Дороти Иден

Винтервуд

Глава первая

С того момента, как она покинула отель, колдовские чары вечера ощущались все сильнее. Короткий путь по узким улочкам, через горбатые мосты каналов и далее — по мощенному булыжником проходу к зданию оперы — был овеян прелестью Венеции. К концу первого акта Лавиния пребывала в состоянии блаженного транса. Пусть не зажигаются огни в зале — они лишь вернут ее к суровой действительности!

Но колдовство длилось и после того, как зажглись огни. Подавшись несколько вперед, за барьер ложи, Лавиния окинула взглядом роскошно одетую публику. Она успела заметить сверкание множества бриллиантов, безукоризненно причесанные черные локоны, взмах изукрашенного драгоценностями веера, неясные очертания лиц, выражающих приличествующее случаю удовольствие.

Она не сразу сообразила, что не она одна наблюдает окружающее, — наблюдают и за ней тоже. В соседней ложе находилось семейство — высокий темноволосый мужчина, женщина с очень бледным нежным лицом, на фоне которого ее черные как смоль волосы особенно бросались в глаза, и девочка-подросток в простом белом платье, с локонами, свисавшими на худенькие плечи.

Именно девочка обратила внимание своего отца на Лавинию. Лавиния была уверена, что восторженный шепот ребенка не предназначался для ее слуха:

— Посмотри-ка, папа! Какая красивая, правда?!

До чего же она глупа и тщеславна, подумалось ей, если находит столь приятным восхищение всего лишь ребенка! В прошлом она привыкла воспринимать любое проявление восторга по своему адресу как нечто само собой разумеющееся и никак на него не реагировать. Но тяжкие испытания, выпавшие на ее долю, повлияли на нее больше, чем она то сознавала. Она с трудом удержалась от желания наклониться вперед и отблагодарить девочку дружелюбной улыбкой. Впрочем, ее взор задержался на соседней ложе достаточно долго, чтобы заметить устремленный на нее взгляд мужчины. Он смотрел необыкновенно внимательно. Хотя лицо его было в тени, Лавиния остро ощущала, что оно обращено в ее сторону. Его заинтересованный взгляд приковывал к себе ее дольше, чем она хотела.

Чуть приподняв подбородок, Лавиния сделала вид, что рассматривает театр поверх его головы. Затем она томно обмахнулась веером, словно ее ничуть не смущало, что, если не считать служанки, она находилась в опере одна, без сопровождения.

Между тем она чувствовала, что хрупкая женщина разговаривает со своим мужем. Наверное, она сказала, что ей холодно, потому что Лавиния краешком глаза заметила, что он встал и укрыл ее плечи индийской шалью, после чего вышел из ложи. Огни в зале погасли прежде, чем он вернулся.

Глупо, конечно, но Лавиния убедилась, что с этой минуты делит свое внимание между сценой и обитателями соседней ложи. Относительно них у нее сложилось определенное мнение. На вялую томную женщину опера наводила скуку. Она пришла, чтобы продемонстрировать свои наряды и драгоценности. Девочка — на вид ей было лет двенадцать — получала огромное удовольствие от первого посещения знаменитого театра и пребывала в полном упоении. Она, как и мать, казалась хрупкой на вид, и за границу ее повезли, вероятно, чтобы поправить здоровье. Их спутник не испытывал особой любви к оперной музыке и пошел в театр, чтобы доставить удовольствие жене и дочери. Мужчина был, по-видимому, из тех отцов, что привыкли во всем потворствовать детям: он то и дело поглядывал на сосредоточенный профиль девочки. Однако когда он не смотрел на нее, вид у него был сумрачный и скорбно-задумчивый. У него были красивой формы голова и округлый, говорящий о силе, лоб. Было слишком темно, чтобы ясно различить его черты, и Лавиния развлекалась тем, что пыталась вообразить их себе. У него, должно быть, четко очерченный рот с полной нижней губой, говорящей о сильном характере и чувственности, руки, привыкшие справляться с лошадью, со своенравным ребенком или с женщиной. Одет он, наверное, с небрежным достоинством хорошо воспитанного англичанина. Он с трудом переносит иностранцев, самоуверен, горд и в то же время добр и нежен. Он должен быть пылким любовником...

От недовольства собой Лавиния закусила губы — она приписала незнакомцу качества, которые больше всего ценила в мужчине. Романтический вечер лишал ее последних остатков здравого смысла. Надо сосредоточить внимание на сцене, где развертывались, право же, захватывающие события.

Во время следующего антракта она намеренно держалась подальше от барьера, чтобы находившимся в соседней ложе не было ее видно. Разумеется, у нее и в мыслях не было подслушивать, о чем они говорят. Просто голоса их звучали так громко, что не услышать было невозможно.

Женщина говорила тихо, с ноткой усталости и недовольства:

— Я, кажется, предупреждала тебя, Дэниел: мы не можем позволить ей ехать, пока врач не сочтет, что она в силах выдержать путешествие. Похороны были для нее тяжким испытанием. Для меня, кстати, тоже. Эти венецианские похороны просто непостижимы. Какой странный варварский обряд — эта процессия обтянутых черной тканью гондол! И потом, это simitero[1] — такое изобилие камня, мрамора и кипарисов...

— Должен признаться, мне все это показалось интересным, — возразил мужчина. У него был приятно низкий тембр голоса, полностью гармонировавший с образом, сложившимся в воображении Лавинии. — Несмотря на обильные слезы, которые проливала твоя тетушка.

— Вообще по манере вести себя она стала слишком похожа на итальянку, — с нескрываемым неодобрением заметила его жена. — Впрочем, чему же тут удивляться, после того как она была замужем за итальянским графом и прожила столько лет в Венеции. Но эта несдержанность в проявлении чувств отнюдь не вызывает у меня восхищения. Я уверена, что на ее месте заперлась бы у себя в комнате и поплакала бы в одиночестве.

— Что, надо сказать, ты и так слишком часто делаешь.

— Иной раз имеются основания поплакать.

— Наверное, мама имеет в виду меня, — раздался высокий, чистый, задиристый голос девочки.

— Ну а почему бы мне не иметь тебя в виду, милая ты моя бедняжка?

Мужчина несколько нетерпеливо перебил ее:

— Мы находимся в опере. Здесь не место говорить о слезах. Тебе нравится спектакль, Флора?

— О да, папа. Давно ничего так не нравилось!

— В таком случае будем считать болезнь тети Тэймсон благом — ведь из-за нее нам приходится задержаться в Венеции дольше, чем предполагалось.

— Да, по крайней мере, я не сижу дома с этой ужасной мисс Браун, — с явным удовлетворением заметила Флора.

Мать укоризненно произнесла:

— В мисс Браун, Флора, ничего ужасного не было. Ужасной была ты. И я тебя предупреждаю: если ты опять будешь так же скверно себя вести, папа тебе на помощь не придет. Он и так слишком тебя балует.

— Значит, пройдет еще неделя, прежде чем тетю Тэймсон можно будет тронуть с места? — деликатно сменил тему разговора отец Флоры.

— Таково мнение доктора, хотя я ничуть иностранным врачам не доверяю. Просто не дождусь, когда доставлю ее домой, под наблюдение доктора Манроу.

— А мне и самому хотелось бы поскорее вернуться домой, в Винтервуд.

На это женщина ответила протяжным вздохом:

— Не будь таким типичным замкнутым островитянином, Дэниел. Винтервуд достаточно давно стоит на своем месте. Никуда он не денется и до нашего возвращения.

Некоторое время все молчали. Потом мужчина снова заговорил:

— Не надо было брать с собой Эдварда. Он стал совершенно неуправляем.

— Ничего подобного! Ты вечно к нему несправедлив. Балуешь Флору, да и Саймона тоже, а мой милый Тедди всегда, по-твоему, в чем-то виноват. Континентальная Европа — неподходящее место для восьмилетнего мальчика.

— Я согласна с тобой, папа. Он с самого начала вел себя просто кошмарно! — убежденно воскликнула Флора.

— Надеюсь, Элиза сможет за ним приглядеть, — встревоженно произнесла женщина. — Она не очень хорошо себя чувствует. Я ее предупреждала — здешнюю воду пить нельзя, но она все равно пила, и теперь вот наказана. И мы — вместе с ней: если завтра ей не станет лучше, всем придется целый день сидеть дома.

— Мама, я должна пойти на Пьяццу покормить голубей. Папа...

— Не будем сейчас говорить об этом, маленькая, занавес вот-вот поднимется. Да и вообще, Элиза к утру поправится, и, смею тебя заверить, солнце будет светить, и голуби никуда не денутся.

— Пока Элиза не выздоровеет, мы не сможем отправиться обратно в Англию. Без ее помощи я просто не справлюсь. Я не меньше тебя хочу вернуться домой, Дэниел. — В голосе женщины слышалась истерическая нотка. — Вся эта история действует мне на нервы. Бедная тетя Тэймсон с каждым днем слабеет. И при этом она такая чужая мне! А тут еще Флора вела себя так скверно, что мисс Браун решила от нас уйти. Как ты могла, Флора? В чужой стране!

— Меня довели, — самодовольным тоном отозвалась девочка. — Да и вообще, мисс Браун желала только расхаживать со своим путеводителем и любоваться статуями. Она часами оставляла меня одну. Я же тебе говорила.

— Флора! — обратился к ней отец.

— Ш-ш-ш! Занавес поднимается.

Когда занавес опустился в последний раз и стихли аплодисменты, Лавиния решила быстро выскользнуть вон вместе с Джианеттой, не задерживаясь, вопреки своему тайному желанию внимательнее разглядеть семейство, столь близко от нее находившееся.

Однако она не смогла удержаться от прощального взгляда и, к своему удивлению, увидела, что мужчина взял девочку на руки и понес ее прочь из ложи.

На лестнице люди уступали им дорогу. Голова девочки доверчиво покоилась на плече отца.

Лавинии пришлось двинуться следом за ними. В вестибюле она увидела, как служитель подкатил кресло на колесиках и девочку усадили в него. После этого отец быстро покатил коляску, а его жена в своих пышных юбках последовала за ними.

Ребенок оказался инвалидом. Боже, это ужасно...

Глава вторая

На следующее утро по чистой случайности кузина Мэрион решила посетить одну свою английскую приятельницу, остановившуюся в гостинице в районе Академии. Она сказала, что возьмет с собой Джианетту, а Лавиния может тем временем заняться чем пожелает. Как это часто бывало, решение кузины Мэрион выглядело как проявление заботы, хотя на самом деле ничего похожего не было: просто она опасалась, что ее английская приятельница может узнать Лавинию.

Венеция... Купола базилики святого Марка под покрывалом, сотканным из солнечного света, выцветшие светло-коричневые стены Дворца дожей и старые-престарые ржавого цвета черепицы тесно прижавшихся друг к другу домов, черные гондолы, скользящие по темно-зеленой воде каналов, трепетание и шум крыльев голубей, встревоженных ударами большого колокола Кампанильи... Вся эта красота захватывала Лавинию, хотя она находилась здесь в весьма скромной роли компаньонки кузины Мэрион. Лавиния заставила себя мириться с тем, что кузина третирует ее и всячески пытается унизить по мелочам, — противиться этому она не могла: что бы она делала после суда над Робином, если бы кузина Мэрион не забрала ее к себе? У нее не было ни денег, ни доброго имени.

Кто захотел бы воспользоваться услугами молодой женщины, выступавшей главной свидетельницей по делу об убийстве и замешанной в крайне сомнительной истории? Робин, лишившись всего своего достояния во время очередного безумного увлечения картежной игрой, в конце концов поставил на карту собственную сестру — вернее, пообещал выдать ее замуж, когда сел играть с этим отвратным Джастином Блэйком, который так страстно ее домогался. Джастин выиграл и в пьяном виде явился в комнату Лавинии, чтобы тут же, не сходя с места, востребовать свой выигрыш. К счастью, Робин, протрезвев от сознания, что совершил нечто вопиющее, последовал за ним. Во время завязавшейся схватки Джастин упал, ударился головой о медную подставку для дров возле камина и тут же, на месте, скончался.

Робину поначалу предъявили обвинение в убийстве, но впоследствии формулировка была заменена на «неумышленное убийство». Тем не менее его приговорили к семи годам тюремного заключения, и в настоящее время он находился в Пентонвиллской тюрьме. Бедный, невезучий Робин, запертый в своей убогой камере, в то время как она пребывает в Венеции, хотя и на таких скромных ролях!

Пытаться понять, почему кузина Мэрион решила помочь Лавинии, было бессмысленно: конечно, можно было предположить, что эта женщина, всегда завидовавшая красивой внешности Лавинии и ее популярности, действует так из мелочного желания взять реванш. Но лучше было считать, что ею движет искреннее сочувствие, а ее требования, чтобы Лавиния одевалась как можно скромнее и держалась в тени, продиктованы только опасением, что иначе Лавинию могут узнать, а это было бы катастрофой.

Но, смирившись с убогим, бесцветным платьем компаньонки, Лавиния с нетерпением ждала вечера, который они проведут в опере. Когда кузина Мэрион вдруг почувствовала себя не в силах выйти из дома — у нее часто бывали приступы сильнейшей головной боли на нервной почве, — Лавиния была несказанно обрадована, услыхав, что она может пойти в театр, если Джианетта согласится ее сопровождать.

Вот тогда-то ей внезапно и пришла в голову безумная мысль. Для нее было непереносимо отправиться в чудесный театр Ла Фениче в единственном оставшемся у нее теперь вечернем туалете — ничем не примечательном синем шелковом платье, которое кузина Мэрион всячески одобряла.

Лавинии было всего двадцать два года, и недавние тяжкие переживания не отразились на ее красоте. Она привыкла за свою жизнь, что на нее смотрят и ею восхищаются, — и особенно с тех пор как она впервые убрала волосы в высокую взрослую прическу. Они с Робином приобрели известность как «красивые близнецы», не слишком стремящиеся к скромному уединению. Робин был транжира и игрок. Она же отличалась безрассудной смелостью.

Однако после суда ей хотелось только одного — чтобы ее перестали замечать. Кузина Мэрион была совершенно права, утверждая, что ей следует носить скромную одежду и держаться в тени.

Но в оперу... Оставшись одна в спальне кузины, Лавиния перебрала весь ее гардероб и остановила свой выбор на розовом атласном туалете. Это было очень красивое платье, и Лавиния знала — ей оно будет как раз впору. Как бы кузина Мэрион себя ни баловала, ей не удавалось пополнеть. При тонкой талии она была плоской как доска. На Лавинии лиф будет сидеть гораздо лучше. А цвет для нее так просто идеальный. Вообще-то дело было здесь не столько в желании отомстить кузине Мэрион, сколько в том, что под влиянием колдовских чар древнего города ею овладело какое-то безумие. Ее одежда должна соответствовать окружающей красоте!

Но раз уж она решила надеть платье, почему бы не воспользоваться и драгоценностями?

После секундного размышления Лавиния решила не снимать свой собственный скромный жемчуг, но, отыскав ключ от шкатулки с драгоценностями кузины Мэрион, извлекла оттуда обворожительные бриллиантовые серьги — длинные изящные подвески, прикрепленные к крошечным дужкам, — и с величайшим удовольствием их надела. Они замечательно оттеняли красоту ее зачесанных вверх белокурых волос, пылающие щеки и мерцающе-розовый цвет платья. Она решила, что так чудесно еще никогда не выглядела.

Глупо, конечно, придавать такое значение платью, да к тому же еще взятому взаймы, но ощущение у нее было такое, словно она вновь воскресла. Лавиния весело кликнула Джианетту и расхохоталась, увидев пораженное лицо девушки.

— Но, синьорина, пардон, миледи, — Джианетта вытянула вперед смуглый палец, — это же платье синьоры!

Лавиния тряхнула пышными юбками:

— Ну не чудесно ли это выглядит, Джианетта? Разве не чудесно я выгляжу?

Девушка восхищенно всплеснула руками:

— Ах, molto bella, molto bella[2]!

Лавиния знала, что мужчина в соседней ложе обратил внимание на ее туалет. Он и смотрел на нее так долго именно потому, что платье подчеркивало ее красоту. Она ничуть не жалела о своем дерзком поступке, хотя долгий взгляд незнакомца в театре не имел никакого значения — разве что поднял на мгновение ее дух.

И все же она радовалась, что кузина Мэрион не хватилась платья, которое утром было благополучно водворено на место. Она также была в восторге от того, что получила возможность провести какое-то время как ей вздумается. Она собралась побродить по Пьяцце, полюбоваться на витрины магазинов — эти маленькие сокровищницы, содержимое коих было для нее совершенно недосягаемо, — и, быть может, позволить себе отчаянное мотовство — выпить утреннюю чашечку шоколада у Флориана.

Лавиния не признавалась самой себе, что надеется снова увидеть вчерашнее семейство. Девочка, кажется, говорила о том, что собирается покормить голубей... Но кто знает, когда она этим займется и оправилась ли неведомая Элиза от желудочного заболевания?

На Пьяцце толпились, как обычно, кучки зевак. Преобладала английская речь. Может, это объяснялось тем, что у англичан особенно громкие голоса? Во всяком случае, джентльмены в твидовых пиджаках и леди в платьях из муслина или органди, прикрывающиеся зонтиками, чтобы защитить свою нежную кожу от свирепого итальянского солнца, выглядели совершенно так же, как гости, собиравшиеся летом на загородные приемы там, на родине. Какая жалость, размышляла Лавиния, что англичане так густо растеклись по всему земному шару!

Но, несмотря на привычный облик людей, площадь Сан-Марко выглядела восхитительно экзотично?

Когда Лавиния устала от созерцания витрин, она позволила официанту усадить ее за один из столиков на улице перед кафе Флориана. Одарив ее соблазнительной улыбкой, официант приветливо сказал: «Bion giorno, signorina[3]! — Затем, желая блеснуть своим английским, добавил: — День сегодня превосходный».

Лавиния согласилась, что это и в самом деле так, и, не ощущая ни малейшего стыда, порадовалась восхищению, которое явно вызывала у официанта. По ее аккуратному строгому платью он, без сомнения, видел, что она не из богатых англичан, тем не менее он не оставлял ее своим вниманием, а день и впрямь был превосходный. Где в Англии увидишь такое синее небо или сможешь наблюдать подобные сцены? Да и вообще, сидеть одной в кафе, не привлекая к себе нежелательного внимания! Можно было не тревожиться: на нее смотрели просто как на одну из полоумных иностранок, разве что очень хорошенькую, и она с удивлением чувствовала себя почти счастливой!

Лавиния допила свой шоколад прежде, чем успела заметить девочку в инвалидной коляске. Она сидела посредине Пьяццы в окружении машущих крыльями голубей. Кроме голубей, вокруг нее, похоже, никого не было.

Лавиния поискала глазами среди прохожих ее отца, того высокого темноволосого мужчину, или ее мать, или хотя бы какую-нибудь служанку в форменном платье, которая, по-видимому, должна была ее всюду сопровождать. Никого не было. Лавинии даже издали было видно, что ребенок очень напряжен. Девочка вцепилась руками в подлокотники коляски. Ее маленькие плечики неподвижно застыли. Казалось, она вот-вот ударится в слезы.

Поддавшись внезапному порыву, Лавиния вскочила и подошла к ней:

— Простите меня, дорогая, но с вами что-то случилось?

На девочке была розовая панамка из хлопчатобумажной ткани, затенявшая ее лицо. Когда она резко подняла голову, чтобы разглядеть, кто с ней заговорил,

Лавиния вопреки ожиданию увидела не залитое слезами, а злое, как у ведьмы, лицо.

— Кто вы такая? Почему вы заговорили со мной?

— Меня удивило, что вы здесь одна. Вы можете самостоятельно справиться с этой коляской?

— Нет, не могу, — отрезала девочка. — А вам-то какое до этого дело?

— Как вам сказать... — Ребенок был до того сердит, что казался почти смешным: этакая разгневанная маленькая кукла с красным лицом и горящими желтовато-коричневыми глазами! — Разве вам не приятно хотя бы то, что кто-то говорит с вами на вашем родном языке?

— Мне бы следовало сразу же догадаться, что вы англичанка. — Яркие глазки презрительно скользнули по неказистому платью Лавинии. — Вы при ком состоите?

— При весьма пожилой даме, — миролюбиво ответила Лавиния. — Во всяком случае, вам она, вероятно, показалась бы пожилой. Но она ушла к друзьям пить кофе, так что я на это время совершенно свободна. — И лукаво добавила: — А вы тоже отпустили свою служанку?

— Ах, эта несносная Элиза больна! А мой брат, обещавший побыть со мной, убежал. Когда папа узнает, он страшно рассердится.

— Вам не слишком жарко на солнце? Хотите, я передвину куда-нибудь вашу коляску?

— Нет, не трогайте ее. Я себя чувствую совершенно нормально.

— Простите, но я должна вам сказать, что лицо у вас прямо горит. Думаю, что от жары.

Девочка приложила руки к щекам:

— Вас это не касается.

— Но разве вам полезна такая жара? Я бы хотела, чтобы вы позволили мне передвинуть вас в тень. Может быть, мороженое...

Светло-коричневые глаза налились яростью, как у попавшей в капкан лисы.

— Вам что — жалко меня? А я не люблю, когда меня жалеют! Я могу преспокойно дождаться, пока вернется Эдвард.

— Тогда почему вы на меня не глядите, а смотрите куда-то поверх моей головы, как если бы меня здесь не было! Вчера вечером в опере вы вели себя иначе.

— Я никогда раньше вас не видела. Не понимаю, что вы такое говорите.

— О, я знаю, что тогда я выглядела лучше, чем сейчас. Я находилась в соседней ложе.

— Та дама — это были вы?

Лавиния тронула рукой свою серую поплиновую юбку:

— Наверное, я сейчас не слишком на нее похожа...

Враждебность во взгляде девочки сменилась интересом.

— Нет, совсем не походите. Почему у вас теперь такой блеклый вид? Вы прислуга?

— В известном смысле. Впрочем, да, конечно прислуга, хотя мне страшно неприятно в этом признаться. Так же, как вам не хочется признаться, что вы чувствуете себя беспомощной в этой коляске.

Девочка вдруг сказала:

— Я плакала. Терпеть не могу, чтобы меня видели плачущей.

Лавиния прониклась невольным сочувствием к ребенку.

— Я тоже этого не терплю. Меня зовут Лавиния Херст. Знаю, что ваше имя Флора — вчера вечером слышала, что вас так называли, слышала совершенно случайно. А вашего брата зовут Эдвард.

— Мама называет его Тедди, словно он младенец. А платье было чье?

— Платье?

— То, красивое, что было на вас. Вы его украли?

Это говорил уже не ребенок, а преждевременно состарившаяся женщина с худым лицом, под кожей которого ясно обозначались кости. Девочка была не по летам развита и наблюдательна.

— Нет, я его не украла. Взяла взаймы.

Флора бросила на нее разочарованный взгляд:

— Ах так...

— В каком-то смысле это было воровство, потому что я не спросила разрешения.

— У своей хозяйки?

— Да.

— Она противная?

Поразительно, каким облегчением было поговорить хоть с кем-нибудь, пусть даже с ребенком.

— Иногда бывает противной.

— А что она скажет, если узнает про платье?

— Не узнает. Я сегодня утром благополучно вернула его на место. Сережки, которые были на мне, тоже ее. Ах ты Господи!..

— Что такое, мисс Херст?

— Я забыла положить назад сережки! Они все еще у меня в комнате. О Боже! Если кузина Мэрион узнает...

— Что тогда будет? — с величайшим интересом спросила Флора.

— Не знаю. Уверена, что она с большим удовольствием заточила бы меня в подземелье.

— Или заставила бы прогуляться по Мосту Вздохов[4].

— Или вздернула бы на ви... — Лавиния не договорила. Игра вдруг перестала быть игрой.

— На виселице? Неужели она такое чудовище? — Флора явно наслаждалась катастрофической ситуацией. — Тогда давайте подумаем, как ее наказать. Я знаю... Ой, папа!

Их разделила тень. Лавиния быстро подняла голову и увидела, что возле них стоит мужчина. Она поняла: направляясь к Флоре, она надеялась, что именно это и произойдет. Ее не так уж сильно обеспокоило бедственное положение ребенка — просто оно оказалось кстати.

У него было крепкое, словно из камня высеченное смуглое лицо, упрямое и слегка мрачноватое, с выпуклым лбом и темными умными глазами.

Поначалу все его внимание сосредоточилось на Флоре.

— Что ты тут делаешь? Где Элиза?

— Ах, она все еще больна. До чего это несносно, правда? Мама сказала, что мне придется остаться дома, но я велела Эдварду привезти меня сюда. Не брани меня, папа. Он вполне мог с этим справиться — ведь он очень сильный. Но ему надоело кормить голубей, и он убежал. Он сделал это нарочно, назло мне. Право же, он прескверный мальчишка! Но так ему и надо — меня угостят мороженым, а его нет.

— Мороженым? — Мужчина перевел взгляд на Лавинию. — Может, ты вспомнишь, Флора, как полагается себя вести, и представишь меня своему другу?

В ответ Флора звонко расхохоталась.

— Она мне вовсе не друг, папа. Она всего лишь прислуга. Это — мисс Херст, и ее хозяйка... — Голос Флоры стал менее уверенным, когда она заметила выражение лица отца. — Я не хочу сказать, что она все время прислуга. Вчера вечером она была в опере. Что скажешь, папа? Это она была той самой дамой в соседней ложе. Ты не удивлен?

— Отнюдь, — ответил ее отец. — Ничуть не удивлен и сразу же узнал ее. — Он слегка поклонился Лавинии. — Здравствуйте, мисс Херст. Меня зовут Дэниел Мерион. Разрешите поблагодарить вас за то, что вы спасли мою капризную дочь. А что это она говорила про мороженое? Доставьте мне удовольствие и позвольте заказать его вам обеим. А я тоже к вам присоединюсь.

— О папа, да ты совсем не сердишься!

— Скажем так: не сержусь на мисс Херст. С тобой и Эдвардом я разберусь позже. Понравилась вам опера, мисс Херст?

— Да, очень, — сдержанно ответила Лавиния, — хотя, должна признаться, из всех произведений Моцарта я больше всего люблю «Cosi fan Jutte»[5]. И все-таки я никогда не слышала лучшей Королевы ночи[6], разве что однажды, в Ковент-Гардене... — В ужасе она умолкла.

Как это на нее похоже... Вместо того чтобы придерживаться роли скромной компаньонки, стоило ей оказаться в обществе привлекательного мужчины, она тут же начала болтать, словно благородная барышня, впервые появившаяся на светском балу.

Он был с ней чрезвычайно учтив.

— Вы любите музыку, мисс Херст?

Она кивнула:

— Да, но, к сожалению, в последнее время мне редко представлялась возможность бывать на концертах. Вчера моя кузина плохо себя чувствовала и осталась дома, так что я пошла вместо нее с нашей служанкой. А вы любите оперу, мистер Мерион?

— Нет, нисколько, но жена любит, и Флора, надеюсь, тоже будет любить.

— Ах, я обожаю оперу, папа! Когда я смогу иметь туалет вроде того, что украла мисс Херст, то есть, я хочу сказать, взяла взаймы?..

Лавиния с трудом удержалась от желания больно шлепнуть девочку:

— Ваша дочь имеет в виду платье, которое было на мне вчера вечером. Это платье моей кузины. У нее более богатый гардероб, чем у меня. К счастью, размер у нас одинаковый.

Теперь его интерес к ней уже не вызывал сомнений, хотя Лавиния и прежде ощущала это таящееся за внешней любезностью внимание. Сердце у нее учащенно билось. Никогда в жизни она не видела такого яркого солнечного света, такой изумительной архитектуры, таких благовоспитанных туристов и даже таких восхитительных голубей, как эти вот обитатели Пьяццы Сан-Марко! И никогда еще она не испытывала такого пьянящего ощущения жизни и такого острого сознания грозящей опасности и отчаяния. Стоя тогда, во время процесса, перед судьей с его старым, сморщенным как кожа ящерицы лицом, она куда лучше владела собой, чем теперь, стоя перед Дэниелом Мерионом. Это было совершенно неоправданно: ведь Дэниел не собирался приговорить ее горячо любимого брата к смерти или к тюремному заключению, да к тому же после сегодняшней встречи она никогда его больше не увидит.

— Я хотела бы пояснить, что состою в качестве компаньонки при моей кузине, — сказала она, сознательно пытаясь подогреть его любопытство к себе. Ведь даже самого искушенного мужчину не могла не заинтриговать ситуация, при которой оказывалось, что вчерашняя красавица принадлежит к этой особой категории женщин — оплачиваемых компаньонок, чье назначение — быть полезными, но при этом невидимыми. Глаза ее так и плясали. — Флора говорит абсолютную правду, называя меня прислугой, но это вовсе не означает, что я не способна наслаждаться всем тем новым, что вижу и слышу вокруг себя. Я совершала утреннюю прогулку по этой восхитительной площади, когда увидела вашу дочь, явно попавшую в беду. А теперь простите меня — мне надо идти в гостиницу: моя кузина, возможно, вернулась.

— Но вы собирались есть с нами мороженое! — негодующе воскликнула Флора. — Вы что — от папы убегаете? До того, как он подошел, у вас время было.

— Флора — большая блюстительница порядка, — непринужденно обронил Дэниел Мерион. — Боюсь, вам придется ей повиноваться. Кстати, вы действительно хотели убежать от меня?

Какой у него пытливый взгляд! Что-то утаить было бы очень трудно. С другой стороны, до чего же увлекательно все-таки попробовать это сделать! Она до сих пор слышала доносившийся из далекого детства голос гувернантки: «Мне очень жаль, миледи, но я не в силах справиться с мисс Лавинией. Если ей чего-нибудь очень хочется, она стремится добиться этого любой ценой». И ответ смирившейся с судьбой мамы: «Можно только надеяться — сама жизнь ее научит».

Уж конечно, не будет вреда от того, что на ближайшие полчаса она забудет, чему жизнь уже успела ее научить...

Лавиния грациозно присела за столик:

— Конечно, если это доставит Флоре удовольствие, я могу ненадолго задержаться. Охотно съем мороженое. Еще совсем рано, а уже так жарко — ничуть не похоже на наш климат. Вы надолго в Венеции, мистер Мерион?

— Где это вы так наловчились, мисс Херст, отвечать вопросом на вопрос?

Напускать на себя скромность, потупив взгляд, — к этому приему она никогда не прибегала. Вот и сейчас она посмотрела ему прямо в глаза:

— Я не считала вас столь опасным, чтобы мне следовало обратиться в бегство.

От этого обмена репликами удовольствие получила Флора, воспринявшая их как шутку.

— О, папа не опасен. Папа, разве ты опасен? А что, вы подумали, он сделает, мисс Херст? Побьет вас, как иной раз бьет Эдварда? — Затем благодаря удивительной проницательности девочка, как видно, почувствовала, что на ее глазах происходит что-то, к чему она прямого отношения не имеет, и она раздраженно воскликнула: — У меня голова разбаливается. Папа, попроси официанта поскорее принести нам мороженое.

— Конечно, конечно, детка. А вот и он! — Дэниел сделал заказ и тут же продолжил разговор. — Вы спросили, как долго мы намерены пробыть в Венеции, мисс Херст. Пока еще не ясно. Здесь живет тетка моей жены. У нее больное сердце, и она выразила желание умереть в Англии. Так что, естественно, мы собираемся отвезти ее туда, как только врач скажет, что она может пуститься в дорогу. Надеемся, что это будет через неделю-другую. К сожалению, перед самым нашим приездом сюда она пережила потрясение, которое отнюдь не улучшило ее состояние.

Потрясение. Похороны? Вчера Лавиния слышала, как они говорили о каких-то похоронах. Спросить она не могла, потому что разговор не предназначался для ее ушей.

— Вы только представьте себе, какое это будет зрелище, — сказала Флора своим не по годам взрослым тоном. — Я в инвалидной коляске и бабушка Тэймсон, которая почти не может ходить. Любви к ней я не испытываю, но это, по крайней мере, хоть кто-то, кто не сможет от меня убежать.

Лавиния заметила мелькнувшее на лице Дэниела страдание, прежде чем он невозмутимо сказал:

— Вы, вероятно, не можете понять, что с Флорой, мисс Херст. Она не всегда была в инвалидной коляске. Год назад с ней произошел несчастный случай во время охоты: она повредила себе позвоночник. Врачи говорят, что со временем она наверняка снова сможет ходить, но сказать, когда это произойдет, невозможно. Так что до тех пор ей надо как следует запастись терпением.

Флора весьма нетерпеливо нахмурилась:

— Ах, папа, ты говоришь то же, что все остальные. Ну как я могу быть терпеливой? Я умереть готова — до того мне скучно!

— Но вам, по крайней мере, повезло, что вы очутились в Венеции, — сказала Лавиния. Она вдруг почувствовала, что ей хочется прогнать выражение боли с лица этого совершенно незнакомого ей мужчины.

Флора надулась:

— Не думайте, пожалуйста, что для меня это отдых. Даже здесь мне пришлось показываться специалистам. То же самое было в Париже и в Лозанне.

— Естественно, — сказал ее отец, — мы поехали сюда не только ради тети Тэймсон.

— Мама — только ради нее, — угрюмо возразила Флора. — Она думает об этой ужасной старухе гораздо больше, чем обо мне. И она любит Эдварда больше всех.

— Послушай, Флора...

— Это правда! Ей страшно неприятно иметь дочь-калеку. Она меня стыдится! И она говорит, я сама виновата, что поехала верхом на Хлое.

— Ничего подобного, детка! Она винит меня за то, что я тебе это позволил. И она совершенно права. Я должен был запретить.

Флора судорожно сжимала руки, явно готовясь дать волю крайнему раздражению:

— Я хорошо езжу верхом. Гораздо лучше Эдварда. Я вполне могла справиться с Хлоей. Она споткнулась потому, что угодила ногой в кроличью нору. Она упала вовсе не из-за того, что я плохо правила. Я тебе уже сотни раз это говорила, папа!

— Произошел несчастный случай, детка. Это всем прекрасно известно. А сейчас забудь о нем и ешь мороженое.

Лавиния решила, что ей пора уходить. К тому же она вдруг вспомнила о сережках кузины Мэрион. Их надо вернуть в ее шкатулку с драгоценностями прежде, чем она возвратится домой.

Флора тут же спросила:

— А вам влетит за то, что вас слишком долго не было? Не хотела бы я быть на вашем месте, бедняжка!

— Ничего, я справлюсь, — спокойно возразила Лавиния.

Дэниел встал и поклонился ей:

— В этом Флора, наверное, не сомневается, мисс Херст. Как, впрочем, и я.

Он переоценил ее самообладание. Завтра кузина Мэрион намеревалась отправиться во Флоренцию. Значит, это было прощание. И она уже остро ощущала, как ей не хочется сказать «до свидания».

И снова ее внимание от происходящего отвлекла Флора.

— Да, мисс Херст, не забудьте про сережки! Мы не хотим, чтобы вас посадили в тюрьму. Но не беспокойтесь, мисс Херст, — звучал вслед Лавинии неугомонный голос — Если это случится, мы с папой спасем вас и увезем в Винтервуд. Винтервуд — наше самое любимое место во всем мире.

Глава третья

Кузина Мэрион сидела у себя в спальне на диване. Она все еще не сняла с себя большую шляпу из итальянской соломки и тонкую шелковую шаль. В руках она держала бриллиантовые сережки, и ее худое лицо было обезображено гневом.

— Значит, ты к тому же еще и воровка!

— Вы рылись в моих ящиках! — воскликнула Лавиния.

— А разве это так предосудительно после того, что ты сделала? — Она слегка встряхнула лежавшие у нее на ладонях сережки. — Я просто случайно нашла их. — Выдержав короткую паузу, она спросила, как бы продолжая обыкновенный разговор: — Что еще ты присвоила?

— Я ничего не присваивала, кузина Мэрион. Вчера вечером я всего лишь на время воспользовалась вашими серьгами и собиралась сегодня утром положить их на место. Я знаю, что так поступать не следовало, но, пожалуйста, попытайтесь понять. Мне так надоел мой невзрачный вид! — Она видела неумолимое лицо кузины и сознавала: от нее понимания не жди. Слегка пожав плечами, она фаталистически добавила: — Я и одно из ваших платьев надевала. Поскольку мне, по всей видимости, грозит самое суровое наказание, признаюсь и в этом. Семь бед — один ответ!

На мгновение кузина Мэрион забыла даже о своем гневе — она была шокирована.

— Как ты смеешь быть такой дерзкой?! Не зря мои друзья предостерегали меня, когда я сказала, что собираюсь помочь тебе. Они все говорили, что я пожалею об этом.

— Значит, ваши друзья оказались правы. Они будут в восторге. — Лавиния сдернула с себя соломенную шляпу и откинула волосы со своего разгоряченного лба. Она вдруг почувствовала сильнейшую усталость. — Я не украла ваши сережки и ваше платье, кузина Мэрион. Я просто взяла их поносить и получила от этого большое удовольствие, с ними ничего не случилось. И я не воровка.

Кузина Мэрион, как всякая глупая дама, тут же ухватилась за новое подозрение:

— И кого же ты очаровала? Ведь ты наверняка для того и брала мои вещи, чтобы кого-то очаровать. Думаю, напрасно было бы ждать от тебя, что ты не начнешь приглядывать себе мужчину.

Лавиния почувствовала, что каменеет.

— Кузина Мэрион, осторожнее выбирайте свои выражения.

— Я спрошу Джианетту. Не воображай, что эта девушка у тебя в кармане. Она мне скажет, с кем ты возвращалась домой — если только ты вообще вернулась домой до наступления утра. Теперь я верю всему, что о тебе говорили, верю, что ты больше всего ценишь поклонение и что сама готова гоняться за любым мужчиной!

Лавиния высоко вздернула подбородок. Слова звучали холодно и отчужденно:

— Кузина Мэрион, я ничего не сделала. Вся моя вина в том, что меня пожел... что я вызвала восхищение у мужчины, на чувства которого не ответила. То, что произошло, было просто несчастным случаем, как вам прекрасно известно. Это верно, что мы с Робином, быть может, жили слишком суетной жизнью, но мы не безнравственны. И мы не лжецы. — Лавиния выпрямилась во весь рост. — Вы с вашей мелочностью, завистью и любопытством внушаете мне жалость. Вы думаете, что можете узнать что-то о моей жизни, мучая меня расспросами? Я устала от вашего лицемерия.

— Лавиния!

— Вы лицемерны, кузина Мэрион. Вы притворялись, будто оказываете мне услугу, на самом же деле я нужна была вам только для того, чтобы вы могли меня унижать. В глубине души вы были бы рады оказаться на моем месте.

Лавиния посмотрела сверху вниз на сжавшуюся фигуру женщины, увидела ее желтовато-бледное лицо и злые испуганные глаза. И как она могла думать, будто обязана быть благодарной такому вот ничтожеству? Она была благодарна лишь тому, что представился повод оставить кузину и что она нашла в себе достаточно мужества для этого.

— Сохраните при себе свои бриллианты и дорогие платья. Только не думайте, что, когда вы их наденете, кто-нибудь одарит вас хоть одним взглядом! Я заявляю вам о своем уходе с сегодняшнего дня, с этой самой минуты.

Маленькие белесые глазки кузины Мэрион налились слезами ярости.

— Это я должна тебя уволить!

— Так увольте, сделайте одолжение.

— Без всяких рекомендаций. Право же, не знаю, где ты найдешь себе другое место.

— Ничего, справлюсь.

— Я могу договориться о том, чтобы ты вернулась в Англию в обществе какого-нибудь подходящего лица. — Кузина Мэрион понемногу снова начала говорить менторским тоном. — Я не желаю, чтобы кто-то мог сказать, что я плохо с тобой обошлась.

— Я предпочла бы уехать одна.

— Ради Бога, Лавиния, прекрати! К чему это высокомерие? Я думала, ты одолела хотя бы один грех — гордыню. Ну ладно, я не собиралась тебя увольнять, а хотела лишь, как ты выражаешься, тебя унизить. Ты думаешь, мне будет очень по душе путешествовать по всей Европе в сопровождении итальянской служанки? Но самое малое, что ты можешь для меня сделать, — это, по крайней мере, предоставить мне распорядиться о твоем возвращении в Англию.

До чего же бессердечно солнце — оно взошло на следующее утро, словно бы ничего не случилось. По обоюдному согласию кузина Мэрион и Лавиния избегали друг друга. Лавиния методично уложила свои скудные пожитки, размышляя о том, какого нудного друга кузины Мэрион ей предстоит сопровождать на родину. Затем, стремясь как можно скорее покинуть отель, словно золотой солнечный свет и веселье, царящее на Пьяцце, могли рассеять ее беды, она завязала под подбородком ленточки своей соломенной шляпы и вышла.

Весь день принадлежал ей, и она могла использовать его, по крайней мере, для того, чтобы в последний раз с горькой любовью поглядеть на чудесный город.

Она искренне надеялась, что не встретит Флору или ее отца. Это повело бы лишь к неловким объяснениям и еще одному прощанию. Пусть она не забыла лица Дэниела Мериона, в отношении этого человека она проявит необходимое здравомыслие. Дальнейшее знакомство с ним не сулило ничего, кроме беды.

— Мисс Херст! Мисс Херст! — окликнул ее повелительный голос, не успела она отойти от отеля и на десяток ярдов.

Оглянувшись, она увидела Флору, чью коляску толкала перед собой пожилая женщина в капоре и переднике прислуги.

— Мисс Херст, папа велел, чтобы Эдвард сегодня утром оставался у себя в комнате в наказание за то, что он бросил меня вчера. Что вы на это скажете? А вы тоже попали в беду из-за того, что украли сережки?

Лавиния невольно рассмеялась. Без особой на то причины этот ужасный ребенок заставил ее немного приободриться.

— Я тебе уже десять раз повторяла, что я их не крала.

— А знаете, мы с папой не очень вам поверили. Мы решили, что ваша отвратительная кузина вполне это заслужила.

— Мисс Флора! — старая служанка была явно шокирована. При этом и Лавиния, по всей видимости, не вызывала у нее одобрения — она смотрела на нее с нескрываемым подозрением.

— Все в порядке, Элиза. Я просто пошутила. Мисс Херст, ваша кузина сегодня отпустила вас на утро? Если да, может, вы отвезете меня покормить голубей? Эдварда на улицу не выпускают, а бедная Элиза еще не совсем оправилась от своего желудочного заболевания.

— Мисс Флора, вы дерзкая озорница! Простите ее, мисс. С ней в последнее время просто сладу нет. Можно подумать, у этой дамы есть время катать тебя, куда тебе вздумается!

Лавиния совсем было приготовилась согласиться с Элизой и двинуться дальше. Но на какой-то миг лицо флоры приобрело непереносимо потерянное выражение. Оно появилось как-то вдруг, нечаянно, и уже в следующее мгновение Флора с ее обычной резкостью изрекла:

— Элиза, предоставь мисс Херст самой ответить.

— У вас ведь есть время, мисс Херст? Есть, да?

— Да, пожалуй, я могла бы уделить тебе час, — услышала Лавиния собственный беззаботный голос. При этом она думала о призраке, скрывающемся за этим маленьким агрессивным личиком. Они с Флорой были похожи. За обеими таились призраки.

— Ну что ж, я была бы вам очень благодарна, — сказала Элиза. — По правде говоря, я все еще чувствую себя неважно. А ведь мы должны быть здоровыми к тому времени, когда двинемся в путь с вашей бабушкой, — верно, мисс Флора?

— Если она не умрет до этого, — без тени жалости заявила Флора. — Одни похороны уже были, мисс Херст. Останки были погружены в гондолу, обитую черным бархатом, а гондольеры были с головы до ног во всем черном. Они уплыли куда-то вдаль по синему морю, и впечатление было такое, словно их поглотила пучина. Мама, папа и бабушка Тэймсон плыли следом в другой гондоле. Они говорят, что могила находилась под кипарисами. Было ужасно жарко, и цикады трещали все время как сумасшедшие. Но я все-таки думаю, ее поглотило синее море, — мечтательно произнесла девочка. — Так думать приятнее.

— Поглотило кого? — спросила Лавиния с шевельнувшимся в душе неожиданным чувством суеверного страха. — Кто умер?

— Ах, да всего лишь одна из старых прислуг бабушки Тэймсон. Из-за чего было столько суеты, не знаю. Правда, Элиза, я обещаю: когда ты умрешь, я буду так же сильно расстроена.

— Я верю, мисс Флора, дай вам Бог здоровья! Так значит, мисс, если вы и в самом деле не возражаете, я скроюсь от этого убийственного солнца. И как только мисс Флора получает от него удовольствие — ведь она такая у нас слабенькая. Скорее всего за ней придет хозяин и заберет ее домой. Обычно это делает он.

Ты с ума сошла, мысленно сказала себе Лавиния. Ты снова увидишь его лицо, и забыть станет еще труднее.

— Вы какая-то очень притихшая, мисс Херст. Вы на меня сердитесь?

— А разве у меня нет для этого оснований? Я не люблю, когда меня заставляют что-то делать силой, этак по-пиратски.

Флора заерзала на кресле:

— Значит, я вам не нравлюсь?

— Я считаю, что вы очень своевольная маленькая девочка.

— Маме я тоже не нравлюсь. Она красивая, а я нет, и я не могу ходить. Она любит только Эдварда.

— Я знаю. Вы мне сказали об этом вчера. Может, все дело в том, что вас не так-то легко любить?

— Да что вы, что вы! Конечно, легко, — пылко возразила Флора.

Лавиния находила ее неприятной и одновременно комичной. Ей была свойственна патетичность очень юных и остро воспринимающих окружающее существ. Если она и дальше будет так же остро на все реагировать, ей слишком часто придется страдать. И тут в сознание Лавинии закралась мысль, что она могла бы помочь девочке избежать этого. Тут я могла бы опереться на собственный опыт, с горькой усмешкой подумала она.

— Я думаю, вас очень любит ваш папа.

— Да, теперь любит, потому что считает себя отчасти виноватым в несчастном случае, который со мной произошел. На самом же деле, конечно, он ни при чем. Я хотела порисоваться. Мне всегда приходится это делать, потому что папа любит Саймона, а мама Эдварда, я же как раз между ними и к тому же всего лишь девочка.

Лавиния приказала себе не поддаваться сочувствию. Какой смысл?

Она никогда больше не увидит Флору.

— Саймон — это кто?

— Мой старший брат. Ему тринадцать лет, он в школе. Он папин любимчик.

— По-моему, вы слишком много говорите о любимчиках, — сказала Лавиния. — Ну хорошо, что мы будем делать сегодня утром? Покормим голубей, потом поедим мороженое, потом пройдем до Мерсерии и Моста Риальто а оттуда вернемся назад в гондоле? Тогда мы могли бы проехать мимо всех этих чудесных старых дворцов.

— В одном из них живет бабушка Тэймсон, — заметила Флора. — Она графиня. — Эта информация слетела с ее уст прежде, чем она успела добавить, глядя на Лавинию сияющими глазами: — Ваше предложение звучит изумительно, мисс Херст. Такого утра Элиза никогда не могла бы мне устроить. Как бы мне хотелось, чтобы вы могли всегда быть со мной!

— Это вздор! До вчерашнего дня вы в глаза меня не видели, а потом прониклись ко мне презрением за то, что я прислуга.

— Нет, нет, никакого презрения я не чувствовала, а только подумала: какая жалость! И папа подумал то же самое.

Лавиния тщательно следила за своим голосом.

— Он так и сказал?

— Он сказал, что вам гораздо больше подходит сидеть и слушать оперу, чем ухаживать за вашей противной кузиной.

Кузина Мэрион и тут оказалась права. Надо бы позаботиться о том, чтобы не слишком привлекать внимание к своей внешности и живому, веселому нраву.

— В таком случае мне, быть может, не подходит и катать по всей Венеции некую молодую особу в инвалидной коляске?

— Ах, глупенькая вы какая, мисс Херст, очень даже подходит! Посмотрите-ка, у меня есть немного денег, чтобы купить корм для голубей.

Флора была слишком наблюдательна. Она обратила внимание на то, как Лавиния внезапно смолкла, и на то, с какой любовью следила глазами за ослепительными картинами, открывавшимися их взорам. Позднее, когда они медленно двигались по узкой извилистой улочке, ведущей к Риальто, она то и дело останавливалась, чтобы взглянуть на множество интересных вещей: на маленькие горбатые мостки над стоячими заводями, на цветы вьюнка, герани и настурций, свешивавшиеся из установленных на подоконниках ящиков, на кружевные металлические балконы, на темные окна, из которых могло выглянуть чье-то совершенно незнакомое лицо, и даже на желтые, как мимоза, пятна солнечного света.

— Почему вы такая грустная, мисс Херст? — спросила Флора.

— Разве у меня грустный вид?

— У вас такой вид, будто вы смотрите на все это в последний раз — словно вы готовитесь умереть.

Здешняя красота, действительно, каким-то непостижимым образом соединялась со смертью. От старых стен и темно-зеленой воды каналов исходил холодящий сердце дух тлена и разрушения.

Девочка была проницательна, слишком проницательна...

— Что ж, нельзя же остаться здесь навсегда! — сказала Лавиния веселым тоном. Хотя Англия — без Робина, без доброго имени, без денег — в известном смысле означала для нее смерть, Флора-то как об этом догадалась?

Но Флора поняла не только это. Устремив на Лавинию пристальный взгляд, она воскликнула:

— Ваша кузина узнала о сережках!

— Да, к сожалению, узнала. Я не хотела вам об этом рассказывать.

— Она очень бранила вас?

— В восторг она не пришла. Собственно говоря, мы решили расстаться. Я возвращаюсь в Англию — возможно, уже завтра.

— Мисс Херст, это просто невозможно!

Ужас Флоры заставил Лавинию слегка рассмеяться:

— Почему же?

— Потому что я получаю большое удовольствие от нашей дружбы. Вы не можете уехать раньше нас, а мы не уедем по крайней мере еще неделю. Мисс Херст, ну, пожалуйста, останьтесь!

— Думаю, это невозможно, неразумное вы дитя.

— А разве вам не приятно быть со мной?

— В какой-то степени приятно.

— Вам не хочется уезжать, не правда ли? Вряд ли у вас есть Винтервуд, куда вы могли бы вернуться. Куда вы можете вернуться?

— Если говорить откровенно, пожалуй, что и некуда. Но это вас не касается. А теперь давайте найдем какую-нибудь тратторию[7] где можно съесть мороженое прежде чем отправиться дальше.

— Врачи говорят, что мне надо во всем потакать, — вырвалось у Флоры.

— Насколько я могу судить, вы тщательно следите тем чтобы это предписание выполнялось. Что я делаю в данный момент, если не потакаю вам? Я вовсе не планировала провести свой последний день в Венеции, толкая перед собой вашу коляску. Но, как видите, я это делаю.

— Папа будет огорчен.

Сердце у Лавинии так и подскочило.

— А для него-то какое это может иметь значение?

— Он любит, когда кто-то заботится о том, чтобы я была довольной и веселой.

Лавиния оторопела:

— Право же, Флора, вы просто невероятно самонадеянный ребенок. Кто может приказать мне, чужому человеку, заботиться о том, чтобы вы были довольны и веселы? Вы ведете себя как герцогиня, да к тому же еще и очень избалованная.

Вместо обычного громкого хихиканья, Флора в ответ только слегка усмехнулась. Она вдруг сильно побледнела.

Лавиния немного встревожилась:

— По-моему, единственное, что вам надо — это освежиться. Поедим мороженого вон в том маленьком кафе — видите, там, впереди? Мы можем сесть возле канала и смотреть на плывущие мимо гондолы. В следующий ваш приезд в Венецию вы наверняка будете уже достаточно взрослой, чтобы послушать серенаду, сидя в гондоле.

Флора пожала своими узкими плечиками. Она впала в угрюмое молчание и, когда принесли мороженое, едва прикоснулась к своей порции. Она хранила полнейшее молчание и во время требовавшей немалого нервного напряжения процедуры переноса ее коляски в гондолу. За все время, пока они ехали по Большому каналу, она заговорила лишь один раз: указала Лавинии на небольшой элегантный palazzo[8] из терракотового камня с очень красивыми чугунными воротами на верхней площадке лестницы, спускавшейся прямо в воду.

— Здесь живет бабушка Тэймсон, — сказала она. — Гроб снесли по этим ступеням. Хорошо, что не поскользнулись и он не упал в воду.

— У вас с этими похоронами связаны какие-то болезненные, мрачные воспоминания, — заметила Лавиния.

— Я нашла их интересными, — с достоинством произнесла Флора. — Но бабушка Тэймсон таких похорон не желает. Она хочет, чтобы ее похоронили рядом с ее маленьким сыном Томом. Его могила находится на нашем кладбище. Бабушка Тэймсон жила в Крофтхаузе, недалеко от Винтервуда. Это было в ту пору, когда она состояла в браке со своим первым мужем. Он умер в битве при Ватерлоо. Потом от дифтерита умер маленький Том. В результате, с разбитым сердцем, она уехала в Италию и вышла замуж за итальянского графа. Он тоже умер и оставил ей все свои деньги. Как грустна жизнь, не правда ли?

— На долю бедной контессы[9] как видно, выпало немало горя. Какое странное имя — Тэймсон.

— Это просто женский вариант имени Томас. Я думаю, ее родители хотели, чтобы у них был мальчик.

Лавиния рассмеялась:

— Вы решили во что бы то ни стало быть мрачной, детка?

Флора резким движением вскинула голову. Ее трагические глаза смотрели на Лавинию умоляюще.

— Я просто не припомню, чтобы с кем-нибудь подружилась, пока не встретила вас.

Невольно тронутая печалью Флоры, Лавиния придала своему голосу легкомысленное значение:

— Как вы справедливо заметили — жизнь грустна.

Флора скинула со своего костлявого плечика руку Лавинии:

— И, пожалуйста, не называйте меня деткой, раз вы собираетесь меня бросить! Это уже предел вероломства.

Когда они вернулись в отель, она отказалась попрощаться. Хотя Лавиния оглядывалась вокруг и оставалась в вестибюле дольше, чем следовало, Дэниела Мериона нигде видно не было. На месте оказалась только Элиза, которая приняла у нее девочку и увезла ее прочь.

Флора сидела, опустив головку, с поникшими плечами и не обращала ни малейшего внимания ни на слова прощания, с которыми обращалась к ней Лавиния, ни на укоризненные замечания Элизы по поводу ее дурных манер. В конце концов Элиза дала Лавинии жестом понять — ничего, мол, не поделаешь — и укатила коляску Флоры.

Так кончилась эта странная, развлекшая ее и оказавшаяся в общем весьма приятной встреча. Теперь надо было взглянуть в лицо реальности.

Кузина Мэрион была мрачна и довольна. Она уже нашла каких-то людей, которые готовы были благополучно доставить Лавинию на родину, а она в благодарность за это должна была оказывать им в пути кое-какие мелкие услуги. Это были мистер и миссис Монк, которые прежде путешествовали без служанки, но миссис Монк в Италии болела и поэтому не решалась пускаться в столь дальнее и утомительное путешествие, не располагая помощью какой-нибудь женщины.

— Конечно, я не сказала им правду про тебя, — заявила кузина Мэрион, желая подчеркнуть свое благородство. — Я просто сказала, что тебе приходится вернуться на родину по семейным обстоятельствам.

— Семейным?! — с горечью повторила Лавиния. Неужели кузина Мэрион настолько глупа, что не понимает: вся ее семья — Робин, которому предстоит семь лет провести в тюрьме?!

— Придется тебе придумать какую-нибудь престарелую тетку, — небрежно заметила кузина Мэрион. — Монки уезжают рано утром. Миссис Монк вызовет тебя к себе сегодня днем, когда будет в состоянии с тобой побеседовать.

Еще одна любительница воображаемых болезней, уныло подумала Лавиния. Надо, вероятно, постараться показать себя с лучшей стороны. Следовало отдать должное кузине Мэрион: ей, как видно, было немного жаль, что Лавиния уезжает.

— И зачем только тебе понадобилось так глупо себя вести? — спросила она. — Может, ты и не хотела быть нечестной, но ты погубишь свою жизнь, если и дальше будешь действовать под влиянием минуты. Наверное, такова твоя натура. Откровенно говоря, по-моему, ты просто навлекаешь беду на себя и на окружающих.

Лавиния только кивнула, слишком подавленная, чтобы отвечать или пытаться защитить себя. Да и, помимо всего прочего, кузина Мэрион сказала сущую правду, Беды просто преследовали ее.

Вскоре после ленча ее позвали. Маленький слуга, знавший всего несколько английских слов, дал ей понять, что синьорину ожидают в номере на первом этаже.

— Постарайся выглядеть поскромнее, — напутствовала ее кузина Мэрион. — Миссис Монк специально справлялась, достаточно ли ты тихая и скромная особа. Я ей солгала. Я решила, что, учитывая особые обстоятельства, Всемогущий меня простит.

Лавиния полагала, что держать глаза опущенными она сумеет, но удержать кровь, бросившуюся ей в лицо от огорчения, была не в силах. Девушка следовала за проворным мальчиком-слугой вниз по лестнице, а затем по коридору, пока он не остановился и не постучал в одну из красивых резных дверей. Монки были, по всей видимости, людьми состоятельными. Дверь напоминала вход в дворцовые апартаменты.

До слуха Лавинии донесся слабый, но повелительный женский голос:

— Войдите!

Мальчик отошел в сторону, чтобы пропустить Лавинию.

Первым человеком, которого она увидела, была Флора в своей коляске. На ее маленьком старушечьем лице сияло победоносное выражение. Маленький мальчик с копной черных кудрявых волос гонял по всей комнате бумажного змея. Захваченный игрой, он ни на кого не обращал внимания. Позади Флоры стояла, неодобрительно поджав губы, Элиза, старая служанка. Почти против воли Лавиния окинула взглядом остальных людей, находившихся в комнате. Женщина с повелительным голосом лежала на софе. Ее голова, увенчанная массой черных как смоль волос, покоилась на хрупкой белой руке. Тело ее облегало платье, отделанное кружевными рюшами, что было ей очень к лицу. Отец Флоры возле одного из окон с матовым круглым венецианским стеклом. Он находился в глубине ниши, служившей своего рода рамой, и в этой обстановке, с лицом, на котором читалась легкая печаль, походил на портрет какого-нибудь венецианского вельможи.

— Мисс Херст... — начала было Флора, но ее мать, говорившая усталым, но в высшей степени высокомерным голосом, тут же заставила ее замолчать.

— У вас удивленный вид, мисс Херст. Разве мальчик не объяснил вам, что мы с мужем хотим вас видеть?

— Нет, не объяснил. Дело в том... — Лавиния остро ощущала на себе глаза Дэниела Мериона. Он думал, что она целиком поглощена его женой, и смотрел на нее веселым, но при этом поразительно нежным и обезоруживающим взглядом.

— Он не говорит по-английски, мама, — вставила Флора. — Неудивительно, что мисс Херст сбита с толку.

— Молчание, мисс. Первое, чем мисс Херст придется заняться, — если, конечно, я решу нанять ее, — это научить тебя хорошим манерам.

Мальчик со змеем опять пронесся по всей комнате, а потом остановился перед Лавинией и начал ее критически разглядывать:

— Вы станете компаньонкой Флоры, но вам это не доставит удовольствия. Она деспот. Правда ведь, Элиза?

— Послушайте, мистер Эдвард...

— Тедди, пойди сюда и веди себя тихо! — произнесла его мать своим умирающим голосом. — Ты ведь знаешь, деточка, что моя бедная голова не выносит шума.

— Я думаю, пора сказать мисс Херст, чего мы от нее хотим, пока мы окончательно не отпугнули ее от себя, — вставил Дэниел. Он, казалось, был настолько далек от происходящего, что его внезапное вмешательство поразило даже Эдварда и заставило на мгновение умолкнуть. — Моя дочь, мисс Херст, как вы, вероятно, догадались, страстно желает, чтобы вы были с ней, когда мы поедем обратно в Винтервуд. Насколько я понял, вы намереваетесь покинуть Венецию чуть ли не немедленно, потому-то мы сразу же и послали за вами. Естественно, моя жена пожелает задать вам кое-как вопросы относительно вашей семьи и тому подобных вещей.

— Я многое пожелаю узнать, — заявила Шарлотта Мерион с плохо скрытой подозрительностью и даже враждебностью.

— Так спроси ее, мама, и она тебе все скажет, — вмешалась Флора. Теперь она держалась очень развязно и уверенно. Скорбный вид, который был у нее сегодня утром, был всего лишь притворством. — Я не могла ничего есть во время ленча, мисс Херст, и плакала два часа. Потом у меня был обморок, так что маме согласилась послать за вами. Верно ведь, мама? Я объяснила, как ужасно с вами обошлась ваша кузина, — добавила она. — А что я деспот — это неправда. Эдвард лжет.

— Флора! Как видите, мисс Херст, этот ребенок совершенно отбился от рук. Врачи сказали, что ей нельзя перечить, — вот вам и результат. — Шарлотта делала вид — весьма, впрочем, неудачно, — будто относиться с должным терпением к своей искалеченной дочери.

Лавиния чувствовала, что в действительности мать питает неприязнь к своему ребенку. Впервые она ощутила некоторое сочувствие к Флоре, так патетически жаловавшейся на то, что ее никто не любит. Как видно, эти жалобы были не лишены основания.

Тем не менее интерес к семейству Мерионов не мог заглушить в ней негодования по поводу самоуправства с каким они взялись распоряжаться ее будущим. Впрочем, она чувствовала не только негодование, но и опасение. Здравый смысл подсказывал, что надо немедленно повернуться и покинуть эту комнату. Но ее глаза что-то неудержимо притягивало к этому лицу у окна Стоит ей позволить уговорить себя или посулами убедить работать на этих людей, иона неизбежно будет тратить много времени, прислушиваясь к его голосу или к звуку его шагов. Она слишком хорошо знала свою порывистую натуру. Не дело начинать новую жизнь с того, чтобы давать волю своему влечению к женатому мужчине. Она должна уехать со стариками Монками в Англию и позабыть об этом мимолетном безумии.

И, помимо всего прочего, с какой это стати Шарлотта Мариан воображает, что все так уж готовы повиноваться ее приказам?

— Буду с вами откровенна, мисс Херст: только крайние обстоятельства могли побудить меня взять в услужение совершенно незнакомого человека — даже если у вас имеются все необходимые рекомендации. Но на нашу семью обрушилась одна за другой масса бед, не так ли Дэниел? — Ее большие странно светлые глаза напоминающие озера, полные сверкающей бесцветной воды, обратились в сторону мужа. — У меня на руках больная тетка, которую надо доставить в Англию. Дочь моя — беспомощная калека, и я сама отнюдь не отличаюсь крепким здоровьем — Ее рука затрепетала над придвинутым к софе столиком, где выстроилась целая батарея бутылочек и флакончиков. — При малейшем напряжении у меня начинается нестерпимая головная боль. Так что мы представляем собой печальное сборище инвалидов, настоятельно нуждающихся в помощи. Судя по всему, Флора...

Лавиния больше не в состоянии была ее слушать.

— Мне кажется, миссис Мерион, у вас сложилось какое-то ложное представление. Я столь же мало склонна к импульсивности, поступая на работу, как вы, предлагая ее. И кроме того, я совсем не тот человек, который вам нужен. Я согласна с вами, что ваша дочь несколько возбудима, но, хоть она и больна, я не думаю, что ей следует до такой степени во всем потакать. У нее просто появился минутный каприз. Она быстро о нем позабудет.

— Мисс Херст! — воскликнула Флора, устремив на нее возмущенный взгляд. — Как вы можете быть такой предательницей?

— Мы сегодня утром попрощались, Флора. Разве вы не помните?

— Но я же спасаю вас от вашей ужасной кузины!

— Вы думаете только о себе, — возразила Лавиния. — Меня вам не обмануть. — Она снова повернулась к Шарлотте Мерион, заметив, что на бледном красивом лице появилось выражение недовольства и некоторого удивления. Ей, очевидно, не сказали, что Лавинии совершенно не свойственны приниженность и робость, естественные в человеке, находящемся в ее положении. — Я уже полностью приготовилась вернуться в Англию, так что ничем не могу вам помочь, — сказала Лавиния. — Боюсь, все это произошло по моей вине. Мне не надо было заговаривать с Флорой на Пьяцце. Мне голову не приходило, что она внушит себе, будто сильно ко мне привязана. Но ничего, это у нее пройдет. А теперь простите меня — мне еще надо переделать массу дел. Я выезжаю рано утром.

Она повернулась и быстро направилась к двери, желая выйти прежде, чем кто-либо успеет заговорить, не смогла бы удержать женщина на софе, к которой она испытывала безотчетную неприязнь; но стоило Дэниелу Мериону сказать: «Согласитесь ради меня» и Флоре — этому взбалмошному, избалованному, несчастному маленькому существу — схватить ее за руку, она утратила бы всю свою решительность.

Она услышала вопль Флоры:

— Мисс Херст!

И голос Шарлотты:

— Дэниел, какая нелепая молодая женщина.

А затем маленький Эдвард вдруг издевательски крикнул:

— Флора-плакса!

Это они нелепые, а не она!

Но она же сама пыталась познакомиться с Флорой в расчете на то, что возле дочери появится отец. И он появился, и на какой-то короткий миг она не смогла противостоять искушению погрузиться в запретную сферу волнующих чувств.

Куда же теперь подевалось ее безрассудство?

Она знала только, что не смогла бы смириться с тем, чтобы ею помыкала такая женщина, как Шарлотта Мерион. Она хорошо знала эту породу — привыкшие во всем потворствовать своим желаниям, тщеславные, вечно ко всем цепляющиеся и бессовестно пользующиеся своей слабостью как оружием. Если только это действительно была слабость. Внешней привлекательности у нее не отнимешь. Эти черные волосы, очень белое лицо и огромные прозрачные глаза поражали какой-то жутковатой красотой. Дэниел, наверное, готов исполнять все ее капризы, как и капризы Флоры. Лавиння понимала, что наблюдать это было бы для нее непереносимо. Она не могла дать согласие на предложение, сделанное ей в минутном порыве.

Но разве не жестоко с ее стороны отвергнуть Флору? Конечно, девочка до безобразия избалована, но она, проявляла несомненное мужество в борьбе со своей болезнью, которая в отличие от болезни ее матери, была настоящей. У нее острый восприимчивый ум, и направлять его развитие было бы интересно.

Это ты-то берешься направлять развитие невинного ребенка? Ты!

— Они что, тебе понравились? — резким тоном спросила кузина Мэрион. — Пожалуйста, не проявляй сейчас свой строптивый нрав и не упускай эту возможность. Тебе следовало бы помнить: не такое у тебя положение, чтобы выбирать и привередничать.

— Я еще не виделась с Монками, — ответила Лавиння — Произошла ошибка.

— Ошибка? Какая тут могла быть ошибка? В таком случае с кем же ты виделась?

— С какими-то незнакомыми людьми. Я оказалась не тем человеком, которого они искали. Я же вам сказала: произошла ошибка.

Вскоре она увиделась с Монками. Это была очень пожилая пара. Худые, с желтыми как пергамент лицами, муж и жена до смешного походили друг на друга. Она согласилась выехать вместе с ними завтра же, ровно в семь утра. Приняв решение, Лавиния испытывала несколько извращенное чувство довольства собой из-за того, что впервые поступает в соответствии со здравым смыслом и общепринятыми условностями, но зато весь остальной день чувствовала себя глубоко несчастной. Только назойливые жалобы кузины Мэрион, повторявшей, что она могла бы хоть в последний вечер вести себя любезнее, вынудили ее облачиться в безвкусное синее шелковое платье и спуститься с кузиной на ужин в ресторан.

Она молила Бога, чтобы Мерионы не оказались там в то же самое время. Еще один натиск Флоры — это было бы уже слишком.

Кузина Мэрион, как всегда, находила, что официанты слишком нерасторопны, еда слишком экзотична и неудобоварима, а в зале слишком жарко. Неожиданно прервав поток своих жалоб, она спросила:

— На кого ты смотришь?

Они вошли в зал — Шарлотта, Дэниел и Эдвард в нарядном темно-синем бархатном костюмчике. Флоры с ним не было.

Ни Шарлотта, ни Эдвард ее не заметили, но заметил Дэниел. Он остановился, отвесил ей легкий поклон и прошел дальше. Она обратила внимание на то, что когда они расположились за столом, он оказался спиной к ней.

Видимо, последнее, что сохранится у нее в памяти о Дэниеле Мерионе, — его широкие плечи и крепкая голова, обращенная к ней затылком, а к красавице жене — лицом, полным любви и внимания.

Но где же Флора? Заболела? Плачет у себя в ком нате? Бьется в приступе раздражения?

— Лавиния, я к тебе обратилась с вопросом. Кто эти люди? У тебя здесь появились знакомые, о которых ты мне не рассказывала?

— Это просто люди, с которыми я мимоходом обменялась несколькими словами. У них больная дочь. Я ее пожалела.

Пронзительные глазки кузины Мэрион так и буравили Лавинию, но она ничего не сумела прочесть на ее лице и ограничилась тем, что разочарованно заявила:

— Не вижу ничего хорошего в том, как свободно ты себя держишь с незнакомыми людьми. Твоя натура — твой худший враг. Очень прошу, не устраивай никаких неприятных сюрпризов мистеру и миссис Монк, иначе меня сочтут за это ответственной.

— Я их никогда больше не увижу, — пробормотала Лавиния.

— Кого? Монков? Разве в этом дело? Важно, чтобы о тебе сохранилась добрая память.

Важно ли это? Наверное, да. Ибо ей было на удивление тяжело думать о том, как она обидела и разочаровала Флору. Она надеялась, что девочка не заболела по-настоящему.

Наконец длинный день закончился. Кузина Мэрион улеглась в постель, свет у нее в комнате был погашен. Джианетта ушла спать; предполагалось, что то же самое сделала и Лавиния.

Но на лагуну лился лунный свет. Воздух был напоен благоуханием. Высунувшись из окна, Лавиния смотрела на сверкающее серебро куполов базилики. Волшебство этой ночи казалось еще более полным оттого, что где-то далеко на просторах лагуны пели арию из «Травиаты». Она была необыкновенно красива, необыкновенно сентиментальна и грустна. У Лавинии возникло непреодолимое желание еще раз постоять на берегу канала, чтобы лунный свет и царящий кругом покой окончательно вытеснили горькую реальность из ее сознания.

Она накинула на голову шаль, которая скрыла белокурые волосы, выдававшие, что она англичанка, и из предосторожности спустилась вниз по черной лестнице. Одинокая ночная прогулка по Венеции наверняка была бы расценена кузиной Мэрион как последнее доказательство ее легкомыслия.

— Гондолу, мадам? — спросил улыбающийся гондольер. При ярком неровном свете береговых фонарей видно было, как сверкают его глаза.

С сожалением она покачала головой. Помимо всего прочего, она сомневалась, хватит ли у нее денег на такую прогулку. Кузина Мэрион особой щедростью не отличалась.

Кто-то взял ее за руку. Знакомый низкий голос произнес:

— Да, гондольер, будьте добры. Довезите нас до Моста Риальто. Спускайтесь в лодку, мисс Херст.

Она была застигнута врасплох. Ничем иным невозможно было объяснить, что она повиновалась. Она так вздрогнула от неожиданности, что, если бы не спустилась в гондолу, наверное, просто свалилась бы в канал.

— Что вы делаете?! — обратилась она к Дэниелу Мериону.

— Как мне кажется, исполняю ваше желание. Вам ведь наверняка страшно хотелось прокатиться в гондоле при лунном сиянии. Почему бы и нет? Это весьма романтично. Покинуть Венецию, не совершив такой прогулки, просто недопустимо.

— Что вы себе позволяете, мистер Мерион! Уж не собираетесь ли вы меня похитить?

Он рассмеялся, явно довольный:

— У вас несомненная склонность все драматизировать. Если бы у меня было такое намерение, я велел бы гондольеру везти нас по маленьким отдаленным каналам. Вы их видели? Они очень узкие, темные и выглядят весьма зловеще. Там отчетливо ощущаешь жестокое прошлое Венеции. Его следы вы успели заметить? Вся эта романтика, лунный свет, живописные дворцы это только внешняя обманчивая сторона.

Лавиния нетерпеливо прервала его:

— Как ваша жена? Что с Флорой?

— Жена моя удалилась к себе с головной болью. Флора, надеюсь, спит. Доктор дал ей успокоительное.

— Почему оно ей понадобилось? — враждебным тоном спросила Лавиния.

Гондольер развернул лодку и направил в широкое русло канала. Суденышко слегка шатнулось, и Дэниел поддержал Лавинию, когда ее нечаянно качнуло к нему.

— Разрешите мне ответить вопросом на ваш вопрос. Почему вас надо уговаривать поехать с нами в Винтервуд?

— Уговаривать? О чем вы, Бог с вами?

— Да ведь вам хочется поехать, не правда ли? Я в самом деле не понимаю, почему вы отстаиваете свое достоинство таким вот образом.

— Мистер Мерион, я просто не понимаю, о чем вы говорите.

— Вы были очень добры к Флоре. — Он словно бы не заметил негодования Лавинии. — Я не думаю, что это было что-то поверхностное. Вы можете считать ее избалованной и неприятной, но вы понимаете ее трагедию и видите ее мужество. Она очень одинокая девочка. Вы это заметили. И потому, я думаю, здесь речь идет не о потакании ее капризам, а о том, что вы способны оказать на нее самое благотворное влияние. — Выдержав короткую паузу, он добавил: — Моя жена дала согласие, хотя и неохотно. Она находит вас, пожалуй, слишком хорошенькой и не понимает, каким образом вы могли попасть в беду.

— Что до этого, то...

— Не объясняйте, не нужно. Меня это не слишком интересует. Мы с Флорой принимаем вас такой, какой вы представляетесь нам. Разве для вашего чувства собственного достоинства этого недостаточно?

К своей ярости, она не смогла сдержать дрожи в голосе:

— Едва ли на это согласится ваша жена.

— Шарлотта довольно удачно прибегла к поговорке: «Нищие не привередничают». Мы в самом деле отчаянно нуждаемся в помощи. О, она, разумеется, будет без конца задавать всякие вопросы. Но разве вам не льстит то, что она не доверяет вам из-за Вашей привлекательности?

— Мистер Мерион, прошу вас, поверьте мне — я не подхожу для этой должности. Я даже могу быть нечестной.

— Вы имеете в виду эту историю, когда вы воспользовались драгоценностями своей кузины? Но... Вы позволите мне быть откровенным? На ней они совершенно пропадают.

— С вашей стороны очень опрометчиво столь легко отбрасывать в сторону подобный факт.

Гондольер, ритмично работавший веслами, вдруг запел. У него был красивый лирический тенор. Его пению мягко аккомпанировала плескавшаяся в борта лодки вода. Огни на берегу казались потускневшими в лунном сиянии. Гондола буквально купалась в потоках яркого света; рябь на воде походила на серебряные плавники рыб. Дэниел ничего не ответил на последнее протестующее заявление Лавинии, словно внезапно поддался колдовству ночи. Она знала это по себе. Ей казалось, она уплыла прочь от прошлого и будущего и испытывала необыкновенное чувство облегчения и свободы. Она понимала, что нечто подобное переживает и он, хотя, конечно, не могла прочитать его мысли. Безумие, навеянное светом луны, одарило ее интуитивным знанием, что и он рад был на какой-то миг освободиться от привычных уз и забот.

Если гондольер не перестанет петь, она согласится на любое предложение, каким бы фантастическим оно ни было.

— У вас необыкновенно бесхитростное лицо, — произнес Дэниел, и колдовские чары развеялись навсегда.

— Почему вы так говорите? — спросила она с подозрением.

— Да только потому, что ваша кузина, как видно, внушила вам, будто вы совершили какое-то тяжкое преступление. Уверяю, что в Винтервуде мы с Флорой будем проявлять куда большую терпимость.

Лавиния пыталась подогреть в себе прежнее негодование. Но она слишком остро ощущала прикосновение его руки к своей! Гондолы явно не приспособлены для чопорного поведения. И как это она позволила себе очутиться в подобной ситуации?

Потому, что ты этого хотела, сказал ей внутренний голос. Будь хоть раз честной. Он сказал чистую правду. Ты действительно хочешь поехать в Винтервуд, действительно хочешь, чтобы тебя уговорили; ты сознательно поддерживала знакомство с Флорой; ты намеренно вышла сегодня одна на улицу. И ты чувствовала себя совершенно несчастной уже при одной только мысли об этих полумертвых Монках с их пергаментными лицами. Будь же честной!

Но ведь ты знаешь, куда это тебя заведет. Ты в него влюбишься и возненавидишь прелестное лицо Шарлотты. Отправиться в Винтервуд равносильно тому, чтобы сознательно возвести себя на костер, принудить ходить по острым гвоздям...

А все-таки, может, есть какой-то способ избежать боли?

Например, если удастся сделать Флору счастливой не потому, что она тебе нравится и восхищает тебя, а ради него, потому что это для него важно. Если бы ты смогла помочь ей снова начать ходить, не вознаградило ли бы это тебя за твою собственную боль? И Робин был бы счастлив узнать, что ты хорошо устроена...

Во всяком случае, Дэниел Мерион знает, что он делает. Он действует открыто. Он льстит тебе только потому, что ради Флоры хочет настоять на своем. Он счастлив в браке. У него очень красивая жена. Он зрелый, светский, искушенный человек. Эти нежные взгляды даются ему без всякого труда. Научись не придавать им серьезного значения. Научись быть хозяйкой своей собственной судьбы.

Но, Боже мой, если бы снова почувствовать, что живешь...

Песня закончилась. Впереди показался темный изгиб Моста Риальто. Гондольер мастерски развернул гондолу, и они двинулись в обратный путь, к Сан-Марко. Реальный мир снова входил в свои права.

— Хорошо, — тихим решительным голосом произнесла Лавиния. — Я поеду. Если согласится ваша жена.

— Она согласится, мисс Херст.

И тут со свойственной ему пугающей непредсказуемостью он поднес к губам ее руку.

— Гондольер ожидает, чтобы мы вели себя немножко романтично, — спокойно промолвил он. — Не будем его разочаровывать. К тому же это лишь частично выражает мою благодарность.

— В таком случае, ради Бога, не проявляйте ее до конца, — насмешливо сказала она.

Он весело рассмеялся. Жаль, что в темноте нельзя было рассмотреть его лицо. Ей бы очень хотелось увидеть на нем выражение удовольствия, чем бы это удовольствие ни объяснялось. У нее было ощущение, что таким его лицо бывает нечасто. Темнота позволяла ей, по крайней мере, улыбнуться от наполнившего ее сердце чувства облегчения и всевозрастающего восторга. В голове у нее проносились и кое-какие мысли практического характера. Она сможет провести в Венеции еще несколько бесценных дней. Она будет настаивать, чтобы Флору целиком поручили ее попечению, и сосредоточит все силы души на том, чтобы проникнуться к девочке искренним расположением. Монкам, разумеется, придется отказать. Но, судя по их постным, раздраженным старым лицам, их уже ничто не способно сильно обрадовать или огорчить. Им придется на день отложить отъезд и найти себе другого, гораздо более подходящего спутника. Все к лучшему, потому что в приступе тоски и отчаяния она могла бы поддаться искушению сбросить их с раскачивающегося и подскакивающего на стыках рельсов поезда, медленно ползущего через Италию!

Она с трудом удержалась от смеха, и Дэниел вопросительно взглянул на нее.

— Вы бы бросили меня за борт, мистер Мерион, если бы я не согласилась в конце концов на вашу просьбу? Не потому ли вы заманили меня в гондолу?

— Возможно.

— Вы даже не знаете, кто я такая, вверяете свою дочь совершенно незнакомому человеку.

— Я знаю, вы любите оперу; я знаю, что вы ведете разговор как настоящая дама; я знаю, что вы очутились в вашем нынешнем положении из-за несчастной случайности.

— Из-за несчастной случайности? Да. А откуда вам это известно?

— Я полагаю, что ваши родители умерли и денег оставили меньше, чем вы ожидали. Вероятно, ваш отец был мотом, и в результате вы оказались вынужден сами себя содержать. Я всего лишь строю предположения, но то, что вы получили хорошее образование, очевидно. И — простите меня за откровенность — вероятно, общество вашей кузины не слишком вас вдохновляло.

Все это было так безобидно и так точно совпадало с тем, что она собиралась сказать его жене!

— Вы очень проницательны, мистер Мерион.

— Как и моя жена.

Он что же, намекает, что ей следует быть осторожной, предполагая, что безобидная версия вовсе не соответствовала действительности?

Оказалось, однако, что он думал совсем о другом.

— Пожалуй, лучше не упоминать о моем методе убеждения. Шарлотта находит ночные прогулки в гондолах крайне фривольным занятием.

И привыкла не верить своему мужу? Поскольку этого вопроса Лавиния задать не могла, она промолчала.

Они медленно приближались к водной стоянке Сан-Марко, к огням отеля и к началу ее новой жизни. Маленький красный огонек, подрагивавший на носу гондолы, был красив, но слишком слаб, чтобы осветить путь.

Глава четвертая

Уязвленная до глубины души, кузина Мэрион в сопровождении Джианетты отбыла во Флоренцию. Что касается Лавинии, заявила кузина, она навсегда снимает с себя всякую ответственность. Монки, эта невзрачная престарелая чета, которой вообще не следовало бы удаляться от своего надежного домашнего очага пришли к выводу, что Лавиния слишком легкомысленна, и тоже уехали, благодаря судьбу за то, что она избавила их от такой ненадежной спутницы.

Итак, жребий брошен.

Спустя некоторое время Шарлотта Мерион пригласила Лавинию явиться к ней в спальню.

На этот раз Шарлотта была одна. Понять, довольна она или недовольна, было невозможно. Ее огромные глаза оценивающе разглядывали Лавинию. В руках был веер, которым она время от времени томно обмахивалась: утро выдалось жаркое и зной, очевидно, расслабил и утомил ее. На лице Шарлотты не было ни кровинки, но это, казалось, лишь усиливало странную привлекательность этой женщины. Она все еще оставалась в неглиже, и черные волосы были стянуты сзади в тяжелый узел, словно у нее не хватало сил причесаться как следует.

— Муж сказал мне, что вас уговорили изменить свое решение, мисс Херст. Могу я поинтересоваться, чем это вызвано?

Лавиния решила быть откровенной:

— Я совершенно влюбилась в Венецию, и мне захотелось остаться здесь еще на несколько дней. Это, а также перспектива пуститься в путь с двумя престарелыми и очень скучными людьми заставили меня пожалеть о моем вчерашнем довольно поспешном решении.

— Вы думаете, мы окажемся более занимательны, ми спутниками?

— Я не думала о занимательности, миссис Мерион.

Шарлотта сделала быстрое движение веером:

— Быть может, вы поддались чувству жалости к нашей дочери?

— Да, мне очень жаль Флору. Хотя, если вы позволите мне высказать свое мнение, я не считаю, что ей на пользу привычка превращать свою беспомощность в своего рода оружие. Мне бы хотелось обращаться с ней как с человеком во всех отношениях нормальным.

— Вы говорили об этом ее отцу?

— Пока еще нет.

— Думаю, вы это сделаете. Похоже, что вы из тех молодых женщин, которые весьма настойчиво придерживаются своих взглядов.

Лавиния закусила губу и ничего не ответила. Взгляд громадных глаз Шарлотты был устремлен на нее поверх веера.

— Должна вас сразу предупредить, что мой муж, так же как и я, не любит непрошеных советов. Впрочем, давайте не будем отвлекаться от главного. Мне необходимо знать хоть что-то о вашей семье. Кто были ваши родители? Какое вы получили образование? Почему вы оказались в таком положении, что вам приходится зарабатывать на жизнь?

Рассказ, который Лавиния заранее отрепетировала, она повторяла без труда. Как быстро она превратилась в завзятую лгунью!

— Я выросла в Сомерсете, миссис Мерион. У отца было небольшое имение. Воспитанием моим занималась гувернантка, а также меня обучали всем обычным предметам — музыке, рисованию, французскому, немного немецкому, английской поэзии, разумеется танцам и верховой езде. Но как раз перед тем как я должна была начать выезжать в свет, мои родители погибли в результате несчастного случая: двуколка, в которой они ехали, опрокинулась. Папа любил быструю езду, и... — Ей все еще было больно говорить об этом — о пережитом страшном потрясении, о том, как невозможно было поверить во все это: папа убит, мама умирает, вороной красавец Цезарь со сломанной передней ногой пристрелен.

— Ваш отец отчасти похож на моего мужа, — заметила Шарлотта. — Эта страсть англичан к лошадям! Ну что ж, продолжайте. Разве в семье не было никого, кто мог бы довершить ваше воспитание и вывезти вас в свет? Вы были единственным ребенком?

— Да. «Прости меня, Робин, — пронеслось у нее голове, — но так безопаснее». — Я не смогла появиться в свете, потому что после смерти отца выяснилось, что у него было очень много долгов. На мою долю ничего не осталось. Поэтому моя кузина Мэрион предложила мне стать ее компаньонкой. К сожалению, в конце концов выяснилось, что мы с ней совершенно не подходим друг другу. Признаюсь, в основном это моя вина. Мое воспитание не подготовило меня к подобной жизни.

— А какие у вас основания полагать, что, работая у нас, вы преуспеете больше? — спросила Шарлотта.

— Я приложу к этому все старания, миссис Мерной.

— Пост, который вы займете, не предполагает посещение оперы в роскошных нарядах.

— С моей стороны это был глупый поступок, — признала Лавиния.

— Да, несомненно. — Шарлотта, по-видимому, мысленно оценила внешность Лавинии, быть может размышляя о ее молодости. Дело в том, что при дневном свете были видны легкие морщинки вокруг ее собственных глаз, и лицо при всей его безупречной красоте потеряло свежесть — оно выглядело измученным и болезненным, словно жара, трудности, связанные с путешествием, или же какие-то тревоги совершенно опустошили эту женщину. Было похоже, что беседа истощила все ее силы. Она прижала пальцы к вискам. — Меня мучают головные боли. Только тот, кто испытал подобные страдания, способен меня понять.

— Мне очень жаль вас, миссис Мерион, — пробормотала Лавиния, подумав про себя, что ей, вероятно, очень не хватает сочувствия Дэниела.

— Я вынуждена полжизни проводить на диване. Не могу вам описать, какого напряжения стоила эта поездка. Но ради моей бедной тетки предпринять ее было необходимо. Тетя написала мне и выразила желание умереть в своей родной стране. Я не могла не рассматривать это как последнюю волю, подлежащую безусловному исполнению. Вам приходилось когда-нибудь ухаживать за больными, мисс Херст?

— Приходилось немного, — ответила Лавиния.

— Ну что ж, по крайней мере, это уже хорошо. Как вам сказал мой муж, мы очутились в чрезвычайно труд, ном положении из-за того, что Элиза заболела, а эта злополучная мисс Браун в Швейцарии ушла от нас. Правда, надо быть справедливой и признать, что моя дочь изрядно ее мучила. Вы должны мне обещать, мисс Херст, что в случае вашего согласия поехать с нами вы не бросите нас на полпути. Когда прибудем в Винтервуд — дело другое. Давайте будем считать, что вы поступаете к нам с испытательным сроком.

— Очень хорошо, миссис Мерной. Это подходит мне как нельзя больше.

Шарлотта вздохнула с облегчением. Она, что называется, «спасла лицо»: ее вынудили взять на работу Лавинию, но она сделала это на своих собственных условиях.

— В таком случае, надеюсь, вы готовы приступить к исполнению своих обязанностей немедленно. Мы с мужем весь день пробудем в палаццо моей тетки, поэтому я хочу, чтобы вы остались с детьми. Пожалуйста, обратите особое внимание на Эдварда. Он очень шаловливый ребенок и любит проделывать, как он выражается, «номер с исчезновением». — Шарлотта ласково улыбнулась и продолжила: — Я хочу, чтобы завтра вы занялись упаковкой вещей моей тетки. Элиза сегодня пойдет со мной помочь их разобрать. В такую жару все это страшно утомительно. И кроме того, я все время беспокоюсь о своей бедной тетушке. Она совершенно не в состоянии путешествовать, но упорно на этом настаивает.

— Было бы ужасно, если бы она умерла в дороге, — сказала Лавиния.

— Не надо даже думать об этом! — с какой-то особенной пылкостью воскликнула Шарлотта. — Этого попросту нельзя допустить.

Лавиния очень скоро почувствовала солидарность с исчезнувшей мисс Браун. Она знала, что с Флорой, своенравной, избалованной и крайне неуравновешенной из-за своего увечья, придется нелегко, но Эдвард оказался сущим дьяволенком. Он не слушался, был невежлив, очень шумлив и изводил Флору до слез.

— Я говорила вам, мисс Херст. Мама его просто губит. Она думает, что он не способен сделать что-либо плохое. Он ее любимчик. Тебе нравится быть любимым животным? — язвительно спросила она Эдварда.

— А тебе нравится быть плаксой? — парировал Эдвард.

Со своими розовыми щечками и блестящими черными кудрями он был красивым мальчиком, полной противоположностью Флоре с ее восковым изможденным лицом и прямыми темно-русыми волосами. Она, вероятно, и до несчастного случая была некрасивым ребенком и, без сомнения, всегда вызывала у матери чувство разочарования. Самым лучшим в ее наружности были глаза, которые в минуты волнения зажигались каким-то тигриным желтым огнем. Но когда она была подавленной или утомленной, даже они становились вполне заурядными карими глазами. Небольшая россыпь веснушек, которая появилась на ее лице под итальянским солнцем, приводила девочку в отчаяние. Она все пыталась скрыть их под слоем рисовой пудры и дулась, когда Лавиния смеялась над тем, какое значение она придает таким мелочам.

— Если вы будете вести себя так же, как мисс Браун, я пожалею, что уговорила папу вас нанять, — злобно сказала она.

— Бедняга Браун! — вставил Эдвард. — Флора ужасно с ней обращалась. Мисс Херст, можно мне выйти на улицу поиграть?

— Нет — пока Флора не отдохнет после завтрака. Тогда мы все пойдем на прогулку.

Эдвард притворился, будто и не слышал ее слов.

Лавиния впоследствии убедилась, что так было всегда, когда ему говорили не то, что он хотел бы услышать. Он сделал вид, что преспокойно играет со своими солдатиками, и Лавиния, сосредоточившая все свое внимание на Флоре, даже не заметила, когда он исчез.

Удивил ее незнакомый человек, который привел его

Он вошел в комнату, едва постучавшись, таща за руку надувшегося Эдварда.

— Я нашел этого молодого человека бродящим по Пьяцце и решил, что, пожалуй, лучше привести его домой. — Незнакомец небрежно взглянул на Лавинию, потом посмотрел еще раз, уже с некоторым вниманием. — Вряд ли вы позволили ему играть так далеко от дома, мисс...

Гость нагло выжидал, чтобы она назвала свое имя. Он явно ожидал увидеть Элизу, и ему было любопытно увидеть, кто оказался на ее месте. Лавиния не имела ни малейшего представления, кем мог быть этот мужчина. У него было красивое, очень румяное лицо, хотя и несколько грубоватое — толстые губы, блестящие дерзкие глаза. Одет, как денди, смотрит, словно вот-вот расхохочется: губы полуоткрыты и чуть ли не дрожат от смеха.

Что его так насмешило?

— Нет, Эдвард не должен был выходить из дома, — спокойно сказала Лавиния. — Спасибо, что привели его. К сожалению, я не знаю, кто вы.

— Да это же мистер Пит, — вмешалась Флора. — Он родственник бабушки Тэймсон.

— Джонатан Пит, — уточнил мужчина. — Племянник контессы. И вы забыли добавить, мисс Флора, — ваш друг. — С преувеличенной галантностью, заставившей Флору поморщиться, он поднес ее руку к губам и поцеловал. — Я ваш покорный слуга, мэм. Не хотите ли вы представить меня вашей новой компаньонке?

Он снова сверлил Лавинию взглядом, и почему-то это нервировало ее. Она решила, что перед ней просто один из тех слишком фамильярных и легкомысленных мужчин, которых она иной раз встречала среди приятелей Робина. Однако в его взгляде была какая-то особенная пристальность, говорившая, возможно, о чем-то большем, чем просто восхищение.

— Ее зовут мисс Херст, — бесцеремонно заявила Флора. — Вас что — Эдвард пригласил к нам, мистер Пит?

— Здравствуйте, мисс Херст. — Мужчина поклонился, а потом сказал громким веселым голосом, который, как он наверняка думал, должен нравиться детям: — Я только что спас вашего братика, мисс Флора. Должен сказать, вы не слишком-то проявляете свою благодарность.

— Мамы и папы нет дома.

— Но разве я не могу ненадолго посетить вас? Мисс Херст, неужели и вы окажетесь столь же негостеприимной, что и наш маленький инвалид?

— Я не инвалид! — произнесла сквозь зубы Флора.

— О простите, простите. Конечно, я прекрасно это понимаю. У вас слишком чувствительные пальчики, принцесса!

— Чувствительные пальчики? — холодно переспросила Флора.

— Я как видно, довольно часто на них наступаю. Надеюсь мисс Херст будет более снисходительна к моей неуклюжести. — Теперь он тихонько посмеивался, словно был не в силах справиться с охватившим его весельем. — Ведь как-никак, полагаю, я оказал вам услугу, мисс Херст, приведя домой юного Эдварда. Не очень-то приятно получить нагоняй в первый же день на новом месте.

— Откуда вы знаете, что сегодня мой первый день?

— Дедукция, дорогая моя барышня. Вчера вас здесь не было. Желаю вам удачи с этими очаровательными бесенятами.

Лавиния ничего не ответила. Она уже пришла к выводу, что мистер Джонатан Пит внушает ей острую неприязнь, хотя надо было признать, что он обладает некоторой мужской привлекательностью. Вряд ли он мог быть другом Шарлотты и Дэниела, однако вел он себя в высшей степени развязно. Он снова начал с несколько пугающей внимательностью ее разглядывать. По-видимому, он из тех мужчин, которые не считают нужным соблюдать учтивость по отношению к людям, занимающим в обществе такое положение, как она.

Дерзость Флоры не уступала дерзости их гостя.

— Сколько вы намерены пробыть здесь, мистер Пит? Вас не приглашали.

— Простите меня, принцесса, — мистер Пит отвесил ей церемонный поклон. — В таком случае я вынужден удалиться. Просто я думал, что, может быть, ваш папа или ваша мама дома.

— Их нет. И не называйте меня принцессой.

— Флора! — Лавиния почувствовала, что надо немножко одернуть девочку, хотя в глубине души она одобряла ее грубость. Что же касается мистера Пита, то его Флора, по-видимому, просто забавляла. Он весело рассмеялся и заявил, что ему придется прийти еще раз:

— Я буду с нетерпением ждать продолжения нашего знакомства, мисс Херст.

Уходя, он все еще продолжал тихонько смеяться.

— Какой противный, правда? — яростно воскликнула Флора. — Он всегда называет меня принцессой и ведет себя так только потому, что видит, что меня это злит. Никак не пойму, почему мама с папой принимают его здесь?

— А почему все-таки? — спросила Лавиния.

— Он мамин кузен, хотя она никогда раньше его не видела. Оба они приехали, чтобы повидаться с бабушкой Тэймсон, так что, конечно, им приходится быть друзьями. Я уверена, что папе он не нравится.

— А вашей маме?

— О, она говорит, что семейные отношения имеют важное значение. Я совершенно с этим не согласна. Когда я вырасту, я, безусловно, не стану разговаривать с Эдвардом.

Эдвард, обладавший даром пропускать мимо ушей любые не интересовавшие его разговоры, всегда слышал все, что касалось его персоны. Он сразу же вскочил и подошел к креслу Флоры.

— Ты даже не будешь говорить мне «с добрым утром»? — с интересом спросил он. Его живое личико было очень привлекательно, когда на нем не было написано упрямство и своеволие.

— Никогда. Ты слишком отвратителен.

— Ну что ж, ты тоже. И поосторожнее, когда говоришь со мной, потому что ты ведь не можешь убежать. Я буду дергать тебя за волосы до тех пор, пока все не повыдергаю.

— Нет, нет! Остановите его, мисс Херст! Он сущий дьявол, мисс Херст.

К сожалению, Шарлотта выбрала именно этот момент, чтобы вернуться. Для Эдварда это послужило сигналом разразиться громкими рыданиями и зарыться головой в материнские юбки, а для Флоры — впасть в безысходное отчаяние.

— Ну-ну-ну, деточка! — Шарлотта возмущенно поглядела на дочь. — Что ты с ним сделала. Флора? Ты же старше его и должна быть умнее. Мисс Херст, это была одна из причин, почему я радовалась уходу мисс Браун: она, по всей видимости, была не способна поддерживать порядок.

— Я считала, что меня наняли смотреть только за Флорой, — заметила Лавиния.

— Когда мы вернемся домой, у Эдварда будет учитель. Но пока мы находимся в таких трудных обстоятельствах, я рассчитываю на вашу помощь. Я только что провела очень тяжелый час со своей теткой, и у меня болит голова. Тедди, пожалуйста, подумай о бедной маминой голове и прекрати этот шум. Мисс Херст, я хотела бы чтобы вы сегодня вечером посетили мою тетку и взяли на себя упаковку ее вещей. Вы бы видели, что она хочет забрать с собой! — Шарлотта приложила руки ко лбу. — Можно подумать, что она собирается прожить целую жизнь в Англии, в то время как самое большее... — Шарлотта заметила слишком пристальный взгляд Флоры и пожала плечами, намекнув этим жестом на неминуемую близкую смерть тетки.

— Как она сегодня себя чувствует? — спросила Лавиния.

— На удивление хорошо. И от этого с ней очень трудно иметь дело. Она хочет за всем следить. Это надо вытрясти, это обернуть ватой, ее драгоценности следует нести в руках, платье, в котором она была Бог весть сколько лет назад на королевском приеме, нужно упаковать в отдельный чемодан. У нее имеются картины, украшения, мебель. Но от этого всего надо просто избавиться! Я думаю, вы, человек посторонний, можете оказать на нее большее влияние, мисс Херст. Мой муж попросту не согласится возвращаться в Англию с целым ворохом багажа.

Теперь, когда они не касались щекотливого вопроса о детях, Лавиния испытывала к Шарлотте что-то вроде сочувствия.

— Конечно, я сделаю, что могу, миссис Мерион. Между прочим, приходил некий мистер Пит.

На лице Шарлотты мелькнуло странное выражение, продержавшееся, быть может, всего лишь секунду. Оно совершенно не поддавалось пониманию.

— А, Джонатан! Он сказал, когда снова придет?

— Нет, точное время он не назвал.

— Как все мужчины, он полагает, что все всегда должны быть к его услугам. — В голосе Шарлотты слышалось раздражение и волнение. — Он мог бы гораздо больше помочь мне во взаимоотношениях с тетушкой Тэймсон, если бы был на что-нибудь годен в условиях домашнего кризиса. Но я нахожу, что мужчины абсолютно беспомощны, когда оказываются в комнате больного или когда надо навести в доме порядок. Ну что ж, приходится нам, женщинам, принимать все бремя на свои плечи. Пойдем с мамой, Тедди. Не исключено, что у нее найдется для тебя что-нибудь сладенькое.

Флора проводила их глазами:

— Вы видите, мисс Херст. Эдвард — мамин любимчик. Папа говорит, что из него вырастет слюнтяй. Как вам повезло, что вы были единственным ребенком! Вся любовь ваших родителей была отдана вам. Вы стали от этого очень хорошей?

— А я похожа на очень хорошую?

— Слава Богу, ни чуточки, мисс Херст! — Голос Флоры редко утрачивал свою мучительно напряженную тональность. — Не позволяйте больше мистеру Питу смотреть на вас так, как он смотрел.

— Вряд ли я могу изменить выражение его лица. А что тебе не понравилось?

— Я не могу объяснить. Во всяком случае, он мне не нравится. Он смеется, когда нет ничего смешного. До приезда в Венецию мы никогда не были с ним знакомы. Вам не кажется это странным?

— У постели больных часто сходятся люди, раньше незнакомые. Может быть, мистер Пит любит вашу бабушку?

— Скорее он любит ее деньги.

— Флора, что за циничное заявление! Ты что — слышала это от кого-нибудь?

— Я слышала разговор папы с мамой. Папа сказал, что ей следовало бы прогнать прочь этого малого, а она сказала — как это возможно, коль скоро он нужен бабушке Тэймсон. И вообще, что так себя с родственниками не ведут. И что, если отделаться от мистера Пита, это будет выглядеть так, будто мы хотим забрать все деньги себе.

— Отделаться!

— Я бы хотела как-нибудь темной ночью спихнуть его в канал, задумчиво произнесла Флора. — Он мне не нравится. Он и на маму поглядывает. Жаль, что бабушка Тэймсон так богата.

— А она очень богата?

— О да, страшно. Но я уверена, что ей сейчас совершенно не до денег. Она хочет только одного: лежать под каменным ангелом рядом со своим маленьким Томом. Я молю Бога никогда не стать богатой, чтобы какой-нибудь тип вроде мистера Пита не стоял у моего смертного одра.

Глава пятая

Мистер Пит не стоял у одра своей тетушки, когда Лавиния явилась в палаццо. Старая дама лежала в просторной комнате в полном одиночестве. Прислуга впустила Шарлотту и Лавинию и удалилась. Все окна, помещавшиеся в средневековых готических арках, были закрыты, и в комнате стояла удушающая жара. Свечи, горевшие в большой люстре венецианского стекла, еще больше нагревали воздух. Свет их отражался в многочисленных зеркалах, так что комната казалась слишком ярко освещенной и в то же время, как ни странно, темной. Впечатление темноты создавали обитые бордовым дамассе стены и тяжелые занавеси.

Лицо старой женщины в постели было почти того же цвета, что и пламя свечей, — светло-желтое, и на нем поблескивали черные, как ягоды смородины, глазки. В воздухе сильно пахло «Фиалками», и этот запах духов, в сочетании с жарой и свечным дымком, был довольно противным.

— Как вы себя чувствуете, тетушка Тэймсон? — спросила Шарлотта. — У вас здесь очень жарко. Вы не думаете, что хорошо бы открыть окна?

— Чтобы отравиться вонью каналов?! — При всей ее тщедушности голос у старой дамы оказался неожиданно сильным.

— За столько лет вы должны бы привыкнуть к их запаху. Вы съели свой ужин?

— Съела, хоть он был и довольно плохонький. А это кто? — она указала пальцем на Лавинию.

— Это мисс Херст, о которой я вам говорила. Она поможет мне упаковывать ваш багаж. Она согласна со мной, что мы не можем пускаться в путь, нагруженные как верблюды.

— А ей какое до этого дело? — резко спросила старая дама.

Шарлотта вздохнула:

— Я хочу только сказать, что вам придется расстаться хотя бы с частью ваших вещей. Например, раздать почти всю вашу одежду. Нельзя же, в самом деле, хранить бальные платья тридцатых годов.

— А вам приятно было бы расстаться с вещами, которыми вы дорожили всю жизнь? Не надо слишком давить на меня, Шарлотта, а то я пожалею, что обратилась к вам.

— Я вовсе не давлю, тетя, а всего лишь стараюсь быть практичной. Мы уже набили три больших сундука. Завтра с помощью мисс Херст мы завершим укладку.

— А на эту молодую женщину можно положиться? Откуда она родом? Почему я раньше ее не видела?

— Я вам все это уже объясняла. Она согласилась ухаживать за Флорой.

— У меня очень много ценных вещей, — проворчала старуха. — Все, что можно, я надену на себя, но остальное...

— Остальное заперто в вашей шкатулке с драгоценностями, за которой я слежу лично. Пожалуйста, не упрямьтесь, тетя. Вы знаете, что мы с Дэниелом хотим перевезти вас на родину как можно скорее. Сделать это можно лишь при условии, что кто-то нам поможет, так что вам придется довериться мисс Херст.

Как это пришлось сделать мне, могла бы она добавить, судя по враждебному взгляду, который она бросила в сторону Лавинии.

Старая дама протянула Лавинии руку. То была жалкая рука старой женщины с выступившими синими жилами, скрючившаяся с годами. На ней красовалось множество колец. Лавиния заметила, что, хотя рука была исхудалой, кольца сидели на пальцах удивительно плотно, врезаясь в кожу.

— Вы не будете слишком жестокой, а, мисс Херст?

— Тетя, вы хотите этим сказать, что я жестока? — воскликнула Шарлотта. — Это несправедливо. Я сделаю все, что могу, чтобы вам помочь. Но кому-то надо же быть хоть немного практичным.

— Практичные люди такие скучные! Я, слава тебе Господи, никогда к их числу не принадлежала. По-моему, и мисс Херст не выглядит особенно практично Она для этого слишком хорошенькая. Почему она не замужем?

— Но тетя, это ее дело. — В голосе Шарлотты прозвучала нотка, ясно говорившая о том, что ей и самой хотелось бы задать этот вопрос.

— Наверное, ее нанял Дэниел. Мужчина никогда не упустит хорошенькую женщину, а ваш Дэниел, судя по всему, такой же, как они все. — В голосе старой дамы слышалось злорадство. Похоже, она не слишком жаловала Шарлотту — возможно, потому, что ее раздражала собственная зависимость от нее.

Шарлотта вздохнула:

— Я уже объясняла, тетушка Тэймсон. Нам необходима была дополнительная помощь. Мы не ожидали, что Элиза заболеет, и, если вы так уж хотите знать, мы, признаться, не думали, что вы окажетесь настолько слабой. Вообще-то говоря, мисс Херст понравилась Флоре, а врач сказал, что все ее желания должны исполняться, хотя я не вполне с этим согласна. Ну вот, вы знаете все, и нам пора вас покинуть. Вы должны постараться заснуть. И, пожалуйста, не разгуливайте ночью, пересчитывая свои вещи. Я велела Фернанде. спать у вас в комнате и проследить за тем, чтобы вы не бродили по дому.

Лицо старой дамы стало хитрым и капризным.

— А почему бы мне не приглядеть за своим имуществом, пока оно у меня еще есть? Очень скоро от него ничего не останется.

— Но к тому времени вы будете в Винтервуде и ничего из этих вещей вам не понадобится. Простите, если вам кажется, что я говорю слишком суровые вещи, но таков приказ врача. Вы должны отдыхать и набираться сил для дальней дороги.

— Вы хотите сказать, что в противном случае мне придется век слушать стрекот этих ужасных цикад? Нет уж, я предпочла бы, чтобы над моей могилой распевал английский дрозд.

— Так оно и будет. Мы благополучно доставим вас на родину. Но вы должны обещать вести себя хорошо.

— О, я буду вести себя хорошо, поскольку иного выбора у меня нет. Но только давайте же тронемся в путь! У нас не так-то много времени в запасе. Изменяю ли я Лоренцо, покидая его ради того, чтобы покоиться рядом с моим маленьким Томом? Но ведь Том появился до моей встречи с Лоренцо. Он был моим ребенком. И у него был отец. В свое время я очень его любила. Но я была так молода. Всего семнадцать лет! А он взял и позволил себя убить под Ватерлоо, прежде чем маленький Том успел увидеть своего папу. Впрочем, надо признать, — в ее глазах мелькнула усмешка, — Вилли удивился бы, узнав, что я умру, нося титул контессы. Интересно, кого из супругов я изберу на том свете — Вилли или Лоренцо? Должна признать, что титул и деньги Лоренцо доставили мне немало радости. Бедняга Вилли был всего лишь офицером гусарского полка. Однако я не думаю, чтобы на небесах титулы что-то значили. Я бы сказала, все мы там уравнены и низведены до одинаково убогой роли.

— Как вы можете так непочтительно выражаться, тетя Тэймсон?

— Не сердитесь, Шарлотта. Я получила удовольствие от своего титула, и мне будет жаль с ним проститься. Это сущая правда.

Когда они покидали мрачную комнату тетушки Тэймсон, вид у Шарлотты был расстроенный.

— Не могу вам передать, мисс Херст, до чего меня удручают эти визиты к моей тетушке. У старых людей такое нездоровое воображение, а я ненавижу разговоры о смерти.

— Я думаю, ваша тетушка, возможно, испытывает также и страх, миссис Мерион.

— О нет, дух у нее очень сильный. У меня такое впечатление, что она не собирается умирать. — Похоже было на то, что эти слова нечаянно сорвались у Шарлотты с языка. Она тут же снова заговорила: — Конечно, мы с Дэниелом надеемся, что она еще долго и счастливо поживет в Винтервуде. Именно поэтому так важно сделать это путешествие как можно более легким для нее.

Лавиния обратила внимание на царивший в доме, странный затхлый запах, как будто он много лет простоял запертым.

Сейчас, при мерцающем свете свечей, освещавших громадный зал с мраморным полом, она заметила на покрытой резьбой мебели, на статуях и всевозможных украшениях толстый слой пыли. Пол выглядел так, словно его много месяцев не подметали как следует.

Тот же затхлый запах, заглушавшийся неистребимым фиалковым ароматом духов, ощущался и в комнате тетушки Тэймсон.

— А что, кроме той прислуги, которую мы видели других слуг в доме нет? — спросила Лавиния.

Вопрос касался совершенно обычного предмета и должен был вызвать такого пронзительно-подозрительного взгляда Шарлотты.

— Почему вы спрашиваете?

— Пыль нигде по-настоящему не стерта. А как выглядят остальные комнаты?

Шарлотта всплеснула руками:

— О них и говорить нечего. Сплошной хаос! Я бы вам не сказала, если бы вы не заговорили об этом, но моя бедная тетушка, право же, стала весьма эксцентричной особой. Привыкнув при жизни своего мужа графа к многочисленным слугам, она, вероятно, решила, что не в силах выносить их шума и болтовни, и уволила всех, кроме девушки, занимающейся уборкой и покупкой провизии, и еще одной старой прислуги, которая умерла. Тетя жила здесь почти в полной изоляции, ни с кем не видясь и считая себя бедной. Думаю, что это заблуждение, свойственное иной раз старым людям. Вы ведь видели, как она не в силах что-либо выбросить. Но, пожалуйста, не говорите об этом, мисс Херст. О слабостях родственников сплетничать на принято.

— Разумеется, я об этом говорить не буду, — натянутым голосом произнесла Лавиния.

— Я, в общем-то, имела в виду Флору. Этот ребенок необыкновенно жаден до сплетен. Нельзя допускать, чтобы она усматривала какие-то странности в характере бабушки. Да и Эдвард тоже. У детей подобные вещи иной раз вызывают нежелательные реакции. Я бы хотела, чтобы они оба относились к бедной старой даме с любовью. Это может немного скрасить ее последние годы.

Лавиния почувствовала, что Шарлотте хотелось бы сказать «последние месяцы» или даже «последние недели». Конечно, невозможно было ожидать, чтобы она испытывала какие-то чувства к тетке, которую не видела с детства. Но зачем было лицемерить? Впрочем, лицемерила ли она? Может, так оно было лучше — изображать любовь и беспокойство, коих она на самом деле не ощущала? По крайней мере, это придавало всему происходящему более благопристойный вид. Леди Тэймсон могла обманывать себя, воображая, будто ею искренне дорожат.

Длинный необычный день показался Лавинии очень утомительным. Она думала, что будет крепко спать, но то ли ей было слишком жарко, и поэтому она чувствовала себя взвинченной, то ли она испытывала какую-то непонятную тревогу... Дэниела она совсем не видела. Поужинав вместе с детьми и уложив их в постель, она ушла в свою комнату и долго думала об одинокой старой женщине, томящейся, словно узница, в своем пыльном палаццо, а потом ее мысли перенеслись к Робину, который тоже был узником, но уже в прямом смысле слова. Наконец она встала, чтобы открыть длинное узкое окно и посмотреть, светит ли луна на лагуну, как вчера ночью.

Лавиния думала, что красота этой картины ее успокоит. Было уже очень поздно, далеко за полночь, и на набережной не было никого, кроме нескольких гондольеров, как обычно, очень громко переговаривавшихся. Впрочем, нет — отдельные прохожие еще появлялись. По горбатому мосту через канал в направлении отеля медленно шли двое — мужчина и женщина. Когда они подошли к двери, женщина положила руку на плечо мужчины, давая этим понять, что она не желает, чтобы он шел дальше. На ней был темный плащ, а лицо прикрывала густая вуаль. Мужчина снял шляпу и с явной насмешкой церемонно поклонился. После этого он рассмеялся. Смех был ясно слышен, и спутать его нельзя было ни с каким другим. Так смеялся только один человек — Джонатан Пит.

Лавиния была почти уверена, что женщина под вуалью Шарлотта.

В их облике и поведении было что-то подозрительно скрытное. Шарлотта — если это была Шарлотта — так торопилась с ним распроститься, словно ей не терпелось уйти от него. Тем не менее она остановилась и оглянулась назад, и он помахал ей вслед — так, как если бы имел над ней какую-то колдовскую власть.

На следующий день Шарлотта оставила Лавинию в гостиной на первом этаже дома тетушки Тэймсон, поручив сложить и упаковать целую гору одежды и прочих предметов.

— Надеюсь, вас учили аккуратно укладывать вещи, мисс Херст.

Лавиния вполне правдиво сообщила: да, учили. Она натренировалась в этом искусстве за три месяца службы у кузины Мэрион. И все-таки у нее были сомнения, что ей удастся втиснуть в коробки всю эту массу всевозможных вещей — какие-то боа из страусовых перьев, шляпки, платья, веера, башмаки на пуговицах, перчатки, зонтики от солнца, огромную Библию с золочеными застежками, связки писем, перетянутые бледно-лиловой лентой.

Все было пропитано запахом «Фиалок», из-за чего в большой комнате, темной, так как ставни на окнах были закрыты, было душно и в каждом углу мнились призраки.

Тишина была почти непереносимо гнетущей. Во всем доме царило молчание. Трудно было поверить, что где-то наверху находится еще живая старая женщина. Неудивительно, что леди Тэймсон хотелось, чтобы ее увезли отсюда, — она стремилась бежать от призраков прошлого. Не слышно было даже веселой болтовни и суеты слуг, а Фернанда, полная неряшливая служанка, молчала, потому что не умела говорить по-английски.

Шарлотта спросила Лавинию, говорит ли она по-итальянски.

— Я знаю всего лишь несколько слов.

— В таком случае, если вам понадобится Фернанда, вам придется объясняться с ней жестами, но она не должна вам понадобиться. И, пожалуйста, не беспокойте мою тетку. Она отдыхает.

Было ясно, что Шарлотта, которой пришлось вопреки своему желанию взять Лавинию на работу, теперь вознамерилась выжать из нее все, что можно. Когда Флора услышала, что в этот день Лавиния не будет находиться целиком в ее распоряжении, она пригрозила устроить сцену, но успокоилась, после того как ей сообщили, что отец повезет на прогулку ее и Эдварда.

Лавиния, задыхавшаяся от запаха духов, неразрывно связанных с былым весельем контессы, с легкой завистью думала о детях, которые, быть может, в этот самый момент плывут с отцом в гондоле или едят морозное на Пьяцце Сан-Марко, слушая звон большого колокола, доносящийся с Кампанильи, и глядя на кружащихся вокруг них и машущих крыльями голубей. Она работала усердно, постепенно уменьшая гору вещей, которые надо было еще сложить и упаковать. Длинное, ожерелье из черных и золотых бусин венецианского стекла, пара светло-лиловых лайковых перчаток, роскошно напечатанная и перевязанная шелковой нитью программа спектакля «Травиата» в постановке театра Ла Фениче, собрание сочинений Шекспира в красном кожаном переплете с выцветшими золотыми буквами, венецианская кожаная шкатулка с орденами графа. Тридцать лет жизни женщины...

Один раз где-то хлопнула дверь. Один раз Фернанда что-то выкрикнула, обращаясь наверх, к хозяйке, но, если та и ответила, что именно — слышно не было.

Внезапно Лавиния почувствовала, что задыхается. Она откинула ставень, и в лицо ей ударил горячий солнечный свет. Внизу хлюпала вода, оставляя липкие зеленые следы на древней стене. Черные носы проплывавших мимо гондол то ныряли вниз, то поднимались вверх; какой-то гондольер что-то громко выкрикивал. Его голос, постепенно замирая, долго звучал над водой.

Она мысленно представила себе, как когда-то сюда приезжали на званые вечера гости, дамы изящно приподнимали юбки, чтобы взойти по скользким ступеням, над парадным входом ярко сверкали фонари, а из уставленного зеркалами, до блеска начищенного зала доносились звуки скрипок.

Теперь в зеркалах было пусто или почти пусто — ибо им нечего было отражать, кроме покрытой чехлами мебели да сундуков, очень напоминавших собой гробы. Неужели весь дом так же мрачен, как эта комната? Лавинии вдруг захотелось осмотреть старинное помещение.

Она тихо поднялась по мраморной лестнице и, пройдя на цыпочках мимо закрытой комнаты леди Тэймсон, начала открывать двери комнат, тянувшихся вдоль коридора. Это были спальни, обставленные массивными кроватями и тяжелыми платяными шкафами. Все еще были пусты, воздух всюду был затхлый: запах канала смешался здесь с запахом ушедшего времени. Лавину разглядывала скамейку, на которую становятся коленями молящиеся, предназначавшуюся, очевидно, для особенно набожных гостей, когда на лестнице послышались быстрые, твердые шаги. Фернанда крикнула:

— Синьор! — и добавила еще что-то по-итальянски. Дверь, ведущая в спальню леди Тэймсон, отворилась и закрылась вновь.

Врач?

Лавиния с минуту помедлила, потом, устыдившись своего любопытства, стала тихонько спускаться вниз.

Когда она была примерно на полпути, она услышала сдавленный крик леди Тэймсон, выражавший недовольство. Или, может быть, страх? После этого не слышно было больше ни звука.

Лавиния запирала последний сундук, когда раздались шаги вниз по лестнице. Если это был врач, он должен был бы проследовать прямо к двери, в которую, по всей видимости, вошел. Если бы были шаги Дэниела, он вошел бы в эту комнату, чтобы поинтересоваться, как у нее идут дела. Когда дверь открылась, Лавиния склонилась над сундуком.

— Не могу ли я вам помочь, мисс Херстмонсо?

Она так и застыла над замками сундука. Казалось, в этой удушающей жаре невозможно было ощутить холод, но все ее тело охватила дрожь, как тогда, в зале лондонского суда.

Ей пришлось призвать на помощь всю силу воли, чтобы выпрямиться и спокойно оглянуться вокруг.

— Благодарю вас, мистер Пит. Но я уже почти кончила. А имя мое вы назвали неправильно.

— О, простите! Ну конечно же. Вы — мисс Херст. Новая компаньонка Флоры. — Джонатан смотрел с обычной для него наглостью. — При этом довольно тусклом освещении вы выглядели просто копией другой молодой особы, которую я видел не так давно. Мисс Херстмонсо. Лавиния Херстмонсо, — добавил он с нарочитой неторопливостью.

— Ошибиться очень легко. Надеюсь, ваша тетушка чувствует себя хорошо?

— Насколько это возможно в ее состоянии. А как вам нравится ваша новая работа, мисс Херст?

— Очень нравится, благодарю вас.

— Отлично. Рад это слышать. Буду с нетерпением ждать возможности продолжить наше знакомство в Винтервуде.

— В Винтервуде?!

— Почему у вас такой удивленный вид, мисс Херст?! И, может, лицо ваше выражает тревогу? Здесь так темно, что ничего не разглядишь. — Он подошел к тяжелым занавесям, раздернул их и быстро откинул ставень. Солнечный свет, хлынувший из окна, словно бы еще больше подчеркнул нежную красоту девушки. — Ну вот теперь я могу вас видеть. Вы и в самом деле просто необычайно похожи на ту, другую, даму.

— Какое странное совпадение, — холодно сказала Лавиния.

— Поистине! И не поражайтесь моей прекрасной памяти. Ваше лицо не так-то легко забыть. Как, впрочем, и лицо той дамы... Но вряд ли я так уж льщу вам, путая вас с нею: она находилась в не слишком-то завидном положении. — Он тихонько рассмеялся и добавил: — Кузина Шарлотта пригласила меня провести некоторое время в Винтервуде. Думаю, я получу от этого большое удовольствие. — Он поморщился. — Должен сказать, эти венецианские ароматы отнюдь не напоминают лаванду. Я вынужден снова закрыть ставень. Духота все-таки меньшее из двух зол. Придется вам как-то это выдержать, мисс Херст. Я уверен, что моя юная родственница Флора будет страшно огорчена, если вы не выдержите.

Что это было — угроза? Но с чего бы он стал вдруг ей угрожать?

Когда он ушел, хлопнув дверью и кликнув своим громким веселым голосом гондольера, Лавиния попыталась сама себя успокоить. Она не могла быть уверена, что Джонатан Пит знает, кто она такая. Может, он только строит предположения? Наверное, он видел ее в один из дней этого бесконечного двухнедельного процесса. Она знала, что в зале было множество зевак, особенно мужчин. Не могло же ей до такой степени не повезти, чтобы так скоро повстречаться с одним из них! Но она помнила странный пытливый взгляд, которым он окинул ее вчера в отеле. Уже тогда в его памяти шевельнулось какое-то воспоминание. Позднее он, вероятно, вспомнил, что это было.

Так что теперь он либо был уверен в том, что знает правду, либо блефовал.

Но чего ради? Может, думал, что, боясь, как бы он не выдал ее тайну, она позволит ему в будущем как-то использовать себя в его целях?

Нет уж, только не это — даже если придется рассказать всю правду!

Конечно, это ужасно подействует на Флору, проникшуюся столь внезапной горячей любовью к ней. Она пока еще не отвечала Флоре взаимностью, но ей страшно не хотелось, чтобы этому трагическому маленькому созданию в инвалидной коляске причинили страдание.

А Дэниел? Как он отнесется к подобному известию? Лавиния сжала руки, ощутив противный слой пыли на своих ладонях и вздрогнув от отвращения и отчаяния. Дэниел не должен знать. Она не могла смириться с тем, что он может узнать. Она высоко вскинула голову, и лицо ее приняло жесткое выражение. Может, еще самого Джонатона Пита ждет сюрприз, когда он убедится, что ею не так уж легко манипулировать. Он забыл, что, после того что она пережила, ее непросто запугать или довести до слез. Если нужна будет ложь, она прибегнет к ней без всяких угрызений совести. Пусть сам убедится, что шантажировать ее невозможно.

Но все-таки, что именно у него на уме?

Не успел Джонатан удалиться, как в дверь позвонили.

Наверное, Шарлотта пришла посмотреть, закончила ли она работу, а также нанести второй ежедневный визит тетке.

Фернанда прошлепала через зал в своих просторных не по ноге домашних туфлях.

Дверь отворилась. Раздался голос Дэниела:

— Я пришел за мисс Херст, Фернанда.

Лавиния начала торопливо вытирать лицо, мокрое от слез.

— Вы закончили, мисс Херст? — Дэниел остановился в дверях. — У моей жены сильно болит голова, поэтому я пришел за вами. Я только поднимусь на минуту наверх засвидетельствовать свое почтение контессе. Мы собираемся выехать из Венеции в следующий понедельник. Я заказал билеты и номера.

Старый дом снова ожил. Лавиния просидела на сундуке, пока Дэниел не спустился вниз. За этот краткий промежуток времени она ясно поняла, что ничто никогда не заставит ее признаться в своем прошлом. Она так горячо желала, чтобы он думал о ней хорошо!

Потом он снова показался в дверях. Он, не улыбаясь пристально смотрел на нее своими слишком проницательными глазами.

— У вас на щеках подтеки, мисс Херст. Это от жары?

Лавиния широко раскрыла глаза, страстно желая, чтобы слезы ее высохли.

— Да, ужасно жарко. Я пыталась открыть ставни, но стало только хуже. Но я упаковала все, до последнего носового платка, несмотря на то что меня отвлек от дела мистер Пит.

— Что ему было нужно? — голос Дэниела перестал быть доброжелательным.

— Он пришел навестить свою тетку.

— Вы замечали, мисс Херст, как часто постели умирающих становятся местом сборища целых семейств?

— Мне редко приходилось бывать у постели умирающих, мистер Мерион.

— Да, конечно. Ну что ж, старая дама, по-видимому, любит мистера Пита, по крайней мере, меня уверяет в этом моя жена. Так что, полагаю, вреда он не причиняет. Интересно, смогу я как-нибудь втолковать Фернанде, что мы хотели бы выпить чаю с лимоном? У вас усталый вид.

Лавиния собралась было запротестовать, но потом с благодарностью согласилась:

— Это было бы очень приятно, мистер Мерион. Признаться, я действительно немного устала.

И опять она забыла, пока его не было, привести себя в порядок, а продолжала неподвижно сидеть в ожидании его возвращения. Он отсутствовал долго, а когда вернулся, в руках у него был поднос с чаем.

— Дом необычный. Тетушка моей жены, судя по всему, весьма эксцентричная особа. По-видимому, она отказывается платить слугам. Ей кажется, что они ее грабят. Ну что ж, к завтрашнему дню останется мало такого, чем грабители могли бы поживиться. — Он сбросил чехол с обитого гобеленовой тканью кресла и сел. — Вам грустно видеть разорение большого дома?

Он понимал, что полосы на ее щеках — следы слез! Он давал ей возможность объяснить эти слезы атмосферой глубокой тоски, которой насквозь был пропитан старый дом.

— Да. Интересно, кто потом будет жить здесь? Хотите, я разолью чай, мистер Мерион?

— Да, пожалуйста. Вероятно, богатые американцы Они начинают открывать для себя Европу и понимать, как приятно жить в домах, которым столетия придали индивидуальный облик. Винтервуд тоже такой. Каждое поколение добавляло к нему что-то свое. Мой дедушка построил бальный зал, прадед разбил парк. Отец довольствовался тем, что привез с собой из Греции и Египта статуи — у нас на террасе стоят сфинксы. Дед построил среди кустарников Храм Добродетели. Он был чудесный старый язычник.

— А ваш вклад в чем состоит, мистер Мерион?

— Пока ни в чем. Но у меня есть кое-какие планы. Моя жена называет их грандиозными. Согласно первоначальным проектам, к дому должно было быть пристроено еще одно крыло. Но до сих пор ни у кого не хватало на это денег.

— И вы намерены взять это на себя?

— Надеюсь, что мне это удастся. Тогда Винтервуд станет одним из самых красивых домов в Англии. Его получит в наследство мой сын, Саймон, а после него — его сын. Я стану предком, известным тем, что построил новое крыло дома. А это в своем роде бессмертие. Вы считаете такой подход ошибочным, мисс Херст?

Лавиния заставила себя оторваться от созерцания его лица. Интересно, появлялось ли на нем когда-нибудь такое мягкое выражение из-за женщины?

— Нет, я не вижу в нем ничего ошибочного.

— Моя жена находит, что я отдаю дому слишком много душевных сил. Она считает, что это стало для меня своего рода религией. Не знаю, так ли уж это плохо.

Шарлотта, наверное, ревнует его к дому. Лавиния мысленно спросила себя: «Может быть, и я испытывала бы на ее месте такое же чувство?»

— Мне просто хочется поскорее увидеть Винтервуд.

— А мне хочется показать его вам.

Глаза их встретились в полутьме.

— Вам надо вымыть лицо, мисс Херст.

— Да. Да, это пыль. И кроме того — жара.

Он продолжал смотреть на нее, а затем спросил:

— Не слишком ли сильно мы вас эксплуатируем? Вы еще не пожалели, что не поехали с той тихой пожилой четой?

Да, с Монками она была бы в безопасности. А сейчас она отнюдь не чувствовала себя в безопасности. Взять хоть Джонатона Пита с его завуалированными угрозами или этого мужчину, который, по своей прихоти то был так внимателен, то полностью игнорировал ее.

— В этом случае я не увидела бы Винтервуд, а это, судя по вашим словам, было бы жаль.

— Вы должны нас остерегаться, мисс Херст, — вдруг заявил он.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мы склонны использовать людей в своих целях. — Видимо, он решил, что его замечание не совсем понятно, потому что добавил в пояснение: — Взгляните на себя — вы вся в пыли и в грязи. Вы работаете словно какая-нибудь рабыня.

Лавиния понимала, что он имел в виду вовсе не это.

— Пыль смоется. Я работы не боюсь.

— Да, это я вижу, — медленно произнес он, не пытаясь ничего больше объяснять. — Ну что ж, в таком случае вы намерены смыть пыль, прежде чем мы двинемся в путь?

Говорил он так, будто пытался от чего-то ее предостеречь. Но его предостережение не походило на наглую угрозу Джонатона Пита, в нем звучало что-то вроде нежности и сожаления, которые она будет часто вспоминать — в этом она не сомневалась. Может быть, он предупреждал, чтобы она не влюблялась в Винтервуд, потому что это чувство неизбежно распространилось бы и на его хозяина?

Он целовал ей руку, не вкладывая в этот жест никакого особенного значения, он небрежным тоном отдавал ей приказания! Он игнорировал ее! И вдруг оказывал ей знаки внимания, которые до глубины души волновали ее. Он использовал ее для удовлетворения капризов своей избалованной дочери. И он же поверял ей свои мечты, касавшиеся Винтервуда. Он замечал ее слезы, он был для нее загадкой, и она не сомневалась, что влюбится в него. Влюбится бессмысленно, безнадежно и — она с отчаянием это сознавала — навсегда.

В тот самый момент, когда они уходили, Лавиния услышала какой-то шорох на лестнице. Она повернулась и увидела низенькую квадратную фигуру, закутанную в широченный халат.

Это была контесса.

— Эй вы! — воскликнула она, указывая на Лавинию пальцем. — Вы все упаковали? А мое бархатное бальное платье?

— Да, контесса.

— А мои кашемировые шали?

— Да, я обратила на них особое внимание.

— Хорошо. Они стоят кучу денег. Венецианские торговцы — грабители. А как насчет моих соболей?

Лавиния заметила несколько меховых вещей, очень старых и потертых.

— Да, контесса. Они в ваших сундуках.

— Вы, девушка, на все отвечаете «да». Вы это делаете, чтобы скрыть свою лень? Я должна быть надлежащим образом одета в Винтервуде.

— Вы можете туда явиться хоть в лохмотьях, дорогая моя леди, — сказал Дэниел. Он говорил с ней тем же снисходительным тоном, что и с Флорой, и старой даме это нравилось. Она хрипло засмеялась и добавила, что, хоть он все еще чужой ей человек, похоже, что он заслуживает доверия. Наверное, подумала Лавиния, у нее были слуги, которые ее обворовывали, потому она и стала такой подозрительной и избрала такой эксцентричный затворнический образ жизни.

— Но драгоценности свои я никому не доверяю, — заявила она. — Во время поездки все они будут на мне.

Глава шестая

К сожалению, леди Тэймсон и Флора с первого взгляда невзлюбили друг друга. Тут все дело было в утверждении своего «я». Каждая из них хотела, чтобы всеобщее внимание было сосредоточено на ней одной, флора заявила, что леди Тэймсон — неприятная старуха с противной злой физиономией, а леди Тэймсон совершенно откровенно высказалась в том смысле, что Флора — абсолютно несносна и ей следовало бы как можно скорее выбраться из этого своего кресла и стать на ноги.

Они сидели в купе, которое заранее приготовил для них Дэниел, и волком смотрели друг на друга. Леди Тэймсон была одета в чрезвычайно эффектный черный бархатный плащ и шляпу, щедро украшенную выцветшими французскими розами. К лифу ее платья было пришпилено несколько бриллиантовых брошей, а на ее стоячем кружевном воротнике красовался великолепный громадный изумруд. Элиза доверительно сообщила Лавинии, что старая дама — прямо ходячий ювелирный магазин. Если за ней не приглядывать, какой-нибудь вор наверняка свалит ее с ног и ограбит.

Но случиться так, чтобы за ней не приглядывали, не могло. Об этом намерена была позаботиться Шарлотта. Она пребывала в непрестанной суете, отдавая приказы одновременно всем. Элиза должна подставить под ноги контессы скамеечку и держать наготове нюхательные соли. Флора должна перестать хныкать. Лавиния должна развлекать детей, показывая им книжки с картинками: «Мисс Херст, сейчас не время предаваться грезам!» Эдвард должен сидеть спокойно и не высовываться из окна. А Дэниел... пересчитал ли он, сколько у них мест багажа? Ведь этим итальянским носильщикам доверять нельзя!

На Дэниела, по-видимому, никак не действовала паника, которую по каждому поводу поднимала Шарлотта. В тот самый момент, когда поезд отходил от платформы, Лавиния, вновь на миг отдавшаяся запретным грезам, обнаружила, что он сидит подле нее.

Очаровательные острова, плавающие в знойной дымке, бледно-лиловое небо, высокие звонницы, безмятежное море — все это ускользало прочь.

— У вас такой вид, словно вы на веки вечные прощаетесь со счастьем, мисс Херст.

— Правда? Я и в самом деле была здесь счастлива.

— А почему так трудно представить себя в таком же состоянии в каком-нибудь другом месте?

Она закусила губу, а затем заставила себя улыбнуться:

— Надеюсь, это не окажется трудным, мистер Мерион.

— Нет, в Винтервуде не окажется.

Они услышали за спиной резкий подозрительный голос Шарлотты:

— Что ты такое говоришь о Винтервуде? По-моему, мисс Херст, мой муж ни на миг не перестает думать об этом поместье, даже во сне.

— Я сказал, дорогая, что мисс Херст будет в Винтервуде так же счастлива, как была в Венеции.

— Я полагала, мисс Херст наняли не ради ее счастья, а ради счастья Флоры.

— Шарлотта! Шарлотта! — раздался высокий раздражительный голос леди Тэймсон. — Вы видели на вокзале Джонатона? Я думала, он придет нас проводить.

— Нет, тетя, не видела. Если бы он был на вокзале, вряд ли он мог нас не увидеть: мы вызвали к себе немалый интерес.

— Люди всегда на меня смотрят, — самодовольным тоном заявила Флора.

— Это потому, что у тебя ноги как палки, — сказал Эдвард.

— А откуда людям это известно? Мои ноги прикрыты ковриком. Они смотрят на меня из-за моего трагического положения,

— Шарлотта, вы испортили этого ребенка. Она дурно воспитана и тщеславна. Люди, видите ли, глядят на нее! На что они в самом деле смотрели, — сказала леди Тэймсон, похлопывая себя по груди, — так это на мои драгоценности. Не так-то часто им приходится видеть человека, который носит на себе целое состояние.

— Это немного вульгарно, тетушка Тэймсон.

— Вздор! Я намерена получать удовольствие от своего имущества, пока у меня еще есть для этого силы. Вы лучше ведите себя поосторожнее, Шарлотта, не то я распоряжусь в своем завещании похоронить мои драгоценности вместе со мной.

Шарлотта рассмеялась притворно-снисходительным смехом:

— Это ваша собственность, дорогая тетя. Вы можете распорядиться ею по своему усмотрению. Дело просто в том, что мы с Дэниелом не хотим, чтобы вас в дороге ограбили. Вы должны обещать, что все время будете у нас на виду.

— А в этом поезде есть грабители? — с величайшим интересом осведомился Эдвард. — Я бы хотел, чтобы они вошли сюда. Я бы пронзил их своим мечом. Мама, где мой меч?

Лавиния, сидевшая рядом с Флорой, почувствовала, как маленькая холодная ручонка забралась в ее руку.

— Я бы хотела, чтобы они ее убили, — горячим шепотом произнесла Флора.

— Никакой опасности сейчас нет, — промолвил своим спокойным голосом Дэниел. — Но Шарлотта права, говоря, что вы не должны исчезать с наших глаз, контесса.

— Не очень-то от вас скроешься, — проворчала старая дама. — Столько церберов! Шарлотта, Джонатан мне сказал, что вы пригласили его в Винтервуд, так что я увижу его там.

Шарлотта секунду смотрела на нее с нескрываемым удивлением. Она залилась краской, а потом вдруг побледнела. На этот раз она, видимо, так растерялась, что не находила слов.

А Дэниел тоже внимательно смотрел на нее:

— Это правда, Шарлотта?

— Да, вероятно, так оно и есть. Кузен Джонатан очень мне помог, и я высказалась в том смысле, что тетушка Тэймсон, возможно, снова захочет с ним увидеться, когда оправится от путешествия. Никакой точной даты я не устанавливала.

— Вам мой племянник не нравится, Дэниел? — черные глаза леди Тэймсон были весьма наблюдательны.

— Я его почти не знаю, — ответил Дэниел, продолжая смотреть на Шарлотту.

— Я его ненавижу, — с глубоким убеждением объявила Флора. — Он смеется, когда нет ничего смешного. По-моему, он смеется над нами.

— Флора! — Шарлотта, казалось, обрадовалась возможности переключить всеобщее внимание на свою дочь.

Не могло быть никаких сомнений в том, что она расстроена, так же как и в том, что Джонатан намеревается посетить Винтервуд без приглашения.

Глаза Дэниела выражали глубокую задумчивость. Но он ничего больше не сказал. Шарлотта решила открыть корзину с едой, чтобы завтрак положил конец неприятному разговору. Вне всякого сомнения, она сознательно старалась отвлечь внимание от только что обсуждавшейся темы.

Долгое путешествие прошло без каких-либо неприятностей, но все чувствовали себя очень утомленными. Флора и Эдвард, которых уложили на узеньких скамейках, всю ночь проспали. Леди Тэймсон обложили в ее углу таким множеством подушек и укрыли таким количеством всевозможных ковриков и одеял, что она походила на дородного Будду, на шее которого поблескивал изумруд. Шарлотта немного подремала сидя, а Элиза, все еще слабая после болезни, так раскачивала головой во сне, что один раз даже свалилась с сиденья. Дэниел же, как полагала Лавиния, не сомкнул глаз ни на минуту, впрочем как и она сама. О чем думает он, она знать не могла, но перед ее мысленным взором мелькали, словно залитые лунным светом куски заоконного ландшафта, картины ее прошлого. До того как умерли мама и папа, в ее жизни было много счастья; потом счастья уже не было, но было много веселья и безрассудства, которые исходили от ее отчаянного братца, единственного близкого человека, оставшегося у нее на всем свете. В обществе их называли «необузданные близнецы Херстмонсо».

Возможно, Джонатан Пит присутствовал при одной карточных игр Робина. К ним постоянно приходили незнакомые люди, да и у него вид игрока.

Быть может, и в тот роковой уик-энд он был там. Правда, ей казалось, что именно там она видела их всех, несмотря на безумные притязания Джастина.

На миг ей представилось, что в раме окна возник силуэт Джастина, его ужасное одутловато-бледное лицо. Она вздрогнула, и Дэниел это заметил.

— Устали, мисс Херст?

— Немного.

— А вы в состоянии заснуть?

— Не думаю.

— Я тоже никогда не сплю в поезде.

Он говорил шепотом, чтобы не разбудить спящих, раскачивающийся фонарь был притушен, и лицо Дэниела находилось в такой же полутьме, как в ту ночь, в гондоле. Тем не менее в нем ощущалась большая сила и уверенность в себе. Этому человеку перечить было нельзя. Лавиния сомневалась в том, чтобы у нее могло возникнуть такое желание, но если бы возникло... Что-то закипело у нее в крови. Ей ничуть не хотелось спать, а призрачное лицо за окном исчезло.

— Давайте для препровождения времени поговорим о самих себе, — предложил он. — Вы в прошлом много путешествовали?

— За границей я была всего только раз. Мои родители взяли... меня в Париж. — Она вся напряглась: у нее чуть не вырвалось: «Нас с Робином».

— Надеюсь, это была приятная поездка?

— Да, конечно.

— Вы вздрогнули, как если бы там с вами что-то произошло.

— Ах нет. Просто я подумала: мы были так счастливы! Мама ходила по магазинам, папа водил меня по музеям. Помню, деревья уже пожелтели и роняли листья в Сену. Папа заставлял меня все время говорить по-французски. Кажется, что все это было так давно.

— Быть может, вы снова там побываете.

— Ну нет, вряд ли.

— А я считаю это весьма вероятным. Я бы хотел, чтобы Флора хорошо говорила по-французски.

— Этого легко можно было бы достигнуть, пригласив в гувернантки француженку,

— Да, это лишь один из способов.

— Я не обладаю достаточными знаниями, чтобы учить Флору французскому, если вы это имеете в виду, мистер Мерион.

— Сомневаюсь, что на свете вообще существует человек, способный чему-то ее научить. С гувернантками она ведет себя как сущий бесенок. Но дети прекрасно умеют подражать.

— Надеюсь, вы не хотите, чтобы она подражала мне!

— У вас прямо ужас в голосе, мисс Херст! — Он уселся поудобнее. — Вообще-то, я именно это и имел в виду. Я говорил только о вашей манере держаться. Конечно, я надеюсь узнать вас получше.

— Мистер Мерион, я, кажется, начинаю думать, что не одна только Флора ведет себя с гувернантками как бесенок!

Он засмеялся:

— Разве я это заслужил? Может, и в самом деле заслужил. Должен сказать, что либо моя жена сознательно нанимала в гувернантки одну за другой весьма пресных особ, либо это качество — неотъемлемая черта настоящей гувернантки. — Он увидел, как она резко повернула голову. — Поймите меня правильно. Ведь для всякого очевидно, что это не настоящее ваше призвание.

— Пожалуйста, давайте договоримся, мистер Мерион: я оказываю вам услугу, соглашаясь занять эту должность, а вы оказываете мне услугу, предлагая ее мне. Не задавайте слишком много вопросов.

— Но я не могу совладать с некоторым любопытством. У вас был несчастный роман?

— Можете назвать это так.

— Видите ли, я отказываюсь верить, что сам факт безденежья мог так разбить вашу жизнь. Должно было произойти что-то такое, что вынудило вас отправиться в путешествие с этой вашей ужасной кузиной. Но я обещаю не задавать больше вопросов. Со временем...

— Со временем — что?

— Человеку удается оправиться от сердечной трагедии.

— О, от сердечной...

— Вашего сердца трагедия не коснулась?

— Во всяком случае, коснулась не в том смысле, какой вы имеете в виду, мистер Мерион.

Напротив них что-то задвигалось, а затем пахнуло «фиалками» — этот аромат сопровождал любое колыхание одежд леди Тэймсон. Лавиния вдруг увидела, что за ней пристально следят острые черные глаза.

Наклонившись вперед, она спросила шепотом:

— Вы хорошо себя чувствуете, леди Тэймсон?

— Совсем окаменела — не разогнуться. Я хлебнула бы винца, если осталось.

— Думаю, да. Мистер Мерион...

— Сейчас достану, — сказал Дэниел.

Возникшее в связи с этим движение разбудило Шарлотту. Она зашевелилась и измученным голосом произнесла:

— Что случилось? Тетя Тэймсон заболела?

— Просто пить захотела, Шарлотта, — ответила старая дама. — Не суетись. Я нахожу путешествие довольно занимательным.

— Занимательным! Я задыхаюсь от копоти, у меня болят все суставы.

— Тогда возвращайся на свое место и постарайся отдохнуть. Мисс Херст принесет мне немного вина.

Шарлотта прижала руки к вискам — знакомый жест!

— Ну что ж, если вы уверены, что с вами все в порядке, тетя... — Она устало закрыла глаза. Ее слабое белое лицо с темными кругами под глазами казалось пугающе прозрачным.

Лавиния со стаканом вина в руках склонилась над леди Тэймсон. В этот момент старая дама выглядела гораздо крепче Шарлотты; глаза ее задорно поблескивали.

— Я думаю, что и Винтервуд мне покажется занимательным, — пробормотала она, потягивая вино.

В глазах ее сверкнуло злое лукавство. Она, очевидно, слышала весь разговор между Лавинией и Дэниелом. Как она его истолковала? А как можно было его истолковать?

Флора узнала, что на пароме при переправе через Ла-Манш ей придется находиться в двухместной каюте с леди Тэймсон. Она подняла страшный шум:

— Я не желаю, чтобы меня заперли вдвоем со старухой, которая вот-вот умрет!

— Флора! — одернула ее мать. — Пожалуйста, воздержись от всяких сцен теперь, когда мы почти дома.

— Я никаких сцен не устраиваю, мама. Я просто заявляю, что хочу сидеть на палубе вместе с мисс Херст и папой.

— Флора, ты просто невыносимый ребенок! Папа и мисс Херст не будут сидеть на палубе.

— Делай то, что тебе велят, детка, — сказал Дэниел. — На палубе будет холодно и ветрено, а тебе нужен покой.

— А Эдвард где будет? — упрямым голосом спросила Флора.

— Эдвард будет со мной, — ответила Шарлотта. — Дэниел, перенеси ее вниз. Мы не можем выслушивать подобные речи.

— Она очень устала, — заметила Лавиния.

— Как и мы все. — Шарлотта и в самом деле выглядела самой усталой. Контраст между ее черными волосами и белой кожей казался теперь скорее страшным, нежели привлекательным. Но более всего поражали в ней огромные, очень светлые глаза.

На протяжении всего путешествия с этого необычного женского лица не сходило выражение сильной тревоги. Наверное, она очень боялась, как бы леди Тэймсон не умерла в пути, что повлекло бы за собой всевозможные осложнения.

— У меня будет морская болезнь! — пригрозила Флора.

— У, меня тоже — достаточно мне будет посмотреть на тебя, — заявила вдруг леди Тэймсон. У нее была непостижимая способность казаться погруженной в бессознательное оцепенение и вдруг неожиданно выходить из него, причем выяснялось, что она воспринимает окружающее живее, чем кто бы то ни был. — Я считаю тебя очень неприятной спутницей, но я приложу все усилия, чтобы не доставить тебе никакого неудобства, умерев прежде, чем прибуду в Англию.

Девочка и старуха смотрели друг на друга с нескрываемой враждебностью, Первой опустила глаза Флора.

— Вы не должны глядеть на мои ноги, — в замешательстве пробормотала она.

— Само собой! Кто же смотрит на ноги дамы? Принято делать вид, что их вовсе не существует и она просто порхает по воздуху. Что касается меня, то мне вообще не на что опереться, Дэниел, дайте мне руку. Давайте спустимся в это подземелье, которого так страшится Флора.

То ли от страха, то ли от неспокойного моря, а может, просто потому, что она заранее на это настроилась, флору начало тошнить почти сразу — берега Франции не успели еще скрыться из виду. Элиза, которой было велено находиться в каюте с двумя больными пассажирами, справилась с чрезвычайным происшествием, а затем поднялась наверх, на палубу. Она доложила Шарлотте, которую Дэниел нежно укутал в пледы, что обе ее подопечные уснули.

— Слава Богу, — слабым голосом отозвалась Шарлотта. — Элиза, а вы сами хорошо ли себя чувствуете?

У бедной Элизы, едва оправившейся от недомогания, которое мучило ее в Венеции, лицо было зеленое.

— Там, внизу, просто очень душно, мадам. Если я смогу глотнуть немного свежего воздуха, со мной все будет в порядке.

— Мисс Херст, вы хороший моряк?

— Умеренно хороший, миссис Мерион.

— В таком случае, будьте добры, спуститесь вниз и проследите за тем, чтобы с леди Тэймсон и Флорой ничего не случилось.

— Они крепко спали, когда я уходила, мадам, — вставила Элиза. — Иначе я ни на минуту их не оставила бы.

— Я знаю, Элиза. О Господи!

Пароход зарылся носом в воду и закачался из стороны в сторону. Шарлотта, дрожа, закуталась поплотнее. Даже Эдвард решил, что лучше примоститься на коленях матери, чем обследовать скользкие доски палубы. Дэниела нигде не было видно.

— Я пойду вниз, миссис Мерион, — сказала Лавиния и направилась к лестнице, ведущей с палубы в каюты. По дороге она хваталась за все, что можно.

Открыть дверь каюты ей удалось с трудом; что-то мешало с той стороны.

— Осторожнее! — громко вскрикнула Флора. — Вы меня раздавите. Я на полу.

Сильно встревожившись, Лавиния кое-как протиснулась внутрь и увидела, что Флора каким-то образом упала со своей полки и лежит на полу. На лице ее было написано смятение.

— О, мисс Херст! Я так рада, что вы пришли! Бабушка Тэймсон умирала. Мне пришлось доставать для нее ее лекарство.

Лавиния быстро наклонилась над старой женщиной, лежавшей совершенно неподвижно с пугающе посиневшим лицом. Но глаза ее были открыты и отнюдь не безжизненны. Более того, в них поблескивал, как обычно, веселый огонек.

— Я не умираю. У меня просто был приступ. — Она замолчала и перевела дух. — Этот... противный ребенок... каким-то образом достал флакончик с моим лекарством. — Она двинула рукой, показав зажатую в пальцах бутылочку, половина содержимого которой пролилась на простыни. — Я воспользовалась ложечкой. — Она продолжала лежать тихо, сосредоточив внимание на том, чтобы правильно дышать.

— Она что — умерла? — прошептала Флора.

— Нет, не умерла. Я думаю, ты, возможно, даже спасла ей жизнь. Как ты слезла со своей полки?

— Я упала, когда тянулась за лекарством. Я очень сильно испугалась. Вы бы слышали стоны бабушки Тэймсон! Вы останетесь с нами, мисс Херст?

— Да, останусь. — Лавиния подняла Флору, снова уложила ее на полку и укрыла одеялами.

— О, это прекрасно! Какой отвратительный пароход! Меня рвало. Элиза вам рассказывала?

— Да. Надеюсь, сейчас тебе лучше?

Девочку била сильнейшая дрожь, личико осунулось, веснушки, появившиеся на нем под лучами горячего солнца, казались на ее бледной коже совсем темными.

— А Тедди рвало? — спросила она.

— Пока еще нет. Я накрою тебя еще одним одеялом. Тебе холодно.

— Спасибо, мисс Херст. Не уходите, ладно?

— Я же сказала тебе, что не уйду. — Лавиния повернулась к тетушке Тэймсон, лицо которой уже не выглядело таким измученным: — Вам теперь лучше, контесса? Вы не желаете, чтобы я пригласила корабельного врача?

— Конечно нет. Я знаю — а теперь и Флора знает, — что надо делать, если у меня опять случится приступ.

Флора так и взвилась

— Это вовсе не означает, что вы стали мне больше нравиться, бабушка Тэймсон. Я просто не люблю, чтобы люди умирали.

— А я не люблю, чтобы люди не могли передвигаться. Вздор все это. У тебя пара совершенно нормальных ног. Я их видела. Тонковаты немного. Им требуется всего лишь массаж. Я уверена, что мисс Херст проследит за тем, чтобы тебе его делали.

— И они станут от этого менее тонкими?

— Конечно,

— Хотела бы я, чтобы мне — вот как вам — достаточно было выпить какого-нибудь лекарства из бутылочки, чтобы я сразу же поправилась.

— Это легкий способ, он годится только для стариков. Молодым надо бороться. А теперь перестань болтать как попугай и дай мне поспать.

Флора послушно легла и натянула одеяла до самого подбородка.

— Как странно, я сейчас не ощущаю морской болезни, — пробормотала она. Чуть позже она тихонько прошептала: — Я все еще ненавижу эту старую даму. Но, пожалуй, уже не так отчаянно. Надеюсь, Эдварда тошнит.

После этого веки ее сомкнулись, и она уснула. Леди Тэймсон тоже спала, или так, во всяком случае, казалось. Бриллианты поблескивали на ее груди. Лавиния сидела на табурете в раскачивающейся каюте, думая о неизбежности, с какой люди оказываются вовлеченными в происходящие события. Никому не удалось от этого уйти — ни ей, ни Флоре, ни леди Тэймсон, ни Шарлотте, как-то связанной с этим странным Джонатоном Питом. А Дэниел? Вероятно, и его все это затронуло, потому что он был не из тех людей, которых происходящее вокруг них не касалось.

Глава седьмая

И вот наконец-то Винтервуд.

Они добрались до него в сумерках.

В Дувре их встретила карета. Стояла ранняя осень. Они проезжали через маленькие деревушки, по улицам, обсаженным дубами и буками, свисающие ветви которых цеплялись за верх экипажа.

На одном из поворотов дороги Дэниел внезапно велел кучеру остановиться.

— Что случилось? — спросила Шарлотта.

— Я хочу, чтобы мисс Херст в первый раз увидела дом с этого места. Отсюда он предстает в особенно выгодном свете. Пожалуйста, выйдите из экипажа, мисс Херст.

Шарлотта в полутьме нахмурилась:

— Что ты, в самом деле, Дэниел! Мисс Херст может прийти сюда в другой раз. Мы все слишком устали, чтобы любоваться пейзажами.

Дэниел протянул руку Лавинии, которой не оставалось ничего иного, как повиноваться. Она стояла в холодных ветреных сумерках и смотрела через поля на силуэт большого дома, казавшегося при этом освещении суровым и грозным, — громадина, смахивавшая чуть ли не на тюрьму.

За клочковатым облаком проплывала пока еще не яркая луна. Ее бледность на фоне бесцветного неба делала всю картину невыразимо грустной.

Лавиния невольно ощутила легкую дрожь. После теплой Италии ветер казался ледяным. Исходя из самого названия, она воображала Винтервуд — «Зимний лес» — окруженным лесами и рощами и никак не ожидала увидеть его стоящим так обнаженно и сурово на гребне невысокого холма. Правда, кое-какие деревья вокруг были — раскидистые дубы и вязы, листву которых трепал ветер, а возле самого дома виднелись темные квадратные кроны — видимо, подстриженные тисовые деревья, тянувшиеся вдоль террасы. Но в общем впечатление было мрачное.

Дэниел старался перекричать ветер:

— Я собираюсь пристроить новое крыло с правой стороны. В результате внутри получится закрытый со всех сторон двор. До нас долетает ветер с Ла-Манша. В ясный день можно видеть весь берег до Гудвин Сэндс и слышать шум моря. Я намерен совершить еще одну поездку в Италию и привезти кое-какие статуи для внутреннего двора... Что бы вы сказали?

Она хотела спросить, где расположен сад. Она думала увидеть очаровательный ухоженный сад, а не это уныние, овеваемое холодным ветром и запахом моря.

— Здесь очень здоровый климат, — сказал Дэниел. — Никаких испарений и туманов, столь характерных для низменностей.

— Дэниел! Долго ты еще намерен заставлять нас ждать? — послышался раздраженный голос Шарлотты.

— Мисс Херст, вы видите мою комнату? — крикнула Флора, высунувшись из окна кареты. — Она вон там, на первом этаже, в самом конце. Я вижу, Фиби зажгла лампы. Комната Эдварда на втором этаже, рядом с детской. Он ведь еще совсем ребенок.

Эдвард пронзительным голосом запротестовал:

— Ничего подобного! Ты прекрасно знаешь, что тебя перевели вниз только потому, что ты не можешь ходить, а вовсе не потому, что ты взрослая.

— Дети! — прикрикнула Шарлотта.

— Мама, ну пожалуйста! Я всего лишь объясняю мисс Херст, как меня найти. А где будет ее комната?

— Само собой, она займет ту комнату, где жила мисс Браун.

— Ах, что ты, мама, она же рядом с комнатой Эдварда! А я хочу, чтобы мисс Херст поселилась рядом со мной: она может понадобиться среди ночи. Пусть она займет красную комнату.

— Успокойся Флора. Что еще за вздор — поселить в красной комнате гувернантку. Мисс Херст, вы премного нас обяжете, если возвратитесь в экипаж и позволите нам продолжать путешествие.

Флора не произнесла больше ни слова, но позднее, когда Дэниел вынес ее из кареты у крыльца большого парадного входа, Лавиния заметила, что на щеках девочки блестят слезы. Отец тоже их заметил и спросил, что случилось.

— Ничего, папа. Просто я ужасно устала. — Голос ее был отчужденным и еле слышным. Но, глядя через плечо отца на Лавинию, она подмигнула ей. Лавиния поняла, что надо во что бы то ни стало удержаться от улыбки и состроить строгую мину. Судя по всему, ее не поместят в маленькой темной комнатушке, которую еще недавно занимала мисс Браун. Ей еще не приходилось встречать кого-либо в возрасте Флоры, кто так же бессовестно добивался всего, чего хочет, как эта девочка. Придется начать обучать ее честности.

Когда парадная дверь распахнулась, поднялась суета: появились служанки, приседавшие перед Шарлоттой и леди Тэймсон, кто-то помогал внести кресло Флоры, втащить багаж. Шарлотта представила Лавинию экономке, миссис О'Шонесси. Лавиния столкнулась с новой проблемой: надо было заслужить одобрение и признание прислуги, начиная с самой миссис О'Шонесси и кончая горничной. Припоминая своих собственных гувернанток, сменявших одна другую, она понимала, какие тут могли возникнуть трудности. Если члены хозяйской семьи проявляли к вам слишком большую благосклонность, это могло вызвать чувство вражды, а если слишком малую — чувство презрения. Так, например, они вряд ли одобрили бы то, что хозяин специально остановил экипаж, чтобы показать ей свое поместье. Не приобретет она особой популярности и в том случае, если ей отдадут одну из предназначенных для гостей комнат в нижнем этаже.

Шарлотта отдавала распоряжения своим высоким возбужденным голосом. Контессе надо помочь подняться наверх: «Иди очень медленно, Джозеф!» Фиби должна была проследить, чтобы Флора немедленно улеглась и поужинала прямо в постели. Лили... Где Лили? Вперед вышла молоденькая девушка с красными как яблочки щеками и сделала положенный книксен. Ей было велено отвести Эдварда наверх и как можно скорее усадить его в ванну, так как он совершенно грязный: «Не позволяйте ему баловаться, Лили. Он всю дорогу от Дувра плохо себя вел». Однако эта команда была смягчена нежной улыбкой в сторону Эдварда и обещанием, что она скоро поднимется наверх, чтобы поцеловать его на ночь. Мисс Херст надо показать ее комнату: «Ту, обычную, миссис О'Шонесси, и, поскольку уже поздно и она, без сомнения, устала, возможно, она предпочтет, чтобы ей подали ужин в комнату, вместо того чтобы спускаться в столовую».

Лавиния не успела с благодарностью согласиться на это предложение, как Шарлотта нервно продолжила свою речь. Где письма от мистера Саймона? Где сэр Тимоти? Не мог же он забыть, когда они прибывают. Сообщили доктору Манроу, что он должен прийти утром осмотреть контессу? И не может ли миссис О'Шонесси распорядиться, чтобы ужин подали на полчаса раньше, так как им всем хочется поскорее лечь.

Отнеся Флору наверх, Дэниел исчез. Пока Лавиния ожидала, чтобы горничная отвела ее в комнату, она услышала его голос, доносившийся через открытую дверь из просторного холла:

— Ну-с, дядя Тимоти, мы благополучно вернулись, несмотря на ваши зловещие предсказания.

— А старая дама?

— И старая дама тоже цела и невредима.

— Ага! Я должен засвидетельствовать ей свое почтение. Как она перенесла путешествие?

— Неплохо. Шарлотта за нее волнуется.

— Я помню ее — она была рыжая. Чертовски красивая женщина. Мы все считали, что Вилли Питу здорово повезло. Однако после смерти сына она потеряла свою красоту... Впрочем, в конце концов она неплохо устроила свою судьбу. Контесса — а?! Как вам это нравится? Я не верю в иностранные титулы. Опять я потерял мои очки, Дэниел. Служанки имеют обыкновение, когда убирают...

— Сюда, пожалуйста, мисс, — сказала горничная, появляясь перед Лавинией.

Лавиния последовала за проворной легкой фигуркой вверх по лестнице. Горничной было самое большее лет Двенадцать. На вопрос, как ее зовут, она сообщила, что ее имя — Мэри и что она переведена на свой нынешний высокий пост из кухни. Ее мечтой было стать когда-нибудь экономкой, так как замуж она никогда не выйдет.

Лавинию позабавило столь категоричное утверждение юного создания.

— Почему ты так говоришь, Мэри?

— Так ведь, мисс, мой отец пьет и ужас как плохо обращается с мамой. Или возьмите мою сестру Нелли, у ее мужа такой нрав — он то и дело бьет ее. Мне кажется, быть замужем не такая уж большая радость. Да вот хоть здешние хозяин и хозяйка. Можно было бы подумать, живя в таком большом доме и все такое прочее, они должны были бы... — Она вдруг оборвала себя. — Я не должна так говорить, мисс. Миссис О'Шонесси говорит, мы не должны сплетничать о хозяйской семье. Сюда, мисс. Это ваша комната.

Маленькая служанка открыла дверь в небольшую очень скромную комнату. Конечно, все необходимое в ней имелось, даже письменный стол, который, решила Лавиния, наверное, считался предметом роскоши, И ей ли воротить нос от аккуратной железной койки, после того как она в течение тех трех страшных месяцев спала на грязной соломенной подстилке.

— Это была комната мисс Браун, мисс.

Глаза Мэри, выделявшиеся на ее хитром маленьком личике, задумчиво разглядывали Лавинию.

— И не спрашивайте меня, почему ее сейчас здесь нет, Мэри, — весело сказала Лавиния.

— Да, мисс. Я думаю, она не поладила с мисс Флорой. Я принесу сюда ваш ужин, мисс.

К тому времени, когда Мэри вернулась с подносом, на котором стоял ужин, Лавиния успела осмотреть комнату и теперь пыталась убедить себя, что она гораздо приятнее, чем ей показалось вначале! на полу лежал небольшой квадратный турецкий коврик; фарфоровый кувшин и таз для умывания были расписаны веселым цветочным узором; один-единственный, но зато очень удобный стул стоял возле туалетного столика, над которым даже висела небольшая акварелька.

— О, мисс, там такой гвалт! Мисс Флора кричит, требует вас, а хозяйка велит ей вести себя как положено. Она совсем стала отбиваться от рук. Я специально не прислушивалась, мисс, но, проходя мимо, просто нельзя было не слышать. А хозяин ушел наверх ужас какой сердитый.

— Я спущусь вниз, — сказала Лавиния.

— О мисс, только не говорите, что я вам сказала! Просто я не могу выносить, когда бедную мисс Флору ругают. Она такая беспомощная в этом своем кресле! Разве вы бы не закричали на ее месте?

— Да, Мэри, закричала бы.

Уже довольно хорошо разбираясь в том, как работает хитрый и изобретательный ум девочки, Лавиния полагала, что Флора приурочит задуманную сцену к следующему утру, когда уляжется суматоха, связанная с водворением леди Тэймсон. После этого она изобразит горькие слезы, скажет, что ей страшно спать одной, и начнет умолять, чтобы мисс Херст отвели комнату, прилегающую к ее собственной. Если же желание не будет достаточно быстро удовлетворено, она, вероятно, бухнется разок-другой в обморок и откажется завтракать.

Однако случилось нечто, ускорившее сцену.

Когда Лавиния подошла к двери большой приятной комнаты — толстый ковер, белоснежные занавески, белое, украшенное многочисленными сборками покрывало на постели, ярко пылающий камин и весело сверкающие светильники, — оказалось, что комната полна народу. Флора сидела в своей коляске возле камина очень прямо. Лицо ее было пунцовым от ярости. Ее мать, сердитая и неумолимая, возвышалась над ней, а Эдвард, в халатике, скакал по всей комнате, заливаясь визгливым смехом. Дэниел глядел на Флору с глубокой озабоченностью, а испуганная служанка Фиби, хлопотавшая возле умывальника с кувшином горячей воды, от которой шел пар, старалась привлекать к себе как можно меньше внимания.

— Я не отдам ее тебе, мама. Не отдам!

— Флора, ты слышала, что я сказала?!

— Папа! О мисс Херст! Пожалуйста, дорогая мисс Херст, скажите маме, что это мое.

Шарлотта обратила к Лавинии лицо, столь же сердитое, как и лицо ее дочери. Она явно была недовольна появлением Лавинии и уже открыла рот, чтобы приказать ей не вмешиваться не в свое дело, но в этот самый момент Дэниел сказал спокойным, рассудительным тоном:

— Да, быть может, мисс Херст поможет пролить на это хоть какой-то свет. У Флоры, мисс Херст, появилась брошь, которую, как она утверждает, ей подарила контесса.

— Она ее украла, она ее украла! — выкрикивал Эдвард, носясь как сумасшедший по комнате.

— Ничего подобного! Эдвард, ты врун! Бабушка Тэймсон подарила мне ее за то, что я спасла ей жизнь. Я говорила тебе, мама!

Лавиния стала около Флоры на колени, разжала плотно сцепившиеся пальчики, и все увидели великолепную бриллиантовую брошь. Девочка обливалась потом и вся дрожала.

— Я правду говорю, она моя! Потому что я и в самом деле спасла ей жизнь, разве нет, мисс Херст?

— А почему ты это сделала? — спросил Эдвард. — Я думал, ты ее ненавидишь.

— Ну и что ж!

— В таком случае ты должна была дать ей умереть.

— Эдвард! Замолчи и ступай к себе в комнату! — строго проговорил Дэниел. — Фиби, отведите этого ребенка наверх. А теперь, Флора, мы, может быть, спокойно выслушаем, что же произошло?

— Папа, но ты-то ведь веришь мне? — Флора посмотрела на него страдальческими глазами.

— Конечно, я тебе верю. Но почему ты сразу не сказала нам о броши? Видишь ли, это очень ценная вещь.

— Бабушка Тэймсон дала мне ее на следующее утро после той ночи, когда она чуть не умерла, — быстро проговорила Флора. — Она сказала, что я проявила большую находчивость, и дала мне брошь. Это была та самая брошь, которую она носила пришпиленной к своему платью. Она сказала, что брошь стоит около тысячи фунтов и я могу ее получить, пока хищники не заграбастали остальное. Что она имела в виду, говоря о хищниках?

— Она очень больная старая женщина и сама не знает, что говорит и что делает, — резко ответила Шарлотта. — Старые люди вечно воображают, что кто-то собирается украсть их вещи.

— Я не хищница, и я это не украла, — заявила Флора. — Я собираюсь ее продать и купить новую лошадь для папы взамен Хлои. — Губы ее упрямо сжались. — Так что даже не думай, что я намерена ее вернуть. Да и вообще — почему бы вам не спросить об этом бабушку Тэймсон? Она подтвердит, что подарила ее мне.

— Она спит, и ее нельзя беспокоить, — сказала Шарлотта. — Конечно, утром я ее спрошу. А пока эту брошь надо убрать в надежное место. Даже если она действительно подарила ее тебе, ты сможешь ее носить, только когда станешь взрослой. Для маленькой девочки это совершенно неподходящий подарок.

— Потому-то я и собираюсь ее продать, — терпеливо повторила Флора.

Губы Дэниела внезапно дрогнули. Необычайно нежно он сказал:

— Флора, детка, когда ты мне продемонстрируешь, что снова можешь ходить, я с величайшим удовольствием куплю тебе новую лошадь. Я ни в коем случае не хочу, чтобы ты продавала ради этого свои драгоценности.

— Значит, я могу оставить брошь у себя, папа?

— Если утром бабушка Тэймсон подтвердит твои слова. И вообще, не слишком ли много шума и волнений? Я хотел бы, чтобы мисс Херст осталась и уложила тебя в постель.

Флора порывисто взмахнула обеими руками:

— О папа, как я тебя люблю!

На лице Шарлотты появилось холодное выражение.

— Дэниел, но это просто смешно — позволять ребенку оставить у себя такую ценную брошь! Я уверена, что адвокат тети Тэймсон отнесется к этому весьма неодобрительно.

— Никогда не слыхал о существовании закона, который запрещал бы здравствующим людям распоряжаться своим имуществом по собственному усмотрению.

Шарлотта нетерпеливо прищелкнула языком:

— Все дело в том — что дар-то совершенно неподходящий для ребенка. По-моему, вообще незачем было вознаграждать Флору за то, что она раз в жизни вела себя здраво. Делай, что тебе велел папа, Флора, и ложись в постель.

— Хорошо, мама, — произнесла Флора с обманчивой покорностью. Ее глаза под золотистыми ресницами так и поблескивали. — И я, право же, мама, не придаю такого уж большого значения броши. Я отдам ее обратно бабушке Тэймсон, если мисс Херст позволят поселиться в комнате, соседней с моей. Умоляю тебя, мама! Потому что я знаю: у меня будут кошмары и я буду кричать. Я так измучена после всех этих переездов! Дэниел вдруг рассмеялся:

— Озорница обвела тебя вокруг пальца, моя дорогая. Но, так или иначе, она говорит весьма здравые вещи. Пусть мисс Херст спустится вниз. Конечно, если сама мисс Херст на это согласна.

Чрезвычайно саркастическим тоном Шарлотта спросила:

— Устроит ли это вас, мисс Херст? Полагаю, вы найдете комнату достаточно удобной. Обычно мы отводим ее наиболее почетным из наших гостей.

Лавиния не пожелала встретиться глазами с Дэниелом, который, она знала, только и ждал, чтобы подмигнуть ей. Как она сможет здесь оставаться, если Шарлотта станет ее врагом? Глупо было бы думать, что Шарлотта потерпит поражение.

— Я с радостью сделаю то, что всех устраивает, миссис Мерион.

— Никого это ни в коей мере не устраивает, но, похоже, что домом временно управляет моя дочь. Не думайте, что подобное положение будет всегда. — Шарлотта стояла возле Флоры, протянув к ней руку. — Я заберу эту брошь, мисс. И чтобы от тебя сегодня больше не слышно было ни звука.

Когда они остались одни, Лавиния спросила Флору:

— Ты украла брошь? Флора была глубоко уязвлена.

— Неужели вы не доверяете мне, мисс Херст?

— Нет, не доверяю.

Флора вздохнула:

— Я не крала брошь. Бабушка Тэймсон действительно дала ее мне. Она сказала, пусть лучше что-нибудь достанется мне, прежде чем другие отберут у нее все ее имущество. Она сказала, что окружена ворами. Кого она имела в виду, мисс Херст?

— Право же, ума не приложу. У старых людей порой возникают странные идеи.

— Ну что ж, на небе ей броши и прочие вещи не понадобятся, — рассудительно заметила Флора. — Там у нее будут жемчужные крылья.

Глава восьмая

На следующее утро Флора, подкатив в своем кресле к Лавинии, пожаловалась:

— Мама отказывается впустить меня в комнату бабушки Тэймсон. Они пишут.

— Пишут?

— Письма, наверное. Велите Джозефу снести меня вниз, и я покажу вам дом. А после этого мы отправимся в сад. Я хочу, чтобы вы увидели мой синий сад. Он принадлежит только мне. В нем все синее. Эдварда я никогда туда не впускаю. Пошли, мисс Херст.

— Мне казалось, это я должна говорить тебе, что делать.

— Такой порядок можно ввести и с завтрашнего дня. А сегодня буду хозяйкой я. Очень вас прошу, дорогая мисс Херст. Позвольте мне вас развлечь.

Лавиния позволила уговорить себя настолько, что вызвала звонком Джозефа, дюжего лакея, для которого Флора была легкой как перышко.

— Как бабушка Тэймсон?

— У нее был сердитый вид. Она занимает красную комнату. А вам понравилась комната, которую я выговорила для вас, мисс Херст?

Она поразительно напомнила ее прежнюю комнату в родительском доме, Олфорд Чэйз. Сверкающая мебель красного дерева, кресла с плюшевыми сиденьями, уютно придвинутые к камину, красивый фарфоровый умывальник и кровать с ее мягким матрацем и белоснежным покрывалом — все это было до грусти знакомо. На постельном белье вышиты монограммы, ковер толстый, ветвистый подсвечник на каминной полке был из тяжелого георгианского серебра. На этажерке у постели стояли книги — томик стихов Китса и новейший роман Теккерея.

Ни один из предметов не предназначался для Лавинии Херст. Но они достались ей, и она уже начала получать несколько злорадное удовольствие оттого, что видела бессильную ярость Шарлотты. Это не означало, что она недооценивает Шарлотту. За ту победу, которую одержала для нее Флора, придется поплатиться, Но пока что очаровательная комната придавала ей мужества. Попозже она сядет за элегантный письменный столик в стиле шератон и напишет Робину письмо, в котором расскажет о том, как же ей повезло.

Внизу они столкнулись со стариком в бархатном смокинге, который воззрился на них водянисто-синими глазами и спросил, не могут ли они ему сказать, куда он подевал свои очки.

— Ах, дядя Тимоти, опять вы их потеряли? — воскликнула Флора. — Вы просто невозможный человек. Вы ходили повидаться с бабушкой Тэймсон?

— Как я могу что-либо увидеть без своих очков? Ну, научили тебя иностранные врачи снова ходить?

— Нет, дядя Тимоти. Они только причинили мне еще большую боль. Они заявили, что я должна быть терпеливой.

— А ты проявляешь терпение? Кто это с тобой?

— Это мисс Херст, моя компаньонка. Мисс Херст, это мой дядя, сэр Тимоти Мерион. Вообще-то он мой дедушка, но не любит, чтобы его так называли, потому что от этого он чувствует себя слишком старым.

Старик протянул изящную прохладную руку:

— Здравствуйте, мисс Херст. Давно ли вы состоите при моей племяннице?

— Только со времени нашего пребывания в Венеции, дядя Тимоти.

— О, так вы продержались целую неделю! Это прямо-таки рекорд! Надеюсь, вас не отпугнет некоторое проявление темперамента, как это было с теми дурочками. Ребенку надо время от времени выпускать пар. Ведь ей приходится сидеть в этой проклятой коляске! Куда вы сейчас направляетесь?

— Я показываю мисс Херст дом, дядя Тимоти.

— Отлично. Могу я пойти с вами? Следуйте за мной, мисс Херст. Сначала мы пойдем в длинную галерею. Вас интересуют фамильные портреты? У нас есть несколько неплохих, один — кисти Гольбейна и парочка произведений Ван Дейка.

В длинной галерее висел портрет женщины, так необыкновенно походившей на Дэниела, что Лавиния невольно замедлила шаг. Женщина была молода; на ее платье с высокой талией наброшен желтый шарф. Сэр Тимоти заметил, что Лавиния смотрит на нее с восхищением.

— Это Грейс, жена моего покойного брата. Мать Дэниела. Красивая, не правда ли? Она умерла, когда ей не было еще тридцати. Ей страшно не хотелось умирать. Она хотела остаться здесь. Она любила Винтервуд. Из нее вышла бы прекрасная хозяйка. Дому нужна хорошая хозяйка. Любовное отношение находит в нем благодарный отклик. Вы когда-нибудь замечали это?

— Да, замечала. Моя мать любила... тот дом, где мы жили.

Даже это скромное заявление выдало слишком многое, так как сэр Тимоти внимательно поглядел на нее своими подслеповатыми глазами. Однако он тут же безнадежно покачал головой:

— Бессмысленно. Без очков все лица кажутся мне одинаковыми. Буду лишь надеяться, мисс Херст, что внешность у вас привлекательная. Я люблю, когда вокруг меня привлекательные женщины.

— Дядя Тимоти! — одернула его Флора. — Вы знаете, что мама не любит, когда вы флиртуете.

Старик зашаркал дальше, сокрушенно цокая языком. Лавиния услышала, как он пробормотал:

— Единственное развлечение, оставшееся у человека. У Шарлотты нет чувства юмора. Это и есть длинная галерея, мисс Херст. Она тянется вдоль всего дома. Как вы можете убедиться, из окон открывается прекрасный вид на парк. Я-то ничего не могу увидеть без очков. Но вид из окон, несомненно, впечатляет. А теперь пойдемте посмотрим гостиную Адама.

Гостиную украшали два изящных камина, облицованных белым мрамором с тоненькими завитушками, покрытый резьбой потолок, стены, обитые рубиновым Дамаском, обюсонский ковер, французские зеркала и сверкающая люстра. Столовая тоже выходила окнами на парк с его изогнутыми деревьями и длинными склонами, теряющимися в голубой дымке. Далее следовала утренняя гостиная, красивая уютная комната с обиты, ми желтым шелком стенами и рядами миниатюр над каменной полкой; библиотека, уставленная с пола до потолка книгами; там стояли кожаные кресла с вдавленными сиденьями, вокруг были разбросаны газеты, из чего следовало, что хозяин дома проводит здесь массу времени; курительная комната — любимое место пребывания сэра Тимоти; оружейная комната; еще одна гостиная, выходившая на террасу и сад с его цветочными клумбами, и, наконец, бальный зал с колоннами и потолком, расписанным фресками.

Дэниел не преувеличивал. Винтервуд и в самом деле был красив. Он мог превратиться в хобби, в наваждение или просто в предмет всепоглощающей любви. Чтобы быть счастливой с Дэниелом, надо было разделить эту его любовь. Разделяла ли ее Шарлотта?

— Вам нравится дом, мисс Херст? Хотели бы вы быть его хозяйкой?

У Флоры был особый дар задавать ставящие в тупик вопросы. К облегчению Лавинии, за нее ответил сэр Тимоти:

— Надлежащего типа женщина выглядела бы в этом доме как драгоценный камень в перстне. А не подходящая... Ага, Дэниел, я чувствую запах вашей сигары.

Дэниел прохаживающейся походкой вошел с террасы, расположенной как раз против двери в бальный зал. Интересно, сколько времени он там находился? Слышал ли он, о чем они говорят?

Он потрепал Флору по волосам и сказал:

— Доброе утро, мисс Херст. Ну так как же, собираетесь вы ответить на вопрос Флоры?

— Если мы не намерены играть в прятки, — сказала она, — конечно же, я хотела бы быть хозяйкой такого дома, как этот. Да и какая женщина не захотела бы? — И тут сдержанность изменила ей. Всплеснув руками, она взволнованно произнесла: — По-моему, это самый красивый дом, какой я когда-либо видела.

Он был доволен.

— А что вам понравилось больше всего?

— Даже не знаю. Пожалуй, маленькая желтая гостиная.

— Это просто прекрасно. Я как раз собирался предложить, чтобы вы с Флорой проводили утренние часы там, вместо того чтобы ей совершать утомительный подъем наверх, в классную комнату. Вам будет удобно пройти оттуда в сад, если захочется прогуляться.

Она поняла, эта идея пришла ему в голову только после того, как она сказала, что ей понравилась желтая гостиная.

Флора ликующе воскликнула:

— О папа, какая замечательная идея! Но маме это не понравится.

— У мамы есть наверху собственная гостиная. Она почти никогда этой комнатой не пользуется. Такой порядок устроит всех.

— А Эдварда туда впускать не будут?

— Завтра приезжает учитель Эдварда, так что он будет очень занят. Саймон тоже возвращается домой. Мисс Херст должна познакомиться с моим старшим сыном.

— Отлично, — сказал сэр Тимоти. — Мы сможем продолжать с ним сражаться в шахматы. Когда Саймон в школе, у меня нет настоящего противника. Юный Эдвард не способен сосредоточиться. В его возрасте Саймон, случалось, обыгрывал меня. Когда мне будет позволено увидеть Тэймсон Пит, Дэниел?

— Контессу?

— Да пропади он пропадом, этот иностранный титул! Мне он не внушает почтения. Единственные титулы, которые я уважаю, — это те, что подобны моему и присваиваются за заслуги перед родиной. Для меня Тэймсон всегда была просто женой Вилли Пита... Но сначала мне надо отыскать мои очки. Вы знаете, по-моему, слуги их нарочно прячут. У них имеется этакий небольшой заговор. Их забавляет, как я шарю вокруг, словно слепой морж. Я не могу даже разглядеть эту молодую особу, которую заимела Флора. Как она выглядит, Дэниел? Похожа она на прежних?

— Ничуть, дядя Тимоти. А для вас это важно?

Старик ухмыльнулся:

— Разумеется. Я ведь еще не впал в старческое слабоумие, знаете ли. Надеюсь, вы проследите за тем, чтобы Флора хорошо с ней обращалась. Чтобы никаких твоих штучек, Флора. Всегда умей ценить хорошенькую Женщину. Правильно я говорю, Дэниел?

Хотя сэр Тимоти в конце концов разыскал свои очки и водрузил их на нос, отправляясь наверх повидаться с леди Тэймсон, по возвращении от нее, он заявил, что она ничуть не напоминает хорошенькую рыженькую молодую женщину, которую он помнит.

— Но ведь она с тех пор сильно состарилась, — заметила Шарлотта. — Как вы можете ожидать, чтобы волосы ее оставались рыжими?

— Она стала вульгарной, — с явным неодобрением сказал старик. — Выставляет напоказ свой титул, словно это флаг. Я вовсе не считаю, что какой-то там граф имеет преимущество перед баронетом, между тем она вела себя так, словно я просто один из главных старых слуг. Итальянское солнце или что там еще, не знаю, явно ударило ей в голову. А это заявление, что Винтервуд-де ничто в сравнении с ее сырым обваливающимся палаццо! Я уж не говорю о том, что она лежит в постели, не сняв с себя драгоценности. Право же, никогда не думал, что симпатичная простая девушка, Тэймсон Пит, способна на такое.

— Вряд ли вы вообще ее помните, дядя Тимоти, — сказала Шарлотта.

— Она очень сильно изменилась, — стоял на своем сэр Тимоти. — Она и на англичанку-то не похожа.

По-видимому, с точки зрения сэра Тимоти, это был самый большой недостаток тетушки Тэймсон. Она стала изменщицей. Он заявил, что, конечно, мол, коль скоро она тетка Шарлотты, честь ей и место в Винтервуде, но при этом выразил желание, чтобы его не принуждали находиться в ее обществе.

— Никто не собирается вас принуждать, — сказала Шарлотта, но таким тоном, как если бы она надеялась, что находиться в обществе тетки старику не придется. — Я думаю, она будет в основном пребывать у себя в комнате. Итальянский врач предостерег ее от всякого перенапряжения.

— Откровенно говоря, я бы никогда не стал слушать иностранного врача, — заявил сэр Тимоти. — Вам, возможно, долго придется иметь с ней дело, Шарлотта. Если я правильно высчитал, то я на год ее старше, но я рассчитываю пробыть на этом свете еще лет десять. Дайте старой Тэймсон новое сердце, а мне — новую пару глаз, и мы вам, молодежи, еще такое покажем. — Ухмыляясь и шаря в поисках своих очков, которые он сдвинул высоко на лоб, сэр Тимоти проследовал в курительную комнату. Он плотно захлопнул за собой дверь, как если бы опасался, что тетя Тэймсон тут же попробует покуситься на его уединение.

Следующим посетителем тетушки Тэймсон был доктор Манроу, престарелый мужчина со свисавшими вниз седыми усами и синими глазами, поблескивавшими из-под седоватых бровей. В отличие от сэра Тимоти, он не знал тетушку Тэймсон, когда та жила в Крофтхаузе как ничем не примечательная миссис Вилли Пит. Ему не с чем было сравнивать, и вообще его интересовало ее здоровье, а не то, была ли приколота к ее ночной рубахе бриллиантовая брошь.

К несчастью, случилось так, что Лавиния везла Флору в желтую гостиную в тот самый момент, когда доктор спускался по лестнице, разговаривая очень громким голосом:

— Старайтесь, чтобы она была всем довольна, миссис Мерион. Это лучший совет, какой я могу вам дать.

— Долго ли продлится болезнь, доктор?

— В подобном случае никто ничего сказать не может. Это может случиться сегодня, а может, и через полгода. Если соблюдать предельную осторожность, возможно, она и год протянет. Сердце у нее до крайности изношено. В этом все дело.

Голоса замерли, и Флора напряженным голосом произнесла:

— Она умрет, да?

— Но ты же это знала, детка. Ты сама видела на пароходе.

— Лекарство до сих пор поддерживало ее жизнь. Почему же оно не может помогать ей постоянно.

— Она уже старая. Люди изнашиваются, теряют силы.

— Ну что ж, я просто хотела сказать, что не люблю, чтобы вокруг меня умирали люди. Почему она не Может уехать обратно в Венецию? Зачем нам трупы?

— Флора! Я думала, ты ненавидишь тетю Тэймсон.

— Да, ненавижу, ненавижу!

Флора начала стучать кулаками по подлокотникам своего кресла. Она была явно на грани истерики. Лавиния встала.

— Мы сегодня утром слишком много потрудились Ты устала. Я позвоню, пусть Джозеф отнесет тебя наверх.

— Я не хочу наверх. Я хочу показать вам мой синий сад.

— Сегодня, но чуть позже, детка.

— Нет, тогда, может, дождь пойдет. Все цветы завянут и будут испорчены. Я хочу показать вам головку ребенка.

Речи Флоры иной раз становились до такой степени болезненно-причудливыми, что Лавиния внимательно посмотрела на нее:

— Головку ребенка?

Флора лукаво улыбнулась, решив, что ей удалось добиться своего:

— Да. Она вам понравится. Она улыбается, хотя и сломана.

Видимо, от Лавинии ожидалось, что она усмотрит и в этом ребенке с его сломанным телом такое же благородное мужество. Но она отказалась попасться на эту удочку, и решительно дернула веревку звонка.

— Я сказала: сегодня, но попозже. Я пойду с тобой наверх, чтобы помассировать твои ноги. Мы будем этим заниматься по полчаса ежедневно. После этого подадут завтрак, у тебя в комнате, а затем ты должна отдохнуть.

Флора бросила на нее яростный взгляд:

— Мисс Херст, вы должны делать то, что велю я! Я именно для этого и заставила папу вас нанять. Вы должны...

— Разве я кажусь тебе такой слабой? Пошли-ка. Джозеф пришел. — Лавиния повернулась к молодому высокому лакею. — Джозеф, доставьте мисс Флору в ее комнату. Она будет отдыхать. Если она станет сопротивляться, не обращайте внимания. Просто она слишком устала.

Джозеф широко улыбнулся. Его молодые блестящие глаза с восхищением смотрели на Лавинию.

— Я справлюсь, мисс.

Сначала у Флоры был такой вид, словно она сейчас закричит, но потом она передумала и как-то вся обмякла. Она оставалась такой и когда Джозеф, уложив ее на кровать, ушел. Лавиния сняла с нее башмаки и чулки и начала растирать ее жалкие тонкие ноги, Флора процедила сквозь зубы:

— Я в вас ошиблась, мисс Херст. Вы хуже мисс Браун. Я скажу папе, чтобы он вас уволил.

— Когда я так делаю, больно? — с чисто медицинам интересом осведомилась Лавиния, занятая своим делом.

— Да, больно.

— Ты можешь шевелить пальцами ног?

— Вы знаете, что нет. Я уже тысяче докторов говорила, что не могу.

— И все-таки попытайся.

Худое тельце Флоры напряглось. Подол клетчатого платья взлетел вверх, прикрыв лицо. Ее ступни, ступни ребенка, такие маленькие и узкие, оставались безжизненными. Будут ли они когда-нибудь в состоянии снова носить это хрупкое тело?

— Ты будешь ежедневно пытаться это сделать, — спокойно произнесла Лавиния. — И в один прекрасный день все получится. У тебя есть розовое платье?

Неожиданность вопроса заставила Флору ответить вежливо:

— Нет. Мама говорит, что мне нельзя носить розовое. Я слишком бледная.

— Я думаю, тебе бы пошло. Ну, скажем, белый муслин, а на этом фоне — светло-красные розы и розовый шарф. Я поговорю с твоей матерью.

— Она не обратит никакого внимания. Она меня ненавидит. Она считает, что я никогда не выйду замуж и буду вечно висеть у нее на шее.

— Конечно, ты не найдешь себе мужа, если всякий раз, когда я захочу укрепить твои ноги, ты станешь поднимать такой шум.

Наступило продолжительное молчание. Наконец Флора едва слышно пробормотала:

— А будет ли какая-нибудь польза, если я стану за нее молиться?

— За леди Тэймсон? Конечно, будет. Ты можешь молиться о том, чтобы Бог ниспослал ей мужество, да и тебе тоже.

— Вы тоже просите Бога об этом?

— Да.

— Потому что у вас нет мужа?

— По многим причинам.

— Вы всерьез говорили про розовое платье?

— Конечно.

— Но розовое платье не помешает людям вокруг меня умирать. Не так ли?

Лавиния увидела устремленный на нее несчастный, ожесточенный взгляд. Ею овладело странное чувство. Ей захотелось обнять хрупкое маленькое тельце, прижать его к груди, защитить его. Она это сделала, защищая того несчастного маленького трубочиста, умиравшего в тюрьме, ребенка не старше восьми лет от роду, который посмел стащить яблоко с тарелки в какой-то роскошной гостиной. Она рыдала над ним. Она не должна себе позволить рыдать над Флорой, иначе от нее не будет никакого толку.

— Нет, родная моя, розовое платье, конечно, не может этому помешать. Но леди Тэймсон может получить удовольствие, увидев тебя в нем.

— Нет, не получит. Она сказала, что я не ребенок, а сущее наказание.

— Что было в тот момент справедливо. А сейчас я позвоню, чтобы Мэри принесла сюда поднос, и после того как ты поешь, тебе надо поспать.

— За мной ухаживает не Мэри, а Фиби.

— Я подумала, что Мэри, возможно, больше тебе нравится. Она не намного старше тебя, и она хорошенькая.

— Мама будет в бешенстве, если вы начнете распоряжаться слугами. Этого она со стороны гувернантки не потерпит.

— Я не гувернантка, — спокойно сказала Лавиния. — Мне поручено заботиться о твоем здоровье, которое в данный момент важнее твоего образования. Боюсь, что моим распоряжениям придется подчиняться. Это и к тебе относится. Понимаешь?

— Я буду подчиняться только тем приказам, каким захочу, — насупившись, возразила Флора. — Мне надо во всем потакать. Так сказал врач.

— А я не желаю больше выслушивать одно и тоже. Я велю Мэри задернуть шторы, после завтрака ты будешь спать. И чтобы до четырех часов я от тебя ни словечка больше не слышала.

Перед тем как самой спуститься к завтраку, Лавиния услышала голос Флоры, заявившей Мэри, что она очень неуклюжая, неловкая и слишком маленькая.

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать, мисс.

— Мне всего одиннадцать, но я уверена, что выше тебя ростом. Если бы я могла встать, я могла бы это доказать. Мисс Херст собирается укрепить мои ноги настолько, чтобы я смогла стоять.

— Это будет замечательно, мисс, — раздался веселый голос Мэри.

— Почему тебе приходится работать, хотя ты не старше Эдварда?

— Потому что мой папа любит выпить, а у мамы дома шестеро ребятишек меньше меня. А аппетит у них ужас какой!

— Им что — не хватает еды? — спросила явно шокированная Флора.

— Да нет, у нас, конечно, сколько угодно хлеба и жира. Но со временем я хочу стать экономкой, и тогда я смогу больше помогать своей маме, братьям и сестрам, понимаете?

— А разве ты не хочешь выйти замуж?

— Нет уж, лучше живой лечь в могилу.

Это жуткое заявление вызвало у Флоры восхищенное хихиканье.

— Вот это да! Ну и ненавидишь же ты мужчин. Если я тоже не выйду замуж, а я не думаю, что выйду, ты сможешь стать моей экономкой. Папа купит мне дом.

Припоминая этот разговор, Лавиния могла совершенно хладнокровно ожидать встречи с Шарлоттой за завтраком.

— Я решила, что произвести эту перемену — хорошая идея, миссис Мерион. Мэри такое веселое маленькое существо. Флоре приятно будет видеть ее около себя.

Сначала она не заметила гнева Шарлотты, Лавиния уже знала, что можно ждать надутой мины, повелительной интонации, этой вечной умирающей позы, появлявшейся, когда Шарлотту оставляли силы или у нее начиналась головная боль, но такого лихорадочного безрассудного бешенства она еще не наблюдала. В один миг характерная для нее томная красота камелии ус, тупила место какому-то безумию.

— Право же, мисс Херст, вы слишком много на себя берете! Вы что — предлагаете, чтобы моя дочь взяла себе в подруги прислугу?

— Шарлотта, родная моя! — быстро и примиритель, но начал Дэниел. — Мисс Херст только старается сделать все, что может...

— Ну конечно, ты обязательно станешь на ее сторону. Я это наблюдаю с тех самых пор, как мы покинули Венецию, Мисс Херст — просто само совершенство, образец.

— Мисс Херст — единственный человек, который пришелся по душе Флоре со времени ее болезни. — Дэниел все еще говорил терпеливо. — Уже по одной этой причине она действительно образец. Я с тобой согласен.

— Да! — Шарлотта отодвинула свой стул и встала. Роза, приколотая к ее корсажу между кружевными рюшами, отчаянно колыхалась. — Она уже позаботилась о том, чтобы занять самую лучшую спальню. Ты передал в ее распоряжение мою любимую желтую гостиную. А теперь она позволяет себе распоряжаться моими слугами.

— Миссис Мерион! — сердце у Лавинии колотилось почти с такой же силой, как у Шарлотты. — Я приехала сюда только на одном условии — что я буду отвечать за здоровье Флоры.

— Да, но я тоже выдвинула условие, а именно: вас нанимают с испытательным сроком.

Лавиния поднялась из-за стола:

— Если вы желаете расторгнуть наши отношения, миссис Мерион, я буду только рада тому...

Дэниел не дал ей договорить:

— Не говорите глупости, мисс Херст. — Он подошел к жене и обнял ее. — Шарлотта, позволь отвести тебя наверх. Я думаю, тебе следует отдохнуть.

Сначала она резко оттолкнула его руку, но потом устало прислонилась к нему. Лихорадочный румянец сошел со щек, и лицо ее очень побледнело.

— Да, мне необходимо отдохнуть. Я так устала. Путешествие, умирающая женщина в доме — ты предупреждал меня, что я могу всего этого не выдержать.

Дэниел увел ее. Сэр Тимоти, не произнесший ни слова во время неприятной сцены, указал Лавинии жестом, чтобы она села на свое место.

— Ваш суп стынет, моя дорогая. Совершенно не из-за чего голодать, Дэниел умеет с ней справляться.

Лавиния все еще не могла унять дрожь.

— Это из-за меня произошло, сэр Тимоти.

— Выбросьте это из головы, моя дорогая. Шарлотта обожает закатывать сцены.

— А это была всего лишь обычная сцена?

Старик кивнул:

— И вам еще доведется увидеть не одну. Она очень нервное существо. То одно, то другое выводит ее из равновесия, и тогда вам выдают настоящий фейерверк!

Однако Дэниел, как видно, отнесся к происшедшему серьезнее. Когда он вернулся в столовую, лицо у него было мрачное и отрешенное, Тем не менее он заметил Смятение Лавинии и сказал:

— Не беспокойтесь, мисс Херст. Вы ничего дурного не сделали. Заменить Фиби этой девчушкой, Мэри, — отличная идея. Моя жена на это согласна.

— Согласна! Но...

— У нее болит голова. Из-за этого она становится немножко неразумной. Она хочет, чтобы вы после завтрака поднялись наверх и повидались с ней.

Шарлотта лежала в затемненной комнате на кушетке. Вначале Лавиния различала лишь бледный овал ее лица. Но потом глаза ее привыкли к мраку, и она разглядела кровать с богато украшенным изголовьем и роскошным атласным покрывалом, множество флакончиков на тумбочке у постели и вазу с розами, ароматом которых был напоен воздух.

— Вы хотели меня видеть, мисс Херст. — В голосе Шарлотты появилась знакомая томность. — Я совершенно не в силах подняться. Мне не следовало спускаться к завтраку.

— Не нужно ли вам чего-нибудь?

— Передайте только мне, пожалуйста, мои нюхательные соли. Вон та бутылочка с хрустальной пробкой. У вас бывает такое чувство, мисс Херст, что просто жить не хочется?

— Иногда. Но я... но вы...

— Я знаю, что вы хотите сказать. Что у меня красивый дом, муж, дети. Все это так, но все равно от всевозможных проблем никуда не деться. У меня очень плохо со здоровьем. Да еще Флора. Что бы вы делали, если бы при вас всю жизнь находилась дочь-калека мисс Херст? А к этому еще добавилась моя бедная тетушка. Начинаешь бояться... — голос ее замер.

— Бояться чего, миссис Мерион?

Но мысль Шарлотты следовала своим прихотливым путем:

— Когда я приехала в Винтервуд в качестве молодой жены, я привезла с собой шестнадцать сундуков. И кроме того, еще свое приданое. О, я не принадлежу к старинной или знатной семье. Но мой муж не считал это важным. Он говорил, что я так красива, что он не может на меня насмотреться. И я действительно была красива, да и сейчас еще красива, хотя все деньги ушли, ведь Винтервуд — такое ненасытное чудовище.

Ее веки, затрепетав, закрылись, но потом она снова подняла их — в глазах еще таился след безумия, проступившего во время недавней истерической сцены.

Выждав немного, Лавиния спросила:

— Для чего вы хотели меня видеть, миссис Мерион?

— О, да просто, чтобы сказать вам, что ваши обязанности связаны исключительно с Флорой. Ни о чем другом не заботьтесь.

— Но вопрос о Мэри связан с Флорой, миссис Мерион.

— Да, да. Я это понимаю. Я сообщу миссис О'Шонесси о новом порядке. Если Флора будет от этого счастлива, я тоже счастлива.

Но она явно не была счастлива. Она продолжала пристально смотреть на Лавинию, пока та не вынуждена была спросить:

— Это все, миссис Мерион?

— Да, это все. Помните только, что ваши обязанности касаются Флоры.

— Но разве я превысила...

Шарлотта возбужденно взмахнула рукой:

— Ради Бога, мисс Херст, я не желаю больше обсуждать этот вопрос. Мисс Браун и остальные были скромными. Они держали глаза потупленными.

— Может, поэтому они и не в состоянии были справиться с Флорой, миссис Мерион?

— Возможно. Но я не желаю, чтобы вы шныряли глазами по всему дому. Сосредоточьте их на вашей подопечной.

Лавиния вернулась к себе в комнату. На столе лежало уже начатое письмо к Робину. Она перечитала последнюю фразу: «Если бы ты только мог увидеть комнату, в которой я живу, ты бы порадовался за меня». — Она заставила себя продолжать, находя в словах, обращенных к брату, облегчение. — «Однако меня огорчает поведение миссис Мерион. Она очень нервная и склонна к истерии. Вот и сегодня за завтраком устроила совершенно беспричинную сцену. Мне кажется, что ее гложет какая-то тайная мысль. Похоже, она относится ко мне с подозрением, словно опасается, как бы я не увидела слишком многое. Кажется, она чего-то боится, хотя чего именно — кроме неизбежной в скором времени смерти своей тетки: я не понимаю. Возможно ли, что она ревнует ко мне: если сама так красива? Или же дело в том, что иной раз впадает в такое состояние, когда кажется, что она не совсем в своем уме? Сегодня был момент, когда мне показалось, что это действительно так. Мистер Мерион с ней нежен. Но я чувствую, над этим домом словно бы что-то нависло...»

На этом месте Лавиния выронила перо из рук и устремила взор в пространство. Не одна Шарлотта испытывала страх. Лавиния знала, что в Винтервуд явится Джонатан Пит. Хотя она старалась не думать о его угрозе, где-то в глубине сознания оставалась тревога. Она не знала, в чем заключается его цель, но не сомневалась, что ничего хорошего в ней не было. С каждым днем Лавиния все больше тревожилась о том, как бы кто-нибудь не узнал ее тайну. Сцена с Шарлоттой почему-то еще больше усилила тревогу. Страх заразителен.

Но, может, она, как и Шарлотта, страдает лишь от переутомления и напряжения, связанных с длинным путешествием?

Она прилегла на кушетку, стоявшую возле кровати, и очень быстро заснула. Ее разбудил шум спорящих голосов.

Она вскочила, открыла дверь и увидела Элизу, которая была произведена в постоянные сиделки при старой Даме, потому что та прониклась к ней расположением.

Служанка торопливо направилась по коридору к леди Тэймсон:

— Мисс Херст, вы разрешили мисс Флоре войти в комнату миледи? Я ее оставила крепко спящей, а сейчас застала за игрой в карты. Видели вы что-нибудь подобное? Вы только послушайте!

Громче всех был слышен голос Флоры, высокий и пронзительный, но и голос леди Тэймсон был далеко не слабым.

— Вы сжульничали, бабушка Тэймсон! Я видела! Как вам не стыдно?!

— Ничего я не жульничала, противная ты девчонка. Мой король побил твою даму.

— Но вы его вытянули из другой колоды. Я видела, как вы сжульничали. Я отказываюсь с вами играть.

— Ну и скатертью дорога. Я буду только рада, если ты оставишь меня в покое.

Лавиния торопливо вошла в спальню и увидела, что кресло Флоры вплотную придвинуто к постели, леди Тэймсон сидит прямо, словно аршин проглотила, а по всему одеялу рассыпаны карты.

— Флора, это что такое? Ты должна была отдыхать.

К ней повернулись две пары виноватых глаз. Флора захихикала, а леди Тэймсон поджала губы, хотя рука ее потянулась по одеялу к руке Флоры.

— Не надо ее бранить, мисс Херст. Это я ее пригласила. Правда, теперь я об этом жалею. Она была груба и вела себя дурно.

— Мисс Херст, бабушка Тэймсон сжульничала. Я видела это совершенно ясно. Она достаточно стара, чтобы не совершать подобных проступков.

Губы леди Тэймсон вытянулись, как щипчики для раскалывания орехов. Ее черные глаза сверкали.

— Я выиграла. Мой король побил твою даму. Если ты будешь еще со мной играть, ты убедишься, что я обычно выигрываю.

— Я бы предпочла проиграть, чем сжульничать, — выкрикнула Флора. Лицо у нее было пунцовое. — Я поражаюсь, как вы решаетесь на это — ведь вы так скоро умрете. Что вы скажете Богу?

К сожалению, Шарлотта, которой после отдыха стало лучше, именно в этот момент спускалась с Эдвардом по лестнице. Эдвард кинулся вперед. Лицо его так и сияло в предвкушении какой-нибудь неприятности.

— Флора, что случилось? Ты нагрубила бабушке Тэмсон?

— Нет. Говорить правду — не значит грубить.

— Флора! — голос Шарлотты напрягся от гнева. — Отправляйся в свою комнату. Мисс Херст, это именно то, о чем я вас предупреждала. Если вы не способны держать Флору в узде, вы ничем не лучше остальных. Я не могу допустить, чтобы мою тетю расстраивали всем этим шумом.

Леди Тэймсон выпрямилась еще больше:

— Я вовсе не расстроена, Шарлотта. Я всего лишь объясняла своей внучке, что, когда я играю в какие-нибудь игры, я обычно выигрываю.

Глаза ее как-то странно блеснули. Шарлотта это заметила, но прежде чем она успела что-либо сказать, флора упрямым тоном вставила:

— Мама, она сама захотела играть. Доктор сказал, что надо сделать все, чтобы она чувствовала себя довольной.

— Флора, будь так любезна, помолчи. Немедленно отправляйся в свою комнату. И хотя вы утверждаете, что вы не расстроены, тетя Тэймсон, вид у вас очень разгоряченный. Я считаю, вам надо отдохнуть в тишине. Если вам скучно, Эдвард может вам показать, как хорошо он умеет читать и писать. Тедди, деточка, я хочу, чтобы ты принес сюда свои новые учебники, тетради и карандаши.

Эдвард надулся, но, взглянув на мать, еле слышно пробормотал:

— Хорошо, мама.

Когда он вслед за Флорой покинул комнату, та с презрением обернулась к нему:

— Собираешься подлизываться? Я думала, ты ее ненавидишь.

— Мама говорит, я должен.

— Почему на тебе твой бархатный костюм? Он делает тебя похожим на маленького ангелочка. — Голос Флоры был исполнен сарказма. — Может, ты должен внушить бабушке Тэймсон мысль, что ты не кто иной, как ее маленький Том?

В эту минуту тревога, охватившая Эдварда, оказалась сильнее чувства обиды.

— Я не хочу ей читать. Она слишком старая. Я не люблю старух.

Флора была беспощадна:

— Ты что — боишься, что она умрет у тебя на глазах? Кстати, это вполне возможно. Я уверена, что ты не сумеешь достать ей ее лекарство. Ты наверняка начнешь кричать и звать маму.

Шарлотта вышла из комнаты леди Тэймсон.

— Дети! Немедленно делайте то, что вам велено. — Она рассердилась, кажется, даже на своего драгоценного Эдварда. — Мисс Херст, я не могу допустить, чтобы дети постоянно ссорились. До приезда учителя Эдварда их нужно держать врозь. Я считаю, что вам следует вывезти Флору в сад, пока солнце еще не село. Тедди, я велела тебе принести твои книжки. — Голос ее смягчился. — Не бойся, деточка. Мама будет с тобой.

Солнце уже почти зашло. Оно висело алым шаром где-то за лесом, к вечеру сгустился туман. Джозефу пришлось помочь Лавинии спустить коляску со ступеней террасы, где два сфинкса, привыкшие к просторам пустыни, смотрели круглыми удивленными глазами на английские лужайки и фонтаны. Флора не собиралась тратить время на скучные поляны и посыпанные гравием дорожки. Она приказала Лавинии провезти ее через отверстие в изгороди, сплетенной из веток кустарника, далее через лужайку, отведенную для стрельбы из лука, мимо склона, ведущего к зарослям мелких кустиков и к декоративному озеру, затем через обнесенный стеной огород с его зеленью и грядками клубники, кустами малины и персиковыми и абрикосовыми деревьями и, наконец, сквозь дверь в кирпичной стене — в маленький синий сад.

Место было совершенно очаровательное. Над синими и лиловыми осенними маргаритками порхали бабочки, здесь росли поздний душистый горошек, гелиотроп и синие флоксы. Флора сказала, что в летние месяцы здесь растут лобелия, трава горчанка и вьюнок. Она энергично направила свое кресло по неровным плитам к тому месту, где ветви вьюнка оплели каменную головку младенца, установленную на изящном пьедестале. На закругленном лобике и сломанном носу лежали листья.

Глаза заросли мхом. В камне была трещина, кривившая улыбающийся рот.

Лавиния отвела в сторону ветви растения и начала удалять мох из глазниц. Флора молча наблюдала за ней. Когда она закончила свою работу и круглощекое личико стало чистым и каким-то странно обнаженным, Флора вздохнула:

— Я всегда это делала, а теперь не могу, но никому другому я бы не позволила. Это мой ребенок.

— Сад просто восхитительный, — сказала Лавиния.

— Его посадила моя бабушка. И она же установила здесь эту головку. Это было до того, как родился папа, она тогда очень много размышляла о младенцах. Она имела обыкновение сидеть здесь и мечтать, что у нее появится собственный младенец. А потом, когда родился папа, она умерла.

— Как здесь грустно.

— В этом саду вовсе не грустно, — энергично запротестовала Флора. — Сюда никто не смеет входить без моего разрешения. Если вы сядете вон под тем фиговым деревом, никто со стороны дома вас не увидит. Во всем поместье нет лучшего места, если хочешь спрятаться. — Неожиданно она добавила: — Если вам захочется побыть одной, мисс Херст, вы можете приходить сюда. Только не забывайте закрывать дверь в стене, чтобы Эдвард не мог войти.

— Бедный Эдвард.

— Никакой он не бедный. Он подлизывается к бабушке Тэймсон. Я думаю, он хочет получить одну из бриллиантовых брошей, чтобы подарить ее потом своей будущей жене. Хотя даже представить себе не могу, кто согласится пойти за него замуж. Вы станете сидеть под фиговым деревом и мечтать о младенце, мисс Херст?

Эта быстрая смена темы разговора застала Лавинию врасплох. На этот раз ей не удалось быстро придать своему лицу сдержанное выражение. Она думала о матери Дэниела, праздно сидевшей на солнце с умиротворенным и довольным видом и мечтавшей о рождении своего ребенка. Она не хотела довольствоваться каменным младенцем, пусть и очаровательным.

Неправда, что в саду не было грустно. Здесь было невыносимо грустно.

— Ты еще слишком молода, чтобы рассуждать о таких вещах, Флора. Пошли в дом. Становится прохладно.

Флора без каких-либо протестов позволила себя увезти. Но надеяться, что она отказалась от интересующей ее темы, не приходилось.

Наверху она спросила:

— Что вы наденете сегодня вечером к обеду, мисс Херст?

— Я думаю, мое синее шелковое платье.

— У вас это единственное хорошее платье?

— Если не считать того коричневого, что сейчас на мне.

— А вам бы хотелось иметь розовое платье, вроде того, которое, по вашим словам, могла бы иметь я?

— Конечно, но вряд ли я могу попросить твою маму, чтобы она приобрела такое платье не только для тебя, но и для меня.

— В опере вы были очень красивой. Папа так и сказал. — Флора задумалась. Вдруг она сказала: — Не грустите, мисс Херст!

— Не грустить?

— Ну, о том, что у вас не будет ребенка. У вас в тот момент лицо было грустное.

— Ты вечно что-нибудь вообразишь, — резко сказала Лавиния. — И не презирай так мое синее шелковое платье. Оно вполне уместно в моем положении.

Перемена, происшедшая в Шарлотте к обеду, была просто поразительной. Объяснялась она тем, что Дэниел преподнес ей подарок — маленькую итальянскую борзую в красном кожаном ошейнике. Он побывал у новых обитателей Крофтхауза. Оказалось, что они разводят собак этой причудливой породы.

Шарлотта была ею совершенно очарована. Она взяла маленькое дрожащее создание на руки и заявила, что назовет ее Сильвией.

— Спасибо тебе, дорогой, — прошептала она. На ней было красное платье, и теперь, когда радость вызвала слабый румянец на ее лице, она выглядела удивительно привлекательной.

Лавиния, ставшая свидетельницей нежной сцены в гостиной, — звонок к обеду прозвучал несколькими минутами раньше обычного — подумала: он ее любит.

Борзая оказалась чудесной игрушкой, и Шарлотта настояла на том, чтобы во время обеда она все время находилась у ее ног. Она заявила, что головная боль у нее совершенно прошла, и очень повеселела.

— Дэниел, давай устроим какие-нибудь развлечения. Нельзя, чтобы из-за тети Тэймсон во всем доме воцарился мрак. Он уже и на детях сказывается. Не правда ли, мисс Херст? С Флорой стало особенно трудно справляться. Но я должна сказать, что мой милый Тедди, когда мне удалось в конце концов его уговорить, принес тете Тэймсон свою тетрадку и показал, как хорошо он умеет писать. Он был необычайно мил с ней, и его очень рассмешило, когда он узнал, что у нее плохой и неровный почерк, намного хуже, чем у него. Я надеюсь, когда придет мистер Маллинсон, ее подпись не окажется до такой степени неразборчивой.

— На этот случай существуют свидетели, — сказал Дэниел. — Я бы предложил назначить свидетелями ответственных лиц, таких как миссис О'Шонесси и мисс Херст. Если впоследствии понадобятся письменные показания под присягой, они могли бы их дать.

— Конечно, — с облегчением произнесла Шарлотта. — Ты так хорошо все понимаешь.

— Ты совершенно убеждена, что желание твоей тетушки именно таково?

— Ну разумеется! Она только об этом и думает. Она не успокоится, пока это не будет сделано. Это она заявила еще в Венеции, милый.

Дэниел почувствовал, что в голосе жены снова появилась нервная нотка, и быстро сказал:

— В таком случае чем скорее, тем лучше.

Шарлотта слегка вздохнула:

— Да, я написала мистеру Маллинсону и предложила ему прибыть в субботу. Возможно, он пожелает переночевать у нас. Тетя настаивает, что завтра, если она будет достаточно хорошо себя чувствовать, она отправится навестить могилу маленького Тома. Доктор говорил, что ей следует выходить на воздух, надеюсь только, что она не всегда будет избирать для прогулок кладбище. Давайте поговорим о чем-нибудь более веселом.

— У меня как раз есть такая тема, — сказал Дэниел. — Перед самым обедом прибыла почта. Мы получили приглашение провести уик-энд в конце месяца в Виндзорском замке, присутствовать на балу и на эскотских бегах.

Шарлотта захлопала в ладоши.

— Ох, как это замечательно! — Но вдруг лицо ее помрачнело. — Но вряд ли я могу оставить тетю.

— Глупости! В доме, где полно прислуги!

— Да, но что, если... — она запнулась и закончила фразу словами, которые, как была уверена Лавиния, вовсе не собиралась произносить, — ...что, если она позовет меня?

— Лично я, — сказал старый сэр Тимоти, до тех пор всецело занятый едой, — считаю, что королева — чудовищно скучное создание, не интересующееся ничем, кроме того, что заселять свои детские комнаты, да еще этим своим немецким супругом.

— Тем не менее это приказ, — заявил Дэниел. — Если мы не находимся у смертного одра леди Тэймсон, мы обязаны ехать. Так что проведи необходимые приготовления, дорогая моя.

Шарлотта протянула маленькой собачке под столом лакомый кусочек. Она заявила:

— Мне понадобится новое платье. — Вид у нее был счастливый. Глаза ее, выглядевшие обычно как-то странно затонувшими, сияли. Гарпия, царившая за столом во время завтрака, исчезла, уступив место ребячливому существу. Было ли это настроение подлинным или она разыгрывала очередную роль? Преданная (одному лишь Эдварду) мать, исполненная сознания своего долга племянница, капризная больная, раздираемое от ярости создание с безумными глазами, и вот теперь — жена-ребенок, хотя ей все тридцать, а может, и побольше.

Интересно, какова она в любви? — мысленно спрашивала Лавиния. Как поведет она себя сегодня вечером в спальне, теперь, когда у нее появился новый любимый питомец-собачка, знак любви ее мужа, а в перспективе маячит поездка в Виндзорский замок? Насколько горяча и волнующа ее любовь?

Ей трудно было вытеснить из головы эти причинявшие боль мысли и слушать сэра Тимоти, который снова вернулся к интересной теме насчет леди Тэймсон.

— Должен сказать, Шарлотта, я нашел вашу тетушку необыкновенно бодрой, если учесть, что говорит старик Манроу. Но то, что она потеряла свои рыжие волосы, — большая жалость. Единственное, что мне показалось в ней знакомым, так это ужасные духи «Фиалки», которыми она всегда пользовалась.

— С тех пор как вы видели ее в последний раз, прошло много времени, дядя Тимоти, — сказала Шарлотта. — Да к тому же вы теперь так плохо видите.

— Я это понимаю. Не думайте, что она нашла меня похорошевшим. Я задал ей несколько вопросов о Вилли Пите. Рад сообщить, что она его не забыла, несмотря на этого графа, за которого вышла замуж. Она сказала, что всегда будет вспоминать о нем с нежностью. Он был отцом ее ребенка и, конечно, одним из героев нашей страны. Иной раз спрашиваешь себя, помнит ли кто-нибудь еще героев Ватерлоо, кроме самого герцога, только он ведь всегда был холодным как рыба. Правда, говорят, и у него стояли слезы на глазах, когда он глядел на усеянное мертвыми телами поле. Дэниел, я заложил этот кларет в погреб на следующий год после Ватерлоо. Хорошее получилось винцо, что ты скажешь?

— Отличное, дядя Тимоти. Я только что заказал целую партию с виноградников Шато-Марго.

— Прекрасно. Когда-нибудь Саймон тебя за это поблагодарит. Жаль, что жизнь так коротка. Я бы хотел дождаться, как оно станет тем, что называется выдержанным вином.

— Я думаю, что наш прародитель, посадивший знаменитый ливанский кедр, тоже хотел бы увидеть его достигшим нынешнего роста. Приходится в чем-то полагаться на веру.

— Ну что ж, смерть никогда не перестанет вызывать у меня чувство протеста, — упрямо заявил сэр Тимоти. — Бьюсь об заклад, что та старуха наверху чувствует то же самое.

Глава девятая

На следующий день приехали Саймон, у которого начались каникулы в школе, и учитель Эдварда, нервный молодой человек по фамилии Буш.

Саймон оказался серьезным спокойным мальчиком, так похожим на своего отца, что Лавиния полюбила его с первого взгляда. Флора тоже относилась к нему очень тепло, хотя и делала вид, что все совсем наоборот.

Реакция Эдварда на прибытие этих двоих лиц выразилась в том, что он на целое утро исчез и был приведен домой грязным, насквозь промокшим и отнюдь не расположенным каяться.

Он сразу же кинулся к матери, измарав грязью ее юбки. Но Шарлотта лишь ласково улыбнулась и сказала, что, хотя мистер Буш должен будет обучать его арифметике и грамматике, ему не следует ущемлять веселый нрав ребенка.

— Бедный мистер Буш, — хихикнула Флора. — У него уже сейчас страшно встревоженный вид. Вам нравится его внешность, мисс Херст?

— Да, но, по-моему, он выглядит слишком юным и мягким.

— Боюсь, что так, — вздохнула Флора.

— Почему тебя это огорчает? Ты огорчена за мистера Буша?

— Нет, за вас, мисс Херст. Я думала, он мог бы стать вашим мужем. Мама никогда не говорила, что он так молод и совершенно не годится для этой роли.

— Твоя мама думала не о моем будущем, а о будущем Эдварда.

— Да, но я думала, что, пока Эдвард будет обучаться хорошим манерам, между вами может возникнуть романтическая дружба.

— Флора, ты совершенно неисправима. А теперь давай продолжим урок и не будем больше думать о сватовстве. Бедный мистер Буш.

Мысль о нем заставила их обеих вдруг прыснуть. На стол легла чья-то тень. Это был Дэниел. Он взял в руки книгу, которую они читали.

— Стихи Альфреда Теннисона. Я не знал, что мистер Теннисон был комиком.

— О папа, никакой он не комик, — выпалила Флора. — Мы с мисс Херст шутили.

— А мне нельзя послушать?

Флора не обратила внимания на предостерегающий взгляд Лавинии.

— Я надеялась устроить брак мисс Херст с мистером Бушем. Но боюсь, он для этой цели не подходит. Жалость какая, правда? Папа, ты не находишь, что это смешно?

— Ни капельки, — заявил Дэниел. — Так же как нахожу совершенно для тебя не подходящей роль свахи.

Глаза Флоры сверкнули.

— Ты сердишься, папа?

— Да, на тебя — за то, что ты берешься решать вопросы, до которых еще не доросла, а на мисс Херст — за то, что она тебя в этом поощряет. — Он повернулся на каблуках и вышел из комнаты.

Флора в ужасе уставилась на Лавинию, а потом разразилась отчаянными рыданиями. Лавинии понадобилось немало времени, чтобы ее успокоить. Потом Флора сказала:

— Это потому, что Саймон приехал. Папа любит его больше всех.

— Вздор!

— Тогда почему он так резко со мной разговаривал, только из-за того, что я упомянула о возможности вашего брака с мистером Бушем? И еще он подарил маме Сильвию. Он знает, как страшно мне хочется иметь борзую. И они скоро будут веселиться в Виндзоре, в то время как я прикована к этому чертовому креслу.

Она вызывающе смотрела на Лавинию, ожидая, что та ужаснется столь вульгарному слову. В таком настроении она казалась очень некрасивой. В ней не было решительно ничего от нежной красоты ее матери. Это была пока только бледная маленькая гусеница, которая, быть может, еще превратится в куколку, а затем в бабочку, но в данную минуту она выглядела обречен, ной на некрасивость и постоянные жалкие поиски любви.

Лавиния подавила в себе отвращение и тут же спросила себя: а может, это вовсе не отвращение, а разрывающая душу жалость? Имея дело с Флорой, легко было предаться и чувству жалости к себе. Ей тоже неприятно было думать о веселом королевском приеме в Виндзоре.

— Неужели все должны быть беспомощны и несчастны оттого, что беспомощна и несчастна ты? Во всяком случае, твоя мама позволит тебе играть с Сильвией, пока она будет отсутствовать, а к тому времени, когда они вернутся, ты, возможно, уже снова сможешь ходить.

Пальцы Флоры вонзились в ее ладони.

— Мисс Херст, право же, вы удивительно глупый человек. Вы прекрасно знаете, что я навеки прикована к креслу.

— Только потому, что тебе этого хочется.

Флора была до того поражена, что позабыла даже о своем гневе.

— Я этого хочу? Вы думаете, мне это нравится?

— Во всяком случае, когда я собираюсь массировать твои ноги, ты поднимаешь страшный шум. Ты заявляешь, что не в состоянии делать упражнения. Из этого я могу сделать только один вывод — твое состояние доставляет тебе удовольствие.

Флора закусила губы:

— Вы собираетесь меня оставить?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что вы сказали это таким тоном, как будто вы меня ненавидите.

— По-моему, ты слишком много разглагольствуешь о любви и ненависти. Нет, я не собираюсь тебя бросать, по крайней мере до тех пор, пока ты не начнешь снова ходить.

А это было неосмотрительное заявление, ибо на лице Флоры блеснул первый луч надежды, ничего подобного Лавиния еще на нем не видела. Но вслух Флора сказала лишь:

— — В таком случае я, пожалуй, лучше буду делать эти самые упражнения. Пойдемте, мисс Херст. Доставьте меня, пожалуйста, наверх.

Теперь она окончательно связала себя. И теперь имело значение только одно: Флора должна ходить.

В тот день, после того как Шарлотта и леди Тэймсон уехали, намереваясь посетить ряд мест, побывать у викария, мистера Клейтона, и на могиле маленького Тома, в дом явилась какая-то незнакомая женщина. Эдвард поехал с ними, и Флора, как обычно, ему позавидовала.

— Мама пытается сделать Эдварда любимчикам бабушки Тэймсон.

— Тебе же не хочется ехать на кладбище, — сказала Лавиния.

— Хочется. Мне нравится маленький ангелочек на могиле Тома. Он мне почти так же нравится, как младенец в моем саду.

— Как ты можешь туда отправиться в своей коляске? — начал поддразнивать ее Эдвард. — Ты так и будешь переваливаться через могилы — бум, бум! Я-то уж, во всяком случае, не хочу сидеть в карете рядом с бабушкой Тэймсон. От нее пахнет.

— Это просто духи у нее такие — «Фиалки». Я думаю, она ими душится для того, чтобы маленький Том узнал ее, когда она окажется в раю.

— Хотелось бы мне, чтобы она оказалась там поскорее, — сказал Эдвард. — Мама все время заставляет меня читать и писать при ней. Я пишу свое имя лучше, чем она свое, а она такая древняя старуха!

— Нашел чем хвастаться, — заявила Флора. — Она предпочитает играть в карты со мной, а ведь я ненавижу ее больше, чем ты.

Эдвард, одетый в синий бархатный костюмчик, со своими блестящими черными кудрями, неохотно поехал с ними. А после этого пришла незнакомка.

Когда Лавиния спустила Флору вниз, чтобы отправиться с ней на прогулку, гостья сидела в холле. Джозеф сказал, что она находится здесь уже полчаса — кочет увидеться с леди Тэймсон. Это была очень скромно одетая престарелая женщина с миловидным лицом, обрамленным аккуратным черным капором. По ее словам, она проделала большое путешествие и, пока не увидит леди Тэймсон, не уйдет.

В тот самый момент Лавиния услышала звуки колес подкатившего экипажа и отодвинула в сторону- кресло Флоры, чтобы позволить войти леди Тэймсон, тяжело опиравшейся на руку Шарлотты.

Гостья вскочила и сделала книксен.

— Мэм! — вскричала она. — Простите меня, но я услышала о вашем возвращении и пришла повидаться с вами. После стольких лет!

Леди Тэймсон удивленно уставилась на нее:

— Шарлотта, кто это? Зачем ей понадобилось меня видеть?

— Но разве же вы не помните Бесси Дженкинс, мэм? Я была с вами, когда пришло известие из Брюсселя о бедном хозяине, а потом — когда умер ваш маленький сыночек, спаси и помилуй его, Боже. Не могли же вы забыть, как всю ночь проплакали у меня на груди, мэм?

Леди Тэймсон открыла и тут же закрыла рот, не издав ни звука. Она, по всей видимости, пребывала в смятении.

— Это было так давно. Бесси Дженкинс? Вы, наверное, сильно изменились.

— Простите меня, но и вы тоже, мэм. Ваши прекрасные волосы, которые я, бывало, с таким удовольствием расчесывала...

На этот раз ее перебила Шарлотта. Она говорила высоким напряженным голосом.

— Естественно, за сорок лет люди меняются. Моя тетя очень слаба, миссис Дженкинс. Вы выбрали не самый подходящий момент для визита. Было бы лучше, если бы вы сначала написали, тогда тетя была бы подготовлена к вашему приходу. В данный момент она очень расстроена, так как только что видела могилу своего сына. Я должна отвести ее наверх. — Через плечо она сказала: — Если вы пройдете на кухню, кто-нибудь из прислуги даст вам чашку чаю.

На лице Бесси Дженкинс появилось сначала выражение разочарования, а затем гнева. Она проводила пристальным взглядом две поднимавшиеся по лестнице фигуры и явственно произнесла:

— Никакого чаю я пить не стану — благодарю вас. Я пойду. — Направляясь к двери, она бормотала себе под нос: — Эта мисс Шарлотта всегда задавалась.

Флора, наблюдавшая и слушавшая все с величайшим интересом, вдруг быстро направила свое кресло вслед за рассерженной миссис Дженкинс.

— Вы говорите о моей матери, — высокомерным тоном произнесла она.

— Ага. И я сказала сущую правду.

— Вы и ее помните, так же как и бабушку Тэймсон?

— Она была тогда совсем маленькой девчушкой. Она-то теперь меня не припомнит. Но хозяйка — ах, да что там, памяти лишилась, бедняжка. Иначе она не могла не вспомнить Бесси Дженкинс. Ну что ж, я пошла и очень жалею, что проделала это путешествие.

— Бабушка Тэймсон не могла сознательно дурно обойтись с вами, — горячо заявила Флора.

— Конечно. Я никогда от нее ничего такого не ожидала. Никогда бы не поверила, что она зазнается, выскочив замуж за иностранного аристократа. Но то, что она не помнит свою Бесси, очень грустно. В свое время Мы с ней столько слез пролили вместе. Ну что ж, такова жизнь. И вы вот тоже — бедная кроха — сидите в этой странной штуковине.

Глаза Флоры сверкнули.

— Это лишь временно. Вам незачем меня жалеть.

— Я вижу. Мне нравится, когда у человека есть сила духа. Вы такая, какою была в свое время моя хозяйка. Да благословит вас Бог, милая девушка. Можете передать своей маме, что я не стану больше трудиться и снова наносить вам визиты, поняла — это бессмысленно. Хотя и никогда бы не поверила, что хозяйка могла забыть свою Бесси...

На следующий день из Лондона прибыл мистер Маллинсон, нотариус. Должна была состояться церемония оформления завещания. Обстановка была очень торжественная. Лавинию позвали принять участие в этой церемонии. Она заметила, что бедная леди Тэймсон сильно расстроена и очень нервничает. Без сомнения, подписание этого документа заставило ее слишком ясно Увидеть зияющую перед ней могилу. Мистер Маллинсон, по-видимому, это понимал, потому что вел себя ласково и тактично, словно врач. Она наконец с трудом вывела свою подпись «Тэймсон Баррата» и начала тревожиться, что почерк у нее слишком дрожащий. Тогда он заверил ее, что подпись абсолютно разборчива, а также имеются два свидетеля того, как она расписывалась, их назначение и состоит в том, чтобы это засвидетельствовать.

— Ну что ж, Шарлотта. Я свое слово сдержала.

— Да, дорогая тетя. Теперь вы должны отдохнуть.

— Почему это? Я вовсе не выбилась из сил, подписывая свое имя. Пожалуйста, не пытайся теперь, когда все так аккуратно проделано, держать меня под замком. Попроси Флору прийти поиграть со мной в карты.

Казалось, церемония подписания завещания расстроила Шарлотту сильнее, чем саму леди Тэймсон. В глазах у нее затаились напряжение и страх. Думала ли она, что старая дама умрет прежде, чем ее состояние перейдет обитателям Винтервуда, — что теперь, без сомнения, должно осуществиться...

— Тетя, вы же знаете, что Флора всегда вас огорчает. Вы вечно ссоритесь.

— Я люблю ссориться. Пришлите ко мне девочку.

Если не считать приезда мистера Маллинсона, в тот уик-энд ничего больше не произошло. После выполнения своей миссии мистер Маллинсон оказался веселым человечком, любящим вкусно поесть и выпить хорошего винца. Отобедав, он играл с сэром Тимоти в шахматы и вспоминал различные эпизоды из своей юридической практики. Он сожалел о том, что не был ранее знаком с леди Тэймсон. В то время, когда умер ее первый муж, ее делами ведал его партнер, которого теперь уже не было в живых.

Шарлотта в этот вечер не пела. Она полулежала на кушетке, а рядом с ней свернулась калачиком крошечная борзая, Сильвия. Один раз Шарлотта глубоко вздохнула, словно говоря, что одной заботой стало меньше.

Утром Дэниел с Саймоном отправились верхом на прогулку, а позднее все, кроме леди Тэймсон, пошли в церковь, даже Флора, которую отец внес внутрь и устроил, обложив подушками, на отведенных для их семьи скамьях. С боков они имели достаточно высокие стенки, чтобы любопытные не могли заглядывать внутрь, но когда Дэниел снова выносил ее из церкви, очень многие смотрели на нее с жалостью и интересом. Она напустила на себя выражение крайнего бессилия и преклонила головку на плечо отца, хотя глаза ее под скромно опущенными ресницами оставались необычайно наблюдательными. Удовлетворение ее стало полным, после того как викарий погладил ее по волосам и почтительно осведомился о ее здоровье.

Лавиния была рада тому, что все внимание сосредоточилось на Флоре. Сколько еще пройдет времени, спрашивала она себя, прежде чем она наконец перестанет нервничать из-за обращенных на нее взглядов незнакомцев. А вдруг кто-нибудь воскликнет: «Мисс Херстмонсо!» — как это сделал Джонатан Пит.

Однако тихая деревушка проявила к ней мало интереса. Появление бедной искалеченной мисс Флоры и разговоры о миссис Вилли Пит, ныне иностранной графине, а также о приезде лондонского нотариуса — все это привлекало гораздо больше.

Воскресенье прошло, наступил понедельник, и мистер Маллинсон уехал в двухколесном экипаже на станцию, чтобы вернуться в Лондон.

В это утро Эдвард снова сбежал от бедного мистера Буша. Его нашли вылавливающим из деревенского пруда головастиков. Пиджачок его был весь в грязи, а ноги насквозь промокли. Винтервуд — очень большой дом, но все же он оказался недостаточно большим, чтобы во всех комнатах не были слышны вопли, которые испускал Эдвард, когда отец наказывал его. Шарлотта удалилась в свою комнату, а Флора злорадствовала, обращаясь к принявшему кару Эдварду.

— Папа тебя побил? Вряд ли оно того стоило — подумаешь, несколько дурацких головастиков. Что ты собираешься с ними делать? Вырастить из них лягушек?

— Нет.

— А что же в таком случае?

— Не скажу. — Лицо у Эдварда было заплаканное и угрюмое. — Во всяком случае, это несправедливо. Ты играешь с бабушкой Тэймсон в карты, Саймон играет в Шахматы с дядей Тимоти, а у меня никого нет.

— Ты же мамин любимчик, — напомнила Флора.

— Теперь у мамы есть Сильвия.

— Ну а у тебя есть мистер Буш.

— И тебе следовало бы немедленно пойти к нему, если ты не хочешь новых неприятностей, — вставила Лавиния. Она смягчилась — ей показалось, что мальчик и в самом деле одинок. — Позднее ты можешь пойти на прогулку со мной и с Флорой.

Но неприятности на этом в тот день для Эдварда не кончились. Внезапно в конце дня раздался громкий крик леди Тэймсон. Когда Элиза стремительно влетела в комнату, лицо у старой дамы посинело, и она стонала от боли. Глоток лекарства восстановил ее силы настолько, что она смогла, задыхаясь, сказать про какую-то тварь у нее в постели, и когда Элиза стянула с кровати простыни, она обнаружила двух головастиков Эдварда, которые куда больше, чем леди Тэймсон, походили на испускающие дух существа. На этот раз у виновника происшествия хватило ума на то, чтобы чуточку испугаться.

— Эдвард, ведь ты мог ее убить! — воскликнула Лавиния. — Разве ты не понимаешь?

— От головастиков вреда быть не может, — угрюмо возразил Эдвард.

— Но зачем ты это сделал, бесенок ты этакий? — Элиза была вне себя от страха. — Ты хотел убить свою бедную старую тетю? Какая тебе от этого польза?

— Просто шутка, — упрямо твердил Эдвард. — Я только думал, что головастики могут... что они могут... — Он увидел издали мать и громко разрыдался. — Мама, я вовсе не собирался ее убить.

Шарлотта с широко распростертыми руками торопилась навстречу сыну.

— Кто говорит такие ужасные вещи? Мисс Херст! Элиза! Это страшно. Невинный ребенок! — Она обняла своего плачущего мальчика. — Я отдыхала и вдруг услышала эту суматоху. В чем дело?

На благообразном лице Элизы обозначились суровые складки. Она протянула на ладони дохлого головастика, чуть не ткнув им прямо в физиономию своей хозяйке.

— Я нашла это в постели моей больной, мэм. Из-за этой штуки у нее начался сердечный приступ.

— Она... не умерла?

Слова Шарлотты вызвали новые громкие всхлипывания Эдварда.

— Тихо, Тедди! Элиза! Она не...

В этот миг Лавиния поняла: у Шарлотты была надежда, что бедная леди Тэймсон скончалась. Старую даму требовалось поддерживать в живых лишь до того момента, когда она составила свое завещание.

Лавиния почувствовала: подобная мысль мелькнула и у Элизы, потому что она с горьким удовлетворением покачала головой.

— Нет, мэм. Насколько это возможно, она оправилась.

— В таком случае, слава тебе, Господи, ничего дурного не произошло. — Шарлотта с явной неохотой повернулась к двери, ведущей в комнату леди Тэймсон. — Я только взгляну на нее. Подожди маму, Тедди.

Голос тети Тэймсон, доносившийся из комнаты, был слабым, но слышно его было достаточно хорошо. Это был резкий, обвиняющий голос:

— Ваш избалованный пострел чуть не прикончил меня, Шарлотта.

— Это была всего лишь невинная шалость, тетя Тэймсон. Такие вещи проделывают все маленькие мальчики.

— Выходит, даже если бы я лежала тут мертвой, вы все равно бы нашли для него оправдания.

— Но вы же не лежите мертвой, и, конечно же, я намерена поговорить с Тедди. Он не имел в виду ничего дурного. Он вас очень любит.

— Любит! Меня любит только один человек на свете — мой собственный сын.

— Тетя Тэймсон! — голос у Шарлотты был встревоженный. — Я собираюсь послать за доктором Манроу.

Голос тети Тэймсон стал громче:

— Тьфу! Мне не хуже, чем всегда. Я умру, когда придет мой час. Но не раньше! Не рассчитывайте на это!

Шарлотта вышла из комнаты медленно; лицо у нее было встревоженное. Она осторожно закрыла за собой Дверь, увидела прислушивающихся к происходящему Женщин и сказала:

— Она говорит так, как если бы Том, бедный маленький Том, не был мертв.

— Старые люди иной раз заговариваются, мэм, — сказала Элиза. — Я думаю, это результат шока. Обычно она в совершенно здравом уме. Я пойду к ней.

— Да, пожалуйста. А ты, Тедди, пойдем со мной. Мама хочет очень серьезно с тобой поговорить.

Глава десятая

Со стороны Эдварда это была всего лишь ребяческая проказа, и в каком-то смысле она оказалась полезной, ибо Эдвард явно сам перепугался и поведение его изменилось. Юный мистер Буш немного повеселел. Иногда он сопровождал Флору и Лавинию во время их прогулок, проявляя к Флоре почтение, доставлявшее девочке удовольствие. Короткие каникулы Саймона кончились. Облачившись в свою форменную школьную одежду, он вежливо со всеми попрощался. После его отъезда наступило время Шарлотте и Дэниелу готовиться к поездке в Виндзор.

Неделя была посвящена проблемам нарядов. Шарлотте шили новое бальное платье, и два новых туалета к вечернему чаю, каждый из которых был щедро украшен кружевными рюшами. Элиза, которая со свойственной ей медлительностью и осторожностью начала проникаться симпатией и доверием к Лавинии, предложила сшить платье и ей, если она сможет купить материал.

— Я хорошая портниха, мисс Херст. Моя мать шила манто и меня научила.

— А где я буду щеголять в своем платье, Элиза? — не без горечи спросила Лавиния.

— Не горюйте, мисс Херст. Найдется множество поводов появиться в нем. Приближается Рождество, здесь будут балы, приемы. Вы уж простите, но я должна сказать, что ваше синее платье не слишком вам идет. Вы поймите, я не предлагаю какой-нибудь сверхмодный наряд, а просто что-нибудь, что будет больше вам к лицу.

Со стороны Элизы это было очень милое предложение, и Лавиния приняла его с благодарностью. В то утро ей впервые заплатили жалованье, и она решила со свойственным ей безрассудством потратить все деньги на отрез хорошего шелка. Она повезет Флору на день в Дувр, и там можно будет также купить обещанный флоре муслин с розочками. Об этом еще предстояло договориться с Шарлоттой, но та, как видно, была настолько возбуждена и обрадована перспективой ближайшего уик-энда, что легко на все согласилась.

— Да ради Бога, мисс Херст. Займитесь как следует гардеробом Флоры. Покупайте любые красивые вещи, которые ей, бедняжке, понравятся. Идите к Билэккетсу, пусть все запишет на мой счет. Закажите карету и захватите с собой Джозефа. Не позволяйте Флоре переутомляться, хотя не сомневаюсь, что в этом отношении могу целиком положиться на ваш здравый смысл.

Войдя в комнату, Дэниел услышал о предстоящей поездке Флоры и Лавинии и специально зашел в желтую гостиную выразить свое удовлетворение по этому поводу.

— Итак, мисс Херст настраивает тебя на легкомысленный лад, — сказал он, обращаясь к Флоре.

— О нет, папа, она говорит только, что я стану более привлекательной, когда мне можно будет сделать высокую прическу. Когда это можно будет сделать?

— Я думаю, лет этак через пять.

— Но это же целая вечность! А что — до тех пор я должна одеваться, как маленькая девочка?

— Это тебе надо спросить у мисс Херст.

Пять лет. Уж не воображает ли он, что она проведет здесь столько лет. Ей будет к тому времени двадцать семь. И не замужем...

Ровным голосом Лавиния произнесла:

— Я собираюсь также купить Флоре туфли, мистер Мерион.

— Туфли? Но...

— Со времени несчастного случая прошел целый год, и, естественно, ножки у девочки выросли. У нее совершенно нет подходящей по размеру обуви, а вечно носить шлепанцы она не может. Я имела в виду пару лайковых башмачков на пуговицах и пару туфель, подходящих для торжественных случаев и танцев.

Дэниел оправился от удивления, и глаза его смотрели спокойно.

— Конечно. Отличная идея. Купите все, что вы считаете необходимым, мисс Херст. Жаль, что я не могу поехать с вами.

— Не глупи, папа. Ты будешь целовать ручку королеве. Это куда более торжественная церемония.

— Но не столь приятная.

— Папа! Тебя казнят за измену!

Дэниел смотрел на Лавинию. На лице у него было задумчивое выражение, смысл которого никогда не был ей до конца понятен, но которое — в этом она была почти уверена — означало одобрение. А может, и восхищение. Лавиния не понимала, как он может ею восхищаться, когда она вынуждена до такой степени смирять свойственные ей от природы жизнерадостность и веселый нрав и постоянно разыгрывать роль покорной прислуги. Рядом с эффектной, тревожащей душу красотой Шарлотты ее внешность должна казаться совсем бесцветной. Она была совершенно убеждена, что верно истолковала интерес, светившийся в его взгляде в тот вечер в венецианской опере. Но с тех пор она неизменно появлялась в своих «служебных» скучных одеждах, и тот образ неизбежно должен был стереться в его памяти. Она испытывала неукротимое желание во что бы то ни стало возродить его.

— Вам меня жаль, мисс Херст?

— Жаль?

— Ну вот Флора ведь считает, что меня следует расстрелять.

Флора захихикала, но Лавиния не проронила ни слова, продолжая смотреть на него.

— У вас был грустный вид. Это ведь была всего лишь шутка.

— Мисс Херст таких шуток не любит, папа. Однажды, когда я заговорила о виселицах, она прямо-таки побелела. Ведь правда, мисс Херст?

— Это потому, без сомнения, что она отзывчивее, чем ты. Ну ладно, мне надо идти, — Дэниел снова заговорил быстрым, небрежным тоном, прежняя задумчивая интонация исчезла. Взяв Лавинию за руку, он сказал: — До свидания, мисс Херст. Я перед вами а долгу. До свидания, озорница. — Он поцеловал Флору в лоб, и лоб Лавинии при этом тоже как-то странно защекотало, словно бы он прикоснулся к нему губами. — Будьте осторожны. Не допускайте, чтобы с вами что-либо случилось в мое отсутствие.

Флора все еще пребывала в состоянии эйфории.

— Дорогой папа! Да что может с нами случиться?! Вы и уезжаете всего на четыре дня!

— Я думаю, за четыре дня очень многое может случиться, — саркастически заметила Лавиния. Виселица, грозившая Робину... Пристальный взгляд Дэниела... Этот поцелуй, словно бы предназначавшийся ей. Она чувствовала себя взвинченной, напряженной и, по какой-то непонятной причине, преисполненной опасений. С отъездом хозяина и хозяйки дом будет казаться странно пустым и незащищенным.

Но все было в порядке. Поездка в Дувр и утреннее хождение по магазинам оказались очень удачными. В магазинах с Флорой всячески носились. Для нее поставили специальную кушетку, на которой она могла расположиться полулежа, весь товар ей подносили, чтобы она могла его тщательно осмотреть и выбрать то, что ей понравится. Тут были ткани, ленты, бальные туфельки, перевязанные атласными ленточками, и восхитительная соломенная шляпка, отделанная розовыми бутончиками. Лавиния видела, что Флора чувствует себя важной дамой. Она махала рукой, требовала подать ей что-то «вон оттуда», а потом, перехватив взгляд Лавинии, забавлявшейся ее поведением, вдруг смутилась и в знак протеста стала еще более надменной.

Однако ясно было одно: когда она чувствовала себя счастливой, как например в данный момент, в ее внешности появлялась какая-то неуловимая, готовая в любой миг ускользнуть, мимолетная прелесть. Возможно, даже, став взрослой, она превратится если не в истинную красавицу, то в очаровательную и привлекающую к себе внимание женщину. И Лавиния вдруг почувствовала, что ей хочется увидеть, как это произойдет, и она поняла, что позволяет временной ситуации, в которой она очутилась, перерасти в нечто гораздо более постоянное. Проведя вдали от Винтервуда всего несколько часов, она ясно сознавала, что всей душой стремится вернуться туда и вновь увидеть издали большой суровый дом на холме. За столь короткий срок она позволила не только обитателям этого дома, но и самому дому завладеть ее сердцем. Он надолго останется в ее снах.

— А теперь, — произнесла своим надменным голосом Флора, — покажите нам ткани, подходящие для вечернего платья моей компаньонки, мисс Херст.

Когда Лавиния запротестовала, Флора царственным жестом отмахнулась от нее:

— Помолчите, мисс Херст. Я хочу выбрать сама.

На мгновение Лавинию охватил панический страх, что ее единственное драгоценное платье придется шить из какого-нибудь кричащего материала, который может понравиться только ребенку. Но у Флоры оказался превосходный вкус. Она настояла на отрезе зеленовато-серой тафты, цвет которой, по ее словам, очень подходит к цвету глаз дорогой мисс Херст.

Флора распорядилась, чтобы эту покупку упаковали и положили вместе со всеми остальными, но стоимость не вносили в счет. Ее она желала оплатить лично. Прежде чем Лавиния успела ее остановить, она вытащила свою маленькую бисерную сумочку и вынула из нее два соверена[10].

— Это мой подарок, — сказала она и добавила еле слышно: — Ради Бога, не устраивайте сцен.

В этом было что-то смешное: они как бы вдруг поменялись ролями. Лавиния изо всех сил старалась сладить с поднимавшимся в душе чувством негодования на судьбу, поставившую ее в такое положение, когда она вынуждена принимать подарки от ребенка.

Управляющий проводил их из магазина с поклонами, причем Флоре даже в объятиях Джозефа удалось сохранить высокомерную мину.

— Флора, я, право же, не могу принять подобный подарок.

— Уметь красиво принимать подарки так же важно, как и уметь красиво их дарить, — сказала Флора, поджав губы. — Боюсь, что принимать вы умеете не слишком-то хорошо, мисс Херст.

— Да, боюсь, что так.

— В таком случае постарайтесь начать исправляться, — заявила своим наставительным тоном Флора. Однако почти сразу же вслед за этим она снова превратилась в ребенка. — Мисс Херст, как по-вашему, могу я сегодня вечером надеть мои новые, туфли? Дядя Тимоти всегда просит, чтобы Эдвард и я пили с ним чай, когда мамы и папы нет.

— Конечно, можешь надеть. Если только ты не слишком устала.

Случилось так, что леди Тэймсон чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы тоже спуститься к чаю. В гостиной стало совсем весело, потому что мистер Буш также пришел и показал себя прекрасным пианистом. Он доверительно сообщил Лавинии, что отец его музыкант и его заветная мечта тоже стать музыкантом. Он все бросал на нее восхищенные взгляды, и она понимала, что ему страшно хочется спросить, о чем она мечтает для себя.

Лавиния не желала, чтобы его подглядывания испортили вечер. Она схватила за руки Эдварда и заявила, что они сейчас будут с ним танцевать, так же как мама с папой в этот вечер танцуют во дворце. Мистер Буш играл на рояле развеселую польку, а она вела за собой в танце по всей комнате громко хохочущего от радости Эдварда. Флора хлопала в ладоши, а сэр Тимоти приговаривал:

— Ей-Богу, хотел бы я быть помоложе!

Еще не стемнело настолько, чтобы зажечь лампы, и шторы были раздернуты в стороны, так что можно было видеть темнеющие контуры сада. Когда Лавиния, запыхавшаяся и разгоряченная, свалилась в одно из кресел, у нее появилось странное впечатление, словно сфинксы на террасе придвинулись ближе. Более того, казалось, один из них заглядывает своими мертвыми глазами прямо в комнату. Глупость какая, вовсе это был не сфинкс, а какой-то мужчина, наверное один из садовников, проходивший мимо и остановившийся, чтобы взглянуть на запретную территорию гостиной. Камин, перед которым клевала носом леди Тэймсон, достаточно хорошо освещал комнату, чтобы он мог отчетливо ее разглядеть. Это неожиданно появившееся белое лицо сильно испугало Лавинию. Пора задернуть шторы.

Леди Тэймсон зашевелилась и проснулась. Указывая пальцем на блестящие кончики туфель Флоры, высовывавшиеся из-под подола ее платья, она спросила:

— Почему на тебе эти нелепые туфли?

Глаза Флоры сверкнули.

— Потому что я собираюсь со временем в них танцевать.

— В таком случае тебе пора начать что-то для этого делать — как ты считаешь? Позволяешь носить себя всюду на руках. Вздор, да и только! А все лень виновата.

— Это не лень, вы...

— Флора! — поспешно одернула ее Лавиния.

Флора закусила губы, глаза ее злобно сверкали.

— Я буду танцевать на вашей могиле, кошмарная вы старуха!

Леди Тэймсон ответила со своим скрипучим смешком:

— Это моего покоя не нарушит. Где Элиза? Я хочу вернуться к себе в комнату. Я устала. Все эти танцы и пляски вокруг... Я думаю, перед ужином перекинемся в карты, Флора.

— Я выиграю!

— Ну так приходи и попробуй, приходи и попробуй.

Явились Элиза и Мэри, затем пришла Фиби — зажечь лампы и задернуть шторы, и Джозеф — отнести Флору в ее комнату. Эдварда, несмотря на его протесты, препроводили в детскую, а сэр Тимоти заявил, что выпьет рюмочку шерри, прежде чем пойти переодеться к обеду. Может, мисс Херст составит ему компанию?

Однако Лавиния, извинившись, отказалась; хотя зажгли свет, она испытывала какую-то странную тревогу. Ей было слишком жарко. Она не находила себе места. Ей хотелось уйти от мыслей, которыми в действительности было вызвано ее настроение, от мыслей о том, что Дэниел танцует с Шарлоттой в великолепном бальном зале Виндзорского замка, в то время как ей приходится довольствоваться восхищенными взглядами жалкого бледнолицего и светловолосого учителя. Ей приходилось снова вступить в никогда не кончавшуюся схватку со своей гордыней.

Солнце, красный шар, видневшийся позади холма, садилось. Па землю спускались холодные сумерки. Внезапно поднимавшийся ветер столбом взвихривал кучки листьев. Терраса была пуста, но Лавиния видела фигуру Кууми, садовника, хлопотавшего среди розовых кустов: он обрезал мертвые головки цветов. Вероятно, это он и прошел мимо, с любопытством заглянув внутрь.

Пока что Лавиния обследовала лишь часть сада. Ей еще не представлялось случая пройтись до кустарника и декоративного озера. Она увидела, как в воздухе промелькнула и нырнула в воду дикая утка. Это направило ее шаги в определенную сторону. Она пройдет до озера, а затем обратно — приятная быстрая прогулка освежит ее перед продолжительным вечером, который она, как ожидает сэр Тимоти, должна будет провести с ним. Он ничуть не скрывал, что общество привлекательных молодых женщин доставляет ему удовольствие.

Мощенная плитами дорожка кончалась у нижнего края розового сада. После этого вы пересекали лужайку и оказывались посреди кустарника. Широкие дорожки между рододендронами вели по отлогому склону к озеру. По крайней мере, так думала Лавиния, но, как видно, она повернула не там, где следовало, потому что она все дальше углублялась в заросли кустарника. Отводя в стороны ветви и мысленно спрашивая себя, что лучше — вернуться назад или продолжать двигаться вперед, она совершенно неожиданно очутилась перед каким-то круглым каменным строением. Вход обрамляли миниатюрные колонны, придававшие ему вид греческого храма. Наверное, это есть Храм Добродетели, построенный одним из предков Дэниела. Как можно было выбрать такое мрачное место для здания, которое должно было иметь романтичный вид?

Впрочем, может, в то время вокруг него росли лишь недавно посаженные маленькие кустики. Сейчас же старые раскидистые кусты и плакучая ива неимоверно разрослись, так что храм оказался, погруженным в сырую зеленую тьму. Стены густо поросли мхом и плющом. Дверь, болтавшаяся на сломанной петле, вела в круглое помещение с каменным полом, усыпанным мертвыми листьями. Крышу подпирали колонны. Вокруг стен были устроены малопривлекательные каменные сиденья, тоже поросшие мхом. Это было унылое место, уединенное и всеми забытое.

Впрочем, не совсем забытое. Лавиния вскрикнула, услышав, как во мгле кто-то тихо засмеялся. Из-за колонны выступил человек. Не успела она произнести хоть одно слово, чиркнула спичка, пламя которой на миг ослепило ее.

— Ах! Мисс Херстмонсо! Прошу прощения — опять я совершил эту глупую ошибку. Мисс Херст. Мы снова с вами встретились.

Она попятилась:

— Мистер Пит! Чего ради вы тут прячетесь? Это вы недавно заглядывали в окно?

— Я приехал повидать свою тетку. — Он был совершенно невозмутим. Лавиния знала, что он беззвучно смеется, так как видела его белые зубы.

— Здесь? Вы же не могли рассчитывать найти ее здесь, в заброшенном летнем домике! У вас есть причины не желать звонить в дверь и входить в дом обычным порядком?

— Решительно никаких. Я просто прогуливался, перед тем как заявиться официально. Так действовать не принято? Но ведь мы с вами привыкли действовать не как принято, верно, мисс Херст?

— Мистера и миссис Мерион нет дома, — жестким тоном заявила Лавиния.

— Да, я слышал. О, из совершенно законных источников. Если вы сомневаетесь в моей честности, могу вам сообщить, что мой багаж находится в деревенской гостинице «Георг и дракон». Прошел я полями. Явился скромно — так сказать, через черный ход. А теперь вы можете меня впустить и представить.

— Я! — Лавиния умела быстро оценивать ситуацию, но эта ставила ее в тупик. Он что — болтался тут в надежде, что она выйдет из дома и эта встреча будет выглядеть как заранее назначенное свидание? Или он, может, не хотел, чтобы его присутствие стало известным, но, зная, что Шарлотты и Дэниела нет дома, производил самоличное обследование поместья? Если так, он, вероятно, раздосадован тем, что она на него натолкнулась. Но никакой досады он не проявлял. Быть может, их неожиданная встреча каким-то образом отвечала его таинственным целям.

Она была совершенно уверена, что замышлять он может лишь что-то недоброе. Иначе почему он так упорно называет ее мисс Херстмонсо, как если бы ему хотелось ее запугать.

Если он на это надеялся, то замысел его определенно удался. Лавинию сковал леденящий душу ужас.

— Тогда пошли, — коротко бросила она.

Как она и полагала, сэр Тимоти пришел в полное недоумение оттого, что ей вздумалось выйти на прогулку в сумерках, а вернулась она в сопровождении какого-то незнакомца. Он переводил взгляд с Пита на Лавинию, моргая глазами и, по обыкновению, не зная, куда подевал свои очки.

— Мистер Пит ваш друг, мисс Херст?

— Нет, мистер Тимоти. Я думала, вы поняли. Он племянник леди Тэймсон и явился, чтобы повидаться с ней.

— Племянник? Ничего о таком не слышал.

Джонатан стоял и улыбался:

— По мужу, сэр.

— Вы имеете в виду, со стороны Вилли Пита? Я не слышал, чтобы у Вилли Пита был брат.

— Это вполне понятно. Он эмигрировал в Австралию.

Спокойные синие глаз Джонатона переметнулись на Лавинию. Она понимала, что он лжет и что Австралию он назвал сознательно.

— Ей-Богу, это интересно. — Миляга сэр Тимоти, похоже, совершенно не понимал скрытого смысла слов своего собеседника. — Составил он там себе состояние? Говорят, некоторые удачливые малые это сумели сделать на золотых приисках.

— Боюсь, мой отец был не столь удачлив. Он умер во время экспедиции в глубинные районы страны. Моя мать вернулась со мной в Англию. Я, конечно, ничего не помню. Я был тогда совсем маленьким.

— Таким образом, вам пришлось самому пробивать себе путь в жизни, — заметил сэр Тимоти.

— Совершенно верно. — Джонатан небрежно переменил позу, как бы для того чтобы щегольнуть своей одеждой, отличавшейся безукоризненным вкусом. И все-таки он не выглядел джентльменом. Он был слишком дерзким, слишком нахальным. У него был такой вид, словно бы он тщательно изучал моды, которым следуют джентльмены, и оделся именно так, как нужно.

Сам же он предпочел бы облачиться в более кричащие и бросающиеся в глаза одежды.

Его выдумка насчет Австралии была наверняка совершенно сознательной. Лавиния не сомневалась, что он никогда не покидал Англию. Она начала также сомневаться в том, что у Вилли Пита вообще был брат.

Но в таком случае кто он такой — этот человек?

Придется заставить леди Тэймсон рассказать ей об этом.

Она сказала, что пойдет наверх посмотреть, достаточно ли хорошо леди Тэймсон себя чувствует, чтобы принять гостя.

— О, меня она примет, — заявил Джонатан. — Она, знаете ли, питает ко мне слабость.

Наверху послышался сильный шум. Из комнаты леди Тэймсон вырвался Эдвард, изо всех сил дувший в какую-то трубу. Элиза, ломая руки, восклицала:

— Мастер Эдвард! До чего же вы непослушный мальчик! — Лавинии она сказала: — Право же, мисс, с этим мальчиком просто сладу нет. Фиби совершенно не в состоянии с ним справиться.

— Что он опять натворил?

— Просто поднес трубу к самому уху моей бедной леди и как дунет в нее! Ему было завидно, что она играет в карты с Флорой, хотя совершенно непонятно почему — ведь он сам говорит, что не выносит бедную леди. — Понизив голос, она добавила: — Он плохо кончит, этот мальчик.

— Как леди Тэймсон себя чувствует?

— Слава Богу, ничего. Только сердитая и расстроенная.

Войдя в комнату, Лавиния увидела леди Тэймсон целой и невредимой. Она сидела в постели, глаза ее сверкали.

— Что случилось, мисс Херст? Если вы пришли забрать Флору, имейте в виду, что мы еще не кончили партию.

— Да, мисс Херст. Эдвард нам помешал.

Лавиния заставила Флору замолчать:

— Ну что ж, я тоже прерву вашу игру. К твоей тете пришел гость.

На лице леди Тэймсон на мгновение мелькнуло удивление или, быть может, страх.

— Гость ко мне? Кто это?

— Ваш племянник, леди Тэймсон. Мистер Джонатан Пит.

Одна рука леди тихонько шевельнулась, пальцы ее сжались. Однако леди Тэймсон с полным самообладанием произнесла:

— А что здесь делает Джонатан? Я его не ждала.

— Он остановился в деревне, в гостинице «Георг и дракон». Говорит, что пришел сюда через поля. Я действительно случайно встретила его в саду.

Глаза леди Тэймсон были полуприкрыты, непроницаемы.

— Раз уж он прошел такой большой путь, мне, наверное, следует его принять. Попросите его подняться, флора, мы закончим нашу игру завтра.

Когда Джонатан вошел в комнату леди Тэймсон, дверь за ним плотно закрылась.

— Этот замышляет что-то дурное, — пробормотала Элиза. — И, если хотите знать мое мнение, хозяйка его боится. В Венеции, когда он приходил, она, бывало, вся трепетала.

— Вы говорите о миссис Мерион?

— Да. Это было еще до вашего появления, мисс Херст. Была одна ночь, когда она совсем спать не могла — все ходила взад-вперед по комнате, как будто душу ее терзало отчаяние. Хозяина к себе совсем не впускала. Она говорила, что у нее обычный приступ Головной боли, но это было совсем не то. Мне кажется, дело как-то связано с мистером Питом. — Доброе, серьезное лицо Элизы выражало тревогу. Оглянувшись кругом, она понизила голос. — Поверьте мне, он домогается денег своей тетки.

Предположение было вполне разумное, но, по мнению Лавинии, оно объясняло не все. Джонатону Питу мало было одного лишь наследства.

— Почему он выбрал для посещения именно тот момент, когда хозяина и хозяйки нет дома? — продолжала Элиза. — Пытается влезть тайком — вот что он делает.

— И втайне расхаживает по саду, словно бы прикидывая стоимость Винтервуда...

Было крайне соблазнительно попытаться подслушать у двери, о чем говорят в комнате. Лавиния преодолела искушение и отправилась наверх проследить за тем, как Флора будет укладываться в постель. Однако она все-таки услышала повышенные голоса: между Джонатоном и его теткой шел спор. Впрочем, вскоре посла этого Джонатан рассмеялся своим громким самодовольным смехом, так что разногласия были, по всей видимости, несерьезными, хотя позднее Элиза сообщила, что леди Тэймсон была перевозбуждена и очень беспокойна и ей пришлось дать успокаивающее лекарство. Она надеялась, что хозяйка скоро возвратится и запретит гостям, огорчающим больную, посещать ее.

К облегчению Лавинии, когда она спустилась вниз, гость уже ушел. Остальную часть вечера сэр Тимоти рассуждал о нем:

— Странный малый. Немного грубоват, вы не находите, мисс Херст? Как по-вашему, чего он добивается?

— Я думаю, доли в состоянии своей тетушки, — спокойно заявила Лавиния. — По-моему, нам не следует закрывать на это глаза, сэр Тимоти.

— А я думал, старая дама полностью решила этот вопрос. Разве Маллинсон все это не оформил должным образом, когда был здесь? Но все-таки вряд ли Питу это известно. — Сэр Тимоти начал смеяться. — Ха-ха! Этот малый явился бы сюда пораньше, знай он это.

— Завещания можно изменять, — заметила Лавиния.

— Совершенно верно. И я думаю, Тэймсон Пит вполне на это способна. Она стала поразительно скрытной. Совсем не похожа на ту молодую женщину, которую я знал. Я считаю ее способной выкинуть под конец какой-нибудь жутковатый номер. Вот почему майоратное наследование, когда все заранее установлено, гораздо более приятная вещь. Дэниел знал, что Винтервуд будет его, и Саймон знает, что поместье перейдет со временем к нему. В этом есть какая-то красивая простота.

— Но разве нет в этом некоторой несправедливости в отношении Флоры и Эдварда? — спросила Лавиния.

— Флора выйдет замуж, и у нее будет собственный дом. Конечно, при условии, если она сможет выбраться из этой проклятой коляски. Да, я согласен, что в отношении младшего сына закон несколько суров, но Дэниел что-то выделит Эдварду. Без сомнения, он купит ему офицерскую должность в хорошем полку. Я сам был младшим сыном, но ничего, вышел из положения. Достиг даже того, что королева пожаловала мне рыцарское звание, — добавил он с простодушной гордостью.

Лавиния полагала, что Джонатан Пит отправился назад, в деревню. Она была довольно твердо уверена в Игом, что он все еще будет где-то поблизости к тому времени, когда Шарлотта и Дэниел вернутся, но ему интересно было, пока их нет, постараться увидеть все, что удастся. Когда позднее она пришла наверх, Элиза сообщила, что леди Тэймсон спит, хотя и тревожным сном.

Лавиния тоже спала неспокойно. Со времени прибытия Джонатона Пита атмосфера так сильно изменилась! Она почти не удивилась, когда среди ночи в ее дверь тихонько постучали.

Она вскочила с постели. Сердце у нее колотилось.

— Кто там?

— Мисс, это всего лишь я, Элиза. Вы не могли бы прийти? Миледи зовет вас.

Лавиния открыла дверь:

— Она заболела?

Элиза была одета во фланелевый халат и ночной чепчик; в руках она держала догорающую сведу.

— Нет, но у нее появилась какая-то чудная идея насчет ее завещания.

Элиза зажгла лампу возле постели леди Тэймсон. Старая дама сидела напряженно и прямо. В густой тени ее лицо казалось совсем изможденным.

— Мисс Херст! Мне нужна ваша помощь.

Выходит, Джонатан очень быстро достиг той цели, ради которой приехал. Лавиния шагнула вперед.

— Что я могу сделать, леди Тэймсон?

— Достаньте перо и лист бумаги. Никакого важного нотариуса из Лондона нам не понадобится. Я знаю, как это делается. Пошевеливайтесь, девушка.

— Но вы твердо решили? — Лавиния невольно заколебалась.

Леди Тэймсон сжала кулаки и стукнула по простыне:

— Разве бы я стала звать людей посреди ночи, если бы не решила твердо? Чье это состояние, хотела бы я знать?

Лавиния неохотно и не без опасений вытащила из письменного стола в своей собственной комнате перо, чернила и бумагу. Взгляд ее упал на недописанное письмо к Робину...

«Но я чувствую, над этим домом словно бы что-то нависло...» Она закрыла ящик стола и заперла его, а затем вернулась в большую полутемную комнату, где царила какая-то странная мелодраматическая атмосфера.

— А теперь, — сказала леди Тэймсон, — пишите, что сим документом я отменяю все ранее мною написанные завещания, — она сухо усмехнулась. — Как видите, я усвоила от этого надутого малого из Лондона соответствующий жаргон. «Я, Тэймсон Баррата, отменяю все свои прежние завещания и объявляю сей документ своей последней волей. Артур Маллинсон, как и прежде, остается моим поверенным, я завещаю все... — подчеркните слово «все», чтобы никакой ошибки не было, — ...моей внучатой племяннице, Флоре». Вот так! Пишите же.

Перо замерло в руке Лавинии.

— Пишите, пишите! — приказала старая дама.

Лавиния дрожащей рукой записала продиктованные строчки. Это было так неожиданно: Флора — наследница! Просто замечательно! Джонатан Пит был разбит наголову!

Но то же можно было сказать о Шарлотте и о Дэниеле с его планами касательно Винтервуда.

Ей показалось, что в комнате слишком душно и жарко, а рука старой дамы, нетерпеливо выхватившей у нее перо, чтобы подписать этот дилетантский документ, похожа была на когтистую птичью лапу. Она подписала бумагу медленно, крупным дрожащим почерком, после чего откинулась на подушку и торжествующим тоном произнесла:

— Ну, а теперь вы, мисс Херст. Пишите, что вы свидетельница. И Элиза тоже. Ваши подписи придадут документу юридическую силу.

Лавиния повиновалась, Элиза последовала ее примеру.

— А теперь спрячьте это в бюро, заприте, а ключ отдайте мне. Хотя я и не боюсь, что кто-нибудь начнет что-то вынюхивать. Ведь они все думают, что мое завещание благополучно хранится в лондонском сейфе мистера Маллинсона. — Она снова начала посмеиваться, слегка задыхаясь при этом. — Этот кошмарный ребенок, Эдвард, чуть не оглушил меня сегодня своей трубой. С какой это стати ему должны достаться все мои деньги?

— А разве ранее предполагалось, что их получит Эдвард? — удивленно спросила Лавиния.

— Это не ваше дело, барышня, но я собиралась оставить свое состояние моей преданной племяннице, Шарлотте. — В голосе ее прозвучала странная саркастическая нотка. — Так что можете не сомневаться, в конечном итоге они попали бы в руки ее драгоценного Тедди. С чего бы еще она стала душить меня знаками своего внимания? А теперь возьмите Флору — это честный ребенок. И мужественный. И мне кажется, я не совсем ей безразлична.

— А как же ваш племянник, мистер Пит? — не удержалась от вопроса Лавиния.

Леди Тэймсон откинулась на подушки.

— Он-то?! — воскликнула она. В ее глазах сверкнуло злобное торжество, как если бы она получала удовольствие оттого, что сумела перехитрить этого наглого молодого человека. Но все происшедшее совсем ее обессилило. Она сказала очень усталым голосом:

— Побудьте со мной, мисс Херст, и я засну.

Лавиния послушно придвинула к постели кресло и села. Элиза вернулась к себе в постель, за ширму. Лампу притушили, и старая дама, казалось, уснула. Однако она все еще не успокоилась. Она стала шарить вокруг себя, и Лавиния взяла ее за руку.

— Жадность... — пробормотала она. На мгновение глаза ее открылись. — Вы, мисс Херст, тоже успели узнать, что представляют собой люди. Это видно по вашим глазам, Хотя вы еще слишком молоды для этого...

Наконец дыхание ее стало ровным, и она погрузилась в сон.

Глава одиннадцатая

Шарлотта приехала домой преисполненная бьющей через край веселости. По ее словам, они изумительно провели время: королева, выглядевшая после рождения своего последнего ребенка дороднее, чем когда-либо, была необыкновенно благосклонна, и, кроме того, они познакомились со множеством интересных людей. Она привезла детям подарки. Где ее солнышко, Тедди, и как поживает тетя Тэймсон?

Флора надеялась, что мать обратит внимание на ее новые туфельки. Она отбросила коврик и нарочно выставила напоказ свои ноги. Но Лавиния видела: когда Шарлотта небрежно поцеловала девочку и поспешила обнять Эдварда, Флора снова прикрыла свои тонкие ноги и погрузилась в глубокое молчание.

После этого Шарлотта потребовала, чтобы ей сейчас же принесли Сильвию, и маленький зверек грациозно выпрыгнул вперед и подставил спинку, чтобы его гладили.

Когда Дэниел, стягивая с рук перчатки, вошел в комнату, его взорам представилась привлекательная картина.

— Папа! — пронзительно крикнула вдруг оживившаяся Флора.

Дэниел нагнулся над ней и вытащил ее из коляски. При этом движении ее юбка заколыхалась в воздухе.

— Выходит, мисс Херст удалось сохранить тебя в добром здравии?

— О да, папа. Мы ездили в Дувр, и она купила мне туфли, о которых я говорила тебе. А вчера вечером мы все собрались в гостиной и мисс Херст танцевала с Эдвардом. А позднее пришел мистер Пит повидаться с бабушкой Тэймсон.

— Мистер Пит! — Шарлотта так и застыла. Глаза ее потемнели.

— Он остановился в деревне, — пояснила Лавиния. — Вчера он прошел оттуда через поля и явился в дом, чтобы увидеться с леди Тэймсон.

— Почему он шел пешком? Чудо, что его не пристрелили как браконьера, — сказал Дэниел.

— Я думаю, у него нет лошади или экипажа, — развязно вставил Эдвард.

— Если хотите знать мое мнение, то у этого малого вообще ничего нет, — сказал сэр Тимоти, вошедший в этот момент в комнату в своем бархатном смокинге, с очками, ненадежно зацепленными за одно ухо. — По-моему, он несомненный негодяй. Все эти разговоры об Австралии! Вздор и сущая чепуха. В семье Вилли Пита, видимо, обошлось не без урода.

— Он ушел? — спросила Шарлотта с таким спокойствием, что трудно было расслышать скрытую в ее голосе панику.

— Да что вы, нет конечно. Он сказал, что не уедет, не засвидетельствовав свое почтение дорогой кузине. Вероятно, он имел в виду вас, Шарлотта. Он говорил о каком-то обещании. Я сомневаюсь, что это слово может особенно много значить для такого человека, как он.

Шарлотта подняла с полу Сильвию и крепко обняла дрожащего зверька.

— Виделся он с моей теткой?

— Конечно. Ведь он утверждал, что именно это и было целью его визита.

— А как она после себя чувствовала? Мисс Херст?

Ночная сцена должна остаться глубокой тайной. Элизе это тоже было строжайшим образом внушено.

— Казалось, леди немножко возбуждена, миссис Мерион. Элиза дала ей лекарство, оставленное врачом.

Дэниел снова посадил Флору в кресло. Внимательно глядя на Шарлотту, он сказал:

— Пригласи мистера Пита к обеду, дорогая.

— Но я думала, он тебе не нравится.

— Тем не менее надо вести себя вежливо. По-моему, ты в Венеции говорила, что в Винтервуде его с радостью примут.

— Кажется, я в самом деле сказала что-то вроде этого. Ведь тетя Тэймсон — и его тетка тоже, хотя всего лишь по мужу. Я не думала, что он питает к ней такое почтение, чтобы ради свидания с ней предпринять столь длинное путешествие.

— Быть может, Винтервуд интересует его не менее.

— Почему ты так говоришь? — с какой-то чрезмерной поспешностью спросила Шарлотта.

Дэниел, хмурясь, внимательно глядел на нее.

— Я просто высказываю свое мнение, дорогая. Мне подумалось, что такой человек, как Джонатан Пит, может испытывать тягу к большому дому. Вряд ли он принят во многих подобных домах.

Шарлотта привычным жестом поднесла руки к вискам:

— Не будем сейчас об этом говорить. Я совершенно без сил. Слишком длинное путешествие. Мне надо подняться наверх. Эдвард, захвати для меня Сильвию. Если будешь вести себя тихо, можешь ненадолго задержаться. Бедная мамина голова...

Она удалилась. Румянец сошел с ее щек, голова поникла, как если бы она не в силах была выдержать тяжесть вьющихся кольцами черных волос.

Лавиния вдруг поняла, что жалобы Шарлотты на головную боль были притворными. Это лишь один из способов скрыться от неприятной ситуации. Она научилась ловко пользоваться подобными способами. Интересно, вызывает ли это раздражение у Дэниела? На лице его нельзя было прочитать ничего, кроме легкой тревоги — выражения, ставшего, как успела заметить Лавиния, привычным, когда он смотрел на Шарлотту.

Остальную часть дня Шарлотта не выходила из своей комнаты, если не считать краткого посещения леди Тэймсон.

— Я не могла не услышать кое-чего из того, что говорилось, мисс Херст. Хозяйка, по-видимому, расстроена визитом мистера Пита. Она сказала: «Вы должны заставить его уехать». А миледи только рассмеялась и сказала: «Попробуйте, попробуйте! — Она повторила это слово несколько раз. Потом сказала: — Дайте мне спокойно умереть, вы оба». Мне что-то это не нравится, мисс Херст.

— Что вам не нравится?

Элиза поджала губы. Ее честные глаза выражали недоумение.

— Мне не нравится то, что происходит, но я не могу сказать в точности, что именно не так. Единственное, что я знаю, — я на стороне этой бедной старой женщины. Да и, если уж говорить правду, на стороне мисс флоры. Она единственный человек, проявивший хоть сколько-нибудь любви к своей бабушке. Ох и шум же поднимется из-за этого секретного завещания!

— Храните секрет, Элиза, — настойчиво напомнила ей Лавиния.

В этот вечер Джонатан Пит пришел к обеду. Лавиния не знала, кто его пригласил, но, во всяком случае, он заявился — нагловато красивый, преувеличенно внимательный к Шарлотте, которую он именовал «моя хорошенькая кузина». Он проявлял также весьма большой интерес ко всему, что его окружало, и Лавиния заметила, что глаза его задумчиво блуждают. Он даже проверил носком ботинка толщину ковра, не обращая внимания на то, что его движение было всеми замечено.

— Интересуетесь коврами, мистер Пит? — сухо осведомился Дэниел.

Ничуть не смутившись, Джонатан беззаботно рассмеялся и сказал, что интересуется вообще всем.

— У вас чудесный дом, мистер Мерион... Откровенно говоря, я не привык к роскоши.

— Выходит, вы никогда не жили у своей тетки в Венеции?

— Господи, конечно же нет. Я много лет не видел ее. В этом отношении мы с Шарлоттой находимся в одинаковом положении.

Шарлотта слегка поморщилась, словно выражая недовольство его фамильярностью. И тем не менее она не могла отвести от него глаз, словно ее загипнотизировали. Она могла бы сослаться на головную боль и остаться у себя в комнате, но она, похоже, боялась, как бы Джонатан не очутился в столовой без нее, боялась того, что он может сказать или сделать.

Гость он был, без сомнения, занимательный. Он много путешествовал и очень живо рассказывал о чужих странах, народах и своих странствиях на пароходах и на парусных кораблях. Он заявил, что после кончины бедной тетушки намеревается уехать в Америку.

— Я мечтаю открыть собственное дело в Нью-Йорке. По-моему, это гораздо более процветающий город, чем Лондон.

— Чем вы будете заниматься? — спросил Дэниел.

— Я еще окончательно не решил. Это будет зависеть от того, каким я буду располагать капиталом. — Он снова с намеренной медлительностью обвел взглядом комнату. Глаза его задержались на Лавинии. — Кроме того, я женюсь. — Он рассмеялся, оскалив свои красивые белые зубы. — Пора мне угомониться.

— У вас кто-то есть на примете, Джонатан? — весело спросила Шарлотта.

— Пожалуй, да.

— Вы не уверены? Полно, Джонатан, уж кто-кто, а вы то, я думала, не сомневаетесь в себе. — Шарлоттой, казалось, овладела какая-то неудержимая веселость, почти граничившая с истерикой. Глаза у нее ярко сверкали, и было в них что-то диковатое. — Чего вы хотите от женщины? Красоты? Хозяйственности? Богатства?

— Силы духа, — сказал Джонатан, глядя на Лавинию. — Если хотите — дьявольской отваги, крутого нрава и сильного духа. Она должна походить на лошадь чистых кровей. — И он залился своим несмолкаемым смехом. — Если все это будет сочетаться с красивой внешностью, я буду считать себя счастливчиком.

— Вы, как видно, очень уверены в себе, молодой человек, — вставил сэр Тимоти. — Эта наделенная сильным духом молодая женщина, быть может, и смотреть на вас не захочет.

— Думаю, захочет, — сказал, улыбаясь, Джонатан — Уверен, захочет.

Лавиния сделала какое-то резкое движение и лишь в последнюю минуту сумела взять себя в руки. Ей казалось, она способна была плеснуть свой бокал вина в физиономию этого ужасного человека. Она знала, что до тех пор, пока он не уберется из Винтервуда, она не почувствует себя в безопасности.

Казалось, вечер никогда не кончится. Во время пения Шарлотты Джонатан перелистывал страницы нот. Потом он подошел и уселся возле Лавинии, которая не поднимала глаз от своего вышивания.

— Где вы этому научились? — спросил он. Тон его был таким наглым, таким издевательским, что Лавиния, находившаяся в крайне напряженном состоянии, уколола себе палец и вынуждена была приложить носовой платок к выступившей капельке крови.

Джонатан отреагировал на это своим громким «ха-ха-ха!»

— Я вижу, это не свойственное вам от природы занятие. Шарлотта, как могло случиться, что вы взяли в гувернантки женщину, не блещущую истинно женскими талантами? Может, у мисс Херст лучше обстоят дела с арифметикой?

Уязвленная, Лавиния подняла голову, чтобы взглянуть на него, но вместо этого перехватила устремленный на нее взгляд Дэниела. Сердце у нее упало. Она впервые увидела в его глазах вопрос.

— Мисс Херст не гувернантка, — спокойно возразил он. — И к тому же она не на суде.

При этом злосчастном слове лицо Лавинии залилось краской, но, слава Богу, непредсказуемой Шарлотте не понравилось даже то сомнительное внимание, которое было уделено Лавинии. Она стремительно прошла через всю комнату, спросив на ходу, не пожелает ли Джонатан сыграть партию в безик. Сэр Тимоти любит эту карточную игру, да и она тоже.

Лавиния воспользовалась случаем, чтобы, пробормотав какие-то извинения, выскользнуть из комнаты. Она не пошла наверх, так как была слишком взволнована и возбуждена. Она направилась в длинную галерею, освещенную только светом луны, и стала быстро ходить по ней взад-вперед, пытаясь успокоиться. Когда-нибудь она не совладает со своим вспыльчивым характером, и тогда со всем будет покончено: ей придется распроститься с Флорой, в ее новеньких туфельках, в которых она должна начать ходить, с бедной умирающей леди Тэймсон, с таинственной роскошью этого дома, с очаровательным синим садом, полным никем не нарушаемой тишины...

Только раздумывая обо всех этих вещах, она сознавала, как много они для нее значат... даже Флора с присущим только ей набором дурных манер, чрезмерной патетики и неуловимой прелести.

Лунный свет неяркими кругами лежал на полу. В темноте ей приходилось обходить мебель и две закованные в латы фигуры, стоявшие возле двери. Они словно наблюдали за ней. И вдруг, когда она опять оказалась рядом, одна из фигур заговорила:

— Что случилось, мисс Херст? Почему вы так взволнованы?

Не будь она так погружена в свои мысли, она заметила бы его раньше. Его белая манишка отчетливо виднелась в темноте и ничуть не походила на закованную в латы грудь.

— Зачем вы так пугаете меня, мистер Мерион?

— Простите. Хотите, я позвоню, чтобы зажгли свет?

— О нет, нет. Я пришла сюда на минутку, чтобы побыть одной.

— Вас тревожит мистер Пит?

Он сам сказал, что она не на суде. Не собирался ли он теперь предать ее суду и подвергнуть перекрестному допросу?

— Он, пожалуй, слишком фамильярен, но не мне критиковать ваших гостей.

Дэниел энергично пробормотал какое-то слово, но тут же прикусил язык.

— Вам подобная скромность не к лицу. Почему, черт побери, вы считаете нужным скромничать?

Она удивленно взглянула на него:

— А что мне еще остается?

— Не знаю. Меня интересует только одно — как долго вы способны разыгрывать эту шараду.

— Если вы хотите сказать, что я не подхожу...

— Да нет же, вы слишком хорошо подходите. У вас есть теплое отношение к людям, есть сердце. Потому мы вас используем. Совершенно беспощадно.

— Беспощадно?

— Быть может, мне следовало бы сказать вам, мисс Херст, что вам лучше уехать от нас. Но я не могу, потому что Флора нуждается в вас. Как видите, я ставлю интересы своей дочери выше ваших. Вот это я и имею в виду, говоря о нашей беспощадности.

— Я что-то не совсем вас понимаю. Разве мне грозит какая-то страшная беда, если я здесь останусь? — Когда он ничего не сказал в ответ, она с тревогой в душе рассмеялась. — Если вы имеет в виду мистера Пита, то я привыкла отваживать тех, кто проявляет ко мне нежелательное внимание.

— Я не имел в виду мистера Пита.

— Тогда...

— Ваши глаза при лунном свете сияют — вы знаете об этом?

Она знала, так как его глаза тоже сияли. Ее поразило, насколько они успели сблизиться с того памятного дня в палаццо контессы. А между тем они даже не разговаривали, не было ничего, кроме случайных встреч. И обмена ничего не значащими репликами. В Венеции это ощущение близости было скорее интуитивным, теперь оно переросло в уверенность. На какой-то головокружительный миг ей показалось, что он сейчас ее поцелует. Она даже, можно сказать, мысленно просила его сделать это. Она стояла неподвижно, страстно, до боли желая, чтобы он обнял ее.

Однако она еще не совсем утратила способность рассуждать здраво. Разум подсказывал ей, что Джонатан Пит, по крайней мере, не скрывал, чем продиктовано его внимание. А вот у Дэниела есть жена, к которой он постоянно проявлял заботу и нежность, он покупал ей прелестные дорогие подарки, он любил ее. Тогда что же означала нынешняя сцена, как не еще один вариант торопливой возни барина с прислугой в темноте?

Она заставила себя отстраниться, сказав:

— Я нахожу этот разговор совершенно бесполезным, мистер Мерион. Простите меня, но я удалюсь.

Он последовал за ней в освещенный коридор. Теперь, когда они избавились от предательской игры лунного света и теней, к нему тоже вернулся здравый смысл. Его голос зазвучал почти так же официально:

— Разумеется, мисс Херст. Надеюсь, вы будете спать спокойно.

Повернуться к нему, чтобы сказать «до свидания», было ошибкой. Ибо она увидела: лицо его выражает муку,

Тебе следует оставить Винтервуд... Но ты не можешь бросить Флору. Ее молодая жизнь важнее твоей... Ты знаешь, что не можешь оставить Дэниела, но как Долго тебе удастся избегать встреч с ним, чтобы не очутиться в его объятиях? Как долго?

«Надеюсь, вы будете спать спокойно, мисс Херст», — сказал он. Издевательство. Лицемерие. Он любит свою жену. Да и как он может ее не любить? Она так красива, так весела и при этом так неуверенно балансирует на грани между счастьем и горем, то и дело под, даваясь головной боли и страшной слабости и постоянно нуждаясь в его нежности и понимании.

В конце концов Лавиния все-таки заснула, но ее разбудил смех Шарлотты. Она подумала, что игра в карты, вероятно, только закончилась и они поднимаются наверх, чтобы лечь спать.

Поскольку смех не прекращался, она отыскала на столике у постели свечу и чиркнула спичкой. Свет упал на циферблат часов, которые показывали четыре часа утра. Почему же Шарлотта все еще бродит в такое время?

Смех затих, потом послышался снова, да так близко, что показалось, будто смеются прямо за дверью. Раздался шепот, а затем Шарлотта совершенно отчетливо произнесла:

— Нет, меня расстроил не мой кузен. Я нахожу кузена забавным, а его общество приятным, и я не собираюсь никого прогонять.

Неожиданно она вновь залилась хохотом. Без всякой на то причины Лавиния почувствовала, что ее пробирает дрожь. Она услышала голос Дэниела:

— Тише!

А затем голос Шарлотты, заявивший:

— Не останавливай меня. Если я перестану смеяться, я сойду с ума.

Наверное, в этот момент Дэниел взял ее за руку, потому что Лавиния расслышала слова: «Шарлотта, прими одну из своих пилюль» — после чего голоса замерли вдали. Хлопнула дверь. Странная прогулка, происходившая столь ранним утром, закончилась.

На следующее утро Флора не смогла завтракать. Она заявила, что совершенно здорова, но ей просто не хочется есть. Когда Лавиния начала массировать ей ноги, что стало уже привычным делом, она сказала:

— Зачем вы притворяетесь, мисс Херст? Вы знаете, что я никогда не смогу ходить.

Лавиния вдруг догадалась о причине такого настроения. Флора, наверное, слышала ночной шум в коридоре.

— Ты хорошо спала? — спросила она. — Я в этом сомневаюсь. Люди расхаживали кругом до самого поздно часа. Мистер Пит очень долго держал твоих родителей за картами.

Флора приподняла заплаканное лицо:

— Если я не выйду замуж, маме придется вечно возиться со мной.

— Не обязательно. Ты можешь поселиться совершенно отдельно, в собственном доме.

— Каким образом? Папа недостаточно богат. Он говорит, Винтервуд поглощает все его доходы.

Лавинии очень бы хотелось иметь право сказать Флоре о том, какой богатой она станет.

— Давай не будем впадать в отчаяние.

Флора наклонилась вперед, лицо ее приобрело необыкновенно напряженное выражение.

— Как же мне не отчаиваться, когда мама говорит, что она с ума сойдет. Я же знаю, что это из-за меня.

— Мама преувеличивает. И ты тоже. Сегодня солнце светит — ты обратила на это внимание? Я думала, мы могли бы попозже прогуляться в деревню. Мне надо произвести кое-какие покупки, может, и тебе тоже что-нибудь надо.

— Что мне может понадобиться? — угрюмо спросила Флора.

— Не знаю. Может, новая физиономия. Выражение этой мне что-то нынче утром не очень нравится.

— Когда мама смеется вот так, папа очень огорчается, — быстро проговорила Флора, словно бы раскрывая долгое время хранившуюся тайну. — У него бывает встревоженный вид, и он говорит, что ей следует принять пилюли. Он сам никогда вместе с ней не смеется. Потому что ничего смешного нет, разве что у мамы в голове что-то происходит.

Значит, смех, наводящий холодный страх на душу, подействовал и на Флору. В этом было что-то очень странное, особенно если учесть, что Шарлотта была так весела сегодня утром, когда пришла поздороваться. В своей светло-серой амазонке она выглядела очень элегантной.

— Это что такое? Ты не стала завтракать? Уж не заболела ли ты, дорогая?

— Нет, мама.

— В чем дело, мисс Херст? Она какая-то бледная.

Умоляющий взгляд, который Флора бросила на Лавинию, означал, что рассказывать ничего не следует.

— Я полагаю, миссис Мерион, ей просто надо подышать свежим воздухом. Если солнце не скроется, мы могли бы прогуляться в деревню.

— Какая прекрасная мысль! Я тоже отправлюсь на прогулку. Сильвии нужно подвигаться, да и мне тоже. Мы в Виндзоре так много ели! Блюдо за блюдом. Я рассказывала Тедди об игрушечных солдатиках принца Эдварда: у него не только целая английская армия, но еще и французская. Я обещала Тедди купить ему таких же. А ты, Флора, дорогая моя, чего бы хотела? Я не очень хорошо запомнила, какие любимые игрушки у маленьких принцесс. Им разрешают смотреть на коллекцию кукол своей мамы, но прикасаться к ним не позволяют.

— Я для кукол уже слишком большая, — не очень любезно отозвалась Флора.

— Конечно, детка. Но чего-то же тебе хочется.

— Ничего, кроме новой лошади.

Шарлотта тревожно нахмурилась. Поняла ли она, что ее неуемный смех прошлой ночью наверняка разбудил весь дом, и теперь пытается как-то загладить свою вину, изображая идеальную жену и идеальную мать?

— Со временем, детка. Но в деревне я купить ее не могу — верно ведь? А теперь взбодрись. Я надеюсь, что в результате прогулки твои щечки немного разрумянятся.

К счастью, день оставался достаточно солнечным, чтобы можно было совершить прогулку в деревню. Лавиния пригласила и Мэри пойти с ними, думая, что бойкая девчушка своей болтовней развлечет Флору. Они по очереди толкали коляску по изрытой улице, и в конце концов Флора начала отчаянно хихикать, когда на дороге попадалась очередная рытвина или ухаб. В деревне она явно получала удовольствие от знаков почтения, которые ей оказывали жители, снимая перед ней шляпы, приседая и заботливо расспрашивая о ее здоровье.

Лавиния оставила Флору с Мэри на деревенском лугу, а сама направилась в маленький темный аптекарский магазин, чтобы купить кое-какие лекарства. Может быть, в ее нынешнем положении было неразумно просить ее любимое розовое туалетное мыло и рисовую пудру. Но, видимо, жертвам, на которые она способна идти, тоже имелся предел.

— Доброе утро, мисс, — приветствовал ее аптекарь. — Я надеюсь, юной леди получше. Я порекомендовал бы теплый шарф от ветра.

— Но она вовсе не больна, — с удивлением заметила Лавиния.

— Да, конечно, зубную боль настоящей болезнью не назовешь. Но все-таки это достаточно неприятно. Я надеюсь, опий оказался хорошим средством.

Лавиния совсем было собралась сказать ему, что он ошибается и, вероятно, путает Флору с каким-то другим ребенком. Но внутреннее чутье остановило ее, и а услышала, как вдруг аптекарь произнес:

— Какая очаровательная дама эта миссис Мерион. Так расстроилась из-за Флоры, что сама пришла за лекарством для нее. Однако я советую пользоваться им с осторожностью. Это штука опасная.

— Да, я понимаю. — Лавиния оплатила свои покупки и забрала их.

Нужен ли был опий Шарлотте для себя самой? Может, именно в этом объяснение ее странных переменчивых настроений?

Глава двенадцатая

Когда они вернулись, Джонатан Пит стоял и грелся возле камина в библиотеке. Видно было, что он чувствует себя совсем как дома, словно всю жизнь был частым гостем в Винтервуде. Увидев их, он прошествовал к двери, по обыкновению заливаясь веселым смехом.

— Привет, принцесса. Прогуливались? И прелестная мисс Херст, здравствуйте! — Он отвесил низкий поклон. — Если бы я знал, я пошел бы с вами.

— А вас никто бы не пригласил, — заявила Флора своим беспощадным голосом. — Мисс Херст, позовите Джозефа. Я хочу немедленно подняться наверх.

В этот момент с лестницы торопливо спустилась Шарлотта.

— Простите, Джонатан, — сказала она, — но тетя Тэймсон чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы в настоящий момент видеться с кем бы то ни было. У нее опять был приступ, и она отдыхает.

— Я подожду, — улыбаясь, заявил Джонатан. — У меня времени сколько угодно.

— Во всяком случае, вы можете выпить со мной рюмочку шерри. Но рассчитывать увидеться сегодня вечером с тетей Тэймсон бесполезно. Мисс Херст, чем вы заняты — что это вы там стоите?

— Жду Джозефа, чтобы он поднял Флору наверх, — спокойно ответила Лавиния. Она недоумевала, почему в голосе Шарлотты снова появилась истерическая нотка. Неужели ее так расстроило то, что у тетушки Тэймсон снова был приступ?

Флора крепко вцепилась в ручки кресла. Когда пришел Джозеф, она прильнула к нему, глядя через его плечо на Лавинию.

— Я ненавижу мистера Пита! По-моему, бабушка Тэймсон услышала его голос и из-за этого опять заболела.

Но, как ни странно, новый приступ не подорвал силы леди Тэймсон. Заслышав их приближающиеся шаги, 0на громко позвонила в свой колокольчик. Когда они вошли, она сказала:

— Я тебя ждала, Флора. Карты сданы.

Лицо Флоры прояснилось.

— Мама сказала, что вы слишком плохо себя чувствуете, чтобы с кем-либо видеться. Она просто солгала этому ужасному мистеру Питу?

У леди Тэймсон, обложенной со всех сторон подушками, вид был удивительно бодрый. Услышав слова флоры, она сначала очень удивилась, а потом на лице ее появилось странное лукавое выражение.

— Они у меня забегали, — как-то непонятно заметила она и засмеялась своим сухим смешком. — Значит, Джонатан внизу, да? Ну что ж, пусть Шарлотта его развлекает. А теперь, мисс, раздевайся да поскорее. Я предчувствую, что сегодня разобью тебя наголову.

— Если вы будете жульничать, бабушка Тэймсон, я больше никогда не стану с вами играть.

— Да брось ты. Каждому приходится иной раз прибегать к жульничеству. Главное, чтобы тебя на этом не подловили.

Выходит, Шарлотта даже не заглядывала, чтобы узнать, в состоянии ли ее тетка принимать посетителей. По каким-то своим собственным причинам она не допускала Джонатона к леди Тэймсон. Лавиния подумала о купленном Шарлоттой опии, и ее внезапно пронзил холод. Не может же быть, чтобы Шарлотта намеревалась ускорить кончину старой дамы из-за того, что попытки Джонатона воздействовать на доверчивую старуху могли угрожать ее интересам...

В тот вечер все казалось возможным, потому что, хотя Джонатан ушел еще до обеда, Шарлотта пребывала в состоянии крайней нервозности. Сначала она слишком много говорила, потом погрузилась в полное молчание. Она почти не прикоснулась к еде и не обращала никакого внимания на разговор Дэниела с сэром Тимоти. Десерт еще не был съеден, когда она выскочила из-за стола. Лавинии пришлось последовать за ней.

В гостиной она устремила свой странный пристальный взгляд на Лавинию и воскликнула:

— Нечего так внимательно на меня глядеть, мисс Херст. Вы весь обед не сводили с меня глаз.

— Простите, миссис Мерион, я вовсе не хотела этого.

— Вам непонятно, почему я не позволила мистеру Питу увидеться с моей теткой. Только потому, что он не слишком хорошо себя ведет в комнате больного человека, даже вы не станете этого отрицать. Без сомнения, намерения у него самые добрые. Но эта его бьющая через край энергия... — Шарлотта содрогнулась, как если бы чрезмерная энергичность раздражала ее столь же сильно, как должна была раздражать больную женщину. Однако Лавиния была убеждена, что Джонатона не пускали к тетке совсем по другой причине. Да и удастся ли Шарлотте это в дальнейшем? Джонатан не тот человек, которому можно помешать делать то, что он хочет. «Я могу подождать», — сказал он.

Впрочем, оказалось, что Шарлотта могла не беспокоиться. Леди Тэймсон в эту ночь скончалась.

С ней была при этом только Элиза.

Элиза не в силах была произнести ни одной членораздельной фразы даже много часов спустя. Уж после того как в доме побывал и удалился доктор Манроу, были отданы распоряжения относительно похорон, дверь в спальню закрыта, и маленький серебряный колокольчик на тумбочке возле кровати навсегда замолк.

Элиза говорила, что полюбила старую женщину и будет страшно тосковать по ней.

— Она помолилась, мисс Херст. Я никогда раньше не слышала, чтобы она читала молитвы. Наверное, она чувствовала, что пришел ее конец. Она сказала: «Ты была добра ко мне, Элиза». — Элиза поднесла к глазам подол своего фартука. — А потом начала шарить рукой возле шеи. Не знаю, то ли ей не хватало воздуха, то ли она пыталась нащупать распятие. Я однажды ухаживала за одной леди-католичкой, так она все время держала при себе распятие — я потому и вспомнила. Но ведь миледи не была католичкой, как по-вашему? Не может этого быть, если ее собираются похоронить в одной могиле с ее сыночком.

Когда Элиза рассказывала о ночной драме, вид У нее был уже более спокойный.

Возможно, мне все это только привиделось. В полутьме все казалось таким страшным. Я успела зажечь только одну свечу и, право же, ничего толком разглядеть не могла. Бедная леди. Хозяйка говорит, придется хоронить с кольцами на руках, потому что они сидят так плотно — не снимешь с пальцев. Я никогда не поймала, почему она не распорядилась распилить их прежде чем они так впились ей в кожу. Но она, бедняжка, так любила свои драгоценности. Она будет счастлива захватить хоть часть их с собой.

Из Лондона прибыли две дамы во всем черном, снять мерку с Шарлотты и Флоры для траурных платьев. Дэниел и Джонатан Пит, торчавший в доме дольше обычного, надели на рукава траурные повязки, Флору же превратили в маленькую черную ворону. Даже Эдварда заставили прицепить черный галстук-бабочку и надеть нарукавную повязку. Шарлотта собиралась отправиться на кладбище в длинной черной вуали. Возможно, подумала Лавиния, чтобы скрыть выражение своего лица, ибо, сколько ни пытайся, изобразить скорбь она была не в силах. Глаза ее буквально сияли от облегчения. Похоже, бедная леди Тэймсон умерла как раз в нужный момент.

Однако Джонатан, какие бы надежды он ни питал, по всей видимости, ничуть не был огорчен. Он изображал на лице скорбную гримасу, когда вспоминал, что так положено, но в основном оставался таким же громкоголосым и улыбчивым, как всегда, и все время находился где-нибудь неподалеку: то сидел в библиотеке у камина, то прогуливался по длинной галерее, то расхаживал по оружейной комнате или по саду.

Шарлотта сказала, что он уедет после похорон. Лавиния находилась в библиотеке, когда туда вошли Шарлотта и Дэниел. Она подыскивала книжки для урока Истории, который должна была дать Флоре, и, стоя на коленях за высокой кожаной кушеткой, разглядывала названия на корешках. Она собиралась сразу же дать знать о своем присутствии, но сильнейшее желание узнать о дальнейших планах Джонатона Пита заставило ее хранить молчание.

— До тех пор мы должны продолжать оказывать ему гостеприимство, — сказала Шарлотта. — Как это будет выглядеть, если мы откажем ему в этом?

— Пусть не рассчитывает на наше неизменное гостеприимство единственно потому, что он приходится тебе с какой-то стороны кузеном, — ответил Дэниел. — Мне этот господин не нравится. Мне не нравится его наглость. Я уверен, что он не испытывает никаких чувств к своей тетке. Мне он кажется совершенно бессердечным.

— Ну что ты, он совсем не такой! — воскликнул Шарлотта. — Разве ты не заметил, как он глядит на мисс Херст?

— Я еще не слепой, — коротко ответил Дэниел.

— Может, тебе именно поэтому и не нравится бедняга Джонатан?

— Если ты имеешь в виду, что мне не нравится похотливость, то тогда ты права.

— Мисс Херст что-то не жаловалась.

— Может, ее положение не позволяет ей жаловаться.

— А может, она не усматривает в этом какого-либо повода для жалоб. В ней есть что-то неизменно привлекающее мужчин. Разве ты этого не заметил, дорогой мой? — Голос Шарлотты звучал коварно, вкрадчиво. — Может, если должен убраться Джонатан, ей тоже следовало бы уехать.

— Она уедет, когда в ней не будет нужды. — Голос Дэниела прозвучал так жестоко и непререкаемо, что Лавиния начала себя спрашивать: уж не привиделась ли ей та нежная сцена в галерее? Но она помнила, что он употребил в тот раз слово «беспощадный». В данный момент он лишь проиллюстрировал, что имел тогда в виду. — Не будем больше говорить об этом, — закончил он разговор. — Вряд ли сейчас подходящее для этого время — ведь у нас похороны. Скажи, ради Бога, как долго ты намерена носить эти невероятно мрачные одежды?

Шарлотта рассмеялась тихим журчащим смехом:

— Я тебе в них не нравлюсь? Тогда обещаю: недолго. Тетя Тэймсон не стала бы требовать от меня этого. Она была очень мирской женщиной. Если это может доставить тебе удовольствие, знай, что я заказала несколько более приятных туалетов серого цвета. Я хотела бы заказать светло-лиловое, но этот цвет теперь всегда будет слишком тяжело напоминать мне о мое бедной дорогой тете. Не позволить ли нам себе на Рождество небольшие празднества — разумеется, ничего особенного, а то весь этот мрак скверно действует на детей. Может, позовем совсем немного гостей в Сочельник? — Голос Шарлотты стал беззаботным и веселым — опять эта молниеносная перемена настроения. Они выходили из комнаты. Шарлотта сказала: — Я хотела бы преподнести тебе в подарок новую охотничью собаку. Я слышала, ты говорил, что тебе нужна такая, кроме того, я обещаю не возражать против того, чтобы после Нового года ты пригласил архитекторов…

Лавиния положила на пол отобранные книги и потерла свои затекшие руки. Зачем только она выслушала все это! Подслушивать чужие разговоры — последнее дело. Слова Дэниела были такими жесткими и холодными, и теперь чувство страха, поселившееся в ее душе с момента кончины леди Тэмсон, овладело ею сильнее, чем когда-либо раньше. Шарлотта весело планировала, на что потратить состояние. Ей еще только предстояло узнать, что это состояние принадлежит другой.

— Как мы им скажем? — содрогаясь от страха, спросила Элиза.

— Предоставьте это мне, — ответила Лавиния. — Я это сделаю, когда из Лондона прибудет мистер Маллинсон. И не волнуйтесь, Элиза. Мы ни в чем не виноваты. Воля умирающей должна быть соблюдена.

Джонатан Пит, глядящий на нее с нескрываемым желанием; Дэниел, собирающийся держать ее до тех пор, когда она, подобно состарившейся лошади или собаке, перестанет быть полезной; предстоящее обнародование тайного завещания; Флора, молчаливая и бледная с момента кончины леди Тэймсон... Открывавшиеся перед ней перспективы едва ли можно было назвать приятными.

Флора терпеливо сидела в своем кресле, пока мисс Туул, портниха, со скорбно вытянутым лицом суетилась вокруг нее, сочувственно цокая языком:

— Прямо мышонок какой-то. Ни слова не проронит.

Лавиния была согласна с ней. Ей даже хотелось, чтобы Флора дала волю своему дурному нраву или заметила истерику. С тех пор как ей осторожно сообщили смерти ее бабушки, она почти совсем не разговаривала.

Единственное, что она произнесла сдавленным голо, сом, это:

— Я рада. Она была неприятной старухой. — При этом глаза ее потемнели, став, видимо под действие шока, почти черными. После этого даже Эдварду не удавалось хоть сколько-нибудь ее расшевелить. Она была бледной, вялой, не уделяла ни малейшего внимания урокам и отказывалась делать простые упражнения, продуманные Лавинией, чтобы вернуть гибкость ее телу. Она позволяла проделывать с собой все, что угодно, без какого-либо протеста. Казалось, она даже утратила свою способность сердиться. Лавиния считала, что это самый скверный признак.

Однако Флора настояла на том, что пойдет на похороны леди Тэймсон. Она хотела, чтобы ей сшили траурное платье, и покорно высиживала примерки. Единственное, против чего она запротестовала, — это против предложения Лавинии надеть свои новые туфли.

— О нет, мисс Херст. Вы сказали, что они для танцев. Значит, они совершенно не подходят для похорон. Положите их, пожалуйста, обратно в коробку.

Там, подумала со страхом Лавиния, они отныне и останутся. Однако все это вскоре должно кончиться: мелодраматичная демонстрация скорби, катафалк, запряженный четверкой вороных лошадей с черными плюмажами, служители в черных одеждах — вся эта атмосфера, при которой день словно бы обращался в ночь. Джонатан на сей раз воздерживался от улыбки. Шарлотта, укрывшаяся под черной вуалью, выглядела хрупкой и очаровательной, на лице Дэниела застыло приличествующее случаю скорбное выражение. Дэниел отказался вызвать домой из школы Саймона и заявил, что Эдвард еще слишком мал, чтобы присутствовать на столь печальной церемонии. Он решительно не одобрял присутствие Флоры, но и не запретил его.

Мистер Маллинсон прибыл из Лондона и пришел на кладбище. Была, конечно, и Элиза с красными от слез глазами. А больше никто не знал о похоронах какой-то престарелой женщины, привезенной из другой страны, чтобы быть похороненной рядом с ее давным-давно умершим сыном; а если кто и знал, никому до этого события не было дела.

Никто не произнес слова похвалы умершей, потому что по-настоящему никто ее не знал. Высказалась о ей одна только Флора. Напряженным негодующим голосом она сказала:

— Ей не следовало уходить к маленькому Тому. Мне она была нужнее. — Затем, почти внезапно, на лице ее появилось странное выражение, глаза ее сверкнули.

— В чем дело? — встревоженно прошептала Лавиния. Неужели девочка устроит один из своих истерических припадков здесь, на кладбище?

— Я хочу вернуться домой. Быстро!

В столовой были приготовлены закуски и вино, в камине уютно горел огонь.

Но никто не проявил ко всему этому особого внимания, ибо сразу же по возвращении домой Флора объяснила причину своего странного поведения.

— Я двинула пальцами ног, мисс Херст. В тот момент, когда мы находились возле могилы. На деревьях кричали вороны, и их карканье страшно походило на смех бабушки Тэймсон. В тот момент, когда эта мысль пришла мне в голову, пальцы у меня на ногах шевельнулись.

— Покажи мне, — велела Лавиния, отбрасывая в сторону одеяла.

Но сейчас, когда все столпились вокруг нее, ничего не произошло. От натуги лицо Флоры заострилось и стало пугающе-изможденным. Она начала плакать, тыча себе в глаза пальцами.

— Но это в самом деле было. Честное слово — было. Мне вовсе не показалось.

— Значит, это повторится, — сказал Дэниел. Он поднял ее на руки, готовясь отнести наверх. — Плачь, сколько тебе хочется, детка. Тебе уже много дней назад надо было поплакать.

— Папа, бабушка Тэймсон говорила мне, что я смогу двигать пальцами ног, если попытаюсь это сделать. Она говорила, что я просто ленюсь. Жаль, что я не обращалась с ней получше.

— Я думаю, она любила тебя такой, какая ты есть. Не правда ли, мисс Херст?

Лавиния кивнула, зная, что эти слова более справедливы, чем Дэниел подозревает. Флору уложили на кровать, но она все не успокаивалась. Наконец Шарлотта, не в силах больше сдерживать нетерпение в ожидании более важной церемонии дня, а именно — чтения завещания, заявила, что у нее есть верное средство умерить горе Флоры.

Она поспешно ушла и возвратилась с темно-синей бутылочкой.

— А ну-ка, детка, глотни всего одну ложечку вот этого лекарства, и ты чудесно заснешь.

Полные затаенной боли глаза Флоры встретились с глазами матери.

— Мама, разве ты не счастлива, что я двинула пальцами ног? Ведь это значит, я снова смогу ходить, не правда ли?

— Думаю, да. — Шарлотта налила бесцветную жидкость в ложечку. — Открой рот.

— Это означает, что я не стану для тебя навеки обузой, да? Разве ты не рада этому?

— Детка, ты никогда не была обузой. Ну вот. Теперь ты отдохнешь.

Флора скорчила гримасу, так как жидкость оказалась противной на вкус. Шарлотта поставила бутылочку на тумбу возле кровати и посмотрела на Лавинию.

— Это совершенно безвредно, мисс Херст. Это лекарство обладает только успокаивающим действием.

— И болеутоляющим? — спросила Лавиния. — Это ведь опий, не правда ли? По-моему, некоторые применяют его от сильной зубной боли.

В глазах Шарлотты что-то мелькнуло.

— Да, я слышала об этом. Но я его применяю от головной боли. И нахожу его весьма действенным. Разумеется, в самых малых дозах. Принимать его в слишком большом количестве было бы опасно.

Дэниел внимательно смотрел на нее.

— Дорогая, ты никогда мне об этом не говорила. Шарлотта пожала плечами:

— Подробности чужой болезни — слишком надоедливая штука. Ясно, что я стараюсь не докучать тебе ими. Флора будет теперь спать. Мисс Херст останется с ней. Нам надо спуститься вниз. Нас ждет мистер Маллинсон.

Флора проводила их глазами. У, нее уже отяжелели веки.

— Почему их ждет мистер Маллинсон? Для того, чтобы сообщить, кому достанутся бриллиантовые броши бабушки Тэймсон? Надеюсь, Эдвард не получит брошку для своей будущей жены? Он слишком скверно вел себя с бабушкой Тэймсон. Даже еще хуже, чем я. Мисс Херст...

— Да, Флора.

— Даже если я начну снова ходить, вы не должны меня оставлять... Я была бы страшно расстроена... Вы должны остаться...

Она заснула.

Лавиния вызвала Мэри, чтобы та посидела е ней. Вопреки приказу Шарлотты, она должна была покинуть свою подопечную. Ей надо было примкнуть к группе собравшихся в библиотеке людей и предъявить пусть не профессионально составленную, но бесспорно подлинную последнюю волю Тэймсон Баррата — ее завещание.

Глава тринадцатая

Лавиния знала, что не забудет эту сцену до конца своих дней. Они сидели вокруг стола в библиотеке — Дэниел, Шарлотта, Джонатан, сэр Тимоти и мистер Маллинсон. Лицо Шарлотты, по контрасту с ее черным строгим платьем и гладко зачесанными назад черными волосами, казалось особенно бледным. Щеки мистера Маллинсона розовели в лучах света, падавшего от лампы. В нем не осталось и следа мрачности, отличавшем его на кладбище. Без сомнения, сцены, подобные нынешней, были для него чем-то привычным и даже заурядным. Однако он поднял удивленные глаза на Лавинию, когда та вручила ему сложенный лист бумаги.

Шарлотта, начавшая было бранить Лавинию за ее бесцеремонное вторжение, внезапно замолчала. Теперь на Лавинию уставились все.

В глазах Шарлотты появился страх. Он был столь же несомненен, как если бы она вдруг закричала. Бледнее ее лицо стать уже не могло, но оно как-то заострилось и от него словно совсем отхлынула кровь.

Лавиния пытливо вгляделась в лица остальных. Кто еще был испуган?

С радостью она отметила для себя, что Дэниел не испугался. У него был просто удивленный и заинтересованный вид. Сэр Тимоти тоже выглядел всего лишь раздраженным, потому что он, как всегда, куда-то подевал свои очки и не мог отчетливо видеть ее и понять, что происходит.

Джонатан? Он смотрел на Лавинию с каким-то странным дерзким вызовом. На этот раз он не улыбался; что именно он чувствовал в этот момент, она совершенно не понимала.

Те несколько минут, в течение которых мистер Маллинсон изучал врученный Лавинией документ, показались неимоверно долгими.

Наконец мистер Маллинсон медленно произнес:

— Произошло нечто совершенно неожиданное. Но данный документ, по всей видимости, вполне законен.

Шарлотта спросила замирающим голосом:

— Что это такое?

Мистер Маллинсон откашлялся и торжественно возвестил:

— Я держу в руках документ, который, по всей видимости, полностью аннулирует завещание, которое я составил для покойной. Позднее юная леди, без сомнения, подробнее расскажет нам об обстоятельствах, при которых это произошло, а до тех пор вы, вероятно, хотели бы узнать содержание документа.

Сэр Тимоти с удовольствием произнес:

— Старая дама под конец-таки выкинула номер, да? Не могу сказать, чтобы это меня удивило. По-моему, иностранцы вконец ее испортили. Она научилась у них пользоваться окольными путями. Ну что ж, Маллинсон, продолжайте, расскажите нам, о чем там говорится.

Мистер Маллинсон снова торжественно откашлялся.

— Завещательница заявляет, что она желает оставить все свое состояние своей внучатой племяннице Флоре, «которая, по всей видимости, относилась ко мне с любовью». — Мистер Маллинсон брюзгливо наморщился. — Документ написан не совсем по форме, но все необходимые требования в нем, по всей видимости, соблюдены. Так же как и в предыдущем завещании, я назван в качестве исполнителя и доверенного лица, документ должным образом подписан, заверен свидетелями и датирован. Так что мы должны признать его законным.

Шарлотта наклонилась вперед, глядя на него неверящими глазами:

— Но это невозможно!

Однако Дэниел улыбнулся с явным удовольствием.

— Флора — наследница! Вот так сюрприз! Шарлотта, со стороны твоей тетки это был необыкновенно разумный и верный поступок. Она, без сомнения, боялась, что Флора навсегда останется больна. Не правда ли, мисс Херст? Почему бы вам не присесть и не рассказать нам, как все было?

— Эту бумагу надо порвать! — вырвалось у Шарлотты. — Она не может считаться законной. Написано все на какой-то линованной бумаге! Да Боже мой, это похоже на шалость ребенка. Мистер Маллинсон, неужели вы признаете, что такая вздорная бумажка может быть принята судом всерьез.

Мистер Маллинсон, сощурив глаза, поглядел на Шарлотту.

— Я согласен с тем, что документ написан непрофессионально. Вообще-то говоря, когда речь идет о состоянии такого масштаба, как состояние контессы, это, конечно, смешно. Все мои статьи и условия здесь решаются одним махом. Но боюсь, его юридическая сила неоспорима. Вы вполне можете проконсультироваться с кем-нибудь другим, миссис Мерион, — добавил он уже более официальным тоном.

— Так я и сделаю, — пообещала Шарлотта. — Можете не сомневаться. Я не верю в то, что моя тетка вообще подписывала эту бумагу. Как вы можете доказать, что это ее подпись?

Тут Джонатан впервые издал какой-то звук, весьма похожий на сдавленный смех — этакий внезапно оборванный саркастический хохоток. Но ведь он смеялся всегда и надо всем, ибо слезы были ему неведомы. Теперь этим смехом выражал он даже свое разочарование, когда лишился своей доли в наследстве тетки. Ведь после столь усиленного внимания, которое он ей оказывал, это должно было явиться для него горьким разочарованием.

— Что ты хочешь сказать, моя дорогая? — Дэниел не смеялся. Голос его был резок. — Что этот документ фальшивый?

— Да, — заявила Шарлотта. — Мы все знаем, какие чувства испытывает мисс Херст к Флоре. Да и действительно ли это — чувства к Флоре? Может, она рассчитывает прилепиться к Флоре на всю жизнь, замечательно уйти таким образом от всех проблем, встающих перед женщиной, у которой ни гроша за душой.

— Шарлотта! Замолчи!

— А как еще ты можешь это объяснить! — в ярости вскричала Шарлотта. — Мы находимся в Виндзоре — так удобно: дома нас нет! И вот мою бедную тетушку, слабую и немощную, обводят вокруг пальца. Я прекрасно все это себе представляю. Ее всячески настраивают против моего дорогого Тедди и непрерывно твердят о том, как замечательна, мужественна и беспомощна Флора. И затем происходит вот это! — Она вытянула дрожащий палец в сторону пораженного мистера Маллинсона. — Может, документ и не подделка, но он результат недопустимых уговоров, и я это докажу.

— Шарлотта, — тяжело роняя слова, произнес Дэниел. — Они оба твои дети: и Флора, и Эдвард. Если уж да то пошло, почему ты не беспокоишься за Саймона, о котором в завещании вообще не упоминается.

— Потому что у Саймона будет Винтервуд. Разве ему этого недостаточно? Флора выйдет замуж. А что будет с Тедди? Почему он должен остаться без гроша? Неужели это единственное вознаграждение, которое я получаю за то, что доставила эту надоедливую старую женщину сюда? После всех обещаний, которые она мне надавала...

Мистер Маллинсон барабанил пальцами по столу:

— Простите меня, миссис Мерион. Но я вынужден попросить вас помолчать. Тогда, быть может, мисс Херст расскажет нам, как все это случилось.

Шарлотта откинулась на спинку кресла.

Казалось, она вот-вот потеряет сознание: лицо у нее угрожающе побелело, а безумные глаза с пугающей ненавистью остановились на Лавинии.

Лавиния сама с трудом удерживалась, чтобы не заговорить. Чтобы унять гнев, она крепко стиснула руки. Как смеет Шарлотта разговаривать с ней подобным образом?!

— Рассказывать особенно нечего. Леди Тэймсон среди ночи позвонила в колокольчик и потребовала, чтобы Элиза и я пришли к ней и сделали для нее это. Я не знаю, как давно мысль изменить завещание зрела в ее голове. Без сомнения, решение леди вовсе не было продиктовано тем, что Флора будто бы пыталась расположить ее в свою пользу. Более того, я постоянно бранила Флору за ее грубость. Я думаю, ей не хотелось проникаться любовью к леди Тэймсон потому, что она знала, что старая дама должна в скором времени умереть.

— Избавьте нас от вашей философии, мисс Херст, — ядовито промолвила Шарлотта.

— Я просто объясняю, как между леди Тэймсон и Флорой возникло чувство взаимной привязанности, — сказала Лавиния, стараясь сохранить спокойствие. — Боюсь, что к Эдварду леди Тэймсон подобных чувств совсем не питала. В тот вечер даже имел место один неприятный эпизод. Возможно, она вспомнила о нем, когда настаивала на аннулировании своего прежнего завещания. Она сказала, что от него в выигрыше был бы Эдвард.

— Эдвард и его мать, — поправил мистер Маллинсон. — Половина должна была быть положена на специальный счет в пользу мальчика, а миссис Мерион... впрочем, теперь это уже принадлежит истории. Продолжайте, мисс Херст. Эта драматическая сцена происходила посреди ночи? Но почему вы ничего не сказали? Почему новое завещание не было отправлено на хранение мне?

— По требованию леди Тэймсон, оно должно было сохраняться в тайне. Она просила и Элизу, и меня ничего не говорить. Позвольте мне сказать, что Элизу не следует винить ни в чем; что же касается меня, то я просто выполняла волю умирающей женщины, и, естественно, эта воля была для меня священной. — Лавиния вздернула подбородок. Она оглядела сидевших за столом, благодаря небеса за то, что в ее теперешнем волнении все лица расплывались перед ней в одно сплошное пятно. Нервы ее были напряжены до предела. — Я не собираюсь отрицать, что очень рада за Флору. Но заверяю вас, решение леди Тэймсон было совершенно самостоятельным. Я не имею к нему решительно никакого отношения. Смею только надеяться, что эти деньги принесут Флоре счастье. А теперь, если позволите, я уйду — мне надо упаковать свои вещи. Я уеду отсюда рано утром. Была бы очень признательна, если мне разрешат воспользоваться экипажем, чтобы добраться до железнодорожной станции, но если это окажется не совсем удобным для вас, я могу дойти до деревни пешком и нанять какую-нибудь повозку там.

Дэниел вскочил.

— Мисс Херст, что вы говорите, что это за глупости, черт побери?

Душа ее уже не способна была вместить в себя груз новых переживаний. Она не видела ужаса, неверия, боли, выразившихся на его лице. Боль?! Она холодно ответила:

— Вряд ли вы ожидаете, что я останусь в доме, где ко мне относятся с подозрением, мистер Мерион. На этот раз, может быть, вы все-таки посчитаетесь с моими чувствами.

С этими словами она повернулась и вышла из комнаты со все еще высоко вскинутой головой и лицом, горящим от гнева. Она удалилась со всей поспешностью, какую только могла себе позволить, не роняя при этом достоинства, однако недостаточно быстро, чтобы избежать совершенно неуместного восхищения Джонатона Пита.

— Браво, мисс Херст! Браво!

Встревоженная Элиза ждала ее наверху.

— Ну как, это было ужасно, мисс?

— Кошмарно, Элиза, но теперь все кончилось. И вас никто ни в чем винить не будет. Мистер Маллинсон говорит, что завещание в полном порядке, так что Флора получит свое наследство. Нам остается только порадоваться этому.

— Но у вас такой расстроенный вид. Что они вам сказали?

— Неважно, Элиза. Вы не пойдете со мной помочь мне уложить мои вещи?

— Неужели они вас уволили?! — вскричала Элиза.

— Нет, но я заявила о своем уходе. Не огорчайтесь так, глупое вы существо. Этого следовало ожидать.

Элиза ломала руки.

— Вы сделали только то, что вас попросили. Как они могут винить вас? Если они в здравом уме...

— В здравом уме? — резко переспросила Лавиния. — Ну разумеется!

— У меня иной раз возникали опасения насчет хозяйки. Сколько уже лет с ней случаются эти приступы ярости — хуже, чем у мисс Флоры. У хозяина бывает иногда такой встревоженный вид, у меня за него просто сердце кровью обливается. Берта говорит, — Элиза быстро оглянулась вокруг и понизила голос, — она от него на ключ запирается. С тех самых пор, как родился Мистер Эдвард...

— Пойдемте, помогите мне уложиться, — быстро проговорила Лавиния. Только занявшись каким-нибудь делом, она могла помешать себе слушать со слишком жадным вниманием, задавать вопросы и вообще вести себя не лучше любой сплетничающей прислуги.

— О мисс! — Элиза вернулась к непосредственно стоявшей перед ними проблеме. — У мисс Флоры сердце разорвется от горя. А ведь с вашим появлением здесь ей стало намного лучше! Вы даже не представляете себе. Мы с Бертой как-то говорили, что с год не слышно было, чтобы она хоть раз засмеялась. Никакие деньги на свете не возместят для нее разлуку с людьми, которых она любит. За одну неделю лишиться и вас, и миледи. Не знаю, мисс. Может быть, вы еще переду, маете?

— И чтобы меня называли воровкой, а то и кем-то похуже?!

— Мы все знаем, вы настоящая леди, мисс. Но ваш уход отбросит Флору в прежнее состояние. И это сейчас, когда она начала двигать пальцами ног и все прочее. — Элиза была слишком деликатна, чтобы обвинить Лавинию в трусости или эгоизме. — Конечно, это не мое дело. Скажу только, что мне тоже будет вас не хватать.

Лавиния резко ее оборвала:

— Не льстите мне, Элиза. Это совершенно бесполезно. Вы очень плохо представляете себе ситуацию. Мне необходимо уйти.

Когда она уже почти уложила свои скромные вещи — тут были простенькие рубашки и нижние юбки, отделкой мало отличавшиеся от белья прислуги во избежание нареканий со стороны прачек, ее воскресные башмачки на пуговках, ее жалкое синее шелковое платье, дневник, ключ от которого она носила на шее, хотя записей в нем, сделанных в минуты, когда чувства переполняли ее сердце, было совсем немного, — вошла Элиза с недошитым шелковым платьем.

Она приложила его к Лавинии со словами;

— Цвет очень идет вам, мисс. Удачно выбран. У мисс Флоры есть вкус, ничего не скажешь. Она так будет разочарована, не увидев вас в этом платье, — ведь это ее подарок.

— Элиза, прекратите, я вам говорю!

Элиза смотрела на нее круглыми от удивления глазами.

— Я не хотела вас огорчать, мисс.

— Нет конечно, вы хотели всего лишь поглубже догнать гвоздь мне в сердце.

— Простите меня, мисс. Право, я очень сожалею, вероятно, и я долго здесь не останусь.

Лавиния была так удивлена, что на минуту позабыла о жалости к самой себе.

— Вы собираетесь уйти? У вас есть на примете другое место?

— Нет, но после всего... если взять то и другое и сложить вместе...

— Вас никто ни в чем не обвинит, Элиза. Я об этом позаботилась.

— Нет. Дело не в этом. Имеются и другие обстоятельства. Должна сказать, я просто не знаю, что делать.

— Вы чего-то боитесь, Элиза?

Элиза бросила на нее быстрый взгляд и опустила глаза.

— Мне нечего бояться. Просто дело в том...

Она неожиданно начала плакать, утирая глаза фартуком.

— По правде говоря, я тоскую по миледи.

В таком виде и застала их миссис О'Шонесси: Элиза все еще хлюпала носом, а Лавиния с сосредоточенным лицом запирала свой чемодан.

— Хозяин хочет видеть вас в желтой гостиной, мисс Херст. Вы можете прийти немедленно?

— Конечно, миссис О'Шонесси. С вашей стороны очень любезно лично прийти, чтобы сообщить мне об этом.

Миссис О'Шонесси никогда не высказывалась вслух ни в пользу Лавинии, ни против нее. Она с достоинством хранила нейтральное молчание. Однако в данный момент в ее голосе звучали едва уловимые нотки сочувствия:

— Чем меньше слуг узнает об этом, тем лучше. Вам впоследствии будет от этого легче.

— Впоследствии? Что вы имеете в виду?

— Разумеется, то время, когда вы вновь приступите к своим обязанностям.

Лавиния не стала никак комментировать это заявление. Она вежливо осведомилась, как сейчас чувствует себя миссис Мерион, поскольку она была несколько взволнована и возбуждена. Не началась ли головная боль?

Миссис О'Шонесси выглядела очень озабоченной.

— Послали за доктором. Я слышала, она в полной прострации. Сейчас с ней сидит Берта. Конечно, этот срыв вполне естествен. Она была слишком уж спокойной со времени кончины бедной леди Тэймсон. Но чтение завещания всегда труднее всего переносить. Так, бывало, говорила моя мать. Впечатление такое, будто усопшие снова говорят с вами — это тяжелейшее потрясение. Но мне не следует стоять тут и болтать. Хозяин ждет.

Дэниел умно поступил, выбрав для встречи с ней желтую гостиную. Он знал, что это ее любимая комната. Быть может, в этой уютной и интимной обстановке они смогут расстаться, не испытывая враждебных чувств друг к другу.

Он стоял спиной к камину. Она думала, он, возможно, будет сердиться, или попытается в чем-то ее убеждать, или проявит холодность и отчужденность. Она не ожидала этой спокойной грусти. Сначала он просто смотрел на нее, не приглашая сесть. Потом, слегка вздохнув, сказал:

— Я думал, мы друзья.

Это была нечестная попытка ослабить ее решимость. Она отказалась поддаться ей.

— Ваша жена произнесла непозволительные слова. Как я могу после этого остаться?

— Неужели гордость такая уж важная вещь, мисс Херст?

— Вы хотите сказать, что в моем положении это роскошь?

— Не извращайте мои слова. Вы прекрасно знаете, что я не это имел в виду.

Лавиния крепко вцепилась в край стола. Нельзя позволить себе дрожать. Она не должна слишком сильно покраснеть и показать, насколько она взволнована.

— В таком случае вы, может быть, объясните, что именно вы имели в виду.

— Мисс Херст, я не могу удержать вас здесь против вашей воли Хотя мне бы очень этого хотелось. Но давайте проясним два обстоятельства. Что вы намерены делать в случае своего ухода отсюда? И что будет делать без вас Флора?

У нее не было ответа ни на тот, ни на другой вопрос, он это знал. Тем не менее вид у него был отнюдь не торжествующий. Он продолжал смотреть на нее прежним спокойным печальным взором.

— Если Флоре не почудилось, что пальцы у нее сегодня зашевелились, то вполне возможно, она поправится. Но состояние ее, как вы, вероятно, понимаете, связано с нервами. Врачи называют это истерией. Она, похоже, очень медленно от нее избавляется — исключительно благодаря вам, мисс Херст.

Она попробовала что-то возразить, но он только отмахнулся:

— Я не пытаюсь повлиять на вас. Я просто констатирую факт. Если сейчас в состоянии Флоры произойдет ухудшение, то ее выздоровление затянется надолго, а возможно, и вообще не состоится. И этого никакие деньги бабушки компенсировать не смогут.

— Вы предполагаете, что в случае моего ухода в состоянии Флоры наступит такое ухудшение? — официальным тоном осведомилась Лавиния.

— Я не предполагаю, я высказываю твердое убеждение. Хоть это грустно, но такова правда. Я понимаю, что возлагать это бремя на ваши плечи несправедливо, но скажите мне, мисс Херст, — (она никуда не могла скрыться от его темных серьезных глаз), — неужели ваша гордость важнее шанса на выздоровление Флоры?

— Если вы так ставите вопрос, — сердито сказала Лавиния, — конечно нет. Но не преувеличиваете ли вы?

— Нет.

— Поставьте себя на мое место, мистер Мерион. Как могли бы вы остаться в доме человека, который вас ненавидит и испытывает к вам отвращение?

— Если вы имеете в виду Шарлотту, это не совсем так. Я признаю, в данный момент она очень на вас сердита. Не знаю точно, что именно внушила ей тетка, когда мы были у нее в Венеции, но она, по-видимому, преисполнилась надежд заполучить большое состояние Для Эдварда. Конечно, мальчик не останется без гроша, но Винтервуд не перейдет к нему по наследству, и это Страшно мучит мою жену. Пожалуй, несчастье состоит в том, что Эдварда она любит больше остальных своих детей. Однако, когда она придет в более спокойное состояние, она поймет, что никакой вашей вины в это нет. У нее бывают такие вот эмоциональные бури.

Он определил состояние Шарлотты в сдержанных выражениях, но по его сумрачному лицу можно было заподозрить, что тревога его гораздо серьезнее. Элиза сказала, что хозяйка запирает свою дверь на ключ. Шарлотта по ночам заливается хохотом. Волнение ее достигает такой силы, что она валится с ног...

— Сам я страшно рад за Флору. Старая леди приняла превосходное решение. Хотя, должен признаться, я надеюсь, что состояние не слишком велико. В этом случае оно могло бы оказаться для девочки столь же тяжким бременем, как и в том случае, если бы оно оказалось незначительным.

— А как же с новым крылом дома, которое вы надеялись построить? — не удержалась от вопроса Лавиния.

Дэниел пожал плечами.

— Придется с этим подождать. — Он бросил на Лавинию какой-то непонятный взгляд. — А вы думали, я тоже заключил в Венеции какую-то сделку?

— Строить планы вполне естественно.

— Ну что ж, спасибо вам за то, что вы, хоть и сомневаетесь, все же верите мне на слово. Но мы отдалились от темы. Если вы все-таки намерены нас покинуть, я закажу экипаж, который утром доставит вас в Дувр. Но куда вы отправитесь? Что вы будете делать?

— Разве, говоря об этом, мы также не отдаляемся от темы?

— Отнюдь. Это самое главное.

— Мистер Мерион, у вас достаточно собственных забот, чтобы не думать о моих.

Он внимательно смотрел на нее.

— Родители ваши умерли, средств у вас нет. Вы совершенно одиноки. И вот теперь собираетесь отдать себя на милость любых незнакомых людей, которые предложат вам средства к существованию. Я не могу этого допустить.

— Вы не можете этого допустить?

— Не могу, мисс Херст. Разве вы не поняли, что я сказал?

Лавиния почувствовала, как к щекам ее приливает кровь.

— Я думала, все дело... что вы… озабочены исключительно будущим Флоры.

— Не исключительно.

На это ей нечего было ответить. Она могла только смотреть на него.

— При других обстоятельствах... — начал он, но тут же оборвал себя. Пройдя через комнату к окну, он отчужденно сказал: — Естественно, я заботился бы о вашем благополучии, мисс Херст. Или, во всяком случае, мне бы хотелось быть в силах это делать. Если вы останетесь в Винтервуде, мне это будет значительно легче. Но я не стану вас уговаривать. И не стану напоминать о том, в каком состоянии будет Флора, когда узнает, что вы уехали.

— Вы не станете меня уговаривать! — сдавленным голосом воскликнула Лавиния. — Ведь каждое сказанное вами слово было не чем иным, как попыткой уговорить меня. Это нечестно! Страшно нечестно! Вы употребляете мягкие слова, которые, как вам прекрасно известно, действуют гораздо сильнее, нежели гнев. Вы знаете, что связываете меня по рукам и ногам. С каждым днем...

Теперь он не сводил с нее пристального взгляда; его темные глаза сверкали.

— С каждым днем?

— Эти узы становится все труднее порвать. Что я, в конце концов, буду делать? Скажите мне.

— Давайте будем жить день за днем, как Бог даст, мисс Херст. Давайте сосредотачивать свое внимание на каких-то серьезных мелочах. Прежде всего поднимитесь наверх и распакуйте свой чемодан. Потом вы помиритесь с моей женой. Вы убедитесь, что теперь она рассуждает вполне нормально и здраво. Я знаю, как проходят эти нервные кризисы. Она признает, что была к вам несправедлива. После этого... — теперь лицо его приняло задумчивое выражение; он явно приходил в веселое расположение духа, — вы осторожно проверите, может ли моя дочь повторить тот подвиг, который она совершила возле могилы. Если действительно впечатление будет такое, что пальцы ног у нее хоть сколько-нибудь начали двигаться, мы совершим экскурсию в Лондон, чтобы повидаться со специалистами, интересующимися ее случаем. Эта поездка вовсе не обязательно сведется только к хождению по врачам. Мы можем сделать покупки к Рождеству, посмотреть достопримечательности. Флору это развлечет, и, я надеюсь, вас тоже. Вы раньше видели все интересные места в Лондоне, мисс Херст?

На какое-то мгновение Лавиния испугалась, не слишком ли многое о ее прошлом успел узнать Дэниел, поэтому она не сразу позволила себе выразить радость по поводу его предложения.

— Я не настолько светская особа, мистер Мерион. Но эта экскурсия...

— Мы захватим с собой Элизу. Или Мэри. Моя жена не пожелает поехать. Она испытывает ужас перед приемными врачей, да и перед путешествиями в холодную погоду, когда рано темнеет. Ах, не смотрите так, мисс Херст! Это не взятка, рассчитанная на то, чтобы убедить вас остаться. Вы ведь уже приняли решение. Разве нет?

— Вы знаете, что приняла, — тихо сказала Лавиния.

Он взял ее за руку:

— Давайте жить день за днем, мисс Херст.

Теперь она твердо знала, что он вовсе не пытается ее использовать ради Флоры или ради кого бы то ни было другого. Он и раньше никогда ее не использовал — разве что в том смысле, что не хотел оставаться один, без нее. Она готова была поверить, что он чуть ли не любит ее. Она понимала: им обоим известно, что значит страдать, но страдания, на которые они идут, так похожи на величайшее счастье.

Глава четырнадцатая

Слуги шептались про хозяйку. Ее со вчерашнего дня заперли у нее в комнате, и никому, кроме Берты, не разрешалось ее видеть. Берта же умела держать язык за зубами. Она расхаживала с угрюмым видом и на все расспросы отвечала одно: врач предписал хозяйке полный покой. Она не будет выходить из своей комнаты несколько дней. Ее велено держать на укрепляющей диете и ни в коем случае не позволять волноваться.

Тем не менее слухи ширились. Фиби что-то нашептала на ухо Лили, а Лили рассказала Мэри. Мэри же, совершенно не умевшая хранить тайны, поведала все запутанные версии Лавинии. Хозяйка произносила какие-то бредовые речи, если хозяин приближался к ней, она поднимала крик и, кроме того, сказала, что, если этот мистер Пит снова заявится в дом, она вызовет полицию, чтобы его арестовали.

Доктору Манроу пришлось прописать ей какое-то снадобье, от которого она спала без просыпу двенадцать часов, а когда пришла в себя, слабым голосом попросила привести мистера Эдварда, но никого больше видеть не пожелала. Маленькая собачка спала возле нее. Мистер Эдвард пробыл с ней десять минут, а потом начал ерзать и хныкать и заявил, что ему не нравится видеть свою маму больной в постели, ему хочется пойти поиграть со своими новыми оловянными солдатиками. Так что хозяйка, бедняжка, осталась одна-одинешенька, если не считать собачки да Берты, занятой разными делами. Бедное создание с помутившимся разумом...

Такова была версия Мэри. Лавиния подозревала, что здесь было немало чистейшей выдумки. С чего бы это Шарлотте хотеть, чтобы Джонатона арестовали? Она запретила рассказывать что-либо Флоре. Но Флора с ее интуицией успела узнать многое. На следующее утро после похорон леди Тэймсон она проснулась в спокойном и внешне безразличном ко всему настроении. Лавиния достаточно хорошо ее изучила, чтобы не пытаться вывести ее из этого состояния. Лучше, чтобы она оставалась спокойной и не тратила зря силы. Когда царящая в доме непривычная тягостная атмосфера рассеется, настроение ее поднимется. А пока что необходимо продолжать ежедневные упражнения и массаж, и, быть может, чудо повторится и Флора убедится вновь в своей способности шевелить пальцами ног.

Хорошо хоть, что ей ничего не было известно о том, как Лавиния чуть ее не покинула.

При свете дня Лавиния ясно поняла, каким эгоистичным и недопустимым было ее намерение. Она накрепко привязана к Флоре, пока та не начнет ходить. Это было главным. Все остальные соображения мало что значили.

Дэниел распорядился, чтобы Флоре пока не сообщали о наследстве, оставленном ей бабушкой. Он боялся, что этот последний жест леди Тэймсон произведет на девочку слишком сильное впечатление. Пусть острота ее горя несколько притупится. Правда, она вряд ли способна понять, что означает владение дворцом в Венеции, крупным состоянием в виде акций и ценных бумаг, а также множеством всевозможных драгоценностей. Она была еще слишком мала, чтобы отдать себе отчет в том, что отныне, независимо от того, останется ли она калекой или нет, за ней станут пристально следить охотники за богатыми наследницами. Даже если она не сможет снова ходить, у нее все равно будет возможность выбирать между самыми завидными женихами Англии.

Слуги, сплетничавшие не только о хозяйке, но и об этом великом событии, вели себя достаточно сдержанно. На этот раз даже Мэри ни разу не проговорилась. Меньшую скромность проявил другой человек.

Был солнечный день, и Лавиния оставила Флору сидящей в синем саду, а сама пошла в дом за бумагой и красками для рисования. Когда она возвратилась, по заросшим травой дорожкам расхаживал Джонатан Пит, разговаривавший с Флорой своим громким, далеко разносящимся голосом:

— Значит, вы теперь богатая маленькая девочка. Ну и как вам это нравится?

Флора сердито ответила:

— Что вы делаете в моем саду? Вас никто не приглашал. Вы всюду ходите без приглашения?

— Вовсе нет. Большинство людей ведет себя гораздо вежливее, нежели богатая и красивая мисс Мерион. А вот и мисс Херст! Мисс Херст, манеры вашей барышни, к сожалению, все еще оставляют желать лучшего.

— Мисс Херст, скажите ему, что этот сад — личная собственность. Он не имеет права здесь находиться.

— Это правда, мистер Пит, — сказала Лавиния. Джонатан разразился своим приводящим в бешенство смехом.

— Со стороны такой богатой молодой женщины, как мисс Мерион, говорить такие вещи — значит проявлять чрезмерную скаредность.

— Почему вы не уезжаете из Винтервуда? — резким голосом спросила его Флора. — Бабушка Тэймсон умерла. Вам не из-за чего больше здесь оставаться.

— Но, может, мне приятно оставаться. Может, есть люди, на которых мне приятно смотреть. — Джонатан погрозил пальцем. — Вы не должны делать вид, что вам известны все мотивы моего поведения, принцесса.

Лавиния взглянула на побелевшее от ярости лицо Флоры.

— Лучше оставьте-ка нас, мистер Пит. Иначе нам придется уйти домой, — сказала она.

На лице его промелькнуло на мгновение выражение, не имевшее ничего общего с его неизменной веселостью. Впрочем, он тут же улыбнулся и сказал:

— Ваши желания для меня закон, мисс Херст. Ведь на самом деле мы должны помнить о необходимости самым тщательным образом заботиться о маленькой мисс Мерион. К величайшему прискорбию, она калека и как видно, унаследовала безу... простите, эмоциональную неуравновешенность своей маменьки; персона она в высшей степени ценная. Быть может, со временем мне удастся проникнуться хотя бы самым малым ее расположением. Так или иначе, в одном она может не сомневаться: в будущем нам предстоит часто видеться. Я приглашен к вам в гости на Рождество. Правда, это необычайно мило со стороны моей кузины Шарлотты?

Он поклонился и с важным видом пошел прочь, высоко вскинув голову.

Флора в панике накинулась на Лавинию:

— Мисс Херст, как могла мама пригласить его в гости? Этого быть не может! И что он имел в виду, говоря, что я безумна, как мама. Мама же не сумасшедшая. Или сумасшедшая — скажите же, мисс Херст?!

Лавиния не знала, как ей удержаться и не выдать кипевшего в ее душе бешенства.

— Этот мистер Пит! Ты не должна верить ни единому его слову. Это просто чудовище какое-то! Он называет тебя калекой, а твою маму безумной. Я готова убить его!

Флора неуверенно захихикала:

— Глядя на вас, мисс Херст, я могу поверить, что вы на это способны.

— Твоя мама не безумна. Просто у нее слабая нервная система. И у тебя тоже. Ты должна всегда стараться сохранять спокойствие.

Флора уже начала понемногу успокаиваться:

— Я бы и сохраняла спокойствие, если бы люди не выводили меня из себя. Мистер Пит, Эдвард, бабушка Тэймсон. Впрочем, ее уже нет в живых. Что мистер Пит имел в виду, называя меня богатой? Это что — еще одна из его кошмарных шуточек?

Тихое очарование осеннего дня было нарушено. Джонатан Пит обладал даром превращать мир в хаос. От него исходила угроза, и теперь Лавиния понимала, что угроза нависла не только над ней. Его многозначительные замечания насчет богатства Флоры были исполнены тревожащего смысла. Неужели он и в самом деле проведет Рождество в Винтервуде? Почему Дэниел это терпит?

Лавиния вспомнила разговор между Шарлоттой и леди Тэймсон, о котором рассказывала ей Элиза. «Вы должны его прогнать», — заявила Шарлотта, на что леди Тэймсон ответила: «Попробуйте!»

Леди Тэймсон больше не было с ними, и она не могла сообщить, что ей было известно о ее необыкновенно упрямом и толстокожем племяннике.

— Я думаю, все это какая-то ошибка, — только и могла сказать Флоре Лавиния. — Уверена, что твоя мама не приглашала мистера Пита на Рождество. Что касается твоего богатства, то твой папа решил пока не говорить тебе об этом, но леди Тэймсон отписала тебе завещании некоторую сумму денег. Ты получишь их, когда достигнешь совершеннолетия. Так что, как видишь, о будущем тебе нечего беспокоиться. Ты сможешь иметь свой собственный дом, как тебе хотелось.

— И лошадей?

— Думаю, сколько захочешь.

Внезапно вспыхнувший огонек интереса в глазах флоры почти мгновенно угас.

— Но какой от этого толк, если я не смогу ездить верхом? Мистер Пит сказал, что я калека.

— У мистера Пита есть особенность: он недооценивает людей. Он не знает о твоей решимости достигнуть поставленной перед собой цели. Ты должна ему доказать, что он ошибается.

Она, как видно, попала в самую точку, ибо глаза Флоры сузились, превратившись в свирепые щелки.

— Я докажу, мисс Херст! Я докажу.

Лавиния была уверена, что Шарлотта боится Джонатона; однако то, что она пригласила его на Рождество, оказалось правдой. Сэр Тимоти был удивлен:

— Не могу понять, что Шарлотта находит в этом малом? Он всего лишь что-то вроде кузена. Она вовсе не обязана соблюдать особенную вежливость по отношению к нему. Судя по виду, его не назовешь инвалидом или нищим. Мне кажется, он самый настоящий негодяй. Почему Дэниел разрешает Шарлотте принимать его в доме?

Среди прислуги все знали, почему Дэниел это делает. Просто страшно становится, если подумать, как много знают слуги. Слухи, конечно, все преувеличивали, но Элиза подтвердила, что мистер Пит побывал у хозяйки. Берта сказала, что он просто взял и вошел. Хозяйка вскрикнула от страха, увидев его стоящим в ее комнате. Но затем она выслала Берту вон.

Прошло не менее получаса, прежде чем Шарлотта позвонила в колокольчик и попросила Берту проводить его. Он наклонился, поцеловал ей руку и сказал, что обожает ее. «Моя изысканнейшая Шарлотта» — вот его буквальные слова, а что, если хозяин их слышал!

— Значит, он сумел обвести ее вокруг пальца, — сказала Лавиния.

— О мисс, не просто обманул. Она вся прямо так и трепетала. «Как весело будет, — сказала она, — иметь гостем на Рождество мистера Пита. После всей этой меланхолии дом нуждается в веселье. Мистер Пит всегда такой жизнерадостный, никогда не падает духом. Во всяком случае, он не из тех мрачных людей, которые считают, что траур должен без конца продолжаться и продолжаться. Это очень вредно действует на детей». Потом она попросила хозяина зайти к ней, и знаете, мисс, это она впервые захотела с ним увидеться с тех пор, как занемогла.

Лавиния хотела упрекнуть Элизу за сплетни. Но у нее язык не повернулся. Она слушала ее затаив дыхание.

— И что было дальше?

— Да знаете, мисс, получилось не слишком ладно. Не успел он пробыть с ней пяти минут, как она начала одновременно плакать и смеяться, как это бывает с ней, когда на нее находит. Берта слышала ее голос из дальнего конца коридора. Потом хозяин вышел и позвал Берту спросить, где успокаивающее лекарство, которое оставил врач. Он все время повторял: «Хорошо, на сей раз пусть будет по-твоему, но больше чтобы это не повторялось. Пожалуйста, больше этого не делай». Понимаете, ему пришлось уступить, иначе ей стало бы хуже.

— Она ловко пользуется своими приступами, — скептически заметила Лавиния.

Элиза была шокирована и посмотрела на нее очень серьезно:

— О нет, мисс, ее приступы настоящие, и их надо во что бы то ни стало предотвращать. Хозяин это знает, бедняга. Вы не замечали, что у него бывает такой вид, словно он несет на своих плечах все тяготы мира? Это бывает тогда, когда он волнуется за нее. А ему приходится волноваться довольно часто. Слишком часто.

— Трудно видеть, как страдает тот, кого ты любишь.

— Вот именно, мисс. А какая она красавица! Вы ведь не видели ее, когда она одета по-настоящему для парадного вечера, смеется, приятно взволнована, видели, мисс?

— Нет, — коротко отозвалась Лавиния.

— Так еще увидите и тогда вы поймете, почему хозяин не в силах ей противостоять.

Флора оставила в синем саду свою книжку и кашемировую шаль. Взбудораженные вторжением Джонатона Пита, они ушли, не собрав свои вещи.

Лавиния отправилась за ними, а за нею последовал Джонатан. Было совершенно очевидно, что он болтался где-то поблизости, выжидая удобного случая, чтобы застать ее одну, так же как в тот день, когда они встретились в Храме Добродетели.

Уже наступили сумерки, и она не заметила его, пока позади нее не хрустнула ветка. Она резко повернулась и очутилась в его объятиях.

Лавиния начала отчаянно сопротивляться, отталкивая от себя сжатыми кулаками ненавистное улыбающееся лицо.

— Ах, перестаньте, мисс Херстмонсо. Легкий поцелуй вас не убьет. Или, может, вы меня убьете?

— Да, убью! — воскликнула она. — Отпустите меня сию же минуту, вы чудовище!

Он так внезапно выпустил ее из рук, что она чуть не упала. Он все еще смеялся, но в глазах его снова появилось сумрачное, холодящее душу выражение.

— Говорят, убивать легко! — протяжно проговорил он.

Лавиния схватила вещи Флоры и сделала движение к выходу. Но он решительно преградил ей путь:

— Ей-Богу, вы просто очаровательны, когда у вас так вот щечки горят! Знаменитая красота моей кузины Шарлотты просто ничто в сравнении с вашей.

— Мистер Пит, будьте любезны, дайте мне пройти.

— Я прощу вам эту маленькую вспышку гнева. Вероятно, не очень легко нести груз ответственности: как-никак вам приходится ухаживать за наследницей.

— Мистер Пит...

Он схватил ее за запястье:

— Я вас отпущу после того, как вы пообещаете выйти за меня замуж.

Лавиния прекратила борьбу. Она уставилась на него с величайшим удивлением:

— Да как вы смеете?!

— А почему нет? Разве вы так уж неприступны? Так чисты? Неужели я должен освежить вашу память, мисс Херстмонсо?

— Будьте так добры, перестаньте называть меня чужим именем.

— Но это ваше настоящее имя — разве нет? Откуда я знаю? Хотите, чтобы я вам сказал? Вы позабыли дом на Албемарль-стрит? Я знаю, что вы прожили там недолго. Кажется, всего один сезон. Потом ваш брат пожелал или, может быть, счел необходимым переехать в другое место. Но пока вы находились там, у вас было множество посетителей. Вы не могли не знать, что ночами, когда вы спали, в доме шла карточная игра. В ту пору я видел вас лишь однажды. Вы спускались по лестнице, чтобы отправиться по магазинам. Могу вам точно описать, как вы были одеты. Зеленый бархатный плащ и очаровательная шляпа с маленьким зеленым страусовым пером, уложенным вокруг полей. Я спал, приняв изрядную порцию отличного портвейна вашего брата, в его кабинете — слева от лестницы — помните? О, вы меня не видели. Но я вас видел. — Лицо его приблизилось к ней. — И я снова увидел вас ровно через год в суде, на скамье свидетельницы. В этот раз вы были одеты скромнее, выглядели более бледной и похудевшей. Но такой же красивой.

— Вы пришли специально, чтобы поглазеть! — шепотом произнесла Лавиния.

— Я пришел полюбоваться. Вы проявили такую преданность своему брату. Я не рассчитывал когда-либо увидеть вас после этого. Я думал, вы тихонечко сойдете со сцены, чтобы дожить свою жизнь где-нибудь в безвестности, и я считал, что это ужасно. Но тут вмешалась сама судьба. Вы должны признать, что пути судьбы неисповедимы.

— К сожалению, совершенно неисповедимы, — парировала Лавиния.

— Но они предопределены Провидением. Нам было суждено встретиться вновь и полюбить друг друга.

— Мистер Пит, ваша фантазия своей неисповедимостью превосходит причуды судьбы.

Он тихонько засмеялся.

— Дорогая Лавиния, вы никогда меня не разочаровываете. Столько в вас остроумия, силы духа! Из нас войдет замечательная пара!

— Неужели вы воображаете... — она остановилась, не в силах произнести вслух невероятные слова.

Он докончил за нее:

— Но разве вы еще не поняли, что, если вы хотите сохранить свою тайну, вам придется выйти за меня замуж? Само собой разумеется, что свою жену я никогда не выдам.

— Мистер Пит, вы, должно быть, с ума сошли. Вы сумасшедший!

Он, улыбаясь, покачал головой:

— Отнюдь нет. У меня на редкость здравый ум. И я прекрасно умею добиваться всего, чего хочу. Выходите За меня, Лавиния, и мы с вами многого достигнем в жизни. Мы уедем в Нью-Йорк. Там никто не знает о чужом прошлом и не интересуется им. У нас будет прекрасный дом. Ну признайтесь же, что это будет лучше, чем та полужизнь, какую вы влачите здесь. Кто еще в Англии предложит вам руку? Скажите мне!

— Есть вещи похуже, чем остаться незамужней, — глаза Лавинии обожгли его презрением. — Разве вам это непонятно?

Ей показалось, она несколько подорвала его самоуверенность, ибо тон его изменился. Он тихо сказал:

— Вы совершаете большую ошибку. Что скажет эта прелестная искалеченная девочка, эта маленькая сучка, когда узнает о прошлом своей дорогой мисс Херст? Ее брата судили за убийство; вся история крайне неприглядна. Что станет думать мой благородный кузен Дэниел о восхитительной молодой женщине, которую он все время так упорно защищает, втайне мечтая переспать с ней?

Лавиния подумала: хорошо бы кинуться на него просто с голыми руками. Такое чувство она испытала только однажды — перед ее мысленным взором проплыло желтое, как сальная свеча, лицо, глядящее на нее широко открытыми глазами... В саду вдруг словно стемнело. Она еле различала последние увядающие цветы, опавшие листья.

Джонатан Пит испортил этот прелестный сад. Он дотронулся до него своими грязными руками и осквернил его.

— Не падайте в обморок, мисс Херст. Никогда бы не подумал, что вы из тех женщин, что падают в обморок.

— Вот что, дайте мне пройти.

— Я вас не удерживаю. Можете удалиться когда пожелаете. Но подумайте о том, что я сказал. Я не стану вас торопить. Буду справедлив и дам вам время до Рождества принять окончательное решение. Ибо оставаться здесь до тех пор — отвечает моим планам. Но к Новому году жду от вас ответа. Так что поразмыслите как следует, дорогая моя. И помните, что я никогда не прибегаю к пустым угрозам.

— Мисс Херст, у вас ужасно грустный вид, — сказала Флора.

— Я не грустная. Просто занята своими мыслями.

— О чем вы думаете?

— О шляпе с зеленым страусовым пером, которая у меня была когда-то. Она была очень красивая.

— Тогда не грустите так. Я куплю вам точно такую же. Теперь, когда я получила столько денег, я могу себе это позволить. Я собираюсь купить подарки всем, даже Эдварду. Папа говорит, что мы поедем в Лондон, чтобы сделать покупки к Рождеству, и мистер Маллинсон, мой опекун, выдаст мне на расходы некоторую сумму.

Щеки у Флоры разрумянились, глаза блестели. Казалось, известие о наследстве пошло ей на пользу. Она настолько воспрянула духом, что Лавиния на время невольно отвлеклась от своих собственных гнетущих мыслей.

— Ты очень добра, но у меня уже есть твой подарок — отрез шелка на новое платье.

— Но само платье вы еще ни разу не надевали! Впрочем, вы сможете носить его в Лондоне. Папе будет приятно видеть вас в нем. Кроме того, мы должны будем опять походить по докторам, но на этот раз, если вы будете со мной, я уже не стану их бояться.

В тот вечер Лавиния разыскала Дэниела в его кабинете:

— Можно мне переговорить с вами, мистер Мерион?

— Конечно, если это не еще какие-нибудь глупости об отъезде из Винтервуда.

— Нет. Я остаюсь до тех пор, пока вы не попросите меня удалиться, — ответила Лавиния. А это, рассуждала она про себя, может случиться скорее, чем он думает.

Он пригласил ее сесть и предложил рюмку мадеры, до этого он ездил куда-то и все еще был в костюме для верховой езды. Он выглядел немного усталым, морщины на лице углубились, скулы казались особенно четко очерченными. Однако в остальном он не походил на человека, несущего на своих плечах все тяготы мира, как выразилась Элиза.

— Так что вы хотели со мной обсудить?

Ей трудно было сохранить спокойствие.

— Вы, вероятно, слышали о том, что мистер Пит сообщил Флоре о ее наследстве.

— Да, слышал. Но, к счастью, она отнеслась к этому спокойно и думает только о деньгах, которые сможет потратить перед Рождеством. Так что, возможно, я ошибался, а он был прав.

— Он никогда не может быть прав в чем бы то ни было! — пылко воскликнула Лавиния.

Дэниел посмотрел на нее, удивленно подняв брови:

— Вы произнесли это с большим чувством, мисс Херст. Для этого есть какие-нибудь особые причины?

— Только одна: он крайне неприятный человек, коварный, не заслуживающий доверия, опасный.

— Опасный?

Она энергично кивнула:

— Да, я так считаю. Не позволяйте ему оставаться здесь, мистер Мерион. Убедите свою жену, что он приехал сюда лишь с одной целью — вредить.

Выражение глаз Дэниела стало более жестким.

— Выскажитесь яснее, мисс Херст.

— Вы только послушайте! Он явился в синий сад, драгоценный синий сад Флоры, без приглашения и заявил Флоре, что она навсегда останется калекой. Он назвал ее маленькой... — но она не смогла повторить слово, которое он произнес. Не следует заходить слишком далеко, а то Дэниел почувствует ее сильнейшую личную ненависть к Джонатону. — Я думаю, он один из тех людей, которым доставляет удовольствие причинять другим вред. Как же после этого он может быть желанным гостем?

Дэниел отвернулся, чтобы она не могла разглядеть его лицо.

— С этим вы должны обратиться к моей жене, мисс Херст. Это она хочет, чтобы мистер Пит гостил у нас.

— Но так ли, мистер Мерион? Быть может, он ее чем-то запугивает?

— Запугивает? — Он резко повернулся к ней. — Полноте, мисс Херст, это маловероятно. Я думаю, он всячески играет на том, что они с ней в некотором родстве, и просто хочет какое-то время попользоваться бесплатным кровом. Поэтому он невероятно льстит моей жене, а она слушает,

— Льстит?

Его брови снова удивленно взметнулись.

— Это более правдоподобное объяснение, чем ваше, мисс Херст. Во всяком случае, я слышал, как он ей льстил. И Шарлотта, по всей видимости, находит его забавным и интересным гостем, а в данный момент это весьма важное обстоятельство. По правде говоря, мисс Херст, мне отвратительно пребывание мистера Пита в нашем доме, так же к нему относится мой дядя, но, если это может помочь Шарлотте, мы вытерпим его присутствие до конца Рождества.

— Но как это поможет ей? Этот человек!

Теперь она поверила в то, что говорила Элиза: его лицо приняло глубоко озабоченное выражение, стало невыразимо грустным и недоумевающим.

— У моей жены, как вы, должно быть, заметили, мисс Херст, бывают такие вот нервные срывы, и тогда ей решительно ни в чем нельзя перечить. Завещание ее тетки вызвало один из самых сильных срывов, какие когда-либо у нее случались. Сейчас она поправляется, но ее самочувствие, по какой-то непонятной причине, видимо, зависит от того, будет ли здесь находиться Пит. Она говорит, что в доме будет слишком грустно без гостей, что ее тетка хотела бы, чтобы он был здесь, и что вообще он ее развлекает.

— Я уверена, он не столько ее развлекает, сколько пугает.

Дэниел внимательно посмотрел на нее:

— Вы это говорите потому, что он пугает вас?

— Да, он пугает меня своими мелкими жестокими выходками, — с жаром воскликнула Лавиния. — Например, напоминает Флоре, что она калека, и хохочет. Что бы вы ни сказали в его пользу, меня это не убеждает.

— Я вовсе не собираюсь ничего говорить в его пользу. Но я сомневаюсь, что еще какие-то несколько недель в его обществе могут причинить нам вред. Я думаю, он прибыл сюда, надеясь, что ему что-то перепадет по завещанию, но теперь, когда эти надежды не оправдались, он намерен вознаградить себя тем, чтобы в максимальной мере воспользоваться даровым гостеприимством. Я вам обещаю, мисс Херст, что в январе я его прогоню. — Он рассмеялся. — У вас в самом деле такой вид, будто вы боитесь его. Да ведь у этого малого просто куриные мозги. И к тому же он страшно вульгарен, как сказал бы мой дядя. Неужели вы не можете просто спокойно его презирать?

— Я давно это делаю.

— В таком случае... — Дэниел словно что-то понял. — Может, он досаждает вам особыми знаками своего внимания? Я хочу знать правду, мисс Херст.

— Нет, мистер Мерион. Он мне не досаждает. Если угождать во всем миссис Мерион так важно, конечно, мы будем это делать. Я только думаю, что все мы должны быть настороже.

— А вы думаете, я не настороже? — последовал спокойный ответ.

Она облегченно вздохнула:

— Мистер Мерион, пожалуйста, останавливайте меня, если вам покажется, что я начинаю охотиться за несуществующими драконами.

— А мне нравится наблюдать вас за этим занятием. Вы преследуете их с таким увлечением! А теперь вы, может быть, согласитесь сесть и выпить рюмочку мадеры?

Глава пятнадцатая

Позднее в тот же день Шарлотта приказала оседлать лошадь и привести ее к двери. Одетая в свою светло-серую амазонку, она сбежала по лестнице, говоря на ходу, что ей надо подышать свежим воздухом — в доме просто задохнуться можно. По пятам за ней бежала Сильвия. Незаметно, словно призраки, стройная женщина и крохотная собачка скрылись, скользнув через парадное.

Берта спустилась за Шарлоттой по лестнице, заявив встревоженным голосом, что, когда на хозяйку находит подобное настроение, ее ничто не остановит. Ехать верхом ей просто необходимо — и с такой скоростью, на какую только способна ее лошадь. Один Бог знает, от чего она пытается ускакать, но обратно она вернется спокойной, а это самое важное.

Шарлотта вернулась через час, когда было уже совсем темно. Она потеряла свой цилиндр, волосы ее распустились и темной волной падали через одно плечо. Она походила на ведьму, но, как и предсказывала Берта, была совершенно спокойна. Она заявила, что быстро переоденется и придет пожелать детям спокойной ночи. Шарлотта впервые появилась в их спальнях после катастрофического дня похорон и оглашения завещания.

Поразительно, как заметно изменилась атмосфера в доме теперь, когда странная болезнь хозяйки, по всей видимости, прошла.

Фиби, работая, напевала, а маленькая Мэри, у которой было не так много сил, зато энергии хоть отбавляй, наполняла водой фарфоровую ванну, которую установили перед камином, чтобы искупать Флору. При этом она чирикала словно воробушек, повествуя о событиях дня:

— Элиза говорит, она никак не может привыкнуть к тому, что колокольчик в комнате миледи теперь не звонит. Я помню, когда моя бабушка умерла, мы плакали оттого, что она лежит такая тихая. При жизни она нас вечно бранила, и видеть, что рот у нее закрыт, было как-то странно. Раньше она его ни на миг не закрывала. Я хотела, чтобы она вернулась и снова начала нас колотить, хоть это и было страшно как больно.

— Она тебе что-нибудь оставила? — спросила Флора. Мэри удивленно уставилась на нее, а потом разразилась ироническим смехом.

— А что она могла оставить, кроме старого тряпья? У нее были хорошие башмаки на пуговицах, они оказались впору Линде, а маме досталась ее воскресная шляпа.

— Бабушка Тэймсон оставила мне свое состояние, — произнесла с достоинством Флора. — Я даже толком не знаю, что с ним делать. Думаю, что там будет фунтов сто, не меньше. Я собираюсь купить к Рождеству подарки всем. Ты бы хотела поехать с нами в Лондон за покупками?

Миниатюрная фигурка Мэри с медным кувшином в руке так и застыла.

— Я?! Вы это всерьез, мисс?

— Конечно, — снисходительным тоном ответила Флора. — Мисс Херст, мы ведь возьмем Мэри с собой в Лондон, а?

— Да. Собственно говоря, твой папа сам об этом сказал, — ответила Лавиния.

— Бог ты мой! — воскликнула Мэри, на лице которой были написаны ужас и волнение.

Флора захихикала:

— Ничего там такого замечательного нет, дурочка. Это ведь не Париж, Женева или Венеция. Но все-таки город неплохой. Нам надо составить список подходящих подарков. Саймону я собираюсь купить биту для крикета, но что подарить этому избалованному Эдварду...

— Кто это здесь говорит, что Эдвард избалован? — послышался ласковый и веселый голос Шарлотты. — Лора, дорогая моя, как ты себя чувствуешь? Двинулись снова твои ленивые пальчики?

Она стремительно вошла в комнату, одетая теперь в одно из своих изящных вечерних платьев и благоухающая какими-то приятными духами.

— О мама! Тебе теперь лучше?

— Намного лучше, детка. Я совершила продолжительную верховую прогулку и сбросила с себя всю налипшую паутину.

— Значит, ты уже больше не ненавидишь меня?

— Любимая моя, как я могу тебя ненавидеть?

— За то, что мне достались все деньги бабушки Тэймсон. Ты можешь взять себе все драгоценности, мама. Я не слишком люблю бриллиантовые броши. Но денег мне действительно надо много — для подарков, которые я хочу купить.

— Солнышко! — Шарлотта рассмеялась и распростерла руки, по-актерски демонстрируя переполняющее ее чувство любви. — Денег у тебя хватит на несколько рождественских праздников. И, сказать тебе правду, я сама не очень-то люблю бриллиантовые броши. Их надо положить на хранение в банк до той поры, пока ты не вырастешь. Папа позаботится об этом.

— Выходит, я действительно богата. Мистер Пит сказал, что это так.

По лицу Шарлотты скользнула гримаса.

— Мистера Пита это не касается, но ты и в самом деле богата, моя маленькая смешная дурочка. И не кстати ли это, если учесть...

Эта недосказанная фраза погасила весь блеск в глазах Флоры. В один миг выражение восторга исчезло с ее лица, оно стало замкнутым, сдержанным.

— Ты думаешь, что бабушка Тэймсон сделала это только потому, что я калека? Так сказал мистер Пит.

— А я тебе говорю, мистера Пита это не касается.

— В таком случае почему он обязательно должен оставаться, мама? Почему ты не скажешь ему, что его не хотят здесь видеть?

Веселость Шарлотты оказалась весьма поверхностной. В глубине ее души все еще таилось сильное напряжение, которое заставило ее нахмуриться и заговорить вдруг торопливо и резко.

— Но его-то как раз хотят видеть, детка. Я хочу, чтобы он меня развлекал. Разве ты видишь в этом что-то странное? Я не переношу притихший дом, а поскольку у нас траур, звать большое количество гостей мы не можем. Не будь такой хмурой. Ты знаешь, я не выношу, когда ты в дурном настроении. Глупое дитя! Как если бы ты сама не была вконец избалована — наследница, это в твоем-то возрасте! Да ведь ты сможешь выйти замуж за кого захочешь, если станешь хорошенькой и снова будешь ходить. — Жалостливый взгляд Шарлотты ясно говорил, что ни того, ни другого не произойдет. Она снова обняла Флору и сказала так, словно сердце ее переполняло великодушие: — Хоть ты и без того избалована, я пойду еще дальше: я отдам тебе Сильвию.

— О мама! — Флора явно ей не поверила. — Но ведь ты ее любишь?

— Я, конечно, все равно буду выводить ее на прогулки, но весь день она может проводить у тебя в комнате.

— Каждый день?

— Конечно. Ну, рада? Тогда и я рада. Видишь, все о тебе думают — папа, мама... мисс Херст. Мисс Херст, мне нужно сказать вам несколько слов, если у вас найдется свободная минутка.

Лавиния вышла из комнаты следом за Шарлоттой. Шарлотта прошла к дивану возле окна в конце коридора и, нервно присев, приложила ладони к пылающему лицу.

— Это бедное создание! Беспомощное! Некрасивое! Обреченное на инвалидную коляску! Теперь она станет добычей охотников за деньгами. Какой-нибудь мужчина женится на ней ради ее состояния, а потом будет всячески ее преследовать и ждать с надеждой ее смерти. — Шарлотта, вероятно, поняла, что эти слова можно было истолковать как выражение ее собственных желаний. Брюзгливым тоном она сказала: — Нечего смотреть на меня с таким ужасом, мисс Херст. Такова человеческая натура. Почему у меня не родилась нормальная дочь?

— Флора нормальный ребенок! — убежденно воскликнула Лавиния.

— Нормальный! Это жалкое существо! — Шарлотта коротко засмеялась. — А теперь она еще отягощена всеми этими деньгами. Триста тысяч фунтов, а то и больше. Громадное состояние. Может, у вас были добрые намерения, мисс Херст, но вы оказали ей плохую услугу, поддерживая в моей тетке чувство жалости к ней.

— Но, миссис Мерион, я ничего подобного не делала. Жалости к Флоре я всегда испытывала меньше, чем каких-либо иных чувств.

Шарлотта нетерпеливо махнула рукой:

— Ах, только не уверяйте меня, что вы тут ни при чем. Может, вами руководили самые лучшие побуждения. Так, по крайней мере, считает мой муж.

— Миссис Мерион, я уже говорила, что не оказывала никакого влияния...

— Напротив, мисс Херст, оказывали, и очень большое. Особенно на представителей другого пола. Мне не разрешено каким-либо образом вас порочить. В моем собственном доме! Они говорят, я вас обижаю...

— Они? Кто это?

— Мой муж и мистер Пит. Они отказываются верить...

— Вы слушаете, что говорит вам мистер Пит? — прервала ее потрясенная Лавиния. — Интересно, в какой же степени Джонатан Пит считает для себя допустимым вмешиваться? Почему к нему прислушиваются?

— Это человек, игнорировать которого не так-то легко, согласитесь. Он говорит весьма убедительные вещи. Но не будем отклоняться от темы. И мой муж, и мистер Пит отказываются верить в то, что вы приносите несчастье...

— Несчастье! — прошептала Лавиния.

— Быть может, ненамеренно. Некоторые люди обладают такой аурой — она опасна. Я вижу ее вокруг вас. У вас есть способность предчувствовать события.

Странная туча, давившая на Шарлотту, коснулась и Лавинии. Шарлотта права. Она и в самом деле, сама того не желая, навлекла опасность. Джастин успел, правда лишь на миг, в этом убедиться...

— Ну вот, у вас самой испуганный вид, мисс Херст.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, миссис Мерион.

Шарлотта попыталась перейти на чисто деловой тон:

— Ну, разумеется, не понимаете. Дэниел говорит, что меня одолевают всевозможные фантазии. У меня всегда было слишком живое воображение. В этом отношении Флора пошла в меня. Вы должны бороться с ее истериками, мисс Херст. Если бы о моими боролись должным образом, когда я была молода, думаю, я теперь была бы крепче и, может быть, не страдала этими убийственными головными болями. — Она снова прижала пальцы к вискам, и Лавиния, внутренне содрогаясь, вспомнила жестокие слова Джонатона о том, что Флора унаследовала от матери ее безумие.

— Вот почему, когда Флора чрезмерно возбуждена, ей полезно дать несколько капель опия. Вы не забудете, мисс Херст?

— После похорон они, несомненно, принесли ей пользу, — признала Лавиния.

— Вот и я то же самое говорю. — Шарлотта встала. Она вновь оживилась. — Я сейчас же пошлю вниз Сильвию, мою обожаемую маленькую собачку. Стану ли после этого менее противоестественной матерью?

Лавинии очень хотелось расценить этот жест как искренний. Но, может, и Шарлотта смотрит на свою дочь как на наследницу, как на существо, к которому следует проявлять пусть запоздалую, но любовь?

Когда Лавиния вернулась в комнату Флоры, неприятный разговор не выходил у нее из головы. При всем ее скептицизме ей почему-то казалось, что Шарлотта обращалась к ней за помощью. Конечно, может быть, та боялась всего лишь темных туч, теснившихся в ее болезненном сознании, или своей неукротимой страстной любви к Эдварду и столь же не поддающейся обузданию неприязни к Флоре. Флора некрасива, она калека, оскорбляющая своей внешностью придирчивый взгляд матери, но теперь матери приходится любить дочь из-за ее богатства.

Лавиния всерьез ощутила опасность. Она решила про себя самым внимательным образом следить за своей подопечной — столько времени, сколько сможет. После Рождества, если Джонатан Пит приведет в исполнение свою угрозу, ей придется позабыть о Винтервуде и его обитателях.

— Мисс Херст, те, кто отдают вам что-то, что сами любят больше всего, должны питать к вам настоящее расположение, как вы считаете? — требовательно спросила Флора.

— Да, ты совершенно права.

— Тогда, раз мама отдает мне Сильвию, это означает, что она меня все-таки любит. Я просто счастлива, ведь теперь такое множество людей меня любит! Вы, папа, мама, бабушка Тэймсон на небесах и, может быть, даже Эдвард. Мисс Херст, можно мне на Рождество сделать высокую прическу!

— Что это еще за вольности? На кого ты собираешься произвести впечатление?

— Так ведь... Саймон приедет домой. Он так важничает. И кроме того, — Флора отчаянно покраснела, — мне показалось, что мистер Буш смотрит на меня с некоторым восхищением. Если бы я могла выглядеть постарше... — Флора заметила, что Лавиния улыбается, и докончила фразу своим обычным наступательным тоном: — Видите ли, он слишком молод и застенчив для вас, но для меня это могло бы послужить началом!

— Боже мой, Флора, какие тайны раскрываются! Да пусть себе на здоровье мистер Буш сгорает от любви к тебе. Вам обоим это будет только на пользу.

— Мисс Херст! Я намеревалась только попрактиковаться на нем. Надо же обладать каким-то опытом во взаимоотношениях с противоположным полом.

— Весьма разумно.

— Он хотел посмотреть мои рисунки. Может быть, завтра, если день будет солнечный, мы могли бы спуститься к озеру с альбомами для рисования.

— Конечно. Давай разработаем план завоевания сердца мистера Буша!

Хотя пальцы у Флоры больше не приходили в движение и никто не был уверен в том, что это не плод ее воображения, ее отец все же решил, что ей надо показаться лондонским специалистам.

Поездка была предпринята ровно за три недели до Рождества. Элиза поехала, чтобы помогать поднимать Флору, а Мэри потому, что Флоре хотелось взять ее с собой.

Мэри еще никогда в жизни не ездила поездом. Она визжала от страха и возбуждения. Сначала она решила, что ее вырвет, потом заявила, что ничего такого уже не грозит. Элиза ее бранила, а Флора снисходительно улыбалась, как если бы была лет на двадцать старше Мэри.

— Какая мне будет от тебя польза, — суровым тоном произнесла она, — если ив Лондоне ты все время будешь скакать туда-сюда, как сейчас?

Мэри угомонилась, напустив на себя смиренный вид.

— Да, мисс, я буду сидеть неподвижно — Она перехватила взгляд Дэниела, не поняла, то ли он сердится, то ли нет, и сконфуженно прошептала: — Честное слово, с такой скоростью я никогда в жизни не передвигалась.

Дэниел явно не поддался царившей вокруг него веселости. Он не улыбался и был каким-то отчужденным. Лавиния полагала, что он думает о Шарлотте, которая осталась дома, настойчиво заявив, что Лондон слишком ее утомляет и что в обществе Эдварда она будет чувствовать себя вполне счастливой. А может, он думает о том, как это грустно, что Мэри, дочь одного из его батраков, в состоянии скакать от окошка к окошку, в то время как его собственная дочь прикована к своему креслу? Или он мысленно спрашивает себя, как часто Джонатан Пит будет в их отсутствие посещать свою дорогую кузину?

Визит к врачу, одному из виднейших на Харли-стрит специалисту по суставам, оказался в какой-то мере обнадеживающим. Врач объявил, что в общем состоянии психики Флоры произошло значительное улучшение, и выразил уверенность, что это важнейшее условие ее выздоровления.

Дэниел настоял на том, чтобы Лавиния присутствовала при вынесении врачом его вердикта, поскольку уход за Флорой лежал на ней.

— Это совершенно другой ребенок, мистер Мерион. Я вас предупреждал, что потребуется много времени, чтобы больная избавилась от шока, пережитого во время несчастного случая, а может, и от того душевного состояния, в котором она находилась до него — разумеется, я понятия не имею, чем оно было вызвано. И вот теперь, по всей видимости, свершилось. Я нахожу, что ваша дочь стала значительно менее нервной и значительно менее склонной к истерическим состояниям. Не знаю, чем вызвана эта перемена — то ли тут сыграло роль время, то ли поездки за границу, вероятно приятно отвлекшие ее, или же подходящее окружение. Но каковы бы ни были причины, мой прогноз на будущее благоприятный. Заботьтесь о том, чтобы она была довольна и спокойна, мистер Мерион. Травма пройдет. Думаю, я могу вам обещать, что в скором времени она сможет жить активной жизнью. — В глазах его блеснул добрый огонек. — Во всяком случае, это произойдет раньше, чем придет срок, когда она сможет сделать себе высокую прическу и отправиться на свой первый бал. Держитесь позитивного тона с ней, мистер Мерион. Пусть она твердо верит лишь в то, что я сказал. Дэниел поглядел на Лавинию:

— За этим следит мисс Херст. Я думаю, улучшение состояния Флоры ее заслуга.

Доктор внимательно посмотрел на Лавинию:

— В таком случае вам выпало большое счастье, мистер Мерион. Мой совет — не упускайте своего счастья.

— Спасибо, доктор. Но этот совет излишен.

Наконец-то и Дэниел поддался веселому настроению своей маленькой компании. Он настоял, чтобы сегодня же днем предпринять большую экскурсию по магазинам, витрины которых им особенно приглянутся. Во время этой экскурсии создалась чрезвычайно неловкая ситуация.

Началось все с того, что Флора настойчиво заявила о своем желании купить Лавинии в качестве рождественского подарка новое платье. Напрасно Лавиния протестовала, ссылаясь на то, что у нее уже есть новое платье, сшитое Элизой. Флора только презрительно пожала плечами.

— Конечно, по-своему оно совсем не плохое, но все равно это типичная самоделка. Теперь, когда у меня столько денег, положение в корне изменилось. Кроме того, вам недостаточно иметь одно хорошее платье. У мамы их столько — не перечесть!

— У меня иное положение, чем у твоей мамы. Когда мне носить такое элегантное платье?

— Если оно у вас будет, повод надеть его вы найдете. Пожалуйста, не спорьте со мной, мисс Херст. Когда вы начинаете спорить, вы очень меня утомляете.

Дэниел с серьезным выражением лица произнес:

— Вспомните, что сказал доктор, мисс Херст. Необходимо, чтобы Флора сохраняла спокойствие. Поэтому, я думаю, нам следует отправиться в этот поход по магазинам. У вас расстроенный вид, мисс Херст. Неужели вам так трудно принимать подарки?

— Это в данном случае совершенно неважно, мистер Мерион. С практической точки зрения это напрасная трата денег.

Флора по-прежнему вела себя возмутительно высокомерно.

— Полноте, мисс Херст. Мэри не жалуется на то, что у нее новая шляпка, Элиза не жалеет о том, что ей подарили шаль. Я собираюсь купить подарок даже бедняге мистеру Бушу, почему же вы находите нужным проявлять такую строптивость и отравлять мне всякое удовольствие?

Оставалось только сдаться, сделав это как можно тактичнее. В магазине она позволила полногрудой женщине в черном платье увлечь ее в примерочную. Дэниел расположился на кушетке. Лицо его было бесстрастно. Флора же, сидевшая в своем кресле, от удовольствия и возбуждения все время хихикала.

Бархат цвета морской волны или коричневый или, может быть, желтая тафта? Лавиния позволяла облачать себя в различные туалеты, причем ловкая продавщица быстро поддергивала и приводила в должный порядок обтягивающие корсажи и широкие юбки. Она громко выразила свое восхищение, а затем, не успела Лавиния понять, что происходит, препроводила Лавинию в небольшой салон, где сидели Дэниел и Флора.

— Мадам, пусть решает ваш супруг. Взгляните, сэр! Вы когда-нибудь видели свою жену более красивой? Обратите внимание на то, как здесь ниспадают кружева. — Легким щелчком она сдвинула в сторону косыночку, деликатно прикрывавшую лиф с глубоким вырезом. — Обратите внимание на узкую талию, на то, как вырезан ворот, чтобы в наилучшем виде показать плечи! — От чрезмерного старания она не замечала смущения Лавинии и деловито продолжала: — Если мне будет позволено высказать собственное мнение, ваша Жена совершенно замечательно выглядит во всех нарядах, которые она примеряла, но платье из желтой тафты, которого вы еще не видели, это положительно — Piece de resistance[11]. — Французский прононс продавщицы был весьма своеобразным. — Очень немногие женщины могут позволить себе этот чудесный цвет. Но при такой коже, как у мадам, он просто восхитителен. Пойдемте, наденьте его, мадам.

Лавиния с трудом обрела дар речи:

— Нет. Это не... Вы ошибаетесь...

— Позвольте мне об этом судить, — заявил Дэниел, сознательно прикидываясь не понимающим, в чем дело. — Пожалуйста, дорогая, надень платье из желтой тафты.

— Да, мама, будь добра, — сказала Флора, с радостью включившаяся в эту возмутительную игру.

Лавиния готова была наградить пощечинами их обоих. Став жертвой безнадежного недоразумения, вся пунцовая, она вынуждена была позволить застегнуть на себе крючки нового платья.

— Какой у мадам симпатичный супруг! Вы не поверите, как мало среди моих клиенток таких, чьи мужья согласились бы сопровождать их покупать новое платье!

— Он не... — начала было Лавиния, но тут же остановилась и вместо того, что собиралась сказать, договорила: — нечасто может сопровождать меня. — Предпочитала ли она, чтобы эта женщина принимала Дэниела не за ее мужа, а за любовника! И о чем только думает Дэниел, допуская, чтобы ее выставляли напоказ в новых и новых туалетах? По всей видимости, его это забавляло. Он понимал, что она поймана и должна до конца разыгрывать эту шараду.

Но желтая тафта и в самом деле смотрелась прекрасно. Продавщица вывела Лавинию в салон так, словно она была лунатиком.

— Это то, что нужно, — уверенным тоном заявил Дэниел. — Флора, ты как считаешь?

— О да, папа! — Флора оказалась дьявольски талантливой актрисой. — В этом платье мама выглядит совершенно очаровательной. Правда, мама! Так что решай немедленно — выбираем желтое.

Выйдя на улицу и шагая рядом с Дэниелом, катившим кресло Флоры, Лавиния взорвалась:

— Надо же было додуматься! Вы что — получили удовольствие оттого, что поставили меня в неловкое положение?

— О, мисс Херст! — Флора все еще пребывала в полном восторге. — Если бы вы только видели, какое у вас было лицо! Вы так рассердились! Казалось, вы вот-вот вспыхнете. Правда, папа?

— У нее и сейчас еще такой вид, — сказал Дэниел, сбоку посмотрев на нее. — Может быть, эта ситуация показалась мисс Херст не такой забавной, как нам с тобой, детка.

— Совершенно определенно — не показалась! — воскликнула Лавиния. — Когда я могу надеть это чрезвычайно экстравагантное и красивое платье? Это просто глупо — тратить таким образом деньги, Флора. Я в самом деле сержусь. — Она смахнула с глаз слезы. При этом она чуть не натолкнулась на какого-то тучного господина и почувствовала на своем плече поддерживающую руку Дэниела.

— Вы наденете это платье сегодня вечером, — невозмутимо произнес он. — Если Флора не слишком устала, мы пообедаем в ресторане, а после этого пойдем в театр. Это было задумано как сюрприз, но, поскольку ваша бережливая натура нуждается в успокоительных заверениях, мисс Херст... — Он все еще продолжал над ней подшучивать. Даже при тусклом освещении лондонской улицы, тонувшей в сумерках, она видела, как ярко блестят его глаза. — Только не говорите мне, что вы не из тех, кто считает возможным приобретать платье, пригодное для одного-единственного случая.

Наверняка он думал о том вечере в оперном театре в Венеции. Тогда она была наряжена в чужие туалеты. Сегодня на ней будет платье, которое она вынуждена принять, хотя ей дарят его из милости. Да, из милости, пусть ей подарила его Флора.

— Когда-то... — порывисто начала она, но вынуждена была остановиться. Какой смысл рассказывать о беззаботной расточительности, проявленной ею и Робином и приведшей к столь печальному концу?

C той самой минуты, как Дэниел заговорил в первый Раз о поездке в Лондон, Лавиния вынашивала одно желание — найти удобную возможность посетить Робина в Пентонвиллской тюрьме. Она не знала, какой придумать предлог, который позволил бы ей отсутствовать в течение нескольких часов, но на деле все оказалось очень просто. Утренняя экскурсия сильно утомила Флору. После завтрака она крепко уснула, и вид у нее был такой, что она проспит несколько часов не шелохнувшись. Дэниел куда-то ушел по делу, а Мэри с очень серьезным видом пообещала не отходить от Флоры.

— Я ни за что не решусь выйти одна, мисс, — сказала она. — А вы идите себе, занимайтесь покупками, мисс.

Даже тут все оказалось просто: Мэри решила, что она уходит с единственной целью — побродить по магазинам.

Наемный экипаж доставит ее до Пентонвилла за час, а может, и быстрее. После этого надо убедить начальника разрешить ей увидеться с Робином. Придется сказать, что она совершила длинное путешествие и в течение многих месяцев не сможет снова приехать в Лондон.

План ее удался. Она сама не верила своему везению — хотя тут наверняка сыграло роль то обстоятельство, что у начальника тюрьмы была слабость к красивым молодым женщинам. Она заметила, что он смотрит на нее не совсем отеческим взглядом.

Робина привели из его камеры. Ей пришлось говорить с ним через решетку, и из дальнего конца убогой комнаты за ними следил надзиратель. Но все-таки перед ней был Робин, тощий, изможденный, но радостный, что видит ее.

— Лавиния! Ты прекрасно выглядишь! Ты счастлива? Наверняка да, иначе ты не выглядела бы так.

— Да, я счастлива. У меня очень хорошее место. Ты получил мои письма?

— Да. Я рад, что ты пришла, потому что на следующей неделе меня переводят в Дартмур.

— О Робин! Здесь очень плохо?

По старой своей привычке он беззаботно пожал плечами, но жест этот получился невыразимо жалким: очень уж худыми стали его плечи.

— Пикником здешнюю жизнь не назовешь. Но, наверное, могло быть и хуже. По крайней мере, я хоть не болел сыпняком. Ну а ты, Лавиния? Я испортил тебе всю жизнь? Тюрьму я выдержать в состоянии. Когда я выйду на волю, я эмигрирую. Мужчина может начать жизнь сызнова. Но ты, твои шансы на замужество — их ты лишилась навсегда?

Ей пришлось его успокаивать. Он был таким исхудалым, таким встревоженным.

— Господи, нет конечно. Одно предложение мне уже делали.

— Правда? Оно тебя устраивает? Ты любишь этого человека?

— Нет и поэтому я ответила ему отказом. Я торопиться не собираюсь. Ты ведь не хотел бы, чтобы я вышла замуж без любви, правда?

Он поморщился, вспомнив, как он с ней поступил.

— Неужели ты простила меня?

— Ну конечно же! Мы оба были виноваты. Слишком легкий образ жизни мы с тобой выбрали.

Его пальцы протянулись между прутьями, чтобы коснуться ее пальцев. К ним приближался, гремя ключами, надзиратель. Драгоценные минуты свидания почти истекли.

— Лавиния, обещай мне выйти замуж только по любви.

— Обещаю. Даже если ради этого мне придется ждать вечность.

Столько, сколько Дэниел будет с Шарлоттой... А это означает вечность.

Хотя Робин был худым и бледным, со здоровьем у него, похоже, было неплохо. Это ее несколько подбодрило. Но в целом поездка была такой мучительной, что весь обратный путь Лавинии пришлось изо всех сил удерживаться от слез. Если Дэниел увидит ее входящей в дом заплаканной и удрученной, тайна обнаружится. Теперь же она спрашивала себя, каким образом она может настолько восстановить душевное равновесие, чтобы оказаться в силах одеться и получить удовольствие от посещения театра.

Однако и на этот раз, и как потом оказалось, к счастью, все разрешилось достаточно просто. Хотя Флора очнулась от сна, полный волнующих происшествий день настолько ее утомил, что она не в силах была поднять голову от подушки. Ей хотелось только отдыхать и ничего больше, но мисс Херст не должна из-за нее портить себе вечер.

Лавиния заявила, что она тоже с радостью отдохнула бы. Разумеется, никуда она без Флоры не пойдет.

— Ах нет, обязательно пойдете, — настойчиво заявила Флора. — Папа сказал, что театр можно отложить, но вы с ним где-нибудь пообедаете, и для этого вы должны надеть свое новое платье.

— Он не мог этого сказать.

Флора опустила глаза:

— Ну, может быть, не совсем в таких выражениях. Он сказал, что вы пойдете с ним обедать, а про новое платье я от себя добавила. Потому что мне хочется увидеть вас в нем, и папа будет разочарован, если вы не будете хорошо выглядеть.

В дверь постучали, и в комнату вошел Дэниел, явно слышавший реплику Флоры.

— Это истинная правда, мисс Херст. Но не надо выглядеть такой встревоженной. Я предлагаю всего лишь пообедать внизу, в ресторане. Давайте договоримся на семь часов. Это позволит вам до того немножко отдохнуть. Похоже, сегодняшняя поездка вас утомила.

Она залилась виноватым румянцем:

— Я ходила всего лишь любоваться витринами магазинов.

— Надеюсь, вы нашли это занятие приятным развлечением, — невозмутимо заметил он.

Она была уверена, что он ей не поверил. Свидание с Робином так живо напомнило ей прошлое, что это наверняка написано на ее лице.

И все же никакие апелляции к здравому смыслу не могли заставить ее сослаться на головную боль или усталость, чтобы избежать вечерней трапезы в его обществе. Она не могла изменить свою натуру и смириться с судьбой, как это, судя по всему, произошло с Робином. Она оставалась собой — импульсивной и устремляющейся, очертя голову, прямо навстречу беде.

Однако обед прошел в обстановке как нельзя более корректной: они сидели за столиком в ресторане отеля, славившемся не столько экзотическим интерьером, сколько хорошей кухней. Разговор был официально вежливым: беседовали о школе, где учится Саймон, о будущности Флоры в качестве наследницы, об успехах, достигнутых Эдвардом под руководством мистера Буша.

Затем Дэниел осведомился, не обидело ли ее недоразумение, происшедшее в магазине готового платья.

— Она сказала, что слово «обидело» здесь не совсем подходит, правильнее было бы сказать «огорчило», и не столько из-за недоразумения, сколько из-за покупки этого совершенно для нее не подходящего дорого платья.

— Флора должна понять, что я не могу принимать такие подарки, мистер Мерион. Ваша жена не одобрит этого, а предстать в подобном наряде перед мистером Питом было бы просто роковой ошибкой.

Может, выпитое вино заставило ее говорить о своих страхах. Ей надо было предвидеть, что Дэниел воспользуется самой ничтожной крупицей информации, чтобы потребовать от нее всей правды:

— Роковой! Какое неожиданное слово!

— Да. Пожалуй, слишком преувеличенное. Просто дело в том, что мистер Пит иногда слишком пылко восхищается мной.

— Это мне было известно, но я не знал, что его восхищение настолько вас пугает. Он вас преследует? Я один раз уже спрашивал вас, но вы это отрицали. Вы мне правду сказали?

Она уже собралась было ответить, что внимание Джонатона Пита становится непереносимым, но осторожность заставила ее остановиться. Что, если Дэниел вмешается и Джонатан приведет в исполнение свою угрозу и разоблачит ее?

— Нет, он, конечно, меня не преследует. Я действительно прекрасно умею избавляться от нежелательных знаков внимания.

— Вам за свою жизнь много раз приходилось это делать?

— Иметь привлекательную внешность в моем положении отнюдь не преимущество, — устало сказала она. — Флора очень добра и щедра, но этого она не понимает. Я свою внешность должна скрывать, а не выставлять напоказ. Вы это понимаете, мистер Мерион. И тем не менее развлекаетесь такими вещами, как Эта нелепая шарада, которая разыгрывалась сегодня в магазине.

Этого говорить она тоже не собиралась. Во всяком случае, такой резкой реакции с его стороны она не ожидала.

— Развлекался! Вы считаете, что я развлекался? Неужели такая умная женщина, как вы, столь слепа? Полноте! — Он отодвинул свое кресло и встал. — Пойдемте, пока я не сказал больше, чем когда-либо имел в виду сказать.

Он едва владел собой и с трудом заставил себя подобающим образом следовать за ней, когда они покидали ресторан. Как видно, ему хотелось бы идти быстрым возбужденным шагом. Все его существо было переполнено сильнейшим чувством. На лестнице он сказал, что проводит ее до ее комнаты, а затем выйдет пройтись перед сном.

— И порвите это платье в клочья, мисс Херст, или отдайте его бедным. Вы совершенно правильно делаете, что не надеваете его. Хотя не думайте, что я лю... восхищаюсь вами меньше в поплиновом или каком-либо ином одеянии, которое вы именуете подходящим.

«Люблю?» Она ухватилась за это запретное слово и повернулась так резко, что споткнулась. И в тот же миг очутилась в его объятиях. Поцелуй был неминуем. Казалось, никакая сила на земле не могла помешать их губам соединиться.

Но это длилось всего лишь миг.

Он отстранил ее от себя, больно сдавив пальцами ее плечи.

— Не заставляйте меня произнести эти слова, мисс Херст, ибо они навеки станут преградой между нами.

— Лавиния, — сказала она словно в полусне. — Мое имя Лавиния.

Он уронил руки!

— Вот на что мы обречены, Лавиния. Поцелуи на лестнице. Вы способны это перенести? Вас могут удовлетворить такие мелочи, как пребывание в одной комнате, еда за одним столом, обмен формальными «здравствуйте» и «до свидания»? Потому что иного нам не дано. Вы можете выдержать, что никогда больше мы не сможем говорить так, как сейчас? Никогда не сможем обнять друг друга?

— Да, — твердо вымолвила она. — Это не оттолкнет вас?

— Должно было бы. Но нет, не оттолкнет.

— И я даже не могу ничего вам объяснить, рассказать о своем браке. — Глаза его потемнели от страдания.

Изо всех сил она старалась удержать себя, чтобы в порыве нежности не сжать его лицо своими ладонями и не сказать: ничто не имеет значения, пока они вместе.

— В ваших глазах счастливое сияние, — сказал он.

— Вы сами мне говорили, что надо встречать каждый день таким, каков он есть.

— Да, говорил. И еще я говорил, что мы будем всячески использовать вас — я, Шарлотта, Флора и даже сам Винтервуд. Вы ведь понимали, что я не только ради Флоры просил вас остаться.

— Может, потому я и чувствую себя такой счастливой.

— Хотя вы знаете, что мы никогда больше не должны вести подобных разговоров?

— Несмотря ни на что.

— Это безумие, — пробормотал он. — Когда Флора нова начнет ходить... Вы должны подумать о собственном будущем. Не о моих эгоистичных интересах.

Она все-таки рискнула всего лишь на секунду дотронуться до его лица.

— У меня такое ощущение, словно я набралась громадного мужества, — сказала она.

Глава шестнадцатая

Барьеры, разделявшие их, были слишком велики, почти непреодолимы.

Она сказала, что ей достаточно находиться под одной с ним крышей, и в настоящий момент так оно и было. Но ей было ясно, что она не сможет вечно довольствоваться крохами, рано или поздно ее страсть восстанет против этого. И что тогда? Шарлотта сказала, что ее окружает аура беды. Что произойдет после Рождества, когда Джонатан потребует от нее окончательного ответа? Ей казалось несомненным, что ее счастье продлится не более нескольких недель. Она постарается взять все, что можно, от каждой отпущенной ей минуты. Если бы удалось снова поставить Флору на ноги, это было бы успехом, перекрывающим по своему значению всю ту боль, на которую оказались бы обречены они с Дэниелом.

Неизвестно, была ли в том виновна Лавиния или нет, но после возвращения небольшой экспедиции из Лондона в Винтервуд случилась новая беда. На этот раз пострадала Элиза. Среди ее пожитков была обнаружена одна из бриллиантовых брошей, принадлежавших леди Тэймсон. Она была приколота с изнанки к одной из фланелевых юбок Элизы, сама юбка скручена в трубочку и засунута в дальний конец ящика комода. Уже сам способ сокрытия говорил о виновности того, кто это сделал. Элиза явно украла брошь.

Элиза страстно клялась, что она этого не делала и что леди Тэймсон подарила ей брошь.

— Она хотела, чтобы эта вещь осталась у меня, мадам, — заявила она Шарлотте. Некрасивое лицо пожилой женщины горело от волнения и негодования. Она прожила в прислугах долгую безупречную жизнь, и ее никогда еще никто не называл воровкой. — Она сказала, что я была добра к ней и умоляла принять брошь. Это был подарок на память. Я не хотела брать, мадам. Клянусь, я говорю правду, но она ужасно расстроилась бы, если бы я не согласилась.

Лицо Шарлотты было холодным и неумолимым.

— Думаю, что и мисс Херст получила брошку. Так, мисс Херст? В благодарность за то, что помогли моей тетке составить это постыдное завещание?

Лицо Лавинии вспыхнуло.

— Разумеется, ничего я от нее не получала. Здесь речи не могло быть о каком-либо подкупе.

— В таком случае что означал подарок, преподнесенный Элизе? Знак любви? Ну как я могу поверить в это? Если моя тетка сделала ей столь ценный подарок, это могло произойти только потому, что ее уговорили его сделать. Она была старая, и разум ее все больше слабел. Не сомневаюсь, что ее ничего не стоило уговорить. Но это все равно что украсть.

Элиза, прошедшая долгую школу покорности, оказалась пылким противником, когда ее до этого довели. Она высоко подняла голову в белом чепчике, и негодующие слова так и хлынули из ее уст:

— Если хотите знать, мадам, миледи сказала, что вряд ли я получаю большое жалованье, так что я могу продать брошь. Это принесет мне приличную сумму, которая пригодится на черный день. Вот вам истинная правда. Но поскольку мадам никогда мне не поверит, а моей бедной леди здесь нет и она не может подтвердить, что я говорю правду, я заявляю вам о своем уходе. Я не останусь в доме, где меня называют воровкой.

Лавиния в ужасе запротестовала, но Шарлотта жестом приказала ей замолчать.

— С вашей стороны это очень разумно, Элиза. Вы избавляете меня от необходимости вас уволить. Можете считать, что вам повезло — ведь я могла вызвать полицию.

Элиза протянула руку к броши, лежавшей между ними на столе. С новой для нее смелостью она сказала:

— В таком случае я забираю свою собственность, мадам.

— Ничего подобного вы не сделаете.

— Тогда я желаю повидаться с хозяином. Думаю, он мне поверит. Может, он удивится, каким это образом мои личные вещи подверглись обыску в мое отсутствие. Я не привыкла работать в домах, где происходят подобные вещи.

Какое-то мгновение казалось, что у Шарлотты начнется один из ее диких припадков. Она яростным движением руки швырнула брошь в сторону Элизы со словами:

— Да забирайте вы эту несчастную безделушку. Ваши ящики обыскали потому, что при составлении описи имущества моей тетки оказалось, что одной броши не хватает. Обыск был произведен по указанию мистера Маллинсона. Если бы брошь не нашли среди ваших вещей, ящики мисс Херст тоже были бы обысканы. Это звучит достаточно убедительно для вас? — Привычным жестом, выражающим состояние крайней усталости, она прижала пальцы к вискам. — Вся эта история надоела мне до ужаса. С момента прибытия сюда моей тетки у нас были одни только неприятности. Жаль, что она не умерла в Венеции. Одна в своем дворце. Почему вы так на меня смотрите, мисс Херст? Ведь все равно она умирала. Разве что-нибудь изменилось бы, умри она несколькими неделями раньше? Вы скажете, что в этом случае моя дочь не получила бы наследства. А теперь старая дама оказалась не в той могиле, где ей следовало бы оказаться.

— Что вы такое говорите, миссис Мерион? — вскричала Лавиния. — Леди Тэймсон покоится там, где ей следовало, — в могиле своего сына.

Шарлотта бросила на нее быстрый удивленный взгляд, как если бы только сейчас ясно поняла смысл своих собственных слов.

— Я просто имела в виду, что слишком она уж переняла чужеземные нравы, перестала быть настоящей англичанкой. Возможно, ей под кипарисами было бы лучше. Так или иначе, я сделала все, что могла, и как меня за это отблагодарили? — Голос ее стал жестким и холодным. — Почему вы стоите там и смотрите на меня, открыв рот, Элиза? Я хочу, чтобы вас сегодня же не было в доме.

Лавиния была расстроена больше Элизы. А сама старая служанка, успокоившись, вроде бы даже радовалась тому, что уходит.

— Не жалейте обо мне, мисс Херст. Я думала, все равно кончится чем-нибудь этаким. Хозяйка обязательно прознала бы насчет брошки, и я предвидела, что она ни за что не поверит, что мне ее подарили. А ведь я ее вовсе не хотела. Миледи просто умоляла меня ее принять. Она сказала, что никак по-другому не может меня отблагодарить, — Элиза подняла свой передник к глазам. — Бедная моя миледи. Я просто ужас как тоскую до ней — право слово. Все прислушиваюсь к ее колокольчику, но он больше не звонит. Мне лучше уйти отсюда, мисс Херст.

— Но устроитесь ли вы на другое место? — Лавиния не стала говорить, что она слишком хорошо знает, как трудно начинать жизнь сначала, когда на прошлое твое брошена тень.

Однако Элиза и тут проявила удивительное философское спокойствие:

— Не волнуйтесь. Сначала я немного отдохну. Я не отдыхала, можно сказать, с детских лет. Но мне жалко будет расстаться с вами и с Флорой. Не думаю, что и вы навсегда останетесь здесь, но надеюсь, вы поможете мисс Флоре пережить эти беды.

— Беды?

— Ну, то, что она не ходит и прочее, — с излишней торопливостью пояснила Элиза.

У Лавинии осталось странное впечатление, что она совсем не это имела в виду. Как-то вдруг и Элиза стала загадкой. Она отказывалась сказать еще хоть словечко и в течение одного часа успела уложить свои вещи и удалиться. Она заявила, что у нее есть сестра в Норфолке — она поедет туда и поживет у нее. Она настояла на том, что пойдет в деревню пешком. Лавиния проводила глазами ее маленькую квадратную фигурку. Согнувшись под тяжестью плетеной багажной корзины, она проковыляла по подъездной дорожке и скрылась из виду. Внезапно Лавиния вспомнила о незнакомой женщине, которая приходила повидаться с леди Тэймсон и назвалась ее старой прислугой. Она почти все забыла об этом эпизоде. Однако теперь он всплыл в ее памяти, и ее охватило недоумение. Недоумение и тревога. Вряд ли, думала она, ей суждено когда-либо вновь увидеть Элизу.

Она не знала, что Джонатан Пит стоит за ее спиной, пока не услышала его знакомый насмешливый смех. Сколько времени он так простоял, неизвестно.

— Не опасаетесь ли вы, что то же самое в один прекрасный день произойдет с вами, мисс Херст?

Она поглядела в его издевательски прищуренные глаза.

— Это ваших рук дело! — воскликнула она. — Вы велели миссис Мерион обыскать вещи Элизы.

— Разумеется, я дал своей кузине совет. Как-никак эта побрякушка стоит несколько сот фунтов. Слишком много для прислуги. Очень жаль, что ей все-таки удалось ее унести. Право, Шарлотта слишком снисходительна.

— Что вам в этом доме надо, мистер Пит?

Он любил открытые атаки. Глаза его блеснули.

— Мистер Пит? Все еще такая отчужденность? Меня зовут Джонатан. Что мне надо? Мне нужен ваш ответ, маленькая моя. Среди прочего... — Он свистнул сквозь зубы. — Среди прочего.

Теперь Лавиния уже не сомневалась, что он был лично заинтересован в пропавшей брошке, так же как и в некоторых других вещах, принадлежавших леди Тэймсон. И он, и Шарлотта. В чем состоял их заговор?

Дэниел наверняка был осведомлен об увольнении Элизы, но Лавиния не могла узнать, что он думает по этому поводу. Она знала только, что из Дувра был направлен банковский посыльный, который вместе с мистером Маллинсоном увез в запертом ящичке все драгоценности леди Тэймсон. Они должны были быть помещены на хранение впредь до совершеннолетия Флоры. Девочка была несколько огорчена, так как мысленно представляла себя делающей то, что, бывало, делала ее бабушка, время от времени жаловавшая какую-нибудь ценную вещицу тому, кто ей угодил. Однако она вскоре позабыла об этом, увлекшись распаковыванием своих лондонских покупок. Она специально пригласила Эдварда полюбоваться ее щедростью.

Эдвард был необыкновенно притихшим и спокойно играл в комнате Флоры. Он начал шумно протестовать лишь тогда, когда явилась Берта, чтобы отвести его к матери.

— Я не хочу идти. Скажи маме, что я занят.

Берта была шокирована.

— Как будто я могу сказать такое! Идемте сейчас же, непослушный вы мальчик!

Эдвард упрямо выпятил нижнюю губу.

— У нее в комнате слишком жарко, и она все время плачет. Я, например, вовсе не огорчен смертью бабушки Тэймсон. А ты, Флора?

— Я огорчена, — заявила Флора, шокированная не меньше Берты. — Не огорчаться, когда умирают люди, — грешно. Тебе бы понравилось, если бы никто не стал о тебе плакать?

— Мне было бы все равно. И я не стану плакать ли о тебе, ни о маме, ни о ком бы то ни было еще. В особенности же я не стану плакать о тебе.

— А тебе и не придется, потому что я никогда не умру, — надменно заявила Флора.

— А теперь прекратите эти глупости и идемте со мной, мастер Эдвард, — нетерпеливо произнесла Берта.

— Если у мамы мистер Пит, я не пойду.

Лицо Берты приняло суровое выражение.

— Мистера Пита там нет. Идемте же, наконец!

Эдвард неохотно последовал за ней. Его негодующий голос доносился издали:

— Это несправедливо: Флора едет в Лондон, а я только и делаю, что сижу около мамы. Это ужасно скучно.

Флора с угрюмым вниманием следила за его уходом.

— Так ему, маминому любимчику, и надо. Почему мама никогда нас к себе не зовет? Почему около нее всегда Эдвард и этот противный мистер Пит?

— Флора! Она подарила тебе Сильвию. Разве это не доказательство того, что она тебя любит?

— Это было всего лишь притворством, — заявила Флора.

— Да что ты, прекрати...

— Я с самого начала поняла, что это всего лишь притворство. Слезы по бабушке Тэймсон — тоже не более как притворство. Это делается, чтобы люди думали, будто она хорошая, хотя на самом деле это вовсе Не так. Она плохая.

— Флора!

— Плохая, плохая, плохая! — выкрикивала Флора и разразилась таким отчаянным плачем, что Лавиния встревожилась.

Ребенок был явно переутомлен и перевозбужден. Поездка в Лондон оказалась для нее слишком большой нагрузкой. Возможно, ее потрясло также и увольнение Элизы. Необходимо успокоить девочку, пока она окончательно не выбилась из сил. Опий. Вот когда действительно необходимо добавить одну капельку этого лекарства в горячее молоко, которое она выпьет, перед тем как ее разденут и уложат в постель.

Лавиния вызвала колокольчиком Мэри и послала ее за молоком для Флоры. Флакончик с опием стоял на верхней полке буфета, где Шарлотта оставила его, когда лекарство в прошлый раз давали Флоре. Она отмерила крошечную дозу, закрыла бутылочку пробкой и поставила ее обратно. Она решила в следующее посещение доктора Манроу упомянуть об этом лекарстве и спросить, одобряет ли он его применение.

На Флору оно, без сомнения, действовало магически, ибо вскоре, после того как она его приняла, она заснула и проспала до самого утра. Проснулась она бодрой и энергичной. Ей захотелось немедленно одеться и спуститься вниз. Она больше не намерена быть инвалидом. Разве доктор в Лондоне не сказал, что в самом скором времени она снова сможет ходить? Вот она и начнет с того, что будет завтракать внизу, а наверх подниматься только спустя несколько часов, чтобы выпить положенный стакан молока и отдохнуть, если уж совсем устанет.

Этот план пришелся весьма кстати, так как миссис О'Шонесси распорядилась к Рождеству прочистить все трубы, и можно было начать с комнаты Флоры, пока она завтракает.

В то утро все поднялись и вышли из дома рано утром. Дэниел велел сразу же после завтрака привести его лошадь и уехал с управляющим осматривать фермы своих арендаторов. Чуть позже Шарлотта в своей безукоризненной серой амазонке тоже куда-то ускакала в сопровождении грума. Грума она где-то потеряла, возможно сознательно, и возвратилась в обществе мистера Пита.

Флора наблюдала за ними из окна. Заметив, что они оживленно разговаривали, причем Джонатан склонил голову в сторону Шарлотты, а та, буквально затаив дыхание, его слушает, она негодующе воскликнула:

— Как смеет мистер Пит ездить верхом на Нептуне? Кто ему разрешил? Я скажу папе.

— Мне кажется, вряд ли это стоит делать, ведь мама уже знает. — И одобряет, подумала про себя Лавиния.

— Уж не воображает ли он, что ему принадлежит все? — спросила Флора. Однако ее внимание отвлекла Мэри, постучавшаяся в дверь желтой гостиной, чтобы спросить, где Флора будет пить горячий шоколад, который обычно ей давали утром.

Она не заметила, что следом за ней поднялась Шарлотта, и вздрогнула, услышав вдруг голос хозяйки:

— Она будет его пить, как обычно, у себя в комнате, Мэри. Ей обязательно надо успеть до завтрака отдохнуть.

Флора нахмурилась, склонившись над своим рисунком. Матери не удастся приманить ее к себе проявлением своей нежной заботы.

— Я не устала, мама. Я предпочитаю остаться здесь, внизу.

Верховая езда разрумянила щеки Шарлотты. Глаза у нее неестественно блестели, зрачки как-то странно расширились, как если бы разговор с Джонатоном привел ее в восторг или, напротив, сильно огорчил.

— Ты сделаешь так, как я велю, Флора. Мы хотим, чтобы на Рождество ты была совершенно здорова. Правда, Джонатан?

— На Рождество все должны быть здоровы и веселы, — ответил Джонатан, разразившись, как обычно, громким смехом. — Праздники ведь как-никак!

— Мисс Херст, обязана ли я выполнять его приказы? — спросила Флора, когда Шарлотта направилась к Двери, а Джонатан последовал за ней, вызывающе вздернув голову с таким видом, как если бы он чувствовал себя хозяином дома и всего, что находится в нем.

— Нет, но то, что мама велит, ты делать должна. Хорошо, можешь сначала закончить рисунок, если это не займет слишком много времени.

Несколько позже их покой снова нарушил какой-то мужчина с перемазанным сажей лицом. Он просунул в Дверь голову и спросил, не знают ли они где его сын.

— Этот маленький шалопай исчез. Я думаю, застрял где-нибудь в дымоходе. Эти трубы ужас какие предательские — на каждом шагу узенькие изгибы и повороты. Я давно их изучил. А Вилли, будь он неладен, как нарочно здорово вырос за последний год. Надо было Перси захватить с собой. Я бы и захватил, если бы он не был таким трусишкой. Он вылезает из трубы и весь дрожит, как будто там полным-полно призраков. Прямо скажу, не знаю, что мне делать с Перси. Вилли — тот парень ловкий и очень смелый. Но вот растет, постреленок!

Флора была в ужасе. Мог ли этот бедный мальчик застрять в трубе? А вдруг он там умрет с голоду и никто так никогда об этом и не узнает?

Трубочист широко улыбнулся, обнажив ряд испорченных зубов, почти таких же черных, как его лицо.

— Нет уж, мисс, об этом обязательно узнали бы все. У Вилли легкие, что твои кузнечные мехи. Он бы такой крик поднял! Я думаю, он не там повернул и спустился не в той комнате, где надо было, только и всего.

Догадка трубочиста в основном подтвердилась. Вилли действительно спустился не в той комнате, а именно в комнате Флоры. Кроме того, он решил, вероятно из-за крайней усталости, прикорнуть на меховом коврике возле перепачканного сажей камина и крепко заснул.

Это был совсем маленький мальчик. Сначала, увидев его, Флора вскрикнула. Такой он был черный и оборванный. Потом, когда Лавиния наклонилась над ним, она подавила свой крик и преисполнилась жалости:

— Ах, бедный мальчоночка, мисс Херст. Ему, наверное, мой каминный коврик показался мягким и теплым. Может, нам его разбудить?

— Боюсь, что это необходимо сделать, не то его отец совсем рассердится.

Лавиния осторожно потрясла худое плечико, едва прикрытое рваной рубахой, такой же черной, как и покрытые сажей лицо и волосы. Ребенок не шелохнулся. Даже когда она потянула его к себе и поставила на ноги, он лишь привалился к ней всем телом, а потом снова осел на пол. Она удивленно смотрела на него. Если бы она не знала твердо, что это исключено, она бы решила, что мальчик пребывает в пьяном беспамятстве. Может, он в одной из комнат добрался до графинчика портвейна или чего-нибудь в этом роде? Однако ей представлялось весьма маловероятным, чтобы такой маленький ребенок — на вид ему было лет шесть, не больше — мог найти удовольствие в вине.

Она быстро подошла к веревке, привязанной к звонку.

— Что с ним, мисс Херст? — с тревогой спросила ее Флора. — Он болен?

— Я думаю, да. Или же совсем выбился из сил, бедное дитя.

— А нам нельзя его вымыть и уложить в постель?

Флора так вся и загорелась. Лавиния вынуждена была резко сказать, что маленький трубочист не игрушка. Отец должен отнести его домой, в какой бы бедной лачуге они ни ютились. Конечно, позднее Флора может отыскать для него какой-нибудь старый пиджачок Эдварда.

На звонок торопливо явилась Мэри, и Лавиния послала ее за миссис О'Шонесси. Миссис О'Шонесси отнеслась к странному бессознательному состоянию мальчика с полнейшим безразличием.

— Несчастный лентяй, — сказала она, встревожившись лишь из-за сажи, размазанной по всему каминному коврику. — Уже послали за трубочистом, чтобы тот снес мальчишку вниз. Там ему дадут хорошего супа, и он мигом оживет.

Теперь Флора считала себя лично ответственной за судьбу мальчика. Она потребовала, чтобы ей сообщили, что с ним дальше будет и где он живет. Она намеревалась навестить его семью, если у него был еще кто-то, кроме его грубого отца, считавшего вполне нормальным посылать такого маленького ребенка пробираться в страшных лабиринтах бесчисленных труб. Она отнесет ему теплую одежду, питательный суп и какие-нибудь старые игрушки Эдварда, если удастся уговорить брата с ними расстаться.

— Он должен играть в игрушки, а не ползать по трубам, — с жаром заявила она.

— Да, ты права, но так устроен мир, — сказала Лавиния. — Тебе одной его не переделать.

— Теперь, когда я богата, я могу сделать много.

— Для начала ты можешь выпить свой шоколад. Впрочем, я вижу, ты уже его выпила. — Лавиния взяла в руки пустой стакан. — Когда ты успела?

— Но я его не пила, мисс Херст. Я к нему не прикасалась.

— Тогда кто же это сделал? — Лавиния нахмурилась. — А знаешь, я думаю, наверное, этот скверный мальчик.

Флора в восторге ударила в ладоши:

— Правильно, наверняка он его выпил. И именно поэтому заснул. Думаю, он был голоден, хотел пить и очень устал. Я рада, что он выпил его вместо меня.

— Ты рада только потому, что тебе самой его пить не хотелось. Ну ничего. — Втайне Лавиния тоже была рада. — Мэри может принести новую порцию.

Она снова дернула за веревку звонка, но, когда Мэри вошла, о шоколаде забыли.

— Вилли Джоунза не удается разбудить, мисс. Кухарка шлепала его по щекам, щипала, отец его прямо вне себя. Он говорит, мальчишка прикидывается, ленивый маленький шалопай. Но кухарка говорит, он заболел и надо вызвать врача. И правда, голова у него так и валится набок — смотреть жутко.

— Надо вызвать к нему доктора Манроу, — заявила Флора. — Где папа? Я хочу видеть папу.

К тому времени, когда Дэниел возвратился после утреннего осмотра ферм, Уилл Джоунз успел унести своего сына домой. Тот все еще спал беспробудным сном. Когда Дэниел выслушал рассказ Флоры, он согласился с тем, что следует попросить доктора Манроу посетить дом мальчика и заняться его здоровьем. Если его свалила с ног какая-то непонятная болезнь, надо установить, что это за болезнь. Однако Дэниел склонялся к версии трубочиста, который считал, что его сын взбунтовался и ловко притворяется. Флора должна выбросить это происшествие из головы. Сегодня попозже доктор Манроу сообщит, как обстоят дела, и, если мальчик действительно болен, завтра она сможет его навестить. Но только в том случае, если болезнь его не заразна. Флора, при ее слабом здоровье, мигом подхватит заразу.

Ленч прошел в молчании. Джонатан вернулся к себе в номер в деревенской гостинице, что он делал теперь крайне редко, ибо проводил все больше и больше времени со своей «любимой» кузиной. Шарлотта же придала сказать, что у нее болит голова и она останется у себя в комнате.

Однако ленч еще не кончился, как она передумала и все-таки сошла вниз. Она как-то вдруг выросла в дверях, поочередно окидывая взглядом сидевших за стогом — Дэниела, Лавинию, Флору, сэра Тимоти и тихого мистера Буша. А затем совершенно неожиданно потеряла сознание.

Она пришла в себя только уже на кровати, куда отнес ее Дэниел. Она открыла глаза, зрачки которых были так расширены, что глаза казались не бесцветно сияющими, как обычно, а черными.

— Тебе не надо было спускаться вниз, — сказал Дэниел. Из-за снедавшей его тревоги голос его звучал резко.

— Не брани меня, — слабо отозвалась Шарлотта. — Я просто... почувствовала себя одинокой... здесь, наверху.

Ее глаза скользнули мимо Дэниела и остановились на Лавинии, и в эту минуту Лавиния ясно поняла, что Шарлотта чего-то боится. Смертельно боится. Она не могла оставаться одна, даже зная, что в соседней комнате находится Берта. Она искала ободрения даже у Лавинии, которую ненавидела.

— Я немедленно пошлю за доктором Манроу, — сказал Дэниел.

— Нет, нет. Он мне не нужен. Я не больна. Просто я совершила сегодня утром слишком далекую прогулку верхом. Это было глупо с моей стороны. Но меня уговорил Джонатан. — Она приподнялась на локте. На лице ее было просительное выражение. Похоже, она боялась и проницательного старого доктора Манроу, который мог выведать ее секреты. — Видите, мне уже лучше. Если бы я могла выпить чайную ложечку бренди. — Внезапно по щекам ее заструились слезы. — Я сожалею, что так слаба. Я ненавижу себя за это свое состояние.

Дэниел поднес ей бренди и выпрямился. Лавиния заметила, что в разговоре с женой он не употребил ни одного ласкательного слова. Он был добр, делал все ловко и умело, но держался отчужденно. Впечатление было такое, будто он как-то вдруг отказался от дальнейшей неравной борьбы с болезненными фантазиями своей жены.

— Я позвоню, чтобы Берта пришла, — сказал он.

— Нет, позвольте мне остаться с ней, — предложила Лавиния. — С Флорой за такое короткое время ничего не случится.

— Так ли? — глаза Шарлотты все еще были темными — ее одолевали тяжкие мысли.

— Может, мистер Буш сводит вас с Эдвардом на прогулку, — предложила Лавиния. — Вам это доставит удовольствие.

— Я распоряжусь, — сказал Дэниел. — Благодарю, мисс Херст. — Он на мгновение наклонился над Шарлоттой. — Постарайся отдохнуть, дорогая.

Лавиния сама не знала, что побудило ее остаться в затемненной комнате возле хрупкой фигуры, неподвижно лежавшей в постели. У нее была смутная надежда, что наедине с ней Шарлотта, возможно, заговорит. Однако минута шла за минутой, а со стороны кровати не раздавалось ни звука. Лавиния подумала, что Шарлотта заснула, но через некоторое время женщина зашевелилась и сказала, что ей холодно. Она продолжала дрожать и после того, как Лавиния накрыла ее еще одним одеялом.

— Наверное, быть мертвой очень холодно. — Эти слова были произнесены шепотом. Лавиния засомневалась, правильно ли она расслышала, хотя она и сама уже начала дрожать.

Глава семнадцатая

Флора, Эдвард и мистер Буш вернулись с прогулки в прекрасном настроении. Лицо у Флоры разрумянилось, а руки ее были полны листьев и ягод, которые собрал для нее мистер Буш.

— Мы спускались к озеру, мисс Херст. Мистер Буш говорит, что летом он свозит нас в лодке на остров. Да, еще знаете, мисс Херст, Вилли Джоунза пришлось положить в сельскую больницу. Доктор Манроу говорит, что он чуть не умер. Его отравили!

Лавиния, все еще подавленная после нескольких часов в затемненной комнате Шарлотты, снова задрожала, сама не зная почему. Просто Флора, как всегда, любила представлять все в мелодраматическом свете.

— Его не могли отравить. Это выдумка.

— Ничего подобного, мисс Херст. Он ел ягоды, которые растут на изгородях. Доктор Манроу говорит, это очень опасная привычка. Я хочу пойти навестить Вилли в больнице. Можно, мисс Херст?

— Ну что ж, может быть, завтра. А зачем ты пойдешь?

— По-моему, его отец слишком жестоко с ним обращается, заставляя забираться в эти темные трубы и при этом держа его впроголодь, так что ему приходится есть ядовитые ягоды. Я хочу ему сказать, что не сержусь на него за то, что он выпил мой шоколад. И, кроме того, Эдвард пообещал отдать ему кое-какие игрушки.

— Только старые, — твердо заявил Эдвард.

— Ах ты, жадный поросенок! У тебя такая масса игрушек, что мог бы пожертвовать и одну из новых.

— У меня их вовсе не много, и я, в отличие от тебя, не богат и не могу позволить себе купить все, чего мне захочется.

— А кто тебе сказал, что я богата?

— Мама. Она сказала, что со стороны бабушки Тэймсон было несправедливо оставить все свои деньги тебе, и она позаботится о том, чтобы я был вознагражден иным способом.

— Маленькое избалованное животное, — сказала Флора. — Мамин любимчик! Но ведь ты мог бы отдать Вилли часть твоих французских солдатиков.

— А зачем трубочисту солдатики? Он и играть-то с ними не сумеет.

— Прекрасно сумеет. Я бы ему показала.

Они продолжали пререкаться, а Лавиния тем временем сидела молча, недоумевая по поводу одолевавшей ее смутной тревоги, не в силах понять, что именно ее так беспокоит.

На следующий день Флора настояла на посещении Вилли. Он стряхнул с себя всякую сонливость и сидел в кровати с очень важным видом. Его личико, отмытое от сажи, было бледным, но бойким; своей живой смышленостью оно напоминало мордочку бельчонка. Столь близкое соприкосновение со смертью, по всей видимости, не только не испугало его, но даже доставило удовольствие.

— Доктору пришлось выкачивать у меня из желудка то, что я съел. А ел я эти самые ягоды. Я не знал, что они ядовитые. Прежде я никогда ими не отравлялся. Теперь мне придется провести здесь целую неделю, и меня будут кормить чем-то особенно питательным. Папа просто бесится. Он говорит, если я тут останусь и буду слишком много есть, я стану чересчур толстым и тогда ни на что уже не буду годен. Но я думаю, мне удастся найти себе другую работу.

— А какую работу ты хотел бы получить, Вилли? — с горячим интересом осведомилась Флора.

— Да я согласен делать что угодно, мисс, — весело отозвался мальчик. Он напряг мускулы своей худой ручонки. — Я силен как лошадь.

— Тогда я попрошу папу приискать для тебя место. Пока что ты можешь стать помощником садовника, а позднее, когда у меня будет собственный дом, ты сможешь перейти на службу туда.

Флора разыгрывала свою любимую роль гранд-дамы, и на маленького мальчика — этот мешочек костей, сидевший перед ней в больничной ночной рубахе, — это произвело должное впечатление.

— О, мисс, это было бы для меня прямо-таки огромным удовольствием. Значит, вы не сердитесь на меня за то, что я выпил ту штуку в вашей комнате. Она была такой вкусной, а я просто помирал от голода, хотя и наелся этих самых ягод. Но вы меня все-таки простите за то, что это сделал. Не знал я, что вы такая добрая.

— В моем доме ты сможешь пить молоко сколько захочешь. Я никогда не допущу, чтобы кто-либо из моих слуг голодал. Мисс Херст, где игрушки Эдварда?

Лавиния достала игрушки, и Флора вывалила их на кровать. Но Вилли проявил гораздо больший интерес к своей юной благодетельнице.

— У вас что — нет ног, мисс? Вам придется весь век сидеть в этом кресле?

Флора немедленно преобразилась из знатной дамы в негодующего ребенка.

— Ничего подобного, Вилли Джоунз! Никогда больше не смей мне этого говорить, иначе я скажу папе, что ты выпил мой шоколад. Это была кража. За это тебя в тюрьму можно было бы посадить. Я никогда не смогла бы взять на службу человека, сидевшего в тюрьме.

— Но я никогда не был в тюрьме, мисс! — Вилли потерял нить разговора, как и Флора, пустившаяся в рассуждения об испорченности и греховности несчастных созданий, отбывших срок в тюрьме.

— Ты слишком много говоришь и при этом болтаешь глупости, Флора, — резко одернула девочку Лавиния. — Пошли, нам пора уходить.

— Но это же сущая правда, мисс Херст. Я никогда не потерпела бы рядом с собой человека, побывавшего в тюрьме. Папа никогда бы этого не допустил. А вы думаете, допустил бы, мисс Херст?

— Нет, — спокойно ответила Лавиния. — Я так не думаю.

Вначале, когда она обнаружила, что бутылочка с опием в комнате Флоры на две трети опорожнена, она решила, что в этом повинны слуги. Кто-то из них, наверное, зачем-то ею воспользовался — может, чтобы унять зубную боль или по какой-то другой причине. Хотя принять такую смертельную дозу только из-за зубной боли было бы просто безумием.

Но Мэри, когда Лавиния обратилась к ней с этим вопросом, ответила со свойственной ей сметливостью:

— Боже милостивый, да ведь если бы кто-нибудь выпил так много, мисс Херст, он бы несколько часов кряду проспал бы мертвецким сном и об этом обязательно узнала бы миссис О'Шонесси.

Мертвецким сном. Вилли Джоунз спал именно мертвецким сном...

Вилли Джоунз выпил шоколад, оставленный Мэри для Флоры. Никто не знал, что он вылезет из трубы и выпьет его. Шоколад был тем обычным напитком, который Флора выпивала утром, и естественно было предположить — и кто же это предположил? — что она его выпьет. Но Вилли Джоунз был голоден и хотел пить, и он и не смог устоять, увидев перед собой чашку с дымящимся напитком. И он бы умер, если бы ему не была быстро оказана медицинская помощь и если бы не был наделен от природы крепким здоровьем.

Флора не обладала крепким здоровьем...

Лавиния поставила бутылочку на место с большой осторожностью, чтобы скрыть, как сильно дрожит у нее рука. Ей надо было немедленно увидеться с Дэниелом. В голове теснились тысячи чудовищных мыслей. Шарлотта купила опий в деревенской аптеке. Она заявила, будто у Флоры болят зубы, что было неправдой. Она настаивала на том, чтобы Флоре давали это лекарство всякий раз, когда она будет слишком возбуждена. Именно с этой целью бутылочку поставили в такое место, чтобы она была всегда под рукой.

В то утро Шарлотта вернулась с верховой прогулки с Джонатоном Питом. Они что-то горячо обсуждали.

Шарлотта сразу же осведомилась, пила ли Флора свой утренний шоколад, и начала настаивать, чтобы девочка немедленно его выпила.

Позднее, когда Шарлотта во время ленча заглянула в столовую и увидела Флору сидящей за столом в совершенно нормальном состоянии, она упала в обморок.

Она сказала: «Наверное, быть мертвой очень холодно».

Она была в ярости от того, что Флора, ее собственная дочь, стала наследницей.

Если бы Флора умерла, ее родители, в качестве ее ближайших родственников, автоматически стали бы наследниками ее состояния.

Если бы после установили, что Флора умерла от чрезмерно большой дозы опия, Шарлотта стала бы утверждать, что Лавиния не соблюла необходимой осторожности, давая ей лекарство. Лавинии было бы бесполезно это отрицать, ибо в атмосфере скандала, который возник бы вокруг этого события, неизбежно выплыло бы ее прошлое. Ее заклеймили бы, даже не выслушав.

Лавиния пыталась взять себя в руки. Разумеется, все эти дикие фантазии не имеют ничего общего с действительностью — это обрывки какого-то кошмарного сна.

И все-таки Дэниелу необходимо сказать.

Дэниела не было дома, а после возвращения он был занят делами со своим управляющим. Казалось, он никогда не освободится.

К тому времени, когда Лавиния получила наконец возможность с ним увидеться, она взвинтила себя до того, что едва ли была способна говорить связно.

Сначала он ничего не понял и дважды спросил:

— С Флорой все в порядке?

— Да, мистер Мерион. Я вам сказала, что несчастный случай произошел с сыном трубочиста. Но жертвой его должна была стать Флора. Я в этом уверена.

Она никогда не думала, что его лицо может стать таким холодным, таким суровым.

— Доктор Манроу сказал, что он выпил какую-то дозу опия?

— Нет, доктор Манроу приписал состояние Вилли ягодам, которые тот съел. Некоторые из них были, наверное, ядовитыми. Но бутылочка оказалась почти пустой. Последний раз, когда я ею пользовалась...

— Вы ею пользовались, мисс Херст? — Он говорил таким тоном, словно перед ним чужой человек и к тому же такой, которому он не доверяет.

— Да, я как-то на днях вечером дала Флоре выпить несколько капель, когда она была в истерическом состоянии.

— И часто вы это проделывали?

— Всего один-два раза. Мне велела это делать мне, миссис Мерион. Я должна признать, что действие было магическим.

— Бутылочка была совсем маленькая?

— Совсем маленькая. Я могу вам ее показать.

— В таком случае, если вы пользовались ею несколько раз, не должна ли она быть почти совсем пустой? Вы уверены, что помните, сколько оставалось жидкости?

— Я не слепая.

Он посмотрел на нее, и в его недоверчивом взгляде читалось, что, хоть она и не слепая, с памятью у нее, возможно, не все в порядке.

— Буфет, в котором стоял флакончик, был заперт?

— Нет.

— В таком случае к нему мог иметь доступ всякий, любая прислуга, питающая тайное пристрастие к опию. Такие вещи, как вам, без сомнения, известно, случаются. Человек, привыкший к употреблению опия, не обязательно засыпает. Когда — до сегодняшнего дня — вы проверяли флакончик, чтобы установить, насколько он полон?

Он забрасывал ее вопросами так, как если бы подвергал ее перекрестному допросу в суде. В ее ушах ясно звучали те, другие, вопросы: «Не скажет ли свидетельница суду, в каких отношениях она находилась с покойным? Дружеских? Интимных? Приглашала ли она его ранее в тот вечер к себе в комнату? Была ли игра в карты предлогом для этой ночной встречи?» Лавиния почувствовала, что у нее начинает кружиться голова. Она не могла поверить в то, что лицо инквизитора перед ней — лицо Дэниела, что жестокий, неумолимый голос, который она слышит, — это голос Дэниела.

— Вы сами видите, мисс Херст, вы ни в чем не можете поклясться, а между тем вы, по всей видимости, намекаете на то, что моя жена могла иметь к этому какое-то отношение. Да как вы смеете?!

Она не понимала, что его мрачный вид — это вид человека, у которого сердце готово разорваться. Она знала одно: она не меньше его способна дать волю гневу.

— Да, смею, потому что мне небезразлично благополучие вашей дочери. Да, небезразлично, хотя, когда я поступила к вам, мне вовсе не хотелось, чтобы так случилось. И я никого конкретно не обвиняю, я вам сообщаю только факты. Прежде чем вы окончательно отмахнетесь от сказанного мной, вы должны по крайней мере переговорить об этом с доктором Манроу. А также с вашей женой и ее кузеном. Я вам сказала, что это ваша жена первой предложила прибегнуть к опию. Она получила его, сказав аптекарю, будто ей он нужен для Флоры, у которой болит зуб, но у Флоры зуб не болел. Зачем ей понадобилось лгать?

Он молниеносно ухватился за слабое место в ее версии:

— В то время ее тетка была жива?

— Да.

— Она не успела составить новое завещание? Во всяком случае, Шарлотта о нем не знала.

— Нет, не знала.

— Тогда что же за фантастическая история родилась в вашем сознании, мисс Херст, о причине, побудившей мою жену приобрести смертельный яд? Может, она хотела ускорить смерть своей тетки, чтобы та не изменила свое завещание?

— Неужели вы способны шутить в такую минуту!

— Нет. Я не шучу. У меня нет для этого оснований. — Она вся сжалась под его обвиняющим взором. Может, он думает, что она пытается сознательно погубить Шарлотту? — Вам бы следовало вернуться к своей подопечной.

— А вы что намерены делать? — спросила она, выходя.

— То, что сочту нужным.

Ей не оставалось ничего иного, как уйти. Сейчас не время было думать о ее собственных чувствах. Даже если она навсегда запятнала себя в его глазах, она испытывала печальное удовлетворение от сознания, что ею руководили исключительно интересы Флоры. Вела ли она себя несдержанно и импульсивно? Были ли ее мысли слишком настроены на возможность катастрофы? Может, и так. Возможно, ее собственный опыт лишал ее способности рассуждать спокойно. Быть может, она преувеличила то, насколько значительно уменьшилось содержимое бутылочки с опием. Быть может, Шарлотта сама принимала из нее опий, как, вероятно, поступала нередко, и единственной причиной, побудившей ее купить лекарство, было то, что она привыкла его употреблять.

Наверняка существовал какой-то простой ответ на все эти вопросы. Она была уверена, что найдет его, если будет в состоянии поразмыслить спокойно.

Но ее не покидало лишь одно чувство — холодящее сердце удивление. Не верилось, что этот человек, там внизу, с его суровыми глазами и жестокими словами, когда-то говорил, что любит ее.

Когда Флоре пришло время ужинать, Лавиния попросила Мэри принести поднос с едой и для нее. Она сказала, что ей не хочется спускаться вниз. Пришлось заверять Флору, что она не заболела. Однако несколько позже девочку еще больше заинтриговали происходящие события.

— Мисс Херст, что вы делаете?

Лавиния вносила в комнату одеяла и давала указания Мэри и Лили, пыхтевшим под тяжестью матраца, который они тащили:

— Поставьте его там, у окна. Я буду спать здесь, у тебя в комнате, Флора. Боюсь, что теперь, когда сил у тебя прибавилось, ты можешь ночью свалиться с кровати. Я вообще никогда не считала, что тебе следует спать одной.

У Флоры моментально возникли подозрения.

— Мое состояние ухудшилось?

— Нет, оно значительно лучше. Я же тебе объясняю.

— А вы правду говорите?

— Разумеется. Разве я когда-нибудь говорила тебе неправду?

— Тогда почему у вас такой сердитый вид? Я совсем не хочу, чтобы вы спали в моей комнате, если вам это так неприятно.

На этот раз у Лавинии лопнуло терпение.

— Ради Бога, не усложняй ситуацию. Уж позволь мне действовать так, как я считаю нужным.

Слуги тоже были удивлены. Она знала, что они начнут сплетничать. Тем лучше. Чем скорее кто-то там узнает, что Флора ни на минуту, ни днем ни ночью, не остается одна, тем лучше.

Мэри доложила, что хозяйка спустилась вниз к ужину. Лицо у нее было белое, как у призрака, и она опять надела свое черное траурное платье. Она расстроилась оттого, что хозяина за столом не оказалось, но он все-таки пришел, когда они уже приступили к третьему блюду. Он сказал, что задержался где-то по делу. Мистер Пит на этот раз был в дурном настроении и почти не разговаривал. Но зато мною пил (эта информация исходила от Джозефа, прислуживавшего за столом) и курил сигары хозяина. Как только хозяин и сэр Тимоти удалились в библиотеку, он остался пить портвейн в одиночестве. Сэр Тимоти говорил что-то насчет того, что прибыли проекты нового крыла дома, но хозяин сказал, что они его больше не интересуют, по крайней мене, в данный момент. У него слишком много других забот.

Дэниелу, как и Шарлотте, смерть Флоры была бы выгодна. Тогда он смог бы приступить к осуществлению своих заветных планов в отношении Винтервуда, от которых пришлось отказаться, когда леди Тэймсон изменила свое завещание. Он мог попытаться утешить свое горе от потери горячо любимой дочери, пристроив историческое новое крыло к своему столь же горячо любимому дому.

Лавиния не в состоянии была избавиться от путаных мыслей. В конце концов она села писать письмо Элизе, которой ей очень не хватало. Элиза умоляла время от времени сообщать ей, что происходит, особенно если это касалось Флоры. Она оставила Лавинии адрес своей сестры в Норфолке.

Излить на бумаге все свои мучительные тревоги было большим облегчением. Элиза, находившаяся в стороне от событий, способна была судить обо всем хладнокровно и прийти к разумным выводам. Лавиния запечатала конверт и велела опустить его в почтовый ящик в холле. Интересно, как долго ей придется ждать ответа? — нетерпеливо спрашивала она себя.

После этого она начала готовиться ко сну. Постель ее была приготовлена на полу. Спать она будет неспокойно, если вообще сможет заснуть. Такой одинокой она себя еще никогда не чувствовала.

Однако она только начала раздеваться, как в дверь Постучали. Вошла Фиби и сообщила, что хозяин хочет видеть ее внизу. Она, Фиби, должна посидеть около Флоры, пока Лавиния будет отсутствовать.

Он был в библиотеке совершенно один. Брюзгливым тоном он велел ей закрыть дверь, а затем подойти и сесть у камина. С ребячливым упрямством она заявила, что предпочитает постоять и выслушать, что он имеет ей сказать, но он коротко возразил, что он-де устал и как же он сможет сидеть, если она будет стоять.

Таким образом, против ее желания, атмосфера создалась теплая и интимная. С какими льстивыми речами он намеревается обратиться к ней на этот раз? Суровое выражение исчезло с его лица, и он действительно выглядел усталым.

— Почему вы не спустились к обеду, мисс Херст?

— Я предпочла поесть вместе с Флорой.

— Да, да, я понимаю. А сейчас Фиби осталась с ней?

— Да, мистер Мерион.

— Хорошо. Ну так вот, вы, вероятно, хотите знать, что сказал доктор Манроу?

Лавиния невольно с интересом подалась вперед.

— Вы виделись с ним?

— Да, виделся и говорил о яде, которым отравился Вилли Джоунз.

— И что он сказал?

— Он старый дурак. И к тому же полуслепой. Сам не понимаю, почему мы до сих пор пользуемся его услугами — разве что потому, что он всегда был нашим домашним врачом. И все-таки нельзя продолжать лечиться у врача, у которого на обоих глазах катаракта. До сегодняшнего вечера я не знал, что он ничего не видит; уронил трубку и начал искать, хотя она была прямо у него перед носом.

— Но что он сказал о Вилли, мистер Мерион?

— Он сказал, что мальчик сознался, что ел дикие ягоды, которые прежде никогда не причиняли ему вреда, но в этот раз ему, очевидно, попались особенно ядовитые, скорее всего белая бриония. Его, наверное, привлекли ее яркие ягоды. А может, это был черный паслен, ягоды которого неотличимы от черной смородины. Промывание желудка показало, что он ел ягоды, а также пил молоко. Доктору Манроу не пришло в голову заподозрить, что в молоке могло содержаться что-то еще, так как он видел перед собой ягоды, но тем не менее он признал, что симптомы, которые он наблюдал У мальчика — крайняя сонливость и инертность, — могли быть вызваны каким-нибудь другим ядом, например, опием. Главное, что больной поправляется и наверняка усвоил, что нельзя есть и пить что попало.

— И это все? — спросила Лавиния. — Выходит, никаких окончательных выводов нет.

— Нет. В отличие от вас, мисс Херст, я не намерен заявлять, что Вилли Джоунз едва не умер от питья, которое предназначалось для моей дочери.

— Вы в это не верите?

— Л вы?

— Я... я не уверена.

— Вас успокоит, если я вам скажу, что моя жена призналась, что не так давно дважды принимала опий, причем последний раз вчера вечером? Она сказала, что не могла заснуть. Вы сами знаете, в каком состоянии ее нервы, так что вряд ли вы станете отрицать, что она говорит правду.

— Конечно, не стану, — неохотно подтвердила Лавиния.

— Я хочу, чтобы содержимое этого флакончика было вылито.

— И это все, что намерены предпринять?

— Я хочу также извиниться перед вами за тон, каким разговаривал с вами сегодня днем. Вы нанесли мне крайне неприятный удар.

— Я знаю.

— Я думаю, вам, возможно, придется уйти, мисс Херст.

— Уйти?!

Она перехватила взгляд его черных глаз.

— Ситуация стала невыносимой. Я думал, что... но это невозможно. Как вы находите состояние Флоры после ее поездки в Лондон.

— Она окрепла.

— Да. Я тоже так считаю. Я думаю, она поправится. После Рождества Эдвард уедет с Саймоном в школу и я собираюсь на неопределенное время увезти Флору за границу. Если бы вы были настолько добры, чтобы остаться до тех пор... — он протянул к ней руку, — если я прошу у вас не слишком многого. Я уверен, что вы понимаете.

— Ситуация совершенно такая же, какой она была, когда мы были в Лондоне, — взорвалась Лавиния.

— Нет, хуже. Намного хуже. — Он собрался было что-то добавить в объяснение своих слов, но передумал и вместо этого сказал ей бесстрастным тоном: — А до тех пор я не хочу, чтобы Флору хотя бы на минуту оставляли одну. По-моему, вы и сами что-то предприняли на этот счет. Я высоко ценю вашу осторожность, и, хотя я нахожу все это излишним, рисковать мы не станем. Это вас устраивает?

Почувствовав, насколько сильна его боль, она позабыла о своей собственной:

— Мистер Мерион, эта ситуация не может длиться вечно!

— О, вряд ли она будет длиться. Как ни странно, мир не рушится. А тем временем приближаются праздники, и я хочу, чтобы детям было весело. Позаботиться об этом — ваша задача, мисс Херст. Можете вы с ней справиться?

Она сказала «да» просто потому, что больше сказать было нечего.

Глава восемнадцатая

Джонатан Пит следил за ней, когда она выходила из библиотеки. Услышав за спиной его смех, она вздрогнула от неожиданности. Он стоял в тени, со стаканом в руке, слегка покачиваясь. Румянец на его щеках стал еще ярче, шевелюра была растрепана.

— Хорошенький цербер, да? — добродушно заметил он.

Он что — подслушивал у замочной скважины ее разговор с Дэниелом? По ее мнению, вряд ли он был в состоянии это сделать. Он был слишком пьян.

Но ему было известно, что она в библиотеке, и он наверняка ждал, чтобы она оттуда вышла.

— Я не знаю, что вы имеете в виду.

— Ах, оставьте, моя очаровательная малышка, разве вы когда-нибудь были глупенькой? Для женщины вы даже слишком умны, черт побери. Но, несмотря на это, вы мне нравитесь. Когда вы дадите мне свой ответ?

Она с отвращением попятилась от него, поглядывая на дверь библиотеки: вдруг Дэниел выйдет и услышит этот многозначительный разговор.

— Не может быть, неужели вы вообразили, что своим поведением расположили меня к себе?

— Моя дорогая высокочтимая леди! Я уже отказался от всякой надежды расположить вас к себе. Впредь и намерен прибегнуть к иным методам. — Он снова засмеялся. Его тихий пьяный смех был еще страшнее обычного громкого хохота.

— К тем, которыми вы пользуетесь в отношении миссис Мерион? — быстро парировала она. Это было сказано наобум, но, к своему ужасу, она убедилась, что попала в самую точку.

На миг его дерзкие глаза скользнули в сторону. Но он тут же снова рассмеялся и сказал:

— Я обожаю свою красивую кузину. Но она страшно нервное создание и слишком алчное. И это при том, что у нее уже есть Винтервуд, красивый муж, — он сделал многозначительную паузу, — и даже эта калека с лицом, будто слепленным из серого теста, которую вы так усердно стараетесь оберегать.

— Что вам об этом известно?

Он не обратил внимания на ее вопрос и продолжал:

— Вы и я здесь чужие. Разве не естественно нам объединиться? Перестаньте зря тратить время, глядя томными глазами на Дэниела. Он женат. Вам он никогда не достанется. Да и в любом случае он скучнейший сухарь. Я могу предложить вам гораздо более интересную и веселую жизнь, чем Дэниел Мерион. А вы ведь любите, когда жизнь интересна и волнующа, правда, моя очаровательная Лавиния?

Лавиния подобрала юбки, чтобы пройти мимо него. Он снова начал смеяться над ее яростным гневом:

— Не глядите на меня таким убийственным взглядом. Боюсь, что после Рождества мне здесь не сдобровать. Вы помните — это срок, когда вы должны дать мне ответ. Новый год мы начнем с вами вместе.

И опять она как-то помимо воли спросила:

— А почему вы выжидаете до той поры? Почему вы не требуете ответа сейчас, если вам так не терпится, как вы уверяете? Чего вы рассчитываете добиться выжиданием?

Он пролил немного бренди из своего бокала и стоял, вперив взгляд в маленькую лужицу на паркетном полу. Вид у него стал вдруг совсем пьяный.

— Возвращайтесь к своим церберским обязанностям, — с трудом ворочая языком, произнес он. — Занимайтесь своим делом и позвольте мне заниматься своим.

В чем же состояло его дело? Получить хоть какие-то крохи от наследства тетки? Ведь он наверняка так же разочарован ее завещанием, как и Шарлотта. Но каким образом он намеревался их заполучить и как она может его разоблачить, не позволив при этом ему разоблачить ее?

Она стояла в спальне, держа свечу над лицом спящей Флоры. Ребенок явно начал хорошеть, щеки ее округлились, и на них проступал нежный румянец. Губы у нее были красиво изогнуты. Она выглядела счастливой. Флора грезила о Рождестве, а может быть, о своей романтической склонности к мистеру Бушу. Или — это тоже не исключено — о том, что она снова начала ходить. А если ее разбудить и сказать, что ее дорогая мисс Херст, которой она всецело доверяет, убийца?!

Джонатан Пит, конечно, не станет выбирать слова, если решит осуществить свою угрозу. Возможно, она будет вынуждена сама рассказать Флоре всю историю и затем стать свидетельницей того, как девочка, потрясенная и разочарованная, отшатнется от нее, снова станет искать прибежище в своей болезни, и в результате ее шансы на выздоровление, возможно, будут потеряны навсегда.

Как могло случиться, что она так приросла душой к этому ребенку, казавшемуся ей тогда на залитой солнцем площади в Венеции таким неприятным? Ей и в голову никогда не приходило, что такое возможно и что из-за своих эмоций она может оказаться в столь опасном положении. Что ей делать? По-прежнему отражать приставания этого пьяного мужчины и молиться о чуде? Но в чем должно состоять это чудо? Пока что ей следует делать то, о чем просил ее Дэниел, и заботиться, чтобы Флора была довольна и счастлива. А потом Рождество пройдет, Саймон и Эдвард уедут в школу, и Дэниел сможет отправиться за границу со своей дочерью-наследницей.

Рождество никогда не должно становиться угрозой для кого бы то ни было, так же как и жизнь не должна бы быть такой жестокой.

Ко всеобщему разочарованию, несмотря на ежедневный массаж и постоянные подбадривания, ноги Флоры упорно оставались безжизненными. Даже как-то раз у нее случился приступ ярости, и она ударила по руке Лавинию, растиравшую ее слабые лодыжки.

— Ах, оставьте меня в покое, мисс Херст! Это бессмысленно. Я навсегда останусь калекой.

— Думаю, если ты этого хочешь, так оно и будет.

— Хочу?! — взвизгнула Флора. — Разве могут люди хотеть быть такими безобразными, такими ужасными?!

— Может, они воображают, что в этом случае с ними будут носиться, всячески их ублажать?

— Но я же вовсе так не думаю. Вы меня браните! Папа па целый день уходит из дома и берет с собой Саймона, мама хочет иметь при себе только Эдварда! Я ненавижу вас! Я всех ненавижу. Я хотела бы умереть. Я хотела бы, чтобы меня похоронили вместе с бабушкой Тэймсон, — продолжала она, начиная получать удовольствие от собственных мрачных фантазий. — Она была единственным человеком, любившим меня. Я могла бы наесться каких-нибудь ядовитых ягод, как Вилли Джоунз. Только мне пришлось бы сначала составить завещание, да?

— Флора, прекрати эти неуместные разговоры. Ты глупая маленькая девочка и просто рисуешься. Составить завещание... скажешь тоже!

— Я ничего вам не оставлю, если вы будете так ужасно себя вести. И я вам не скажу, кто будет упомянут в моем завещании. Я буду держать это в секрете.

За дверью послышался шум, после чего Эдвард бесцеремонно начал колотить в нее кулаком, а потом ворвался в комнату.

— Я слышал, Флора, как ты сказала, что у тебя есть секрет. У меня тоже есть.

— Нет у тебя никакого секрета. Все ты выдумал, — сердито воскликнула Флора.

— Есть. Мне его сообщила мама.

— Ничего она тебе не сообщала.

— Нет, сообщила. Она сообщила мне важный секрет. — Его оживленное личико стало несколько неуверенным. — Но я вовсе не хочу ехать в Лондон и жить там с одной только мамой.

Флора надулась, не проявив к брату ни малейшего сочувствия.

— Это и есть секрет? Видишь, ты так и не сохранил его! Какой же ты ненадежный мальчишка. Маме надо быть осторожной, когда она рассказывает тебе что-то. — Лицо ее напряглось. Она подозрительным тоном спросила: — Почему мама берет с собой только тебя? Почему вы будете жить в Лондоне?

— Не знаю. Она сказала, что я смогу ежедневно видеть парад королевской конной гвардии. А еще мы будем смотреть пантомимы и ходить в разные интересные места. А я думал, что поеду вместе с Саймоном в школу.

Флора мрачно размышляла над неожиданным сообщением Эдварда.

— А мне совершенно неинтересно было бы смотреть на сотню конногвардейцев. А кроме того, папа ни за что тебя не пустит. Мама все это просто выдумала.

— Она сказала, что с нами не будет никого, даже кузена Джонатона. — Эдвард был явно встревожен. Похоже, он не фантазировал. — Я бы предпочел, чтобы был еще хоть кто-нибудь, пусть даже старина Буш. Ты собираешься на праздничном вечере говорить с Бушем, Флора? Он надеется, что ты с ним поговоришь. Сегодня утром, во время нашего урока ботаники, он собрал для тебя какие-то ягоды и еще что-то. — Далее, искусно подражая быстрому мягкому говору мистера Буша, Эдуард добавил: — «Я думаю, мастер Эдвард, ваша сестра может нарисовать прелестный этюд, пользуясь этими вещицами. Она очень искусно владеет цветными карандашами. Вам было бы очень полезно в смысле прилежания брать пример с нее».

Гнев Флоры начал таять, уступив место жаркому румянцу и хихиканью.

— А ты не знаешь, что означает «подражать ее прилежанию».

— Не знаю и знать не хочу. Взрослые так скучно разговаривают. Мама заставляет меня присутствовать при ее разговорах с кузеном Джонатоном. Она говорит, что я не должен уходить, потому что она не любит оставаться с ним одна.

— Вздор какой! Она часто бывает с ним одна. Она ездит с ним верхом, гуляет и при этом смеется так, словно все это доставляет ей удовольствие.

— Нет, вовсе не доставляет. Она говорит, он ходит за ней следом и ей из вежливости приходится притворяться. Но вообще-то он скоро женится и уезжает в Америку, и я этому страшно рад.

— Женится! Кузен Джонатан! — Флора закатила глаза к потолку. — Мне жаль его невесту. Кто же это?

— А я откуда знаю? Он просто твердит, что уезжает в Америку, чтобы поселиться там со своей женой, и тогда мы уже никогда больше его не увидим. Но он говорит, жаль, что билет на пароход стоит так дорого, особенно на двоих.

— А что он еще говорит? — Лавиния полагала, что ее голос звучит с похвальным спокойствием.

— Больше ничего. Я не больно-то слушаю. Не хочу я знать про его старуху-жену. И мама не хочет. Она говорит, чем скорее, тем лучше, и почему бы ему не уехать немедленно, а он говорит, что она позабыла, как сама умоляла его остаться, чтобы после печального события — смерти бабушки — Рождество прошло бы хоть немного повеселее. После этого он целует ей руку, а она плачет.

— Почему она плачет? — требовательным тоном спросила Флора.

— Не знаю. Может, он кусает ее за палец.

— Эдвард! — Флора не удержалась и захихикала: — Мама не может плакать из-за того, что ревнует его к будущей жене. Ведь у нее есть папа. Хотелось бы мне знать, кто такая эта леди.

Не довольствуясь догадками, Флора решила прямо спросить об этом Джонатона. Она осуществила свое намерение в тот же день, во время ленча.

— Я слышу, вы собираетесь жениться, кузен Джонатан, — сказала она своим самым взрослым тоном. — Поздравляю вас.

Джонатан поклонился ей, глаза его весело сверкали.

— Благодарю вас, Флора. Право же, это очень любезно с вашей стороны.

— Но разве справедливо, что мы не знаем, кто станет вашей женой. Папа! Мама! Скажите, разве справедливо?

— Это та энергичная молодая дама, о которой вы говорили? — поинтересовалась Шарлотта. — Мне кажется, вы сравнивали ее с лошадью чистых кровей.

— Кто-нибудь из наших краев, молодой человек? — спросил сэр Тимоти, любивший быть в курсе событий.

Джонатан приложил палец к губам.

— Ни слова! — воскликнул он. — Я обещал даме ничего не говорить.

— Есть какая-то причина для такой секретности? — с явным интересом вмешался Дэниел.

— Я уважаю каприз женщин. Но это не тот случай, который может заинтересовать. Она не из тех дам, чья семья и предки вам известны. Я познакомился с ней довольно давно у нее в доме, в Лондоне. И с тех пор не терял ее из виду. Дамы, — тут он обратился к Флоре, — любят, чтобы за ними ухаживали.

— Вы умираете от любви к ней? — спросила Флора. Новый поворот событий заставил ее на время позабыть о своей вражде к этому человеку.

— Надеюсь остаться в живых. Хотя дама, о которой идет речь, оказывает роковое воздействие на мужчин.

— Настолько она красива? — его слова явно произвели на Флору впечатление.

— Когда вы видите ее в самой лучшей форме. Убийственно красива.

Шарлотта внезапно воскликнула:

— Джонатан! Вы просто смешны. Не забивайте голову ребенка вздором.

— Но я вовсе не шутил, Шарлотта. Честное слово!

В результате этого короткого разговора Флора сообщила Эдварду, что нареченная кузена Джонатона таинственная красавица, похожая на лошадь чистых кровей. Эдвард начал ржать, бить ногой о землю и умолять Флору влюбиться в него. Дети рассердились, когда Лавиния резким тоном приказала им вести себя разумно и прекратить эту глупую игру.

— Но, мисс Херст, мы так счастливы, что кузен Джонатан женится и уезжает. Пусть даже он женится на лошади!

Хихиканье возобновилось, и остановить его было невозможно. Лавиния сдалась, и «глупая игра» продолжалась.

Наверное, ей надо быть благодарной за то, что загадочные фразы Джонатона не были столь же ясны Флоре и всем остальным, как они были ясны ей. Лавинии показалось, что Дэниел был подозрительно молчалив. Но ей про всех казалось теперь то одно, то другое. Напряжение, в котором она пребывала, становилось непереносимым. Она сотни раз пожалела о том, что пообещала остаться до конца рождественских праздников. Как бы ей хотелось тихонько исчезнуть и скрыться в каком-нибудь безвестном углу, где никто ее не найдет. Однако минуту спустя она бросала взгляд в другой конец комнаты и видела озабоченное лицо Дэниела — он теперь почти никогда не выходил из дома. Только она знала, что он тихо и незаметно следит за всеми. И ее охватывали сомнения, что она когда-либо найдет в себе силы покинуть Винтервуд. Возможность проникнуться праздничным настроением никогда еще не казалась столь маловероятной.

К всеобщему удивлению, Шарлотта объявила о своем намерении отправиться в Лондон, чтобы произвести кое-какие покупки к Рождеству. Дэниел возражал, спрашивал, почему она решила ехать, в то время как совсем недавно отказалась сопровождать его, Флору и мисс Херст.

— Потому что теперь я передумала, — заявила она. Голос ее был веселым и добродушным, но все-таки в нем слышалась напряженная нотка. Лавиния заметила, что пальцы ее ни на минуту не остаются в покое. Она вертела кольца на руках, трогала жемчужное ожерелье, а иногда дотрагивалась до своих маленьких розовых жемчужных сережек. — И вообще, мои покупки — это секрет. Если в этом доме у всех есть секреты, почему бы и мне не иметь свой?

Она заявила, что возьмет с собой Берту. Они проведут в Лондоне ночь и вернутся на следующий день.

— Она едет подыскать дом для себя и Эдварда, — прошипела Флора. — Потому-то она и говорит про секрет.

— Чепуха! Она не стала бы этого делать, не сказав папе. — Так как Флора всерьез поверила в эту нелепую выдумку, Лавиния добавила: — Где она возьмет деньги для покупки дома?

— Продаст одну из своих драгоценностей.

— Ну и фантазерка же ты, — сказала Лавиния, но втайне она была почти убеждена, что поездку в Лондон — а ездить туда зимой Шарлотта терпеть не могла — ее побудила предпринять какая-то иная цель, далеко не такая невинная, как предрождественские покупки.

Шарлотта отсутствовала два дня; по возвращении она выглядела осунувшейся и усталой. Она заявила, что ее совершенно измотало это жуткое путешествие поездом, вагон был весь покрыт сажей и было страшно холодно. Но она успешно осуществила намеченные покупки, и до Рождества пусть никто не задает ей никаких вопросов.

Однако нашелся все же человек, который задал ей вопрос. Им был Джонатан. Его беседа с Шарлоттой явно не предназначалась для чужих ушей, так как оба они враз замолчали, когда Лавиния неожиданно вкатила кресло Флоры в длинную галерею, где они собирались заняться украшением елки.

Услышать конец их разговора ей не удалось. Перед этим Джонатан добродушно сказал:

— Недостаточно. Весьма сожалею.

Увидев приближающихся Лавинию и Флору, Шарлотта весело воскликнула:

— Кузен Джонатан говорит, что мне следовало купить больше елочных украшений. У него иногда появляются такие странные идеи.

— Он здесь ни при чем, — с некоторым удивлением заметила Флора. — Елку украшаем мы трое — Саймон, я и мисс Херст. И почему ты здесь, мама? Раньше ты никогда не хотела в этом участвовать.

— А может, в этом году мне захотелось. — Шарлотта нервно сжимала и разжимала руки. Лавиния надеялась, Флора не поймет, что странный свет, горящий в глазах ее матери, есть не что иное, как страх. Для нее самой это было совершенно ясно.

— Наша дорогая Флора, как всегда, знает, чего хочет, — сказал Джонатан. — Какая у вас необыкновенная дочь, Шарлотта! Это у вас-то, никогда не знающей, чего вы хотите. Но в этом и кроется ваше очарование. Поступите так, как рекомендует Флора. Предоставьте заниматься елкой ей и восхитительной мисс Херст. Пойдемте, расскажите мне поподробнее о вашей поездке в Лондон. Как ни чудесен Винтервуд, я сам начинаю тосковать по большим городам. После Рождества...

Их голоса замерли в отдалении. Шарлотта словно загипнотизированная последовала за Джонатоном в какое-то более уединенное место, где они могли продолжить разговор, не опасаясь, что их прервут.

— Я жду не дождусь, когда кончится Рождество, тогда можно будет распрощаться с этим ужасным мистером Питом, — сказала Флора. — Даже если мама увезет Эдварда в Лондон, я буду счастлива здесь с вами и с папой. Вы уже не относитесь ко мне с таким отвращением, как прежде, а, мисс Херст?

— Я нахожу тебя сносной, — ворчливо отозвалась Лавиния.

У Флоры была замечательная улыбка. Быть может, Лавинии так казалось потому, что она до невероятного была похожа на улыбку ее отца.

— О, спасибо, мисс Херст. Право же, я думаю, что наконец-то вы сказали правду.

«Да говорила ли я вообще когда-либо правду?» — горестно спрашивала себя Лавиния. Она надела к рождественскому вечеру платье из желтой тафты, и Флора провозгласила, что она в нем такая же красивая, какой была в опере в Венеции, когда они впервые обратили на нее внимание.

С тревогой на сердце Лавиния поправляла складки.

— Это просто нелепо, Флора, мне наряжаться вот этаким образом. Мягко говоря, это неуместно.

— Но я вам приказала надеть платье, которое я вам подарила, — царственным тоном заявила Флора. От переполнявшего ее восторга она вздохнула. — Вы в самом деле выглядите необыкновенно, мисс Херст. Вы видели себя в зеркале?

Лавиния успела посмотреться в зеркало и отвернулась от своего отражения. К чему ей это? Человек, которого она любит, не должен глядеть на нее, а тот, кого ненавидит, станет глядеть слишком долго.

— Я считаю, что вы убийственно красивы, как леди, о которой говорил мистер Пит, — размышляла вслух Флора. Девочка страшно удивилась, когда Лавиния стала ее умолять не повторять эти слова. — Почему же, мисс Херст? Я была бы счастлива обладать роковой красотой.

— Ну что ж, может, так оно и будет, когда ты наденешь свое бальное платье, — ворчливо заметила Лавиния. — На меня ты достаточно нагляделась, займемся теперь тобой. Ты бы хотела сделать высокую прическу?

Щеки Флоры порозовели от удовольствия.

— А можно? Ах, этого мне бы хотелось больше всего на свете. В какой-то мере это вознаградило бы меня за необходимость сидеть в коляске. Но если я могу сделать высокую прическу, не слишком ли я повзрослею, чтобы носить розовый шарфик? И так ли уж необходимо надевать детское ожерелье из кораллов? Я бы предпочла бриллианты бабушки Тэймсон. Когда я стану достаточно взрослой, чтобы носить их?

— А как ты смотришь на то, чтобы пожить в настоящем времени? — лукаво спросила Лавиния. — Сделать «высокую прическу — достаточно серьезный шаг вперед.

Но когда Флора облачилась в накрахмаленное белое платье и ее зачесанные вверх волосы придали преждевременную зрелость ее узкому нежному личику и обнажили ее длинную шею, очень белую, стройную и юную, она сразу же ударилась в слезы.

— Какой в этом смысл, если я не могу ходить? Я думала, что к Рождеству буду ходить, но я не могу. Кто станет мной восхищаться, если я калека?

— Успокойся, родная моя, успокойся! И в самом деде никто не станет восхищаться, если лицо у тебя будет красным от слез. Прекрати сейчас же! Если ты перестанешь плакать, я слегка напудрю тебе нос своей рисовой пудрой.

Громадным усилием воли Флора остановила поток слез, но ее худенькая грудка все еще вздымалась от сдерживаемых рыданий. Она позволила Лавинии попудрить ее нос и выдавила из себя слабую улыбку.

— И все-таки это трагедия, мисс Херст.

— А знаешь, я думаю, мистер Буш не решился бы заговорить, если бы ты запросто разгуливала кругом, как все остальные. А так я уверена, что он будет сидеть рядом с тобой, пока все мы будем танцевать.

Флора, уже менее скорбная, начала приглаживать аккуратно уложенные на голове колечки волос, перевязанных ленточкой.

— Вы думаете, он заметит, что у меня волосы зачесаны наверх?

— Придется заключить, что у него очень плохо со зрением, если он этого не заметит.

— Как у дяди Тимоти, — Флора начала хихикать. Потом вдруг настроение ее вновь молниеносно переменилось — О, как бы мне хотелось, чтобы бабушка Тэймсон была здесь. Она могла бы нарядиться в свое бархатное лиловое платье и надеть все свои драгоценности. Она мне говорила, что любит балы. Она устраивала очень пышные вечера в своем палаццо в Венеции. Она говорила, что если бы погрузить в гондолу все драгоценности, которые были на ее гостях, та затонула бы. Зажигались тысячи свечей, а пол в бальном зале был из розового мрамора. И все-таки Винтервуд может быть столь же великолепным. Мне бы очень хотелось, чтобы она была здесь сегодня и могла его видеть.

Глава девятнадцатая

Свечи на елке были зажжены и ярко горели. В громадном камине потрескивали поленья. Многочисленные окна длинной галереи скрылись под тяжелыми дамасскими занавесями, и в уютном полумраке слегка светился портрет матери Дэниела, юной женщины с вьющимися темными волосами и глазами цвета лазури, напоминавшими цветок травы горчанки в ее любимом синем саду. Дальний конец уходил во тьму, но здесь, в центре, вокруг елки и горящего очага, было тепло и празднично.

Ярким пламенем бил в глаза ослепительный наряд Шарлотты, облачившейся в эффектное малинового бархата платье, словно бы для того, чтобы сбросить какую-то тайно снедавшую ее тоску. Черные как смоль волосы были уложены в высокую прическу, глаза сияли, словно бесцветное стекло. В этот вечер в ее красоте было что-то отталкивающее и даже жутковатое. Под внешним совершенством пряталось какое-то глубоко подавляемое чувство.

Но каким бы ни было это чувство, при появлении Лавинии оно явно сменилось другим, более понятным.

— У вас просто великолепный вид, мисс Херст, между тем мы собрались всего лишь на скромный семейный праздник. Здесь не оперный спектакль.

— Мама, это я заставила мисс Херст надеть ее новое платье, — заявила Флора. — Это мой рождественский подарок ей. Правда, она в нем очень красива? И скажи, ты заметила, что у меня волосы зачесаны кверху?

— На двенадцатилетней девочке это выглядит смешно. Полагаю, и тут не обошлось без влияния мисс Херст?

Разочарованная неодобрением матери, Флора совсем было уже приготовилась удариться в слезы. Дэниел, гораздо более наблюдательный, чем можно было предположить по его виду, спокойно' возразил:

— Наша дочь растет, моя дорогая. Может, мы снимем наши подарки с елки, пока они не загорелись? Эти свечи кажутся мне весьма опасными. А потом, я думаю, мистер Буш поиграет на рояле и мы немножко потанцуем. Он наверняка захочет, чтобы ты переворачивала нотные страницы, Флора.

Юная физиономия мистера Буша то и дело заливалась румянцем. Он пробормотал что-то вроде «с удовольствием», и слезы Флоры от радости мигом высохли.

Подарки один за другим раздавал сэр Тимоти: это была его привилегия как самого старшего из присутствующих. Он то и дело ронял очки, неправильно читал надписи, но в конце концов у каждого оказался в руках перевязанный ленточкой сверток. Флора получила от отца красивое кнутовище для верховой езды. Этот намек, что она в скором времени снова начнет ездить верхом, чуть не заставил ее снова разрыдаться. Но потом она позабыла о себе, с напряженным вниманием следя за тем, как будут приняты ее собственные щедрые дары. Пожалуй, не следовало ей позволять так скоро демонстрировать свое богатство. Эдвард и Саймон, без сомнения, были в восторге от полученных дорогих подарков, но Шарлотта смотрела на маленькую серебряную коробочку, лежавшую у нее на коленях, с каким-то странным выражением, чуть ли не со злобой.

— Мама, нажми маленькую кнопочку, — умоляющим голосом обратилась к ней Флора.

Шарлотта послушалась и вскрикнула от неожиданности, когда из коробочки выскочил маленький черный дрозд, залившийся веселым свистом.

— Мама, нравится он тебе? Ты довольна? Мы с папой нашли это в одном магазине в Берлингтонском пассаже.

— Похоже, это очень дорогая вещица, — сказала Шарлотта

— Это совершенно неважно. Теперь, когда я богата, я могла бы сделать тебе сотни подарков.

— Говорить подобные вещи вульгарно. И твоя тетка никогда не думала, что ее деньги будут транжирить попусту. Нечего дуться. Просто маленькой девочке не пристало тратить большие деньги. Но коробочка действительно очень миленькая.

Сэр Тимоти, казалось, не заметивший происшедшей неловкости, спас положение, заявив, что ему показалось, будто он только что слышал пение дрозда. Разве могло это случиться зимой? Придется ему написать письмо в «Таймс».

Флора так и покатилась со смеху:

— Дядя Тимоти, вы чудак. Дрозд тут, у мамы в коробке. Но вы откройте свой собственный сверток. Скажите мне, того ли цвета шарф я выбрала. Вы сможете накидывать его на плечи в холодные дни. Вы всегда жалуетесь, что кругом сквозняки.

Сэр Тимоти был в восторге от своего подарка, так же как Саймон от биты для крикета, а Эдвард от железной дороги — крохотной копии Большой Западной железной дороги.

— Знаешь, Флора, мне нравится, что ты богата, надеюсь, ты всегда будешь богатой.

Глаза Шарлотты мрачно остановились на розовом личике Эдварда. Но потом, словно спохватившись, что она обязана любой ценой поддерживать всеобщее веселье, она велела мистеру Бушу сесть за рояль, чтобы они могли потанцевать.

При виде Дэниела, танцующего с Шарлоттой, радость, которую испытывала Лавиния от пребывания в чудесной комнате в окружении, по-видимому, счастливого семейства, улетучилась. Пара выглядела такой красивой, и, хотя они не разговаривали, щеки Шарлотты, танцевавшей с мужем веселую польку, слегка порозовели — видимо, то был отсвет ее красного платья. Но тут перед Лавинией склонился Джонатан, осведомившийся, не будет ли она столь благосклонна, чтобы потанцевать с ним. В своем вечернем костюме он был почти красив, выглядел почти джентльменом.

Однако это впечатление исчезло сразу же, как только он заговорил.

— Не могу не восхищаться вашей ловкостью, мисс Херст.

— Моей ловкостью? — нахмурившись, переспросила Лавиния.

— Могу поручиться, что это платье потянуло на кругленькую сумму. Наверняка были и другие, подешевле, которые наша дорогая Флора сочла бы столь же для вас подходящими. Но вы поступили очень умно, выбрав самое лучшее. Куй железо, пока горячо. И, должен сказать, выглядите вы просто потрясающе. Неудивительно, что кузина Шарлотта так сердится. Я уже раньше вам говорил, что она вам в подметки не годится. О, она, конечно, хорошенькая, но тронь ее, и она тут же разобьется вдребезги. Не выношу истеричных женщин. В вас есть огонь, но при этом еще и спокойствие. Чрезвычайно волнующее сочетание. Вы заслуживаете быть хорошо одетой, и вы должны признать, что ваша юная хозяйка вполне может себе позволить тратить столько, во сколько обходится содержание ее обожаемой мисс Херст. Вы ведь можете из нее веревки вить, не правда ли, обворожительная моя Лавиния? Я много недель за вами наблюдаю. Техника у вас безупречная.

Лавиния вся напряглась, зная, что не может уклониться от этого отвратительного разговора, не устроив сцены, он же тем временем продолжал:

— Прямо даже жалко рубить сук, на котором сидишь. Вы могли бы обзавестись множеством других вещей, прежде чем покинете Винтервуд. Но, как ни прискорбно, должен сказать, что терпение мое на исходе. Не могу ждать так долго... что вы думаете, черт побери?

Лавиния вырвалась из его рук, ей уже было все равно, обратит ли кто-либо внимание на это или нет.

— Извините, мистер Пит. Мне хотелось бы потанцевать с Саймоном.

Саймон, услышавший ее слова, очень довольный, робко подошел к ней:

— Боюсь, мисс Херст, что для вас я недостаточно хороший партнер. Я еще только учусь танцевать.

— Тем лучше — тебе будет полезно немного попрактиковаться.

Она умчалась о ним в танце, смеясь, чтобы скрыть причину румянца, залившего ее лицо. После того как ему наконец удалось войти в ритм танца, он спросил:

— О чем говорил с вами кузен Джонатан? У вас был рассерженный вид.

— В самом деле? Пожалуй, дело в том, что я нахожу его комплименты несколько преувеличенными.

— По правде сказать, мне он тоже не нравится. Зачем маме понадобилось, чтобы он был с нами? Он Бог знает сколько времени уже здесь околачивается. Я думал, после смерти бабушки Тэймсон он уедет.

— Ваша мама немного грустит и тоскует после смерти тети, и ей приятно, чтобы кто-то около нее был. Яду-маю, что подобные события производят на нее очень сильное впечатление.

— Да, она либо смеется, либо плачет. Так было всегда. Но ведь должно же быть какое-то промежуточное состояние? — очень серьезно спросил Саймон.

— Да, думаю, должно.

— Вот у вас, мисс Херст, именно такое состояние. — Мальчик вспыхнул от собственной смелости. — По-моему, вы сегодня очень хорошо выглядите. Право же, вы совсем не похожи на компаньонку.

— Да, то же самое говорил мне мистер Пит, — сухо заметила Лавиния. — Он совершенно прав. Мне не следовало надевать это платье. Я сделала это, только чтобы доставить удовольствие Флоре.

В этот момент музыка прекратилась. Когда она возобновилась, Шарлотта воскликнула, что она и не подозревала, что Саймон стал таким искусным танцором, и, подхватив его, умчала его в танце. Перед Лавинией вырос Дэниел. Он не пригласил ее танцевать. Ничего не сказал он и о том, как она выглядит. Собственно говоря, вряд ли он даже взглянул на нее — надень она свое старое будничное шерстяное платье, ему было бы все равно.

— С вашей стороны было очень мило потанцевать с Саймоном.

— Я получила от этого удовольствие. По-моему, и он тоже.

— Естественно. Вы умеете находить правильный тон с детьми.

— Вряд ли можно считать его ребенком.

— Да, к счастью, вы правы. Так что я не буду испытывать угрызений совести, когда в новом году мне придется покинуть его и Эдварда.

— На то время, пока вы отправитесь путешествовать с Флорой?

Он кивнул.

А что может тем временем произойти с ней самой, его совсем не интересует? Неужели он способен с такой легкостью выбросить из головы все мысли о ней?

— Значит, вы все еще намерены осуществить свой план? А что будет с вашей женой?

— Я подыщу для нее компаньонку. Она не желает путешествовать.

Выходит, он все-таки в чем-то подозревает Шарлотту. Во всяком случае, он не отказался от намерения держать Флору подальше от нее.

— Путешествовать с Флорой, когда она еще так беспомощна, будет трудно.

— Мы для начала отправимся недалеко. Возможно, проведем зиму в Швейцарии. Я найду для нее хорошую, надежную няню. Не думайте, что я недоволен вами. Ничего похожего. Вот если бы вам было лет на двадцать больше и были бы вы замужем... А так...

— Я согласна ехать с вами, не боясь пересудов, — сказал Лавиния тихим, полным затаенного чувства голосом. — Пожалуйста, позвольте мне!

— Невозможно!

— О! Я думаю, не дед ваш, а вы построили этот Храм Добродетели! — Казалось, мистер Буш прочел ее мысли, потому что он заиграл более быстро, и под громкие звуки рояля Лавиния смогла произнести: — Вы говорили, что любите меня. Вы забыли?

Так терять контроль над собой, когда вокруг столько людей, было с ее стороны настоящим безумием. Как это могло случиться? Конечно, она заслужила его холодную отповедь:

— Мне кажется, мисс Херст, у вас в жизни было достаточно неприятностей, чтобы я еще что-то к ним добавлял. Мне не следовало ничего говорить. Думаю, мы оба на мгновение забыли о реальной действительности, но больше это не повторится. Прошу вас простить меня.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами: что ему известно о ее неприятностях? Но в этот самый момент подошел Эдвард и потребовал, чтобы папа пошел посмотреть на его новую железную дорогу. Музыка прекратилась, и Флора отчетливо произнесла своим высоким голосом:

— Как это грустно, что бабушка Тэймсон умерла.

Она получила бы такое удовольствие от сегодняшнего вечера.

Ее слова, казалось, разрушили какие-то чары, а может, напротив, прозвучали как колдовское заклинание, ибо именно в этот момент в длинную галерею ворвалась со всех ног Мэри с развевающимися во все стороны ленточками чепчика и, задыхаясь, еле выговорила, что в комнате леди Тэймсон звонил колокольчик.

— Дважды! — заявила она. — Резко так, вот в точности как, бывало, звонила миледи. Фиби слишком перепугалась, чтобы войти в комнату, да и я тоже — уж простите меня! — бессвязно закончила Мэри и разразилась слезами. — Это был призрак, — прошептала она.

Глава двадцатая

Оглядеться и выяснить, кто находился в комнате и кто мог незаметно войти уже после сенсационного заявления Мэри, не было времени. Сначала всеобщее внимание было приковано к Шарлотте: она громко вскрикнула, и вид у нее был такой, словно у нее вот-вот случится припадок. Дэниел держал руку на плече Лавинии, и вдруг пожатие его стало более крепким. Она увидела Джонатона, стоявшего недалеко от двери с ничуть не изменившимся спокойно-веселым выражением лица, и услышала, как сэр Тимоти воскликнул:

— Боже праведный!

Лавиния заметила, что он стал шарить вокруг в поисках очков, словно призрак леди Тэймсон действительно был в комнате и его можно увидеть. Однако в следующую минуту произошло еще одно событие, затмившее по значению таинственный звон колокольчика.

Флора стояла на ногах!

Она стояла — худенькая, шатающаяся фигурка; свое кресло она отодвинула прочь, лицо ее выражало торжество и страх. Но очень скоро грандиозность совершенного ею подвига оказалась для нее непосильным бременем, и она начала падать. Мистер Буш, движимый исключительно удивлением, подхватил ее, забормотав при этом в панике, что ему показалось, будто она упала в обморок. Дэниел тут же поспешил к ним и взял на руки дочь. Он уложил ее на кушетку возле камина и склонился над нею, произнеся с глубоким волнением:

— Свершилось! Наконец-то! Чудо!

Флора почти тут же пришла в себя. На лице ее проступило сильнейшее волнение, ей захотелось немедленно снова стать на ноги. Дэниел удержал ее.

— Погоди немного, детка. Сначала отдохни.

— Но я могу двигать ногами, папа. Посмотри! — Она отбросила накидку и, позабыв о скромности, высоко вздернула юбку, обнажив свои тонкие ножки, выглядывавшие из белых накрахмаленных панталон. — Смотри, — снова прошептала она, сама не веря случившемуся.

Лавиния обрадовалась, пожалуй, больше всего тому, что на лице Дэниела снова появилось выражение нежности. Глаза у него ярко сверкали. Возможно, в них стояли слезы.

— Это чудо! — повторил он.

— Нет, папа. Просто бабушка Тэймсон велела мне встать и пойти, — твердо заявила Флора. — Потому-то она и позвонила в колокольчик. Она знала, что это меня испугает и заставит выскочить из моего кресла. Она всегда говорила, что я смогу это сделать — надо только попробовать.

— Но ее колокольчик вовсе не звонил! — неистово запротестовала Шарлотта. — Со стороны прислуги это было наверняка чистейшей фантазией.

— Но я сама слышала, мэм! — Все забыли про Мэри, вызвавшую весь этот переполох. Хотя она все еще не оправилась от потрясения, она не желала, чтобы от ее слов так вот взяли и отмахнулись, как от выдумки. Негодующим тоном она повторила все сначала. Она слышала звон колокольчика совершенно отчетливо. И Фиби тоже.

— О Боже! — воскликнул сэр Тимоти. — Почему же вы не отозвались на него? Разве вас не учили отзываться на звонок?

— Мы слишком испугались, сэр. Я ни за что на свете не согласилась бы прикоснуться к ручке той двери. Я со всех ног пустилась сюда.

— А Фиби? — спросил Дэниел.

— Я не знаю, куда она пошла, сэр. Я не стала дожидаться. Скорее всего она пошла за миссис О'Шонесси.

— Значит, любой, кто находился в комнате, мог выйти оттуда незамеченным.

— Ты хочешь сказать, кто-то просто созорничал! — сказала Шарлотта с таким явным облегчением в голосе, что, как видно, и она на мгновение поверила в призрак леди Тэймсон.

— Мастер Эдвард! — вдруг произнес мистер Буш, с обвиняющим видом подняв свои светлые брови. Вероятно, он был доведен до крайности, если столь откровенно заговорил при своих хозяевах. Наверное, вспомнил эпизод с головастиками.

Но Эдвард с жаром отрицал свою вину.

— Я все время был здесь, — обиженно заявил он. — Правда ведь, папа? Я был здесь, играл со своим поездом. Зачем бы я пошел звонить в этот дурацкий колокольчик?

— Тогда, может, это был какой-нибудь грабитель, нечаянно наткнувшийся на звонок в темноте, — сказал и Саймон. — Папа, а не следует ли обыскать дом?

Дэниел задумчиво обвел глазами присутствующих. Дольше других его взгляд остановился на Джонатоне — он был из тех людей, которые любят розыгрыши. Может, он выходил из комнаты, а потом незаметно вернулся?

— Не может ли кто-либо из находящихся здесь пролить свет на это происшествие? Это избавило бы нас от лишних хлопот.

Ответом было молчание. Джонатан загасил сигару в стоявшей рядом пепельнице. Он медленно поднял глаза и поглядел на Шарлотту. Она сидела возле Флоры и держала ее за руку, по-видимому поглощенная чудом, которое произошло с ее дочерью.

— В таком случае я согласен с Саймоном, — сказал Дэниел — Пожалуй, следует обыскать дом. Следите за Флорой. Пусть она остается на этой кушетке. Саймон, пойдем со мной. И вызови Джозефа. А как обстоят дела с твоими драгоценностями, моя дорогая? — Он взглянул на шею Шарлотты, на которой отсутствовало обычное украшение. — На тебе нет твоих рубиновых подвесок. Ты их оставила у себя в комнате?

— Они в банке, Дэниел. Ты же прекрасно знаешь.

— Я думал, ты держишь их здесь.

— Нет, после той истории с брошью тетушки Тэймсон уже не держу. Я имею в виду ту, что взяла Элиза. У меня в комнате всего несколько не слишком ценных безделушек.

— Мама, прошу тебя! Мне больно!

Услышав голос Флоры, Шарлотта выпустила ее руку, рассыпавшись в извинениях.

— Прости, детка! Я слишком сильно сдавила? Это потому, что я так счастлива за тебя. Если даже наверху обнаружится грабитель, его надо поблагодарить. Что значат какие-то безделушки в сравнении с тем, что мое любимое дитя может наконец подняться из этого ужасного кресла!

— Но я уверена, — заявила со страстной убежденностью Флора, — что звонил в колокольчик вовсе не какой-то там грабитель. То была рука бабушки Тэймсон из могилы!

Джонатан Пит вдруг громко расхохотался, и, как ни странно, именно этот смех, а не призрачный звон маленького серебряного колокольчика, стоявшего у постели леди Тэймсон, заставил Шарлотту потерять всякий контроль над собой.

— Как вы смеете смеяться? — вскричала она.

— Но, моя дорогая очаровательная Шарлотта, — Джонатан невинно развел руками, — к нелепому заявлению Флоры нельзя отнестись иначе как к шутке. Ведь не могли же вы принять его всерьез?

Вопрос повис в воздухе. У Шарлотты, как видно, не нашлось ответа. Она лишь молча смотрела на Джонатона, и ее взгляд, похожий на взгляд человека, находящегося под действием гипноза, как видно, показался ему еще более забавным, так как он опять рассмеялся и заявил, что, быть может, ему следует помочь Дэниелу. Саймону и слугам в поисках призрачного грабителя.

Обстановку разрядил кто-то из слуг, сообщив, что пришли певцы, исполняющие рождественские песнопения; они ждут внизу, в холле. Шарлотта была рада предотвратить назревавшую сцену.

— Пошли, Тедди, Саймон, Флора — впрочем, нет, детка, тебе, наверное, не следует. — Она быстро нагнулась над Флорой, чтобы поцеловать ее в лоб. — Ты слишком возбуждена и должна отдохнуть. Бедняжечка моя, эти глупые разговоры про грабителей заставили забыть про твое маленькое чудо. Но мы с папой счастливы до слез. — У Шарлотты и в самом деле были на глазах слезы. — Ты по-прежнему можешь двигать ногами?

— Да, мама, если попытаюсь, я смогу пройти через всю комнату.

— Не надо, не пытайся. Лежи спокойно. Папа завтpa с утра пошлет за доктором Манроу. Побудьте с ней, мисс Херст. Пение вы сможете послушать отсюда.

В галерею доносились мелодичные голоса. Свет свечей, падавший на лицо Флоры, придавал ему сияющий, но бесплотный вид; вся ее смешная взрослость испарилась перед лицом свершившегося с ней чуда.

«Однажды в граде царя Давида...» — слышались голоса поющих, и Лавиния, взглянув на Флору, невольно произнесла:

— Ты похожа на рождественского ангелочка.

Флора мигом рассеяла эту сентиментальную иллюзию: она села и принялась жаловаться, что никто не обращает на нее внимания:

— Они говорят, что любят меня, а на самом деле вовсе нет. Папа уходит гоняться за грабителями, а мама заявляет, что все должны слушать эти глупые песни. А у вас, мисс Херст, такой вид, как будто кто-то умер.

Лавиния заставила себя рассмеяться:

— В самом деле? Может, это потому, что теперь ты больше не будешь во мне нуждаться. Тебе нужна уже не нянька, а настоящая гувернантка.

— Мисс Херст! Ничего подобного! Если вы будете говорить такие вещи, я откажусь ходить.

— Сомневаюсь. Ты убедишься, что это слишком заманчиво — снова иметь возможность ездить верхом, играть в различные игры, танцевать и, может быть, путешествовать. Твой папа, возможно, снова повезет тебя в Венецию.

— Мисс Херст, почему вы все это говорите?

— Просто строю предположения. — Лавиния вдруг опустилась на колени и обняла маленькое тельце. — Ах, детка! Маленькая моя! Я так за тебя рада! Вот я и плачу. Скажешь тоже — как будто кто-то умер!

Флора снова зашевелилась в ее объятиях. Голос у нее был неуверенный, испуганный:

— Но, мисс Херст, кто же все-таки позвонил в колокольчик бабушки Тэймсон?

Похоже было на то, что эту загадку никогда не удастся разгадать. Дэниел вернулся и сообщил, что всех слуг разбудили и приказали самым тщательным образом обыскать дом. Но разве трудно было грабителю скрыться, воспользовавшись приходом певцов и связанным с этим шумом? Звонок, несомненно, звонил, потому что его нашли лежащим на полу, как если бы кто-то в темноте нечаянно уронил его. Жаль, что служанки растерялись от страха и не остались ждать, чтобы увидеть, кто выйдет из комнаты. Весьма возможно, кто-то в самом деле устроил розыгрыш.

— Да благословит Бог тех, кто это сделал, — сказал Дэниел, глядя на лежащую Флору. — Если мы поймаем грабителя, я с радостью отпущу его на все четыре стороны. Я даже суну ему в карман соверен. А теперь уложим это дитя в постель.

— Ах, папа! Я слишком счастлива, чтобы ложиться спать. Все равно я не усну.

Лавиния сомневалась, чтобы кто-либо в эту ночь был способен заснуть. Однако усталость Флоры оказалась сильнее ее возбуждения, она вскоре угомонилась, и дыхание ее выровнялось. Лавиния стояла у окна и глядела на свет звезд, изливавшийся на тихий парк. Там, внизу, был синий сад Флоры с лазоревыми цветами травы-горчанки, красовавшимися даже среди зимы; там печально смотрело в небо каменное личико младенца; там была терраса со сфинксами; длинная, заросшая кустарником тропинка к Храму Добродетели, скрывшемуся среди рододендронов под сенью плакучей ивы; и озеро, вода которого блестела темным зеркалом у подножия холма. Часы на здании конюшни отбивали каждый час, белые голуби хлопали крыльями и тихонько ворковали, розы в саду были подстрижены с аскетической аккуратностью, большое тисовое дерево, напоминавшее по форме китайскую пагоду, казалось совсем черным, персиковые и абрикосовые деревья, ветви которых опирались на подпорки, с геометрической точностью располагались вдоль красной кирпичной стены; вдали тянулись по-зимнему темно-коричневые поля, а на горизонте виднелась узенькая серебряная полоса моря. Над всем этим миром царила какая-то непонятная грусть. Теперь она уже никогда не увидит абрикосовые деревья в цвету, не увидит ее крестоцветов, колокольчиков и незабудок, которые распустятся во Флорином саду, пламенных рододендронов среди кустарников, солнца, сверкающего на глади озера.

В небе засветилась рождественская звезда, а для нее это означало одно — конец.

Она снова зажгла свечу и присела к письменному толу, чтобы сделать новую запись в своем дневнике.

«Все легли спать, а я все еще сижу в этом красном дорогом платье, надеть которое меня заставила Флора. Я совсем не похожа на Золушку, ноги которой новь перепачканы золой, но даже выразить трудно, до его же я чувствую себя именно Золушкой. Все кончено. Если я помогла выздоровлению Флоры, то жалеть не о чем, пусть даже мне пришлось заплатить за это своим будущим счастьем. Быть может, именно так мне суждено было искупить свою вину, подобно тому, как Робин сейчас искупает свою, сидя в тюрьме. Не сомневаюсь, что Дэниел оправится от любого удара, который могла нанести его чувствам. Думаю, что мужчины вполне на это способны. Ну а я? Станет ли мое лицо каменным оттого, что я никогда больше не буду смеяться? Стану ли я мучить ни в чем не повинных детей или старых дам, которых мне суждено будет опекать в грядущие годы?

Рождественская звезда сверкает. Она знаменует собой любовь, я же должна вырвать любовь из своего сердца.

Завтра Флора снова начнет ходить. Доктор Манроу, тот глупый полуслепой старик, который не мог понять, то произошло с Вилли Джоунзом, объявит свой вердикт. Если он окажется благоприятным, отец Флоры начнет готовить ее к большому и долгому путешествию, мальчики уедут в школу.

А Шарлотта? Что будет с Шарлоттой? Оставят ли ее одну? Что-то явно произошло между ней и Дэниелом, может, он все-таки не поверил в то, что она сама выпила опий? Уж не потому ли он не хочет допускать никакого риска с Флорой, богатой маленькой девочкой? Может, он считает... Если это так, то виновата в этом я.

Я посеяла в его душе подозрения. Я толкала его на мысль, что Шарлотта или, может, ее алчный кузен настолько одержимы жадностью, что... Мысль эта слишком ужасна, чтобы доверить ее бумаге. Но Шарлотта неуравновешенна. Сегодня в ее глазах снова мелькало безумие. У нее был такой испуганный вид, как если бы на она самом деле верила в призраки. Но в такие, у которых могли быть все основания желать ей беды. Основания? А теперь что я такое выдумываю? Бедная леди Тэймсон, возможно, и не питала к ней особой любви, но с чего бы ей желать вернуться с того света, дабы причинить вред Шарлотте?

Кто-то, но, конечно, не призрак, наверняка позвонил в этот колокольчик. Невозможно, чтобы вдруг возвратилась Элиза, которая так тосковала по звонку леди Тэймсон. Странно, что она не ответила на мое письмо. Может, еще слишком рано ожидать ответа. Я надеялась повидаться с ней у ее сестры в Норфолке и посоветоваться насчет нового места для себя. Мы обе, если можно так выразиться, жертвы Винтервуда.

Я так любила Винтервуд...»

Огонь в камине угасал, Лавиния положила перо, чтобы достать носовой платочек. Она плакала. Вот уж совсем бесполезное занятие! Сейчас не время вспоминать прикосновение губ Дэниела. Надо быть практичной, как и советовал ей Дэниел, и смотреть в лицо горькой реальности.

Наконец она совсем уже собралась раздеться и лечь, когда в дверь кто-то робко постучал. Сначала она подумала, что Сильвия хочет войти в комнату, но тут же увидела, что собачка, как обычно, лежит, свернувшись клубочком, в своей корзине, хотя шум разбудил ее и она начала тихонько повизгивать, дергая своим тоненьким носиком.

Дэниел! В сердце Лавинии проснулась безумная надежда, которой, впрочем, суждено было умереть; осторожно приоткрыв дверь, она увидела Джонатона, все еще в вечернем костюме и со свечой в серебряном подсвечнике. За колеблющимся пламенем свечи лицо его было как-то странно затемнено. Выглядел он немного нелепо, но, как всегда, улыбался, а когда Лавиния прошептала: «Что вам нужно?» — он предложил ей выйти из комнаты и прикрыть за собой дверь, чтобы не разбудить Флору.

— Думаю, вам бы не хотелось, чтобы она подслушала наш разговор.

Лавиния совсем было собралась захлопнуть дверь у него перед носом, но сообразила, что он способен вызвать переполох и разбудить Флору и всех остальных обитателей дома.

Она слишком хорошо понимала, зачем он явился. Рождество... Он пришел за ответом.

Она знала, что ей придется торговаться. Она так решила, пытаясь найти выход за эти несколько часов после Рождества.

Лавиния тихо закрыла дверь и, дрожа, стояла перед ним в коридоре.

— Неужели вы не могли подождать до утра?

— Но уже утро! — Он тихо засмеялся и сказал: — Я вижу, вы сидели и предавались тем же раздумьям, что и я. Когда часы пробили три, я понял, что больше не могу ждать вашего ответа. Каков же он?

— Я ухожу отсюда, — быстро заговорила она. — Завтра я сообщу мистеру Мериону о своем уходе. Если вы будете молчать, я обещаю встретиться с вами в Лондоне в определенном месте и в определенное время.

— Э нет, дорогая моя! Такая сделка меня не устроит. Где гарантия, что вы окажетесь в условленном месте, когда я туда прибуду?

— Я привыкла держать слово, — ледяным тоном ответила Лавиния.

— Но откуда я знаю, что вы мне ответите? Скорее всего вы не желаете иметь со мной никакого дела.

Она смотрела на него, не веря своим глазам.

— Неужели вы хотите жениться на женщине, которая лишь под тяжестью угроз согласится выйти за вас замуж?

— Именно так, если речь идет о вас и никаким иным способом заполучить ваше согласие я не могу, — резко казал он. — В силе остается наша первоначальная договоренность. Мы покидаем Винтервуд после обручения, или вся история предается огласке.

— Вы чудовище!

— В самом деле? — Ее отвращение, похоже, доставило ему удовольствие. — Должен признаться, что вы нравились бы мне меньше, если бы безропотно покорились. Но вы покоритесь, моя дорогая. Вы не захотите покинуть Дэниела и эту испорченную девчонку, оставив у них плохую память о дорогой мисс Херст. Видите, прекрасно вас изучил. Вы идеалистка. Хотя это глупо совершенно непрактично.

— А как, по-вашему, будете выглядеть вы, рассказывая обо мне эту историю?

— Ну, человеку в моем положении терять нечего, этом есть свое преимущество. А другие могут потерять — и очень многое!

— Другие? Вы имеете в виду миссис Мерион?

Он засмеялся уже не таким тихим и ласковым смехом. Он выдохнул воздух с такой силой, что едва не затушил свечу. Она отпрянула к двери, боясь, что он может дотронуться до нее. Если он посмеет, она потеряет контроль над собой, как это уже однажды случилось...

— Знать чужие секреты бывает выгодно, — сказал он. — Это незримое достояние, и я очень рекомендую обзавестись им. Но вы дрожите. Я не должен держать вас на холоде. Сегодня рождественское утро, поэтому я буду великодушным. Жду вашего ответа до полуночи. Обещаю, что на этот раз разговор во время ленча не покажется вам вялым. Но какой оборот он примет, зависит от вас. Будьте ко мне добрее, мисс Херстмонсо.

— Я лучше умру!

— Ш-ш-ш! Этакая мелодрама столь ранним утром. Меня так и подмывает дразнить вас. Глаза у вас сверкают, словно звезды в морозную ночь. Но пока что я оставляю вас в покое. Спокойной ночи, моя любимая. Спите крепко. Завтра вы должны выглядеть как можно лучше. Я хочу гордиться вами.

Глава двадцать первая

Наступило рождественское утро. Дэниел прочитал молитвы, а потом один за другим стали подходить и получать свои подарки слуги. Все были взволнованы чудом, происшедшим с мисс Флорой. Джозеф, как обычно, снес ее вниз, но когда по ее приказу он поставил девочку посреди комнаты и она без всякой поддержки подошла на своих тоненьких неустойчивых ногах к инвалидной коляске, вокруг замелькали платки, прикладываемые к глазам, и послышались возгласы удивления по поводу свершившегося чуда.

Еще более трогательным был исполненный глубокого волнения голос, каким Дэниел произнес слова благодарения Господу за ее исцеление. На короткий миг странная туча, нависшая над Винтервудом, казалось, рассеялась и воцарилась спокойная радостная атмосфера. Лавиния избегала взглядов Джонатона. Благодаря этому ей почти удавалось убедить себя, что ничто не имеет значения, кроме выздоровления Флоры. Во всяком случае, это было самое главное, хотя она и не была настолько самоотверженной, чтобы считать свое собственное неопределенное будущее чем-то совсем неважным. По лицу ее было видно, что она провела ночь без сна, и Флора, при всей ее сосредоточенности на самой себе, пожелала знать, отчего она такая бледная.

— Вы не больны, мисс Херст? Не можете же вы заболеть, когда я так счастлива!

— Я слишком много думала о тебе и потому не могла заснуть. Вот! Ну, теперь ты довольна?

— Ах, под тем, что вы говорите, всегда скрываются Другие чувства. — Флора была слишком проницательна. И кроме того, сегодня утром она была возмутительно самодовольна. — Я думаю, вы все еще беспокоитесь, что больше не понадобитесь мне. Мне казалось, вчера вечером я дала вам все необходимые заверения. — Но после этого Флора утратила свою взрослость и опять стала ребенком. — Я снова смогу ездить верхом. Ну не чудесно ли это? Я попрошу папу найти нам двух хороших лошадей, чтобы вы всегда могли ездить вместе со мной. Вы ведь ездите верхом, мисс Херст?

— Да, мне случалось.

— Вам понадобится амазонка. Мы должны отправиться в Дувр...

— Флора! Перестань обращаться со мной как с куклой, которую можно одевать и с которой можно играть как тебе вздумается. Неужели ты не понимаешь, что ведешь себя со мной недопустимо покровительственно?

Эти слова вырвались у Лавинии сами собой, но, когда она увидела, как сморщилось личико Флоры, она тут же ощутила раскаяние.

— Прости. Мне не следовало это говорить.

— Да, не следовало. Вас наняли не для того, чтобы вы разговаривали со мной таким тоном.

— Но меня не нанимали и для того, чтобы я постоянно принимала от тебя подарки.

— Другие люди любят подарки. Почему вы не такая, как все?

— Другие люди... Это глупый разговор. Как хочешь, я — это я, а не «другие люди».

Флора дулась ровно пять минут. Потом она очень тихо сказала:

— Я не знала, что веду себя покровительственно.

— Тогда не будем больше об этом говорить. Запомни только, что амазонка мне не понадобится.

— Может, вы еще передумаете. — Увидев выражение лица Лавинии, Флора поспешно добавила: — Грешно ссориться на Рождество. Мы должны быть преисполнены чувства любви.

День начался так скверно, но все равно это был день Флоры, и сердца всех, казалось, действительно были преисполнены любви к ней. Шарлотта ее нежно поцеловала, сэр Тимоти сказал:

— Ей-Богу, Флора, поделись со мной своим секретом, и ко мне, возможно, вернется зрение.

На что Флора вполне серьезно ответила, что ему, быть может, следует обратить молитвы к бабушке Тэймсон.

— Да, ей-Богу, может, она и в самом деле вовсе не умерла. Звонить среди ночи в звонок. Ужасно странно!

Как и следовало ожидать, Джонатан Пит громко расхохотался. Однако чуть позднее он как-то вдруг утратил свою склонность разражаться по каждому поводу смехом.

Случилось это в тот момент, когда Дэниел раздавал за завтраком почту. Мешок с почтой был доставлен из деревни вчера вечером, но среди всеобщего волнения о нем забыли.

Сунув руки в мешок, Дэниел выгреб оттуда несколько писем.

— Вот, дорогая моя, письмо тебе — с иностранной аркой. — Он внимательно взглянул на конверт. — Италия. Венеция. Кто же это пишет тебе из Венеции?

Шарлотта вскрыла конверт, взглянула на письмо, и листок бумаги вылетел у нее из рук. Она побелела как полотно и не стала даже пытаться скрыть, что потрясена.

— В чем дело? — спросил Дэниел.

— Мама, в чем дело? — осведомилась Флора.

— Это... это письмо от бабушки Тэймсон, — еле выговорила Шарлотта. — Тут наверняка какая-то ошибка.

Дэниел удивленно воззрился на нее:

— Разумеется, ошибка. Мертвые не пишут писем. Ну-ка покажи мне. Я думаю, оно несколько месяцев провалялось на почте.

— Иностранная почта! — заявил сэр Тимоти таким тоном, как если бы этим было сказано все.

— Она пишет, что едет сюда, — срывающимся голосом произнесла Шарлотта. — Датировано прошлой неделей! Посмотри, Дэниел.

— «Двенадцатое декабря, — начал читать Дэниел. — Как я уже писала тебе в начале лета, я испытываю большое желание умереть в Англии и быть похороненной вместе с моим маленьким Томом. Теперь я уже наметила план своего путешествия и надеюсь в очень скором времени тебя увидеть, но умоляю, не создавай себе никаких трудностей из-за меня. Я приеду тихо, без всякой суеты. Прости, что не пишу более подробно. Силы покидают меня. Особенно слабеют мои руки. Так же умирал и мой бедный муж. Палаццо я запру. Розового купидона, который тебе так понравился, я привезу с собой. Остальные вещи слишком громоздки, чтобы брать их в дорогу. Прости за неразборчивый почерк. Я плохо владею своими руками. Твоя любящая тетка, Тэймсон Баррата».

Флора вдруг захныкала:

— Вы мне сказали, что бабушка Тэймсон умерла!

— Конечно, умерла! — яростно воскликнула Шарлотта. — Это письмо — обман. Ужасный, злой обман!

— Кто же мог это подстроить? — с искренним недоумением спросил Дэниел.

— Откуда я знаю? — Шарлотта в отчаянии ломала руки. — Единственное, что я твердо знаю, — оно не от тетки Тэймсон. Как оно может быть от нее? Что же она — встала со смертного одра? Вы же ее видели. Доктор Манроу, Джонатан... вы все ее видели!

— А что ты скажешь о почерке?

— Не знаю, что и сказать.

— Посмотри внимательнее.

Дэниел положил листок бумаги перед Шарлоттой, и она с каким-то непонятным сопротивлением уставилась на неуклюжие каракули. Джонатан смотрел на письмо через ее плечо. Он уже больше не смеялся. Его грубое, но все же по-своему красивое лицо стало безобразным. Лавиния поняла, что это безобразие скрывала только его постоянная веселость. Однако сейчас она увидела его таким, каким оно было на самом деле; то же напряжение, отразившееся на лице Шарлотты, придало ее красоте тревожную жутковатость. Эта парочка, племянник и племянница старой дамы, проживавшей в Венеции, были чрезвычайно взволнованы.

— Мне кажется, почерк похож. Я плохо помню такие вещи. Остальные письма от тети Тэймсон я уничтожила.

— А как насчет подписи на ее завещании? Вы видели, как оно составлялось, мисс Херст. Каково ваше мнение?

Наступил черед Лавинии внимательно приглядеться к черным каракулям. Она подняла глаза в глубочайшем недоумении.

— Почерк невероятно похож. Не сравнивая их, я бы сказала, что это писал один и тот же человек. Не могла ли контесса допустить ошибку в датах — может, она написала это письмо до вашего прибытия в Венецию? А потом, возможно, забыла отправить его. Быть может, кто-то случайно его нашел и отправил всего лишь неделю тому назад.

— Наверняка так оно и было, — с явным облегчением воскликнул Джонатан. — Можете положиться на здравый ум мисс Херст.

— Да, вероятно, так именно и было. — Шарлотта начала нервно смеяться. — О Господи, ну и перепугались же мы все.

— Значит, не правда, что бабушка Тэймсон жива? — просила Флора. — Это не она вчера вечером звонила в колокольчик?

— Мы вынуждены предположить, что это произошло нечаянно, — сказал Дэниел. — В противном случае мы имеем дело с любителем розыгрышей — как здесь, так в Венеции. Слишком невероятно, как по-вашему. Кстати, Шарлотта, а остался кто-нибудь жить в палаццо? Я так понял, что итальянская служанка собиралась ехать тотчас же вслед за нами.

— Фернанда? Да. Но после смерти тети Тэймсон дом должны были продать. Обо всем этом знает мистер Маллинсон. Я думаю, палаццо открыли для предполагаемых покупателей и таким образом было найдено письмо.

— Возможно. Возможно. — Дэниел все еще был не вполне удовлетворен. — Мы узнаем, что удалось сделать мистеру Маллинсону. Но дата на письме остается для меня непонятной. Двенадцатое декабря. Тринадцать дней назад. С чего это, объясни мне, ради Бога, твоя тетка, разум которой ничуть не был помрачен из-за ее болезни, решила датировать письмо, написанное в середине лета, декабрем?

— Старая дама была не в ладах с цифрами, — заявил Джонатан. — Это я точно знаю. Она не могла сложить два и два. Эдвард и то лучше считает.

— Сложение цифр не имеет никакого отношения к названию месяца, — холодно возразил Дэниел. Он пристально смотрел на Джонатона, видимо рассчитывая что-то прочитать на его лице.

— Когда разум мутится, одно с другим всегда кажется связанным. Это медицинский факт, наверняка вам известный.

— Все может быть. Но, что бы вы ни говорили, следует разобраться. Нам нужны факты, а не предположения.

Шарлотта вскочила:

— Что ты собираешься делать?

— Напишу Маллинсону. Посмотрю, может ли он пролить какой-нибудь свет на все это. Нет никаких сомнений в том, что письмо отправлено из Венеции. Но кем?

Впечатление было такое, будто Флора, высказав пожелание, чтобы леди Тэймсон была среди них и принимала участие в празднике, привела в действие какие-то неведомые силы. Старая дама вернулась, и тень ее словно призрак нависла над Рождеством.

За доктором Манроу послали, чтобы он осмотрел Флору и высказал свое суждение о решительном улучшении в ее состоянии. Преданный старик был счастлив и тронут до слез.

— Вот оно значит как, девчушечка! Ты совершила такое, что бессильны были для тебя сделать неповоротливые старые доктора. Как же это случилось, может, расскажешь мне?

— Хорошо. Бабушка Тэймсон позвонила в свой колокольчик, и я так испугалась, что сразу же вскочила на ноги.

— Ага! Да, шок мог привести к этому. Снял паралич, так сказать. Но что ты такое говоришь? Разве у старой леди был под руками послушный призрак, который мог схватить этот колокольчик?

— Это произошло случайно, доктор, — поспешно вмешалась Шарлотта. — Кто-то из прислуги уронил колокольчик, а теперь боится в этом признаться, потому что делать им в той комнате было нечего.

Доктор Манроу кивнул:

— В таком случае вам, я думаю, надо разыскать виновного, миссис Мерион, и наградить его медалью. Бедная леди Тэймсон. Она ведь уже три месяца как покоится в могиле.

Но так ли это было на самом деле? Загадочная тайна не только не разъяснилась, но запуталась еще больше после визита викария, мистера Клейтона. Он был чрезвычайно озадачен. Достав из кармана письмо, написанное такими же неуклюжими черными каракулями, что и письмо, полученное Шарлоттой, он сказал, что какая-то особа, подписавшаяся «контесса Тэймсон Баррата», наводит справки относительно могилы своего сына.

— Она пишет, что хотела бы быть похороненной вместе со своим сыном и намерена вернуться в Англию, чтобы провести свои последние дни на родине. Она интересуется, в каком состоянии могила. Ухаживают ли за ней надлежащим образом?

Шарлотта часто говорила о том, что Дэниел добился, чтобы после смерти старого мистера Манселла приход доверили слишком молодому викарию. Кстати, мистер Манселл наверняка помнил бы леди Тэймсон, когда та была еще просто Тэймсон Пит. Ясно, что юный мистер Клейтон был очень обеспокоен загадочным письмом.

— Вы должны мне сказать, сэр, кого я похоронил! Церковные книги должны содержаться в строгом порядке.

Дэниел оскорбленно выпрямился:

— Вы похоронили останки тетки моей жены. Кто еще это мог быть, по-вашему?

Шарлотта закатилась истерическим смехом, который тут же оборвался.

— Какой невероятно мрачный разговор! Согласитесь, мистер Клейтон, кто-кто, а я-то должна знать собственную тетку.

— Но письмо, миссис Мерион! Оно датировано всего четырнадцатью днями назад.

Хорошо еще, что при разговоре не было детей. Шарлотта и Дэниел принимали викария в библиотеке. Лавиния находилась там же. Ее попросили помочь написать письма по поводу этого странного инцидента, а когда пришел мистер Клейтон, предложили остаться. Ей самой хотелось убежать куда-нибудь от этой кладбищенской жути. Туча над Винтервудом рассеялась в это утро совсем ненадолго. Сейчас она давила вновь с такой тяжестью, что трудно было дышать. В сознании Лавинии мелькали странные бессвязные воспоминания. Незнакомая женщина, приходившая в дом, утверждавшая, что она давнишняя прислуга, и страшно удивившаяся, что ее не помнят. Леди Тэймсон, заявлявшая свойственным ей энергичным тоном: «Я выиграю. Я всегда выигрываю». Рассказ Элизы о том, как, умирая, старуха шарила в поисках распятия на груди, хотя никогда не признавалась в том, что она католичка. Кольца, слишком туго сидевшие на высохших пальцах. И ее хихикающий голос, говорящий, что жульничать дозволено всем — главное, чтобы тебя на этом не подловили.

Она слышала, как Дэниел сказал мистеру Клейтону, чтобы тот предоставил ему разобраться в этом деле и никому ничего не рассказывал.

— Боюсь, что это мистификация. Какой-то человек с очень нездоровой фантазией играет с нами мрачные шутки. Мы тоже сегодня утром получили письмо.

— Вы тоже! — викарий насторожился.

— Потому-то я и говорю, что это мистификация. Но я дознаюсь, что стоит за всем этим.

— В таком случае могилу не следует трогать?

— О Господи, конечно же нет! — вскричала Шарлотта. В ее голосе слышалось сильнейшее волнение. — К ней нельзя даже прикасаться. Дэниел! Скажи ему!

— О том, чтобы прикасаться к ней, не может быть и речи. В любом случае потребовалось бы разрешение министра внутренних дел. Оставьте письмо без внимания, мистер Клейтон, очень вас прошу. Этот неприятный инцидент будет расследован в ближайшие дни. Спасибо, что пришли к нам. Не желаете ли перед уходом рюмочку мадеры?

Лавиния припомнила, как она обследовала комнаты с покрытой чехлами мебелью в старом палаццо на Большом канале. Быть может, кто-то уже тогда скрывался в них и с тех пор живет в этом тихом запертом доме? Он терпеливо выждал момент, чтобы проделать жуткую шутку, которая, без сомнения, не была просто шуткой. Ясно было, что она приведет в отчаяние Шарлотту с ее крайне нервной натурой. Неожиданным, однако, было и то, что она расстроила также и племянника контессы. Хотя Лавиния считала, что у Джонатона нервы железные, он явно был потрясен таинственными письмами. Потрясен настолько, что во время ленча ни разу не посмотрел в ее сторону и ни словом не напомнил о своей угрозе разоблачить ее. Не стал он и разыскивать ее, чтобы потребовать ответа на свое предложение. Приведение приговора в исполнение было отсрочено. И за это она должна быть благодарна неведомому мистификатору.

Дэниел послал мистеру Маллинсону письмо, в котором просил срочно навести справки, кто имел доступ в палаццо в Венеции и не произошло ли там чего-либо необычного или странного. Он предполагал съездить в Лондон, но затем решил дождаться ответа от Маллинсона.

— Возможно, в результате я поеду не в Лондон, а в Венецию, — объявил он.

Шарлотта откинулась на спинку кресла:

— Выходит, ты принимаешь все это всерьез?

— Чем больше я об этом думаю, тем меньше мне все это нравится.

— Почему? — голос Шарлотты был почти не слышен.

— Шантаж — очень неприятное слово.

— Шантаж! — воскликнул Джонатан. — Объясните, что вы хотите сказать, Мерион.

Не обращая на него внимания, Дэниел продолжал разговор с Шарлоттой:

— Были у твоей тетки какие-либо другие родственники, кроме тебя и твоего кузена?

— Ты подразумеваешь кого-то, кто мог иметь виды на ее состояние? — слабым голосом спросила Шарлотта.

— Вот именно. В конце концов, ты вовсе не была Как уж близка к ней. Насколько я понимаю, она собиралась сделать тебя своей наследницей только потому, что ты взялась перевезти ее в Англию и ухаживать за ней до конца, а затем похоронить ее вместе с сыном. Мог существовать еще какой-то претендент на ее наследство, который оказался этим недоволен?

— Например, такой, как я? — грубо спросил Джонотан. — Только все дело в том, что я здесь и никак не мог править эти письма.

— Другой претендент, вроде твоего кузена, — продолжал Дэниел, по-прежнему обращаясь к Шарлотте. — Ведь ты познакомилась с Джонатоном только в Венеции. По-моему, вы раньше даже не знали о существовании друг друга. Не могло ли быть еще кого-то, кто находился бы в таком же положении? Вы должны знать об этом лучше, чем моя жена, Пит.

О Дэниеле и Джонатоне и прежде нельзя было сказать, чтобы между ними существовало взаимное расположение, теперь же они стали обращаться друг к другу холодно-официальным тоном. Теперь, похоже, было уже ни к чему изображать дружеские чувства, которых они не испытывали. Но почему? Лавиния не могла не признать, что слово «шантаж» как нельзя более подходило к Джонатону Питу раньше, но никак не в настоящий момент, ибо Джонатан потрясен ничуть не меньше Шарлотты. Она никогда не думала, что увидит на его дерзком лице страх.

— У старой дамы никаких других родственников не было, — категорическим тоном заявил он. — У Вилли Пита был только один брат — мой отец. Шарлотта знает ее родных по другой линии.

— Моя мать и еще одна сестра, которая умерла совсем молодой, — сказала Шарлотта. — Тетя Тэймсон была самая старшая. Никакого другого родственника быть не может, Дэниел. Право же, не может.

— Тогда это какой-то ее близкий друг, которого она обещала упомянуть в своем завещании, — упорно стоял на своем Дэниел.

— Когда мы приехали в Венецию, было не похоже на то, что около нее кто-то есть. Очевидно, она осталась совершенно одна, когда умерла ее компаньонка.

Шарлотту внезапно охватила сильная дрожь. Она сказала, что ей вспомнились те фантастические похороны, на которых они присутствовали. Затянутые черным гондолы на весело синеющей воде. Так все нелепо. Такой яркий солнечный свет и эти ослепительные белые памятники на кладбище... Неудивительно, что тетушка Тэймсон хотела умереть в Англии.

— Возможно, — задумчиво проронил Дэниел. — Ну что ж, придется ждать ответа Маллинсона. Мисс Херст, где дети?

— Мистер Буш занимается с ними в классной комнате.

— Флоре пора отдыхать. Ей надо быть очень осторожной и избегать перенапряжения. Не отходите от нее, мисс Херст.

Отдав этот короткий приказ, он вышел из комнаты Лавиния собрала свои письменные принадлежности и приготовилась последовать его примеру. Второпях она уронила перо и, повернувшись, чтобы подобрать его с полу, перехватила странный заговорщический взгляд, которым обменялись Шарлотта и Джонатан. В этом взгляде читались настороженность и страх. Они несомненно прекрасно понимали друг друга.

Лавиния была не из тех, кто подслушивает чужие разговоры, и ей подобное занятие претило. Но при создавшихся обстоятельствах оно было вполне оправданным.

Она сознательно оставила дверь неплотно прикрытой.

Шарлотта говорила тихо, и, к огорчению Лавинии, ее слова невозможно было расслышать. Однако то, что она сказала, видимо, потрясло Джонатона, потому что, забыв о всякой осторожности, он воскликнул:

— Вы хотите сказать, что вы этого не видели? Вы просто страшно глупы!

Через холл шел Джозеф, так что Лавиния не могла больше задерживаться. Что ей было делать с этой новой загадкой? Сообщить Дэниелу? Или же ничего не говорить и ждать, пока придет письмо от мистера Маллинсона?

Не говори ничего, устало подумала она про себя. И так она уже слишком часто бегала к нему со своими тревогами. Наверняка он знает, что между Шарлоттой и Джонатоном существует какое-то соглашение. Не слепец же он.

День был туманный, сырой, не подходящий для прогулок. Тем не менее Шарлотта заказала экипаж и укатила, никому не сказав, куда отправляется. По возвращении она не сразу вошла в дом. В своем длинном сером плаще и отделанной мехом шляпе она стала нервно прохаживаться по террасе. Мэри выглянула из окна и, увидев ее, заявила, что на хозяйку опять нашло такое состояние, когда она ни минуты не может оставаться в покое.

Берта говорит, она иной раз полночи ходит и мечется по комнате. Дело в том, что у нее нервы совсем расстроены. Они-то и не дают ей покоя. Да, поездка за границу не пошла ей на пользу. С тех пор с ней то и дело приключаются странные припадки.

Глядя на одинокую напряженную фигуру, Лавиния думала: вид у нее такой, словно что-то незримое неотступно преследует ее. В этот момент Шарлотта вдруг подняла глаза, как будто почувствовала, что за ней следят. Лавиния отпрянула. Однако в следующее мгновение она поняла, что Шарлотта смотрела не на ее окно, а на соседнее — окно бедной леди Тэймсон, как если бы ожидала увидеть в нем призрак.

Когда она спустилась к чаю, ее била дрожь. Она сказала, что ездила положить цветы на могилу тетки.

— Не стоит зимой ездить на кладбище. Там так холодно. — Ее трясло, и она протянула заметно дрожавшие руки к огню. — Так холодно!

Она попросила Лавинию разлить чай. Ей хотелось глотнуть горячего и прийти в себя, прежде чем явятся мужчины.

— Вы действительно думаете, что эти письма мистификация, мисс Херст?

— Я думаю, тут какая-то ошибка. Ничего другого быть не может.

— Но их автор знал, что мне нравится нефритовый купидон. Каким образом об этом мог знать кто-то еще, кроме моей тетки?

— Вы хотите сказать, что письма были написаны после вашего приезда в Венецию?

— Да, разве вы этого не поняли? Я до приезда туда никогда этого купидона не видела. Думаю, даже мой муж не заметил, насколько важна эта деталь.

— В таком случае кто-то наверняка разыгрывает странную шутку, — сказала Лавиния, совершенно сбитая с толку. — Если только...

— Если только что, мисс Херст?

— Если только вы привезли в Винтервуд вовсе не вашу тетку...

Раздался громкий треск, и тонкая чашечка с блюдцем из мейсенского фарфора разлетелись вдребезги, ударившись о камин. Все вокруг было забрызгано чаем.

Шарлотта вскочила, ломая руки:

— Позвоните, вызовите слуг, пусть уберут осколки. Какая, же я неловкая! У меня руки окоченели от холода. Где Дэниел? Где Джонатан? Ну где же Джонатан?

Вид у нее был такой, словно она ожидала, что Джонатан таинственным образом исчезнет. Но он все еще был тут. Именно в этот момент он вошел в комнату; по-видимому, к нему вернулась его прежняя самоуверенность.

— Я опоздал. Простите, — сказал он. Он принял из рук Лавинии чашку чаю. — Совсем забросил вас, мисс Херст. — Его глаза, по обыкновению многозначительно, посмотрели на нее. — Но, уверяю вас, это лишь временно. — От него исходил еле уловимый запах виски. Он не признавал таких вещей, как возложение цветов на могилы. Он побывал в деревенском трактире, чтобы укрепить свое мужество иным способом. Ему тоже необходимо было вытеснить из сознания мысли о таинственной женщине в Венеции — если только действительно существовала женщина, написавшая письма почерком той, что уже не было в живых.

Дэниел появился, уже когда чаепитие закончилось. Он был в одежде для верховой езды и также извинился за опоздание. Он сказал, что ездил в Дувр, чтобы лично отправить с поездом письмо мистеру Маллинсону. Он собирался сам поехать в Лондон, но боялся, что в связи с Рождеством старика могло не оказаться дома. Да и вообще — он обвел глазами комнату — в это время года он предпочитает не отлучаться из дома.

— Где Флора, мисс Херст?

— Она отдыхает, мистер Мерион. Ей все время хочется быть на ногах. Она не верит в происшедшее чудо, если не получает ежеминутного его подтверждения. Мэри поит ее чаем у нее в комнате.

— Дэниел, почему ты продолжаешь беспокоиться о Флоре? — раздраженно спросила Шарлотта. — Сейчас это уже ни к чему.

— Надеюсь, что так, — загадочно ответил Дэниел, посмотрев на нее долгим взглядом.

Будь у нее в руках чашка, она бы наверняка опять ее выронила, подумала Лавиния. Что-то произошло между нею и Дэниелом. Может, подозрение подтвердилось? Или, быть может, Дэниел с самого начала верил в ее догадку об опии в шоколаде Флоры?

— Шарлотта права, — вдруг заявил Джонатан. — Сдается мне, есть лица, о которых стоило бы потревожиться гораздо больше, чем о вашей избалованной дочери. — И тут он выдал свое сенсационное сообщение. — Поскольку это маленькое происшествие в Венеции, по всей видимости, волнует Шарлотту, как, впрочем, и меня, я решил отправиться туда и произвести кое-какие личные расследования.

Шарлотта вскочила.

— Вы едете в Венецию! Значит, вы полагаете, это не просто мистификация? — Голос ее постепенно стих.

— Скажем так: я не люблю, когда меня мистифицируют.

Глава двадцать вторая

Джонатан и в самом деле собрался ехать. Он велел слуге вечером упаковать его чемодан, чтобы утром все было готово к отъезду. Вечер прошел в разговорах о неудобствах путешествия по Европе в зимнее время. Сэр Тимоти имел многое что сказать по этому поводу, но никто его не слушал. У Шарлотты был такой усталый вид, что она, казалось, вот-вот упадет. Но когда Дэниел, почти не сводивший с нее глаз, предложил ей пойти отдохнуть, она стала с жаром отрицать свою усталость. Она сидела возле умирающего огня, явно боясь подняться наверх.

Наконец Джонатан заявил, что ему завтра предстоит ехать и, думается, ему надо бы немного поспать. Едва заметный кивок Дэниела дал понять Лавинии, что ей следует занять свой пост возле Флоры. Мэри, оставшаяся с ней, уже клевала носом, а может, и заснула около камина.

Джонатан, наверное, догадался, что она выйдет следом за ним, так как он задержался в коридоре. Он отодвинул штору на одном из длинных окон и глядел в ночную тьму.

— Дождь начинается, — сказал он. — Если ветер усилится, переезд через Ла-Манш будет чертовски неприятным.

— Вы плохо переносите качку? Это единственное, что вас волнует?

— Издеваетесь, моя прелестная Лавиния? Нет, меня волнует не только это. Другая вещь, которая меня очень тревожит, — опасность потерять вас. Но нам придется отложить это небольшое дельце до моего возвращения. Мне понадобится не менее десяти дней. Способны вы ждать так долго? Думаю, да. Думаю, вы подождете.

В его голосе прозвучала неприкрытая угроза, однако тревога явно была сильнее. Похоже, таинственная неприятность в Венеции для него даже важнее, чем она, Лавиния. Почему он не желает сказать, что его тревожит? Почему Шарлотта отказывается говорить? Или, может, они действительно и сами не знают, что же произошло.

Ночи страшилась не одна только Шарлотта. Флора сидела в постели без всякого сна, глаза у нее слишком ярко блестели, и в них был страх.

— Мисс Херст, наконец-то вы вспомнили о моем существовании. Почему вы оставляете меня с этой ни на что не годной девчонкой, которая только и знает, что спать?

Мэри, выглядевшая совсем ребенком — каким она и была, — крепко спала возле камина. Чепчик ее сбился набок, маленькие загрубевшие от работы руки были сложены поверх передника.

— А ты почему не спишь? — спросила Флору Лавиния.

— Потому что у меня болят ноги.

— Ты сегодня их перетрудила. Ведь доктор Манроу предостерегал тебя — нельзя этого делать. Мышцы еще слишком слабые. Ты должна быть терпеливой.

— Мисс Херст! Не браните меня. Вы мне ужасно не нравитесь, когда ведете себя как гувернантка.

— Тогда я буду вести себя как нянька. Не желаешь ли горячего молока?

— Нет.

— Тогда, может, мне растереть твои ноги — тебе станет легче. — Лавиния принялась будить Мэри. Но спящая девочка еще не успела шевельнуться, как Флора спросила:

— Мисс Херст, о чем они говорили сегодня внизу? Правда ли, что бабушка Тэймсон возвращается?

— Флора! Ну конечно же нет! Она умерла.

— Эдвард считает, что она возвращается. Вы не поверите, каким тихоней он стал. Он думает, что она хочет его наказать за те фокусы, которые он с ней проделывал. Фиби пообещала спать в его комнате. Верите ли — такой большой мальчик! — Флора секунду помолчала, пытаясь сохранить свой презрительный тон. Однако ей это не удалось, и она тихим голосом сказала: — Мне не позволили видеть ее, когда она лежала мертвой. Это потому, что на самом деле она не умерла?

— Я ее видела, — спокойно сказала Лавиния. — У нее было тихое, умиротворенное лицо. Тебя это успокоит?

— Я успокоилась бы, если бы она была живой. Мне вовсе не нужны ни ее деньги, ни драгоценности. Я с радостью вернула бы их. Теперь, когда я могу ходить, они мне не нужны.

— Ты права, не нужны, — согласилась Лавиния. — Они...

— Они — что? — спросила Флора, когда она запнулась.

Она собралась сказать, что на них лежит проклятие. И это действительно было так. Ведь все произошло после того, как старая дама изменила свое завещание. Все! Даже странное преследующее всех ощущение, будто происходит нечто загадочное.

— Существует множество вещей, куда более важных, чем богатство, — строгим тоном сказала она. — А теперь будь так добра — ложись и спи.

— Если мне позволят взять на кровать Сильвию. Тогда я буду чувствовать себя в безопасности. Она лает, когда в комнату входит кто-нибудь чужой.

— И кто же это, по-твоему, может сюда войти?

Напряженные глаза Флоры поглядели на нее.

— Я думаю, что Сильвии бабушка Тэймсон показалась бы чужой.

— Флора, детка!

Скрывая собственное волнение, Лавиния быстро разбудила Мэри и подтолкнула ее к постели Флоры; затем она позволила маленькой собачке, дрожавшей от радости, свернуться клубочком в ногах Флоры. Наверное, подумала она, и Шарлотте не помешало бы в эту ночь общество Сильвии. Но Шарлотта отдала свою любимицу дочери, чтобы доказать, как сильно она ее любит, хотя до этого всем было ясно, что она питает прямо-таки страстную любовь к Эдварду и ни к кому больше, меньше же всего — к своей искалеченной, некрасивой дочери с трудным характером. Невозможно было вмиг изменить свои чувства лишь потому, что дочь вдруг стала невероятно богатой. Но для окружающих надо было делать вид, что и такое случается.

Лавиния не могла понять, почему ее ничем пока не доказанные подозрения в отношении Шарлотты снова воскресли в ее душе.

Впрочем, что же тут было непонятного? Сегодня с лица Шарлотты словно соскользнула маска. Под ней оказалось лицо женщины, преследуемой призраками.

Между ней и Джонатоном Питом с самого начала существовал заговор. Если бы деньги леди Тэймсон достались ей, по какой-то причине, известной ей одной, часть их должен был получить Джонатан. Но план почему-то не удался, и приходилось спасать положение.

Потому-то Шарлотта щедро проявляла свою любовь к Флоре, говорила Эдварду, что поедет жить с ним, своим любимым сыночком, в Лондон, а также делала вид, что получает удовольствие от общества человека, который до беспамятства пугал ее. В высшей степени непоследовательное поведение.

А теперь — и это казалось наиболее странным — сами заговорщики перепугались. Страшно перепугались.

Час спустя послышался стук в дверь. Флора наконец-то заснула, и сама Лавиния, крайне усталая, начала дремать.

Однако уже в следующую минуту она выпрямилась. Сильвия тихонько заворчала.

Неужели опять Джонатан? Нет, этого она уже не выдержит.

Оказалось, что это Дэниел.

Он извинился, что обеспокоил ее — ему просто хотелось проверить, все ли в порядке.

— С Флорой? Она спит.

— Хорошо. Лавиния, я хочу, чтобы завтра вы ее увезли. Я сниму для вас квартиру. В каком-нибудь тихом месте. Может быть, в Борнмуте. Вы согласны?

— Случилось что-нибудь?

Он слабо улыбнулся. Вид у него был очень усталый.

— Разве мало того, что уже случилось? Нет, ничего нового не произошло. Жена моя не желает говорить. Ни слова. Лишь утверждает, будто я знаю ровно столько же, сколько и она. Когда же я сказал, что не умираю от какого-то тайного страха, который, по всей видимости, мучает ее, она заявила, что у нее просто нервы расходились. Она всегда была очень нервной, а письмо из могилы отнюдь не пошло на пользу ее здоровью.

— Существует какая-то причина, побуждающая мистера Пита отправиться в Венецию. Что-то очень важное и неотложное. Ваша жена наверняка знает, в чем дело.

— Возможно. Что касается меня, какая бы причина ни способствовала его отъезду из моего дома, могу этому только порадоваться. Мне давно следовало выгнать его и не прислушиваться к желаниям Шарлотты.

— Вы думаете, когда он уедет, все будет в порядке? Очевидно, нет, иначе вы не хотели бы, чтобы я увезла отсюда Флору.

— Это необходимо для ее здоровья.

Лавиния порывисто протянула к нему руку.

— Вы приедете к нам в Борнмут?

— Позднее, Лавиния. Когда мы окончательно установим, кто похоронен в могиле маленького Тома.

Он опять назвал ее Лавинией. Это было единственное утешение, которое она смогла почерпнуть из потрясшего ее до глубины души разговора.

Она спала и видела во сне леди Тэймсон, разукрашенную драгоценностями; а леди, склонившись над постелью Лавинии, требовала своим повелительным хриплым голосом вытащить ее из этой холодной английской грязи и вернуть в великолепную Венецию. А позади нее стоял Джонатан Пит, он громко смеялся и говорил, что захватил бы ее с собой, если бы не сильный ветер, и тогда бедная старая дама вскрикнула, разбудив Лавинию. За окном занималось холодное утро, и Флора громко кричала ей прямо в ухо:

— Мисс Херст! Вы так крепко спали, что мне пришлось заорать. Посмотрите, я без посторонней помощи выбралась из постели.

После кошмарного сна ее маленькая фигурка в длинной белой ночной рубашке показалась такой симпатичной, что Лавиния обвила ее руками.

— Благослови тебя Господи, деточка. Я так за тебя счастлива!

— Я тоже счастлива, потому что мистер Пит уезжает от нас. Вы знали об этом? Мэри говорит, что все его коробки уже снесли вниз. Вы проспали, мисс Херст. Поторопитесь, а то опоздаете к завтраку. Вы даже можете опоздать попрощаться с мистером Питом!

— Ты прекрасно знаешь, что это не разобьет мне сердце.

Флора захихикала. Она была, видимо, в хорошем настроении.

— И кроме того, я заглядывала в комнату бабушки Тэймсон. Она не вернулась. Все это было просто фантазией, правда?

— Конечно. Скажи Мэри, чтобы она тебя причесала, пока я одеваюсь. Тогда мы, может, даже успеем к утренней молитве.

— Давайте помолимся о том, чтобы на Ла-Манше была сильная качка.

Лавиния выглянула из окна и увидела небо, затянутое грозовыми тучами.

— Думаю, что молиться не понадобится. Но будем надеяться, что мистер Джонатан не струсит и не откажется от поездки.

Позже ей суждено было вспомнить это свое замечание.

Еще до окончания завтрака в дверях столовой появился Джозеф и взволнованно объявил, что из Лондона прибыл какой-то молодой человек с большой посылкой, адресованной контессе Баррата.

Шарлотта вскочила, схватившись рукой за сердце;

— Что в этой таинственной посылке, Джозеф?

— Молодой человек говорит, это новое платье, мадам, сшитое по заказу миледи. Оно прислано от мадам Хортенс, которая всегда шила на миледи.

— Но почему оно прибыло сюда?

У Джозефа вид был недоумевающий и встревоженный.

— Посыльный говорит, он получил такие указания. Он ждет в комнате для прислуги, если вы хотите его расспросить, мадам.

Дэниел бросил свою салфетку на стол:

— Я расспрошу его сам. Оставайся здесь, Шарлотта.

В отсутствие Дэниела все хранили молчание. Только сэр Тимоти сказал:

— Странно. Бедная Тэймсон явно преувеличила отпущенное ей на земле время. Пустая трата денег, если платье дорогое. Вероятно, портниха не захочет забрать его обратно. — Он с явным одобрением ухмыльнулся. — Надо признать, старая дама сохранила до последнего дня свою суетность. Интересно, где она рассчитывала щеголять в этом новом платье?

Платье было сшито из любимой ткани леди Тэймсон — лилового бархата. Оно было поистине великолепно. Широченная юбка была обшита черной тесьмой — на это ушел не один ярд отделки; лиф был украшен прекрасным кружевом. В письме, вложенном в коробку с платьем, портниха извинялась перед контессой за то, то не успела прислать наряд к Рождеству, но заказ из Венеции был получен лишь двадцать третьего декабря, так что сшить его в такой короткий срок было попросту невозможно. Во всяком случае, быть может, и сама контесса еще не прибыла. Она писала, что собирается выехать, но очень боится путешествовать в зимнее время; по дороге она сделает две-три остановки. Она рассчитывает прибыть в Англию на Рождество или на день-два позже. Счет велено было послать ее племяннице, миссис Шарлотте Мерион, в Винтервуд; она уверена, что миссис Мерион оплатит также расходы на отправку платья с посыльным. Дэниел положил прочитанное письмо на стол.

— В чем тут дело? Тебе должно быть что-то известно. — Он не называл Шарлотту по имени, не обратился ней, по обыкновению, со словами «дорогая моя», «милая». Он говорил с ней холодно и сурово, как если бы это был совершенно чужой ему человек.

— Мне известно? — Шарлотта на мгновение умолкла. — Но мне ничего не известно. Не имею ни малейшего представления...

— В таком случае вы что скажете, мистер Пит? — Дэниел резко повернулся к Джонатону, который сидел застывшей позе, одетый в дорожный костюм. Лицо его было спокойно, но покрыто какими-то странными пятнами. — Вы собираетесь ехать в Венецию. Только не говорите мне, что сами не знаете, за какой химерой вы гонитесь. Вы рассчитываете найти какое-то лицо — то лицо, которое написало эти письма и заказало это платье. Кто она?

— Откуда я знаю, черт побери? Прежде всего, это кто-то с весьма своеобразным чувством юмора. Конечно, я рассчитывал кого-нибудь найти. Я не думаю, чтобы эти письма были написаны призраком. Но кто бы это ни был, ясно, что отыскивать их в Венеции уже поздно. Они — он или она — по-видимому, находятся по пути в Англию. Если верить этому, — Джонатан указал на письмо, — они почти уже у цели.

Шарлотта вскочила, а потом застыла в неподвижности, словно не в силах сообразить, что делать дальше.

Сэр Тимоти надел очки и рассматривал платье, которое Дэниел бросил на спинку кресла.

— Ты должна признать, Шарлотта, это был любимый цвет Тэймсон. Кроме того, я заметил, что от нее всегда пахло духами «Фиалки». Интересно бы узнать, какие события в ее жизни внушили ей такую любовь к фиалкам. Так, и кто же оплатит счет за этот туалет?

Совершенно неожиданно Флора начал плакать, что и дало Шарлотте повод резко повернуться и яростно закричать:

— Мисс Херст, неужели у вас не хватает ума увести отсюда Флору? Эта кошмарная шутка не для детей. Дэниел, платье должно быть немедленно отправлено в Лондон. Мадам — как там ее зовут — надо сообщить, что произошла ошибка.

Она протянула руку к шнурку, чтобы вызвать звонком прислугу, но Дэниел ее остановил:

— Что ты делаешь?

— Звоню, чтобы унесли и упаковали это платье. Нельзя отпускать посыльного.

— Не делай этого, — спокойно сказал Дэниел. — Давай подождем, пока прибудет тот, кому оно принадлежит.

— Да никто не едет сюда. Кто может приехать?

Дэниел с каменным выражением на лице обернулся к Джонатону.

— Вы когда-нибудь замечали, — сказал он таким тоном, будто вел обыкновенную светскую беседу, — что всякий раз, когда речь заходит о крупной сумме денег, вокруг собираются волки? Кажется, контесса называла их хищниками. Так что позвольте мне попросить вас отсрочить ваш отъезд. Я уверен, что наш таинственный гость, который может появиться в любую минуту, — он повернулся, чтобы посмотреть в окно, — рассчитывает застать вас здесь.

Лицо Джонатона приобрело противную желтую окраску. Цвет трусости, подумала Лавиния. Ею овладело чувство злорадного торжества: пришла его очередь стать объектом угроз. Джонатан сидел как загипнотизированный. Замерев, словно испуганное животное, он неотступно смотрел на дверь, будто ожидая, что она в любую минуту распахнется и появится какой-нибудь ужасный призрак. В конечном итоге он оказался всего лишь малодушным ничтожеством. Брошенное на кресло лиловое платье словно бы служило странным символом его падения.

Что оно могло означать для него? Было ли вещественным доказательством того, чего он так боялся?

Наконец он заговорил. Но его слова не были ответом на вопрос Дэниела. Посмотрев на часы, он сказал:

— Мне надо трогаться, а то я опоздаю на паром. Можно мне еще раз воспользоваться вашей любезностью, Дэниел, и попросить, чтобы меня доставили на вокзал?

Шарлотта вскочила. Если Джонатан был бледен по какой-то, одному ему известной причине, то Шарлотта была похожа на привидение с безумными глазами и белым как мел лицом.

— Джонатан, вы не можете уехать! Не можете бросить меня в такой момент.

Он, едва взглянув на нее, двинулся к двери.

— Джонатан...

— Ладно, не беспокойтесь насчет экипажа, — торопливо проговорил он. — Мне некогда его дожидаться. Я быстрее доберусь пешком.

Дверь за ним захлопнулась. Шарлотта тяжело опустилась в кресло.

— Ах ты трус! — прошептала она. — Трус!

Дэниел далеко не ласковым жестом отвел ее руки от бледного лица.

— Пора положить конец тайнам, — резко сказал он. — Давай не будем терять время, проливая слезы об этом негодяе. Пусть себе бежит. И пусть фурии преследуют его. Вы согласны со мной, мисс Херст?

Лавиния не знала, как выразить свою благодарность. Хотя буря все еще свирепствовала, день, казалось, стал светлее.

— Полностью согласна.

— Я думаю, он слишком легко отделался, но, по крайней мере, он удалился без того, за чем приехал. Не так ли, Шарлотта? — Дэниел пересек комнату и запер дверь на ключ. — Я думаю, ты прекрасно знаешь, в чем дело, и ты не выйдешь из этой комнаты, пока не расскажешь всю историю. Дядя Тимоти, мисс Херст, садитесь. Теперь мы одни. Выкладывай правду, Шарлотта. Сию же минуту.

Но даже сейчас, несмотря на непривычный холодный гнев в голосе мужа, Шарлотта смогла заговорить не сразу. У нее буквально не было слов, чтобы выразить переполнявшие ее чувства. Ее дрожащие губы несколько раз раскрывались, но тут же беззвучно смыкались. Она тоже была загипнотизирована платьем, лежавшим на кресле. Судя по ее расширенным зрачкам, ей, по-видимому, представлялся призрак леди Тэймсон, облаченный в это платье.

Когда она наконец заговорила, голос ее звучал монотонно, слова были какие-то бессвязные, как у человека, бормочущего во сне. Что-то про похороны. Сначала Лавинии показалось, что она говорит о похоронах леди Тэймсон на сельском церковном кладбище, но потом она заговорила про кипарисы — какие они темные, а солнце такое горячее...

— Она хотела лежать в хорошей прохладной земле, — бормотала Шарлотта. — И я делала вид, будто...

— Делала вид, будто что? — Дэниел стоял очень близко, пытаясь понять беспокойный тихий шепот.

— Было уже слишком поздно, — сказала Шарлотта, вдруг широко раскрыв глаза. Она увидела Лавинию и, похоже, удивилась, все еще находясь во власти своего кошмара. — Мисс Херст! Почему вы не с Флорой? Вы уверены, что оставлять ее одну безопасно? Я думала, вы боитесь за нее. Она слишком богата для маленькой девочки. Для ребенка, который не может ходить, для калеки. И она получает наследство, в то время как Тедди, мой дорогой Тедди...

Заплетающийся голос умолк. Но ответ на странный вопрос наконец был дан. Покушение на жизнь Флоры предпринималось. Кем? Джонатоном Питом? Самой матерью девочки?

Лоб Шарлотты исказила гримаса боли.

— Джонатан заставил меня это сделать с помощью опия. Это было ужасно. Но он угрожал. Он хотел получить так много. Он ни о чем, кроме денег, не говорил.

— Как он мог требовать от тебя деньги? — спросил Дэниел. — Какое у него было на это право? Может быть, что-то произошло в Венеции? Ведь все началось там, не правда ли? Расскажи нам, Шарлотта.

Какое-то время казалось, что Шарлотта будет не в силах говорить, но она справилась со своим волнением и начала рассказывать весьма странную историю. Голос ее был слабым, но неожиданно спокойным.

Прибыв в палаццо своей тетки в Венеции, она уже застала лишь мертвое тело. Жившая в доме старая женщина сказала Шарлотте, что она появилась слишком поздно. Ее тетка умерла. Это было жестоким разочарованием, так как она не успела изменить завещание в пользу Шарлотты, как обещала, и все ее состояние отошло различным благотворительным обществам.

Старая женщина, англичанка по имени Спрот, была компаньонкой леди Тэймсон. У нее был единственный сын, Джонатан. Он тоже находился в палаццо, когда туда прибыла Шарлотта. Это он разработал хитрый план, который должен был обогатить Шарлотту и его самого.

У матери Джонатона было серьезное сердечное заболевание, и она едва ли могла рассчитывать долго прожить. Так почему бы ей не выдать себя за покойную контессу, которая лежала наверху в ожидании похорон? Собственно говоря, она уже начала выдавать себя за нее, так как доктору, который лечил контессу и подписал удостоверение о ее кончине, сообщили, что его пациенткой была миссис Амелия Спрот. Инициатором обмана был Джонатан. Он предвидел, что Шарлотта согласится с его мнением: было бы безобразием уступить все это громадное состояние каким-то филантропам. Оно по праву принадлежит Шарлотте и, конечно, ему, Джонатону, за его помощь в осуществлении столь дерзкого замысла. Правда, он обещал не быть особенно жадным. Он говорил, что потребует для себя небольшую долю, ну, может, каких-нибудь двадцать тысяч фунтов. Получив эти деньги, он навсегда исчезнет из жизни Шарлотты. Она может на него положиться.

Так состоялись похороны, выданные за погребение миссис Спрот. Новая тетушка Тэймсон ожидала в своем палаццо, чтобы ее отвезли в Англию. Перед ней стояла только одна важная задача — научиться подражать почерку контессы. Ей пришлось здорово попрактиковаться. Все остальное было просто. Она получала громадное удовольствие от того, что может носить дорогие платья и драгоценности и готовиться умереть контессой. Правда, вначале она побаивалась. По всей видимости, ее запугивал собственный сын, но разыгрывание театральных сцен вообще-то было ей по душе, и она получала какое-то нездоровое удовольствие от исполнения отведенной ей роли.

Однако произошла одна вещь, которой никто не ожидал: заговор Шарлотты начал вдруг казаться тетушке Тэймсон слишком противным, она прониклась презрением к Эдварду как к избалованному, грубому мальчишке, и полюбила Флору.

Когда ее сын приехал навестить ее в Винтервуд, она поссорилась с ним из-за его алчных претензий. Это побудило ее внезапно принять решение начать свою собственную игру. Пусть Флора, это чувствительное искалеченное дитя, получит состояние, которым она, Амелия Спрот, вовсе не вправе была распоряжаться.

Когда ее план был успешно осуществлен и завещание признали законным, Джонатан в бешенстве все равно стал настаивать, чтобы ему выдали причитающуюся долю. Шарлотта должна была сделать это любым путем, в противном случае он ее разоблачит и дело не ограничится тем, что ей будет предъявлено обвинение в уголовном преступлении, — все это громадное состояние навсегда будет потеряно для семьи Мерионов. Между тем, если Флора умрет в результате какого-нибудь несчастного случая, сатанински нашептывал Джонатан, — а она ведь всего лишь никому не нужная несчастная калека, — деньги останутся в семье и ими можно будет воспользоваться.

Когда неуклюжее покушение на жизнь Флоры провалилось, Шарлотта просто заболела от всего этого и попыталась умилостивить Джонатона тем, что отправилась в Лондон, забрала из банка свои драгоценности и отдала их ему, чтобы он их продал в Нью-Йорке. В Нью-Йорке есть богатые люди — новые железнодорожные и нефтяные магнаты, которые платили большие деньги за настоящие фамильные бриллианты и увешивали ими своих жен. Наконец Джонатан, быть может сам немножко струсивший из-за такого опасного заговора, как покушение на убийство ребенка, согласился принять свою мзду и уехать. Однако он отказывался покинуть Винтервуд ранее Рождества, потому что ему надо было довести до конца другое дело, более романтического характера. Он сделал одной даме предложение выйти за него замуж.

Та к что до Рождества они решили веселиться. Шарлотта должна была надевать свои самые нарядные платья, чтобы развеять тоску, а Джонатан постарается эти последние дни в максимальной степени воспользоваться гостеприимством Винтервуда.

Но и на этот раз их планы были нарушены. Начали поступать письма из Венеции.

Кто был похоронен в Венеции? Может, все-таки контесса не умерла?

Шарлотта вначале думала, что эти письма — очередной трюк Джонатона, цель которого напугать ее и заставить выдать ему еще больше денег. Она не сомневалась, что это он тайком пробрался наверх, в комнату леди Тэймсон, и позвонил в серебряный колокольчик: он рассчитал, что служанки испугаются, и в результате ему удалось никем не замеченным выйти из ее комнаты. Но эти письма — дело совсем другое. Они пришли непосредственно из Венеции. Может, его мамаша обманула их и умершая женщина была вовсе не контесса? Действительно ли она должна прибыть в Винтервуд, как о том говорилось в письмах?

Но даже Шарлотта, похожая на призрак и говорившая теперь так, словно была не в силах остановиться, о гробе, драгоценностях, гондолах, отбрасывавших черную тень на синюю воду, об опие, от которого так крепко спится, о беззаботно стрекочущих цикадах, о голосе Джонатона, постоянно звучащем у нее в ушах и предъявляющем к ней все новые требования, даже она не могла дать ответа на последний и главный вопрос. Оставалось только сидеть и ждать, чтобы увидеть своими глазами того, кто может приехать.

Утро казалось бесконечным. Вряд ли, думала Лавиния, проходило пять минут, чтобы кто-нибудь не вскочил поглядеть в окно. Но подъездная дорожка, убегавшая вдаль под голыми ветвями деревьев, оставалась пустой. Дождь все еще шел. С голов сфинксов на террасе стекала вода, на плитах дорожек и в розовом саду стояли прозрачные лужи. День был пасмурный, темный, цвета тусклого янтаря. И хотя во всех комнатах весело потрескивали поленья, в трубах завывал ветер и внутри дома, так же как и за его стенами, царила гнетущая атмосфера.

Лавиния держала Флору в желтой гостиной, и по ее просьбе мистер Буш привел туда же и Эдварда. Молодой человек был очень изобретателен в придумывании всевозможных полезных игр, для которых требовались бумага и карандаш, но в этот раз Флора без всякого энтузиазма согласилась участвовать в этом занятии. Она, так же как и все в доме, пребывала в состоянии мучительного ожидания.

День склонился к вечеру, но звук колес экипажа так и не раздался и на дороге к дому не появилось какой-либо повозки, груженной чемоданами и коробками, принадлежащими таинственному пассажиру. Они явно ждали призрака.

Перед тем как совсем стемнело, Шарлотта потеряла всякий контроль над собой. Она исчезла наверху и спустилась вниз в своей амазонке. Она заявила, что задыхается и что ей необходимо выйти из дома, проехаться верхом.

— Не сходи с ума. На дворе ураган! — воскликнул Дэниел.

— Но я и есть сумасшедшая, — со смехом крикнула она ему в ответ. Глаза ее на белом лице ярко блестели. — Ты всегда это знал. Разве нет, любовь моя?

— Шарлотта, я запрещаю тебе ехать одной.

— О, я не одна. При моей лошади находится Питерс.

— В таком случае пусть он будет возле тебя.

— Конечно. Почему ты так волнуешься? Ты же знаешь, что я умею ездить верхом в любой ураган.

И это была сущая правда. Она выглядела просто великолепно, когда галопом поскакала прочь, — тоненькая, стройная фигурка, словно слившаяся в одно целое с лошадью. Лавиния заметила, как Флора следила за удаляющейся всадницей. Лицо у нее было напряженное, Застывшее, и Лавиния вдруг поняла, почему девочка в свое время ездила верхом так неосторожно и в конце концов упала. Она состязалась со своей красивой матерью.

Дэниел обнял Флору за плечи.

— Через несколько недель, детка, мы снова посадим тебя на лошадь.

— Через несколько недель! А почему не на этой неделе, папа?

— Ну что ж, тебя, конечно, можно посадить на Ники и поводить его за узду.

— На Ники! Моего старого пони? Папа, ты с ума сошел.

— Нет. И я не хочу, чтобы ты сходила с ума. Придется тебе потерпеть.

Впрочем, хотя голос Дэниела был ласковым, он явно думал о чем-то другом. Он мысленно следовал за Шарлоттой, умчавшейся в бешеном галопе. Думал ли он, что ему следовало помешать ей или хотя бы поехать вместе с ней, чтобы оберегать в пути? Но мог ли кто-нибудь уберечь ее от фурий, наверняка гнавшихся теперь за ней по пятам?

Прошел еще один томительный час. В дверях появился сэр Тимоти и сообщил, что они с Саймоном закончили свою шахматную партию. Саймон выиграл. Мальчик становится слишком большим мастером.

— Право слово, Дэниел, этот дом сегодня напоминает какой-то морг. Все сидят с таким видом, будто ждут страшного суда. Что, нашего долгожданного путника так и не видно?

— Нет, — коротко ответил Дэниел.

— Значит, сегодня можно ее больше не ждать.

— Почему вы считаете, что этот путник женщина, сэр Тимоти? — спросила Лавиния.

— Вне всякого сомнения, мисс Херст. Такими изощренными методами может действовать только женщина. Анонимные письма, лиловые бархатные платья! Подобные вещи приходят в голову только самым романтичным натурам. Паршивые дела творятся кругом. Не знаю, чем все это кончится.

Дэниел отвернулся от окна и подошел к Флоре, чтобы поцеловать ее в лоб.

— Отправляйся наверх.

— Ох, папа, нет! — Глаза Флоры тревожно расширились. — Почему надо меня отсылать прочь? Разве мне нельзя увидеть даму, которая приедет сюда?

— Весьма сомнительно, чтобы прибыла какая-то дама. Делай то, что тебе сказано.

Флора достаточно хорошо знала своего отца, чтобы понимать: это один из тех случаев, когда его ничем не удастся умаслить. Вообще она вынуждена была признать, что и в самом деле страшно устала и была бы рада, если бы Джозеф отнес ее наверх.

— Это, право же, в самый последний раз, — заверила она его. — Завтра я буду намного крепче.

Лавиния, собиравшая вещи Флоры, чтобы двинуться следом за ней, услышала, как Дэниел велел принести ему фонарь «молния». Он беспокоился о Шарлотте.

Однако минуту спустя Шарлотта явилась. С нее ручьями стекала вода, и она совершенно выбилась из сил. Она позволила снять с себя амазонку и сапоги для верхней езды, после чего тяжело опустилась на кушетку.

— Я ездила всего лишь в деревню. — В глазах ее мелькнуло какое-то странное вороватое выражение. — Почему вы все уставились на меня? — сердито спросила она. — Что-нибудь случилось в мое отсутствие?

— Нет, ничего.

— Значит, в самом деле никто не приедет. Мистификатор...

Она не успела договорить — раздался топот лошадиных копыт, заскрипели по гравию колеса. Лошади перешли с рыси на шаг и остановились. Кто-то дергал дверной звонок. Звук его разнесся по всему вестибюлю.

Шарлотта вскочила, схватившись рукой за горло. Она испустила сдавленный крик и неожиданно, совсем как Джонатан Пит, бросилась в бегство. Но к ее услугам не было парома, который доставил бы ее на континент. Она могла только подняться наверх и, съежившись от страха, затаиться у себя в спальне, за запертой дверью.

Никто не пошел следом за ней, так как все, затаив дыхание, ждали, кто же войдет в дом.

Дэниел сам распахнул дверь. Через порог переступила маленькая фигурка в плаще и черной шляпе. Сначала вошедшая нервно огляделась вокруг, не приподнимая вуали, скрывавшей ее лицо. Потом она увидела Лавинию, и это почему-то придало ей уверенности в себе. Она откинула вуаль и торопливо шагнула вперед.

— О, мисс Херст, я так рада, что вы еще здесь. Мне необходимо было вернуться, чтобы проверить, все ли в порядке. Я получила ваше письмо, в котором вы писали, что тревожитесь за Флору. Именно это письмо побудило меня отправиться в Венецию. Я была так потрясена тем, что вы сообщили про опий и прочие вещи. Никогда не думала, что у меня хватит мужества совершить такое путешествие, но ваше письмо придало мне его.

Тут она осознала, что стоит перед Дэниелом, и торопливо сделала ему реверанс.

Гостьей оказалась не таинственная контесса и не какой-нибудь грозный злодей. Это была всего лишь Элиза.

— Я бы вернулась раньше, но из-за этого страшного шторма пароход задержался. Переезд через канал был просто ужасным. Я лежала всю дорогу. Но теперь я оправилась. Мисс Херст, скажите мне скорее, с мисс Флорой все в порядке?

Лавиния обняла маленькую фигурку, лицо ее от облегчения так и сияло.

— Мистер Мерион, теперь я все поняла. Это Элиза была в Венеции и слала оттуда все эти письма. Правда ведь, Элиза?

Элиза кивнула:

— Ну и путешествие я совершила, и заметьте — совсем одна. Я совершила его только потому, что меня просила об этом миледи. Незадолго до своей смерти, сэр. Она написала эти письма и сказала, что, если мне покажется, что в Винтервуде дела идут не так, как следует, я должна поехать в Венецию и оттуда отправить их. Они должны были кое-кого напугать. Она говорила, что тоже, мол, умеет пошутить, когда захочет. Она посмеется в своей могиле, говорила миледи. Но я надеюсь, сэр, эти письма не причинили никакого вреда. Их целью было только слегка припугнуть. Я думаю, они предназначались в основном для ее племянника, мистера Пита. В последние дни она его невзлюбила. Так оно и случилось, сэр? Напугали они мистера Пита?

— Да, этой цели они достигли, Элиза, — очень серьезно произнес Дэниел. — Вам надо будет более подробно рассказать обо всем. Но не сейчас. Я уверен, что вы после путешествия устали. Пойдите поешьте, а после этого, я думаю, вы захотите вернуться в свою прежнюю комнату.

— Вы хотите сказать, что я должна остаться? Но ведь хозяйка...

— Я хочу, чтобы вы остались, Элиза. Я не менее леди Тэймсон способен оценить преданность. Кстати, надо возместить ваши дорожные расходы.

— О нет, сэр. Для этого я использовала бриллиантовую брошь. Так мне велела поступить миледи. Я должна была ее продать. Я продала и получила за нее сто фунтов, хотя думаю, что должна была бы получить больше. Однако препираться по этому поводу было некогда. Так что никаких расходов я не понесла, сэр. Я только надеюсь, что поступок миледи принес какую-то пользу. Она ведь, бедняжка, хотела именно этого.

— Она принесла больше пользы, чем думала, — сухо заметил Дэниел. — Она пожертвовала различным благотворительным организациям целое состояние. И моя дочь более не отягощена богатством. Так что старая дама может покоиться в мире. Обе могут.

— Обе, сэр?

— Я вижу, вы не знаете всей истории, Элиза. Может быть, мисс Херст отведет вас наверх и все вам расскажет.

Лавиния обняла маленькую усталую женщину:

— В самом деле, Элиза, пойдемте. Флора будет страшно рада вас видеть.

Но Элиза задала еще не все свои вопросы.

— А как хозяйка, сэр? С ней все в порядке?

Дэниел сжал губы.

— Да, она здорова, Элиза. Она ездила верхом под дождем, она это любит. Сейчас пошла наверх, отдохнуть.

Он направился к огню, явно не собираясь сразу же выводить Шарлотту из напряженного состояния. Вероятно, он считал, что она заслуживает гораздо большего наказания, чем каких-нибудь два лишних часа, проведенных в судорожном ожидании за запертой дверью. Она призналась, что пыталась умертвить собственную дочь. Как мог он ее простить или продолжать жить с ней вместе?

Флора и в самом деле была вне себя от радости, увидев Элизу. Она обняла ее и воскликнула:

— Неужели это вы писали те загадочные письма? О, Элиза, как это нехорошо!

— Я только отправила их, мисс Флора.

— Как могла бабушка Тэймсон попросить вас сделать такую странную вещь? Но я уверена, раз она велела вам это сделать, с вашей стороны было правильно выполнить ее приказ. — После этого Флора, более не испытывая интереса к уже разрешенной загадке, поспешила выложить собственные новости. — Элиза, а вы знаете, что я опять могу ходить?

— Да что вы?! Нет, я не знала!

— Я вам покажу. И этот ужасный мистер Пит убрался отсюда. Так что теперь все мы можем быть счастливы. Это просто замечательно, не правда ли?!

Элиза переглянулась с Лавинией. Счастливы... — говорил этот взгляд. Ах ты, бедная малютка, это при том, что твоя родная мать хотела тебя прикончить!

Элизе страстно хотелось услышать подробно обо всех происшедших событиях, но длинное путешествие давало о себе знать. Она начала клевать носом, сидя в кресле. Лавиния велела ей сию же минуту лечь в постель. Флора должна сделать то же самое.

— О, мисс Херст, вы ведете себя точь-в-точь как если бы вы были моей мамой, — пробормотала напоследок сонным голосом Флора.

Таким образом, Лавиния оказалась единственным бодрствующим человеком, когда за дверью послышался встревоженный шепот Дэниела:

— Мисс Херст! Вы не могли бы прийти? Мы не можем разбудить Шарлотту.

Он стоял в коридоре. Лицо его побелело. В руках он держал пустой флакон со знакомой красной наклейкой — яд.

— Мне следовало догадаться. Она же сказала, что ездила в деревню. Ома поехала туда, чтобы купить еще опия. Когда она услышала шум экипажа, в котором подъехала Элиза, она кинулась наверх и, наверное, приняла опий. Нам пришлось проникнуть в ее спальню через уборную, сломав замок на двери.

Запертая дверь между нею и ее мужем. В своем горе он и это признал.

— Она что — умерла?

— Боюсь, что да.

Лавиния взяла его за руку:

— Возможно, она хотела всего лишь забыться сном. Уйти на какое-то время от действительности. Так же как она делала это раньше.

— Может быть. Джозеф отправится за врачом.

— Я поднимусь к ней?

— Нет, нет. Там Берта. Я не хочу, чтобы вы расстраивались. Вы уже достаточно из-за нас настрадались.

Он не выпустил ее руку из своей, и она повлекла его к лестнице.

— Тогда давайте сойдем вниз и подождем доктора. Я считаю, что вы тоже много вытерпели.

— Лишь бы вы остались со мной. Вы останетесь, Лавиния?

— Как всегда, — твердо сказала она.

Глава двадцать третья

Дети, казалось, просто не могли отвести от нее глаз, даже спокойный, необщительный Саймон. Эдвард стал тихим и вполне поддавался уговорам. Он начал наконец слушаться мистера Буша и уже несколько дней не дразнил Флору. Он был еще слишком мал, чтобы ясно понять, что произошло, и, похоже, не испытывал ничего, кроме чувства облегчения оттого, что теперь ему не придется жить в Лондоне одному с мамой.

Лавиния поняла, что необузданная любовь Шарлотты угнетала душу маленького мальчика. В этом, наверное, и заключалась причина его яростных выходок. Теперь он, хоть и неуверенно, начал испытывать удовольствие от мира и покоя, столь необходимых для счастливого детства.

Флора после всех этих потрясений как-то сразу повзрослела и держалась с трогательным достоинством.

— Мы должны заботиться о папе, мисс Херст, — с самого начала заявила она.

— Да, но...

— Вы не можете думать об уходе, мисс Херст. Теперь вы никогда не сможете нас оставить.

В ту роковую ночь Лавиния дала обещание остаться с Дэниелом. Но она имела в виду только первые самые тяжелые дни похорон и предварительного следствия. Суд вынес заключение: смерть в результате несчастного случая. По-видимому, большинство слуг знало о пристрастии Шарлотты к небольшим дозам опия, оказывавшим на нее успокаивающее действие, и все пришли к выводу, что на этот раз из-за своего волнения она нечаянное приняла слишком большую дозу.

Правду никто никогда не узнает. Да это и неважно, размышляла Лавиния. Шарлотта покушалась на жизнь собственной дочери, и вот теперь, по иронии судьбы, сама была мертва. Смерть Шарлотты заслонила собой все остальное.

Однако их жизнь — ее собственная, Дэниела, детей — должна была продолжаться. Пусть пройдет время, которое все лечит, и лишь тогда можно будет принять решение. Но откладывать надолго нельзя.

Однако Дэниел не намеревался соблюдать положенный срок траура. Спустя всего неделю после похорон он вызвал к себе Лавинию.

Она стояла в знакомом кабинете, следя за отсветами очага на потолке и обшитых панелями стенах, и думала только об одном: нельзя допускать, чтобы за столь короткий срок человек так состарился. Робин состарился, сидя в тюрьме, но Дэниел не в тюрьме. Если только в той, что возвел для себя сам. Внезапно он начал рассказывать Лавинии о своей женитьбе на Шарлотте.

— Когда-то я любил ее. Мы оба были очень молоды, ей всего семнадцать. Живая как ртуть, легкая как перышко... К ней и прикасаться-то было нельзя. Ей было ненавистно деторождение, ненавистен брак. Когда такие вещи обнаруживаются слишком поздно, это трагедия. Потом начала проявляться болезненная неуравновешенность. Я никогда не мог быть за нее спокоен. Она всегда оставалась непредсказуемой, делала и говорила дикие вещи, постоянно устраивала сцены, приводя в отчаяние детей и прислугу. Я уже давно перестал испытывать какое-либо чувство к ней. Это очень страшно — позволить себе сказать подобную вещь о собственной жене!

— Что ж тут страшного, если это правда и если это говорится мне?

— Да, конечно. — Он слабо улыбнулся, благодарной нежно. — Что бы я без вас делал?

— Я обещала остаться с вами.

Впрочем, она могла и не говорить этого, ибо уже знала, что будет дальше. Он собирается предложить ей стать его женой, но что он скажет, когда узнает всю правду про нее, про то роковое пятно на ее репутации? Получится ли из нее лучшая хозяйка Винтервуда, чем из Шарлотты с ее безумными и преступными поступками?

Он приблизился, вопросительно глядя на нее.

— Вы сожалеете о своем обещании? У вас вдруг стали несчастными глаза.

— Нет, не жалею.

— В таком случае не пожалеете ли вы о нем, если я попрошу вас стать моей женой?

— О Дэниел!

У нее перехватило дыхание. Наконец-то он произнес слова, которые она так страстно хотела и боялась услышать. Однако она не может ответить на них, пока не раскроет свою столь тщательно сохраняемую тайну. Она понимала, что отныне ничего, кроме абсолютной правды, между ними быть не может.

— Так дайте же мне ответ, Лавиния. Я не ожидал, что вы будете колебаться. Может, слишком мало времени прошло после смерти Шарлотты? Может, я оскорбил ваше чувство благопристойности?

В ответ на это она горько улыбнулась:

— Когда я расскажу вам свою историю, вы вряд ли будете думать, что я способна заботиться о благопристойности. Я должна была сразу рассказать ее вам. Мне не следовало вас обманывать.

Он взял ее за руку, глаза его все еще сохраняли загадочно-вопросительное и даже слегка ироничное выражение.

— Так поведайте мне вашу страшную историю...

Она начала быстро рассказывать о безобразном скандале, о своем брате, заключенном в Пентонвиллскую тюрьму и ожидающем перевода в Дартмур, где он проведет последние годы своего семилетнего срока за неумышленное убийство. Она рассказала о себе самой, выступавшей на суде в роли главной свидетельницы, о том, как навсегда была запятнана ее репутация, после того как она день за днем подвергалась беспощадному перекрестному допросу, как после суда решила, что жизнь ее загублена.

— Но бедному Робину досталась куда более тяжкая участь, — сказала она. — Семь лет тюрьмы.

— Он их заслужил.

— Ах что вы! Он был всего лишь безрассудным и слишком опрометчивым. Он меня очень любит.

— Я бы свою любовь к сестре проявлял иначе.

Лавиния поглядела на его сердитое лицо, и сердце у нее упало.

— Я прошу только не рассказывать эту историю Флоре. Я хотела бы, чтобы после моего ухода она продолжала думать обо мне хорошо.

— После вашего ухода? А как же ваше обещание остаться?

Лавиния заставила себя пристально взглянуть на него.

— Когда я дала вам это обещание, вы не знали мою печальную историю. Я полностью освобождаю вас от вашего предложения, поскольку вы сделали его, пребывая в неведении.

— В неведении! — Его глаза смеялись. — Дорогая моя наивная Лавиния, все это я знал.

Она удивленно воззрилась на него.

— С тех самых пор мне хотелось вас защищать. Не надо, моя дорогая, так недоверчиво смотреть на меня. Неужели вы думали, что ваша кузина Мэрион могла удержаться от того, чтобы не рассказать мне о вас все при первой же возможности еще в Венеции? Такая замечательная злобная история о красивой молодой женщине, которой она страшно завидует! Право же, милая моя, вам следует получше узнать человеческую природу, если вы хотите воспитывать моих детей. А впоследствии, даст Бог, и наших с вами детей.

— Вы знали все это время! — прошептала она.

Он снова улыбнулся, прежде чем обнять ее.

— Появления наших детей нам придется подождать, но вот этого, — его губы прикоснулись к ее губам, — я больше ждать не могу.

1

Кладбище (ит.).

2

Очень красиво, очень красиво! (ит.)

3

Добрый день, барышня! (ит.)

4

Мост Вздохов вел в свое время в судилище инквизиции. (Примеч. пер.)

5

«Все они таковы, или Школа влюбленных», (Примеч. пер.)

6

Героиня оперы Моцарта «Волшебная флейта». (Примеч. пер.)

7

Ресторан (ит.).

8

Дворец (ит.).

9

Графиня (ит.).

10

Соверен — золотая монета достоинством в 1 фунт стерлингов.

11

Главное блюдо (фр.).

Content

Дороти Иден
Винтервуд

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

1