости и честности до глубокои старости. И тако ко господу отидоша, и погребение было славное. И те ж люди миновалися, а слава их до скончания века. Конец.

13

ПОВЕСТЬ О СИЛЬНЕМ МОГУЧЕМ БОГАТЫРИ ИЛИИ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

Во славном было во граде Муроме, во болшем селе Карачаеве, было селцо Каптяево, в том селцо Каптяеве был-жил крестьянин именем Иван [со] своею женою велма [у] бога [в] милости по убогим и странным приниматель. Им же уроди[лся] сын, ему же быст Илиа [имя]... младых лет да |5| до 30-ти лет 3-х в сиднех,1 о чем отец и мати его велми были печалны. Но случися наканоне праздника Илии пророка отец Илиин и мати были у всенощни в болшем селе Карачаеве, а у Илии были некоторые два старичка под окошком. Яко бы по молитве родителеи его они даровали ему ноги, но не токмо... и силу великую богатырскую Илиа почул в себе. Но |10| как отец и мати его пришли ото всенощни, а Илья и встретил, и они о том благодаренную пришли господу богу и великому пр[о]року Илии. Наутре воста, пошли ко святои литоргии недели того великаго веселия сотворили пир велик про странным [и] убогим Илии... время сыскал в конущне... сивца бурца... латы и копие, палицу булатную... достиг себе против отца |15| своего и матери благословения ехать князь Владимеру поклонится, и он[и] с плачемь дали благословение, хотя ехать со заклинанием его оружием, что ему ехать дорогою из нажен востру саблю не вынимать. Ис колчана Илья Муроме[ц] колены стрелы на лук не на[кла]дывает.

Илья Муромец поехав в Киев град, слуша заутреню воскресную, но как |20| он будет под Себежем градом... ажно стоит под ним три царевича заморскии, со свяким царевичем си[лы] по трицати тысящ, а похваляются они град за щитом взять, а жители градских под меч... Зговорит едучи Илья Муромец: «Ох по грехом мне учинилось, что отец мои и мати моя заклели мое оружие». Однако, сотворив себе знамение клятвенное, вынимает свою |25| палицу булатную, напущается на рать силу великую. Сколько бьет, а вдвое конем топчет; куда он не поедеть — улицы, куда не поворотится — слободы, и побил всю силу татарскую, и три царевича насилу нашли за море на кораблях то небольшими людми.

Соловей-разбойник. Лубочная картинка XVII—XVIII века.

ГПБ, собрание А. В. Олсуфьева, т. XI.

Но как Илья Муромец ехаль скрозь Себеж[ь] град, во градских воротах |30| встречали с хлебом и солью весь народ оть мала и до велика и бьют челом ему, и покланяются, и просят милости к себе во град хлеба и соли кушати. Но Илья Муромец хлеба и соли их не кушает, только спрашивает у них дороги прямо дороги ко граду Киеву. И отвещают ему себежские жители: «Ты гои еси, добрыи молодец, прямая к нам была дорога ко граду |35| Киеву на леса на Брын[ские], на грязи черные, на дороги, на Смородину, на мосты калиновы, толко та у нас дорога запустела ровно 30 лет от Соловья разбоиника. От ево разбоинича соловьиного посвиста никакои богатырь не может устоять.

Богатырское сердце неуимчиво, и поворачивает своим добрым конем |40| прямо на грязи черные, на реку Смородину, на мосты калиновы. И как он будет против сторожи Соловья разбоиника, ажно Соловеи на сторожи был, сидел на двух дубах, засвистал он своим разбоиничим соловьиным посвистом, якобы земл[я] поколебалася, и от того посвисту под Ильею конь пошарашился. Илья Муромец биет своего коня по толстым акаракам, а сам |45| говорит таково слово: «Что ты, волъчья шерсть, шарашишся! Веть меня силнее [нет]!» [И вы]нимает свои крепкои лук, а ис колчана вынимает колену стрелу, стреляет Соловья разбоиника. И попал в ево левои глас. От того удару Соловеи свалился со двух дубах великих. Тогда Илья Муромец, наскака[в], хотел ево злои смерти предать. Но Соловеи разбоиник, |50| вскочи[в], не допустил ево до себе, рече: «Богатырская есть то слава, что меня хотел без оружия убить, но даи мне справится, я сяду на свои доброи конь». И скоро Соловеи разбоиник убрал взбруду латную, и сел на свои доброи конь, и так розежал... Илья Муромец от великаго разьезду толко Соловья уронил, вышиб его исдалече вон на земле, за что Соловеи разбоиник |55| Илью Муромца...

Молви Соловеи разбоиник: «Деточки мои малые Соловьявы, не дразните сего добраго молодца, а беите челом хлебом и солью».

Но Илья Муромец хлеба и соли их не кушает, а поворачивает своим добрым конем прямо на большу [к] Киеву дорогу. И скачет он з горы на |60| гору .ол..и поду..ы вон выметывает, а у рек перевозу не спрашивал. Но как приехал в Киев град, вье[д]е[т] прямо на княженьскои двор.

И привязал своего доброго коня, пошел в палаты княжеские, молился чесным святым иконам, кланялся на две на четыре стороны, а особливо великому князь Владимеру. Что зговорит Владимер князь: «Ты ои еси, доброи |65| дородно[и] молодец, да скажи ты мне, как тебя зовут по имени, по отечеству, коего града уроженец?» Ответ держит Илья Муромец: «Я, государь, уроженец града Мурома, из большего села Карачаров[а], а родися в селце Каптеве, по имени меня зовут Ильюшою, по отечеству Иванов сын, прозванием Муромец». Зговорит князь Владимер: «Ты ои еси, Илья |70| Муромец сын Ивановец, скажи ты, давно ль ты из Мурома?» Ответ держит Илья Муромец сын Ивановец: «Государь, поехал из Мурома, отслушав заутреню воскресную!» Разсмеялся велики[и] Владимер князь: «Что ты, Илья, врешь! У нас гонцы гоняют по шти днеи». Ответ держит Илья Муромец: «Да еще были на меня две задершки великия. Первая — исбавил |75| от осаду Себеже град. Вторую — имел бои с Соловьем разбоиником, которои побед... силнеи...»

Тогда князь Владимер вышел и с силными могучими богатыри смотреть Соловья разбоиника, и рече: «Ты ои еси, Соловеи разбоиник, засвищи ты своим разбоиничим соловьиным посвитом». Ответ держит Соловеи разбоиник: |80| «Твоя, государь, воля, я не смею государя моего Ильи Муромца». И тогда Илья велел засвиста[ть]. Но от ево посвисту князи и бояре попадали, толко насилу устоял сам Владимер, и зато ево князь Владимер пожаловал выше своих богатыреи киевских.

Конец сему повествовани[ю]. Аминь.

14

ПОВЕСТЬ О СЛАВНОМ БОГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, КАКО ОН РОДИЛСЯ И КАК ПОЕХАЛ ИЗ МУРОМА К СТОЛНОМУ ГРАДУ КИЕВУ КО КНЯЗЮ ВЛАДИМЕРУ ВСЕСЛАВЬЕВИЧЮ

В столном граде Муроме была деревня Лаптева, а в тои деревне жил крестьянин именем Иван, и родился у него сын именем Илья, и был сиднем тритцать лет. И в некоторое время Илья ляже спал, и видел сон, якобы отец его купил ему жеребенка бурова у старчишка на погосте. И та нощь |5| прошла, а день настал, и учел Илья отцу своему бить челом: «Государь мои батюшка, купи мне жеребенка у старчишка, что не даи, а тот жеребенок станет богатыреи возить». И отец его послушал, и купил ему того жеребенка, и поставил на стоиле до времени. И тот жеребенок таков стал хорош, что и меры ему нет.

|10| А в которое время отец его и мать обрекались господу богу и святому Илье пророку ставить свещи и каноны читать, чтоб бог даровал сыну их ноги. И в то время пришли к ево дому два человека прохожия и просили у него пить того канону заветнаго. И в то время отца ево дома не было, и мать ево им отказывала, что де вам пить вынести некому, я стара, а сын |15| мои без ног. И те два человека прохожия говорять Ильинои матери таково слово: «Пошли ты сына своего, бог ему дарует ноги». И в то время по их молитве даровал ему бог ноги, и пошел в погриб, и вынял им того канону заветнаго. И те два человека прохожия, напившись, стали говорить ему: «За твою добродетель, что ты нас прохожих напоил, бог тебе даровал |20| ноги. Еще ты чего просиш, богатства или силы богатырские?» — «Мне тся лутче мне взять силу богатырскую». И они ему даровали силу великую, а сами прочь пошли.

И после того времени учел Илья выходить на улицу шутить, играть с робятами. Не по робячью делает, кого возмет за руку — руку отторвет, |25| кого возмет за ногу, — ногу вырвет. И стали приходить ко отцу его многие челобитчики. И сын ево Илья береть своего жеребъца бурова, и поехал от отца своего в столной град Муром. И с того времени стал слыть могущим богатырем Ильею Муромцем и знатным многим людем свое богатырство оказывать. И стал срежатца во свое оружие ратное, хощет ехать к столному |30| граду Киеву, к великому князю Владимеру Всеславьевичю. И в то время Илья Муромец зарекается и заклинается: «Даи мне, господи, ехать путем добрым, смирением и кротостию, не вынимать бы мне из налучья крепка лука разрывчета, ис колчана колены стрелы, из ножен сабли вострые булатнои и чтоб приехать в добром здоровьи к столному граду, к великому |35| князю Владимеру Всеславьевичю».

И в том граде Муроме слушал Илья Муромец воскресную заутреню. И поехал к столному граду Киеву на своем косматом Бурке. Первои скок у него был чрез городовую стену на три версты, другои скок — на девять верст. И приехал ко граду Киеву.1 А под тем градом стоят три царевичи |40| нечестивые, а силы у них у всякова царевича по тритцети тысящь, и хотять тот град взять, и льетца промеж их кровь неповинная. И тогда Илья Муромец отпехнул у себя стремя булатное, напустил на тех царевичев нечестивых, и побили ту всю силу их вражию. Ис того града Кинешмы выходит власти, и священницы со честными кресты и образы, и всякия люди |45| чиновные, бьют челом и покланяются Илье Муромцу: «Илья Муромец сын Ивановичь, и живи ты у нас во граде Кинешме, златая казна про тебя не запечатана, драгия портища и не ношены». Против того зговорить Илья Муромец: «Ои еси вы, власти, священницы и всякия люди чиновные, непригоже мне жить у вас в замских городех. Еду я к столному граду |50| Киеву, ко славному князю Владимеру Всеславьевичю. Толко укажите мне дорогу, куда мне ехать». И против того зговорять власти, и священницы, и всякия люди чиновные: «Государь Илья Муромец сын Ивановичь, дорога у нас прежде сего была на реку на Смародину, на мосты на калиновы, на грязи черные, а ныне та дорога залегла уже тому 30 и три года. А на тои |55| дороге живет Соловеи разбоиник сын Будимеров».

И сел Илья Муромец на своего добра коня, и поехав к столному граду Киеву. И приезжает на реку на Смородину, на те грязи черные, на мосты калиновы. И тут стоять на реке на Смородине три дуба крестовитые. А на тех дубах сидит Соловеи разбоиник сын Будимеров. Завидел он |60| Илью Муромца в чистое поле за три версты, засвистал он зычно громко своим богатырским посвистом. И конь под Ильею Муромцем [спотыкается]. Бьет по крутым бедрам своею палицею железною: «Что ты, сабачье мясо, рано спотыкаешся? Нет тут мне супротивника!» А сам зговорит таково слово: «Не даи, господи, на далном пути зарекатися». И вынел |65| Илья Муромец из налучья свои крепкои лук разрывчетои, ис колчана колену стрелу, и стрелил он в Соловья разбоиника. Пострелил он в око правое. И свалился Соловеи разбоиник с трех дубов крестовичьех на сыру землю. И взял его Илья Муромец за белые руки велми крепко, и привязал ево к своему стремени булатному.

|70| И завидели тут девять сынов Соловьевичев, что едеть на добром коне удалои молодец, а сами зговорять таково слово: «Вон де едет наш батюшка на добром коне, а добра молотца мучит возле стремени булатнова, что выжлецы багряновы». И усмотрели девять сынов Соловьевичев, завыли и заплакали: «Не батюшко де едет на добром коне, то удалои доброи молодец |75| и батюшка нашего мучить у стремени булатного». И против того стали воуружатися во свое оружие крепкое, надевают на себя шеломы, и панцыри, и доспехи крепкия, выезжают в чистое поле битися. И зговорят Илье Муромцу таково слово: «Ои еси вы, девять сынов Соловьевичев, буде вы хотите живы быть, навиваите вы телеги ордынския красного золота |80| разбоиничья, повезите ко столному граду Киеву, к великому князю Владимеру Всеславьевичю, отдаваите свою казну разбоиничью, и вы выкупаите своего батюшка родимова, Соловья разбоиника сына Будимерова. А буде вы хотите против меня битися, выезжаите в чистое поле, и я с вами посправлюся». И тут девять сынов Соловьевичев велми устрашилися, против |85| его битися не поехали.

И приезжает Илья Муромец к столному граду Киеву, ажно у церкви Софии премудры божии к обедне благовестят, в тот же воскресны день, как поехал из Мурома. И приехал, слез [с] свого добра коня и отдал ево Соловью разбоинику, а сам пошел в церковь Софею божию помолиться. |90| И как служба окончалася, ажно идет из церкви князь Владимер Всеславьевичь. И тут Илья Муромец великому князю поклоняется о сыру землю. И спрашивает его великии князь Владимер Всеславьевичь: «Откуду ты, удалои доброи молодец? Которои вотчины и как тебя зовут по отечеству, по чему было тебя жаловать?» Против того зговорить Илья Муромец: |95| «Я, государь, столного града Мурома, а зовут меня, государь, по имени Илюшкою, по отечеству Иванов сын». И тут ево князь Владимер Всеславьевич зовет хлеба кушать к себе и меду пить.

И пошли в полаты белокаменные, и сели за столы за дубовые, за скатерти белые, за всякие ествы сахарные. И как пошел у них пир на веселие, |100| тогда князь Владимер Всеславьевичь вышел из своеи каморы и сел со князьми, и бояры, и с могучими силними богатырями. Да тут же у него сидить на пиру приезжеи гость, силныи могучи богатырь Илья Муромец сын Ивановичь. И что зговорит ему князь Владимер Всеславьевичь: «Ои еси ты, Илья Муромец сын Ивановичь, давно ли ты и[з] столного града |105| Мурома?» Против того зговорить Илья Муромец: «Свет государь, князь Владимер Всеславьевичь, поехал из града Мурома, отслушал заутреню воскресную». Против того зговорить князь Владимер Всеславьевичь: «То твоя, добра молотца, первая ложь. Которым же ты путем ехал и дорогою?» Ответ держал Илья Муромец: «Ехал я на град Кинешму, на реку на Смородину, |110| на мосты калиновы, на грязи черные». Против того зговорит князь Владимер Всеславьевичь: «Исполать тебе, доброи молодец, што в другои ряд солгать тебе умелося. А та дорога залегла уже тому тритцать лет и три года: зверья не пробегивали, и птици не пролетывали, а живет на тои дороге Соловеи разбоиник сын Будимеров». — «Свет государь, князь |115| Владимер Всеславьевичь, были мне на тои дороге три помешки великия. Первая^2 мне помешка была под градом Кинешмои: бился я с тремя царевичи нечестивыми, а силы с ними было у всякова царевича по тритцети тысящ. Вторая помешка была мне великая на реке на Смородине: бился я с Соловьем разбоиником сыном Будимеровым. О том мне помешка была |120| на полях на туковых: бился я з девятью сыны Соловьевичевы». Против того зговорит Владимер Всеславьевичь: «Полно, видел ли ты очи Соловья разбоиника?» Против того зговорить Илья Муромец: «Государь князь Владимер Всеславьевичь, не имеешь веры речам, поими веры своим очам. Соловеи разбоиник сын Будимеров стоит на твоем дворе господском, держить |125| моего добра коня наступчева».

И князь Владимер Всеславьевичь вынимает окончину хрусталную, и смотрить на свои государьскои двор. Ажно на дворе стоит Соловеи разбоиник и держит добра коня Ильи Муромца. И тут князь Владимер удивляется, а князья и бояра головами потресли. И зговорит князь Владимер |130| Илье Муромцу: «Исполат тебе, добру молотцу, как мне про тебя сказывали, таков ты есть. Буде ты у меня в столном граде Киеве пожаловати з Добрынею Никитичем, а другое дело, где ты изволишь». И потому зговорить князь Владимер Всеславьевичь: «Соловеи разбоиник сын Будимеров, отдаи ты добра коня моим слугам, а сам поди ко мне во высок терем». |135| Против того зговорит Соловеи разбоиник: «Ои еси ты, князь Владимер Всеславьевичь, не тебе я служу, тебя я и не слушаю. Кому я служу, тово я и слушаю». И услышал тут Илья Муромец, и зговорить таково слово: «О еси ты, Соловеи разбоиник, покинь ты моего добра коня, а сам ты поди во высок терем к великому князю Владимеру». И Соловеи разбоиник покинул |140| добра коня, а сам пошел во высок терем. И молится он чудным образом, и кланяется Илье Муромцу, а великому князю не бьет челом. И зговорить ему князь Владимер Всеславьевичь: «Ои еси ты, Соловеи разбоиник, засвищи ты зычно и громко своим богатырским посвистом». И говорит ему Соловеи разбоиник: «Свет государь, князь Владимер Всеславьевичь, |145| потешу я тебя, руку отторву и ногу вырву». И услышал тут Илья Муромец: «Вот де ты, сукин сын, отговариваеш, есть де у меня на дралщика сабля вострая булатная, подорожная, а весом полтретьятцать пуд». Против того и говорит Соловеи разбоиник, что де пиво очень пьяно, а хмелю в нем не бывало, сь етова пива голова болить, а душа дрожить. И зговорит |150| Илья Муромец: «Государь князь Владимер Всеславьевичь, Соловеи разбоиник давно не пивал зелена вина и меду сладкова». И Соловеи разбоиник вина не примает и меду не пьет, и зговорит таково слово: «Государь князь Владимерь Всеславьевичь, то есть сердце не пьет». И подносили ему чару вина в полтретья ведра, другую чару в полпята ведра, третью чару |155| в полсема ведра. И Соловеи разбоиник первую чару выпил — душу промочил, другую выпил — сердце окатил, третью выпил — голову возвеселил. И зговорить Илья Муромец: «Ои еси ты, Соловеи разбоиник, засвищи ты зычно, громко своим богатырским посвистом, потеш ты князя Владимера». И по ево велению и Соловеи разбоиник засвистал. И з того его |160| свисту бояра все попадали, а князь Владимер Всеславьевичь в своем тереме со страху набегался и зговорит таково слово: «Ои еси ты, Илья Муромец, уими ты Соловья разбоиника, не можно мне от ево свесту в тереме ни стоять, ни сидеть».3 И потом у них пошел пир на веселие. И жаловал князь Владимер своих князеи и бояр и всех светоруских богатыреи, а всех |165| лучше жаловал Илью Муромца сына Ивановича, сажает ево в первое место против себя, в другое место подле себя.

И в то время приехали ис поля станишники, и скоро входят во высок терем, бьют челом и покланяются великому князю Владимеру Всесла[вь]евичю, а сами зговорят таково слово: «Свет государь, князь Владимер |170| Всеславьевичь, пьеш и еш, проклажаесся, а того ты, государь, не ведаеш: за городом у нас в поле неведомо, государь, из Риму, неведомо, из Орды король едеть, а люди незнаемыя». И князь Владимер Всеславьевичь пошел во высок терем на самую на вышку, посмотрел: в чистое поле зачернелося, идут люди незнаемыя. И тогда князь Владимер Всеславьевичь поустрашился |175| и задумался, и хощет он воуружатися. И приказывает збирать всю свою силу богатырскую. И тут Илья Муромец стал разговаривать: «Свет государь, князь Владимер Всеславьевичь, не изволь печалиться. Ето не из Орды король едет, из Риму послы идут, и едут девять сынов Соловьевичев, а везут к тебе всю злату казну разбоиничью». И князь Владимер |180| Всеславьевичь велми стал бысть радостен, послал к ним навстречю любимаго своего боярина Добрыню Никитича.

И девять сынов Соловьевичев приехали к столному граду Киеву, ко великому князю Владимеру Всеславьевичу, и бьют челом они своеи воровскои казнои, а выкупали они отца своего, Соловья разбоиника сына Будимерова. |185| И князь Владимер Всеславьевичь велел у них ту злату казну принять боярину Добрыне Никитичу в свою казну государьскую. А их девяти сынов Соловьевичев всех звал хлеба кушать. И как у них был пир на весели, и князь Владимер Всеславьевичь пожаловал девяти сынов Соловьевичев: пяти братов в столники, а четырех братов в чашники. А велел |190| им жить у себя в столном граде Киеве, а отцу их, Соловью разбоинику сыну Будимерову, и велел им богатырьми слыть. Злата казна про них не запечатана, драгия пожичеща не ношены, добры кони не езжаны. И тем богатырьми слава от начала и до конца века. Аминь.

15

ИСТОРИЯ О СЛАВНОМ И О ХРАБРОМ БОГАТИРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

В славном било городе Муроме, в селе Карачарове, жил в нем крестьянин Иван Тимофеевичь. У нево было любимое детище Илья Муромець. Сидел он сидном 30 лет. И как минуло 30 лет, то стал ходить на ногах крепок и ощатил в себе силу великую, и отделал себе зьброю ратную и |5| копие булатное, и оседлал коня своего богатирскова. И приходит ко отцу своему и к матери, и стал у них просить благословения: «Государы батюшка и матушка, отпустите меня в славнои град Киев богу помолитися, а князю киевскому обьявитися». Отець и мать его дають ему благословение, и кладуть на нево заклятие великое и говорять такие речи: «Поежаи |10| ты вь Киев прямо на Чернегов град и, будучи вь пути св<оем>, ты не делаи обиды и не про<лив>аи <крови хри>стия<нския> напрасно».

Илья Муромець принял у отца и матери благословение, богу молитца, со отцем и матерью прощается, и поехал в путь свои. И так далеко заихал в темни леса,1 что наехал на таборы разбоиничьи. И те разбоиники увидели |15| Илью Муромца, и разерились у них сердца разбоиничьи на коня богатирскова, и стали между собою разговаривать, чтобы лошадь отнять, что «такои ни в которых местах не видели, а нине един на таком добром коне незнаемо какои то человек». И стали на Илью Муромца напущать человек по десяти и по двадцяти. И стал Илья Муромец остановливать коня своего |20| богатирского, и вынимал ис колчана колену стрелу [и пустил калену стрелу] под землю, и калена^2 стрела стала рвать в косую сазень. И, выдя то, разбоиники испужались, и собирались во един круг, и пали на колени, и стали говорить: «Государь наш батюшка, удал молодець, виновати ми пред тобои! И за нашу таковую вину бери казни сколко надобно, и платья |25| цветнова, и табуни лошадеи сколко угодно!» И усмехнувшись сказал: «Некуда мине девать, но естьли хотите живи бить, то вьпред не отваживаитесь етаво думать!»

И поехал в путь свои к с[л]авному граду Киеву, и подьежаеть ко граду Чернигову. И под тем градом Чернеговом стоит воиско бусурманское, что |30| ему и смети^3 неть. И Чернегов град осадили, и хотят ево вирабить, и божии церкви на дим пустить, а самого князя киберского и воеводу чернеговского живых в полон вьзять.

И тои великои силе Илья Муромец ужаснулся, однако положил на воле создателя своего за господа и бога, и думал положить главу за веру |35| християнскую. И стал побивать силу бусурманскую копиюм булатним, и всю силу поганскую побил, и царевича бесурманского вь полонь взял, и ведеть во град Чернегов.

И встречают из города Чернегова граждане с честию. Идеть сам князь киберскии и воевода чернеговскии, принимаеть доброва молодца с честию, |40| благодарение господу богу возсилають, что господь прислал нечаянно граду очищение и не дал всем напрасно погибнути от такои сили бусурманския. И взяли его в полати своя, и сотвориша велии пир, и отпустиша^4 его вь путь свои.

Илья Муромець поехал ко граду Киеву прямою дорогою от Чернегова, |45| которую заложил Соловеи разбоиник равно 30 лет: не пропущал ни коннова, ни пешива, а убивал не оружием, но своимь разбоиничьим свистом. И виехал в чистое поле, и увидель поприски богатирские, и по них поехал. И приехал на те леса Брянские, на те грязи топучия, на мости калиновы, к тои реке Смородине. И Соловеи разбоиник послишал себе кончину и бесчестие |50| великое и, не допуская Илью Муромца за двадцать версть, засвистал своим разбоиничьим крепко, но богатирское сердце не устрашыл. И не допустя еще за десять верст, и засвистал громче таво. И зь того свисту подь Ильею Муромцем конь споднулся. И приехал подь самое гнездо, которое свито на дванадцяти дубах. И Соловеи разбоиник, на гнезде сидя, |55| увидел светоруского богатиря, и засвистал во весь свист разбоиничеи, и хател Илью Муромца убиеть до смерти. Илья Муромец снимаеть з себя тугои лук, накладываеть калену стрелу и пустить на то гнездо Соловынное. И попал в правои глазь и вишыб вон. И Со[ло]веи разбоиник сьпал з гнезда, что овсянои сноп.

|60| Илья Муромец береть Соловья разбоиника и привязал ево крепко к стремени булатному, и поехал к славному городу Киеву. И на пути стоять палати Соловья разбоиника. И как поровнялся Илья Муромець против палат разбоиничьих, у которих окна растворенны, и [в] тие окна смотрели разбоиничьи три дочери. И увыдела меншая дочь и закричала |65| сестрам своимь: «Вон наш батюшка едеть з добичею и везеть к нам мужика, привязана у стремени булатния». А болшая дочь усмотрила и заплакала горко: «Что не батюшка наш едет, ето едет незнаемо какои та человек и везеть нашего батюшку». И закричали мужьям своим: «Наши мужьи милия, поежаите к мужику навстречу и отьбиите у нево нашего |70| батюшку, не кладите нашь род в таком позоре». И мужья их, сильния богатири, кони у них добрия, поехали против светоруского богатиря, и копия острия, и хотять Илью на копиях поднять. И увидел их Соловеи разбоиник, и стал говорить: «Зятья мои милии, не позортеся и не дражните такова силнова богатира, чтоб нам не принять смерти от него всем, |75| лучше бо с покорностию, попрошивше его в дом свои, випить по чаре». И по прозбе зятеи поворотил в дом, не видя их злобы, что болшая дочь подняла железную на чепьях подьворотню, чтобь его прибить. Но Илья усмотрил на воротах, ударил копием и вшиб до смерти.

И как поехал в Киев град, вьежаеть прямо на кнежецкии двор и входить |80| в полати белокаменныя, богу молитца и князю кланитца. И князь киевскии спрашивал: «Скази, доброи молодець, как тя звать и которова города уроженець». Ответ держить Илья Муромец: «Мои государ, зовуть Ильюшкою, а по отчеству Иванов сын, а уроженець я города Мурома, села Карачорова». И князь спрашивал: «Которою дорогою ехал |85| изь Мурома?» — «Я, государь, ехал изь Мурома на Чернегов град, и подь Чернеговом побил воиско бусурманское и смети^3 неть, и очистил Чернегов град. И оттуда прямою дорогою поехал и взял силнова богатиря Соловья разбоиника, которова и привезь с собои у стеремени булатнова». Но князь, осердясь: «Что ты обьманиваеш?» И |90| как ето услишали богатири Алеша Поповичь да Добриня Никитичь, бросились смотреть и увыдели, и князя уверили, што^5 справедливо так. И приказал князь поднести кубок зелена вина доброму молодцу. И князя захотелось разбоинического свисту послушать. И Илья князя сь княгинею обернил в шуби сабольи, и поставил их под мышки,6 и призвал Саловья, |95| и приказал впольсвиста засвитать. А Соловеи разбоиник засвитал во весь разбоиническии свист и оглушыл богатиреи, что упали. И за то ево вьзяль за ноги, ударил, и ушыб до смерты, и викинул в окошко, сказал: «Не люблю я таких неверных слуг».

Илья Муромець назвался з Добринею Никитичем братьями, и оседлали |100| своих добрих конеи, и поехали в чистие поля гулять. И ездили равно 3 месяця, не нашли себе сопротивника, толко наехали в чистом поле — идеть каличища прохожии, гуня на нем вь 50 пуд и шляпа вь 9, кастиль десять сажнеи. Илья Муромець стал на него напускать и хощеть отьведать своеи сили богатирския. И уведал количища прохожии^7 Илью Муромца, |105| и говорить: «Ои еси ты, Илья Муромець, помниши ли, ми с тобои в однои школе грамоты учились, а нине ты на меня такова колеку и напускаеш, как на некова неприятеля, а то б ты не ведаеш, что в главном городе Киеве великая безгодушка учинилась. Приехал невернои силнои богатир Идолища нечистивои, голова у нево с пивнои котел, в плечах сажень, промеж |110| бровами пядь, промежь ушеи колена ст[р]ела, а есть он по бику, а пьеть по котьлу. И князь киевскои велми о тебе соболезнуеть, что ево [в] етакои печали оставил».

Нарядясь Илья Муромець в количища платья, и идеть прямо на княжецкии дворь, и закричал богатирским гласом: «Ои еси ти, киевскии князь, |115| сошли мне, количище прохожему, милостиню». И увидел ево князь, и говорил такови речи: «Поиди ко мне в полати, количища, я тебе накормлю и напою и золотои казни на дорогу дам». И виишол количища в полати, и стал в печи, поглядиваеть. И Идолища... есть. И принесли ему бика целова жирнова, и он ево с костьми съел. И Идолища просить пить, принесли |120| котел пива, а несли 12 человека, и он взял за уши и выпил ево весь. Илья Моромець говорить: «Була у моево батюшки кобила обжирлива, обожралась и издохла». И Идолища не утерпел и говорить: «Ои еси ти, количища прохожии, що ти меня заимаешь? Мне нечего тебя в руку взять. Не толко что ти, каков у вас бил Илья Муромець, я би и с тим |125| стичку даль». — «Да вот он каков». И схватил з себя шляпу, ударил ево в голову тихонко, толко прошиб стену полать, и, взявши туловище, туди ж викинул. И за то князь Илью Муромца почтил великими похвалами и причел^8 в силния могучия богатири.

Конець.

16

ИСТОРИЯ О СЛАВНОМ И О ХРАБРОМ БОГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРАМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

В славном было городе Муроме, в селе Карачарове, жил в неи крестьянин Иван Тимофеевичь. У нево было любимое детище Илья Муромец. Сидел он сиднем 30 лет. И как минуло 30 лет, то стал он ходить на ногах крепко и ощутил в себе силу великую, и зделал себе збрую ратную и копие |5| булатное, и оседлал коня своего богатырскова. И приходит ко отцу своему и к матери, и стал у них просить благословения: «Государи батюшко и матушка, отпустите меня в славнои Киев град богу [помолиться] и князю киевскому обьявитца». Отец и мать его дают ему благословение, и кладут на нево заклятие великое, и говорят такие речи: «Пояжжаи ты в Киев |10| прямо на Чернегов град, будучи в пути своем, не делаи обиды и не проливаи крови христианъския напрасно».

Илья Муромец принел у отца у матери благословение, богу молитца, со отцем и матерью прощается и поехал в путь свои. И так далеко заехал в темные леса, что наехал на таборы разбоиничии. И те разбоиники увидели |15| Илью Муромца, и разгорелись у них серца разбоиничьи на коня богатырскова, и стали между собои разговаривать, чтоб лошадь отнять, что «мы такои ни в которых местах не видывали, а ныне едит на таком добром коне незнаемо какои та человек». И стали на Илью Муромца напущать человек по 10-ти и по 20-ти. И стал Илья Муромец останавливать |20| коня своего богатырскаго, и вынимал ис колчана калену стрелу, накладывает на тугои лук, и пустил калену стрелу под землею по колена, стрела стала рвать в косую сажень. И, видя то, разбоиники испужались, и собирались во един круг, и пали на колена, и стали говорить: «Государь наш батюшко, удал доброи молодец, виноваты мы пред тобои! И за нашу вину |25| бери казны сколко надобно, и платия цветнова, и табуны лошадеи сколко угодно!» И усмехнувшись сказал: «Некуды мне деватися, но естли хотите живы быть, то вперед [не] отваживаитесь ето делать!»

И поехал в путь свои к славному граду Киеву, и подъежжает ко граду Чернигову. И под тем градом Черниговым стоит воиско босурманское, что |30| ему и сметы нет. И Чернигов град осадили, и хотят ево вырубить, и божии церкви на дым пустить, а самово князя киберскаго и воеводу черниговскаго в полон взять.

И тои великои силе Илья Муромец ужаснулса, однако положил на волю создателя своего господа бога, и въздумал положить главу свою за |35| веру христианскую. И стал побивать силу босурманскую копием булатныем, и всю силу поганую [побил], и царевича босурманскаго в полон взял, и ведет во град Чернигов.

И встречают из града Чернигова граждане с честию. Идет сам князь киберски и воевода черни[го]въски, принимают доброва молотца с честию, |40| благодарение господу богу возсылают, что господь послал нечаяно граду очищение и не дал всем напрасно погибнути от такои силы босурманския. И възяли ево в полаты своя, и сотвориша вели пир, и отпустиша его в путь свои.

Илья Муромец поехал ко граду Киеву прямою дорогою от Чернигова, |45| которую заложил Соловеи разбоиник ровно 30 лет, не пропущал ни коннова, ни пешева, а убивал не оружием, но своим разбоиничьим свистом. И выехал в чистое поле, и увидел попрыски богатырския, и по них поехал на те леса Брынския, на те грязи топучия, на мосты калиновы, к тои реке Смородине. И Соловеи разбоиник послышал себе кончину и бещастие великое, |50| и, не допуская Илью Муромца за 20-ть верст, засвистал своим свистом разбоиничьим крепко, но богатырское серце не устрашил. И, не допустя за 10-ть верст, засвистал громчая тово. И с тово свисту под Ильею Муромцем конь спотыкнулся. И приехал под самое гнездо, которое свито на двенатцети дубах. И Соловеи разбоиник, на гнезде сидя, увидел светорускаго |55| богатыря, и засвистал во весь свист разбоиничеи, и хотел Илью Муромца убить до смерти. Илья Муромец снимал с себя тугои лук, накладывает калену стрелу и пустил на то гнездо Соловеиное. И попал в правои глас и вышип вон. И Соловеи разбоиник свалилъся з гнезда, что овъсянои сноп.

Илья Муромец берет Соловья разбоиника, и привезал ево крепко к стремении |60| булатному, и поехал к славному граду Киеву. На пути стоят полаты Соловья разбоиника. И как поровнялся Илья Муромец против полат разбоиничьих, у которых окна растворены, и в те окна смотрели разбоиничьи три дочери. И увидела меньшая дочь и закричала сестрам своим: «Вон наш батюшко едит з добычею и везет к нам мужика, привязана у стремени |65| булатнова». А большая дочь посмотрила и заплакала горко: «Ето не батюшко наш едит, ето едит незнаемо какой та человек и везет нашева батюшка». И закричала мужиям своим: «Мужия наши милыя, поежжаите мужику навстречу и отбеите у нево нашева батюшка, не кладите наш род в таком позоре». И мужия их, сильные богатыри, поехали против святорускаго |70| богатыря, кони у них добрыя и копия вострые, и хотят Илью на копьях поднять. И увидел их Соловеи разбоиник и стал говорить: «Зятья мои милые, не позортесь вы и не дразните такова силнова богатыря, чтоб вам не принять смерти от него всем, лутче с покорностию попросите его в дом мои выпить по чаре зелна вина». И по прозбе зятьеи и обворотил |75| в дом, не ведая их злобы, что большая дочь подняла железную на цепях подворотню, чтоб ево прибить. Но Илья усмотрел ее на воротах, ударил копием и ушиб до смерти.

И как приехал в Киев град, въежжает прямо на княженецки двор и входит в полаты белокаменны, богу молится и князю кланяетца. И князь |80| киевъски спрашивал: «Скажи, доброи молодец, как тебя звать и которова города уроженец?» Ответ держит Илья Муромец: «Меня, государь, зовут Илюшкою, а по отечеству Иванов сын, а уроженец я города Мурома, села Карачарова». И князь спрашивает: «Которою дорогою ехал из Мурома?» — «Я, государь, ехал из Мурома на Чернигов град, и под Черниговым |85| побил воиско босурманское и сметы нет, и очистил Чернигов град. И оттуда поехал прямою дорогою, и взял силнова богатыря Соловья разбоиника, которова и привеза с сабои к стремени булатнова». Но князь осердясь сказал: «Што ты меня обманываешь?» И как ето услыша богатыри Алешка Поповичь да Добрыня Никитичь, бросились смотрить, и увидели, |90| и князя утвердили, что справедливо так. Приказал князь поднести кубец зелена вина доброму молотцу. И князю захотелось разбоиническаго свисту послушать. Илья князя с княгинею обернул в шубы собоильи и поставил их под пазухи, и призвал Соловья, и приказал вполъсвиста засвистать. А Соловеи разбоиник засвистал во весь разбоиничеи свист и оглушил |95| богатыреи, что упали на пол. И за то ево Илья взял на ноги, ударил о пол и ушип до смерти, и выкинул в окошко, сказал: «Не люблю я таких неверных слуг».

Илья Муромец назвалъса з Добрынею Никитичем братьями, и оседлали своих добрых конеи, и поехали в чистыя поля гулять. И ездили |100| равно 3 месяца, не нашли себе сопротивника, толко наехали в чистом поле — идет колечища прохожеи, гуня на нем в 50-т пуд, шляпа в 9-ть пуд, костыль в 10 сажен. Илья Муромец стал на нево напущать и хочет отведать своеи силы богатырския. И увидел колечища прохожеи Илью Муромца, и говорит: «Ои еси ты, Илья Муромец, помниш ли ты, мы с тобои |105| в однои школе грамоте учились, а ныне ты на меня такова колеку напускаеш, как на некакова неприятеля, а того ты не ведаеш, что в славном городе Киеве великая безгодушка учинилась. Приехал невернои силнои богатырь Идолища нечестивои, голова у нево с пивнои котел, в плечах сажень, промеж бровми пядь, промеж ушеи калена стрела, а ест он по быку, |110| а пьет по котлу. И князь киевски вельми о тебе соболезнует, что ево в едакои печали оставил».

И нарядясь Илья Муромец в колечищина платье, идет прямо на княженецкии двор, и закрычал богатырским голосом: «Ои еси ты, киевски князь, сошли мне, колечище прохожему, милостину». И увидя ево князь, и говорит |115| такие речи: «Поди ко мне в полаты, колечища, я тебя накормлю и напою, золотои казны на дорогу дам». И пошол колечища в полаты, и стал у печи, поглядывает. Идолища просит есть. И принесли ему быка целова жирнова, и он ево и с костми съел. И Идолища попросил пить, и принесли котел пива, а несли 12 человек, и он взял за уши, и выпил весь. Илья Муромец |120| говорит: «Была у моево батюшка кобыла обжерлива, обожралась — издохъла». Идолища не утерпел и говорит: «Ои еси ты, колечища прохожее, што ты меня замаеш? Мне нечево тебя в руки взять. Не то што ты, каков у вас был Илья Муром[е]ц, я бы и с тем стычку дал». — «А вот он каков!» И схватил с себя шляпу, ударил ево в голову тихонко, толко прошип |125| стену полат, и, взявши туловище, туды же выкинул. И за то князь Илью Муромца почтил великими похвалы, и причел в силние могучия богатыри.

Сеи истории конец.

17

ИСТОРИЯ О СЛАВНОМ И О ХРАБРОМ БОГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

В славном было городе Муроме, в селе Карачарове, жил в нем крестьянин Иван Тимофеевич. У нево было любимое детище Илья Муромец син. Уж он сидел 30 лет. И как минуло 30 лет, то стал он ходить на ногах крепко и ощутил в себе силу великую, и делал себе збрую ратную и копье булатное, |5| и оседлал коня своего богатырскова. И приходит ко отцу своему и матери, и стал у них просить благословения: «Государь батюшко и матушка, отпустите мене во славнои Киев град богу [помолиться], князю^1 киевскаму об[ъ]явится». Отец и мать ево дает ему благословения, и кладут на нево заклятье великое, и говорит такие речи:2 «Поежаи ты в Киев прямо на |10| Чернигов град и, будучи в пути своем, не делаи обиды^3 и не проливаи крови християнския напрасно».

Илья Муромец принял у отца и у матери благословения, богу молитса, со отцем и с матерью прощается и поехал в путь свои. И так далеко заехал в темныи леса, что наехал на таборы^4 разбоиничеи. И те разбоиники увидяли |15| Илью Муромца, и разгорелись у них сердеца разбоиничьи на коня богатырскова, и стали между собои разговаривати, чтобы лошадь отънять, что «мы такои ни в которых местах не видывали, а ныне едит на таком добром коне незнаемо какои та человек». И стали на Илью Муромца напущать человек по 10-ти и по 20-ти. И стал Илья Муромец остонавливать |20| коня своего богатырскаго, и вынимать ис колчана калену с[т]релу. Накладывает на тугои лук и пустил калену с[т]релу под землю. И калена стрела [стала] рвать с косую сажень. И видате разбоиники испужалися, и собирались во един круг, и пали на колени, и стали говорить: «Государь наш батюшко, удал доброи молодец! Виноваты мы пред тобои! И за нашю вину |25| бери казны несколко надобно, и платья цветнова, и табуны лошадеи сколко угодно!» Усмехнувшися сказал: «Никуды мне девать, но естли хотити живы быти, то впредь не отваживаитесь^5 [этого] думать».

И поехал в путь свои к славному граду Киеву, и под[ъ]ежает ко граду Чернигову. И под тем градом Черниговым стоит воинско босорманское, |30| что ему ин смерти нет. Чернигов град осадили и хотят ево вырубить, и божии церкови на дым пустить, а самово князя киберскаго в полон взять.

И тои великои силе Илья Муромец ужаснулся, однако положил на волю создателя своего господа бога и вздумал положить главу свою за верю християнскую. И стал побивать силу босорманскую капием булатным, и |35| всю силу поганую и царевича босурманскаго во полон взял, и ведет во град Чернигов.

И встречают из града Чернигова граждане с честию. Идет сам князь киберски и воеводы черниговскии, принимают доброва молотца с честию, благодарение господу богу воссылают, что господь послал нечаено град[у] |40| очищение и не дал всем напрасно погибнути от такои силы босурманския. И вели ево в полаты своя, и сотвориша велие пир, и отпустиша его в путь свои.

Илья Муромец поехал ко граду Киеву прямою дорогою от Чернигова, которую заложил Соловеи разбоиник равно 30 лет, не пропущал ни конънова, |45| ни пешава и убивал не оружием, но своим разбоиническим свистом. И выехал в чистое поле, увидял попрыски богатырские и поехал. Поехал на те леса Брянския, на те грязи топучия, на мосты калиновы, к тои реке^2 Смородине. И Соловеи разбоиник послышал себе кончина и безчастие великое и, не допуская Илью Муромца за 20 пять верст, засвистал своим |50| свистом разбоиническим крепко, но богатырскои сердеце не устрашил. И не допускает за 10 верст, засвистал громче тово. И с тово свисту под Ильею Муромцем конь споткнулся. И приехал под самою гнездо, которое свито на двенацати дубах. И Соловеи разбоиник, на гнезде седя, увиде[л] светорускаго богатыря и засвистал во весь свист разбоиничеи, хотел Илью Муромца |55| убить до смерти. Илья Муромец снимает с себя тугои лук, накладывает калену стрелу, спустил на то гнездо соловиноие. И попал^6 в правои глас и вышиб вон. И Соловеи разбоиник свалился з гнезда, что овсянои сноп.

Илья Муромец берет Соловья разбоиника и привязал его крепко |60| к стремени булатному, и поехал к славному граду Киеву. На пути стоит полаты Соловея разбоиника. И как поровнелся Илья Муромец против полат разбоиничеи, и которых окны разтворены, и в те окны смотрили разбоиничеи три дочири. И увидяла меншая дочь и закричала сестрам своим: «Вон наш батюшка идет с добычею и везет к нам мужика привязан[а] |65| у стремя булатнова». А болшая дочь посмотри[л]а и заплакала горко: «Что не батюшко наш едет, что едет незнаемо какои то человек и везет нашева батюшка». Закричала мужьем: «Наши ли мужья милые! Поежаете мужику навстречю, избеите у нева нашева батюшка, не кладите наш род таком позоре!» С мужьям их, сильные богатыри, поехали против светорускаго богатиря, |70| кони у них добрыя, а копья вострыя, и хотят Илью на копья их подняти. И увидял их Соловеи разбоинник, и стал говорить: «Зятья мои милыя! Не позорьте вы и не дразните такова сильнаго богатыря, чтобы вам не принять смерти от него всем, лучше с покорностию попросите его в дом мои выпить по чаре зелена вина». И по прозбе зятеи отворотил |75| в дом, не ведая их злобы, что болшая дочь подняла железную на цепех подворотню, чтобы ево прибить. Но Илья усмотрил на воротах, ударил копием и ушиб до смерти.

И как приехал в Киев град, вьежжает прямо на княженицъки двор и входит в полаты белокаменныя, богу молитса и князю кланетса. Киевскии |80| спрашивал: «Скажи, доброи молодец, как тебе звать и которова города урожденец?» Ответ держит Илья Муромец: «Меня, государь, зовут Илюшкою, а по отечеству Иванов сын, уроженец я городу Мурома, села Карачарова». И князь спрашивает: «Которою дорогою ехал из Мурома?» — «На Чернигов град. И под Черниговым побил воинско бусорманское |85| и сметы^7 нет, и ачистил Чернигов град. И оттуда поехал прямою дорогою, и взал силнова богатыря Соловья разбоиника, которова и прив[е]з с сабои у стремени булатнова». Но и князь асердясь сказал: «Што ты мене обманывашь?» И как эта услыша богатырь Алеша Попов да Добрыня Никитич, бросились смотрить и увидали, и князя и утвердили, что справедливо |90| так. Приказал князь поднести кубец зелена вина доброму молоцу. И князю захотелось разбоиническаго свисту послушать. Илья князя и с княгинею обернул в шубы саболы и поставя их под мышки, и призвал Салавья, приказал вполсвиста засвистать.8 А Салавеи разбоиник засвистал во весь разбоиничеи свист и оглушил богатыря, и что упали на пол. |95| И за то ево Илья Муромец взял за ноги, и ударил о пол, и ушиб до смерти, и выкинул в окошко, сказал: «Не люблю я таких неверных слуг».

Илья Муромец назва[л]ся з Добрынею Ни[ки]тичем братьями, и седлали своих добрых конеи, и поехали в чистыя поля гулять. И ездили равно |100| 3 месеца, не нашли себе сопротивника, толко наехали в чистом поле — идет колечища прохожеи, гуня на нем в 30 пуд, шляпа 3 пуд, кастыль в 10 сажен. Илья Муромец стал на нево напущает и хочет отведать своеи сили, отведать бога[ты]рские. И увидял колечища прохожеи Илью Муромца, и говорит: «Ои еси ты, Илья Муромец, помнишь ли ты, мы с тобою |105| и в однои школе грамоте учились, а ныне ты на меня такова колику^9 напускаешь, как не на какова не наприятеля, а того ты не ведаешь, что в славном городе Киеве великая безгодушка учинилася. Приехал невернои силнои богатырь Идолища нечестивои, голова у нево с пивнои котел, в плечах сажень, промежь бровми пять, промежь ушеи калена стрела, а ест |110| он по быку, а пьет по котлу. И князь киевскии велми об тебе соболезнует, что ево в едакои пичали оставил».

Нарядясь^10 Илья Муромец в колечищино платья, идет прямо на княженскии двор и закричал богаты[р]ским голосом: «Ои ты, киевскии князь! Сошли мне, колечище прохожему, милостину!» И увиде[л] его князь, и говорит |115| таковыи речи^2: «Поди ко мне в полаты, и стал колечища, тебе накормлю и напою, золотои казны на дорогу дам». И вошол колечищи в полаты, и стал у печи, поглядывает. И принесли ему быка целова жирнова, и он ево и с костми съел. Идолища попросил пить, и принесли ему пить котел пива 12 человек, и он взял за уши, и випил ево весь. Илья Муромец |120| говорит: «Была у моево батюшка кобыла обжерчива, издохла». Идолища не утерпел и говорит: «Ои еси ты, колечища прохожеи, што ты мене замаешь? Мне нечево тебя в руки взять, не то што ты, каков у вас был Илья Муромец, я бы и с тем стычку дал». — «Да вот он каков!» И схватил с себя шлапу, и ударил ево в голову тихонко, толко прошиб стену палат, |125| и, взявши туловищи, туды выкинул. За то князь Илью Муромца почтил великим похвалы^11 и причел в силные богатыри могъ[уч]ны. Аминь.

18

[ИСТОРИЯ ОБ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ]

...Разбоиничеи свист поглушил богатыреи, то упали на пол. За то ево Илья Муромец взял^1 за ноги, ударил о пол и убил^2 до смерти, и выбросил за окошко, и сказал: «Не люблю я етих неверных слуг».

Илья Муромец назвалися з Добрынею Никитичем братьями, и оседлали |5| своих добрых конеи, и поехали в чистое поле гулять. И ездили равно 3 месеца, не нашли себе супротивника. Наехали в чистом поле — идет каличище прохожее, а на нем гуня 50 пуд, шляпа 9 пуд, костыль 10 сажен. Илья Муромец стал на ево напускатце и хотел отведать силы своеи богатырские. И увидел количище прохоже: «Ои еси ты, Илья Муромец, |10| помниш ли ты, как мы с тобои в однои школе грамоте учились? А ныне ты на меня, на такову колику, напускаеш, как на некотораго неприятеля,3 а того ты не ведаеш, что во славном городе Киеве учинилася безгодушка. Приехал невернои силнои богатырь, голова у него с пивнои котел, в плечах коса сажень, промеш бровми 5 четвертеи, промеш ушми калена стрела, |15| ест по быку, а пьет по котлу. Князь киевскии весьма об тебе соболезнует, что ево [в] великои печали оставил».

И нарядясь Илья Муромец в платье колическое, идет прямо на княжескои [двор] и закричал богатырским голосом: «Ои еси ты, князь киевскии, сошли количищу прохожему милостыню!» И увидел его князь, и говорит |20| такия речи: «Поди ко мне, коли[чи]ще прохожее, в полаты, я тебя напою и накормлю и золотои казны на дорогу дам». И пошол количище в полаты, и стал у печи поглядывать. Идолищо просит исть. И принесли ему целого быка жирного. И он с костями сьел. Идолищо просит пить. И принесли котел пива, а несли 12 человек, и он его^4 взял за уши и выпил |25| весь. И говорит Илья Муромец: «Была у моево батюшка кобыла обжорлива, обожралась — кабылу лопнуло». И Идолище не утерпел, и говорит: «Ои еси ты, количище^5 прохожее, что ты меня замаеш? Мне тебя нечево в руки взять. Не только, что ты,6 какои и был у вас Илья та Муромец, я бы и с тем стычку дал!» — «Да вот он каков!» Схватил с себя |30| шляпу и ударил его в голову тихонко, прошип стены полат и, взявши тулово, туды же выкинул. За то князь Илью Муромца почтил в славныя могучия богатыри.

19

ИСТОРИЯ О СЛАВНОМ И О ХРАБРОМ БОГАТЫРЕ ИЛИЕ МУРОМЦЕ И О СЛАВНОМ РАЗБОИНЕКЕ

В славном было городе Муроме, в селе Карачарове, жил в нем кресьянин Ивань Тимофеичь. У него было любимое детище Илия Муромец. Сидел он сиднем 30 лет. И как минуло 30 лет, то стал он ходить на ногах^1 крепко и отщупал в себе великую силу, и зделал себе збрую ратную и копие |5| булатное, и оседлал коня своего богатырскаго. Приходит и ко отъцу своему и к матери и стал у них просить благословение: «Государь батюшко и матушка, отпустите меня в Киев град богу молится, царю киевскому объявится». Отец и мать дают ему благословение, и кладут на ево заклятие великое, и говорят такие речи: «Поеждаи ты в Киев прямо на Чернигов |10| град, будучи от пути своем, не делаи обиды, не проливаи крови христианскои напрасно».

Илия Муромец принял у отца и матери благословение, богу молитъца, со отцем и матерью прощаетца и поехал в путь свои. И так далеко заехал в темныя лесы, что наехал табуры разбоиничье. И те разбоиники увидели |15| Илию Муромца, разгорелис у них сердца разбоиничье на коня богатырскаго, и стали между собою разговаривать, чтобь лошать у него отнять, что «мы такои ни в которых местах не видывали, он и едет на таком добрам коне незнаемои некоторои человек». И стали на Илию Муромца напущивать человек под десятьти, по двацать. И стал Илия Муромец остоновливать |20| своего коня богатырскаго, и вынимал ис колчена колену стрелу, накладывает на тугои лук. И пустил калену стрелу под землю, и колена стрела [стала] рвать в косую сажень. Видя то, разбоиники испужалися, и собиралис во едины круг, и пали на колени, и стали говорить: «Государь нашь батюшко, удал добраи молодец, виновати мы пред тобою. И за нашу |25| вину бери казны сколко надобно, и платья зветныя, и табуны лошадеи сколко угодна!» И усмехнувшись сказыл: «Некуды мне девать, но естли хотите живы быть, то впредь не отваживаитесь етова делать!»

И поехал в путь ево к славному граду Киеву, и подежает ко граду Чернигову. И под тем градом Черниговом стоит воиско босурманское, что ему и |30| сметы нет. И Чернигов град осадили, и хотят ево вырубить, и божъи церкви на дым пустить, а самово князя киевскаго и воеводу чернигавскаго в полон взять.

И тои великои силе Илия Муромец ужаснулся, однако положил на волю создателя своего, господа бога, и вздумал положить свою главу за |35| веру христианску. И стал то побивать силу босурманскую копием булатныим, и всю силу поганую и царевича босурманскаго в полон взял, и ведет во град Чернигов.

И встречают из града Чернигова граждане с честию. Идет сам князь киевски и воевода черниговски, принимаю[т] уже добра молодца с честию, |40| бла[го]дарение господу богу возсылают, что господь [дал] нечаенно граду очищение о сем и не дал напрасно погибнути от такои силы босурманскои. И вели ево в палаты, и сотворили вели пир, и отпустиша его в путь свои.

Илия Муромец поехал ко граду Киеву прамою дорогою от Чернигова, которую заложил Соловеи 30 лет: не пропущал ни коннаго, ни пешева, |45| а убивал ни оружием, но своим разбоиническим свистом. И выехал в чистое поле, и увидел попрыски богатырские. По ним поехал на леса Брянския, на те грязи топучие, на мосты калиновы, к тои реке Смородиннои. И Соловеи разбоиник послышал себе кончину и безчастие великое, не допущал Илию Муромца за 20 верст, засвистал своим свистом разбоиническим |50| крепко, на бага[ты]рское сердце не устрашил. И не допущает за 10 верст, засвистал громче того. И с тово свисту под Ыльею Муромцем конь то спотыкнулся. И приехал под самое гнездо, которое свито на двенадцати дубах. И Соловеи разбоиник, на гнезде сидя, увидял светороскаго богатыря, и засвистал во весь свист разбоиничеи, и хотел Илию Муромца |55| убить до смерти.2 Илия Муромец снимает с себя тугои лук, накладывает калену стрелу и пустил на то гнездо Соловъиное. И попал в правы глаз и вышип вон. Соловеи разбоиник свалился з гнезда, что овъсянои сноб.

Илия Муромец берет Соловья разбоиника и привязал ево крепко ко стремени булатному, и поехал к [с]лавному граду Киеву. На пути стоят палаты |60| Соловья разбоиника. И как поровнялся Илия Муромец против палат разбоинических, у которых окны разкрытые, и в те окны смотрят разбоиничье три дочери. И увидела меншая^3 дочь, закричала сестрам своим: «Вон нашь батюшко едет з добычею и везет нам мужика, привязана у стремени булатнова». А болшая дочь посмотрила и з[а]плакала горко: |65| «Что не батюшко етат едет, незнамои какои тот человек и везет нашева батюшка». И закричала мужьям своим: «Мужья наши милые, поежаите навстречу, отбеите нашева батюшка и не кладите жен в таком позоре». Мужья их, сылные богатыри, поехали [против] светорускаго богатыря, кони у них добрые и копьи^4 вострые, и хотят Илью на копьи поднять. |70| И увидел их Саловеи разбоиник, и стал говорить: «Зятья мои милые, не поборитес вы и не дразните такова силнаго богатыря, чтоб вам^5 смерти не принять всем. Луцше с покорностию просит в дом мои выпить по чаре^6 зелена вина». И по прозбе зятъям отворотил в дом, не ведая их злобы, что болшая доч подняла железную на цепях подворотню, чтоб прибить. Но |75| Илья усмотрил на воротах, ударил копием и ушип до смерти.

И как приехал в Киев град, и прямо на княжески двор, входить в палаты белокаменны, богу молитца, князю кланятца. Княз же киевски спрашиват: «Скажи, доброи молодец, как тебя зват, которова города уроженец?» Ответ держит Илия Муромец: «Меня, государь, зовут Илюшкою, |80| а по отьчеству Иванов сын, а уроженец я города Мурома, села Карачарова». И князь спрашива: «Которою дорогою ехал из Мурома?» — «Я, государь, ехал из Мурома на Чернигов град, и под Черниговом побил воиско босурманское сметы нет,7 и очистил Чернигов град и под Черниговым. И отуда поехал прямою дорогою, и взяль силнова богатыря Соловья разбоиника, |85| которова привез с собою у стремени булатнова». Но князь, осердясь...

20

ИСТОРИЯ О СЛАВНОМ И О ХРАБРОМ БОГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

[1] В славном было городе Муроме, в селе Карачарове, жил в нем крестьянин Иван Тимофеевичь. У нево было любимое детище Илья Муромец. Сидел он сиднем 30 лет. И как минуло 30 лет, то стал он ходить на ногах крепко и ощутил в себе силу великую, и зделал себе збрую ратную |5| и капью булатное, и оседлал коня своего богатырскава. И приходит ко отцу своему и к матери, и стал у них просить благословения: «Государи батюшка и матушка, отпустите меня в славнои Киев град богу помолитца, а кънязю киевскому обявитца». Отец и мать ево дают ему благословение, и кладут на нево заклятие великое, и говорят такие речи: «Поезжаи |10| ты в Киев прямо на Чернигов град и, будучи в пути своем, не делаи обиды, и не проливаи крови христианския напрасно».

[2] Илья Муромец принел у отца и матери благословение, богу молитца, со отцом и матерью прощаитца и поехал в путь свои. И так далеко заехал в темны леса, что наехал на таборы разбоиничьи. И те разбоиники |15| увидели Илью Муромца, и разгорелис у них сердца разбоиничьи на коня богатырскава, и стали между собои разговаривать, чтоб лошадь отнять, что «мы такои ни в каторых местах не видывали, а ныне едит на таком добром коне незнаемо какои та человек». И стали на Илью Муромца напущать человек по 10-ти и по 20-ти. И стал Илья Муромец останавливать |20| коня своего богатырскаго, и вынимал ис колчана колену стрелу, накладывает на тугои лук. И пустил калену стрелу под землею, и колена стрела стала рвать в косую сажень. И, видя то, разбоиники испужалис, и собиралис во един круг, и пали на колени, и стали говорить: «Государь наш батюшка, удал доброи молодец, виноваты мы пред тобои! И за нашу такую |25| вину бери казны сколко надобно, а платья цветнова и табуны лошадеи сколко угодно!» И усмехнувсис сказал: «Некуды мне девать, но естли хатите живы быть, то вперед не атважтис етава думать!»

[3] И поехал в путь свои к славному граду Киеву, и подъезжаит ко граду Чернигову. И под тем градом Черниговым стоит воиско босурманское, что |30| ему и сметы нет. И Чернигов град осадили, и хотят ево вырубить, и божии церкви на дым пустить, а самаго князя киберскаго и воеводу черниговскаго живых в полон взять.

И тои великои силе Илья Муромец ужаснулса, однако положил на волю создателя своего, господа бога, и вздумал положить главу свою за |35| веру христианскую. И стал побивать силу босурманскую капьюм булатным, и всю силу поганую побил, и царевича босурманскаго в полон взял, и ведет во град Чернигов.

И встречают из града Чернигова граждане с честию. Идет сам князь киберскои и воевода черниговскои, принимают доброва молотца с честию, |40| благодарение господу богу возсылают, что господь прислал нечаянно граду очищение и не дал всем напрасно погибнути от такои силы босурманския. И взяли ево в полаты своя, и сотвориша велии пир, и отъпустиша его в путь свои.

[4] Илья Муромец поехал ко граду Киеву премою дорогою |45| от Чернигова, которую заложил Салавеи разбоиник ровно 30 лет: не пропущал ни коннова, ни пешева, а убивал не оружием, но своим разбоиничьим свистом. И выехал в чистое поле, и увидел попрыски богатырския, и по них поехал. И приехал на те леса Брянския, на те грязи топучия, на мосты калиновы, к тои |50| реке Смородине. И Соловеи разбоиник послышал себе кончину и бесщастие великое и, не допуская Илью Муромца за 20-ть верст, засвистал своим свистом разбоиничьим крепко, но богатырское сердце не устрашил. И, не допустя еще за 10 верст, засвистал громче таво. И с тово свисту под Ильею Муромцем конь спотыкнулса. И приехал под самое гнездо, которое |55| свито на двенатцати дубах. И Соловеи разбоиник, на гнезде сидя, увидел светорускаго богатыря, и засвистал во весь свист разбоиничеи, и хател Илью Муромца убить до смерти. Илья Муромец снимает с себя тугои лук, накладывает калену стрелу и пустил на то гнездо Соловиное. И попал в правои глаз и вышеп вон. И Соловеи разбоиник свалилса |60| з гнезда, что овсянои сноп.

[5] Илья Муромец берет Соловья разбоиника, и привезал ево крепко к стремени булатному, и поехал к славному граду Киеву. И на пути стоят палаты Салавья разбоиника. И как поровнялса Илья Муромец против палат разбоиничьих, у которых окны растворены, и в те окны смотрели разбоиничьи |65| три дочери. И увидела меншая дочь и закричала сестрам своим: «Вон наш батюшка едит з добычею и везет к нам мужика, привязана у стремени булатнава». А болшая дочь пасматрела и заплакала горко: «Это не батюшка наш едит, эта едит незнаемо какои та человек и везет нашива батюшку». И закричала мужьям своим: «Мужья наши милыя, |70| поезжаите к мужику навстречю и отбеитя у нево нашива батюшку, не кладите наш род в таком позоре!» И мужья их, силные богатыри, поехали против светорускаго богатыря, кони у них добрыя и копья вострыя, и хотят Илью на копьях поднять. И увидел их Соловеи разбоиник, и стал говорить: «Зетья мои милыя, не позортес вы и не дразните такова силнова |75| богатыря, чтоб вам не принять смерти от него всем, лутче с покорностию попросите его в дом мои выпить по чаре зелена вина». И по прозбе зятеи поворотил в дом, не ведая их злобы, что болшая дочь подняла железную на цепях подворотню, чтоб ево пришибить. Но Илия усмотрел ею на воротах, ударил копием и ушиб до смерти.

|80| [6] И как приехал в Киев град, въезжает прямо на княженецки двор и входит в полаты белокаменныя, богу молится и князю кланитца. И князь киевски спрашивал: «Скажи, доброи молодец, как тебя звать и которава города уроженец?» Ответ держит Илья Муромец: «Меня, государь, зоут Илюшкою, а по отчеству Иванов сын, а уроженец я города Мурома, села |85| Карачарова». И князь спрашиваит: «Которою дорогою ехал из Мурома?» — «Я, государь, ехал из Мурома на Чернигов град, и под Черниговым побил воиско босурманское и сметы нет, и очистил Чернигов град. И оттуда поехал премою дорогою, и взял силнова богатыря Соловья разбоиника, которава и привел с сабои у стремени булатнава». Но князь |90| осердяс сказал: «Што ты обманываеш?» И как эта услыша богатыри Алеша Поповичь да Добрыня Никитичь, бросилис смотреть, и увидели, и князя уверили, што справедливо так. И прика[за]л князь поднести кубец зелена вина доброму молотцу. И князю захотелас разбоиническаго свисту послушать. И Илья князя с княгинею обернул в шубы сабольи, и поставя |95| их под мышки, и призвал Салавья, приказал вполсвиста засвистеть. А Салавеи разбоиник засвистал во весь разбоиничеи свист, поглушил богатыреи, что упали на пол. И за то ево Илья взял за ноги, ударил о пол и ушиб до смерти, и выкинул в окошко, сказал: «Не люблю я таких <неверных слуг>».

|100| [7] А Илья Муромец назвалса з Добрынеи Никитичем братьями, и оседлали своих добрых конеи, и поехали в чистыя поля гулять. И ездили ровна 3 месяца, не нашли себе сопротивника, толко наехали в чистом поле — идет колечища прохожеи, гуня на нем в 50 пуд, шляпа в 9 пуд, кастыль 10 сажен. Илья Муромец стал на нево напущать и хочит отведать |105| своеи силы богатырския. И увидел количища прохожеи Илью Муромца, и говорит: «Ои еси ты, Илья Муромец, помниш ли, мы с тобои в однои школе грамоте училис, а ныне ты на меня такова колеку напускаеш, как на некакова неприятеля, а того ты не ведаеш, что в славном городе Киеве великая безгодушка учинилас. Приехал невернои силнои богатырь Идолища |110| нечестивои, голова у нево с пивнои котел, в плечах сажень, промеж бровми пядь, промеж ушеи колена стрела, а ест он по быку, а пъет по котлу. И князь киевски велми об тебе соболезнует, что ты ево в едакои печали оставил».

[8] И нарядяс Илья Муромец в колечищина платья, и едет прямо на |115| княженецки двор, и закричал богатырским голосом: «Ои еси ты, киевски князь, сошли мне, колечище прохожему, милостину». И увидел ево князь, и говорит таковы речи: «Поди ко мне в полаты, колечища, я тебя накормлю и напою и золотои казны на дорогу дам». И вошол колечища в полаты, и стал у печи, поглядывает. И Идолища просит есть. И принесли |120| ему быка целова жирнова, и он ево и с костми съел. И Идолища попросил пить, и принесли котел пива, а несли 12 человек, и он взял за уши, и выпил ево весь. Илья Муромец говорит: «Была у моево батюшки кобыла обжерлива, обожралас и издохла». И Идолища не утерпел и говорит: «Ои еси ты, количища прохожеи, што ты меня замаеш? Мне нечево тебя в руки |125| взять. Не то што ты, каков у вас был Илья Муромец, я бы и с тем стычку дал!» — «Да вот он каков!» И схватил с себя шляпу, ударил ево в голову тихонко, толко прошиб стену полат, и, взявши туловище, туды ж выкинул. И за то князь Илью Муромца почтил великими похвалы, и причел в силныя могучия богатыри.

|130| И сеи истории конец.

21

ИСЪТОРИЯ О СЛАВНОМ И ХРАБРОМ БАГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗЪБОИНИКЕ

В славном было городе Муроме, в селе Карачарове, жил в нем крестьянин Иван Тимофеевичь. У нево было любимое детище Илья Муромец. Сидел он сиднем 30 лет. И как минуло 30 лет, то стал он ходить на ногах кърепко и ощутил в себе силу великую, и зъделал себе збрую ратъ[ную] |5| и копье булатное, и оседълал коня своего багатырскова. И приходил ко отцу съвоему и к матери, и сътал у них просить благословления: «Государи батюшко и матушка, отъпустите меня в славнои Киев град богу помолится, а князю киевскому объявится». Отец и мать ево дают ему благосъловение, и кладут на нево заклятие великое, и говорят такие речи: |10| «Поежаи ты в Киев прямо на Чернигов град и, будучи в пути своем, не делаи обиды и не проливаи крови христианския напрасно».

Илья Муромец принял у отца и матери благосъловление, богу молитъца, со отцем и матерью прощается и поехал в путь свои. И тако далеко заехал в темны леса, что наехал на таборы разбоиничьи. И те разбоиники |15| увидели Илью Муромца, и разгорелись у них сердца разбоиничьи на коня багатырскова, и стали между собои разговари[ва]ть, чтоб лошадь отнять, что «мы такои ни в которых местах не видывали, а ныне едет на таком добъром коне незнаемо такои то человек». И стали на Илью Муромца напущать человек по 10-ти и по 20-ти. И сътал Илья Муромец |20| останавливать коня своего багатырскаго и вынимал ис кончана калену стрелу, накладывает на тугои лук. И пустил калену стрелу под землею, и калена стрела^1 стала ръвать в косую сажень. И, видя то, разбоиники исъпужались, и собирались во един круг, и пали на [ко]лени, и стали говорить: «Государь наш батюшъко, удал доброи молодец, виноваты мы пред тобои! |25| И за нашу такую вину бери казны сколко надобъно, а платья цветново и табуны лошадеи съколко угодно!» И усмехнувъшись сказал: «Некуды мне девать, но есътли хотите живы быть, то впередь не отъваждесь етова думать!»

И поехал в путь свои к славному граду Киеву, и подъежает ко граду |30| Чернигову. И под тем градом Черниговым стоит воиско босурманское, что ему и съметы нет. И Чернигов град осадили, и хотят ево вырубить, и божии церкви на дым пустить, а самого князя киберскаго и воеводу черниговскаго живых в полон възять.

И тои великои силе Илья Муромец ужаснулся, одънако положил на |35| волю создателя своего, господа бога, и въздумал положить гълаву свою за веру христианскую. И стал побивать силу босурманскую копием булатным, и всю силу поганую побил, и царевича босурманскаго в полон възял, и ведет во град Чернигов.

И въстречают из града Чернигова граждане с честию. Идет сам къняз |40| киберскои и воевода черниговскои, принимают доброва молотъца с честию, благодарение господу богу возсылают, что господь прислал нечяянъно граду очищение и не дал всем напрасно погибнути от такои силы босурманския. И взяли ево в полаты своя, и сотъворища велии пир, и отъпустиша его в путь съвои.

|45| Илья Муромец поехал ко граду Киеву прямою дорогою от Чернигова, которую заложил Соловеи разбоиник ровно 30 лет, не пропушал ни конново, ни пешево, а убивал не оружием, но своим разбоиничьим съвистом. И выехал в чистое поле, и увидял попрыски багатырския, и по них поехал. И приехал на те леса Брянския, на те грязи топучия, на мосты калиновы, |50| к тои реке Съмородине. И Соловеи разбоиник послышал себе кончину и бесъщастие великое и, не допуская Илью Муромца за 20-ть верст, засвистал своим свистом разбоиничьим крепко, но багатырское сердце не усътрашил.2 И, не допустя еще за 10 верст, засвистал громче того. И с того свисту под Ильею Муромцем конь потъкнулся. И приехал под самое |55| гнездо, которое свито на двенатцати дубах. И Соловеи разбоиник, на гнезде сидя, увидял светлорускаго багатыря, и засвистал во весь свист разбоиничеи, и хотел Илью Муромца убить до смерти. Илья Муромец снимает с себя тугои лук, накладывает калену стрелу и пустил на то гнездо Соловьиное. И попал в правои глаз и вышиб^2 вон. И Соловеи разбоиник |60| съвалился з гнезда, что овъсянои съноп.

Илья Муромец берет Соловья разбоиника, и привязал ево крепко к стремяну булатному, и поехал к славному граду Киеву. И на пути стоят палаты Соловья разбоиника. И как поровнялся Илья Муромец против полат разбоиничьих, у которых окны растворены, и в те окны смотрели |65| разбоиничьи три дочери. И увидяла меншая^2 дочь, и закричала сестрам своим: «Вон наш^2 батюшко едет з добычею и ведет к нам мужика, привязана у стремени булатнова». А болшая дочь посъмотрела и заплакала горко: «Это не батюшко^2 наш^2 едет, это едет незънаемо какои то человек и везет нашево^2 батюшка».2 И закрычала мужьямь своим: «Мужья наши^2 |70| милыя, поежаите к мужику навстречю и отбеите у нево нашева^2 батюшка,2 не къладите наш род в таком позоре!» И мужья их, силные багатыри, проехали против светорускаго богатыря, кони у них добърыя и копья вост[р]ыя, и хотят Илью на копьях поднях. И увидял их Соловеи разбоиник, и сътал говорить: «Зетья мои милыя, не позортесь вы и не дразните такова |75| силнова багатыря, чтоб вам не принят смерти от него всем, лутче с покоръностию попросите его в дом мои выпить по чаре зелена вина. И по прозбе зятеи поворотил в дом, не ведя их злобы, что болшая дочь подняла железную на цепях подъворотню, чтоб ево пришибить.2 Но Илья усмотърел ею на воротах, ударил копием и ушиб до смерти.

|80| И как приехал в Киев град, въежает прямо на княженецки двор и въходит в полаты белокаменныя, богу молится и князю кланетца. И къняз киев<с>ки спрашивал: «Скажи, доброи молодец, как тебя звать и которова города уроженец?» Отъвет держит <Илья Муро>мец: «Ме<ня, государь, зовут> Илюшк<ою, а по отчеству> Иван<ов сын, а уроженец> я <города |85| Мурома, села> Качарова». И князь спрашивал: «Но которою дорогою ехал из Мурома?» — «Я, государь, ехал из Мурома на Чернигов град, и под Черниговым побил воиско бусурманское^3 и сметы нет, и очисътил Чернигов град. И <о>тътуда поехал прямою дорогою, и взял силнова багатыря Соловья разбоиника, которова^4 и привел с собои <у стремени> булатнова». |90| Но <княз осердясь> сказ[ал]: «Шь<то ты обманы>ваеш?» <И как эта услыша> бага<тыри Алеша Поповичь> да Добрыня Никитичь, бросились смотреть, и увидяли, и князя уверили, што справедливо так. И приказал княз подънести купец зелена вина доброму молотцу. И князю захотелось разбоиническаго свисту послушать. Илья князя с княгинею оберну[л] |95| в шубы сабольи, и поставя их под мышки, и призвал Соловья, и прика[за]л въполъсвиста засвистеть. А Соловеи разбоиник засвистал во весь разбоиничеи свист и ог[л]ушил^2 багатыреи, что упали на пол. И за то ево Илья...5

А Илья Муромец назвался з Добрынеи Никитичем братьями, и оседълали своих добрых конеи, и поехали в чистыя поля гулять. И ездили |100| ровъно три месяца, на нашли^2 себе сопротивника, только наехали в чистом поле — идет колечища прохожеи, гуня на нем в 50 пуд, шляпа в 9 пуд, костыл 10 сажен. Илья Муромец стал на нево напущать и хочет отъведать своеи силы багатырския. И увидял колечища прохожеи Илью Муромца, и говорит: «Ои еси ты, Илья Муромец, помниш ли, мы с тобои |105| в однои шъколе^2 грамоте учились, а ныне ты на меня, такова колеку, напускаеш,2 как на некакова неприятеля, а того ты не ведаеш,2 что в славном городе Киеве великая безгодушъка учинилас. Приехал неверннои силнои багатыр Идолиша нечестивои, голова у нево с пивнои котел, в плечах сажень, промеж бровми пять, промеж ушеи калена сътърела, а есть он по |110| быку, а пъет по котлу. И князь киевски велми об тебе соболезнует, что ты ево в едакои печали осътавил».

И нарядясь Илья Муромец в колечищина платье, и идет прямо на княженецки дъвор, и закричал багатырским гласом: «Ои еси ты, киев[с]ки къняз, сошли мне, колечище прохожему, милостину». И увидел ево |115| княз, и говорит таковы речи: «Поди ко мне в полаты, колечища, я тебя накормлю и напою и золотои казны на дорогу дам». И вошол^2 колечища в полаты, и сътал у печи, поглядывает. И Идолища просит есть. И принесли ему быка целова жирнова, и он ево и с костми съел. И Идолища попросил пить, и принесли^6 котел пива, а несли^7 12 человек, и он взял |120| за уши,2 и выпил ево весь. Илья Муромец говорит: «Была у моево батюшка кобыла объжерлива, обожралас и изъдохла». И Идолища не утерпел и говорит: «Ои еси ты, количиша прохожеи, што ты меня замаеш? Мне нечево тебя в руки взять. Не шъто^2 ты, каков у вас был Илья Муромец, я бы и с тем стычку дал!» — «Да вот он каков!» И схватил с себя шъляпу,2 |125| ударил ево в голову тихонко, толко прошиб стену полат, и, взявши туловише, туды ж выкинул. И за то къняз Илью Муромца почти великими похвалы, и причел в силныя могучия багатыри.

И сеи истории конец.

22

СКАСКА О СЛАВНОМ И ХРАБРОМ БАГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

[1] В славном было городе Муроме, в селе Карочарове, жил в нем крестьянин Иван Тимофеевичь. У нево было любимое детище Илья Муромец. Сидел^1 он сиднем 30 лет. И как минуло 30 лет, и то стал он ходит на ногах крепко, и ощитил в себе силу великую, и зделал себе збрую ратную, |5| копье булатное, и седла коня своего боготырс[к]аго. Приходит ко отцу^2 своему и матери и стал у них просит благословление: «Государи батюшко и матушка, отпустите меня в словнои Киев град богу помолитца, а князю киевъскому обьявиться». Отец и мат дают ему благословление, кладут на нево заклятие великое и говорять такие речи: «Поезжаи ты |10| в Киев прямо на Чернигов град и, будучи в пути своем, не делаи обиды, не проливаи крови християнскои напрасн[о]».

Илья [2] Муромец принел у отца матери благословение, богу молятца, со отцо[м] и матерью прощаетца и поехал в пут свои. И так далеко заехал в темныи леса, что наехал на топоры разбоиничеи. И те разбоиники увидели |15| Илью Муромца, и разгарелис у них серца разбоиничьи на коня богатырскаго, и стали между собои разговаривать, чтоб лошад отнять, что «мы такои и ни в которых мастах не видели, а ныне едет на таком добром коне незнаемо какои то человек». И стали на Илью Муромца напущать человек по 10-ти^3 и по 20-ти. Стал Илья Муромец останавливаться коня своего |20| богатырскаго и вынимал с колчана калену стрелу, накладывает на тугои лук. И пустил калену стрелу под землею, колена стрела рвать в косую сажень. И, видя то, разбоиники спужались, собирались во един груг, пали на колени, стали говорит: «Госу[да]рь батюшко, удал доброи молодец, виноваты мы пред тобои! И за нашу такую вину бери казны сколко надобно, |25| и платья цветнаго, тобуны лошадеи сколко угодно!» Усмехнушис сказал: «Некуды мне девать, но естли хотите живы быть, так въпереть не [3] отважтесь етово думат!»

Приехал в путь свои к славному граду Чернигову, пот тем градом Черниговым стоит воиско босурманское, что ему и сметы нет. Чернигов град |30| осадили и хотят ево вырубить, божии церкви на дым пустит, а самаго князя ильберскаго, воеводу черниговсаго живых в полон взять.

И тои великои силе Илья Муромец ужаснулся, однако положил на волю создателя своего, господа бога, и взумал положить главу свою за веру християнскую. И стал побивать силу босурманскую копием булатным, |35| и всю силу поганую побил, и царевичя босурманскаго в полон взял, и ведет во град Чернигов.4

Встречають из града^5 Чернигов граждане с честию. Идет и сам княз киберскои и воевода черниговсои, принимають добрава молотца с честию,6 благодарение господу богу восылають, что господь присла нечаяно |40| граду очищение и не дал всем напрасно погибнут от такои силы босурманския. И взяли ево в полаты своя, и сотвориша велии пир, и опустиша его в путь свои.

Илья Муромец поехал ко граду Киеву премою дорогою о[т] Чернигова, которую заложил Салавеи разбоиник ровно 30 лет: не пропущал ни конаго, |45| не пешаго, а бивал не оружием, но своим разбоиничьим свистом. Выехал в чистое [4] поле, и видел попрыски богатырьскиия, и по них поехал. И приехал на те леса Брянские, на те грязи топучии, на мосты калиновы, к тои реке Смородине. И Соловеи разбоиник послышал себе кончину и бесщастие великое, и, не допуская Илью Муроца за 20 то |50| верст, засвистал своим свистом разбоиничьим крепко, но богатырское сердце не устрашит. И, не допуская еще за 10 верст, засвистал громче тако. И с тово свисту под Ильею Муромцом конь спотыкнулся. Приехал под самое гнездо, которое свито на двенатца дубах. Соловеи разбоиник, на гнезде сидя, увидел светорускаго богатыря, засвистал во вес свист разбоиничеи |55| и хотел Илью Муромца убить до смерти. Илья Муромец снимает с себя тугои лук, накладывает калену стрелу и пустил на то гнездо Соловиное. И попал в право глаз, вышип вон. И Соловеи разбоиник свалился з гнезда, что овсянои сноп.

Илья Муромец берет Соловья разбоиника, и превязал ево крепко |60| к стремены булатному, и поехал к славному граду Киеву. И на пути стоя палаты Соловья разбойника. И как поровнялся [5] Илья Муромец против палат^7 разбоиничьих, у которых окна растворены, на тех окнах смотрели розбоиничьи три дочери. И видела ме[н]шая дочь, и закричала сестрам своим: «Вот наш батюшка едет з добычею и везет к нам мужика, привязана |65| у стремены булатнева». И большая дочь посмотрела, и заплакала корко: «Ето не батюшко наш едит, ето едет незнаемо какои то человек и везет нашево батюшку». Закричала мужьям своим: «Мужья наши мылыя, поезжаите к мужику настречю и отбеитя у нево нашево батюшку, не кладите наш род в таком позоре!» И мужья их, силныя богатыри, поехали |70| против светорускаго богатыря, кони у них добрые, копья вострыя, и хотять Илью на копьях поднять. И видел их Соловеи разбоиник, и стал говорить: «Зетья мои мылыя, не позортес вы, ни дразнитя такова силнова богатыря, чтобь вам не пренять смерти от него всем, лучше с покорностию попросите его в дом мои выпить по чаре зе[ле]наго вина». И по просьбе |75| зятеи поворотил в дом, не ведая их злобы, что большая [6] дочь подняла железную на цяпях подворотню, чтобы пришибить. Но Илья усмотре ею на воротах, ударил копием, ушиб до смерти.

И как приехал в Киев град, вьезъжает прямо на княженецкии двор, входит в полаты белокаменыя, богу молится, князю кланитца. И князь |80| иевскии спрашивал: «Скажи, доброи молодец, как тебя зват и которова города уроженец?» Ответ держит Илья Муромец: «Меня, государь, зоут Ильюшкою, а по отечеству Иванов сын, а ураженец я города Мурома, села Карачарова». Князь спрашивает: «Которою до[ро]гою ехал из Мурома?» — «Я, государь, ехал из Мурома на Чернигов град, и под Черниговым побил |85| воиско босурманское, сметы нет, и очистил Чернигов град. И оттуда поехал премою дорогою, взял силнаво богатыря Соловья разбоиника, которово привел с сабои у стремени булатною». Но княз осердясь сказа: «Что ты обманываеш?» И как ета услыша богатыри Алеша^8 Поповичь да Добрыня Никитичь, бросились смотреть, и увидял, и князя уверили,9 што |90| справедливо так. Приказал княз поднести кубец зелена вина доброму молотцу. Князю захотелось разбоинеческаго свисту послушать. Илья князя и кнегиною овернул в шубы сабольи, поставе под мышку, призвал Соловья, приказал въполъсвисть засвистать. А Салавеи разбоиник засвистал во весь разбоинечеи свисть и оглушил богатыреи, что упали на пол. [7] За то ево |95| [И]лья... л...10

Илья Муромец назвался Добрынеи Никитичь братьями, оседлали своих добрых конеи и поехали в чистыя поля гулять. И ездили ровно 3 мисеця, не нашли себе сопротивника, толко наехали в чистом поле — идет каличища прохожеи, гуня на нем пятнатцат пуд, шляпа пуд, кастыл 10 сажан. |100| Илья Муромец сталь на нево напущатся, а хочет отведат своеи силы богатырския. И увидел каличища прохожеи Илью Муромца, и говорит: «Ои еси ты, Илья Муромец, помниш ли, мы с тобои в однои школе грамоте учились, а ныне ты на меня такова, на калику, напускаеш, как на некакова непреятеля, а того не ведаеш, что в с[л]авном городь Киеве великая безгодушка |105| учинилас беда. Приехал невернои силнои богатырь [И]долища нечестивои, голова^11 у нево с пивнои котел, в плечах сажен, промеж бровми апять, промеш ушеи и калена стрела, ес он^12 по быку, а пьет по котлу. И княз киевскии велми о тебе соболезнуют, что ты ево в едакои печали оставил.

|110| И нарядись Илья Муромец в каличищино платье, надел платья, идет [8] прямо на княженецки двор и закричал богатырским голосом: «Ои еси ты, князь, сошли мне милостину, каличищу прохожему». Увидел ево княз и гово[рит] таковы речи: «Поди ко мне в полаты, каличища, я тебя накормлю и напою и золотои казны на дорогу дам!» И вошел каличища в полаты, |115| стал у печи, поглядывает. Надолища просит гись. Принесли ему быка целаго жирнава, и он ево с косьями съел. Идолища попросил пить, принесли ему котел пива, а несли 12 человек, и он взял за уши, выпил ево весь. Илья Муромец говорит: «Была у моево батюшка кобыла обжерлива, обожралас — издохла». [И]долища не утерпел и говорит: «Ои еси |120| ты, каличища прохожеи, што ты мяня замаеш? Мне полно нечево тебя в руки взять. Не то што ты, каков у вас был Илья Муромец, я бы и с тем стычку дал давал!» — «Он каков!» Он схватил с себя шляпу, дарил ево в голову тихонко, прошип стену полат, взявши туловище, туды ш викинул. За то князь Илью Муромца почтил похвалы, принял в силныя могущия |125| богатыри.

Сеи истории конец.

23

ИЛЬЯ МУРОМЕЦ

...под[ъ]езжаите к мужику навстречю и отбеите у нево нашева батюшка, не кладите наш род в таком позоре!» Мужъя их, сильные богатыри, поехали против светорускаго богатыря. Кони у них добрыя, сабли у них и копъя вострыя, и хотят Илъю на копъях поднят. И увидел их |5| Соловеи разбоник, и стал говорит: «Зятъя мои милыя, не позортес и не дразните такова силнова богатыря, чтобь вам не принять смерти от него всем, лутче с покорностию попросит его в дом мои выпить^1 по чяре зелена вина. И по прозбе зятеи поворотил в дом, не ведая их злобы, что большая доч подняла железную на цепях подворотню, чтоб ево пришибит. Но |10| Илъя усмотрел ее на воротях, ударил копием и ушиб до смерти.

И как приехал в Киев град, взъежяет прямо на княженецки двор и входит в полаты белокаменые, богу молится и князю кланяется. И княз киевски спрашивал: «Скажи, доброи молодец, как тебя звать и которова города уроженец?» Ответ держить Илъя Муромец: «Меня, государ, зовут Илюшкою, |15| а по отечеству Иванов сын. А уроженец я города Мурома, села Карачарова». И княз спрашивал: «Которою дорогою ехал ис Мурома?» — «Я, государь, ехал из Мурома на Чернигов град. И под Черниговым побил воиско бусорманское и сметы нет. Очистил Чернигов град, и оттуда поехал премою дорогою, и взял силнова богатыря Соловъя разбоиника, |20| которова и привел с сабои у стремени булатнова. Но княз осердяс сказал: «Што ты объманываеш!» И как ета^2 услышали богатыри Алешка Попович, Добрыня Никитич, бросилис смотрет, и увидели. Князя уверили, что справедливо так. И приказал княз поднести кубец зелена вина доброму молотцу. И князю захотелос разбоническаго сви[с]ту пос[лу]шат. Илья |25| князя с княгинею обернул в шубы собольи, и поставя их под мышки, и призвал Соловья, приказал в полсвиста засви[с]тать. А Соловеи разбоник засви[с]тал во вес разбоничеи сви[с]ть, поглушил богатыреи, что упали на пол. И за то ево Илья Муромец ударил о пол. Илья Муромец назвался з Добрынею Никитичем братъями. И оседлали своих добрых конеи, и поехали |30| в чистое поле гулять. И ездили ровна 3 месяца, не нашли себе сопротивника,3 толко наехали в чистом поле — идет колечище прохожеи, гуня на нем в 50 пуд, шляпа в 9 пуд, кастыл 10 сажен. Илья Муромец стал на нево напущат, охочит отведат своеи силы богатырския. И увидил колечища прохожеи Илъю Муромца, и говорит: «Ои еси ты, Илья Муромец, |35| помниш ли мы с тобою в однои школе грамоти училиса, ан ныне ты на меня, такова калеку, напущаеш, как на некова неприятеля, а того ты не ведаеш, что в славном городе Киеве великая незгодушка учиниласа: приехал невернои силнои богатыр Идолища нечестивои. Голова у нево с пивнои котел, в плечах сажен, пром[е]ж бровями пяд, промеж ушеи колена |40| стрела, а ест он по быку, а пъет по котлу. Княз киевски велъми о тебе соболезнует, что ты его в едако[и] печали оставил». И нарядясь Илъя Муромец в колечищино платья, идет пряма на княженецкии двор и закричал богатыръским голосом: «Ои ты гои еси, киевс[к]ыи княз! Сошли мне колечищи прохожему милостину!» И увидял ево княз, и говорить таковы речи: |45| «Поди ко мне в полаты...»...

24

[ИСТОРИЯ ОБ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ]

...И хотят ево вырубить, а церквы божия на дым спустить,1 а самаго князя каберскаго и воеводу черниговского в полон взять.

И тако востал Илья Муромец, приужаснулъся и думает положить главу за веру християнъску и за церквы божия. И начал силу побивать бусорманъскую |5| копием своим булатным и палицею железною, всю побил и царевица бусорманскаго в полон взял, ведет во град Чернигов.

Граждане стречают ево с честию великою. Сам княз киберски и воевода черниговски принимают доброво молотца с честию и воздают благодарение великое, кланяются ему до лица земли, ко господу богу приносят моление |10| с плачем, радосным благодарением, что господь с небеси прислал к нам на защищение и не дал нам от врагов татаров погибнути от такои силы бусорманскои. И привели Илью Муромца во светлу полату белокаменну, и сотворили ему великои пир, и проводили ево, добра молодца, в путь ко Киеву.

|15| Илья Муромец как ехал ко граду Киеву прямою дорогою от Чернигова, котору залег разбоиник Соловеи равно тритцеть лет и не пропущал ни конного, ни пешево, губил и ругал посвистом разбоническим. И как выехал Илья Муромец в великие поля, увидел попрыски багатырьские, поехал прямо на те лесы Брянъския, на те грязи топучия, на мосты калинныя, |20| к тои реке Смородине. А как тот разбоиник Соловеи послыша себе кончину и такое несчастие великое и, не допустя Илью Муромца сто дватъцеть верст, засвистал своим свистом разбоиническим, и того багатырьско сердце не устрашилося. Не допустил еще десять верст, таково громково свисту доброи конь потыкаетца. И доехавши Илья Муромец до самаго |25| ево гнезда, которое у ево Соловья разбоиника свито на двенатцати дубах. И Соловеи разбоиник на дубах седит, и, завидя со святои Руси багатыря, как опять свистал во всю горътань разбоиническую, и хотел убить Илью Муромца. Как доброи молодец Илья Муромец, сняв с себя тугои лук, и накладывает калину стрелу, и пустил на то гнездо Соловьиное, и вышип |30| ему, разбоинику, правои глаз. И Соловеи разбоиник з дубу упал, аки сноп слетел.

Илья Муромец берет ево за волосы и привязывает ево крепко к стремяну булатному, и поехал ко славному Киеву. И на пути стоят Соловья полаты белокамяны. И так поклонился Илье Муромцу против полат разбоинических, |35| и гледят ево ра[з]боин[и]ка 3 дочери. Увидела меншая дочь и закрычала сестрам своим: «Едет вон наш батюшко з добычею, и везет конь мужика крепко привязана у добра коня у стремяни булатного». Горько заплакала, а болшая дочь посмотрела: «Что не батюшко едет, ето незнаемои некакои багатырь и везет нашево батюшка привязана у стремяна |40| булатного». И закрычала громко ко своим мужьям: «Поежаите встречю к мужику и отбеите нашего батюшка, не дадите ево в такои позор!» А мужья у них сильные багатыри же, и кони у них добрые, копия у них вострые, и хотели они на копьях поднять Илью Муромца. И увидел их Соловеи разбоиник, и стал им говорить: «Зетья мои милые, не позортеся |45| и не гневите ево таковаго сильного и храброго богатыря, чтоб вам от него не принять смертныя чаши, просите ево чесно с покорностию в дом наш испить зелена вина». И тако зетья ево учали ниско кланятся до сырои земли, и того часу на пути коня поворачивали ко полате ево белокамянои. Не ведал их Илья Муромец лукавово вымыслу, как большая дочь подняла |50| на цепях железну подворотенъку, како бы ево удавити, Илью Муромца. И в то время усмотрел Илья, доброи молодец, и ушип ее^2 копием своим до смерти.

И доехал до славнаго до Киева, приежает прямо на княженецкои двор и пришел во полату белокамянну, богу молится по ученому, великому Владимеру |55| со княгинеи покланяется. И того часу Владимер княз начал спрашивать: «Ты скажись, доброи молодец, с которово ты города и какое имя прозвание, и какою ехал дорогою?» Ответчал Илья Муромец: «Гои еси ты, Владимер княз, меня зовут Илюшкою, по отечесву Иванов сын, урожденец города Мурома, села Карачюлова. А ехал дорогою на Чернигов |60| град, и кругом Чернигова граду побил бусорман татар и смену нет, и освободил Чернигов град. И от того поехал прямою дорогою, и сильного багатыря Соловья разбоиника, которово ко ваше двору привес и добраго моево коня у с[т]ремяна булатного крепко звязана». Как проговорил велики княз со гневом яросью: «Что ты, детина, лъжеш, обманываеш!» И то Олеша |65| Поповичь, Добрыня Микитичь пришли на двор к ево доброму коню. Как увидели, то поверил княз и приказ[ал] поднесь[ти] куп зелена вина в полтретья ведра добру молодцу. И захотелось князю Владимеру разбоинического свисту послушати. Илья князя со кнегинею обвернул в шубы соболиныя, и поставя под ними, и привели Соловья разбоиника, и приказал |70| сосвистать. И Соловеи разбоиник засвистал во весь разбоинически свист, и оглушил багатыреи, что они упали, не могли стоять. И взял ево, Соловья разбоиника, Илья Муромец за ноги, и ударил ево о дубовои пол, едва палата не осыпалась, и выбросил ево в окно на широкои двор, выговаривал таковую речь: «Не люблю я неверных слуг».

|75| Илья Муромец з Добрынею называлися братеми. Как удумали ехать во чисто поле, обседлали они своих добрых конеи, как поехали гулять во чисто поле. И ездили три месяца, не нашли себе сопротивника, толки наехали во чистом поле — идет калика перехожеи, гуня на нем в пять пуд, шляпа на нем в девять пут, костыль у него десять сажен. Илья Муромец |80| стал на него наступать и хотел уведать силы богатырскои. И увидя каличищо прохожее Илье Муромцу: «Как спомнеши ты, мы с тобою в однои школе учились грамоте, а ныне ты на меня, калику, напущаеши, будто на некоево неприятеля, а тово ты не ведаеш, что во городе Киеве великая победушка учинилася. Приехал невернои силнои могучеи багатырь Идолище |85| нечестивое, глава у ево с пивнои котел, в плечах одна сажень, промеж глазами три четверти, глаза у него по осминои чаше, а ест он по быку семилетному, а пьет по котлу пивоварному. И велики князь киевски вельми запечалилъся, и о вас соболезнует, чтобы ты ево от такои печали повыручил».

|90| И нарядись Илья Муромец в калическо платье, идет прямо на княженецки двор и закрычал багатырским голосом: «Гои еси ты, княз киевскои, сошли мне, каличище прохожему, милостыню!» Увидя ево велики княз, как проговорит таковы речи: «Иди ко мне в полату, каличище, и тебя накормлю, и напою, и золотои казны на дорогу дам». И пошет калика в полаты |95| белокамяны, и стал у печи, поглядывал. Идолищо просит есть. И принесе ему быка целово зрослово да и жареново, как того быка и с косьем сожрал. Какое Идолище! Просил питья то Идолище, и принесли питья ему пива двенадцать мужиков великои чан, и взял чан за уши, и выпивше весь. Илья Муромец как проговорил: «Как была у моево батюшка собака обжерчива |100| и обожралась косьем, кобелищы тот здохнул!» Идолище не утерпел, и говорит он: «Ты каличище прохожее, почто ты меня раздражаеши! Мне тебя в руки взять нечево. Что ты, каков а у вас был Илья Муромец, я бы с тем поединок дал». — «Он де таков!» И хватил [с] себя шляпу, и ударил ево во главу тихонько, толко прошип стену у полаты. И взял туловище, |105| туда же выбросил. И за то Илью Муромца почтил дарами с похвалои и сильным могучим багатырем.

Сеи истории не вся.

25

СКАСКА О ИЛИЕ МУРОМЦЕ И СОЛОВЕЕ РАЗБОИНИКЕ

Как во славном было городе Муроме, в селе Карачарове, жил в нем, был в нем кресянин Иван Тимофеевич. У него было любимое детище Илия Муромец. И сидел он сиднем тритцат лет. И как минуло 30 лет, то он стал ходит и на ногах крепко ступат, и ощутил в себе силу великую, и зделал |5| себе збрую ратную и копие булатное, и оседлал коня своего богатырскаго. И приехал ко отцу своему и к матери, и стал у них просит благословении, и стал говорит: «Милостивои мои государ батюшко, Иван Тимофеевич, дажд мне благословение в Киев град богу помолится и кназю киевскому объявится». Отец и мат его дают ему благословение, и кладут на |10| него заклятие великое, и говорят такие речи: «Поежаи ты прамо на Чернигов град и, будучи под Черниговым, стоит воиско босурманское, что и сметы нет, и поежаи прямо на Чернигов и, будучи в пути, не делаи обиды и не проливаи крови христианскои напрасно».

Илия Муромец принел у отца своего благословение и поехал благополучно |15| в пут свои. И как поехал прямо из Мурома на Чернигов, и поехал на те грязи топучие, на мосты калиновые, при тои реке Смородине, и наехал на таборы разбоиничии. И увидели разбоиники Илию Муромца. И начали напускат человек по 10-ти и по 20-и. И стал Илия Муромец остонавливат коня своего богатырскаго, и вынимает ис колчана колену стрелу, |20| и накладывает на тугои улук. И пустил колену стрелу под землю, и калена стрела стала рват в косую сажен. Увидевши то, разбоиники испужалис, и собиралис во един круг, и стали говорит: «Государ ты наш батюшко, удал доброи молодец, виноваты мы пред тобою! И за нашу вину бери казны сколко угодно, и платиа тветнаго, и табуны лошеди сколко нада!» |25| Смотря на них, разбоиников, Илия Муромец усмехнувшис сказал: «Некуда мне деват, но если хотите вы живы быт, то въпрет не отъваштес етова и думат!»

И так поехал Илия Муромец в пут свои благополучно прямо на Чернигов град. И под Черниговым стоит воиско босурманскаго, что и сметы |30| нет. И хотят Чернигов град опустошит и божии церкви на дым пустит.

И так стал останавливат коня своего богатырскаго, и простился со отцем своим и материю. И въздумал положит главу свою за^1 веру христианскую. И стал побиват силу босурманскую копием булатным, и всю силу великую побил, и царя босурманскаго живым^2 в полон възял, и ведет во |35| град Чернигов.

Увидели того града граждане. И увидел сам княз киберски и воевода черниговски, въстречают добраго молоца с честию, благодарением господу богу воссылают, что господ прислал начаенно граду очищение и не дал нам погибнут всем от такои силы босурманские. И въвзяли его в полаты своя, |40| и сотвориша ему великую чест, подарили его драгоценными дарами и отъпустили его в пут свои.

И поехали тою дорогою, которою заложил Соловеи разбоиник ровно 30 лет: не^3 пропущал ни коннаго, ни пешаго, а убивал не оружием, но своим разбоиничим свистом. И услышал Соловеи разбоиник Илию Муромца, |45| и, не допуская его за 30 верст, засвистал во вес свист разбоинически, и хотел его убит до смерти. Но Илия не испугался и поехал на то самое гнездо, которое было свито на 12-и дубах. И, не допущая еще за 10 верст, засвистал вполсвиста, от чего под Илеею Муромцем кон спотыкнулся. Но Илия не испугался сего свисту, подъехал под самое то гнездо |50| Соловино, которое было свито на 12-ти дубах. И увидел Соловеи разбоиник Илию Муромца, и узнал себе кончину и нещастие великое, и засвистал во вес свист разбоиничии, и хотел его убит до смерти. Но Илия усмотрел Соловия разбоиника, сидящаго на гнезде, и вынимал ис колчана колену стрелу, и накладывал на тугои луг, и пустил на то гнездо Соловино. И попал |55| ему в правои глас и вышип вон. И Соловеи разбоиник свалился с гнезда, что овсянои сноп.

Илия Муромец, възяв Соловия разбоиника, привезал к стремени булатному и поехал тою дорогою, где был дом Соловия разбоиника. И подъежает недалеко к дому Соловиному. И увидела в окно болшая доч Соловина |60| и закрычала мужиям своим: «Поежаите и встречаите нашева батюшка, что везет какаго то человека, привязана к стремени булатному». А меншая доч посмотрела и заплакала горко: «Что не батюшко наш едет, а едет какои то незнаемои человек и везет нашева батюшка». И закричала громким голосом: «Ох, вы гои еси, мужия наши, силние богатыри, поежаите |65| новстречу и отъбеите нашево батюшка». Зятия его, силние богатыри, кони у них добрые и копия вострые, и поехали въстречу к Илие Муромцу. И увидел зятеи своих Соловеи разбоиник, и закричал своим голосом: «Ох, вы, зятия мои милые, не напушаите<с на> такого силнова богатыря Илию Муромца и не д<разните, чтоб> вам не принят смерти, а в<ы лучше с покорностию> |70| попросите в дом наш выпит <по чар>е зелена вина. И по прозбе зятеи <пово>ротил в дом Соловия разбоиника, и не ведая такои злобы Илия Муромец, что болшая доч подняла <желе>зную не цепях подворотню и хотела <ево> убит до смерти. Но Илия усмотрел <на> воротех и ударил копием <и ушиб> до <смерти>.

И Илия Муромец не поехал в дом Соловия, и поехал во град Киев, где |75| дал обещание, чтоб быть во граде Киеве. И приехал во град Киев, подъежает ко дворцу царскому. И увидели из дворца, и встречают доброго молотца Илию Муромца. И въодят его в полаты белокаменные, — богу молится <и князю> кланяется. И княз спрашивает: «Скажи, доброи молодец, |80| чего ты царства?»...

26

[ИСТОРИЯ ОБ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ И ИДОЛИЩЕ]

...взял под правую руку, а воевода черниговскои под левую. Илья Муромец говорит таковы речи: «Государи, князь киберскои и воевода черниговскои, не подлежит вам меня, нижаишева раба, брать под руки и весть в полаты белокаменныя!» И взял их обеих под руки, и вел их в полаты, |5| и сажалис за столы за дубовыя, за скатерти браные, за ествы сахарные. И как стал пир на веселе, и стали князь киберскои и воевода черниговскои спрашивать: «Пожалуи, скажи, удал доброи молодец, как тебя зоут по имени и по отечеству и уроженец которые земли и роду христианскова ль?» Ответ держит Илья Муромец: «Я, государи, роду христианского, |10| а уроженец города Мурома, села Карачарова; отец мои — крестьянин Иван Тимофеевичь, а меня, государи, зоут Илюшкою, а по отечеству Иванов сын; а еду я, государи, ко славному граду Киеву богу молитца, а князю Владимеру об[ъ]явитца».

И стал князь кибирскои спрашивать: «Скажи, пожалуи, Илья Муромец, |15| давно ль ты поехал из дому отца своего и давно ль билса сь етаю силаю босурманскою?» О[т]вет держит Илья Муромец: «Я, государь, поехал вчерась пообедавши и к вам приехал вчерашняго числа, как вы сами видели».

И как стол отошел, Илья Муромец выходит из за стола дубоваго, и |20| молитца богу по писанному, и благодарит князя киберского и воеводу черниговского за хлеб и за соль. И стал богу молитца, и с ними прощаетца, и спрашивает их: «Скажите, пожалуите, князь киберскои и воевьода черниговскои, как мне ближе ехать ко славному граду Киеву, которою дорогою?» И стали ему сказывать: «Государь наш Илья Муромец, сын |25| Иванович! Мы тебе скажем прямую дорогу ко славному граду Киеву. Тебе, государь, премея ехать

на те леса на Брянския,

на те мосты калиновы,

чрез тое реку Смородину;

|30| толко нет, государь, там пропуску: ровно тритцать лет залегла эта дорога от силнаго богатыря Соловья разбоиника. Не пропущает он ни пешева, ни коннова, всех грабит и убивает, и храбрость показывает всем силным могучим богатырям; а воюет он без оружия, толко убивает своим разбоиническим свистом».

|35| И слыша то, у Ильи Муромца богатырское сердце разгорелоса: богу молитца и с князем прощаетца. И они ево стали просить: «Государь Илья Муромец! Пожалуи, у нас начуи; и отслушаеш заутреню воскресную, и туды во славнои град Киев поспееш к обедни». Илья Муромец не мог отставить прошения их, у них начевал и отслушел заутреню воскресную. |40| А все эта делалос в великую суботу; и с ними, с князем киберским и воеводаи черниговским, похристосывалса; и они ему дали по яичку, и на них подписали подпись: в которои день поспел из Мурома в Чернигов град и сколко под Черниговым побил силы босурманския.

Илья Муромец, приняв от князя^1 киберскаго и воеводы черниговскаго |45| отпуск, садилса на своего доброго коня и спрашивает у князя киберского: «Как, государь, мне узнать дорогу прямую на те леса на Брянския?» И они ему сказали: «Как выедеш, государь, из нашева града в чистое поле, и увидиш в правои стороне попрыски богатырския».

Илья Муромец поехал. И выехал в чистыя поля, и увидел попрыски |50| богатырския, и по них поехал. И приехал

на те леса на Брянския,

на те грязи топучия,

на те мосты калиновы,

к тои реке Смородине.

|55| И Соловеи разбоиник послышел силнаго могучева богатыря, и узнал себе кончину и безчастие великое, и, не допуская Илью Муромца за тритцать верст, засвистал своим свистом разбоиническим таково крепко, что под Ильею Муромцом конь спотыкнулса. Илья Муромец бил своево коня по крутым бедрам, и сам говорит таковы слова: «Что ты, волчья мяса, травнои |60| мешек? Али ты в темных лесах не гуливал и соловьинаго свисту не слыхивал?» А сам поехал путем своим. И Соловеи разбоиник, не допустя Илью Муромца за пятнадцать верст, засвистал громче тово, и с того свисту под Ильею Муромцом конь пуще тово спотыкнулса. И он опять бил коня по крутым бедрам, и говорит такия речи: «Что ты, волчья мяса, |65| травенои мешок? Или ты в темных лесах не гуливала, соловьинаго свисту не слыхивала?» А сам опять поехал дорогою и приехал под Соловьиное гнездо: свито на двенатцати дубах самых толстых, которые обоимов по пяти. И на тех дубах на гнезде сидючи, Соловеи разбоиник увидел светорускова силнова могучева богатыря и засвистал во весь свои свист разбоиничеи — |70| хотел, чтаб такова силнова богатыря убить до смерти, а самому бы быть в великои чести и славе во всеи вселеннеи; и так громко засвистал, что под Ыльею Муромцом конь богатырскои спотыкнулса на карачки со всех четырех ног. Илья Муромец снимает с себя тугои лук и накладывает колену стрелу, и пустил на то гнездо Соловьиное. И попал в правои |75| глаз и в левое крыло и вышеб левои глаз. И Соловеи разбоиник свалилса з гнезда, что овсянои сноп.

Илья Муромец берет Соловья разбоиника, и привязал ево крепко к стременю булатному, и стал скакать во всю пору конскую, и выскакал те леса Брянския, | те грязи топучия, | те мосты калиновы, | и перескакал реку Смородину, |80| | и выскочил в чистыя поля. Стоят три терема златоверховатыя. Илья Муромец спрашивает Соловья разбоиника: «Скажи, Соловеи разбоиник, не тот ли славнои Киев град?» Ответ держит Соловеи разбоиник: «Государь, удалои доброи молодец, силнои могучеи богатырь Илья Муромец! Это не славнои Киев град, это мои Соловьиныя палаты, а живуг в них три мои |85| дочери». И как поровнялса Илья Муромец против полат разбоиничьих, и у тех полат были окны настеш растворены, и в тех окнах сидели дочери Соловья разбоиника, смотрели в чистыя поля з добычею отца своего и думали сами между собою, что «едит наш батюшка з добычею». И увидела меншая дочь, и закричала сестрам своим: «Вон |90| наш батюшка едит з добычею и везет к нам мужика, привязана у стремени булатнова!» А болшая дочь посмотрела, и заплакала горко, и закричала громким голосом богатырским: «Эта не батюшка наш едит, эта едит мужик незнаемои и везет нашева батюшка привязана у стремени булатнова». И закричала мужьям своим: «Мужья наши милыя, поезжаите к мужику |95| навстречю и отбеите у нево нашева батюшку, государя Соловья разбоиника, не кладите на наш^2 род такова позору и безчестия». И мужья их, силныя богатыри, металис на конюшеннои двор, брали своих добрых конеи и без седел выехали против светоруского богатыря Ильи Муромца, и хотят отбить тестя своего; кони под ними добрыя, и копья у них вострыя, |100| и хотят Илью на копьи посадить. И увидел их Соловеи разбоиник, и говорит им: «Зятья мои милыя, удалыя добрыя молодцы, не позортес вы и не дразните такого силнаго светоруского богатыря: ежели разъдразните, всем вам принять от нево чашу смертную; лутче вам слесть с своих добрых конеи и просит доброва молотца для такова торжественного празника |105| выпить по чаре зелена вина». И они ево, тестя своего, послушали, слезли с своих добрых конеи, и пали в ноги удалому доброму молотцу, и стали просить ево в дом свои: «Удал доброи молодец, силнои могучеи богатырь, милости у тебя просим в дом отца нашева для такова торжественного празника выкушать по чаре зелена вина». Илья Муромец, видя |110| их такую покорность, и не ведал такои злобы, заварачивает своим добрым конем, и поехал в дом Соловья разбоиника. И увидела болшая дочь, что едит Илья Муромец в дом их, и вскочила на верею, и подхватила подворотню железную на цепях, и хотела Илью Муромца чтоб пришибить тою подворотнею на воротах, а отца своего освободить из неволи. И как |115| Илья Муромец в вороты едит, и она тое подворотню пустила, и не захватила, и опять тот час подхватила, а она была силная богатырка.3 И усмотрел Илья Муромец, что она сидит на верее и подхватывает подворотню; оборотяс ударил ея шелепугои подорожною так силно, что от тое вереи отлетела на двенатцать сажен, а сам заворотил свои доброи конь и поехал |120| з двора. И говорит Соловью разбоинику: «Спасиба, Соловеи разбоиник, на твоеи перепутнои чаре; вина я у тебя не пивал, а в голове зашумела! А вы, Соловьята, ежели не привезетя своих Соловьиных пожитков в славнои Киев град, и я к вам приеду, то всем вам, старому и малому, смерти не миновать, все умрете злою смертию от моего острого меча». И поехал ко славному |125| граду Киеву.

И как приехал в Киев град, проезжает прямо на княженетскои двор, и пустил своего коня богатырского среди двора кнеженетского, и никому коня не приказывает,4 и к яслем не привязывает. И тому все слуги кнеженетския дивуютца: «Что за мужик приехал на наш двор и никому коня |130| не приказывает и не привязывает?» Илья Муромец пошел в церковь соборную. Молится он богу по писанному и на все четыре стороны покланяется, а особливои поклон отдает князю Владимеру и княгине Апраксине королевишне; и стал молитца по писанному.

И увидел князь Владимер такова приезжева человека, и послал спросить: |135| откуда приехал и как ево имя. И стояли с князем два министра — могучия богатыри Алеша Поповичь да Добрыня Никитичь. И кинулса Алеша Поповичь, и стал спрашивать неочестливо, и очень он пересмешлив был: «Как тебя зоут, и чеи ты, и что за мужик, и откуда ты приехал?» Ответ держит Илья Муромец: «Алеша Попович, бабья б..., пересмешища! |140| Пришли полутче себя и повежливея». И Алеша Поповичь пошел прочь от него со стыдом, и пришел х князю Владимеру, ответу никакова не дает. И князь Владимер спросил: «Алеша, ходил ли ты спрашивать приезжева человека и што он тебе сказал? Кто он таков?» Ответ держит Алеша: «Приехал, государь, какои та мужиченка, и я ево спрашивал, и он мне |145| ответу не дал; толко, государь, меня пред народом обезчестил». И как Владимер догадалса, что он спрашивал нечестию, и послал другова министра, Добрыню Никитича, и велел спросить вежливо. И Добрыня Никитичь пришел к Ылье Муромцу, и стал спрашивать очесливо: «Прислал до вас князь Владимир, приказал вас спросить: откуда ваша милость приехал |150| и которова города уроженец, и как тебя звать по имени и по отечеству?» Ответ держит Илья Муромец: «Государь Добрыня Никитичь! Донеси великому князю Владимиру: зоут меня Илюшкою, а по отечеству Иванов сын, уроженец я города Мурома, села Карачарова; а приехал я нарочно в славнои Киев град богу молитца, а князю Владимеру об[ъ]явитца». |155| И Добрыня Никитичь пришел и об[ъ]явил князю Владимиру: «Сказываетца Ил[ь]я Муромец сын Ивановичь, а уроженец города Мурома, села Карачарова; а приехал нарочно во славнои Киев град богу молитца, а тебе, князю Владимиру, об[ъ]явитца».

И князь Владимер веры неимет, что эта силнои богатырь Илья Муромец. |160| И как отошла божественная литоргия, пошли все из церкви вон, Илья Муромец дождалса князя Владимира, и как он пошел из церкви и со княгинею Апраксинои королевишнои, — и подошел х князю, и поклонилса, и похристосывалса, и подарил их теми яичками, которыми ево подарили князь киберскои и воевода черниговскои. И князь Владимер, |165| смотря на те яицы, и спросил у своеи княгини: «Что у тебя на яицу написано?» И она ему ответствовала: «Написана на яице мудреная вещь, чему статца не можно».

И князь Владимер от обедни всех стал звать князеи и бояр, и силных могучих богатыреи к себе в полаты белокаменныя, и стал князь подносить |170| всем по чаре зелена вина, и пришед поднес Илье Муромцу. И зговорит Илья Муромец: «Государь князь Владимер! Слеи мне чары две или три во едино место, а мне этои чарои нечем и рот полоскать». И князь Владимер налил кубец в полведра, и поднес Илье Муромцу. Илья Муромец выпил, и поклонилса, и стал говорить: «Великии князь! Я таперь по милости |175| твоеи сыт и пьян, толко у меня товарыщь не сыт и не пьян». И князь Владимер спросил: «А кто твои товарыщь?» — «А мои товарыщь — доброи конь». И услышал эта Алеша Поповичь, и выскочил ис полат белокаменных, и насыпал пшеницы доброму коню богатырскому, и привезал и своего коня, и говорит к себе: «Ежели богатырскои конь не припустит наших лошадеи, |180| то премои конь богатырскои». А Ильи Муромца конь втиралса помаленку, и втерса, и хватил коня Алеши Поповича, и убил до смерти. И Добрыня Никитичь насилу отъхватил своего коня; и никому не сказали о том, что убил богатырскои конь коня Алеши Поповича.

И князь Володимер еще не уверяетца, что он — силнои могучеи богатырь. |185| Сажал всех за столы за дубовыя, за скатерти за браные, за ествы сахарные, и все богатыри сели по своим местам, а Илье Муромцу князь Владимер приказал выбрать место, где похочет. И все изведывает силы ево Муромцовои, и не чает ево, что он силнои могучеи богатырь, для тово велел ему выбирать место между силных богатыреи. А Илья |190| выбрал^5 креслы, что ни лутчия, подле князя Владимера и стал на них садитца: и те богатыри не стали на свои места пускать, а он пожал с конца и до другова конца инова богатыря между кресел мертвова и поломал все решетки железныя. И князю Владимеру все это в досаду не кажетца, все эта приемлет за великое щастие, что такои силнои могучеи богатырь |195| в славном Киеве граде проявляетца.

И еще хочетца князю Владимеру Илью Муромца — изведать силу ево. Выгленул в окошко и увидел доброва коня богатырского — ест пшеницу белоярую. И закричал конюхам своим: «Налеите сыты медвянои и выпустите моих княжих лошадеи, и как богатырскои конь не припустит моих |200| лошадеи?» И конюхи налили сыты медвянои коню богатырскому, и выпустили и княжих лошадеи, и богатырскои конь втерса между ими помаленку, и хватил коня княжева, что ни лутчева, и схватил с него шкуру долои. И закричал князь Владимир конюхам, чтоб последних конеи ево не побил богатырскои конь, велел тот час отогнать, а сам сел на своем месте. |205| И стали пити, ясти и веселитися.

И стал князь Владимер навеселе ж и стал Илью Муромца спрашивать: «Скажи, доброи молодец, как тебя звать по имени и по отечеству, и которого ты города уроженец?» И встал Илья Муромец с места своего, и стал ответ держать: «Меня, государь, зоут Илюшкою, а по отечеству |210| Иванов сын, а уроженец я города Мурома, села Карачарова». — «Давно ли ты, Илья Муромец, оттудова из Мурома поехал?» — «А я, государь, вчерась поехал пообедавши». И князь Владимер изумелса и стал еще спрашивать: «Которою ты дорогою ехал из Мурома?» Ответ держит Илья Муромец: «Я ехал, государь, из Мурома на Чернигов град и под |215| Черниговым градом побил воиска босурманского — и сметы нет, и очистил Чернигов град. И князь кеберскои и воевода черниговскои вчерашняго дня унели меня начевать, и отслушал я в Чернигове воскресную заутреню, и подарили меня они по яичку, которыя я вашеи светлости поднес. А ежели сему^6 не изволите веры понять, то изволите послать справитца |220| чрез почту. А из Чернигова, государь, ехал я дорогою

на те леса Брянския,

на те грязи топучия,

на те мосты калиновы,

чрез тое реку Смородину».

|225| И слыша то, князь Владимер встает из места своего с великим гневом на Илью Муромца и говорит таковы речи: «Не подлежит тебе, мужику, меня, такова великова князя, обманывать, я тебя за то велю злои смерти предать!» И рече Илья Муромец: «Великии князь Владимер! За что такои гнев изволиш на меня держать и чем я вас оболгал и какими словами?» И говорит |230| Владимер князь: «Первое ты меня оболгал: сказываеш, что вчерась из Мурома, чему статца невозможно. Второе, сказываеш: из Чернигова ехал на леса на Брянския, | на грязи топучия, | на мосты калиновы, | чрез реку Смородину, а тое дорогу заложил силнои богатырь Соловеи разбоиник ровно тритцать лет. Не пропускает он ни пешева, ни конного, и не |235| выбираютца у нас из славного города Киева против ево ни единои силнои могучеи богатырь, а ты сказываеш, что тою^7 дорогою ехал». И говорит Илья Муромец таковы речи: «Не изволь, великии государь, на меня гневу держать: все правду сказываю пред вашею светлостию. А ежели сему верить не изволите, то изволте посмотреть своего хвалного богатыря |240| Соловья разбоиника, которои стоит привязан коня моего у стремени булатнова». И тут все богатыри кинулис смотреть, а князь Владимер приказал ево позвать к себе в полаты белокаменныя.8

И выскочил и кинулса звать Алеша Поповичь на крылцо, и стал звать Соловья разбоиника неочестливо: «Соловеи разбоиник, поди в палаты!» |245| А Соловеи разбоиник ответствует: «Алеша Поповичь, бабья б..., пересмешища! Ты на то надеесса, что я таперь в неволе; вышел ты меня звать нечестию, — я тебя хвачю гнилым крылом, что ты у меня на двенатцать сажен в землю уидеш. А ты вышли полутче себя и повежливея позвать меня». Алеша Поповичь пришел х князю Владимеру и сказал, что |250| «не идет и не слушает тебя, великого князя». И князь Володимер послал Добрыню Никитича и велел позвать честию. И Добрыня Никитичь вышел и стал звать с честию. И Соловеи разбоиник говорит таковы речи: «Добрыня Никитичь! Не слуга я вашему князю и повеления вашего не творю, а творю повеление Ильи Муромца». Услышал то князь Владимер такия |255| слова и закричал в окошко: «Соловеи разбоиник, поди ко мне в палаты!» И Соловеи ответствует: «Князь Владимир! Не твои я слуга и не слушаю тебя, я слушаю повеления Ильи Муромца, ежели он прикажет». И князь Владимир говорит: «Илья Муромец! Прикажи к нам воити Соловью разбоинику». Илья Муромец крикнул в окошко: «Соловеи разбоиник, поди |260| в полаты!» И Соловеи разбоиник вошол. И князь Владимер говорит: «Соловеи разбоиник, засвищи своим свистом разбоиническим, как ты свистал на лесах на Брянских!» И Соловеи разбоиник сказал: «Князь Владимер! Не твои я слуга и не слушаю тебя и повеления твоего не творю, а творю я повеление Ильи Муромца». И князь Владимер говорит: «Илья |265| Муромец! Прикажи засвистать Соловью разбоинику». И говорит Илья Муромец: «Велики князь Владимер! Ест ли у вашеи светлости шубы соболиныя? Прикажи их принести». И как принесли шубы соболиныя, то Илья Муромец взял князя Владимера и со княгинеи Апраксинои королевишнои, обернул их в те шубы и подставил их к себе под мышки. И велел |270| засвистать Соловью разбоинику, чтоб он засвистал вполсвиста своим свистом разбоиническим. А Соловеи разбоиник думал, что «Илья Муромец пьян и я ево оглушу и убью до смерти и буду в Киеве граде властелином», и засвистал во весь свист, что ни есть могуты ево, и так крепко, что с теремов по самыя окны верхи сьвеело, а богатыреи которых оглушил, которых |275| вон ис полат вынесло, и убил до смерти. Илья Муромец выпустил князя Владимера со княгинеи Апраксинои ис под мышек, а Соловья разбоиника взял при них за ноги и говорит такия слова: «Не люблю я, Соловеи разбоиник, таких себе неверных слуг, которои мне раб неверно служит». И убил ево об каменнои мост до смерти, и выкинул в окошко. И |280| князь Володимер усмотрел, и стал верить, что Илья Муромец силнои богатырь. И пошли в другия палаты белокаменныя, и стали пить, есть и веселитца, и смотреть в чистое поле.

И увидел князь в чистом поле силу великую: идет прямо к городу Киеву. И стал князь Владимер тужить: «Кому у нас итти с етаи великои |285| силаи биться?» Илья Муромец посмотрел в зрителную трупку и стал говорить: «Князь Владимер, не печалса; по печали, государь, бог дарует радость! Не сила эта идет, не великая ко граду Киеву: эта везут Соловьиныя воровския пожитки по приказу моему к тебе, князю Владимеру». И как приехали зятья Соловья разбоиника с пожитками, и вьезжают |290| прямо на княжои двор, и спрашивают во дворе княжем: «Где наш батюшка живет Соловеи разбоиник?» И сказали им слуги княженетския: «Вон ваш батюшка под окном валяетца, и ест ево червь неусыпающии». Тогда зятья Соловья разбоиника обрезали гужи на лошадях и уехали из града Киева: думали, что и им то ж будет.

|295| Илья Муромец пьет, гуляет, прохлажается. И назвалис з Добрынеи Никитичем братьями, и оседлали своих добрых конеи и поехали в чистое поле гулять. И ездили в чистом поле три месяца, не нашли себе сопротивника, толко наехали в чистом поле, — идет колечища прохожеи,

гуня на нем в пятсот пуд,

|300| шляпа в тритцать пуд,

костыль сорока сажен.

Илья Муромец стал на него напущать, хощет с ним стычку дать, отведать силы своеи богатырския. И увидел колечища прохожеи Илью Муромца и говорит таковы речи: «Ои еси ты, Илья Муромец, помниш ли, |305| мы с тобои в однои школе грамоте училис, с одново блюда едали и пивали, из одного стакана пивали, а платье нашивали с одного плеча? А ныне ты на меня, на такова колеку, напускаеш и хочеш ты меня убить в чистом поле, аки какова неприятеля; а тово не знаеш, что тебя посажу и промеж коленеи ущемлю и за ето тебе хворостинои ж... высеку, чтоб ты так впредь |310| не делал. А того ты не ведаеш, что во славном городе Киеве великая безгодушка учинилас. Приехал невернои силнои богатырь Идолища нечестивои,

голова у нево с пивнои котел,

в плечах касая сажень,

промеж бровми доброва мужа пядь,

|315| промеж ушми колена стрела,

и разсадил князя со княгинею, и целует ея во уста сахарныя, а ест он по быку, а пьет по пивному котлу. И князь Володимер вельми об тебе соболезнует, что ты ево вь едакои печали оставил». И говорит Илья Муромец: «Ои еси ты, колечища прохожеи! Что у тебя силы нет или смелости?» |320| И рече прохожеи: «Во мне силы много, да смелости нет». И говорит Илья Муромец: «Ои еси ты, колечища прохожеи! Даи мне свою гуню в пятьсот пуд, шляпу в тритцать пуд, костыль сорока сажен: поиду в славнои Киев град. Вот тебе мои доброи конь богатырскои и вот тебе мое платье цветное и тугои лук!»

|325| И пошел Илья Муромец в Киев град, и пришел прямо на княженетскои двор, и идет к полатам белокаменным, и закричал и возопил по богатырскому: «Ои еси ты, Володимер князь, сошли мне, колечище прохожему, милостыню!» И увидел ево Володимер князь, и говорит таковы речи: «Поди ко мне, колечища прохожеи, в полаты белокаменныя, я тебя |330| накормлю и напою и золотои казны на дорогу дам». И вошел колечища прохожеи в ту палату, где сидит князь Владимер и Идолища нечестивои со княгинеи Апраксинои королевишнои и целует ея во уста сахарныя. А колечища стоит у печи и на него поглядывает. И Идолища просит есть. И принесли ему, нечестивому, быка целова жирнова, и он ево и с костьми |335| сьел. Илья Муромец, стоючи у печки, говорит: «У моево батюшки была такая та корова обьжерлива, обожралас и издохла». И на то Идолища ответу ничего не дал. И попросил Идолища пить. И принесли ему котел пива двенатцать человек, и он взял за уши, и выпил ево. Илья Муромец говорит: «Была у моево батюшки кобыла обьжерлива, обожралас да издохла». |340| И Идолища нечестивои не утерпел и стал говорить: «Ои еси ты, колечища прохожеи, што меня замаеш? Мне нечево тебя в руки взять и незачем над тобою рук сквернить. Не то што ты, каков у вас был Илья Муромец, я бы и с тем стычку дал». И богатырское сердце разгорелос и зговорил таковы речи: «Кали бы был Илья Муромец, он бы давно тебе, |345| сабаке, не спустил». И схватил с себя шляпу, и ударил ево в голову так силно, что прошиб стену полат белокаменных, и, взявши туловища, на двор выкинул. И стали на тои радости ясти, и пити, и веселитца. И великии князь Владимир Илью Муромца великими похвалами возвеличил, и причел в силныя могучия богатыри.

|350| И сеи истории конец.

27

[АЛЕША ПОПОВИЧ И ТУГАРИН ЗМЕЕВИЧ]

...и над силными [мо]гучими боготыри, лишь не шути нат Тугарином Змиевичем: Тугарин Змеевич, ус[е]рдия добрая, не любит шутки тоя чежелыя». Что взговорит млад Алеша Попович: «Государь ты, ласков князь Владимер киевско[и], али ты, государь, с княгинею не в любви живеш, |5| что промеж вас болван сидит нетесоно[и]?» Что взговорит чашник фрязин Матвеи Петрович: «О[и] еси ты, млад Алеша Попович, не шути ты шуткою несво[и]скою нат Тугарином Змеевичем: Тугари[н] Змеевич, усердия доброва, не любит шутки тежелыя». Что взговорит чашнику млад Алеша Попович: «О[и] еси ты, фрязин Матве[и] Петрович! Не печалу[и]ся ты об |10| Олеше Поповиче, печалу[и]ся о Тугарине Змеевиче; а за меня печалуетца спас и пречистая богородица».

И приходит день к вечеру, а уже идет пир на вечере, подадут еству девятую лебят белою. И как будет пир навеселе, учели князи и бояре напиватися и силныя могучия богатыри похвалятися, что в[з]говорит ласков |15| князь Владимер киев[скои]: «Есть ли мои чашник фрязин Матвеи Петрович! Налеи чару в полпятя ведра меду слатково за Тугарина Змеевича здравие». И подносит великии ласков князь Владимер киевскои меду слаткова Тугарину Змеевичю чару в полпята ведра, и он ее выпивает одитным духом досуха. После того подносили ту же чару меду слатково младу |20| Алеше Поповичю, и Олеша Попович, прикушев, подает Торопу, слуге своему парапку; а сам говорит такова слово: «О[и] еси ты, Тороп, слуга парабок! Прими чару меду слаткова в полпята ведра: сам пе[и] и подле себя подчива[и] князе[и] и бояр и свою братью силных могучих боготыреи. Не бут ты обжирчив в Тугарина Змиевича: у нас была у батюшка моего |25| у Федора, попа соборного, корова обжерчива — шотчи на поварню да барды опилас»...

28

ГИСТОРИЯ О КИЕВСКОМ БОГАТЫРЕ МИХАИЛЕ СЫНЕ ДАНИЛОВИЧЕ ДВЕНАТЦАТИ ЛЕТ

Бысть в великом в красном столном граде Киеве, у великаго князя Владимера Всеславьевича, было пирование почестное на руския силныя богатыри. Пьет, ест велики князь, тешится, а над собою кручины не ведает. То в то время идет молодец ис поля чистого, из шелому из баканова |5| на дву аргамаческих конях, и вьезжает на государев двор, и коня ставит бес привези, бежит во светлую горницу, пред князем колпака не сымает, и стал говорить ему: «Государь велики князь Владимер Всеславьевичь киевскои, пьеш ты и еш и тешисся, а над собою, государь, кручины не ведаеш: идет из болшия орды царь Бахмет сын Тавруевич, а с ним идут |10| богатыри три брата Братовича, а с ними силы со всяким богатырем по три тысечи; да с ними ж идут семь князеи ширских, а с ними силы идут со всяким князем по семи тысячь; да с ним же идут сорок царевичеи, а со всяким царевичем силы по сороку тысечь, а всеи силы с царем Бахметом сыном Тавруевичем сметы нет. И хощет твои столнои град Киев за щитом |15| взять, князеи и бояр всех под мечь подклонить, а тебя, великаго князя, поневолить». Тогда велики князь Владимер Всеславьевичь киевскои закручинился; наливает он в туреи рог меду слаткова и подносит своим тритцати богатырям, и говорит им: «Которои из вас выпьет туреи рог меду слаткова, тот бы вынел ис под знамени человека перваго, которои ведает |20| думу царскую». И в то время болшеи богатырь хоронитца за менших, а меншаи богатырь хоронитца за болших, и ни которои за то дело не внимается. Потом из тех богатыреи выступает млад Михаило сын Даниловичь: «Государь князь велики Владимер Всеславьевичь киевскои! Я, государь, выпью туреи рог меду слаткова и выиму ис под знамени человека перваго, |25| которои ведает думу царскую». И в то время взговорит велики князь Владимер Всеславьевич киевскои: «Млад Михаило сын Даниловичь, малым ты малешинек и молодым ты молодешинек, всево тебе от роду двенатцать лет; а умом ты, Михаило сын Даниловичь, глупешеник, в чистом поле не бывал, криваго ты человека не видывал, на крепком деле не стаивал, |30| робячьим умом говориш». Ответ держит млад Михаило сын Даниловичь: «Государь, князь Владимер Всеславьевичь киевскои! Вели, государь, поимать гоголя и вели держать три года, да пусти, государь, того гоголя на воду, и умеет ли тот гоголь по воде плавати: так та наше богатырское сердце неу[и]мчиво». Тогда великому князю Владимеру Всеславьевичю |35| киевскому то слов полюбилось. И говорит ему: «Млад Михаила сын Даниловичь! Буди ты пожалован во всем столном граде Киеве». Ответ держит млад Михаило сын Даниловичь: «Много твоего государского жалованья».

Алеша Попович. Лубочная картинка XVII—XVIII века.

ГПБ, собрание А. В. Олсуфьева, т. XI.

«Алеша Попович».

Лист из архива Масловых XVII века. Местонахождение неизвестно. (№ 27 наст. изд.).

И оседлал млад Михаила сын Даниловичь добра коня наступчитова |40| с черкаским седлом, и подтянул двенатцатью подпружинами шелку шемоханского, и надевал на себя крепкои доспех богатырскои, и положил на главу свою злат венец. И садился млад Михаило сын Даниловичь на своего добраго коня наступчитова, и поехал ис Киева града не воротами, и скакал чрез ограду каменную, и поехал к почестному монастырю, ко |45| отцу своему Даниле Ивановичю просить от него прощения и благословения. Тогда приехал млад Михаило сын Даниловичь ко отцу своему Данилу Ивановичю и стал у него просить благословения: «Благослови ты меня, батюшка, ехати в поле чистое на шелом и на баканов против царя Бахмета сына Тавруевича и вынеть ис под знамени человека перваго, которои |50| ведает думу царскую». Потом стал говорить отец ево Данило Ивановичь: «Чадо мое милое, млад Михаило сын Даниловичь.1 Аз я в Киеве жил девяносто лет, выезжаючи ис Киева, побивал девяносто побоищев, и ис под знамени человека перваго не вынимывал, и х Киеву к великому князю Владимеру Всеславьевичю не проваживал, и на муку такова человека |55| не давывал, и греха на себе не приимывал. Буде ты, чадо мое милое, едеш неволею, и ты добиваися до знамени чернаго;2 а буде ты, чадо мое, едеш волею, и ты добиваися до знамени последнего, и ни на кого не надеися: бог тебе, чадо мое, на помощь подаст».

Тогда млад Михаило сын Даниловичь взял у отца своего благословение |60| и прощение и поехал в поле чистое на шелом и на баканов против царя Бахмета сына Тавруевича. Тогда погледит в сторону — сила рать великая, в другую сторону посмотрит — и тово более, и на третью сторону погледит — аки вода силная колыбается. Тогда млад Михаила сын Даниловичь устрашился и рече себе: «Буде поехать мне молотцу, не побив |65| побоища, к столному граду Киеву и великому князю Владимеру, то принять мне от него кручину великую, а от своеи братьи позор мне будет великои; а как побью побоище и с того побоища поеду к столному граду Киеву к великому князю Владимеру Всеславьевичю киевскому, то будет мне честь и хвала от великого князя Владимера Всеславьевича киевского и от |70| своеи братьи великая». Тогда млад Михаила сын Даниловичь помолился честным образом, и стал призывать господа бога на помощь, и стал напущать он на полки татарские, что ясен сокол на стада на галечья.

Тогда выезжают против Михаила сына Даниловича силныя богатыри три брата Братовича, а с ними силы выходит по три тысячи. Тогда млад |75| Михаила сын Даниловичь убил трех братов Братовичев, тако ж и силу их всю побил. Потом выезжает против ево семь князеи ширских, а силы с ними по семи тысячь. И млад Михаила сын Даниловичь убил семь князеи ширских, тако ж и силу их всю побил. А потом выехали против Михаила сына Даниловича сорок царевичев, а силы с ними со всяким царевичем |80| по сороку тысечь. Тогда млад Михаила сын Даниловичь убил сорок царевичев, тако ж и силу их всю побил.

Потом выезжают против Михаила сына Даниловича мурзы улановя и говорят ему таково слово: «Государь ты дороднои доброи молодец! Как тебя по имени зовут и по отечеству? И даи ты нам сроку на три дни». |85| Тогда млад Михаила сын Даниловичь ответ держит: «Зовут меня по имени Михаилою, а по отечеству Данилов сын, а езжу я ис краснаго столного города Киева от великаго князя Владимера Всеславьевича киевскаго». То Михаила сын Даниловичь дал им сроку на три дни, а сам поехал к белому своему шатру полотняному, и стал в том шатре опочивать, |90| и опочивал три дни и три нощи бес просыпу. А мурзы улановя в ту пору около полков своих капали рвы глубокия, ва рвах тыкали тарчи вострыя, крыли полстми ордынскими, делали мосты апрометныя.

Тогда млад Михаила сын Даниловичь от сна просыпается, и вооружается, и садится на свои доброи конь, и напустил на полки татарския — |95| первои полк побил; тогда напустил на второи полк — и тот полк побил; тогда напустил и на третеи полк — и тот же полк побил. И в те поры млад Михаило сын Даниловичь ввалился вь яму глубокую, а конь ево выдрался и поскакал в чистое поле. А Михаилу сына Даниловича вынули изь ямы и связали ево, оковали ему ноги по колени, а руки по лохти, и повели ево |100| в полки татарские ко царю Бахмету сыну Тавруевичю. Что взговорит царь Бахмет сын Тавруевичь Михаиле сыну Даниловичю: «Как тебя, молотца, по имени зовут и которои ты деревни или вотчины?» Ответ держит млад Михаила сын Даниловичь: «Государь царь Бахмет сын Тавруевич, по имени меня зовут Михаилою, а по отечеству сын Данилович, а езжу |105| я и[з] столного града с Киева от великаго князя Владимера Всеславьевича киевского». Тогда стал ему говорить царь Бахмет сын Тавруевичь, Михаиле сыну Даниловичю: «Служи ты мне верою и правдою, как ты служиш великому князю Владимеру Всеславьевичю киевскому; я тебе у себя в Золотои Орде долю дам да треть своего царства». Ответ держит млад |110| Михаила сын Даниловичь царю Бахмету сыну Тавруевичю: «Рад тебе служить верою и правдою, своею саблею вострою над твоею шеею толстою». Тогда возговорит царь Бахмет сын Тавруевичь: «Мурзы улановя, возмите Михаилу сына Даниловича за белые руки и поведите ево за белые шатры полотняные и снимите с него буиную ево голову». |115| Потом стал им говорить млад Михаила сын Даниловичь: «Кто хощет жить подолше, тот бижи подале, а хто хощет жить поменше, тот подвинся поближе». Тогда взговорят ему мурзы улановя: «Брате Михаиле, теперь ты у нас в руках, а грозиж нам». Потом не ясен сокол вострепенулся, а млад Михаила сын Даниловичь сложил с себя железа с рук и с ног и побил |120| около себя людеи многое множество. И тогда люди ево многия обхватили, и он ис под телеги ордынскои ось выломил, и учел их побивать на все четыре стороны, и дограбился до добра сотка каменного, и тут полки клонил. И уже Михаило сын Даниловичь уже по колени в крови бродит.

Тогда выходил из бела шатра царь Бахмет сын Тавруевичь и бьет челом |125| о сыру землю: «Государь мои, млад Михаило сын Даниловичь, отпусти ты меня в мою орду хотя сама третя, и аз бы в своеи орде племя развел». Тогда стал говорить млад Михаила сын Даниловичь царю Бахмету сыну Тавруевичю: «Отпущу я тебя в твою орду за то сама третья, что аз был у тебя в поимани, — в болшеи орде долю давал да треть своего царства; |130| и ты поди в свою орду». Тогда царь Бахмет сын Тавруевичь поклонился ему и поехал в свою орду, а млад Михаила сын Даниловичь убирался и вооружался, и садился на свои доброи конь, и поехал к столному граду Киеву, к великому князю Владимеру Всеславьевичю.

Тогда лих был на Михаилу сына Даниловича оговорщик в Киеве, оговорил |135| великому князю Владимеру Всеславьевичю киевскому: «Государь велики князь Владимер Всеславьевичь киевскои! Млад Михаило сын Даниловичь ездил по деревням да по вотчинам, пил да ел да бражничел, а не у твоего дела царскаго был». Тогда великии княз Владимер Всеславьевичь киевскои на Михаилу сына^3 Даниловича разкручинился и велел |140| ево посадить в темницу заключенную, вь яму глубокую сорока сажен, где сидел Ставерха сын Годинович. Посадили Михаилу сына Даниловича вь яму глубокую; и велел ему на неделю места хлеба по снопу по овсяному давать: то ему Михаиле сыну Даниловичю за выслугу. И накрыли цкою железною, и зарыли землею накрепко, опустили решетки железные |145| и приставили крепость великую.

Потом велики князь Владимер Всеславьевичь киевскои призывает слугу своего вернаго, по имени зовут Илью Муромца, проведать о побоище Михаила сына Даниловича: «Коли он побил силу рать великую, то я ево ис тюрмы вон выпущу». Тогда Илья Муромец скоро метался, и садился на |150| свои доброи конь, и поехал в чистое поле на шелом и на баканов. И ездил Илья Муромец двенатцать днеи, и не мог он об[ъ]ехать трупу татарскаго. И потом изьехал труп татарскои — где пригор, тут по щеку коню крови; а где привражие, тут^4 по колени коню крови; а где прибрег, тут по чрево коню крови. Потом Илья Муромец возвратился к столному граду Киеву, |155| к великому князю Владимеру Всеславьевичю киевскому. И как будет Илья Муромец среди двора государева, и ставит своего коня бес привези, а сам бежит скоро в белокаменные полаты, и молитца честным образом, и бьет челом великому князю Владимеру Всеславьевичю киевскому о сыру землю. Что взговорит^5 Илья Муромец: «Гои еси, велики князь Владимер Всеславьевичь |160| киевскои, живу я у тебя тритцать три года, а побоища такого не побивывал, что грозно побил побоище млад Михаила сын Даниловичь. А трупу татарскаго — где пригор, тут по щеку коню крови; а где привражие, тут по колени коню крови; а где прибрег, тут по чрево коню крови». Тогда велики князь Владимер Всеславьевичь киевскои в тот час велел |165| изь ямы вынуть Михаилу сына Даниловича. И в то время вынули ево изь ямы глубокия, и привели ево пред великого князя Владимера Всеславьевича киевского. Что взговорит велики князь Владимер Всеславьевичь киевскои Михаиле сыну Даниловичю: «Буди ты от меня пожалован; злата казна про тебя не запечатана, драгоценное платье про тебя не |170| изношено, добрыя кони стоят не об[ъ]езжаны». Тогда стал говорить млад Михаило сын Даниловичь: «Государь мои, велики князь Владимер Всеславьевичь киевскои, много твоего государского жалованья! Пожалуи, государь, отпусти ты меня к батюшке моему Даниле Ивановичю в монастырь постритца; а у тебя, государя моего, в великом |175| столном граде Киеве лихи оговорщики: не велят тебе, великому князю Владимеру Всеславьевичю киевскому, служить верою и правдою и вочью неизменою».

Потом велики князь Владимер Всеславьевичь киевскои отпустил млада Михаилу сына Даниловича двенатцати лет к отцу ево Даниле Ивановичю |180| в монастырь для пострижения в монашески чин. Тогда млад Михаила сын Даниловичь великому князю Владимеру Всеславьевичю киевскому поклонился, и чюдным образом помолился, и поехал к отцу своему Даниле Ивановичю в монастырь. И приехавши в тот монастырь, постригся в монашески чин, и стал в том монастыре жить в великои славе и чести до |185| смерти своеи.

Тем сия гистория конец восприяла.

29

[ПОВЕСТЬ О СУХАНЕ]

Во граде Киеве бысть при старосте, при великом князе Манамахе Владимеровиче, был богатырь стар добре, больши ему девяноста лет. Да охочь был до потехи кречятные, не покинул он потехи^1 и до старости. Лучилось ему выехать с красным кречятом на празник на усекновение |5| чесныя главы Ивана Предотечи. И не доежаючи быст[р]а Непра Слаутича, наехал на малои заводи многия лебеди. И богатырь тому учал дивитися: «На тои на малои заводе не наеживал я ни гусеи, ни утят, ан нынеча вижу многия лебеди: а все то недаром. Поеду, поеду, посмотрю быстра Непра Слаутича».

|10| И приезжает Сухан ко быстру Непру Слаутичю, а ужь Непр река^2 смешалась з желты пески. И Сухан стал, задумался. Ажно по заречью ездит человек, а волочит за собою копье с прапором, да вопит громко голосом: «Ои еси, Сухан Дамантьевичь! Ты славен в Киеве велик богатырь, а по ся мест не ведаешь, ужь тому девятои день как перевозитца через |15| быстрои Непр царь Азбук Товруевичь, а с ним 70^3 царевичеи, а со^4 всяким царевичем по семидесяти по две тысячи. В правои руке и в левои и в сторожевом полку не успел сметить. Добре с ним людеи много, бес числа. И наши прародители тем царем служивали, и царьские приходы весно чинили, и вам, богатырем, в Киеве было ведомо». Да молыл слово и поехал |20| прочь.

И Сухан стал, закручинился, и мечет кречата с руки далече, и рукавицу о землю бросает. Не до потехи стало Сухану кречатные, стало до дела государева: «По грехом есми запросто выехал, саадака и сабли нет на мне и ни[ка]кова ратнова оружия. Поехать мне х Киеву для ратнова |25| оружия, — и богатыреи в Киеве умножилось, и в правосте своеи под старость не прослыть сиротиною». И поехал Сухан ко дуброве зеленои, и наехал сыр зелен падубок, да вырвал ево и с кореньем, да едет с ним, не очищаючи.

И как выезжает из добровы зеленые, — а не белое каменье на горах |30| лелеются, белеютца доспехи их во всех полках. А некак богатырю людеи сметить. Учал богатырь богу молитися: «О, царице богородице! Утоли стремление безумъное, смири сердце нечестивое. Похваляся бусуръман, и горъдь пошел пленить земълю Рускую, разорить веру крестьянъскую, разърушить место церкви божии, осквернити место чюдотворное! О, царице |35| богородице! По грехом есми запросто выехал, саадака и сабли нет на мне, никакова ратнова орушия. Только у меня сыр зелен падубок, и тово мне очистить нечем». Учал богатырь плакати и горячи слезы ронить.

Загаркал, напустил на них. Свищет падубок в руке богатырскои, ломаются древа копеиные,5 щепляются щиты татарские, валяются шоломы |40| их з головами [та]тарскими. И учали татаровя острог ставить, одернулися телегами ординъскими. А говорит Сухан Дамантьевичь: «Которые татаровя на Руси не бывали, те про Сухана не ведают, и оне у товарищев своих слыхали в ордах смолода. А^6 ныне, а^6 ныне со мною они без^7 городу не умеют битися». Кольнул Сухан под собою коня острогами булатными, |45| конь ево скочил через телеги^8 ордынские, стал середи острогу татарскова. И Сухан бьет татар падубком на все четыре стороны. Куды Суханан ни оборотится, тут татар костры лежат. Тех татар всех побил.

Да едет Сухан ко быст[р]у Непру Слаутичю на берег, да вопит громко голосом: «Царь Азбук Товруевичь! Вели меня подождати малехонько, яз |50| тебе ис Киева вывезу поминки многия от царя и великаго князя Владимера, и всем твоим князьям, и татаровям, и мурзам,9 и улановям без выбору. По грехом есми запросто выехал. У падубка коренье обломалося, одно лишь осталось обломчишко». Да молвил слово, поплыл за быстрои Непр.

|55| Царь Азбук, видя свою неминучюю, убить богатыря нечим, велел зарядить три порога, а в пороге по рогатине. И скоро мечютца к оврагу глубокому, и заредили борзо три порока, а в пороке по рогатине. И Сухан переплыл через быстрои Непр, не переехал скоро с обломчишком на берег. И татаровя ис по[ро]ка стрелили да грешили, из другова стрелили — грешили; |60| из третьева ст[р]елили — убили богатыря против серца богатырскова, отрезали коренье сердечное. И богатырь забыл рану смертную, загаркал, напустил, да и тех побил всех татар.

И богатырь узънал рану смертную, учал борзо спешить ко граду...10 узрел на Сухане рану смертъную и послал по лекари многия, и у Софеи |65| велел молебны петь за Суханово здоровье. И учал государь Сухана жаловать своим жалованным словом: «Сколько тебе, Суханушъко, городов и вотчин надобе, тем тебя пожалую за твою великую служъбу». И Сухан государю бьет челом: «Дошло, государь, не до городов, ни до вотчин. Даи, государь, холопу жалованное слово и прощенье».11 Последние молвил |70| слово, в том часу и умолкнул.

Не злата труба вострубила, восплакала мать Суханова: «Хотя тебя, Суханушко, звали бражником и охочь был пропиватися, а ныне ты над собою, видишь, совершенье учинил. Не о том я плачю, что вижу тебя смертнаго, плачю я о твоем доротъцве во истиннои храбърости, что еси |75| дорос человечества, умер на служъбе государеве». И отънесла ево в пещеру каменну. Тут тебе, Суханушко, смертнои живот вовеки.

30

[ПОВЕСТЬ О СУХАНЕ]

Во граде Киеве бысть при старосте, при великом князе Манамахе Владимировиче, был богатырь стар добре, больши ему девяноста лет. Да охочь был до потехи кречатные, не покинул он потехи и до старости. Лучилось ему выехат с красным кречятом на празник на усекновения чесныя |5| главы Ивана Предотечи. И не доежаючи быст[р]а Непра Слаутича, наехал на малой заводи многия лебеди. И богатыр тому учал дивитися: «На той на малой заводе не наеживал я ни гусей, ни утя, ан нынеча вижу многия лебеди: ай все то недаром. Поеду, поеду, посмотрю быстра Непра Слаутича».

|10| И приежает Сухан ко быстру Непру Слаутичу: ужь Непр река смешалас з желты пески. И Сухан стал задумался. Ажно по заречью едит человек, а волочит за собою копье с прапором, да вопит громко голосом: «Ой еси, Сухан Далматьевичь! Ты славен в Киеве велик богатыр, а по ся мест не ведаешь, уж тому девятой день как перевозитца через быстрой |15| Непр царь Азбук Тавруевичь, а с ним 70 царевичей, а со всяким царевичем по семидесяти по две тысячи. В правой руке и в левой, и сторожей во полку не успел сметить. Добре с ним людей много, бес числа. И наши прародители тем царем служивали, и царьские приходы весно чинили, и вам, богатырем, в Киеве было ведомо». Да молъвил слово и поехал прочь.

|20| И Сухан стал, закручинился, и мечет кречета с руки далече, и рукавицу о землю бросает. Не до потехи стало Сухану кречатные, стало до дела государева: «По грехам есми запросто выехал, саадака и сабли нет на мне и никова ратнова оружия. Поехат мне х Киеву для ратнова оружия, — и богатырей в Киеве умножилос, и в правосте своей под старость |25| не прослыт сиротиною». И поехал Сухан ко дуброве зеленой, и наехал сыр зелен падубок, да вырвал ево и с кореньем, да едет с ним, не очищаючи.

И как выезжает из добровы зеленые, — а не белое каменье на горах белеютца, белеютца доспехи их во всех полках. А не как богатырь людей сметити. Учал богатыр богу молитися: «О, царице богородице! Утоли |30| стремление безумное, смири серце нечестивое. Похваляся бусуръманин горд, пошел пленить землю Рускую, разорить веру крестьянскую, разрушить церкви божии, осквернити место чюдотворное! О, царице богородице! По грехам есми запросто выехал, саадака и сабли нет на мне, никакова ратнова орушия. Только у меня сыр зелен падубок, и того мне очистит |35| нечем». Учал богатыр плакати и горячи слезы ронит.

Загаркал, напустил на них. Свищет падубок в руке богатырской, ломаются древа копе-копейные, щеплются щиты татарские, валяются шеломы и з головами тарскими. И учали татаровя острог ставить, одернулися телегами ординскими. А говорит Сухан Дамантьевичь: «Которые татаровя |40| на Руси не бывали, те про Сухана не ведают, и оне у товарищев своих слыхали в ордах смолода. А ныне оне со мною оне без городу не умеют битися!» Кольнул Сухан под собою коня острогами булатными, кон ево скочил через телелеги ордынские, стал середи острогу татарскова. И Сухан бьет татар падубком на все четыре стороны. Куда Суханан ни оборотится, |45| тут татар костры лежат. Тех татар всех побил.

Да едет Сухан ко бысту Непру Слаутичю на берег, да вопит громко голосом: «Царь Азбук Товруевич! Вели меня подождати малехонко, яз тебе из Киева вывезу поминки многия от царя и великаго князя Владимера, и всем твоим князьям, и татаровям, и мурзам, и улановям без |50| выбору. По грехом есми запросто выехал. У падубка коренье обломалося, одно лиш осталос обломчишко». Да молвил слово, поплыл за быстрый Непр.

Царь Азбук, видя свою неминучюю, убить богатыря нечим, велел зарядить три порога, а в пороге по рогатине. И Сухан переплыл через |55| быстрой Непр, не переехал скоро с обломчишком на берег. И татаровя ис по[ро]ка стрелили да грешили, из другова стрелили — грешили, из третева ст[р]елили — убили богатыря против серца богатырскова, отрезали коренье сердечное. И богатыр забыл рану смертную, загаркал, напустил, дай тех побил всех татар.

|60| И богатыр узнал рану смертную, учал борзо спешит ко граду... узрел на Сухане рану смертную и послал по лекари многия, и у Софеи велел молебны петь за Суханово здоровье. И учал государь Сухана жаловат своим жалованым словом: «Сколько тебе, Суханушъко, городов и вотчин надобе, тем тебе пожалую за твою великую службу». И Сухан государю |65| бьет челом: «Дошло, государь, не до городов, ни до вотчин. Дай, государь, холопу жалованное слово и прошение». Последней молвил слово, в том часу и умолкнул.

Не злата труба вострубила, восплакала мат Суханова: «Хотя тебя, Суханушко, звали бражником и охочь был пропиватися, а ныне ты над |70| собою, видишь, совершенье учинил. Не о том я плачю, что вижу тебя смертнаго, плачу я о твоем доротъцве по истинной храбрости, что еси дорос человечества, умер на службе государеве». И отнесла ево в пещеру каменну. Тут тебе, Суханушко, смертный живот вовеки.

31

СКАЗАНИЕ О СЕДМИ РУСКИХ БОГАТЫРЯХ

В столном было граде Киеве, у великаго князя Владимира, было пированье почестное на многия князи и бояря и на силныя могучия богатыри. И как пошел пир навоселнои, и зговорит князь Владимер киевски своим руским богатырям: «То вам, богатырям, ведомо ли, что отпущает на меня |5| царь ис Царяграда сорок два богатыря, а велит итъти ко мне изгонею в Киев град. И вам,1 богатырям, накърепко стоять, [из] столнаго града Киева от[ъ]езду никакова не учинить никуды себе из моея вотчины». И заслышали руския богатыри таково слово, и пошли оне из зо стола, недокушамши. Бьют челомь оне великому князю Владимеру киевсъкому семь |10| богатыреи: первои богатырь славны Илья Муромец, второи богатырь дворянин Залешенин, трети богатырь млад Алеша Поповичь, четверты богатырь Глапит, пятои богатырь^2 Сухан Домантьевичь, шестои богатырь дворянин Белая Палица, седмои богатырь Добрыня Микитичь. Что зговорят богатыри таково слово: «Государь ты велики князь Владимер киевски! Не |15| извадились мы, государь, дома сидеть, извадились мы, государь, сами ездить по полю по чистому, побивать люди многия; отпусти нас, государь, в поле чистое, мы тебе принесем весть правую и языки приведем многия». И зговорит велики кънязь Владимер киевски: «Не пригоже вам меня покинуть в столном граде Киеве, а я тех людеи жду к себе с часу на час».

|20| И в те поры руския богатыри закручинились. Ударили челом князю и прочь пошли; идут же богатыри ко своимь добрым конем. И кладут на себя доспехи крепкия, садятца богатыри на съвои добры кони, едут же богатыри в поле чистое прямых вестеи проведывать. И зговорят, едучи, промежь себя таково сълово: «Лутче нам тои срамоты великия, как случитца |25| нам в чистом поле смерть недобрая. Поидем мы прямо к Царю-граду!»

И как будуть богатыри от Царяграда за 12^3 верст, перееждают богатыри Смугру реку, ажно едут встречю 12^3 человек, все каличи перехожия, а платье [на них калическое]. И приехал к нимь млад Алеша Поповичь, |30| а сам говорить им таково слово: «Братцы вы, каличи перехожия! Даваите вы нам сь себя платье калическое, а у нас берите платье скорлятное — скорляту белаго». И зговорят каличи таково слово: «Ои еси ты, млад Алеша Поповичь! Не дадим тебе мы своего платья калическаго». А у калик атоман, а зовут ево Никитою, а родом Карачевец. И приеждяет |35| к ним другои богатырь — Илья Муромец, а сам говорит таково слово: «За то нам бранитца не за што, емлите вы у нас платье светлое, а нам даваите платье каличесъкое!» И зговорят каличи таково слово: «С тобою говорить, Илья, нечево, и спору нет». Дают же калиги перехожия свое платье сь себя калическое руским богатырям, а богатыри дают сь себя |40| свое платье светлое. Да спрашивает их Илья Муромец, перехожих калик: «Почто, Никита, ходил во Царьград?» Никита ему сказал таково сълово: «Ходили мы проведывать прямых вестеи: есть ли отпуск из Царяграда богатырям ко граду Киеву? И те вести нам прямо неизменныя: ездят богатыри во Цареграде, а хвалятца при царе, что хотят ехать х Киеву и в Киеве |45| учинить сеча великая, а князя Владимира и ево княгиню и сь ево богатыри в полон взять». И заслышали руския богатыри таково слово, и зговорит силны богатырь Илья Муромец своим товарищем: «Слышите ли, братцы, таково слово? За совет слуги и головы складывают!» И оставляют тут богатыри своих [добрых конеи] у Сму[г]ры реки и все свои наряды |50| богатырския, емлют же по однои по булатнои палице, и те несут под полами. И пошли прямо ко Царюграду. Идучи, говорят таково слово: «Кто у нас, братцы, говорить горазд языком татарским?» И зговорит дворянин Залешенин: «Всех у нас лутче говорить млад Алеша Поповичь: каков он трезъв, таков и пьян, и всех нас лутче бранитца».

|55| И как пришли богатыри во Царьград, и в те поры идет у царя стол навоселнои, а в сътоле подают третью естъву. И учали калики прошать у царя на навоселье милостыни, стоючи против окна царъсково, и воскричать громко голосом. И услышал тут царь Констянтин сам калик прошения из своея полаты царския. И взговорит царь Констянтин своему богатырю |60| Тугарину Змиевичю: «Вели позвать калик в полату ко мне, и услышу по речам о киевских вестях: либо что они ведают». И позвали в полату калик тех ко царю, и царь учал их спрашивать: «Скажите нам, каличи перехожия, ис котораго града ходите?» И зговорит, туто стоючи, Илья Муромец: «Ходым мы, государь, ис Киева града от князя Владимера киевскаго». |65| А против царя сидит ево богатырь Идолище жидовское. И зговорит богатырь Идолище великому царю Констянтину: «Государь ты волнои царь! Спроси их о киевских богатырях, сколко их ныне у великаго князя Владимира киевскаго?» И зговорит, туто сътоючи, Илья Муромец: «В Киеве, государь, 32^3 богатыря, да удалы добре, необычно! Есьть славен богатырь |70| Илья Муромец». И рече царь Констянтин: «Каков он рожею и ростом? Посмотри по нашим богатырям». И зъговорит стоючи Илья Муромец: «Ростом толко с меня и рожею походил на меня». И зговорит, туто сидечи, Идолище великое, посмехаючись: «Аще ли правда, что он таков, Илья Муромец, и я ево посажу на ладонь, а другою раздавлю». И зговорить |75| Идол богатырь царю Конъстянтину: «Не мешкаи, государь царь Констянтин, службы богатырския! Отпусти нас скоро х Киеву граду; волного слова не будет солгонова, мы как будем в Киеве, и привезем мы к тебе великаго князя Владимира киевскаго и с княгинею ево, и сь ево богатыри. И в Киеве учиним сечю великую». И не стерпел такова слова^4 |80| слышать млад Алеша Поповичь, и зговорит таково слово Идолищу: «Как ты приедеш х Киеву, такова тебе слова не говорити, и не узнаеш от Киева дороги, и не путем прочь поедеш; и еще тебе живу не отежьдевать прочь от Киева!» Идолище же на него осержаетца. И зговорит дворянин Залешенин: «Твоего государь, царскова меду упился калика и говорить ни ту |85| ни сю». И зговорят Алеше товарищи потихонку: «Уими свое сердце богатырское, потерпи малешенко; нелзя нам с тобою такова слова молвити!»

И спрашивает их царь Констянтин: «Видали ли вы в Киеве лошадеи богатырских?» И зговорит дворянин Залешенин: «По вся дни видаем мы |90| лошадеи киевских богатыреи». И зговорит богатырь^5 Идолище великое: «Государь ты волнои царь, вели показать наши лошади богатырския». И скоро ведут лошади богатырския: Идолища богатыря лошадь ведуть 20^3 человек на двух цепях золотых, ведут же лошадь богатыря Тугарина Змиевича десять человек. И калики лошадеи видели. И зговорит дворянин |95| Залешенин: «Сверху, государь, мы не умеем смотрить; вели, государь, нам на земли посмотреть».

Идут же калики от царя ис полаты, ись сенеи оне лошадеи смотрели, и говярять промежь себя, идучи: «Теперво намь, товарищи, пора пришла — готовте вы свои булатныя палицы». И скоро кинулись калики, |100| и отнели по добру коню, и полетели тут головы богатырския и татаръския. И сели на добры кони, и поехали и[з] града вон.

Один осталъся тут млад Алеша Поповичь, а сам говорит царю таково слово: «Потому есть поехали из града вон, что оставили мы своих добрых конеи богатырских у Смугры реки, а хотим мы с тобою и с твоими богатыри |105| переведатца». И ударя челом царю, и поехал прочь до своих товарищев и к своим добрым конем.

И учали богатыри руския нарежатца и класть на себя доспехи крепкия, и емлют свою збрую ратную. Ажно скачют богатыри от Царяграда погонею великою. И зговорит млад Алеша Поповичь своим товарищем: «Постоите, |110| братцы, малешенко, даите мне с ними переведатца и поперетись!» А Илья Муромец встречает их от своего стану в полуверсте, и все богатыри за ним же. И скоро богатыри сьехались, и ударились копьями, вострыми концами; испробили на себе все доспехи крепкия копьями вострыми, и по присатки [копья] поломались. И зговорит Илья Муромец: «Уже ли |115| збили богатыреи з добрых конеи?» И побили туто всех богатыреи сорок человек, а двух живых взяли: Идола Скоропита да Тугарина Змиевича. И поехали ко Царюграду, ко царю Констентину.

И зговорит Илья Муромец: «Ведомо ли тебе, царю: мы твоих богатыреи побили, а двух живых взяли? А тебя мы, царя, ничем не двигнем, |120| ни черным волосом, потому что мы поехали ис Киева без государева ведома на похвалу твоих богатыреи. И мы тебе не отдадим твоего богатыря Тугарина Змиевича, отдадим тебе твоего богатыря Идола Скоропита; а сь собою емълем в Киев град ко князю Владимеру на показ Тугарина Змиевича, богатыря удалова».

|125| Не белая лебедь воскликала, восплачетца Тугаринова мать, бьет челом руским богатырям и благовернои царице Елене: «Благоверная царица! Упроси ты у руских богатыреи!» И зговорит благоверная царица Елена: «Ои еси ты, Илья Муромец с товарищи! Отпустите вы Тугарина Змиевича, утрите вы слезы кровавыя, не нанесите на себя клятвы вечныя!» |130| И зговорят руския богатыри таково слово: «Государыня благоверная царица Елена! Не двигнем мы Тугарина ни черным волосом для твоего, государыня, пърошения; а Тугарин будет в Киеве граде у князя Владимира киевскаго и потом будет во Цареграде у тебя, государыня. А теперво нам оставить во Цареграде нелзя, потому что нам государю великому князю |135| Владимеру ударить челом нечим». И руския богатыри ударили челом царю Костянтину, и поехали прочь х Киеву граду. И ведут богатыри Тугарина Змиевича.

И едут богатыри по полю по чистому, и как будут богатыри близ града Киева, выбирают себе богатыря Залешенина и посылают ево ко |140| граду Киеву ко князю Владимеру киевскому со здоровьем. И приехал дворянин Залешенин в Киев град ко кънязю Владимеру киевскому, и говорит таково слово: «Многолетъное здравие государю великому князю Владимеру киевскому! Вели, государь, нам, холопям твоим, свои очи видети! Были мы, государь, без твоего, государева, ведома во Цареграде для твоих |145| государевых недругов, и убили во Цареграде сорок богатыреи, а двух живых взяли: Идола Скоропита да Тугарина Змиевича; одново отдали царю Констянтину, а другова сь собою взяли — Тугарина Змиевича, удалова богатыря. А к тебе, государь, приехал дворянин Залешенин к великому князю Владимеру править от своих товарищев здоровье». И государь их |150| пожалывал: велел им приехати к себе.

И приехали богатыри в Киев град к великому князю Владимеру и привели языка — доброва и удалава богатыря Тугарина Змиевича. И государь их пожаловал за ту службу верную, давал им шубы соболиныя и цепи золотыя великия. Да им же говорит таково слово: «И впред я буду |155| вас жаловать за вашу службу верную».

Спрашивает велики князь Владимер киевски Тугарина Змиевичя о вестях: «Что у вас вести во Цареграде?» И зговорит Тугарин Змиевичь таково слово: «Что ты, государь, меня спрашиваеш о вестях? Все вести у тебя, государь! Нет, государь, тебя грознея во всех царъствах, а богатыреи |160| твоих нет удалея во всех земълях». Бьет челом Илья Муромец с товарищи: «Смилуися, государь велики князь Владимер киевъски! Отпусти, государь, Тугарина Змиевича: дали есть слово благовернои царице Елене, что нам у тебя, государя, упросити Тугарина Змиевича». И зговорит князь Владимер киевъски своим богатырям: «Были вы во Цареграде и |165| всех богатыреи в поле побивали!»

Отпущают же Тугарина Зъмиевича з добрым конем и з своею збруею ратною. И провожают ево до Царяграда до рубежа, и отпустили ево во Царьград. И зговорят ему богатыри таково слово: «Скажи ты, Тугарин Змиевичь, государыне благовернои царице Елене: еще есмы в правде |170| устояли и царское все исполнили — государю служба служена и честь получена».

И поехали богатыри назад в Киев град ко кънязю Владимеру киевскому, и стали славъно жить во граде Киеве.

И их храбросьти слава не минуетца.

32

СКАЗАНИЕ О РУСКИХ БОГАТЫРЕХ И О КИЕВСКИХ И О ЦАРЕГРАДЦКИХ

В столном граде Киеве говорит государь князь Владимер киев[с]киим богатырем, что «на меня отпущает царь из Царяграда сорок два богатыря, а велит им изгонею в Киев град итъти. И вы, багатыри, никуды бы не выежели, ни на какую потеху, берегли бы есть столняго града Киева и |5| всея моея вотчины». И в те поры от великого государя князя Владимера били челом 7^1 багатыреи: первыи багатырь Илья Муромец, вторыи богатырь Добрыня Никитич, третии богатырь дворянин Залешанин, четвертыи богатырь Алеша Попович, пятыи богатырь Глагин, шестыи богатырь Сулан Дамантиевич, седмыи богатырь дворянин Белая Поляница. Зговорят |10| богатыри таково слово: «Государь, князь великии киевскии! Покажи милость, государь, не извадилися мы сторожем стеречи, извадилис мы, государь, сами ездить и побивать; отпусти, государь, нас топерво на поле, мы тебе, государь, вести прямыя отведаем и языка к тебе приведем». Зговорит князь великии Владимер киевскии: «Не пригоже вам меня во граде покинути, |15| а жду я тех людеи с часу на час в Киев град».

И в те поры богатыри закручинилис. И ударили челом великому князю Владимеру, и пошли богатыри к своим добрым конем. Кладут на собя доспехи крепкие, садятся богатыри на свои добры кони, едут богатыри на поле чистое. Зговорят промеж собя: «Лутьчи нам самим тои соромоты, |20| хотя нам случится недобрая смерть. Поедем мы прямо ко Царюграду!»

И как будут богатыри за 12^1 поприщь до Царяграда, переезжают Смогру реку, а[ж]но идут 12^1 человек, а на них платье калическое. Приехал к ним Алеша Попович, говорит им таково слово: «Братцы вы, калики перехожие! Даваите вы нам с себя платье каличье». Зговорят калики перехожие: |25| «Ои еси ты, Алеша Поповичь! Мы тебе не дадим платья с себя каличья, а мы люди нищие». [А у калик атоман], а самово ево зовут Никитою, а родиною он Карачевец. Приезжает к ним Илья Муромец, зговорит им Илья: «Не за што нам, братцы, бранитися, и емлите вы у нас платье светлое, а нам даваите с себя платье каличье!» Зговорят калики, |30| перехожие люди: «С тобою нам, Илья Муромец спору не будет». Дают с себя платье калики перехожие калическое, а богатыри с себя дают платье светлое. Говорит Добрыня Резановичь: «Почто^2 ты, Никита Карачевец, ходил во Царьград?» И Никита сказал ему: «Ходил я прямых вестеи проведывать: есть ли отход и отпуск богатырем х Киеву? И те вести прямо |35| неизменные: ездя[т] богатыри во Цареграде, а хвалятся перед царем, хотят ехать х Киеву, и в Киеве хотять сечь учинить великую, и князя великаго Владимера киевскаго и со княгинею и богатырями его в полон взяти». Зговорит же Илья Муромец своим товарищем: «Слышите ли вы, товарищи? За то слуги головы складывают!» Оставляют же богатыри свои |40| добры кони у Смугры реки и все доспехи крепкие, по однои емлют по булатнои палице, и те несут под гунями скурьятными. И говорять, идучи,3 промеж собя: «Есть ли кто говорит татарским языком?» Говорит дворянин: «Всех нас лутчи Алеша Поповичь: каков он пьян, таков и трезв, и всех он лутчи бранится».

|45| И пришли богатыри во Царьград, и в те поры у ц<аря> стол идет, а в стол подают третию ест<ву>. И учали калики перехожие милостыни прошати, против^4 окна стоячи, чтобы было слышати голосы царю Констянтину ис полаты. Говорит царь Констянтин своему богатырю Тугарину Змиевичю: «Познал я тех калик, слышу я по речам, кабы руские |50| пришли, попытаю их о киевских вестях: либо^5 что они ведают». Позвали калик тех ко царю, и царь учал их спрашивати: «Скажите вы, калики перехожие, котораго вы есть города?» Говорит Илья Муромец: «Ходили мы, государь, ис Киева от великаго князя Владимера киевскаго». А против царя седит Идол богатыр, ростом он без меры велик. [Г]овори[т] он царю |55| Констянтину: «Государь царь, волнои он человек, спроси их о ки[е]вских вестях и о багатырех, сколко их у великого князя Владимера киевскаго?» Говорить Илья Муромец царю Констянтину: «32^1 богатыря, да удалы добре, необычно! Есть, как Илья Муромец, славныи богатырь». И рече царь Констянтин: «Каков он рожею и ростом? Посмотри по нашим богатырем!» |60| Говорит Илья Муромец: «Ростом толко с меня величиною, а рожею на меня же походил». Говорит Идол богатырь, посмехается: «Аще толко правда, что таков Илья Муромец, и я на ладонь посажу, а другою роздавлю». Да он же говорит, Идол богатырь, царю Констянтину: «Не умешкаи, царь государь Констянтин, службе богатырские! Отпущаи нас |65| скорово; толко слово несолгано будет, и мы как будем в Киеве, преведем к тебе великаго князя Владимера киевскаго и со княгинею и сь его богатыри». А в Киеве хотят учинить^6 сечь великую. Не стерпел словес слышачи, зговорит Алеша Попович так: «Как приедите х Киеву, такова тебе слова не говаривать, познаешь от Киева дорогу не путем, и прочь уже тебе |70| от Киева не отъезживать». Идол же на него осержается. Говорить Залешанин: «С твоего, государь, царскаго меду упился, и он говорит ни ту ни сю». Алеша же Поповичь говорит: «Богатыри, уимите свое сердце богатырское, по тихому говорите, потерпите маленько, нелзя с тобою таиново слова молвити».

|75| Спрашивает царь Констянтин: «Видали ли вы своих богатыреи лошадеи в Киеве?» Зговорит дворянин Залешанин: «По вся дни видали лошадеи киевских богатыреи. Зговорит Идол богатырь: «Волнои он человек, вели ты, государь, показать свои лошади царские». Царь же Констянтин велел привести свои лошади на двор царскии и ставити их против полаты |80| царские. И выглянули калики перехожие из окна ис полаты, и молвят калики: «В Киеве у нас у худых людеи лютче тех лошадеи». Зговорил богатырь Идол: «Царь государь Коньстянтин! Волнои он человек, вели им показати наши лошади богатырские». Ведут же лошадь Идола богатыря 20^1 человек на двух чепях золотых да 10^1 человек ведут лошадь Тугарина |85| Змиевича. Издалеча калиги лошади увидели. Говорит дворянин За[ле]шанин: «Сверху, государь, не смеем смотрити; вели, государь, нам на земли посмотрити».

Идут же калики от царя из полаты ис сенеи смотрить лошадеи. Смети[ли] богатыри и говорят промеж собя, идучи: «Топерво, товарыщи, пора |90| пришла, — готовьте палицы булатные, отимаите кони добрые, садитеся на них, братцы, без седел!» Пришли богатыри г добрым конем, свиснули палицами булатними, отняли по добру коню, полетели тут головы татарские. Сели на добры кони, поехали из града вон.

Един остался Алеша Поповичь, зговорит царю Констянтину: «Потому |95| мы оставили лошади богатырские, хотим мы с твоими богатыри переведатися». Ударив челом царю Констянтину да прочь поехал.

И доехав своих добрых конеи, и кладут на себя доспехи крепкие и емлють свою збрую ратную. А[ж]но скачют богатыри из Царяграда великою погонею. Говорит Алеша Попович своим товарыщем: «Постоите, |100| братцы, маленко, даваите мне с ними переведатися и посперетися». Встречат их Илья Муромец от своего стану в полуверсте, и все богатыри за ним. Скоро сьехалися и ударилися вострыми копьями, и доспехи крепкие проломалис. И збил Илья Муромец Идола богатыря и з добра коня, и побили тут всех богатыреи 40,1 а двух живых взяли: Идола Скоропина да |105| Тугарина Змиева. Ведут их опять во Царьград.

Ставят пред царьскою полатою. Говорит Илья Муромец царю Коньстянтину: «Мы твоих богатыреи побили, а двух живых взяли, ведомо ли то^7 тебе, царю? А тебя, царя, ничим не двигнем, ни черным волосом, потому что мы поехали ис Киева [б]ез государева ведома на похвалу твоих |110| богатыреи. И мы тебе одново отдадим, а другаго с собою емлем, Тугарина Змиева».

Бьет челом благоверная царица Елена руским богатырем: «Умилостивитеся вы,8 руские богатыри, Илья Муромец с товарыщи! Отпустите Тугарина Змиева, утрите слезы горячие, не нанесите себе клятвы вовеки». |115| Зговорят богатыри: «Государыни благоверная царица Елена! Не двигнем мы Тугарина Змиева ни черным волосом для твоего прошения; а будет, государыни, Тугарин Змиев в Киеве и потом будет во Цареграде у тебе ж, государыни. А топерво нам нелзя оставить Тугарина во Цареграде, не з чем приеха[ть] в Киев, что нам без богатыря сказать государю в Киеве великому |120| князю Владимеру». И ударив челом боготыри царю Констянтину, да прочь поехали. Ведут же богатыря Тугарина Змиева промеж собя.

Едут по полю^9 чистому, и как они будут близ града Киева, выбирают собе богатыря Залешанина: «Ты жилец государев многолетен, велит ли государь нам, холопем своим, очи свои видети? Изгрубили есми^10 без |125| твоего, государева, ведома, во Царьград ездили и недругов твоих, государевых, у Царяграда 40^1 богатыреи побили, а двухь живых взяли, одного Идола Скоропиина [вз]ать отдали ему жь, Царю Констянтину, а другаго богатыря, Тугарина Змиева, с собою ведем к тебе, государю». Приехал дворянин Залешанин в Киев град к великому князю Владимеру, правит |130| речи государю от товарыщев своих. И государь их пожаловал: велел им к себе ехати.

Приехали богатыри в Киев град к великому князю Владимеру и привезли языка — доброво удалово богатыря Тугарина Змиева. И государь жаловал за ту их службу верную, давал им шубы собольги и чепи золотые |135| великие. Да им же говорил великии князь Владимер: «Впредь стану жаловать за вашу службу верную».

И спрашивал^11 великии князь Владимер у богатыря Тугарина Змиева о вестях: «Что у вас вестеи во Цареграде?» Говорит Тугарин Змиев: «Что ты, государь, меня спрашиваешь о вестях? Все вести у тебя, государя! |140| Несть грознее во всех царьствах тебя, государя, а богатыреи несть удалее во всех землях». Бьет челом Илья Муромец с товарыщи: «Смилуися, государь, велики князь Владимер киевскии! Отпусти, государь, Тугарина Змиева во Царьград: молвили есми мы благовернои царице Елене, что нам упросить у тебя, государя, Тугарина Змиева». Говорит князь Владимер |145| киевскии богатырем своим: «Было во Цареграде 42^1 богатыря, и те все побиты в поле. Отдаю^12 же Тугарина Змиева и з добрым конем и всю ево^13 богатырскую збрую ратную».

И провожають ево до Царяграда и до рубежу, и отпустили ево во Царьград. И говорят богатыри ему: «Скажи ты, Тугарин Змиев, нашеи |150| государыни благовернои царице Елене: мы в своеи правде устояли, что есть царьское, то все исполнено, — государева служба верно служена и честь получена».

А богатырем слава во веки веком. Аминь.

33

[СКАЗАНИЕ О КИЕВСКИХ БОГАТЫРЯХ]

...каличное богатырем, а богатыри дают каликам свое платье светлое. Да говорит Добрыня Резановичь: «<Почто> ты, Никита, ходил в Царьград?» И Никита сказал: «Ходил есми прямых вестеи выведывать: есть ли отпуск богатырем х Киеву? Ино те вести прямо неизменно: ез<дят> богатыри |5| в Цареграде, а хвалятца при царе, говоря<т, что хо>тят ехать х Киеву и в Киеве учинить сечю вел<икую>, князя Владимера и с кня[г]инею и з богатыри ево в полон взять». Зговорит же Илья Муромец своим товарыщем: «Слышите ли вы, товарыщи? За то слуги головы складывают!» Оставляют же богатыри свои добры кони у Смугры реки и вся своя наряды богатырские, |10| по однои емлют по палице булатнои, и те несут под сумами скорлятными. Да говорят, идучи, промеж себя пословицу: «Будет хто говорит татарским языком?» Говорить дворянин Залешанин: «Всех нас лутче Алеша Попович: каков он пьян, таков и терезв, и всех он нас лутче бранитися».

|15| Пришли богатыри в Царьград, а в те поры у царя стол идет, в столе дают еству третию. И учали калики милостыни просить, против окна стоя, извычно б слышати было голосы царю Констянтину. И услышав царь Констянтин ис полаты, говорит богатырю своему Тугарину Змеевичю: «Вели позвать калик тех, слышу я их, кабы по речи русь пришла, |20| попытаю я их о киевских вестях: либо что они ведают». Позвали калик к царю, и пришли калики к царю, и царь их учал роспрашивать: «Скажите, калики, ис которого вы града ходите?» Говорит Илья Муромец: «Ходим мы, государь, из города ис Киева от великаго князя Владимера». Против царя сидит Идол богатырь. Говорит царю Констянтину: «Государь, |25| вольнои он человек, попытаи их о киевских богатырех, сколко их ныне у великаго князя Владимера?» Говорит Илья Муромец царю Констянтину: «30,1 государь, два богатыря, да удалы, государь, не по обычаю! Есть там славен богатырь Илья Муромец». — «Каков он рожаем и ростом»? — «Ростом толко с меня, а рожаем на меня ж походил». Говорит Идол богатырь, |30| посмехаючися: «Аще толко правда, что таков Илья Муромец, и я ево на ладонь посажю, а другою роздавлю». И говорит Идол богатырь, посмехаючись, царю Констянтину: «Не умешкаи, государь, службы богатырскои! Отпущаи нас скоро х Киеву; толко слов будет не солгано, и как мы будем в Киеве, приведем мы тебе великаго князя Владимера с великою |35| княгинею и сь ево богатыри. А в Киеве учиним сечю великую». Не стерпе[л] Алеша Поповичь, говорит так: «Как ты придешь х Киеву, от такова тебе слова познать дорогу не путную, да прочь уж тебе не от[ъ]езживать». Идол же на него осержается. Зговорит дворянин Залешанин: «С твоего, государь, царскаго меду упились, говорит ни ту ни сю». Алеше говорят |40| богатыри потихонку: «Уими свое сердце богатырское, потерпи маленко, нелзя нам с тобою таинова слова молвить».

Спрашивает царь Констянтин: «Видели ли есте лошедеи у своих богатыреи в Киеве?» Зговорит дворянин Залешанин: «По вся дни видели лошедеи киевских богатыреи». Говорит Идол богатырь: «Волнои он, государь, |45| человек, вели, государь, показать свои лошеди царския». Царь же велел их привести. Привели лошедеи на двор царев, ставят их против полаты царския. Выгленули калики из окон ис полаты и молвили: «В Киеве у простых людеи лутче тех лошедеи». — «Государь! Волнои он человек, вели показать наши лошеди богатырские». Ведут же Идола богатыря лошедь |50| 12^1 человек на двух чепях золотых, 10^1 человек ведут лошедь Тугарина Змеевича. Издалеча калики лошедеи увидели, да говорит дворянин Залешанин: «Сверху, государь, нам лошедеи не уметь смотрить; вели, государь, нам на земли посмотрить».

Идут же калики ис полаты, ис сенеи смотрячи лошедеи; сметили, говорят |55| промеж себя, идучи: «Топерво нам, товарыщи, пора пришла, — готовте палицы булатные, от[ъ]имаите лошеди и садитеса на них, братцы, без седел, на добры кони!» Пришли богатыри к добрым коням, свиснули палицами булатными, отняли по добру коню, полетели тут головы татарские. Сели на кони, поехали из града.

|60| Один остался Алеша Поповичь. Да говорит стоя Алеша Поповичь царю Констянтину: «Потом[у] мы у тебя лошеди отняли богатырские, хотим мы с твоими богатырями переведатца». Ударив челом царю Коньстянтину да прочь поехали.

А своих добрых конеи на Смугре реке доехали, кладут же на себя богатыри |65| доспехи крепкие и всю збрую богатырскую, емлют копья вострые. Ажно скачют богатыри ис Царяграда великою погонею. Говорит Алеша Попович своим товарыщем: «Постоите маленко, даите с ними посправитца». А Илья Муромец встречает в полуверьсте, и все за ним богатыри. Скоро сьехалис, ударилис копьи вострыми, и доспехи поприломалис. Илья Муромец |70| збил Идола богатыря з добра коня, а 42^1 богатыреи побили, а двух живых взяли: Идола Скоропина да Тугарина Змеевича, ведут их опять в Царьград.

Ставятца перед царевою полатою. Да говорит Илья Муромец царю Констянтину: «Буди тебе, царю Констянтину, то ведамо, что побили мы |75| 42^1 богатыреи твоих, а двух живых взяли. А тебя мы не двигнем ни черным волосом, что поехали мы ис Киева без государева ведома на похволу твоих богатыреи. Идола тебе отдаем, а с собою емлем Тугарина Змеевича удалова богатыря».

Не белая лебедь воскликнула,2 восплачется мать Тугарина Змеевича, |80| бьет челом благовернои царице: «Благоверная царица Елена! Упроси, государыни, у руских богатыреи Тугарина Змеевича». Говорят руские богатыри: «Государыни благоверная царица Елена! Мы тебе говорим, не двигнем мы Тугарина Змеевича ни черным волосом для твоего слова; будет, государыни, Тугарин в Киеве, а потом будет и в Цареграде у тебя, |85| государыни. А нелзя нам Тугарина Змеевича во Цареграде оставить, не с чем нам приехати в Киев, без богатыря что нам сказати в Киеве великому князю Владимеру». Ударив челом богатыри царю Констянтину да прочь поехали. Ведут же богатыри меж себя богатыря Змеевича.

Едут по полю чистому. Как оне будут блиско города Киева, и выбирают |90| от себя богатыря именем дворянин Залешанин: «Ты жилец государев многолетен, велит ли нам государь, холопем своим, очи свои видеть? Згрубили есми, без твоего, государева, ведома в Царьград поехали, изгрубили есми, а недругов государевых убили 42^1 богатыря, а двух живых взяли, однова богатыря Идола Скоротина отдали царю Констянтину, |95| а другова богатыря Тугарина Змеевича с собою ведем, к тебе, государю». Приехал дворянин Залешанин в Киев град, к великому князю Владимеру, правил речи государю от товарыщев своих. И государь их за то пожаловал: велел им к себе ехати.

Приехали богатыри в Киев град, к великому князю Владимеру, и привели |100| удалова и грознова богатыря Тугарина Змеевича. И государь их за то учал жаловать, дает им шубы со аксамиты и чепи златыя великия. Да им же говорит князь великии: «И впредь вас рад жаловать за вашу службу верную».3

Спрашивает князь великии Тугарина Змеевича о вестях: «Что у вас |105| вестеи в Цареграде?» Говорит Тугарин Змеевич: «Что ты, государь, меня о вестях спрашиваешь? Все вести у тебя, государя! И нет грознее всех царств тебя, государя, а богатыреи твоих нет удалее во всех землях».

Ильи Муромца мужеству и храбрости и сь его товарыщи честь и слава ввеки и навеки. Аминь.

34

СКАЗАНИЕ О КИЕВСКИХ БОГАТЫРЕХ, КАКО ХОДИЛИ ВО ЦАРЬГРАД И КАКО ОНИ ПОБИЛИ ЦАРЕГРАДСКИХ БОГАТЫРЕИ

В столномь граде Киеве говорить великии князь Владимер киевскии своим богатыремь: «Буди вамь, моим богатыремь, ведамо, что на меня отпущает царь Констянтин из Царяграда 42^1 богатыря, а велить нам^2 в Киеве готовым быть. И вы нынеча никуды на битвы не раз[ъ]еждяитеся |5| и ни на которую потеху; берегите моего града Киева, и все мои отчины, и меня великаго князя Владимера». И били челомь богатыри великому князю Владимеру. Первои богатырь Илья Муромец, 2^1 богатырь Добрыня Рязанец, 3^1 Сухан Доментиян, 4^1 дворянин Залешенин, 5^1 Глазыничь, серая свира, златые пугвицы, 6^1 Алешька Поповичь, 7^1 дворянин Белая |10| Пьяница. А сговорять: «Государь, князь Владимер киевъскии! Не извыкли мы стрещи града Киева, извыкли мы на конях седети, по чисту полю гуляти; отпусти, государь, нас вести ради прямые и мы тебе отведаемь или тебе приведемь языка добраго». И изговорить государь велики князь Владимер киевскии: «Не пригоже вамь, моим[ь] богатырем[ь], в те |15| поры прошатися на поле; вы меня хотите покинути в Киеве: я жду тех людеи с часу на час х Киеву».

И богатыри в те поры закъручинилися, ударили челомь великому князю Владимеру и послаша к своимь конемь богатырскимь. И садятся они на кони своя добрыя богатырские, и поехали они на поле чистое. Да говорят, |20| едучи, межьду собою пословицу: «Лутчи бы намь тое срамоты приняти смерть недобрая. Се мы слыли богатыри, а се мы стали во граде Киеве сторожи. Подемь прямо ко Царюграду».

И как будут киевские богатыри от Царяграда за шестьсот верст, перееждяють они Смуглу реку, и к нимь идут встречю 12^1 человек, а на них |25| платья количьное. И приехаль к нимь Алешька Поповичь, да говорить коликамь: «Братия, колики перехожие! Даите мне платье свое каличьное, а возмите себе мое плат[ь]е богатырское». И говорит[ь] калика един за себя и за товарищев Алешьке Поповичю: «Алешька Поповичь, не дадимь мы тебе плат[ь]я своего с себя». А на колике была гуня голуба скорлату. |30| «А зовут меня, колику, Никитою Ивановичь, а роду я королевскаго». И приехал Илья Муромец да говорить коликомь: «За чьто вы с нами бранитеся в чемь, вото вамь наше плат[ь]я светлое, даите вы намь свое плат[ь]е количное». И что заговорять калики перехожие: «А се намь Илья Муромец и речи неть». И дають калики с себя свое платье с себя, а богатыри дают |35| свое платье светлое. И что изговорит Добрыня Резанец: «Почьто вы ходили, Никита, во Царьград?» И говорить Никита за себя и за товарищев: «Ходи[ли] есть мы во Царьград прямых вестеи отведати; есть ли отпуск богатырямь из Царяграда ко славному граду Киеву? Ино мы слышали, говорят все речи изменные: будут богатыри ко славному граду Киеву вскоре. |40| А в Цареграде при царе богатыри хвалятся необычно на всех руских богатыреи». И говорить товарищем[ь] своимь Илья Муромец: «Слушаите, товарищи мои! За то слово, что говорять калики, старцы прохожие; за то слуги верные складывають за государеи своих главы своя; а мы сотворимь такожде; и оставим[ь] мы свои добры кони у Смуглы реки и все свои |45| наряды богатырские». А толко с собою емлють по однои палице булатнои, и те себе взяли под пазухи под гуни себе скурлатные. Да говорять между собою, идучи, пословицу богатырскую: «Бога для, братия, ко царским[ь] речемь терпите, будите в молчании, не въсе глаголите вместе». И говорить дворянин Залешенин: «Всех у нас пуще говорить о чем[ь] ни |50| есть Алешка Поповичь: что он пиян и трезв — единаки у нево речи, и он охочь за всех бранитися».

И пришли богатыри во Царьград, и становятся они перед царевою полатою, и учали просить милостыни против окна полаты [ц]арские, стоячи, зычно велми, было слышать и самому царю Констянтину голосы каличьные. |55| И говорит царь Констянтин Тугарину Змиевичю: «Вели ко мне прислать калики перехожие: слышу я по речамь, как бы они с Руси пришли; и нам[ь] было их спросити о киевских украшениих, буде они что ведают, и они нам[ь] скажут». И пр[и]казаль царь позвать калик перехожих, и стал царь калик спрашиват[ь]: «Скажите вы, калики, старцы перехожие, ис котораго |60| вы рускаго города?» Един говорить Илья Муромец: «Вышли мы, государю, из града Киева от великаго князя Владимера». А против царя Констянтина седит Идоль богатыр[ь], ростомь велик добре необычно, а взоромь страшен. И говорит Идоль богатыр[ь]: «Каков у вас во граде Киеве богатыр[ь] Илья Муромец?» И говорит противу ево Илья Муромец: |65| «Ростомь он с меня велик, а лицемь на меня же походиль». Царь государь Констянтинь усмехнулъся. И говорить Идоль богатыр[ь]: «Не мешкая, государь, царь Констянтин, отпусти нас, не межкая, борзо ко граду Киеву; а то от калик ета речь не солгано, что таков богатыр[ь] во граде Киеве, и мы тебе приведемь во Царьград великаго князя Владимера и с ево великою |70| княгинею и всех ево богатыреи побъемь, сколько их есть во граде Киеве: учиним[ь] мы с ними сечю великую». И не стерпе Алешка Попович, а говори такову он речь: «Коли ты, Идоль богатыр[ь], приедешь к славному граду Киеву, и ты тамо тово не станешь говорить и не познаешь от Киева тем[ь] путемь, откуду еси приедешь, либо ты жив отъедешь, либо и мертв». И |75| Идоль богатыр[ь] на Алешьку осержается. И говорить дворянин Залешенин: «Царь государь Констянтин, волнои человек твоего, государь, меду напився, смело говорить, не тулится». И говорить богатыр[ь] Сухан Доментияновичь Алешьке Поповичю: «Уими, Алекъсеи, свое сердце богатырское, малешенко на малои час потерпи».

|80| И говорить Идол[ь] богатыр[ь]: «Видали ли вы, калики, у своих богатыреи во граде Киеве их добрые кони богатырские?» И говорить дворянин Залешенин: «Мы в Киеве видали по все дни добрые кони богатырские». И говорит Идоль богатырь царю Констянтину: «Царь государь Констянтин, вольнои человек, вели, государь, свои добрые кони царьские вывести |85| из своее царские конюшьни». Что изговорит царь Костянтин: «Смотрите вы, калики перехожие, таковы ли у вас добры кони во граде Киеве у великаго князя Владимера?» Что изговорить Илья Муромец: «У нас во граде Киеве у простых людеи луче шкапы етех, что вы нам[ь] кажете, а во граде Киеве на богатырских конеи прист[р]ашно и смотрить». И говорить |90| Идол богатыр[ь] царю Констянтину: «Царь государь Констянтин, вольнои он человек, вели, государь, показати добрые наши кони богатырские». И ведуть добра коня Идолова 12^1 человек на 12^1 цепях, и затем[ь] ведуть добра коня Тугарина Змиевича, и потомь ведут многих добрых конеи богатырских. И издалеча калики увидели, что добры велми кони богатырские. |95| И говорит Илия Муромец царю Констянтину: «Царь государь Констянтин, вол[ь]ные мы люди, сметь ли нам[ь] от твоеи полаты царские сверху соити на землю?» И приказаль государь Констянтин каликамь сверху на землю, и сошьли.

И говорят[ь] калики между собою, речи скрываючи: «Топерво нам[ь], |100| братия товарищи, пора пришьла. Готовите вы палицы булатные, отоимемте, братцы, и без седел добрые кони богатырские, и сядемте на них без наряду богатырсково». И как пришьли калики г добрымь конямь, и выняли калики по палице булатнои, и полетели головы татарские, и отняли себе по добру коню, и [п]обили головы татарские. И сели на кони, да поехали |105| из града вон.

А астался у них един Алешка Поповичь, а говорить царю Констянтину: «Вото мы, царь Костянтинь, у тебя во Цареграде ничего не закутили, а потому мы у тебя не все взяли добрые кони богатырские». Что изговорит государь царь Костянтин: «Что вы, что вы, калики, у меня в Цареграде |110| такои бунт учинили, а богатырских конеи увели, а татар многих побили?» Что изговорить Алешка Поповичь: «Государь царь Констянтин, что мы хотели с т[в]оими богатыри цареградскими переведатися, а что мы у тебя взяли подводы до Смуглы реки; а коли мы доедемь до Смуглы реки, сядем[ь] мы на свои добры кони, и покладемь на себя наряды богатырские, |115| и будемь мы к тебе сызнова во Царьград поклонитися».

И как калики приехали на Смуглу реку, и садилися они на свои кони добрые богатырские, и клали на себя наряды богатырские, и емлют они копя вострые. Ажьно за ними скачють богатыри из Царяграда великою погонею. И говорить Алешька Поповичь: «Стоите, государи мои товарищи, |120| малую часть даите вы мне с цареградскими богатыри переведатца». Илья уже Муромец перед ними в полуверсте. И съеждяются на поле киевские богатыри с цареградскими богатыри, и почали они промежь собя дело делати ратъное, и стали битися крепкимь боемь. И у киевских богатыреи копя приломалися, и взяли они по палице булатнои. И стал битися Илья |125| Муромец со Идоломь цареградскимь богатыремь; и сшиб Илья Муромец Идола богатыря, сшиб с коня на землю; а тех 40^1 богатыреи всех побили, а дву богатыреи живых взяли — Идола богатыря да Тугарина Змиевича. И ведут их обеих с собою ко Царюграду. И пришьли они до Царяграда.

|130| И становилися они пред царевою полатою. И говорить Илья Муромец: «Буди тебе, царю Констянтину, ведомо, потому что мы не здорили ни в чем с вами, ни чернымь волосомь во Цареграде, что мы поехали ис Киева ради похвалы твоих цареградцъких богатыреи к вамь во Цар[ь]град. А поехали мы без государева ведама у великаго князя <В>ладимера |135| и на похвалу побили твоих 40^1 богатыреи». Дають Идола богатыря царю Констянтину, а Тугарина Змиевича ведуть с собою ко славному граду Киеву, к великому князю Владимеру.

И восплачетца мать Тугарина Змиевича: «Государыни царица Елена благоверная, упроси у руских богатыреи моего сына, Тугарина Змиевича; |140| оне вам отдали Идола богатыря и отдали бы и моево сына, Тугарина Змиевича!» Что зговорить благоверная царица Елена: «Государи вы, киевские богатыри, таких у нас грозных богатыреи никогда не бывало во Цареграде и не побивали наших богатыреи. И не убеите вы для моих слез Тугарина Змиевича». И говорять руские богатыри: «Государыни царица |145| Елена благоверная! И тебе говорим[ь], да не двигнемь Тугарина Змиевича ни малым[ь] чернымь волосомь для тебе, царицы Елены благоверные. Как намь не възять, государыни, Тугарина Зъмиевича ис Царяграда? С чем[ь] намь приехати ко славному граду Киеву? И что намь сказати великому князю Владимеру?» И били челомь богатыри царю Констянтину и благовернои |150| царице Елене, и поехали они вон из Царяграда. <Ед>уть они по полю по чисто<м>у и ведут промежь собя <гро>знаго богатыря Тугари<на> Змиевича.

И как едут[ь] <б>огатыри близко ко славному граду Киеву, и выбирали у себя богатыри богатыря дворянина Залешенина ехати ко славному граду |155| Киеву к великому князю Владимеру: «А се мы богатыри, жильцы государевы. Служили мы много леть у великаго князя Владимера. Велит ли нам[ь], холопям своимь,3 свои царъские очи видети? Согрубили мы, государь, велики князь Владимер, без твоего мы слова ходили во Царьград и с недругами твоими управились». И правили речи великому князю Владимеру: |160| «Были мы в гостях во Цареграде у царя Констянтина и у благоверные царицы Елены, и убили мы у них 40^1 богатыреи, а дву живых взяли: одново мы отдали царю Констянтину во Цареграде, а другаго, государь, к тебе ведем». И приехал дворянин Залешенин в Киев к великому князю Владимеру от товарищев. И темь их государь пожаловал, велель к себе скоро |165| приехати.

И <п>риехали богатыри ко славному граду Киеву, к великому князю Владимеру, и привели они языка добраго и удалаго <г>рознаго богатыря Тугари<н>а Змиевича. И великии <к>нязь Владимер за то их <в>сех богатыреи пожаловал, даеть им[ь] за ту службу шубы соболиные под отласами |170| и по пухову колпаку. А говорит богатырям[ь]: «Рад я вас и впредь жаловать за вашу великую службу богатырскую».

И спрашиваеть велики князь Владимер Тугарина Змиевича о всех прямых вестях. Что изговорить Тугарин Змиевичь: «Что ты, государь великии княз Владимер, о всех вестях меня спрашиваешь? Все вести, государь, |175| к тебе привезли твои богатыри из Царяграда и во всех, государь, <землях> тебе вести отвед<ывают>». И в те поры биль челомь Илья Муромец князю Владимеру: «Государь, велики князь Владимер, умилосердися! Молвили есть мы слово благовернои царице <Е>лене, что нам просит[ь] у тебя, у великаго князя Владимера, Тугарина Змиевича отпусти...»...

35

СКАЗАНИЕ О КЕЕВСКИХ БОГАТЫРЕХ, КАК ХОДИЛИ ВО ЦАРЬГРАД И КАК ПОБИЛИ ЦАРЕГРАДЦКИХ БОГАТЫРЕИ, УЧИНИЛИ СЕБЕ ЧЕСТЬ

Во столном славнем граде Киеве говорит князь Владимер Всеславич киевскои своим богатырем Илье Муромцу с товарыщи: «Или то вам не сведомо богатырем, что отпущает на меня царь Костянтин из Царяграда 42^1 богатыреи, а велит им Кеев изгубити. И вы б нынеча никуды не розежалися, |5| берегли бы естя града Киева и всее моеи вотчины». Бьют челом^2 7^1 богатыреи: «Государь, князь Владимер киевьскои Всеслаевич! Отпусти нас в чистое поле, мы тебе, государю, прямыя вести отведаем и приведем тебе, государю, языка добраго; тебе, государю, славу великую учиним, и себя, государь, в честь введем и всему твоему государству похвалу великую |10| учиним и многия орды острастим». А взогорят богатыри таково слово: «Государь князь Владимер киевскои! Сторожем мы в земле не извадились жить, не доведетца нам сторожами слыть». Имена богатырем: 1^1 — богатырь Илья Мур[ом]ец, сын Иванович, 2^1 — багатырь Добрыня Никитичин, 3^1 — богатырь дворянин Залешанин серая свита, злаченые пугвицы, 4^1 — |15| богатырь Олеша Попович, 5 — богатырь^3 щата Елизынич, 6^1 — богатырь Сухан Доментьянович, 7^1 — богатырь Белая Палица, красным золотом украшена, чечьим жемчюгом унизана, посреде тоеи палицы камень — самоцветнои пламень. Да говорят богатыри таково слово: «Государь, князь Владимер киевскои Всеслаевич! Не извадились мы сторожем стеретчи, |20| только мы извадились в чистом поле ездити, побивать полки татарские; отпусти нас, государь, в чистое поле, мы тебе, государю, прямые вести отведаем или тобе приведем языка добраго». Взговорит князь Владимер киевскои: «Ои естя, богатыри, Илья Муромец с товарыщи! Не пригож вам в те поры прочь отехати, а меня вам, государя, покинути одново |25| в Киеве. А яз жду тех богатыреи с часу на час борзо х Киеву. Пригоже вам моея вотчины поберетчи».

Тут богатыри закручинилися. Идут к своим добрым коням, ударя челом великому князю Владимеру Всеслаевичю; учали на них класти седла черкаские, подтягивают подпруги шелку белово, у всех пряжи булатные, |30| красного булату перепускнаго. Да кладут на собя доспехи крепкия, емлют с собою палицы булатныя, того булату перепускнаго, и <всю> свою здбрую богатырьскую. И, всед на кони, прочь поехали из Кеева, заложили копья булатные вострыя, поехали в чистое поле. Едут по чистому полю, взговорят промеж собою такову пословицу: «Лутче бы мы тое срамоты великия не |35| слыхали, нежели мы от князя в очи такое слово слышали; хотя б мы людеи не дородились, да были бы мы богатыри не добрыя, и нас бы в Кееве сторожи стеретчи не заставливали». Говорит Илья Муромец своим товарыщем: «Государи е<ст>я мои товарыщи! Чем тех богатыреи на собя ждати х Киеву, мы поедем встречю к ним и там с ними свидимся. А сказывают, |40| что удалы добре — не по обычею, мы станем богу молитися, чтобы нам бог помощь послал на цареградцких богатыреи». А прямо идут ко Царюграду.4

Как будут 12^1 поприщь до града, перезжаючи Смугрю реку, ажно има навстречю идут 12^1 человек цареградцких богатыреи, а на них платье калицкое. |45| Приехал к ним Олеша Попович да говорит им таково слово: «Братия вы милая, калики перехожия, даите вы нам свое платье каличное, а у нас возьмите наше платье светлое». Говорит калика таково слово: «Ои еси, Алеша Попович! Али меня не знаешь, или имени моего не ведаешь, как меня зовут? Зовут меня по имени Никита Иванович, родом есми Карачевец». |50| А на каликах гуни голуба скорлату, а тер[ли]ки на них^5 камки венецкие, а палицы у них вязовые, с конца в конець свинцу налиту; а Никиты палица вся золотая.6 Приехал к ним Илья Муромец да говорит им таково слово: «За то нам, Никита, бранитися не о чем, а вам стоять не за што; вото вам платье светлое, даите нам свое платье калицкое!» Взговорит |55| Никита таково слово: «За то нам, государь Илья Муромец, стоять не за што и спору чинить не о чем!» Дают [с] собя платье калицкое, они дают с себя платье светлое. Взговорит Добрыня Никитич таково слово: «Почто, вы, Никита, ходили во Царьгород?» Говорит Никита таково слово: «Государь Добрыня Никитич! Ходили мы прямых вестеи отведывать. |60| Естли столко цареградцких богатыреи, итти ли им в Кеев город? И вести прямые неизменные: при царе богатыри похваляютца, хотят Кеев город на шити взя(ти, и) великого князя с ве(ликою) княгинею в полон ве(сти, а у)далых бога(тыреи, стан)ных люди(и, под меч всех) пр(иклонити, а злато) и среб(ро покатим телегами». Говорит в те) поры Илья Муромец: |65| «Слышите ли, мои товарыщи? За то хочю голову сложить — за государеву чашу и молитвы и за ево хлеб соль великую». Оставливают свои добрыя коня на Смугре реке и все свои сряды богатырския, по (од)нои емлют себе по була(тнои палицы) красно(го булату п)ерепусь(кно)го и ты(е несут) под гуня(ми ску)рлатными. Да говорят меж собою пословицу: |70| «Бога ради, богатыри, будте к татарским речем стерпивы». Говорит дворянин Залешанин: «Всех у нас пуще Олеша Попович, что он де пьян или не пьян, изо всех нас охоть бранитися: (тот) у нас багатырь (кручи)новат».

Пошли б(огаты)ри во Царьг(ород, а в те) поры у цар(я стол), |75| а в сто(ле подають) поесть. (Пришли бога)тыри на царев двор, и стали на земле перед красным окном, и учали просити милостины противу окна громким голосом. Каличные слышат гласы — сказали самому царю. И слыша царь Косьтяннтин гласы каличны(е), да говорит Тугарину (Зм)иевичю: «Вели позвать (кал)ик тех, по речам [кабы] русь пришла, по[пытаи] |80| их о вестях о ки(евских, што) буде они^7 ведают». Позвали калик ко царю; царь учал калик спрашивать: «Скажите вы, калики перехожие!» Учал Илья Муромец говорити: «Ходим мы, государь, от великого князя Владимера Всеслаевича киевского». Против ца(ря) сидят Идол Скоропее(вич) богатырь, а рос(том) добре, не по (обычею, меж) очима у не(го стрела ладится), |85| меж плечм(и у него болшая са)жен, оч(и у него, как чаши, а голова у него как) пивнои котел: посмотрить на него — устрашиться. Говорит царю Костянтину тако слово: «Государь царь! Волно человек попытати о вестях — о киевских богатырех, сколко у великого князя Владимера богатыреи, (и ка)ковы оне ростом, (пры)тостью». Царь у(чал калик) |90| спрашивать: «(Скажите) вы, калики пе(рехо)жия, про кеевски(х бо)га(ты)ри?». Говорит (Ил)ья (М)уромец сын Иванович: «В Кееве, государь, 32^1 богатыря — да удалы не по обычею!» Говорит Идол богатырь: «Есть ли у вас славнои богатырь (И)лья Муромец, каков он (ро)жаем^8 и каков велик ростом? (Посмот)рить де^9 на него — уст(рашит)ца. И вы |95| (пос)мот(рите) нашим бога(тырем». Гово)рит Илья (Муромец: «И ты), государь, (смотри) на меня». (Взговорит багатыр Идол Скоропеевич): «Царь государь Костянтин, не мешкаи, государь, службою багатырьскою! Отпущаи, государь, нас на Русь борзо (х Киев)у, х князю Владиме(ру, и буде)т то[л]ко то [слово]не сол<ган>о, што в Киеве (возговорят удалы богатыри), |100| и мы (тебе, государю, при)ведем (князя) Влади(мера с великою) княинею... <богаты>рем и удалым молодцом под меч поклонитым. И всем в Киеве учиним сечю великую, а злато и сребро покатим телегами. Тебе, государю, прибыл и славу добрую во вся орды, а себя в честь введем». Взяла кручина молода Олешу Поповича, да говорит Олеша Попович таково |105| слово: «Коли вы богатыри, приедите х Киеву, тогды не узнаете дороги, куды вам бежати. А станете [мо]лодцев кеевских^10 и учинете сечь великую, а покатятца головы татарския, а прольетца кровь горячая богатыреи, цареградцких богатыреи. Не пять у нас человек в Кееве, есть близко десятка человек!» Идол на него розкручинился. Говорит дворянин Залешанин: |110| «С твоего, государь, меду опился». Говорит дворянин Залешанин Олеше Поповичю: «Уими свое сердце багатырское, немошно нам тебя нажюрить, ни наговорить». Говорит Олеша Попович: «А он наших богатыреи ни во что ставит, и великого князя хулит, и Илье посмехаетца!» И Идол на него розкручинился. Говорит дворянин Залешанин: «Из ума, государь, он |115| выпиваетца!».

Говорит Идол богатырь: «Скажите, калики, про кеевских богатыреи — и каковы у них лошади удал[ы]?» И с ним говорит дворянин Залешанин: «По вся дни, государь, ведаем и лошади богатырские знаем». Говорит Идол богатырь: «Царь государь, волно человек после розпрошать. Вели, |120| государь,11 показать им свои лошади царьския». Царь велел вывести свои лошади царския. Говорят калики перехожия: «Лутче тех шкап в Кееве и простые лошади, а на богатырские лошади пристрашно посмотрить!» Говорит Идол богатыр: «Вели, царь государь, показать им наши лошади богатырские». Царь велел вывести лошади богатырские. Ведут лошади богатырские: |125| 1^1 ю лошадь ведут Идола богатыря Скоропеевича на 12^1 чепях на золотых, 2^1 ю ведут лошадь молода Тугарина Змиевича на 11^1 чепях сребряных. За теми ведут сорока дву богатыреи; а все те кони удалы добре, не по обычею; каликам полюбилися. Издалеча калики увидели, что добры, не по обычею. Говорит дворянин Залешанин: «Сверху, государь, |130| не мотчи сметить и усмотрить, и как, государь царь, сметим, и мы тебе, государю, скажем про наших богатыреи и про конеи и их храбрость окажем». И царь повелел им вытти.

Пошли калики вон от царя лошадеи смотрить. И как будут посреди двора царева и лошадеи, взговорили богатыри промеж собою такову пословицу: |135| «Смотрите, государи товарыщи, конеи, да высматриваите гораздо, было б нам, что про наших конеи царю сказать!» — «Да ужли калики высмотрили?» Взговорят калики: «Теперво, государь, высмотрили». Взговорит Илья Муромец своим товарыщем: «Теперво нам, братцы, строка пришла. Отимаите лошади багатырские, убеите татар без милости, садитеся |140| на кони без седел, на кони багатырския на добрыя!» Пришли богатыри х конем. Не птички соловьи рано в дуброве просвистали, свиснули, гаркнули багатыри багатырским голосом, да свиснули палицы булатные у Ильи Муромца с товарыщи: послетали головы татарския! Отняли себе по добру коню и, всед на кони, проч из града поехали до Смугры реки.

|145| Добрых конеи един у царя остался на дворе и тот Олеше Поповичю. Воротился Алеша пешь во Царьгород, а коня покинул на Смугре реке. Да говорит Алеша Попович царю Костянтину таково слово: «Потому мы, царь, у тебя лошади не все емлем, что хотим мы с твоими богатыри в чистом поле свидетися и их прытость увидети. И будем мы опять с твоими |150| богатыри во Цареграде». И изговоря Олеша, поехали богатыри к Смугре реке.

Да кладут на собя досьпехи крепкия и всю збрую багатырскую, емлют с собою палицы булатныя и копья вострыя. Ажно скачют из Царяграда богатыри с великою поганою силою татарскою. Говорит Олеша Попович: |155| «Государи мои товарыщи! Потерпите малехонко, даите мне поправить свое сердце богатырское. Богатырское сердце нестерпчиво, хочет и последнюю орду побити, похвалу доспети!» Свиснул, крикнул богатырским голосом: «Потерпи[те] малехонко, даите мне теперво с ними одному поправиться: хочю себе похвалу доспети, чтоб у[ви]дял царь Костянтин и дошла б наша похвала |160| до князя Владимера!» И как съезжаютца с злыми полки татарскими, и с сороки дву богатыри цареградцкими, свиснули, крикнули богатыри богатырским голосом; от свисту и от крику лес росьзтилаетца, трава постилаетца, добрыя кони на окарашки падают, худыя кони и живы не бывали. Не пти[чки] соловьи в дуброве просвистали, свиснули, гаркнули |165| руския богатыри, Илья Муромец с товарыщи. Говорит царьградцкои багатырь Идол Скоропеевич: «Государи мои товарыщи! Сердце ся у меня ужаснуло, трепещется, и голова вкруг обходит, и очима не мощно на свет глядеть: болшое нам быти побитым всем!» Взговорит Тугарин Змиевич: «Болшое нам, товарыщи, коли б смерти минутись, ли ся храбрость наша |170| преложися на тихость; не мошно руки поднять, скоро нас страсть взяла: болшо Илья Муромец сам пришел!» Напустил Илья Муромец встречю цареградским богатырем от своих товарыщев в полуверсте, и все товарыщи скоро поехали за ним. И ударилися крепко на копья булатныя, и учалися твердо бить и неподвижно; колды копья у них булатные приломалися и |175| доспехи крепкие. Збил Илья Муромец з добра коня Идола Скоропеевича, а Тугарина руками взял. А обеих богатыреи, Идола и Тугарина, живых взяли, и вьсю силу татарскую побили, и тех сорока богатыреи побили. А Идола богатыря и Тугарина богатыря — живых ведут их во Царьгород.

И ставятца перед царевою полатою. Говорит Илья Муромец своим товарыщи |180| таково слово: «Тебе, царю, ведомо было, что твоих 42^1 богатыреи побили и всю силу татарскую поганую побили, а твоих лутчих богатыреи, Идола Скоропеевича да Тугарина Змиевича, живых взяли. Да потому, царю, тебя ничем не двигнули, ни крянули ни черным волосом, что ездим мы без государскаго ведама. А похвалу есми видели твоих богатыреи: похвала |185| мужю — великая пагуба! А татар всех побили, тем на Руси не бывати. Толко, царю, теперво тебе челом бьем Идолом богатырем, чтоб ты на нас не кручинился; а Тугарина тебе государю не дадим, отвезем великому князю, с чем нам ко князю Владимеру появитися». И дают богатыри царю Идола, а Тугарина с собою емлют.

|190| Не белая лебедь воскликала, восплакалася мати Тугарина Змиевича и бьет челом благовернои царице Елене: «Государыни благоверная царицы Елена! Упрошаи ты, государыни, у русских богатыреи молода Тугарина Змиевича». Говорит благоверная царицы: «Государи естя руския богатыри, Илья Муромец с товарыщи! Таких грозных богатыреи не бывало в Цареграде, |195| не побивали наших цареградцких богатыреи, не уведите для моих слез младово Тугарина Змиевича!» Говорит Илья Муромец с товарыщи: «Государыня благоверная царицы Елена! За то тебе говорим, государыни, не двигнем Тугарина ни чем для государьскаго твоего слова; будет Тугарин в Киеве, потом тебе будет во Цареграде жив. А нелзе нам отдати богатыря^12 |200| цереградцкого, нечем нам в Киеве похвалитися, что нам сказать князю Владимеру Всеслаевичю!» Били челом государыни, прочь поехали. Ведут с собою языка добраго, Тугарина Змиевича.

Едут по полю по чистому и выбирают от себя богатыря дворянина Залешанина: «Поедь ты, дворянин Залешанин, к стольному граду Кееву: |205| ты жилец двора государева, много живешь во дворе государеве и всякои чин ведаешь. Обошли нас государю, князю Владимеру Всеслаевичю, велит ли нам он^13 свои государския очи видети: „Агрубили есмя твоему недругу — царю Костянтину благоверному, убили есмя у него со 42^1 богатыреи, а с ним татар люди многия да одново богатыря оставили во Цареграде, |210| другого тебе ведем“». Приезжал дворянин Залешанин граду х Киеву, и пошел к великому князю Владимеру Всеславичю, и справил речи от своих товарыщев, что ему наказано.

Приехали богатыри к государю Владимеру Всеслаевичю, привели языка добраго — Тугарина Змиевича, цареградцкого богатыря. Князь великии |215| Владимер Всесьлаевич почал богатыреи жаловать, дает им шубы подасамиты и чепи великия златые и сверх тово казною несметно. Да говорит князь Владимер Всеслаевич: «Да впредь вас, богатыри, рад жаловать за вашу выслугу великую и за службу богатырьскую! А ныне емлите себе, что вам надобе!»

|220| И учал князь Владимер Всеслаевич молода Тугарина Змиевича спрашивать о вестях. Зговорит Тугарин: «Что меня, государь, о вестях спрашиваешь? Князь Владимер Всеслаевич! У тебя, государя, вотчины не во всех ордах, а богатыреи твоих удалее нет и во всех землях». И как будет князь Владимер навесело, и учали потешатися. И бьет челом Илья Муромец |225| с своими товарыщи: «Государь князь Владимер Всеслаевич! Умилосердися, пожалуи нас холопеи своих! Говорила нам царицы Елена и била челом, чтоб мы заложили слово тебе, государю, о молоде Тугарине, чтоб ты пожаловал, отпустил ево во Царьгород; и молвили есмя царице Елене, чтоб нам упрошат у тебя, государя, молода Тугарина Змиевича во Царьгород. |230| А мы тебе, государю, ради впред служить, елико сила может!» Князь Владимер Всеслаевич пожаловал, отдал им молода Тугарина Змиевича, цареградцкого богатыря.14 Говорит князь Владимер Всеслаевичь: «Ои естя, мои князи и богатыри! Цареградцких богатыреи было^15 42.1 а с сими было татар людеи много, — не рат ли в поле была? А моих богатыреи |235| толко 7^1 было!»

Били ему челом богатыри, взяли молода Тугарина Зьмиевича и всклали на собя всю збрую богатырьскую, поехали во чисьто поле. И как будут на рубеже, отпускают во Царьград молода Тугарина и учали закл[и]нать, чтоб им на Русь не бывать век по веку. Да отпустили с радостью великою, |240| и простилися, и сами поехали в чистое поле.

Богатырское слово. Вовеки, аминь.

36

СКАЗАНИЕ О ТРЕХ БОГАТЫРЕХ ЗЕМЛИ СВЕТОРУСКИЕ — О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, О ИВАНЕ ПОТОКЕ, О ОЛЕШЕ ПОПОВИЧЕ

В столном граде Киеве, у великаго князя Владимира киевскаго и Всеславевича, было пированье почесное на многие князи и бояри, на силные могучие богатыри и на вся удалые молотцы. И как будет у них пир на веселие, что взговорит велики князь киевскии Всеславевичь: «Ои вы, ои еси, |5| князи бояри и силные могучие богатыри! Есть ли у меня кому служить три службы великие: хто бы ехол в землю Турскую, взял бы дани и выходы; а хто бы ехол в землю Задонскую и взял бы дани и выходы, а хто бы ехал в землю Алвицкую, взяли бы дани и выходы за тритцать лет и за три годы?»

|10| Воставает тут с места богатырскова Илья Муромец сын Ивановичь, а сам взговорит таково слово: «Свет ты государь, великии князь Владимир киевскии, что никто, государь, тебе ответу не даст: болшои хоронитца за меншаго, а у меньшаго ответу нет!» Сам взговорит таково слово: «Я, государь, поеду в землю Турскую, возму дани и выходы». Что взговорит |15| Михаила Поток Ивановичь: «А я, государь, поеду в землю Задонскую, возму дани и выходы». Что взговорит Олеша Поповичь: «А я, государь, поеду в землю Алвицкую, возму дани и выходы за 30^1 лет и за три годы».

И великому князю то слово полюбилось, наливает он кубец меду сладкова. И великому князю называются братями назваными, и с великим князем |20| прощаютца, и едут из града Киева. И как будут далече во чистом поле, меж собою слово молвили: «Ои еси вы, братцы милые, хто у нас наперед приедет до Киева, а ково после не будет, и нам ехать тово сыскивать». И, простясь, они поехали розно, всяк своим путем.

Михаила Поток Ивановичь едет подле моря синева, ажна плавает по |25| морю лебедь белая. И Михаило вынимает из налучья свои крепкои лук, ис колчана калену стрелу, убить хотел лебедь белую. И она ему провещала человеческим голосом: «Ои ты, ои еси, рускои богатыр Михаила Поток Ивановичь, не стреляи меня, лебедь белую; я по морю плаваю, лебедь белая, а пред тобою стану краснаю девицею». И Михаила не успел стрелы |30| положить в налучь крепкаго лука своего, а в колчан калены стрелы положить, ажно перед ним стала красною девицею. И Михале она полюбилася, берет ея за руки за белые, и целует ея во уста сахарные, и сажает ея на свои доброи конь. И поехол с неи в царство Задонское, и взял дани и выходы, и едет к Киеву, а лебедь белую с собою везет.

|35| И приежает Михаило в Киев град, и стоновитца на свои богатырскои двор, и пошел х князю Владимиру киевскому и Всеславевичу, а сам говорит^2 таково слово: «Свет государь, князь Владимир киевскии, от меня тебе служба заслужена, привес дани и выходы». Что в[з]говорит князь Владимир киевски: «Ои еси, Михаила Поток Ивановичь! У меня тебе золота |40| казна не замкнута, и погребы не запечатаны, и добры кони на стоиле не заперты». И подносит ему зелена вина, и запивают меды сладкими. И Михаила Поток Ивановичь бьет челом о сыру землю, сам взговорит таково слово: «Свет государь, великии князь Владимир киевскии! Ехал я возле моря синева, ажно по морю плавает лебедь белая; и вынел из налука |45| свои крепкои лук, а ис колчана калину стрелу и хотел убить лебедь белую. И она провещала человеческим голосом. И я не успел положить в налучь свои крепкои лук, а в колчан калены^3 стрелы, ажно передо мною стала красною девицею. И ныне она мне полюбилася, что лицем лепа, и привес ея во Киев град». Что взговорит таково слово великии князь Владимир |50| киевскии: «Михаила Поток Ивановичь, перепусти мне тое девицу красную». Что възговорит Михаила Поток Ивановичь: «Я тое девицу взял на синем море; ты поедь, такову ж возми; я сам с нею свенчаюся». Крестил ея и венчал владыка черниговски, а дал еи имя: Лебедь Белая, Авдотя Лихотовна. И почел с неи любезна жить. И живет с нею два годы. А охотник |55| был ездить во чисто поле тешится по месяцу, и по три, и 5.1

И поехол Михаила во чисто поле тешится ровно на два месяца. А без нево пришел купчина Золотои Орды с товары заморскими. И пошла Михаилова жена заморских товаров смотрить. И увидел купчина Золотои Орды красоту лица ея, и почел разпрашивати: «Чья де та жена, как ея |60| зовут по имени?» И почали ему люди разказывать: «Та де жена богатыря светорускова Михаилы Потока Ивановича». Купчина почал продавать товары наскоре, едет во свою землю и почал пити и сети и веселитися.

И как будет в Золотои Орде, и почал расказывать царю Кощею: «Сколко де я, государь царь Кощеи, не ежживал по иным землям купчиною |65| 30^1 лет и три годы, а такои прекраснои жены не видывал, как есть в Киеве у богатыря светорускова у Михаилы Потока Ивановича жена Лебедь Белая — лицем золо красна».

И почел царь Кощеи собиратися со всею силою, и собрав^4 силу сорак тысещь, и пошел под Киев град, и Киев осади накрепко. Посылает посланика |70| своего к великому князю Владимеру киевскому: «Ои еси, князь Владимир киевски! Отдаи мне Михаилову жену Лебедь Белую, и мы от Киева проч поидем; а буде ты не отдаш нам ея, и мы Киев град взятьем возмем». И великии князь взговорит таково слово: «Ои еси вы, граждане и все мужики киевленя, думаите да не продумаитесь! Отдават ли Михаилову |75| жену или нет? Топерева у нас в Киеве богатыреи не лучилось, некому выехать против силы Кощевы». Что взговорят мужики киевские: «Свет государь, великии князь Владимер киевски! Доселева в Киеве граде Михаиловы жены не бывало, и царь Кощеи под Киев град не прихаживал, и Киева накрепко не осаживал; отдадим Михаилову жену!»

|80| Ажно едет ис поля Михаила Поток Ивановичь, скачет чрез стену каменную, становитца на свои богатырскои двор. Встречает ево Лебедь Белая, сама взговорит таково слово: «Свет Михаила Поток Ивановичь! Пришел под Киев град царь Кощеи Золотои Орды, а с ним силы 40 000,1 а просит меня ис Киева, и мужики киевские придумали отдать мене». Что взговорит Михаила |85| Поток Ивановичь: «Собаки мужики киевленя! Зделялися бы они о своими женами и дочерми. А я сам за свою жену стану битися с погаными во чистом поле». И садится он на свои доброи конь, и едет во чисто поле, и побивает силу Кощееву, и Кощеи царь одва сам десят ушел в свою землю. А Михаила Поток Ивановичь нача пити и ясти и веселитися. И |90| живет он без выезду ровно 3^1 месяца. А товари[щи] его еще в Киев град не приехали.

И поехал Михаила во чисто поле тешится ровно на три месяца. А без нево царь Кощеи собрал силы 60 000.1 И Киев град осадил накрепко, и посылает посла своего к великому князю Владимеру киевскому: «Ои еси, |95| князь Владимер киевскии, отдаи ты мне Михаилову жену Лебедь Белую, и мы от Киева прочь поидем; а буде не отдаш Михаиловои жены, и мы Киев град взятьем возмем, а людеи всех в Киеве вырубим, а жен и детеи в полон возмем. А тебе князю живу очи вынем». Что взговорит великии князь Владимир киевски: «О еси вы, мужики киевляне, думаите да не продумаитесь! |100| Отдават ли Михаилову [жену], или нет?» Что взговорят мужики киевляне: «Свет государь, великии князь Владимер киевскии! Доселева есми в Киеве Михаиловои жены не было, и царь Кощеи под Киев град не прихаживал, и Киева накрепко не осаживал, и тебе тое кручины не было: отдадим Михаилову жену!»

|105| А тово оне не ведают, что Михаила бьется третеи день. И побил силу Кощееву, и Кощеи царь одва сам шест ушел во свою землю.5

Михаило побил силу Кощееву и едет на свои богатырскои двор. И встречают ево люди дворовые, а сказывают вести недобрые, что Лебедь Белая переставилась. И тут Михаило закручинился, что нихто ево не |110| встречает и за руки не принимает и во уста ни целует. И идет во отхожую горницу, где жила жена ево, — ажно лежит мертвая жена ево, покрыта камкою белою. И почал Михаило прощатися, а сам взговорит таково слово: «Помню я сам, что у меня с тобою молвлено».

И велел могилу выкопать и гробницу класть каменную, что двум человеком |115| сидма^6 сидеть, и лежма лежать, и стоима стоять.

И зовет на погребение князя Владимера и владыку черниговскаго, и князеи, и бояр. И они пожаловали, пришли на погребение, князь Владимер киевски и владыко черниговски, и князи, и бояри. И почел класть Михаила Поток Ивановичь свою жену Лебедь Белую, а сам с нею жив ложится. |120| Что взговорит князь Владимер киевскии, и владыко черниговски, и князи и бояри, и вси киевляне: «Где то слыхано, чтобы живые ложилися с мертвыми? А ты жив ложисся для жены своея! Наидем мы девок в Киеве. Захош боярскую, или княженскую, или девку посацкую, — такова ш тебе жена будет». И Михаило взговорит таково слово: «Знаите вы |125| всяк себя, закапываи, не мешкаите». И велел великии князь накладывать досками дубовыми, засыпаите песками желтыми, над могилою ставили сторожу крепкую: «Как Михаило скуча станет кричать громким голосом, — и вы выпускаите ево из могилы вон». И похороня ево, по домам пошли.

|130| И бысть Михаила день до вечера. И как будет о полуночи, ажно пришла змея лютая, гробницу проела и посла во гробницу дву змиенков, и змиенки нача Лебедь Белую ссать за груди белые. И Михаило ухватил дву змиенков и почал рвать надвое. И змия ему провещала человеческим голосом: «Ои еси, Михаила Поток Ивановичь! Не рви моих змиенков, а я тебе принесу |135| живои воды и мертвои». Что взговорит Михаила Поток Ивановичь: «Поди, змия лютая, принеси мне живои воды». Пошла змия лютая, принесла живои воды. И Михаила Поток Ивановичь нача рвать змиенков в малые крошки, и нача покроплять водою свежею, — и змиенки ожили. И покропляет водою Михаила жену свою, — и жена ево бутто от сна востала. |140| И он змиенков отпустил, а сам засвистал громким голосом, и караульщики все попадали, и почали разкапывать. И идет Михаило из могилы, и ведет за руки жену свою. И тут караулщики удивилися, что была Михаилова жена мертвая, а ныне Михаило оживил ее. И почал пити и ясти и веселитися любезно. И живет с нею ровно два годы. А товарищи |145| ево еще в Киев не приехали.

И поехал Михаило во чисто поле тешится равно на пять месяцов. И без нево пришел царь Кощеи Золотои Орды, а с ним силы 100 000.1 И пришел под Киев град, и Киев осадил накрепко, и посылает посланника своего к великому князю Владимиру киевскому: «Ои еси, великии князь |150| киевскии! Отдаи мне Михаилову жену, и мы от града отедем прочь; а буде не отдаш, и мы Киев град осадим накрепко, а людеи всех вырубим, а жен и детеи в полон возмем. А тебе, великому князю, очи вынем живу!» Что взговорит великии князь Владимир киевскии Всеславевичь: «Ои еси вы, князя и бояря и все мужики киевленя, думаите, да не продумаитесь! Отдават |155| ли Михаилову жену или нет? А топерева у нас в Киеве богатыреи не лучилося, некому выехать против силы Кощеевы! А Михаила сердит приедет, станет побивать мужиков киевских!» Что взговорят князи и бояря и все мужики киевлене: «Свет государь, великии князь Владимер киевскии! Доселева, государь, в Киеве Михаиловои жены не бывало, и царь Кощеи |160| под Киев град не прихаживал, и Киева накрепко не осаживал: отдадим Михаилову жену царю Кощею Золотои Орде! А Михаилу дадим выбирать во всем граде Киеве, где хощет, там и возмет; хоть кнеиню, хоть боярскую, хоть девку посацкую, — такова ж ему жена будет». И взяли Михаилову жену за руки белые, и надевают на нее платье драгоценное, и повели к царю |165| Кощею Зо[ло]тои Орде. И царь Кощеи стал светел и радостен. Сам возговорит таково слово: «Спасиба де князю Владимиру и всем киевлянем, что отдали мне Михаилову жену руками; а мне было не видать Михаиловои жены, что ушеи своих, а сколко было^7 не стоять под Киевом, а отитти было и обешчещену». А сам пошол от Киева прочь во свою землю. Ажно |170| приехол ис поля Михаила Поток^8 Ивановичь, и едет он на свои богатырскои двор, и встречают ево люди дворовые, а сказывают вести недобрые, что отдали жену ево руками киевляне царю Кощею Золотои Орде. И тут Михаило закручинился. И ездит он по граду Киеву, а сам говорит громким голосом: «Собаки мужики киевляне! За что отдали жену мою верную неверному |175| царю Кощею Золотои Орды? Управлюся я с вами опосле!» И поехол Михаило во чисто поля.

А Кощеи ушел от Киева ровно за 30^1 верст. И догнал царя Кощея; ажно царь Кощеи на стану стоит и почив держит. А сам взговорит таково слово: «Свет моя милая Лебедь Белая, Авдотья Лихотовна, жила ты во |180| граде Киеве, тогда слыла жена богатырская, а и слыла боярская, а ныне станешь слыть царицею Золотои Орды». И она на то слово прелстилася. И увидела ж — Михаило идет ко белу шатру, сама возговорит таково слово: «Свет государь Михаила Поток Ивановичь! Рада тебя увидела; не хочю жить у невернова Царя Кощея |185| Золотои Орды, хочю жить у тебя, богатыря светорускова. Возми меня во Киев град по прежнему!» Подносит ему питья пьянова. Испивает з дороги Михаило питья пьянова и ложится спать у бела шатра. И почела будить Лебедь Белая царя Кощея Золотои Орды: «Востань, государь, вот пришел недруг твои Михаило Поток Ивановичь, предаи ево злои смерти во чистом |190| поле». Что взговорит царь Кощеи: «Прямая ты собака безверная, мне Михаила Поток какои недруг? Дважды меня наехал во чистом поле, в беле шатре соннова, се меня не предал смерти скорые! Ты как хочеш сама с ним». И велел прибрать ружье богатырское и палку железную, а сам поехол во свою землю, а Белую Лебедь с собою ж взял.

|195| А Михаила спал два дни и две нощи и на утрие пробужается: ажно нет у нево ружья богатырскова, ни палки железные, один стоит ево доброи конь, и тот был далече во чистом поле. И садится Михаила на свои доброи конь, и доезжает царя Кощея Золотои Орды; ажно царь Кощеи на стану стоит и опочив держит. Идет Михаило ко белу шатру. И увидела ево Лебедь |200| Белая, встречает она ево во беле шатре, сама возговорит таково слово: «Свет Михаила Поток Ивановичь, рада тебя увидела, что ты мое девство разтлил! Не хочу жить у невернова царя, хочю жить у тебя, богатыря светорускова. Возми меня с собою во Киев град!» И тут Михаило задумался, а опосли воспокается: «Хощет со мною жить по старому!» И подносит |205| ему питья пьянова, испивает з дороги Михаила Поток, ложится спать у бела шатра. И она почала будить: «Востань, государь, царь Золотои Орды! Пришел недруг твои Михаила Поток Ивановичь, предаи его злои смерти, аз де не предаш злои смерти, и он тебя предаст злои смерти во чистом поле». Что возговорит царь Кощеи Золотои Орды: «Мне Михаило какои |210| недруг? Двожды наехал меня во чистом поле соннова в беле шатре, се не предал смерти! Как хочеш сама с ним». И Лебедь Белая снимает с правои руки берчат рукав, и завивает Михаилу очи ясные, и ударила ничь рукою: «Лежи ты, Михаила Поток Ивановичь, во чистом поле каменем». И Михаило вес окаменел. А сами поехали в Золоту Орду.

|215| Ажно приехали в Киев град Михаиловы товарищи, идут наскоре к великому князю Владимеру, бьют челом о сыру землю, сами возговорят таково слово: «От нас тебе, государь, службы заслужены, привезли дани и выходы». И великии князь подносит зелена вина, и запивают меды сладкими. И почали распрашивать про Михаилу Потока Ивановича. И киевленя |220| нача расказывать, как привес дани и выходы и как привес Лебедь Белую, и как крестил ея, и как за себя женою взял, и как без нево трижды приходил царь Кощеи Золотои Орды, и как Михаила силу Кощееву побил, и как киевляне отдали жену ево Лебедь Белую, и как Михаило в погоню погнал.

|225| Что возговорит Илья Муромец: «Поедем, Олеша Поповичь, брата Михаилы сыскивать!» И садятся на свое добрые кони, и едут далече во чисто поле. И приежают х белу каменю, ажно у белова камени стоит калика прохожая, риза на неи земли сарочинские, а клабук земли греческие, подсумок у калики бархатнои, вышит золотом волоченым, а посох у калики |230| рыбеи^9 зуб. Что взговорит калика прохожая: «Ои еси, богатыри светоруские, поидите ко мне хлеба есть». Что возговорят богатыри светоруские: «Скажи нам, калика прохожая, про царство Кощеево и про Михаилу Потока Ивановича». И стали они хлеба есть. Поетчи хлеба, стали опочив держать, и спали два дни и две нощи. Наутрие пробуждаются. Калика |235| прохожая нам возговорит таково слово: «Братцы, богатыри светоруские, ночесь мне мало спалося, много виделось, кабы от сего камени отмеревши три лактя, на восточную сторону лежит казна несметная!» И поехали ямы рыть, и нашли казну несметную. И почел калика казну делить начетверо. Что возговорят руские прохожие богатыри: «Что ты, калика, делиш казну |240| начетверо?» Ответ держит калика прохожая: «Кто де сеи камень вподымет и бросит черес себя, тому четвертои жеребеи». Илья поднел камень в груди, а Олеша поднел толка в поес, а калика вподнел и бросил черес себя, а сам невидим бысть, а ис тово камени выскочил Михаила Поток Ивановичь. «Спал, братец, долго во чистом поле. Спат было тебе долго и |245| не пробудится, разбудил тебя Михаила арханьел небесных сил». И почел им расказывать, как ехол возле моря синева и как привес дани и выходы наскоре, и как наехол Лебедь Белую, и как крестил ея, и как за себя женою взял, и как трижды приходил царь Кощеи, и как его обратила Лебедь Белая белым каменем. Что возговорят ево товарищи: «Поедем, братцы, во |250| царство Кощеево, Лебедь Белую убьем, а царю Кощею живу очи вынем».

И поехали под царство Кощеево. Что взговорит Михаила Поток Ивановичь: «Постоите, братцы, во чистом поле, а я один с Кощеем управлюся». И поехал во царство Кощеево. И увидела ево Лебедь Белая, мечется наскоре: «Рада тебя увидела, Михаило Поток Ивановичь! Не хочу |255| жить у невернова царя Кощея Золотои Орды, хощу жить у тебя, богатыря светорускова, возми меня во Киев град по прежнему!» Подносит ему зелена вина. И испивает Михаило з дороги питья пьянова, и ложитца спать во тереме. Ажно пришел царь Кощеи. Стала Лебедь Белая тешится, в шахматы |260| играть. И она ему возговорит таково слово: «Государь ты мои Кощеи, вот пришел недруг твои Михаило Поток Ивановичь, — предаи ево злои смерти!» Что возговорит царь Кощеи: «Как хочеш сама с ним». И она велела ево снести в ызбу поваренную и приковать к стене накрепко. И сидит Михаило до вечера. Как будет о полуночи, ажно пришла к нему |265| дочь царя Кощея Золотои Орды, Ганка Кощеева; сама, глядя на нево, прослезилася: «Видиш ли, Михаило, что над тобою делает жена твоя?» И что взговорит Михаила Поток Ивановичь: «Ои еси ты, дочь царя Кощея Зо[ло]тои Орды, Ганка Кощева, подаи ты мне палку железную и все оружие богатырское, а я тебя за себя в жену возму».

|270| И засвистал Михаила Поток Ивановичь своим богатырским голосом. Ажно мечутся ево товарищи Илья Муромец да Олеша Поповичь и побивают силу Кощееву, а Кощею царю живу очи вынули, а Лебедь Белую привя[за]ли г добру коню за хвост и опустили далече во чисто поле. А казну взяли несметную, а и Ганку, дочь Кощееву, с собою взяли.

|275| И поехали в Киев град. И нача жить лучше прежнево, пити и ясти и веселитися. Тут конец трем богатырем земли руськие и града Киева.

37

ПОВЕСТЬ О КНЯЗЕ ВЛАДИМЕРЕ КИЕВЪСКОМ И О БОГАТЫРЯХ КИЕВЪСКИХ, И О МИХАИЛЕ ПОТОКЕ ИВАНОВИЧЕ, И ЦАРЕ КАЩЕЮ ЗАЛАТОИ АРДЫ

В славном граде Киеве, у великава князя Владимера киевъскава Всеславъевича, было пированье великое на многие князи и бояры и сильныя могучия богатыри. Как будет у них пир навеселе, что зговорит великии князь Владимер киевъскии: «Ои еси, князи и бояры и сильныя и могучия |5| богатыри! Есть ли кто у меня служить три службы великия: хто бы ехал в землю Турскую, взял бы дани и выходы; хто бы ехал в землю Задонскую, възял бы дани и выходы; хто бы ехал в землю Алевицкую, възял^1 бы дани и выходы за тритъцат лет и за три годы?»

Воставал из места славнаи богатырь Илья Муромец, а сам зговорит |10| такаво слово: «Свет государь, великии князь Владимер киевъски, и князи и бояры, и силныя могучия богатыри! Что нихто ответу не даст? Болшои за меншова, а у менших ответу нет». Сам зговорит слово, похваляючис: «Свет государь, великии князь Владимер киевъскии! Я поеду в землю Турскую, возму дани и выходы». Что зъговорит Михаила Поток Ивановичь: |15| «Свет государь, великии князь Владимер киевъскии! Я поеду в землю Задонскую, возму дани и выходы». Что зговорит Алеша Поповичь: «Свет государь, великии князь Владимер киевъскии! Я поеду в землю Алевитцкую, возму дани и выходы за тритцат лет и за три годы».

И те речи великому кънязю полюбилися, подносит им чары зелена вина, |20| и запивают меды сладкими, и с великим князем прощаютъца. И называютъца братьями назваными, и садятъца на свои добры кони, и едут из града Киева. И меж сабою такаво слово молвили: «Братъцы милыя, хто у нас наперед приедет до Киева, а каво не будет опосле, и нам ехать таво сыскивать». А сами поехали нарозно, всяк своим путем.

|25| Михаила Поток Ивановичь поехал возле моря синева, ажно по морю плавает лебяд^2 белая. И Михаила вымает из налучи свои крепкои лук и ис колчана колену стрелу, и хочет убить лебяд белую. И она ему провещитца человеческим голосом. «Свет государь, Михаила Поток Ивановичь, не стреляи меня, лебяди белыя; я по морю плаваю лебедю, а перед табою^3 |30| стану краснаю девицаю». И Михаила не успел в налуч положить крепка лука и в колчан колены стрелы, ажно перед ним стала краснаю девицаю. И Михаилу она полюбилася, и берет ея Михаила за руки белыя, и цалует во уста сахарныя, и сажает на свои доброи конь, и взял дани и выходы, и едет ко граду Киеву, а белую лебяд с собою же взял.

|35| И приехал до Киева, становитъца на свои богатырскои двор и идет ко князю Владимеру, а сам зъговорит такаво слово: «Свет государь, великии князь Владимер киевъскии, от меня тебе служба заслужена, привез дани и выходы наскоре». Что зговорит князь Владимер киевъскии: «Свет Михаило Поток Ивановичь! Тебе у меня за службу залата казна не запечатана и |40| кони на стоиле не заперты». И Михаила бьет чалом о сыру землю. И подносит ему чары зелена вина, и запивают меды сладкими.

И Михаила зговорит такаво: «Свет великии князь Владимер киевъскии! Ехал я возле моря синева, ажно по морю плавает лебяд белая; и я вынял из налучи свои крепкои лук и ис колчана колену стрелу, и хотел |45| убить лебяд белую. И она мне провещитца человеческим голосом: „Свет Михаила Поток Ивановичь, не стреляи меня, лебяди белыя; я по морю плаваю лебедю, а перед табою стану краснаю девицаю“. И я не успел в налуч положить крепка лука и в колчан колены стрелы, ажно передо мъною стала краснаю девицаю. И мне она полюбилас, и я привез ея во Киев |50| град». Что зговорит великии князь Владимер киевъскии: «Свет Михаила Поток Ивановичь, перепусти мне тое девицу красную». Что зговорит Михаила Поток Ивановичь: «Я ее, государь, тое девицу взял за саблею, я сам с нею свенъчаюся». И крестил ея, и венчалъся с нею, и венчал их владыко черниговскои, и дал еи имя: Белая Лебяд, Авдотья Лиховидовна. И почал |55| с нею любезна жить. И живет с нею^4 два годы. А охотник был Михаила ездит во чисто поля тешитца по два месяца, и по три, и по пяти.

И поехал во чисто поля Михаила тешитца^5 на два месяца. И без нево пришол купчина Залатои Арды с тавары заморскими. И прослышала Михаилова жена про купчину, что пришол с тавары заморскими, и пошла Михаилава |60| жена смотрить таваров заморских. И увидел купчина красату лица ея, и почал разпрашивать киевлен: «Чья де то жена и как завут ея по имяни?» И киевленя ему сказали: «То де жена богатыря святорускова Михаилы Потока Ивановича». И тут купъчина почал тавары продавать наскоре, и поехал во свою землю.

|65| И как будет в Залатои Арды, и почал расказывать царю Кащею: «Свет государь, царь Кощеи Залатои Арды! Сколко де я ни езживал по иным землям купчинаю уже тритцат лет, а такои прекраснаи не видывал, как ест во граде Киеве у богатыря святорускова у Михаилы Потока Ивановича жена Лебяд Белая, Авдотья Лиховидавна — лицом зело красна».

|70| И тут почал царь Кощеи збирать воиска, и собрал воиска сорок тысячеи, и пошол под Киев град, и Киев осадил накрепко. И посылает послалнника...6

«...Потока Ивановича, и царь Кощеи от Киева прочь поидет». Ажно едет ис поля Михаила Поток Ивановичь, едет на свои богатырскои двор. |75| Встречает ево Белая Лебяд, Авдотья Лиховидавна, примает ево за белы руки и цалует ево во уста сахарныя, сама зъговорит такаво слово: «Свет государь, Михала Поток Ивановичь! Пришол под Киев град царь Кощеи Залатои Арды и Киев [осадил] накрепко и просит меня ис Киева, и киевленя придумали отдать меня». Что зговорит Михаила Поток Ивановичь: |80| «Сабаки мужики киевленя! За что ссужаютъца чюжими женами? Зделялися бы своими женами и дочерми. А я за свою жену умею и сам стоят и битъца с погаными во чисте поле». И садитъца на тои доброи конь, и едет во чисто поля, и побивает силу Кащееву, а Кащеи ровна сам шост ушол во свою землю. А Михаила, побив силу, приехал в Киев град на свои |85| богатырскои двор и стал з жено[ю] пить и есть и тешитца.5 И живет з жаною два годы без съезду.

И поехал во чисто поля тешитца ровна на три месяца. И без нево пришол царь Кощеи, а с ним силы шестьдесят тысячеи. И Киев осадил накрепко, и сылает послалника к великому князю Владимиру: «Ои еси, великии |90| князь Владимер киевъскии Всеславъевичь! Отдаи мне Михаилову жену, и я от Киева прочь поиду; а будет ты не отдаш мне Михаилову жену Потока Ивановича Белую Лебяд, Авдотью Лиховидовну, а будет ты не отдашь мне ея, и я Киев град взятем возму, а людеи твоих в Киеве всех в Киеве вырублю, а жон и детеи в полон возму». Что зговорит великии |95| князь Владимер киевъскии Всеславъевичь: «Ои еси, киевленя все, гражаня и мужики киевъленя, думаите да не продумаитес! Отдавать ли Михаилову жену Потока Ивановича Белую Лебяд, Авдотью Лиховидовну, или нет?» Что зговорят гражаня и мужики киевленя: «Свет государь, великии князь Владимер киевъскии Всеславьевъчь! Доселева в Киеве Михаиловы |100| жены не бывало, и царь Кощеи под Киев не прихаживал, и Киева накрепко но осаживал, тебе, государю, такои кручины не бывало: отдадим Михаилову жену Белую Лебяд, и царь Кощеи от Киева прочь поидет!»

А таво не ведают, что Михаила бьетца с погаными во чисте поле уже третеи день. И побил силу Кащееву, и всево Кащеи сам четверт ушол во |105| свою землю, в Залату Арду.

«Повесть» о Михаиле Потоке.

Лист 138 сборника ГПБ, O. XVII. 44 (№ 37 наст. изд).

А Михаила, побив силу, и едет х Киеву наскоре; скачет через стену горадавую и станавитца на свои богатырскои двор. И нихто ево не встречает, и за руки не примает, и во уста не цалует. Встречают ево люди дворовыя, сказывают вести недобрия, что жена ево переставилас. И тут Михаила |110| закручинился, идет на свои богатырскои двор терем. И приходит в отхожую горницу, где жила жена ево, — ажно лежит мертва жена ево, покрыта камкою белою. И Михаила почал цалавать мертвую жену свою, а сам зговорит такаво слово: «Помню я и сам свое слово, что у меня с тобою молвлено и заправано: хто наперед умрет, а хто останетца, — и таму |115| живу в могилу иттить».

И велел грабницу делать каменную, чтобы двум человеком сидма сидеть, и лежма лежать, и стоима стоять.

И завет на погребане князя Владимера, и князи и бояры, и владыку чернигавскова, и сашлися на погребане князь Владимер, и князи и бояры, |120| и силныя могучия богатыри, и владыка чернигавъскои. И почал Михаила во грабницу класть жену свою, и сам с нею жив ложится.7 Что зговорят князи и бояры и все киевленя: «Нигде, скать, таво не слыхоно, не токмо видено, чтоб живыя лажилися с мертвыми. А ты, Михаила, жив лажишся в могилу для жаны своеи! Наидем мы в Киеве, захош княиню, или боярыню, |125| или девку посацкую, — такава ж тебе жена». Что зговорит Михаила Поток Ивановичь: «Знаи де всяк сам себя, закапываите, не мешкаите!» Что зговорит князь Владимер киевъскои Всеславъевичь: «Накладываите досками дубовыми, насыпаите песками жолтыми, а над могилою поставте старожу крепкую: как Михаилу скучитъца, станет кричать громко |130| голосом, — выпускаите ево на волнои свет, не мешкаите». Похороня ево, все пошли нарозно, по домом пошли.

И Михаила Поток Ивановичь сидит в могиле з женою мертвою день до вечара. И как будет о полуночи, ажно пришла ко грабнице змея лютая, и грабницу каменную проела, и пустила во грабницу двух змеенков лютых, |135| и змеята учали Лебяд Белую ссать за груди. И Михаила ухватил змеенъков, и почал р[в]ат надвае. И провещитца ему змея лютая: «Свет государь, Михаила [По]ток Ивановичь! Не рви моих змеенков маленких, я принесу тебе мертвои и живои воды». И Михаила зговорит такаво слово: «Поди, змея лютая, принеси мне живои воды». И пошла змея лютая, принесла |140| ему живои воды. И Михаила почал рват змеенков на крохи, и покрапъляет их живою водою, — и змеята ожили. И Михаила покъропляет мертвую жену свою, — и жена ево бутто от сна пробудилася. И Михаила засвистал громко голосом, и караулщики попадали; и тут послышали соседи ближния, и почали могилу разкапывать. Ажно идет из могилы Михаило и ведет |145| за руку из могилы жену свою. И тут сошлися к могиле люди многия, и все они дивуютъца, что была мертва жена Михаилова, а Михаила оживил ея. И почал с нею любезна жить, лутче старова. И живет з женою без съезду ровна три годы. А таварыщи ево еще до Киева не приехали.

И поехал Михаила во чисто поля тешитца ровна на пять месяцов. |150| А без нево пришол царь Кощеи Залатои Арды, а с ним силы сто тысячеи.

И Киев град осадил накрепко, посылает посланъника к великому князю Владимеру киевъскому Всеславъевичю: «Ои еси, князь Владимер киевъскои! Отдаи мне Михаилову жену, и я от Киева прочь поиду; а будет ты не отдаш ея, и я Киев град вес выпленю, а людеи всех в Киеве вырублю, |155| а жон и детеи в полон возму. А тебе, царю, живу очи вытравълю! А будет ты отдаш мне Михаилову жену Потока Ивановича Лебяд Белую, Авдотью Лиховидовну, и я от Киева прочь поиду». Что зговорит великии князь Владимер киевъскои Всеславъевичь: «Ои еси, князи и бояры...».8

«...он меня двожди наехал в беле шатре во чисте поле соннова, се не |160| предал мне смерти съкорыя! Как хош сама с ним». И велел у нево побрать ружье богатырское и палку железную, а сам поехал во свою землю в Залатую Арду, а Белую Лебяд с сабою же взял.

А Михаила спал ровна три дни и три ночи и на утрея пробуждаетца: ажно нет у нево ружия богатырскова, ни палки железныя, — один стоит |165| ево доброи конь, и тот был далеча во чисте поле. И тут Михаила закручинился, садитца на свои доброи конь, и поехал далеча во чисто поля, и доезжает царя Кощея невернова; а царь Кощеи на стану стоит, опочив держит с Белою Лебядыо. Что зговорит Михаило Поток Иванович: «За что де побивать воиска безвинное!» И поехал прямо к белу шатру. И увидела его |170| Лебяд Белая, въстречает ево у бела шатра, сама зговорит такавы речи: «Свет Михаило Поток Ивановичь, богатырь земли святоруския! Не хочю я жить у невернова царя Кощея Залатои Арды, хочю жить у тебя, богатыря святорускова. Возми меня во Киев град по прежнему!» И подносит ему питья пьянова. И тут Михаило задумался: «А вот да баба, вот подлая! |175| Хочет со мною жить по старому!» И испивает з дороги питья пьянова, и лажитъца спать в беле шатре. И она начала будить своево любовника: «Востань, государь, царь Кощеи Залатои Арды! Пришол недруг твои Михаило Поток Ивановичь, предаи ему смерти скорыя. А будет ты не предаш ему злую смерть, и он тебе самому предаст злую смерть во чисте |180| поле». Что зговорит царь Кощеи: «Прямая ты неразумная, из злых жен первая! За что мне Михаилу предать смерти скорыя? Он меня двожди наехал во чисте поле в беле шатре соннова...»...

38

СКАЗАНИЕ О ТРЕХ БОГАТЫРЯХ — ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, МИХАИЛЕ ПОТОКЕ ИВАНОВИЧЕ И АЛЕШЕ ПАПОВИЧЕ

Во славном граде Киеве, у великаго князя Владимера киевскаго, было пированье почестное на многия князи и бояры и силныя могучия богатыри. И како будет пир навеселе, говорит Владимер князь: «Ои еси, князи и бояры и силныя могучия богатыри! Ест ли кому у меня сслужить три |5| службы великия: кто бы ехал в землю Турскую, взял бы дани выходы; кто бы ехал в землю Задонскую, взял бы дани и выходы; кто бы ехал в землю Олевицкую, взял бы дани и выходы за тритцать лет и за три годы?»

И встал славнои богатырь Илья Муромец, и говорит таково слово: |10| «Свет великии князь Владимер Всеславьевичь киевскои и вы, князья и бояря и силныя могучия богатыри! Хто куды едит?» И на то никто ответу не дает: большои за меншова, а меншои за болшова хоронитца. И говорит таково слово: «Свет государь, великии князь Владимир киевски Всеславьевичь! Я поеду в землю Турскую, возму дани и выходы». Что |15| говорит Михаила Поток Ивановичь: «А я, государь, поеду в землю Задонскую, возму дани и выходы». Что зговорит Алеша Поповичь: «А я, государь, поеду в землю Алевицкую, возму дани и выходы за тритцать лет и за три года».

И те речи великому князю полюбилися, падносит им чары зелена |20| вина, запивают меды сладкими. И называются с великим князем братьями назваными, и с великим князем прощаются, и едут из града Киева. Садатца на свои добрыя кони, а сами говорят таково слово: «Братцы милыя, кто у нас наперед приедет в Киев град, а кого не будет, и нам не^1 ехать тово сыскивать». И поехали нарозно, всяк своим путем.

|25| Михаило Поток Ивановичь поехал возле моря синева и видит, что плавает лебедь белая. И Михаила вынимает из налучья свои крепкои лук, хочет убить лебедь белую. И она ему провещает человеческим голосом: «Свет государь, Михаила Поток Ивановичь, не стреляи меня, лебедь белую; я по морю плаваю лебедью белою, перед тобою стану красною девицею». |30| И Михаило не успел положить лука в налучье и в калчан колену стрелу, и она перед ним стала красною девицею. И Михаиле она полюбиласа, берет ея за руки белыя, целует во уста сахарныя, и сажает на свои доброи конь, и взял дани и выходы, и поехал в Киев град, а дал еи имя Белая Лебедь, Авдотья Михаиловна.

|35| И взял ея с сабою в Киев град, и становитца на свои богатырскои двор, и идет ко князю Владимиру киевскому, и бьет челом великому князю Владимеру о сыру землю, и говорит ему таково слово: «Привез я, государь, из земли Задонския дани и выходы за тритцать лет и за три годы». И говорит ему князь Владимир киевски: «Тебе у меня, Михаило, золота |40| казна не запечатана и кони не заперты». И еще Михаила говорит таково слово: «Свет государь, князь Владимер! Ехал я возле моря синева, ажно по морю плавает лебедь белая; и вынимал я из налучья своего крепкои лук, хотел убить лебедь белую. И она мне провещала человеческим голосом, и говорит таково слово: „Не стреляи меня, Михаило Поток Ивановичь, |45| лебеди белыя; я по морю плаваю лебедью белою, а перед тобою стану красною девицею“. И я не успел положить в налучья колену стрелу, и она передо мною стала красною девицею. И мне она полюбиласа, и я крестил ея». И говорит великии князь Владимер Киевскои: «Уступи мне ее, Михаила Поток Ивановичь!» И говорит Михаила Поток, что «я, государь, |50| тое девицу взял за вострою саблею, понеже ты и сам известен, что я крестил ея и с нею венчалса, и венчал нас владыко черниговскои». И Михаила почел с нею любезно жить, и живет с нею два года. И охочь был Михаила тешитца в чистом поле месяца по два, по три и по пяти.

И поехал Михаила тешитца на два месяца. И без него пришел в Киев |55| град купчина Золотои Орды с товарами заморскими. И вышла Михаилова жена смотреть товаров заморских. И увидел купчина красоту лица ея, учел спрашивать: «Чья эта жена?» И стали ему сказывать: «Эта жена богатыря светоруского Михаила Потока Ивановича». И купчина почел товары продавать наскоро, и едит во свою землю.

|60| И приехавши, почел расказывать царю Кощею неверному: «Сколко де я не езживал по разным землям купчиною тритцать лет, а такои прекраснои девицы не видывал, а ныне видел я во граде Киеве у богатыря светоруского Михаила Потока Ивановича жена Лебедь Белая, Авдотья Ивановна, — зело прекрасна».

|65| И почел царь Кощеи собирать силу, и собрал силы сорок тысячь, и пошел под Киев, и Киев^2 осадил накрепко. И посылает посла своего: «Чтоб князь Владимер киевскои отдал нам Михаилову жену Потока Ивановича, Лебедь Белую, Авдотью Михаиловну; а буде ты нам не отдаж ея, и я град Киев взятьем возму, а людеи твоих вырублю, а жен и детеи в полон |70| возму». И говорит князь Владимир киевскои: «Думаите, мужики, да не продумаитеся! А теперь у нас богатыреи не случилоса, некому выехать противу силы Кощеевои!» И на то говорят мужики киевляня: «Свет государь, великии князь Владимир киевскии Всеславьевичь! Доселева у нас в Киеве Михаиловои жены не бывало, и царь Кощеи под Киев град не |75| прихаживал, и Киева не осаживал, и тебе кручины не было: отдадим Михаилову жену царю Кощею неверному!»

Ажно Михаила едит из чиста поля, скачет чрез городовыя стены; и как будет на своем богатырском дворе, встречает жена ево и говорит: «Государь, Михаила Поток Ивановичь! Тово ты не ведаеш, что стоит под Киевом |80| царь Кощеи Золотои Орды, а с ним силы сорок тысячь, а просит меня ис Киева, и мужики киевляня придумали отдать меня». И говорит Михаила Поток Ивановичь: «Сабаки мужики киевляня! Зделялис бы они своими женами и дочерьми. За что они отдают тебя неверному царю Кощею? Умею я за тебя и сам стоять и битца с погаными, в чистом поле управитца». |85| И садилса на свои доброи конь, и едит далече в чисто поле, и побивает силу Кощееву, и царь Кощеи насилу ушел во свою землю. И Михаила Поток Ивановичь почел пити, ясти и веселитися. И живет з женою без беды ровно два года. А товарыщы ево еще не бывали.

И поехал Михаило тешитца на три месяца. И без нево царь Кощеи собрал |90| силы шестьдесят тысящь, и пришел под Киев град. И Киев осадил накрепко, и посылает посла ко князю Владимеру: «Чтоб выдал Михаилову жену Лебедь Белую, а будет не отдаш, и я Киев град возму, а людеи всех вырублю, а жен и детеи в полон возму». И говорит Владимер князь: «Князья и бояря, и силныя могучия богатыри, и мужики киевляня, думаите |95| да не продумаитеся! А теперь у нас силных могучих богатыреи не случилоса, тешатца в чистом поле, некому выехать против силы Кощеевои!».

А того не ведают, что Михаила бьетца в чистом поле ровно тритцать днеи. И побивает силу Кощееву, и царь Кощеи толко сам шесть ушол во |100| свою землю.

И приехал Михаило на свои богатырскои двор. И встречают ево люди дворовыя, и сказывают вести нерадостные, что жена ево преставилас. И тут Михаила закручинилса, идет на крылцо, нихто ево не въстречает, и за руки не принимает, и во уста не целует. И пришел Михаило во свою горницу |105| отхожую, где жена ево лежит мертвая, покрыта камкою белою. И Михаила почал ее мертвую целовать, а сам говорит: «Помню и сам свое слово, что у меня слово молвлено».

И велел могилу копать и гробницу делать, чтоб двум человекам сидмя сидеть, и лежмя лежать, и стоимя стоять.

|110| И почел Михаило на погребение звать великого князя Владимера киевского, и владыку черниговского, и князи и бояры, и силныя могучия богатыри. И почел Михаила жену свою класть, и сам с нею жив ложитца в гробницу. И говорят ему князь Владимер киевскои, и владыка черниговскои, и князи и бояры, и силныя могучия богатыри: «Нигде тово не слыхано, |115| чтоб живыя ложилиса с мертвыми. А ты, Михаила, ложисса с мертвою в могилу жив для жены своея! Или у нас в Киеве людеи не стало? Захочеш княгиню, или боярыню, или девку посацкую, — такова ж тебе жена будет». И говорит Михаила: «Знаи всяк себя, засыпаите, не мешкаите». И велел князь Владимир накладыват доски дубовыя, и насыпать |120| песками желтыми, и поставить сторожеи крепких: «А как Михаилу скучитца,3 то выпускаите немедленно».

И сидит Михаила день до вечера. И как будет ночь, и пришла змия лютая, и в гробницу прошла, и пустила двух змиенков, и те змиенки почели у жены ево сосать груди белыя. И Михаила ухватил тех з[м]иенков, |125| и почел рвать их надвое. И провещает змия человеческим голосом: «Свет Михаила Поток Ивановичь! Не рви моих змиенков, я тебе принесу живои воды». И Михаила тех змиенков тою водою покропил, — и змиенки ожили. И покропляет свою жену мертвую, — и жена ево, что от сна пробудиласа. И Михаила засвистал богатырским голосом, ажно караулщики попадали |130| и почели раскапывать. И идет Михаило из могилы, и ведет за руку жену свою. И тут все почюдилиса, что была жена ево мертвая, а Михаила оживил ея. И почел с нею любезно жить, лутче старова. И живет с нею ровно три годы.

И поехал Михаило в чисто поле тешитца на пять месяцов. А товарыщи ево еще не приехали. А без нево царь Кощеи собрал силы сто тысящь. |135| И пришел под Киев град, и Киев осадил накрепко, и посылает посла к великому князю Владимеру: «Ои еси ты, князь Владимир киевски! Отдаи мне Михаилову жену Потока Ивановича; а будет не отдаш ея, и я весь Киев град вырублю, а жен и детеи в полон возму, а тебе, царю, живому глаза выну; а буде отдаш, и я прочь поиду!» И князь Владимер киевски |140| собрал силу во всем граде Киеве — и князи и бояря, и силныя могучия богатыри, и мужиков киевских, и говорит: «Думаите, братцы, да не продумаитес! А[т]давать Михаилову жену или не отдавать? А тепер у нас в Киеве богатыреи не случилос, тешатца в чистом поле, выехать против их некому! А ведаете вы, что Михаило сердит приедит в Киев град и |145| станет вас побивать!» И придумали всем городом ее отдать царю Кощею неверному, и надевает на нее платье цветное, и берут за руки белые, и ведут царю Кощею неверному. И говорит царь Кощеи невернои: «Спасиба де князю Владимеру и мужикам киевским, что отдали мне Михаилову жену; не видать было мне, что ушеи своих, сколко было не стоять под Киевом, |150| а итти прочь з бесчестием во свою землю». И пошел от града Киева, и стал на стану. И почел с Михаиловою женою опочивать, и говорит еи таково слово: «Свет ты милая Лебедь Белая, Авдотья Михаиловна, давно ты жила в Киеве, тогда ты была жена богатырская, а таперь станеш слыть царя Золотои Орды». И она на то прелстиласа. И едит Михаило; как будет |155| на своем богатырском дворе, и встречают ево люди дворовыя, и сказывают вести недобрыя, что отдали жену ево мужики киевския царю Кощею Золотои Орды. И тут Михаила закручинилса. Ездит по Киеву, кричит громким гласом: «Сабаки мужики киевляня безбожныя! На что отдали жену мою крещеную царю Кощею неверному? Умею я и сам управитца |160| в Киеве!» И мужики киевляне все разбежалися ис Киева. И садитца Михаила на свои доброи конь, и едит далече в чисто поле.

А царь Кощеи уехал ровно ходу за три дни. А Михаило догнал всево в три часа; а царь Кощеи на стану стоит и опочивает. И Михаило Поток Ивановичь зачал побивать воиско безвинное, и поехал прямо к белу |165| к шатру. И увидела жена ево, и встречает ево у бела шатра, целует ево во уста сахарные, а сама говорит: «Свет государь, Михаила Поток Ивановичь! Не хочю жить у неверного царя Кощея Золотои Орды, хочю жить у тебя, богатыря светоруского, по прежнему!» И подносит ему питья пьянова. И Михаила з дороги испивает, и ложитца спать у шатра Кощеева. |170| И Лебедь Белая мечитца наскоро в бел шатер, и будит царя Кощея: «Востани, царь Кощеи, вон пришел недруг твои Михаило Поток Ивановичь, предаи ему злую смерть; а буде ты ему смерти не предаш скорыя, и он тебе самому предаст смерть скорую в чистом поле». Что говорит царь Кощеи: «Прямая ты сабака безверная, за что мне предать смерть скорую? |175| Он меня наехал соннова в беле шатре, се не предал смерти скорыя! И как ты хочеш сама с ним». И велела она взять от него оружие богатырское, а сам поехал во свою землю, а Белую Лебедь с собою взял.

А Михаила ровно спал два дни и две нощи, а на третеи день пробудитса и видит, что нет при нем оружия богатырского и палицы железнои, |180| один стоит ево доброи конь, и тот был далече в чистом поле. И садитца на свои доброи конь, и едит далече в чисто поле, и доезжает царя неверного. И царь Кощеи на стану стоит. И едет прямо к белу шатру, царь Кощеи опочивает. И встречает Лебедь Белая из бела шатра, а сама говорит: «Свет государь, Михаила Поток Ивановичь, рада я тебя увидела, ты мое девство |185| разрушил!» И целует ево во уста сахарныя, и Михаила задумалса: «Авос либо баба воспокается, хочет со мною жить по старому!» И подносит ему питья пьянова, и Михаило испивает, ложитца спать в беле шатре. И почела Лебедь Белая будить царя Кощея: «Востани, государь, царь Кощеи! Вон приехал недруг твои Михаила Поток Ивановичь, предаи ему злои смерти, |190| а буде ты не предаш злои смерти, и он тебе предаст злую смерть самому». И говорит царь Кощеи: «Сама с ним». И Лебедь Белая снимает с своеи руки верчен рукав, и завивает Михаиле сонному ясны очи, ударила ево как рукою: «Лежи, Михаила, в чистом поле белым каменем». И Михаила окаменел. А царь Кощеи пошел во свою землю и Лебедь Белую взял с собою.

|195| И приехали в Киев град Михаиловы товарыщи Илья Муромец да Алеша Поповичь, и идут к великому князю Владимиру, и об[ъ]являют: «Великии князь Владимир киевски, от нас тебе служба сослужена». И челом ударяют великому князю Владимеру о сыру землю, и дани и выходы с собою привезли. И стали спрашивать про Михаила Потока Ивановича. |200| И стал им князь сказывать, как Михаила привез дани и выходы наскоре. И как привез Лебедь Белую, и как крестил ея, и как ее за себя взял женою, и как без нево трижды приходил царь Кощеи под Киев град, и как мужики киевляне руками ее выдали, и как с нею жив в могиле был, и как оживил ея, и как за нею погналса.

|205| И говорит Илья Муромец: «Поехали, брат Алеша Поповичь, брата Михаилу сыскивать!» И поехали далече в чисто поле. И приезжают к камени белому, и у того камня стоит калика прохожеи. Что говорит калека прохожеи: «Что вы, светоруския богатыри, куды идите?» И они спросили ево: «Скажи ты нам про царство Кощеево и не видал ли ты Михаила Потока |210| Ивановича?» А на калике мантия земли сорочинския, а каблук на нем земли греческия, а посох у него рыбья зубья, а подсумок бархатнои, вышит волоченым золотом. И почели хлеба есть. И, поетчи хлеба, почели опочивать два дни и две ночи. И заутра калека пробужается. И говорит им таковы речи: «Светы вы, братцы богатыри светоруския, начесь мне во сне |215| виделос, как бы от сего камени на восточную страну отмерять три локтя, лежит казна великая!» И почели яму копать, и нашли казну великую. И почел калека казну делить начетверо. И говорит Илья Муромец: «Что, калека, казну делишь начетверо?» И калека ответ держит: «Кто сеи камень подымет и бросит черес себя, тому четвертои жеребеи». Илья Муромец |220| поднял тот камень в груди, Алеша Поповичь в свои поес, а калека поднел и чрез себя бросил и разшип камень надвое, и вышеб ис каменя Михаилу Потока Ивановича, а калика невидим стал. И почел спрашивать: «Долго ли я, братцы, спал в чистом поле?» И говорят ему товарыщи: «Спать было тебе и до веку, а разбудил тебя Михаило арханъел». И стал Михаило расказывать: |225| как ехал он возле моря синева и наехал Лебедь Белую, и как крестил ея, как привез дани и выходы наскоре, и как трижды приходил царь Кощеи, и мужики киевляне отдали жену ево Лебедь Белую, и как оборотила белым каменем. И говорят ево товарыщи: «Поедем, братцы, под царство Кощеево, убьем Лебедь Белую, а царю Кощею живому очи выколем».

|230| И поехали под царство Кащеево. И как будут у царства Кощеева, и говорит Михаила Поток Ивановичь: «Постоите, братцы, в чистом поле, я один управлюса». И поехал в Кощеево царство. И увидела ево Лебедь Белая ис терема, и мечетца наскоро: «Свет мои, Михаило Поток Ивановичь! Рада я, тебя увидела, ты мое девство растлил! Не хочю жить у невернова |235| царя Кощея Золотои Орды, хочю жить в Киеве у тебя, богатыря светоруского, возми меня до Киева!» И подносит ему питья пьянова. И Михаило задумалса: «Авос либо, баба воспокается. У всякои бабы волос долок, да ум короток. Авос либо, хочет со мною жить по старому!» Испивает питья пьянова и ложится спать возле терема. И в то время пришел |240| царь Кощеи, и говорит: «Станем, Лебедь Белая, тешитца в шахматы!» И говорит Лебедь Белая: «Государь, царь Кощеи Золотои Орды, вот пришел недрук твои Михаила Поток Ивановичь — предаи ему злую смерть!» И говорит царь Кощеи: «Меня Михаило дважды наезживал в чистом поле в беле шатре соннова, се не предал меня злои смерти. Как хочеш |245| сама с ним». И Лебедь Белая сносит ево соннова и пьянова в поваренную избу, и велела ево приковать к стене накрепко. И спит Михаило прикован три дни и три ночи. И как будет о полуночи, сошла к нему девица, дочь царя Кощея Золотои Орды, именем Ганна Кощеевна, и стала говорить: «Видиш ли, Михаило, что жена твоя над тобою делает?» А сама, глядя, |250| прослезиласа и говорит Михаиле: «Хочеш ли меня за себя женою взять? Я тебя избавлю злои смерти». И говорит Михаила Поток Ивановичь: «Рад я тебя женою иметь и вместо матери». И царевна пошла в тюрму татарскую, и взела татарина именем Сулегу, такова ж лицом и волосом, что Михаила Поток Ивановичь, и отковала Михаилу от стены, а Сулегу татарина |255| приковала к стене. И говорит Михаила Поток Ивановичь: «Поди, царевна Ганна Кощеевна, возми у отца своего мое ружие богатырское и палицу железную». А как будет о полуночи, и сошла Лебедь Белая в поваренную избу казнить мужа своего Михаила Потока Ивановича и ево не узнала, что татарин Сулека, — чаела ево мужем своим. И почела казнить |260| Сулеку татарина, отсекла ему руки, и ноги, и голову, и пошла радуючись в полаты свои.

А Михаило Поток Ивановичь засвистал богатырским голосом. И бегут ево товарыщи Илья Муромец и Алеша Поповичь в царство Кощеево наскоро, и побили силы несметно тысящь, а царю Кощею живом[у] очи вынели, |265| а Лебедь Белую привезали х коням неученым и размыкали по чисту полю, и так еи смерть случилас. А казну Кощееву роздали неимущим.

И поехали ко граду Киеву, и царевну Ганну крестил ее, и женилса на неи, и стал с нею любезно жить. И Поток Ивановичь оседлал коня своего богатырского, и поехал по Киеву, и почел побивать мужиков киевских за |270| то, что отдали жену ево безвинно царю Кощею неверному. И побили силы сорок тысячь.

39

СКАЗАНИЕ О ТРЕХ БОГАТЫРЯХ — О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, И О МИХАИЛЕ ПОТОКЕ ИВАНОВИЧЕ, И ОЛЕШЕ ПОПОВИЧЕ КИЕВСКИХ — И О ПОХОЖДЕНИИ ИХ

Бысть во граде Киеве, у великаго князя Владимера киевскаго Всеславича, пир велии на князи и боляра, на силны могучи богатыри. Будет у них пир на весело, князь Владимир зговорит таково^1 слово: «Ои еси, князи и бояря и силные могучие богатыри! Кому у меня три службы служит |5| великие: кто бы ехал в землю Турскую, взял бы дани и выходу за тритцать и за три года; хто бы ехал в землю в Задонскую,2 взял бы дани и выходу за тритцать и за три года; хто бы ехал в землю Алевитцкую, взял бы дани и выходу за тритцать и за три года?»

И тут все призадумались, нихто ему ответу не даст: болшия хоронятца |10| за меншия, а меншия за болшия, а у менших и давно ответу нет.

Илия Муромец зговорит таково слово: «Свет государь, князь Владимер киевскои! Аз еду в землю Турскую, возму дани и выходу за тритцать и за три годы». Михаило Поток Иванович зговорит таково слово: «Я еду в землю Задонскую, возму дани и выходы за тритцать и за три |15| годы». Алеша Попов говорит таково слово: «Я еду в землю Алевитцкую, возму дани и выходы за трицать и за три годы».

И те речи великому князю полюбилис, подносит им чару зелена вина, и запивают меды сладкими, и с великим князем прощаютъся. И меж себя называют брадцами назваными, и садятца на свои добры конь, и поехали |20| ис Киева. Как будет от Киева за пять верст, таково слово молвили: «Братцы милыя, хто из нас перед приедет до Киева, а ково не будет, и после ехать тово сыскивать». И, простяс, поехали розно, всяк своим путем.

Илья Муромец поехал на реку Смородину, на мосты калиновые. Алеша поехал дорогою Ставровои.3

|25| Михаило поехал дорогою святорускою, подле моря синево, ажно по морю плавает лебеть белая. И Михаило вынимает из налучия свои крепкои [лук], ис калчана вынимает калену стрелу и хощет бить лебеть белую. И она ему провеща человеческим голосом: «Михаило Поток Иванович, не стреляи меня, лебедь белую: я де по морю плаваю лебедью, а пред |30| тобою стану девицеи краснои». И Михаило не успел в налучи положить крепка лука и [в] калчан калены стрелы, ажно пред ним стала девица, лицем зело красна. И Михаилу она полюбилася, берет за руки белыя, и целует во уста сахарные, и сажает на свои доброи конь, и взял дани и выходы за тритьцат и за три годы.

|35| И князь Владимер ему ответ держит: «Тебе у меня, Михаило, золота казна не запечатана, и кони на стоиле не заперты». И подносит ему чару зелена вина, и запивают меды сладкими. И Михаило зговорит таково слово: «Свет государь, князь Владимер киевскои! Ехал [я] возле моря синево, ажно по морю плавает лебедь белая; и я вынел, государь, из налучи свои |40| крепкои лук и [из] калчан[а] калены стрелы, и хотел убить лебедь белую. И она мне^4 провещилас: „Михаило де Поток Иванович! Не стреляи меня, лебедь белую; я де по морю плаваю лебедью, а пред тобою стану девицеи краснои“. И я, государь, не успел в налучи положити крепкои лук и в калчан калены стрелы, ажно предо мною стала девица, лицем зело красна, |45| И мне она полюбилася, и я привез на свои богатырскои двор». И князь Владимер взговорит таково слово: «Михаило Поток Иванович, препусти мне ту девку красную!» И Михаило ответ держит: «Я де, государь, сам с тою девкою венчался, крестился и дал еи имя Белая Лебедь, Авдотя Лиховидовна». И венчал их владыка черниговскои. И почал Михаило |50| с нею любезно жить. И живет с нею ровно три годы, а товарищи ево еще в Киев не приехали.

И поехал Михаило во чисто поле тешитца на два месяца. А без нево приехал под Киев град купчина Золотои Орды с товары заморскими. Увидел купчина красоту лица ея и почал розпрашивать: «Чья ето жена и как ее |55| зовут по имени?» И киевляне ему розказали: «Та де у нас жена богатырская, святорусково славново Михаила Потока Ивановича, а зовут ее Лебедь Белая, Овдотя Лиховидовна». И тут купчина почал товары продавать наскоро, идет во свою землю.

И как будет в Золотои Орде у царя Кощея неверново, сам зговорит |60| таково слово: «Свет государь, царь Кощеи Золотои Орды! Сколко я не еждивал по иным землям купчиною, а такои прекраснои не видал, как есть во граде Киеве у богатыря светорусково славново Михаила Потока Ивановича жена, Белая Лебедь, — лицем зело красна». И тут царь Кощеи силы собрал^5 40^6 тысящ, и пошел под Киев град, и осадил ево накрепко. Посылает |65| посланики к великому князю Владимеру: «Ои еси, князь Владимер киевскои! Отдаи мне жену Михаилову; не отдашь мне ея, и я Киев град взятьем возму, а людеи и детеи в полон возму». И князь Владимер зговорит таково слово: «Ои еси, мои князья и бояря и киевляня, думаите да не продумаите! |70| Отдавать ли жену Михаилову, или нет? А топере у нас в Киеве силных богатыреи не лучилося, некому выехати противо мужиков Кощеевых! А Михаило приедет сердит добре, станет побивати мужиков в Киеве». Князи и боляры и все киевляня ему зговорили таково слово: «Свет государь, князь Владимер киевскои! Доселева не бывало в Киеве |75| жены Михаиловы, и царь Кощеи под Киев не прихаживал, и Киева накрепко не осаживал, и тебе, государь, такои кручины не бывало: отдадим жену Михаилову, и царь Кощеи от Ки[е]ва прочь поидет! И Михаилу дадим выбирать во всем городе Киеве, где захочет, тут и возмет: хоть княиню, или боярыню, или девку посацкую — такова же ему жена». Ажно |80| провещится богатырское [сердце] Михаила Потока Ивановича: едет ис чиста поля на свои богатырскои двор.7 Встречает ево Лебедь Белая, сама зговорит таково слово: «Свет государь, Михаило Поток Иванович! Без тебя под нас под Киев град пришел царь Кощеи Золотои Орды, а силы с ним 40^6 тысящ, и Киев осадил накрепко, а прошает меня ис Киева, и киевляня |85| придумали отдати меня царю Кощею неверному». И Михаило зговорит таково слово: «Мужики киевляня! Ссужалса бы всяк своими женами и дочерми. А я за свою жену умею сам постоять». И садитца на свои доброи конь, и поехал ис Киева, и побил силу Кощееву, и всего Кощеи сам четверт ушел во свою землю. А Михаило побил силу [и с] своею женою тешитца. И живет |90| с нею равно три года. А товарищи ево в Киев не приехали.

И поехал Михаило во чисто поле тешитъца равно на три месяца. А без нево пришел под Киев град царь Кощеи, а силы с ним 7000.6 И Киев осадил накрепко. И посылает посланики к великому князю Владимеру: «Ои еси, князь Владимер киевскои! Отдаи мне жену Михаилову, |95| и я прочь поиду от Киева; а буде ты не отдаш мне, и я Киев взятем возму, а людеи твоих всех вырублю, а жен и детеи в полон возму. И самому тебе, великому князю, не спущу». И князь Владимер зговорит таково слово: «Ои еси, князи и бояря и киевляне, думаите накрепко да не продумаите! Отдавать ли жену Михаилову, или нет? А топер у нас |100| в Киеве силных богатыреи не лучилося, некому выехать противу силы Кощеевы! А Михаило приедет сердит добре, станет побивать мужиков в Киеве!» Князи и бояря и все киевляня ему зговорят таково слово: «Свет государь, князь Владимер киевскои! Доселева не бывало жены Михаиловы, и царь Кощеи под Киев не прихаживал, и тебе, государь, такои кручины |105| не бывало: отдадим жену Михаилову, и царь Кощеи от Киева прочь поидет! А Михаилу дадим выбирать во всем граде Киеве, где захощет, тут и возмет: хоть княиню, или боярыню, или девку посацкую». А уж Михаило с Кощеем бьетъса три дни, а жена ево переставилася.

И побил силу, и Михаило едет на свои богатырскои двор. И въстречают |110| ево люди дворовые, и сказывают, что Белая Лебедь переставилася. И в те поры Михаило закручинился, что никто ево не въстречает и за руки не принимает. И приходит Михаило во отхожую горницу, где лежит жена ево мертвая, покрыта камкою белою. И Михаило зговорит таково слово: «Прости де, Лебедь Белая! Помню де я и сам свое слово, что у нас |115| с тобою молвлено: кто из нас наперед умрет, и хто останетса, — и тому в могилу итъти».

И велел могилу рыть и гробницу делать каменную, чтоб можно двум человеком сидеть, и стоять, и лежать.

И на погребение звал князя Владимера, и владыку черниговскаго, и весь |120| Киев град. Сошълис все на погребение. И почал Михаило в ограде класть жену свою в могилу, и сам с нею ложитца. И что зговорят таково слово всем городом Киевым: «Нигде таково не слыхано, чтобы где ложилиса живые с мертвыми. А ты, Михаило, жив в могилу идеш ради жены своеи! Или у нас в Киеве людеи не стало? Захочешь, возмешь княиню, или |125| боярыню, или девку посацкую — такова ж тебе жена». И Михаило ответ держит: «Знаи де всяк сам себя». И сам зговорит таково слово: «Закопываите да не мешкаите!» И князь Владимер зговорит таково слово: «Укладываите досками дубовыми и засыпаите песками желтыми, а над могилою поставте сторожеи крепких: как Михаилу скучитца и станет |130| громким голосом кричат, — выпущаите ево на волнои свет, не мешкаите». И, похороня ево, все по домам пошли.

И сидит Михаило с женою с мертвою до вечера. И как будет о полуночи, ажно пришла змея лютая и гробницу проела, и пусти дву змеенков, детеи своих, и змея пожалила Лебедь Белую за груди. И Михаило ухватил |135| их, и почал рвать надвое. И провещетъса ему змея лютая человеческим голосом: «Михаило Поток Иванович! Не рви моих змеенъков малинких, и я принесу тебе живои воды». И Михаило ответ держит: «Поди, змия, принеси мне живои воды, тогда отпущу детеи твоих». И пошла змея, и принесла живои воды. И Михаило почал змеенков рвать надвое, |140| и окропляет живою водою, — и змеята оживилися.8 И окропляет Михаило мертвую жену свою, — и жена ево ожила, бутто от сна пробудиласа. И тут Михаило завопил и засвистал громким голосом, и почали ево раскапывати. Идет из могилы и Михаило, ведет за руку жену свою. И тут все подивилися, что жена ево была мертва, Михаилова, а Михаило оживил |145| ея. И почал с нею любезно жить. И живет с нею равно три годы. А таварищи ево в Киев не бывали.

И поехал Михаило во чисто поле тешитися равно на пять месяцев. А без нево пришел под Киев град царь Кощеи Золотои Орды, а силы с ним 100 000.6 И Киев осадил накрепко и послал посланики к великому князю |150| Владимеру: «Владимер киевскои! Отдаи мне жену Михаилову, и я прочь поиду от Киева; а буде не отдаш мне ея, и я Киев град взятьем возму, а людеи твоих в Киеве всех вырублю, а жен и детеи в полон возму. И самому тебе, великому князю, не спущу!» И князь Владимер зговорит таково слово: «Ои еси, князи и бояря и все киевляня, думаите накрепко, да не продумаите! |155| Отдавать ли жену Михаилову?» И оне придумали всем городом отдать Лебедь Белую царю Кощею неверному. И оне берут Белую Лебедь за руки, и отдают царю Кощею неверному, и царь Кощеи от Киева прочь пошел. Ажно едет ис поля Михаило Поток Иванович, встречают ево люди дворовые, а сказывают, что отдали киевляня царю Кощею неверному |160| Лебедь Белую, Авдотю Лиховидовну. И тут Михаило закручинился. Не слазя з добра коня, и ездит по Киеву, и кричит громким голосом: «Собаки вы, мужики безверныя! За что отдали крещеную жену мою царю Кощею неверному? Управлюся с вами и после!» А мужики ис Киева розбежалиса.

|165| А царь Кощеи ушел от Киева ровно ходу на^9 тритцать днеи. А Михаило догнал ево в три часы; ажно царь Кощеи на стану стоят з Белою Лебедью, апочив держит. И Михаило едет прямо ко белу шатру. И тут увидела ево Лебедь Белая, встречает ево из бела шатра, а сама говорит таково слово: «Свет Михаило Поток Иванович! Рада я тебя увидела; не |170| хочю жить у царя Кощея Золотои Орды, хочю жить в Киеве у богатыря светорусково. Возми меня к себе по прежнему!» И подносит Михаилу пития пияново наскоре. Михаило испивает, з дороги ложится спать во беле шатре. И мечетца Лебедь Белая наскоре, и будит царя Кощея неверново: «Востань, государь царь Кощеи! Вот пришел недруг твои Михаило Поток |175| Ивановичь, предаи ему смерти скорыя, — так он за тобою не ганяетца». И царь Кощеи ответ держит: «Мне Михаило некакои недруг, меня наехал во чисте поле, а беле шатре, — все не предал мене смерти скорыя! Как хощеш сама с ним». И Лебедь Белая велела обрать у него оружие богатырское, и почала отимать палицу железную, и завязывает очи ясныя, и |180| ударила ево вничь рукою: «Лежи ты, Михаило, во чисте поле белым каменем». И Михаило окаменел. А сами поехали во орду свою.

Ажно приехали в Киев Михаиловы товарищи, привезли дани и выходы и почали распрашивати про Михаила Потока Ивановича, как привес Лебедь Белую, и как крестился, и как царь Кощеи приходил, и отдали |185| царю Кощею, и как Михаило погоню погнал. И товарищи поехали Михаила сыскивати. И как будут у тово камени, ажно стоит у камени калика прохожая. И богатыри зговорят таково слово: «Скажи ты нам, калика, про царство Кощеево и про Михаила Потока Ивановича». И калика им ответ держит: «Хто де подымет сеи камень и бросит |190| черес себя, то де я скажу про Михаила Потока Ивановича». Илья Мурамец поднял камень в груди, а Олеша всево подня[л] в пояс, а калика поднял и бросил черес себя и рашшиб начетверо. А ис тово камени выскочил Михаило Поток Ивановичь: «Долго де, братцы, я сплю во чисте поле». — «А спать было тебе, братец, да не проспатися, да розбудил тебя |195| Михаило архангел и воевода небесных сил». И почал им расказывать все против тово, как сказывали им киевляня, и как ево Лебедь Белая оборотила каменем. Илья Муромец зговорит таково слово: «Поедем де мы, братцы, в царство Кощеево и убьем Лебедь Белую, а царю Кощею живому очи вырежем». И поехали во царство Кощеево, и побили силы |200| 100 000,6 а царю Кощею живому очи выняли, а Лебедь Белую привязали х коням неученым и пустили во чисто поле, и там смерть учинилася. А казну Кощееву всю взяли в Киев град и разделили промеж себя. А дочь царя Кощея неверново, девку Ранку Кощееву, взял Михаило Поток Иванович с собою в Киев град, и крестил ея, и за себя женою взял. |205| И приехал во Киев град, и побил силы мужиков пять тысящ, и сами в Киеве померли.

Богу нашему слава ныне и присно и во веки веков. Аминь. Их идет слава до века.

40

СКАЗАНИЕ О СИЛНЫХ МОГУЧИХ БОГАТЫРЕ[Х] КИЕВСКИХ — О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, И О МИХАИЛЕ ПОТОКЕ ИВАНОВИЧЕ, И АЛЕШЕ ПОПОВИЧЕ

Во славном граде Киеве, у князя Владимера киев[с]каго Всеславъевича, был пир велик на многия на князи и на бояры и на силныя могучия богатыри. Как будет у них пир навеселе, князь Владимер зговорил таковы слова: «Ои еси вы,1 мои князи и бояры, и силныя могучия богатыри, и все |5| киевляне града Киева! Есть ли у меня кому служить три службы великие: кто бы ехал в землю Турскую, взял бы дани и выходы за тритцать лет и за три годы; хто бы ехал в землю Задонскую, взял бы дани и выходы за трицеть лет и за три годы; хто бы ехал в землю Алевицкую, взял бы дани и выходы за трицеть лет [и три годы]?»

|10| И тут все позадумалис, никто великому князю ответу не даст: болшия [хоронятся] за менших, а от менших давно ответу нету.

Илия^2 Муромец зговорил таковы слова: «Свет государь, князь Владимер киевски! Я поеду в землю Турскую, возму дани и выходы за трицеть лет и за три годы». Михаило Поток зговорил таковы слова: «А я де, государь, |15| поеду в землю Задонскую, возму дани и выходы за трицеть лет и за три годы». А Олеша Поповичь зговорит таковы слова: «А я де, государь, поеду в землю Алевитцкую, возму дани и выходы за трицеть лет и за три годы».

И те речи великому князю полюбилися, подносит им чары зелена вина, |20| и запивают меды слаткими, и с великим князем прощаются. И меж себя называются братеми назваными, и садятся на свое добры кони, и поехали ис Киева. И как будут от Киева за пять верст, меж себя таково слово молвили: «Братцы де милые, хто из нас приедет до Киева, а ково не^3 будет опосле, и нам ехать тово сыскивать». И, простяс,4 все поехали нарозно, всяк |25| своим путем.

Илия Муромец поехал на реку Смородину, на мосты калиновые. А та уже дорога залегала равно тритцеть лет от Соловя разбоиника Мировича. А Олеша Поповичь поехал дорогою святорускою.5

А Михаило поехал дорогою Ставровои^6 возле моря синева, ажно по |30| мору плавает лебедь белая. И Михаило вымает из налучи своеи крепкои лук, ис калчана калену стрелу, и хощет убить лебедь белую. И она ему прогласила человеческим голосом: «Михаило де Поток Ивановичь, не стреляи де меня, лебеди белыя; я де по мору плаваю лебедью, а перет тобою стану девицею красною». И Михаило не успел в налучь положить и крепкои лук, в колчан |35| калены стрелы, ажно пред ним стала девица, лицем зело красна. И Михаиле она полюбилася, берет ея за руки белыя и целует в уста сахарные, и сажает ея на свои доброи конь, и взя^7 дани и выходы, и поехал с нею во Киев град.

Стоновитца на свои богатыръскои двор, идет ко князю Владимеру, бьет |40| челом, покланяется, сам зговорит таковы слова: «Свет государь, князь Владимер киевски, привес я дани и выходы за тритцеть лет и за три годы!» И князь Владимер зговорит таковы слова: «Тебе у меня, Михаило, залота казна не запечатана и кони на стоиле не заперты». И подносит ему питья пьяные, и запивает меды слаткими.

|45| И Михаило зговорит таковы слова: «Свет государь, князь Владимер киевски! Ехал я возле моря синева, ажно по морю плавает лебедь белая; и я, государь, вынел из налучи своеи крепкои лук, ис калчана калены стрелы, и хотел убить лебедь белую. И она мне, государь, прогласила человеческим гласом: „Михаило де Поток Ивановичь! Не стреляи меня, лебеди |50| белыя; я де по марю плаваю лебедью, а перет тобою стану девицею красною“. Я, государь, не успел в налучь положить крепкои лук и в колчан калены стрелы, ажно перет тобою стала девица лицем зело красна. И мне, государь, она полюбилася, привес ея с собою во Киев град на свои богатырскои двор». И князь Владимер зговорит таковы слова: «Свет Михаило |55| Поток Ивановичь, переступи ты мне ту девицу красную!» И Михаило ответ держит: «Свет государь, князь Владимер киевски! Я ту девицу взял за себя, и я, государь, сам с нею обвенчался, крестил я, и дал еи имя Лебедь Белая, Авдотья Лиховидовна, и венчал владыко черниговски». И почал Михаило с нею, Белою Лебедью, жить. Живет с нею три годы, а товарищи |60| еще в Киев не приехали.

[И поехал] Михаило во чистое поле тешится равно на два месяца. А без нево приехал во Киев град купчина Залотои Орды с товары заморскими. И проведала жена Михаилова, и пошла смотрить таваров заморских. И увидел купчина красоту лица ея, и почел спрашивать: «Чия де сия жена |65| и како зовут ея по имени?» И киявлянцы ему росказывать: «Сия де у нас жена богатыря святорускаго славнаго Михаила Потока Ивановича, а завут ея Белая Лебеть, Авдотья Лиховидовна». И тут купчина почал продавать товары наскоро, и поехал во свою землю.

И как будет в Золотои Орде у царя Кощея неверного,8 сам зговорит |70| таковы слова: «Свет государь, царь Кощеи Златои Орды! Сколко я не еживал по иным землям купчиною, а такои прекраснои не видывал уже трицеть лет [н]и у единого, как есть во граде Киеве, у князя Владимера Сеславевича, у богатыря святорускаго славнаго Михаила Потока Ивановича, Лебеть Белая, а лицем зело красна».

|75| И тут царь Кощеи почал збирать воиска, и собрав силы сорок тысящ, и Киев осадил накрепко. Посылает посолника к великому князю Владимеру: «Ои еси ты, князь Владимер киевски! Отдаи мне жену Михаилову, и я прочь от Киева [поиду]; а буде ты не даш мне ея, и я Киев град взятьем возму, а людеи твоих в Киеве всех вырублю,9 ажно и детеи в полон возму». |80| И князь Владимер зговорит таковы слова: «Ои еси вы,1 князи и бояры и все киевляне града Киева, думаите вы да не продумаитес! Отдават ли жену Михаилову, или нет? А топерь у нас в Киеве силных богатыреи не лучилос, некому выехать против силы Кощеевы! А Михаило приедет сердит добре, станет побиват мужиков киевских!» И князи и бояры, и все киевляня |85| реша:10 «Свет государь, князь Владимер киевски! Доселе в Киеве не было жены Михаиловы, царь Кощеи под Киев не прихаживал и Киева накрепко не осаживал, и тебе, государь, таковы кручины не бывало: отдадим жену Михаилову, и царь Кощеи от Киева прочь поидет! А Михаиле дадим выбрать во всем Киеве городе, где захощет, там возмет: хошь княиню, или |90| боярыню, или девку посацкую — такова жь ему жена». Ажно будет ис чиста поля Михаило Поток на свои богатырскои двор. Встречает ево Лебедь Белая, сама зговорит таковы слова: «Свет государь, Михаило Поток Ивановичь! Бес тебя под наш Киев град пришел царь Кощеи Златои Орды, а силы с ним сорок тысящ, и Киев осадил накрепко, и просит меня ис |95| Киева, и киявляне придумали отдать меня царю Кощею неверному». И Михаило зговорит таковы слова: «Собаки мужики киявляня! Ссужалися бы они своими женами и дочерми. И я за свою жену умею и сам [по]стоять». И садитца на свои добраи конь, и поехал ис Киева, и побил всю рать силу великую. И приехал на свои богатырскои двор, и почал з женою своею |100| пить и есть и тешитися. И живет з женою равно три годы. А таварищи ево еще в Киев не приехали.

И поехал Михаило в чисто поле тешитца равно на три месяца. А без нево приехал пот Киев царь Кощеи, а силы с ним шесдесят тысящ. И Киев осадил накрепко, посылает посолника и просит ис Киева Лебеди Белыя. |105| И князь Владимер зговорит таковы слова: «Ои еси вы,1 князи и бояры и все киевляня, думаите накрепко да не продумаитеся! Отдавать ли жену Михаилову, или нет? А теперь у нас в Киеве силных богатыреи не лучилос, некому выехать против силы Кощеевы! А Михаило приедет сердит добре, станет побивать мужиков киевских!» И князи и бояры, и все киевляне |110| реша:10 «Свет государь, князь Владимер киевски! Доселева в Киеве не было жены Михаиловы, [царь Кощеи под Киев не прихаживал и Киева накрепко не осаживал, и тебе, государь, таковы кручины не бывало; отдадим жену Михаилову], и царь Кощеи от Киева прочь поидет! А Михаиле дадим выбрать во всем граде Киеве, где захощет, там [возмет]: хошь княгиню, или |115| боярыню, или девку посацкую, — [такова жь] ему жена». А тово не ведают, что жена Михаилова переставилас.

Ажно едет ис чиста поля Михаило Поток на свои богатырскои двор. Встречают ево люди дворовые и сказывают вести недобрые, что жена ево переставилас. И тут Михаило закручинился, идет во свои высок терем — |120| никто ево не встречает, за руки не принимает и во уста не целует. И приходит Михаило в отхожую горницу, где жена Лебеть Белая. И Михаило зговорит таковы слова: «Прости де, Лебеть Белая! Помню я и сам свое слова, что у нас с тобою молвено: хто из нас напредь умрет, и кто останетца, — и тому живому в могилу итьти.»

|125| И зовет на погребение князья и бояря, и владыку черниговсково, и весь Киев град. И сошлися все на погребение. И почал Михаило во гроб класт жену свою, и сам с нею жив^11 ложитца в могилу. И князь Владимер зговорит: «Нигде так тово не слыхано и не видано, чтобы живыя ложилися с мертвыми. А ты, Михаило, жив в могилу идеш для жены своеи! Али |130| у нас тебе в Киеве невест нету? Захощу княину, или бояроню, или девку посацкую, — такова ж тебе жена». И Михаило ответ держит: «Знаи де всяк сам себя; закопываите, не мешкаите». И князь Владимер зговорит таковы слова: «Накладываите досками дубовыми, насыпаите песками желтыми, а над могилою поставте сторожу крепкую: как Михаиле скучетца, |135| станет кричать громким голосом — скоро вытаскиваите ево на волнои свет, не мешкаите». И, похороня ево, все по домам пошли.

А Михаило сидит в могиле з женою мертвою день до вечера. И как будет о полуночи, ажно пришла змея лютая и гробницу каменую проела, и пустила в гробницу двух змеинков, детеи своих, и змеи те почали Лебеть |140| Белую ссати за груди. И Михаило ухватил их, и почел рвати надвое. И провищитца ему змия лютая человеческим голосом: «Михаило де Поток Ивановичь! Не рви моих змеенкав малинких, я принесу тебе живои воды». И Михаило ответ держит: «Поди ты, змия лютая, принеси мне живои воды, тогда отпущу детеи твоих». И пошла змея лютая, и принесла ему живои |145| воды. И Михаило почал змеенков рвать на крохи, и покропляет их живою водою, — и змеи те ожили. И покропляет Михаило мертвую жену свою, — и жена ево бутто от сна пробудилася. И Михаило засвистал громким голосом, и караулщики попадали; и послышали сеседы ближния, и послали роскопывать. Идет из могилы Михаило и ведет за руку жену свою. И тут |150| все подивилися, что была мертва жена Михаилова, а Михаило оживил ее. И почал с нею жити по старому. И живет с нею равно три годы. А товарищи ево еще в Киев не приехали.

И поехал Михаило во чисто поле тешитца равно на пять месяцев. А без нево приехал под Киев град царь Кощеи, а силы с ним сто тысячь. И Киев |155| осадил накрепко, и просит ис Киева Лебеди Белыя. И киявляне ему отдали жену Михаилову. И царь Кощеи, жену Михаилову взявши, сам и прочь пошел. Ажно приехал во Киев Михаило Поток, встречают ево люди дворовыя, а сказывают вести недобрыя, что отдали киявляне жену ево Лебеть Белую царю Кощею неверному. И тут Михаило закручинился. Не [с]лазя |160| з добра коня, ездит по Киеву, кричит громким голосом: «Собаки мужики безверныя киявляне! За что отдали крещеную жену мою царю Кощею неверному? Управлюса я с вами и опосле сам!»

И поехал из Киева, и догнал царя Кощея невернова; ажно он на стану стоит з Белаю Лебедью, опочив^12 держит. И Михаило едет прямо к белому |165| шатру. Ажно увидела ево Лебеть Белая, мечится из бела шатра наскоре, сама зговорит таковы слова: «Свет государь, Михаило Поток Ивановичь! Рада тебя увидела; не хочу жить^13 у неверново царя Кощея Златы Орды, хощу жить в Киеве у тебя, богатыря святорускаго. Возми меня тебе по прежнему!» И подносит ему питья пьяные наскоре. Испивать Михаило и |170| ложитца спать у них, у бела шатра. И она будит: «Востань, государь царь Кощеи! Вот пришел недруг Михаило Поток, предаи ему смерти скорои, — так за тобою [не] гонитца!» И царь Кощеи зговорит: «Мне Михаило не какои недруг, он меня наехал соннова, — се не предал меня злои смерти! Как хощеш сама с ним». И она велела у него подобрать ружья богатырские |175| и палку железную, и Михаила оборотила каменем. А сама поехала с Кощеем в Золоту Орду.

Ажно приехали в Киев Михаиловы товорищи, и почали отдавать дани и выходы великому князю Владимеру, и почали спрашивать про Михаила. И киевляня почали им россказывать, как Михаило привез дани и выходы, |180| и как привез Лебедь Белую, и, крестя, за себя женою взял, и как приходил царь Кощеи, и как Михаило был в могиле з женою мертвою, и как оживил ея, и как жену Михаилову отдали царю Кощею неверному, и как Михаило в погоню погнал. «И Олеша зговорит: «Поехали, Илья, брата сыскивать». И как будут у тоево камени, Олеша поднел камень в поес, Илья камень |185| вбросил черес себя и рошиб начетверо. А ис тово камени выскочил Михаило Поток Ивановичь и почал им россказывать все против тово, как им росказывали киевляне. И они поехали в царство Кощеево, убили Лебеть Белую, а царю Кощею живому очи вынели, и казну Кощеву всю себе взяли, и разделили по жеребям. И побили силы Кощевы сто тысячь, и |190| дочь ево Гану Кощевну Михаило за себя взял. А приехали в Киев град, побили мужиков изменьников пять тысячь, а сами жили в Киеве до старости и померли.

Слава их идет до веку. Аминь.

41

СКАЗАНИЕ О ТРЕХ БОГАТЫРЕХ КИЕВСКИХ, О СЛАВНЫХ ВИТЕЗЕХ — О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, И О МИХАИЛЕ ПОТОКЕ ИВАНОВИЧЕ, И О ОЛЕШЕ ПОПОВИЧЕ И О ОЛЕШЕ ПОПОВИЧЕ

Во славном граде Киеве, у великаго князя Владимера киевскаго Всеславевича, был пир навеселе про всех князеи и бояр и силных могучих богатыреи. И как будет у них пир навеселе, и князь Владимер взговорит таково слово: «Вси мои князи и бояра и силние могучие богатири! Есть ли из |5| вас кому у меня служить три службы великия: кто бы ехал в землю Турскую, взял бы дани и выходы за 33 года; и кто бы ехал в землю Задонскую, взат бы дани и выводы за 33 года; и кто бы ехал в землю Алевицкую, взят бы дани и выводы за 33 года?»

И тут все князи и вельможи^1 призадумались, и никто великому князю |10| ответу не дает: и хоронятся болшие за менших, а у менших давно ответу [нет].

И тут взговорит силни могучии богатырь Илья Муромец таково слово: «Свет государь, Владимер князь киевски! Я, государь, еду в землю Турецкую, возьму дани и выводы за 33 года». И Михаило Поток Ивановичь |15| взговорит таково слово: «И я де, государь, еду в землю Задонскую, возьму дани и выводы за 33 года». Алеша Поповичь взговорит^2 таково слово: «Я де, государь, еду в землю Алевицкую, возьму дани и выводы за 33 года».

И те речи великому князю полюбились, и стал князь Владимер за те |20| речи чару зелена вина подносить силним богатырям, и выпили зелено вино, и запивают они меды сладкими, и с великим князем Владимером прощаютъся. Да оне же себя называютца братьями назваными,3 и садятца на свои богатырские кони, и с Киева вон поехали. И как будут от Киева града за пять верст, и меж собои прощяютца. а сами называются они братьями |25| назваными. И взговорит таково слово: «Братцы милые, кто из нас наперед в Киев град приедет, а ково не будет из нас, а после нам того искать». И простилися все, и поехали в разные дороги, всяк своим путем.

Илья Муромец поехал на реку Смородину, на мосты калиновые, на Соловья разбоиника. Уже та дорога залегла тому равно трицать лет, ни |30| единои год человек не прохаживал ни пешеи. А Михаило Поток Ивановичь поехал дорогою святорускою, возьле море. Алеша Поповичь поехал Ставровою дорогою. И простилися все, и поехали все в разные дороги, всяк своим путем.

Михаило Поток Ивановичь возле море синее и увидел на море, ажно |35| плавает по морю лебедь белая. И тут Михаило Поток Ивановичь вынимает из налучии своеи крепкои лук, ис колчана калену стрелу и хощет убить лебедь белую. И она ему провещает человеческим гласом, и рече: «Государь Михаило Поток Ивановичь, не стреляи меня, лебедь белую; я плаваю по морю лебедью, а пред тобою стану красною девицею». И Михаило Поток |40| Ивановичь не успел в налучии [положить] лук свои, а в колчан каленую стрелу, ажно пред ним стала девица лицем зело красна. И Михаилу Потоку Ивановичю полюбилась, и бере ея за белые руки, и целует во уста сахарные, и сажает на свои богатырскои конь, а себе взял другово коня, и взял дани и выходы за 33 года, и поехал с нею в Киев град.

|45| И приехал, становитца на своем богатырском дворе, идет ко князю Владимеру, а сам бьет челом князю Владимеру о сырую землю и говорит таково слово: «Свет государь, великии князь Владимер киевскии, привес я дани и выводы за 33 года!» И князь Владимер возговорит таково слово: «Тебе у меня казна не запечятана, Михаило, и добрые кони у меня не |50| затворены». И подносит^4 князь Владимер ему чару зелена вина, запивают меды сладкими.

И тут Михаило Поток Ивановичь бьет челом великому князю Владимеру о сырую землю, а сам возговорит таково слово: «Свет государь, великии князь Владимер киевскии! Наехал я возле море синее, ажно по |55| морю плавает лебедь белая; и я вынял из налучия свои крепкои лук, а ис колчана калену стрелу, и хотел убить лебедь белую. И она мне провещала человеческим гласом: «Михаило Поток Ивановичь! Не стреляи меня, лебедь белую, а прет тобою стану красною девицею». И я не успел положить в налучия свои крепкои лук, ажно предо мною стала девица лицем зело |60| красна. И мне она зело полюбилась, и я привес с собою в Киев град на свои богатырскои двор. И князь Владимер взговорит таково слово: «Михаило Поток Ивановичь, уступи мне!» И Михаило ответ держит: «Государь, князь Владимер Всеславьевичь! Сам я с нею венчался и крестил ея, и дал имя Авъдотья Лиховидовна, и венчал нас архиереи черниговски». |65| И стал с нею Михаило любезно жить. И живет с нею равно три года, а товарищи ево в Киев град еще не бывали.

И поехал Михаило в чистое поле тешится равно на два месяца. А без него приехал под Киев град купчина Золотои Орды с товары заморскими. И проведала жена Михаила Потока Ивановича, и пошла тех товаров |70| смотреть. И увидел купчина красоту лица ея, и стал спрашивать мужиков киевских: «Чья де ета жена и как ея зовут по имени и по отечеству?» И киевлене ему сказали: «Ета де у нас жена богатырская Михаила Потока Ивановича, а зовут ея Авдотья Лиховидовна». И тут купчина почал товары продавать наскоро, и роспродал все товары, и поехал во свою землю.

|75| И как будет в Золотои Орде у царя Кощея неверъново, а сам зговорит таково слово: «Свет государь, Кощеи Золотои Орды! Сколько я ни ежживал [по иным] землям и по городам купчинои, а такои прекраснои не видал, что во граде Киеве у богатыря святурусково Михаила Потока Ивановича жена ево, аки лебедь белая, а по имени Авдотья Лиховидовна — |80| лицем зело красна».

И тут царь Кощеи собрал силы 40 тысящь, и пошел под Киев град, и осадил Киев град накрепко. И посылает послы своя в Киев град князю Владимеру: «Ои еси, князь Владимер киевскои! Отдаи мне жену Михаилову, я от Киева прочь поиду; а буде ты не отдаш жену Михаилову, |85| и я Киев град взятьем возму, а людеи твоих всех порублю, а жен их и детеи в полон возму». И князь Владимер взговорит таково слово: «Ои еси вы, князи и бояра и все киевлене, думу думаите да не продумаитесь! Отдать ли мне жену Михаилову или не отдавать? А топере у нас в Киеве граде силних богатыреи не случилось, некому выехать против силы Кощеевы! |90| И Михаило приедет с поля, станет сердится и станет мужиков побивать и князеи и бояр!»

И все киевлене взговорят таково слово: «Государь князь, Владимер киевскои! Доселева не было в Киеве жены Михаила Потока Ивановича, и царь Кощеи по тех мест в Киев град не прихаживал, и Киева града не |95| осаживал, и тебе, государь, такии кручины не было: дадим мы жену Михаилову, и царь Кощеи от Киева прочь поидет! А Михаилу дадим выбрать во всем Киеве граде, где он похощет, тут и возмет: у князя, или у боярина дочь, или девку посацкую — такоя же жена будет». Ажно провещится сердце богатырское Михаила Потока Ивановича, и едет ис поля |100| чистово на свои богатырскои двор. И встречает ево жена Лебедь Белая Авдотья Лиховидовна, а сама взговорит таково слово: «Свет государь, Михаило Поток Ивановичь! Бес тебя, государь, приехал царь Кощеи Золотои Орды под Киев град, а силы с ним 40 тысящь, и Киев град осадил накрепко, а прошает меня вон ис Киева, и киевлене придумали отдать |105| меня царю Кощею неверному». И Михаило Поток Ивановичь взговорил таково слово: «Собаки мужики киевлене! Ссужались бы они своими женами и дочерями. А яз за свою жену стану!» И Михаило Поток Ивановичь не вьежжая на свои богатырскои двор, и поехал ис Киева вон, и напущается на силу Кощееву, и побивает всю силу Кощееву, царь Кощеи |110| толко сам с четвертым ушел во свою землю. И Михаило Поток побил всю силу Кощееву, и приехал на свои богатырскои двор, и стал з женою своею пити и ясти и веселитися. И живет с нею равно три годы. А товарищи ево еще не бывали в Киев град.

И Михаило Поток Ивановичь еще поехал в чистое поле тешитца равно |115| на три месяца. А без него пришел царь Кощеи Золотои Оръды, а силы с ним 70 тысящь. И Киев град осадил накрепко, и посылает послы своя князю Владимеру киевскому, и просит жену Михаилову, прекрасную Авдотью Лиховидовну: «И я от Киева града прочь поиду; а буде не отдаш, и я ваш град взятьем возму, а людеи твоих в Киеве граде всех вырублю, |120| а жен и детеи в полон возму. И тебе, князю, не спущу». И князь Владимер киевскои взговорит таково слово: «Ои еси вы, князи и бояра и все киевлене града Киева, думу думаите да не продумаитесь! Отдавать ли нам жену Михаилову или не отдавать? А тепере у нас в Киеве силних богатыреи не случилось, и некому выехать против силы Кощевой и супротив |125| царя Кощея неверново! А Михаило приедет с поля, станет побивать князеи и бояр и всех киевлен!» Взговорят:5 «Свет государь, князь киевскии! Доселева в Киеве граде же[ны] Михаиловы не бывало, и царь Кощеи под Киев град не прихаживал, и Киева града не осаживал накрепъко, и тебе, государь, такои кручины не бывало: отдадим жену Михаилову, и царь Кощеи от Киева прочь поидет! А Михаилу дадим выбрать в Киеве граде, где он похощет, тут и возьмет: у князя, или у боярина, или у купецкого человека возмет — и ему такова же жена будет».

«Сказание» о Михаиле Потоке.

Лист 10 сборника БАН, 28.6.41 (№ 41 наст. изд.).

А того не ведают, что Михаило бьется с царем Кощеем и сь ево силои. Бился три дни. А в то время жена ево преставилась. И побил Михаило |135| всю силу Кощееву, едва царь Кощеи толко сам третеи ушел.

И едет Михаило ис поля на свои богатырскои двор. И встретили ево люди дворовые среди двора, и сказывают ему, что де «жена твоя, Лебедь Белая, преставилась». И тут Михаило вельми закручинился, что де не встречает ево Лебедь Белая, за руки не принимает. Идет Михаило во отхожую |140| горницу, где жена ево лежит во гробе мерътва и покрыта камкою белою. И Михаило взговорит таково слово: «Прости, свет мои, Лебедь Белая Авдотья Лиховидовна! Помню я, что у нас с тобою было заправанось и [молвено]: кто у нас наперед умрет, а кто останетца, — и тому в могилу живому лечь».

|145| И велел Михаило могилу копать широку и глубоку и гробницу выкладывать каменную, чтоб было лечь двум человекам и сидить и стоять свободно.

И зовет Михаило на п[о]гребение князеи и бояр, и зовет князя Владимера киевскаго Всеславьевича, и владыку черниговского, и весь Киев |150| град. И сьехались на погребение. И почал Михаило жену свою во гроб клась, и сам с нею ложитца во гроб. И тут взговорят все князи и бояра и все киевлене: «Нигде того не слыхано, чтоб живыя ложились во гроб с мертвыми. А ты, Михаило, жив не ложись сам во гроб с мертвою женою своею! Или у нас в Киеве людеи нет, таких красных не выбереш? Захотел |155| бы и боярыню взял, или девку посатцкую, — и тебе такова же [жена] была». И Михаило ответ держит: «Знаите всяк себя, указываите дома; закопываите гробницу, не мешкавшы». И князь Владимер взговорит таково слово: «Накладываите досками дубовыми и засыпаите песками желтыми, над гробницею поставте сторожи крепкие: как Михаилу скучится, |160| станет крычать громким гласом, — и вы раскопываите Михаилу на волнеи свет». И те все по домам разехались.

И Михаило лежит с нею, з женою мертвою, день до вечера. И как будет в полунощи, ажно пришла к нему в гробнице змея лютая и гробницу прогрызла, и пустила в гробницу двух змеенков, детей своих, и змеенки |165| почали ссать жену ево, Лебедь Белую, за груди. И Михаило ухватил змеенков, и хотел разорвать их надвое. Ажно провещится ему змея лютая человеческим гласом: «Михаило де Поток Ивановичь! Не рви моих змеенков маленких, я тебе принесу живои воды». И Михаило ответ дает: «Поди ты, змея лютая, принеси живои воды. И тогда я спущу детеи твоих». |170| И пошла змея лютая, и принесла ему живои воды. И Михаило почал змеенков рвать надвое, и помазал живою водою, — ажно они ожили. И потом помазал свою мертвую жену, Лебедь Белую, — жена ево бутто от сна пробудилась. И тут Михаило засвистал громким богатырским голосом, и почели ево сторожи разкопывать. И берут ево за белые руки, а он ведет за |175| собою жену свою, Лебедь Белую, за руку. И тут все киевлене подивились, что была мертва жена Михаилова, а Михаило оживил ея. И пошед в дом свои, и стал с нею Михаило жить любезно, лутче старово. И жил с нею равно пять лет. А товарищи ево еще не бывали в Киев град.

И стал Михаило в чистое поле ездить тешитца равно на пять месяцов. |180| А без него пришел под Киев град царь Кощеи Золотои Орды, а силы с ним 100 тысящь. И Киев град осадил накрепко, и посылает в Киев град ко князю Владимеру Всеславьевичю: «Даи мне жену Михаилову, и я от Киева прочь поиду; ежели ты не отдаш мне жены Михаиловы, и я твои Киев град осажу накрепко, и огнем пожгу, и мужиков всех в Киеве вырублю, |185| а жен и детеи в полон возму. Самому тебе не спущу!» И князь Владимер взговорит таково слово: «Ои еси вы, князи и бояра и все киевлене, думаите думу накрепко! Отдавать ли нам жену Михаилову или не отдавать?» Князи и бояра и все киевлене придумали: «Отдадим мы жену Михаилову!» И отдавше царю Кощею неверному. И царь Кощеи |190| берет за белые руки, и повел ея в свои бел шатер, а сам от Киева прочь пошел. Ажно приехал ис чистово поля Михаило Поток Ивановичь в Киев град на свои богатырскои двор, и встречают ево люди дворовые, и сказывают, что де «отдали жену твою, Лебедь Белую, киевлене царю Кощею неверному». И тут Михаило закручинилъся. Не слезая с своего добраго |195| коня, и поехал по граду Киеву, и закрычал громким гласом: «Ои еси вы, собаки мужики киевлене безверные! Почто вы отдали жену мою крещеную царю Кощею неверъному? Управлюся я с вами апосле!» Мужики ис Киева разбежались.

И царь Кощеи от Киева отшел равно тритцат днеи. И Михаило Поток |200| Ивановичь догонил ево в три часа; ажно царь Кощеи на стану стоит з женою ево, Лебедью Белою, опочик держит. Михаило Поток Ивановичь едет прямо к белу шатру.6 И увидела ево Лебедь Белая, и встречает ево из бела шатра, а сама взговорит таково слово: «Свет государь, Михаило Поток Ивановичь! Рада я, что я тебя увидела; не хощу жить у царя Кощея неверново |205| в Золотои Орде, а хощу жить в Киеве граде у богатыря святорусково. Изволь меня взять к себе по прежнему!» И стала подносить Лебедь Белая Михаилу Потоку Ивановичю питья пьяново. И тут Михаило испивает з дороги, и ложитца спать в беле шатре. И мечется Лебедь Белая наскоро, и будит царя Кощея неверново: «Государь царь Кощеи! |210| Приехал к тебе недруг твои Михаило Поток Ивановичь, предаи ево смерти скорыя, — и он за тобою не гоняется». И царь Кощеи невернои ответ держит: «Мне Михаило какои недруг? Наехал он меня в чистом поле, в беле шатре сонного, — се не предал мне смерти скорыя! И как хощешь сама с ним». И Лебедь Белая велела у него обрать оружие богатырское и палицу |215| железную, и завязала ему очи ясные, и ударила ево ничь рукою: «Лежи ты де, Михаило, в чистом поле под белым каменем». И Михаило весь окаменел. А сами поехали в Золоту Орду.

Ажно приехали в Киев град ево товарищи, и привезли дани и выводы, и почали спрашивать про Михаила Потока Ивановича. И мужики киевлене |220| сказали им, се как он привес дани и выводы, и привес девицу, и крестил ея, и как женился, и как приставилась, и как оживил ея, и как <приходил> царь Кощеи невернои, и как Киев град <осадил> накрепко, и как <жену Михаилову> отдали царю Кощею, и как Михаило в погоню погнал. Илья Муромец и Алеша Поповичь поехали из града вон сыскивать своего Михаила |225| Потока Ивановича. И как будут у того белого каменя, старец колика прохожая [стоит у камени. И] богатыреи взговорят та<ково> слово: «Скажи ты про царство Кощеево, про Михаила Потока Ивановича». Колика им ответ <держит>: «Кто де подымет камень и бросит через себя, и тому скажу про Михаила Потока Ивановича». Илья Муромец поднял камень |230| в груди, а Алеша Поповичь...

42

СКАЗАНИЕ О ТРЕХ БОГАТЫРЯХ КИЕВСКИХ, О СЛАВНЫХ ВИТЕЗЕХ^1 — [О] ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, О АЛЕШЕ^2 ПОПОВИЧЕ, [О] МИХАИЛЕ ПОТОК[Е] ИВАНЫЧЕ

Во славном было городе Киеве, у князя Владимера киевскаго, был пир на вечере про всех князеи и бояр, про сильных могучих богатыреи. И как будет у ных пир на вечере, возговорит князь Владимерь таково слово: «Все вы мои князи и бояры и силныя могучия богатыри! Ест ли из вас |5| кому сослужить службы три великия: кто б ехал в землю Турескую, взял бы дани выходы за 33 года; хто бы ехал в землю Задонскую, възял бы дани выходы за 33 года; и хто бы ехал в землю Алевитцкую, възял бы дани выходы и тут за 33 года?»

И тут все князи и бояра и велможи призадумались.3 Нихто великому |10| князю ответу не дает: болшия хоронятца за менших, а [у] меншие давно ответу нет.

И тут возговорят силныя могучия богатыри. Илья Муромец — таково слово: «Свет государ, князь Владимер киевскои! Я, государь, еду в землю Турескую, возму дани выходы за тритцат три года». Михаило Поток Иваныч |15| говорит таково слово: «Свет государь! Я еду в землю^4 Задонскую, возму дани и выходы за 33 года». Алеша Попович возговорит таково слово: «Я, государь, еду в землю Алевидскую, возму дани выходы за 33 года».

И те речи великому князю полюбилис, и стал князь Владимер за те |20| речи подносить^5 чару зелена вина, и запивают меды слаткими. [С] великим князем Владимером прощаютца, да меж себя называютца братиями названными. И садятца на свои добрыя кони, ис Киева вон поехали. И как будут за пят верст, и меж себя прощаютца, а сами возговорят таково слово: «Братцы де милыя, хто из вас наперет в Киев град^6 приедет, |25| а ково не будет, а после нам тово сыскиват». И, простясь, все и поехали в разныя дороги, всяк своим путем.

Илья Муромец поехал на реку Смородину, на мосты калиновыя, на Соловья разбоиника; усе ти дороги залегила равно тритцать лет: никакои человек, ни конеи, ни пешеи, не прохаживал. Алеша Попович поехал дорогои |30| старорюскою.

А Михаило Поток Иваныч поехал дорогои светорускою, возле моря синева, и увидел — на море плавает лебед белая. И тут Михаило Поток Иваныч винимает из нолучи свои крепкои [лук], ис колчана калену стрелу, и хощет убить лебедъ белую. Она ему прогласила человеческим голосом, |35| рече она: «Государь Михаило Поток Иваныч, не стреляи меня, лебеть белую; я де по морю плаваю лебедью, а пре[д] тобою стану девицею красною». И Михаило Поток Иваныч не успел положить в налуч свои крепкои лук,7 а в колчан колену стрелу, ажно пред ним стала девицею и зело лицем красна. И Михаиле она полюбилас, и берет ее за белы руки, целует |40| во уста сахарныя, и сажает на своего добраго коня богатырскаго, и поехали в землю Задонскую, стал взял дани выходы.

Поехал в Киев град, приехал на свои богатырскои двор ко кънязю Владимеру. А сам бьет челом великому князю Владимеру о сыру землю, говорит таково слово: «Свет государь, князь Владимер киевскои, привел |45| я дани выходы за трицать за три года». Князь Владимер возговорит таково слово: «Тебе у меня, Михаило Поток Иваныч, золота казна не запечатана, добрыя кони не поведаны». Поднес ему чару зелена вина, вино запивают слатким медом.

Михаило бьет челом великому князю о сыру [землю], а сам говорит |50| таково слово: «Свет государь, князь Владимер киевскои! Ехал я возле моря синева, ажно по морю плавает лебеть белая; и я вынел из налуча свои крепкои лук и ис колчана колену стрелу, и хотел убить лебеть белую. Ана мне прогласила человеческим голосом: «Михаило де Поток Иваныч, не стреляи меня, лебеть белую; я де по морю плаваю лебедью, а пре[д] тобою |55| стану девицею красною». И я не успел в налуч свои крепкои лук положить, в колчан калену стрелу, и она предо мною стала девицею, лицем зело красна. Мне она зело полюбилас, и я ее привес с собою в Киев град на свои богатырскои двор». Княз Владимер возгов[о]рит таково слово...8 Михаило Поток Иваныч ответ держит: «Государ княз Владимерь Всеслаевич, |60| сам я с нею венчался, и крестил я ее, и дал еи имя Авдотья Лиховидовна, а венчал нас владыко черниговскои». И стал с нею Михаило любезно жить. Живет он с нею равно три года. А товарищи ево еще в Киев град не бывали.9

И поехал Михаило в чисто поле, и ездит равно на два месеца. А без него приехал купчина Золотои Орды в Киев...

43

[ИВАН ГОДИНОВИЧ]

«...за Вахромия Вахромиевичя. И ты как себе начаешся волею даст и неволею возми, силою возми батырскою, а грозою княжецкою великого князя Владимера».

Как будет Иван Годиновичь под городом Черниговым, у ворот приворотников |5| не съпрашивал, а у двереи придверников, но ударил он^1 в вората стеколчятые^1 вострым копьем своим, воротечка скочили серед двора и раскололися, и вереи пошаталися, тынинки все повалилися. Как будет Иван Годиновичь среди двора гостиново, выходил Дмитреи гость, богат купец, на свое на крылечко на красное, сам зговорит таково слово: «Гои еси, Иван |10| Годиновичь, что ты ко мне на двор нечесно взъехал и говоришь со мною безопсылошно?» Проговорит Иван Годиновичь: «Гои еси ты, Дмитреи гость, богатои купец, для тово яз на двор к тебе нечестно еду, даи ты за меня чядо свое милое красну Настасью Дмитриевну с любовию великою. Волею дашь и неволею возму, силою батырскою, а грозою княженецкою». |15| Зговорит Дмитреи гость, богатои купец, молоду Ивану Годиновичю: «Как мне с тобою будет ладити? У меня уже дочи просватана за море за синее во славную землю во Лабскую за царища поганово за Вахромия Вахромиявичя. И ты как себе начяешся ли уехати ко столному граду ко Киеву, к великому князю в ясны очи?» Неунимчиво сердце багатырское молода |20| Ивана Годиновичя. Не меды сытить, не пива варить, походило во гридне столованье почесътное, садились за столы за дубовы, за ествы сахарные и за питья медвяные. Имал Настасью за белы руки, за ея за перстни злаченыя, бьет челом Иван Годиновичь Дмитрею гостю, богату купцу, на хлебе да на соли. Сам пошел вон из гридни столовые и скоро садился на конь |25| с добрыми молодцы с удалыми.

Поехали они в чисто поле, розставил Иван Годиновичь бел шатер в чистом поли и стал с Настасьею опочив держать, а добрым молодцам говорит Иван таково слово: «Поедьте вы, удалые добрые молодцы, первое сто на лесы на темныя и убеите вы лань златорогую к моему столу брачному, |30| а другое мое сто молодых^1 молодцев подите^1 далече во чисто поле и убеите вы мне диково вепря. Вы гои естя, третие^1 сто,1 вы, добрые молодцы удалые, подите вы на заводи тихие, насътреляите мне к столу брачному много гусеи и лебедеи».

И как розъехалась ево вся дружина хоробрая на ловы звериныя на |35| ево учястие великое. И как учюл поганои царь, что не стало красные Настасьи в Чернигове у гостя у Дмитрия, объвертывался он ясным соколом и скоро летел из за синя моря и к лесу темному, объвернулся он гнедым туром и выходил на поле на чистое, и объвертывался он молодым молодцом.

|40| Как будет он у шатра Иванова, сам зговорил таково слово: «Гои еси ты, молодыи Иван Годиновичь, выди ты вон из бела шатра полотняново, мне хочется с тобою переведатися и перемирье взять о краснои Настасье Дмитреевне». Выходил Иван Годиновичь, в однех чюлках и без чеботов, в однои сорочке и без пояса, имал Иван Годиновичь поганово царя за белы |45| руки, ударил царя о сыру землю матерую, налня под ним земля потряслася. Садился Иван царю поганому на белы груди, вынимал он свои булатнои нож, на мусате ножичек наставливает, хочет он у царища поганово спороть груди белыя и закрыть очи ясные. Възмолитца царищо поганое: «Ои еси ты, Настасья Дмитриевна, выди ты вон из бела шатра, |50| свор[от]ити с меня Ивана Годиновичя, яз тебя за собя возму, а станеш ты слыти царицею, и все орды нам поклонятся. А как ты будеш, Настасья, за Иваном за Годиновым, и тебе слыть будет^1 холопкою во дворе у Владимера киевъсково». У всякие де у женщины волосы долги, а ум короток. Выходила Настасья из бела шатра, имала Ивана за белу ногу, своротила |55| ево с царища поганово. Садился царищо на белы груди молоду Ивану Годиновичю, вынимает свои булатнои нож, на мусатичке ножичек наставливает, хочет он спороть груди белые и закинуть очи ясные. Сам говорит таково слово: «Для тово яз тебе белых грудеи вскоре, Иван, не спорю, что ты скоро не спорол у меня». И привязал он Ивана ко сыру дубу кряковисту, |60| сам пошел, царищо поганое, к краснои Настасье Дмитриевне опочив держать в белои шатер.

По божье было по милости, а молоду Ивану по счястию, издалечя поля чистово прилетали два голубчика малешенки, садилися на тот сырои дуб. Выходил царищо из бела шатра, имал Иванов тугои лук и стрелял по тем |65| малым голубкам. Взвилася та высоко калена стрела под облаки, и пала та калена сътрела поганому царищу в голову, и раскололо ему буину главу против сердца ретивово, и ударило его о сыру землю матерую.

Выходила Настасья красная из своего бела шатра, сама зговорит таково слово: «Охти яз, молода, согрешила, от берегу отстала, а к другому |70| не пристала!» Възмолитца еи Иван Годиновичь: «Ои еси ты, красна Настасья Дмитриевна, отвяжи ты меня от сыра дуба кряковистого, а яз тебя не стану ни бить, ни мучить, толко лиш тебе поучение дам, как мужи жен учят». Отвязала молода Настасья красная Ивана от сыра дуба. Пришел Иван Годиновичь к Настасье в белои шатер, имал свою сабелку булатную |75| восътрую, сечет Настасье по колен ноги и руки по локот сечет, сам говорит таково слово: «Те мне руки и ноги не надобет, которые помогали царищу поганому». И отрезал Настасье нос з губои: «Ете мне губы не надобно, которые целовали царища поганово. Вот тебе, Настасья, воля на все на четыри стороны, хотя вдовои седи, хотя замуж поди».

|80| Мал чяс поизоидучи, приехали ис поля добрые молодцы его удалые, привезли питеры и едеры всякие. Проговорит Иван Годиновичь: «Не надобет мне ни питера ваша, ни ества сахарная, потому что яз для Настасьи красные немного сам^1 головы не отстал от тово царища поганово Вахромия Вахромиевичя. Вы гои естя, мои братцы товарищы, отликие удалые |85| добрые молодцы, вы седлаите скоро добры кони, поедем мы к городу ко Киеву к великому князю Владимеру».

«Иван Годинович».

Развернутый лист 35 об. — 36 сборника ЛОИИ, Лихачева 201 (№ 43 наст. изд.).

Как будет Иван Годиновичь пред князем Владимером киевъским, говорит Владимер таково слово молоду Ивану Годиновичю: «Зъдраво ты, Иван, под венцом стал с краснои Настасьею Дмитриевною?» Зговорит |90| Иван Годиновичь: «Свет государь ты, мои дядюшка князь Владимер киевъскои, ездил яз к городу Чернигову по Настасью Дъмитриевну, яз для ради ея, Настасьи красныя, мало головы не отстал. Не хочю, государь дядюшка, болши того женитися, но хочю постричися, потому что мне в них участия нет».

|95| Конец багатырю.

44

[СТАВЕР ГАДЕНОВИЧ]

...[боя]рин Ставер Гаденовичь: «Ои есте вы, князи и бояре и силныя могучия богатыри! Есть у меня молода жена Василиса Микулишна. По ее счастию есть у меня^1 золота казна: николи казна не держитца, всегда казна исполняется.2 И есть у меня триста молотцов, все молотцы переборчетыя: |5| молодец молотца лутче, николи жь молотцы не стареютца. Да есть у меня триста жеребцов, а все жеребцы латынския: николи жеребьцы не изьездятца».

И зговорят князи и бояре, и силныя могучия богатыри, и мужики торговыя: «Ои еси ты, бояринь Сътавер Гаденовичь! Почему у тебя золота |10| казна не держитца?» И зговорит боярин Ставер Гаденовичь таково слово: «Потому у меня золота казна не держитца, что я ис тои казны в рост деньги^3 даю и темь я ростомь год живу, — потому моя золота казна не деръжитца». — «Почему у тебя молотцы не стареются?» И възговорит бояринь Ставер Гаденовичь таково слово: «Потому у меня молотцы не |15| стареются: пъют, едят, а сами потешаютца и никакои кручины не ведают; чеботы носять по турецкому — шиломь пяты, носки в[о]стрыя, однорятъки носят по посолскому — скорлять сукно, колпаки носят, плащи золотыя, — потому молотцы не стареютца». — «Почему у тебя жеребцы не изъездатца?» И взговорит тут боярин Ставер Гаденовичь таково слово: «Потому |20| у меня жеребцы не изъездятца: севодни я поехал на том жеребце, а завтре поеду на другом жеребце, всегда у меня жеребцы переменныя, — потому они не изъездятца».

И лихи были в Киеве оговоръщики. Оговорили оне князю Владимеру киевскому боярина Ставра Гаденовичя небылными словесами и ложными: |25| «Государь ты наш, князь Владимер киевъскои! Пьеш, еш и потешаешъся, а тово себе не ведаеш: есть у тебя на пиру бояринь Ставер Гаденовичь столнова града Чернигова, а за очи говорить таково слово: „Я де в Киеве граде болши великаго князя Владимира и богатея“». И тут князь Владимир на него раскручинился, велел ево скоро пред собою поставити. И съкоро |30| поставили боярина Ставра Гаденовичя перед кънязя Владимира киевскаго. Что взговорить князь Владимер киевскои: «Ои еси ты, боярин Ставер Гаденовичь! Негораздо ты за очи похваляешся и говориш таково слово, что де „я в Киеве богатее князя Владимира“». И взговорит боярин Ставер Гаденовичь: «Аз, государь, никакова слова про тебя не говаривал».

|35| Бог над Ставром прогневался, государь велики князь Владимер раскручинился, велел ево посадить в глубок погребь сорока сажен и закрыть доскою железною, и засыпать песками желтыми. И повели боярина Ставъра Гаденовича в глубок погреп сорока сажен. И что взговорит боярин Ставер Гаденовичь: «Ои еси ты, мои слуга повареннои! Садис ты съкоро на жеребца |40| латынскова, поедь к столному граду Чернигову к мое[и] молодои жене к Василисе Микулишне, отправь еи от меня челобитье великое: „Бог над Ставром прогневался, государь велики князь Владимир раскручинился, велел ево посадить в глубок погребь сорока сажен и засыпать песками желтыми, и закрыть доскою железною“».

|45| И скоро детинко садился на жеребца на латынскова, и поехал к столному граду Чернигову. И как будет в Чернигове граде, възьеждяет на царскои двор, с коня не слажучи; бежит во светлую горницу, не обсылаючи; молитца чюдным образом, бьет челом Василисе Микулишне, а сам говорит таково слово: «Государыня Василиса Микулишна! Привес я к тебе |50| вести нерадостъныя: бог над Ставром прогневался, государь велики князь Владимер раскручинился, велел ево посадить в глубок погреп сорока сажен и закърыть доскою железною, и засыпать песками желътыми». И туть Василиса Микулишна была догадьлива, скоро она догадалас: пошла она в хоромы опришенныя, скидовала сь себя волосы женския, завивала кудри |55| молодецъкия, надевала на себя пълатье посолское, скоро садилася на жеребца латынскова, имала сь собою триста молотцов. Молодец молотца лутче, все молотцы переборчетыя: бутто едет млад посол млад Василеи Ивановичь ис тое земли из Галацъкия от короля полскова^4 править посолство великое.

|60| И поехал млад посол Василеи Ивановичь к столному граду Киеву к великому князю Владимеру киевскому тою дорогою пъродолную на лесы на Бранъския, на грязи на черныя, на реку на Смородину, на Соловья на разбоиника, И как будеть грозен посол млад Василеи Ивановичь блиско столнова града Киева, в тех лугах государевых, и туть велел белы шатры белобелчетыя |65| розставити; а посолскои шатер не мешаетца с теми: маковка у шатра золотая, золота аравитъское. И малои час поизоидучи, от столнова града Киева, от князя Владимира киевъскаго, мимо шатра посолскова гонить скорои гонец в Чернигов град. И что зговорит грозен посол млад Василеи Ивановичь: «Ои есть вы, мои слуги и дворяня молотцы! |70| Переимите вы скорова гонца, поставте ево передо мною». И скоро туть кинулись, и поимали гонца, и привели пред грознаго посла млада Василья Ивановичя. Что взговорить грозен посол млад Василеи Ивановичь: «Ои еси ты, скорои гонец! Куды ты гониш наскоро?» И взговорит ему скорои гонец: «Государь ты, грозен посол млад Василеи Ивановичь! Я еду от столнаго |75| града Киева от князя Владимера киевскаго, а еду в столнои град Чернигов переписать золоту казну боярина Ставра Гаденовича». И что взговорит грозен посол млад Василеи Ивановичь: «Ои еси ты, грозен посол, скорои гонец! Поедь ты скоро назад к столному граду Киеву к великому князю Владимеру киевскому, да скажи ему про меня: „Государь мои, |80| князь Въладимер киевски! К твоему здоровью идет, государь, млад посол Василеи Ивановичь из земли Галацкия от короля польскова править посолство великое“».

И скоро скорои гонец назад поехал в Киев град, и сказал князю Владимиру все по ряду по словеси грознаго посла млада Василья Ивановича. |85| А сам посол, не мешъкая, за гонцом в Киев град приежьдяючи, ставилься на посолскои двор.

Как будет третеи день, звал князь Владимер киевскои грознаго посла млада Василья Ивановича на почестнои пир. И как будет по порам, пошол грознои посол на почестнои пир. И как будет грозен посол млад Василе[и] |90| Ивановичь среди двора государева, и тут ево встречают князи и бояре, и взяли ево под руки белыя, повели в полаты каменныя, посадили на место посолское. И как пошел почестнои пир, и почели пить и ясти и потешатися, и увидела Апраксея королевишъна грозна посла млада Василья Ивановича, а сама говорит таково слово: «Государь ты, князь Владимер киевскои! Не |95| быть то грозну послу младу Василью Ивановичю — быть Василисе Микулишъне, Ставровои жене Гаденовичи!» И что взговорить князь Владимер киевскои: «Ои еси ты, княгиня Апраксея королевишна! Мошно то нам розведати, лише бы не опозоритца».

И как у князя Владимера стол отшел, и после стола пошла потеха молодецкая, |100| и что взговорить князь Владимер киевскои: «Ои еси ты, грозен посол млад Василеи Ивановичь! Есьт ли теперво с тобою умеющия борцы, с моими бы борцы поборолися, а нас бы с тобою потешили?» И что взговорит грозен посол млад Василеи Ивановичь: «Государь ты, князь Владимер киевъски! Теперво со мною борцов нету; не ведал я потехи молодецкия, |105| твоего слова государева, и я затемь борцов не брал. Разве, государь, мне самому поборотися, а тебя, государь, потешити?»

И пошел грозен посол на царев двор, и учел по двору похаживать, ручки и ношки поправливать. И в ту пору князь Владимер ис хором смотрил, из окошка стеколчетова. И выходят пять борцов умеющих, и учели |110| боротися. Первому борцу голову сломил, другому борцу руку выломил, третьему боръцу ногу выломил, четвертаго борца за тын кинул, а пятои борец в тасках забежал. И тут млад посол Василеи^5 Ивановичь бьет челом князю Владимеру киевскому своею потехою молодецкою.

А сам говорит таково слово: «Государь ты, князь Владимер киевскои! |115| Я тебя тешил своею потехою молодецъкою, — вели, государь, меня потешить: даи мне игреца, кои бы горазд в гусли играть и проводил бы меня на посолскои двор». И князь Владимер стоючи задумался, что нет в Киеве игреца гораздова. И вспало на ум князю Владимеру про боярина про Ставра Гаденовича, и велел ево вынуть из глубока погреба, и велел ему дать |120| звончатыя гусли, и пошел Ставер Гаденовичь за грозным послом на посолскои двор.

И как будеть на посолском дъворе, и зговорит млад посол Василеи Ивановичь: «Помниш ли ты, Ставер Гаденовичь, про меня, или ты меня знаеш ли, или нет?» И взговорить боярин Сътавер Гаденовичь таково |125| слово: «Аз про тебя и не слыхивал, не токмо что мне тебя знать». И что взговорит грозен посол млад Василеи Ивановичь: «А помниш ли ты, боярин Сътавер Гаденовичь, коли мы с тобою ребячью игрушку игрывали: у тебя была сваечка серебреная, а у меня было колечко золотое, и ты в мое колечко часто попадывал?» И тут боярин Ставер Гаденовичь догодался: |130| ималися оне за руки белыя, целовалися во уста сахарныя.

И великои князь Владимер киевскои опять их пожалывал столным градом Черниговым, и отпустил их с великою чесьтию, и учал ево жаловаты лутче старова. И оне поехали в Чернигов град, и учали жить и быть по старому лутче прежнего. И учели пити и ясти и веселитися по прежнему. |135| И начел их князь Владимер жаловать лутъче старова.

Конец.

45

[СТАВР ГОДИНОВИЧ]

...кому и... <п>осолскои полате отд... велел ему князь Влади... есть и меду пить и какь... пошло пированья и... кнегиня Еупраксея королевишна грозна посла молода <Вас>илья Ивановича, а сама вь... <т>аково слово велико... Владимеру киевьсь<ко>му: «Государь ты, князь Владимер |5| <ки>евьскои! Не быть то грозну послу м<оло>ду Василью Ивановичу — быть Василисе Микулишне, Стоврове жене Годиновича! По всем по приметам знать: ниски поклоньцы да из горбу, румянцы <и б>елилца изь ее лица не вымыли, <д>а ручки беленьки, да палчики тоненьки, а все онь делает по женьскому!» И рече князь Владимер княгини Еупраксеи: «Какь бы |10| мне не опозоритца, а мошно про то поизведати».

«Ставр Годинович».

Начало «столбца Пазухина», БАН, 45.2.5 (№ 45 наст. изд.).

«Ставр Годинович».

Конец «столбца Пазухина», БАН, 45.2.5 (№ 45 наст. изд.).

Какь у князя Владимира киевьскова стол отшол, и рече князь Владимер киевьскои: «Ои еси ты, грозень посол молод Василие Ивановичь! Есть ли с тобою борцы умеющия, чтобы с моими пети борцами поборолися, а наз бы сь тобою потешили?» Что взговорит грозень посол молод |15| Василии Ивановичь: «Государь ты, князь Владимир киевьскои! Нет со мною таких борцовь умеющих. Лиши мне с тобою поборотися, самому посьлу тебя великаго князя потешити?»

Скоро борзо скидовал сь <се>бя платья посолское, пошел онь на дворь государевь. Выходят к нему пять борцовь. А в те поры великии князь |20| смотрит сь кнеинею Еупраксеею ис полаты. Первому борцу головы сломил, а другому руку выломил, а третьему ногу^1 выломил из гузна, а четвертова за тынь бросил, а пято<и> в тасках забежал. И пошол грозень посол молод Василии Ивановичь в полату государеву, бьет челом князю Владимиру своею потехою.

|25| Велел ево кьнязь Владимер проводить чесно на посолскои двор. И рече князь Владимер киевьскои своеи кнегине Еупраксеи королевишне: «Ои еси ты, кнегиня Еупраксея, лише ты меня опозорила — не быть Василисе Микулишне, быть грозну послу молоду Василью Ивановичу: спатка у ниво богатырьская. Лише ты меня опозорила: се у меня же убил до смерти |30| пети борцов, что ни лутчих». Что взговорит кнегиня Еупраксея королевишна: «Государь ты»...2 Князь Владимер киевьскои задумался, а сам говорит таково сьлово: «Кнегиня Еупраксея! Еще тебя послушею, еще про то произведаю».

Какь же на другои день велел звать грозна посла к собе на почестень |35| пир князь Владимер киевьскои. Как будет по времени, пошел грозень посол ко кнезю Владимеру на почестень пир. И как будет грозень посол молод Василеи Ивановичь в полате государевои, сажет ево князь Владимерь опять в посолское места. И какь у кьнезя Владимера стол отшол, и рече князь Владимерь киевьскои таково слово: «Ои еси, грозень посол молод |40| Василеи Ивановичь, горазд ли ты из лука стрелять?» И рече грозен посол молат Василеи Ивановичь: «Государь ты, князь Владимер киевьскои, гораздь я стрелять ис крепкова лука разрывчета, убью я в ножевая острея». И скоро князь Владимер велел воткнуть в столпь буладнои нож, и велел принести ис казны крепкои лукь разрывьчетои и колену стрелу |45| копеичету. И скоро принесли крепкои лукь и колену стрелу копеичату, и дали грозну послу. И скоро грозень посол молат Василеи Ивановичь натегавает крепкои лукь, накладавает колену стрелу, и бьет онь в буладнои ношь, и пришла колена стрела в буладнои нож, и роскололо востро копье^3 надвое, ни одна половина половины не болши.

|50| И бьет онь челом князю Владимеру своею потехою молодецкою. И рече князь Владимер киевьскои: «Пожалован ты у меня, грозень посол, молот Василеи Ивановичь, что тебе надобна? Бери себе ты у меня збрую богатырскую, и платье дорогоценьное, и кони латыньския. Спасиба тебе на твоеи молодецкои потехе, что ты меня не ослушелся». И рече грозень посол |55| молот Василеи Ивановичь: «Государь ты, князь Владимер киевьскои, не надобе мне збруя богатырская, и платья дорогоценьное, и жеребцы латыньския, даи ты, государь, мне игреца, которои бы гораздь в гусьли иград, чтобы меня проводил на посолскии двор». И тут князь Владимер задумался, игреца у себя не обретает умеющего. И вьспала ему на ум про |60| боярина Стовра Годиновича, и скоря князь Владимер велел вынеть ис погреба боярина Сьтовра Годиновича, и дали ему гусли звоньчатыя. Пошол онь за грозным послом молода Василья Ивановича на посолскои дворь.

И как будет на посолскои дворь, взял грозен посол молот Василеи Ивановичь боярина Стовра Годиновича сь собою в хоромы посолския и поставил |65| ево против себя, а сам говорит таково слово: «Ои еси ты, бояринь Стовер Годиновичь, знаешь ли ты меня?» И рече бояринь Стоверь Годиновичь: «Ои еси ты, грозень посол молат Василеи Ивановичь! Яз, государь, вашеи орды не бывывал, а я тебя не знаю». И рече грозень посол молот Василеи Ивановичь: «Помниш ли, мы с тобою игравали робячью игрою: |70| у тебя была сваечка серебреная, а у меня было колечка позолоченая, и ты вь мое колечка попадовал почесьту?» И туто Стоверь дагодаетца: имался за руки за белыя и целовался, и пошли они ко кнезю Владимеру киевьсьскому.

И князь их Владимер пожаловал по старому, и поехали они к столному |75| граду Чернигову, и нача они пити и ясти и радоватца, по старому стали жить.

Былины и баллады из песенников XVIII века

46

[СУРОВЕЦ-СУЗДАЛЕЦ]

Как жил на Руси Суровец-молодец,

Суровец-богатырь, он Суроженин,

По роду города Суздаля,

Сын отца гостя богатого.

5 Охочь он ездить за охотою,

За гусями, за лебедями,

За серыми за утицами,

Ездит он день до вечера,

А покушать молодцу нечево.

10 Как наехал во чистом поле на сырой дуб.

Сырой дуб, еще не простой,

Не простой — корокольчестой,

Что на том на дубу сидит черной вран,

Черной вран, птица вещая.

15 Он снимает с себя крепкой лук,

Крепкой лук и калену стрелу,

Он накладывает на тетивочку шелковую,

Хочет стрелить поверьх дерева,

Хочет убить черна ворона,

20 Черна ворона, птицу вещую.

Что возговорит ему черной вран,

Черной вран, птица вещая:

«Гой еси ты, Суровец-молодец,

Суровец-богатырь, еще Суроженин!

25 Тебе меня убить — не корысть получить,

Мясом моим не накушаться,

Кровью моей не напитися,

Перьям моим не тешиться,

Ин я тебе вестку скажу,

30 Вестку скажу, вестку радостную:

Как далече-далече во чистом поле,

А дале тово во зеленых лугах,

Как стоит тамо Курбан-царь,

Еще Курбан-царь да и Курбонович,

35 Со всею силою могучею,

Что со всей ли поляницею удалою.

Что стоит он широкими рвами окопавшися,

Земляным валом оградившися».

Молодецкое сердце не утерпчивое,

40 Разгаралася кровь богатырская,

Он бьет коня по крутым бедрам,

Подымается ево доброй конь

Выше дерева стоячего,

Ниже облака ходячего,

45 Горы и долы между ног пускает,

Быстрые реки перепрыгивает,

Широкие раздолья хвостом устилает,

По земле бежит — земля дрожит,

В лесу раздается, на нивах чуть.

50 Он взял поскакал во чистые поля,

Во чистые поля, еще к Курбану-царю,

Еще в Курбану-царю да и к Курбановичу.

Первой ров ево бог перенес,

Другой ров ево конь перескочил,

55 В третий ров он обрушился,

Ево доброй конь набрюшился.

Ай что взяли прискакали удалые молодцы,

Под леву руку взяли двадцать человек,

Под праву руку взяли ево сорок человек,

60 Поперег подхватили — еще сметы нет,

Взяли повели еще к Курбану-царю,

Еще к Курбану-царю да и к Курбановичу.

Молодецкое сердце разъярилося,

Богатырская кровь разыгралася,

65 Как взял он татарина за волосы,

Да как учал татарином помахивати,

Как куда побежит, тамо улица лежит,

Где повернется, там площадью.

И пробился молодец он до белого шатра,

70 Что до белого шатра и до Курбана-царя.

Как возмолится ему Курбан-царь:

«Ты гой еси, Суровец-молодец,

Суровец-богатырь и Суроженин!

Погляди-ко ты, что в книге написано:

75 Что не велено вам князей казнить,

Что князей казнить и царей убивать».

47

[ИЛЬЯ МУРОМЕЦ СО СВЯТОГОРОМ НА СОКОЛЕ-КОРАБЛЕ]

Ах, по морю, морю синему,

Что по синему по морю по Каспийскому,

Еще плавает-гуляет Сокол, братцы, корабль.

И он плавал и гулял ровно тридцать лет,

5 Что на якорях Сокол-корабль не стаивал,

У крутых красных берегов отнюдь не бывал,

Церквей и монастырей не видывал,

Колокольного звона не слыхивал.

Хорошо-добре Сокол-корабль украшен был:

10 Да что нос и корма по-звериному,

Киль ево сделан по-змеиному,

А парусы на нем, как орлиное крыло.

Атаманом был на нем Светогор-богатырь,

Подъатаман — молодец Илья Муромец,

15 На нем шуба была во пятьсот рублев,

На нем шапочка во сотенку,

А пуговки на шубе чиста золота.

По кораблику он Муромец похаживает,

И он тросточкой по пуговкам поваживает,

20 Ево пуговки разгремелися,

Все товарищи подымалися,

Наступали они на турецкой флот.

Агаряне их испужалися,

В синее море пометалися,

25 Всю жизнь свою тут кончили,

А богатство всё оставили,

На добычу храбрым воинам.

48

[ИЛЬЯ МУРОМЕЦ СО СВЯТОГОРОМ НА СОКОЛЕ-КОРАБЛЕ]

Ах, по морю, морю синему,

Что по синему морю Каспийскому,

Други, плавает, гуляет Сокол-корабль,

Он уже плавает, гуляет ровно тридцать лет.

5 А на якорях Сокол-корабль не стаивал,

У крутых зеленых берегов не бывывал,

Церквей и монастырей не видывал,

Колокольному звону не слыхивал.

Хорошо-добре Сокол-корабль украшен был:

10 Выгнут нос его с кормою по-звериному,

А киль его сделан по-змеиному,

Веял парус, как орлиное крыло.

Атаманом был на нем Святогор-богатырь,

Есаулом — Илья Муромец,

15 На нем шуба была во пятьсот рублев,

На нем шапочка во сотенку,

А пуговки на шубе чиста золота.

По кораблику Муромец похаживает,

И он тросточкой по пуговкам поваживает.

20 Его пуговки разгремелися,

Все товарищи подымалися,

Наступили они на турецкой флот.

Агаряне их испужалися,

Во сине море покидалися,

25 А богатство всё оставили

На добычу добрым молодцам.

49

[ИЛЬЯ МУРОМЕЦ С ДОБРЫНЕЙ НА СОКОЛЕ-КОРАБЛЕ]

По морю, моря синему,

По синему, по Хвалунскому,

Ходил-гулял Сокол-карабль

Немного-немало двенадцать лет.

5 На якорях Сокол-карабль не стаивал,

Ко крутым берегам не приваливал,

Желтых песков не хватывал.

Хорошо Сокол-карабль изукрашен был:

Нос и корма — по-звериному,

10 А бока зведены по-змеиному.

Да еще было на Соколе на карабле

Еще вместо очей было вставлено

Два камни, два яхонта;

Да еще было на Соколе на карабле

15 Еще вместо бровей было повешено

Два соболя, два борзые;

Да еще было на Соколе на карабле

Еще вместо ушей было повешено

Две куницы мамурския;

20 Да еще было на Соколе на карабле

Еще три церкви соборныя;

Да еще было на Соколе на карабле

Еще три манастыря, три почесные;

Да еще было на Соколе на карабле

25 Три торговища немецкия;

Да еще было на Соколе на карабле

Еще три кабака государевы;

Да еще было на Соколе на карабле

Трои люди незнамые,

30 Незнамые, незнакомые,

Промежду собою языка не ведали.

Хозяин-от был Иль[я] Муромец,

Иль[я] Муромец сын Ивановь[ич],

Его верный слуга — Добрынюшка,

35 Добрынюшка Никитин сын,

Пятьсот гребцов, удалых молодцов.

Как изда́лече-дале́че, из чистаго поля

Зазрил, засмотрел турецкой пан,

Турецкой пан, большой Салтан,

40 Большой Салтан Салтанович.

Он сам говорит таково слово:

«Ах вы гой еси, ребята, добры молодцы,

Добры молодцы, донские казаки!

Что у вас на синем море деется,

45 Что чернеется, что белеется?

Чернеется Сокол-карабль,

Белеются тонки парусы.

Вы бежите-ко, ребята, ко синю морю,

Вы садитесь, робята, во легки струги,

50 Нагребайте поскорее на Сокол-карабль,

Илью Муромца в полон бери,

Добрынюшку под меч клони!»

Таки слова заслышил Илья Муромец,

Тако слово Добрыне выговаривал:

55 «Ты, Добрынюшка Никитин сын,

Скоро-борзо походи во Сокол-карабль,

Скоро-борзо выноси мой тугой лук,

Мой тугой лук в двенадцать пуд,

Калену стрелу в косу сажень!»

60 Илья Муромец по карабле похаживает,

Свой тугой лук натягивает,

Калену стрелу накладывает,

Ко стрелочке приговаривает:

«Полети, моя каленая стрела,

65 Выше лесу, выше лесу по подне́бесью,

Не пади, моя каленая стрела,

Не на воду, не на землю,

А пади, моя каленая стрела,

В турецкой град, в зелен сад,

70 В зеленой сад, во бел шатер,

Во бел шатер, за золот стол,

За золот стол, на ременчат стул,

Самому Салтану в белу грудь,

Распори ему турецкую грудь,

75 Ращиби ему ретиво серце!»

Ах, тут Салтан покаелся:

«Не подай, боже, водиться с Ильей Муромцем,

Не детям нашим, не внучатам,

Не внучатам, не правнучатам,

80 Не правнучатам, не пращурятам!»

50

[ДОБРЫНЯ И МАРИНКА]

Жил Микитушка, не старился, —

При старости помер.

Осталось у Микитушка

Спорожоное дитя Добрыня.

5 Ен, Добрынюшка, матушки спраш[ивал]:

«Отпусти меня, матушка,

В Новы городы гулять!»

Походит Добрыня со двора сдолой.

Берет Добрыня калену стрелу,

10 Натегиват Добрыня калену стрелу,

Походит Добрыня со-з-двора ведь здолой.

Есть в том городе Маринушка,

Прекрасная Маринка безбожница,

Злая еретица халтурная.

15 Круг ея двора стена каменная,

На каменной стене два голубя сидят,

Два сизые сидят, златым крыльем оплетаются.

Захотелося Добрыне два голубя устрелить,

Два сизых устрелить;

20 Права ножка покатилась,

Лева ручка подражала,

Устрелил Добрыня во Маринино окно,

Устрелил прекраснаго Змеевича.

Кинулась Маринушка в косечато окно:

25 «Кто здесь в городе невежа есть,

Устрелил мила дружка?»

У Добрыни сердечко неуимчивое:

Походит ко Маринину двору,

Берет за булатную скобу,

30 Отворет дубовые двери,

Садится возле Маринушку.

День с утра сидили, не говаривали.

У Добрыни сердечко неуимчивое:

Обуват сапожки зелен сафьян,

35 Походит Добрыня со двора здолой.

Кинулась Марина за Добрынюшкой,

Поколола дровеч мелкошечко,

Затопляла палаты жарчешенько,

Следы сбирала, в палату бросала.

51

[КНЯЗЬ РОМАН И ЕГО ДОЧЬ]

Как князь Роман жену терял,

Терял, терзал, в реку бросал,

Во ту реку во Смородину.

Приехал к своему широку двору,

5 Встречает ево дочь любимая,

Принимает из кореты за белы руки,

Стала у батюшки выспрашивать:

«Государь мой, родной батюшко,

Куда ты девал мою матушку?»

10 — «Не плачь, не плачь, дочь любезная,

Пошла твоя матушка в высок терем,

Белитися и румянитися,

Во цветное платье наряжатися».

Пошла княжна во высок терем,

15 Искать своей матушки родимыя,

Белилички стоят не белены,

Румянечки и не тронуты,

Цветное платье на грядочке,

Идет княжна, как река льется:

20 «Государь ты мой, родной батюшко,

Куда девал мою матушку?»

— «Не плачь, не плачь, дочь любимая,

Поехала твоя матушка в чистое поле,

Цветочки рвать, веночки вить».

25 Выходила княжна на крылечушко,

Закричала своим громким голосом:

«Ах, вы слуги мои, слуги верные,

Запрягайте скорее колясочку,

Повезите меня к матушке родимой,

30 Ах, далече-далече в чистом поле,

Цветочки рвать, веночки вить».

Приехала далече во чисто поле,

Цветочки стоят не сорваны,

А веночки не свиваны.

35 «Ах, нет моей матушки родимыя!»

Как билася княжна об сыру землю,

Она плакала громким голосом.

Над ней летал млад орел-птица,

Орел-птица, птица царская,

40 Спущался к ней на белы руки,

В когтях держал руку белую,

Руку белую, руку правую,

Со перстьнями со алмазными.

Что взговорит орел-птица:

45 «Не плачь, не плачь, молода княжна,

Не ищи ты своей родной матери:

Как князь Роман жену терял,

Терял, терзал, во реку бросал,

Во ту реку во Смородину.

50 Вот твоей матушки права рука,

Со перстнями со алмазными».

Приехала княжна к широку двору,

Восходила она во высок терем,

Она била руки о дубовой стол.

55 Услышал ее батюшка родимой,

Бежит к княжне во высок терем:

«Ты о чем плачешь, дочь любимая?»

— «Государь ты мой, родной батюшко,

За что погубил мою матушку?»

60 — «Ах, свет моя дочь любезная,

Не я терял, ни мои руки,

Потеряло ее слово противное.

Приведу я тебе матушку любезную».

Что взговорит молода княжна:

65 «Не желаю матушки любезныя,

Желала б свою матушку родимую».

52

[БРАТЬЯ-РАЗБОЙНИКИ И СЕСТРА]

Во граде было Киеве,

Жила-была молода вдова;

У ней было девять сыновей,

Десятая дочь любимая.

5 Ее братья возлелеяли,

Возлелеев, замуж выдали

За младова за морянина,

За хорошева боярина.

Поехал он с нею за море:

10 Там год живут, и другой живут,

На третей год встосковалися,

Поехали к своей матушке.

Они день едут, и другой едут,

На третьей день становилися

15 Кашу варить и коней кормить.

Не злы вороны налетели,

Злы разбойники наехали,

Морянина смерти предали,

Морянченка в море бросили,

20 Морянушку в полон взяли,

Разбойники после спать легли.

Один из них не спит, не лежит,

Не лежит он, он богу молится,

Сам морянку выспрашивает:

25 «Морянка, морянка, морянушка,

Из которова ты города,

Ты какова отца-матери?»

— «Я города, сударь, Киева,

Жила-была молода вдова,

30 У ней было девять сыновей,

Десятая я несчастная.

Меня братье возлелеяли,

Возлелеев, замуж выдали

За младова за морянина,

35 За хорошева боярина».

Взвопил он тут громким голосом:

«Вы братья, вы братья родимые,

Не морянина мы зарезали,

Мы зарезали зятя милова!

40 Не морянченка в море бросили,

А племянника мы роднова!

Не морянушку в полон взяли,

Полонили сестру милую!»

«Сестрица, сестрица родимая,

45 Не сказывай нашей матушке;

Опять тебя отдадим замуж,

Наделим тебя больше прежнева».

Что возговорит во слезах сестра:

«Вы чем меня ни наделите,

50 Мила друга не воскресите».

53

[МОЛОДЕЦ И КОРОЛЕВНА]

Гулял молодец по Украйне

Ровно тридцать лет и три года,

Загулял молодец к королю в Литву.

Король молодца любил-жаловал,

5 Королевна не могла наглядетися

На его красоту молодецкую.

Как стал молодец упиватися,

Буйными словесами похвалятися:

«Уж попито, братцы, поедено,

10 В красне в хороше похожено,

С одново плеча платья поношено,

Королевну за ручку повожено,

С королевной на перинушке полежено»!»

Уж как злы-лихи на молодца свои братья,

15 Доносили на молодца самому королю:

«Ты гой еси, наш батюшко, грозной король!

Не знаешь про то дело, не ведаешь:

Живет королевна с добрым молодцом».

Король на молодца вдруг прогневался,

20 Закричал-завопил громким голосом:

«Как есть ли у меня слуги верные?

Вы возьмите удалова добра молодца,

Посадите его в темну темницу.

А сами подите во чисто поле,

25 Вы ройте две ямы глубокие

И вы ставьте два столбичка высокие,

Перекладинку положите кленовую,

Вы петельку повесьте шелковую.

Поведите удалова добра молодца,

30 Не водите вы его вдоль по улице,

Поведите вы его позади дворца,

Не увидела бы королевишна!»

На перву ступень ступил молодец:

«Прости, прости, мой отец и мать!»

35 На другу ступень ступил молодец:

«Прости, прости, весь род-племя!»

На третью ступень ступил молодец:

«Прости, мой свет королевишна!»

Далеко королевна голос слышила,

40 Бежала во свой во высок терем,

Брала она свои золоты ключи,

Отпирала шкатулку серебрену,

Вынимала два ножичка булатные,

Порола свои груди белые.

45 Молодец во чистом поле качается,

Королевишна на ноженьках кончается.

Прошел к ней скоро родной батюшко,

Не успел король лише взозрити,

Увидел убиту королевишну.

50 И он бил свои руки о дубовой стол:

«Ах, свет ты моя дочь любезная!

Для чего мне заранее не поведала,

Что жила во любви с добрым молодцом?

Уж я бы доброва молодца пожаловал,

55 От смерти б добра молодца помиловал!»

Закричал-завопил громким голосом:

«Уж есть ли у меня слуги верные?

Пошлите ко мне двух грозных палачей,

Рубили бы головы доносчикам,

60 Кто доносил на королевишну!»

54

[ПАРОДИЯ]

У дороднова доброва молодца

Много было на службе послужено,

На печи было в волю полежено.

Дослужился я, доброй молодец, до край печи.

5 И увидел корыто предолгое,

Он спросил ли у товарыщев:

«Не та ли то Волга, широка да долга,

Широка да долга, крутобережна?»

Что увидел он во ставчике ложечки:

10 «Не те ли то веслы, что на Волге гребутся?»

У дороднова доброва молодца

Много было на службе послужено,

С шелепом за свиньями было похожено,

Много цветнаго платья поношено,

15 По подоконью онуч было попрошено,

И сахарного куска поедено,

У ребят корок отымано,

На добрых конях было поезжено,

На чужие дровни приседаючи,

20 Ко чужим дворам приставаючи.

У дороднова доброва молодца

Много было на службе послужено,

На поварнях было посижено,

Кусков и оглодков попрошено,

25 Потихоньку без спросу потаскано,

Голиками глаза были выбиты,

Ожегом плечи поранены.

55

[ПАРОДИЯ]

Как у нас на Дону —

В избе на полу,

На крутых на горах —

На печи во углах,

5 Под зеленою дубровою —

Под вениками,

Под кудрявым деревом —

Под ступою

Дрались Танюха с Матюхою

10 Большим оружием — мутовками.

Стрельба была веретенная,

Заряжали плошки горшками.

Убили они татарина кривова

И сняли с него кафтан берестеной,

15 Сняли с него кушак мочальной.

Пошел Матвей на разбой с топором,

Разбил Матвей кисель с молоком,

А кашу-горюшу в полон он взял,

Яишницу на шестке сказнил.

20 Сковорода была долгоязычлива,

Сказала, в печи-де блины горячи.

Блины-горюны догадалися,

За пазухи разбежалися,

Пшеничной пирог во городе сидел,

25 Во славном во городе — на конике,

Пшеничному-то сгибню он хрип переломил.

Как садился молодец на быструю лошадь,

Подымался он по поднебесью,

Он хватал ли гусей, лебедей,

30 Не сходя с печки ни трех он пядей.

56

[ПТИЦЫ НА МОРЕ]

Протекало теплое море,

Слеталися птицы стадами,

Садилися птицы рядами,

Спрашивали малую птицу,

5 Малую птицу синицу:

«Гой еси ты, малая птица,

Малая птица синица,

Скажи нам всю истинную правду,

Скажи ты нам про вести морские,

10 Кто у вас на море большие,

Кто у вас на море меньшие?»

Провещает малая птица,

Малая птица синица:

«Глупые вы, русские пташки,

15 Все птички на море большие,

Все птички на море меньшие.

Орел на море — воевода,

Перепел на море — подьячий,

Петух на море — целовальник,

20 Журавль на море — водоливец,

То-то долгие ноги,

То-то французское платье,

По овсяному зернышку ступает;

Чиж на море — живописец,

25 Клест на море — портной мастер,

Сова у нас на море — графиня,

То-то высокие брови,

То-то веселые взгляды,

То-то хорошая походка,

30 То-то желтые сапожки,

С ножки на ножку ступает,

Высокие брови подымает;

Гуси на море — бояра,

Утята на море — дворяне,

35 Чирята на море — крестьяне,

Воробьи на море — холопя,

Везде воробейко срывает,

Бит воробейко не бывает;

Лебеди на море — князи,

40 Лебедушки на море — княгини,

Желна у нас на море — трубачей,

Ворон на море — игумен,

Живет он всегда позадь гумен;

Грачики на море — старцы,

45 Галочки — старочки, черьнички,

Ласточки — молодички,

Касаточки — красные девочки;

Красная рожа ворона,

Зимою ворона по дорогам,

50 Летом ворона по застрехам;

Рыболов на море — хорчевник,

Дятел на море — плотник,

Всякое дерево он долбит,

Хощет нам храм сорудити;

55 Сокол у нас на море — наездник,

На всякую птицу налетает,

Грудью ее побивает;

Кулик на море — россыльщик,

Кокушка та — вздорная кликушка,

60 Блинница на море — цапля,

Чечет — гость торговой,

Сорока — то у нас щеголиха,

Без колача не садится,

Без милова спать не ложится,

65 Без сладкого меду не вставала,

Пешая к обедни не ходит,

Все бы ей в богатых колымагах,

Все бы она во коляске,

Все бы ей кони вороные,

70 Все бы ей кореты золотые,

Все бы ей робята молодые,

Все бы молодые, холостые;

Бедная малая птичка,

Малая птичка синичка,

75 Сена косить не умеет,

Стада ей водить не по силе,

Гладом я, птичка, помираю».

ПРИЛОЖЕНИЯ

Тексты с разделением на стихи

1 (27)

[АЛЕША ПОПОВИЧ И ТУГАРИН ЗМЕЕВИЧ]

«И над сильными могучими бого́тыри,

Лишь не шути над Тугарином Змиевичем:

Тугарин Змеевич, усердия добрая,

Не любит шутки тоя чежелыя».

5 Что взговорит млад Алеша Попович:

«Государь ты, ласков князь Владимер киевской!

Али ты, государь, с княгинею не в любви живешь,

Что промеж вас болван сидит нетесоной?»

Что взговорит чашник фрязин Матвей Петрович:

10 «Ой еси ты, млад Алеша Попович!

Не шути ты шуткою несвойскою

Над Тугарином Змеевичем:

Тугарин Змеевич, усердия доброва,

Не любит шутки тежелыя».

15 Что взговорит чашнику млад Алеша Попович:

«Ой еси ты, фрязин Матвей Петрович!

Не печалуйся ты об Олеше Поповиче,

Печалуйся о Тугарине Змеевиче.

А за меня печалуетца спас и пречистая богородица».

20 И приходит день к вечеру,

А уже идет пир на ве́чере,

Подадут еству девятую лебядь белою.

И как будет пир наве́селе,

Учели князи и бояре напиватися

25 И сильныя могучия богатыри похвалятися.

Что взговорит ласков князь Владимер киевской:

«Есть ли мой чашник фрязин Матвей Петрович!

Налей чару в полпята́ ведра меду сладково

За Тугарина Змеевича здравие».

30 И подносит великий ласков князь Владимер киевской

Меду сладкова Тугарину Змеевичу

Чару в полпята́ ведра,

И он ее выпивает одитным духом до́суха.

После того подносили ту ж чару меду сладково

35 Младу Алеше Поповичу,

И Олеша Попович, прикушев, подает Торопу,

Слуге своему парабку,

А сам говорит такова слово:

«Ой еси ты, Тороп, слуга парабок!

40 Прими чару меду сладкова в полпята́ ведра:

Сам пей и подле себя потчивай

Князей и бояр и свою братью сильных могучих бого́тырей.

Не будь ты обжирчив в Тугарина Змиевича:

У нас была у батюшка моего,

45 У Федора, попа соборного,

Корова обжерчива —

Шотчи на поварню да барды опилась».

2 (37)

ПОВЕСТЬ О КНЯЗЕ ВЛАДИМЕРЕ КИЕВСКОМ И О БОГАТЫРЯХ КИЕВСКИХ, И О МИХАИЛЕ ПОТОКЕ ИВАНОВИЧЕ, И ЦАРЕ КАЩЕЮ ЗАЛАТОЙ АРДЫ

В славном граде Киеве,

У великава князя Владимера киевскава Всеславьевича,

Было пированье великое,

На многие князи и бо́яры

5 И сильныя могучия бога́тыри.

Как будет у них пир наве́селе,

Что зговорит великий князь Владимер киевский:

«Ой еси, князи и бо́яры.

И сильныя и могучия бога́тыри!

10 Есть ли кто у меня служить три службы великия:

Хто бы ехал в землю Турскую,

Взял бы дани и выходы;

Хто бы ехал в землю Задонскую,

Взял бы дани и выходы;

15 Хто бы ехал в землю Алевицкую,

Взял бы дани и выходы

За тридцать лет и за три́ годы́?»

Воставал из места славнай богатырь Илья Муромец,

А сам зговорит таково́ слово́:

20 «Свет государь, великий князь Владимер киевский,

И князи и бо́яры,

И сильныя могучия бога́тыри!

Что нихто ответу не даст?

Большой за ме́ньшово,

25 А у меньших ответу нет».

Сам зговорит слово похваляючись:

«Свет государь, великий князь Владимер киевский!

Я поеду в землю Турскую,

Возьму дани и выходы».

30 Что зговорит Михайла Поток Иванович:

«Свет государь, великий князь Владимер киевский!

Я поеду в землю Задонскую,

Возьму дани и выходы».

Что зговорит Алеша Попович:

35 «Свет государь, великий князь Владимер киевский!

Я поеду в землю Алевитцкую,

Возьму дани и выходы

За тридцать лет и за три́ годы́».

И те речи великому князю полюбилися,

40 Подносит им чары зелена́ вина,

И запивают меды сладкими,

И с великим князем прощаютца,

И называютца братьями названными,

И садятца на свои добры́ кони́,

45 И едут из града Киева.

И меж сабою таково́ слово молвили:

«Братцы милыя!

Хто у нас наперед приедет до Киева,

А каво не будет о́после,

50 И нам ехать таво сыскивать».

А сами поехали на́розно,

Всяк своим путем.

Михайла Поток Иванович

Поехал возле моря синева.

55 Ажно по морю плавает лебядь белая.

И Михайла вымает из налучи свой крепкой лук,

И из колчана колену́ стрелу,

И хочет убить лебядь белую.

И она ему провещится человеческим голосом:

60 «Свет государь, Михайла Поток Иванович!

Не стреляй меня, лебяди белыя:

Я по морю плаваю лебедью,

А перед табою стану краснаю девицаю».

И Михайла не успел в налуч положить крепка́ лука́,

65 И в колчан колены́ стрелы,

Ажно перед ним стала краснаю девицаю.

И Михайлу она полюбилася;

И берет ея Михайла за руки белыя,

И цалует во уста саха́рныя,

70 И сажает на свой доброй конь.

И взял дани и выходы,

И едет ко граду Киеву,

И белую лебядь с сабою же взял.

И приехал до Киева,

75 Становитца на свой богатырской рвор

И идет ко князю Владимеру,

Сам зговорит такаво́ слово́:

«Свет государь, великий князь Владимер киевский!

От меня тебе служба заслужена,

80 Привез дани и выходы на́скоре».

Что зговорит князь Владимер киевский:

«Свет Михайло Поток Иванович!

Тебе у меня за службу залата казна не запечатана,

И кони на стойле не заперты».

85 И Михайла бьет чалом о сыру́ землю́,

И подносит ему чары зелена́ вина,

И запивают меды сладкими.

И Михайла зговорит такаво́ [слово]:

«Свет великий князь Владимер киевский!

90 Ехал я возле моря синева,

Ажно по морю плавает лебядь белая;

И я вынял из налучи свой крепкой лук

И из колчана колену́ стрелу,

И хотел убити лебядь белую.

95 И она мне провещитца человеческим голосом:

„Свет Михайла Поток Иванович!

Не стреляй меня, лебяди белыя:

Я по морю плаваю лебядью,

А перед табою стану краснаю девицаю“.

100 И я не успел в налуч положити крепка́ лука́

И в колчан колены́ стрелы,

Ажно передо мною стала краснаю девицаю.

И мне она полюбилась,

И я привез ея во Киев-град».

105 Что зговорит великий князь Владимер киевский:

«Свет Михайла Поток Иванович!

Перепусти мне тое девицу красную».

Что зговорит Михайла Поток Иванович:

«Я ее, государь, тое девицу взял за саблею,

110 Я сам с нею свенчаюся».

И крестил ея, и венчался с нею, и венчал их владыко черниговский, и дал ей имя: Белая Лебядь Авдотья Лиховидовна.

И почал с нею любезно жить.

3 (42)

СКАЗАНИЕ О ТРЕХ БОГАТЫРЯХ КИЕВСКИХ, О СЛАВНЫХ ВИТЕЗЯХ — [О] ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, О АЛЕШЕ ПОПОВИЧЕ, [О] МИХАИЛЕ ПОТОК[Е] ИВАНЫЧЕ

Во славном было городе Киеве,

У князя Владимира киевскаго,

Был пир на ве́чере,

Про всех князей и бояр,

5 Про сильных могучих бога́тырей.

И как будет у них пир на ве́чере,

Возговорит князь Владимерь таково́ слово́:

«Все вы, мои князи и бо́яры

И силныя могучия богатыри!

10 Ест ли из вас кому сослужить

Службы три великия:

Кто б ехал в землю Турескую,

Взял бы дани-выходы

За тридцать три́ года́?

15 Хто бы ехал в землю Задонскую,

Взял бы дани-выходы

За тридцать три́ года́?

И хто бы ехал в землю Алевитцкую,

Взял бы дани-выходы

20 И тут за тридцать три́ года́?»

И тут все князи и бояры и вельможи призадумались. Нихто великому князю ответу не дает:

Большие хоронятца за меньших,

А [у] меньшие давно ответу нет.

И тут возговорят сильныя могучия богатыри. Илья Муромец — таково слово:

«Свет государ, князь Владимер киевской!

Я, государь, еду в землю Турескую,

25 Возьму дани-выходы

За тридцать три́ года́».

Михайло Поток Иваныч говорит таково́ слово:

«Свет государь!

Я еду в землю Задонскую,

Возьму дани и выходы

30 За тридцать три́ года́».

Алеша Попович возговорит таково́ слово́:

«Я, государь, еду в землю Алевидскую,

Возьму дани-выходы

За тридцать три́ года́».

И те речи великому князю полюбились, и стал князь Владимер за те речи

35 Подносить чару зелена́ вина,

И запивают меды́ сладкими.

С великим князем Владимером прощаютца,

Да меж себя называютца братиями назва́нными.

И садятца на свои добрыя кони,

40 Из Киева вон поехали.

И как будут за пять верст,

И меж себя прощаютца,

А сами возговорят таково́ слово́:

«Братцы-де милые!

Хто из вас наперед в Киев-град приедет,

А ково не будет,

45 А после нам того сыскивать».

И, простясь, все поехали в разные дороги, всяк своим путем.

Илья Муромец поехал на реку Смородину, на мосты калиновые, на Соловья-разбойника; усе ти дороги залегила равно тридцать лет: никакой человек, ни коней, ни пешей, не прохаживал. Алеша Попович поехал дорогой старорюскою.

А Михайла Поток Иваныч поехал дорогой светорусскою, возле моря синева, и увидел — на море плавает лебедь белая. И тут Михайло Поток Иваныч вынимает из нолучи свой крепкой [лук], из колчана калену́ стрелу, и хощет убить лебедь белую. Она ему прогласила человеческим голосом, рече она: «Государь Михайло Поток Иваныч, не стреляй меня, лебедь белую, я-де по морю плаваю лебедью, а пре[д] тобою стану девицею красною».

И Михайло Поток Иванович

Не успел положить в налуч свой крепкой лук,

А в колчан колену́ стрелу,

Ажно пред ним стала девицею

50 И зело лицем красна.

И Михайле она полюбилась,

И берет ее за белы́ руки́,

Целует во уста саха́рныя,

И сажает на своего доброго коня богатырского.

55 И поехали в землю Задонскую,

Стал-взял дани-выходы.

Поехал в Киев-град, приехал на свой богатырской двор ко князю Владимеру. А сам бьет челом великому князю Владимеру о сыру́ землю́, говорит таково́ слово́: «Свет государь, князь Владимер киевской, привел я дани-выходы за тридцать за три́ года́». Князь Владимер возговорит таково́ слово́:

«Тебе у меня, Михайло Поток Иваныч,

Золота казна не запечатана,

Добрыя кони не поведаны!»

60 Поднес ему чару зелена́ вина

Вино запивают сладким медом.

Михайло бьет челом великому князю о сыру́ [землю́],

А сам говорит таково́ слово́:

«Свет государь, князь Владимер киевской!

Ехал я возле моря синева,

65 Ажно по морю плавает лебедь белая,

И я вынел из налуча свой крепкой лук

И из колчана колену́ стрелу,

И хотел убить лебедь белую.

Она мне прогласила человеческим голосом: «Михайло-де Поток Иваныч, не стреляй меня, лебедь белую, я-де по морю плаваю лебедью, а пред тобою стану девицею красною». И я не успел в налуч свой крепкой лук положить, в колчан калену́ стрелу, и она предо мною стала девицею лицем зело красна. Мне она зело полюбилась, и я-де привез с собою в Киев-град на свой богатырской двор». Князь Владимер возговорит таково слово... Михайло Поток Иваныч ответ держит:

«Государь, князь Владимер Всеслаевич!

70 Сам я с нею венчался и крестил я ее,

И дал ей имя Авдотья Лиховидовна,

А венчал нас владыко черниговской».

И стал с нею Михайло любезно жить.

Живет он с нею равно три́ года́.

А товарищи ево еще в Киев-град не бывали.

И поехал Михайло в чисто поле, и ездит равно на два месеца. А без него приехал купчина Золотой Орды в Киев...

4 (43)

[ИВАН ГОДИНОВИЧ]

«За Вахромия Вахромиевича.

И ты как себе начаешься,

Волею даст и неволею возьми,

Силою возьми батырскою,

5 А грозою княжецкою

Великого князя Владимера».

Как будет Иван Годинович

Под городом Черниговым,

У ворот приворотников не спрашивал,

10 А у дверей придверников,

Но ударил он в вората́ стеколчатые

Вострым копьем своим.

Воротечка скочили серед двора и раскололися,

И вереи пошаталися,

15 Тыни́нки все повалилися.

Как будет Иван Годинович

Среди двора гостиново,

Выходил Дмитрей-гость, богат купец,

На свое на крылечко на красное,

20 Сам сго́ворит таково́ слово́:

«Гой еси, Иван Годинович!

Что ты ко мне на двор нечестно въехал

И говоришь со мною безобсылочно?»

Прого́ворит Иван Годинович:

25 «Гой еси ты, Дмитрей-гость, богатой купец!

Для того яз на двор к тебе нечестно еду,

Дай ты за меня чадо свое милое,

Красну Настасью Дмитриевну

С любовию великою,

30 Волею дашь и неволею возьму,

Силою батырскою, а грозою княженецкою».

Сговорит Дмитрей-гость, богатой купец,

Молоду Ивану Годиновичу:

«Как мне с тобою будет ладити?

35 У меня уже дочи просватана,

За море за синее,

Во славну землю во Лабскую,

За цари́ща поганово,

За Вахромия Вахромиявича.

40 И ты как себе начаешься ли

Уехати ко стольному граду ко Киеву,

К великому князю в ясны очи?»

Неунимчиво сердце багатырское

Молода Ивана Годиновича,

45 Не меды сытить, не пива варить.

Походило во гридне столованье почестное,

Садились за столы за ду́бовы,

За ествы саха́рные и за пи́тья медвяные.

Имал Настасью за белы́ руки́,

50 За ея перстни злаченыя,

Бьет челом Иван Годинович

Дмитрию-гостю, богату купцу,

На хлебе да на́ соли,

Сам пошел вон из гридни столовые

55 И скоро садился на конь с добрыми молодцы с уда́лыми,

Поехали они в чисто́ поле.

Расставил Иван Годинович

Бел шатер в чисто́м поли́,

И стал с Настасьею опочи́в держать.

60 А добрым молодцам говорит Иван таково́ слово́:

«Поедьте вы, удалые добрые молодцы,

Первые сто на лесы на темныя

И убейте вы лань златорогую

К моему столу брачному.

65 А другое мое сто молодых молодцов,

Подите далече во чисто́ поле

И убейте вы мне диково вепря.

Вы гой естя, третие сто вы добрые молодцы уда́лые,

Подите вы на заводи на тихие,

70 Настреляйте мне к столу брачному

Много гусей и ле́бедей».

И как розъехалась ево вся дружина хоробрая

На ловы звериныя,

На ево участие великое.

75 И как учул поганой царь,

Что не стало красные Настасьи в Чернигове

У гостя у Дмитрия,

Обвертывался он ясным соколом

И скоро летел из-за синя́ моря и к лесу темному,

80 Обвернулся он гнеды́м туро́м

И выходил на поле на чистое,

И обвертывался он молодым мо́лодцом.

Как будет он у шатра Иванова,

Сам сго́ворил таково́ слово:

85 «Гой еси ты, молодый Иван Годинович!

Выди ты вон из бела шатра полотняново,

Мне хочется с тобою переведаться

И перемирье взять о красной Настасье Дмитреевне».

Выходил Иван Годинович

90 В однех чулках и без че́ботов,

В одной сорочке и без пояса,

Имал Иван Годинович

Поганово царя за белы́ руки́,

Ударил царя о сыру землю матерую,

95 Нальня под ним земля потряслася,

Садился Иван царю поганому на белы́ груди,

Вынимал он свой булатной нож,

На мусате ножичек наставливает,

Хочет он у цари́ща поганово

100 Спороть груди белыя

И закрыть очи ясные.

Взмолитца цари́що поганое:

«Ой еси ты, Настасья Дми́триевна,

Выди ты вон из бела́ шатра,

105 Свор[от]ити с меня Ивана Годиновича,

Яз тебя за собя возьму,

А станешь ты слыти царицею,

И все орды нам поклонятся.

А как ты будешь, Настасья, за Иваном за Годиновым,

110 И тебе слыть будет холопкою

Во дворе у Владимера киевсково».

У всякие-де у женщины

Волосы долги, а ум ко́роток.

Выходила Настасья из бела́ шатра,

115 Имала Ивана за белу́ ногу́,

Своротила ево с цари́ща поганово.

Садился цари́що на белы́ груди́

Молоду Ивану Годиновичу.

Вынимает свой булатной нож,

120 На мусатичке ножичек наставливает.

Хочет он спороть груди белые

И закинуть очи ясные.

Сам говорит таково́ слово́:

«Для тово яз тебе белы́х груде́й вскоре, Иван, не спорю,

125 Что ты скоро не спорол у меня».

И привязал он Ивана ко сыру дубу кряковисту,

Сам пошел цари́що поганое

К красной Настасье Дмитриевне

Опочив держать в бело́й шатер.

130 По божье было по милости,

А молоду Ивану по счастию,

Издалеча поля чистово

Прилетали два голубчика малешенки,

Садилися на тот сырой дуб.

135 Выходил цари́що из бела́ шатра,

Имал Иванов ту́гой лук

И стрелял по тем малым голубкам.

Взвилася та высоко калена́ стрела под о́блаки,

И пала та калена́ стрела

140 Поганому царищу в голову.

И раскололо ему буйну главу

Против сердца ретивово,

И ударило его о сыру землю матерую.

Выходила Настасья красная

145 Из своего бела́ шатра,

Сама сговорит таково́ слово́:

«Охти яз, молода, согрешила,

От берегу отстала, а к другому не пристала!»

Взмолитца ей Иван Годинович:

150 «Ой еси ты, красна Настасья Дмитриевна,

Отвяжи ты меня от сыра дуба кряковистого,

А яз не стану ни бить, ни мучить,

Только лишь тебе поученье дам,

Как мужи жен учат».

155 Отвязала молода Настасья красная

Ивана от сыра́ дуба́.

Пришел Иван Годинович

К Настасье в бело́й шатер,

Имал свою сабельку булатную вострую,

160 Сечет Настасье по колен ноги и руки по локот сечет,

Сам говорит таково́ слово́:

«Те мне руки и ноги не надобет,

Которые помогали царишу поганому».

И отрезал Настасье нос с губой:

165 «Ете мне губы не надобно,

Которые целовали цари́ща поганово,

Вот тебе, Настасья, воля на все четыри стороны,

Хотя вдовой седи́, хотя замуж поди».

Мал час поизо́йдучи,

170 Приехали из поля добрые молодцы его уда́лые,

Привезли пи́теры и е́деры всякие.

Проговорит Иван Годинович:

«Не надобет мне ни пи́тера ваша, ни ества́ саха́рная,

Потому что яз для Настасьи красные

175 Немного сам головы не отстал

От того цари́ща поганово,

Вахромия Вахромиевича.

Вы гой естя, мои братцы товарищы,

Отликие удалые добрые молодцы,

180 Вы седлайте скоро добры́ кони́

Поедем мы к городу ко Киеву,

К великому князю Владимеру».

Как будет Иван Годинович

Пред князем Владимером киевским,

185 Говорит Владимер таково́ слово́

Молоду Ивану Годиновичу:

«Здраво ты, Иван, под венцом стал

С красной Настасьею Дмитриевною?»

Сговорит Иван Годинович:

190 «Свет государь ты, мой дядюшка,

Князь Владимер киевской,

Ездил яз к городу Чернигову

По Настасью Дмитриевну,

Яз для ради ея, Настасьи красныя,

195 Мало головы не отстал.

Не хочу, государь дядюшка,

Больши того женитися,

Но хочу постричися,

Потому что мне в них участия нет.

Конец багатырю.

5 (44)

[СТАВЕР ГАДЕНОВИЧ]

...[боя]рин Ставер Гаденович:

«Ой есте вы, князи и бо́яре

И сильныя могучия бога́тыри!

Есть у меня молода жена

5 Василиса Микулишна.

По ее счастию есть у меня золота казна:

Николи казна не держитца,

Всегда казна исполняется.

И есть у меня триста молодцов —

10 Все молодцы перебо́рчетыя,

Молодец молодца лутче:

Николи жь молодцы не стареютца.

Да есть у меня триста жеребцов,

А все жеребцы латынския:

15 Николи жеребьцы не изъездятца».

И зговорят князи и бо́яре,

И сильныя могучия богатыри,

И мужики торговыя:

«Ой еси ты, бояринь Ставер Гаденович!

20 Почему у тебя золота казна не держитца?»

И зговорит боярин Ставер Гаденович таково́ слово:

«Потому у меня золота казна не держитца,

Что я из той казны деньги в рость даю,

И темь я ростомь год живу,

25 Потому моя казна не держитца».

— «Почему у тебя молодцы не стареются?»

И взговорит бояринь Ставер Гаденович таково́ слово:

«Потому у меня молодцы не стареются:

Пьют, едят, а сами потешаютца

30 И никакой кручины не ведают;

Чеботы носять по-турецкому —

Шиломь пяты, носки в[о]стрыя,

Однорядки носят по-посольскому — скорлять сукно,

Колпаки носят, плащи золотыя,

35 Потому молодцы не стареютца».

— «Почему у тебя жеребцы не изъездатца?»

И взговорит бояринь Ставер Гаденович таково́ слово:

«Потому у меня жеребцы не изъездятца:

Севодни я поехал на том жеребце,

40 А завтре поеду на другом жеребце,

Всегда у меня жеребцы переменныя,

Потому они не изъездятца».

И лихи были в Киеве оговорщики:

Оговорили оне князю Владимеру киевскому

45 Боярина Ставра Гаденовича

Небыльными словесами и ложными:

«Государь ты наш, князь Владимер киевской!

Пьешь, ешь и потешаешься,

А тово себе не ведаешь:

50 Есть у тебя на пиру бояринь Ставер Гаденович,

Стольнова града Чернигова,

А за очи говорить таково́ слово:

„Я-де в Киеве-гради больши великаго князя Владимира и бога́тея“».

И тут князь Владимир на него раскручинился,

55 Велел его скоро пред собою поставити.

И скоро поставили боярина Ставра Гаденовича

Перед князя Владимира киевскаго.

Что взговорить князь Владимер киевской:

«Ой еси ты, боярин Ставер Гаденович!

60 Негораздо ты за очи похваляешься

И говоришь таково́ слово:

„Что-де я в Киеве бога́тее князя Владимира“».

И взговорит боярин Ставер Гаденович:

«Аз, государь, никакова слова про тебя не говаривал».

65 Бог над Ставром прогневался,

Государь великий князь Владимер раскручинился,

Велел ево посадить в глубок погребь сорока саже́н

И закрыть доскою железною,

И засыпать песками желтыми.

70 И повели боярина Ставра Гаденовича

В глубок погреб сорока саже́н.

И что взговорит боярин Ставер Гаденович:

«Ой еси ты, мой слуга поваренной!

Садись ты скоро на жеребца латынскова,

75 Поедь к стольному граду Чернигову

К моей молодой жене к Василисе Микулишне,

Отправь ей от меня челобитье великое:

„Бог над Ставром прогневался,

Государь великий князь Владимир раскручинился,

80 Велел ево посадить в глубок погребь сорока саже́н,

И засыпать песками желтыми,

И закрыть доскою железною“».

И скоро детинко садился на жеребца на латынскова,

И поехал к стольному граду Чернигову.

85 И как будет в Чернигове-граде,

Взъеждяет на царской двор, с коня не слажучи,

Бежит во светлую горницу, не обсылаючи,

Молитца чудным образом,

Бьет челом Василисе Микулишне,

90 А сам говорит таково́ слово:

«Государыня Василиса Микулишна!

Привез я к тебе вести нерадостныя:

Бог над Ставром прогневался,

Государь великий князь Владимер роскручинился,

95 Велел ево посадить в глубок погреб сорока саже́н,

И закрыть доскою железною,

И засыпать песками желтыми».

И тут Василиса Микулишна была догадьлива,

Скоро она догадалась:

100 Пошла она в хоромы опри́шенныя,

Скидовала с себя волосы женския,

Завивала кудри молодецкия,

Надевала на себя платье посольское,

Скоро садилася на жеребца латынскова,

105 Имала сь собою триста молодцов, —

Молодец молодца лутче,

Все молодцы перебо́рчетыя,

Будто едет млад посол,

Млад Василей Иванович,

110 Из тое земли из Галацкия,

От короля польскова,

Править посольство великое.

И поехал млад посол Василей Иванович

К стольному граду Киеву,

115 К великому князю Владимеру киевскому,

Тою дорогою продольную,

На лесы на Бранския,

На грязи на черныя,

На реку на Смородину,

120 На Соловья на разбойника.

И как будеть грозен посол

Млад Василей Иванович

Близко стольнова града Киева,

В тех лугах государевых,

125 И тут велел белы шатры белобельчетыя росставити,

А посольской шатер не мешаетца с теми:

Маковка у шатра золотая,

Золота аравитское.

И малой час поизо́йдучи

130 От стольнова града Киева,

От князя Владимира киевскаго,

Мимо шатра посольскова

Гонить скорой гонец в Чернигов-град.

И что зго́ворит грозен посол,

135 Млад Василей Иванович:

«Ой есть вы, мои слуги и дворяня молодцы!

Переймите вы скорова гонца,

Поставьте его передо мною».

И скоро туть кинулись, и поймали гонца,

140 И привели пред грознаго посла,

Млада Василья Ивановича.

Что взго́ворить грозен посол,

Млад Василей Иванович:

«Ой еси ты, скорой гонец!

145 Куды ты гонишь на́скоро?»

И взговорит ему скорой гонец:

«Государь ты, грозен посол,

Млад Василей Иванович!

Я еду от стольнаго града Киева,

150 От князя Владимера киевскаго,

А еду в стольной град Чернигов

Переписать золоту казну

Боярина Ставра Гаденовича».

И что взго́ворит грозен посол,

155 Млад Василей Иванович:

«Ой еси ты, грозен посол, скорой гонец!

Поедь ты скоро назад к стольному граду Киеву,

К великому князю Владимеру киевскому,

Да скажи ему про меня:

160 „Государь мой князь Владимер киевский!

К твоему здоровью идет, государь,

Млад посол Василей Иванович

Из земли Галацкия,

От короля польскова,

165 Править посольство великое“».

И скоро скорой гонец

Назад поехал в Киев-град,

И сказал князю Владимиру все по́ ряду,

По словеси грознаго посла

170 Млада Василья Ивановича.

А сам посол, не мешкая,

За гонцом в Киев-град приеждяючи,

Ставился на посольской двор.

Как будет третей день,

175 Звал князь Владимер киевской

Грознаго посла млада Василья Ивановича

На почестной пир.

А как будет по пора́м,

Пошол грозной посол

180 На почестной пир.

И как будет грозен посол

Млад Василей Иванович

Среди двора государева,

И тут его встречают князи и бо́яре,

185 И взяли ево под руки белыя,

Повели в полаты каменныя,

Посадили на место посольское.

И как пошел почестной пир,

И почели пить и ясти и потешатися,

190 И увидела Апраксея-королевишна

Грозна посла млада Василья Ивановича,

А сама говорит таково́ слово:

«Государь ты, князь Владимер киевской!

Не быть то грозну послу

195 Младу Василью Ивановичу, —

Быть Василисе Микулишне,

Ставровой жене Гаденовича!»

И что взговорить князь Владимер киевской:

«Ой еси ты, княгиня Апраксея-королевишна!

200 Мошно то нам розведати,

Лише бы не опозоритца».

И как у князя Владимера стол отшел,

И после стола пошла потеха молодецкая,

И что взго́ворить князь Владимер киевской:

205 «Ой еси ты, грозен посол

Млад Василей Ивановичь!

Есть ли теперво с тобою умеющия борцы,

С моими бы борцы поборолися,

А нас бы с тобою потешили?»

210 И что взго́ворит грозен посол

Млад Василей Иванович:

«Государь ты, князь Владимер киевский!

Теперво со мною борцов нету:

Не ведал я потехи молодецкия,

215 Твоего слова государева,

И я затемь борцов не брал.

Разве, государь, мне самому поборотися,

А тебя, государь, потешити?»

И пошел грозен посол на царев двор,

220 И учел по двору похаживать,

Ручки и ножки поправливать.

И в ту пору князь Владимер из хором смотрил,

Из окошка стекольчетова.

И выходят пять борцов умеющих,

225 И учели боротися.

Первому борцу голову сломил,

Другому борцу руку выломил,

Третьему борцу ногу выломил,

Четвертаго борца за тын кинул,

230 А пятой борец в таска́х забежал.

И тут млад посол Василей Иванович

Бьет челом князю Владимеру киевскому

Своею потехою молодецкою.

А сам говорит таково́ слово:

235 «Государь ты, князь Владимер киевской!

Я тебя тешил своею потехою молодецкою,

Вели, государь, меня потешить:

Дай мне игреца, кой бы горазд в гусли играть

И проводил бы меня на посольской двор».

240 И князь Владимер стоючи задумался,

Что нет в Киеве игреца гораздова.

И вспало на ум князю Владимеру

Про боярина про Ставра Гаденовича,

И велел его вынуть из глубока погреба,

245 И велел ему дать звончатыя гусли,

И пошел Ставер Гаденович

За грозным послом на посольской двор.

И как будет на посольском дворе,

И зго́ворит млад посол Василей Иванович:

250 «Помнишь ли ты, Ставер Гаденович, про меня,

Или ты меня знаешь ли, или нет?»

И взго́ворить боярин Ставер Гаденович таково́ слово:

«Аз про тебя и не слыхивал,

Не токмо что мне тебя знать».

255 И что взго́ворит грозен посол

Млад Василей Иванович:

«А помнишь ли ты,

Боярин Ставер Гаденович,

Коли мы с тобою ребячью игрушку игрывали:

260 У тебя была сваечка серебреная,

А у меня было колечко золотое,

И ты в мое колечко часто попадывал?»

И тут боярин Ставер Гаденович догодался:

Ималися оне за руки белыя,

265 Целовалися во уста саха́рныя.

И великой князь Владимер киевской

Опять их пожалывал

Стольным градом Черниговым,

И отпустил их с великою честию,

270 И учал ево жаловаты лутче старова.

И оне поехали в Чернигов-град,

И учали жить и быть по-старому лутче прежнего.

И учели пити и ясти и веселитися по-прежнему.

И начел их князь Владимер жаловать лутче старова.

Конец.

Былинные сюжеты в литературе и лубке XVIII века

СКАЗКА О СЛАВНОМ И ХРАБРОМ БОГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И СОЛОВЬЕ-РАЗБОЙНИКЕ

С какою охотою читают многие о древних временах, больше любопытные и приятные, нежели полезные и справедливые издания, довольно известно; да и я в скучное время такого рода сочинения читал, но, к крайнему моему сожалению, не нашел там о славном и храбром богатыре Илье Муромце повествования, которое казалось, что тем нужнее прочих, что оный именитый витязь родился у нас, если должно верить тем исправным историкам, которые слышав по преданию от старинных людей, вместилища древности, какую повесть издавали в свет на листках. И так во удовольствие некоторых любителей вознамерился я о сем знаменитом герое написать историю не витийственным, но простым слогом.

В Муромском уезде, в селе Карачарове, жил некоторой крестьянин по имени Иван Тимофеев. После женитьбы его с крестьянскою дочерью Евфросиньею Яковлевою родился сын, которого они весьма любили. Звали его Ильею. Он сидел сиднем тридцать лет, по прошествии коих начал ходить, и такую ощутил в себе силу и твердость, что никто из того села, ни из окрестных мест в том с ним не равнялся. Спустя несколько времени просил он у родителей своих благословения, чтобы они отпустили его в Киев богу помолиться и князю поклониться. Хотя с великою печалию, однако согласились на то его родители, и он получает от них позволение, сделал себе ратную сбрую и оседлал богатырского коня. С сих пор будем мы его величать храбрым воином Ильею Муромцом.

Храбрый воин Илья Муромец стал прощаться с своими родителями, кои на него налагают заклятие, чтобы он не ездил прямо на Чернигов и, будучи в своем пути, не делал никому обид и не проливал бы напрасно христианские крови. Видим мы теперь Илью Муромца, отъезжающего из села Карачарова в Киев. Забвению предано, сколько верст он отъехал от своего селения, как очутился в дремучих и непроходимых лесах. Обитающие в оных лесах разбойники, увидя Илью Муромца, разгорелись сердца их на коня его богатырского и стали между собою сговариваться, чтоб оную у него отнять. Видно, что лошадь его была очень хороша, потому что разбойники никогда, как известно из его истории, не видывали ни в каких местах сановитее и проворнее оной. Не долго думали разбойники, тотчас все согласились отнять у него его богатырского коня. И так стали на него наезжать человек по пяти, по десяти, по двадцати и так далее. Илья Муромец останавливает своего доброго коня, вынимает из колчана калену стрелу, накладывает оную на богатырский лук и пускает под землею, которая стала рвать землю в косую сажень. Разбойники, видя то, пришли в робость и, собравшись в один круг, пали пред Ильею Муромцем на колени, говоря ему следующее: «Храбрый воин, отпусти нашу вину, что мы сомневались напасть на тебя в том намерении, чтобы отнять у тебя твоего доброго коня, и в знак нашего к тебе повиновения и покорности бери ты сколько тебе угодно золота и серебра или цветного платья». Илья Муромец ответствует им: «Добрые молодцы, не надобно мне вашего ничего, я прощаю вас и так, но только с тем, чтобы вы вперед никогда не отваживались разбойничать».

Разбойники приказание его обещались исполнить в точности, а он поехал в намеренной им путь к городу Киеву. Уже подъезжает к Чернигову, как видит под оным стоящих и осаждающих его воинов великое множество, так что исчислить оных трудно, да и почти невозможно. Сие войско, видно было, жестокого народа, потому что оно, осадивши город и опустошивши окрестные места, имело намерение, не щадя ничего, все предать огню и самого воеводу черниговского в полон взять. Илья Муромец хотя весьма ужасался, взирая на бесчисленность оного войска, однако положился по долгом размышлении на власть того, кому поклонялись тогда черниговские жители, и вздумал кончить недавно начатую жизнь свою за веру христианскую. И так въезжает он в самую средину осаждающих воинов, побивает богатырскою своею саблею и копьем булатным всех ему попадающихся; наконец, обращает в бег оставшихся живых и берет в полон самого начальника осаждающей армии, ведет его и многих с ним к городу Чернигову; тогда встречают его все граждане, изъявляя ему ту искреннюю благодарность, которую в их сердцах вселить могла радость, происходящая от освобождения города от осады. Сам воевода черниговский принимает храброго воина Илью Муромца с великою честию в свои великолепные покои, в коих довольствует его всем тем, что ему нравилось. Многие дни происходило в городе Чернигове торжество. Улицы были наполнены множеством граждан, один другого поздравляющих с благополучною победою неприятеля. Везде раздавались радостные крики.

Илья Муромец, препроводи несколько времени в торжествующем Чернигове, паки поехал в намеренной им путь к городу Киеву, прямою от Чернигова дорогою, которую опустошал Соловей-разбойник ровно тридцать лет и не пропускает ни одного ни пешего, ни конного, не предав оного смерти; и сие он делает не оружием, но своим разбойничьим свистом так, что одно слышание его свиста делало каждого человека мертвым. Илья Муромец выехал в чистое поле, увидел следы богатырского коня; и так пускается прямо к дремучим и густым лесам, к илистым и топучим грязям, к калиновым твердым мостам, к реке, называемой Смородина. Соловей-разбойник, предчувствуя свою кончину, не допустил Илью Муромца за двадцать верст до себя, засвистал своим разбойническим свистом, но тем богатырское сердце Ильи Муромца не устрашил. Уже Илья Муромец, не доезжая 10 верст до Соловья-разбойника, слышит вторичный его свист, гораздо прежнего громчайший. Тогда богатырской его конь споткнулся, но Илью Муромца и сие не могло привести в робость. Он продолжал свой путь далее и, наконец, подъезжает к самому жилищу Соловья-разбойника, который громчае час от часу силился свистать, дабы тем умертвить Илью Муромца, однако все сие было тщетно. Илья Муромец видит разбойника, сидящего на двенадцати дубах. Большая его голова, ужасной величины рот, широкие плечи, долгие руки не устрашили нашего героя. Он тотчас снимает с себя тугой лук, накладывает на него каленую стрелу и пускает оную на Соловьиное гнездо. Стрела его попала в самый глаз Соловью-разбойнику, и он, не могши снести такого удара, упал на землю, как сноп.

Илья Муромец берет Соловья-разбойника и, привязав его к стремени булатному, продолжает ехать к городу Киеву. Несколько отъехавши от Соловьиного жилища, видит стоящие на пути великолепного здания палаты. Обширной двор обнесен был вместо заборов железными решетками. Палаты сделаны с великим искусством архитектуры из чистого мрамору с весьма частыми и большими окошками. В трех окошках сидели три дочери Соловья-разбойника. Как скоро стал Илья Муромец подъезжать ближе к палатам, то, увидев его, меньшая дочь сказала другим своим сестрам: «Вон батюшка наш едет с добычею и везет к нам какого-то мужика». Но большая из них сестра, посмотревши гораздо пристальнее и заплакавши, сказала прочим: «Нет не батюшка это наш едет, а какой-то незнакомый богатырь, которой его ведет, привязавши к булатному стремени». И тотчас закричала мужьям своим: «Любезные наши оберегатели нашей жизни, вооружитесь поскорее во всю свою сбрую и бегите на помощь к нашему родителю, исхитьте из варварских рук победителя и не кладите позору на наш род». Тогда мужья их, взявши острые сабли и булатные копья и седши на коней, выезжают к Илье Муромцу с тем намерением, чтобы убить его, а отца избавить. Уже близко съезжаются, как начал им говорит Соловей-разбойник: «Милые мои зятья, не позорьте вы сами себя и не дразните сильного богатыря, чтобы он вас не предал смерти; просите лучше с покорностию, чтобы он посетил наш дом». Затья повиновались тестеву повелению и начали просить Илью Муромца к себе в дом, на что Илья Муромец и согласился, не ведая их злобы. Большая Соловья-разбойника дочь села на воротах с острою саблею, дабы, когда будет Илья Муромец въезжать в вороты, отрубить ему голову. Но намерение ее не имело счастливого окончания, ибо Илья Муромец, увидя ее сидящую на воротах, длинным своим булатным копьем поразил так, что тут же и живот свой скончала; по сей причине Илья Муромец не удостоил своим посещением его дом, а поехал с Соловьем-разбойником в город Киев, где прямо въезжает на княжеский двор и входит в царские чертоги. Тогда киевский князь начал спрашивать его, которою он ехал дорогою? Илья Муромец ответствует ему, что он ехал на Чернигов, побил идолопоклонническое войско, а оттуда поехал прямо дорогою и взял сильного богатыря Соловья-разбойника, которого привез с собою в Киев, привязав к булатному стремени. Князь сие слыша, пришел во гнев и так Илье Муромцу начал говорить: «Как ты меня, дерзновенный, осмелился обманывать?» Случившиеся тогда в Киеве богатыри Алеша Попович и Добрыня Никитич тотчас бросились посмотреть Соловья-разбойника и, увидев, что сказанное Ильею Муромцем есть самая правда, доложили о том в скорости киевскому князю, который захотел послушать разбойнического свисту. Илья Муромец позвал Соловья-разбойника и, обернув князя с княгинею в свою шубу, взял их под мышки, велел ему засвистать вполсвиста; но Соловей-разбойник засвистал во весь разбойничий свист и оглушил богатырей так, что упали они на пол; за что Илья Муромец, взявши за ноги Соловья, ударил об пол и ушиб до смерти, сказав ему: «Вот тебе награда за непослушание твоих повелителей».

Илья Муромец, пожив несколько времени, наконец свел великую дружбу с Добрынею Никитичем, так что и побратался с ним. Они по происшествии нескольких дней, оседлавши своих богатырских коней, поехали гулять в чистые поля, но, ездя ровно три месяца, не нашли себе равного соперника. Пятый месяц уже стал проходить, как увидели они одного прохожего. На нем кафтан был в 50 пуд, шляпа в 9, костыль в 10 сажен. Илья Муромец, увидя такое страшилище, захотел с ним попробовать своей силы и так начал на сего прохожего наезжать, которой, не принимаясь ни за какое оружие, говорил ему следующее: «Доброй молодец и сильной богатырь Илья Муромец, или позабыл ты, как нас дядя Фока, дьячок карачаровской, учил вместе грамоте? Меня зовут Пантелейко Еремеев, или не знаешь ты, что приехал под Киев град богатырь Полкан Полканович и опустошил весь город. Голова у него с пивной котел, глаза, как хлебные чаши, промежду бровьми пядень большого человека, а уши от головы отстоят на величину каленой стрелы. Ест он по быку, а пьет по котлу, и князь того города весьма сожалеет, что ты его оставил в такой крайности». Возгорелось тогда сердце сильного богатыря Ильи Муромца. Он берет платье прохожего, а свое ему отдает, и, нарядясь в страшной такой убор, приезжает в город Киев, и, взошед прямо на княжеский двор, кричит своим богатырским голосом: «Великой князь киевской, сошли мне, прохожему, милостину». Тогда князь так ему сказал: «Поди ко мне, прохожий, в палаты, я тебя накормлю, напою и золотой казны на дорогу дам». Илья Муромец входит в палаты и, став у печи, поглядывает на Полкана, которому на обед по его повелению принесли целого быка, а напиться целой котел. Не мог утерпеть Илья Муромец, чтоб не сказать Полкану: «У моего батюшки была обжорлива кобыла, да не долго нажила — разорвало ее». Полкан на сие весьма рассердился и сказал ему: «О бедняк, мне не хочется с тобою и рук марать; каков был у вас Илья Муромец, я бы и тому показал себя». — «Да вот он каков!» — подхватил тогда Илья Муромец и, взяв с себя шляпу, ударил ею по голове так сильно, что проломил головою стену палат, и расшибленная оная голова осталась живою не более двух минут. Киевский князь Илью Муромца почтил многими дарами. О кончине сего героя неизвестно, почему и не намерен о ней вымышлять. Может быть, после меня и оную кто-нибудь опишет.

[СКАЗКА ОБ ИВАНЕ КРЕСТЬЯНСКОМ СЫНЕ]

В некоей деревне был крестьянин не весьма богатый. И тот крестьянин жил со своею женою три года, а детища у них не было. На четвертое лето жена ево понесла и родила сына, которого и назвали Иваном. Когда Ивану сему минуло пять лет, а ходить он не мог, потому что был сидень, то отец его и мать стали кручинитьца и просили бога, что дал сыну здоровье, ноги. Однако сколько они ни молилися, а сын их не мог ходить и сидел сиднем тридцать лет и три года.

В некое же время пошел крестьянин с своею женою к обедне. И в то же время пришел под окно их избы нищий, и стал у Ивана крестьянского сына просить милостыню. Иван крестьянский сын на то ему сказал: «Я бы подал тебе, подал милостыню, да встать с места не могу». Тогда ему нищий молвил: «Встань и сотвори мне милостыню, ноги твои здоровы». Исцеленный Иван крестьянский сын тотчас встал с места и несказанно обрадовался, что ноги его совсем стали здоровы и невредимы. Он кликнул нищего в избу и накормил. Тогда нищий попросил у него пива напиться, а Иван тотчас пива принес. Однако нищий пива не пил и велел ему всю ендову выпить; а он в том не отрекся и выпил. Тогда нищий спросил его: «Что, Иванушка, много ли ты теперь в себе силы чувствуешь?» — «Очень много», — отвечал ему Иван. «Прости же теперь», — молвил нищий и, проговоря сии слова, стал невидим; а Иван остался в великом удивлении.

Вскоре после того пришел его отец с матерью, и, увидя сына своего здрава, весьма удивились, и стали его спрашивать, как он исцелился от болезни; тогда Иван пересказал обо всем ясно. И старики подумали, что приходил к нему не нищий, а некий святый человек исцелил его от скорби, и начали пировать.

А Иван пошел силу испытывать: вышедши в огород, и взял в руки кол, воткнул в огороде посредине оного и повернул его так сильно, что вся деревня с колом повернулась. После он вошел в избу и начал с стариками своими прощаться, и просить у них благословения. Старики стали плакать горькими слезами и просили его, чтоб он пожил у них хоть малое время. Однако Иван, несмотря на их слезы, сказал им: «Ежели вы меня не отпустите, то я и так у вас уйду». Тогда старики его благословили, и стал Иван крестьянской сын молиться, на все четыре стороны кланяется, с отцом и матерью прощается, и сошел с своего двора.

ПОВЕСТЬ О СИЛЬНОМ БОГАТЫРЕ И СТАРОСЛАВЕНСКОМ КНЯЗЕ ВАСИЛЬИ БОГУСЛАЕВИЧЕ

Жил Богуслай девяносто лет, живучи Богуслай переставился. Оставалось у него малое детище Василей Богуслаевич. Когда он достигнет пятнадцати лет, выходит он на улицу на Рогатицу, играет он не с малыми ребятами, с усатыми и бородатыми: которого из них схватит за руку — у того рука прочь, а кого за голову — головы нет.

От таких его наглых шуток чернь взволновалася. Собираются посадники новогородские, думают крепку думушку; они приходят к его родимой матери и говорят громким голосом: «Ты гой еси, честная жена Амелфа Тимофеевна! Уйми ты свое мило чадо Василья Богуслаевича, чтоб он не ходил на улицу на Рогатицу и не играл бы по-своему: уже наш великой град от его шуток людьми пореже стал». От таких речей честная жена Амелфа Тимофеевна прикручинилась, обещает им управу дать, отпускает она посадников с почестью и призывает к себе свое чадо Василья Богуслаевича. Призвав его, говорит такие речи: «Ох ты, мое чадо милое! Перестань ты ходить на улицу на Рогатицу, полно тебе играть с мужиками новогородскими! Вижу я в тебе силу богатырскую, но ты еще дитя младое; твои шутки неудалые: кого ты схватишь за руку, отрываешь из могучих плеч, а возьмешь за буйну голову, остается она в твоих руках. Скорбят на тебя посадники и мужики новогородские. Когда они на нас подымутся, на кого нам понадеяться? В сиротстве мы с тобой осталися. Хотя твоя сила велика, но стать ли тебе на тысячу? А побиешь ты и тысячу, за тысячью их и сметы нет. Послушай слова доброго: перестань ходить ты на улицу!»

Сие выслушав, Василей Богуслаевич поклоняется своей матушке, честной жене Амелфе Тимофеевне, до сырой земли; поклонившися, он ответ держит: «Государыня ты моя матушка! Не боюсь я посадников, не страшны мне мужики новогородские, а боюсь твоих речей родительских, мне страшно твое слово доброе. Не пойду я уже на улицу; но чем же мне позабавиться, с кем отведати могуча плеча? Не сидеть ты меня породила, недаром мне моя звезда счастливая дала силу богатырскую. Как придет моя пора, укрочу я всех посадников, мне поклонится земля Старославенская и княжество Русское. А теперь я во твоей воле; но прикажи ты мне потешиться: благослови выбрать товарищей, с кем бы было мне слово молвити, с кем отведати мне своей руки. Ты вели мне дать зелена вина и наварить пива пьянова: я дам почесть всему граду и найду чрез то товарищей, чтоб были они на мою руку».

Получа позволение от своей матушки, Василей Богуслаевич выставляет у своего дворца белакаменна, у своих широких ворот, чаны дубовые, наливает в них зелена вина и пива пьяного по края полны; он пускает в них золоты чары, с теми камнями самоцветными, в каждой чаре весу тридцать пуд. Посылает он бирючей (провозвестников) по всем улицам и велит им клич кликати: «Кто хочет пожить весело, кто хочет в красне в хороше походить, тот бы шел к Василью Богуслаевичу на широкой двор, не обсылаючи, но спросясь только с своей силой, понадеявшись на буйну голову!» Бирючи ходят день до вечера, они кличут громким голосом — никто им не вызывается. Сам Василей Богуслаевич смотрит с высока терема в окно косящетое: чаны стоят непочаты, никто к ним не появляется.

Тогда жил-был некто Фома Толстой сын Ременников. Он идет к широкому двору, не обсылаючи, подходит к чанам, не спрашиваючи; он берет золоту чашу: одной рукой поднимает, одним духом выпивает. Увидев то, Василий Богуслаевич бежит с высока терема, не одевшися, без чеботов, за собою он тащит стемляный вяз, и этот вяз свинцом налит сарочинским; он бьет вязом Фому по уху по правому: на Фоме головушка не тряхнется, черны кудри не ворохнутся. Богатырь тому удивляется, а ретиво сердце играет в нем от радости. Обнимает он Фому в белых руках и ведет его в свои теремы златоверхие. Приведши его в свой высок терем, целует во уста, и тут кладут они между собою слово крепкое-богатырское, чтоб быть им братьями, не щадить друг за друга буйных голов, чтобы пити им из одной чары и ести им с одного блюда, носити платье цветное с одного плеча. Потом сажает его за столы дубовые, за скатерти браные, за ествы сахарные: пили-ели, прохлажалися, меж собой забавлялися.

Между тем Василью Богуслаевичу лежит на сердце дума крепкая; он поглядывает в окно косящетое и ждет, не придет ли кто к дубовым чанам, не спрошаючи. Появляется тут вдоль по улице новогородец Потанюшка: он мал собою, невеличек и на одну ногу прихрамывает. Приходит он к дубовым чанам, он бросает вон золоты чары, подымает чан зелена вина одной рукой, выпивает его одним духом досуха. Он, выпивши, разбивает чан о сыру землю, и того чана не осталось ни щепочки. Увидев то Василей Богуслаевич, вспрыгнул он из окна от радости, закричал громким голосом: «Ох, братец мой, Фома Толстой сын Ременников! Пойдем встретить молодца удалова: вон пришел к нам третий брат!» Они схватывают палицы булатные, в которых весу по пятидесяти пуд, бегут с высока терема в широки вороты, прибегают они к Потанюшке, они бьют его в буйну голову: палицы в части разлетаются, а на Потанюшке головушка не тряхнется. Тогда взяли богатыри Потанюшку под белы руки, повели его на широкой двор, на крыльцо красное, во теремы златоверхие. Там они поцеловалися и дали друг другу клятву крепкую, чтобы быти им всем братьями и быти их душам за единую.

Скоро прошел слух по всему граду, что Василей Богуслаевич выбрал богатырей сильных из всей земли Старославенския, что живут они с ним без выходу, что пьют-едят с одново стола, цветно платье с одново плеча. От молвы сей посадники взволновалися, собираются они во теремы тайницкие, начинают большой совет и думу крепкую. Когда все посадники по скамьям уселися, встает тут чуден стар-матер человек, выходит он на средину горницы, на все четыре стороны поклоняется, он поглаживает свою седую бороду, трижды ударяет о пол посохом и начинает слово мудрое: «Вы гой еси, мужи славенские и все посадники новогородские! Не стало князя в нашей области: Богуслай оставил нам мало детище; мы правим всею землею Русскою. Уповаем мы на это детище княженецкое: мы ждем в нем обороны крепкия и управы добрыя, ждем лишь в нем ума зрелого, чтобы поставить его во главу себе. Но сие детище неудалое, пропадает от него земля Славенская, опустеет княжество Русское: Василей Богуслаевич дошел едва ль лет пятинадесят, а уж замыслы его не робяцкие и забавы его не обычныя. Прежде он своими шутками осиротил людей — сметы нет, а теперь прибирает к себе богатырей из всея земли Русския. В чем будет его такова дума? Он хочет нас прибрать во свои руки и владеть нами своей волею. Пропадет наша вся слава добрая! Насмеется нам белой свет, что мы, мудрыя посадники, покорилися малому детищу! Оле нам стыда сего! О вы, посадники могучие! Соберите вы свое единодушие, призовите вы свой крепкой ум! Не детищу нами ругатися, подсечем мы зло в его корени, поколь оно не утолщено! Мы сделаем пир на целой мир: призовем мы на оной Василья Богуслаевича и учнем выпытывать; поднесем мы ему братину вина заморского; буде не станет пить, ин он зло мыслит; буде выпьет, во хмелю он промолвится, и, что есть на сердце, он все выскажет. Коль приметим мы, что не кормилец он земли Славенския, мы сорвем ему голову с могучих плеч. Нас белой свет не осудит в том: не один он роду княжецкого на белой Руси, мы промыслим себе князя по сердцу. Буде ж нет, проживем мы, братцы, и своим умом!»

Сию мудру речь выслушав, посадники с мест своих поднималися, и до пояса они перед Чудином поклонялися. Все сказали они одним голосом: «Быть по твоему, как придумала твоя голова умная!»

На заре потом на утренней, на восходе красна солнышка, в тех теремах тайницких становят столы дубовые, расстилают скатерти браные, готовят ествы сахарные, привозят бадьи зелена вина и пива сыченого, бросаются по гостям торговым, покупают вины заморские, что ни пьяные, и все посадники собираются. Приезжают они в старославенской дворец и приходят к княгине, честной жене Амелфе Тимофеевне с честию: они просят ее в великой Новгород на почестный пир. Им в ответ держит честна жена: «Не мое дело по пирам ходить: погуляла я и натешилась, когда жив был мое солнышко, государь Богуслай, ваш князь. Вы подите к моему чаду милому Василью Богуслаевичу: может он почтит ваш пир своею молодостью». Чего ждали, то и сделалось: идут мужики новогородские к своему княжичу, они просят его с великою честию на свой пир в великой Нов-город. Василей Богуслаевич идет к своей матушке спрошатися, благословляет его княгиня к ним на пир итить, благословляючи наказывает своему чаду милому: «Ты пей, мой друг, — не пропей ума! Мужики новогородские хитры-лихоратливы, обойдут тебя словом лестливым; но ты, когда до похвал дойдет, не хвались ничем у них, лета твои младые, не груби ты ни в чем посадникам». Сие выслушав, Василей Богуслаевич поклоняется своей матушке, что ево надоумила, и идет на пир во Нов-город один одинехонек; оставляет он в дому своих побратенников, Фому и Потанюшку.

Приходит он в Нов-город. Посадники ево встречают на улице, принимают под белы руки, ведут во палаты тайницкие. Там сажают его за столы дубовые в переднем углу. Василей Богуслаевич им за честь поклоняется и не хочет сесть во переднем углу. Посадники его нудят добрым словом: «Садись ты там, чадо княжее: там сиживал твой батюшко, Богуслай, наш князь». За слово сие доброе княжич их послушался: садится он в переднем углу. Ему подносят стопу вина заморскова, он пьет и ест — проклажается, он в полсыта наедается и в полпьяна напивается, он сидит как красная девушка, не молвит он ни одного слова. Уже посадники навеселе, начинают они похвальбу держать. Иной хвалится добрым конем, иной хвалится молодой женой, иной силою и богатством, иной храбростью и мудростию, один лишь Василей Богуслаевич ничем не похваляется. Тут встают с скамьи первые посадники, Чудин да Сатко богатой гость, они громким вопят голосом: «Ты гой еси, наш батюшко, Василей Богуслаевич! Что ты так приуныв сидишь? Что ничем ты не похвалишься?» Им ответ держал младой княжич: «Ох вы, люди почетные, посадники новогородские! Чем перед вами мне похвалитися? Я после государя моево батюшки сиротою остался маленешек, государыня моя матушка во вдовстве живет. Хотя есть у меня золота казна, именье и богатество, — то не я собрал, а мой батюшко. Когда буду я в поре-времени, тогда буду я похвалятися».

Таковым речам посадники удивилися, начали между собою перешептывать. Наливают они братину зелена вина, начинают пить приговаривая: «Кто друг великому Нову-граду и всей земли Славенския, тот пей братину досуха!» Подают они братину Василью Богуслаевичу. Уже нельзя ему было отговоритися: он ее в белы руки принимает и досуха выпивает; и стал он от того навеселе. Тогда посадники опять начинают похвалятися и опять приставать к своему княжичу, для чего он ничем не похвалится. Тогда заиграла в нем хмелинушка, закипела в нем кровь молодецкая, взговорил он им таковы речи: «Ой еси вы, посадники новогородские! Се похвала Василья Богуслаевича, что сидеть ему над землей Славенскою и княжить над Русскою; быть Нову-граду всему за ним; он будет брать пошлины датошныя со всея земли, с лову заячья и гоголиного; все посадники перед ним поклонятся, он принудит всех своею рукою богатырскою!» Выслушав таковы слова, все посадники взволновалися и кричали вопреки ему: «Не бывать за тобой Нову-граду, не сидеть тебе над землею Славенскою и не княжить над Русскою! Не дожив поры, ты похваляешься: не стерпеть того нам, посадникам! Млад еще, незрел твой ум, нам нечего от тебя дожидатися: на утро ты иди из земли нашей; не пойдешь, ин погоним тебя не с честию, потеряешь ты буйну голову!» Им в ответ держал Василей Богуслаевич: «Не боюсь я вас, посадников: собирайте вы всю силу новогородскую, я иду с ней переведаться; не изгнать вам меня из земли Славенския; таки быть за мной всему Нову-граду, а вам, посадникам, у ног моих!» Сказав сие, встает он из-за стола дубового, отдает поклон всем посадникам и идет к своей матушке. Посадники изумилися, дают ему широкой путь. Пропустя его, думу думают, похвальбе его насмехаются, посылают они собрати всю силу новогородскую на улицу на Рогатицу, чтоб убити им своего княжича, разметати его косточки по чисту полю. Они мнят: «Где ратовать с нами малу детищу!»

Ужь на вече бьют в большой колокол, волнуется вся страна Старославенская, собирается рать сильная на одного младого княжича. В то время дошла весть к честной жене Амелфе Тимофеевне, что похвалился ее мило чадо Василей Богуслаевич словами неудалыми, чтоб биться ему со всею силою новогородскою. От того честна жена прикручинилась; она идет со крыльца красного к своему сыну во высок терем, она укоряет его за незрелой ум, что нагрубил он всем посадникам: «Где тебе, вещает она, биться одному противу силы новогородския? Погубил ты меня в старости!» Сказав сие, схватывает его в беремечко и мчит в погреба белы-каменные, задвигает двери засовами железными, засыпает их песками сыпучими, оставляет его тут хмель выспати; а сама идет в свою казнохранильницу, берет она золото блюдо, насыпает на него каменья самоцветного и едет в Великой Новгород ко посадникам. Она кланяется им до пояса, поставляет золото блюдо на дубовой стол, говорит им речи умильные, чтоб простили они ее мило чадо Василья Богуслаевича за слова, что он во хмелю сказал, что нельзя ему стоять противу силы новогородския, ибо леты его младые, чтоб, попомня они Богуслая, своего князя, пощадили его детище.

От сего посадники возгордилися, говорят они своей княгине невежливо: «Поди ты вон, баба старая! Не пойдешь, ин вышлем тебя с нечестию. Нам не надобно злата-серебра, ни каменья самоцветного, дорога нам похвальба Богуслайченкова, нам надобна его буйна голова!» За такое дурно честная жена припечалилась, залилась она горючьми слезы, возвратилась во свой дворец белой-каменной, велела запереть широки ворота, и засела в кручине великой.

На утрей день, лишь просиял белой день, не гуси и лебеди подымаются с великого Ирмера-озера,[104] идет то сила новогородская на улицу на Рогатицу; не вешняя вода тут облелеила, окружили то посадники и мужики новогородские широкой двор Василья Богуслаевича: выбивают они широки ворота из пяты, валятся они на обширной двор.

Тут с ними встретилась девчоночка, чернешенька-малешенька: она шла из избы приспешныя в реку Волхов по воду, на плече у нее коромыслицо, не тяжело и не легкое — всего весу в нем триста пуд. Увидевши то невежество, вскричала она к мужикам и посадникам: «Ох б... вы дети неудалые! Сметь ли бы вам ходить на широкий двор, не спрошаючи? Почивает еще наш батюшко Василей Богуслаевич, а вы сюда греметь пришли! Погоню я вас с широкова двора!» Не дали ей докончить слов, принялись ее колотить в дубины вязовые. За ту шутку девчонка осердилася, бросает она ведры дубовые, берет в руки свое коромыслицо, гонит она их с широка двора на улицу на Рогатицу. Где лишь раз махнет — тамо улица, а в другой хватит — с переулочками. Побивала девчонка тысячу, добивалася она до трех полков. Уже руки ее примахалися, коромыслицо изломалося: бежит она на широкой двор во теремы высокие. Прибежав туда, кричит громким голосом: «Вы гой еси, богатыри могучие! Что вы спите-почиваете? На вашего брата названого нападает вся сила новогородская, уже выломали ворота на широкой двор, приступают к погребам белым-каменным, где почивает Василей Богуслаевич». Ей в ответ сказали Фома Толстой сын Ременников со Потанюшкой: «Не сила то новогородская нападает на нашего брата названого: налетели то комары из болот Каростанских; пусть пробудят они его жужжанием, а не честь будет богатырская нам боронить богатыря от болотных мух. Он прогонит их одним замахом». Сие молвивши, завернули они буйны головы во подушки пуховые.

Между тем Василей Богуслаевич от крика-вопля народного пробуждается: он вскакивает на резвы ноги и потряхается, от того в погребах стены белы-каменны распадаются, железные засовы ломаются, и желты пески рассыпаются; становится он середи двора. То увидев, сила новогородская бросается на него тысячьми. У молодого княжича нет оружия, ни сбруи ратныя. За своим стемляным вязом показалось ему далеко итти, ибо те вязы были у него в высоком тереме: он схватывает ось дубовую необделанную; ею гонит он силу на улицу Рогатицу; побивает он людей тысячи. Не успеют посадники подков наготовиться. Уже вся сила дрогнула, но он гонит их на чисто поле, пригоняет их к быстрой реке, не дает он им развернутися, не внимает он их покорности, молодецка кровь разогрелася, он хочет бить всех наголову.

Узревши то, посадники приуныли все, буйны головы повесили; они бросаются во Новгород, насыпают злата-серебра, каменья самоцветного на златы блюды; идут они в стар-славенск дворец ко честной жене Амелфе Тимофеевне. Они хочут на двор взойти, ан широки ворота заперты. Они выходят на улицу против широка терема, противу окон косящетых, преклоняют они буйны головы ко сырой земле и кричат громким голосом: «Ох ты мать наша, честна жена Амелфа Тимофеевна! Прогневали мы тебя, свою осударыню, и своего княжича, твоего мила чада Василея Богуслаевича: он побил ужь всю силу новогородскую. Упроси ты его словом родительским, чтоб оставил он людей хотя на семена!» Но княгиня, то услышавши, не показала им своих ясных очей, отослала их с нечестием. Она лишь велела им возвестить: «Как вы дело затеяли, так и оканчивайте; я — баба старая, не возьмусь за ваши дела ратные».

Посадники, услышавши свою опалу великую, видят беду неминучую, поспешают они в Новгород. Там жил Старчище Многолетище: воевал он при прежних князьях, побивал он силы ратные, разорял грады крепкие; но когда обуяли его леты древние, не выходил он из теремов своих ровно тридцать лет. К нему припадают посадники и молят его спасти свою отчизну и унять младого княжича. Долго Старчище не слушал их, однако на кручину их умиляется. Поднимается с дубовой скамьи, идет он на сборной двор; там снимает он с веча большой колокол, которой колокол шестисот пуд; надевает оной на буйну свою голову вместо шапочки. Оттоле шествует во чисто поле, к той быстрой реке, где Василей Богуслаевич остальную рать доколачивал. Он, подшед к нему, закричал громким голосом: «Ты гой еси, Богуслаев сын! Не за свои ты шутки принимаешься: перестань шалить при старом муже!» От таких речей молодой витязь прогневляется, набегает он на Старчища Многолетища, бьет рукой крепко во тяжел колокол. Красная медь рассыпается, присядает старой муж к сырой земле, он молит-просит пощады своей: «Ох ты, сильной-могуч богатырь! Не чаял я такой силы в твоей младости! Я живу на свете сто лет и двадесять, не видал я себе спорника и поборника: днесь пропала моя слава богатырская, победил меня младой юноша. Не убивай ты меня до смерти: много я служил Славенской земле, ты дай мне жизнь на вспокаянье». Убивать его Василей Богуслаевич не держал ни в уме в разуме, а хотел ему лишь острастку дать. Поднимает он его от сырой земли, обнимает ево в белых руках и отпустил домой с честию.

В ту пору, познав посадники свою беду неубежную и завидев гибель скорую, бросаются в Новгород, во теремы тайницкие, они пишут крепки записи, чтоб быть Василью Богуслаевичу князем над всем Новым-градом, землей Славенскою и Русскою, брать пошлины, каки он хочет, и владеть ему своею волею. Написав ту запись крепкую, идут они ко дворцу Василья Богуслаевича, умоляют его названных братьев Фому Ременникова со Потанею, чтобы шли они упросить своего князя перестать проливать кровь славенскую, пощадити своих подданных и оставити людей хотя на семена.

На просьбу их богатыри преклонилися, бросают они вязы стемляные, кои держали наготове в руках своих, буде бы ослабел в рати братень их. Они идут в поле со посадники; не дошед к месту побоища, кладут на голову запись крепкую и кричат громким голосом: «Здравствуй, батюшко наш, славенской князь Василей Богуслаевич! Перестань губить свою отчину: покорилась тебе земля Славенская и все княжество Русское! Преклонились к ногам твоим все посадники: вот их запись крепкая, чтоб владеть тебе по своей воле над всем Великим Новым-градом со всеми землями и областьми!» Они, сказав сие, со всеми посадники у ног его повалилися.

Тут Василей Богуслаевич укротил свой сильной гнев. Он простил и пожаловал всех, кто остался от побоища. Он владел над Новым-градом с мудростью и милостью. Никто не смел на него поднятися, все соседи дальние присылали к нему мирных послов со дары многими. Вся чудь платила ему дани со верностью. Он не держал рати многия: его рать была в его братенниках Фоме и Потанюшке. Созывал он богатырей и витязей со всего света белого, с кем бы силы опроведати; но не выискалось ему спорника ни противоборника. Он княжил леты многие, проживал годы мирные. Не оставил он по себе роду-племени, лишь оставил он свой стемляной вяз на память Великому Нову-граду.

Сведения о былинах и былинные фрагменты в трудах деятелей литературы и науки XVIII века

В. Н. ТАТИШЕВ

«Песни древних, хотя они не таким порядком складываны, чтоб за историю принять было можно, однако ж много можно в недостатке истории из оных нечто к изъяснению и в дополнку употребить, как видим Омера песнями нечто в память оставившего... Я прежде у скоморохов песни старинные о князе Владимире слыхал, в которых жен его именами, тако ж о славных людех Илье Муромце, Алексие Поповиче, Соловье-разбойнике, Долке Стефановиче и проч. упоминают и дела их прославляют, и в истории весьма мало или ничего; в пример сему о Путяте н. 45 (т. е. в примечании 45, — Ред.) я из песни изъяснил; но я жалею, что ныне таких песен списать не достал».

(История российская с самых древнейших времен, кн. I, ч. 1. М., 1768, стр. 44—45, примечание 16 к «Истории Иоакима Новогородского епископа»).

«О Путяте нигде Нестор не упомянул, но есть Путят, токмо иной, в песнях старинных о увеселениях Владимира тако поют: против двора Путятина, против терема Зыбатина старого Путяти темной лес; из чего можно видеть, что знатный муж был».

(Там же, стр. 50, примечание 45 к «Истории Иоакима Новогородского епископа»).

В. А. ЛЕВШИН

«...сильнейшие богатыри стекались к нему (князю Владимиру, — Ред.) от всех стран славенских. Войски его учинились непобедимы и войны ужасны; понеже сражались и служили у него славнейшие богатыри: Добрыня Никитич, Алеша Попович, Чурило Пленкович, Илья Муромец и дворянин Заалешенин».

(Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных богатырях, сказки народные и прочие оставшиеся чрез пересказывание в памяти приключения, ч. I, «Сказки богатырские». М., 1780—1784, «Вступление», стр. 4).

«Илья Муромец происходил от простых родителей; был уроженец города Мурома и до двадцати лет не владел ногами. По особливому приключению получил вдруг и ноги, и невообразимую силу. Купил он шелудивого жеребенка, вывалял его на тридевять утренних росах и учинил конем богатырским, на коем отправился служить великому киевскому князю; и поспел из Мурома между заутрени и обедни в Киев. Во время сего пути, который продолжался непроходимыми лесами, победил славного Соловья-разбойника. Сей разбойник прозван Соловьем по чрезмерно громкому свисту, от которого ни один человек не мог на ногах устоять. Он опустошил многие страны; но свист ему не помог против Ильи Муромца: сей сбил его с ног одним ударом плети и, второча к седлу, привез в Киев, где убил его одной пощечиной.

Во время ж сего пути освободил он удельного кинешемского князя от литвы, обступившей во множественном числе столицу его. Сие великое войско побил он наголову своею богатырскою палицею; и успел, однако, как выше сказано, приехать к обедне в Киев, где окончал век во услугах великаго князя, оказав множество чудных подвигов».

(Там же. «Вступление», примечание на стр. 10—12 (не нумерованы). Пересказ В. А. Левшиным содержания былин об Илье Муромце).

«К крайнему моему сожалению, в пожарный случай погибло у меня собрание древних богатырских песен, между ними и о сем подвиге Добрыни Никитича (победе над Тугарином, — Ред.). Голос оныя и обрывки слов остались еще в моей памяти, как и прилагаю здесь.

Голос

Песня

Из далеча, из далеча во чистом поле,

Как далее того на украйне,

Как едет, поедет добрый молодец.

Сильный могуч богатырь Добрыня,

А Добрыня ведь то, братцы, Никитьевич

И с ним ведь едет Тароп слуга...

..............

(После сего описывается приезд его к князю Владимиру, сражение с Тугарином; но подробно слов песни я не помню).

..............

У Тугарина, собаки, крылья бумажные;

И летает он, собака, по поднебесью.

..............

(конец)

Упал, он, собака, на сыру землю;

А Добрыня ему голову свернул,

Голову свернул, на копье взоткнул».

(Там же, стр. 138—140, примечание к эпизоду борьбы Добрыни с Тугарином Змеевичем. Рассказав, что Тугарин взвился «на крыльях бумажных», автор и дает в сноске данное примечание. Многоточие и заключение промежуточных слов в скобки принадлежат тексту Левшина).

«В продолжении повестей места, отделенные сими „ знаками [кавычками], будут содержать точные слова древнего слога российских поэм или сказок богатырских; ибо я для способности к чтению принужден был оные по большей части преложить в нынешнее наречие».

(Там же, «Вступление», примечание на стр. 12).

«...имела она очи сокольи, брови собольи, походку павлиную, грудь лебединую...»

(Там же, стр. 13. Из «Повести о славном князе Владимире киевском солнышке Всеславьевиче и о сильном его могучем богатыре Добрыне Никитиче» — описание красоты жены князя Владимира Милолики).

«...за столами дубовыми, за скатертьми браными, за яствами сахарными».

(Там же, стр. 14. Оттуда же — из описания пира).

«Великий князь прикручинился, сложил свои руки ко белым грудям и думал крепку думушку. От сего бояре приуныли все, буйны головы повесили... воевода киевский не уныв сидел; он встает, поднимается из-за стола дубового, не допив чары зелена вина, не доев куска сахарного; он подходит к князю Владимиру, приклоняет чело до полу и говорит бодрым голосом: „Ты гой еси, наш батюшка Владимир-князь, киевское солнышко Всеславьевич! Не прикажи казнить, рубить, прикажи слово вымолвити. Отчего ты, государь, прикручинился? О чем ты так запечалился? Будет и пришла чудь поганая под твой славный Киев-град, разве нет у тебя рати сильныя? Прикажи, государь, послать опроведати, кто смеет наступать на землю Русскую“».

(Там же, стр. 14—16. Оттуда же — эпизод получения вести о наступлении врага).

«...голова его была с пивной котел, а глаза, как пивны чаши».

(Там же, стр. 18. Оттуда же — изображение Тугарина).

«Ты гой еси, доброй удалой молодец! Скажи, поведай нам, как зовут тебя по имени, как величают по отечеству? Царь ли ты, или царевич? Король или королевич? Или из иных земель грозен посол? Или сильной могучей богатырь? Или ты поленица удалая?»

(Там же, стр. 18. Оттуда же — речь послов князя Владимира к Тугарину).

«Доспехи на нем ратные, позлащенные. Во правой руке держит копье булатное; на бедре висит сабля острая. Конь под ним, аки лютый зверь; сам он на коне, что ясен сокол. Он на двор въезжает не спрошаючи, не обсылаючи. Подъезжает к крыльцу красному, сходит с коня доброго и отдает коня слуге верному. Сам идет в чертоги златоверхие, княженецкие. Слуга привязывает коня середи двора, у столба дубового, ко тому ли золоту кольцу, а своего коня к кольцу серебряну... „Как звать тебя по имени? Как величают по отечеству? Царь ли ты царевич, или король королевич, или сильный могучий богатырь, или из иных земель грозен посол?“»

(Там же, стр. 66—67. Оттуда же — приезд Добрыни к князю Владимиру).

«...поспешал я в славный Киев-град, дней и ночей не просыпаючи, со добра коня не слезаючи».

(Там же, стр. 68. Оттуда же — ответ Добрыни).

«Они бились дней трижды тридевять, не пиваючи, не едаючи, со добрых коней не слезаючи...»

(Там же, стр. 108. Оттуда же — о битве богатырей с врагами).

А. Н. РАДИЩЕВ

«„...да как же сказке верить?“ — сказала жена вполголоса, зевая ото сна. „Поверю ли я, что были Полкан, Бова или Соловей-разбойник“. — „Да кто тебя толкает в шею, верь коли хочешь. Но то правда, что встарину силы телесные были в уважении и что силачи оные употребляли во зло. Вот тебе Полкан. А о Соловье-разбойнике читай, мать моя, истолкователей русских древностей. Они тебе скажут, что он Соловьем назван красноречия своего ради“».

(Путешествие из Петербурга в Москву. Полное собрание сочинений, т. I, Изд. Академии наук СССР, М. — Л., 1938, стр. 243, из главы «Спасская Полесть». Приведенный диалог мужа и жены, будто бы подслушанный ночью на станции, является вступлением к рассказу мужа о некоем наместнике, от прихотей которого страдали подчиненные).

ПУТЕВЫЕ ЗАПИСКИ АНГЛИЧАНИНА

«Во все продолжение путешествия нашего по России я не мог надивиться охоте русского народа к пению. Как скоро ямщик сядет на козлы, тотчас начинает запевать какую-нибудь песню и продолжает оную непрерывно по нескольку часов...

Ямщик поет от начала до конца станции, земледелец не перестает петь при самых трудных работах; во всяком доме раздаются громкие песни, и в тихий вечер нередко доходят до слуха вашего отголоски из соседственных деревень. Один остроумный писатель, живший долгое время в России, говорит, что сии песни бывают различного содержания: иные заключают в себе описание жизни какого-нибудь витязя...»

(Путевые записки от Москвы до С.-Петербурга одного англичанина в царствование императрицы Екатерины II, заключающие в себе весьма любопытные исторические сведения, относящиеся к России в XVIII столетии. Перевод с французского, М., 1837, из главы V, стр. 47—48. В издании не указано ни имени автора «Путевых записок», ни имени переводчика).

ПЕРВОЕ ИЗДАНИЕ «СЛОВА О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ»

«Так (Бояном, — Ред.) назывался славнейший в древности стихотворец русский, который служил образцом для бывших после него писателей. Из некоторых в пример здесь приведенных слов его явствует, что Боян воспевал всегда важные происшествия и изъяснял мысли свои возвышенно. Когда и при котором государе гремела лира его, ни по чему узнать нельзя; ибо не осталось нам никакого отрывка, прежде великого князя Владимира Святославича писанного. От времени же его дошла до нас, между прочим, следующая народная песня, в которой находим уже правильное ударение, кадансом в стихотворстве называемое; но вероятно, что и та впоследствии переправлена:

Во славном городе Киеве

У князя у Владимира,

У солнышка Святославича,

Было пирование почетное,

Почетное и похвальное

Про князей и про бояр,

Про сильных могучих богатырей,

Про всю поляницу удалую.

В полсыта баря наедалися,

В полпьяна баря напивалися.

Последняя ества на стол пошла,

Последняя ества лебединая:

Стали бояре тут хвастат: и проч.».

(Слово о полку Игореве. Фототипическое воспроизведение 1-го издания 1800 года. Изд. А. С. Суворина, СПб., 1904, стр. 2, примечание 6 к словам «Начати же ся той песни по былинам сего времени, а не по замышлению Бояню». Приведенный текст не совпадает полностью ни с одним из былинных описаний пира и похвальбы на пиру, известных в записях XVII—XVIII веков, включая и тексты сборника Кирши Данилова).

Г. Р. ДЕРЖАВИН

«Все действия взяты частию из истории, частию из сказок и народных песней».

(Добрыня, театральное представление с музыкою, в пяти действиях. В кн.: Г. Р. Державин, Сочинения с объяснительными примечаниями Я. Грота, 2-е академическое издание, т. IV, СПб., 1874, стр. 36. Примечание в экземпляре издания 1808 года, принадлежавшего Державину, написанное карандашом рукою Е. Н. Львовой, по предположению Я. Грота — под диктовку самого поэта).

«У ней очи соколиные,

У ней брови соболиные,

Поступь тихая, павлиная,

Грудь высока, лебединая».

(Там же, стр. 39, д. I, явл. I, песня Торопа о красоте Прелепы, невесты князя Владимира).

«Разграбили жилье, народы порубили

И головнею всю Россию покатили».

(Там же, стр. 42, д. I, явл. IV, из сообщения вестников о разорении татарами Русской земли).

«Не сизы соколы по поднебесью,

Не белы кречеты под облаки,

Богатыри слетались русские

...........

Где он ступит — тут земля дрожит;

Где рукой махнет — тут и улица».

(Там же, стр. 69, д. III, явл. IV, из хора богатырей).

«Добрыня... пришедши к концу одной скамьи, присел и подвинулся, отчего сидевшие на ней богатыри попадали...»

(Там же, стр. 68. д. III, явл. IV, ремарка Державина).

«Как едет, поедет добрый молодец,

Сильный, могуч богатырь,

Добрыня-то, братцы, Никитьевич,

Да едет с ним его Тороп слуга,

И сражается он с Тугарином;

У Тугарина, собаки, крылья бумажные.

Летал он, собака, по поднебесью,

И пал он, собака, на сыру землю.

(Там же, стр. 103—104, д. V, явл. IX, «Хор древний русский». Хор этот — почти точное повторение былинного отрывка, приведенного в «Русских сказках» В. А. Левшина, см. стр. 248 настоящего тома).

Комментарии. Указатели. Словарь

КОММЕНТАРИИ

Все рукописные тексты печатаются по первоисточникам, за исключением тех оговоренных в комментариях случаев, когда рукопись пропала или ее местонахождение неизвестно. В этих случаях тексты печатаются по сохранившейся фотокопии или по наиболее исправной публикации.

При издании рукописных текстов в настоящем томе соблюдаются следующие принципы. Фонетические и морфологические особенности текста сохраняются. Буквы ѣ, ї, ѡ, у, ѧ заменяются буквами е, и, о, у, я; ъ в конце слов опускается, внутри слова сохраняется. Все титла раскрываются, выносные буквы опускаются на строку и сокращенные слова восстанавливаются полностью. Выносные буквы опускаются на строку с ь, если они в соответствующих словах в строке стоят с ь. Надстрочные знаки (ударения и придыхания) пропускаются. Поскольку й обычно в рукописи не употребляется, случайные надстрочные обозначения краткости и не принимаются во внимание.

Слова над строкой или на полях, если они писаны тем же почерком, вносятся в строку; каждый такой случай оговаривается в примечаниях. Предлоги, союзы и отрицательная частица не при глаголах печатаются отдельно. Употребление прописных букв и расстановка знаков препинания подчиняются современным орфографическим и синтаксическим правилам. Числа в текстах обозначаются двояко: словами и цифрами, в соответствии с обозначением этих чисел в рукописи. Буквенное обозначение чисел в рукописи передается цифрами, что оговорено в комментарии.

Явные ошибки и описки, допущенные при копировании, искажающие смысл и затрудняющие чтение, выправлены на основании других родственных текстов; исправления оговорены в комментарии; если те же изменения были в предшествующих публикациях, они отмечены в примечаниях (за исключением пропущенных букв и слогов) условным обозначением после указания рукописного начертания: М — Майков, Т — Тихонравов, Т—М — Тихонравов—Миллер, С — Соколов, О — Орлов, Сим. — Симони, Г — Голубев, Мал. — Малышев, П — Пушкарев. В тех случаях, когда не понятое писцом переосмыслено (например: вместо «Ой еси ты, Соловей разбойник» — «О, несыты Соловей разбойник»), написание рукописи сохраняется. Восстанавливаемые на месте пропусков писца буквы и слова берутся в квадратные скобки [ ]. Пропуски слов, частей слов, фраз и кусков текста, восстановить которые невозможно, отмечены многоточием и оговорены в комментариях. Восстановленное на месте дефектов бумаги взято в ломаные скобки < >. Если в тексте необходимо оттенить скобками еще какие-либо особенности, применение скобок оговаривается в комментарии.

Вносится деление на абзацы, соответствующие основным эпизодам текста и общие в родственных текстах. Заглавия текстов без скобок принадлежат источникам, в квадратных скобках — составителям.

В текстах, представленных с разделением на стихи, написание упрощается в соответствии с живым произношением (употребление й, ь при плавных и в инфинитиве). Пунктуация — современная.

В тех случаях, когда произношение, отраженное в рукописном тексте, соответствует литературному, оно обозначается так, как это принято в современной орфографии. Сняты всюду: передача через глухие согласные ассимиляции звонких согласных с глухими и оглушения конечных согласных, передача через звонкие согласные ассимиляции глухих со звонкими, ь после ч, ъ не только в конце слов, но и в середине и некоторые другие. Написание рукописи сохраняется всюду, где оно могло быть связано с особенностями произношения. Вносятся дефисы, обозначение всё в отличие от все во множественном числе и знаки ударения для обозначения необычного в литературном языке произношения.

В текстах, взятых из изданий XVIII века, написание меняется только в тех случаях, когда оно отражает орфографию того времени: ѣ, і заменены буквами е, и, опускается ъ в конце слов, вносятся дефисы и обозначение всё. Пунктуация — современная.

ТЕКСТЫ

«Повести», «Сказания» и «Истории» о богатырях

1. Повесть о силнем могущем богатыре о Илье Муромце и о Соловье разбоинике. Печатается по рукописи ГПБ, Q. XVII. 194. Вторая половина XVIII века. Впервые опубликована: Майков, стр. 29—32; вторично издана по рукописи: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 1—4 (см. также: Андреев. Былины, стр. 527—529; он же: «Русский фольклор», хрестоматия. 2-е изд., Учпедгиз, 1938, стр. 179—181). Рукопись описана и текст изучен: Майков, стр. 2—3 и 11—24 (перепечатано: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 68—69). Текст изучался: Миллер. Очерки, I, стр. 370, 391—393, 394—397; III, стр. 92; Лобода, стр. 38—39; Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 101 (в перечне); Кравчинская, стр. 355—364.

Рукопись представляет собою сборник в 4º, на 12 листах белой бумаги без водяных знаков; скоропись второй половины XVIII века. Кроме «Повести», в сборнике содержатся: «Сказание» о граде Иерусалиме (лл. 4—7), «Слово» о видении царя Мамера (лл. 7—10 об.), «Притча Езопа» (л. 10 об.), «Повесть о царе Михаиле» (лл. 11—12). На л. 12 об. есть записи: «1783» и «Сия книга Краснохолмскаго уезда Устюжского заказу села Дымцова диакон Исидор Семенов 1783 году генваря дня 22 запис [неразб.] в жулнех спавить; пера отведать каковы чернила 1783». Эти слова и даты приписаны другим почерком, на основании чего Л. Н. Майков полагал, что сборник составлен ранее 1783 года (Майков, стр. 2).

«Повесть» об Илье занимает лл. 1—3 об. Текст полный. По определению Л. Н. Майкова, текст является копией, доказательством чего служит пропуск букв, обычно выносимых над строкой, и то, что сокращения под титлом сделаны неправильно (Майков, стр. 2—3). Это мнение Л. Н. Майкова подтверждается пропуском надстрочных букв в словах: «онють» (отнюдь), «по Себежем» (под Себежем), «сремени» (стремени), «по селом» (под селом), Лобода (стр. 39) и Соколов («Этнография», 1926, № 1—2, стр. 101) также считали текст копией. Начертание ъ и ь в конце слова почти всегда одинаково и четко различается в середине. При издании на конце слова поставлен ь согласно современному правописанию. Там, где писцом написано четко, сохранено его написание и в середине, и в конце слова.

1 Над словами «граде Морове» надписано другими чернилами «граде Мурове». — М, Т—М.

2 После «чтоб» написано «во всю дорогу титивы не кладывать что».

3 Можно прочесть «Морорец».

4 «Как» написано над строкой.

5 «Царь» написано над строкой.

6 В рукописи «калиновов». — М, Т—М.

7 В рукописи «и». — Т—М.

8 В рукописи «подылъся». — М, Т—М.

9 После «ты» над строкой добавлено «доб».

10 «Лежит» зачеркнуто. — М, Т—М.

11 В рукописи «Кутузовымъми». — М, Т—М.

12 В рукописи «ко грады». — М, Т—М; Т—М допускали возможность прочтения «к ограды».

13 После «ты» зачеркнуто «выехал».

14 В рукописи «ским». — М, Т—М.

15 В рукописи «вокошечнаку». — Т—М; М заменил: «в окончину».

16 «Илья Муромец» над строкой.

17 В рукописи «ветми». — М, Т—М.

———

Публикуемый текст принадлежит к краткой редакции «себежской» версии. Композиция традиционна, имеются текстуальные совпадения в ряде мест то с одним, то с другим вариантом данной группы. Наиболее близок в соответствующей части к отрывочному списку ГПБ, Титова 2776 (наст. изд., № 3) и к списку ГПБ O.XVII.57, Буслаева 92 (наст. изд., № 2). При несомненном родстве с этими текстами данный вариант развертывает сюжет более подробно и красочно. Л. Н. Майков, пробуя реконструировать прототип «себежских» вариантов, именно этот клал в основу. Очевидно, он, действительно, наиболее близкий к исходному тексту, хотя также уже отошел от него (см. об этом в статье, стр. 40). Заключает все наиболее характерные особенности сюжета, которыми рисуется образ Ильи Муромца и которые неизменно присутствуют во всех вариантах, записанных из уст народа в последующие века: эпизод отказа богатыря от почестей, которые предлагают ему управитель и жители освобожденного города, отвагу Ильи (выбор опасной прямоезжей дороги), его неподкупность. Текст включает также эпизод недоверия, который в позднейших устных вариантах разработан в плане сатирического освещения князя Владимира и его придворных.

Как все «себежские» тексты, представляет пересказ былины прозой. Но речь ритмична, сохранена былинная фразеология и устойчивые былинные формулы: «вострыя сабли из ножнеи не вынимать и на крепкои лук титивы не кладывать»; «а хотят они Себеж град за щитом взять, а самаго царя сибир[с]каго в полон взять»; «дорога залегла ровно тридцать лет»; «ни человек не прохаживал, ни птица не пролетьвала, ни зверь не прорыскивал»; «и тут богатырское серце разгорелось»; «что взговорит Илья Муравец» и др. Имеются и словесные повторения (см. рассказ Ильи Муромца о своей поездке — строки 69—76, ср. со строками 3—13). В рассказе о приближении Ильи Муромца к Себежу обращает на себя внимание эпическая деталь: «и услышал крик, и стук, и конское ржание». См. то же в текстах №№ 6 и 7.

Речь — живая, разговорная. Книжные слова и обороты редки, см.: «бысть велми радошен», «громким гласом», «слава их до скончания века».

О городе Себеже и селах Кутузовых см. в статье, стр. 28—29 и 35.

«Сибирский» царь вместо «себежского» или «сибежского» — замена, обычная для всех вариантов «себежской» группы.

2. Повесть о Илье Муромце и о Соловье разбоинике. Печатается по рукописи ГПБ, O.XVII.57, Буслаева 92. Первая четверть XVIII века. Впервые опубликована: Тихонравов, стр. 29—31; вторично издана по рукописи: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 7—9. Рукопись описана: Тихонравов, стр. 4—7; И. А. Бычков. Каталог собрания рукописей Ф. И. Буслаева. СПб., 1897, стр. 291—298. Текст исследовался или упоминался: Тихонравов, стр. 8, 10 (перепечатано: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 74); Майков, стр. 1, 10—24; Миллер. Очерки, I, стр. 370, 391—393, 394—397; III, стр. 92; Лобода, стр. 35, Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 102; Кравчинская, стр. 355—364; Астахова. Илья Муромец, стр. 509—511.

Рукопись в 8º, на 329 листах, представляет собою сборник из нескольких тетрадей, листы которых перебиты при переплетении, некоторые листы утрачены, бумага белая, почерки разные, сохранилась старая буквенная нумерация, переплет картонный, старый. На многих листах сборника видны части водяного знака: два льва держат щит под короной. Бумага с этим знаком датируется 1681 годом (Тромонин, № 545). Знак этот виден на лл. 234 и 239, где записано «Сказание о седми руских богатырях» и на лл. 248, 251, 254, 257, где записан отрывок текста о Ставре. На листах, где записана «Повесть о Илье Муромце», водяной знак не виден, но «Повесть» писана тем же почерком, что и листы с водяными знаками, нумерация буквенная сплошная во всем сборнике, заглавия и разрисованные заглавные буквы во всем сборнике однотипны. Следовательно, «Повесть», как и «Сказание» и отрывок о Ставре, писана на бумаге конца XVII века, но почерк имеет некоторые черты начала XVIII века.

Содержание сборника смешанного характера: до л. 35 — «Чудеса богородицы»; лл. 36—46 — «Житие Андрея Критского»; кроме того, различные сказания духовного содержания. Из повествовательных произведений: «Список судънаго дела, как тягался лещ сь ершем» (лл. 111—117 об.), «Повесть об Иване Понаморевиче» (лл. 119—132), «Повесть о куре и о прекрасной лисице» (лл. 133—144), «Слово о бражнике» (лл. 158—162), «Повесть о Дмитрие купце» (лл. 164—179), «Повесть царя Давида и сына его Соломона» (лл. 180—199), «Сказание о Акире...» (лл. 200—219), Калязинская челобитная (лл. 220—225 об.), «Повесть града Иерусалима» (лл. 226—231), «Повесть сказуемаго Ерша Ершова...» (лл. 267—270), «Повесть о Ереме с Фомою» (лл. 279—282), «Список суднаго дела, как тягался волк с лисицею» (лл. 283—286), «Повесть о попе Савве...» (лл. 302—304), «Сказание, как волка грамоте учили» (лл. 304 об. — 305), «Како баба диявола обманула» (лл. 306—309), «Повесть града Вавилона» (лл. 310—317 об.), «Суд Шемякин» (лл. 324—329). Из текстов о богатырях в сборнике еще «Сказание о седми руских богатырях» (лл. 233—345 об.), отрывок текста о Ставере Гаденовиче (лл. 247—258).

В сборнике много записей владельцев: «Копеиста Петра Иванова сына Степанова» (л. 309 об.), служителя в доме прапорщика Желябужского «Ивана Тимофиева, сына Быкова» (л. 305 об.), Алексея Ивановича Быкова (л. 118 об.) и др.

«Повесть» занимает лл. 318—323, писана скорописью. Заглавие и первая буква текста выделены киноварью. Первая буква текста разрисована. Текст полный; Тихонравов (стр. 7) и Лобода (стр. 35) считали его копией. Тихонравов приводит ряд характерных для копий описок и искажений: два раза написано «себе» вместо «Себеж», очевидно не перенесено надстрочное «ж» (строки 7 и 62); в укоре коню «Что ты, волче, спотыкаешся?» (строка 26) слово «волче» явилось из «волчие»: в оригинале очевидно, было пропущено слово «мясо» (ср. в тексте № 26 «волчья мяса»), и писцом данной копии обращение было переосмыслено; в строке 63 пропущено слово «силу» перед «ратную».

1 В рукописи «похоть». — Т.

2 «На лесы» написано неразборчиво.

3 Обозначение числа в рукописи буквенное.

———

Публикуемый текст — самый ранний из известных нам списков былин об Илье Муромце и Соловье-разбойнике в старинной записи. Несомненно его родство с предыдущим при характерных пропусках и сокращениях в данном варианте. Ср., например:

№ 1

«Зовут меня, государь, Илюшкою, а по отечеству Иванов сын, урожденец града Морова». И сибирскои царь взговорит: «Откуды твоя дорога излучилась?» Ответ держал Илия Муровец: «Еду, государь, к столному граду Киеву ко князю Владимеру киевскому Всеславичу». И сибирскои царь взговорит Илъе Муровцу: «Служи ты у меня»...

№ 2

«Зовут меня, государь, Илюшкою, а по отчесътву Иванов сын, а уроженец града Мурома». И сибирски царь зговорит таково слово: «Ои еси, доброи молодец Илья Муромец! Живи ты у меня, служи ты мне...»

№ 1

«И я ево выручил, и побил всю силу их, и трех царевичев в полон взял и подарил сибирскому царю в подарки».

№ 2

«И я ево выручил и побил всю ратную».

№ 1

«И другая, государь, на меня притчина была: как едучи на мосту калиновом, на реке Смородыне, и наехал, и напустил на меня Соловеи разбонник, закричал громким гласом и сасвистал своим разбоничиским посвистом, ажно подо мною конь впотыкнулся. И бил Соловья разбонника в правои глас и привез ево [с] собою в Киев град. И топерь он стоит у моего коня богатырскаго привязан у стремени привязана».

№ 2

«И как буду на лесы Бранския, на мосту калиновом, на реке Смородине, ажно напущает на меня Соловеи разбоиник».

«...подо мною конь спотыкнулся. И я ево убил. И топеря стоит у моево коня у добраго».

№ 1

И выглядывает князь Владимер в оконечку хрусталную и сам взговорит: «О еси ты, Соловеи разбоник! Засвищи ты своим разбонничиским...»

№ 2

А князь говорит: «Засвищи ты, Соловеи, своим посвистом...»

Наличие ближайшего общего источника для обоих текстов обнаруживается и следующей деталью. Только в текстах №№ 1 и 2 находим характерное сравнение в эпизоде боя Ильи Муромца с царевичами: в первом «напущает, как на галечье стадо», во втором — побил «бутто заичье стадо». В то время как первый образ свойствен народной поэтике и встречается и в других памятниках древнерусской литературы (см. об этом: Майков, стр. 13—14), второй образ необычен и, очевидно, явился в результате невнимательного отношения писца к источнику, с которого он копировал.

В тексте № 2 есть фразы, которых нет в тексте № 1 (см. статью, стр. 41). Это говорит о том, что оба текста уже отошли от своего оригинала, так как в том и в другом есть детали, которые не совпадают с другими текстами этой редакции.

Несмотря на большую лаконичность пересказа, все основные эпизоды сохранены, и образ могучего богатыря хорошо выделен. В пересказе встречается ряд былинных выражений: «дорога залегла», «человек не прохаживал, и зверь не прорыскивал, и птица не пролетовала», «зговорит таково слово», «съкачет з горы на гору», «а у реки перевозу не спрашивает» и др. Как и в предыдущем тексте, есть следы былинного ритма, но не очень значительные.

3. [Повесть об Илье Муромце]. Печатается по рукописи ГПБ, Титова 2776. Середина XVIII века. Впервые опубликована: В. В. Митрофанова. К вопросу о редакциях былин в старинных русских записях. Сб. «Русский фольклор», II, М. — Л., 1957, стр. 304—305.

Рукопись представляет собою сборник размером в 4º, в нем 293 листа; бумага белая разная, переплет картонный новый; сохранилась старая нумерация; скорописью XVIII — начала XIX века разных почерков. Судя по водяным знакам, часть бумаги начала XIX века, но бумага разная, знаки на листах, сходных с теми, где записан отрывок, неясные. Содержание сборника смешанное: чтения в пост, поучения, молитвы, отрывки журнала военного похода 1739 года. Из повествовательной литературы: повесть о Ерше (лл. 84 об. — 86 об.), «Гистория» о Долторне (лл. 87—140), сказание об Акире премудром (лл. 305—312). Нумерация заканчивается цифрой 312, но фактически в сборнике 293 листа, так как после л. 249 ошибочно поставлен 270. В сборнике много записей владельцев: мещанина Никиты Ильина Сторожева, купца Ильи Михайлова Съсорина, «посадского человека Дмитрия Андрева сына Елизарева». На л. 145 об. запись, очевидно, одновременная с написанием повести о Долторне и отрывка об Илье: «1742-и год ноября 2 дня писана тетрать»; а на л. 140 — «1741-го года декабря в 11 день». Почерк отрывка об Илье похож на почерк повести о Долторне.

Отрывок занимает лл. 83—84; скоропись XVIII века. Листы с началом утрачены, очевидно, до переплетения. Текст хорошей сохранности, без пропусков и искажений, является копией, так как есть более древние родственные тексты; копировался очень внимательно.

1 В рукописи «пресла».

———

Текст представляет отрывок одного из «себежских» вариантов и начинается ответом Ильи Муромца на вопрос князя Владимира, откуда он приехал (самого вопроса уже нет). Наиболее близок к соответствующей части текста ГПБ, Q. XVII. 194 (№ 1), но есть небольшие разночтения, заключающиеся главным образом в пропуске отдельных слов или фраз то в тексте № 1 (более часто), то в данном (реже), а иногда и в замене слов. Приводим параллельные отрывки, чтобы показать характер этих несовпадений (курсивом отмечено пропущенное, разрядкой — несовпадения в отдельных словах)

№ 1

«А как едучи будет по[д] Себежем градом, ажно стоят три царевича заморские, а силы с ним было у всякова царевича по сту и по тысече; а хотят они Себеж град за щитом взять, а самаго царя сибирскаго в полон взять. И я ево выручил, и побил всю силу их, и трех царевичев в полон взял и подарил сибирскому царю в подарки».

№ 3

«И как я буду под градом Себежем, ажно стоят три царевича заморския, а силы с ними у всякого царевича по сту тысячь; а хотят они Себеж град за щитом взять, а самого царевича сибирского в полон взять. И я ево выручил, а побил всю рать силу великую и трех царевичев в полон взял и подарил царя сибирского».

В данной части отрывок близко соприкасается и с текстом собрания Лихачева 287 (наст. изд., № 7, см. строки 83—87).

Или:

№ 1

И выглядывает князь Владимер в оконечку хрусталную и сам взговорит: «О еси ты, Соловеи разбоник! Засвищи ты своим разбонничиским посвистом». И Соловеи разбонник ответ держит: «Не твои холоп, не слушаю тебя, я слушаю своего господина Илью Муровца».

№ 3

И выглядыеват князь Владимер киевскии в окошечько косящетое, в оконенку хрусталную, а сам зговорит таково слово: «Ои еси ты, Соловеи разбоиник! Засвищи ты мне своим разбоиническим посвистом». И Соловеи разбоиник ответ держит: «Не твои де, государь, холоп и не слушаю я тебя, а слушаю я своего государя, славнаго богатыря, Илью Муромца!»

Написан отрывок живым народным языком с использованием былинной фразеологии. Книжные обороты единичны: «стал быть вельми радостен», «слава их до скончания века». Речь пересказа ритмична, иногда чувствуется стих, см., например, в конце отрывка речь князя Владимира.

4. Повесть о славном могучем богатыре о Илье Муромце и о Соловье разбоинике. Печатается по рукописи ГБЛ, Ундольского 663 (по новой нумерации библиотеки фонд № 310). Впервые опубликована: Тихонравов, стр. 8—9. Перепечатана: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 75. Рукопись описана: А. Викторов. Собрание славяно-русских рукописей В. М. Ундольского. М., 1870, стр. 50; Тихонравов, стр. 8—9. Текст изучался: Тихонравов, стр. 8—9; Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 74—75; Майков, стр. 3; Лобода, стр. 35—36. Упомянут в перечне: Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 102. Привлечен к исследованию: Кравчинская, стр. 355—364.

Рукопись представляет собою сборник в 4º, на 82 листах белой бумаги (разной), переплет картонный, есть старая нумерация. В рукописи две самостоятельных по бумаге и почерку части. Содержание той части, где записана «Повесть», повествовательное. Здесь повести о царе Агее (лл. 59—61 об.), о Иерусалиме (лл. 62—64 об.), о крестном сыне (лл. 65—74), о Дмитрии-купце (лл. 75—81 об.). Почерк последней повести несколько отличается. На верхней крышке переплета запись: «Из книг Ефима Лазарева. Подписано 20 ноября 1824 года Москва». На л. 59 в рамке, в верхнем углу листа, почерком и чернилами, сходными с остальным текстом, поставлен год «1730». На обороте последнего листа запись: «Читал сию книгу лавошник Ефим Лазорев 1787 года, августа 20 дня».

От «Повести» в рукописи сохранился только отрывок, несколько начальных строк и несколько строк конца. Они занимают лл. 64 об. — 65. По оформлению сохранившихся частей «Повесть» представляла собою законченный текст: заглавие обведено рамкой, в конце поставлено: «Аминь». Часть оставшегося на странице места зачерчена, часть занята другим текстом. Так как начальные строки помещены на одном листе, а конец — на другом, можно предположить, что середина текста исчезла из-за утраты листов. Отрывок писан одновременно с окружающими его статьями, а не вписан потом. Об этом свидетельствует почерк и оформление отрывка. Сохранившиеся строки не дают возможности судить, является ли текст копией. Н. С. Тихонравов предполагал по уцелевшим строкам, что «текст записан был довольно верно сравнительно с народным пересказом и не подвергся поправкам книжника» (Тихонравов, стр. 9; Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 75).

———

По сохранившимся началу и концу, совпадающими с соответствующими строками предыдущих трех текстов, можно предполагать, что и весь утерянный текст был к ним близок.

5. Сказание о Илие Муромце и о Соловие разбо[и]нике. Печатается по публикации: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 10—11. 30-е годы XVIII века. Рукопись хранилась в ГБЛ, в собрании Н. С. Тихонравова, № 222, но в настоящее время утрачена. Впервые «Сказание» опубликовано: Тихонравов, стр. 32—33. При переиздании в сборнике Тихонравова—Миллера тексты проверялись по рукописям, и потому это издание более точное. Рукопись описана: Тихонравов, стр. 19—20; Г. И. Георгиевский. Собрание Н. С. Тихонравова, I, Рукописи. М., 1913, стр. 34—35. Текст изучался: Тихонравов, стр. 19—20 (перепечатано: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 82—83); Майков, стр. 1; Миллер, Очерки, I, стр. 370, 391—397; III, стр. 92; Лобода, стр. 37, 42—43; Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 102 (в перечне); Кравчинская, стр. 355—364.

По описанию Н. С. Тихонравова, рукопись представляла собою сборник в 4º, на 227 листах белой бумаги, писан скорописью, разными почерками, двух листов в начале и л. 65 нет, л. 3 оборван. В сборнике: «Повесть об Аполлоне, короле Тирском» (лл. 3—28 об.), «История о графском сыне Кеинге» (лл. 29—44 об.), «Сут Шемякин» (лл. 45—47 об.), «Сказание о хромце и о слепце» (лл. 47 об. — 48 об.), «Повесть цесаревича Диоклитиана» (лл. 49—63 об.), «Повесть о Савве Грудцыне» (лл. 67—87), «История о храбром... рыцаре Веницыане» (лл. 94—227) и тексты религиозного содержания. На л. 63 об. тем же почерком, что и весь сборник, была сделана запись: «Anno Domini 1734 году».

«Сказание», как и несколько молитв, было записано на листах (91 об. — 93 об.), оставшихся, очевидно, чистыми после заполнения сборника. Оно написано скорописью XVIII в., очевидно, позже 1734 года, которым можно датировать сборник, но не позднее 1740 года, так как в одной из молитв упомянута Анна Иоановна. По мнению Тихонравова (стр. 20), «переписчик несомненно имел оригиналом рукописный текст былины, старый с надстрочными буквами и титлами. Не умея разобрать надстрочных скорописных букв, писец былины пропускал их». Н. С. Тихонравов ссылается на написание слов: «цаства» (царства); «Брыския» (Брынския); «разбонику» (разбоинику). Начало производит впечатление испорченного несколькими переписчиками. Копией считает этот текст и Б. М. Соколов («Этнография», 1926, № 1—2, стр. 102). О конце «Сказания» судить нельзя, так как текст отрывочен.

При публикации текста Н. С. Тихонравовым внесены были исправления, оговоренные им в сносках. Из этих исправлений мы сохраняем восстановление пропущенных букв, но заключаем их в скобки, кроме того сохраняем следующие исправления:

1 В рукописи «гроде». — Т.

2 В рукописи обозначение числа буквенное.

3 В рукописи «заговорит». — Т.

4 В рукописи «улук». — Т.

5 В рукописи «солех».

———

Вариант «себежской» группы, без конца, обрывается на начале ответа Соловья-разбойника Илье Муромцу о золотой казне.

Отдельные места почти точно совпадают с соответствующими частями предшествующих текстов, в особенности текста № 2 (зачин, вопросы «сибирского» царя, его уговоры остаться у него, описание прямой дороги в Киев), но некоторые эпизоды переданы более кратко и словесно иначе. Так, в эпизоде выезда Ильи из Мурома отсутствует завет не вынимать в пути саблю и не натягивать тетиву. С царевичами Илья Муромец встречается не под Себежем (Себеж не упоминается), а «на том же поле», при этом царевичи названы не «заморскими», а «сибескими», и их Илья Муромец, взяв в плен, дарит «царю сибескому». Весь этот эпизод вообще дан менее четко, чем в других вариантах.

Отличительная черта текста — наименование Соловья-разбойника Будимеровичем, Будимеровым; то же см. в текстах №№ 6 и 14.

6. Сказание о Соловье разбоинике, како ево полонил Илья Муромец. Печатается по рукописи ГПБ, Титова 1994. Вторая половина XVIII века. Впервые опубликовано: В. В. Митрофанова. К вопросу о редакциях былин в старинных русских записях. Сб. «Русский фольклор», II, М. — Л., 1957, стр. 305—307.

Рукопись представляет собою сборник в 4º, на 186 листах, голубой и белой бумаги, писан полууставом и скорописью XVIII века разных почерков, переплет картонный. Содержание сборника смешанное, среди житий и описаний чудес помещены повествовательные произведения: «Сказание о премудрости царя Соломона» (лл. 109—114), «Повесть о Савве Грудцыне» (лл. 172—179), «Сказание о царе Аггее...» (лл. 180—184). Нумерация дается по нанесенной карандашом внизу листов через 10 листов, есть еще нумерация чернилами. В сборнике есть новые записи, очевидно XIX века, сделанные в военной среде: «Сия книга унтер» (л. 21); «Сия книга у меркитаннта Михъела и приложил руки А. Я. Стобонрик, рыба с водою поничуунис (!)» (л. 108). Старые записи: «Сия тетрать Артемия Козлова» (л. 159); «Анна Слесарева у исповеди была 1784 году с мужем» (л. 159 об.). И почерк, и записи, и бумажные знаки, среди которых есть клеймо Ярославской фабрики XVIII века (литеры ЯМСЯ), заставляют предполагать, что весь сборник был составлен во второй половине XVIII века.

«Сказание» занимает лл. 114 об. — 118, писано скорописью XVIII века. Некоторые слова на углах затерты. При переплетении нижний край был срезан вплотную, а на л. 115 об. обрезана часть нижней строки. Заглавие и первая буква текста написаны киноварью. Заглавие повторено выше черными чернилами. Тем же почерком, что и начало «Сказания», писано «Сказание о премудрости царя Соломона», идущее до «Сказания о Соловье разбоинике». Последнее писано или в два приема, или двумя очень сходными почерками, изменение почерка на л. 115 об. со слов «на мосты калиновые» (строка 30). Начиная от этого места, исчезают различия между ъ и ь в начертании. При издании ь на конце слова поставлен согласно современной орфографии. В тексте много путаницы и искажений. Писец не смог прочесть названия города и написал в одном случае «тем же градом» (примечание 3), в другом — «под сем же градом» (строка 8). После речи Ильи, где он сожалеет о данном им завете, в тексте искажения и пропуск (строки 13, 14). Речь Ильи здесь переходит в описание его боя. Кроме того, автор пропустил надстрочные буквы и исказил слова (см. примечания 7, 12, 19, 20). Писец часто вместо с пишет и («илово», «ивет»). Пропуски и искажения говорят, что это копия. Правильное написание восстанавливается по другим сходным текстам, а иногда, как «кашать, илово», просто по смыслу.

1 В рукописи «ко Киеву Всеславичю».

2 В рукописи «зевет».

3 В рукописи искажение: «Он нощию ажно путем тем же градом»; слова, заключенные в скобки, взяты из рассказа Ильи Муромца князю Владимиру (строка 85).

4 В рукописи «не».

5 В рукописи «наратическую».

6 В рукописи «клевскому».

7 «Царь» написано над строкой.

8 Вместо слов, взятых в скобки, в рукописи: «ранох вещи»; восстановление текста дано по рассказу Ильи Муромца (строка 91).

9 Первое «с» написано как «и».

10 После «ажно» написано «на».

11 В рукописи «на нею».

12 После «Соловеи» написано «разбоиническим».

13 В рукописи «садикуся».

14 В рукописи «пелы».

15 В рукописи «сын Ивановичь» стоит выше перед словом «оставь».

16 В рукописи «он же».

17 В рукописи «привазаня».

18 После «и» в рукописи «надевает и».

19 В рукописи «выдержают».

20 В рукописи «кашать».

21 В рукописи: «Киеиеву».

22 В рукописи «чезре».

23 В рукописи «сом».

24 В рукописи искажение: речь Владимира начинается не со слов «ои еси», а со слова «данеи».

25 В рукописи «зовот».

26 В рукописи «еговорит».

27 В рукописи «скоему».

28 В рукописи «накаков».

29 Так в рукописи, очевидно, «постричься».

———

Принадлежит к группе «себежских» кратких вариантов. Сохраняет обычный порядок эпизодов. Словесно несколько отличается от других текстов той же группы, но отдельные места совпадают, ср., например: начало в вариантах Буслаева 92, Лихачева 287, Забелина 71, Барсова 210 (наст. изд., №№ 2, 7—9); приготовление Ильи к бою в тексте ГПБ 194 (наст. изд., № 1); ответ Ильи Муромца сибирскому царю в варианте Тихонравова 222 (наст. изд., № 5) и др. С текстом № 7 (Лихачева 287) роднит данный текст еще и эпическая деталь в рассказе о приближении Ильи Муромца под Себеж («ажно тамо стук и крик велик и конское ржанье»). Эта деталь сохраняется и в рассказе Ильи князю о бое под Себежем, чего в тексте собрания Н. П. Лихачева и в других текстах нет.

Вместе с тем имеются некоторые детали и мотивы, не известные другим вариантам. Так, когда Илья садится на раненого и упавшего Соловья-разбойника, он хочет вынуть у него не «ретиво сердце», как обычно, а «ясны очи» (строка 41); сыновей у Соловья не 12, а 2; своеобразно изображен приход Ильи Муромца в палату князя Владимира: «...молится крестообразно лицем, князю Владимеру пониску челом, а княине и пониже тово...» (ср. другие тексты); ни в одном варианте нет эпической картины скачки Ильи Муромца после победы над Соловьем-разбойником («И скачет он с горы на гору и через быстрые реки з берегу на берех, и перевозу не спрашивают»). Также нигде нет диалога князя Владимира и Соловья-разбойника, изображающего Соловья человеком, сыном «нарочитого» (т. е. именитого) мужика: «Ты ли еси дороги широкое держал...» и т. д. (строки 97—99), см. об этом в статье, стр. 41. Оригинальна и концовка о том, что князь Владимир по просьбе Ильи отпускает его «постихся» (очевидно, постричься), традиционное же завершение «себежских» вариантов — князь Владимир награждает Илью Муромца за подвиг: «Живи ты у меня, тебе место выше всех у меня, злата казна не запечатана» и т. д. Эти слова в данном тексте тоже имеются, но ими не заканчивается рассказ, они предшествуют указанной концовке. Об этом изменении конца и о соотношении данного текста к предыдущим см. также в статье, стр. 41.

Обращает на себя внимание и отчество Соловья — Будилович (в трех местах) и Будиморович (в одном). Ср. в тексте № 5 — Будимерович, Будимеров и в тексте № 14 — Будимерович. Об этом наименовании см. в комментарии к тексту № 14.

Как и другие тексты, относящиеся к «себежской» группе, данный представляет прозаический, но ритмизованный пересказ сюжета. Лишь в отдельных частях чувствуется стихотворный склад. См., например, диалог сибирского царя и Ильи Муромца:

«Свет государь Илья Муромец сын Ивановичь!

Не езди ты ко столному граду ко Киеву,

Ко кнезю Владимеру киевскому Всеславичю,

Живи ты у меня, все тебе дам,

Половину царства своего Сибирскаго!»

Ответ держит Илья Муромец:

«Много, государь, твоего жалованья!»

Еще более определенно выделяются стихи в эпизоде встречи богатыря с сыновьями Соловья:

И тут мечутси два сына в злату казну,

И надевают на себя разное платье богатырское,

И берут копьи мурзоветские,

И садятся на свои добры кони,

И выезжают против человека незнаема,

И хотят с ним поле поставити.

И Соловеи разбоиник зговорит таково слово:

«Светы мои, дети милые!

Не дразните такова добраго молотца».

См. также обращение князя Владимира к Илье Муромцу (строки 70—71).

7. История о двух сильных багатырех — о Илье Муромце и о Соловье разбоинике. Печатается по рукописи ЛОИИ, Лихачева 287. Вторая половина XVIII века. Рукопись обнаружена В. И. Малышевым; опубликована: Кравчинская, стр. 366—371; описана и текст исследован: там же, стр. 354—366.

Рукопись представляет собою тетрадь в 4º, на 5 листах белой бумаги, писана скорописью XVIII века, одним почерком. При переплетении листы спутаны, переплет синей бумаги. Бумажный знак на сгибах листа очень неразборчив, определить его не удалось. В тетради записана только «история».

Текст полный, является копией, так как носит явные следы редакторской работы и содержит характерные для копии описки в словах (см. об этом: Кравчинская, стр. 364).

1 «ровна» повторено.

2 В рукописи «седрце».

3 В рукописи «пелы».

4 Перед словом «пошел» на полях тем же почерком приписано «потом».

5 После «добраи» зачеркнуто слово «конь».

———

Из всех текстов, принадлежащих к краткой редакции «себежской» версии, тексты №№ 6, 7 — самые подробные. Композиция текста № 7 традиционна, в передаче отдельных эпизодов публикуемый вариант сближается по содержанию и в текстуальном отношении то с одним, то с другим «себежским» вариантом; ср., например, начальную часть и встречу с тремя царевичами под Себежем с соответствующими местами текстов Забелина 71 (наст. изд., № 8) и Барсова 210 (наст. изд., № 9), с этими же текстами — эпизод рассказа о причинах задержки в пути; ср. эпизод посещения Ильей сел Кутузовых с текстом ГПБ, 194 (наст. изд., № 1), с ним же — конечную часть повествования (обращение князя к Соловью с приказом засвистеть, ответ Соловья, последствия свиста); см. выглядывание князя Владимира в оконце, но в несколько ином словесном оформлении, в текстах ГПБ, 194 (наст. изд., № 1) и Титова 1994 (наст. изд., № 6). Ближе всего публикуемый текст соприкасается, как уже было отмечено Кравчинской (стр. 364), с указанными выше текстами Забелина 71 и Барсова 210 (наст. изд., №№ 8 и 9). Все три содержат оригинальные черты, не известные другим текстам и, очевидно, привнесенные книжником: Илья Муромец едет «в сугонь» за царевичами и нагоняет их у морской пристани; сыновья Соловья-разбойника надевают «збрую богатырскую», готовятся к бою; указывается, что у князя Владимира, когда приезжает Илья Муромец, было «пированье великое». Но ряд эпизодов в данном тексте значительно более развернут. Таковы эпическая картина боя под Себежем (строки 14—18), изображение встречи Ильи Муромца в Себеже (строки 26—30), рассказ о посещении Ильей сел Кутузовых (строки 58—69), приезд Ильи Муромца к князю Владимиру (строки 70—75). Совсем отсутствуют в других текстах в названных эпизодах изображение гнева Ильи на царевичей за их похвальбу, привязывание коня во дворе князя Владимира к серебряному кольцу, угощение Ильи князем. Более развернут во всех случаях диалог, похвальба царевичей передана тоже прямой речью, а не косвенной, как в текстах №№ 1—3, 8, 9.

С другой стороны, в настоящем тексте отсутствуют некоторые ставшие устойчивыми в «себежских» вариантах детали: укор Ильи Муромца коню, споткнувшемуся при свисте Соловья, выражение недоверия со стороны князя к рассказу Ильи Муромца о приезде его по прямой дороге. В источнике же, от которого ведет свое происхождение данная копия, мотив недоверия явно был, так как в дальнейшем рассказе Ильи говорится о встрече с Соловьем-разбойником как о «второй причине» задержки в пути.

Текст представляет собой пересказ сюжета прозой с элементами литературной обработки без членения на стихи, но ритмической речью, выдержанной почти на всем протяжении повествования; былинные формулировки обильны. Все это, вместе с развернутой эпической картиной встречи Ильи Муромца с вражеской ратью и боя с ней, логически ясным изложением событий в их последовательности и развернутым диалогом, делает данный текст одним из самых колоритных рассказов в группе «себежских» вариантов. Этому способствует и живая народная речь, составляющая основу повествования. Книжные обороты и лексика («и тако», «рече», «отвещает», «хощет», «внял», «аще» и т. п.) сравнительно умеренно введены в словесную ткань рассказа.

О своеобразных особенностях данного текста, его соотношении с другими и возможном происхождении см. в статье, стр. 44.

8. Гистория о Илье Муромце и о Соловье разбоинике. Печатается по рукописи ГБЛ, М. 5914. Вторая половина XVIII века. По новой нумерации библиотеки рукопись внесена в фонд № 92 С. О. Долгого под тем же номером. Является частью сборника из собрания Забелина 71. Впервые издана: А. Н. Афанасьев. Народные русские сказки, вып. I. М., 1855, стр. 58—61. В издании подновлено правописание. Вторично по рукописи опубликована: Майков, стр. 32—34; третий раз, опять по рукописи: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 4—7. Рукопись описана: Майков, стр. 3. Упомянута: Пыпин. Очерк, стр. 295. Исследована: Майков, стр. 9—24; Тихонравов, стр. 9—10; Миллер. Очерки, I, стр. 370, 391—393, 394—397; III, стр. 92; Лобода, стр. 36, 42—43; Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 101—102; Кравчинская, стр. 355—364.

Рукопись представляет собою тетрадь в 4º, на 6 листах белой однородной бумаги, без переплета. На лл. 1 и 4 у корешка водяной знак «Л». Является частью большого сборника. Других произведений в тетради нет. Скоропись второй половины XVIII века. Заглавие и большие буквы абзацев рукописи писаны киноварью. Сохранность тетради хорошая. Текст является копией. Об этом свидетельствуют не только книжные слова и выражения, как об этом говорил Майков (стр. 5), но и путаница, которая могла возникнуть только при переписке. Например: «Отвещает Илья Муромец: „Еду я на мосты колиновы“. А Илья Муромец спрашивает у него дороги ко граду Киеву. И рече ему себежскои царь: „Прямая у нас дорога лежит на мосты колиновы“» (строки 17—19). Нигде выше не было речи о том, что Илья поехал «на мосты колиновы», да и спрашивает он о дороге на Киев. Возможно, что ответ Ильи «Еду я на мосты колиновы» вставлен писцом от себя взамен стертых или запачканных слов, или просто его глаза перескочили одной-двумя строками ниже, после того как он написал «Еду я».

———

Публикуемый текст имеет ближайшее родство с предыдущим. В нем те же особенности, отличающие текст № 7 от прочих «себежских» вариантов: изображена погоня Ильи Муромца за царевичами к морской пристани, отсутствуют укор коню и эпизод с выражением недоверия к сообщению Ильи Муромца, упоминаются «збруя богатырская» сыновей Соловья и «пированье великое» у князя Владимира. Однако ряд эпизодов передан более кратко (бой под Себежем, описание дороги к Соловью-разбойнику, приезд в Киев, сцена свиста, награждение Ильи князем Владимиром). Нет сцены спора сыновей Соловья друг с другом, кто кого везет: отец их Илью Муромца или наоборот. Имеется явный пропуск между 36 и 37 строками: сразу после слов Соловья к детям об угощении Ильи Муромца изображен приход богатыря в палату к князю Владимиру. Сопоставление отдельных фрагментов этих двух текстов (см. статью, стр. 43—44) заставляет предполагать возникновение варианта № 8 на основе текста № 7 путем сокращения его.

Текст прозаический, стихи не выделяются, речь менее ритмична, чем в других текстах, но фразеология в ряде мест былинная: «и хотели оне Себеж грат за щитом взять», «и достальных людей побил», «гои еси ты, доброи молодец!», «дорога залегла равно тритцать лет», «никакои человек не прохаживал» и т. п.

Речь простая, «сказовая». Книжных слов и оборотов мало: «и тако», «отвещает», «рече ему», «потом вшел Илья Муромец».

9. Гистория о Илье Муромце и о Соловъе разбоинике. Публикуется по рукописи ГИМ, Барсова 1592. Вторая половина XVIII века. Впервые опубликована: Соколов, «Этнография», 1927, № 1, стр. 115—117. Рукопись описана: там же, стр. 113—114. В описании дан старый номер — 210, под которым рукопись в хранилище не значится. Текст исследовался: Соколов, «Этнография», 1927, № 1, стр. 115 (упомянут в перечне: «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 102); Кравчинская, стр. 355—364. Упоминается: В. Д. Кузьмина. Повесть о Бове-королевиче в русской рукописной традиции. Старинная русская повесть. Статьи и исследования. Под ред. Н. К. Гудзия, М. — Л., 1941, стр. 129—130.

Рукопись представляет собою сборник в 4º, на 236 листах белой бумаги, почерки разные, переплет деревянный, обтянутый кожей, с оборванными застежками. Состав сборника смешанный, с преобладанием нравоучительных произведений духовного содержания. Из повествовательных произведений два раза включено «Сказание» о Бове-королевиче (лл. 6—49 об. и лл. 65—71 об.), «Сказание» о царе Агее (лл. 202 об. — 205), «Слово» о Дмитрии-купце (Басарге) (лл. 205 об. — 209 об.). В сборнике много записей, говорящих о среде, где читался сборник, и о времени его создания: л. 72 об. — «Сия тетрадь деревни Афремова Ивана Филипова сына Веснина 1177 декабря тридесятого дня»; л. 94 об. — «1769 году сия тетрать Ивана Филипова сына Веснина, а подписал он сам своею рукою 1769 году месяца октября 25 дня»; л. 132 об. — «1776 году месяца декабря 28 дня. Сия тетрать Ивана сына Сивохина города... Своею рукою писал именно в Москве, потписал у Арбацких ворот»; л. 142 об. — «Сия тетрать деревни Афремова Ивана Филиппова сына Веснина 1772 году декабря 3 дня; л. 167 об. — «Сия тетрать лавошника Ивана Филипова сына Сивохина, Пешехонского уезда Багрышанскои волости села Арефина, деревни Ефремовой»; л. 173 — «Сия тетрать деревни Афремова Ивана Филипова сына Веснина 177 году декабря 3 дня». Особенно много записей Зекиных: л. 57 об. — «До етова места читал Дмитреи Петров Зекин»; л. 128 — «И подписал Григореи Васильевич деревни Вахрамеева 1861 г. месеца декабря 31 дня»; л. 129 об. — «Читал Григореи Васильевич Зекин 1871 года»; лл. 228 об. и 233 об. — «Сию книгу читал Григорий Васильев Зекин 1871-го года, августа 14 числа»; л. 228. — «Сия книга Петра Алексеева сына Зекина 1816 года месеца 1-го дня»; «Сия книга Василья Петрова сына Зекина 1861 года месеца Декабря 16 дня. Сию книгу читал Григории Васильев Зекин деревни Вахрамиева»; л. 234 — «1817 года месеца марта 7 дня. Сия книга называетца Измарагд. — Сию книгу читал Дмитреи Петров сын Зекин. Крестьянин Дмитрей Петров господина графа Матвея Александровича Дмитриева-Мамонова; села Арефина, присудсвинои к сему Арефину деревни починок, Ваахрамееве». В начале и конце сборника приплетены письма Николая Зекина из Краснозерска Енисейской губернии, очевидно из ссылки, к отцу. Письма середины XIX века.

«Гистория» занимает лл. 60—64 об.: скоропись второй половины XVIII века. Заглавие и большие буквы абзацев киноварные. Лист, на котором написан конец «Гистории», вплетен до начала повести номером 59. Следовательно, «Гистория» занимает лл. 59—64 об. Текст полный, хорошей сохранности, является копией (аргументацию см. в комментарии к тексту № 8, близкому к № 9). На лл. 60, 61, 64 части водяного знака pro patria (Лихачев, № 3572 а, б), по которому бумагу можно датировать 60—70-ми годами XVIII века.

———

Публикуемый вариант повторяет текст № 8. Это было отмечено и Б. М. Соколовым, указавшим на общность самого способа разбивки текстов на абзацы, тождественные совпадения даже в мелочах написания («Этнография», 1927, № 1, стр. 115). Отклонения одного текста от другого незначительны. Они заключаются в отсутствии то в одном, то в другом тексте отдельных деталей. Приводим эти случаи (курсивом выделены слова, которых нет в другом тексте, и буквенные различия):

№ 8

И тако поехал Илья Муромец тою дорогою.

№ 9

И тако поехал Илья Муромец от славного града Мурома и, едучи дорогою...

№ 8

И тако поехал Илья Муромец в сугонь за тремя царевичами.

№ 9

И тако услышал Илья Муромец ту их похвалу великую, и поехал в сугонь за тремя царевичами.

№ 8

И потом себежскои царь приказал отворять врата градъския.

№ 9

И потом себежскои царь приказал отворять врата градския.

№ 8

И тут поехал Илья Муромец тою дорогою.

№ 9

И тут Илья Муромец привязал Соловъя к своему стременю и поехал тою дорогою.

№ 8

«...и я ево из лука попал в правои глас, и привес ево с собою, и теперь он стоит у моего добраго коня».

№ 9

«...и я ево из лука попал в правои глас, в то время упал он з девети дубов, что овсянои сноп, и привес я ево с собою, и теперь он стоит у моего добраго коня».

№ 8

...и все богатыри на землю попадали, а ветхие хоромы и совсем повалилис. И князь Владимер стал весел и говорит ему...

№ 9

...все богатыри на землю попадали. И князь Владимер стал весел и говорит...

В остальном между обоими текстами — полное тождество.

10. Гистория о славном, о храбром и силном богатыре Илье Муромце сыне Ивановиче и о Соловие розбоинике. Печатается по рукописи ЛОИИ, Лихачева 74. Вторая половина XVIII века. Впервые опубликована: А. С. Орлов, Труды ОДРЛ, IV, 1940, стр. 242—246. Рукопись описана: там же, стр. 241—242. Текст исследовался и упоминался: Кравчинская, стр. 355—364; Голубев, стр. 241—244; Астахова. Илья Муромец, стр. 514—515; Пропп—Путилов, стр. 528—529.

Рукопись представляет собою сборник в 4º, на 130 листах разной бумаги, почерки разные, переплет картонный. На лл. 91 и 96 водяной знак «763». В сборнике: «Три слова против ересеи Козьмы просвитера» (лл. 1—54 об.), «История» о семи мудрецах (лл. 56—72), «История» о Бове-королевиче (лл. 89—130). Записи: на л. 72 — «Конец сеи истории писал на чюлочнои фабрики чюлошныи ткачь Матфеи в 1767-м году декабря 8 дня» (этим почерком записан конец «Истории» о семи мудрецах); на л. 130 рукою писца «Гистории» — «1773 году месеца сентября 15 дня сия тетрат писана в марте 761 дописана в августе». Эту дату, в виду водяного знака «763» на лл. 91 и 96, следует считать ошибочной (см. публикацию А. С. Орлова: Труды ОДРЛ, стр. 211). Есть записи, говорящие о бытовании сборника в городе Угличе.

«Гистория» занимает лл. 73—88 об.; писана скорописью. Угол л. 73 оборван, некоторые буквы обведены и даже исправлены другими чернилами: в строке 114 «скамья» исправлено на «скамия», в строке 124 «вернова» на «верново», в строке 140 «таково» на «токово». Восстановленные в квадратных скобках слова и части слов взяты из тождественного текста (№ 11), как было сделано Орловым. Текст полный. Является копией, так как вся эта редакция, к которой относится текст, возникла в результате литературной работы книжника.

1 В рукописи «бевал». — О.

2 Перед «свои крепкои лук» — явный пропуск, в текстах №№ 11 и 12 стоит здесь «И вынимает».

3 «Своего» повторено, и повторенное затерто.

4 «Разежати» исправлено новыми чернилами на «разездити».

5 «Доспех» написано над строкой.

6 «Едут» исправлено новыми чернилами на «идут».

———

Публикуемый текст представляет распространенную редакцию «себежской» версии. Характерные особенности его указаны в статье на стр. 44—47. Главное в нем — объединение краткой редакции в ее устоявшейся форме и в варианте, близком к тексту № 1, с сюжетом об исцелении Ильи и с рассказом о победе его над Тухманом-царем. Выделяется также пестрое смешение былинных и книжных элементов. Все это говорит о значительной литературной работе книжника. О характере этой работы см. на указанных страницах статьи.

11. Гистория о славном и о храбр[о]м и силном богатыре Илъе Муромце сыне Ивановиче и о Соловъе разбоинике. Печатается по рукописи ГИМ, Забелина 548. Вторая половина XVIII века. Впервые опубликована: Соколов, «Этнография», 1927, № 1, стр. 109—113. Рукопись описана: там же, стр. 107—109. Б. М. Соколов указывает старый номер (244/1), под которым рукопись в хранилище сейчас не значится. Под новым номером рукопись описана М. Н. Сперанским в «Собрании рукописей И. Е. Забелина» (Приложение II к Отчету Государственного исторического музея за 1916—1925 гг., М., 1926, стр. 23). Текст исследован: Соколов, «Этнография», 1927, № 1, стр. 108—109 и 1926, № 1—2, стр. 102; Кравчинская, стр. 355—364; Голубев, стр. 241—244.

Рукопись представляет собою тетрадь в 4º, на 13 листах белой бумаги. Водяные знаки неясные. Писана одним почерком, скорописью второй половины XVIII века, переплета нет. Рукопись плохой сохранности, первый и последний листы полустерты, верхние углы лл. 7 и 8 оборваны, чем и обусловлены многие пропуски слов, обозначенные в публикации Б. М. Соколова отточием и заполненные в настоящем издании (в ломаных скобках) по сопоставлению с текстами №№ 10 и 12. Лл. 8 об., 9, 11 об., 12, 13 — чистые. Есть записи, но ни к датировке, ни к владельцам отношения не имеют. Кроме «Гистории», в рукописи имеется «Повесть о гаерско[и] свад[бе]» (лл. 10—11).

«Гистория» занимает лл. 1—8. Текст полный, ъ и ь различаются четко. Первый издатель текста Б. М. Соколов не указывает, считает ли он этот текст копией, но характер ошибок и описок писца позволяет с уверенностью сказать, что текст списывался, а не записывался на слух или по памяти. Писец допустил повторение (примечание 2, строка 38); он пропускает такие буквы, которые обычно выносились над строкой: «и ножен» (из ножен), «по руку» (под руку), «и славнаго» (из славнаго), «и роту» (из роту), «тоячева» (стоячева). Пропустить надстрочные буквы мог и не данный писец, а его предшественник. Особенно часто в тексте пропускается надстрочное и, например: «сибирско[и]», «зов[и]дели», «киевско[и]». Писец часто не ставит над сокращенными словами титло. Большое количество явных описок, пропусков букв и предлогов обнаруживает небрежность писца и более низкую его грамотность по сравнению с писцами текстов №№ 10 и 12.

1 В рукописи «болатырь».

2 «И сибирскои царь» повторено.

3 В рукописи «Солевеи».

4 В рукописи «свещтую».

5 В рукописи перед обрывом строки «ак...».

———

Публикуемый текст «Гистории» тождествен предыдущему тексту № 10 (Лихачева 74), а также последующему № 12 (Титова 3315), имеющему только в последней своей части значительный пропуск. Наблюдаются все же небольшие разночтения. Они обусловлены в данном тексте главным образом описками копииста, неверным прочтением непонятных слов, а иногда их осмыслением. Таковы:

№ 10 — № 11

И спал молодец Илья Муромец 3 дни и 3 нощи. — И стал молодец Илъя Муромец 3 дни и 3 нощи спал.

«Хотя я долго спал, да впору встал и на срок поспел». — «Хотя я долго спал, да в пору устал и на средь поспел».

Тухман — Тулман

шелку шемаханского — шелку шелоханского

миткалинная — миткалитная

хартия — харатия

волчья сыть — волчья сытость

поле дать — повоевать

чюдным образам — чудотворным образам

А слуга же Тороп напал на его белы груди. — А слуга же Тороп напал на нево, хотит белыя груди вынут.

Наблюдаются иногда привнесения копииста, продиктованные, очевидно, желанием улучшить текст, внести некоторые замены или дополнительные детали. Например:

№ 10 — № 11

Давай мне, Илья, пити — Давай мне, Илья, пива

Жеребчика — Жеребенка

И тут у господ и у богатыреи кресла и стулья подломились, а у князя Владимера скамья подломилась. — И тут у господь и у богатыреи креслы подломилися, а у князя Владимера стула подламилася, и сам поволилси.

«И конюшню не заперты, бери сколко изволишь лошадеи». — «И конюшни не заперты, и веди, в каторою хочиш, и лошедей бери, колко изволиш».

...и велел с собою взять что хочет денех. — ...и велел [с] собою взят 100 червоных денех.

Имеется случай прямой речи на месте косвенной:

...и спрашивает прямои дороги ко граду Киеву, как бы ближе ехать. — ...и спрашивает: «Куда премая дорога ко граду Кееву, как бы ближе ехат?».

На тексте сказалось и индивидуальное произношение писца: каждои — кажнои; не дразните — не дражните; Киев — Кеев.

12. История о славном, храбром и силном богатыре Илье Муромце сыне Ивановиче, о Соловье разбоинике. Печатается по рукописи ГПБ, Титова 3315. XVIII век. Впервые опубликована: В. В. Митрофанова. К вопросу о редакциях былин в старинных русских записях. Сб. «Русский фольклор», II, М. — Л., 1957, стр. 307—311.

Рукопись представляет собою сборник в 4º, на 197 листах (195+2 чистых не занумерованных) разной бумаги в картонном (новом) переплете, почерки разные конца XVIII — начала XIX века, листы перебиты при переплетении. Сборник смешанного характера, с преобладанием нравоучительных статей; из повествовательных произведений — «Повесть об Отроче монастыре» (лл. 25—28; 33—40). На л. 20 запись владельца: «Михайло Золотарев тетрать имеет»; на л. 40 об. запись писца, писавшего «Повесть об Отроче монастыре»: «Слава богу начнешу и соершившу. Писал Архип Протопопов оп Отрочи»; на л. 54 об. записи балахонского купца «Степана Лавенътича сына Бочкарева».

«История» занимает лл. 181—195, которые по бумаге и по почерку отличаются от остальных, писана скорописью XVIII века. Водяные знаки на листах, где записана «История», неясные. В середине текста пропуск — очевидно, недостает целого листа (между лл. 194 и 195). Никаких следов переработки или стремления как-то соединить концы пропуска нет. По сличению с тождественными текстами пропуск легко восстанавливается. Текст является копией, а не записью с голоса, о чем свидетельствует его книжный характер, то, что вся эта редакция является творчеством книжника. Есть в тексте повторения слов и слогов (см. примечания 3—5). В слове «отслуша», очевидно, пропущено надстрочное в. Общее состояние текста, если не считать утраты листа, хорошее, писан он внимательно, искажения незначительны.

1 «Жеребчека» исправлено писцом, и можно прочесть «жеребченка».

2 В рукописи «и».

3 «Меж ног» повторено.

4 В рукописи «седелелечко».

5 В рукописи «садилсялся».

6 Отмеченный в тексте пропуск, очевидно, равен целому листу.

———

Публикуемый текст тождествен обоим предыдущим (№№ 10 и 11), но имеет в последней своей части, повествующей о борьбе Ильи Муромца с Тухманом, значительный пропуск: рассказ о том, как Тороп, которому показалась на ширинке, повешенной на копье Ильей, кровь — знак случившейся с Ильей беды, спешит к богатырю на выручку, принимает Илью за Тухмана и чуть не убивает его. Выпадение этого эпизода носит чисто механический характер, так как наказ Ильи Муромца Торопу следить за окраской ширинки сохранен.

В заключительной части имеются незначительные разночтения с текстом № 10 (в одном случае — небольшой пропуск, в двух — расхождение в словах, что отмечено курсивом):

№ 10

И пошел звон великои по всему граду Киеву: и в политавры игрою, и з барабанным боем, и со всякою музыкою.

№ 12

И пошел звон великои по всему граду Киеву и со всякою музыкою.

№ 10

И по тои великои радости отдал князь Владимер киевскои солнышко Всеславьевичь до полцарьствия своего.

№ 12

И по тои великои радости отдал князь Владимер Илье Муромцу полъцарьствия своего.

№ 10

...стал жить во всяком благости и честности.

№ 12

...стал жить во всяком благочести и честности.

13. Повесть о сильнем могучем богатыри Илии Муромце и о Соловье разбоинике. Печатается по публикации М. Протопопова («Живая старина», СПб., 1894, вып. I, отд. II, стр. 80—82). Середина XVIII века. Рукопись была найдена в 1893 году в деревне Верхние Валдушки, Архангельской губернии. Местонахождение ее в настоящее время неизвестно. Текст об Илье Муромце перепечатан: Миллер, стр. 285—288. Сравнение текста с другими, тогда известными, сделано М. Протопоповым при издании в «Живой старине» на стр. 79—80. Текст изучался: Миллер. Очерки, III, стр. 92—93, 101; Лобода, стр. 38; Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 102; Кравчинская, стр. 355—364; Астахова. Илья Муромец, стр. 511—512.

По описанию М. Протопопова (стр. 78), рукопись представляла собою сборник в 8º, писанный скорописью. Датирована издателем 1748 годом на основании записи: «Сия тетрадь Кегостровской волости Якова Алексеева сына ево Матвея Котлова 1748 года месяца июля 15 числа». Содержание сборника религиозное, из повествовательной литературы, кроме «Повести», М. Протопопов отмечает повесть об Акире-премудром.

Текст «Повести» об Илье Муромце плохой сохранности, есть механический пропуск: все начало эпизода встречи Ильи с Соловьятами пропущено (между строками 55 и 56); после победы Ильи над Соловьем идет сразу речь последнего к детям. Восстановить пропуск невозможно, так как других сходных текстов нет, а эпизод боя с Соловьем-разбойником в «Повести» изложен своеобразно.

В издании Протопопова многие буквы, а иногда слова и части слов заключены в круглые скобки. Издатель указывает (стр. 82), что это слова и буквы, которые он восстанавливал. Но были ли они стерты или отсутствовали, потому что писец не прочитал надстрочных букв или просто пропустил, за отсутствием рукописи определить нельзя. По характеру же восстановленного скорее можно предположить, что имело место и то и другое. Имеются и явно искаженные, путанные места, например: «...о том благодаренную пришли» (строки 10—11; см. также примечание 1). Указанные особенности рукописи явно свидетельствуют о том, что текст «Повести» является копией. Стертые слова и буквы, которые Протопопову не удалось восстановить, обозначены им отточием с разным числом точек, примерно, по-видимому, соответствующим стертым знакам. В нашем издании сохранены отточия в обычной форме (три точки), за исключением строки 60, и скобки, которые в соответствии с общими принципами заменены квадратными.

1 В публикации Протопова «всих днех».

———

Текст № 13 в некоторых эпизодах основного сюжета отчасти примыкает к «себежской» краткой редакции (завет не пользоваться в пути оружием, бой с тремя царевичами под Себежем, описание прямой дороги на Киев, вопросы князя Владимира и ответ Ильи Муромца), но заключает и много своеобразных черт в тех же и в других эпизодах. Завет «востру саблю не вынимать» дается не от лица самого Ильи Муромца, а как наказ родителей; царевичей Илья Муромец не берет в плен, а они бегут с остатками разбитого войска на кораблях за море; царь Себежа не фигурирует. Илью встречает с почестями народ. Особой чертой отмечен эпизод победы Ильи Муромца над Соловьем-разбойником: они бьются в поединке (см. об этом в статье, стр. 47—48).

В текст включен, как и в тексты №№ 10—12, эпизод исцеления, но в иной редакции: целители — два прохожих старичка, а не Николай-чудотворец, само исцеление связано с Ильей-пророком, происходит накануне его праздника. Самое же важное отличие от текстов №№ 10—12 — это упоминание о крестьянском происхождении Ильи и о селе Карачаеве и сельце Каптяеве как родине богатыря. Эти черты уже сближают начальную часть текста с устной традицией сюжета об исцелении, хотя в целом она отличается совершенно прозаическим складом, чисто книжными оборотами речи и книжной лексикой: «велма [у] бога в милости по убогим и странным приниматель»; «велми были печалны»; «яко бы по молитве родителеи его они даровали ему ноги»; «наутре воста, пошли ко святои литоргии» и т. п.

В центральной же части текста встречаются характерные былинные выражения и явные следы стихотворного ритма, например: «Напущается на рать силу великую. Сколько бьет, а вдвое конем топчет; куда он не поедеть — улицы, куда не поворотится — слободы» (строки 25—27); «Богатырское сердце неуимчиво, и поворачивает своим добрым конем прямо на грязи черные, на реку Смородину, на мосты калиновы» (строки 39—40). См. еще изображение скачки Ильи Муромца и приезда его в Киев (строки 59—61).

14. Повесть о славном богатыре Илье Муромце, како он родился и как поехал из Мурома к столному граду Киеву ко князю Владимеру Всеславьевичю. Печатается по рукописи Государственного областного архива города Калинина, № 911. XVIII век. Впервые опубликовано: Голубев, стр. 246—250. Там же (стр. 242—246) рукопись описана и произведено сопоставление «Повести» с другими известными текстами на тот же сюжет. Рукопись описана также В. И. Колосовым: Тверской музей и его приобретения в 1906 г. Тверь, 1906, стр. 38. Текст упомянут и исследован: Малышев, стр. 63, 66; Астахова. Илья Муромец, стр. 512—514.

Рукопись представляет собою сборник в 4º, на 58 листах, некоторые листы, а также начало и конец утеряны, бумага белая, скоропись XVIII века разных почерков, переплета нет. Бумага обветшалая, края листов потрепаны. Бумага, на которой записана «Повесть», выработана на Ярославской бумажной фабрике в 1735—1740 годах, судя по водяному знаку: медведь с алебардой в рамке. Содержание сборника смешанное, из повествовательной литературы в нем имеются: неполный текст повести об Акире (лл. 1—5 об.), «Повесть о некоторых двух купцах» (лл. 17—35 об.), «История об Аполлонии Тирском» (лл. 36—58 об.). На л. 16 об. запись: «Сия тетрать ростовского уезду, Петровского монастыря подьячего Петра Федорова сына Межевского».

«Повесть» занимает лл. 7—16 об. Писец часто употребляет надстрочные буквы. При издании надстрочное л вносится в строку без ь, так как в строке л, хотя и редко, но встречается без ь. Остальные надстрочные согласные на конце слов передаются и с ь, и без него, согласно правилам современной орфографии, так как в написании писца в строке встречаются и мягкие и твердые окончания. Если ь поставлен писцом в строке, это сохранено в издании. В тексте есть механические пропуски, перестановки фраз и слов, искажения, на основании которых И. Ф. Голубев справедливо считает текст копией (Голубев, стр. 243): 1) в строке 61 после «Муромцем» пропущено слово. 2) Очевидные пропуски и искажения в эпизоде встречи Ильи с сыновьями Соловья (строки 77—78). Здесь или искажение и надо «И зговорит Илья Муромец» или после «таково слово» пропуск обращения к Илье сыновей Соловья. Предшествующие слова «выезжают в чистое поле битися» (строка 77) воспринимаются как лишние, так как далее Илья Муромец говорит, что если они хотят с ним биться, пусть выезжают в чистое поле (строки 82—84). 3) В сцене у князя Владимира явный пропуск (строка 151). 4) Пропущено указание, что же сделал князь с Соловьем (строки 163—166).

Восстановить пропуски нет возможности, так как сходных текстов нет. О смысле некоторых искаженных мест можно только строить предположения. Может быть, в искаженном теперь месте описания встречи с сыновьями Соловья была встреча на заставе, как это обычно бывает в былинах, если Илья встречается с сыновьями, а не с дочерьми.

1 Очевидно, ошибочно вместо «Кинешма».

2 Обозначение порядкового числительного в рукописи буквенное — «а-я».

3 В рукописи «седят».

———

Печатаемый текст вместе с предшествующим Архангельским (наст. изд., № 13) являются самыми ранними из записей, включающих эпизод исцеления и важное указание на крестьянское происхождение Ильи Муромца. Оба текста сближаются и в характере передачи эпизода исцеления: упоминание деревни Лаптевой в данном варианте и сельца Каптяева в Архангельском (обращает на себя внимание созвучность названий); отец и мать молят бога и пророка Илью исцелить сына. Вместе с тем вся начальная часть в данном тексте изложена значительно пространнее и заключает ряд новых черт: сон Ильи о буром жеребенке и приобретение последнего отцом Ильи, эпическое изображение силы молодого богатыря и др. «Шутки» Ильи с ребятами сближают вариант с текстами №№ 10—12. О включении этого эпизода в рассказ об исцелении см. в статье (стр. 45—46). Особенного внимания заслуживает вопрос прохожих, хочет ли Илья богатства или силы богатырской, и ответ Ильи: «Лутче мне взять силу богатырскую».

То же мы видим и в передаче других эпизодов. Перекликаясь в некоторых частях с Архангельским вариантом, Калининский текст передает соответствующие места значительно подробнее и вносит новые детали в сюжет. Так, свой первый подвиг Илья Муромец совершает не под Себежем или Черниговом, а под Кинешмою. Пышнее изображена встреча жителями города Ильи Муромца после победы. Отказываясь остаться в городе и говоря, что он едет в Киев к князю Владимиру, Илья Муромец добавляет: «Непригоже мне жить у вас в замских городах». И. Ф. Голубев не без основания видит в этом выражении отзвук факта разделения Русской земли на опричнину и земщину при Иване IV. С серединой XVI века связывает текст также, по мнению И. Ф. Голубева, упоминание в конце повествования о станичниках, сообщающих о «незнаемых людях» не то из Рима, не то из Орды: введение сторожевой станичной службы относится к середине XVI века, в ту же эпоху особенно часты были нападения на Русь крымских татар и ногайцев (Голубев, стр. 245). Отсюда И. Ф. Голубев делает предположение о возможном восхождении Калининского варианта к неизвестному списку времени Ивана IV.

Обращает внимание наименование Соловья-разбойника Соловьем сыном Будимеровым (ср. с текстами №№ 5 и 6) и рассказ о пожаловании князем в богатыри Соловья и его сыновей. Это заставляет вспомнить, как справедливо о том говорит И. Ф. Голубев, известное письмо 1574 года оршанского старосты Филона Кмиты Чернобыльского кастеляну Евстафию Воловичу, где рядом с Ильей Муромцем упоминается Соловей Будимирович как богатырь-воин. «Не восходит ли наш список былины с Соловьем-разбойником сыном Будимеровым, ставшим богатырем, — пишет И. Ф. Голубев, — к той версии (выражение Н. С. Тихонравова), которая была известна Кмите Чернобыльскому?» (Голубев, стр. 246).

Отсутствие казни Соловья-разбойника Ильей Муромцем сближает текст с Архангельским списком и со всеми текстами «себежской» группы.

Особенный интерес вызывает разработка в Калининском списке сцены в палатах князя Владимира, выделяющая могучий образ Ильи Муромца рядом со сниженными образами князя и бояр. Резко подчеркивается неуважительное по отношению князя поведение Соловья: входя в палату, он кланяется Илье Муромцу, «а великому князю не бьет челом». На приказание князя засвистать, он дерзко говорит: «...Потешу я тебя, руку отторву и ногу вырву». От его свиста все бояре падают, а князь Владимир «в своем тереме со страху набегался». Эти детали сатирически освещают образ князя Владимира, сближая это место в Калининском списке с соответствующим эпизодом лучших устных вариантов.

Упоминаемые в тексте «поля туковы» не находят истолкования в словарях. И. Ф. Голубев высказал предположение: не собственное ли это имя, подобно выражению «Грязи Черные»? (Голубев, стр. 249). Не происходят ли «поля туковы» от слова «тук» — перегной?

15. История о славном и о храбром богатире Илье Муромце и о Соловье разбоинике. Печатается по рукописи ГИМ, Барсова 2399. Конец XVIII века. Впервые опубликована: Соколов, «Этнография», 1927, № 1, стр. 119—122. Рукопись описана: там же, стр. 117—119. Б. М. Соколов указывает старый номер (8), под которым рукопись в хранилище не значится. Упоминания о рукописи: Е. В. Барсов. Слово о полку Игореве как художественный памятник Киевской дружинной Руси, т. I. М., 1887, стр. 415—416; А. Кирпичников. Поэмы Ломбардского цикла. М., 1873, стр. 158; Майков, стр. 4; Лобода, стр. 37; Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 103; Голубев, стр. 245.

Рукопись представляет собою тетрадь в 4º, на 6 листах белой однородной бумаги. По водяному знаку на лл. 2 и 5 — бумага 1774 года. (Тромонин, № 1004). Скоропись двух почерков, переплета нет, некоторые углы листов засалены. Сохранилась старая буквенная нумерация. Кроме «Истории», в тетради отрывок повести об Александре Македонском (лл. 5 об. — 6).

Текст «Истории» писан скорописью конца XVIII века на лл. 1—5. Заглавие написано более крупно. Некоторые слова из-за загрязнения углов нельзя разобрать, чернила выцвели. Последний лист полустерт. Начиная от слова «неприятеля» на строке 107, идет другой более крупный почерк. Текст полный. А. И. Кирпичников считает, что списан он с южнорусского оригинала (ук. соч., стр. 158). Б. М. Соколов, отмечая особенности языка текста, приходит к выводу, что «оригинал текста был великорусский, с явными признаками акающего говора», переписан же южнорусским писцом, некоторые особенности говора которого отражены в тексте («Этнография», 1927, № 1, стр. 118). Результатом непонимания писцом великорусских слов Б. М. Соколов считает такие написания, как «смерти неть» вместо «сметы нет»; «поставил их ко дисти», вместо «поставя их под мышки»; «и коня стрела стала рвать в косую сазень» вместо «калена стрела стала рвать в косую сажень» и др. (там же, стр. 119). Все эти примеры доказывают то, что рукопись является копией.

1 В рукописи «села».

2 В рукописи «коня».

3 В рукописи «смерти».

4 В рукописи «отступиша».

5 В рукописи «шио».

6 В рукописи «ко дисти».

7 В рукописи «проежал».

8 В рукописи «пришел».

———

Текст принадлежит к краткой «черниговской» редакции, получившей распространение и в списках, и в лубке. Главные отличия текстов данной редакции: начинаются с краткого рассказа о внезапном исцелении крестьянского сына Ильи Муромца; отец и мать, отпуская Илью по его просьбе в Киев, говорят, чтобы он ехал через Чернигов; в сцену прощания с родителями включен их завет не делать никому напрасно обиды; Илья Муромец освобождает не Себеж, а Чернигов; перед подвигом освобождения Чернигова включен еще эпизод нападения на Илью Муромца разбойников. При этом Илья Муромец, устрашив разбойников стрельбой из лука, оставляет их в живых, но говорит: «...вьпред не отваживаитесь»; в честь Ильи Муромца князь киберский и воевода черниговский устраивают пир, но предложения остаться нет; в эпизоде стычки с Соловьем-разбойником нет мольбы последнего оставить его в живых и нет вопроса Ильи Муромца о золотой казне Соловья, как это видим в текстах «себежской» группы; отсутствует также упоминание сел Кутузовых, где живет семья Соловья-разбойника, — вместо этого по дороге, по которой едет Илья Муромец, оказываются палаты Соловья; вместо сыновей замечают едущего всадника дочери Соловья и спорят, кто кого везет; старшая дочь пытается убить Илью Муромца подворотней; когда князь Владимир сердится, думая, что Илья его обманывает сообщением о Соловье разбойнике, Алеша Попович и Добрыня Никитич бросаются смотреть Соловья и подтверждают справедливость слов Ильи Муромца; перед свистом Соловья Илья окутывает князя и княгиню собольими шубами, а когда Соловей нарушает его приказ свистеть лишь в полсвиста, Илья убивает его, говоря: «Не люблю я таких неверных слуг».

К сюжету о Соловье-разбойнике присоединен рассказ о поражении Ильей Муромцем Идолища со всеми характерными для данной былины подробностями: Илья Муромец узнает о бесчинствах Идолища в Киеве от встречного калики; переодевшись в платье последнего, Илья появляется в палатах князя Владимира; даются обычный гротескный портрет Идолища и изображение его прожорливости, насмешки над ним Ильи Муромца и убийство Идолища шляпой.

Объединением ряда подвигов Ильи Муромца усилен героический облик могучего русского богатыря. Одновременно подчеркивается его гуманизм, проявившийся в сцене с разбойниками.

О соотношении текстов данной редакции с устной традицией см. в статье, стр. 49—55; о вероятном происхождении редакции — там же.

16. История о славном и о храбром богатыре Илье Мурамце и о Соловье разбоинике. Печатается по рукописи Библиотеки Саратовского государственного университета, Шляпкина 480 (229 и 281). XVIII век. Местонахождение и шифр указаны В. И. Малышевым. Копия текста доставлена Л. А. Дмитриевым, им же описана рукопись. Публикуется впервые.

Рукопись представляет собою сборник в 4º, на 15 листах голубой бумаги, без водяных знаков. Скоропись XVIII века. Переплет бумажный. Сборник много читался, листы запачканы, края сильно обтрепались. Первый лист замаран черной краской. Кроме «Истории», которая занимает лл. 11—13, в сборнике имеются еще тексты духовного содержания. На некоторых листах записи, пробы пера, не относящиеся к датировке или владельцам текста.

Текст представляет собою копию. Об этом свидетельствуют искажения и пропуски: «И пустил калену стрелу под землею по колена стрела стала рвать в косую сажень» (строки 21—22); «Некуды мне деватися», вместо «Некуды мне девать» (строка 26); в слове «черни[го]вски» (строка 39) можно видеть пропуск надстрочного слога, пропуски слов (см. например, строки 7, 36).

———

Текст той же редакции, что и предыдущий, и почти тождествен ему. Кроме отмеченных выше искажений и пропусков, которых нет в тексте № 15, имеется несколько разночтений в отдельных словах, часть из них связана с разным произношением писцов:

№ 15 — № 16

и разерились — и разгорелись

И за нашу таковую вину — И за нашу вину

леса Брянские — леса Брынския

бесчестие великое — бещастие великое

громче таво — громчая тово

Илья Муромец снимаеть — Илья Муромец снимал

гнездо Соловынное — гнездо Соловеиное

князя уверили — князя утвердили

в количища платья — в колечищина платье

И увидел ево князь — И увидя ево князь

говорил такови речи — говорит такие речи

Да вот он каков — А вот он каков

17. История о славном и о храбром богатыре Илье Муромце и о Соловье разбоинике. Печатается по рукописи ГБЛ, ф. 218, № 695. Конец XVIII века. Копия текста сделана И. М. Кудрявцевым, им же составлено описание рукописи. Публикуется впервые.

Рукопись приобретена у Ф. Т. Куминского в 1956 году экспедицией ГБЛ в деревне Короваево, Городецкого района, Горьковской области. Она представляет собою сборник в 4º. Бумага с водяным знаком «1787», скоропись конца XVIII в. Переплет поврежден, осталась только верхняя крышка, деревянная, обтянутая кожей. Многие листы выпадают; судя по старой буквенной нумерации, некоторые листы утрачены. Содержание сборника нравоучительно-религиозное, есть апокрифические произведения. На верхней крышке переплета запись: «Сия книга Цветник деревни Рожкова крестьянина Петра Алексеева, сына его Офонасия Петровича Цветник. К сему к етому писму Лука Никифоров руку приложил». На л. 50 об. запись имени Луки Никифорова и перевернутая запись, повторяющая начало текста следующего, 51-го, листа. На л. 114 об.: «Потап Афанасьевич покорные слуга...» (дальше пожелание здоровья).

«История» занимает лл. 52—62 об. Писец почти всюду ставит ъ на конце и в середине слова. Очевидно, он не различал в написании ъ и ь, поэтому при издании ь и ъ поставлены согласно современной орфографии.

В тексте есть искажения, пропуски, он является копией. Об этом свидетельствует пропуск целой строки в описании разговора Ильи с князем киевским: «Которою дорогою ехал из Мурома?» — «На Чернигов град» (строки 83—84). Пропуск ясен из сравнения с другими родственными текстами: «...Которою дорогою ехал изь Мурома?» — «Я, государь, ехал изь Мурома на Чернигов град».

1 В рукописи «о князу».

2 В рукописи «рече».

3 В рукописи «обуды».

4 В рукописи «теборы».

5 В рукописи «отвезивпитес».

6 В рукописи «попалил».

7 В рукописи «измены».

8 В рукописи «вполсвистат засвистал».

9 В рукописи «колена».

10 В рукописи «нерядясь».

11 В рукописи «подвалы».

———

Текст краткой «черниговской» редакции, очень близкий к текстам №№ 15 и 16. Разночтения незначительны.

18. [История об Илье Муромце]. Печатается по рукописи ГБЛ, Шибанова 186. По новой нумерации библиотеки: ф. 344. Конец XVIII века. Впервые опубликована: В. В. Митрофанова. К вопросу о редакциях былин в старинных русских записях. Сб. «Русский фольклор», II, М. — Л., 1957, стр. 311—312.

Рукопись в 4º, на 131 листе белой бумаги, писана одним почерком, на лл. 129 и 130 водяной знак «1789», на л. 131 — «РСФ». Переплет картонный, оклеенный бумагой, с холщевым корешком. Содержание сборника повествовательное, историческое, в нем помещены: «Повесть о нашествии Батыя» (лл. 1—1 об.), «Повесть о Мамаевом побоище» (лл. 1 об. — 26 об.), «История о разорении Иерусалима» (лл. 26 об. — 86 об.), «Повесть о пленении Царьграда» (лл. 87—129). Очевидно, повествование об Илье Муромце воспринималось составителем сборника как историческое произведение. Статьи писаны одним почерком. На л. 86 об. имеется запись: «двор потешен». В сборнике много рисованных красками картинок.

Отрывок занимает лл. 130—131; четкая скоропись конца XVIII века. Прежде, очевидно, в этом сборнике был полный текст, но листы с началом «Истории» вырваны. Думать так позволяет то, что переплетение утеряло плотность, листы свободно болтаются на нитках. Перед текстом красками нарисована картинка, изображающая столкновение с Идолищем, в конце фигура человека с палкой и подпись: «Каличище прохожее». Текст является копией, так как в рукописи встречаются искажения, которые могли возникнуть при неоднократной переписке (см. примечания 4 и 6).

1 В рукописи «взяз».

2 В рукописи было написано «ударил», потом «дарил» взято в скобки и сверху тем же почерком написано «бил».

3 В рукописи «непримаешся».

4 В рукописи «сво».

5 В слове «количище» слог «чи» дописан сверху тем же почерком.

6 Вместо слов «только, что ты» в рукописи написано «тожы».

———

Отрывок текста, принадлежащего к «черниговской» группе пересказов былин об Илье Муромце.

Отрывок очень близок, почти тождествен соответствующим частям текстов №№ 15 и 16. Отклонения незначительны, состоят, кроме отмеченных выше искажений при переписывании, в замене, перестановке или пропусках отдельных слов. Приводим некоторые из разночтений (отмечая их курсивом), за исключением орфографических отличий.

№ 15

...разбоиническии свист и оглушыл богатирей, что упали. И за то ево вьзяль за ноги, ударил и ушыб до смерты, и выкинул в окошко, сказал: «Не люблю я таких неверных слуг».

№ 18

Разбоиничеи свист поглушил богатырей, то упали на пол. За то ево Илья Муромец взял за ноги, ударил о пол и убил до смерти, и выбросил за окошко, и сказал: «Не люблю я етих неверных слуг».

№ 15

...а нине ты на меня такова колеку и напускаеш, как на некова неприятеля, а тоб ты не ведаеш, что в главном городе Киеве великая безгодушка учинилась. Приехал невернои силнои богатир Идолища нечистивои, голова у нево с пивнои котел, в плечах сажень, промеж бровами пядь, промежь ушеи колена ст[р]ела.

№ 18

А ныне ты на меня, на такову колику, напускаеш, как на не котораго непримаешся. А того ты не ведаеш, что во славном городе Киеве учинилася безгодушка. Приехал невернои силнои богатырь, голова у него с пивной котел, в плечах коса сажень, промеш бровми 5 четвертей, промеш ушми калена стрела.

№№ 15 и 16

Була у моево батюшки кобила обжирлива (обжерлива), обожралась и издохла.

№ 18

Была у моево батюшка кобыла обжорлива, обожралась, — кабылу лопнуло.

№№ 15 и 16

И за то князь Илью Муромца почтил великими похвалами и причел в силния могучия богатири.

№ 18

За то князь Илью Муромца почтил в славныя могучия богатыри

Сопоставления обнаруживают и более свободное отношение данного писца к оригиналу, и неправильное прочтение им отдельных мест, приведшее к искажениям.

19. История о славном и о храбром богатыре Илие Муромце и о славном разбоинеке. Печатается по рукописи ГИМ, Барсова 2400. Конец XVIII — начало XIX века. Впервые опубликована: Соколов, «Этнография», 1927, № 2, стр. 302—304. Рукопись описана: там же, стр. 301—302; номер ее указан старый (№ 9), под которым она в хранилище не значится. Несколько замечаний о тексте: там же, стр. 301—302; «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 103.

Рукопись представляет собою сборник из двух тетрадок в 8º, на 22 листах голубой и белой бумаги, написан разными почерками, в бумажном переплете. Тетрадь белой бумаги просто вложена в голубую, она без переплета. Содержание религиозного характера. На внутренней стороне нижней крышки обложки первой тетради имеются записи разными почерками: «Кондак великомученице... списал месеце генваря... 1817 года»; «Сия тетрать города Суждаля мещанина Вьюшкова». На последнем листе второй тетради: «Сия тетрать города Суждаля посацкого человека Ивана Иванова сына Вьюшкова, сегодня 1794 года, месяца февраля».

«История» занимает лл. 1—5, скоропись конца XVIII — начала XIX века, на голубой бумаге. От водяного знака видны только литеры: pro patria. Знаки с этими словами относятся к 1727 (Лихачев. Бумага, № 503) и к 1805 (Лихачев. Бумага, № 504) годам. За отсутствием других частей знака трудно решить, каким годом датировать бумагу, но, судя по записям и почерку, это скорее начало XIX века, чем XVIII век. Листы потрепаны. Текст отрывочен, но не из-за утраты листов, так как на листе осталось еще место, а на обороте л. 5 записана молитва Иоанну-воину. Почерк один, но очень неровный: то мелкий, то крупный, то с росчерками, то простой. Цвет чернил меняется. Текст является копией. Это подтверждается уже тем, что он не дописан, а имеются точно такие же, но полные тексты. Кроме того, есть путаница, повторения одних и тех же слов и зачеркивания (см., например, примечания 2, 4—6).

1 В рукописи «на ногаг».

2 После «до смерти» зачеркнуто «Илиа».

3 В рукописи «маншая».

4 «И копьи» повторено.

5 После «вам» в рукописи добавлены слова: «чтоб вам не принять» — и зачеркнуты.

6 «По чаре» повторено и повторенное зачеркнуто.

7 В рукописи «нен».

———

Текст № 19 восходит к тому же оригиналу, что и №№ 15—18, и почти тождествен с ними; обрывается на приезде Ильи Муромца в Киев. Небольшие пропуски, имеющиеся в каждом из текстов, и неясные, явно искаженные места легко заполняются и корректируются путем сопоставления этих текстов друг с другом. Например, в неясной фразе текста № 15 «...и вынимал ис колчана колену стрелу под землю» (строки 20—21) при сравнении с данным текстом обнаруживается пропуск (отмечен курсивом): «...и вынимал ис колчена колену стрелу, накладывает на тугои лук. И пустил калену стрелу под землю» (№ 9, строки 20—21). Сопоставление помогает восстановить правильное написание и в обоих текстах одной и той же дефектной фразы, см. в тексте № 15, строки 70—72, в тексте № 19, строки 68—69. Эта фраза в исходном тексте читалась явно так: «И мужья их, сильные богатыри, поехали против светоруского богатыря, кони у них добрые и копья вострые (или острые)».

Но имеются разночтения отдельных слов, исходное написание которых невозможно восстановить. Например:

№ 15 — № 19

и разерились у них сердца — разгорелись у них сердца

не видели — не видывали

етаво думать — етова делать

какои то человек — некоторой человек

И виехал — И выехал

к тои реке Смородине — к тои реке Смородиннои

не допуская — не допущает

сьпал з гнезда — свалился з гнезда

усмотрила — посмотрила

кнежецкии — княжески

В этих и им подобных случаях имеет место свободное замещение слова, бывшего в исходном тексте, другим, которое казалось писцу более удачным или было для него более привычным.

20. История о славном и о храбром богатыре Илье Муромце и о Соловье разбоинике. Печатается по лубочному листу, хранящемуся в ГПБ, собрание А. В. Олсуфьева, т. XIII, лл. 35—38. Первая половина XVIII века.

Лист лубка разрезан, и восемь картинок с текстом к ним наклеены по две на листах альбома. Они пронумерованы два раза, имеют номера: 2903—2910 и 2567—2574. На картинках изображены эпизоды: 1) родители Ильи благословляют его в путь; 2) разбойники просят у Ильи Муромца прощения; 3) Илья побивает рать басурманскую; 4) Илья сражает Соловья-разбойника, сидящего на дереве; 5) Илья убивает дочь Соловья, которая хотела пришибить его подворотней; 6) Соловей свистит в палате князя, а Илья накрыл шубой князя с княгиней; 7) встреча Ильи и Добрыни с каликой; 8) Илья убивает Идолище шляпой. Текст напечатан с надстрочными буквами и с титлами. В верхнем углу каждой картинки стоит порядковый номер (1—8). В настоящем издании деление текста на подписи под картинками отмечено цифрами.

Текст совпадает с опубликованным Д. А. Ровинским в кн. I «Русских народных картинок» (стр. 2—7) дословно и, очевидно, принадлежит к тому же «тиражу», т. е. оба текста печатались с одной доски. Несколько случаев различия в буквах (ь вместо ъ, например: «разгорелисъ» у Ровинского, «разгорелись» в Олсуфьевском лубке; я вместо конечного а в глаголах «ужаснулся», «поровнялса») объясняются, очевидно, неправильным перенесением букв с лубка или опечатками в книге Ровинского. Единственное, казалось бы, существенное различие — в конце подписи под 6-й картинкой — при рассмотрении лубка Олсуфьева тоже легко снимается. Описание расправы Ильи Муромца с Соловьем-разбойником в тексте Ровинского обрывается на словах «и за то ево Илья». В лубке Олсуфьева следующие за этим слова «взял за ноги, ударил о пол, и ушиб до смерти, и выкинул в окошко, сказал: „Не люблю я таких“» даны мелко, возле самой рамки. Последние же слова «неверных слуг», которыми заканчивается эпизод (см. в текстах №№ 15 и 16), должны были быть уже ниже рамки, но вместо них остались лишь следы краски. Вероятно, в руках Д. А. Ровинского был экземпляр лубка, на котором не отпечатались или смазаны краской последние строки, помещенные у самой рамки.

По определению Д. А. Ровинского, оригинал лубка был работы Ахметьевской фабрики, на меди, первой половины XVIII века.

———

С тем же текстом, но с другим делением его на подписи, некоторыми разночтениями в словах и изменениями деталей картинок Д. А. Ровинский указывает еще три более поздних издания лубочных листов. Последнее относится к XIX веку, оттиск с него находится в ГПБ. Сведения об этих изданиях и разночтения к тексту, опубликованному Д. А. Ровинским, приведены в его книге «Русские народные картинки» (кн. I, стр. 1—7). Там же есть сведения о других типах лубочных картинок об Илье Муромце (стр. 7—9). Из разночтений в позднейших лубках следует отметить замену последнего слова подписи к 6-й картинке — «Илья» (экземпляр Ровинского) словом «убил». Получилась законченная фраза: «и за то ево убил» — поправка последующего гравера.

В «Народных русских сказках» А. Н. Афанасьева напечатан родственный текст (т. III, Гослитиздат, 1940, № 308). В примечании (т. III, стр. 413) говорится, что текст перепечатан А. Н. Афанасьевым с лубочного издания. Сопоставление со всеми известными лубками показывает, однако, довольно значительные отклонения от них в лексике и фразеологии, заставляющие предполагать, что текст лубка был подправлен А. Н. Афанасьевым.

К рукописным текстам №№ 15—19 текст лубка Олсуфьева очень близок, почти совпадает с ними, особенно с текстом № 15. Разночтения наблюдаются только в нескольких словах:

№ 15 — № 20

бесчестие — бесщастие

прибить — пришибить

привезь — привел

21. Исътория о славном и храбром багатыре Илье Муромце и о Соловье разъбоинике. Печатается по рукописи ГПБ, Титова 4155. Конец XVIII века. Текст обнаружен В. И. Малышевым. Публикуется впервые.

Рукопись представляет собою сборник в 8º, на 29 листах белой бумаги, переплет старый, из тонкого картона, почерк один, четкая, крупная скоропись. Бумага, судя по водяным знакам, 80-х годов XVIII века. На листах можно обнаружить разрозненные цифры «1788». Кроме «Исътории», в сборнике «Съкаска о силе царевиче и о Ивашке белои рубащке» (лл. 1—17 об.). На листах с текстами записей нет, но на первом (ненумерованном) листе запись: «Ис книг Петра Семенова сына Меркурьева». Это повторено еще два раза другим почерком, при первом повторе написано «Меркуева», при втором — «Меркурьева». На обороте этого листа и обороте л. 29 пробы пера, начало письма, даты: «1827 года, генваря 10 дня 1836»; «Декабря 15 дня»; «1825-го». Угол л. 25 оборван.

«Исътория» занимает лл. 18—29. В тексте части его отделены чертами, подведенными после слов: «не проливаи крови христианския напрасно» (строка 11), «не отъваждесь етова думать» (строка 27), «...и ведет во град Чернигов» (строка 38), «отъпустиша его в путь съвои» (строка 44), «что овъсянои съноп» (строка 60), «и ушиб до смерти» (строка 79), «и за то ево Илья...» (строка 97), «что ты ево в едакои печали осътавил» (строки 110—111). К особенностям написания можно отнести двойное начертание букв ь и ъ.

1 В рукописи повторено с «ъ» после «с».

2 Вместо буквы ш написано щ.

3 В рукописи «бурурманское».

4 В рукописи «роторова».

5 Отсутствует описание расправы Ильи с Соловьем.

6 В рукописи «принесни».

7 В рукописи «несни».

———

Текст несомненно списан с лубочного издания, о чем свидетельствует, во-первых, указанное выше деление текста, совпадающее (за исключением одной лишней черты) с подписями под картинками в Олсуфьевском лубке, во-вторых, незавершенность описания расправы Ильи Муромца с Соловьем-разбойником. Это наблюдается как раз в лубочных изданиях (см. об этом в комментарии к тексту № 19), тогда как в рукописных текстах описание расправы дается в законченном виде. В данном тексте описание обрывается на начальных словах «И за то ево Илья», так же, как у Ровинского. Следовательно, оригиналом текста был список с лубка, аналогичного экземпляру, опубликованному Ровинским.

22. Скаска о славном и храбром багатыре Илье Муромце и Соловье разбоинике. Печатается по рукописи, найденной в 1956 году В. С. Бахтиным в деревне Космозеро, Заонежского района, Карельской АССР, и подаренной им А. М. Астаховой. Начало XIX века. Рукопись была обнаружена в доме потомков известного сказителя былин конца XIX века, И. А. Касьянова. Публикуется впервые.

Рукопись представляет собою тетрадь в 4º, на 4 листах голубой бумаги. Обложкой тетради служит лист белой бумаги, на которой написано: «Его высокоблагородию господину городничему Митрию Левовоньтьевичю Бартеневу смета казеным мучным трем анъбарам», и далее следует содержание сметы. Карандашом на обложке несколько раз написано «1847». Кроме «Скаски» в тетради и отрывка молитвы на обложке, других текстов нет. Записей тоже нет.

Половину каждого листа занимает картинка, срисованная с лубка. Картинки похожи на те, что хранятся в собрании Олсуфьева, т. XIII, лл. 35—38 (ГПБ). По верхнему краю листов идут надписи карандашом, печатными буквами о содержании картинок: «Илья Муромец благословленья просит»; «Илья Муромец бьет разбойников»; «Илья Муромец побивает войско»; «Илья Муромец убил Соловья»; «Заколол Соловья дочь»; «Соловей свистит во весь свиск»; «3 богатыря». Над последней картинкой надписи нет. Вторую половину листа занимает текст, который скопирован, как и картинки, с лубочного издания, в нем встречаются титлы, надстрочные буквы, ѧ и оу. Распределен текст под картинками неточно: окончание подписи под одну картинку переходит под другую (начало подписи обозначено нами цифрами в квадратных скобках). На лл. 3 и 4 просматриваются части водяного знака «1820» и «В М».

В тексте имеется ряд искажений, вследствие которых отдельные слова приобретают новый смысл: «топоры разбоиничеи» вместо «таборы» (строка 14); «ильберскаго» вместо «киберскаго» (строка 31), «апять» вместо «пядь» (строка 107); «„...я бы и с тем стычку дал давал!“ — „Он каков!“», вместо «„...я бы и с тем стычку дал“. — „Да вот он каков“» (строка 121—122). Мы сохраняем те искажения, в которых можно видеть переосмысление, а также те, которые не затемняют смысла.

1 В рукописи «сиделел».

2 В рукописи «оцту».

3 В рукописи «01».

4 После «Чернигов» в рукописи стоит слово «князъ», обведенное кружком.

5 В рукописи «из драда».

6 В рукописи «стчестию».

7 В рукописи «полаполать».

8 В рукописи «Влеша».

9 В рукописи «уверим».

10 Отсутствует описание расправы с Соловьем.

11 В рукописи «холопа».

12 После «он» добавлено «но» и обведено кружком.

———

Текст, как и предшествующий (№ 21), списан с такого экземпляра лубка, в котором, как в тексте Ровинского, описание расправы с Соловьем-разбойником обрывается на словах: «За то ево [И]лья».

Отклонений от других лубочных текстов, помимо искажений, только два: в строках 62—63 «на тех окнах смотрели разбоиничьи три дочери» (обычно: «в те окна смотрели») и в строках 104—105 — «безгодушка учинилас беда» (вставлено, очевидно, для усиления слово «беда»).

23. Илья Муромец. Печатается по рукописи ГБЛ, ф. 218, № 694. 2. Конец XVIII века. Рукопись поступила из Юрьевецкого краеведческого музея Ивановской области. Текст обнаружен и копия снята И. М. Кудрявцевым, им же описана рукопись. Публикуется впервые.

Рукопись представляет собою часть сборника, состоит из двух тетрадей, отдельно пронумерованных, 20+20 листов, писанных несколькими почерками. Текст «Ильи Муромца» — в конце второй тетради (лл. 19 об. — 20 об.).

Остальной состав рукописи: первая тетрадь — поучения нравственно-религиозного и эсхатологического характера (лл. 1—14 об.); текст прошения крестьянина дер. Комарово Михаила Петрова в волостное правление о невыполнении Андреем Павлов свадебного договора (л. 15—15 об.); текст письма матроса из Кронштадта к матери (лл. 16—17 об.); донесение Г. А. Потемкина Екатерине II о взятии Очакова (лл. 17 об. — 20 об.). Вторая тетрадь — конец донесения Потемкина (л. 1); повесть о старике, захотевшем понравиться молодой, — стихотворная редакция (л. 1); выписи Департамента уделов (лл. 2—17); о мучениях грешника и радостях угодников после смерти (лл. 17—19).

Текст «Ильи Муромца» отрывочен, но не из-за утраты листов: в сборнике уже списан отрывок. Почерк — скоропись конца XVIII века. Тем же почерком написано еще несколько статей. Текст делится горизонтальными чертами: 1) после слов «и ушиб до смерти» и 2) «ой ты гои еси, киевс[к]ии князь».

1 В рукописи «вытить».

2 «ста».

3 В рукописи «...сопротивинка».

———

Текст краткой «черниговской» редакции, утерявший всю первую половину «Истории» (начинается с середины сцены у дома Соловья-разбойника) и самый конец: обрывается при передаче сюжета об Идолище поганом на приглашении князем к себе в палаты Ильи Муромца, пришедшего под видом калики. Сцены столкновения Ильи с Идолищем нет. Но сохранившаяся часть очень точно и без искажений воспроизводит традиционную композицию текстов краткого типа «черниговской» версии. Отличается от них только в изображении расправы Ильи Муромца с Соловьем-разбойником: о ней сказано коротко (ср. с более подробным описанием в текстах №№ 15, 16, 18, 19), но законченно — в отличие от лубочного Олсуфьевского и с ним связанных (тексты №№ 20, 21, 22).

24. [История об Илье Муромце]. Печатается по рукописи Библиотеки Саратовского государственного университета, Мальцева 1260. Вторая половина XVIII века. Копия текста для настоящего издания сделана Л. А. Дмитриевым, им же описана рукопись. Публикуется впервые.

Рукопись представляет собою сборник в пол-листа, на 27 листах, бумага без водяных знаков. Переплет картонный, мягкий; скоропись второй половины XVIII века. Кроме отрывка «Истории», рукопись содержит «Повесть о Царьграде» без начала (лл. 2—23).

Отрывок «Истории» занимает лл. 24—27. Текст является копией. Об этом свидетельствуют искажения, возникшие при переписывании: «И так поклонился Илье Муромцу против полат разбоинических, и гледят ево ра[з]боин[и]ка 3 дочери» (строки 34—35); плачет почему-то меньшая дочь, хотя ей кажется, что с добычею едет отец (строки 35—38).

1 В рукописи «спуспустить».

2 В рукописи «его».

———

Сохранившаяся часть текста начинается рассказом о бое под Черниговом. Относится к краткой «черниговской» редакции, но представляет новый, своеобразный вариант, отличающийся от всех предыдущих текстов той же редакции (№№ 15—22). Текст следует за традиционной композицией, сохранены и некоторые формулировки (см. строки 1—2, 15—17, 18—23 и др.). Но многие эпизоды пересказаны свободно, другими словами и распространены отдельными деталями (см., например, встречу Ильи Муромца в Чернигове — строки 7—14).

Совершенно явно стремление автора сделать повествование более выразительным. Силу басурманскую Илья Муромец побивает не только копьем, но и «палицею железною»; благодарные Илье Муромцу князь киберский и воевода черниговский «кланяются ему до лица земли»; Соловей свистит «во всю гортань разбоиническую»; когда Соловей падает на землю, Илья Муромец «берет ево за волосы»; зятья Соловья «учали ниско кланятся до сырой земли»; не поверя рассказу Ильи, князь Владимир говорит ему «со гневом яростию»; после указания, что оглушенные свистом богатыри упали, прибавлено: «не могли стоять»; в описание Идолища вносятся дополнительные детали, усиливающие его гротескный облик: он ест по быку «семилетному», пьет по котлу «пивоварному»; принесенного ему быка Идолище не просто «съел», а «сожрал».

Некоторые из внесенных в текст деталей идут от устной традиции: войдя в полату князя, Илья молится «по ученому»; Илье подносят куб зелена вина «в полтретья ведра»; богатырь ударяет Соловья не просто «о пол», а «о дубовои пол»; Илья сравнивает Идолище вместо обжорливой кобылы с «обжерчивой» собакой, которая «обожралась косьем», и прибавляет: «кобелищи тот здохнул!»

В то же время вносятся и некоторые слова и обороты более «высокого» стиля: «И тако востал Илья Муромец», «приносят моление с плачем», «чтоб вам от него не принять смертныя чаши».

В тексте наблюдается замена одних слов другими, синонимическими или близкими по смыслу: «наступать» вместо «напущать»; «победушка» вместо «безгодушка»; «раздражаеши» вместо «замаешь»; «поединок» вместо «стычка».

Следует отметить, что басурманская рать, побитая Ильей под Черниговом, дважды названа «татарами» — единственный случай в рукописных текстах с сюжетом «Илья Муромец и Соловей-разбойник».

Создается впечатление, что оригиналом данного текста был вольный пересказ лубочной версии сюжета о Соловье-разбойнике — явление, аналогичное тем побывальщинам, основанным на лубке, которые записывались изустно в XIX—XX веках.

Судя по необычной концовке (обычная: «Сеи истории конец»), писцу данного текста или писцу его оригинала, кроме содержания «черниговской» лубочной редакции, были известны еще и другие сюжеты устных былин или рукописных текстов об Илье Муромце.

25. Скаска о Илие Муромце и Соловее разбоинике. Печатается по рукописи ГИМ, Барсова 2421. 30-е годы XIX века. Впервые опубликована: Соколов, «Этнография», 1927, № 1—2, стр. 304—306. Рукопись описана: там же, стр. 304, указан старый номер 30, под которым рукопись в хранилище не значится. Краткие замечания о тексте: там же, стр. 304; «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 103.

Рукопись представляет собою сборник в 4º, на 26 листах белой бумаги, почерк один, переплета нет. Датируется по водяному знаку «1830» (л. 15). Многие листы полустерты. В сборнике помещены сказки: «Скаска о Иване царевиче и жар птице» (лл. 1—19 об.); «Еще скаска о слаткои... репе, и о глупом деревенском мужике Фадеюшке» (лл. 20—21) «Скаска о воре и о бурои корове» (лл. 21 об. — 23 об.).

«Скаска о Илие Муромце» занимает лл. 23 об. — 26 об. Л. 26, особенно оборот, полустерт, поэтому не все слова разобраны. Чтение последнего листа и восстановленные слова даны в соответствии с изданием Б. М. Соколова. Плохо разобранные Б. М. Соколовым вследствие дефектности рукописи строки в конце текста легко восстанавливаются путем сопоставления с аналогичными текстами. К особенностям начертания относится очень близкое начертание а и я и то, что писец не знает ь, везде на конце слов стоит ъ, в падежных окончаниях вместо ье, ья пишет ие, ия. Поэтому можно думать, что ъ появляется не в результате смешения с ь, но твердого произношения всех окончаний. Твердости в словах «Илья», «Соловья» писец избегает и ставит: «Илия», «Соловия». Текст можно считать копией уже потому, что есть подобные тексты XVIII века.

1 В рукописи «ва».

2 В рукописи «живых».

3 В рукописи «но».

———

Данный текст, как и текст № 19, не закончен. «Скаска» близка к текстам краткой «черниговской» редакции и несомненно восходит к общему оригиналу. Полностью повторяет композицию этих текстов, ряд мест совпадает текстуально (ср. самое начало, встречу Ильи Муромца с разбойниками, рассказ о поражении Соловья и ряд отдельных фраз).

Однако словесно многие места оформлены иначе. Иногда эпизод передан сокращеннее. Так, в передаче эпизода нападения разбойников отсутствуют их предварительные переговоры между собой о том, как бы им отнять «такого доброго коня» у проезжающего «незнаемого» человека (см. № 15, строки 14—18; № 16, строки 14—18). В данном же тексте сказано кратко: «И увидели разбоиники Илию Муромца. И начали напускат человек по 10 ти и по 20 ти». Другие эпизоды, наоборот, рассказаны более пространно, и это — чаще. Так, наказ родителей ехать прямо на Чернигов дополняется указанием на то, что под Черниговом «стоит войско босурманское, что и сметы нет» — явное перенесение из позднейшего эпизода приближения Ильи Муромца к Чернигову (см. текст № 16, строки 28—30). Перенесено также описание дороги к Соловью-разбойнику («и поехал на те грязи топучие, на мосты калиновые» и т. д.) в эпизод встречи с разбойниками. Рассказ о чествовании Ильи Муромца в Чернигове дополняется деталью: «подарили его драгоценными дарами». Словесно несколько иначе дана сцена встречи Ильи Муромца с Соловьем-разбойником:

№ 19

И Соловеи разбоиник послышал себе кончину и безчастие великое, не допущал Илию Муромца за 20 верст, засвистал своим свистом разбоиническим крепко, на бага[ты]рское сердце не устрашил. И не допущает за 10 верст, засвистал громче того. И с тово свисту под Ыльею Муромцем конь то спотыкнулся. И приехал под самое гнездо, которое свито на двенадцати дубах. И Соловей разбоиник, на гнезде сидя, увидял светороскаго богатыря, и засвистал во весь свист разбоиничеи, и хотел Илию Муромца убить до смерти.

№ 25

И услышал Соловеи разбоиник Илию Муромца, и, не допуская его за 30 верст, засвистал во вес свист разбоинически, и хотел его убит до смерти. Но Илия не испугался и поехал на то самое гнездо, которое было свито на 12-и дубах. И, не допущая еще за 10 верст, засвистал в полсвиста, от чего под Илеею Муромцем кон спотыкнулся. Но Илия не испугался сего свисту, подъехал под самое то гнездо Соловино, которое было свито на 12-ти дубах. И увидел Соловеи разбоиник Илию Муромца, и узнал себе кончину и нещастие великое, и засвистал во вес свист разбоиничии, и хотел его убит до смерти.

В стиле пересказа заметно приближение к более свободной, непринужденной стилевой манере сказки, к сказочным интонациям, что соответствует и самому наименованию рассказа «скаской». Ср., например, следующие места:

№ 15

И приходит ко отцу своему и к матери, и стал у них просить благословения: «Государы батюшка и матушка, отпустите меня в славнои град Киев...

№ 25

И приехал ко отцу своему и к матери, и стал у них просит благословении, и стал говорит: «Милостивои мои государ батюшко, Иван Тимофеевич, дажд мне благословение в Киев град...

№ 15

И, усмехнувшись, сказал...

№ 25

Смотря на них, разбоиников, Илия Муромец, усмехнувшис, сказал...

№ 15

И поехал в путь свои к с[л]авному граду Киеву...

№ 25

И так поехал Илия Муромец в пут свои благополучно прямо на Чернигов град.

№ 15

Илья Муромец береть Соловья разбоиника и привязал ево крепко к стремени булатному, и поехал к славному городу Киеву. И на пути стоять палати Соловья разбоиника.

№ 25

Илия Муромец, възяв Соловия разбоиника, привезал к стремени булатному и поехал тою дорогою, где был дом Соловия разбоиника. И подъежает недалеко к дому Соловиному.

Таким образом, данный текст показывает отход от эпического характера ранних пересказов и переход к сказке.

В сцене с дочерьми Соловья-разбойника наблюдаются отступления в деталях: бо́льшая и меньшая дочери меняются ролями, ошибается не меньшая, а бо́льшая дочь.

26. [История об Илье Муромце, Соловье разбоинике и Идолище]. Печатается по рукописи ГБЛ, 5915. Середина XVIII века. По новой нумерации ГБЛ — ф. № 92, С. О. Долгого, под тем же номером. Впервые опубликована: Майков, стр. 34—45. Рукопись описана: там же, стр. 3. Вторично текст напечатан по рукописи: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 11—24. Упомянут: Ровинский, кн. IV, стр. 4; Пыпин. Очерк, стр. 295. Текст изучался: Майков, стр. 8—9; Тихонравов, стр. 10—11 (Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 76); Миллер. Очерки, I, стр. 393—394; III, стр. 93—96; Лобода, стр. 36, 42—43; Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 102; Русск. нар. поэтич. творчество, II, кн. 1, стр. 156; Астахова. Илья Муромец, стр. 517—518.

Рукопись представляет собою тетрадь в 4º, на 22 листах белой бумаги, без переплета; скоропись одного почерка. Нумерация начинается с л. 7, последний лист — 28-й, первые листы утрачены. Тетрадь является частью сборника № 536 (старый номер 82) из собрания И. Е. Забелина, хранящегося в ГИМ. Кроме повествования об Илье Муромце, других текстов в тетради нет. Судя по водяным знакам, среди которых имеются литеры АГФБ, бумага в сборнике — 50-х годов XVIII века (Тромонин, № 1036). Отдельные слова и фразы писаны киноварью. Описания дороги прямоезжей, описание калики и Идолища выделены писцом как стихотворные фрагменты, что сохранено в настоящем издании. В двух случаях концы стихов были писцом обозначены двумя точками (:), в настоящем издании точки заменены вертикальными черточками. Но иногда писец пытался делить на строки прозаический текст. В этих случаях расположение строк писца не сохраняется. Заглавия и начала текста нет из-за утраты начальных листов тетради. Восстановить отсутствующее начало невозможно, так как сходных текстов нет. Заглавие дано нами условно, в соответствии с концовкой текста: «И сеи истории конец».

В некоторых местах мысль писца забегала вперед, и он писал не то, что было в оригинале, но тогда заключал лишнее слово в скобки. Например, в предложении «и никому коня не приказывает, и к яслем не привязывает» (строки 127—128) писец сначала написал не «к яслем», а «к коновязи», но взял слово в скобки. В предложении «А ежели сему не изволите веры понять» (строка 219), слово «веры» написано до слов «не изволите» и поставлено в скобки. В предложении «А Илья выбрал креслы, что ни лутчия» (строка 189—190) писец написал сначала вместо «креслы» — «место» и взял слово в скобки. Все эти примеры говорят не только о внимательности писца, но и о том, что он списывал с готового оригинала, так как только при внимательном списывании он мог сразу заметить ошибку и исправить ее, заключая неверное слово в скобки, а не надписывая исправление над строкой.

1 После «князя» заключено в скобки «Владимира».

2 Написано тем же почерком над строкой.

3 Вписано на полях тем же почерком и чернилами.

4 После «не приказывает» добавлено и заключено в скобки «и х коновязи».

5 После «выбрал» добавлено и заключено в скобки «место».

6 После «сему» добавлено «веры» и заключено в скобки

7 Написано над строкой тем же почерком.

8 В рукописи «белокакаменныя».

———

Текст разрабатывает сюжет в плане «черниговской» версии, но представляет, в отличие от всех предыдущих текстов (№№ 15—24), иную, распространенную, редакцию. Является характерным образцом пересказа былины, подвергшегося значительной литературной обработке писцом-книжником в характерном для повествовательной литературы XVIII века стиле. Сохраняет вместе с тем в ряде мест стихотворный былинный склад и былинную фразеологию. Подробнее об этом см. в статье (стр. 26, 55—59), там же — о соотношении данного текста с краткой «черниговской» редакцией и вероятном характере исходного текста обеих редакций.

Текст содержит некоторые мотивы, свойственные устной былинной традиции, но не нашедшие отражения в других рукописных текстах. Так, богатыри Алеша Попович и Добрыня Никитич наделены каждый традиционной для них в былинном эпосе характеристикой: Алеша Попович спрашивает Илью Муромца, кто он и откуда приехал, «неочестливо», и Илья его бранит; Добрыня спрашивает о том же «очесливо», и Илья Муромец тогда отвечает ему. Изображено столкновение Ильи Муромца с придворными богатырями (утеснение их на скамье), привоз зятьями Соловья-разбойника его «воровских пожиток». В последнем эпизоде наблюдается перекличка с текстом № 14.

За отсутствием начала, неизвестно, как переданы все эпизоды до встречи победителя Ильи Муромца князем киберским и воеводой черниговским. Но, очевидно, как и в других текстах «черниговской» группы, указано крестьянское происхождение Ильи Муромца, так как о нем говорит сам богатырь князю киберскому и воеводе черниговскому (строки 9—11).

27. [Алеша Попович и Тугарин Змеевич]. Отрывок. Рукопись не сохранилась. Печатается по фотокопии, опубликованной А. И. Станкевичем (стр. 33—34). Вторая половина XVII века. По той же фотокопии текст опубликован: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 59—60; Сперанский, стр. 516—517. Текст изучался: Станкевич, стр. 28—32 (перепечатано: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 88); Евгеньева. Язык былин, стр. 172—173; Евгеньева, стр. 178—179, 182. Отдельные замечания о тексте и упоминания: Лобода, стр. 34; Соколов, «Этнография» 1926, № 1—2, стр. 100—101; История литературы, II, ч. 2, стр. 182—183; Русск. нар. поэтич. творчество, I, стр. 126, 128, 417—418, 423—428.

Судя по описанию А. И. Станкевича и по фотокопии, рукопись представляла собою листок, вырванный из сборника или тетради. Местонахождение его неизвестно. Писан он скорописью XVII века, почерком, по сообщению А. И. Станкевича (стр. 29), сходным с некоторыми документами семейного архива Масловых, где он и был обнаружен в конце XIX века Ф. И. Масловым. Почерк размашистый, нечеткий, читать его трудно, поэтому в изданиях есть разночтения: ъ и ь писец пишет нечетко, поэтому при издании на конце слов поставлен ь согласно современной орфографии. А. И. Станкевич считал отрывок записанным «прямо со слов какого-либо певца былин, и записан, притом, чрезвычайно точно» (стр. 30). Н. С. Тихонравов при переиздании (Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 88) на основании наличия неправильных написаний и пропусков букв высказывает мнение, что отрывок является копией. Однако А. П. Евгеньева, специально исследовавшая язык текста отрывка, не соглашается с мнением Н. С. Тихонравова. Характер пропусков и ошибочных написаний, по словам А. П. Евгеньевой, — именно показатель того, что мы имеем дело с записью: «...они по своему характеру связываются с другими отклонениями от орфографии XVII в. Смешение „о“ и „а“ на письме в безударном и ударном положении — свидетельство того, что текст написан в области сильного аканья, так как при умеренном аканьи возможно смешение „о“ и „а“ только в безударном положении. Эта пестрота — показатель записи живого слышимого произведения: при копировании всегда неизбежны какая-то унификация и исправления, а этого совсем нет в масловском отрывке» (Евгеньева. Язык былин, стр. 172—173).

Наиболее убедительный аргумент Н. С. Тихонравова — указание на предполагаемую им описку в строке 15: «есть ли», вместо «еси ты». Предшествующее маленькое, видимо, слово вырвано; по предположению Н. С. Тихонравова, это и было слово — обращение «ой», так как однотипные обращения в тексте (см. строки 6, 9, 21) — «ой еси ты». Такого рода описка действительно может быть объяснена только неверным прочтением оригинала при стремлении точно следовать ему. Однако в испорченном месте вряд ли могло быть что-либо, кроме окончания слова киев[скои]. Поэтому аргумент Н. С. Тихонравова тоже сомнителен. В изустных записях, и в рукописных текстах, как указано А. П. Евгеньевой, встречается форма «ой есть», «ой есь». При крайне малом размере отрывка и отсутствии сходных текстов трудно все же решить вопрос окончательно.

———

Текст бесспорно отразил запись былины в том виде, как она бытовала устно. Сопоставление отрывка с устными вариантами см. в статье, стр. 15—17; там же — о значении его для истории эпоса.

28. Гистория о киевском богатыре Михаиле сыне Даниловиче двенатцати лет. Печатается по рукописи ГБЛ, 774. По новой нумерации ГБЛ: ф. 7, Амфилохия, № 69. Вторая половина XVIII века. Впервые опубликована: Веселовский, I, стр. 20—27; второй раз по рукописи Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 61—67. Рукопись описана: Веселовский, стр. 20. Текст изучался и упоминался: Веселовский, стр. 27—34; Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 67; Миллер. Очерки, I, стр. 422—426; Лобода, стр. 39—40; Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 101; Русск. нар. поэтич. творчество, I, стр. 341; Малышев, стр. 27, 28, 34, 63, 65, 69, 80.

Рукопись представляет собою тетрадь без переплета в 4º, на 11 листах. На лл. 3, 5, 9 водяной знак «АГ» (Тромонин, № 1056), а на лл. 1, 4, 8 — Тромонин, № 1037. Оба знака 1754 года. Текст писан скорописью второй половины XVIII века, одним почерком, аккуратно, на всех листах обведен в рамку. Заглавие писано перед текстом, а еще на первом ненумерованном листе в середине обведено в рамку с геометрическим орнаментом. Кроме «Гистории», в тетради других текстов нет. Текст полный, утраченных листов нет. А. Н. Веселовский указывал на близость текста к былинам, на хорошую сохранность стиха (стр. 27—28). Несмотря на это, текст является копией: в нем встречаются описки, говорящие о том, что писец не всегда разбирал отдельные места. Например: «И учел их побивать на все четыре стороны, и дограбился до добра сотка каменного, и тут полки клонил» (строки 121—123); А. М. Лобода также считал текст копией и доказывал это некоторыми описками: «апродметныя» вместо «опрометныя»; «служить верою и правдою и вочью неизменою» (Лобода, стр. 39). С этим мнением согласен и Б. М. Соколов («Этнография», 1926, № 1—2, стр. 101).

1 В рукописи «Ивановичь». — Т.

2 В публикации Веселовского исправлено на «первого», в сноске примечание: «черного, очевидно, ошибочно; сл. далее противуположение: (первого) — последнего». Тихонравов оставляет «чернаго» без оговорки, возможно считая написание переосмыслением. В настоящем издании сохраняется написание рукописи.

3 В рукописи «сыну». — Т.

4 В рукописи повторено.

5 Слог «во» в слове «взговорить» написан над строкой тем же почерком.

———

Публикуемый текст — единственная ранняя запись былины о Михаиле Даниловиче. Все остальные известные нам записи, насчитывающие 22 варианта, относятся к XIX—XX векам.

Относится к тем пересказам былин в рукописях XVII — начала XIX века, которые в наибольшей мере сохранили стиль и ритм былинного изложения. В тексте можно выделить целые стихотворные отрывки. Сравнительно немногие строки представляют переход стиха в прозу. Но Веселовский показал (стр. 28), что и в этих прозаических частях стих легко восстанавливается путем удаления некоторых слов, употребляемых в прозаической речи для связывания фраз: «тогда», «то», «с того» и т. п., а также некоторых ненужных повторений. Так, он приводит самое начало былины в стихотворном изложении:

Бысть во стольном городе во Киеве,

У великого князя Владимира

Было пирование почестное

На русские сильные богатыри.

Пьет, ест великий князь, тешится,

А над собою кручины не ведает

и т. д.

В этом отрывке Веселовский реконструировал первую строку по образцу былинных зачинов и удалил из второй слово «Всеславьевича». Остальные 4 стиха точно повторяют подлинник. Второй пример, приведенный Веселовским (слова, удаленные при реконструкции, выделены курсивом):

«Как побью я побоище

И поеду к стольному граду Киеву

К великому князю Владимиру,

Будет мне честь и хвала

От великого князя Владимира

И от своей братьи великая».

«...а как побью побоище и с того побоища поеду к столному граду Киеву к великому князю Владимеру Всеславьевичю киевскому, то будет мне честь и хвала. От великаго князя Владимера Всеславьевича киевского и от своеи братьи великая».

По такому способу восстанавливается стихотворная форма почти всего текста. Но во многих местах такая реконструкция и не нужна. Можно выделить ряд подлинно стихотворных фрагментов, подобных следующим:

И садился млад Михаило сын Даниловичь

На своего добраго коня наступчитова,

И поехал ис Киева града не воротами,

И скакал чрез ограду каменную,

И поехал к почестному мона́стырю,

Ко отцу своему Даниле Ивановичю

Просить от него прощения и благословения.

Или:

И говорят ему таково слово:

«Государь ты, дороднои доброи молодец!

Как тебя по имени зовут и по отечеству?

И даи ты нам сроку на три дни».

Или:

Что взговорит Илья Муромец:

«Гои еси, велики князь

Владимер Всеславьевичь киевскои,

Живу я у тебя тритцать три́ года,

А побоища такого не побивывал,

Что грозно побил побоище

Млад Михаила сын Даниловичь».

Сохранена также в тексте былинная фразеология и лексика, за редкими исключениями: «бысть», «хощет», «рече», «аз», «брате Михаиле», «сложил с себя железа с рук», «для пострижения в монашеский чин».

Все это заставляет предполагать, что оригинал текста возник как запись непосредственно услышанной или усвоенной из устной традиции былины, а самый текст явился очень точной его копией.

Для истории эпоса текст важен как свидетельство о существовании особой редакции сюжета. См. об этом в статье, стр. 18—19.

29. [Повесть о Сухане]. Печатается по рукописи, хранящейся в Архиве ИРЛИ. Вторая половина XVII века. Рукопись была найдена В. И. Малышевым в 1948 году в Ленинграде и подарена им ИРЛИ в 1956 году. Текст опубликован: Малышев, стр. 135—143. Рукопись описана и текст исследован: там же. Первое сообщение о тексте сделано В. И. Малышевым: Известия Академии наук СССР, Отделение литературы и языка, т. XIII, вып. 3, М. — Л., стр. 282—286. Текст напечатан с разделением его на стихи: там же, стр. 286—288.

Рукопись представляет собою тетрадь в 8º, на 12 листах белой бумаги, переплета нет. Почерк один, скоропись XVII века. Записи ни к датировке, ни к владельцам отношения не имеют. Текст начинается с заглавной разрисованной буквы, заглавия нет. Начало текста на л. 2, конец — на л. 10. Лл. 1, 11, 12 — чистые. На лл. 5, 6, 11 — части бумажного знака XVII века: голова шута с бубенцами в зубчатом воротнике. Некоторые слова в рукописи исправлены, очевидно, тем же писцом. Например: слово «молыл» исправлено из «молъви» (строка 19) — слово «лелеются» исправлено на «белеютца» (строка 30). См. свод поправок в описании рукописи (Малышев, стр. 130—133).

1 «Потехи» написано над строкой.

2 В рукописи «рена». — Мал.

3 В рукописи обозначение числа буквенное.

4 В рукописи «но». — Мал.

5 В рукописи «копе копейные».

6 В рукописи «о». — Мал.

7 В рукописи «быз».

8 В рукописи «телелеги». — Мал.

9 «И татаровям, и мурзам» вписано на полях.

10 Утрачен, очевидно, один лист рукописи.

11 В рукописи «прошенье».

———

Текст представляет литературную переработку былины о Сухане. Характер этой переработки и связь «Повести» с устной традицией внимательно исследованы В. И. Малышевым. См. краткое изложение его наблюдений и выводов в нашей статье, стр. 60.

30. [Повесть о Сухане]. Печатается по публикации В. И. Малышева (стр. 217—219). По сообщению Малышева (стр. 211—212), текст представляет собою копию, сделанную П. О. Морозовым в 1875 году с рукописи XVIII века (по датировке П. О. Морозова). Никаких палеографических данных о рукописи и о месте хранения ее П. О. Морозов не дает.

Копия П. О. Морозова почти буквально совпадает с текстом XVII века даже в описках (см.: Малышев, стр. 211). Имеются все же некоторые разночтения (см. там же, стр. 212). Изучение их наводит на мысль: не сделана ли П. О. Морозовым копия с той же рукописи, которая хранится в Архиве ИРЛИ, или с совершенно тождественного списка, поскольку все отклонения могли вполне возникнуть при неумелом прочтении списка XVII века? В том же случае, если в руках П. О. Морозова была рукопись уже с теми особенностями, которыми отмечен текст Морозова, то она была такой неисправной копией со списка XVII века или с их общего оригинала, как и предполагает В. И. Малышев (стр. 212).

Текст П. О. Морозова перепечатывается без изменений, за исключением деления на абзацы.

31. Сказание о седми руских богатырях. Печатается по рукописи ГПБ. O.XVII.57, Буслаева 92. Первая четверть XVIII века. Впервые с большими неточностями опубликовано: Н. И. Костомаров. Памятники старинной русской литературы, вып. 2. М., 1860, стр. 311—315. Повторно по рукописи опубликовано: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 47—53; Симони, стр. 49—55, описание, стр. 63—64. Приведено полностью, но в стихотворном виде: Киреевский, IV, стр. 23—38 (в сноске, параллельно былине об Илье Муромце и Идолище). Текст упоминался и исследовался: Киреевский, IV, стр. 22; О. Ф. Миллер. Илья Муромец и богатырство киевское. СПб., 1869, стр. 758—763; Барсов, стр. 8—11; Тихонравов, стр. 8 (перепечатано: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 74); Миллер. Очерки, II, стр. 128—130; Веселовский, стр. 357—374; Лобода, стр. 34—35 и 42; Сперанский, стр. 503—510; Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 99—100; Позднеев, стр. 136—140; 148—149; История литературы, II, ч. 2, стр. 183; Русск. нар. поэтич. творчество, I, стр. 425—430; Малышев, Труды ОДРЛ, стр. 387; Сперанский. Сказание, стр. 1—29.

Рукопись представляет собою сборник, описание его см. в комментарии к тексту № 2.

Сказание занимает лл. 233—245 об. Писано скорописью XVIII века. На л. 234 часть водяного знака, который виден и на других листах сборника и который датирует бумагу 1681 годом (Тромонин, № 545). Заглавие и первая буква текста писаны киноварью. Текст хорошей сохранности. Представляет собою копию. Об этом свидетельствует несколько случаев искажения и путаницы. Например: «Лутче нам тои срамоты великия, как случитца нам в чистом поле смерть недобрая» (строки 24—25). Имеется и пропуск таких букв, которые обычно в рукописях бывают надстрочными и при переписывании иногда пропускаются из-за неразборчивости почерка: «славны[и]»; «четверты[и]»; «и[з] града».

1 В рукописи «к вам».

2 После «пятои богатырь» в рукописи написано «Глапит».

3 Обозначение числа в рукописи буквенное.

4 В рукописи «слова» повторено.

5 В рукописи «бгагатырь».

———

Публикуемый текст — один из лучших вариантов «Сказания». Неясных и явно искаженных мест сравнительно немного. Сюжет развивается стройно, композиция четкая.

Как все тексты «Сказания», данный соединяет былинную фразеологию и некоторые народно-поэтические элементы с деловым языком XVII века. Специфические былинные языковые обороты в данном тексте встречаются чаще, чем в других (за исключением текста № 35), некоторые выдерживаются на всем протяжении текста: «что зговорят богатыри таково слово»; «и зговорит велики кънязь Владимир киевски»; «а сам говорить таково слово»; «и зговорят калики таково слово» и т. д. С другой стороны, встречаем: «Не пригоже вам меня покинуть»; «едут... прямых вестей проведать»; «есть ли отпуск из Царяграда богатырям»; «а таперво нам оставить во Цареграде нельзя!» (о Тугарине), «были мы, государь, без твоего ведома во Цареграде для твоих государевых недругов»; «еще есмы в правде устояли и царское все исполнили»; «отъезду никакого не учинить» и т. п.

Из былинных поэтических элементов довольно часто встречаются постоянные эпитеты: «стольный град Киев», «пированье почетное», «поле чистое», «добрый конь», «палицы булатные», «сильный богатырь», «збруя ратная», «служба верная». Вместе с тем порой вклинивается нетрадиционная для былин лексика. Например, во всем эпизоде с показом цареградских лошадей фигурируют именно лошади, а не кони, и в необычном сочетании «лошади богатырские» (см. строки 88—92).

Ближе всего народному эпосу те места, которые непосредственно заимствованы из былин: пир у князя Владимира (строки 1—3), диалог Ильи Муромца и Идолища (строки 71—74), битва с царьградскими богатырями (строки 112—116).

Данный текст — единственный, который начинается с традиционного в былинах пира. При этом отсутствие его во всех трех других, имеющих начало, текстах (№№ 32, 34, 35) заставляет предполагать в данном варианте привнесение книжника в целях усиления былинных элементов. Но пир «навоселнои» (повторяется в данном тексте в строке 56, встречается и в других текстах) — очевидное переосмысление былинного «и как будет пир на ве́селе». Обычное в эпосе платье «цветное» изменено на «светлое» (строка 40). То же объединение в языке народно-поэтических элементов с книжными видим и в эпизоде обращения Тугариновой матери к царице Елене и Елены к богатырям. Песенное «Не белая лебедь воскликала, восплачетца Тугаринова мать» сочетается с эпитетом царицы Елены — «благоверная» и с выражением «не нанесите на себя клятвы вечныя».

Речь «Сказания» ритмична, местами воспринимается как стихотворная, в особенности в первой части текста. Но весь текст представить в стихотворном виде, как это сделал П. А. Бессонов (Киреевский, IV, стр. 23—38), без значительной и порой насильственной реконструкции не удается.

32. Сказание о руских богатырех и о киевских и о цареградцких. Печатается по рукописи ГБЛ, 8779. Вторая половина XVII века. По новой нумерации рукопись фонда 178, с тем же номером. Впервые опубликовано: Пушкарев, стр. 365—370; Рукопись описана и текст исследован: там же, стр. 361—365. «Сказание» упомянуто: Малышев. Труды ОДРЛ, стр. 387; Малышев, стр. 84, 89.

Рукопись представляет собою сборник в 4º, на 81 листе белой разной бумаги+2 затрепанных неполных листка. Писан разными почерками на лл. 68—80. водяной знак XVII века — голова шута с бубенцами в зубчатом воротнике (Тромонин, № 385). Начальные и последние листы в тетрадях, составляющих сборник, утрачены. Переплет бумажный, сохранилась только верхняя крышка. Содержание сборника религиозное: жития, слова, проповеди. Из повествовательных произведений — «Сказание о Дракуле воеводе» (лл. 79—80 об.). Имеются записи: на обороте передней крышки переплета — «Копия с квитанции 1822-го года марта 25-го дня Череповского уезда ведомства Чуровского волосного правления Економическои вотчины, деревни Дроздова крестьянин Василеи Никифоров дал сию росписку»; л. 29 об. — «Сказание о Петре Во[ло]ском како писал похв[алу] христово возъкресение 1727 го году априля в 8 день Белозерского уезду Напорского стану Устегорскои волости в сельци... дворянин Василеи Ат...»; л. 42 об. — «Деревни Дроздова»; л. 57 об. — «Волостнои писарь Федор Николаев»; л. 65 об. — «Лука Григо[рьев] Чуровского волостного правления»; л. 71 об. — «Рубли, рубли, копеики. Волостная голова Емельян Данилов занел у мене серебром... Дражаишему моему Тимофею... Крестьянина деревни Дроздова»; л. 81 — «1821 го года апреля 24 дня Череповец... Иван Гаврилов, голова Сава Афанасьев руку приложил к сеи расписке вместо означенного крестьянина Тирка Николае[ва] голова Иван Гаврилов голова», дальше идет подпись за неграмотного. Есть также другие записи.

«Сказание» занимает лл. 71—79. Перед приведенным в нашем издании заглавием тем же почерком в строку написано: «Сказание о руских богатырех и о цареградцких». Оба заглавия не отделены от текста, вероятно, поэтому позже сверху другим почерком было написано: «Сказание о руских богатырях и о цареградских 2232». Листы, а особенно нижние углы, потрепаны. Текст является копией. Об этом свидетельствуют искажения, например: «Лутьчи нам самим тои соромоты, хотя нам случится недобрая смерть» (строки 19—20). В некоторых словах пропущена надстрочная буква, например: «киев[с]ким»; «ездя[т]», «а[ж]но»; есть также пропуск строки: см. строку 26.

1 В рукописи обозначение числа буквенное.

2 В рукописи «Постои».

3 «Идучи» написано над строкой тем же почерком.

4 Слог «ти» написан над строкой тем же почерком.

5 В рукописи «любо».

6 Слог «ни» написан над строкой тем же почерком.

7 «То» написано над строкой тем же почерком.

8 «Вы» написано над строкой тем же почерком.

9 В рукописи «полу».

10 «Есми» написано над строкой тем же почерком.

11 Слог «вал» написан над строкой тем же почерком.

12 В рукописи «отддаю». — П.

13 После «ево» зачеркнуто слово «збрую».

———

Основные характерные черты текста те же, что и в предшествующем. Вообще данный текст близок к № 31, но отдельные эпизоды пересказаны короче и словесно несколько иначе, хотя в них имеются некоторые текстуальные совпадения. Былинных поэтических особенностей и речевых оборотов несколько меньше. Это было отмечено и издателем текста Л. Н. Пушкаревым: «Язык нового списка суше и сдержаннее в красках по сравнению с Барсовским или даже Буслаевским списками» (Пушкарев, стр. 362—363). Во всяком случае, ясно, что оба восходят к единому источнику.

Основные отличия: отсутствует начальная картина пира. Текст открывается словами: «В столном граде Киеве говорит государь князь Владимер» (см. то же в текстах №№ 34 и 35). Такое начало, очевидно, и принадлежало исходному тексту. Отсутствует плач матери Тугарина с просьбой отпустить Тугарина, к богатырям сразу, без предварительной просьбы Тугариновой матери о заступничестве, обращается царица Елена. В сцене у царя Константина — заметная путаница: резкие слова в адрес царьградских богатырей говорит, как и в других текстах, Алеша Попович, и Залешанин дипломатически пытается предотвратить готовое возникнуть столкновение, но совет потерпеть и «унять сердце богатырское» говорят не богатыри Алеше Поповичу, а сам Алеша богатырям (строки 72—74, ср. с текстом № 31, строки 85—87).

Интересно наименование Добрыни — Добрыней Резановичем (строка 32), что заставляет вспомнить известное сообщение Никоновской летописи о гибели при Калке среди других богатырей Добрыни Рязанича Златого пояса. То же наименование встречается в текстах №№ 33 и 34. Наблюдается изменение имен богатырей: Белая Поляница вместо Белая Палица (переосмысление), Сулан вместо Сухман.

33. [Сказание о киевских богатырях]. Печатается по рукописи из собрания Ф. Ф. Мазурина 196, ЦГАДА, ф. 196, оп. 2, д. 315, ед. хр. Мазурин. Вторая половина XVII века. Рукопись обнаружена В. Н. Шумиловым. Впервые опубликована: Малышев, Труды ОДРЛ, стр. 388—390. Рукопись описана и текст исследован: там же.

Рукопись представляет собою столбец, склеенный из двух листов и небольшой подклейки. Столбец складывался, а не свертывался в трубочку. Сверху столбец оборван, начало текста поэтому отсутствует, писан скорописью двух почерков. Водяной знак — лев с мечом и веером на щите (80-е годы XVII века).

Текст является копией, о чем свидетельствуют некоторые пропуски и описки. В целом текст писан внимательно.

1 В рукописи обозначение числа буквенное.

2 В рукописи «воскликликнула».

3 В рукописи «вергую».

———

Сохранившаяся часть текста открывается эпизодом переодевания богатырей в платья калик. Во всем дальнейшем изложении текст близок к №№ 31 и 32, в отдельных подробностях соприкасаясь то с тем, то с другим. Так, эпизод выступления Алеши Поповича против Идола в палатах царя Константина передан правильно, как в тексте № 31, но с № 32 его сближает замена слова «такова» словом «таинова», несколько меняющая смысл речи богатырей. С текстом № 32 сближает данный текст включение оценки русскими богатырями царьградских коней (см. № 33, строки 47—48 и № 32, строка 81). Этой оценки в тексте № 31 нет.

Словесно и в мелких деталях каждый из текстов имеет свои особенности. Так, например, переодевшись в платья калик, богатыри палицы несут «под полами» (№ 31), «под гунями скурьятными» (№ 32), «под сумами скорлятными» (№ 33); в описании боя тоже имеются мелкие отличия:

№ 31

И скоро богатыри сьехались, и ударились копьями, вострыми концами; испробили на себе все доспехи крепкие.

№ 32

Скоро сьехалися и ударилися вострыми копьями, и доспехи крепкие проломалис.

№ 33

Скоро сьехалис, ударилис копьи вострыми, и доспехи поприломалис.

От обоих родственных текстов данный отличается своим концом: в нем отсутствует эпизод отпуска в Царьград Тугарина Змеевича, и рассказ заканчивается признанием силы Киевской Руси Тугарином. Концовки во всех текстах разные.

34. Сказание о киевских богатырех, како ходили во Царьград и како они побили цареградских богатыреи. Печатается по рукописи, принадлежавшей Институту мировой литературы им. А. М. Горького, ныне хранящейся в ИРЛИ, 1. 27.105. XVIII век. Впервые опубликовано: Позднеев, стр. 191—195. Рукопись описана: там же. Текст упоминался и исследовался: Позднеев, стр. 136—189; История литературы, II, ч. 2, стр. 183; Пушкарев, стр. 361; Малышев, Труды ОДРЛ, стр. 387.

Рукопись представляет собою сборник в 8º, на 118 листах белой разной бумаги с наклеенными картинками и заставками, почерки разные. Некоторые листы в сборнике утрачены. Переплета нет.

Содержание сборника смешанное. Из повествовательных произведений: «Сказание о петухе» (лл. 44—58), «Повесть о ерше» (лл. 58 об. — 73 об.), «Повесть о Азовском осадном сидении» (лл. 80—95 об.), «Повесть царя Соломона» (лл. 96—105). Судя по записям владельцев, сборник бытовал в Угличе — на л. 45 об. запись: «Сия книга града Углеча посацкаго человека». Запись угличского посадского человека есть на л. 79.

«Сказание» занимает лл. 105 об. — 118 об.; скоропись XVIII века. Первая буква заглавия и текста киноварные. Последняя страница полустерта, разбирается с трудом. На некоторых листах вырван нижний угол. Текст не закончен из-за утраты листа. Почерк довольно четкий. Писец ъ и ь пишет тоже четко, употребляет правильно. Но часто ь стоит в конце слов, оканчивающихся на м и л и в конце глагольных форм. Это проводится систематически. На конце слов, оканчивающихся на другую согласную, ь стоит только там, где он нужен. Поэтому появление ь после м и л и на конце глагольных форм можно признать отражением мягкого произношения писца, а не результатом смешения им ь и ъ. Мы сохраняем ь там, где он поставлен писцом, но при надстрочных согласных м и других ь ставим в скобки, так как графика текста своеобразна. С ь часто пишется также «Идол». Текст является копией с более древнего оригинала, в нем есть искажения и путаница, которые могли возникнуть при переписывании, пропусках и непонимании отдельных слов. Например: «И дають калики с себя свое платье с себя» (строка 34); «и не познаешь от Киева тем[ь] путемь, откуду еси приедешь» (строки 73—74); в некоторых словах пропущены буквы (строки 53, 89).

1 В рукописи обозначение числа буквенное.

2 Над словом «нам» другими чернилами надписано «им».

3 «Своимь» повторено.

———

Текст близок предшествующим (№№ 31—33), но имеет некоторые свои отличия в передаче отдельных эпизодов. Самое значительное — уговор богатырей, как держать себя в Царьграде («Бога для братия, ко царским[ь] речемь терпите» и т. д., строки 46—49), и предупреждение Залешенина о невоздержанности в своих речах Алеши Поповича («Всех у нас пуще говорить о чем[ь] ни есть Алешка Поповичь: что он пиян и трезв — единаки у нево речи, и он охочь за всех бранитися», строки 49—51). В предыдущих же текстах соответствующее место не совсем понятно — речь заходит о том, кто лучше всех говорит по-татарски, и оказывается, что лучше всех Алеша Попович: «...каков он пьян, таков и терезв, и всех он нас лутче бранитися» (№ 33, строки 13—14). Ясно, что в данном тексте это место более логично и более связано с последующим эпизодом в палатах царя Константина, когда Алеша «не стерпел» похвальбы Идола, и богатырям приходится сдерживать его: «Уими ты, Алекъсеи, свое сердце богатырское, малешенко на малои час потерпи» (строки 78—79).

В эпизоде упрашивания царицей Еленой русских богатырей не брать с собой Тугарина в данном тексте, как и в №№ 31 и 33, сперва выступает мать Тугарина, но сравнения ее с белой лебедью нет. Другие изменения: Алешу останавливают, когда он начинает грозить Идолу, не все богатыри, а Сухан; калика Никита «родом Карачевец» превращается в Никиту «роду королевского», богатырь Белая Палица, а в № 32 Белая Поляница — в богатыря Белую Пьяницу (в последних двух случаях видим своеобразное переосмысление); появляется польское слово «шкапа» (кляча).

Текст не имеет конца, обрывается на просьбе Ильи Муромца отпустить Тугарина. Следовательно, в тексте, очевидно, был эпизод о том, что князь отпускает Тугарина обратно в Царьград.

35. Сказание о кеевских богатырех, как ходили во Царьград и как побили цареградцких богатыреи, учинили себе честь. Печатается по рукописи ГИМ, Барсова 1463. Середина XVII века. Впервые опубликовано: Барсов, стр. 12—27. Перепечатано: Миллер, стр. 279—285; вторично по рукописи: Сперанский, стр. 506—515; затем: Симони, стр. 1—46, описание, стр. 56—62, Барсов, стр. 1—3. Текст упоминался и исследовался: Тихонравов, стр. 1—2 (перепечатано: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 69—70); М. Халанский. Великорусские былины Киевского цикла. Варшава, 1885, стр. 97—100; Миллер. Очерки, I, стр. 440—442; II, стр. 127—153; Веселовский, стр. 357—368; Лобода, стр. 32, 42; Сперанский, стр. 503—505; Соколов, «Этнография», 1926. № 1—2, стр. 99; Позднеев, стр. 135—152; История литературы, II, ч. 2, стр. 183; Евгеньева. Сказание, стр. 108—128; Труды ОДРЛ, VI, стр. 178—188; Русск. нар. поэтич. творчество, I, стр. 417, 423, 425—430; Пушкарев, стр. 361; Малышев, стр. 79; Малышев, Труды ОДРЛ, стр. 387; Евгеньева. Язык былин, стр. 168—170; Сперанский. Сказание, стр. 1—29.

Рукопись представляет собою сборник в 8º, на 268 листах белой пожелтевшей бумаги. При нумерации один лист пропущен, поэтому последний лист помечен 267-м. Переплет деревянный, обтянутый кожей, с оборванной застежкой. Сохранилась старая нумерация, первый лист вырван до нанесения нумерации цифрами. Писан разными почерками XVII века. Заглавия статей не выделяются, поэтому все писано как бы в один текст. Содержание сборника смешанное, из повествовательных произведений в нем: «Хождение Трифона Коробейникова в Святую Землю» (лл. 1—97 об.), «Слово о Дмитрие купце и о мудрых словесах сына его Борзосмысла» (лл. 121 об. — 140 об.), «Повесть о сильном богатыре Самсоне» (лл. 141—155). На лл. 15—29 запись: «Книга турчасовца посадского человека... Иванова сына Заменева подписал своею рукою 1714 году августа 11-го дня» (обозначение чисел буквенное); на л. 140 об. — «сия книга зовомая Турчасовца». Читателями и владельцами сборник, очевидно, назывался «странник»: на л. 200 запись — «Сия книга глаголемая странник»; на л. 200 об. — «Сия книга глаголемая странник, а в нем есть всякии повести хорошии...».

«Сказание» занимает лл. 98—121 об., написано четкой, ясной скорописью, которая местами от времени стерлась, особенно в углах, где листали. Углы некоторых листов оборваны, подклеены новой бумагой, и буквы заклеенных слов дописаны на наклейках новыми чернилами. Некоторые слова вписаны или исправлены другими чернилами. В публикации К. П. Симони слова, восстановленные другими чернилами, взяты в скобки, а пропуски отмечены многоточием. В настоящем издании слова, восстановленные другими чернилами, заключены в круглые скобки, чтобы отличить их от восстановленных нами на месте пропусков в рукописи. В круглые скобки взяты не только слова, вписанные на подклеенных углах, но и те, которые обведены по старому письму, причем часто невозможно установить, сохраняется ли здесь прежнее написание или сделаны поправки. На лл. 104, 109—112, 118, 119, 121, 124 части водяного знака, похожие на знаки Тромонина, №№ 1161, 1139, 1176, 1145, 1164, 1149, 1222, которые изображают кувшинчик с полумесяцем и датируются 1636—1638 годами. Текст представляет собою копию. Об этом свидетельствуют неясность в ответе Тугарина князю (строки 221—223, ср. в тексте № 33 строки 105—107), некоторые искажения, например: «бьют челом в столе» (примечание 2), «а станете лодцев кеевских» (строка 106), «шубы подасамиты» (строки 215—216). Мнение о том, что текст является копией, высказывалось Вс. Миллером (Очерки, II, стр. 128) и А. М. Лободой (стр. 32).

Писец ъ и ь обозначает одинаково знаком, похожим на ь. Е. В. Барсов и К. П. Симони раскрывали его в строке как ь. Но, так как нет уверенности, что это всегда обозначает мягкость согласных, а не является результатом смешения писцом начертания ъ и ь, мы в издании на конце слова ставим ь согласно правилам современной орфографии. В середине слова сохраняем написание писца, раскрывая ь как ь. По сравнению с изданием Симони в нашей публикации есть и другие разночтения.

1 В рукописи обозначение числа буквенное.

2 После «челом» написано «в столе».

3 «5 — богатырь» написано на полях, число буквой и «богатырь» под титлом. Написано другими чернилами, но очень похожим почерком напротив строки, которая начинается с «ша Поповичь».

4 В рукописи «Царюграда».

5 В рукописи «мих».

6 В рукописи «вязолотая», слог «ло» вписан сверху.

7 В рукописи «свои».

8 Добавлено и заключено в скобки «и каков он ро».

9 Добавлено сверху другими чернилами.

10 Здесь, очевидно, пропуск слова.

11 Добавлено «им».

12 В рукописи «бгадатыря».

13 В рукописи «на».

14 В рукописи «боягатыре».

15 «Цареградцких богатыреи было» вписано на полях.

———

Текст — самый ранний из дошедших до нас списков «Сказания» о походе киевских богатырей в Царьград. Выделяется как самый подробный. Все эпизоды и описания значительно более развернуты: перечисление богатырей сопровождается описанием одежды некоторых из них; отъезд богатырей дополняется обстоятельным изображением их снаряжения; вдвое длиннее изложен разговор богатырей после выезда в поле (в текстах №№ 31 и 32 он занимает всего по 3 строки, в № 34 — 5 строк, в данном тексте — 11); в эпизоде встречи с каликами подробно описаны их одежда и оружие; только в данном тексте дан гротескный портрет Идола (строки 84—86), традиционный в былинах об Илье Муромце и Идолище; более подробно изображено и столкновение Алеши Поповича и Идола (строки 104—114); подробнее также рассказывается о захвате русскими богатырями царьградских коней и битве — в ее описание включено изображение испуга Идола и Тугарина (строки 165—171) и т. д.

Это расширение текста произошло, с одной стороны, за счет включения описаний, или непосредственно перенесенных из былин (седлание коней, образ Идола, детали боя — строки 28—32; 84—86; 175—176, заклинание Тугарина не ходить на Русь), или сделанных в подражание эпосу (см. обе битвы с татарами — строки 160—165 и 171—177), с другой стороны, ряд деталей заимствован из книжных источников: например речи Тугарина и Идола перед битвой (см.: Позднеев, стр. 174—175).

Стремление к распространенному изложению привело к нечеткому построению самого начала, где имеются повторения.

Своеобразная деталь данного текста, которой нет в других (встретившиеся русским богатырям калики — это цареградские богатыри), никак не меняет содержание эпизода и, очевидно, случайна.

Сопоставление данного текста с четырьмя другими (наст. изд., №№ 31—34), между собою очень близкими, ставит вопрос о типе исходного текста: был ли он подобен Барсовскому и более краткие возникли путем его сокращения или, наоборот, Барсовский возник на основе краткой редакции. Мысль о последнем случае была высказана А. В. Позднеевым, который рассматривал Барсовский вариант как «вторичную капитальную переработку „Сказания“, произведенную рукой книжника, знающего повествовательную литературу Московской Руси» (Позднеев, стр. 174). Судя по характеру дополнительных деталей этого варианта по сравнению с другими текстами, нам такой путь движения сюжета «Сказания» кажется наиболее вероятным.

Концовка текста — «Богатырское слово» — очевидно, испорченное «Богатырям слава» (см. № 32), как уже было указано Л. Н. Пушкаревым (стр. 362).

36. Сказание о трех богатырех земли светоруские — о Илье Муромце, о Иване Потоке, о Олеше Поповиче. Печатается по рукописи ГБЛ, Овчинникова 522. Вторая половина XVIII века. Впервые опубликовано: А. П. Евгеньева, Труды ОДРЛ, XIII, стр. 486—491. Рукопись описана и текст исследован: там же.

Рукопись представляет собою сборник в 4º, на 166 листах белой бумаги. Верхние углы лл. 165 и 166 оборваны. Сборник писан полууставом. Переплет картонный, оклеенный холстом. Бумага, судя по водяным знакам, разная, но по почерку, внешнему оформлению заглавий и статей сборник производит впечатление единого, а не составного.

Содержание сборника повествовательное. На лл. 1—44 — «Сказание» о Бове королевиче, в конце текста запись: «Списано, конца не сыскано», дальше мелко: «Сие списано, чидеса, а сии [неразб.]». На лл. 45—51 об. — повесть и сказание о «индеиском царстве». На лл. 51 об. — 87 об. — «Сказание о зверех сильных», после текста — приписка мелко внизу, теми же почерком и чернилами: «Списано от типографии философскои Матфея мудрости 7766 [обозначение числа буквенное] года»; еще ниже запись: «Ерофеев 1766 года» — теми же чернилами, но скорописью. Очевидно, в буквенной записи года писец допустил ошибку, а следовало написать тот же 1766 год. Записанный 7766 год соответствует 2258 году нашего летосчисления. На лл. 88—116 — «Космография», в конце текста, тем же почерком и чернилами: «Писана козмографиа месяца иуниа числа 5 [обозначение числа буквенное] божиим поможением 1769». На лл. 117—125 об. — «Слово о Сампсоне пресилном», дальше запись теми же почерком и чернилами: «Списано от старых летописцев из книги филосовскои мудрости откончано храбраго Сампсона книга пчела божия». На лл. 126—140 — «Сказание о трех богатырех...», после текста запись: «Списано с киевскои с печатнои типографии зинзмером руки князя Владимера 1 числа 1739 [обозначение чисел буквенное]». На лл. 140 об. — 147 — «О прении скомороха с жидовином», после текста теми же почерком и чернилами: «Из книги стараго закона». На лл. 147 об. — 155 — отрывок из Летописца. На л. 155 после текста теми же почерком и чернилами: «Списано от старых летописец земли руские что в царствующем граде Москве учинилось: 1749 года 1 число» (обозначение чисел буквенное). На лл. 155 об. — 158 об. — «Беседа царя Давида пророка с царем Волотом». Дальше и до конца сборника — «Беседы святых отцов». После этих текстов нет приписок, откуда они списаны.

Бумага в сборнике разная. Водяные знаки не всегда ясные. На начальных листах сборника водяной знак (РФ в рамке) 1742—1745 годов (Тромонин, №№ 578, 579, 580). Начиная от л. 144 знаки Ярославской бумажной фабрики: ЯМСЯ и медведь под короной на щите (Тромонин, №№ 605 и 427). Литеры ЯМСЯ встречаются на бумаге этой фабрики выработки 1748 года и конца XVIII века, но медведь подобного рисунка только на бумаге 1748 года. Следовательно, бумага сборника выработана в 40-х годах XVIII века. Даты, которые стоят на лл. 87 об. (1766 год), 116 (1769 год), очевидно, соответствуют действительности. Сборник писался одним человеком, судя по почерку и оформлению (сомнения вызывают только последние листы после «прения скомороха», т. е. с л. 148), но в разное время, в 60-х годах XVIII века. Так как это подтверждено бумажными знаками и записями писца, то буквенные обозначения года на л. 140 (1738 год) можно считать ошибочным. Видимо, писец или не очень твердо знал буквенные обозначения чисел, что возможно ввиду путаницы на л. 87 об., или списал эту дату со своего оригинала, как сделал это в отрывке из летописи (л. 155).

«Сказание» занимает лл. 126—140, писано внимательно, таким же полууставом, что и весь сборник. Особенностью написания является то, что писец выносит над словом целый слог и ставит его под титло. В некоторых случаях он забывал ставить титло, и слог просто вписан над словом, что оговорено в примечаниях. Текст является копией: есть более древние родственные тексты. Об этом свидетельствуют также ошибки и искажения.

1 В рукописи обозначение числа буквенное.

2 Слог «ри» вписан над строкой тем же почерком.

3 Слог «ле» вписан над строкой тем же почерком.

4 Слог «бра» написан над строкой тем же почерком.

5 Словом «землю» кончается строка, дальше абзац, против него на полях написано тем же почерком «умерла Михаилова жена».

6 В рукописи повторено.

7 В рукописи «бало».

8 В рукописи «Пок».

9 В рукописи «рубеи».

———

Текст принадлежит вместе со списком № 37 к самым полным рукописным текстам с сюжетом о Михайле Потоке. В нем имеются эпизоды и подробности, совершенно отсутствующие в большинстве других записей (наст. изд., №№ 39—42): одевание жены Потока перед тем, как отдать ее Кощею, и иронические слова последнего о князе Владимире и киевлянах, ее отдавших (строки 165—168); описание богатой одежды калики (строки 228—230), нахождение богатырями и каликой казны и дележ ее на четыре части (строки 235—240); все эпизоды заключительной части — решение богатырей ехать в царство Кощеево и расправиться с ним и с Лебедью (строки 249—251). поездка одного Михайлы к Кощею, встреча его Лебедью, новая ее попытка погубить Михайла, освобождение Михайлы дочерью Кощея Ганной, приезд богатырей и их расправа с Кощеем и Лебедью, женитьба Потока на Ганне. Однако эпизод спасения Михайла Потока Ганной передан в былинном тексте более сжато, чем в тексте № 38: не говорится о замене прикованного к стене богатыря татарином. Возможно, что здесь при списывании получился пропуск.

Текст хорошо сохранил не только композицию былины о Потоке в том виде, как мы знаем ее по многим устным вариантам XIX—XX веков, но и былинную фразеологию, и стихотворный склад. Как и другие тексты, он содержит и некоторые своеобразные особенности, которые не встречаются в известных нам изустных записях (см. статью, стр. 19—21), но, очевидно, принадлежали устной традиции XVII века.

37. Повесть о князе Владимере киевъском и о богатырях киевъских, и о Михаиле Потоке Ивановиче, и царе Кащею Залатои Арды. Печатается по рукописи ГПБ O.XVII.44. Вторая половина XVII века. Впервые опубликована: Майков, стр. 50—57; вторично по рукописи: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 25—31, с приложением фототипического снимка с заглавного листа. Отрывок напечатан: Сперанский, стр. 518. Рукопись описана: Майков, стр. 46—47 (перепечатано: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 86). Текст исследовался и упоминался: Майков, стр. 47—49 (перепечатано: Тихонравов—Миллер, отд. I. стр. 87—88); Лобода, стр. 33, 43—44; Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 100, 107—114; Евгеньева, стр. 178—188; Евгеньева, Язык былин, стр. 168—172. История литературы, II, ч. 2, стр. 182; Русск. нар. поэтич. творчество, I, стр. 126—128, 417—418, 423—430; II, кн. 1, стр. 167; Малышев, стр. 88—89.

Рукопись представляет собою сборник в 8º, на 150 листах белой бумаги, писан скорописью разных почерков и полууставом, переплет картонный, новый. Сборник составлен из разновременных тетрадей (XVII—XVIII веков), сплетенных вместе. Половину сборника занимает краткая Космография, во второй части — отрывок из путешествия Трифона Коробейникова (лл. 76—83 об.), притчи и сказания нравоучительного характера, «Сказание о Акиреве премудрости» (лл. 117—137 об.).

«Повесть» занимает последние листы сборника (лл. 138—150 об.). Тетрадь, в которой она записана скорописью конца XVII века, ничего общего ни по бумаге, ни по почерку с остальным сборником не имеет, даже обрез ее другой. Она присоединена к сборнику готовой, а возможно, и значительно потрепанной. Первая буква заглавия и первая буква текста писаны киноварью. Лист перед л. 144 утрачен до переплетения и нанесения нумерации, последние листы тоже утрачены. Текст заканчивается словами: «Что зговорит великии князь Владимер киевъскои Всеславъевичь: „Ои еси, князи и бояры“...» (строка 158). Но Л. Н. Майков видел рукопись до утраты двух последних листов, и в его публикации текст продолжается дальше, чем сейчас в рукописи. В сборнике Тихонравова—Миллера и в нашем издании эта последняя часть текста, со слов «Он меня двожди наехал в беле шатре во чисте поле соннова» (строка 159) перепечатана по публикации Майкова (стр. 56—57).

Л. Н. Майков считал текст написанным «несомненно в последней четверти XVII века» (Майков, стр. 47). Он обратил внимание на то, что текст не имеет книжных подправок и, хотя размер стихов «не выдержан в точности», он представляется менее разрушенным, чем в подобных же текстах XVIII столетия. Ввиду этого Л. Н. Майков не решается утверждать, что «Повесть» «была только скопирована с более ранней записи», и допускает, что «она записана либо по памяти, либо с пословесной передачи былины» (Майков, стр. 48). С ним, однако, не согласились А. М. Лобода и Б. М. Соколов. Признавая все указанные качества текста, которые делают его близким к народной устной традиции и народной речи, А. М. Лобода замечает, что эта близость еще «не может бесповоротно решать вопрос», и предположение, что это запись со слов, «еще требует доказательств» (Лобода, стр. 43). Б. М. Соколову вывод Майкова казался «малообоснованным» вследствие ряда имеющихся в рукописи пропущенных букв и слов, который, по словам Соколова, мог объясняться плохим копированием оригинала. На эту мысль наводит и сличение с другими текстами о Михайле Потоке: оно показывает, что все эти тексты родственны, в отдельных деталях дополняют друг друга, следовательно, «восходят к одному изначальному оригиналу» с рядом промежуточных звеньев между ними (Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 107—114).

А. П. Евгеньева, которая в своей ранней работе признавала текст XVII века изустной записью (Евгеньева. Язык былин, стр. 170—171), в настоящее время, вернувшись к этому вопросу в связи с публикацией двух вновь найденных текстов о Михайле Потоке, снова подтвердила свое положение о первичном занесении текста XVII века на бумагу. Соображения Б. М. Соколова она считает неубедительными, «так как следов более раннего текста в последующих копиях нельзя найти, их нет и в известном нам тексте XVII века. Именно этот, а не какой-либо другой текст лежит в основе последующих, хотя последующие тексты могли быть сделаны и не непосредственно с текста XVII в., что и было в действительности» (А. П. Евгеньева. Два новых текста XVIII в. былины о Михаиле Потыке. Труды ОДРЛ, т. XIII, 1957, стр. 485). Доказательства обоих положений А. П. Евгеньева находит в особенностях фонетических и лексических текста XVII века, которые «в разных случаях и в разных положениях проявляются в текстах XVIII в.», несмотря на стремления переписчиков уничтожить их при копировании (там же). О том, что данный текст записан с голоса или по памяти, свидетельствуют, по словам А. П. Евгеньевой, «выдержанность и чрезвычайная последовательность» в отражении акающего говора, возможные только в оригинале и только в том случае, когда писец передает свою систему говора (писец XVII века не мог ставить своей задачей транскрибирование чужого говора) (см.: Евгеньева. Язык былин, стр. 170—171).

1 В рукописи «везал».

2 В слове «лебяд» «д» везде надстрочное и при публикации оставлено без «ь» ввиду того, что писец, хотя знает и мягкие окончания, значительно чаще употребляет твердые окончания: «отдаш», «полюбилас», твердые «л» и «н» в словах «болшие» и «меншие».

3 «А перед табою» повторено.

4 «И живет с нею» повторено.

5 В рукописи «тещитца».

6 Пропущен, очевидно, лист.

7 В рукописи лашъся».

8 Дальше текст приводится по публикации Л. Н. Майкова.

———

Текст является самой ранней записью былины о Михайле Потоке. Принадлежит к той же распространенной редакции сюжета, как и тексты №№ 36 и 38, что было уже отмечено Б. М. Соколовым («Этнография», 1926, № 1—2, стр. 114).

Конечных эпизодов — превращения Потока в камень, поисков его богатырями, пригвождения его к стене и развязки — нет в данном тексте, но, вероятно, они были на утерянных последних листах списка (см. об этом соображения Б. М. Соколова, изложенные в комментарии к тексту № 38). Вследствие утраты в данном списке еще двух листов (см. строки 158 и 159) образовались большие пропуски, которые легко, однако, восстановить путем сопоставления с соответствующими местами текста № 36 (см. в нем строки 152—210).

Сохранившиеся части отличаются большой четкостью последовательного развития сюжета и свидетельствуют о том, что данный текст представлял собой одну из его лучших обработок.

38. Сказание о трех богатырях — Илье Муромце, Михаиле Потоке Ивановиче и Алеше Паповиче. Печатается по рукописи ГИМ, Забелина 536. Вторая половина XVIII века. Впервые опубликовано: Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 115—123. Текст исследован и рукопись описана: там же, стр. 100, 104—114, указан старый номер рукописи — 82, под которым рукопись в библиотеке не значится. Рукопись описана также М. Н. Сперанским в «Собрании рукописей И. Е. Забелина» (Приложение II к отчету Государственного исторического музея за 1916—1925 гг. М., 1926, стр. 23). Текст упоминался: Пыпин. Очерк, стр. 295; Тихонравов, стр. 10—11; Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 76; Лобода, стр. 37.

Рукопись представляет сборник в 4º, на 309 листах белой бумаги, писан скорописью разных почерков. Переплета нет, тетради сборника расшиты. Содержание сборника повествовательное: Калязинская челобитная (лл. 14—17 об.); «История» об Арсасе и Размире (лл. 18—29); «История о французском сыне» (лл. 37—44); «Сказание о воре крестьянском сыне» (лл. 49 об. — 51); «Сказание» о куре и лисице (лл. 51—55); Калязинская челобитная (лл. 55—57); «Сказание о Ерше и Леще» (лл. 57—60 об.); «Ещо повесть вторая о Ерше» (лл. 61—62 об.); «Ещо третье сказания о том же Ерше» (лл. 63—63 об.); «Список Глухова пашпорт» (лл. 63 об. — 65); шуточная повесть Пахринской деревни Камнина (лл. 66—68 об.); «Сказание о деревне Киселихе» (лл. 68 об. — 69 об.); «История о голом по алфабету» (лл. 70—73); «Повесть о премудрости Соломона царя» (лл. 74—79 об.); «Повесть о царе Агее» (лл. 80—84 об.); «Прилоги или склады, писанные якобы от птиц» (лл. 86—91 об.); рассказы о детях (без начала) (лл. 92—107 об.); «Повесть» о куре и лисице (стихотворн.; лл. 108—123 об.); «Повесть» о Петре Златых ключах (лл. 124—158 об.); «История о Антоне, цесаре римском» (лл. 160—188 об.); «Повесть» о семи мудрецах (лл. 190—250 об.); «Приданое обманом» (лл. 251—260); «Сказание о куре и о лисице Захарьевне» (лл. 261—266); «Прилоги, или склады, писанныя якобы от птиц» (лл. 267—274); «Сказание о трех богатырях» (лл. 275—291); «История о новгороцком дворянине о Фроле Скобееве» (лл. 292—305).

Записи: на л. 29 об. — «Объявитель сего Московского уезду ведомства дворцово... села Пахрина, церкви живоначальныя Троицы дьячек Кирила Михаилов изблагополучил места из села Пахрина отпущен для ево собственных нужд в Москву [сверху другими чернилами, но тем же или очень похожим почерком: «до села Алексеевского»] того ради по надлежащему тракту, как от села Пахрина до Москвы [зачеркнуто, а сверху «до показанных мест»] так и обратно означенному дьячку Кириле Михаилову соблаговолено были чинить без задержание свободный пропуск, чего ради во верность за приписанием вышеозначенной церкви священноиерея сей билет дан генваря дня 1772 года»; на об. л. 45 — «1802 года месяца октября 5 дня»; «1798 года месяца октября 6 дня»; на л. 85 почерком, писавшим «Повесть о царе Агее», приписано — «Тайнаго действительнаго советника, камергера и ковалера Ивана Онуфриевича Брылкина служитель его Александр Ипатов»; на обороте л. 85 другой рукой — «Ах, братцы, что в то в книги нашел... 1798 году апреля 22 во славнном городе Муроме, в стеле»; на л. 159 тем же почерком, что и «Повесть о Петре Златых ключах» — «Окончася генваря 27 дня 1782 в четверток на пестрои»; на л. 188 об. почерком, которым писана «История» об Антоне записано — «Писана сия история бывшим дьячком Пахринским Кирилой Михайловым в селе Суханове 1781 маия 12 день»; на обороте л. 274 — «1799» и «1802 месяца октября 24 дня ево высокоблагородия Петра Арб. сына Зубкова деревни крестьянин Петра...».

«Сказание» занимает лл. 275—291. Водяной знак на листах «1779» не очень четкий, но он подтверждается другими знаками: медведем с алебардой под короной и литерами ЯМСЯ. Бумага с подобными знаками датируется именно 1779 годом (Тромонин, №№ 1683 и 1684). Писано скорописью конца XVIII века, очень четкой. В начале текста писец часто пишет с новой строки, как будто стремясь поделить текст на стихотворные строки, но потом пишет сплошь. Красные строки начинаются с киноварной буквы. Некоторые строки и заглавия писаны тоже киноварью. Тем же почерком, что и «Сказание», писаны, а также похожи по оформлению «Прилоги, или склады, писанные якобы от птиц» (лл. 267—274) и «История о новгороцком дворянине о Фроле Скобееве». Б. М. Соколов считал текст списком с более древнего оригинала. Это мнение подтверждается наличием более древних родственных текстов (наст. изд., № 37).

1 Видимо, ошибка писца: лишнее «не».

2 В рукописи «киевляня».

3 В рукописи «случитца».

———

Текст той же редакции, что и №№ 36 и 37. Эпизод спасения Михайлы Потока Ганной передан с большей полнотой, чем в № 36 (замена Потока татарином Сулегой, диалог Потока и Ганны развернут, включена расправа богатыря с киевскими мужиками, выдавшими Авдотью Кощею).

Б. М. Соколов, произведший сопоставление всех известных ему старинных записей былины о Михайле Потоке, т. е. №№ 37—40 нашего издания, обратил внимание на сходство данного текста в отдельных деталях с Библиотечным списком XVII века (ГПБ, O.XVII.44; наст. изд., № 37) при расхождении обоих с Тихонравовскими (наст. изд., №№ 39 и 40) (Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 111). Он отметил также наличие в Библиотечном списке, как и в Забелинском, повторения погони Потока за Кощеем и встречи с Лебедью в шатре; причем первая встреча кончается опаиванием Потока и отниманием у него оружия, вторая — превращением его в камень. В обоих же Тихонравовских списках превращение в камень совершается при первой же погоне Потока за Кощеем. Исходя из этого сходства и учитывая, что названные выше эпизоды, отсутствующие в Библиотечном списке, совпадают с его дефектными частями, т. е. с утраченными в нем листами, Б. М. Соколов высказал следующее предположение: оба списка, Библиотечный и Забелинский, принадлежат к единой и полной редакции, тогда как оба Тихонравовских представляют редакцию сокращенную. Однако ввиду того, что Забелинский список заключает и ряд совпадений с обоими Тихонравовскими при отличии от Библиотечного, Б. М. Соколов предположил, что все четыре текста, несмотря на некоторые отличия, «восходят к одному изначальному оригиналу» и что редакция Тихонравовских списков возникла на основе полной редакции. Вместе с тем произведенные сопоставления «заставляют предполагать целый ряд промежуточных звеньев между указанными текстами, что говорит о значительной распространенности в XVII—XVIII веках рукописных текстов со «Сказанием» (Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 112—114).

Текст № 38 сохранил былинную фразеологию и стихотворный склад уже в меньшей мере, чем предыдущие тексты.

39. Сказание о трех богатырях — о Илье Муромце, и о Михаиле Потоке Ивановиче, и Олеше Поповиче киевских — и о похождении их. Печатается по рукописи ГБЛ, Тихонравова 399. Середина XVIII века. Впервые опубликовано: Тихонравов, стр. 33—40; вторично по рукописи: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 32—39. Рукопись описана: Тихонравов, стр. 20—21; Г. П. Георгиевский. Собрание Н. С. Тихонравова, I, Рукописи. М., 1913, стр. 74. Текст исследовался и упоминался: Тихонравов, стр. 21 (перепечатано: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 83—84); Лобода, стр. 37—38, 43—44; Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 100, 107—114; Русск. нар. поэтич. творчество, II, кн. 1, стр. 167.

Рукопись представляет собою сборник из двух тетрадей, в 4º, на 35 листах белой бумаги, писан скорописью разных почерков, переплета нет. Листы пострадали от времени и чтения. Лл. 9, 31—35 оторваны от тетради — это части других сборников. Содержание смешанное, из повествовательных произведений: «Девгениево деяние» (лл. 9—19), «Слово» о бражнике (лл. 27 об. — 30 об); «Житие» Девгения (лл. 31—33 об.). На л. 35 об. запись: «Сия тетрать Семена Малкова, а дописана сия тетрать месяца хевраля 28 дня 1744 года, а писал сам своею рукою всю до конца». Но запись к тетради со «Сказанием» не имеет отношения, так как лл. 31—35 вырваны из другого сборника.

Текст «Сказания» занимает лл. 19—26 об. Водяной знак на листах, где записано «Сказание», — лилия (Тромонин, № 1004), по которому бумагу можно датировать 70-ми годами XVIII века. Листы со «Сказанием» имеют старую буквенную нумерацию. В рукописи ъ и ь пишутся одинаково (лишь иногда ь можно отличить) и для писца, очевидно, не имели значения. При издании мы на конце слов оставляем ь соответственно современной орфографии. От предшествующего текста «Сказание» не отделяется ни пропуском, ни чертой, только первая буква заглавия написана с завитушкой.

Н. С. Тихонравов считал текст копией с более раннего оригинала, указывал, что писец плохо разбирал отдельные места, например, написал «догоястивровору» вместо «дорогою ставровою» (что следует из сопоставления с текстом Тихонравова 361), не замечал надстрочных букв, пропустил несколько строк (Тихонравов, стр. 21, 34). Согласен с этим и Б. М. Соколов («Этнография», 1926, № 1—2, стр. 100). То, что текст — копия, подтверждается и крупным пропуском в тексте: «...и взял дани и выходы за тритьцат и за три годы. [Пропуск] И князь Владимер ему ответ держит» (строки 33—35). Здесь пропущено описание возвращения Потока и его обращение к князю, которое кончалось словами: «...и взял дани и выходы за тритцать и за три годы» (см. № 40, строки 37—41). Подобный пропуск мог возникнуть только при переписке. Есть пропуски слов (см., например, строки 40, 80, 89). Можно видеть пропуск надстрочных букв, например в словах «дву змеенков», «подня».

Восстановленные в настоящем издании слова восстановлены также Н. С. Тихонравовым.

1 В рукописи «каково».

2 В рукописи «в Задо в Задонскую».

3 В рукописи «догоястивровору».

4 В рукописи «ему». — Т.

5 «Силы собрал» повторено на обороте листа.

6 В рукописи обозначение числа буквенное.

7 Перед «двор» зачеркнуто «конь».

8 В рукописи «оживилася». — Т.

9 В рукописи «не».

———

Текст близок к обоим предыдущим и по содержанию, и по композиции, и по отдельным текстуальным совпадениям (особенно в начальной части), но представляет более краткую редакцию. Так, в текстах №№ 36—38 изображена двукратная погоня Потока. Первый раз Лебедь Белая опаивает Потока и отбирает у него, сонного, оружие, второй раз превращает его в камень. В данном тексте превращение происходит при первой же встрече Авдотьи с настигнувшим ее Потоком у шатра. В связи с этим и об отказе Кощея убить сонного Потока говорится лишь один раз, в текстах №№ 36—38 — дважды. Ср. также эпизод выдачи Лебеди Белой Кощею в данном тексте (строки 156—159) с тем, как он передан в текстах полной редакции (№ 38, строки 144—153). Сильно сокращена вся заключительная часть (см. об этом в статье, стр. 20).

Имеются отдельные отклонения в деталях. Не змееныши сосут грудь Лебеди Белой, а змея сама жалит ее. В данном тексте указаны пути, по которым едут каждый из богатырей (строки 23—25), чего в предыдущих текстах нет.

Рассказ купчины о красоте Лебеди Белой, изображение погребения, погони Михайла за Кощеем и другие эпизоды словесно переданы несколько иначе.

В тексте имеется явный пропуск — рассказ Михайлы князю Владимиру о выполнении им поручения. Видимо, пропущены также строки о том, как Авдотья Лебедь Белая пришла смотреть товары заморские (см. текст № 36, строки 57—58 и текст № 37, строки 58—60).

В тексте в некоторых местах сохранены стихотворный склад и былинная фразеология, но в меньшей степени, чем в №№ 36 и 37. Книжные же слова и небылинные обороты встречаются чаще: «бысть во граде Киеве», «пир велии», «боляра», «аз еду», «и почал Михаило с нею любезно жить», «сердит добре», «воевода небесных сил».

40. Сказание о силных могучих богатыре[х] киевских — о Илье Муромце, и о Михаиле Потоке Ивановиче, и Алеше Поповиче. Печатается по рукописи ГБЛ, Тихонравова 361. По новой нумерации библиотеки, ф. 299. Вторая половина XVIII века. Впервые напечатано: Тихонравов, стр. 41—48. Вновь издано по рукописи: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 39—46 Рукопись описана: Тихонравов, стр. 21—24. Текст исследовался и упоминался: Тихонравов, стр. 21—24 (перепечатано: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 84—85); Лобода, стр. 38, 43—44; Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 100, 107—114; Русск. нар. поэтич. творчество, II, кн. 1, стр. 167.

Рукопись представляет собою сборник в 4º, на 240 листах белой бумаги, почерки разные, переплет деревянный, обтянутый кожей, с оборванными застежками, лл. 143—152 вырезаны, но не утрачены, есть местами старая буквенная нумерация. На внутренней стороне верхней крышки переплета наклеена литография с изображением Никольского монастыря на Угреше. В сборнике есть и другие наклеенные лубочные картинки. Содержание сборника нравоучительное, записей нет. Судя по водяным знакам, бумагу сборника можно датировать 1750—1764 годами. В сборнике знаки: ЯМАЗ (Тромонин, № 607), медведь с алебардой в медальоне под короной (Тромонин, № 605) и ПР в медальоне (Тромонин, № 780).

Сказание занимает лл. 176 об. — 183 об., писано размашистой скорописью второй половины XVIII века, последнее слово страницы всегда повторено на следующей странице. В тексте есть пропуски слов и фраз, которые легко восстанавливаются на основании родственных текстов: см., например, строки 9, 11, 78, 111—115 и др.

Есть искажения (см., например, примечание 1). Эти примеры говорят о том, что перед нами копия. Кроме того, если бы пропуски слов происходили от поспешности автора, писавшего со слов, то у него не было бы времени так пунктуально повторять на следующей странице последнее слово предыдущей. Копией этот текст считал и Б. М. Соколов («Этнография», 1926, № 1—2, стр. 100). Н. С. Тихонравов же (стр. 23) говорил об этом уклончиво — «кажется». Восстановленные в настоящем издании слова были восстановлены также Н. С. Тихонравовым.

1 В рукописи «онесивы». — Т.

2 После слова «Илия» затерто «зговорил».

3 В рукописи вместо «а коване» «каково». — Т.

4 Слова «и простяс» в рукописи повторены.

5 В рукописи «святорорскою». — Т.

6 В рукописи «свавровои».

7 В рукописи «вся». — Т.

8 В рукописи «неверны». — Т.

9 В рукописи «вырубля». — Т.

10 «Реша» написано над строкой более светлыми чернилами, но тем же почерком.

11 После слов «с нею жив» над строкой повторено тем же почерком и чернилами «с нею».

12 В рукописи «и почивает». — Т.

13 В рукописи «жива».

———

Текст принадлежит к той же сокращенной редакции, что и № 39, близок к нему и в текстуальном отношении. Но есть и отклонения. Главное отличие касается заключительной части. Она пересказана еще более кратко; в эпизоде с расшибанием камня отсутствует калика, камень бросает через себя и раскалывает Ильи Муромец; отсутствуют слова Михайлы Потока, которые он произносит, выскакивая из камня («Долго де, братцы, я сплю» и т. д.) и реплика его товарищей (см. № 39, строки 194—196), а также речь Ильи Муромца: «Поедем де мы, братцы, в царство Кощеево» и т. д. (строки 197—199 текста № 39).

Некоторым местам, где в тексте № 39 наличествует прямая речь, соответствует краткий пересказ косвенной речью:

№ 39

И Киев осадил накрепко. И посылает посланики к великому князю Владимеру: «Ой еси, князь Владимер киевскои! Отдаи мне жену Михаилову, и я прочь поиду от Киева; а буде ты не отдаш мне, и я Киев взятем возму, а людей твоих всех вырублю, а жен и детей в полон возму. И самому тебе, великому князю, не спущу».

№ 40

И Киев осадил накрепко, посылает посолника и просит ис Киева Лебеди Белыя.

Выше, в рассказе о первом наступлении Кощея и в данном тексте имеется прямая речь (см. строки 77—79). В текстах же №№ 36—38 прямая речь сохраняется в обоих случаях.

Приведем еще пример замены в данном тексте прямой речи косвенною:

№ 39

И Лебедь Белая велела обрать у него оружие богатырское, и почала отимать палицу железную, и завязывает очи ясныя, и ударила ево вничь рукою: «Лежи ты, Михаило, во чисте поле белым каменем». И Михаило окаменел.

№ 40

И она велела у него подобрать ружья богатырские и палку железную, и Михаила оборотила каменем.

И опять-таки в списках №№ 36 и 38 имеется в данном месте прямая речь: «И Лебедь Белая снимает с своеи руки верчен рукав, и завивает Михаиле сонному ясны очи, ударила ево как рукою: „Лежи, Михаила, в чистом поле белым каменем“. И Михаила окаменел» (№ 38, строки 192—193). Весь эпизод передан близко ко второй части приведенного фрагмента из текста № 39.

Эти сопоставления еще более подкрепляют приведенное нами в комментарии к тексту № 38 предположение о восхождении этих списков к одному оригиналу при наличии между ними промежуточных звеньев.

В данном тексте следует отметить также отсутствие того некоторого налета книжности в языке, который наблюдается в тексте № 39.

41. Сказание о трех богатырех киевских, о славных витезех — о Илье Муромце, и о Михаиле Потоке Ивановиче, и о Олеше Поповиче. Печатается по рукописи БАН 28.6.41 (Нов. 1481). Вторая половина XVIII века. Впервые опубликовано: А. П. Евгеньева. Два новых текста XVIII в. былины о Михаиле Потыке. Труды ОДРЛ, т. XIII, 1957, стр. 492—496. Описание и исследование текста: там же, стр. 483—486. Рукопись описана: Описание Рукописного отдела Библиотеки Академии наук СССР, т. 4, вып. 1, 1951, стр. 45.

Рукопись представляет собою тетрадь в 8º, на 16 листах белой бумаги; скоропись XVIII века одного почерка, переплета нет. По лл. 2—16 запись: «Тетрать Ферапонтова Белоезерского монастыря дьяконова сына Василья Матьфеева Соколова, писал он сам, а подписал того месяца». По бумажному знаку, похожему на знаки Тромонина, №№ 1700 и 1701 и Лихачева, №№ 3577 и 3578, бумага 70-х годов XVIII века.

Кроме «Сказания», в тетради других текстов нет. Лист первый и последний полустерты. Текст не закончен, так как устрачены листы. Писан текст очень внимательно, искажений немного (см. примечания). Это, а также наличие более древних родственных текстов свидетельствуют о том, что перед нами копия. На одном из листов рукописи есть заметка писца (см. примечание 3), которая может свидетельствовать о том, что им списан первый лист текста.

1 В рукописи «вельложи».

2 В рукописи «взоговорит».

3 После слова «назваными» приписано еще «первое [неразб.] написана».

4 «И подносит» написано над строкой.

5 В рукописи «взговорит».

6 В рукописи: «жатру».

———

Текст «Сказания» в своей сохранившейся части представляет ту более краткую редакцию сюжета, которая характеризуется в центральных эпизодах однократным изображением погони Михайлы Потока за женой и Кощеем и превращением Потока в камень при первой же встрече с женой-изменницей у шатра (см. наст. изд., №№ 39, 40). Текст не закончен, обрывается на эпизоде с бросанием камня, в который превращен Поток. Но указанная близость к текстам №№ 39 и 40 в композиции центральной части позволяет предполагать родство с ними данного варианта и в заключительной части. Это предположение тем более вероятно, что и в словесной ткани при передаче отдельных эпизодов он более близок к текстам №№ 39 и 40, чем к текстам №№ 36—38, представляющим полную редакцию, хотя во многом соприкасается и с ними, поскольку все старинные записи былины о Потоке (за исключением текста сборника Кирши Данилова) восходят в конечном счете к единому оригиналу.

Но из всех вообще пересказов былины о Потоке данный текст наиболее близок к списку ГПБ Q. XVII. 268 (наст. изд., № 42). Только в них обоих упоминаются на пиру рядом с князьями «вельможи»; употребляется наименование «земля Турецкая» (в остальных — «Турская»), говорится, что князь Владимир подносит вино богатырям «за те речи» (нигде больше этого выражения нет), очень близко передан рассказ о трех дорогах богатырей, об уговоре их отыскивать того, кто не вернется в Киев, и др. (ср. строки 25—33 данного текста со строками 24—31 варианта № 42).

Вместе с тем в некоторых местах данного варианта ощущается более свободная от былинного склада речь, чем в других текстах, непринужденность прозаического сказа. См., например, фразы: «И стал князь Владимер за те речи чару зелена вина подносить силним богатырям» (строки 19—20); «И Михаило приедет с поля, станет сердится и станет мужиков побивать» (строки 90—91); «И Михаило Поток Ивановичь, не вьежжая на свои богатырскои двор, и поехал ис Киева вон» (строки 107—108); «Бился три дни. А в то время жена ево преставилась» (строка 134); «И пошед в дом свои, и стал с нею Михайло жить любезно, лутче старого» (строки 176—177); «Илья Муромец и Алеша Поповичь поехали из града вон сыскивать своего Михаила Потока Ивановича» (строки 223—225). Стихотворный склад чувствуется только в самом начале текста. Свободное отношение к оригиналу приводит к отдельным мелким привнесениям и заменам. Так, устойчивая в других текстах формула «где захочет, тут и возьмет, хоть княгиню, или боярыню, или девку посацкую» сменяется фразой: «где он похощет, тут и возьмет — у князя, или у боярина, или у купецкого человека возьмет».

Заметна тенденция к большей пространности изложения, наблюдаются повторения, но не эпического характера, а такие, которые возникают вследствие несколько небрежного изложения, см., например, строки 27 и 32—33, где повторяется одна и та же фраза.

Дефектные места в начале и в конце списка легко заполняются при сопоставлении с другими текстами.

42. Сказание о трех богатырях киевских, о славных витезех — [о] Илье Муромце, о Алеше Поповиче, [о] Михаиле Поток[е] Иваныче. Печатается по рукописи ГПБ. Q. XVII. 268. Вторая половина XVIII века. Рукопись описана: Отчет Публичной библиотеки за 1904 год, СПб., 1911, стр. 82—84. Впервые опубликовано: В. В. Митрофанова, сб. «Русский фольклор», II, М. — Л., 1957, стр. 312—313.

Рукопись представляет собою сборник в 4º, на 50 листах+2 чистых листа, пропущенных при нумерации, первые пять листов меньшего размера, бумага белая и голубая, края бумаги местами неровные, почерки разные, переплет картонный, новый. На листах водяные знаки Ярославской мануфактуры Саввы Яковлева конца XVIII века (литеры ЯМСЯ и медведь с алебардой). Содержание сборника повествовательное: на первых 5 листах размером в 8º «История о прекрасном куре»; затем несколько сказок (лл. 6—14 об., 19 об. — 22, 22 об.); «Сказание» об Азовском сидении (лл. 23 об. — 30), «Хождение» Трифона Коробейникова (лл. 31—42 об.). На л. 5 об. запись: «Приходе у троицы в Симнянах в доме госпожи Караводиной подписывался Дмитреи». На л. 19 копия пропуска, выданного крестьянину Петру Евдокимову для поездки в Москву в 1811 году. Лл. 43—50 — особая тетрадь: «Хождение в новои Иерусалим лета ЗТГД [вероятно, 7314, т. е. 1806 год. См. Отчет ГПБ за 1904 г., стр. 84] Степана Павлова».

«Сказание» занимает лл. 15—18 об.; скоропись второй половины XVIII века. Текст не закончен. Полного текста «Сказания» в этом сборнике и не было, на листе еще оставалось место, которое было заполнено другим материалом. В тексте имеются пропуски, искажения, описки, повторы (см., например, примечания 1, 4, 6). Есть значительный пропуск: «Князь Владимер возгов[о]рит таково слово. Михаило Поток Иванович ответ держит» (строки 58—59). Здесь выпали собственные слова князя Владимира, просящего Михайла Потока уступить ему привезенную Лебедь Белую (см. другие тексты). Эти примеры, а также отрывочность текста при наличии полных более древних родственных текстов говорят о том, что перед нами копия. В тексте встречаются следы южного говора: «винимает» (строка 33) и «усе ти дороги залегила» (строка 28).

1 В рукописи «поссланых възятьев» вместо «о славных витезех».

2 В рукописи «Оелеше».

3 В рукописи «подумались».

4 В рукописи «в ее землю».

5 В рукописи «подносил».

6 После «град» повторено «наперет».

7 В рукописи «луг».

8 Писец пропустил речь князя.

9 В рукописи «бевали».

———

Текст является начальной частью былины о Михайле Потоке. Близок к соответствующим начальным частям всех остальных публикуемых текстов в старинной записи. Как и они, сохраняет былинную фразеологию и в значительной доле былинный ритм.

Из деталей содержания интересно включение, как и в тексте № 41, мотива из былин об Илье Муромце и Соловье-разбойнике — указание на «путь» Ильи Муромца «на реку Смородину, на мосты калиновы, на Соловья разбоиника» и т. д. (строки 27—29).

В тексте попадаются книжные слова: «вельможи», «хощет», «прогласила», «рече», «любезно жить».

43. [Иван Годинович]. Печатается по рукописи ЛОИИ, Лихачева 201. Конец XVII — начало XVIII века. Обнаружена В. И. Малышевым. Впервые опубликована: П. Г. Ширяева, Труды ОДРЛ, т. VI, М. — Л., 1948, стр. 349—353. Рукопись описана и текст изучен: там же, стр. 340—349.

Рукопись представляет собою сборник в 8º, на 54 листах белой бумаги; скоропись и полуустав XVII—XVIII веков разных почерков. Переплет картонный. Содержание сборника нравоучительное: молитвы, слова о святых, сказания, поучения. На л. 9 запись: «Ратман Андреи Марков».

Текст былины занимает лл. 33—39 об., писан скорописью. По водяному знаку на лл. 34 и 37 — голова шута с бубенцами (Лихачев. Бумага, № 473) — бумага 70-х годов XVII века. Почерк близок XVIII веку, поэтому рукопись можно датировать концом XVII — началом XVIII века. Листы с началом утрачены. В тексте многие слова надписаны над строкой тем же почерком. Очевидно, писец перечитывал и поправлял текст. Текст производит впечатление записи с голоса или по памяти. Об этом могут свидетельствовать и слова, надписанные над строкой, которые писец мог внести, перечитывая запись. Но в тексте есть некоторые данные, которые могут вызвать предположение и о копировании. В строках 18—19 ощущается некоторая неясность, однако она могла возникнуть и при записи.

1 отмеченное слово в рукописи написано над строкой.

———

Самая ранняя из известных нам записей данной былины. Текст не имеет начальной части, которая, очевидно, заключала, как во всех полных вариантах былины, традиционное изображение пира у князя Владимира и высказанное Иваном Годиновичем решение ехать сватать себе невесту, в данном случае — в Чернигов, к богатому купцу Дмитрию. Кроме того, в отсутствующей части был еще, вероятно, рассказ о первой поездке Ивана Годиновича в Чернигов, где он узнает, что дочь Дмитрия Настасья уже просватана «за царища поганого» земли Лабской, Вахромия Вахромиевича. Об этом свидетельствуют начальные слова текста и следующее за ними напутствие князя Владимира перед вторичным отправлением Ивана Годиновича в Чернигов (ср. аналогичное построение начальной части № 16 сборника Кирши Данилова).

Среди других старинных записей — пересказов былин данная выделяется наибольшей сохранностью былинного речевого склада и ритма. Хотя текст представляет обычную для аналогичных списков запись в строку, без разделения на стихи, последние легко восстанавливаются (см. «Приложение I», 4).

Из всех позднейших записей былины наиболее близок к публикуемому тексту вариант № 16 Кирши Данилова. Но это сближение касается лишь отдельных эпизодов, которые совпадают в деталях: численность дружины Ивана Годиновича (триста человек) и отъезд ее на охоту в три приема — каждый раз по сто человек; погоня с превращениями царища в сокола и гнедого тура (такое изображение погони имеется только в этих двух вариантах); характер уговоров Настасьи Вахромеем (за ним быть — слыть ей царицею, за Иваном — холопкою). В передаче этих эпизодов обращают внимание и совпадения словесного порядка. Но в целом — это две разные редакции.

Наиболее разнятся они в заключительной части. В данном тексте она более традиционна; смерть Вахромия происходит из-за стрельбы его в прилетевших голубей: стрела возвращается обратно к царищу и поражает его (см., например: Рыбников, II, №№ 145 и 195; Гильфердинг, II, №№ 179, 188; III, №№ 275, 293; Ончуков, № 80, и ряд других). В тексте сборника Кирши Данилова возвращаются посланные на лов дружинники и освобождают Ивана Годиновича — в данном тексте тоже изображается возвращение дружины, но уже после того, как произведена расправа с Настасьей. Оба эти эпизода — отсылка свиты на лов и ее возвращение — переданы в публикуемом тексте своеобразно, искусно связаны с повествованием, художественно оправданы (см. об этом в статье, стр. 17—18, там же — о необычном конце текста).

44. [Ставер Гаденович]. Печатается по рукописи ГПБ O.XVII.57, Буслаева 92. Первая четверть XVIII века. Впервые опубликовано: Тихонравов, стр. 24—29. Вторично по рукописи текст издан: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 54—58. Текст изучался и упоминался: Тихонравов, стр. 7—8 (перепечатано: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 73—74); Лобода, стр. 35; Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 101; Русск. нар. поэтич. творчество, II, кн. 1, стр. 170.

Описание рукописи дано в комментарии к тексту № 2.

Отрывок занимает лл. 247—258, писан скорописью, почерком, очень сходным с почерком «Сказания о седми руских богатырях», предшествующего данному тексту. Начало отсутствует из-за утраты листов, которые, очевидно, выпали до переплетения. Н. С. Тихонравов (стр. 7) и А. М. Лобода (стр. 35) считали текст списанным с более древнего оригинала. Действительно, характер нескольких описок и повторений таков, что они могли возникнуть только при переписке (см. исправления).

1 «Есть у меня» написано два раза. — Т.

2 После «исполняется» повторена уже написанная раньше фраза «есть у меня золота казна». — Т.

3 После «в рост деньги» повторено «в рость». — Т.

4 В рукописи «посолскова». — Т.

5 «Василеи» повторяется два раза. — Т.

———

Текст не имеет начала, но в дальнейшем повествование развивается стройно, в логической последовательности, без пропусков и неясных мест.

В первой части текста обращает на себя внимание художественно-выразительное изображение похвальбы Ставра. В позднейших живых записях аналогичная по содержанию похвальба встречается, но не часто (в наиболее близкой форме см.: Миллер, № 88; Астахова, II, № 166; Соколов—Чичеров, № 135; Ончуков, № 23), обычно же Ставр похваляется лишь своей молодой женой, которая всех «с ума сведет». Другая характерная деталь первой части — включение роли «лихих оговорщиков»: князь не сам слышит похвальбу Ставра, а ему передают о ней в ложном освещении. Этот социальный мотив «лихого оговора», столь обычный в былинах об Илье Муромце, в былинах о Ставре встречается очень редко (см.: Миллер, № 88 и Ончуков, № 23, где оговорщиками оказываются по традиции «бояра толстобрюхие»), тем более интересно и важно отметить появление этого мотива уже в обработках XVII — начала XVIII века.

Текст относится к той группе обработок данного сюжета, в которых жена Ставра приезжает в Киев под видом «грозного посла» и где отсутствует сватовство к племяннице князя Владимира (см.: Миллер. Очерки, I, стр. 265—269). В соответствии с этим, в тексте, как и в устных вариантах этой группы, не упоминается племянница князя, а сомнение в личности посла высказывает княгиня Апраксия, которая и в других былинах нередко выручает князя Владимира, когда Киеву угрожает военная опасность; попытка же разоблачить мнимого посла выражается в испытании его физической силы и военного искусства. Об этом испытании рассказано в тексте более кратко, чем обычно: изображена только кулачная борьба, нет соревнования в стрельбе из лука.

Особенностью текста является его выдержанный стихотворный склад. Почти весь текст ясно и определенно членится на стихи. Элементы разрушения стиха и переход к прозаическим фразовым конструкциям встречаются только в нескольких случаях. Например: «Я де в Киеве граде болши великаго князя Владимира и богатея» (строки 27—28); «...что де „я в Киеве богатее князя Владимира“» (строки 32—33); «...и туть велел белы шатры белобелчетыя розставити» (строки 64—65); «...вели, государь, меня потешить: даи мне игреца, кои бы горазд в гусли играть и проводил бы меня на посолскои двор» (строки 115—117). Но и в этих случаях чувствуется тенденция сохранить ритм путем дактилических окончаний фраз.

Былинная лексика, фразеология и характерные для эпического стиля повторения одних и тех же формулировок сохранены в тексте полностью. Одним словом, перед нами, как и в записях былин об Иване Годиновиче и об Алеше Поповиче (№№ 42, 26), — подлинная былина с отдельными лишь прозаизмами.

45. [Ставр Годинович]. Отрывок печатается по фотокопии с рукописного столбца А. А. Пазухина, найденного в одном из архивов Симбирской губернии. Середина XVII века. Фотокопия хранится в БАН, 45. 2. 5. Местонахождение столбца неизвестно, копия сделана хорошо, четко и дает полное представление о рукописи. Отрывок впервые опубликован по рукописи А. И. Соболевским (Известия ОРЯС, т. XVI, кн. 1, СПб., 1911, отд. I, стр. 1—4). Рукопись описана и изучена: там же, стр. 1. Текст изучался и упоминался: Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 101; Евгеньева, стр. 178—188; Евгеньева. Язык былин, стр. 174—175; Русск. нар. поэтич. творчество, I, стр. 128, 417—418, 423—428.

Столбец, очевидно, был свернут в трубочку, так как на фотокопии не видно линий от складываний, но есть следы склейки листов. Писан он скорописью XVII века. Писец ж, ш и щ часто обозначает одной буквой щ, но он знает и ш и ж; ъ и ь написаны одинаково знаком, похожим на ь. Этот знак на конце и в середине слова обозначен как ь. Надстрочные буквы внесены в строку тоже с ь в случае, если в строке они обычно с указанным знаком. Но считать все эти случаи признаком мягкого произношения писца нельзя, знак мог быть поставлен на месте ъ. При издании ш и щ поставлены согласно современному произношению. Начало утрачено, обрыв или порча от истлевания бумаги видны на фотокопии. На отдельном листке сфотографирована часть столбца, где другим, новым почерком, написано: «Сказка древняя о Владимире Киевском и Василье Иваныче». По мнению А. С. Соболевского, текст писан с готового оригинала, а не записан с голоса; писан в области смешения акающих и окающих говоров, вероятно, в Поволжье, очень небрежно (А. И. Соболевский, ук. соч., стр. 1). Текст является копией: писец не разобрал ряда слов или они были искажены в оригинале, есть также повторения частей слов: см., например, примечание 3. В одном месте писец или его предшественник перескочил через несколько строк: «Что взговорит кнегиня Еупраксея королевишна: „Государь ты“. Князь Владимер киевьскои задумался» (строки 30—31). Здесь явно выпущены слова Евпраксии. О том, что текст является копией, говорил и Б. М. Соколов («Этнография», 1926, № 1—2, стр. 101).

1 В фотокопии «руку».

2 Писец пропустил несколько строк.

3 В фотокопии «востро стро попье».

———

Текст представляет пересказ былины о Ставре, начиная с высказывания княгиней Евпраксией подозрения в том, что прибывший «грозный посол» — переодетая жена Ставра Василиса Микулишна. Таким образом, в тексте отсутствует вся первая начальная часть былины: похвальба на пиру Ставра Годиновича, заточение его князем Владимиром, отправка Ставром к жене гонца с этой вестью, поездка Василисы Микулишны под видом грозного посла от вражеского короля в Киев, встреча ею по дороге гонца князя Владимира, посланного в Чернигов описать и захватить имущество Ставра (см. текст № 44 наст. изд.; Кирша Данилов, № 15; Миллер, № 88 и другие полные тексты былин о Ставре).

Публикуемый текст принадлежит к той же группе обработок данного сюжета, что и № 44 (см. комментарии к нему). А. И. Соболевский, сопоставив оба текста, пришел к выводу, что в основе их лежит одна и та же запись. А. П. Евгеньева на основании проведенного анализа языка и стиля текстов отвергает это утверждение: «Три старых текста былины о Ставре Годиновиче, — говорит она (третий — из сборника Кирши Данилова), — совершенно самостоятельны и независимы друг от друга» (Евгеньева, Язык былин, стр. 174). Хотя в публикуемых в данном издании текстах действительно наблюдаются значительные расхождения как в языке и стиле, так и в композиции отдельных эпизодов, все же встречаются такие текстуальные совпадения, которые могут быть обусловлены только генетической связью текстов. Таковы, например, следующие места:

Список XVII века (№ 45)

«Какь бы мне не опозоритца, а мошно про то поизведати».

Список начала XVIII века (№ 44)

«Мошно то нам розведати, лише бы не опозоритца».

Список XVII века (№ 45)

«Ои еси ты, грозень посол, молод Василие Ивановичь! Есть ли с тобою борцы умеющия, чтобы с моими пети борцами поборолися, а наз бы сь тобою потешили?»

Список начала XVIII века (№ 44)

«Ои еси ты, грозен посол, млад Василеи Ивановичь! Есьт ли теперво с тобою умеющия борцы, с моими бы борцы поборолися, а нас бы с тобою потешили?»

Список XVII века (№ 45)

Первому борцу головы сломил, а другому руку выломил, а третьему ногу (в рукописи явная описка — руку, — Ред.) выломил из гузна, а четвертова за тынь бросил, а пято<и> в тасках забежал.

Список начала XVIII века (№ 44)

Первому борцу голову сломил, другому борцу руку выломил, третьему боръцу ногу выломил, четвертаго борца за тын кинул, а пятои борец в тасках забежал.

Кроме приведенных примеров, имеется еще несколько текстуальных совпадений.

Что касается композиции, то при полной общности хода повествования, содержания основных эпизодов и их последовательности, тексты различаются степенью детализации. Текст XVII века более пространен (см. об этом статью, стр. 22).

Сопоставление текстов говорит о сложности предполагаемой генетической связи между текстами (полную же самостоятельность и независимость их друг от друга признать все же нельзя). См. наши предположения в статье, стр. 22.

Текст № 45 обнаруживает тесную связь с устной традицией и по содержанию (в плане былин «сибирской» группы) и в основном по языку — лексике и фразеологии. Лишь очень небольшое число слов и речевых оборотов не соответствуют народно-эпической речи. Таковы: «проводить честно», «се у меня же убил», «и рече князь Владимир», «и рече грозен посол», «игреца у себя не обретает умеющего». Вместе с тем в былине в ряде мест сохранились и явные следы стихотворного склада.

Былины и баллады из песенников XVIII — начала XIX века

46. [Суровец-суздалец]. Печатается по тексту сборника Чулкова (II, № 199). Текст у Чулкова заглавия не имеет и в «реестр песен» (т. е. оглавление) внесен по первому стиху. Перепечатан: Новиков, II, № 199, с единственным отклонением — прибавлены два начальных стиха:

В старые веки, прежние,

Не в нынешние времена, последние.

Происхождение этого дополнения неизвестно.

Былина принадлежит к числу очень редких. Кроме чулковского текста, имеются следующие варианты: отрывок в сборнике Кирши Данилова (№ 54), два варианта в записи XIX века — из Симбирской губернии (Киреевский, III, стр. 107) и Нижегородской губернии (Тихонравов—Миллер, отд. II, № 65), и один вариант в записи советского времени (Парилова—Соймонов, № 59). Отрывок из сборника Кирши Данилова заключает лишь предысторию подвига Суровца: он скачет на коне по полю, не находит себе «супротивника» и приезжает на княжеский пир. Во всех остальных вариантах этого нет, они начинаются со встречи с вороном, и в них развертывается эпизод борьбы с татарами. По композиции все эти варианты близки. Более других отличается некоторыми особенностями самая младшая, пудожская запись: нет упоминания о татарском царе, былина кончается избиением татар. В двух записях XIX века говорится о столкновении богатыря с «неверным царем», имеющим имя (Курган, Кумбал), но судьба этого царя неясна: повествование обрывается, не досказано, убивает ли царя Суровец или нет. Вариант сборника Чулкова принадлежит к этой же редакции.

47. [Илья Муромец со Святогором на Соколе-корабле]. Печатается по тексту сборника Чулкова (III, № 76). Текст помещен у Чулкова без заглавия и в оглавление внесен по первому стиху. Перепечатан у Новикова (III, № 76) без изменений, с небольшими лишь отклонениями в орфографии.

Текст Чулкова является наиболее ранней записью былины об Илье Муромце с богатырями на Соколе-корабле. Принадлежит к тому типу обработок, который представлен записями, произведенными в XIX веке в бывшей Саратовской губернии (Киреевский, I, стр. 22; Н. И. Костомаров и А. Н. Мордовцева. Русские народные песни, собранные в Саратовской губернии, М., 1862, стр. 9), на Тереке (Ф. С. Панкратов. Гребенцы в песнях. Владикавказ, 1895, стр. 21; Миллер, № 19) и в Якутии (Миллер, № 18). В них изображено нападение на Сокол-корабль крымских или горских татар с калмыками или персианами (в тексте Чулкова вместо них — турки). Илья Муромец (в одном варианте — Алеша Попович) проводит рукой или тростью по пуговкам своего кафтана, изображенные на пуговках звери начинают реветь, нападающие бросаются в море или бегут прочь от корабля.

Отличие чулковского текста в том, что само нападение врага на корабль не изображено, вследствие чего эпизод с гремящими пуговками получает иной смысл: громыхание их является как бы сигналом, подымающим экипаж корабля против турок. А. В. Марков относил всю концовку песни, начиная со слов «Наступали они на турецкой флот» к числу «несомненных» изменений, внесенных самим Чулковым (А. В. Марков. Чулковский песенник и его значение для изучения великорусских песен. «Известия ОРЯС», 1917, т. XXII, кн. 2, Пгр., 1918, стр. 81—126). Действительно, самый стиль этой концовки изобличает бесспорное вмешательство составителя сборника в текст (особенно два последние стиха), но включение турок вместо обычных в данном типе обработок татар и калмыков (что А. В. Марков главным образом и относил к личным привнесениям Чулкова) могло идти и от устной традиции: в вариантах другого типа, записанных на Севере и в Сибири (Тихонравов—Миллер, отд. II, № 16; Миллер, № 17) рассказывается, что идущему мимо турецкого града Соколу-кораблю и богатырям на нем угрожает хан Салтан; тогда Илья Муромец натягивает лук, чтобы пустить стрелу «в турецкий град, в зелен сад, в бел шатер, самому Салтану в белу грудь». Салтан пугается и «заказывает» туркам когда-либо вступать в столкновение с Ильей Муромцем. Упоминание о турках в данном сюжете вообще вполне закономерно, как и упоминания о татарах, калмыках, персах, поскольку само возникновение этой поздней былины (очевидно, XVII века) связано с казачьими походами в Каспийское и Азовское моря и столкновениями с ногайскими татарами, турками и персами.

На отдельные части песни оказали воздействие более ранние былины: на описание корабля — изображение корабля Соловья Будимировича, эпизод с пуговками-зверями вошел из былины о Дюке.

48. [Илья Муромец со Святогором на Соколе-корабле]. Печатается по тексту «Карманного песенника И. И. Дмитриева» (М., 1796, ч. III, стр. 216—217, № 7).

Сопоставление данного текста с вариантом Чулкова заставляет предполагать, что это перепечатка чулковского текста, но уже со значительными подправками автора. Внесенные И. И. Дмитриевым изменения говорят о явном стремлении приблизить стиль песни к литературным вкусам эпохи. Приводим наиболее характерные из этих изменений (выделены курсивом):

Чулков — Дмитриев

3 — Еще плавает-гуляет Сокол, братцы, корабль. — Други, плавает, гуляет Сокол-корабль,

6 — У крутых красных берегов отнюдь не бывал. — У крутых зеленых берегов не бывывал.

10 — Да что нос и корма по-звериному — Выгнут нос его с кормою по-звериному.

12 — А парусы на нем, как орлиное крыло. — Веял парус, как орлиное крыло.

С другой стороны, Дмитриев, видимо почувствовав искусственность последней строки, заменил «храбрых воинов» «добрыми молодцами», что, впрочем, не внесло улучшения в стиль концовки.

49. [Илья Муромец с Добрыней на Соколе-корабле]. Печатается по рукописи ГПБ, O.XIV.17, поступившей в 1890 году в ГПБ из Вологодской губернии. Начало XIX века. Впервые текст опубликован Л. Н. Майковым («Живая старина», 1890, вып. I, отд. II, стр. 2). Перепечатан: Тихонравов—Миллер, отд. I, стр. 63—65 (из него взят в антологию Н. П. Андреева «Былины» (стр. 97—99). Рукопись описана Л. Н. Майковым при издании («Живая старина», 1890, вып. I, отд. II, стр. 1). Текст упоминался: Лобода, стр. 40; Андреев. Былины, стр. 553; Астахова. Илья Муромец, стр. 495; Пропп—Путилов, стр. 527—528.

Рукопись представляет сборник альбомного формата в 8º, на 39 листах серой бумаги, после л. 17 бумага новее. Писан сборник разными почерками. На лл. 3—12 проглядывает водяной знак «1812», на лл. 20—33 — знак «1815». На л. 1 сверху сделана помета тем же почерком, которым писана большая часть сборника: «Псалмы 1803-го декабря 18-го дня». Судя по водяным знакам, сборник писан не ранее 1815 года. Но возможно, что это — копия, о чем говорит написание в строках 32 и 33 былины об Илье Муромце — «Иль» и «Ивановь», а в песне о Скопине — «Моску», что не может быть ввиду характера почерка объяснено поспешностью писца. Тогда помету надо считать перенесенной с оригинала, который, следовательно, и датируется 1803 годом. Содержание сборника — преимущественно канты духовного содержания, есть несколько колядок. Кроме былины об Илье на Соколе-корабле, еще историческая песня о Скопине (лл. 21—25 об.) и былина о Добрыне и Маринке.

Текст былины об Илье Муромце находится на лл. 2 об. — 7 об. После каждой строки стоят буквы В: Г: К: З (разделенные двумя точками), как и в других песенных текстах (о Михайле Скопине, в колядках), чего нет в псалмах. Л. Н. Майков при издании внес ряд изменений. Кроме не имеющих принципиального значения поправок в соответствии с современной ему орфографией («двенатцать» — «двенадцать», «Салтановичь» — «Салтанович»), поправок, которые мы принимаем, есть изменения, вызывающие возражение, так как они меняют произношение, вместе с тем, возможно, и акцент, и морфологию: всюду «корабль» вместо «карабль», «монастыря» вместо «манастыря» (очевидно, в произведении: «на Соколе на ка́рабле», «еще три мана́стыря»), «три люди незнаемые» вместо «трои люди незнамые», «из чиста поля» вместо «из чистаго поля». В сборнике Тихонравова—Миллера не только сохранены все поправки Л. Н. Майкова, но и внесены новые (в стихе 49 «ребята» вместо «робята»). Во всех подобных случаях мы сохраняем написание рукописи. В стихе 18 в прежних публикациях ошибочно стоит «очей», надо «ушей».

Текст помещен в сборнике без заглавия. Мы оставляем заглавие, данное Л. Н. Майковым.

———

Текст вологодского сборника представляет иной тип обработки сюжета, чем чулковский вариант: Илья Муромец пугает врага не ревом изображенных на пуговках зверей, а натягиванием тетивы и угрозой прострелить грудь Салтана. Текст — один из самых полных и художественных вариантов былины, превосходно записанный. Последние стихи — традиционное в былинах заклинание никогда больше не иметь дела с русскими богатырями — характерны именно для данного типа обработки сюжета об Илье Муромце на Соколе-корабле.

В стихе 19 непонятное слово «мамурских» — возможно искажение из «амурских» или «заморских» (ср. в былинах: соболи сибирские или заморские).

50. [Добрыня и Маринка]. Печатается по рукописи ГПБ, O.XIV.17. Начало XIX века. Текст впервые опубликован Л. Н. Майковым («Живая старина», 1890, вып. I, отд. II, стр. 2—3). Перепечатан: Тихонравов—Миллер, отд. II, стр. 82. Текст упоминался: Лобода, стр. 40; библиография сюжета — Астахова, II, стр. 734.

Описание рукописи см. в комментарии к тексту № 49.

Текст былины помещен на л. 30 об. без заглавия. Написан в строку. В настоящем издании сохраняется разделение на стихи, произведенное Л. Н. Майковым, с одной поправкой: стихи 25—26 он дает как один стих (та же поправка имеется и в тексте сборника Тихонравова—Миллера). Лист кончается словом «поколола» (стих 37), продолжение писано на другом листе другим почерком и чернилами. Теми же чернилами на предшествующем листе обведено слово «Маринушку» (стих 31). Часть текста переписана другим почерком и другими чернилами на последнем листе. Как и в отношении предыдущего текста, мы не соглашаемся с некоторыми изменениями, внесенными Л. Н. Майковым, и воссстанавливаем написание рукописи в следующих стихах: 3, 8, 10, 11, 21, 24, 30, 31 (у Майкова последовательно: «у Микитушки», «здолой», «натягивает», «со двора», «подрожала», «во косечато», «дубовныя», «возле Маринушки»). В слове «подражала» акцент был, очевидно, на первом «а» («подра́жала»).

Членение текста на стихи вполне закономерно, хотя такой четкой песенной ритмичности, как в былине об Илье Муромце, в данном тексте нет, в особенности в 7 первых строках. Тем не менее это — не прозаический пересказ, а былина, только менее художественно, по сравнению с многими другими записями XIX века, разработанная и, очевидно, не спетая, а переданная «пословесно».

Текст не закончен, обрывается на изображении колдовских действий Маринки.

51. [Князь Роман и его дочь]. Печатается по тексту сборника Чулкова (II, № 128). Первый известный в печати текст этой баллады. Перепечатан у Новикова (II, № 128) с некоторыми разночтениями орфографического порядка («ея» вместо «ее») или дающими иное произношение (вместо «белилички». «цветное платье», «в чистом поле», «взговорит», «к широку двору» — «белилочки», «цветно платье», «во чисто поле», «возговорит», «к широкому двору»). В одном случае уничтожено повторение (слова «не плачь» в 45 стихе). С этими разночтениями текст напечатан в песеннике «Собрание разных песен» (ч. II, М., 1783—1788, стр. 166) и у Киреевского (V, стр. 106).

Текст Чулкова принадлежит к типу среднерусских вариантов, в которых об убийстве князем Романом жены дочь его узнает от орла, похитившего отрубленную руку убитой с перстнем: в северных записях в качестве вестников выступают обычно волки (см.: Астахова, II, стр. 791; там же, стр. 790—793 — библиография сюжета; дополнительные сведения о неопубликованных вариантах: Соколов — Чичеров, стр. 913—916).

Другой известный в записи XVIII века вариант под заглавием «Князь Роман жену терял» (Кирша Данилов, № 51), чтобы передать как дочь узнает об убийстве матери, также использует мотив похищения орлом руки убитой. Но само раскрытие убийства происходит иначе: княжна узнает перстень матери, замечает, что у реки собрались птицы и звери, и просит нянюшек-мамушек отыскать останки матери.

52. [Братья-разбойники и сестра]. Печатается по тексту сборника Чулкова (I, № 135). Это первый известный в печати текст широко распространенной в XVIII—XX веках баллады о сестре в плену у братьев-разбойников. О бытовании баллады и ее вариантах см.: Чернышев, стр. 385; Астахова, II, стр. 700—702, там же указана библиография сюжета. Дополнительные сведения о неопубликованных вариантах см.: Соколов—Чичеров, стр. 903—906. В XVIII в. текст Чулкова перепечатывался в более поздних песенниках (Новиков, I, № 135; Весельчак на досуге или собрание новейших песен, ч. I, М., 1797, стр. 183) с изменением 2-го стиха («Жила-была вдова богатая»).

Содержание варианта обычное, за исключением концовки: братья обещают сестре снова выдать ее замуж и просят ее не сказывать о происшедшем матери; сестра плачет, что ее друга все равно не воскресить. Ср. близкую концовку у Соболевского (I, № 191, из «Русской старины» 1874 года) — братья сулят сестре много злата-серебра, но также не могут ее утешить. Обычно же баллада кончается изображением сетования братьев.

Приурочение действия к Киеву нередко в вариантах данной баллады из разных мест записи (см., например: Соболевский, I, №№ 190, 193, 194).

53. [Молодец и королевна]. Печатается по тексту сборника Чулкова (III, № 58). Первый известный в печати текст баллады о любви молодца, служившего у литовского короля, к королевской дочери. Перепечатан у Новикова (III, № 58) с двумя отклонениями фонетического характера («молодцем» вместо «молодцом», «возрити» вместо «взозрити»).

О многообразии обработок данного сюжета, иные из которых близко примыкают к былинному эпосу (приурочение сюжета к богатырю Дунаю, королевна именуется Настасьей, баллада получает черты былинной поэтики), см.: Астахова, II, стр. 740—741, там же — библиография сюжета.

Текст Чулкова относится к группе обработок безыменных и с трагическим концом: молодца, похвалявшегося любовной связью с королевной, казнят, королевна лишает себя жизни. Своеобразным мотивом в тексте является высказанное отцом королевны сожаление, что он не знал о любви дочери: он бы молодца помиловал — мотив сравнительно редкий. См. тот же мотив в близком варианте Гильфердинга (III, № 263).

От XVIII века известен еще текст о молодце и королевне: рукописный сборник ГПБ, O.XIV, № 11, текст № 91. Но это уже вполне песенная обработка сюжета. Текст напечатан: Киреевский, V, стр. 174—175; Соболевский, I, № 12.

54. [Пародия]. Печатается по тексту сборника Чулкова (III, № 150). Перепечатано: Новиков, III, № 150; Соболевский, VII, № 320.

Использованы мотивы баллады «Молодец и королевна» (ср. с текстом № 53).

55. [Пародия]. Печатается по тексту сборника Чулкова (III, № 151). Перепечатано: Новиков, III, № 151; Соболевский, VII, № 318.

Пародия — типа «Агафонушки» (Кирша Данилов, № 27): изображение «домашних битв» в эпическом строе былины. С «Агафонушкой» роднят данный текст и многие одинаковые мотивы и выражения (ср., например, зачин, стих 7 и др.).

56. [Птицы на море]. Печатается по тексту сборника Чулкова (I, № 199). Перепечатано: Новиков, I, № 199; Киреевский, Нов. серия, вып. II, № 2813; Соболевский, I, № 496.

Первая известная в печати запись этого замечательного фольклорного произведения, изображающего под видом птиц представителей различных социальных слоев русского общества XVII—XVIII веков. Вариант Чулкова сохраняет в языке следы книжного происхождения песни: «провещает малая птица», «хощет нам храм сорудити», «гладом я, птичка, помираю». О связи произведения с древнерусским литературным памятником «Сказание о птицах» или «Совет птичий» см.: А. В. Багрий. Древнерусское сказание о птицах. Варшава, 1912.

Образы в тексте Чулкова художественны и выразительны, но сатира более осторожная, по сравнению с некоторыми вариантами, записанными в XIX веке (см., например: Гильфердинг, I, № 62; II, № 130; III, № 280). На Севере встречалось наименование этой песни «былино́й» (в отличие от бытовой песни, но без смешения с жанром былины).

ПРИЛОЖЕНИЯ

I. Тексты с разделением на стихи

1, 4, 5. Воспроизводят полностью в стихотворной форме тексты №№ 27, 43 и 44, поскольку былинный ритмический строй вполне отчетлив в них с начала до конца. Хотя в каждом из этих текстов встречаются, то в большем, то в меньшем количестве, отдельные прозаизмы, замена обычных для былин дактилических окончаний стиха женскими, перестановка слов и словосочетаний, нарушающая стих, но общая ритмическая инерция эпического стихотворного склада проходит через все произведение. В этом отношении данные тексты принципиально не отличаются от былин сборника Кирши Данилова, в которых также обнаруживаются отдельные нарушения стихов, что, однако, не помешало уже первым публикаторам дать — и с полным основанием — тексты сборника как стихотворные произведения.

2. Представляет с разбивкой на стихи начальную часть текста № 37, в которой тоже наблюдается хорошая сохранность былинного ритмического строя. Но далее четкость ритма стирается, и былина переходит в пересказ, в котором выделяются лишь отдельные стихотворные фрагменты.

3 (текст № 42). Дается как образец формы, в которой стихотворный строй систематически перебивается прозаическими вставками — пересказом. Такого рода форма изложения характерна и для некоторых других текстов о Михайле Потоке, и для ряда текстов об Илье Муромце. Но обычно стихотворные части встречаются в них реже, и общий строй передачи сюжета можно определить именно как пересказ; поэтому мы воздерживаемся от других попыток представить тексты в их смешанном, стихотворно-прозаическом виде.

Не дается в настоящем издании как стихотворный и текст «Повести о Сухане». Выдержанная на протяжении всего текста ритмичность изложения дала В. И. Малышеву возможность представить его в стихотворном виде. Но, как и отмечено в статье (стр. 112—114), в соответствии с исследованием В. И. Малышева, текст «Повести», хотя и основан на определенном былинном сюжете, является даже не пересказом былины, и тем более не записью ее, а памятником литературы.

II. Былинные сюжеты в литературе и лубке XVIII века

1. Сказка о славном и храбром богатыре Илье Муромце и Соловье-разбойнике. Печатается по тексту сборника «Повествователь русских сказок» (М., 1787, № 1). Текст перепечатан в сборнике О. И. Капицы «Русские народные сказки» (М. — Л., 1930, стр. 429—433) как образец книжной обработки сказки второй половины XVIII века. «Повествователь» принадлежит к типу тех сказочных сборников второй половины XVIII века, которые составлены из произведений литературных, преимущественно авантюрного характера, построенных на мотивах народной сказки (см.: И. Колесницкая. Русские сказочные сборники последней четверти восемнадцатого века. «Ученые записки ЛГУ», № 33, Серия филологических наук, Л., 1939, стр. 194—197; состав сборника указан: С. В. Савченко. Русская народная сказка. История собирания и изучения. Киев, 1914, стр. 91).

Сказка об Илье Муромце, в отличие от других произведений, вошедших в «Повествователь», лишь обильно использовавших отдельные сказочные мотивы, представляет пересказ целостного былинного сюжета «Илья и Соловей-разбойник» в его объединении с двумя другими сюжетами эпоса об Илье Муромце («Илья и разбойники», «Илья и Идолище поганое»).

В основу сказки легла «черниговская» версия рукописных пересказов сюжета в ее краткой редакции, очевидно заимствованная составителем из лубка. Сказка следует всей композиции лубочного текста в точности, во всех деталях эпизодов, вплоть до таких, как численность групп разбойников, троекратно нападающих на Илью, как перечисление веса кафтана, шляпы, костыля калики (в последней части сказки) и т. п. Из деталей, не известных «черниговской» краткой редакции, можно назвать лишь внесение имен матери Ильи Муромца и дьячка, у которого, по словам калики, он с Ильей учился, а также замену Идолища богатырем Полканом Полкановичем. Эта замена, известная и по изустным записям XIX—XX веков (см., например: Астахова, II, № 157), вошла в устную традицию, по-видимому, уже в XVIII веке под влиянием повестей и сказок о Бове-королевиче.

Сказка повторяет и ряд словесных формулировок «черниговской» краткой редакции с незначительными иногда отклонениями. Ср., например, с соответствующими местами лубочных и рукописных текстов следующие выражения сказки «Повествователя»: «ощутил в себе силу и твердость» — «ощутил в себе силу великую», «разгорелись сердца их на коня его богатырского» (точное совпадение); стрела «стала рвать землю в косую сажень» (то же); «но тем богатырское сердце Ильи Муромца не устрашил» — «но богатырское сердце не устрашил»; «милые мои зятья, не позорьте вы сами себя и не дразните сильного богатыря, чтобы он вас не предал смерти» (близкое совпадение) и др.

Вместе с точным воспроизведением былинного сюжета в краткой редакции «черниговской» версии и заимствованием отдельных выражений наблюдается стилистическое оформление всего повествования в литературной манере «сказочных» сборников XVIII века. Рассказав предысторию о получении Ильей силы, автор говорит: «С сих пор будем мы его величать храбрым воином Ильею Муромцем». Говоря о первой поездке Ильи, он замечает: «Забвению предано, сколько верст он отъехал от своего селения, как очутился в дремучих и непроходимых лесах». Разбойники, прельстившиеся лошадью Ильи, «не видывали ни в каких местах сановитее и проворнее оной». Употребляются сложные речевые конструкции с обилием деепричастных и причастных оборотов (см., например, описание освобождения Чернигова, дороги из Чернигова в Киев, столкновения с Соловьем-разбойником и др.), наблюдается тенденция к приподнятому, «высокому» стилю: «Везде раздавались радостные клики»; «Но намерение ее не имело счастливого окончания»; «по сей причине Илья Муромец не удостоил своим посещением его дом»; «Как ты меня, дерзновенный, осмелился обманывать?»; Киевский князь Илью Муромца почтил многими дарами» и т. п. Автор вносит описания совершенно в стиле описаний в волшебно-рыцарских повестях. Таково изображение жилища Соловья. Это — «великолепного здания палаты. Обширной двор обнесен был вместо заборов железными решетками. Палаты сделаны с великим искусством архитектуры из чистого мрамору с весьма частыми и большими окошками». Таково же изображение Соловья, очевидно навеянное лубочной картинкой: «Большая его голова, ужасной величины рот, широкие плечи, долгие руки не устрашили нашего героя».

Характерны также вступление и концовка повествования, тоже в стиле повестей XVIII века.

2. [Сказка об Иване крестьянском сыне]. Печатается по тексту, приведенному в «Заметке» П. А. Бессонова: Киреевский, III, стр. XXIII—XXIV. В этой «Заметке» П. А. Бессонов рассуждает о соотношении образов Ивана в русских сказках и Ильи Муромца в былинах (Иван — «представитель русского человека», Илья — «представитель русского народа» и т. п.). Текст представляет собою начало лубочной сказки («весьма замечательной», по словам П. А. Бессонова), датированной 1793 годом. Продолжения сказки П. А. Бессонов не приводит, но говорит, что дальнейшие подвиги Ивана — сказочные. В ходе же своих рассуждений Бессонов несколько раз (на страницах XXV, XXVII и XXVIII) упоминает отдельные эпизоды сказки и приводит краткие выдержки. Из них видно, что повествование развертывается в стиле волшебно-рыцарских сказок с помощью мотивов сказок о Бове-королевиче (борьба с Полканом, освобождение богатыря, заключенного в темницу Лукопером).

3. Повесть о сильном богатыре и старославенском князе Васильи Богуслаевиче. Печатается по тексту сборника В. А. Левшина «Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных богатырях, сказки народные и прочие, оставшиеся через пересказывание в памяти приключения» (ч. V, М., 1783, стр. 3—30). Текст «Повести» перепечатан: Киреевский, V, Приложения, стр. III—XIII.

«Повесть» представляет собою прозаический пересказ-переделку былины о бое Василия Буслаевича с Новгородом. Из всех «богатырских сказок» (как назвал свои произведения В. А. Левшин) сборника «Русские сказки» «Повесть» о Василии Богуслаевиче выделяется наибольшей близостью к былинному эпосу. В то время как другие «сказки» представляют собою вымышленные авантюрные повести типа волшебно-рыцарских романов и связаны с русским эпосом только именами своих героев (князь Владимир, Добрыня Никитич, Алеша Попович, Чурила Пленкович, Тугарин Змеевич) и отдельными былинными мотивами, сказка о Василии Богуслаевиче сохраняет общий ход повествования былины и все основные ее эпизоды. В этом отношении «Повесть» на первый взгляд кажется близкой к типу тех пересказов былин, которые встречаются в рукописях XVII — начала XIX века. Это и побудило, очевидно, П. А. Бессонова включить ее в «Приложения» к «Песням, собранным П. В. Киреевским» в качестве сказки о Василии Буслаеве. Однако — и в этом существенное отличие «Повести» от указанных пересказов — само содержание былины и образ героя решительно переосмыслены, получили особую трактовку. Это заставляет нас видеть в «Повести» не простой пересказ былины, хотя бы и литературно обработанный, но литературное произведение, опирающееся на былинный материал.

Главное отличие «Повести» о Василии Богуслаевиче от былины — в ином характере конфликта, который в «Повести» очень ясно очерчен: Василий — сын покойного новгородского князя Богуслая и должен, придя в возраст, принять княжескую власть; посадники новгородские, однако, боятся, что он захочет их «прибрать во свои руки и владеть... своею волею»; на пиру они напаивают Василия вином и вызывают его на похвальбу; основываясь на его сказанных во хмелю словах, что «быть Нову-городу всему за ним» и что «все посадники перед ним поклонятся», они подымают на Василия новгородскую рать, но Василий с товарищами побеждает и становится новгородским князем. Так использует В. А. Левшин известные явления исторической действительности — политическую борьбу в новгородских верхах, стремление новгородского посадничества «промысливать себе князей по сердцу», оберегая тем свои права и власть.

Сам Василий Богуслаевич предстает как вполне положительный герой. Правда, в начале «Повести» упоминаются, как и в былине, богатырские «шутки», которые волнуют народ. Но далее Василий лишен традиционного озорства: товарищей себе он выбирает с разрешения матери, на пиру он «сидит как красная девушка», пьет умеренно и не хвастает, помня советы матери. Его похвальба во хмелю спровоцирована посадниками. Он вступает в бой только ради обороны. Увещевающему его Старчищу он дает лишь «острастку» и отпускает его «с честию», а ставши князем, владеет Новгородом «с мудростью и милостью». «Никто не смел на него поднятися», «он княжил леты многие, проживал годы мирные». Этот характер «Повести», очевидно, и привлек внимание Екатерины II, которая сочла, видимо, полезным для пропаганды идеи «просвещенного абсолютизма» инсценировать произведение Левшина. Так возникла комическая опера в пяти действиях «Новогородский богатырь Боеслаевич» (отд. изд. 1786 года), в которой использовано не только содержание «Повести» Левшина, но и весь текст (словесная ткань, действующие лица). Дополнительно в оперу внесен романический элемент — в конце образуются две счастливые пары: Василий и дочь одного из посадников Умила, Фома Ременников и дочь приспешника.

Для истории русского былинного эпоса «Повесть» Левшина представляет большой интерес как отражение одного из устных вариантов XVIII века былины о Василии Буслаеве. Непосредственный источник «Повести» нам не известен, но несомненно, что это был иной вариант, чем тот, который вошел в сборник Кирши Данилова. С вариантом Кирши источник «Повести» сближают общий состав и порядок эпизодов (смерть отца Василия — Богуслая, «шуточки» Василия, жалоба новгородцев матери, выбор товарищей, столкновение на пиру, заключение Василия матерью под замок, эпизод с девушкой-чернавушкой, столкновение со старцем во время боя, победа Василия). Иная трактовка эпизодов, конечно, не может приниматься во внимание, так как «Повесть» несет явные следы авторской переработки. Но в то же время она заключает отдельные детали, которые известны в последующей устной традиции и которые отличны от варианта Кирши. Таковы, например, имена товарищей Василия — Потанюшка («он мал собою, невеличек и на одну ногу прихрамывает») и Фома Толстой сын Ременников. «Потанюшка хроменький» — наиболее традиционный персонаж былины о Василии Буслаеве в записях XIX—XX веков (см., например: Рыбников I, № 64; II, №№ 169, 198; Гильфердинг, I, № 54; II, № 141; Ончуков, №№ 11, 28, 88, 97; Марков, № 52; Астахова, I, № 14, и др.). Второй названный персонаж «Повести» тоже встречается в устной традиции (см., например: Рыбников, II, № 125; Гильфердинг, I, № 54 — толстый Фома; Гильфердинг, III, № 259 — Фома толстородливый; Ончуков, №№ 88, 97 — Фома толстой, сам ремесленной; Астахова, I, № 14 — Фома Ременников, и др.). В тексте Кирши Данилова имена дружинников Василия — иные. Совершенно очевидно, что для эпизода выбора товарищей Левшин имел другой источник. О том же свидетельствует наличие в «Повести» такого эпизода: мать Василия, узнав о его похвальбе на пиру, берет золотое блюдо с самоцветными камнями и спешит к посадникам, просит их простить Василия. Но посадники не принимают даров и отклоняют просьбу. Этого эпизода в тексте Кирши Данилова нет, но он встречается в записях XIX—XX веков (см., например: Рыбников I, № 64; Гильфердинг, II, № 141; III, №№ 284, 286, и др.).

В тексте «Повести» встречаются былинные выражения: «сажает его за столы дубовые, за скатерти браные, за ествы сахарные»; «подымает чан зелена вина одной рукой, выпивает его одним духом»; «где лишь махнет — тамо улица, а в другой хватит — с переулочками», «чтоб оставил он людей хотя на семена!» и т. п.

УКАЗАТЕЛЬ ХРАНИЛИЩ И РУКОПИСНЫХ СОБРАНИЙ[105]

Москва

Государственная ордена Ленина библиотека СССР им. В. И. Ленина

Собрания:

1. С. О. Долгого №№ 5914 и 5915 (прежде рукописи собрания И. Е. Забелина №№ 71 и 82) — 8, 26.

2. Музейное №№ 774 и 8779 — 28 и 32.

3. Овчинникова № 522 — 36.

4. Н. С. Тихонравова №№ 222, 361 и 399 — 5, 40, 39.

5. В. М. Ундольского № 663 — 4.

6. П. П. Шибанова 186 — 18.

Государственный Исторический музей

Собрания:

1. Е. В. Барсова №№ 2399, 2400, 2421, 1463, 1592 — 15, 19, 25, 35, 9.

2. И. Е. Забелина №№ 548, 536 — 11, 38.

Центральный государственный архив древних актов

Собрание Ф. Ф. Мазурина № 196 — 33.

Ленинград

Государственная ордена Трудового Красного Знамени Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина

Собрания:

1. Библиотечное Q. XVII. 194; O. XVII. 44; Q. XVII. 268; O. XIV. 17 — 1, 37, 42, 49, 50.

2. Ф. И. Буслаева № 92 (O. XVII. 57) — 2, 31, 44.

3. А. В. Олсуфьева т. XIII, лл. 35—38 — 20.

4. А. А. Титова №№ 1994, 2776, 3315, 4155 — 6, 3, 12, 21.

Библиотека Академии наук СССР

Собрание библиотечное №№ 28. 6. 41; 45. 2. 5 — 41, 45.

Архив Ленинградского отделения Института истории Академии наук СССР

Собрание Н. П. Лихачева №№ 74, 201, 287 — 10, 43, 7.

Архив Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук СССР

Собрание Института Р. IV, поступление 1957 года и I. 27. 105 — 29, 34, последняя рукопись прежде принадлежала Институту мировой литературы им. А. М. Горького Академии наук СССР.

Частное собрание

А. М. Астаховой — 22.

Саратов

Библиотека Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского

Собрания:

1. Мальцева № 1260 — 24.

2. И. А. Шляпкина № 480 — 16.

Калинин

Государственный областной архив города Калинина

Собрание архива № 911 (прежде собрание Тверского музея) — 14.

Местонахождение №№ 13, 27 и 30 неизвестно.

СЛОВАРЬ УСТАРЕЛЫХ, ДИАЛЕКТНЫХ И ДРУГИХ МАЛОПОНЯТНЫХ СЛОВ

Агаря́не — мусульмане, арабы, от библейского имени Агарь — прародительница арабов.

Аз — я.

Аксами́т (шубы со аксамиты) — плотная шелковая ворсистая ткань вроде бархата.

Аргама́ческий конь — порода рослых азиатских скаковых лошадей.

Бака́нов шелом — эпитет холма, возможно от бакановый — красный.

Барда́ — гуща, остающаяся от перегона хлебного вина из браги.

Безго́душка — безвременье, несчастие.

Безобсы́лочно — без предупреждения.

Белоя́рый (пшеница белоярая) — постоянный эпитет пшена и пшеницы в былинах, указывающий на высокое качество.

Бере́мечко (схватывает его в беремечко) — большая охапка.

Берча́тый (берчат рукав) — узорчатый.

Бирю́ч — глашатай.

Благи́м ма́том отскочить — очень быстро отскочить.

Бо́рзо — быстро, проворно.

Борони́ть — оборонять.

Брате́нь — названый брат.

Брати́на — большая общая чаша для питья; сосуд, в котором разносили вино, пиво, мед.

Ва́пливать (перевоз на кони́ я не вапливал) — вопить, громко кричать.

Ве́лий — великий.

Велми́ — очень, весьма.

Верея́ — столб, на который навешивается створка ворот.

Взбру́да латная — латы и оружие.

Винтова́ть (шурмует и винтует на коне) — джигитовать, наездничать.

Вничь (и ударил ево вничь рукою) — сверху вниз.

Водоли́вец — водолив, водолей, работник для наливки и отливки воды.

Во́ивать (и по вою ты не во́ивал) — выть.

Воспока́яться (авось либо, баба воспокается) — раскаяться, покаяться.

Во́тчина — поместье; отчество.

Втапоры́, втепоры́ — в ту пору.

В таска́х забежал — с трудом убежал, еле-еле уволок ноги.

Вы́драться — с усилием выбраться.

Вы́жлец — гончая собака.

Вы́пленить (я Киев-град весь выпленю) — опустошить путем захвата жителей в плен.

Вы́ходы (дани и выходы) — то же, что дань, оброк.

Го́голь — птица из породы уток-нырков.

Гри́дня — помещение при дворе древнерусского князя для приема гостей.

Гря́дочка (цветное платье на грядочке) — перекладина, жердь из стены в стену для вешанья одежды.

Гу́ня — род верхней одежды.

Держа́ться (николи казна не держится) — издерживаться.

Догра́биться — добраться.

Е́деры — еда, кушанья.

Ема́ть — брать.

Ендова́ — широкий сосуд, с носком для разливки напитков.

Желна́ — крупный черный дятел с ярко-красным теменем.

Желе́за (сложил с себя железа с рук и с ног) — оковы, кандалы.

Жиле́ц (а се мы богатыри, жильцы государевы) — находящийся при государе на воинской службе.

Зале́чь (дорога залегла) — заглохнуть.

Заложи́ть (а тое дорогу заложил силнои богатырь Соловей разбойник) — закрыть, запереть.

Запра́вать (что у меня с тобою молвлено и заправано) — договориться, зарекаться, давать обещание не делать чего-либо.

Засади́ть (засадил дорожку прямоезжую) — закрыть, запереть.

За щито́м (град за щитом взять) — с боя.

Зело́ — весьма, очень.

Зделяться — см. изделяться.

Изва́диться (извадились мы... сами ездить по полю по чистому) — привыкнуть.

Изго́нею (а велит им изгонею в Киев-град итъти) — быстро совершить набег.

Изделя́ться (изделялись бы своими женами) — делиться.

Изме́нный (речи изменные) — переменный, непостоянный.

Испола́ть — хвала, слава.

Исполня́ться (всегда казна исполняется) — пополняться.

Кали́ка, кале́ка (калика перехожая) — странник-богомолец, от греческого слова калиги — особого рода обувь, которую носили странники.

Ка́мка — шелковая цветная ткань с узорами.

Кано́н (каноны читать) — молитва в похвалу святого или церковного праздника; (просили пить того канону заветного) — то же что канун — мед, пиво, брага, сваренные к празднику.

Клобу́к (а клобук земли греческие) — высокая шапка с покрывалом, обычно у монашествующих.

Коле́чница — см. калика.

Ко́ник — лавка с ларем, ларь для спанья.

Ко́рба (корбы дремучия) — чаща мелкого леса.

Короко́льчестой дуб — вместо корокольчатый, толстый, кряжистый.

Коса́я саже́нь — старая мера длины, от носка ноги до конца среднего пальца поднятой руки противной стороны.

Кося́щатый (окно косящатое) — с косяками.

Кресты́ (а на крестах той дорожки лежал огромный камень) — росстани, распутье.

Кручи́новатый (тот богатырь кручиноват) — принимающий всякую заботу к сердцу.

Кряко́вистый — кряжистый.

Кубе́ц — кубок, стопа.

Ле́пый (лицем лепа) — красивый.

Лихора́тливый (мужики новгородские хитры, лихоратливы) — злонамеренный.

Лише́, лишо́ (лише ты меня опозорила) — только что, теперь.

Ло́коть (отмеревши три лактя́ на восточную сторону) — мера длины, соответствующая длине руки от локтя до конца среднего пальца.

Лучи́ться (откуда твоя дорога лучилась?) — случиться.

Миткали́нный — из миткаля, род бумажной ткани.

Митколи́тный (митколитная ширинка) — вместо миткалинный.

Моря́нин — приморский житель.

Мост (каменный мост) — настил, здесь пол.

Мурза́ — татарский князек.

Мурзаме́цкий, мурзале́цкий (копье мурзамецкое) — татарский, восточный, от мурза.

Муса́т, муса́тичек (на мусате ножичек наставливает) — стальная полоса для точки ножей.

На́льня — то же, что на́льно, т. е. инно, так что, даже.

На́лу́ч, на́лу́чай, на́лу́чье — футляр, ножны для лука.

Налу́шник — см. на́лу́ч.

Наро́читый (я де славен разбоиник, мужика сын нарочитова) — именитый.

Нача́яться (и ты как себе начаешься) — полагать.

Небы́льное слово — небылица.

Неоче́сливо — не с честью, невежливо.

Неубе́жный (беда наубежная) — непреодолимая.

Ничь — см. вничь.

Облеле́ить (не вешняя вода тут облелеила) — окружить.

Обо́йм (которые обоимов по пяти) — охват.

Обрека́ться (отец его и мать обрекались господу богу) — давать обет.

Обсыла́ть (идет на княженецкой двор, не обсылаючи) — посылать извещение, докладывать о приходе.

Одноря́дка — долгополый однобортный кафтан без ворота.

Оже́г — палка вместо кочерги.

Окара́шки (добрые кони на окарашки падают) — карачки, четвереньки.

Окати́ть (выпил — сердце окатил) — удовлетворить, утешить.

О́ле (оле нам стыда сего) — о, ах, увы.

Опочи́в держать — почивать, спать.

Опочи́к — опочив.

Опри́шенный (хоромы опришенные) — особые.

Опроме́тный мост — опрокидывающийся.

Отли́кий (отликие удалые добрые молодцы) — отличный, превосходный.

Отхо́жий (отхожая горница) — обособленный.

Па́гулица — пигалица, род небольшой птицы.

Па́робок — слуга.

Перебо́рчатый (молотцы переборчетыя) — на подбор.

Перепусти́ть (перепусти мне тое девицу красную) — уступить.

Переста́виться — преставиться, умереть.

Пи́теры — питья.

Побрате́нник — названый брат.

Пове́дать (добрыя кони не поведаны) — в значении заповедать, запретить.

Подворо́тня — доска, которой заставляется отверстие под воротными затворами.

Покля́пый (у березы у покляпыя) — кривой, изогнутый, наклоненный.

Поласами́тый — вместо аксамитовый, см. аксамит.

Полпята́ (в полпята́ ведра) — половина пятой части.

Поляни́ца (стоит тамо Курбан-царь со всей ли поляницею удалою) — здесь весь состав богатырей.

По́прище — путевая мера, около 20 верст.

По́прыски (попрыски богатырские) — следы.

По́рок, по́рог — стенобитное орудие.

Поса́дник — старшина города или посада.

Приса́дка (и по присатки копья приломались) — место, где железный конец копья прикрепляется к древку.

Приспе́шная изба — поваренная изба, кухня.

При́тчина (две притчины великие и беды несносные) — притча, нечаянный, несчастный случай.

Прове́щиться (ажно провещится богатырское сердце) — предугадать несчастье.

Пря́жа (пряжи булатные) — пряжка.

Пу́тная дорога — проложенная, правильная дорога.

Пядь — мера, равная протяжению между большим и указательным пальцами.

Ра́товать — ратиться, воевать.

Саада́к — налучник, лук.

Сва́ечка — толстый гвоздь или шип для игры в свайку.

Сги́бень — пирог согнутый, сложенный вдвое.

Скорбе́ть (скорбят на тебя посадники и мужики новгородские) — здесь роптать.

Скорла́т — дорогое сукно иностранного происхождения.

Скорла́тный, скорлятный (платье скорлятное) — из скорлата.

Скурла́т — см. скорла́т.

Сорочи́нский — сарацинский.

Спенёчки — шпенечки, шипы, пряжечные шпильки.

Спра́виться (дай мне справиться) — собраться, снарядиться.

Ста́вчик — поставец, приделанный к стене шкапчик.

Ста́нный (удалых богатырей, станных людей) — находящийся в военном стане.

Строка́ (теперво нам, братцы, строка пришла) — срок.

Ссужа́ться (за что ссужаютъца чюжими женами) — ссужать, снабжать временно, дать на подержание.

Суго́нь (и поехал в сугонь за тремя царевичами) — погоня.

Сы́тить (меды сытить) — разводить водою.

Сы́та медвяная — разварной мед на воде.

Сыть (что ты, волчья сыть) — еда, корм.

Сычённый (пиво сыченое) — на меду, медовый.

Тарч (во рвах тыкали тарчи вострыя) — щит с высоким острием в середине.

Таски́ — см. в таска́х.

Те́рлик — род долгого кафтана с перехватом и короткими рукавами.

Торока́ (в тороках ведет нашево батюшку) — ремни для привязывания позади седла.

Ту́литься (смело говорит, не тулится) — прятаться, таиться.

Тыни́нка — заборный кол.

Убра́ть (убрал взбруду латную) — в смысле взять.

Ула́новья — ханский конвой, телохранители в эпоху татарских нашествий.

Упа́ленький (упаленькой дороднай добрый молодец) — красивый.

Усе́рдие (Тугарин Змеевич усердия добрая) — в смысле вспыльчивости, сердитости; усердия добрая — очень сердитый, вспыльчивый.

Уте́рпчивый (молодецкое сердце не утерпчивое) — терпеливое.

Фря́зин — иноземец, из западноевропейских стран.

Ха́ратия — хартия.

Хрип — загривок, спина, горб.

Ча́шник — придворный виночерпий.

Ше́леп — плеть, кнут; палка.

Шелепу́га — то же, что шелеп.

Шело́м — холм.

Шелоха́нский — вместо шемаханский, из Шемахи, восточный.

Шири́нка — полотенце, платок.

Шиша́к — шлем, каска с гребнем или хвостом.

Шка́па (лучше тех шкап в Кееве и простые лошади) — лошадь; кляча.

Шурмова́ть (шурмует и винтует на коне Илья Муромец) — джигитовать, наездничать.

Яз — аз, я.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН И НАЗВАНИЙ В ТЕКСТАХ[106]

Авдотья Лиховидовна (жена Михайлы Потока), Белая Лебедь, Лебедь Белая 171, 172, 174, 181, 183, 185, 186, 189, 190, 192, 195, 222, 224; Авдотья Лихотовна 166, 168; Авдотья Ивановна 176; Авдотья Михайловна 176. См. Овдотья.

Азбук, царь, Товруевич 146—148.

Алевицкая, Алевитцкая, Алевидская земля 165, 171, 175, 180, 181, 184, 185, 188, 194, 220, 223. См. Олевицкая.

Алеша, Алеша Попович, Попов, богатырь 112, 115, 117, 122, 127, 135—137, 140, 150, 152—156, 161, 163, 171, 175, 179—181, 184, 188, 189, 193, 194, 222, 246; могучий богатырь 135; млад 139, 149, 150, 219, 220; Алешка 158; Алешка Попович 128, 157—159, Алексей 158; Алексий Попович 246. См. Олеша.

Амелфа Тимофеевна (мать Василия Богуслаевича), честная жена 239, 241, 242, 244.

Апраксея-королевишна (жена князя Владимира) 200, 232, Апраксина, княгиня 138; Апраксина-королевишна 135, 136, 139. См. Еупраксея.

Бахмет сын Тавруевич, царь 140, 143, 144.

Белая Лебедь (жена Михайлы Потока) 171, 172, 178, 181—183, 185—187, 190, 222. См. Авдотья Лиховидовна, Лебедь Белая.

Белая Палица, Белая Поляница, Белая Пьяница, богатырь, дворянин 149, 152, 157.

Бова 249.

Богуслай (отец Василия Богуслаевича) 239, 240, 243.

Богуслайченков 243. См. Василей Богуслаевич.

Боян 250.

Братовичи, три брата (татарские богатыри), сильные богатыри 143.

Брянские, Бранские, Брынские леса, лесы 79, 81, 82, 85, 88, 94, 97, 101, 106, 111, 114, 116, 119, 121, 124, 126, 129, 133, 137, 199.

Бурка, косматый (конь Ильи Муромца) 107.

Василей Богуслаевич 239—243. См. Богуслайченков.

Василей Иванович (имя переодетой в мужское платье жены Ставра Годиновича), млад посол 199, 200, 231—233, млад грозен посол 199, 200, 203, 204, 231—233.

Василиса Микулишна (жена Ставра Годиновича) 198—200, 229, 230, 232.

Вахромий Вахромиевич, царище поганое 195, 196, 225, 228.

Веспасион, сибирский царь 95, 99, 102.

Владимир, Владимер, Володимер, великий, великий князь, государь великий, князь киевский, славный князь, Владимир-князь 80—82, 84, 86, 87, 89—92, 94—98, 100—104, 106—108, 110, 126, 130, 135—139, 143, 146, 148—155, 157, 159, 160—171, 174—179, 181, 182, 184—190, 192—195, 198—200, 203, 219—225, 228—233, 246—248; Всеслаевич, Всеславьевич, Всеславич, Сеславьевич 79—82, 84—86, 89, 90, 92, 96, 97, 100, 101, 107—110, 140, 143—145, 160—162, 164, 165, 180, 184, 188, 192, 195, 220; киевское солнышко, ласков князь, солнышко Святославич 92, 96, 97, 100, 101, 139, 248, 250.

Волга 214.

Волхов, река 243.

Галацкая земля 199, 232.

Гана, Ганка, Ганна, Кощеева, Кощева, дочь Кощеева, Кощевна, царевна 170, 180, 186.

Глагин, богатырь 152.

Глазынич, богатырь 152, 157.

Данила Иванович (отец Михайлы Даниловича) 143, 145.

Дмитрей-гость, Дмитрий, гость, богатый купец 195, 196, 225, 226.

Добрыня, Добрыня Никитич, Никитьевич, Никитичин, Микитич, богатырь 109, 110, 112, 115, 117, 118, 122, 127, 128, 130, 135, 137, 138, 149, 152, 161, 162, 208—210, 237, 246—248, 251; могучий богатырь 135; боярин 110; Добрынюшка, Добрынюшка Никитин сын 208—210; Добрыня Резанец, Резанович, Рязанец, богатырь 152, 155, 157, 158.

Долк Стефанович (богатырь) 246.

Дон 214.

Евфросинья Яковлева (мать Ильи Муромца) 235.

Елена, благоверная царица (жена цареградского царя Константина) 151, 152, 154—156, 160, 164, 165.

Елизынич, щата, богатырь 161.

Еупраксея-королевишна, Еупраксея, княгиня (жена князя Владимира) 200, 203. См. Апраксея.

Задонская земля 165, 171, 175, 180, 184, 185, 188, 194, 220—224.

Задонское царство 166.

Залешанин, Залешенин, Заалешенин, богатырь, дворянин, серая свита 143, 149—158, 160—164, 246.

Змеевич, богатырь 156, прекрасный 209. См. Тугарин Змеевич.

Золотая Орда 166, 168, 169, 172, 174, 176, 178, 181, 185, 188, 189, 193, 195, 225.

Зыбатин терем 246.

Иван (отец Ильи Муромца) 104, 107. См. Иван Тимофеевич.

Иван, крестьянский сын. Иван, Иван, Иванушка 238, 239.

Иван Годинович, Годинов, Иван, молод, молодой 195, 196, 198, 224—228.

Иван Елеферевич, Елефериевич (отец Ильи Муромца) 97, 100. См. Иоан.

Иван Поток 165. См. Михайла Поток.

Иван Предотеча 146, 147.

Иван Тимофеевич (отец Ильи Муромца), крестьянин 110, 115, 119, 120, 123, 125, 131, 235. См. Иван, крестьянин.

Идол, царьградский богатырь, Идол-богатырь, Скоропеевич, Скоропин, Скоропит, Скоротин 150, 151, 153—160, 162—164.

Идолища, Идолище, Идолищо, неверный сильный богатырь нечестивый 112, 113, 115, 117, 118, 122, 123, 125, 127, 128, 131, 138, 139, 150; Идолище великое, жидовское 150. См. Надолища.

Илиа, Илия 92, 97, 101, 104; Илия Муромец 131, 132. См. Илья.

Илия, великий пророк, Илия-пророк, Илья, пророк 104, 107.

Ильина мать 107.

Илья, Илья Муромец, Моровец, Моромец, Муровец 79—82, 84—92, 94, 95, 97—104, 106—124, 126—138, 149—170, 175, 179, 180, 184, 185, 188, 193, 194, 207 (податаман, есаул на Соколе-корабле), 208 (хозяин на Соколе-корабле), 209, 220, 222, 223, 235—238, 246, 247; Иванович, сын Иванович 84—88, 92, 94—104, 108, 109, 133, 135, 162, 165; богатырь, сильный могучий богатырь, славный богатырь, славный храбрый богатырь, славный, храбрый и сильный 79, 84, 87, 88, 92, 95, 97, 100, 101, 103, 104, 107, 109, 110, 113, 115, 119, 123, 125, 149, 161, 171, 175, 188, 235, 238; храбрый воин 235; добрый молодец, молодец 92, 95, 97, 98, 103, 130; святорусский богатырь 134; Илюшка Иванов сын 79—82, 84, 88—92, 94—98, 101, 102, 108, 111, 114, 117, 120, 122, 124, 127, 128, 130, 133, 135, 136. См. Илиа, Муромец.

Иоан Елефериевич (отец Ильи Муромца) 92. См. Иван Елеферевич.

Ирмер-озеро 243.

Каптяево, Каптево, сельцо 104, 106.

Карачаево, Карачарово, Карочарово, Карачорово, Карачюлово, Качарово, село, большое село 104, 106, 110, 112—115, 119, 120, 122—125, 128, 130, 131, 133, 135, 136, 235.

Каростанские болота 243.

Каспийское синее море 206, 207.

Киев, Кеев, город, град, Киев-град 79—81, 84, 86—89, 94, 96—98, 100—102, 104, 106, 107, 111—117, 119—124, 126—129, 131, 135, 138, 143, 145—147, 150—158, 160—172, 175—177, 179—185, 187—190, 192—195, 198, 199, 211, 212, 220, 221, 224, 225, 227, 229, 230, 232, 233, 235, 236, 247; красный, славный, стольный 79, 81, 82, 84—86, 92, 95, 97, 99, 100, 103, 107—111, 115, 117, 119—121, 123—129, 133, 135, 137, 140, 143—145, 148, 149, 152, 158, 160, 164, 165, 170, 175, 184, 188, 199, 222, 231, 249, 250.

Кинешма, град 107, 109.

Констянтин, Констентин, Костянтин, царь, благоверный царь (в Царьграде) 150, 151, 153—160, 162—164.

Кощеево царство 169, 170, 179, 180, 184, 188, 193.

Кощева, Кощеева сила (войско) 167, 172, 176, 177, 182, 186, 190.

Кощей, царь, царь Золотой Орды, неверный царь 166—170, 172, 174—184, 186—190, 192, 193, 220.

Курбан-царь Курбанович, Курбонович 205, 206.

Кутузовы, Кутозовы, села, селы, Кутузово, село 80, 81, 85, 86, 88, 90, 91, 94, 98, 102.

Лабская, славная земля 195, 225.

Лаптева, деревня 107.

Лебедь Белая (жена Михайлы Потока) 166, 167, 169, 170, 174, 176—180, 182—184, 186—188, 192, 193. См. Авдотья Лиховидовна, Белая Лебедь.

Литва 212.

Манамах Владимерович, великий князь 145, 147.

Марина, Маринка, Маринушка, безбожница, злая еретица, прекрасная 209, 210.

Матвей (персонаж пародии) 214.

Матвей Петрович, чашник фрязин 139, 140, 219.

Матюха (персонаж пародии) 214.

Микитушка (отец Добрыни Никитича) 209.

Михайла, архангел, арханьел небесных сил, воевода небесных сил, Михайло-арханьел 170, 179, 184.

Михайла Поток, Михайло, Михайло Поток Иванович 166—172, 174—190, 192—195, 220—222, 224; богатырь святорусский, богатырь земли святорусской 172, 175, 176. См. Иван Поток, Поток Иванович.

Михайло сын Данилович, млад 140, 143—145; киевский богатырь двенадцати лет 140.

Михайлова жена (жена Потока) 166—168, 172, 174, 177, 178, 181—183, 185—188, 190, 192, 193.

Михайловы товарищи 168, 179, 184, 188.

Муром, Мурам, Муров, Моров, город, град, Муром-град, Мур-град 79—82, 84, 86, 87—92, 94, 96, 98, 100—102, 104, 106, 107, 110, 112—115, 117, 120, 122, 124, 127, 128, 130, 131, 133, 135—137, 247; славный стольный 82, 85—87, 89, 90, 92, 100, 106—108, 115, 119, 120, 123, 125, 131.

Муромец 207. См. Илья

Муромский уезд 236.

Надолища 128. См. Идолища.

Настасья, Настасья, красная, молода 195, 198, 225—228.

Непр, Непр Слаутич, быстрый, Непр-река 146—148.

Нестор 246.

Никита, Никита Иванович, Карачевец (калика) 149, 152, 155, 158, 161, 162.

Николай-чудотворец, святитель христов 92, 97, 101.

Николая-чудотворца церковь 92, 97, 101.

Новгород, Нов-город, Нов-град, великий 241—245.

Овдотья Лиховидовна 181. См. Авдотья.

Олевицкая земля 175. См. Алевицкая.

Олеша, Олеша Попович, богатырь 130, 139, 140, 161, 163, 165, 169, 170, 184, 185, 188, 219, 220, 223, 237. См. Алеша.

Омер (Гомер) 246.

Орда 110.

Пантелейко Еремеев (калика) 238.

Полкан, Полкан Полканович, богатырь 238, 249.

Потанюшка, Потаня, новгородец 240, 241, 243—245.

Поток Иванович 172, 178, 180. См. Михайла Поток.

Путят, Путятя, старый 246.

Путятин двор 246.

Ранка Кощеева, девка, дочь царя Кощея неверного 184.

Рим 110.

Рогатица, улица 239, 242—244.

Роман, князь 210, 211.

Россия 249, 251.

Русская земля, Русское княжество 146, 148, 240—242, 245, 248, 249, 251.

Русь, Русь белая, Русь святая 95, 96, 99, 100, 103, 104, 129, 146, 162, 241.

Салтан, Салтан Салтанович, большой 208, 209.

Сатко, богатый гость 242.

Светогор-богатырь, Святогор-богатырь 207.

Себеж, град, сибирский, славный город, Себеж-град, Себежин-град 79—82, 85, 87—89, 91, 95, 98, 102, 104.

Сибеское государство 85.

Сибирское царство 85, 92, 97.

Смородина, Смародина, Смородинная, Смородыня, Смородинка, река, речка 79—81, 85, 87—89, 94, 95, 98, 99, 101, 106, 108, 109, 111, 114, 116, 119, 121, 124, 126, 129, 133, 137, 181, 185, 189, 194, 199, 210, 211, 223.

Славенская, Старославенская земля 240—242, 244, 245.

Смугла-река, Смугра-река 149, 150, 153, 155—159, 161—163.

Сокол-корабль 206—208.

Соловей, Соловей-разбойник, Соловий-разбойник 79—82, 84—92, 94, 95, 98—103, 106, 108—114, 117, 119—135, 137, 138, 189, 194, 199, 223, 236, 237, 246, 249; сильный богатырь 87, 120, 122, 124, 127, 128, 133, 137; Будимерович, сын Будимеров, Будиморович 85, 87, 108, 109; Будилович 86, 87; Мирович 185.

Соловия дом, Соловьиный дом 132.

Соловьиное, Соловейное гнездо 111, 114, 120, 121, 124, 126, 129, 132, 134, 237; жилище 237.

Соловьиные палаты 134.

Соловьевы 12 сынов 94, 98, 102; Соловьявы деточки малые 106.

Соловьевичевы сыны 109, 110.

Соловьята 135.

Софеи божьей церковь, Софии премудрой божьей церковь, Софея (церковь) 108, 147, 148.

Ставер, Ставер Гаденович, Стовер, Стовер Годенович, боярин 198—200, 204, 229—231, 233, 234; Ставерх сын Годинович 144.

Ставровая дорога 181, 185, 189.

Старчище, Старчище Многолетище 244.

Суздаль, город 205.

Сулега, Сулека, татарин 180.

Суровец-богатырь, Суровец-молодец 205, 206.

Суроженин 205, 206.

Сухан, Сухан Дамантьевич, Домантьевич, Доментьевич, богатырь 146—149, 152, 157, 158, 161; Далматьевич 147; Суханан 146, 148; Суханушко 147, 148.

Суханова мать 147, 148.

Танюха (персонаж пародии) 214.

Тороп (слуга Ильи Муромца), слуга, слуга-паробок, слуга верный, верный слуга, богатырь 95, 96, 99, 100, 103, 104, 140; Тароп-слуга, Тороп-слуга (слуга Добрыни Никитича) 220, 248, 251.

Тугарин, Тугарин Змеевич, Змиев, Змиевич 139, 140, 151—160, 162—165, 219, 220; богатырь 150; молод 165; собака 248, 251.

Турецкая, Туреская, Турская земля 165, 171, 175, 180, 184, 188, 194, 220, 222, 223.

Тухман, Тулман, царь, царь-злодей 96, 99, 100, 103.

Украйна 212.

Федор, поп соборный (отец Алеши Поповича) 140, 220.

Фока, дьячок карачаровский 238.

Фома, Фома Ременников, Фома Толстой сын Ременников 240, 241, 243—245.

Хвалунское, море синее 207.

Царьград, Царьгород 149—165.

Чернигов, Чернегов, град, город, Чернигов-град, Чернегов-град 11—117, 119, 121—124, 126, 128—131, 137, 195, 196, 198, 199, 225, 226, 228, 230, 231, 234—236; славный, стольный 126, 198—200, 204, 230, 231, 234.

Чудин 241, 242.

Чурило Пленкович 246.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

Андреев. Былины — Н. П. Андреев. Былины. Русский героический эпос. «Библиотека поэта» под ред. М. Горького, изд. «Советский писатель», 1938.

Астахова — Былины Севера, т. I, Мезень и Печора. Записи, вступительная статья и комментарий А. М. Астаховой, под ред. М. К. Азадовского, М. — Л., 1938; т. II, Прионежье, Пинега и Поморье. Подготовка текста и комментарий А. М. Астаховой, под ред. В. П. Адриановой-Перетц, М. — Л., 1951.

Астахова. Илья Муромец — Илья Муромец. Подготовка текстов, статья и комментарии А. М. Астаховой. Серия «Литературные «памятники», М. — Л., 1958.

БАН — Библиотека Академии наук СССР.

Барсов — Е. В. Барсов. Богатырское слово. Сб. ОРЯС, т. XXVIII, № 3, 1881.

Веселовский — А. Н. Веселовский. Южно-русские былины, I—II. Сб. ОРЯС, т. XXII, № 2, СПб., 1881; III—XI. Сб. ОРЯС, т. XXXVI, № 3, СПб., 1884.

ГБЛ — Государственная ордена Ленина библиотека СССР им. В. И. Ленина.

Гильфердинг — Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года, тт. I—III, изд. 4-е, М. — Л., 1949—1951.

ГИМ — Государственный Исторический музей СССР.

Голубев — И. Ф. Голубев. Повесть об Илье Муромце и Соловье-разбойнике. Труды Института этнографии им. Н. Н. Миклуха-Маклая, Новая серия, т. XIII (Славянский фольклор), М., 1951, стр. 241—250.

ГПБ — Государственная ордена Трудового Красного Знамени Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина.

Григорьев — Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевым в 1899—1901 гг., т. I. М., 1904; т. II, Прага, 1939; т. III, М., 1910.

Гуляев — Былины и песни южной Сибири. Собрание С. И. Гуляева. Под ред. В. И. Чичерова, Новосибирск, 1952.

Евгеньева — А. П. Евгеньева. О поэтических особенностях русского эпоса. Труды ОДРЛ, т. VI, М. — Л., 1948.

Евгеньева. Сказание — А. П. Евгеньева. «Сказание о кеевских богатырех, как ходили во Царьград и как побили цареградцких богатырей, учинили себе честь» по списку XVII века. Заметки о языке и стиле. Труды ОДРЛ, т. V, М. — Л., 1947.

Евгеньева. Язык былин. — А. П. Евгеньева. Язык былин в записях XVII в. (Автореферат). «Известия Академии наук СССР, Отделение литературы и языка, 1944, т. III, вып. 4.

ИРЛИ — Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук СССР.

История литературы — История русской литературы, тт. I—X. Изд. Академии наук СССР, М. — Л., 1941—1956.

Киреевский — Песни, собранные П. В. Киреевским, вып. I—X. М., 1860—1874.

Киреевский, Нов. серия — Песни, собранные П. В. Киреевским. Новая серия, вып. II (Песни необрядовые), М., 1929.

Кирша Данилов — Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. Издание подготовили А. П. Евгеньева и Б. Н. Путилов. Серия «Литературные памятники», Изд. Академии наук СССР, М. — Л., 1958.

Конашков — Сказитель Ф. А. Конашков. Подготовка текстов, вводная статья и комментарии А. М. Линевского. Под ред. А. М. Астаховой Петрозаводск, 1948.

Кравчинская — П. Г. Ширяева и В. А. Кравчинская. Две былины в записях конца XVII—XVIII в., II, История о двух сильных богатырех Илье Муромце и Соловье-разбойнике. Труды ОДРЛ, т. VI, М. — Л., 1948.

Лихачев — Н. П. Лихачев. Палеографическое значение бумажных водяных знаков, ч. 3, Альбом снимков. СПб., 1899.

Лихачев. Бумага — Н. П. Лихачев. Бумага и древнейшие бумажные мельницы в Московском государстве. СПб., 1891.

Лобода — А. М. Лобода. Русский богатырский эпос. Киев, 1896.

ЛОИИ — Архив Ленинградского отделения Института истории Академии наук СССР.

Майков — Л. Майков. Материалы и исследования по старинной русской литературе. СПб., 1891.

Малышев — В. И. Малышев. Повесть о Сухане. Из истории русской повести XVII века. Отв. редактор В. П. Адрианова-Перетц, М. — Л., 1956.

Малышев, Труды ОДРЛ — В. И. Малышев. Новый список «Сказания о киевских богатырях». Труды ОДРЛ, т. XI, М. — Л., 1955.

Марков — А. В. Марков. Беломорские былины. М., 1901.

Миллер — Былины новой и недавней записи из разных местностей России. Под ред. В. Ф. Миллера, М., 1908.

Миллер. Очерки — Всеволод Миллер. Очерки русской народной словесности, т. I, М., 1897; т. II, М., 1910; т. III, М., 1924.

Новиков — Н. И. Новиков. Новое и полное собрание российских песен, части I—VI. М., 1780—1781.

Ончуков — Печорские былины. Записал Н. Ончуков, СПб., 1904.

ОРЯС — Отделение русского языка и словесности Академии наук.

Парилова—Соймонов — Г. Н. Парилова и А. Д. Соймонов. Былины Пудожского края. Предисловие и редакция А. М. Астаховой, Петрозаводск, 1941.

Позднеев — А. В. Позднеев. Сказание о хождении киевских богатырей в Царьград. «Старинная русская повесть», статьи и исследования под ред. Н. К. Гудзия, М. — Л., 1941.

Пропп—Путилов — Былины в двух томах. Подготовка текста, вступительная статья и комментарии В. Я. Проппа и Б. Н. Путилова, т. 1. М., 1958.

Пушкарев — Л. Н. Пушкарев. Новый список «Сказания о киевских богатырях». Труды ОДРЛ, т. IX, М. — Л., 1953.

Пыпин. Очерк — А. Н. Пыпин. Очерк литературной истории старинных повестей и сказок русских. СПб., 1857.

Ровинский — Д. А. Ровинский. Русские народные картинки, кн. I—V. СПб., 1881.

Русск. нар. поэтич. творчество — Русское народное поэтическое творчество, т. I, Очерки русского народного поэтического творчества X — начала XVIII веков. М. — Л., 1953; т. II, кн. 1, Очерки по истории русского народного поэтического творчества середины XVIII — первой половины XIX веков. М. — Л., 1955.

Рыбников — Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Изд. 2-е, под ред. А. Е. Грузинского, тт. I—III, М., 1909—1910.

СГУ — Саратовский государственный университет им. Н. Г. Чернышевского.

Симони — Памятники старинного русского языка и словесности XV—XVIII столетий, приготовил и снабдил объяснительными замечаниями Павел Симони, вып. I. Сб. ОРЯС, т. С, № 1, Пгр., 1922.

Соболевский — А. И. Соболевский. Великорусские народные песни, т. I. СПб., 1895; т. VII, СПб., 1902.

Соколов, «Этнография» — Борис Соколов. Былины старинной записи (семь неизданных текстов). «Этнография», 1926, № 1—2; 1927, №№ 1 и 2.

Соколов—Чичеров — Онежские былины. Подбор былин и научная редакция текстов акад. Ю. М. Соколова. Подготовка текстов к печати, примечания и словарь В. Чичерова, М., 1948.

Сперанский — М. Сперанский. Русская устная словесность, т. II, Былины. Исторические песни. Серия «Памятники мировой литературы», М., 1919.

Сперанский. Сказание — М. Н. Сперанский. Сказание о семи богатырях — повесть XVII века. «Slavia», ročnik XXVII, sešít 1, Praha, 1958.

Станкевич — А. И. Станкевич. Отрывок былины об Алеше Поповиче по списку XVII в. Древности. Труды Московского археологического общества, т. XV, вып. II, М., 1894.

Тихонравов — Н. С. Тихонравов. Пять былин по рукописям XVIII в. М., 1891.

Тихонравов—Миллер — Русские былины старой и новой записи под ред. Н. С. Тихонравова и В. Ф. Миллера. М., 1894.

Тромонин — Знаки писчей бумаги. Собрал и издал Корнилий Я. Тромонин, М., 1844.

Труды ОДРЛ — Труды отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Академии наук СССР.

Чулков — М. Д. Чулков, Сочинения, т. I, Собрание разных песен, части I—III, 1770—1773, Изд. Академии наук, СПб., 1913.

Наименование собраний и номера рукописей в них даются в сокращении, например: собрание И. Е. Забелина, № 71 — Забелина 71.

Примечания

1

Майков, стр. 5.

2

Там же, стр. 6.

3

Там же, стр. 9. — Майков имел в виду сборник В. А. Левшина «Русские сказки». В то время, когда писал Майков, этот сборник приписывался М. Д. Чулкову.

4

Там же, стр. 7.

5

Там же, стр. 48.

6

Миллер. Очерки, I, стр. 370—371, 391—401.

7

Веселовский, I, стр. 28.

8

Станкевич, стр. 30—31.

9

«Живая старина», СПб., 1894, вып. I, стр. 78—79.

10

П. Г. Ширяева и В. А. Кравчинская. Две былины в записях конца XVII—XVIII вв. Труды ОДРЛ, т. VI, М. — Л., 1948, стр. 342.

11

Соколов, «Этнография», 1926, № 1—2, стр. 107—114.

12

История литературы, т. II, ч. 2, М., 1948, стр. 183.

13

Там же, т. IV, ч. 2, М. — Л., 1947, стр. 42. (Разрядка наша, — Ред.).

14

Русск. нар. поэтич. творчество, т. I, стр. 357.

15

Там же, т. II, кн. 1. М. — Л., 1955, стр. 139.

16

Сперанский, стр. 502.

17

Там же, стр. 503.

18

Там же.

19

Лобода, стр. 41.

20

Там же, стр. 41—42.

21

Там же, стр. 43.

22

В. Я. Пропп. Русский героический эпос. Изд. второе, исправленное, М., 1958, стр. 244—245.

23

А. П. Евгеньева. Язык былин, стр. 166.

24

Там же, стр. 168.

25

См. выше, стр. 8.

26

Близкие к сцене на пиру места имеются еще в былинах сборников Тихонравова — Миллера, II, №№ 28 (стихи 115—120), 29 (стихи 51—60 и 65—69), Григорьева, I, № 176 (212) (стихи 90—95), Ончукова, № 85 (стихи 91—98), в тексте, опубликованном Т. А. Шубом в книге «Русский фольклор. Материалы и исследования» (т. I, М. — Л., 1956, стр. 213—214) и др.

27

Евгеньева. Язык былин, стр. 173.

28

См. «Приложения», стр. 247.

29

М. Д. Кривополенова. Былины, скоморошины, сказки. Редакция, вступительная статья и примечания А. А. Морозова, Архангельск, 1950, стр. 46.

30

Это было замечено Б. М. и Ю. М. Соколовыми, которые первые произвели сопоставление обоих текстов как относящихся к одной редакции и отметили ее отличие от других (Б. и Ю. Соколовы. Сказки и песни Белозерского края. М., 1915, стр. XCVI—XCIX). Вывод Соколовых о тождестве редакций принят В. Ф. Миллером (Очерки, III, стр. 247).

31

Миллер. Очерки, III, стр. 247.

32

Это один из тех трудных случаев, когда нельзя определенно решить вопрос о происхождении близости между рукописным текстом и устным вариантом.

33

А. П. Евгеньева. Два новых текста XVIII в. былины о Михаиле Потоке. Труды ОДРЛ, т. XIII, М. — Л., 1957, стр. 485.

34

Это в свое время было отмечено еще Б. М. Соколовым («Этнография», 1926, № 1—2, стр. 114).

35

Евгеньева. Язык былин, стр. 174.

36

В некоторых позднейших записях наблюдается соединение обоих мотивов, см.: Парилова — Соймонов, №№ 11, 46, 63; Астахова, I, № 35; II, № 159; Конашков, № 14.

37

Майков, стр. 8; Миллер. Очерки, I, стр. 393.

38

Майков, стр. 24—28.

39

Миллер. Очерки, III, стр. 113. — Наверное, по звуковому сходству явилось и наименование освобожденного города «Кинешмой» в тексте № 14.

40

В одном из вариантов у Киреевского (I, стр. 77) упоминаются «Сибирские украины», куда едет Илья Муромец после освобождения Кидиша. Не есть ли это реминисценция «Сибирского» (т. е. «Себежского») царства?

41

Миллер. Очерки, I, стр. 395—397; см. также: Кравчинская, стр. 356—357.

42

Миллер. Очерки, I, стр. 397.

43

Строка отточий здесь и далее в статье означает пропуск стихов, не имеющих аналогий в рукописных текстах.

44

См. еще: Киреевский, I, стр. 35, 78; Астахова, II, стр. 336; Соколов — Чичеров, стр. 718.

45

См. также: Кирша Данилов, № 49; Рыбников, I, №№ 4, 61, 82; II, №№ 103, 127, 139, 170; Гильфердинг, I, № 3; II, № 112; Тихонравов — Миллер, отд. I, № 1; Миллер, №№ 1, 2; Астахова, I, №№ 28, 39, 48 и др.

46

См. стр. 12.

47

Кравчинская, стр. 358.

48

Майков, стр. 14.

49

Обычно изменение заглавия текстов повествований об Илье Муромце ставилось в зависимость от времени бытования текста: в XVII веке — «Повести» и «Сказания»; в XVIII веке — «Истории» или «Гистории». Эта зависимость, конечно, есть. «Истории» сложились позже «Повестей», но главная причина появления другого заглавия — изменение самого текста, в целях отличия которого от оригинала писец и давал новое название. Никаких особых значений в это название писец, очевидно, не вкладывал, а просто избирал отличное от заглавия оригинала. Эта закономерность нарушается только в XIX веке: текст № 22 имеет заглавие «Скаска», дословно совпадая с «Историями» лубочных листов. Но в XIX веке заглавие могло носить случайный характер.

50

А. Н. Афанасьев. Народные русские легенды. М., 1859, № 11.

51

См. публикацию «Гистории» А. С. Орлова: Труды ОДРЛ, т. IV, 1940, стр. 242.

52

См.: А. М. Астахова. Былины в Карело-Финской ССР. Фольклор Карело-Финской ССР, сборник статей, вып. I, под ред. проф. Н. П. Андреева, Петрозаводск, 1941, стр. 28—29.

53

См.: Ровинский, V, стр. 107.

54

Самый ранний из известных текстов с этим сюжетом в лубке, гравированный на меди, относится, по определению Д. А. Ровинского, к первой половине XVIII века (Ровинский, I, стр. 1).

55

См.: Астахова, II, стр. 747—749.

56

См. также: Киреевский, I, стр. 17; Ончуков, стр. 84.

57

Майков, стр. 9.

58

Там же.

59

Там же, стр. 9, прим.

60

Л. Н. Майков. Очерки из истории русской литературы XVII и XVIII столетий. СПб., 1889, стр. 179.

61

П. Н. Берков и В. И. Малышев. Новонайденное беллетристическое произведение первой половины XVIII века. Труды ОДРЛ, т. IX, 1953, стр. 417.

62

Малышев, стр. 135—143.

63

Там же, стр. 217—219.

64

Там же, стр. 44.

65

Веселовский, X, стр. 366.

66

Там же, стр. 367—368.

67

Там же, стр. 371—374.

68

Миллер. Очерки, II, стр. 125.

69

Там же, стр. 131.

70

Там же, стр. 136 и др.

71

Позднеев, стр. 176—183.

72

Евгеньева. Сказание.

73

Там же, стр. 121.

74

Д. С. Лихачев. Повести о Николе Заразском. Труды ОДРЛ, т. VII, 1949, стр. 259.

75

Русск. нар. поэтич. творчество, т. I, стр. 538.

76

Д. С. Лихачев. Повести о Николе Заразском, стр. 260.

77

А. Д. Седельников. Литературная история повести о Дракуле. «Известия Академии наук СССР, Отделение языка и словесности», т. II, кн. II, 1929, стр. 646—650.

78

М. О. Скрипиль. Народная русская сказка в литературной обработке конца XVII — начала XVIII века. Труды ОДРЛ, т. VIII, 1951, стр. 308.

79

Там же, стр. 309.

80

История литературы, т. II, ч. 2, стр. 103.

81

Там же, стр. 107—108.

82

Там же, стр. 108.

83

В. Д. Кузьмина. Повесть о Бове-королевиче в русской рукописной традиции XVII—XIX вв. Старинная русская повесть. Статьи и исследования под редакцией Н. К. Гудзия. Изд. Акад. наук СССР, М., 1941, стр. 84.

84

Е. В. Барсов. Слово о полку Игореве как художественный памятник Киевской дружинной Руси, т. I. М., 1887, стр. 421—422; В. В. Стасов, Сочинения, т. III, М., 1894, стр. 984; В. Ф. Миллер. Экскурсы в область русского народного эпоса, VI, М., 1892, стр. 152—171; Г. Н. Потанин. Восточные мотивы в средневековом европейском эпосе. М., 1899, стр. 286—347; Г. Н. Потанин. Отголоски сказки о Еруслане Лазаревиче. «Этнографическое обозрение», 1900, № 3, кн. XLVI, стр. 14—65, № 4, кн. XLVII, стр. 1—34 и др.

85

История литературы, т. II, ч. 2, стр. 113.

86

М. Макаров. Догадки об истории русских сказок. «Московский телеграф», 1830, ч. 36, № 21, ноябрь, стр. 161.

87

См. исследования А. Н. Робинсона об «Азовских повестях» (Труды ОДРЛ, тт. VI, VII, 1948, 1949).

88

А. Н. Пыпин. Старинные сказки о царе Соломоне. «Известия Академии наук по Отделению русского языка и словесности», 1855, т. IV, стр. 340.

89

Там же, стр. 344.

90

М. Н. Сперанский. Былины, т. I. М., 1916, стр. XXVI.

91

См.: В. А. Кравчинская, стр. 356—358.

92

П. Н. Берков и В. И. Малышев. Новонайденное беллетристическое произведение первой половины XVIII века. Труды ОДРЛ, т. IX, стр. 408.

93

М. В. Николаева. «История о Ярополе-царевиче» и сказочно-былинная традиция. Труды ОДРЛ, т. VII, 1949, стр. 58—66.

94

См.: Г. Н. Моисеева. Гистория о российском матросе Василии Кириацком. Труды ОДРЛ, т. X, 1954, стр. 361.

95

М. И. Соколов. Сборник старинных русских повестей в рукописи начала XVIII века. Древности. Труды Славянской комиссии Московского археологического общества, т. III, М., 1902, Протоколы, стр. 4.

96

История литературы, т. II, ч. 2, стр. 182.

97

О предполагаемом времени составления сборника см.: Сборник Кирши Данилова, под ред. П. Н. Шеффера. СПб., 1901, предисловие редактора.

98

Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных богатырях, сказки народные и прочие..., ч. I. М., 1780, стр. 138—139, примечание.

99

См. «Приложение III», 2, стр. 247—248.

100

Лобода, стр. 47.

101

Там же, стр. 40—41.

102

Г. Р. Державин, Сочинения с объяснительными примечаниями Я. Грота, т. VII. 2-е академическое издание, СПб., 1878, стр. 610.

103

На сказку В. А. Левшина как на источник оперы Екатерины было указано еще П. А. Бессоновым (см.: П. А. Бессонов. О влиянии народного творчества на драмы императрицы Екатерины и о цельных русских песнях, сюда вставленных. «Заря», 1870, № 4).

104

Так называлось в старину озеро Мойско или Ильмень. — Примечание В. А. Левшина.

105

Цифры, выделенные курсивом, обозначают порядковый номер текста в настоящем издании.

106

Пояснения в скобках — от составителей, без скобок после запятой — былинные, предшествующие названию; приводятся также сопровождающие имя эпитеты.

Content

Былины в записях и пересказах
XVII—XVIII веков

ПРЕДИСЛОВИЕ

БЫЛИНЫ И ИХ ПЕРЕСКАЗЫ В РУКОПИСЯХ И ИЗДАНИЯХ XVII—XVIII ВЕКОВ

ТЕКСТЫ

"Повести", "Сказания" и "Истории" о богатырях

1 ПОВЕСТЬ О СИЛНЕМ МОГУЩЕМ БОГАТЫРЕ О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

2 ПОВЕСТЬ О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

3

4 ПОВЕСТЬ О СЛАВНОМ МОГУЧЕМ БОГАТЫРЕ О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

5 СКАЗАНИЕ О ИЛИЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВИЕ РАЗБОНИКЕ

6 СКАЗАНИЕ О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ, КАКО ЕВО ПОЛОНИЛ ИЛЬЯ МУРОМЕЦ

7 ИСТОРИЯ О ДВУХ СИЛЬНЫХ БАГАТЫРЕХ — О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

8 ГИСТОРИЯ О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЪЕ РАЗБОИНИКЕ

9 ГИСТОРИЯ О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЪЕ РАЗБОИНИКЕ

10 ГИСТОРИЯ О СЛАВНОМ, О ХРАБРОМ И СИЛНОМ БОГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ СЫНЕ ИВАНОВИЧЕ И О СОЛОВИЕ РОЗБОИНИКЕ

11 ГИСТОРИЯ О СЛАВНОМ И О ХРАБРМ И СИЛНОМ БОГАТЫРЕ ИЛЪЕ МУРОМЦЕ СЫНЕ ИВАНОВИЧЕ И О СОЛОВЪЕ РАЗБОИНИКЕ

12 ИСТОРИЯ О СЛАВНОМ, ХРАБРОМ И СИЛНОМ БОГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ СЫНЕ ИВАНОВИЧЕ, О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

13 ПОВЕСТЬ О СИЛЬНЕМ МОГУЧЕМ БОГАТЫРИ ИЛИИ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

14 ПОВЕСТЬ О СЛАВНОМ БОГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, КАКО ОН РОДИЛСЯ И КАК ПОЕХАЛ ИЗ МУРОМА К СТОЛНОМУ ГРАДУ КИЕВУ КО КНЯЗЮ ВЛАДИМЕРУ ВСЕСЛАВЬЕВИЧЮ

15 ИСТОРИЯ О СЛАВНОМ И О ХРАБРОМ БОГАТИРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

16 ИСТОРИЯ О СЛАВНОМ И О ХРАБРОМ БОГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРАМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

17 ИСТОРИЯ О СЛАВНОМ И О ХРАБРОМ БОГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

18

19 ИСТОРИЯ О СЛАВНОМ И О ХРАБРОМ БОГАТЫРЕ ИЛИЕ МУРОМЦЕ И О СЛАВНОМ РАЗБОИНЕКЕ

20 ИСТОРИЯ О СЛАВНОМ И О ХРАБРОМ БОГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

21 ИСЪТОРИЯ О СЛАВНОМ И ХРАБРОМ БАГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И О СОЛОВЬЕ РАЗЪБОИНИКЕ

22 СКАСКА О СЛАВНОМ И ХРАБРОМ БАГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И СОЛОВЬЕ РАЗБОИНИКЕ

23 ИЛЬЯ МУРОМЕЦ

24

25 СКАСКА О ИЛИЕ МУРОМЦЕ И СОЛОВЕЕ РАЗБОИНИКЕ

26

27

28 ГИСТОРИЯ О КИЕВСКОМ БОГАТЫРЕ МИХАИЛЕ СЫНЕ ДАНИЛОВИЧЕ ДВЕНАТЦАТИ ЛЕТ

29

30

31 СКАЗАНИЕ О СЕДМИ РУСКИХ БОГАТЫРЯХ

32 СКАЗАНИЕ О РУСКИХ БОГАТЫРЕХ И О КИЕВСКИХ И О ЦАРЕГРАДЦКИХ

33

34 СКАЗАНИЕ О КИЕВСКИХ БОГАТЫРЕХ, КАКО ХОДИЛИ ВО ЦАРЬГРАД И КАКО ОНИ ПОБИЛИ ЦАРЕГРАДСКИХ БОГАТЫРЕИ

35 СКАЗАНИЕ О КЕЕВСКИХ БОГАТЫРЕХ, КАК ХОДИЛИ ВО ЦАРЬГРАД И КАК ПОБИЛИ ЦАРЕГРАДЦКИХ БОГАТЫРЕИ, УЧИНИЛИ СЕБЕ ЧЕСТЬ

36 СКАЗАНИЕ О ТРЕХ БОГАТЫРЕХ ЗЕМЛИ СВЕТОРУСКИЕ — О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, О ИВАНЕ ПОТОКЕ, О ОЛЕШЕ ПОПОВИЧЕ

37 ПОВЕСТЬ О КНЯЗЕ ВЛАДИМЕРЕ КИЕВЪСКОМ И О БОГАТЫРЯХ КИЕВЪСКИХ, И О МИХАИЛЕ ПОТОКЕ ИВАНОВИЧЕ, И ЦАРЕ КАЩЕЮ ЗАЛАТОИ АРДЫ

38 СКАЗАНИЕ О ТРЕХ БОГАТЫРЯХ — ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, МИХАИЛЕ ПОТОКЕ ИВАНОВИЧЕ И АЛЕШЕ ПАПОВИЧЕ

39 СКАЗАНИЕ О ТРЕХ БОГАТЫРЯХ — О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, И О МИХАИЛЕ ПОТОКЕ ИВАНОВИЧЕ, И ОЛЕШЕ ПОПОВИЧЕ КИЕВСКИХ — И О ПОХОЖДЕНИИ ИХ

40 СКАЗАНИЕ О СИЛНЫХ МОГУЧИХ БОГАТЫРЕ КИЕВСКИХ — О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, И О МИХАИЛЕ ПОТОКЕ ИВАНОВИЧЕ, И АЛЕШЕ ПОПОВИЧЕ

41 СКАЗАНИЕ О ТРЕХ БОГАТЫРЕХ КИЕВСКИХ, О СЛАВНЫХ ВИТЕЗЕХ — О ИЛЬЕ МУРОМЦЕ, И О МИХАИЛЕ ПОТОКЕ ИВАНОВИЧЕ, И О ОЛЕШЕ ПОПОВИЧЕ И О ОЛЕШЕ ПОПОВИЧЕ

42 СКАЗАНИЕ О ТРЕХ БОГАТЫРЯХ КИЕВСКИХ, О СЛАВНЫХ ВИТЕЗЕХ1 — ИВАНЫЧЕ

43

44

45

Былины и баллады из песенников XVIII века

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

ПРИЛОЖЕНИЯ

Тексты с разделением на стихи

1 (27)

2 (37) ПОВЕСТЬ О КНЯЗЕ ВЛАДИМЕРЕ КИЕВСКОМ И О БОГАТЫРЯХ КИЕВСКИХ, И О МИХАИЛЕ ПОТОКЕ ИВАНОВИЧЕ, И ЦАРЕ КАЩЕЮ ЗАЛАТОЙ АРДЫ

3 (42) СКАЗАНИЕ О ТРЕХ БОГАТЫРЯХ КИЕВСКИХ, О СЛАВНЫХ ВИТЕЗЯХ — ИВАНЫЧЕ

4 (43)

5 (44)

Былинные сюжеты в литературе и лубке XVIII века

СКАЗКА О СЛАВНОМ И ХРАБРОМ БОГАТЫРЕ ИЛЬЕ МУРОМЦЕ И СОЛОВЬЕ-РАЗБОЙНИКЕ

ПОВЕСТЬ О СИЛЬНОМ БОГАТЫРЕ И СТАРОСЛАВЕНСКОМ КНЯЗЕ ВАСИЛЬИ БОГУСЛАЕВИЧЕ

Сведения о былинах и былинные фрагменты в трудах деятелей литературы и науки XVIII века

В. Н. ТАТИШЕВ

В. А. ЛЕВШИН

А. Н. РАДИЩЕВ

ПУТЕВЫЕ ЗАПИСКИ АНГЛИЧАНИНА

ПЕРВОЕ ИЗДАНИЕ «СЛОВА О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ»

Г. Р. ДЕРЖАВИН

Комментарии. Указатели. Словарь

КОММЕНТАРИИ

ТЕКСТЫ

«Повести», «Сказания» и «Истории» о богатырях

Былины и баллады из песенников XVIII — начала XIX века

ПРИЛОЖЕНИЯ

I. Тексты с разделением на стихи

II. Былинные сюжеты в литературе и лубке XVIII века

УКАЗАТЕЛЬ ХРАНИЛИЩ И РУКОПИСНЫХ СОБРАНИЙ

СЛОВАРЬ УСТАРЕЛЫХ, ДИАЛЕКТНЫХ И ДРУГИХ МАЛОПОНЯТНЫХ СЛОВ

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН И НАЗВАНИЙ В ТЕКСТАХ

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

Примечания