Александр Александрович Любищев

Расцвет и упадок цивилизации

© А. А. Любищев, наследники, 2008

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2008

Тайный жребий профессора Любищева

Но спор с обоими досель мой жребий тайный,

И клятве ни один не мог меня привлечь.

А. К. Толстой

Нина Берберова в мемуарах «Курсив мой» говорит о персональной символике, о важности распознать свои личные мифы, создающие внутреннюю структуру личности и помогающие устоять перед ударами судьбы. Александр Александрович Любищев в 1952 году в небольшом эссе «Основной постулат этики» сформулировал свой завет-миф: жить и поступать так, чтобы способствовать победе Духа над Материей. Конечно, имеется в виду не злой дух, а добрый дух. Но сама фамилия Любищев уже есть знак добра.

Стиль творческого и жизненного поведения Любищева (1890–1972) являл удивительную гармонию трех начал: рационального, интуитивного и эмоционального. Таких людей с библейских времен называют мудрецами. Они открыты к людям и всем потокам жизни. Но и это не все. В одном из писем Любищева есть признание: «Я люблю трепаться и валять дурака». В своем генофонде он находит гены гиляризма (веселости) и оптимизма. Мудрость была и остается веселой, как сказано еще в притчах Соломона. И мудрость Любищева была как раз таковой. Она поднимала дух у отчаявшихся и раздавала щелчки критики в ответ на самомнение и непогрешимость научных и философских догм.

В его стиле необычайно ярко воплощались свойственные ему «гены антидогматизма и интеллектуального загребенизма». Эта любищевская метафора действительно характеризует его необычный врожденный дар, о котором единодушно писали самые разные его корреспонденты. С позиций генетики это можно сравнить с другим редким природным даром – способностью к цветному звуку, свойственному ряду поэтов (Бодлер, Блок). Эта особенность заметна во многих творениях Набокова. Он же дал ее краткое выразительное описание («Дар», «Другие берега»): розовая фланелевая буква «м», грязная, как прошлогодняя вата «ы», гуттаперчевое «ч». При этом одна и та же буква «а» по-разному окрашивалась у него на разных языках. Мать Набокова тоже была одарена этой способностью, но цветовая палитра одних и тех же букв у них не совпадала!

Свой врожденный критический дар Любищев ценил, тренировал и развил в необычайной степени. Во-первых, он любил полемику. Во-вторых, смолоду, после прочтения любой статьи или книги он делал в своих дневниках их концептуальный и историко-культурный анализ. В-третьих, ему был свойственен платоновско-сократовский диалогический или диалектический метод, когда в позиции оппонента выявлялись исходные постулаты, о которых тот в начале диалога или не подозревал, или просто принимал на веру, считая логически безупречными, и этот, сопоставимый с цветным слухом дар, был рано оценен коллегами и затем всеми, кто соприкоснулся с творчеством Любищева. Достаточно сказать, что уже в начале 20-х годов такие биологи как Л. С. Берг и Н. И. Вавилов посылают ему на критический анализ свои работы. И недаром в 60-е годы физик академик И. Е. Тамм, будучи знаком с Любищевым еще по Таврическому университету в Крыму, называл его статьи-письма непревзойденным образцом эпистолярного жанра.

Любищеву нравилась аналогия из рассказа А. Франса, где дьявол заявляет, что истина – белая, а все убеждения разных сект – только отдельные лучи спектра, составляющие единую Истину. Большинство его оппонентов старалось сохранить в чистоте свою линию спектра. Любищева привлекали необычные, даже самые одиозные построения. Их элементы могли быть включены в общий синтез. Он умел каким-то непостижимым образом даже среди околонаучной сферы, граничащей с шарлатанством (алхимия, астрология, парапсихология, «восточная мудрость»), находить «жемчужные зерна», которые он очищал и поднимал на рациональную высоту.

Спор с обоими, отказ примкнуть к какому-то стану был тайным жребием Любищева. Он отнюдь не делал из этого секрета, охотно цитируя строки любимого поэта А. К. Толстого: «Не купленный никем, под чье б ни стал я знамя / Пристрастной ревности друзей не в силах снесть / Я знамени врага отстаивал бы честь». При этом его критический меч оставался добрым, лишенным мстительности и фанатизма. Ибо чувствовалось главное – движение к истине, уважение, а не поражение оппонента и желание понять его наиболее сильные доводы, не придираясь к запятым.

Одним из равновеликих Любищеву друзей-биологов (по интеллекту, образованности и устремлениям к высшим духовным ценностям) был Борис Сергеевич Кузин (1903–1973). Если у Любищева доминировало критическое, рациональное начало с любовью к математике и статистике, то Кузина отличало глубинное имманентное влечение к художественной и иррациональной сфере, почти профессиональная погруженность в область музыки («орбита Баха») и поэзии. Он переводил с латыни Горация и Катулла, писал стихи, а его эссе с описанием случайной и прямо-таки провиденциальной встречи в Армении с боготворимым им поэтом Мандельштамом можно читать и перечитывать как прекрасный образец прозы. Чудо-встреча летом 1930 года большого поэта и большого натуралиста оказалась в подлинном смысле слова животворно-взрывной для обоих. К Осипу Мандельштаму вдруг вернулась способность писать стихи, утраченная на ряд лет после волкодавной травли советскими критиками («мне на шею кидается век-волкодав»). Мандельштам позднее напишет об этой встрече: «Когда я спал без облика и склада / я дружбой был, как выстрелом, разбужен».

Саркастически и парадоксально мыслящий Кузин пришел постепенно к выводу, что в спорах не только не рождается истина, но чаще всего портятся дружеские отношения. Ибо два собеседника – это два по-разному настроенных инструмента, и мысль каждого воспринимается искаженной, как в диалогах дон Кихота и Санчо Панса. Но диалоги с Любищевым были исключением. В вышедшей недавно книге воспоминаний Кузина (Петербург: Инка пресс, 1999) находим такие строки из его письма в октябре 1950 года: «Любищев прожил у меня неделю. Оба мы остались очень довольны этим свиданием. Поговорили обо всем. Как водится, непрестанно спорили с ним и ругались. Но научные споры с ним не приводят к порче отношений. Он бесконечно добродушен и столь же объективен. С точки зрения развития критических способностей Любищев не может сравниться ни с одним из известных мне зоологов. Но чудак он первостатейный и совершенно подкупающий своей простотой и добротой. Для меня его приезд был величайшим удовольствием и настоящим отдыхом».

Мнение большинства при спорах в науке и на социально-исторические темы мало заботило Любищева. Ибо с большинством можно считаться тогда, если каждый его член вырабатывает свое мнение совершенно свободно и непредвзято. А этого никогда не бывает – слишком силен идол авторитетов и давление окружающих. Любищев же любил идти наперекор и напоминал афоризм Оскара Уайльда: если со мной все соглашаются, я чувствую, что не прав.

Творческое наследие Любищева велико и разнообразно. Оно включает работы по теоретической биологии, собранные в посмертной книге «Проблемы формы, эволюции и систематики живых организмов» (Л.: Наука, 1982), статьи в области истории науки и культуры, философии, выписки и комментарии к прочитанным статьям и книгам, колоссальную переписку с известными деятелями науки и культуры и многими самобытными корреспондентами.

В 2000 году в серии «Философы России XX века» издательство «Алетейя» выпустило два тома работ Любищева «Линии Демокрита и Платона в истории науки и культуры» и сборник «Наука и религия», куда вошли и многолетние эпистолярные диалоги с двумя его друзьями – биологами Б. С. Кузиным и П. Г. Светловым. Видимо, теперь не будет казаться преувеличением, когда Павел Григорьевич Светлов в дни 70-летия Любищева отметил его «совершенно особое место в нашей научной общественности», назвав «лидером оппозиции к казенщине в нашей философии».

Конечно, слово «казенщина» лишь в слабой степени отражает духовную атмосферу, которая стала складываться сразу после прихода к власти большевиков. «Вы являете первый опыт введения социализма посредством подавления свободы… Вообще сердце сжимается при мысли о судьбе того слоя русского общества, который принято называть интеллигенцией», – писал Короленко в 1920 году в ставших теперь известными письмах Луначарскому. Короленко невольно оказался пророком, хотя не желал им быть. Место философии занял суррогат веры, воинствующий материализм, невежественный и догматически-агрессивный. Науки и искусства после периода постреволюционного взлета из самоценных областей человеческого духа шаг за шагом стали стягиваться обручами идеологии и рассматриваться как служанки в главной задаче – строительстве социализма в одной отдельно взятой стране. Вслед за репрессиями религии и целых ветвей гуманитарных наук последовали концентрационные лагеря…

Неожиданно поэтическая метафора-предчувствие начала века оказалась в СССР близка к реальности: «А мы, мудрецы и поэты / Хранители тайны и веры / Унесем зажженные светы / В катакомбы, в пустыни, в пещеры» (В. Брюсов). Эти строки приходят на ум, когда читаешь переписку двух хранителей тайны и веры – Б. С. Кузина и Любищева. Кузин в середине 30-х годов оказался в ссылке на полупустынной биостанции Шортанды, а Любищев в годы войны – в Киргизии, катакомбном Пржевальске. Однако их эпистолярные эмоционально острые и увлекательные споры в пространстве мысли и духа и сегодня, спустя десятилетия, выступают как «зажженные светы». Мысль и стремление к личной свободе, видимо, нельзя полностью истребить из человеческой популяции.

Начиная с 30-х годов были лишь единичные случаи, когда ученые позволяли себе попытки выходить за пределы идеологических резерваций. В области естественных наук – это Павлов в его протестующих письмах в Совнарком и Вернадский в его научно-философских работах. Но все это оставалось никому не известным. И вот, пожалуй, Любищев был первым, кто, начиная с 1953 года, открыто решился на критику идеологических и философских устоев режима. Сначала это были научные и научно-публицистические статьи против лысенковщины. Любищев рассылал их в руководящие наукой инстанции, в редакции газет, многим своим коллегам, подчеркивая их открытость для чтения и распространения. Хотя при жизни Любищева ничего из его научной публицистики не было опубликовано, она неявно сыграла важную роль в антилысенковском противостоянии (см.: Любищев А. А. В защиту науки. Л.: Наука, 1990). Догматическое казенное представление режима о «двух лагерях» в философии и науке настолько отвращало Любищева, что он в пику казенщине открыто называл себя идеалистом. Сейчас уже трудно представить драматизм ситуации, в которой очутился Любищев в 50-е годы, с открытым забралом вступившись за генетику и науку вообще, где абсолютное большинство честных ученых, находясь под мощным прессом официальной идеологии, не делали различий между противоположениями типа «научный – ненаучный» и «материализм – идеализм».

Достоевский оставил нам «Дневник писателя», читая который мы погружаемся в острые идейные и этико-философские споры, волновавшие русское общество в пореформенный период XIX века. Особенностью «Дневника писателя» была его публицистичность, ориентация на диалог с читателем, исповедально-раскованный эмоциональный стиль. Из творческого наследия Любищева может быть составлен аналогичный «Дневник ученого». Ибо не было ни одного серьезного события, ни одной заметной книги или статьи на протяжении более двух десятилетий послевоенного времени, которые остались бы без внимания Любищева в его письмах, заметках, эссе. С тем только важным различием, что Достоевский вел свой дневник и диалоги с читателями в открыто издаваемом журнале «Гражданин», редактором которого он стал в декабре 1873 года. А Любищев спустя почти сто лет отстукивал свои заметки-эссе на драндулетной пишущей машинке на тонкой папиросной бумаге (постоянно в поисках копирки) и рассылал их своим друзьям и корреспондентам, а иногда в некоторые редакции, как отклик читателя без надежды на публикацию. Эпистолярная публицистика Любищева распространялась в научном сообществе по типу самиздата и способствовала преодолению «разрухи в головах».

Писатель Даниил Гранин, автор первой книги о Любищеве «Эта странная жизнь», вышедшей еще в 1974 году, размышлял спустя двадцать лет, почему при нынешнем потоке гласности и остроте публикаций мысль Любищева сохраняет неубывающую свежесть: «Она покоряет не столько смелостью, сколько внутренней свободой, нравственным достоинством и прежде всего совершенно своеобразной точкой зрения… Суждения его куда более независимы, чем наши нынешние, казалось бы, получившие волю». Есть такое понятие в индийской философии – сатъяграха – упорство и бесстрашие в искании истины, отказ следовать порядкам и выполнять действия, которые нельзя принять на моральной основе. Сатъяграха входило в кредо Махатмы Ганди, и недаром его философия и действия были близки Любищеву.

В настоящем томе эссе и заметки из творческого наследия Любищева сгруппированы в три раздела. В первый из них – «Историческая публицистика» – вошли размышления Любищева так или иначе связанные с одними из самых катастрофичных событий мировой новейшей истории. Это Вторая мировая война («Мысли о Нюрнбергском процессе»), это геноцид армянского народа в начале XX века, предтеча гитлеровского геноцида («О романе Франца Верфеля „Сорок дней Муса-Дага“»), это французская революция с ее массовым террором, ставшим как бы репетицией и оправданием большевистского террора («В. Гюго. „Девяносто третий год“»). Сюда же мы включили размышления Любищева об идеологии Сент-Экзюпери, написанные им в 1960-м году после прочтения записных книжек писателя, вышедших во Франции в 1953 году. Парадоксальные, глубокие и в то же время по-французски изящные заметки Сент-Экзюпери о судьбах цивилизации в XX веке произвели глубокое впечатление на Любищева и послужили ему поводом для бесстрашного для его времени сопоставления сталинизма и гитлеризма и осмысления трагического опыта построения советского варианта социализма. Наконец, в этот же раздел мы включили написанное в один присест в типичном любищевском стиле эссе «Апология Марфы Борецкой» – о переломном моменте в русской истории, о чем Любищев, следуя А. К. Толстому, писал в другом эссе так: «Разгром Новгорода – несчастье не только для Новгорода, но и для всего русского народа и даже отчасти для всего человечества» («Если бы» // «Звезда». № 10, 1999).

Во второй раздел «Идейное наследие русской литературы» включены размышления по поводу творчества ряда классиков русской литературы, роль которой в формировании русского общественного сознания была необыкновенно велика, затмевая и историю, и философию. Но при этом нередко убеждения чувств подменяли убеждения разума и в таком виде передавались из поколения в поколение. Критический анализ Любищева безусловно не утратил актуальности и оригинальности. В третий раздел, условно названный «Двух станов не боец», включены десять самых разных мини-эссе Любищева. Как по каплям воды можно узнать вкус моря, так и читателю эти мини-эссе помогут соприкоснуться с духовным миром, стилем жизни и творчества Любищева.

М. Д. Голубовский

Е. А. Равдель (урожд. Любищева)

Александр Александрович Любищев

(1890–1972)

(Биографический очерк)

31 августа 1972 года умер мой отец, Александр Александрович Любищев. Его смерть была всеми воспринята как внезапная катастрофа – он не был постепенно угасающим старцем, кончина которого ожидается закономерно. До конца своих дней отец был таким, как всю жизнь – человеком разумным и добрым. Он считался очень здоровым и, хотя с 1969 года ходил на костылях вследствие перенесенной травмы, перелома шейки бедра, все близкие так же, как и он сам, надеялись на его силы и крепость. Отец думал, что сможет прожить дольше, как и его отец, мой дед, т. е. до 87 лет, по крайней мере. Но его настигла тяжелая болезнь, о которой никто не подозревал.

В начале августа 1972 года он поехал с женой в г. Тольятти по приглашению директора Биостанции АН СССР, Николая Андреевича Дзюбана. Там он должен был прочесть небольшой цикл лекций, но успел – только одну: в ночь после выступления он заболел и сразу же был помещен в больницу, где его положение было признано тяжелым. Рано утром 25 августа я прилетела в Тольятти и провела с ним последние семь дней его жизни.

Похоронили его там же, в Тольятти; дирекция и сотрудники Биостанции взяли на себя все организационные хлопоты; тело его предано земле там, куда он приехал, полный энергии, полемического пыла и творческих планов. Гроб с телом отца стоял сначала на крыльце Биостанции над Волгой, где и произошло прощание; было сказано много проникновенных и умных слов…

Поскольку наука никогда не была моей профессией, мне не удастся рассказать о работе отца так, как это могут и уже делают ученые, но мы с ним всегда были очень близки духовно, он много общался со мной и моими братьями.

Я постараюсь рассказать о жизни моего отца – по мере моих сил и осведомленности.

I. Петербург-Петроград

Отец родился в Петербурге 5 апреля 1890 года в семье очень богатого лесопромышленника, жившей в собственном доме на Греческом проспекте в огромной квартире со множеством прислуги. Образ жизни этой семьи был обычным для петербургской крупной буржуазии. Благополучие, основанное на частной собственности, насколько мне известно, стало у отца с раннего детства вызывать протест. Но отца своего он любил, с уважением относился к его активной деятельности, к его религиозности и положительным чертам его характера – доброте, щедрости и здравому смыслу. Мать отца, моя бабушка, по его рассказам не выглядела привлекательной в своем образе мыслей и поступках, хотя ничего особенно дурного в ней не было. Самой отрицательной чертой вообще, и в ней в частности, отец считал равнодушие к судьбам других, «не своих» людей. Несогласия отца с родителями не выражались в скандалах и криках, не было и споров. Примерно с одиннадцати лет он установил для себя свой собственный режим жизни, занятий и развлечений. В семье, например, выполнялись церковные обряды, регулярно посещалась церковь. Отец мой рано от этого отказался; мой дед часто потом вспоминал, что это делалось отцом не в оскорбительной форме, а так, что причины отказа вызывали уважение – он «всегда был занят».

Учился отец в 3-м Реальном училище. С очень раннего возраста он избрал себе определенный научный путь, разделил все области знания и культуры на обязательные для себя и ненужные. К последним он отнес тогда полностью всю художественную литературу, театр, искусство. В те времена многое в человеческой культуре он считал порождением «буржуазного образа жизни и праздных вкусов».

Отец избегал пользоваться услугами горничных, сумел добиться у родителей переустройства комнат для прислуги. От забот своей матери об его одежде, устройстве и комфорте он рано и решительно уклонился. По его рассказам я знаю, что тогда он считал корнем всех бедствий человечества частную собственность, называя ее воровством. По сбивчивым и путаным позднейшим рассказам бывших горничных их дома я знаю, что отец и перед ними, молодыми тогда девушками, развивал свои идеи. Но из дома он не ушел… И жил, хотя и ограничив себя скромными рамками, на «прибавочную стоимость». Потом в нашей семье, когда мы стали подрастать и обобщать виденное и слышанное, это выражение стало предметом для шуток.

Занимался отец очень много. Еще мальчиком он преуспел в определении насекомых и изучил серьезные труды по естествознанию. В школе выделялся математическими способностями, ему прочили карьеру именно в точных науках. В классе он был первым учеником, училище окончил с золотой медалью. К истории и литературе интереса не проявлял и ничем тогда в этих отраслях знания не отличался. Но он не считал это пробелом в своем образовании, так как не находил возможным тратить время и силы, предназначенные только науке, на такие «неважные» вещи, как художественная литература и история. И как это изменилось потом!

Отец много занимался с отстающими учениками, своими товарищами. Он потом говорил нам, что это было для него чрезвычайно полезно и вполне заменило ему подготовку заданий и проработку обязательных программ.

Обучение в 3-м Реальном училище Петербурга отец считал хорошим. В статье «О школе» (1953) он во многом ссылается на свой собственный ученический опыт. Метод обучения, система заданий и проверки, даже учебные программы, он находил целесообразными и хорошо продуманными. Ничем лишним учеников не обременяли. В особенности развитию отвлеченного мышления способствовало писание сочинений на заданные темы, смысл которых надо было сначала самому «раскрыть» и дать собственное толкование. Курс математики был обширный, в последних классах проходили начала дифференциального исчисления и аналитической геометрии. Требования были очень высокими. В классе, где учился мой отец, из 25 человек в первом классе до конца дошли без отставания всего пять человек. Конечно, отец понимал, что условия тогда были совсем другими, обучение не носило массового характера, как сейчас, но, тем не менее, многое из системы 3-го Реального училища отец считал возможным поставить в пример современной организации образования.

Никого из школьных товарищей отца я не знаю. Все они рассеялись, никаких связей у нас с ними не сохранилось. Вероятно, отец отличался от большинства школьников своими склонностями, занятиями и образом жизни. Спорт он, однако, очень любил, особенно лыжи и коньки. Как он сам рассказывал, в зимние каникулы он обычно уезжал на родительскую дачу в Териоках (Зеленогорск), ходил там на лыжах и таким образом избегал общества, собиравшегося на праздниках в доме. Этого общества отец чуждался, даже несколько презирал барский его уклад. Некоторые из бывших служащих моего деда рассказывали мне в тридцатых годах, что старшего сына деда они даже толком не знали, так он был от всего далек, так безучастен к делам семьи, но все знали, что он слывет «подрывателем основ», нигилистом.

Можно считать, что отец мой еще в средней школе сформировал планы и цели своего жизненного пути. Точно так же определился он и в отношении общественно-политических взглядов – стал решительным республиканцем и отрицателем права частной собственности. Но активно заниматься политикой ему было некогда – на это он также не отпустил себе времени.

В ранней юности отца в семью деда в качестве репетитора моих теток-гимназисток ходил студент-технолог, Леонид Иванович Елькин. Он был значительно старше моего отца, но они подружились, и эта дружба оказала большое влияние на формирование у отца революционных идей. Л. И. был «крайне левым», сторонником решительных действий. И был он в высшей степени светлой личностью, человеком высокого душевного благородства, самоотвержения и долга. Я познакомилась с ним в двадцатых годах, в Перми. Отголоски настроений того времени прошли через все наше детство. Революция избавила три поколения нашей семьи от «хлопот», от бремени собственности. С этой, весьма нешуточной собственностью (состояние моего деда перед революцией оценивалось в 30 миллионов рублей), почти все члены семьи расстались с легкостью и без сожаления, это я могу свидетельствовать с полной ответственностью… Само понятие собственности в семье моего отца для нас, детей, стало звучать как нечто совершенно порочное. Детским ругательством стало слово «собственник». Такое умонастроение возникло, конечно, под влиянием некоторых, очень лаконичных, замечаний отца, – ведь понять смысл его мировоззрения мы смогли только гораздо позже. Я и теперь часто спрашиваю себя, в чем же была сила этого влияния – ведь с отцом мы бывали очень мало, большей частью с нами находились разные няни, иногда бабушка.

Думаю, что сила идей разума и справедливости даже для маленьких детей была покоряющей и очевидной. «Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног…», – воодушевлено пел нам папа. И мы «со страшной силой» отрекались и отрясали…

Впрочем, это относится ко временам гораздо более поздним, т. е. к двадцатым годам, а в годы, когда происходило духовное становление отца, т. е. задолго до революции, нас ведь и на свете еще не было.

Окончив Реальное училище, отец в 1906 году поступил в Петербургский университет. (Стоит добавить, что в реальных училищах не было древних языков – латыни и греческого, но была обширная программа по математике, физике и естественным наукам.) Отец имел право без экзаменов поступать в любой технический ВУЗ того времени – Горный, Путейский, Политехнический, Технологический и др. Но он захотел идти в университет, для этого ему пришлось сдать гимназический курс латыни. За лето он подготовился и сдал отлично, поступив на физико-математический факультет, естественное отделение. К латыни он с тех пор пристрастился и всю жизнь много работал с источниками на этом языке. К моменту поступления в университет отец уже был (в 16 лет!) очень образованным человеком в области естественных наук. К тому же, в детстве и в школе он в достаточной мере овладел французским и немецким языками; «Анну Каренину» он прочел в немецком переводе – для того, чтобы, знакомясь с классическим русским произведением, не терять зря времени и заодно практиковаться в немецком языке, необходимом для науки. «Анну Каренину» он нашел скучным и заурядным образцом беллетристики.

Английский язык отец выучил позднее по собственному методу. Он заключался в том, что используются все «отбросы времени» – езда в трамваях, стояние в очередях и пр. – на чтение иностранных книг. Сначала, конечно, все будет непонятно, следует пользоваться словарем и ознакомиться с основами грамматики – все это делать «на ходу». А потом все время читать, читать и читать! «Постепенно, – говорил он, – словарный запас возрастет и уже не будет никаких затруднений. А говорить – вообще очень просто: надо начать письменно излагать содержание прочитанного, таким образом создастся привычка к составлению фраз, а уж говорить после этого – проще простого!»

Отец считал, что лучше всего он владеет именно английским. На этом языке он большей частью переписывался и разговаривал с иностранными учеными. Свободно читать он мог и на итальянском – позднее он прочитал в подлиннике «Божественную комедию» Данте (много споров у него возникло по поводу этого творения с близкими друзьями, даже конфликтов при оценке его значения). Не вызывала у него затруднений также литература на испанском, голландском и португальском языках. Он слыл всю жизнь полиглотом, был этим знаменит среди друзей и знакомых.

С ранней юности отец предназначил себя для науки. Он считал, что для этого необходимо строжайшим образом выделить себе то и только то, что знать обязательно, иначе не хватит жизни. Однако после тщательного отбора круг необходимых знаний оказался столь широким, что стала ясной неизбежность наиболее полного и целесообразного использования времени, отпущенного на жизнь, – в этом отец видел свой непременный долг. В своем дневнике он писал: «Если я хочу совершить то, о чем мечтаю, то необходима строгая планомерность и расчетливость в пользовании временем… это значительно увеличило бы мою работоспособность».

В университете отец работал по морфологии полихет в лаборатории профессора В. Т. Шевякова и побывал на практике на морских зоологических станциях в Неаполе (1909) и в Виллафранке (1910). В Неаполе он был со своим товарищем по университету и другом, Иваном Николаевичем Филиппьевым. Первая научная статья отца была опубликована в 1912 году в трудах Неаполитанской станции (1).[1]

В 1911 году отец окончил естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета с дипломом первой степени. Темой его дипломной работы было сочинение «О перитонеальных мерцательных клетках и окологлоточной перепонке у полиноид» (2).

По окончании курса летом 1912 года он работал на Мурманской биостанции в г. Александровке, заведовал которой Герман Александрович Клюге. Вместе с отцом там работали его университетские друзья: В. Н. Беклемишев, Д. М. Федотов, И. И. Соколов, Б. Н. Шванвич, С. И. Малышев и многие другие. О мурманской жизни мне приходилось слышать много от моего отца и его товарищей. Сохранилось много фотографий того времени. Все они жили вместе, работали много и самозабвенно. Они и развлекались, совершая длительные экспедиции по Кольскому полуострову, плавали на морских лодках, купались в Екатерининской гавани в восьмиградусной воде и потому называли себя моржами. В их рассказах вставал перед нами Ледовитый океан, скалистый холодный полуостров, своеобразие и необычность добывавших там тогда рыбу суровых поморов; мне и теперь кажется, что я вижу Мурман – так называлось тогда Мурманское побережье Баренцева моря.

В те годы в числе близких друзей отца было два замечательных человека: Константин Николаевич Давыдов и Виталий Александрович Исаев. К. Н. Давыдов в двадцатых годах уехал во Францию, но до самой смерти своей в 1960 году он переписывался с отцом. Об этом рассказано в «Воспоминаниях о К. Н. Давыдове» (1964). В. А. Исаев был убит на Кавказе в 1926 году в самом расцвете жизни.

Вскоре после окончания университета отец женился на моей матери, Валентине Николаевне Дроздовой. Она была дочерью священника, митрофорного протоиерея, настоятеля Пантелеймоновской церкви и профессора Духовной Академии в Петербурге. Мать моя окончила Высшие Женские Архитектурные курсы Багаевой при Академии Художеств, это был первый в мире выпуск женщин-зодчих, о чем даже выспренне писали заграничные журналы. Право на инженерную деятельность они имели почти наравне с мужчинами: почти – потому, что какие-то ограничения все же были, и именно по этому поводу некоторые активистки курсов ходили скандалить в Государственную Думу. Мама сразу после окончания поступила на службу в студию архитектора Шмидта. Она свободно владела французским и немецким языками, прекрасно рисовала и вполне владела, кажется, своим ремеслом. Отец познакомился с нею в поезде Петербург-Териоки; случайное знакомство сыграло очень важную роль в жизни и чувствах отца. В матери он увидел особу нового типа, свободную женщину, достойную почитания. По рассказам отца, когда они, катаясь на лодке, попали в сильную бурю, мама моя «не визжала и не падала в обморок»… Вероятно, роман моих родителей объясняется гораздо проще и естественнее: отец был совершенно неискушенным в амурных делах скромным молодым человеком, а мама – красива и молода. До этого он избегал общества вообще и, в частности, того, которое собиралось у них в доме, в том числе и девушек своего возраста. Все они виделись ему совершенно чужими, он не находил с ними никаких общих интересов, все в них казалось ему суетным и узким. Он был, как я уже упоминала, очень скромен и не стремился «обличать нравы», но несомненно, судя по его рассказам, у него было чувство пренебрежения к «буржуазному обществу». В ранней юности на него сильное впечатление произвел Писарев, особенно его «Крушение эстетики». Идеи нигилизма, стремление к упрощению жизни и привычек под эгидой высоких целей, установление социального равенства – были лейтмотивом психологии отца в его юности и молодости. Кроме того, он считал себя некрасивым и неинтересным, полагая, что ничем не сможет заинтересовать женщину. Впрочем, эти мысли не тяготили его, и он не видел в этом трагедии – он пришел к такому выводу и остался спокоен. И действительно, внешне он, как мне рассказывали другие, выглядел «непрезентабельно»: большой, сильный, небрежный в манерах, в потрепанной университетской тужурке, в университет ходил пешком, никогда не пользуясь отцовскими выездами, и выглядел обычным, даже нуждающимся студентом; многие, оказывается, таким его и считали.

После свадьбы родители уехали за границу, совершили большое путешествие по Греции, Италии и Египту, т. е. были там, куда ездят смотреть чудеса зодчества, ваяния и живописи. По возвращении они стали жить отдельно от своих родителей, в большой квартире в бельэтаже дома на Греческом проспекте, там, где потом родилась я, мои братья, мои дети… У родителей было много комнат и много прислуги… Отец стал с покорностью хорошо одеваться, ездить в оперу, в гости, «с визитами». Увы, бедному моему отцу брак этот не принес счастья, иллюзии быстро рухнули под тяжеловесностью «правил хорошего тона» во всем, при полном отсутствии интереса к живой жизни, к продвижению на пути познания. Фактор образованности есть просто осведомленность и умение разного толка, но никак не культура в ее высоком возвышающем смысле.

Очень скоро родились дети – самая старшая я, потом два сына, Всеволод и Святослав.

Война 1914–1918 годов была воспринята отцом как бедствие, порожденное «империализмом великих держав». Я знаю это из его ответов на мои вопросы, когда он вводил нас, детей, в русло политических рассуждений о событиях мировой истории. Он к тому времени (перед войной) уже читал Маркса (конечно, в подлиннике) и вполне разделял его взгляды по политико-экономическим вопросам, и в этом духе излагал нам строение общества. Все это было, конечно, только мировоззрением, идеологией, а настоящим делом своим он считал единственно науку. До революции отец занимался естественными науками и математикой в рабочих кружках Выборгской стороны Петербурга, но, как сам признавался, его плохо понимали. Настроения же его были чрезвычайно «крайними»; известно, что дед мой уговаривал его уехать за границу и там в тиши работать, чтобы за него не волноваться; видимо, у родителей отца были серьезные опасения на его счет.

Февральская революция была восторженно встречена всеми, кого я знаю из близких нашей семьи.

Сколько смогу, расскажу об эволюции научных взглядов отца в те годы, пользуясь его собственными воспоминаниями на эту тему.

Первые мысли о возможности математизации морфологии возникли у отца на основании самостоятельного чтения, в частности сочинений Скиапарелли «О сравнительном изучении естественной органической и чистой геометрической формы». Отец упоминает о разговоре с В. Н. Беклемишевым на Мурманской биостанции в 1912 году о гармонических очертаниях придатков тела морских кольчатых червей; уже тогда у него возникла мысль о возможности дать этим придаткам (параподиям) математическое описание. В своем дневнике он писал: «Я задаюсь целью написать со временем математическую биологию, в которой были бы соединены все попытки приложения математики к биологии…».

В студенческие годы отец был «ортодоксальным дарвинистом», как и большинство преподавателей университета. В 1906–1910 годах он был поглощен лабораторными исследованиями и относился к «философствованиям», по выражению К. Н. Давыдова, «с нескрываемым омерзением». В философии он считал себя «сознательным варваром», полным ее отрицателем. И именно в таком настроении он услышал в 1911 году в Биологическом обществе при Академии наук (Петербургский филиал Международного Биологического Общества) доклад Александра Гавриловича Гурвича «О механизме наследования форм», в котором была развита идея, впоследствии получившая название морфогенетического поля. В своих воспоминаниях об А. Г. Гурвиче (1957) отец пишет, что доклад произвел на него «ошеломляющее впечатление… математическим подходом, смелостью идей, исключительной новизной и убедительностью».

После встречи с Гурвичем у отца изменился масштаб оценки человека. Как он сам пишет: «Огромное большинство знакомых мне ученых много потеряло в моих глазах. И это несмотря на то, что нас с А. Г. вряд ли можно было назвать единомышленниками. Почти по всем вопросам как науки, так и общего мировоззрения, у нас были длительные споры, и мы редко договаривались до согласия…»

Я с детства хорошо помню А. Г. Гурвича. Он был на 16 лет старше отца. Его образ, дополненный рассказами разных лиц, остается живым до сих пор; особенно запечатлелось в памяти то, что отец всегда называл его «своим дорогим другом и учителем».

1 января 1914 года отец поступил ассистентом на кафедру профессора С. И. Метальникова на Высших женских Бестужевских курсах в Петербурге, а с осени 1915 на тех же курсах стал ассистентом профессора А. Г. Гурвича, что еще более способствовало сближению отца с А. Г. Но военная служба (отец был призван «ратником ополчения» как «оставленный при университете») в Химическом комитете при Главном артиллерийском управлении (под началом крупного ученого, химика, генерала Ипатьева) прервала начатую работу.

II. Симферополь – Пермь

Научная работа отца возобновилась в 1918 году в Таврическом университете в Симферополе, куда съехались многие знаменитые ученые России. Отец мой поехал туда с помощью Якова Ильича Френкеля, своего друга. Туда же был приглашен и А. Г. Гурвич, и отец стал ассистентом на его кафедре. Всей семьей (с няней и горничной) мы поехали в Крым.

Смутно помню темные вагоны, страх при пробуждении по ночам, обыски в поездах, солдаты с винтовками, везде вооруженные люди, стук прикладов об пол. Помню, что было страшно. И помню отца своего веселым и спокойным… Ему тогда было 28 лет.

О том, как работал Таврический университете, написано много. Состав этого университета стал таким блестящим, каким мог бы гордиться любой университет мира. Среди них были Н. М. Крылов (математик), В. И. Смирнов, О. В. Струве, А. А. Байков, Н. И. Андрусов, В. А. Обручев, В. И. Вернадский, В. И. Палладин, Л. И. Кузнецов, Г. Ф. Морозов, С. И. Метальников, Э. А. Мейер, П. П. Сушкин, Б. Д. Греков, Я. И. Френкель, И. Е. Тамм и многие другие.

В Крым отец приехал уже как биолог с философским уклоном. Еще в 1917-м он написал свою первую натурфилософскую статью «Механизм и витализм как рабочие гипотезы». В университете в Крыму он сделал ряд сообщений по общим вопросам биологии; среди них важнейшим для его научной характеристики был доклад «О возможности построения естественной системы организмов».

Мы прожили в Крыму три года. Время было очень трудное. Жалованья отца для семьи в пять человек (и еще няня) не хватало. Отец искал дополнительный заработок, помню, как они с Я. И. Френкелем работали грузчиками на виноградниках, на пилораме. Мать поступила в какое-то советское учреждение секретарем. И все же еды было мало, я хорошо помню, что мы часто испытывали голод. Помню «изъятие излишков у буржуазии»: обыск, солдат у дверей, женщину в кожаной куртке, которая рылась в чемоданах и кофрах, отца, совершенно спокойно и охотно выдвигавшего ящики и отдававшего все, что у него хотели «изъять». Нам с няней было очень страшно. И странное дело – я помню, что отец казался нам довольным всем происходящим. Нередко у него вырывалась фраза: «чем меньше вещей, тем больше свободы у человека». И уже тогда мы знали, что горевать из-за потери вещей – очень скверно, стыдно и даже низко.

Во время революции наш дед был в Англии. Он вернулся на родину, в Ялту, как раз к тому времени, когда ее заняла Красная Армия и воцарилась ЧК… Всех пассажиров парохода забрали, отправили в кутузку, а оттуда вскорости рассортировали: «направо», «налево»… Все зависело от случайности… А он, такой «гусь» с заграничным паспортом, с чемоданом с наклейками, получил приказ «направо». Т. е. в жизнь, пока. И что же? Пришла телеграмма из Петрограда, от Совнаркома – его вызвали для работы по экспорту леса, по налаживанию деловых связей с Западом. Его взяли на работу как знатока дела, которым он занимался всю жизнь. Более того, был приказ «всем начальникам портов и железнодорожных станций оказывать ему всяческое содействие в продвижении в Петроград»… В Петрограде дед поселился в своей большой квартире, хоть и пережившей ряд реквизиций, но по-прежнему полной разного имущества. Дед много раз бывал в заграничных командировках, где участвовал в налаживании торговых и промышленных связей СССР с другими странами. Так он проработал до 1931 г., когда начались новые «акции» в стране.

Мы уехали из Симферополя в 1921-м; ехали очень долго, в теплушках, полных людей и вещей. До Петрограда добирались, кажется, целый месяц. Причиной отъезда из Крыма было приглашение отца в Пермский университет, он был избран там доцентом. Возможно, что большую роль в переезде сыграла предстоящая возможность общения отца с его старым другом, В. Н. Беклемишевым, находившимся там же. А. Г. Гурвич сильно удерживал отца, но потом согласился, понимая, что ему пора выходить на самостоятельную работу.

Пермский университет был создан в 1916 году как отделение Петроградского стараниями местного богатого промышленника, Н. В. Мешкова. Он передал университету комплекс новых домов на окраине города – Заимке[2]. Там помещались физические, химические и биологические лаборатории, а также квартиры профессоров и преподавателей. Гуманитарные факультеты и медицинский, библиотека и Правление университета находились в самом городе. С 1918 г. Пермский университет стал самостоятельным.

Отец переехал в Пермь в 1921 году, а мы все переселились туда в 1923-м. Два года отец прожил в Перми без семьи, приезжая время от времени к нам в Петроград. Почти сразу же по приезде в Пермь он заболел сыпным тифом. Болезнь вспыхнула внезапно, во время экскурсии в Кунгурскую ледяную пещеру. Его оттуда буквально на своих плечах вынес его друг, доктор Владимир Григорьевич Вайнштейн, бывший тогда ассистентом профессора Ансерова в университете. Именно болезнь отца ускорила переезд всей семьи в Пермь.

На Заимке, в большой и благоустроенной квартире, мы прожили четыре года. В конце этого периода мне исполнилось 12 лет, и я хорошо помню многое из нашей жизни в Перми. Работа в этом городе оставила у отца самые светлые воспоминания. Среди сотрудников университета были его близкие друзья: заведующий кафедрой зоологии Д. М. Федотов, профессор В. Н. Беклемишев, П. Г. Светлов, А. О. Таусон, а также А. А. Заварзин, А. Г. Генкель, В. К. Шмидт, Д. А. Сабинин, Ф. М. Лазарев, Ю. А. Орлов, А. М. Сырцов, А. П. Дьяконов, Б. Ф. Вериго, – почти все они уже ушли в вечность.

Отец занимал должность доцента кафедры зоологии. Объем его преподавательской деятельности был весьма обширен, он вел разные курсы, основным из которых была общая биология. Читал он введение в эволюционную теорию, биометрию, генетику, зоопсихологию, специальный курс эволюционной теории для студентов четвертого курса. Кроме того, были курсы зоологии позвоночных, зоогеографии, истории биологии и, наконец, в последние годы пребывания в Перми – учение о сельскохозяйственных вредителях.

Этот последний курс, а также проводимые отцом практические занятия, побудили его вернуться к энтомологии и заинтересоваться прикладными проблемами. Продумывание лекций по генетике привело отца к «совершенно иному пониманию природы наследственных факторов» по сравнению с обычным; оно изложено в его работе «О природе наследственных факторов» (1925) (10). Отец считал эту свою работу наиболее крупной из всех теоретических работ.

В тесной связи с педагогической работой находилась и научная работа отца. В Перми он закончил три небольших труда по кольчатым червям (6, 7, 8) и начал печатать свои первые труды по биометрии и общей биологии, подготовленные еще в Крыму. Три из них – «О критерии изменчивости организмов», «О форме естественной системы организмов» и «О природе наследственных факторов», были доложены на 1-м Всесоюзном Съезде зоологов, анатомов и гистологов в Петрограде в 1922 году. Последняя работа вызвала острую дискуссию; против нее выступали Ю. А. Филипченко и особенно Н. К. Кольцов, которые защищали общепринятые тогда взгляды. Кольцов даже выразился так: «Я Вас не понимаю и не желаю понимать!» Отец об этом часто вспоминал – его потрясло тогда «нежелание понимать» в устах ученого. Л. С. Берг заметил тогда отцу: «Запишите эти слова! Придет время, когда их можно будет вспомнить, как пример непонимания нового».

Тогда же в «Известиях Пермского университета» была опубликована статья «Понятие эволюции и кризис эволюционизма» (9).

Отец был действительным членом Биологического научно-исследовательского института при Пермском университете, а один год исполнял обязанности заведующего Биостанцией в Нижней Курье на Каме. В воспоминаниях отца Биологическому институту и его первому директору, профессору Алексею Алексеевичу Заварзину, отведено особое место.

Главными деятелями института были профессора и преподаватели Пермского университета, уже упомянутые мной. Деятельность института «во многих отношениях была своеобразна и замечательна» писал отец в «Воспоминаниях о Пермском университете» (1955). Особенностью того времени был опыт перехода к новым формам организации всех отраслей хозяйства и науки, и этим во многом определялась работа в университете. Вопросы публикации трудов, обмен с иностранными учеными, оплата сотрудников университета – все требовало большого труда, энергии и часто дипломатии. Надо было в центре утверждать фонды расходов на развитие института, уметь доказывать, убеждать… Между университетами, Пермским и Свердловским, шла конкуренция, не исключена была опасность закрытия университета в Перми. По-видимому, лишь после приезда комиссии во главе с А. В. Луначарским и ознакомления его самого с деятельностью университета и Биологического института эта опасность исчезла.

Биологический институт сумел заинтересовать своей работой научные центры всех частей света: Линнеевское общество в Лондоне, Биологическую станцию на Гельголанде, Зоологическую станцию в Неаполе, академии Наук Швеции, Пруссии, Баварии, Австрии, Голландии, Королевское общество в Эдинбурге, научные общества в Мексике, Аргентине, Бразилии, Уругвае, Колумбии, Чили, Японии, Иране, Индии, Египте, Алжире и в Южно-Африканском Союзе, в Австралии и Новой Зеландии.

Во многих семьях работников университета в те времена дети – в том числе и мои братья – собирали коллекции почтовых марок. Мне кажется, что братья были только номинальными коллекционерами, а отец сам увлекся этим делом и страшно ликовал, принося домой марки экзотического вида и необыкновенной редкости. Когда стал подрастать мой младший сын (это было уже в конце пятидесятых годов), мой отец стал и его поощрять в коллекционировании марок и не раз присылал ему пакетики иностранных марок (заграничная корреспонденция отца всегда было обширна, расширяясь или сужаясь в зависимости от обстоятельств).

Уехавшего из Перми Заварзина сменил на посту директора Б. Ф. Вериго, а после его смерти – В. К. Шмидт. Хозяйственная деятельность, особенно финансовая – в силу неопределенности доходов – была очень трудной. Однако атмосфера товарищества и взаимного доверия определяла успех начинаний. В воспоминаниях отца университетскому товариществу посвящены целые страницы. Основная мысль сводится к тому, что «университетский дух» возникает именно в провинциальных университетах в силу малочисленности сотрудников, особенностей замкнутой среды. В этом отношении отец, сравнивая Петербургский (Петроградский) университет с университетами Таврическим и Пермским, безоговорочно отдавал предпочтение последним.

По впечатлениям моего детства, такой интересной товарищеской среды, такого тесного интеллектуального общения между людьми разных характеров, возрастов, специальностей, как в Перми, мне больше не доводилось встречать. Самые яркие мысли, самая горячая полемика с изысканной аргументацией просвещенных умов – все это было «климатом» (как теперь говорят…) нашего детского вхождения в жизнь. Мы, дети, были, конечно, изолированы в своих комнатах, но многие из папиных коллег любили поговорить с нами, осторожно и неназойливо просвещая и обучая. Разумеется, нам всегда было интересно послушать, что говорят «большие» и как они говорят. А говорить там умели… часто, то что говорилось, было для детей совершенно непонятно, но, тем не менее, казалось чрезвычайно увлекательным.

Все работавшие в Пермском университете разделялись на две части (два «общества»): одну из них составляли жившие на Заимке, другие – в городе. Заимковцы отличались большей сплоченностью, которая сохранилась и потом, на всю жизнь, даже после того, как все разъехались. Судьбы у всех оказались разными; однако ни жизнь в разных городах, ни работа в разных областях, ни разные уровни карьеры и успеха не помешали заимковцам помнить друг о друге и интересоваться друг другом. (Не так давно большой друг нашей семьи, профессор хирург В. Г. Вайнштейн сказал мне, что он до сих пор «остается заимковским всеобщим доктором».)

Многие из тех, кто жил и работал в Перми в двадцатых годах, заслуживают большего внимания как личности, не говоря уж об их научной ценности. Общество, которое собиралось в разных домах, было ярким и разнообразным. Бурные споры, часто вспыхивающие за столом, были, в сущности, образцом «состязающихся умов». Споров было очень много. Полемика шла горячо и неистово, аргументы же приводились на самом высоком уровне во всех областях культуры и развития мысли.

Жизнь на рубеже новой эпохи была очень сложна. Того, что называют «обеспеченностью», в нашем обществе не было. Правда, все жили в хороших и больших квартирах, у всех почти были домработницы, дети (некоторые сверх школьных занятий) частным образом учились общеобразовательным предметам, особенно иностранным языкам, но у всех было мало денег, заработки были весьма скромные. Одежда у большинства оставалась с дореволюционных времен; крупных приобретений никто не делал, не мог делать и никакого интереса к этому не проявлялось.

Самой близкой семьей для отца и всех нас стала тогда и на всю жизнь семья В. Н. Беклемишева. Отца моего и Владимира Николаевича дружба и сходство взглядов связывали со студенческих времен; эта дружба прошла через всю их жизнь, близость духовная и научная выдержала испытание временем и укреплялась все больше. Для меня же семья Беклемишевых стала второй семьей.

Одной из замечательных фигур в воспоминаниях отца о Перми был Анатолий Иванович Сырцов, профессор философии. Отец подружился с ним на домашних собраниях, посещал его семинары по философии и называл его «умнейшим и образованнейшим человеком». Один из семинаров был по теории причинности, другой – по философии Гегеля. На первом из них отцом был сделан доклад «Об эволюции понимания причинности в древней и новой философии». Этот доклад показал, что к тому времени отец получил уже серьезную подготовку в области гносеологии, что было отмечено А. И. Сырцовым в разборе этого доклада. Именно на семинарах Сырцова отец понял, что руководству семинарами «мы, естественники, должны учиться у таких высококвалифицированных представителей философии», и с успехом использовал этот опыт в своей дальнейшей работе.

Любопытна политическая установка и отношение к советскому строю А. И. Сырцова, выяснившиеся в личных разговорах этого большого человека с отцом. Сырцов говорил, что «сейчас было бы подлинным преступлением говорить о возможности возвращения к старому строю. Сейчас надо в рамках советского строя – в основном, прогрессивного, стремиться к развитию нашей страны и бороться за устранение недостатков». Это полностью соответствовало взглядам и настроениям отца.

За время работы в Перми отец участвовал во Всесоюзных зоологических съездах. О I-м Съезде зоологов речь уже шла выше; на III-м Съезде в 1927 году в Ленинграде отец делал доклад о номогенезе (12) и несколько раз выступал в прениях по общим вопросам биологии.

В 1927 году, вследствие переутомления интенсивной умственной деятельностью, у отца открылось острое нервное расстройство, и он в возрасте 36 лет ощутил потерю работоспособности. Благодаря доброму отношению к нему со стороны администрации и товарищей, ему удалось подлечиться (он ездил в санаторий в Севастополе) и восстановить свои силы. Невозможность работать так много, как он стремился, как предписывала ему его железная система, его план, им самим себе составленный и строжайшим образом проводимый в «оправдание существования» – все это отцом переживалось чрезвычайно болезненно.

В 1926 году правление университета выдвинуло кандидатуру отца в профессора. Но уже в опубликованных работах (встретивших большую поддержку Н. И. Вавилова и Л. С. Берга) «О форме естественной системы организмов», «О понятии эволюции и кризис эволюционизма» и особенно в книге «О природе наследственных факторов», отец выступил с позиции, которую многие тогдашние биологи воспринимали как чересчур диалектичную. К тому времени эта его позиция полностью сформировалась, пройдя сложный путь от ортодоксального дарвинизма и механицизма к признанию номогенеза (с некоторыми оговорками) и ирредукционизма. Все это в те времена считалось недопустимой ересью. Друзья предупреждали отца, что опубликование этих работ сможет послужить препятствием к получению профессуры.

Так и случилось: хотя ректор Пермского университета поддерживал представление его к званию профессора, а декан биофака лично ходатайствовал за отца в Государственном Ученом совете (ГУС), на представление его к званию профессора был получен отказ. Однако в ответ на одновременно поданное отцом заявление на участие в конкурсе на замещение должности заведующего кафедрой зоологии в Сельскохозяйственном институте в Самаре в конце 1926 года он был назначен на эту должность и утвержден в звании профессора этого института.

Отец пишет в своих воспоминаниях по поводу отказа ГУС в утверждении его в звании профессора следующее: «Хотя опубликование моих работ и послужило препятствием для утверждения меня в звании профессора, я нисколько не раскаиваюсь в напечатании этих работ, так как я глубоко убежден, что эти статьи представляют наибольшую научную ценность из всего, мной написанного, и остаток моей жизни (воспоминания писались в 1955 году) я намерен посвятить дальнейшей разработке намеченных там идей».

Заканчивая описания пермского периода нашей жизни, хочу прибавить, что для становления личностей многих начинающих ученых атмосфера Пермского университета сыграла огромную роль, предопределив поведение в ситуациях, в которых требовался достаточно высокий этический уровень.

А для нас, детей, дух общества на Заимке стал «открытием мира» с его многообразием мыслей, чувств и норм поведения, интеллектуальной школой жизни.

III. Самара (Куйбышев)

В Самаре мы прожили три года (1927–1930). У нас была прекрасная большая квартира в особняке над Волгой, в центре города, с каменной террасой, откуда открывался вид на волжские просторы и Жигули. Отец приехал туда в начале 1927 года, а мы всей семьей присоединились к нему в июле.

Самарский сельскохозяйственный институт помещался в здании бывшей духовной семинарии. Лекции и занятия по зоологии шли в семинарской церкви, алтарь и ризница которой были приспособлены под энтомологический кабинет, а для себя отец устроил уголок на хорах. Для него это помещение было удобно: «во-первых, там не было случайных посетителей, во-вторых, я всегда слышал ведение занятий моими ассистентами и мог поэтому их корректировать…»

Надо сказать, что отец мог распределять свое внимание (почти в равной мере) на два или три дела, которые выполнял одновременно, и совершенно отключался от всего того, что его не касалось и не интересовало. Сколько я помню, дома почти никто из присутствующих в квартире не мог ему помешать, если только дети к нему непосредственно не обращались или не ссорились между собой – последнее обстоятельство его всегда очень огорчало и расстраивало.

Письменный стол отца помещался на самом краю хоров, там же стояла и непрерывно стучала его пишущая машинка, а часть хоров была использована им под лабораторию. Оборудование последней было самым примитивным, но отец вполне «устроился» в таких условиях и написал свою основную работу по прикладной энтомологии, за которую (вместе с другими) ему в 1936 году присудили ученую степень доктора сельскохозяйственных наук. Это было исследование, посвященное оценке вредоносности хлебного пилильщика и узловой толстоножки. С обстоятельным английским резюме эта работа была послана в числе прочих немецкому профессору Рэ (Reh), возглавлявшему издание большого руководства по вредителям и болезням растений. Рэ написал потом, что, к сожалению, в Германии в настоящее время такие работы производиться не могут в силу недостаточной технической оснащенности… А отец проделал эту работу при полном отсутствии такой оснащенности, как, впрочем, и всякой помощи вообще. Отец полагал, что профессор Рэ, как и большая часть тогдашних энтомологов-прикладников, не был знаком с математической статистикой. Поэтому-то таблицы, составленные отцом, показались ему делом чрезвычайной трудности.

Однажды кинооператоры хотели произвести съемку лаборатории сельскохозяйственного института. Придя на хоры в отсутствии отца, они заявили: «Здесь, конечно, заниматься научной работой невозможно!». Нетребовательность отца к «условиям работы» в общепринятых представлениях о комфорте была очень для него характерной. В своих многочисленных экспедициях и в одиноких странствиях для сбора насекомых он часто пользовался любыми случайными видами транспорта и не имел никаких претензий к организации своего отдыха и ночлега.

Работа по хлебному пилильщику и изосоме была первой прикладной работой отца, в которой он, по его собственному мнению, получил отчетливые результаты. Он пишет об этом: «Первые мои попытки в Перми по клеверному семееду дальше попыток не пошли, но дали мне некоторое понимание сложности экономических проблем в энтомологии…»

В Самаре отцу удалось «справиться с довольно трудной проблемой» в этой области, он стал чувствовать себя достаточно прочно и после этого много лет весьма успешно проводил одно за другим разные исследования по прикладной энтомологии, совмещая преподавание в Институте с прикладными работами и исследованиями по систематике земляных блошек. Именно в Самаре он сумел основательно разработать род Хальтика (Halticinae) и наметить план на будущее.

Занимался он и общими вопросами. Пребывание в Самаре сильно расширило его кругозор в области агрономии. В то время шел спор между сторонниками и противниками Вильямса. Отец поддерживал тесную связь со специалистами, участвовал в дискуссиях и составил себе ясное представление о сущности споров по сельскохозяйственным вопросам.

В конце воспоминаний о жизни в Самаре отец писал: «занятия прикладной энтомологией мне были не бесполезны и для моих чисто научных занятий. При работе с пилильщиком и изосомой я довольно хорошо практически овладел приемами математической статистики, а это уже привело впоследствии к углубленному знакомству с теми методами, который я сейчас намерен применять в области систематики насекомых. Если я успею выполнить свои главнейшие планы, то придется сказать, что мое отвлечение в область прикладной энтомологии не было ошибкой, а ответ на это можно будет дать только на смертном одре».

В 1930 году отец приехал в Ленинград, где в это время был организован Всесоюзный институт защиты растений (ВИЗР). В этом же году произошла реорганизация Самарского сельскохозяйственного института, который разделился на два: в Самаре и Кинели оставили агрономические факультеты, а зоотехнический и ветеринарный перевели в Оренбург. По планам того времени кафедры зоологии в агрономическом институте не было. В ВИЗР отца настойчиво звали его старый друг с университетских времен, И. Н. Филиппьев, а также Н. Н. Троицкий. Да и родители отца очень просили его вернуться в Ленинград.

Главной причиной переезда для отца (помимо, конечно, формального повода – реорганизации института) была надежда на то, что освобождение от преподавательской деятельности увеличит время на работу как по прикладной энтомологии, так и по общим проблемам. Именно в этом он и ошибся: научной работой в Ленинграде ему пришлось заниматься очень мало.

Незадолго до переселения в Ленинград (в начале мая 1930 года) отец был на IV Съезде зоологов в Киеве. Там читались доклады по общебиологическим вопросам, в том числе (по предложению И. И. Шмальгаузена) доклад отца «О логических основаниях современных направлений в биологии». Прения по докладу были очень оживленными. Многие участники съезда защищали в то время чистый морганизм. Такими были М. Левин, С. Г. Левит, Б М. и М. М. Завадовские, А. С. Серебровский, И. И. Презент, И. М. Поляков, Е. А. Финкельштейн, М. М. Местергази. Все они охарактеризованы отцом в воспоминаниях. Среди них были высоко культурные люди, умелые полемисты и терпимые к идейным противникам. Некоторые знали отца и раньше, в частности, Местергази был знаком с ним с 1909 года, еще в Неаполе. После революции он работал в издательстве «Советская наука» и много способствовал выходу в свет получившей широкую известность книги В. Н. Беклемишева «Основы сравнительной анатомии беспозвоночных». Против этой группы выступало значительное число зоологов, «не объединенных какой-либо общей идеей». Особенно ярко это выразил палеонтолог Д. Н. Соболев, который, имея в виду постоянные ссылки перечисленной группы на «классиков марксизма», заявил в актовом зале университета: «Я вот слышу, что нас приглашают считать те или иные мнения непогрешимыми, а я со своих семинарских лет привык считать непогрешимость монополией Римского папы».

Ю. А. Филиппченко произнес в защиту свободы науки блестящую речь, вызвавшую наибольше количество аплодисментов. Далее отец пишет: «Борьба за свободу науки сблизила меня и с Н. К. Кольцовым, с которым у меня произошел резкий конфликт на I-м Съезде… Кольцов подошел ко мне на IV-м Съезде, и мы поговорили с ним о некоторых вопросах, связанных с моим докладом. Мой доклад носил общий характер и был дальнейшим развитием доклада на III-м Съезде „Понятие номогенеза“. Номогенез, конечно, не является отрицанием морганизма, но ограничивает его, и поэтому на IV-м Съезде тогдашние защитники морганизма были в числе моих противников».

IV. Ленинград

Ленинградский период деятельности отца (1930–1938) следует, вероятно, считать самым бурным и самым трагическим по многим причинам. Переезд совпал с реорганизацией Института прикладной ботаники, возглавляемого Н. И. Вавиловым, во Всесоюзную Академию сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина (ВАСХНИЛ). Один из отделов был преобразован во Всесоюзный институт защиты растений (ВИЗР). Первым его директором был Н. В. Ковалев, а заведующим отделом энтомологии – И. Н. Филиппьев. Для института был отведен Елагин дворец; там институт находился пять лет, до создания на Елагином острове Парка культуры и отдыха. Отец, как и другие научные работники института, поселился вместе с семьей в бывшем фрейлинском доме.

Этим он очень огорчил своих родителей, которые настоятельно просили его жить вместе с ними, в их большой и удобной квартире, но он не захотел.

О первом директоре института, Н. В. Ковалеве, все, работавшие с ним, сохранили самое теплое воспоминание. Но он недолго оставался директором ВИЗРа: в середине 1931 года он стал заместителем Н. И. Вавилова во Всесоюзном институте растениеводства (ВИР). В воспоминаниях отца подробно описаны обстоятельства последнего периода научной деятельности Н. И. Вавилова. На всем этом я останавливаться не буду, но думаю, что записки отца, относящиеся к тому времени, могут послужить материалом для историка наших дней.

Новым директором был назначен М. М. Бек, по словам отца, «очень энергичный человек, но имевший, судя по всему, чисто гуманитарное и политическое образование. Был он, по-видимому, очень честный человек».

И далее отец пишет: «Бек сначала отнесся скептически к моей статье об учете потерь, но не препятствовал ее публикации. Ему же я обязан появлением в сборнике ВИЗРа двух моих работ: „Подсчитывается ли армия вредителей?“ (17) и „Эффективность мероприятий и учет потерь“. Мои статьи Бек читал внимательно, не сразу с ними соглашался, но постепенно мне удалось его полностью убедить… Наиболее острой моей статьей, направленной против ОБВ (Общество по борьбе с вредителями), была статья „Эффективность мероприятий и учет потерь“. Она была опубликована в 1933 году (21) и представляла собой автореферат моего доклада на Съезде ОБВ, во главе которого стоял Зеленухин. Последний очень подозрительно ко мне относился из-за моей первой статьи об учете потерь. Возможно, он вполне искренне меня подозревал в прямом вредительстве и даже хотел привлечь меня к ответственности… Моя работа имела довольно большой эффект и была впоследствии использована комиссией по ревизии деятельности ОБВ. Как известно, дело кончилось ликвидацией ОБВ. Мне говорили, что эту статью внимательно читал С. М. Киров».

Плановой работой отца было определение экономического значения вредителей – злаковых мух, т. е. продолжение работы, начатой им в Самаре. Применяя методы математической статистики, отец рьяно взялся за дело и «постарался выяснить истинное значение ряда вредных насекомых, не считаясь с общепринятыми представлениями о степени их вредоносности».

В результате работы отец пришел к выводу, что экономическое значение вредителей, как правило, значительно преувеличивается. На основании многочисленных поездок по сельскохозяйственным районам страны и математической обработки полевых материалов, отец показал, что сильное, или хотя бы заметное повреждение зерновых злаков насекомыми представляется скорее исключением, чем правилом (24, 25, 26, 27).

За время работы в ВИЗРе отец часто ездил на опытные станции для проверки их работы и консультаций: за 1935 год он объездил Белоруссию, Крым, Нижнее Поволжье, Закавказье и Узбекистан, чем приобрел близкое знакомство с опытными и производственными учреждениями.

В последние годы работы в ВИЗРе отец по предложению Н. Н. Богданова-Катькова читал курс лекций по экономике сельскохозяйственных вредителей в Сельскохозяйственном институте и в Ленинградском институте по борьбе с вредителями. Первые лекции показались студентам слишком трудными, так как были построены на использовании математической статистики. Однако – отчасти после вмешательства Богданова-Катькова, отчасти потому, что студенты постепенно вникли в теорию – отец расстался с ними в наилучших отношениях.

Ленинградскому периоду работы отца посвящен большой раздел его воспоминаний, где рассказывается о возникавших тогда проблемах, о дискуссиях по ним, о критических ситуациях и духе времени; там описаны поездки в разные области страны, сопряженные с этими обстоятельствами, встречи и наблюдения над жизнью народа в разных аспектах: голод в 1933 году, состояние и организация сельского хозяйства, общие вопросы управления и многое другое. Следует сказать, что именно с коллективизации началось и укрепилось его полное отчуждение от режима, полное его неприятие.

К тридцатых годам относится также и знакомство с американским ученым Честером Блиссом, приглашенным в СССР в качестве специалиста и проработавшим в ВИЗРе около трех лет. Отец, владевший английским языком, должен был встречать его в аэропорту. С того самого дня возникла и развивалась их дружба, сохранившаяся до смерти моего отца. Блисс не сумел выучиться русскому языку, хотя был искренне расположен к нашей стране и ее народу. Они с отцом оказались очень близки по научным интересам и направлениям исследований.

К тому же времени относится и активное участие отца в дискуссиях с известными американскими генетиками – Меллером и Бриджесом, долгое время жившими в СССР по приглашению нашей Академии наук. Выступая в этих дискуссиях, отец развивал свои представления о соотношениях между генами и признаками (высказанные и ранее в работах 1925 года (10)), сильно расходившиеся с тогдашним мнениями упомянутых американских генетиков по этим вопросам.

После того, как директором ВИЗРа стал И. А. Зеленухин (бывший директор ОБВ), в положении отца наступил самый острый период. Уже с 1936 года он начал думать об уходе из ВИЗРа. Причиной тому стало недовольство плохим планированием научной работы, частой сменой тематики, не позволявшей как следует углубиться в решение научных и производственных вопросов. Особенно чувствителен отец был к сопротивлению, оказываемому дирекцией ВИЗРа внедрению математических методов в научные исследования института. На организованном Зеленухиным в 1937 году заседании Ученого совета ВИЗР при обсуждении научных работ отца было выдвинуто против него обвинение в намеренном преуменьшении им экономического значения вредителей. Это было очень серьезное обвинение – по всей стране шли политические кампании по борьбе с «вредительством» в сельском хозяйстве и в промышленности… Ученый совет единогласно (!) решил возбудить ходатайство перед ВАК о лишении отца докторской степени, а дирекция уволила его «за невыполнение плана работ». Но еще до этого заседания И. И. Шмальгаузен пригласил отца на должность заведующего Отделом экологии Института зоологии Украинской Академии наук, безработица ему не угрожала, и все же, как написано им в дневнике того времени, чувствовал он себя тогда «как бы в положении загнанного зверя…» А вскоре и сам Зеленухин был арестован…

Надо сказать, что ВАК отклонил ходатайство Ученого совета ВИЗРа, подтвердив прежнее решение о присуждении ему докторской степени. Многие из знавших моего отца считают, что именно тогда наиболее ярко проявились его особенности ученого и человека – стойкость в убеждениях, сила воли и антипатия к удобным компромиссам. Позиция отца в оценке значения вредителей злаковых растений была подтверждена в послевоенных работах крупных специалистов-биологов.

V. Киев – Пржевальск – Фрунзе

Драматичность положения отца в то время усугубилась внезапной болезнью старшего сына, Всеволода, у которого в 1936 году открылся острый туберкулез с кавернами в обоих легких. Ему было тогда 19 лет. С деньгами было очень туго, на лечение потребовались большие средства (дед, который до 1931 года много помогал нашей семье, к этому времени уже не работал). На помощь отцу пришли друзья, и этого он не мог забыть никогда: А. Г. Гурвич, Я. И. Френкель, В. Н. Беклемишев и другие одолжили отцу на неопределенный срок крупные суммы, ему удалось отправить сына на длительное лечение на курорт; кроме того, врачи настаивали на перемене для него климата вообще. Поэтому приглашение занять руководящую научную должность на Украине оказалось чрезвычайно кстати. В 1938 году отец переехал в Киев вместе с женой и внуком (моим двухлетним сыном). Брат мой сначала лечился на юге, а потом, в 1940 году приехал в Киев. Процесс в легких был приостановлен и Всеволод продолжил учение в Киевском Политехническом институте.

Жизнь и работа отца в Киеве складывалась удачно. Атмосфера на работе была благоприятной, он встретил поддержку и дружеское внимание коллег и сотрудников. Семья жила в хорошей квартире на Малой Подвальной улице, в центре города. В Институте биологии Академии наук СССР отец совмещал теоретические исследования с работой в Отделе защиты растений Украинского института плодоводства. Если не считать постоянной тревоги за сына, все шло благополучно.

Война заставила отца с семьей эвакуироваться из Киева. События стали развиваться с ужасающей быстротой. Отец проводил своего старшего сына на завод в Харьков (за несколько дней до начала войны он защитил дипломный проект). Из Харькова завод вскоре спешно эвакуировался в Сталинград, где в ходе грозных и трагических событий войны брат мой оказался в смертельной опасности: у него стал быстро прогрессировать процесс в легких, он до того ослабел, что не мог ходить. Но все это стало известно отцу много позднее. Когда началась эвакуация украинской Академии наук, а за ней и других научных учреждений Киева, отец решил, что ему следует подождать – он не верил, что немцы смогут пройти так далеко… Он переехал с женой и внуком на левый берег Днепра и поселился там в колхозе, где начал работать и получил справку о выполнении норм, чем очень потом гордился. Но вскоре наступила пора страшных бедствий, им пришлось буквально бежать, когда немцы – в июле 1941 года – неожиданно подступили к Киеву. Ехали они, как говорится, «неорганизованно», т. е. двигаясь своими средствами – сначала на пароходе по Днепру; пароход подвергался воздушным налетам, капитан и несколько человек команды были убиты, судно потерпело аварию. Дальнейший путь на восток с маленьким ребенком был очень тяжелым. Только в августе 1941 года они добрались до Пржевальска, где, как случайно узнал отец в пути, требовались профессора и преподаватели в Педагогический институт. Там он получил должность заведующего кафедрой зоологии. Условия жизни и быта были трудными, как почти всюду во время войны. В Пржевальске отец читал в Пединституте курсы анатомии человека, гистологии, физиологии человека, дарвинизма и зоогеографии. По мнению сотрудников и коллег, он мог это делать в силу широкого образования и умения быстро осваивать новые отрасли науки. Сохранились конспекты его лекций – десятки мелко исписанных толстых тетрадей, иногда сшитых из листков бумаги различного происхождения, с отличными рисунками. Рисовал он с ювелирной точностью.

В Пржевальске, в июле 1942 года, отец получил из Сталинграда известие о том, что сын его смертельно болен, что он очень ослабел и что помочь ему в Сталинграде ничто не может. Это были самые тяжкие дни боев за Сталинград. И отец тронулся в путь за сыном. Наверно, этот путь был еще тяжелее, чем путь эвакуации, но папа все преодолел и вывез из Сталинграда, почти на руках, своего умирающего двадцатипятилетнего сына. Как он смог все это проделать – я до сих пор не могу понять и представить: он и сам был сильно изнурен, ослаблен недоеданием и нуждой, денег у него не было… Ожидание катастрофы – смерти сына, приводило его в отчаяние. Он однажды уже пережил это состояние перед войной, мы этому были свидетелями…

Брат умер в Пржевальске 23 августа 1942 года, прожив там всего несколько дней. Отец чрезвычайно тяжело пережил его болезнь и смерть. Вообще, это было самым тяжелым горем всей его жизни. К постигшей его утрате присоединились неустроенность в бытовом отношении и острая нужда в средствах к жизни. Отец был совершенно больным от истощения и горя. Я все это время была в Ленинграде, пережила блокаду, работала на военном заводе. Сведений об отце я не имела очень долго, но постепенно узнавала все, что ему пришлось вынести. Второй мой брат, Святослав, окончил в 1941 году Военно-медицинскую академию и с первых дней войны был на фронте; связь между ним, мной и родителями была скудной и редкой.

В 1943 году во Фрунзе был создан филиал Академии наук СССР (КИРФАН), должность заведующего его эколого-энтомологическим отделением была предложена отцу. Он переехал во Фрунзе сначала один, а жена и внук Андрей остались до августа 1944 года в Пржевальске.

В июле 1944 года, после освобождения Ленинграда от блокады, мне удалось съездить на несколько дней во Фрунзе. Я приехала в великолепный, сияющий солнцем город, зеленый, яркий и экзотический. Но отца я нашла в ужасном состоянии: он был худ, черен, оборван, жил в развалившемся доме. Его, кроме всего, еще и обокрали. В лице его я прочла тоску, в тусклых глазах неутешное горе и уныние.

Потом положение его улучшилось, как, впрочем, и у всех. Жена его с внуком в августе переехали к нему. Сначала они все жили в холодном и сыром доме, но потом получили хорошую квартиру, а материальное положение несравненно улучшилось – повысилась заработная плата, появились академические пайки, отца уже не так обременяли бытовые тяготы.

По приезде во Фрунзе отец читал лекции в Педагогическом институте, а в 1945-46 годах заведовал кафедрой зоологии Киргизского сельскохозяйственного института и в течение четырех лет был председателем Государственной аттестационной комиссии на трех факультетах – биологическом, физико-математическом и географическом. Все годы работы во Фрунзе отец успешно занимался научными исследованиями, особенно систематикой жуков, называемых земляными блошками (Halticinae), пополняя свою обширную коллекцию новыми сборами в различных районах Киргизии. В Киргизии же им была написана книга «К методике количественного учета и районирования насекомых» (42), в которой критически рассмотрены методы полевого изучения насекомых, преследующие как теоретические, так и практические цели. В работе изложены новые приемы статистической обработки, основанные на применении дисперсионного анализа Р. Фишера. Материалом для анализа послужили излюбленные автором земляные блошки. Книга была издана с большим опозданием – только в 1958 году.

Работа и общие условия деятельности в КИРФАН некоторое время вполне удовлетворяли отца. У него появились ученики, которые его высоко ценили и дорожили его помощью и руководством. Отец стремился пополнить пробелы в их образовании – в математике и даже в иностранных языках. Все они (в частности, Р. П. Караваева, М. Шапиро и др.) занимались прикладными отраслями биологии, никого из них отец не прочил в ученые теоретического плана, но в каждом стремился посеять сомнения в догмах общепринятых формулировок и умение думать самостоятельно.

Во Фрунзе у матери обострился порок сердца, которым она страдала смолоду. В 1947 году случился первый приступ, в феврале 1948 года она умерла. В том же году, в августе, отец женился на Ольге Петровне Орлицкой, с которой они были знакомы с ранней юности в Петербурге. Переписка с ней была редкой и случайной, но их связывала взаимная дружеская приязнь. (О. П. была мобилизована в начале войны в армейскую канцелярию, с которой она дошла до Берлина и провела там в наших оккупационных войсках два года. В 1947 году она вернулась из Берлина.) Ольга Петровна прожила с отцом 24 года, пережила его всего на четыре месяца. Сразу же по выходе замуж за отца, она стала для него близким другом, секретарем, стенографисткой, хранительницей его архива. И она передала его надежным и заинтересованным людям: теперь архив находится в Ленинградском отделении Архива АН. Ольга Петровна облегчила моему отцу жизнь во всех отношениях, взяла на себя все житейские тяготы. И (что самое удивительное), она с жаром включилась в его деятельность, стала жить его интересами. Со стороны отца были столь же горячие и сильные чувства к Ольге Петровне все 24 года их совместной жизни. После смерти мужа она начала быстро слабеть и чахнуть и умерла через четыре месяца после него, утратив всякий вкус к жизни.

С течением времени условия работы отца в КИРФАН ухудшились. Он, как всегда, совершенно открыто всюду высказывал свои мысли по научным вопросам, и во Фрунзе очень скоро стало известным его резко отрицательное отношение к теоретическим высказываниям Т.Д. Лысенко и его единомышленников. Отношение к отцу со стороны многих руководящих деятелей КИРФАНа круто изменилось к худшему. Особенно тяжкой стала для него служебная ситуация после 1948 года (печально известной сессии ВАСХНИЛ), когда стало очевидным, что из Киргизии надо уезжать.

VI. Ульяновск

Отец написал в Москву в Управление высшей школы просьбу о предоставлении ему профессорской должности в любом ВУЗе страны, кроме Москвы и Ленинграда (последняя оговорка объясняется отрицательным отношением отца к жизни в столицах вообще). Он получил несколько предложений, в том числе и Ульяновск. Он выбрал Ульяновск – у него сохранились воспоминания о том, как они с Блиссом были там однажды и стояли на Венце, любуясь Волгой и Заволжьем. Отец сказал себе тогда, что хорошо бы было ему на закате жизни поселиться именно в Ульяновске. И вот он переехал туда, став заведующим кафедрой зоологии Ульяновского педагогического института. В этой должности он проработал с 1950 по 1955 год. Читал зоологию беспозвоночных, гистологию и эмбриологию, специальные предметы. Прожил он в Ульяновске до самой смерти, всего 22 года. В 1955 году ему исполнилось 65 лет, и он решил уйти на пенсию, чтобы иметь возможность отдать все силы и все время работе по собственному плану над вопросами теоретической биологии и философии, разработка которых была целью его жизненного пути. Во время работы в Педагогическом институте у него не раз возникали трения с администрацией, но именно годы, проведенные в Ульяновске, оказались самыми плодотворными для научной работы отца. Он был там окружен дружеским вниманием учеников и коллег, видел преданность и верность и – самое главное – интерес к его идеям. В Ульяновске у него появились новые друзья, многие были с ним до конца жизни и проводили его в последний путь.

Выйдя на пенсию, отец продолжал исследования по теоретической биологии, начало которым было положено в ранней юности – когда была поставлена задача создать естественную систему организмов. Накопленный материал ждал обработки. Отец составил план, разделенный на пятилетия. Эти планы сохранились в его дневниках. Он должен был обработать и закончить стройную систему естественных форм. Он начал и полагал, что успеет окончить книгу «Линии Демокрита и Платона в развитии культуры». Сначала он собрался эту тему предпослать в качестве предисловия к «главной книге своей жизни» – систематике земляных блошек, в которой он предполагал выразить не только свои мысли о существующих организмах, но и философское осмысление развития жизни. В ходе работы оказалось, что именно противопоставление идейных линий Платона и Демокрита в истории культуры создает нужный угол зрения для надлежащей постановки и решения вопросов, наиболее сильно волновавших его в науке. Отец настолько увлекся рассмотрением линий Демокрита и Платона, что отложил все, считавшееся раньше в его плане основным.

После того как отец вышел на пенсию, работа его учеников и сотрудников протекала во многих отношениях под его руководством. В определенные дни недели они приходили к нему и занимались с ним. Бывшие его сотрудники, Рэм Владимирович Наумов, Нина Николаевна Благовещенская, Виктор Степанович Шустов – стали близкими друзьями, поддержкой и опорой в жизни.

В шестидесятых годах были опубликованы работы отца, которым он сам придавал большое идейное значение. Этому предшествовал довольно длительный период «молчания», когда его не печатали вовсе. В 1962 году вышли статьи, посвященные понятию сравнительной анатомии, общей таксономии и эволюции (47, 48, 49), а также применению дискриминантных функций в таксономии. В 1963 году вышла работа о новых видах земляных блошек (51). Печатался отец и в Америке, в журнале «Evolution».

Вообще, жизнь его в пенсионный период шла относительно спокойно, научная продуктивность в это время была, по-видимому, самой высокой: он был свободен от официальной деятельности. Еще в конце войны он твердо решил, что в Ленинград не вернется. Нам, своим детям, он много раз говорил о неприятии ленинградского и московского образа жизни и стиля работы, связанных с поездками по городу на большие расстояния, суетой больших городов, многочисленными заседаниями и множеством ежедневных «текущих дел». Он понимал, конечно, что в Москве и Ленинграде концентрировались главные культурные силы, но свое стремление покинуть город, в котором он родился, вырос и учился, где сложились основы его духовной жизни и направления творчества, обосновывал тем, что ему будет гораздо лучше жить в маленьком городе, работать там спокойно большую часть года, а в большие центральные города лишь наезжать, чтобы участвовать в конференциях, съездах, работать в библиотеках. Все, что от него самого в этом отношении зависело, он выполнил: каждый год приезжал в Москву и Ленинград, где нередко имел возможность выступать с докладами и сообщениями. В последние годы жизни у него завязались новые творческие связи, особенно с представителями молодого поколения ученых, в том числе с выдающимися представителями развивающейся живой жизни. Большей частью это были физики и математики, именно они проявили особенный интерес к работам и идеям отца.

В Академгородке Новосибирска он также встретил молодых ученых, с интересом и сочувствием слушавших его выступления. Среди них были люди той же специальности, что и отец – энтомологи и биологи, но немало было представителей точных наук. В Ленинграде он делал доклады на биоматематическом семинаре на факультете прикладной математики Университета, на семинаре Института цитологии АН СССР, во Всесоюзном энтомологическом обществе. Несколько раз он выступал и в различных научных обществах Москвы. Его доклады неизменно встречали исключительно живой интерес у слушателей, который переходил в те или иные формы научного общения.

Последние пятнадцать лет жизни отца, мне кажется, должны были принести ему наибольшее удовлетворение. Он встретил благодарных слушателей, способных и готовых к полемике, обладающих острым интересом к философским концепциям и обобщениям. Отец был для них интересен своей широтой и независимостью мышления, своей энциклопедической образованностью и могуществом аргументации. Отец вел очень большую переписку с разными лицами. Откликался на всевозможные вопросы, возникавшие в печати, на злободневные и исторические дискуссии. Таким образом у него все время появлялись новые и новые друзья в разных городах, и притом не только среди ученых. Он стал в каком-то смысле средоточием многих связей разных отраслей науки и вообще знания…

В апреле-мае 1972 года отец был в Ленинграде. В тот приезд его выступления собирали особенно большие аудитории, к нему ежедневно приходило очень много людей разного возраста из разных областей науки. Отец жил в атмосфере милой его сердцу полемики и обмена мнений. В ответе Энтомологическому обществу на поздравление к восьмидесятилетию он писал: «Мне польстило присуждение звания „возмутителя спокойствия“ Х. Насреддина… Образ возмутителя спокойствия умов и совести людей восходит к бессмертному Сократу и его не менее гениальному ученику Платону. Приятна и ссылка Г. Я. Бей-Биенко на слова „Друг Платон, но больший друг – истина“ – это было всегда одним из моих руководств к действию. В своей полемике с друзьями я иногда был чрезвычайно, даже чрезмерно резок – но ни в одном случае такая резкая полемика не приводила к расстройству дружеских отношений. За мою жизнь у меня не оказалось ни одного неверного друга и ни одного предателя-ученика – такое счастье дано не каждому».

Передвигался отец на костылях вследствие перелома ноги в шейке бедра. За ним приезжали, увозили, потом привозили обратно. Я видела вокруг него молодых людей, милые молодые лица, полные интереса и внимания. Он был очень счастлив.

В Ульяновск он вернулся в середине мая. Как писала мне его жена, он целую неделю «счастливо отсыпался» после бурных ленинградских впечатлений. В начале августа отец с женой выехал в Тольятти, откуда уже не вернулся…

Отец оставил много неопубликованных трудов и огромную переписку с разными лицами. Значение сделанного им смогут оценить как его друзья и единомышленники, так и научные противники. Все его наследие (более 2000 печатных листов) хранится в архиве АН в Санкт-Петербурге.

Публикацию подготовила Н. А. Папчинская

Историческая публицистика

Мысли о Нюрнбергском процессе[3]

В этом году я видел два подлинных шедевра американского кино: «Двенадцать разгневанных мужчин» в Новосибирске, а недавно, 29 ноября, с Оленькой[4] – «Нюрнбергский процесс» в кино «Дружба». По совершенству замысла и исполнения «Двенадцать разгневанных мужчин» не уступают, а может быть, даже превосходят «Нюрнбергский процесс», но последний шире по затрагиваемым проблемам[5]. Я хотел написать даже серьезную статью на эту тему, но так как у меня сейчас цейтнот, то ограничусь наброском, может быть, пригодится для будущего, в частности для «Баланса октября»[6].

«Нюрнбергский процесс» (производство США) касается не процесса 1945 года[7], когда судили главных немецких преступников, а процесса 1948 года, когда судьи были только американцы (три судьи), судившие в американской зоне четырех судебных деятелей. Из них три – явные нацисты, типичные представители гитлеровского верха, а четвертый (главный подсудимый в фильме), Эрнст Янинг, оказался среди нацистов неожиданно: он, в прошлом знаменитый прогрессивный юрист, вдруг в конце концов оказался министром юстиции при Гитлере, подписывавшим приговоры о стерилизации неполноценных и смертные приговоры (тут рассматривался только один) евреям за расовую измену (связь с арийкой). Ни один из подсудимых не признал себя виновным, а Янинг с самого начала отрицал подсудность, но в конце под впечатлением речи своего адвоката, который перестарался в его пользу и с чрезмерным пристрастием допрашивал немку, обвиняемую в связи с евреем (это она отрицала, но говорила, что этот еврей был самым добрым другом ее родителей и много помогал ее воспитанию, отчего она держала себя с ним как с отцом), он выступил с сознанием своей вины, отчего другие его товарищи кричали ему «предатель». В тюрьме он тоже держался одиноко от товарищей.

Все артисты играли блестяще: и главный судья – простой, скромный и умный человек, блестящий адвокат, тоже выдающийся обвинитель. Очень хороша была дикция, так что я почти ничего не пропустил, судья вместе с другими членами суда (против третьего, который стоял за смягчение) приговаривает всех к пожизненному заключению, но в конце сообщается, что все они были выпущены через несколько лет из тюрьмы.

Острый конфликт резюмирован в последней беседе адвоката с главным судьей. Адвокат как будто потерпел поражение, судья признает, что защита была блестящей, и признает, что логика за адвокатом, но на стороне судьи справедливость. Адвокат в свою очередь говорит, что готов держать пари – долго в тюрьме обвиняемые сидеть не будут (что оказалось правильным).

Выявлены три принципа: 1) логика, вернее, строгая закономерность, легитимность; 2) справедливость и 3) целесообразность. Преступники из тюрьмы выпущены, потому что американцы в силу проявившейся агрессии Сталина (захват Чехословакии и самоубийство Массарика[8], перерезка путей в Западный Берлин, отчего приходилось снабжать западные секторы воздушным путем), как правило, считали необходимым идти навстречу немцам, видя в них потенциальных союзников при агрессии со стороны СССР, и считали, что нельзя обвинять весь немецкий народ за преступления Гитлера и его банды.

Противоречивы ли эти три принципа? Если по существу противоречивы, то это очень плохо прежде всего с точки зрения возможности людей договориться между собой, перспектив разоружения и вечного мира. А если они совместимы, то как получается, что умные люди (и неплохие оба) не могут договориться? Нельзя ли найти такую точку зрения, где бы эти принципы оказались непротиворечивыми? Вот попытку ответить на этот вопрос и составляет настоящий набросок.

Положительное и естественное право

Возьмем сперва логическую сторону, юридическую. Как можно говорить, что гитлеровские изверги не подсудны? На это можно ответить: изверги были и раньше, и они никогда не были подсудны. Адвокат правильно говорит, что и противники Гитлера исходили из следующих положений:

1. «Права или не права – но это моя родина», то есть я имею не только право, но даже обязанность защищать свое отечество даже в том случае, если оно ведет несправедливую войну или в ходе войны совершает преступление: постулат абсолютного патриотизма.

2. «Судья не составляет законы, а заботится об их исполнении»: содержание законов не касается судьи и вообще работников юстиции (не указано, как мне помнится, адвокатов, но можно прибавить).

3. Постулат абсолютного суверенитета государств: никто не имеет юридического права вмешиваться во внутренние дела государства и за дела в пределах своего государства правитель юридически не отвечает, так как нет законов для глав государства (единственным известным мне исключением является «право законного восстания» Великой Хартии вольностей, руководствуясь которым английские фрондеры добились организации парламента). По теории правители отвечают только перед Богом (в абсолютных монархиях) или перед народом (в демократических республиках).

4. Выводом из предыдущего было, что отношения между народами нормируются не судом, а добровольными договорами или, если договоры не привели к результату, войной. Война не считалась преступлением, а война, даже самая справедливая, всегда сопряжена с гибелью не только воинов, но совершенно неповинных мирных людей и со многими другими кошмарами. Напротив, даже ремесло воина считалось почетным, и крупные полководцы пользовались славой совершенно независимо от того, в каких войнах и как они себя проявили. Даже Тамерлан находил защитников в лице, например, Марло[9], а имя Чингисхана пользуется большим авторитетом у многих азиатских народов. Культурные венгры поставили памятник своему предку Аттиле и даже гордятся тем, что происходят от гуннов. У нас Суворов считается национальным героем, хотя большинство его войн или бессмысленны или антинародны (подавление пугачевского восстания, разгром Польши: «Мы о камни падших стен младенцев Праги разбивали, когда в кровавый прах топтали красу костюшковских знамен»)[10]. Нельзя поэтому говорить, что войны навязывались народам. К сожалению, почти все народы любят победоносные войны.

Идеи вечного мира (Кант) большинством считаются утопиями, и под это подводятся и идеологические основания: «Вечный мир есть мечта, и притом совсем не прекрасная», «Не будь войны, мир погряз бы в материализме» (Мольтке)[11], «Великие вопросы времени решаются только кровью и железом» (Бисмарк), «Насилие есть повивальная бабка истории» (Маркс). Конечно, Маркс и марксисты отрицают «вечность» международных войн, они признают лишь «временные» гражданские войны, за которыми должно последовать царство вечного мира, но история последнего полувека, отношения СССР и Китая заставляют сомневаться, что даже если бы во всем мире наступил коммунизм, причины войн (территориальные претензии) полностью исчезли бы, так как ни СССР, ни Китай, несмотря на свой социализм, от принципа абсолютного суверенитета отказываться не намерены. Даже наш гуманнейший философ В. Соловьев в «Трех разговорах» оправдывал войну, иллюстрируя это законной расправой русских войск над бесчинствующими башибузуками[12]. Правда, В. Соловьев не указал, а как быть русскому воину, если бесчинствуют русские войска? Должен ли он выступить против своих или, припоминая первый постулат «Моя родина – права или не права», со скрежетом зубовным защищать «своих» извергов.

5. Последним общим постулатом было положение: «закон обратной силы не имеет»: нельзя отвечать по несуществующему закону. А так как закона, регулирующего отношения между государствами, не было и не было инстанции для суда над государствами, то и судить правителей войны не было юридических оснований. И, надо сказать, это правило соблюдалось и в отношении побежденных, где сила была очевидно на стороне победителей. Их при полном поражении рассматривали в худшем случае как военнопленных, а не как преступников. Наполеон пролил много крови, совершил немало преступлений даже с явным нарушением тогдашних международных норм (расстрел герцога Энгиенского и книгопродавца Тальма, расстрел двух тысяч арабов, сдавшихся на честное слово наполеоновского генерала) и за пределами Франции. Но его не судили: сначала с почетом заключили как военнопленного на Эльбе, а когда он произвел новый переворот, заключили (как особо опасного военнопленного) на острове Святой Елены. Шамиль оказался в полной власти русских войск, и он сам рассчитывал, что его не помилуют, но его как почетного военнопленного отправили в Россию[13].

Отсутствие возможного судилища не мешало развитию международного права, основанного на добровольно принятых обязательствах между государствами. В отличие от прежних понятий, мирные граждане брались под защиту, жизнь сдавшихся военнопленных была неприкосновенной, и никто не имел права принуждать военнопленных работать на пользу враждебного государства. В начале русско-японской войны в русской печати было торжественно провозглашено: «С военнопленными, как законными защитниками своего отечества, надлежит обращаться человеколюбиво». Так оно и было. Русско-японская война была последней войной, в которой эти нормы международного права соблюдались. В Первую мировую войну уже широко практиковался труд военнопленных на стратегических сооружениях. Кто начал, Россия или Германия, мне неизвестно, но известно, что на постройке стратегической Мурманской железной дороги погибли от цинги и прочего десятки тысяч немецких военнопленных, отчего в виде протеста Вильгельм перевел пленных русских офицеров на положение солдат, хотя по принятым нормам офицерам, смотря по чину, полагалось лучшее содержание. Кроме того, сам факт объявления блокады всей Германии (попытка взять голодом всю страну) обозначал смешение комбатантов[14] и некомбатантов, что раньше допускалось только по отношению к крепостям (предполагалось, что мирные жители могли покинуть крепость).

Несомненно, что в XIX веке прогрессивная мысль не мирилась с идеей вечности и законности войн. Уже были случаи гаагских конференций[15] для разбора конфликтов между государствами (конфликт США и Англии по поводу «Алабамы»)[16]. Уже выступали пацифисты (Берта Зутнер, Л. Толстой)[17], что и нашло выражение в проекте, выдвинутом Николаем II, полного разоружения и передачи разбора всех конфликтов Международному Гаагскому трибуналу. Тогда этот проект был высмеян, в частности, марксистами. Он, конечно, был преждевременен, но он был логически последователен. Нашим недавним правителем, «марксистом» Хрущевым, выдвинут совершенно нелепый проект разоружения, где никакого международного трибунала не предусмотрено, так как новейший проект предполагает: 1) СССР во всех конфликтах как более прогрессивное государство всегда право; 2) по отношению к СССР сохраняется принцип суверенитета, но не по отношению к капиталистическим государствам; 3) наши границы и границы социалистических государств пересмотру не подлежат, а границы капиталистических государств подлежат; 4) насилие отрицается в отношениях между странами, а для революции приветствуется насилие. Пацифистские стремления XIX века рассматривались как утопия, либеральные мечты о постепенной эволюции в пользу пацифизма считались обманом классового врага.

Но в XX веке появилось учение Ганди, которое при всей своей гуманности и при полном отрицании насилия оказалось эффективным. Это опровергло насмешки марксистов, в частности Ленина, что отрицать допустимость кровавых революций могут только «интеллигентные хлюпики». Ганди достиг великолепного результата – освобождения своей родины Индии не только без призывов к насилию, но с призывом к прекращению сопротивления, когда борьба приобретала кровавые формы. Он не достиг полного успеха (кровавая борьба мусульман и индусов) и сам пал жертвой фанатика-расиста, но его дело не пропало. Несомненно, что Ганди не единственный, но наиболее крупный деятель теории мирного сопротивления. Как известно, Л. Толстой был ему родственен, но, по-видимому, перегибал палку в сторону полного непротивления злу. Как раз у нас в России можно зарегистрировать две блестящие победы, связанные с пассивным сопротивлением: всеобщая забастовка в октябре 1905 года и февральская революция 1917 года.

Антимилитаризм этого сорта предполагает отказ от первого постулата – абсолютного патриотизма: каждый гражданин имеет не только право, но и обязанность выступать и против своего отечества (руководствуясь принципом мирного сопротивления не с оружием в руках, а речами, пропагандой, забастовками и проч.), если оно ведет несправедливую войну. И таких случаев зарегистрировано немало: Ллойд Джордж выступал против англо-бурской войны и был чуть не убит ультрапатриотами; во время Суэцкого конфликта в Англии и Франции даже по радио выступали противники вмешательства, что привело к падению Идена; сейчас в США идет усиленная борьба против вмешательства во Вьетнаме, вплоть до самосожжения[18]; насколько мне известно, советские войска в Будапеште отказались стрелять в венгров, и венгерская революция была подавлена свежими привезенными частями[19]. Общее положение: каждый должен видеть и свои собственные грехи, а не считать, что никакая критика своего отечества не допустима. Впрочем, даже в России во время русско-японской войны велась довольно энергичная критика войны либеральными кругами (например, Милюковым, который даже в начале Первой мировой войны был против военного вмешательства России: впоследствии и он стал ультрапатриотом).

Таким образом, с точки зрения того, что называется положительным правом (совокупность опубликованных и неотмененных законов), даже главные преступники не были подсудны суду победителей: они могли считаться только военнопленными. Их можно было судить не с точки зрения положительного права, а только с точки зрения естественного права, на основе которого творились великие революции, которые все с точки зрения положительного права (опять-таки за исключением английского права законного восстания) были противозаконными. Существующее положительное право объявлялось нарушением естественного права, и тогда соблюдался принцип, что закон обратной силы не имеет, так как естественное право предполагалось действующим вечно, но нарушенным введением определенных законов, противоречащих естественному праву.

Это прекрасно выражено в манифесте свободного человечества, «Общественном договоре» Ж. Руссо: «Человек родился свободным, а он повсюду в цепях». Хотя цепи разного рода утверждены положительным правом, это не имеет значения с точки зрения естественного права, и такого рода законодатели являются преступниками. Апелляцией к естественному праву проникнута и Декларация независимости США. Там справедливость отделения штатов от Англии обосновывалась так: «Мы считаем, что следующие истины не требуют доказательства: все люди созданы равными, и Создатель дал им неотчуждаемые права на жизнь, свободу и стремление к счастью; мы считаем, что правительства среди людей создаются лишь для того, чтобы обеспечить им эти права, и что права и полномочия правителей зависят от согласия управляемых. Это значит, что если система правления вредит или нарушает эти цели, правом народа является изменение или устранение правительства или установление нового правительства, которое основано на этих принципах и формы и строения которого стремятся обосновать безопасность и счастье народа». С точки зрения положительного права, Дж. Вашингтон, офицер английской армии (и, согласно тогдашним законам, добровольно вступивший в армию), есть изменник своему государю, которому он присягал. С точки зрения естественного права, он герой, сохранивший верность своему народу и отказавшийся повиноваться государю, нарушившему естественный закон.

Великая революция с точки зрения естественного права есть восстановление закона, а не его нарушение. Хотя марксисты мало говорят об естественном праве, но и Маркс говорит о социальной революции, что это «экспроприация экспроприаторов»: классовое законодательство по самой своей природе является грабежом трудящихся, и потому отнятие имущества капиталистов является восстановлением закона, а не нарушением его (хотя с точки зрения положительного права это, несомненно, нарушение закона)[20]. Такой взгляд принимают в исключительных случаях и правители: негры в США были освобождены без выкупа Линкольном, это было явное нарушение положительного права, так как торговля неграми была легализована, а лица, законно вложившие свой капитал в живой товар, разорялись без всякого преступления с их стороны. Но было признано, что владение людьми есть явное нарушение естественного права, и рабовладельцы, вполне лояльные граждане, были наказаны за недостаточное понимание этого права.

Поэтому адвокат в Нюрнбергском процессе вполне безупречен с точки зрения положительного права, но его можно вполне успешно критиковать с точки зрения права естественного. Почему же судья не критиковал его с этой точки зрения? Понятие справедливости, к которому апеллировал судья, и есть одно из выражений естественного права. Но вся беда в том, что понятие справедливости, как и в данном фильме, чаще всего обосновывается эмоциональными, а не рациональными истинами. С точки зрения рациональной, естественное право очень мало разработано.

В «Философском словаре» 1963 года статья «Естественное право» начинается словами: «Естественное право – учение об идеальном, независимом от государства праве, вытекающем будто бы из разума и природы человека. Идеи е. п. сводятся к Сократу, Платону, Фоме Аквинскому, Спинозе, Локку, Руссо, Монтескье, Гольбаху, Канту, Радищеву». Как указывает словарь, в период империализма е. п. пользовались в сильно искаженной форме особенно в католической церкви для защиты капитализма. Отсюда вытекает, что нет единого естественного права, что марксисты или не заинтересованы в разработке естественного права, или подсознательно защищают особенное естественное право, отличное от естественного права капиталистических стран. Кроме того, естественное право, основанное на разуме, может принимать самые различные формы. Например, вполне законно можно сомневаться в первом постулате: «Все люди созданы равными». Его можно заменить, руководствуясь современной генетикой и эволюционной теорией, другим: «Все люди рождаются неравными и никто не имеет права претендовать на лучшее положение в обществе, чем то, которое он может занимать по своим способностям». Может быть, причина, почему марксисты не заботятся об естественном праве, такова: основоположники учения об естественном праве были явные идеалисты, религиозные мыслители, а материалисты, развивающие нечто подобное естественному праву, были противники социализма (Гоббс: человек человеку – волк, борьба всех против всех, социал-дарвинисты).

Разумный выход: одна из функций ООН – разработка нового естественного международного права. Работа уже начата. Декларация прав человека и прочее.[21] На этом основании предложены санкции против ЮАР, Родезии и т. д., что явно вступает в конфликт с идеей абсолютного суверенитета, невмешательства во внутренние дела. Когда ООН осуждает СССР, что там угнетение подчиненных народов, отсутствие свободы (что совершенно справедливо), то это у наших правителей вызывает взрыв негодования. Общепринятого естественного права не существует, а следовательно, нельзя устраивать международных судилищ на основе несуществующего права. Потому-то судья и апеллировал не к несуществующему общепринятому естественному праву, а к более понятному чувству справедливости.

Справедливость

Перейдем поэтому к вопросу о справедливости. Здесь аргументация апеллирует к чувству, а не к разуму. Обвинитель, бывший в Дахау и других лагерях смерти, демонстрирует кино, показывающее вереницы изможденных пленников лагерей, груды трупов, детских ботинок, золотых коронок, изделий из кожи пленников лагерей и прочие ужасные картины, которые, как и адвокат признает, лягут несмываемым позором на историю германского народа. Все это верно, но когда мы апеллируем к справедливости, то справедливо требовать, чтобы эта справедливость была универсальной. Нельзя осуждать побежденных за преступление, которое у победителей остается безнаказанным. Лица, демонстрирующие кошмарные кинокартины, апеллируют к наглядности: если сказать, что убито сто тысяч человек, то на лиц, лишенных воображения, это действует гораздо слабее, чем когда покажут картину тысячи трупов.

В своем великолепнейшим произведении «Святая Жанна» Б. Шоу словами своей героини говорит (цитирую по памяти): «Неужели Христос должен каждое столетие быть распинаем за то, чтобы спасти людей, у которых нет воображения». У меня лично воображение достаточно развито, и для меня простой цифры достаточно, чтобы внушить ужас, картинок не требуется. Я ужасаюсь тому, что в США ежегодно гибнет от автомобилей 40 тысяч человек (за 25 лет – миллион трупов), в том числе много маленьких девочек (как погибла девочка под автомобилем в Москве во время нашего недавнего пребывания). Но подавляющее большинство людей мирится с этими жертвами.[22]

Германия была побеждена, и немецкие лагеря смерти подверглись тщательному обследованию. Советские лагеря смерти такому обследованию не подвергались, даже весьма умеренный роман Солженицына сейчас уже в правящих кругах осуждается, а новый его роман подвергся даже изъятию при обысках у знакомых писателя.[23]Но многое известно еще со времен гражданской войны: расстрел императорской семьи, расстрел заложников после покушения на Ленина, расстрел пленных офицеров в конце 1920 года, а затем огромного количества «буржуев», которых обрекали на смерть после беглого допроса каким-нибудь «доблестным» чекистом, ограбление крестьян продотрядами под видом борьбы с кулаками, что привело к страшному голоду на юго-востоке России в 1921–1922 годах, лагеря на Соловках и в других местах, бесчинства чекистов во многих местах, которые привели даже к расстрелу многих чекистов, и прочее. Но главные преступления остались безнаказанными, так как они проводились по указанию свыше, видимо, с участием Ленина (его благословение на такие дела см. в письме к Зиновьеву. Собр. соч., 5-е изд. Т. 50. С. 106; 4-е изд… Т. 35. С. 175, и многие аналогичные высказывания). Второй взрыв безудержного террора – коллективизация, стоившая не менее восьми миллионов жертв (можно подсчитать по официальной статистике по переписям до и после коллективизации). Третий колоссальный – ежовщина, где в отличие от первых двух – сознательное истребление распространялось и на членов компартии («и только мздой, не наказанием, пришел к нам год тридцать седьмой»).

У меня есть надежное свидетельство одного старого коммуниста, участника гражданской войны, осужденного на пять лет в 1937 году. От Котласа на Воркуту пешком вышло пятьсот человек. Дошло 150. Остальные – 350 трупов никто в кино не снимал. А сколько таких партий пропало по всему СССР?[24] Были у нас и страшные лагеря уничтожения – в особенности на Чукотке, нисколько не уступавшие по проценту погибших Освенциму и Майданеку. Но сколько доблестных чекистов подверглось ответственности, причем всегда закрытой, не гласной? И многие доблестные чекисты обижаются на Солженицына, а сейчас раздувают пропаганду в пользу чекистов ввиду предстоящего юбилея советского гестапо.

Теперь посмотрим, что инкриминировалось наиболее интересному герою фильма, бывшему министру юстиции Эрнсту Янингу. В фильме указано два факта: санкция на стерилизацию «неполноценных» и вынесение смертного обвинительного приговора еврею по обвинению в совращении молодой немки (которой дали два года за расовую измену, хотя, по ее словам, с ее стороны была чисто дочерняя любовь к превосходному другу ее родителей).

Адвокат с пристрастием допрашивал одного стерилизованного, и тот производит впечатление, что он действительно страдает слабоумием. Можно ли считать принудительную стерилизацию неполноценных таким чудовищным преступлением, которое не имеет оправдания? Во-первых, в США существует закон принудительной стерилизации преступников в некоторых штатах, и я сам читал книгу, изданную в США, где приводится довольно значительная статистика.[25] Во-вторых, мне известен по крайней мере один случай в медицинской практике, где по признаку наследственной отягощенности производилась стерилизация женщин не только без их согласия, но даже без их ведома. Речь идет о кесаревом сечении. Женщины, подвергавшиеся кесареву сечению, были уверены, что эта операция обрекает на дальнейшее бесплодие. Компетентные врачи мне разъяснили, что это не так и что сейчас имеется много случаев, когда женщина многократно рожала путем кесарева сечения. Дело в том, что раньше в медицине считалось, будто узкий таз, препятствующий нормальным родам, передается по наследству, и, чтобы предупредить в дальнейшем рождение женщин с таким дефектом, у оперированных женщин перевязывали фаллопиевы трубы, что обрекало их на бесплодие. Сейчас оказалось, что эта генетическая теория неверна, узкий таз есть просто следствие перенесенного в детстве сильного рахита, и поэтому никаких евгенических противопоказаний он не заключает.

Но говорят, что стерилизацией пользовались для борьбы с политическими преступниками. Вполне возможно, и все же лучше стерилизация, чем смертная казнь, которая в таких широких масштабах применялась в нашем социалистическом отечестве. Я полагаю, что стерилизация тяжких преступников и рецидивистов не противоречит естественному праву, так как при сохранении семьи у преступника весьма вероятно (без всякой генетики), что его дети пойдут по стопам отца. Но если СССР не практиковал стерилизацию и относился к этому с величайшим отвращением, то, к сожалению, СССР занимает, по всей вероятности, первое место в мире по количеству абортов, а это нечто гораздо худшее, чем стерилизация.[26] При стерилизации нет убийства человеческого существа, а только предупреждение появления потенциальных людей, при аборте – несомненное убийство человеческого существа, по естественному праву на жизнь имевшего право на защиту со стороны государства. Мы знаем, что и в средние века, столь охаянные невежественными современниками, беременной преступнице, приговоренной к смертной казни, сохранялась жизнь, по крайней мере, до выкармливания ребенка, а большей частью беременность спасала ей жизнь. У нас же аборт абсолютно свободен, он производится ежегодно сотнями тысяч (поэтому, если начинать возраст человека, как это делают вполне логически китайцы, не с момента рождения, а с момента зачатия, детская смертность у нас окажется много выше официальной цифры, и средний возраст тоже снизится). Для молодых врачей операция аборта считается одной из трех наиболее важных, и молодой врач не вправе отказаться выполнить роль палача новорожденного человека по приговору советской мамаши.

С точки зрения естественного права не только законодатели, сотворившие такой закон, но и все исполнители должны быть отданы под суд. Мы знаем: сами немцы (сужу по кинофильму «Сумасшедший поневоле») судили медиков, подписавших заключение на стерилизацию, но это как будто было только тогда, когда стерилизация производилась по политическим мотивам. Поэтому американцы во всяком случае не могли судить министра юстиции за закон о принудительной стерилизации наследственно отягощенных, что защищается многими генетиками. У нас стерилизацию неполноценных по евгеническим соображениям (правда, прибавлялось, что требовалось «уговорить» неполноценных и получить согласие на стерилизацию, но мы знаем советский смысл слова «уговорить») защищал в брошюре «Антропогенетика на службе социалистическому обществу» известный ученый А. С. Серебровский. Ему влетело (в частности, в недурном стихотворении Демьяна Бедного), но его не только не привлекали к судебной ответственности, но даже из партии не исключили.[27]

Второе обвинение Янинга гораздо серьезнее: что он председательствовал на суде и добился обвинительного смертного приговора еврею за предполагаемую связь с молодой немкой (кстати, добровольного приезда этой немки на суд, вопреки воле ее мужа, говорившего, что немцы не должны свидетельствовать против немцев, добился полковник – главный обвинитель).

Немец мог бы бросить встречное обвинение американцу: а разве мало случаев, что расисты юга США приговаривают к смертной казни негров, обвиняемых, часто несправедливо, в изнасиловании белой женщины, причем часто добровольная связь белой женщины с негром рассматривается как изнасилование. И однако расисты юга, их присяжные заседатели не привлекаются к федеральному суду, а насколько мне известно по газетам, не было случая чтобы присяжные заседатели расистских южных штатов признали бы виновным белого, справедливо обвиненного в убийстве негра. Немцы могли сказать: «А судьи кто?».

Но в европейских странах-победительницах нет расистских законов, а у нас расизм строго карается. Значит, если бы вместо американца на судейском кресле сидел русский, то все было бы в порядке? Пожалуй, не совсем. Во-первых, настоящий расизм в СССР хотя и лишен детального основания, но существует в виде антисемизма и даже в виде негрофобства в тех городах, где довольно много учащихся негров (как, например, в Ульяновске). И ужасное дело врачей-«отравителей» чрезвычайно сильно пахнет антисемизмом. Оно проводилось, как почти все такие судилища, втайне, а процесс, о котором идет речь в фильме, шел совершенно открыто при явном одобрении собравшейся публики. Это снижает ответственность судей, но усугубляет ответственность немецкого народа в целом, чего придется дальше коснуться подробнее.

Но если в нашем Союзе нет легального расизма и, в частности, антисемитизма, то даже в действиях наших руководителей часто прощупывается ясно выраженная антисемитская подоплека. Возьмем одно из явных преступлений Хрущева, дело валютчиков, где уже после вынесенного весьма сурового приговора (10–15 лет) Хрущев провел новый варварский закон, карающий спекуляцию смертной казнью, и, вопреки всяким законам, уже осужденных валютчиков вновь судили по новому закону и приговорили к смертной казни. Большинство осужденных были евреи. А кроме того, дружба Сталина с Гитлером и дружба Хрущева и нашего нынешнего руководителя[28] с Героем Советского Союза Г. А. Насером, который был в прошлом офицером армии Роммеля… У Насера очень долго висел в кабинете портрет Гитлера, он (как и другие арабские вожди) не скрывает, что его мечтой является полная ликвидация Израиля, и в силу какого-то нового «естественного права» считает воду Иордана арабской водой (его слова напечатаны у нас в газетах). Так что и у нашего Союза даже в этом вопросе «рыльце крепко в пушку» и мы не имеем права осуждать за проведение в жизнь расистских законов. Впрочем, расизм в смысле «классового расизма» у нас широко проводился в жизнь, об этом позже.

Таким образом, те дела, за которые судился именно Эрнст Янинг, не такого рода, чтобы судьи имели право его судить, так как сами в этом грешны. Но остановимся.

Коснемся теперь обвиняемых в целом всей нацистской партии и всего германского народа, таких преступлений, которые не зарегистрированы у стран-победительниц. Это прежде всего истребление детей-евреев, цыган и некоторых других «неполноценных» национальностей, умерщвление детей с какими-либо вредными качествами и прочее. Иногда их губили в душегубках, иногда в качестве акта милосердия предварительно им впрыскивали морфий, и они умирали без страха и мучений. Совершались ли такие преступления в странах-победительницах? Мне говорили, что да. Планомерного истребления детей врагов, даже классовых, у нас, насколько мне известно, не было. Действительно, истребление детей противников и угон мирного населения на принудительные работы в Германию – два реальных кошмарных преступления, за которые союзники могли судить руководителей Германии, так как такие преступления действительно являются новым вопиющим нарушением естественного права. В Советском Союзе, напротив, даже в разгар гражданской войны к детям проявлялось исключительно заботливое отношение, что признают и враги Советской власти.

Но если умышленное убийство детей в нашей стране не имело места, то имело место беспощадное проведение мероприятий, приведших к гибели миллионов детей. Результатом коллективизации (что можно проверить по Малому энциклопедическому словарю) в то время явилось сокращение численности украинского и казахского народов, наиболее пострадавших от коллективизации. Отражением этого явилось и то, что во многих селах Киевской и Полтавской областей в школу почти не было приема, так как все дети соответствующего возраста вымерли. Так как рождаемость в это время на Украине была порядка 40 на тысячу населения в год, а на Украине было около 30 миллионов населения, то за два года получается около 2 миллионов 400 тысяч детей – жертв коллективизации. А медленная смерть от голода несравненно более мучительна, чем даже смерть в душегубке. Правительство не могло и не имело права не знать об этих кошмарах, но оно перло к своей цели коллективизации, невзирая на чудовищные жертвы. И участь детей кулаков и подкулачников не вызывала сожаления у остервенелых руководителей коллективизации.

Это нашло свое выражение в романе (и кинофильме) Шолохова «Поднятая целина». В этом фильме один из товарищей Давыдова, помнится, Разметнов, сохранивший еще человеческую сознательность, говорит, что ему стало жаль детей раскулаченных крестьян (а имущество одного из «кулаков» состояло всего из четырех волов, которых он «преступно» хотел увести из станицы). На это Давыдов, выставляемый обычно как положительный герой, вспоминает, кажется, свою сестру или какую-то другую девушку, вступившую на скользкий путь под влиянием нужды. Таким образом, за судьбу одной девушки, погибшей в городе, должны расплачиваться дети крестьян, не имеющие никакого отношения к городу и совершенно неповинные в преступлениях города. Это ли не расизм в самой худшей, быть может, форме – классовый расизм, причем он распространялся не только на представителей класса действительных эксплуататоров, а и на лиц иного класса, в том или ином смысле поддерживающих кулаков или просто не желающих участвовать в подлинном грабеже честных трудолюбивых мужиков.

И надо сказать, что источники такого классового расизма можно найти, как это ни покажется странным, у одного из декабристов, прославляемого как героя, Пестеля. Он проектировал поголовное истребление всех членов императорской фамилии (см. История политических учений, второе издание, 1960, с. 469). Если верить Мережковскому (в романе «Александр I»), то этот возмутительный по жестокости и бессмыслию проект (а Мережковский, насколько я мог его проверить по другим высказываниям, не выдумывает исторических фактов) должен был еще сопровождаться чудовищным вероломством: подговорив молодых людей для совершения массового убийства, Пестель намеревался (ввиду обилия монархистов в народе) потом их всех публично обвинить и казнить: очевидно, он полагал возможным поддержать республику только истреблением возможных кандидатов в цари. Это уже просто предварение сталинизма в его чистом виде.

По количеству кошмарных преступлений, как будто беспрецедентных, сталинизм не уступает гитлеризму, и если судить с точки зрения естественного права гитлеризм, то под суд надо отдать и сталинизм, а пожалуй, и ленинизм. В прошлом, конечно, можно найти некоторые слабые прецеденты зверства XX века. В романе Фейхтвангера «Лисы в винограднике» сообщается, что во время Американской войны за независимость английские офицеры добровольно переправляли в Англию в качестве подарка королю ящики со скальпами мятежных американцев, снятыми союзными индейскими племенами, в доказательство своей лояльности и преданности, причем в числе скальпов было много снятых с мирных жителей, убитых во сне, сожженных заживо, и скальпы маленьких убитых девочек. Впрочем, и в кошмарном романе Майн Рида (которого как будто считают прогрессивным писателем) «Белый вождь» указано, что в отместку за издевательства над своей невестой и матерью герой романа (избранный вождем одного индейского племени) привел все это племя и полностью истребил все население городка, не исключая детей, за то, что город был пассивным свидетелем издевательства испанских офицеров над женщинами. И после такого злодейства герой жил, почитаемый своими соседями.

Количество злодейств, учиненных Гитлером и Сталиным, примерно одинаково, в смысле вероломства у Сталина неизмеримое преимущество. Нельзя осуждать одного и обелять другого. Надо судить обоих.[29]

Целесообразность

Но тогда сейчас же выдвигается третий критерий: целесообразность. Этот критерий вовсе не монолитен, а имеет два понимания: низменное, в смысле приспособленчества, оппортунизма, и высокое, в смысле следования высоким целям. Хорошо помню слова моего покойного друга Я. И. Френкеля, когда дошли надежные вести о кошмарном истреблении пленных офицеров в Крыму. Он был сторонником советской власти, но душа его возмущалась террором. Он сохранил советскую лояльность на таком основании: у обоих сторон средства ужасные, но цели у советской власти гораздо более высокие. Были сведения о терроре белых, подобном террору красных (я слыхал об истреблении скрывавшихся в керченских и евпаторийских каменоломнях, но сейчас об этом ничего не пишут). Вспоминали расправу с парижскими коммунарами, и поэтому были основания думать, что в случае торжества белых с их стороны будет такая же жестокая и бессмысленная расправа, как и со стороны красных.

А что идеалы красных были выше, это сознавали и некоторые искренние апологеты белого движения. В бытность мою в Крыму во время гражданской войны один видный белый экономист, сделавшийся священником (кажется, С. Н. Булгаков), громивший марксизм как нечестивое учение, идеолог белой армии, однажды, к великому соблазну своих единомышленников, признался, что хотя марксизм и порождение дьявола, но в одном отношении он выше идеалов белого движения: идеал белых – национален, идеал красных – вселенский, интернациональный. Вот с этой точки зрения и можно судить всякий фашизм, расизм и нацизм. Но и тут придется ввести оговорки.

Во-первых, хотя интернационализм и провозглашен давно, но все государства еще проводят национальные цели, и коммунистические государства не составляют исключение. Во-вторых, как раз при Сталине и во время Второй мировой войны национальные интересы и были поставлены во главу угла. Официальный лозунг был: «За Родину, за Сталина», а не за «человечество, за социализм». В-третьих, и сейчас мы говорим совершенно империалистическим языком и не допускаем ни малейших попыток исправления границы (например, Кунашир и Итуруп, самоопределение прибалтийских республик, Кенигсберг).[30] И в этом отношении являемся несравненно большими империалистами, чем, например, Англия, которая так «исправила» свои границы, и притом при очень слабом сопротивлении (в отличие, например, от гораздо более слабой Португалии). Социалистические интернациональные идеи уже преданы социалистическими странами, продолжается режим диктатуры, полное отсутствие демократии и свободы.

Единственной организацией, не предавшей великого дела интернационализма, является в настоящее время католическая церковь и некоторые протестантские церкви, например, квакеры. Неудивительно поэтому, что Гитлер погубил множество католических священников. Недавно на героическое самосожжение в США в виде протеста против войны во Вьетнаме обрекли себя католик и квакер (следуя примеру вьетнамских буддистов). И, наконец, ку-клус-клановцы питают лютую ненависть к католикам. В одной недавней газете я читал перечень врагов ку-клус-клана: негры, католики, евреи и коммунисты. Католики по своей силе (около 30 миллионов в США) являются, вероятно, главной помехой в борьбе с неграми, поэтому идут даже раньше евреев. Я и в Британской энциклопедии читал, что антикатолицизм в США сильнее антисемитизма. А коммунисты, в силу их ничтожной численности, стоят на последнем месте.

«Кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень». Этот великий принцип должен быть распространен и на такие судилища, как Нюрнбергский процесс. Предатели социализма не имеют права судить фашистов, а американский судья (американцы тоже не безгрешны, но, конечно, по сравнению с гитлеровцами и сталинистами они сущие ангелы), если бы встал на самые высокие позиции естественного права, должен бы был вынести справедливый приговор обвиненным. При этом частное определение могло бы выглядеть так: «Мы осуждаем немецких юристов за их соучастие в преступлении, но при этом заявляем, что и страны-победительницы должны провести судебное разбирательство с точки зрения естественного права и по отношению к своим преступникам. Только в этом случае приговор может считаться справедливым». Считать же, что гестапо и немецкий генеральный штаб – преступные организации (последнее особенно странно, потому что оборонительная война никем не считается преступлением, и генеральный штаб каждой страны не только имеет право, но и обязан разрабатывать вариант войны со всеми противниками), и обелять полностью, как это делается у нас сейчас, Чека, ГПУ и другие кошмарные организации, произведшие опустошение в своей собственной стране, могут только преступные лидеры.[31]

Мера виновности

В порядке уменьшения меры виновности можно перечислить: 1) инициатор, 2) соучастник, 3) исполнитель, 4) пассивный свидетель, 5) невежда. В фильме показаны только исполнители. Отвечают ли исполнители мерзкого закона? Вся ли ответственность ложится только на первые две категории? Обычное народное миропонимание издавна относилось к палачам (выполнявшим законные приговоры и часто по отношению к настоящим преступникам) с презрением. В старой России жандармские офицеры, как правило, в приличное общество не принимались, даже в правые круги. Шпионаж тоже не одобрялся. Несомненно, тут была непоследовательность: защитник смертной казни не имеет морального права презирать палача. Но рациональным зерном в таком отношении было то, что среди множества профессий в обществе есть героические, просто почтенные, нейтральные и только терпимые как неизбежное зло. И человек, свободно выбирающий профессию, стоящую на грани терпимости, тем самым не имеет прав на уважение общества. Но это касается лишь свободного выбора профессии. За границей в прежние времена палачи были настолько изолированы, что им приходилось заключать браки в пределах их палачской профессии: отсюда получалось наследственное палачество. Раз у сына палача не было выбора и он выполняет необходимую для общества функцию, он не заслуживает презрения. Так оно и было во Франции, где как будто наследственный палач работал при гильотине в белых перчатках и приветствовался многими из толпы, сбегающейся смотреть на интересное зрелище (см. казнь Тропмана у Тургенева).

Но, конечно, среди исполнителей есть две категории: ответственный и безответственный. У нас так и говорят: ответственный работник, как будто существуют вообще работники не ответственные. Но все люди ответственны за закономерность своих действий. Ответственные же работники, кроме того и в первую очередь, – за целесообразность своих действий. В случае Эрнста Янинга крупный юрист и министр юстиции должен отвечать не только по положительному, но и по естественному праву.

Коснемся теперь пассивных свидетелей, «понтиев пилатов».

Один из свидетелей обвинения против Янинга, тоже юрист, ушел со службы при Гитлере и в этом видел свое преимущество перед Янингом. Тот ему бросает упрек (или адвокат), что он все-таки присягал на верность Гитлеру, а потом ушел, умыв руки. А Янинг все же старался (хоть, видимо, неудачно) так или иначе смягчить режим. В личной жизни он вел себя безупречно и сказал дерзость Гитлеру, ухаживающему довольно неуклюже за его красивой женой. Но хорошо было сказано в фильме «Люди и звери»: из всех зверей самый страшный – заяц: он никого не убьет, но пальцем не пошевелит при виде творящегося преступления. Но следует возражение «зайцев»: «Мы не знали, а если бы мы знали, то стали бы бороться». Зайцы стремятся загримироваться под невежд. На этом основании говорят, что немецкий народ не ответственен за Гитлера, так как он не знал о творимых зверствах. Несомненно, в этом есть известная доля истины. Всей кошмарности творимых преступлений рядовые немцы не знали. Как не знали всей кошмарности сталинских преступлений рядовые русские. Кто более виновен в попустительстве злодеяниям: немцы или русские? Точно выяснить меру виновности трудно, но виновны они по-разному.

Германский народ виновен в том, что не только не препятствовал, но содействовал приходу к власти Гитлера. Хотя Гитлер и не получил большинства в парламенте, но коалиция партий передала ему в руки власть: бесспорное преступление парламента перед человечеством, так как Гитлер не скрывал своей изуверской программы. Однако очень многие люди (в числе их был и я) полагали, что изуверская программа проводится Гитлером из демагогических побуждений и что всерьез принимать ее не следует. Из немногих умных людей, предвидевших истину, назову своего учителя А. Г. Гурвича, который с самого начала не сомневался, что Гитлер свою изуверскую программу выполнит.[32]

У нас было иначе. Программа коммунистической партии вела человечество к светлому будущему, хотя и пользовалась ужасными временными средствами диктатуры пролетариата. Ужасный и временный характер средств все время подчеркивался Лениным. Советская власть не парламентская, а бланкистская власть. В первые яркие годы своего существования она опиралась на меньшинство энергичных подлинных энтузиастов, которым удалось сломить сопротивление, как правило, пассивного большинства. Весь народ и даже большинство не несет поэтому ответственности за Советскую власть. И Сталин пришел по преемственности диктатуры и дальше укрепил свою власть интригами, террором, поддержкой ужаса перед фашизмом, мнимо миролюбивой политикой (против Троцкого), раздуванием созданного Лениным мифом о «кулачестве» и прочими достаточно ловкими приемами. А также, конечно, развитием многих отраслей промышленности, отчего создался миф о беспрецедентности такого бурного развития (сейчас он, конечно, опровергнут Японией, ФРГ и другими странами). Незримая паутина (выражение Горького) в русском народе была сработана на славу.

Но с другой стороны, советский народ и коммунистическая партия имели меньше права ссылаться на невежество. Количество арестованных перед войной в Германии было и в абсолютном и в относительном выражении несравненно меньше, чем в разгар ежовщины в СССР.[33] Максимальный террор Гитлер развил во время войны, когда у нас он как раз ослабел. Максимальное истребление Гитлер производил в отношении не германских граждан. Они как военнопленные или иностранные граждане по законам войны и должны были содержаться в заключении. А что делалось в заключении, было подавляющему большинству немцев неизвестно. У нас максимумы террора были в мирное время (коллективизация, ежовщина), когда арестовывались не граждане других стран во время войны, а наши собственные товарищи по партии, родственники и т. д. Аресты проводились в неслыханном масштабе, в особенности в высшей партийной прослойке.

Почему не было протеста? Сколько-нибудь мыслящий человек не мог не понять, что творится вопиющее беззаконие. Но протест против него был неэффективен (ввиду колоссального полицейского аппарата) и остался бы неизвестен. Если бы кто-либо подобно героическим американцам, сжегшим себя в знак протеста против войны во Вьетнаме, поступил бы аналогично, то это даже не было бы зарегистрировано как самоубийство, так как примерно с тридцатых годов самоубийство не регистрировалось. Это оказалось бы нецелесообразным: большинство людей, в том числе и я, включая решительных критиков советской системы, полагали что известное количество виновников было («бонапартийский заговор» Тухачевского, по аналогии с Испанией – шпионы и диверсанты). Что мы готовились к возможной борьбе с Гитлером и меньшее зло – Сталина – предпочитали большему злу. Но это рассуждение, допустимое для широкой публики, не оправдывало бездеятельности партийных кругов, так как истребление высшей партийной прослойки принимало такие размеры, что никаким объяснениям, кроме чистого деспотизма Сталина, не поддавалось.

Конечно, среди высших партийцев должна была образоваться хунта по ликвидации зарвавшегося деспота или должен был появиться хотя бы один герой, который просто кулаком по переносью должен был уложить изверга. Ни хунты, ни героя не нашлось. И в этом – величайшее осуждение коммунистической партии. Не людям, прожившим при деспоте и не пытавшимся даже его свергнуть, обвинять людей, не сумевших свергнуть своего деспота. В Германии были реальные заговоры против Гитлера. У нас, к великому сожалению, даже ни одного заговора не было. Партия львов превратилась в партию баранов.

Само собой разумеется, что американцы, старавшиеся расположить к себе немцев, будущих союзников перед сталинской агрессией, не заслуживают осуждения, так как и при Хрущеве были до срока амнистированы многие немецкие преступники, осужденные нами же. Они были выпущены в расчете на то, что Аденауэр пойдет на эту приманку и согласится признать ГДР или новые границы.

Заключение

На вопрос, как мог прогрессивный юрист Эрнст Янинг принимать участие в правительстве Гитлера, отвечу другим вопросом: как могли гуманные люди поддерживать правительство, губившее крестьян, истреблявшее заложников и военнопленных и, наконец, собственных товарищей? Как могут сейчас, после всех разоблачений существовать вполне порядочные как будто люди, поддерживающие авторитет Сталина и утверждающие, что когда-нибудь ему снова воздвигнут памятник?

«Люди лучше учреждений», – сказал наш великий гуманист Кропоткин, имея в виду царское охранное отделение. Можно сказать: «люди лучше убеждений». И самые страшные организации могут заключать людей, а убеждения разделяться людьми, которых мы считаем хорошими. Во время войны, не допуская измены с нашей стороны ни при каких обстоятельствах, у нас призывали немцев перейти на нашу сторону.

Сейчас в романе Никулина «Мертвая зыбь» идеализируется старый царский генерал, перешедший на службу в ГПУ в качестве шпиона и провокатора. Но ведь и в отношении Германии дело кончилось грандиозным обманом. В широковещательных уверениях Сталин говорил, что мы воюем не с немецким народом, а с Гитлером и нацизмом. А в результате от Германии отрезали много исконных германских земель, а в ГДР устроили такой режим, что только берлинская стена мешает массовому бегству немцев. В 1950–1951 годах в Западной Германии было 48 миллионов человек, в Восточной – 22 («Атлас мира», 1954). В 1955 году в Западной Германии 50 миллионов (включая Саар и Западный Берлин – 53 миллиона), в Восточной – 18,4 миллиона (включая Восточный Берлин). По последним сведениям, в Западной Германии в 1962 году 55 миллионов, в Восточной в 1965 году – 17 миллионов. В Западной Германии, таким образом, население возросло не менее чем на семь миллионов. В Восточной – упало не менее чем на пять миллионов. Если бы население держалось в границах, но при том же темпе прироста, надо было ожидать в Западной Германии 49,4 миллиона, в Восточной – 22,6. Следовательно, более 5 миллионов – вот разность между бегущими на Запад и бегущими на Восток. Мы знаем, что с Запада в беженцев не стреляют и отпуска на праздник в Берлине дают только жителям Берлина (в Восточном дают, кажется, только пенсионерам). И наше социалистическое правительство имеет наглость утверждать, что в Восточной Германии народное правительство?

Поэтому те немцы, которые перешли на нашу сторону, в частности те физики, которые саботировали работу по созданию атомной бомбы, могут задавать вопрос: а не предали ли мы, думая работать на пользу человечества, свой народ, так как победители не интернационалисты, а в частности те старые русские империалисты, которых потому с удовольствием признал как своих матерый русский монархист Шульгин.

Тогда становится понятным, как мог прийти к власти в культурной Германии такое чудовище, как Гитлер. Одно чудовище, Сталин, породило другое чудовище. В том же фильме говорится, что в Германии в период культурной Веймарской республики были и безработицы, и разброд, и настороженность по отношению к Востоку. Шли надежные вести, что на Востоке творятся ужасы и что ужас надвигается на Запад. И вот Гитлер сумел вдохнуть надежду не только на успешную борьбу с восточным ужасом, но и на преодоление его. Успех в борьбе с Польшей, точные сведения, что цвет Красной Армии был уничтожен самим Сталиным и что среди наших будущих союзников большой разброд, заставили его пойти на авантюру, которая, как известно, чуть-чуть не увенчалась победой.

Общий вывод такой: история XX века показала, что настал момент объявить преступлением всякую войну и всякую кровавую революцию. Борьба допускается только ненасильственными средствами. А для этого нужно каждой стране ревизовать свою политику. И нам в первую очередь, так как после побежденной Германии мы стоим на первом месте по части злодейств, обманов и вероломств. Для этого, конечно, надо отказаться от постулатов абсолютного патриотизма, абсолютного суверенитета и от допущения насильственной мировой революции. Признать, что Мао Цзе Дун, открыто заявляющий, что для успеха социализма надо идти на мировую атомную войну с минимальной ценой 200–300 миллионов жителей, ничуть не лучше Гитлера. Так как в преступлениях извергов в качестве соучастников, исполнителей или пассивных свидетелей замешано слишком много людей, то невозможно преследовать всех подходящих под эти статьи. Но наиболее злостные преступники должны быть подвергнуты суду во всех странах, как побежденных, так и победивших. Это и будет логическим завершением Нюрнбергского процесса 1945 года. Пока это не будет сделано, пока побежденные будут рассматриваться как преступники, а победители как чистые ангелы, всякие разговоры о разоружении, предотвращении войн, борьбе с расизмом будут беспочвенной и лицемерной болтовней.

Ульяновск, 26 ноября 1965 года

Франц Верфель «40 дней Муса Дага»

(Werfel Frans. Die Vierzio Tage des Musa Daga. Berlin. 1955)

Этот роман австрийского писателя Ф. Верфеля[34] (кажется, он еврей) изображает уголок трагедии армянского народа в Первую мировую войну, когда, казалось бы, «прогрессивное» младотурецкое правительство Энвер-паши и Талаата попыталось осуществить геноцид – полностью истребить армян в Турции. Мне говорил Геодакян[35], что из всех крупных языков этот роман не переведен только на два: русский и турецкий; фильм, сделанный на эту тему в США, был закуплен турецким правительством и уничтожен.

Обличительное значение этого романа огромно и самое главное: «прогрессивные» противники Абдул Гамида оказались куда свирепее этого деспота. С другой стороны, изложение покоится, видимо, на основательном знании дела. Верфель, как будто, был руководителем комиссии помощи армянам, которая сделала много для спасения их.[36] Картина Турции того времени дана превосходно и показано разнообразие течений.

Главный герой романа, Габриэл Багратян, богатый и культурный армянин, живший долгое время в Париже, где он получил образование, работал, женился на француженке и мог бы свободно сделаться французским гражданином; но он не теряет связи с родиной и является лояльным турецким подданным, мечтающим вместе с эмигрантами, младотурками[37] (до их прихода к власти) о свободной жизни всех народов Турции. Мнение младотурков о равноправии не было лицемерным: армяне получили равноправие и стали призываться в армию; их даже снабдили оружием на случай возможных армянских погромов, но потом оружие отобрали; часть его удалось, однако, спрятать и воспользоваться этим для организации сопротивления Муса Дага.

Лояльность Багратяна идет так далеко, что он участвует как офицер турецкой армии в Балканской войне, даже получает отличия. Приехав в современную Сирию (недалеко от Алеппо) для получения наследства, он остается там в связи с начавшейся Первой мировой войной; жена и сын остаются с ним, он ожидает призыва, но его не призывают. Выясняется, что в связи с деятельностью армянских националистов (видимо, Дашнакцутюн) турки решили истребить всех армян. И тогда Багратян организует оборону на Муса Даг и спасает там (вовремя подходят французские крейсера) большинство своих соотечественников, армян. Сам он гибнет вследствие личной трагедии – измены жены, не выдержавшей одиночества среди армян, считавших ее чужой, и гибели сына, считавшего себя армянином и геройски помогавшего обороне.

Само собой разумеется, что если бы все армяне оказались националистами или русофилами, геноцид оставался бы преступлением, но далеко не все армяне были националистами, а армянские части спасли самого Энвера от русского плена после сражения при Саракамыше. Русофилы же среди армян вовсе не были влиятельны.

Центральный пункт, рисующий идеологию Энвера и других младотурков, проявляется в разговоре Лепсиуса с Энвером. Изложение тем более убедительно, что автор исключительно объективен и не пытается изобразить своих противников, как зверей. Но ведь Энвер – первый, открывший путь подлинному геноциду, – предшественник Гитлера, которого принято изображать ужасными чертами. По автору же, Энвер – очень красивый человек с почти детскими чертами, совсем не зверь и не Сатана, а симпатичный на взгляд. Он выступает как союзник Германии, но это потому, что его страна уже ввязалась в войну на стороне Германии, сам же он был сторонник Франции в Комитете и долго сопротивлялся тому, чтобы Турция выступила на стороне Германии, а не Франции; вероятно, он и образование, как большинство младотурок, получил во Франции.

С другой стороны, и пастор Лепсиус (словами которого, очевидно, говорит автор романа) вовсе не представитель радикальных интернациональных социалистических кругов. Это настоящий немец, выступающий от имени немецкого общества Ориенталистов, председателем которого он является. Он полностью на стороне Германии и считает, что Германия, его собственный народ, сейчас борется за свою жизнь (а мы знаем, что тут он ошибся: разбитая Германия не исчезла).

Антагонизм Энвера и Лепсиуса здесь – не антагонизм политических и социальных антиподов, а антагонизм людей, которые во многом сходны. И Лепсиус спорит с Энвером, не исходя из каких-то новых принципов, он исходит из собственной программы младотурок, провозглашающих прогресс против Абдул Гамида, против деспотизма, за свободу равноправия наций, в частности, армян. Но результат получился такой, что сейчас Лепсиус, который в старые времена принимал деятельное участие в помощи армянам, вспоминает Абдул Гамида: после армянских погромов тот разрешил Лепсиусу организовать помощь армянам и посетить там наиболее тяжелые места. Энвер же категорически отказывается, говоря, что это – вмешательство во внутренние дела страны.

И сейчас возникает вопрос: в чем же дело? Изменились ли младотурки под влиянием внешних обстоятельств или же они целиком были с самого начала лицемерами, или же, наконец, их подлинная программа была ими самими сначала не вполне осознана. Энвер пытается во многом их оправдать и утверждает, что Турция находится в худшем положении, чем Германия. Не надо забывать, что конфликт великих держав в Первую мировую войну был обоюдосторонним. Одержали верх воинственные партии как в Германии, так и во Франции (реваншисты) и в России.

В Турции же такого конфликта не было. Турция сама встала на военный путь и отсутствие двухстороннего конфликта показывает, что Турция выбирала, на какую сторону встать, для своей выгоды. Правда, до Первой мировой войны Турция вела Балканскую войну, приведшую ее к поражению, и участие в Первой мировой есть до известной степени реванш (хотя главный противник ее в Балканской войне, Болгария, в Первой мировой войне не была противником Турции). Верно, что Первая мировая война кончилась страшным поражением Турции – ее распадом, но вина в этом не противников, и не внутренних врагов (армян), а того духа национализма, который и арабов заставил отказаться от связи с Турцией и привел к созданию ряда независимых арабских государств. Энвер все время упрекает армян в измене. Известное количество армян, конечно, были противниками Турции с самого начала, ряд армян приветствовали вторжение русских, так как им было особенно плохо в прифронтовой обстановке, но большинство их было совершенно в этом неповинно, на что резонно указывает Лепсиус.

А во-вторых, является ли стремление к независимости преступлением? Именно прогрессивные страны, Англия, Франция и СССР, признавали в свое время право меньшинств на самоопределение, и сам Энвер не пытался истребить арабов за их, впоследствии осуществленное, стремление к независимости. Вот и получается, что большей частью мнимая измена армян и ссылки на трудности войны есть лишь предлог к геноциду.

Энвер является подлинным предчетей Гитлера, когда говорит, что и немцы могли бы от своих внутренних врагов (франко-эльзасцы, социал-демократы, поляки, евреи) освободиться любыми средствами. Ясно проявляется и юдофобство Энвера (который является прообразом не только Гитлера, но и Абдель Насера, что, впрочем, одно и то же); по Энверу, евреи всегда фанатически стоят на стороне меньшинства: с моей точки зрения, это похвала, а не осуждение.

И несмотря на свой европейский лоск, истинного европеизма (понимаемого в смысле гуманизма, либерализма, культуры), у Энвера нет; он продолжает быть в душе чистым милитаристом, империалистом. Он мечтает создать из Турции подобие Германии, он презирает интеллигенцию и вспоминает военную славу старой Турции. Он фантазирует о численности турок – Лепсиус верно замечает, что тут влияет наркотик национализма и, не сдержавшись, Энвер прямо заявляет, что не может быть мира между человеком и чумной бациллой, считая, очевидно, что Турция – человек, а армяне – чумная бацилла.

Но если использовать это сравнение, то скорее можно считать турок бациллами, а армян – людьми. Германию же – комбинацией того и другого. Роль армян в Турции и других местах вполне мирная и культурная. Энвер же вспоминает только о старой военной истории Турции, большого вклада в культуру не давшей. Германия же приобрела свое значение прежде всего не как страшная военная держава, а как страна, давшая (в период своего политического ничтожества), первоклассные фигуры во всех отраслях культуры (то же, примерно, и Италия).

И Гитлер, и Муссолини – подлинные изменники великому духу своих народов. Энвер в данном случае не является изменником, так как он продолжает турецкую традицию, но такая верность – хуже измены, так как он приобщился к европейскому духу, а усвоил от него – отказ от магометанства и возвеличение солдафонского духа. Европейский лоск был истинно поверхностным лоском, который стерся очень быстро.

Энвер пытается ссылаться на то, что во всех государствах граждане, работающие во вред государству, подлежат строгости закона и потому турецкое правительство действует вполне правомерно. Но в культурных государствах: 1) стремление к автономии и даже независимости меньшинства не преследуется; 2) недовольным гражданам не запрещается эмигрировать; 3) имеется только личная ответственность лиц, работающих явно во вред, а не круговая порука. Армяне в целом не повинны в государственной измене. И предложение распределить средства для армян без всякого контроля со стороны иностранцев и уверение им Лепсиуса, что турецкое правительство не будет предпринимать ненужных жестокостей, являются чистым лицемерием, так как Энвер вполне солидарен с «радикальным» решением экономического вопроса в духе будущего Гитлера.

Лепсиус уходит от Энвера в полном отчаянии и осуждает себя в том, что он апеллировал к чувству справедливости, а не разума, но этот самоупрек совершенно неправилен. Лепсиус приводит яркие данные об огромной экономической и культурной роли армян, но все это игнорирует Энвер. Лепсиус мог бы привести данные о печальных последствиях изгнания (не истребления) евреев и мавров из Испании.

Сейчас читаю «Персидские письма» Монтескье; в 35 письме (стр. 166–167) автор письма перс Уэбек пишет, что был проект изгнания всех армян из Персии (отказавшихся принять магометанство), но, по мнению Уэбека, к счастью для Персии, этот проект был отвергнут, так как тогда бы экономика страны сильно пострадала. Уэбек ссылается на то, что из Персии когда-то были изгнаны гвебры – к большому урону для страны.

Любопытно, что по справочнику «Зарубежные страны» из всех стран Азии и Африки армяне не упоминаются ни для Ирана, ни для Ирака, а указаны только для Сирии, Ливана, Турции;[38] несмотря на старания Энвера, армяне все же уцелели в Турции. Энвер в данном случае вполне правильно указывает, что в политике дело решается чувством, а не разумом. Вернее, разум обыкновенно выступает в случае сильного поражения, не сулящего никаких перспектив на реванш. Победа, в особенности решительная и легкая, приводит к головокружению. У Энвера головокружение от его победы над режимом Абдул Гамида.

Убежденная речь Энвера в защиту своей ужасной идеологии вызвала у христианина Лепсиуса чувство, что мудрость всегда торжествовала над Христом в частности потому, что в ряде случаев христианство выступало против отечества, против патриотизма. Лепсиус совмещает в себе антиномию патриотического немца, страдающего за свой народ, и интернационалиста, защищающего армян. Мало того, он прямо заявляет Энверу, что если правители его страны будут действовать противозаконно и бесчеловечно, то он покинет Германию и уедет в Америку, что вызывает сожаление Энвера, так как это было бы несчастьем для Германии.

Практика истории показывает, что религиозные люди всегда ставили свою религию выше отечества и в случае религиозного преследования эмигрировали (пуритане, гугеноты и т. д.), становясь гражданами другой страны, нередко враждебной их прежнему отечеству. Сейчас вопрос ставится иначе: может ли человек перейти на сторону врага? Наши отвечают: может, если, как было в Германии, правительство фашистское воюет против страны социализма. Но наша страна все более скатывается в сторону фашизма: значит, и ей можно изменить? Но ведь трудно найти государство (если только возможно), которое не в чем было бы упрекнуть. Какой же критерий наихудших стран, которые не имеют права на патриотизм своих сограждан?

Верфель хорошо характеризует Энвера не как какого-то злодея, а как выразителя почти невинной наивности полного безбожия. Это и есть характеристика отвратительнейших представителей современности: Энвера, Сталина, Гитлера, Мао Цзе Дуна и (в самых страшных высказываниях) Ленина. И в этом заключается отчасти тот антагонизм между верой и разумом, иначе разумом и чванством, на который многие напирают.

Старое мнение: истинная этика покоится на разуме (Сократ, Платон). Ему возражают: холодный разум лишен всякой морали; атомная бомба – продукт разума, но она ужасна. Ужасен не чистый разум, а несовершенный разум, подкрепляемый неосознанный чувством, плохой и слепой верой, и в особенности тогда, когда чисто эмоциональные истоки плохой веры, подлинного суеверия не осознаются и потому думают, как наши марксисты, что они целиком базируются на науке, разуме. То же и социал-дарвнисты, которые также базируются на плохой науке, дарвинизме.

И вот, пожалуй, можно перечислить иррациональные, эмоциональные, метафизические основы различных социальных и политических учений: 1) фидеизм: основан на религии, т. е. на внушении какого-то сверхъестественного существа, 2) этатизм – обожествление государства (особенно Рим, Муссолини), 3) национализм – примат нации, 4) расизм – учение о высшей расе, 5) классовый расизм или «классизм» (новое слово), учение о классовой борьбе как основной движущей силе истории.

Самое жестокое учение, конечно, расизм. Фидеизм допускает примирение через отказ от веры или эмиграцию. Этатизм равнодушен к религии и национальности (Римская империя, современная Турция по конституции: в этом прогресс Кемаля Ататюрка по сравнению с Энвером, сейчас Турция этатистская, а не расистская республика). Национализм целиком основан на признании себя членом данной нации (в старой Германии поляки, французы, гугеноты и другие делались через принятие немецкого языка и признание себя немцем полноправными гражданами). Классизм жесток в период борьбы, но по устранении классов (а не индивидов) жестокость должна исчезнуть.

И только расизм успокаивается лишь тогда, когда полностью истребит (путь ассимиляции исключается) «низшую» расу, «чумную бациллу», по выражению Энвера. Вот почему расизм Энвера, когда он полностью проявился, оказался гораздо хуже фидеизма Абдул Гамида, а расизм Гитлера неизмеримо хуже национализма пруссачества. И расизм является наиболее страшной идеологией потому, что он очень легко усваивается и приводит к самомнению представителей «высшей расы»; он покоится, как будто на «научных» основаниях и потому всего легче усваивается полуинтеллигенцией.

Верфель хорошо указывает, что полностью поддерживала армянскую политику Энвера городская интеллигенция весьма невысокого уровня (читала газеты, знала несколько иностранных слов, видала не только старинные игры теней, но и пару французских комедий, слыхала имена Бисмарка и Сары Бернар), а что низшие представители городского населения и в деревне не только не питали враждебных чувств к армянам, но даже им сочувствовали, заступались за них, помогали им и даже говорили представителям власти: «Оставь их у нас! Они не знают истинной веры, но они хорошие люди. Они наши братья».

И при погроме сын чиновника подводил (в противоположность курдам, которые просто грабили лавки) политическое основание под свои действия: «Ты ростовщик и кровопийца! Все армянские свиньи – кровопийцы! Вы гяуры и виноваты в несчастьях нашего народа». Но ведь и Фаррер в романе «Человек, который убил»[39] склонен так же рассматривать армян, и наш Гоголь в «Тарасе Бульба» чрезвычайно гиперболизирует вредное значение Янкеля. Мнимо рациональное обоснование расизма устраняет все этичные нормы и, отвечая многим низменным сторонам человеческой природы, может длиться очень долго.[40]

Комментарии к разговору Лепсиуса с видным немецким тайным советником, отражавшим тогдашнюю официальную идеологию Германии.

Для разговора у них как будто общая платформа: оба – немецкие патриоты – Лепсиус считает, что Германия ведет войну с чистой совестью, но успех войны зависит от чистой совести немецких христиан и поэтому считает, должны соблюдаться христианские нормы; тайный советник принципиально против этого не возражает, полагая, что в политических сношениях должно учитывать моральную сторону.

Но Лепсиус делает вывод, что немцы должны знать из своей печати об ужасах, творимых турками по отношению к армянам. Тайный советник ссылается на то, что они постоянно делают представления турецкому правительству, что немецкие консулы спасают много армян, но их за это травят в английской печати; но советник считает совершенно наивным предложение Лепсиуса, что Германия должна угрожать Турции, лишить ее своей военной помощи и такой угрозой Германия сможет подтолкнуть Турцию перейти на сторону Антанты. Германия не может пойти на самоубийство и, по мнению тайного советника, Англия тогда была бы вполне равнодушна к гибели армян.

Лепсиус настаивает на поиске средств для спасения армян. Но в разговоре тайный советник обнаруживает, что все его разговоры о морали и сочувствии армянам – чистое лицемерие, и из дальнейших разговоров выглядывает звериное лицо прообраза Гитлера. В первую очередь – государственные соображения, а затем ссылка на Ницше: падающего толкни, ссылка на неудачную географию армян, необходимость из государственных соображений ликвидировать беспокойные меньшинства. На это «плохой политик» (как сам себя называл Лепсиус) умело возражает – кто еще окажется падающим или толкающим, ведь Германия сама меньшинство в окружении государств, и ее география тоже не очень удачна.

Но тут тайный советник, вместо того, чтобы разобраться по существу, говорит о долге немцев помнить о потоках немецкой крови и только с этой точки зрения заботиться об армянах. Пастор говорит, что власть политиков должна быть передана в руки истинных христиан – в ответ на лицемерную цитату о воздаянии цезарю цезарева. На упрек тайного советника в изложении пастором католических мыслей, тот отвечает, что церковь не должна делить власть ни с какой светской властью.

Разумеется, тайный советник на это приводит обычную ссылку на инквизицию. Лепсиус не может считаться ни с какими государственными соображениями и заявляет, что будет продолжать свою пропаганду – свое призвание. Тайный советник намекает, что власти уже давно недовольны деятельностью Лепсиуса и намереваются эту деятельность прекратить. Вот краткая схема разговора, которую многие истолковывают как конфликт чистого рационалиста, германского руководителя с представителем наивного религиозного чувства пастором Лепсиусом, «плохим наивным политиком».

Так ли «рационален» тайный советник и так ли наивен и непрактичен пастор?

«Рациональные доводы» тайного советника сводятся к следующему: 1) Германия борется за свое существование; 2) в этой борьбе ей приходится не разбираться ни в средствах, ни в союзниках, и не ссориться с союзниками; 3) в этой борьбе можно расправляться с опасными или неудобными меньшинствами; 4) должно соблюдать «единство» народа и потому всякое разномыслие надо пресекать. Так ли практичны эти положения?

Несмотря на все напряжения и даже на выход России из войны, Германия и Турция потерпели сокрушительное поражение, но не «перестали существовать»; и даже сейчас, после второго поражения милитаристской Германии германские государства не исчезли, развиваются, и есть все основания думать, что несмотря на протест милитаристского СССР, Польши и др. они будут восстановлены и их территориальные потери будут относительно невелики. Австро-Венгрия, конечно, не будет восстановлена, ведь в этом государстве немцы были меньшинством по отношению к славянам и по взглядам тайного советника славяне могли бы расправиться с меньшинством. Эта расправа в известном смысле была (выселение немцев из Чехии), но не носила того ужасного характера, как геноцид в отношении армян и евреев. В конфликте Германии с Россией (главные антагонисты) и их союзников, как правильно говорил в свое время Ленин (большевики сейчас от этого отказались, и во всех войнах, какие вела Германия в 1870-71, в Первой и Второй мировых войнах – она считается безусловно виноватой), обе стороны были виноваты: Франция искала реванша, Россия – поднятия престижа правительства популярной защитой славян, Англия – предупреждения нападения Германии, Германия и Австрия – не желали мириться со справедливым стремлением к отделению и свободе славянских народов.

Сказать, которая сторона была более виновата, очень трудно, и потому нельзя было подвергнуть осуждению ни русских, ни немцев, защищавших свое отечество. Но программы, выдвинутые сторонами, отличались по своей идейной высоте. Не зря многие прогрессивные писатели, например, Уэллс, видели все зло в германском милитаризме и полагали, что эта война будет последней. Книга Уэллса так и озаглавлена: «Война, которая окончит войны», («The war that will end war»). И войну называли «Евро-ницшеанская война» – т. е. с одной стороны воевали во имя моральных принципов, а с другой – во имя ницшеанского полного отрицания морали, во имя торжества «сверхчеловека». Если ницшеанский элемент в скрытом состоянии был на обеих сторонах, то на германской стороне он почти не скрывался и стал совсем открытым при Гитлере. Это-то и давало идейную основу лозунгу «борьбы до конца» и требованию полной капитуляции противника. А «единодушие» немцев толковалось не в смысле готовности защищать свое отечество (что вполне законно), а в смысле разделения ницшеанских принципов, что в отношении всех немцев было несправедливо, но несомненно, что ницшеанство в Германии было особо сильно.

Поэтому, если бы германское правительство последовало бы советам «плохого политика Лепсиуса», который, исходя из христианских соображений, рекомендовал решительно протестовать против варварской политики Турции и требовал свободы в этом отношении в Германии, то, может быть, это привело бы даже к отпадению Турции и к ослаблению идейного протеста против Германии, так как «антиницшеанство» было бы подорвано в корне.

Всякий ли союзник приносит пользу? Вступление Румынии в Первую мировую войну привело, в силу ее слабой военной подготовки, к ее полному военному разгрому. Макензен вышел во фланг Брусилову и сорвал успешно начатое наступление последнего; лучше бы если бы Румыния оставалась нейтральной (это бы, конечно, было бы полезней и для Италии).

Наконец, принес ли вред союзникам выход революционной России в Первой мировой войне? Как будто против арифметики. Все союзники вместе с трудом сдерживали немецкие войска. Вышел из строя самый мощный союзник – Россия, что вызвало вопли об измене и проч. А результат: безоговорочная капитуляция Германии, хотя на немецкой земле не было ни одного вражеского солдата: случай беспрецедентный, кажется, в мировой истории. Какая причина? Переменилась идейная сторона войны. Пока была жива царская Россия, она внушала ужас немцам, но она исчезла, началось братание, гражданская война в России; восточного ужаса уже не было. И, как мне говорили немецкие солдаты – саксонцы в Гомеле, – начались брожения: зачем воевать, нашему существованию ничего не угрожает, и германская армия в полной боевой готовности капитулировала перед западными союзниками, которые немцам ужаса не внушали.

Вторая мировая война полностью подтвердила это толкование. Гитлер пришел к власти как идейный вождь против нового восточного, еще более кошмарного ужаса. И с этим восточным ужасом немцы боролись до конца, до взятия Берлина. С западными они такого энтузиазма не проявляли. Поэтому эти положения (аггравация опасности, неразборчивость в средствах, ликвидация меньшинств, стремление к единомыслию) совсем не так рациональны и практичны, как думал тайный советник. Поэтому, если бы Германия послушалась бы совета Лепсиуса, ее положение не ухудшилось бы, а упрочилось, и стремление не вести войну до конца, а идти на переговоры (у нас крайне правые круги, германофилы, в Англии – лорд Лендоун и во Франции – Петен) усилилось бы, а не ослабло.

На самом деле позиции тайного советника за период Вильгельма II и Гитлера основаны вовсе не на разуме, а на определенных, чисто эмоциональных постулатах. «Германия превыше всего», превосходство немецкой нации, расизм и т. д., вовсе не новые постулаты. Наиболее разумную политику вела и ведет Англия, а не Германия. «Единодушия» там не добивались; Гладстон оспаривал внешнюю политику Дизраэли и защищал Россию, Ллойд Джордж выступал против англобурской войны, в самый ее разгар; во время Первой мировой войны открыто выступали против объекта всеобщей воинской повинности. Сейчас империя почти полностью развалилась и превратилась в свободное содружество; экономически Англия, конечно, потерпела, но зато сохранила много жизней, а англосаксы в целом – первая нация по культуре, и старая, мощная английская империя восстановится, но уже безо всякого империализма. В этом мощном англосаксонском конгломерате были депортации: кажется, около 100 тысяч американцев японского происхождения были высланы с берегов Тихого океана в последнюю войну, но это было сделано по возможности гуманно и не имело ничего общего с геноцидом. Англия руководилась исключительно соображениями разума, но не забудем, что один из первых лидеров истинного либерализма Гладстон был глубоко религиозным человеком.

Разговор Лепсиуса с истинными мусульманами

Разочаровавшись в возможности получить себе поддержку в официальных немецких сферах, Лепсиус обратился к своему знакомому врачу, турку Незими Бею, который ввел его в дервишеский круг, орден «Херценслибе» (Похитители сердца). По Незими дервишеские ордена нельзя сравнивать с католическим монашеством, так как они не отрекаются от мира и не затворяются в монастырях (но этими признаками отличается как раз орден иезуитов). Во главе ордена стоял шейх Ахмед. Лепсиус присутствовал на особом, что-то вроде таинства, обряде «зикр» (по-моему, нечто вроде радения), который произвел на него, скорее, отрицательное впечатление, а потом имел длительную беседу.

Незими отрицает, что большинство нации идет за правительством, но сам при этом проявляет черты расизма. Он считает, что за Энвером и Талаатом идет не османская раса, как думают, а македонское расовое рагу со всего Балканского полуострова; по мнению Незими, настоящие турки еще резче отрицают армянские депортации, чем Лепсиус. Так как Незими и орден Ахмеда – открытые противники нового режима, то можно было бы думать, что решительные противники нового младотурецкого режима, истинные мусульмане, являются вместе с тем и защитниками армян и других меньшинств.

Во-первых, мы видим, что и Незими не чужда нелепая расистская идеология. О какой чистой османской расе можно говорить, когда в период могущества Турции гаремы высокопоставленных лиц систематически пополнялись пленницами самых разнообразных наций. С моей точки зрения, гетерозиготность полезна, но она полезна и для «османской» расы и для «балканского» рагу. Все дело в идеологии, и мы видим, что у образованного врача Незими с идеологией вовсе не благополучно. Но далеко не все истинные магометане и противники правительства – защитники армян. Как я уже указывал, два крупнейших ордена, мехлеви и рифаи, ненавидя правительство, сочувствуют ему в деле истребления армян. Защитниками армян являются самые разнообразные представители турецкого населения и, как оказывается, сам Лепсиус недостаточно знал ислам, разделяя ошибку людей, недостаточно знакомящихся с идеологией противника.

О самых лучших защитниках армян ордена Ахмеда я скажу после, а теперь укажу, что кроме этого ордена в защиту армян выступали разнообразные люди, и организации, и части населения. Перечислим их: 1) глава немецкой военной организации в Турции фон дер Гольц-Паша, который дал возможность турецкому офицеру посетить депортационные лагеря; этот турецкий офицер организовал спасение тысяч сирот-армян, переданных арабским и турецким семьям, но такая помощь мало чем отличается от той помощи, которую оказывали старые турки, забирая христианских мальчиков в янычары; 2) шейх-уль-ислам, давший члену ордена Ахмеда, Берекету, мандат на оказание помощи армянам; 3) сам султан Махмед V (очевидно, правивший после свержения султана Абдул Гамида), давший мандат Берекету, чтобы все его поданные не чинили ему препятствий; 4) я уже указывал, что простые турки деревень и городов имели, как правило, вполне дружеские чувства к армянам. Они оказывали помощь армянам депортационных колонн, даже с большей опасностью, и в романе показан добрый туркмен, который, распознав в Стефане армянина и добившись у него признания, не изменил своего отношения к нему и помог тайно, выдавая последнего за родственника, дойти почти до Муса Дага; 5) наконец, действительно, немецкие консулы (не говоря уж об американском) всячески помогали, как могли, армянам.

Значит, от низов населения до самой верхушки были противники зверской политики Энвера и возможно, что они составляли, если не большинство, то очень значительное меньшинство. Почему же они были бессильны бороться с Энвером? Потому, что группа младотурок была сплочена, апеллировала к старым турецким мыслям о турецком могуществе и к опасности Турции, а противники их были разоружены и в известной степени подчинялись патриотической идеологии, так как Турция находилась в войне.

История повторилась у нас во времена Сталина и в Германии при Гитлере. Оба, конечно, перещеголяли Энвера и Талаата, так как зверски боролись не только с теми, которых имели основания считать врагами (классовые враги и проч.), но Сталин расправился и со своими единомышленниками: ведь 2/3 членов съезда партии и ЦК было им уничтожено. А гипноз внешней опасности, нежелание нарушать «единство» и было причиной тому, что многие гуманные и смелые члены партии не только терпели зверства Сталина, но и сами шли, как бараны на бойню, не решаясь организовать сопротивление. А затем магическая победа как будто замазала все кошмары Сталина. С Энвером оказалось хуже. Из Энциклопедического словаря в трех томах (изд. 1953 года) я узнал, что Энвер-паша (1881–1922), фактический диктатор Турции в Первую мировую войну 1914–1918 годов, после поражения в 1918 г. бежал из Турции, в Средней Азии руководил басмачами и был убит в 1922 году отрядами Красной Армии. Так что он возмездие за свои грехи до известной степени получил. В том же словаре про Абдул Гамида II (1842–1918) сказано: турецкий султан 1876–1909, организатор армянских погромов, Ленин назвал его турецким Николаем II.

Посмотрим, что же представляет собой орден шейха Ахмеда, наиболее гуманная часть мусульманства, орден, которому Лепсиус передал деньги для помощи армянам – эти деньги Ага Берекет действительно использовал для помощи. Наиболее активно выступает старый Тюрбедар из Бруссы (хранитель могил султанов и святых и очень образованный человек с фанатичным лицом, беспощадный к врагам и к друзьям). Этот импозантный и образованный мусульманин, неплохой оратор и ненавистник своего правительства, полностью возлагает вину за преследование армян на Европу, развратившую истинных турок.[41] На обвинение Лепсиусом турецкого правительства в армянских зверствах Тюрбедар становится фактическим защитником ненавистного ему правительства, так как он всю вину перекладывает на Европу.

Из разговоров выясняется (отчасти из ответов Лепсиуса): а) армянские погромы начались лишь после Берлинского конгресса, б) на этом конгрессе европейские державы потребовали реформ и в Турции, а армяне были европейскими коммивояжерами, в) Европа поддерживала новых антирелигиозных правителей, г) армяне, как слуги Европы, проводили эту политику и потому армяне получают по заслугам, д) европейцы лицемерят, говоря о Христе, вся их религия – религия смерти, сама Европа – шлюха смерти, е) армяне тоже не овцы и истребляют (даже священники) попавших к ним турок, ж) европейцы клевещут на мусульман, обвиняя их в нетерпимости: если бы они были нетерпимы, то как могли бы сохраниться в течение столетий армяне в Турции. Сразу после завоевания Стамбула султан основал богатые патриархаты армян и греков, а в Испании мусульман топили в море и сжигали на кострах; не мусульмане посылают миссионеров в Европу, а европейцы в исламские страны; з) Тюрбедар возмущен желанием Лепсиуса спасти осажденных в Муса Даге, так как он считает невозможным помогать предателям и ссылается на Магомета; и) в качестве резюме он целиком переносит вину с турок (т. е. с существующего правительства) на европейцев и единоверцев европейцев – армян. При такой абсолютной защите правоты турок кажется непонятным, что эта фигура входит в организацию Ахмеда и, по словам последнего, является одним из энергичнейших работников в пользу высылаемых армян. Возможно, что он лучше своих речей и очень резко выступил как турок лишь в виде антагонизма немцу-пастору.

Антагонистом Тюрбедару, наиболее гуманным и последовательным помощником армян является ближайший друг Ахмеда Ага Рифаат Берекет из Антиохии; его деятельность, как и деятельность пехотного турецкого офицера (капитана), может быть для них очень опасной; ему Лепсиус передает пятьсот фунтов для помощи армянам; он везет провиант на Муса Даг (правда, муку туда не пропускали, несмотря на наличие документов, мелочь пропустили, сахар, табак, кофе). Он, в отличие от Тюрбедара, считает возможным помогать осажденным в Муса Даг и на упреки Мюлера (начальника стражи), что нельзя посылать провиант противникам падишаха, резонно отвечает, что младотурки сами выступили против него: революционеры никогда не должны ссылаться на подчинение законам. Великий постулат: революционеры могут ссылаться только на естественное право, но никогда на положительное. Основой естественного права может быть не только религия, но и наука (теория прибавочной стоимости по Марксу).

Какова же позиция главы ордена, шейха Ахмеда? Он говорит мало, иногда останавливает Тюрбедара, одобряет Лепсиуса, произносит разные банальности о разнообразии творений Бога, что все по воле Аллаха. Правда, естественно возникает вопрос, если Аллах всемогущ, то почему он не окажет несколько больше помощи невинным армянам. Ахмед указывает, что вслед за словом «Аллах» всего больше в Коране упоминается слово «мир», что и в десятой суре говорится о том, что прежде люди были едины, но не против воли Аллаха. Совершенно несомненно, что Ахмед, как и другие добрые мусульмане, извлекает из Корана наиболее гуманные мысли. Но в общем Ахмед практически присоединяется к тем обвинениям против армян и европейцев, которые высказаны Тюрбедаром и молодым шейхом, сыном Ахмеда. Мол, национализм – это яд, который пришел из Европы, а прежде мирно жили вместе турки, арабы, курды, лазы и прочие, а сейчас даже арабы стали националистами и врагами турок, что национализм заполняет пустоту в сердце, если из него вытеснен Аллах.

Неудивительно, что в заключение Ахмед говорит, что истинные мусульмане слабы потому, что слуги Европы лишили народа его религии: это именно то, что злыми словами характеризовал Тюрбедар. Опять Европа виновата. Ну, а что отвечает на все это Лепсиус? Он говорит о первородном грехе Адама как источнике зла, он не бросает упрека турецкой нации и, наконец, считает, что все различия созданы Богом для любви, так как без различия и напряжений не может быть и любви. Все на Бога, выходит, никто не виноват или действительно виновата Европа, или агенты Европы, армяне!

Разберем всю аргументацию мусульман. Основное – армяне виноваты как агенты преступной Европы, и младотурки тоже внесли яд национализма из Европы. Верно, что младотурки получили образование в Европе (видимо, преимущественно во Франции) и из Франции принесли антиисламский дух. И сейчас, после крушения младотурок и Энвера из Конституции Турции выкинуты слова «во имя Всемогущего Бога», республика объявлена светской. Видимо, на этот же путь встал из арабских государств и современный Египет. Верно, что национализм и этатизм были чужды старым исламским государствам, покоившимся на религиозной фидеистской основе. Но значит ли это, что Энвер целиком встал на европейскую идеологию и что эта идеология противна исламской, в частности, турецкой?

Идеология Европы не едина и каждый берет из нее то, что ему нравится. Например, Ганди тоже получил европейское образование, но он заимствовал гуманные идеи Рескина, Гладстона, нашего Л. Толстого и возглавил течение гандизма, у которого и Европе можно многому поучиться. Он покончил с догматизмом, изоляционизмом (классическим кастовым строем и проч.) и везде оказался сочувственно воспринимаемым передовыми европейцами и американцами.

Можно ли сказать, что национализм привнесен в мусульманский мир европейцами и их клевретами? что, в частности, арабский национализм возник под влиянием Европы? Это обвинение решительно необоснованно. Видимо, Тюрбедар, несмотря на свою образованность, забыл о махдистском движении в Судане, где местные арабские племена, во главе с Махди, предприняли успешное восстание против властвовавших над ними турок. Махдисты никакой Европой не возмущались, а были правоверными мусульманами, что не помешало им восстать против турок. Истинные правоверные могли бы мечтать о восстановлении халифата в старом арабском смысле. Времена Арабского халифата были поразительным периодом необыкновенно быстрого политического и культурного роста мусульманской империи, занявшей по всем показателям первое место в мире.

Но единый халифат распался по внутренним причинам, без влияния Европы, а потому культура повсюду стала падать. Некоторое развитие культуры происходило в Средней Азии и у турок-сельджуков (Средняя Азия и Закавказье), но везде упало; турецкая же империя характеризуется исключительно милитаризмом. Ни Энвер, ни его противники не мечтают о восстановлении высокой мусульманской культуры времен Арабского халифата (или сельджуков), они связаны идейно лишь с турками-османами и называют себя османами, а Османская Турция возникла уже после распада халифатов (хотя халифаты сохранились) в конце XIII – начале XIV веков, когда победило племя турок во главе с предводителем Османом, откуда и взялось название империи. Турок-османов, по данным 1953 года было 19,7 миллионов. Из эмиратов в Западной Малой Азии и после завоеваний всей Малой Азии, большинства стран Балканского полуострова, Константинополя, Венгрии, Трансильвании, ряда стран в Африке, Месопотамии, Аравии, Крыма, Молдавии и пр. образовалась огромная империя. Власть была основана на угнетении и грабеже народов. Революция младотурок 1903 года привела к войне 1914 года. После поражения Энвер и младотурки потеряли значение. В 1923 году – революция Кемаля Ататюрка.

Во Второй мировой войне Турция снабжала фашистскую Германию сырьем, вела переговоры о вступлении в войну на стороне Германии, но после того, как выяснилось, что Германия терпит поражение, Турция 25 февраля 1945 года объявила ей войну. Все время новая Турция тяготела к Германии, политически одному из наиболее отсталых государств Западной Европы, а не к Франции или Англии. Поэтому то обстоятельство, что Турция стала на новый путь – это следствие не влияния всей Европы, а избирательности новых турецких политиков, которые из мусульманских стран взяли за образец не великую арабскую цивилизацию, ни даже более скромную цивилизацию турков-сельджуков, а чисто милитаристскую идеологию турок-османов, от которой не отказываются и сторонники шейха Ахмеда.

При господстве арабов мусульманские врачи были знамениты повсюду (вспомним Ибн Хакима из «Иоланты»), а османы ничего не дали. Культура пришла в полный упадок, и турецкий народ в начале XX века жил в полной бедности, прибавим обилие болезней, многоженство, бесправие женщин, тиранию султанов. А ведь Тюрбедар – хранитель могил турецких султанов, отнюдь не проводивших настоящую мусульманскую культуру. В исламе победили заведомо ретроградные течения, погубившие, в частности, Улугбека. Возражения Тюрбедара против культуры просто нелепы: он принципиально отрицает реформы, он хочет жить в мире и с Богом. По его мнению, главное следствие европейской культуры – ядовитые газы, которые как раз применили союзники Турции, немцы, и разрушение самолетами городов, по его же мнению – ведение европейцами «трусливой собачьей войны». Ему, очевидно, нравится более примитивная война, когда подчас полностью истребляли целые города. По своей идеологии Тюрбедар совсем недалек от Энвера, он тоже представитель старого османского милитаристского духа, а милитаристы особенно сильно чувствуют свое поражение, если оно происходит от «расы торговцев и прочих». Мы знаем, что и кавказские горцы ругались: «ты трус, ты раб, ты армянин», тем более турецкие милитаристы возненавидели армян за удары, полученные от них, а пресса – «гнилая совесть мира» – все это усилила.

В Европе же было много течений: одно атеистическое, которое, видимо, и использовал Энвер, и связанное с ним ницшеанство, которым овладевали многие протестанты, в том числе и тайный советник. Гуманные же протестанты, как Лепсиус, уже были близки к католичеству, за что их упрекал тайный советник. Безбожный меч Энвера в его стремлении поразить армян поразил Аллаха и саму Турцию. Что же касается армян, то, как это ни странно, они в значительной мере сохранились и сейчас на территории Турции и ряда других стран (Сирия, Ливан). Своей программы Энвер не смог выполнить, но на свою память приобрел проклятия. Любопытно, что сейчас армяне сохранились там, где были наибольшие преследования, и о них не упоминают там, где таких страшных преследований не было (Иран, Ирак, Египет). Поэтому теряют силу и остальные аргументы Тюрбедара, приведенные выше: мол, вся беда случилась после Берлинского конгресса – когда Турции навязали реформы.

В книге Верфеля не говорится о других христианских народах, но ведь борьба с Турцией за освобождение христиан началась задолго до Берлинского конгресса и ужасов было немало с сербами, болгарами и проч. Правда, эти ужасы происходили периодически, в остальное время христиане не подвергались преследованиям, хотя не имели равноправия, не призывались на военную службу. Во время русско-турецких войн русское правительство вовсе не вмешивалось во внутренние дела Турции.

«Европейцы лицемерят, говоря о Христе и их религии, – это религия смерти». Конечно, лицемерия много, это и вызвало моральное оправдание атеизму, но Европа дала и гуманное отношение к пленным, и защиту нонкомбатантов, и протест против пыток и смертной казни (реализованный в ряде государств Европы), и многое другое, чего не было в Турции. И, сравнивая христианство с исламом, мы видим: необыкновенно быстрый всеобщий прогресс – военный, политический, культурный – ислама, а затем, через пару столетий, постепенный упадок без всяких признаков ренессанса, возрождение лишь ни милитаристской почве. В христианстве – с его появлением наступает распад Римской империи, а потом медленное восстановление культуры, появление милитаризма, с которым, однако, в рамках христианства ведется ожесточенная борьба. Христианство – максималистская религия, ислам – минималистская, и в этом преимущество христианства.

Если бы мусульмане были нетерпимы, не сохранились бы христиане в исламских странах – другой довод Тюрбедара. Но тогда надо сказать, что и Царская Россия была вполне терпима к евреям, так как ни в одной стране в конце XIX века не было столько евреев, как в России, а в Норвегию, например, евреи долгое время вовсе не допускались (см. ее конституцию). Самой нетерпимой по такому критерию окажется из европейских стран Англия, так как она раньше других начала изгонять евреев, а сейчас там пятнадцать членов палаты лордов – евреи. Армяне сохранились потому, что турки в них нуждались, как и евреев многие страны терпели ввиду их экономической и культурной значимости (то же и в отношении к колдунам и ведьмам – и преследовали, и терпели, так как в них нуждались). Поэтому армян вообще, а в особенности бедных армян, которых тоже истребляли, никак винить нельзя. Но, конечно, армяне были заражены некоторыми предрассудками, усугублявшими их бедствия, и в показе этого проявляется превосходная объективность Верфеля: отношение к незаконнорожденной Сато, которое проявила даже школьная учительница; но к чести Сато, она не перенесла ненависти на других. Она нашла удовлетворение, выдав тайну измены Джульетты, и так как супружеская неверность чрезвычайно осуждается армянами, то она стала внезапно предметом сочувствия.[42] Большое сомнение звучит в речи аптекаря Грикора о двух сортах людей: людей-животных, куда он относит миллиарды людей, фабрикантов «навоза», что приводит к скуке, и людей-ангелов, связанных с восхищением, которых значительно меньше, но и среди них происходит отпадение. Эта мысль не нова, она выражена и в стихотворении Лермонтова «Ангел». «Скучные песни земли», зла они не видят, самомнение мнящих себя людьми-ангелами вызывает естественную реакцию. Истинное зерно в этом учении заключается в том, что счастье человека не может быть достигнуто только при погоне за материальными благами (производство навоза), но людей, имеющих искру Божию, вовсе не так мало: она лишь у многих задавлена.

Любопытное суждение о рычаге истории, стремление принизить других и ответная реакция – важные рычаги истории. Стремление отверженных к катастрофам, сладкое желание конца мира – наилучшие пружины малых скандалов и больших революций. Верно, что все это мощные рычаги истории, но рычаги это не творческие, а разрушительные, и истинными рычагами истории являются творческие агенты и любовь, а не ненависть.

Интереснейшая книга Верфеля (один из самых интересных романов, которые я читал) приводит к той системе принципов, которая завещана во многом христианством и которая постепенно проникает в сознание передовых стран: 1) следование абсолютным принципам; отказ от них чаще всего используют мерзавцы, как, например, турки, которые считали спасение армян французским вмешательством во внутренние дела Турции и нарушением международного права; 2) терпимость к инакомыслящим и меньшинствам; 3) стремление к синтезу религий с отказом от догматизма; 4) отказ от милитаризма и восхваления солдафонов; 5) борьба ненасильственными средствами. Все эти принципы в настоящее время продвигаются во всех прогрессивных странах.

Ульяновск, 14 августа 1968 года

Гюго В. «Девяносто третий год»

(Собр. соч. в 15 тт. Том 11. Москва: Гос. изд. худ. лит., 1956 г. Перевод Н. М. Жарковой. Комментарии А. И. Молока)

Роман производит совершенно исключительное впечатление, гораздо большее, чем произведения А. Франса, Р. Роллана и других,[43] касавшихся Французской революции, и может быть поставлен, по-моему, рядом с романами Фейхтвангера, превосходя даже их по широте охвата и остроте поставленных проблем. Такую оценку дает и комментатор, стремящийся, конечно, выправить «идеалистические» ошибки Гюго, но и он соглашается (стр. 393) с тем, что «никому из писателей [кроме Франса и Роллана он упоминает и Ч. Диккенса] не удалось дать такую широкую картину эпохи, такое потрясающее по своей силе изображение событий, какое привлекает читателей в романе Гюго».

Но, по мнению комментатора, достоинства книги являются следствием его демократизма и того, что он был современником и очевидцем четырех революций (1830, 1848, 1870 и 1871 годов), а также активным участником борьбы за республиканский строй. Идеалистическое же мировоззрение Гюго, по мнению комментатора, обусловило слабые стороны книги, о чем скажем дальше.

Естественно, что всякому казенному марксисту следует прикрыть свое мнение цитатой и потому приводится цитата Ленина (стр. 393): «Она недаром называется великой. Для своего класса, для которого она работала, для буржуазии, она сделала так много, что весь XIX век, тот век, который дал цивилизацию и культуру всему человечеству, прошел под знаком французской революции» (Ленин, соч., т. 29. С. 342). Однако комментатор не замечает (да это и не полагается замечать), что в цитате Ленина явное противоречие: если Французская революция дала так много всему человечеству, то, значит, она работала не только для буржуазии, а для всего человечества.

Класс был только орудием человечества и потому придаток «буржуазная» к названию Великой революции совершенно не нужен.

Я же считаю, что постановка проблем В. Гюго отличается исключительной актуальностью и широтой, а комментарии выявляют только скудоумие комментатора, стремящегося соблюсти все современные догматы и попадающего постоянно впросак.

Объективность

Первое достоинство, которое имеется у Гюго, – объективность, которая вовсе не перерождается в объективизм, т. е. уклонение от какой-либо оценки событий. Гюго имеет твердые убеждения, но это не мешает ему правильно оценивать и мотивы противников. Великолепна общая оценка Конвента (стр. 146): «При жизни Конвента, – ибо собрание людей есть нечто живое, – не отдавали себе отчета в его значении. От современников ускользало самое главное – величие Конвента; как бы оно ни было блистательно, страх затуманивал взоры. Все, что слишком высоко, вызывает священный ужас. Восхищаться посредственностью и невысокими пригорками – по плечу любому; но то, что слишком высоко, – будь то человеческий гений или утес, собрание людей или совершеннейшее произведение искусства, – всегда внушает страх, особенно на близком расстоянии. Любая вершина кажется тут неестественно огромной… Конвент впору было созерцать орлам, а его мерили своей меркой близорукие люди».

Великолепно и, видимо, с полным знанием истории, изображено противоречие Жиронды и Горы, Равнины и Болота[44] (стр. 159): «Внизу остался ужас, который может быть благородным, и страх, который всегда низок… Гора была местом избранных, Жиронда была местом избранных; Равнина была толпой… Есть мыслители-ратоборцы; такие, подобно Кондорсе, шли за Верньо или, подобно Камиллу Демулену, шли за Дантоном. Но есть и такие мыслители, которые стремятся лишь к одному – выжить любой ценой; такие шли за Сийесом[45]… На дно бочки с самым добрым вином выпадает мутный осадок. Под „Равниной“ помещалось „Болото“. Сквозь мерзкий отстой явственно просвечивало себялюбие… Нет зрелища гаже. Готовность принять любой позор и ни капли стыда; затаенная злоба, недовольство, скрытое личиной раболепства»… «Отсюда 31 мая, 11 жерминаля и 9 термидора – трагедии, завязка которых была в руках гигантов, а развязка в руках пигмеев».[46]

Очень объективно по отношению к народу (стр. 165): «Ораторы приветствовали толпу, а иногда и льстили ей; они говорили народу: „Ты безупречен, ты непогрешим, ты божество“, а народ, как ребенок, любит сладкое». Конвент провозгласил аксиому: «Свобода одного гражданина кончается там, где начинается свобода другого». «Из одиннадцати тысяч двухсот десяти декретов, изданных Конвентом, лишь одна треть касалась непосредственно вопросов политики, а две трети – вопросов общего блага. Он провозгласил всеобщие правила нравственности – основой общества и голос совести – основой закона. И, освобождая раба, провозглашая братство, поощряя человечественность, врачуя искалеченное человеческое сознание, превращая тяжкий закон о труде в благодетельное право на труд, упрочивая национальное богатство, опекая и просвещая детство, развивая искусства и науки, неся свет на все вершины, помогая во всех бедах, распространяя свои принципы, предпринимая все эти труды, Конвент действовал, терзаемый изнутри страшной гидрой – Вандеей и слыша над своим ухом грозное рычание тигров – коалиции монархов».

Великолепная картина изумительной деятельности Конвента и, видимо, вполне справедливая; конечно, далеко не все удалось осуществить, многое пришлось провести против принципов из-за необходимости, но это справедливо для всех революций, не исключая и нашей октябрьской. Комментатор (стр. 400) указывает, что Гюго переоценивает результаты деятельности Конвента, не замечает антипролетарской деятельности Конвента. Ссылается, конечно, на классиков марксизма-ленинизма, которые отмечали как революционную решительность якобинской диктатуры 1793–1794 годов, так и «классовую ограниченность Французской революции, которая, освободив народ от цепей феодализма, надела на него новые цепи – цепи капитализма».

В тексте Гюго нет прямого указания, что Конвент издал декрет о праве на труд, смысл скорее такой, что освобождение от крепостного права (а это реальное достижение Французской революции) сделало труд из подневольного свободным. Что касается новых цепей капитализма, то капитализм, как стадия развития общества, был неизбежен, а во-вторых, после ликвидации цепей капитализма, у нас, в Советском Союзе, на нас оказались цепи единоличной диктатуры Сталина, особенно вредные для развития культуры и морали общества.

Объективность Гюго сказывается и в том, что он ставит на одну доску немцев и французов в отношении актов вандализма (стр. 243): «Для осаждающего, который прибегает к помощи огня, безразлично – сжечь ли Гомера, или охапку сена – лишь бы хорошо горело, что французы и доказали немцам, спалив Гейдельбергскую библиотеку, а немцы доказали французам, спалив библиотеку Страсбургскую».

Идеалистическая философия истории Гюго дана в прекрасных строках (169–170): «В Конвенте жила воля, которая была волей всех и не была ничьей волей в частности. Этой волей была идея, идея неукротимая и необъятно огромная, которая, как дуновение с небес, проносилась в этом мраке. Мы зовем ее Революцией… Идея эта знала выбранный ею путь, она сама прозревала свои бездны. Приписывать революцию человеческой воле все равно, что приписывать прибой силе волн».

«Революция есть дело Неведомого. Можете называть это дело прекрасным или плохим, в зависимости от того, чаете грядущего, или влечетесь к прошлому, но не отторгайте ее от ее творца. На первый взгляд может показаться, что она – совместное творение великих событий и великих умов, на деле же она лишь равнодействующая событий. Демулен, Дантон, Марат, Грегуар и Робеспьер лишь писцы истории. Могущественный и зловещий сочинитель этих строк имеет имя, и имя это Бог, а личина его Рок. Робеспьер верил в Бога, что и неудивительно. Революция есть по сути дела одна из форм того имманентного явления, которое теснит нас со всех сторон и которое мы зовем Необходимостью».

«Наблюдая эти стихийные катастрофы, которые разрушают и обновляют цивилизацию, не следует слишком опрометчиво судить о делах второстепенных. Хулить или превозносить людей за результаты их действия – это все равно, что хулить или превозносить слагаемые за то, что получилась та или иная сумма. То, чему положено совершиться, – свершится, то, что должно разразиться, – разразится… Над революциями, как звездное небо над грозами, сияют Истина и Справедливость».

Конечно, комментатор считает, что такая, чисто фаталистическая концепция исторического процесса весьма характерна для Гюго как писателя буржуазно-демократического направления. Но ведь у марксистов то же самое: уверенность в неизбежность наступления коммунизма, мнение, что исторические личности появляются лишь как следствие стихийных процессов, и что такие личности неизбежно возникают там, где в них есть нужда.

На самом деле, конечно, прекрасно изложенная философия истории Гюго, есть простое отражение в истории того детерминизма, которое господствовало в науке практически весь XIX век, которое считается и сейчас единственно возможным и которое, видимо, просто неверно. И сам Гюго противоречит своему фатализму, когда различает в Конвенте гигантов и пигмеев; если все люди только писцы истории, то разве можно говорить о гениальных писарях? И весь роман, показывающий трагические конфликты, доказывает, что выбор того или иного решения вовсе не обязателен. Гюго чрезмерно преувеличивает роль Лантенака[47]. Что же, он тоже только писец истории? И сваливать все на Бога – значит не делать различия между Богом и чертом.

Верно то, что одной из руководящих и, вероятно, наиболее важной силой истории (вернее, прогрессивной истории) является идея; при отсутствии ее никакие материальные средства не предохранят от деградации, но эта идея только смутно угадывается великими людьми и массами, массы часто бывают обмануты и отвлечены в тупик истории. И всегда движущие идеи противоречивы и многие люди, даже одаренные, чрезмерно развивают одну сторону в ущерб другим. «Писцы истории» – не пассивный элемент, а активный, и каждый писец описывает то событие, которое отвечает его душевной конституции.

Из перечисленных Гюго знаменательных дат имеем три самых славных: 1) взятие Бастилии 14 июля (Демулен); 2) восстание 10 августа, приведшее к падению монархии (Дантон); 3) упразднение королевской власти 21 сентября (Грегуар). Имеем позорную дату 2 сентября: сентябрьские убийства (Марат) и противоречащую убеждению о недопустимости смертной казни казнь короля 21 января 1793 года (Робеспьер). Неудивительно, что подлинные революционеры, «писцы» первых двух дат, скоро стали говорить о милосердии (Демулен и Дантон). Грегуар не играл дальше существенной роли, Робеспьер занялся в дальнейшем преимущественно палаческими функциями, деятельность же Марата была остановлена и, пожалуй, вовремя, Шарлоттой Кордэ[48].

Сознательной движущей силой Французской революции была, конечно, идея, и над скамьями Горы стояла статуя Платона (стр. 150). Комментатор, конечно, отметил про Платона – «древнегреческий философ-идеалист, живший в Афинах в период крушения рабовладельческой демократии, автор многочисленных произведений, написанных в защиту рабовладельческого строя». Ну, тут уж комментарии излишни.

Диалектика революции. Стр. 136–137: «На определенной глубине Мирабо начинает чувствовать, как колеблет почву подымающийся Робеспьер. Робеспьер также чувствует подымающегося Эбера, Эбер – Бабефа. Пока подземные пласты находятся в состоянии покоя, политический деятель может шагать смело; но самый отважный революционер знает, что под ним существует подпочва, и даже наиболее храбрые останавливаются в тревоге, когда чувствуют под своими ногами движение, которое они сами родили себе на погибель».

«Уметь отличать подспудное движение, порожденное личными притязаниями, от движения, порожденного силой принципов, – сломить одно и помочь другому – в этом гений и добродетель великих революционеров».

Это просто великолепно и, прилагая этот критерий, можно понять, почему так стремительно быстро шел процесс Французской революции (стр. 163): «Когда Конвент выносил смертный приговор Людовику XVI, Робеспьеру оставалось жить восемнадцать месяцев, Дантону – пятнадцать, Верньо – девять, Марату – пять месяцев и три недели, Лепеллетье Сен Фаржо – один день. Как коротко и страшно дыханье человеческих уст».

Во Французской революции не оказалось человека, который удовлетворял бы требованиям подлинно великого революционера. Крупнейший – Дантон – не выдержал тяжести и свихнулся в личной жизни, выведенный Гюго очень сочувственно (это тип, а не реальная фигура), Симурден был слишком непреклонен (весьма возможно, он списан с Эбера или Ру) и негибок, а Марат и Робеспьер, наряду с негибкостью, внесли слишком много личных притязаний, у Марата в значительной мере личной озлобленности (надо почитать его сочинения).

Образы Робеспьера, Дантона и Марата. Образы даны превосходно в главе «Минос, Эак и Радамант» – беседа в кабачке на Павлиньей улице… Комментатор отмечает, что сцена изображена в общем правильно, отмечены даже мельчайшие детали событий, образы Робеспьера и Дантона даны в общем исторически верно, но нельзя сказать этого о Марате. Даже физически облик Марата искажен, этого «Друга народа», как любовно называли Марата «простые люди». Насколько мне известно, «Другом народа» называлась газета, которую издавал Марат, и, конечно, у него были ревностные сторонники, но и противников было немало. Но исторически верно, что он страдал какой-то кожной болезнью, так что наружность его вряд ли была привлекательна. Несомненно, симпатии Гюго, как в сущности всех авторов (конечно, искренних), писавших о Французской революции, на стороне Дантона, и описан он с симпатией (стр. 119). Носил небрежный костюм, «лицо его было в рябинах, между бровями залегла гневная складка, но морщина в углу толстогубого рта с крупными зубами говорила о доброте, он сжимал огромные, как у грузчика, кулаки, и глаза его блестели» (стр. 119).

Марат: «низкорослый желтолицый человек в сидячем положении казался горбуном; голову с низким лбом он держал закинутой назад, вращая налитыми кровью глазами; лицо его безобразили синеватые пятна, жирные прямые волосы он повязал носовым платком, огромный рот был страшен в своем оскале».

Робеспьер: «бледен, молод, важен, губы у него были тонкие, а взгляд холодный. Щеку подергивал нервный тик, и улыбка поэтому получалась кривой. Он был в пудренных волосах, тщательно причесан, приглажен, застегнут на все пуговицы, в свежих перчатках. Светлоголубой кафтан сидел на нем, как влитой» (стр. 134): «Робеспьер молча грыз ногти, он не умел хохотать, не умел улыбаться. Он не знал смеха, которым, как громом, разил Дантон, ни улыбки, которой жалил Марат» (стр. 134).

У нас любят осуждать Шарлотту Кордэ, но если бы Шарлотта Кордэ не убила Марата, то Марат перебил бы Робеспьера и Дантона: «А ты, Робеспьер, – ты хоть и умеренный, но тебя это не спасет. Что ж, пудрись, взбивай букли, счищай пылинки, щеголяй, меняй каждый день сорочки, франти, рядись, – все равно тебе не миновать Гревской площади; одевайся с иголочки, все равно тебе отрубят голову топором».

Из всех трех один Дантон не был помешан на идее о собственном величии (стр. 128–129): «Спасенье только в одном, – вдруг воскликнул Марат, – спасенье в диктатуре. Вы знаете, Робеспьер, что я требую диктатора?

Робеспьер поднял голову.

– Знаю, Марат. Им должен быть или вы, или я.

– Я или вы, – сказал Марат.

А Дантон буркнул сквозь зубы:

– Диктатура? Только попробуйте».

Наиболее озлобленным, и, видимо, под влиянием в значительной степени непризнания как ученого был Марат, затем Робеспьер (стр. 132): «Марат не терпел, когда его имя произносилось вторым».

В перебранке Робеспьера и Марата они друг друга упрекают (и, видимо, справедливо) в уступках и в трусости – 10 августа Марат умолял Бюзо помочь ему бежать переодетым жокеем в Марсель, а Робеспьер спрятался во время сентябрьских событий.

Один Дантон всегда действовал смело и соответственно своим взглядам.

Любопытна фигура Армонвиля, по прозвищу «Красный колпак» (стр. 166), который, будучи другом Робеспьера, однако требовал, чтобы равновесия ради «вслед за Людовиком XVI гильотинировали Робеспьера». Оказывается (стр. 435, коммент.), Армонвиль (1756–1808), якобинец, был единственным рабочим среди членов Конвента и после свержения якобинской диктатуры вернулся к своей профессии ткача. Неглупый был рабочий: если бы его предложение прошло – не было бы режима террора, не было бы и контрреволюции.

Духовенство и революция. Весьма серьезным доводом в пользу того, что движущими силами революции являются идеи, – обилие духовенства (и аристократов, как увидим дальше) среди видных деятелей революции. Этот факт для меня является неожиданным. Опять-таки Дантон приводит список священников, искренних революционеров, и указывает: «если священник хорош, так уж хорош по– настоящему, не в пример прочим», причем сам Дантон, видимо, был религиозным человеком, он просто не был фанатиком.

Но в романе кроме Дантона приводится длинный ряд духовных лиц, активных деятелей революции, причем вовсе не упоминаются такие бывшие духовные лица как Талейран и Фуше (оба, по-моему, сначала были епископами или что-то вроде этого), так как это – заведомо проходимцы и карьеристы, для которых духовный сан был только средством извлечения материальных выгод.

Я составил список революционеров от духовенства по алфавиту, причем историчность большинства подтверждена комментатором (стр. 393–441):

1) Арну – обиньянский кюре, командир Дроммского батальона, просит отправить его на границу, а также сохранить за ним приход.

2) Вилат Иохим – священник-якобинец, член Революционного Трибунала. После 9 термидора был казнен.

3) Виллар Ноэль Габриэлю Люк (1748–1826) – епископ, член Конвента, сложил сан в 1793 году, потом был наполеоновским сенатором и членом Французской Академии.

4) Вожуа – старший викарий парижского архиепископа, член Революционного комитета, руководящего восстанием 10 августа 1792 года.

5) Гобель Жан-Батист-Жозеф (1727–1794) – член Учредительного собрания, в конце 1793 года публично снял с себя сан епископа, скинул митру и надел красный колпак; казнен по приговору Революционного Трибунала за принадлежность к фракции эбертистов-шометтистов.

6) Гомер Жан (1745–1805) – священник, член Конвента, был арестован вместе с жирондистами, но затем освобожден; позже был членом Совета Пятисот.

7) Грегуар Анри (1750–1831) – священник, позднее епископ в Конвенте, один из первых поднял вопрос о провозглашении республики, потом был членом Совета Пятисот, затем членом Законодательного корпуса, сенатором наполеоновской империи, во время Реставрации примыкал к умеренному крылу либеральной оппозиции. По Гюго, Грегуар «поначалу пастырь, достойный первых времен христианства, а при Империи добившийся титула графа, дабы стереть даже воспоминание о Грегуаре-республиканце».

8) Гутт Жан-Луи (1740–1794) – епископ, депутат Генеральных Штатов; настоял, чтобы с кресел Людовика XVI сняли балдахин; казнен в период якобинской диктатуры за контрреволюционную пропаганду.

9) Данжу – священник.

10) Дону Пьер Клод Франсуа (1761–1840) – член Конвента, арестован за протест против исключения жирондистов, после 9 термидора освобожден и возвращен в Конвент. При Консульстве и Империи стоял в стороне от политической жизни; во время Реставрации и Июльской монархии член палаты депутатов, умеренный либерал.

11) Дюкенуа – монах, один из последних якобинцев, заколовший себя кинжалом после того, как судьи восторжествовавшей контрреволюции вынесли ему смертный приговор.

12) Дюпон Жак Луи (1755–1823) – священник, был членом Конвента, вышел в отставку в 1794 году по болезни, он первым крикнул: «Я – атеист», на что Робеспьер ответил ему: «Атеизм – забава аристократов».

13) Жерль Кристоф Антуан (1740–1805) – монах, приводил к присяге в Зале для игры в мяч, впоследствии возглавлял одну религиозную секту.

14) Камюс Арман Гастон (1740–1804) – составитель проекта гражданского устройства духовенства; человек, который свято верил в чудеса дьякона Париса и все дни напролет лежал перед распятием саженной высоты, прибитым к стене его спальни, член Конвента, был арестован Дюмурье, выдан австрийским властям и заключен в тюрьму, позже член Совета Пятисот, отказался присягнуть наполеоновскому режиму.

15) Ламуретт – епископ, конституционный монархист, добивавшийся примирения враждующих партий на основе взаимного всепрощения и братания.

16) Лебон Гюисман Франсуа Жозеф, чья рука, кропившая ранее прихожан святой водой, держала теперь саблю; член Конвента, якобинец, казненный после крушения якобинской диктатуры.

17) Лендэ Робер Тома (1743–1823) – священник, после епископ, член Конвента, якобинец. Член Совета Старейшин, позже отошел от политической деятельности.

18) Марбоз Франсуа (1739–1825) – епископ, исключен из Конвента за то, что подписал протест против исключения жирондистов; после 9 Термидора возвращен в Конвент, позже член Совета Пятисот.

19) Масье Жан-Батист (1743–1818) – епископ, был членом Конвента, комиссаром Конвента в ряде департаментов, сложил с себя сан.

20) Одран Ив Мари (1741–1800) – аббат, член Конвента; в Национальном собрании потребовал, чтобы власть Национального собрания была поставлена выше власти короля. Убит роялистами.

21) Ру Жак – священник, один из наиболее ярких представителей «бешеных», мужественно защищавших интересы городской бедноты.

22) Фоше – священник, вместе с К. Демуленом руководил восстанием 14 июля.

23) Шабо Франсуа – бывший монах-капуцин, член Конвента, якобинец, казнен по обвинению в финансовых спекуляциях.

Список, мной приведенный, конечно, неполон. Гюго не упоминает такие видные фигуры как Дюкенуа и Ру. Из приведенных в списке сомнительно, носил ли духовное звание один Камюс.

Я нарочно привел краткие характеристики всех священников– революционеров, чтобы показать, какая это пестрая компания. И сложившие с себя сан и сохранившие его, и потерявшие веру и сохранившие фанатичную веру, в политике – всех оттенков, так же и в судьбе – казненные якобинцами, участвовавшие в свержении якобинцев, убитые роялистами, сохранившие жизнь. Стойкие по политическим убеждениям и менявшие их. Последнее обстоятельство всегда охотно приводят в доказательство притворства их революционных взглядов, как у Фуше, Талейрана и Наполеона. Этот аргумент вряд ли убедителен, меняли же свои взгляды и Белинский, и Писарев, и Достоевский – всегда в силу развития своей идеологии. Точно так же и отказ от деятельности понятен в силу разочарования результатами революции.

Было бы, конечно, интересно произвести полное исследование участия духовенства во Французской революции, но это работа посильна целой диссертации. Но позволительно себе задать вопрос: что общего между всеми этими священниками? Думаю, что за исключением известного количества сознательных прохвостов вроде Талейрана и Фуше (а таких прохвостов в каждом сословии более чем достаточно), большинство из них были религиозными людьми в том высоком смысле, что они были искренними искателями правды: а при сохранении такого искательства даже сделавшийся атеистом священник не перестает быть религиозным человеком (в духе великого Ганди). А так как такое грандиозное явление как Великая Французская революция страдает огромным количеством противоречий, то понятно, что искатели правды искали ее по-разному, сообразно, конечно, тому, какая сторона революции была ближе их душевному складу.

Аристократия и революция. Для меня тоже оказалось новостью, что большое количество аристократов принимали активнейшее участие в революционной борьбе. Составил опять-таки список в алфавитном порядке:

1) Антоннель Пьер Антуан, маркиз де (1747–1817) – председатель (по коммент. член) Революционного Трибунала, участвовал в заговоре Бабефа, был судим, но оправдан.

2) Бирон, герцог де – французский генерал, участник войн конца XVIII века между Францией и европейской коалицией.

3) Богарне, виконт де – французский генерал, участник войн между Францией и европейской коалицией; казнен в 1793 г. по обвинению в измене.

4) Борэпэр – аристократ, генерал, застрелившийся при сдаче Вердена прусским войскам в 1792 году.

5) Валанс, граф де.

6) Гесс Карл, немецкий князь из рода герцогов гессенских. По коммент. одно время поселился в Париже и разыгрывал из себя якобинца.

7) Дампьер Огюст Анри Мари де – французский генерал, участник войн революционной Франции против европейских монархов, убит в бою.

8) Канкло, граф де – генерал, участник войн Франции и европейской коалиции.

9) Клотц Анахарсис, барон – немец, миллионер, безбожник, эбертист, член Конвента, примыкал к левому крылу якобинцев. Выдвигал авантюристический план продолжения войны до полной победы республиканских принципов во всей Европе. Казнен по подозрению в связях с агентами иностранных держав.

10) Кюстин, маркиз де – французский генерал, казнен в 1793 году по обвинению в сдаче крепости Майнц войскам коалиции.

11) Леруа, маркиз де Монфлабер – присяжный Революционного Трибунала.

12) Миранда, виконт де – французский генерал, участник войн с европейской коалицией.

13) Монто Луи Мари Бон Марки де – член Конвента, якобинец, во время термидорианской реакции был подвергнут преследованиям, после реставрации Бурбонов изгнан из Франции, позже амнистирован, ближайший друг Марата.

14) Ровер Жозеф – аристократ, по Гюго, яркий экземпляр любителя зла ради зла; искусство для искусства существует гораздо чаще, чем принято думать. По коммент. член Конвента и Комитета Общественной безопасности, комиссар Конвента, преследовал демократов и занимался хищничеством, участвовал в подготовке 9 Термидора, был арестован за связь с роялистами, позднее член Совета Пятисот.

15) Сен-Жюст Флорель де – аристократ.

16) Шартр, герцог Шартрский Луи Филипп, сын герцога Филиппа Орлеанского, будущий король Луи-Филипп. Отрекся от титула, участвовал в сражении французской республиканской армии. В 1793 году участвовал в контрреволюционном заговоре Дюмурье, после разоблачения заговора бежал за границу.

Из 16 лиц только четыре (Борэпэр, Дампьер, Ровер и Сен-Жюст) не титулованные. Но список явно неполон: не фигурирует знаменитый маркиз де Сад, который, как известно, был видным деятелем революции.

Опять и здесь пестрая компания, но несомненно, что большинство примкнуло к революции по убеждению (вспомним еще маркиза Лафайета[49]) и опять полезно было бы подсчитать, как много пользы принесли многочисленные аристократы на службе революции. А если принять, что республиканские войска, в случае измены части офицеров, случалось, перебивали остальных, то честная служба многих аристократов в Республике может считаться прямо подвигом. То обстоятельство, что часть их изменила (Лафайет), объясняется вовсе не их неискренностью, а, как и у Дюмурье[50], бессмысленным террором якобинцев. Аналогично нашей революции, все перепуталось: аристократы вели в бой республиканские полки; напротив, вандейцами, включая и дворян, частенько командовали буржуа (стр. 28): «И все-таки тяжело идти в бой под командованием разных Кокро, Жанов, каких-то Муле-Фокаров, Бужо».

Во время великих революций классовые границы совершенно спутываются и хотя несомненно, что в конечном счете после великих революций власть переходит к новым классам, движущей силой всегда является новая идея, воспламеняющая лучших представителей даже обреченных классов.

С этой точки зрения новый аспект приобретает великая трагедия Вандеи, чему посвящено много места в романе.

Трагедия Вандеи. «Вандея – это мятеж духовенства. И пособником мятежа был лес. Тьма помогла тьме; ибо Вандея своего рода чудо. Война темных людей, война нелепая и величественная, отвратительная и великолепная, подкосила Францию, но и стала ее гордостью. Вандея – рана, но есть раны, приносящие славу».

«Если вы хотите понять вандейское восстание, представьте себе отчетливо двух антагонистов – с одной стороны, французскую революцию, с другой – бретонского крестьянина. Стремительно развиваются великие, небывалые события; благодетельные перемены, хлынувшие все разом бурным потоком, оборачиваются угрозой, цивилизация движется вперед гневными рывками, неистовый, неукротимый натиск прогресса несет с собой неслыханные и непонятные улучшения, и на все это с невозмутимой важностью взирает дикарь: странный, светлоглазый, длинноволосый человек, вся пища которого – молоко до каштаны, весь горизонт – стены его хижины, живая изгородь да межа его поля. Он умеет делать лишь одно – запрячь волов, наточить косу, выполоть ржаное поле, замесить гречневые лепешки; чтит прежде всего свою соху, а потом уж свою бабку; верит в святую Деву Марию и в Белую Даму, молитвенно преклоняет колена перед святым алтарем и перед таинственным высоким камнем, торчащим в пустынных Ландах; в долине он хлебопашец, на берегу реки – рыбак, а в лесной чаще – браконьер; он любит своих королей, своих сеньоров, своих попов и своих вшей; он несколько часов подряд может не шелохнувшись простоять на плоском пустынном берегу, угрюмый слушатель моря».

«Эта подземная жизнь началась в Бретани с незапамятных времен. Человеку здесь всегда приходилось убегать от человека…»

«Ужас, который сродни гневу, гнездился в душах уже гнездившихся в подземных логовах людей, как вдруг во Франции вспыхнула революция. И Бретань поднялась против нее – насильственное освобождение показалось ей новым гнетом. Извечная ошибка раба» (стр. 182).

«Вандея потерпела неудачу. Многие восстания увенчивались успехом, примером тому может служить Швейцария. Но между мятежником-горцем, каким являлся швейцарец, и лесным мятежником– вандейцем есть существенная разница: подчиняясь роковому воздействию природной среды, первый борется за идеалы, второй за предрассудки. Один парит, другой ползает. Один сражается за всех людей, другой – за свое безлюдье; один хочет жить свободно, другой отгораживается от мира; один защищает человеческую общину, другой – свой приход» (стр. 193).

«Бретань – завзятая мятежница. Но всякий раз, когда она в течение двух тысяч лет подымалась, правда была на ее стороне; но на сей раз она впервые оказалась неправа. И, однако, боролась ли она против революции, или против монархии, против делегатов Конвента или против своих хозяев – герцогов и пэров, против выпуска ассигнатов или против соляного налога, бралась ли она за оружие под водительством Никола Рапэна, Франсуа де Лану, капитана Плювио или госпожи де ла Гарнаш, Стоффле, Кокеро или Лешандалье де Пьервиль, шла ли она за Роганом против короля или с Ларошжакеленом против короля, – Бретань всегда вела одну и ту же войну, противопоставляя себя центральной власти… Каждый раз, как из центра, из Парижа шел толчок, – исходил ли он от монархии, или от республики, был ли он на руку деспотизму или свободе, – все равно это оказывалось новшеством, и вся Бретань злобно ощетинивалась: Оставьте нас в покое! Что вам от нас нужно?».

«В итоге же Вандея послужила делу прогресса, ибо доказала, что необходимо рассеять древний бретонский мрак, пронизать эти джунгли всеми стрелами света. Катастрофы имеют странное свойство – делать на свой зловещий лад добро» (стр. 194).

В этих обширных выписках – масса интересных мыслей. Вряд ли со всеми можно согласиться.

1) Обязательны ли трагедии, подобные трагедии Вандеи? Фаталистический подход Гюго (в сущности совпадающий с фаталистическими взглядами наших марксистов о неизбежности потрясений) – он считает, что приходится примириться с подобными несчастьями, как неизбежной платой по пути прогресса человечества. А таких трагедий, конечно, немало. В русской истории в Смутное время, мятежи Разина и Пугачева, конфликт старообрядцев и Петра Великого, прекрасно отображенный в «Хованщине», наконец, совсем недавний ужасный процесс коллективизации. Гюго дает на это ответы вряд ли приемлемые, но сообщает вместе с тем интересные факты.

2) Дело объясняется природными условиями. Все дело в лесах Вандеи, вот если бы там были горы, то было бы иначе. Это объяснение, конечно, никуда негодно. По мнению Гюго, «лес – это варварство», а вот у Чехова в «Дяде Ване» одна наивная девица (кажется, Соня) передает мнение, что леса, напротив, облагораживают человека. И можно ли леса считать благоприятствующими варварству, если символ леса применяется и к Германии, и высококультурная и свободолюбивая Финляндия тоже сплошь лесная страна. Неужели горная Испания более культурна, чем Германия, и в кавказских горах имеется много народов, по культуре никак не превосходящих бретонцев. Наконец, пример Голландии – не горной, а равнинной страны показывает, что и на равнинах могут успешно сопротивляться врагам мужественные и культурные люди.

3) Косность, влияние духовенства, слепое подчинение священникам, господам, королям. Конечно, консерватизм роль играет, но является ли этот фактор решающим, и почему вся французская контрреволюция обозначена именем Вандеи? Ведь сам Гюго указывает, что кроме Вандеи (департамента) в движении участвовало пять департаментов в Бретани и три в Нормандии, поддерживала движение и Жиронда. Всего, таким образом, участвовало десять департаментов. Вандея вовсе не в центре области, охваченной контрреволюцией, а далеко к югу: южнее ее – Жиронда. Судя по карте, к Вандее относится знаменитая Ларошелль, самый твердый оплот гугенотов. И можно ли назвать Жиронду, поддерживающую Вандею, консервативной, отсталой областью? Несомненно, что жирондисты были самой культурной частью французской общественности и если они погибли, то, конечно, не из-за недостатка, а от избытка культурности.

И сам Гюго пишет, что Вандея (в широком смысле, правильнее – Бретань) сопротивлялась при случае и католическому духовенству, и королям, и герцогам. По мнению Гюго, за две тысячи лет Бретань всегда боролась на правой стороне и в данном случае впервые оказалась на неправой. Не буду разбирать все предыдущие случаи, но, видимо, Бретань всегда оказывалась побежденной: в этом отношении ее судьба сходна с судьбой Ирландии, которая долгое время оказывалась неизменно побежденной в борьбе с Англией. Чем это объясняется? Помимо того, что Ирландия в силу вражды к Англии большей частью защищала реакционные направления (как это ни странно, даже в Испании была ирландская бригада на стороне фашистов), дело объясняется прежде всего тем, что у ирландцев не было хорошей военной организации. Военная школа создается, очевидно, с большим трудом и для своего возникновения требует высоких способностей руководителей. Но раз возникнув, она может поддерживаться довольно долго и обеспечивать военное преимущество в длинном ряде поколений, как это было с норманнами (варягами).

4) Видимо, главной причиной трагедий истории является излишний догматизм и фанатизм руководителей государства или революции. Идеи, движущие историческими событиями, более или менее смутно осознаются как народными массами, так и руководителями. Естественно, что чем темнее масса, тем более смутно ею осознаются цели и тем чаще она ищет врагов не там, где следует, тем чаще внешний блеск правителей отвлекает народ на ложный путь. Но и идеи часто ослепляют: руководителям кажется, что они напали на верный путь решения наболевших вопросов и от таланта вождей зависит внушить эту уверенность более или менее широким массам. Эта уверенность вливает страстный энтузиазм в экзальтированные души, готовность самопожертвования, но вместе с тем заставляет смотреть на своих идейных противников, как на врагов человечества, подлежащих истреблению. А так как толкований новых идей бывает несколько, то возникает ряд взаимно ненавидящих сект. И так как ненависть к существующему злу очень часто поджигается или усиливается перенесенными и личными обидами, жестокостью и проч., то легко получается, что исправление зла сопровождается возникновением нового зла, на определенном отрезке времени даже большего, чем зло, подлежащее устранению. В. Соловьев в одном месте (кажется, в лекциях о Богочеловеке) прекрасно выразился, что ему понятно возникновение материализма, так как «бесчеловечный бог породил безбожного человека». Точно так же и в отношении революций. Как бы ни была справедлива та или иная революция, но революционные эксцессы неизбежно вызовут решительный протест и бесчеловечная революция вполне закономерно породит контрреволюцию.

Французская революция, как известно, вдохновлялась идеями Руссо: но в идеях Руссо больше пламенного энтузиазма, чем строгого рационального развития основных идей. Успех Руссо вызвал огромное распространение его идей даже в тех слоях, которые, казалось бы, к этому должны быть враждебны: в духовенстве и аристократии, как указано выше, эти идеи нашли многих пламенных сторонников, А люди рационального склада ума, философы, все без исключения, оказались враждебны: Руссо, Дидро, Даламбер, Вольтер, Гримм, Гольбах, Юм, так как они понимали страшную разрушительную силу его идей. Что же касается сочувствия, которым пользовался Руссо среди аристократов, то можно было думать, что это объясняется просто недомыслием аристократов. В некоторой части, конечно, это верно – пасторали, кормление грудью аристократками своих детей и проч., но не малая часть аристократов восприняла идеи Руссо всерьез и своей деятельностью стремилась искупить прошлые грехи своего класса. Ведь самым фанатичным, бескорыстным и прямолинейным террористом был Сен Жюст[51], который по своей непримиримости, несомненно, не уступал Марату, хотя у него совершенно отсутствовал элемент личного озлобления.

Но, возможно освобождение народа не может быть достигнуто без озлобления и без огромных кровавых жертв? Так думало большинство теоретиков XIX века, в частности, наши революционные демократы (Чернышевский и др.) и наши большевики. Л. Толстой с его проповедью непротивления злу казался наивным, абсолютно непрактичным человеком. И вот в XX веке наряду с кровавой революцией мы имеем другую, хотя и меньшего масштаба, но достаточно великую – освобождение Индии, совершенную в основном по гуманным принципам Ганди, совершенно лишенным догматизма и фанатизма. Как бы ни рассматривать распространимость принципов Ганди на освободительные движения вообще, одно несомненно: величайший освободительный энтузиазм может сосуществовать в одном человеке с поразительным беззлобием и широчайшей терпимостью; фанатизм необязателен. И что всего поразительнее, эта замечательная идеология широко распространена в Индии даже за пределами индуистской религии. Недавно я слышал по радио (16 июня 1956) о стихах великого индийского писателя Икбала. Он мусульманин и был едва ли не первым, выдвинувшим идею о создании независимого мусульманского государства, Пакистана. И однако ему принадлежит такое замечательное двустишие (записал по радио, может быть не вполне точно):

«Встань с разумом ради любви, созиданья,

Чтоб нового мира создать основанье».

Разум и любовь – вот, что должно быть движущей силой освободительного движения. Конечно, нельзя обойтись и без озлобления против несправедливости, но никогда озлобление не должно заглушать любовь. У нас же думали иначе, как поется в одной революционной песне:

«В душе же своей ты жалость убей,

Расстанься на время с любовью».

Нет, если жалость убьешь, то расстанешься с любовью не на время, а навсегда, и тогда, от благородного освободительного энтузиазма останется одна дикая злоба, закономерно порождающая справедливую контрреволюцию или еще более ужасные вещи; Сталин породил Гитлера.

Центральный конфликт романа. Теперь мы подошли к центральному конфликту романа, в чрезвычайно совершенной форме выражающей великолепную центральную идею Гюго – «Выше абсолюта революционного стоит абсолют человеческий».

Конфликт касается вымышленных лиц, хотя некоторыми чертами они напоминают исторические. Дело идет о маркизе Лантенаке, его внучатом племяннике виконте Говэне и комиссаре революции, бывшем священнике Симурдене, воспитателе Говэна. Лантенак, старый бывший королевский генерал – олицетворение беспощадной контрреволюции, фанатической защиты отжившего строя, Симурден – не менее фанатический революционер, Говэн – молодой блестящий военный начальник, искренний революционер, но обладающий единственным «недостатком» – милосердием. Лантенак, которого Гюго выставляет как главного организатора вандейского мятежа, благодаря искусным действиям Говэна, оказывается осажденным с кучкой фанатических вандейцев в замке и, имея в качестве заложников трех маленьких детей, объявляет республиканцам, что в случае гибели вандейцев, погибнут и дети; выполняя его приказ, один из последних вандейцев перед смертью поджигает замок, обрекая на смерть детей. Но Лантенаку удается скрыться благодаря неожиданно обнаруженному подземному ходу и в лесу он встречается с матерью детей, которая видит их гибель. В демоне Лантенаке пробуждается сострадание (так и пишет Гюго: In demone deus) и, движимый этим чувством, он возвращается, спасает детей и попадает в плен к республиканцам. Он подлежит казни за совершенные им преступления, но в душе Говэна возникает острый конфликт и в результате он дает возможность Лантенаку бежать. За это он сам попадает под суд, так как нарушил закон, запрещающий оказывать помощь мятежникам. Голоса разделяются. Из трех судей один высказывается за смерть – как нарушителю закона, другой, сержант Радуб, считает, что поступок Говэна достоин высшей награды, а не осуждения; решает дело Симурден, который, помня свое торжественное обещание членам Конвента: «Если республиканский командир, который доверен моему наблюдению, сделает ложный шаг, его ждет смертная казнь», приговаривает Говэна к смерти. Но он не выдерживает казни своего ученика и любимца и в тот самый момент, когда голова Говэна скатилась в корзину, Симурден выстрелил себе в сердце. Кончается роман замечательными словами: «Две трагические души, две сестры, отлетели вместе, и та, что была мраком, слилась с той, что была светом». Все симпатии Гюго на стороне Говэна, и он подчеркивает, что республиканские солдаты протестовали против казни и один гренадер соглашался быть казненным вместо Говэна.

Нетрудно догадаться, что такая позиция не по вкусу нашему казенному комментатору А И. Молоку, выражающему пока что «утвержденную» точку зрения. По его мнению, поступок Лантенака, спасающего крестьянских детей из пожара, не вяжется с образом жестокого вожака вандейцев и является надуманным. Этот эпизод, по комментатору, понадобился Гюго из соображений ложной гуманности. А самоубийство Симурдена символизирует моральную капитуляцию перед идеей милосердия, и «образ стойкого комиссара Конвента, разумеется, проигрывает от этого, оказывается менее цельным… В этом трагическом эпизоде отчетливо обнаруживается противоречивость взглядов Гюго на революционный террор. Писатель оправдывает его лишь как временное, преходящее явление, допустимое лишь в обстановке ожесточенной гражданской войны. (Впрочем, в других местах романа он не скрывает своего отрицательного отношения к „закону о подозрительных“ и другим террористическим мерам якобинской диктатуры.) В дальнейшем, полагает Гюго, допустимы одни только методы милосердия».

Трудно было бы поверить, что официальный комментатор от имени марксизма, мог дойти до такой низости, чтобы считать, что террор может быть оправдан не только в обстановке гражданской войны! Ведь, казалось бы, допустимы только две точки зрения для сколько-нибудь прогрессивного мыслителя: 1) полное отрицание террора вообще (в XX веке представитель его – Ганди); 2) допустимости его как неизбежного зла в самые острые моменты с вековым насилием. Оказывается, с «марксистской» точки зрения имеется третья возможность: признание режима перманентного террора. Но тогда зачем же Сталин и его защитники рядились в тогу социалистического гуманизма и вместе с тем утверждали, что социалистический строй без антагонистических классов уже построен? Выходит, что противники правильно говорили, что их строй держится только на терроре!

Кроме того, Молок не прав в том, что Гюго настаивает на допустимости только актов милосердия. Ведь Говэн – солдат революции, разивший смело врагов в бою, но отказавшийся воевать со стариками, женщинами и детьми, не убивавший лежачего, готовый проливать чужую кровь лишь при условии, что может пролиться его кровь. Великолепно противопоставление Симурдена и Говэна:

Говэн: «Свобода, Равенство, Братство – догматы мира и всеобщей гармонии. Зачем же превращать их в какие-то чудища… Низвергают трон не для того, чтобы на его месте воздвигнуть эшафот… Снесем короны и пощадим головы… Жестокосердные люди не могут верно служить великодушным идеям. Слово „прощение“ для меня самое прекрасное из всех человеческих слов».

Симурдэн и Говэн представляли две формы республики, республику террора и республику милосердия. На стороне Симурдена был наказ Коммуны Парижа: «Ни пощады, ни снисхождения, полномочия Комитета Общественного Спасения, приказ за подписями Робеспьера, Дантона, Марата; на стороне Говэна была только рука, разящая врагов и сердце, милующее их».

«Оба они парили каждый в своей сфере, оба они подавляли мятеж и каждый карал его своим мечом – один победоносно, на поле боя, другой – террором».

Прав ли был Говэн, отпустив на свободу Лантенака, или не прав? Как будто, по его собственному мнению, он сознал свою вину; на суде Говэн говорит: «Один добрый поступок, совершенный на моих глазах, скрыл от меня сотни поступков злодейских; этот старик, эти дети, – они встали между мной и моим долгом. Я забыл сожженные деревни, вытоптанные нивы, зверски приконченных пленников, добитых раненых, расстрелянных женщин, я забыл о Франции, которую предали Англии; я дал свободу палачу родины. Я виновен. Из моих слов может показаться, что я свидетельствую против себя, – это не так. Я говорю в свою защиту. Когда преступник сознает свою вину, он спасает единственное, что стоит спасти – свою честь».

Согласимся ли с этим рассуждением Говэна? Вспомним тот конфликт, который происходил в душе Говэна перед принятием решения – освободить Лантенака.

«Если учесть, что в этом человеке было столько дурного – необузданная жестокость, заблуждения, нравственная слепота, злое упрямство, надменность, эгоизм – то с ним произошло чудо. Победа человечности над человеком». «Человечность победила бесчеловечность».

«А что собирались сделать? „Принять его жертву“ – маркиз де Лантенак должен был пожертвовать или своей, или чужой жизнью; не колеблясь в страшном выборе, он выбирал смерть для себя. И с этим выбором согласились. Согласились его убить. Такова награда за героизм! Ответить на акт великодушия актом варварства! Так извратить революцию! Так умалить республику! В то время, как этот старик, проникнутый предрассудками, поборник рабства, вдруг преображается, возвращаясь в лоно человечности, – они, носители избавления и свободы, неужели они не поднимутся над сегодняшним днем гражданской войны, закосневшие в кровавой рутине, в братоубийстве? И голос совести не подскажет ему, что в подобных обстоятельствах бездействие есть соучастие! И он не вспомнит о том, что в столь важном акте участвуют двое: тот, кто действует и тот, кто не препятствует действию, и что тот, кто не препятствует – худший из двух, ибо он трус!»

«…Полно, уж не переоценивает ли сам Говэн так завороживший его поступок старика?»

«Трое детей были обречены на гибель: Лантенак их спас. Но кто же обрек их на гибель? Разве не тот же Лантенак?… Чем же так прекрасен его поступок? Просто не довершил начатого. И ничего более… Вот и вся его заслуга – не остался чудовищем до конца…

…Как, под угрозой разверстой пасти гражданской войны проявить человечность? Как в споре низких истин провозгласить правду! Доказать, что выше монархий, выше революций, выше всех людских дел – великая доброта человеческой души, долг сильного покровительствовать слабому, долг спасшегося помочь спастись погибающему, долг каждого старца по-отечески печься о младенцах? Доказать все эти блистательные истины и доказать их ценой собственной головы! Не может быть чудовищем человек, озаривший небесным отблеском добра пучину гражданских войн».

Говэн пошел к Лантенаку и хотя тот (ожидая, что его гильотинируют) в длинной речи продолжал защищать свои феодальные взгляды, он надел на него свой командирский плащ и вытолкнул на свободу оцепеневшего от неожиданности маркиза.

Прежде, чем окончательно высказаться, коснемся вопроса, в какой мере изложенные события отвечают исторической правде. Событие, как оно изложено у Гюго, несомненно выдумано, поэтому, естественно, нет надобности искать такого священника-комиссара, который покончил самоубийством после казни друга и ученика, приговоренного им же за измену. А личность Симурдена довольно типична, и нечего искать конкретную фигуру, с которой он был списан. Что же касается Лантенака, то, по мнению комментатора, под этим именем выведен один из руководителей вандейского мятежа граф де Пюизэ, мемуары которого использованы в романе. Посмотрим, в какой мере Лантенак сходен с Пюизэ. Краткие сведения о Пюизэ (Жозеф) сообщены на стр. 437–438, но там явная ошибка, так как годы жизни Пюизэ показаны 1754–1827, таким образом в 1793 году ему было не 80 лет, как у Гюго, а всего 39. В статье «Шуаны» (т. 78, стр. 949) указано, что Пюизэ объединил отдельные шайки шуанов в июле 1793 года.

В 1794 году Англия прислала ему много снаряжения, под его начальством из Англии в Бретань выплыло 10 июня 1795 года 5 тысяч французов. Укрывшиеся в форте Пантьевре роялисты сдались Гошу 19 июля. Пюизэ покинул шуанов, отвернувшихся от него. Сдался его преемник. Республиканцы, вопреки обещаниям, расстреляли пленных (около 700 человек) по приказу Талльена; но Гош смотрел сквозь пальцы, если роялистам удавалось бежать на английские суда. После катастрофы в Киберне Пюизэ потерял доверие и удалился в 1797 году в Канаду, во Францию ему вернуться не удалось, в мемуарах он пытался оправдать себя. Он действовал в пользу конституционной монархии, старался к примирению партий, это вызвало неудовольствие крайних роялистов. Имя Пюизэ упоминается и у Гюго (стр. 179, 189). По Гюго, Пюизэ не только не поощрял шуанов к убийствам и грабежам, наоборот, сдерживал крестьян, которые были крайне склонны к кровавым расправам. В словаре Брокгауза и Эфрона указано, что особыми талантами как военачальник Пюизэ не обладал.

Сам ли комментатор додумался до того, что образ Пюизэ послужил моделью для Лантенака, но сходство обоих напоминает знаменитую загадку о селедке (висит в гостиной, зеленая и пищит…). Кроме чисто формальных сходств (высадка в Бретани, организация шуанов, получение помощи от Англии) подлинное сходство отсутствует: 1) Лантенак – старик, Пюизэ – 39 лет; 2) Лантенак – крайний монархист, Пюизэ – весьма умеренный и даже не смог вернуться во Францию после реставрации (умер натурализованным англичанином); 3) Лантенак стремился призвать англичан, Пюизэ высадился с французами, у Гюго же есть указание: «Мятежники идут в бой с криком: „Да здравствуют англичане!“»; 4) Пюизэ вовсе не был главой всего вандейского движения и особыми талантами не обладал.

Но если образ Лантенака не имеет сколько-нибудь подходящего реального деятеля в качестве модели, то для Говэна совершенно напрашивается прообраз в лице одного из привлекательнейших деятелей революции – Лазаря Гоша. Конечно, и тут есть расхождение: Гош не был дворянского происхождения, а вышел из низов и в подавлении вандейского движения он участвовал уже после термидора. Но в остальном поразительное сходство: 1) молодость Гоша – умер в 29 лет, по мнению некоторых, отравленный агентами Бонапарта; 2) пламенный революционный энтузиазм; 3) крупный военный талант (отчего его и побоялся Бонапарт); 4) самостоятельность в принятии решений, приводивших к победе, отчего он и попал в тюрьму и был бы казнен, если бы его не спас термидор (хотя он вовсе не был противником Робеспьера); у Гюго Говэн также вызывал неудовольствие его начальника Лешеля, который добивался теперь чуть ли не расстрела Говэна; 5) гуманность с пленными, резко выделявшая его из ряда республиканских военачальников: про Говэна Гюго пишет (слова Марата, стр. 142): «В бою мы, видите ли, тверды, а вне его – слабы. Милуем, прощаем, щадим, берем под покровительство благочестивых монахинь, спасаем жен и дочерей аристократов, освобождаем пленных, выпускаем на свободу священников». Симурден в беседе с Говэном прямо упрекает его, что пощаженные им враги сделались главарями банд.

Если образ Лантенака был надуман Гюго, то так же надуман был и его поступок. Ведь если бы даже было все так, как написано в романе, и Лантенак, видя горе матери, решил спасти детей, не было бы никакой необходимости в самопожертвовании: он просто передал бы ключи от железной двери матери и та, конечно, выполнила бы все это дело не хуже его, старика. Это все для романтики. Но поставим вопрос прямо: правильно ли поступил Говэн, выпустив после такого поступка старика, зная, что ранее пощаженные им шуаны сделались потом главарями банд? Мы знаем аналогичные случаи и из нашей революции: генерала Краснова выпустили на честное слово, а он потом возглавил контрреволюцию на юге.

Действительно, главным доводом в пользу революционного террора является вероломство контрреволюционеров, которые часто считают, что они должны твердо соблюдать слово в отношении «своих», но по отношению мятежников, пошедших против законного монарха, правила чести не приложимы. Взаимная жестокость и вероломство все усиливается, что и приводит к обычной ожесточенности гражданских войн. И, как всегда, понятие «двух лагерей» даже в это время не сохраняется строго. И у нас, кроме белых и красных, были «зеленые» махновцы и проч., имевшие прочную базу в крестьянстве, которое страдало и от белых, и от красных. Вандея ведь только возглавлялась аристократами, массу же составляло крестьянство, называвшее буржуазию «брюхатым» и ненавидевшее буржуазию, представителей города, больше, чем своих местных аристократов. Можно ли поэтому возлагать всю ответственность за Вандею на отдельных личностей, считать, что с их гибелью прекратилось бы кровопролитие и что, следовательно, выпуск на свободу Лантенака обозначает гибель массы людей. Конечно, нет: с гораздо большим правом можно сказать, что сохранение многих жизней было бы следствием убийства таких фигур как Марат, Робеспьер и Сен Жюст, фанатичных палачей революции.[52]

Для победы революции было бы всего лучше, если бы террора вовсе не существовало, но в определенные моменты истории террор бывает не организованным, а стихийным: сентябрьские убийства во Франции, махновщина в нашу гражданскую войну, истребление власовцев, попадавших в плен к нашим солдатам во Вторую мировую войну (вопреки запрещению убивать пленных). Организованный террор имеет по крайней мере три источника: 1) локализация и смягчение стихийного террора, с целью постепенной его ликвидации: такова, видимо, была мысль Дантона при организации Революционного Трибунала; 2) паника руководителей (у нас – расстрел заложников после покушения на убийство Ленина); 3) удобный метод расправиться со своими политическими соперниками. Несвоевременная попытка ликвидации террора путем убийства главы террористов (Шарлотта Кордэ) или попытки ликвидации системы террора (жирондисты) часто кончается гибелью без всякой пользы для дела, но честь и слава тем, кто пытается ликвидировать систему ужаса. Даже если бы Лантенак был подлинно тем чудовищем, которым он изображен у Гюго, поступок Говэна следует одобрить. Если Лантенак оставался чудовищем, так он был бы не способен на такое самопожертвование; а если оказался способен, значит он перестал уже быть тем чудовищем, каким был до этого. И какое впечатление могло бы то или иное решение произвести на крестьянские массы шуанов? Если бы Лантенак был казнен, они имели бы право сказать: «Воюют буржуи с аристократами, им дела нет до крестьянских детей, а видно, нашему-то маркизу жизнь наших ребят ближе, если он своей жизнью пожертвовал, чтобы спасти неизвестных ему и чуждых по классу ребят: бей буржуев, да здравствует король!»

Крупные успехи в деле борьбы с вандейским мятежом были достигнуты реальным прообразом Говэна, Гошем, и не вопреки его гуманности, а благодаря этой гуманности. И в нашей революции, мы знаем, ужасный и бессмысленный террор в Крыму (истребление пленных офицеров) не предотвратил кронштадтского мятежа. Подняли бунт, как известно, матросы, многие из которых принимали активное участие в революционном терроре. И прекращение мятежей в России произошло не благодаря ликвидации кронштадтского мятежа, а благодаря введению нэпа, давшего реальное смягчение внутренней напряженности. Система террора была восстановлена Сталиным, и мы знаем, с какими ужасными результатами – XX Съезд Коммунистической партии твердо установил, что террор ежовщины был абсолютно вредным и способствовал только ослаблению нашей обороноспособности (для беспартийных, в общем, это было ясно и до съезда партии), а если Россия все-таки выдержала, то тут не обойтись и без старого изречения Тютчева:

«Умом Россию не понять».

Сейчас, к счастью, террор прекратился, надо думать, навсегда. Может быть, даже наблюдается избыток «милосердия» в смысле призыва амнистировать всех прежних преступников. Это тоже крайность: надо соблюсти истинную середину между террором и полной маниловщиной, иначе вся наша культура зарастет буйными сорняками, как это уже случилось в биологии, философии, экономике, партийном аппарате и проч.

В свете современных событий великолепный роман В. Гюго является подлинным пророчеством.

Дополнение. Мне пришло в голову еще одно соображение, Аргумент, что выпущенные на свободу крупные деятели контрреволюции используют свою свободу для продолжения борьбы кажется неотразимым для оправдания суровости, но на самом деле это не так. Я не знаю, как дело было с Красновым, но могло быть так. Противник революции, захваченный в плен и выпущенный на честное слово (обещая прекратить борьбу), узнает, что произошли совершенно не обоснованные и нелепые акты террора: у нас после покушения на убийство Ленина прямая виновница покушения Каплан по непосредственному приказу Ленина была пощажена, а впавшие в панику руководители во главе с Дзержинским расстреляли ни в чем не повинных несколько сот заложников, «в порядке красного террора» как представителей класса. В числе расстрелянных был, например, выдающийся священник, философ Орнатский.

В этом случае, естественно, возникает дилемма: обязан ли человек соблюдать слово по отношению к правительству, истребляющему людей без всякой вины с их стороны? Совершенно та же дилемма возникает после крымского террора: офицеры, которым была торжественно объявлена амнистия, были поголовно истреблены, независимо от их виновности или невиновности в содеянных преступлениях. Основанием для лояльности после этих событий могло быть не моральное (бесспорное выполнение слова), а чисто рациональное.

Во всех этих случаях террор не предупреждает контрреволюционные выступления, а придает им моральное оправдание.

Ульяновск, 22 июня 1956 года

Идеология де Сент-Экзюпери

По книге «Carnets»[53]

I

1. Книга «Карне»

Книга «Карне» (записные книжки) Сент-Экзюпери возбудила много споров у почитателей покойного, так как в ней, как и в его незаконченном романе «Цитадель», содержатся высказывания, как будто симпатизирующие фашизму. Эти записи делались им для себя и содержат наиболее интимные его мысли.[54]

Чтение «Карне» оставляет глубокое впечатление. Я без колебания ставлю эту книгу рядом с «Мыслями» Паскаля[55]. Происхождение их одинаково: совокупность черновых заметок, собранных наследниками покойного. Из-за этого они местами трудно понятны, т. к. некоторые были сделаны наспех. Но в целом они дают достаточное представление о мировоззрении автора и обильнейшую пищу для размышлений. Заметки настолько разнообразны, что их трудно привести в достаточно стройную систему, что, однако, необходимо.

2. Полное отсутствие фанатизма

Думаю, что эта книга производит странное впечатление, т. к. очень многие (пожалуй, большинство) привыкли мыслить по схеме «двух лагерей»: прогрессивного, к которому, конечно, относят самих себя, и реакционного – своих противников. Мы – это день, противники – это ночь.

Вчера только (20 февраля) видел в Белорусском театре пьесу братьев Тур «Он уходит от ночи» про русского писателя-эмигранта, который долгое время был противником Советской России, а потом прозрел: он из ночи ушел в день. Но в первом действии пьесы речь идет об испанской гражданской войне: ночь, по сравнению с которой в СССР был день. Мы помним, как назывался этот день – «ежовщина»: хрен редьки не слаще. Сент-Экзюпери был корреспондентом в Испании и кое-что об испанской войне изобразил в «Послании к заложнику», а кое-чего коснулся и в «Карне». Он не закрывал глаза на теневые стороны антифранкистов.

Как будто он был «двух станов не боец», подобно двум моим любимым писателям: Алексею Константиновичу Толстому и Лескову. Но такое, казалось бы, идейное двурушничество не помешало ему доблестно сражаться с фашизмом, как и А. К. Толстому в свое время вступить добровольцем в армию во время Крымской войны. Обычный ленинский аргумент против «интеллигентских хлюпиков», которые видят свет и тени у обеих сторон, будто бы такая позиция обрекает на бездеятельность, очевидно, совершенно несправедлив. Но, не лишая способности к решительным действиям, она предохраняет от того непонимания противника и от той жестокости в преследовании всех инакомыслящих, которыми часто отличаются сторонники двух лагерей, изображаемых только черной и белой красками.

Великолепно место: «Я не люблю статьи В., высмеивающего доводы богословского ума, так же как страницы Сартильянжа (священника) о глупости неверующих. Такая полемика стерильна по определению, можно сказать. Я должен руководствоваться абсолютным законом: изображать всегда высший уровень мысли противника, принимая в расчет, что если эта мысль не только выражена (и сумасшедший может выражать), но и понятна, она содержит в более или менее несовершенной форме образ какой-то универсальной вещи. Простой. Следовательно, истинной».

Универсальность, простота, истинность – вот критерии положений, лежащих в основе спорящих доктрин. Но им недостает, большей частью, важнейшего и труднейшего признака – полноты. Из претензии сделать неполную истину полной фанатики и приходят к методу, противоположному таковому у Сент-Экзюпери: они выставляют напоказ свои положительные стороны и приводят также только отрицательные стороны противника. И об этом сказано: «… Такое мировоззрение отрицает всякую возможность прогресса путем все более и более широких синтезов, потому что он запрещает противоречия. Триумф тезы над антитезой еще не есть синтез. Другой метод заключается в допущении противоречий, даже если они невыносимы человеческому разуму. Именно потому, что они невыносимы».

Конец не совсем отвечает началу. Признание противоречий не означает тоже синтеза. Мысль, очевидно, та, что мы должны стремиться к новому синтезу путем снятия противоречий, а не путем игнорирования антитезы: подлинно диалектический подход.

В другом месте Сент-Экзюпери считает, что марксизм не менее противоречив, чем учение Христа, Декарта, Ньютона, Лейбница, Лоренца.

Сведение человека к алгебраическим знакам Сент-Экзюпери называет просто погромом (он пишет именно Погром, с большой буквы); человек в рабстве – это в сто раз менее справедливо, чем разделение людей на ортодоксов и еретиков.

3. Что можно истолковать как защиту фашизма?

У нас, конечно, считается, что по сравнению с фашизмом мы святы и нечего разбирать заведомо черное дело. Но тогда извольте ответить, как вы разрешаете германскую загадку. Я весьма далек от расизма, но расизм чрезвычайно широко распространен, и неудивительно, что представление о высшей расе могло возникнуть именно среди немцев: ведь нет решительно ни одной области культуры, где немцы не насчитывали бы ряд первоклассных фигур. По этой универсальности немцы, действительно, не имеют себе равных. И расовую теорию они могли бы защищать при помощи ряда выдающихся ученых, многие из которых весьма склонны к расизму. Почему же они выдвинули в качестве своего вождя рекордсмена по дикости и некультурности? Есть, очевидно, в фашизме что-то привлекательное не только для дикарей, и, чтобы бороться с противником, нужно его лучше знать. Я позволю себе выписать ряд цитат, которые могут рассматриваться как одобрение тех или иных сторон фашизма. «Демократия, очевидно, развивается в смысле статистических вероятностей, в смысле возрастания энтропии, раздробления авторитета до предела (анархия) рассеяния энергии. Она заканчивается кажущимся освобождением человека. Но это только кажущееся освобождение. Это только освобождение индивида. Человек же растворяется…»

«Приоритет массы перед элитой? Никогда. Приоритет материи, стандарта жизни над духом? Никогда. Приоритет логики над некоторой человеческой иррациональностью? Никогда. Усыновление социалистической доктриной тех, которые сжигают церкви и плюют на аристократию? Никогда. И какой просвещенный французский коммунист решится защищать эти точки зрения? Так как хотим мы или не хотим, но Испания, сжигающая сокровища искусства и опустошающая закрытый мир монастырей, признала хотя бы на мгновение приоритет тупости перед цивилизацией. И я не брошу упрека массам, но тем, кто позволили, чтобы грязь вытекла из клоаки».

«Размышления анархиста Гарсия Оливера недопустимы. „Нет никаких оснований к тому, – говорит он, – чтобы великий художник жил лучше, чем доктор, т. к. он пишет лучше только потому, что унаследовал лучший глаз. В этом нет никакой заслуги“… Но поэт на службе массы почему? А почему не масса на службе у поэта? Потому что нужно ограничить власть поэта, чтобы человеческое общество было милосердным и чтобы могли родиться другие поэты. Но не потому, что поэт не имеет заслуг. Возможно, что эта точка зрения является точкой зрения фашизма. Но фашизм основывает свою цивилизацию на сложившейся экономике. Он не мог завершить свой синтез. И он защищал глупость Форда для защиты престижа и прав индивида».

Из этих цитат видно, что не только с точки зрения католического фанатика испанские республиканцы совершали крупные ошибки.

Обратимся к противоречию фашизма и антифашизма. По существующей сейчас теории «двух лагерей» есть два лагеря – прогрессивный и реакционный. Наиболее полно прогрессивная мысль выражена по этой теории марксизмом, реакционная – фашизмом в его крайней форме – гитлеровским нацизмом. Сопоставим вкратце основные постулаты «прогрессивного» социалистического и «реакционного» фашистского в крайней форме лагеря.

Прогрессивный лагерь

Реакционный лагерь

1. Приоритет интересов массы

1. Приоритет интересов элиты

2. Демократия

2. Аристократия в широком смысле слова

3. Бытие (материя) определяет сознание (дух)

3. Сознание (дух) определяет бытие (материю)

4. Материальная культура определяет духовную (надстройку)

4. Духовная культура самостоятельна

5. Интернационализм

5. Национализм и расизм

6. Равенство всех рас

6. Расизм

7. Последовательный рационализм

7. Отведение видной роли иррационализму

8. Атеизм, отрицание религии

8. Религиозность

9. Гражданские свободы

9. Отрицание гражданских свобод

10. Равенство имущества

10. Отрицание равенства

11. Классовая борьба как ведущий фактор прогресса

11. Идейная борьба как ведущий фактор прогресса

12. Классовые связи выше национальных и отечественных (отрицание абсолютного значения патриотизма, допустимость пораженчества)

12. Абсолютизация патриотизма (должен защищать свое отечество в любой войне, справедливой или несправедливой)

13. Гуманность этики, отрицание смертной казни

13. Отрицание гуманизма (падающего толкни)

14. Антимилитаризм

14. Милитаризм (признание войны как необходимой гигиены истории)

15. Критическое отношение к пацифизму (возможности устранения войн путем конвенций при классовом обществе)

15. Буржуазный пацифизм

16. Революция – необходимая повивальная бабка истории, сопряженная с гражданской войной

16. Отрицание революции, непротивление злу, борьба ненасильственными приемами

17. Обязательный этап – социализм, обобществление средств производства

17. Социализм нецелесообразен, но допустим тоталитаризм

18. Конечный этап прогресса общества – коммунизм

18. Коммунизм неприемлем

Можно сказать, что перечень тезисов прогрессивного лагеря довольно точно отражает то, что высказывалось основоположниками марксизма, хотя некоторые из этих тезисов сейчас редко вспоминаются. Что касается «реакционеров», то здесь тезисы представляют собой довольно разношерстное сборище. Вряд ли есть такой политический мыслитель, который признал бы все «реакционные» тезисы сразу (например, тезисы 14 и 15 несовместимы). Кроме того, и вне марксистов есть много лиц, приемлющих ряд тезисов марксистского лагеря. Марксистами вся эта публика рассматривается как непоследовательные прогрессисты, еще недостаточно понявшие единоспасаемость марксизма. К ним относятся или как к небесполезным попутчикам (например, в борьбе за мир – ко многим религиозным деятелям), или как к «гнилым либералам». Сент-Экзюпери, конечно, не марксист (это увидим и дальше), но у него смесь тезисов обоих лагерей. Значит ли это, что он еще не изжил капиталистические предрассудки или же что эта смесь есть начало нового синтеза? А спросим себя, сохранили ли свою идейную чистоту марксисты? Они все время вопят о недопустимости ревизионизма – посмотрим, что же они оставили неревизованным.

По п. 1 и 10. Стремление к имущественному равенству объявлено уравниловкой, и имущественный контраст весьма велик и он значительно вырос после войны. Сейчас проводятся мероприятия по смягчению имущественных контрастов, но большей частью не там, где следует: ограничение доходов процветающих колхозов (сорок рублей за трудодень считается чрезмерной платой), некоторое сокращение доходов научных работников и как будто никакого в отношении писателей, пишущих по партийной указке.

По п. 2. Наша демократия носит чисто формальный характер, т. к. выборы проходят без выбора, а кандидаты намечаются партийными организациями. Много говорят о «знатных» людях, которым поистине приписывают чудотворческие способности, как, например, Валентине Гагановой: почти мгновенное превращение отсталых бригад в передовые. Не говорю уже о придании атрибута непогрешимости и всеведения руководящим вождям: культ личности продолжает существовать не меньше, чем у Гитлера или Сталина. Мы говорим об избрании «лучших людей», но правление «лучших людей» и есть точный смысл слова «аристократия». Вся штука в том, что отобрать лучших людей не так-то просто. Если бы это научились делать, то народ охотно доверил бы правление лучшим людям и никакого противоречия между аристократией и демократией не было бы… Но ни аристократия происхождения, ни аристократия капитала не являются правлением лучших людей. А аристократия парламентской республики? Например, Франции, которую сам Сент-Экзюпери считает парализованной и пишет в 1938 году: «Тупой президент республики: обожествление посредственности. Но каждый чувствует себя гордым, если принят президентом. Больше, чем когда-либо, положение аннулирует человека. Сейчас верят в положение, как верят в эффективность голосования». Действительно, судьба Франции такова, что приходится признать, что ею правят далеко не лучшие люди.

А у нас? Довольно печальная эволюция. Сразу после Октябрьской революции верхушка Партии могла называться аристократией и первый совнарком по культурности, вероятно, был выше Советов министров других стран. Чрезвычайную тонкость культурной пленки Партии отлично сознавал Ленин, и он понимал, что масса Партии очень темна и идет за верхушкой потому, что верит ей. Сейчас положение изменилось: в составе Партии находится большое количество подлинно элиты, много выдающихся ученых. Но ни один из них не входит в ЦК, не говоря уже о Президиуме. Многие ученые играют только роль марионеток в Верховном Совете.

По п. 3 и 4. Казалось бы, с достижением общества без антагонистических классов и после блестящей победы над фашизмом можно было бы сократить до минимума идеологическую подготовку. На самом деле, сейчас не отрицается, что для построения коммунизма требуется идеологическая подготовка и времени на нее тратится несравненно больше, чем в капиталистических странах или у нас до революции, где официальная идеология в вузах полностью отсутствовала, по крайней мере, на физматах и естественных факультетах.

По п. 5 и 6. Считалось, что старая Россия – «тюрьма народов», что все народы были завоеваны великодержавной Россией, за исключением немногих (Украина, Грузия), которые избрали присоединение как наименьшее зло и были обмануты русским правительством, лишившим эти нации всякого самоопределения. Сейчас считается, что, кажется, все народности добровольно присоединились к России: среднеазиатские народы, кабардинцы, калмыки, монголы, буряты и пр. «Тюрьма народов» оказалась пристанищем народов. Расизм в современной советской России сильнее, чем в царской. В старой России в паспортах не числилась национальность, указывалось сословие и религия. Национальность в случае надобности основывалась на самосознании данного человека. В самых империалистических государствах, как, например, Пруссии, достаточно было принять немецкий язык как родной и признать себя немцем, чтобы приобрести равноправие и возможность достижения высших должностей. Такие фамилии, как Браухич, Радецкий, Дюбуа-Реймон и др., показывают, что, несмотря на явно иностранное происхождение, такие люди считались подлинными немцами. Мы знаем, что Бисмарк был славянского происхождения, а Мольтке – датчанин. В России еврей в XIX веке, принявший христианство (хотя бы протестантство), получал равноправие, только в XX веке в старой России начались намеки на учет происхождения (допущение в офицеры лиц, у которых еврейская кровь не ближе трех поколений). Сейчас национальность определяется не по заявлению гражданина и не по сталинским признакам, а по «объективным» признакам, обычно по матери, и еврейская фамилия служит препятствием во многих случаях даже тогда, когда у данного гражданина, кроме фамилии, ничего еврейского не осталось, – совсем как с неграми в Америке: стопроцентный расизм.[56]

К п. 7. Здесь, несомненно, существует некоторое недоразумение. В № 7 Сент-Экзюпери противополагает логику человеческой иррациональности, но логику можно противопоставить многому. Формальной логике можно противопоставить диалектическую (одно из ее свойств – отрицание эффективности закона исключенного третьего), также интуицию, чисто мистическое озарение или, наконец, приоритет подсознательной аномальной сферы. Только последнее следует противопоставить всем формам научного познания. Поэтому отрицание формальной логики является иррациональным совершенно в том же смысле, в каком иррациональные числа так называются, т. е. как требующие повышения уровня рационального мышления.

Что же у нас? Вместо различных уровней рационального мышления – выполнение директив ЦК. Результат: канонизация Марра, Лысенко, Лепешинской, Бошьяна, Мичурина, запрещение менделизма, Фрейда, кибернетики и пр. Сейчас кое-что исправили, но лишь постольку, поскольку исправление вызывалось отставанием отраслей техники, важных в военном отношении.

К п. 8. Борьба с религией проводилась и проводится под флагом свободомыслия, научного прогресса, времени, тратимого на религиозные обряды, нелепости обрядов, обилии ненужных зданий (храмов), недопустимости догматизации и канонизации непогрешимых лиц и высказываний паразитического духовенства.

Сейчас паразитическое духовенство размножилось в невероятной степени (преподаватели общественных наук, обллиты, отделы культуры), бумаги потребляют множество, высказывания вождей не подлежат ни малейшей критике, на собрания политического характера, посвященные информации и натаскиванию в политических науках, тратится несравненно больше времени, чем раньше на посещения церквей, официально ставится вопрос о советских обрядах, в особенности обряде бракосочетания, в Ленинграде имеется специальное здание, кажется, Дворец брака, посвященное специально обряду советского венчания. Разрушено много архитектурных памятников, и сейчас творятся новые с той же обрядовой целью, но без того вдохновения, которое было у строителей древних храмов. Восстанавливается и религиозная терминология: священный, реликвия, кощунство (например, в отношении Пушкина по поводу книги «Даль свободного романа»), биографии канонизированных лиц строятся по стилю акафистов, без всякого упоминания теневых сторон (конечно, за исключением тех случаев, где это указывается свыше)…

К п. 9. У нас полное отсутствие гражданских свобод (слова, печати, собраний, союзов, неприкосновенности личности) рассматривается сейчас не как некое временное состояние, а как уже достигнутый идеал подлинной свободы (тут вспоминают старика Гегеля: свобода есть осознанная необходимость; если ты осознал, что тебя необходимо посадить в тюрьму, то ты садишься в тюрьму, отнюдь не теряя свободы).

К п. 11. От тезиса классовой борьбы как ведущего фактора в развитии общества не отказались (формально), хотя это положение больше всего нуждается в ревизии. Частично оно ревизовано и коммунистической Партией уже тем значением, которое придается идеологической борьбе; но фактически ревизия на практике началась с момента Октябрьской революции. Идея классовой борьбы как ведущего фактора породила два понятия: диктатуры пролетариата и советской власти.

Первоначальная идея диктатуры пролетариата имела приложение к тому моменту в истории государства, когда пролетариат уже составляет большинство населения, как в Англии. В России в момент Октябрьской революции пролетариат был в меньшинстве. Но так как господствовать меньшинству над вооруженным (солдаты) большинством было невозможно, то была внесена поправка в понятие диктатуры пролетариата: пролетариат и беднейшее крестьянство. Но беднейшее крестьянство, имеющее все-таки землю, не является пролетариатом, и потому даже во время гражданской войны не было подлинно классовой борьбы, т. к. был не класс против класса (пролетариат против буржуазии), а пролетариат с частью буржуазии против другой части буржуазии. И это вовсе не исключение в истории. Если происходит такое явление, что господствующий класс в целом стоит против класса эксплуатируемого, то прогресс становится невозможным. Только благодаря содействию части представителей господствующего класса возможна социальная победа.

Для получения хлеба и поднятия энтузиазма был создан новый мифический класс кулаков по простому признаку: наличие батраков, причем по новой мифологии предполагалось, что если, положим, в крестьянской семье, достаточно многочисленной, работает батрак, то все имущество кулацкой семьи создано именно трудом этого батрака. То, что в значительной степени справедливо относительно фабриканта (где немногочисленная неработающая семья фабриканта жила трудом сотен или тысяч рабочих) или помещика, переносилось туда, где такой вывод является вопиющей бессмыслицей. Отождествление же всякого крестьянина (так называемого «кулака»), имеющего хотя бы одного батрака, с настоящим кровопийцей-мироедом создавало почву считать весь этот народ нелюдьми, по отношению к которым все позволено: грабеж продотрядами, массовый расстрел, депортация (впрочем, по отношению к последнему и остальные классы были скоро уравнены), конфискация всего имущества как награбленного.

То же повторялось и при коллективизации. Считалось, что Советская власть воюет со звероподобными кулаками, но от этой борьбы вымерли миллионы (за два года на Украине вымерли почти все родившиеся в те годы дети). Судя по фактическому и ожидаемому приросту населения, потери от коллективизации составляют по СССР – 10–12 млн человек. Но если первоначально понятие вражеского класса – кулачества – было создано по объективному признаку (наличию батраков), то дальше враждебные классы определялись по субъективному: содействие кулакам, подкулачники, сочувствующие кулакам и, наконец, все противящиеся или осуждающие политику Сталина считались крамольниками, хотя бы это были заслуженные деятели партии. Неудивительно, что при таком понимании классовой борьбы, по справедливому изречению М. Н. Покровского: «История – это политика, обращенная в прошлое», были реабилитированы самые зверские периоды нашей истории, и понятие крамолы в понимании Ивана Грозного совпало с понятием ревизионизма и классовой измены в смысле Сталина. Сейчас фальсификация истории Ивана Грозного несколько замазана, уже не вспоминают опричников как «прогрессивное войско», фактически под сурдинку ревизовано нелепое постановление ЦК о кинофильме «Большая жизнь», но непогрешимость ЦК «ex cathedra» продолжает оставаться не подлежащим ревизии догматом.

Но если понятие диктатуры пролетариата имело некоторую определенность в первые годы Советской власти, то сейчас оно потеряло всякий смысл. Какая же диктатура, когда у нас всеобщее избирательное право и формально считается, что конституцией гарантированы все гражданские свободы всем гражданам, а пролетариата как эксплуатируемого класса вовсе нет, поскольку нет эксплуатирующих классов и пролетариату не с кем бороться?

То же и с Советской властью. Сначала это было вполне определенное понятие, противополагавшееся парламентской власти: 1) избирательными правами обладают только трудящиеся; 2) избрание производится по производственным избирательным участкам, а не по территориальным; 3) избрание производится открыто, т. к. пролетарий должен иметь мужество защищать своего кандидата. Все три признака исчезли. Формально наш Верховный Совет – банальный парламент, только что при выборах выбор отсутствует. «Сейчас у нас уже нет настоящей советской власти, а есть эрзац-парламент (и очень плохой эрзац)…»

К п. 12. Отечество не наивысший абсолют, абсолютный патриотизм отрицается. Сейчас пораженчество Ленина, лозунг «война без аннексий и контрибуций» забыт. Японско-русская война 1904–1905 годов всей прогрессивной общественностью считалась несправедливой войной русского империализма, в словах же Сталина ясно чувствовалось приветствие тому, что мы добились реванша. Мы осуждаем реваншизм у других, сами же полностью его осуществили с гаком, т. к. отняли у Японии не только южную половину Сахалина, принадлежавшую России до 1905 года, но и Курильские острова, добровольно обмененные в свое время на южную половину Сахалина и жизненно необходимые для бедной природными ресурсами Японии[57].

Эмиграция в царское время не считалась преступлением, сейчас же она (без разрешения мудрого начальства) почти приравнивается к измене родине. Очень популярен куплет песни:

Была бы только Родина богатой и счастливою,

А выше счастья Родины на свете счастья нет.

А если родина является жандармом мирового самодержавия? Должен ли верующий считать своей родиной страну, где преследуется его религия? В первые времена Советской власти была тень оправдания этим преследованиям ввиду поддержки церковью [прежней] власти и инкриминируемой церковникам симпатии к капитализму, но во Вторую мировую войну подавляющее большинство верующих и священников оказались патриотами. После некоторого ослабления гонение на религию возобновилось. Почему? Потому что усилилась опасность для всей марксистской догмы от идеологических учений разных сортов.

А как смотрит на патриотизм такой безусловный патриот, как Сент-Экзюпери? «… Но если моя страна разделяется, то возможно, что я обнаружу себя более близким к иностранцу по признаку той же религии, той же морали, тех же ценностей, чем к французу, с которым у меня не будет ничего общего, кроме звуков языка. Этот тупой патриотизм XX века есть не что иное, как дурной дух команды. Он совпадает с энтузиазмом команды, основанной на том же цвете фуфаек, и игнорирует подлинное родство».

Нельзя сказать, что абсолютный современный советский патриотизм (оправдывающий и всю старую историю царской России вплоть до нелепых походов Суворова в Италию и раздела Польши) совсем отрицает смысл последней цитаты, – он только применяет ее к другим странам, эти и подобные цитаты работают на экспорт. Интервенция? Какой ужас! Но если Куусинен возглавил «народное правительство» Финляндии и пригласил советские войска для «освобождения» Финляндии, то это не интервенция, а освобождение. Если Я. Кадар призвал советские войска для разгрома Будапешта, то это опять-таки не интервенция, а освобождение. Кого? Венгерских рабочих от венгерских рабочих? Нет, бессознательных венгерских рабочих от Эстергази и Минсенти, которые при помощи нескольких сотен венгерских фашистов (иностранных войск, поддерживавших Минсенти и Эстергази, в Венгрии не было) предполагали захватить власть над Венгрией, насчитывавшей 900 тысяч коммунистов и солидную армию. Очевидно, нынешнее руководство нашей мудрой Партии серьезно верит в возможность сверхъестественных событий.

К п. 13. Борьба против смертной казни считалась одним из основных положений прогрессивных юристов. Коммунисты упрекали Керенского за проект восстановления смертной казни на фронте, а к чему это привело? Количество казненных даже точно неизвестно, но оно грандиозно. Что касается этики, то, с одной стороны, доказывалось отсутствие общечеловеческой внеклассовой этики, с другой стороны – признавалось, что с ликвидацией классового общества и сопряженной с ним эксплуатации человека исчезнут мотивы преступления, и превосходная этика народится сама собой, а на переходный период этично все, что полезно для Революции. Но это как раз то, что обычно приписывается иезуитам: цель оправдывает средства. По этому поводу у Сент-Экзюпери имеются прекрасные слова:

«Цель оправдывает средства. Да, но когда средства не находятся в противоречии с целью. Произвести революцию по левой программе с тем, чтобы почтить человека (или то, что есть прекрасного в человеке), прекрасно, но не путем клеветы, компромиссов и шантажа, где именно и нет уважения к человеку или к тому, что имеется прекрасного в человеке».

Нет сомнения, что все самые нравственные люди оценивают действия сообразно с целью. Хирург наносит как будто тяжкие повреждения человеку, но т. к. это с целью последующего излечения, то такой поступок получает похвалу, а не порицание. Революцию часто сравнивают с хирургической операцией. Но как бы ни был благодетелен результат революции и как бы ни были мудры действия правителей, многое в революции – всегда неизбежное зло, а не благо само по себе. Но фанатическое отношение к противникам приводит к признанию допустимых и совершенно недопустимых мер.

Во время гражданской войны такими недопустимыми поступками были:

1) призыв к массовому террору после убийства Володарского (письмо Ленина к Зиновьеву);

2) расстрел заложников после покушения на Ленина (покушавшаяся на жизнь Каплан не была казнена – она не считалась классовым врагом);

3) убийство всех членов царской семьи;

4) вооруженное бесплатное изъятие так называемых излишков у кулаков;

5) вероломный (после торжественно объявленной амнистии) расстрел офицеров белой армии.

Постепенно совершенно исчез трагический элемент при разрешении конфликтов. В прекрасной пьесе «Любовь Яровая» Яровая выдает своего бывшего мужа, но очень тяжело это переживает, хотя тот бесспорно виноват и заслуживает выдачи, т. к. использовал момент, который его жена приняла за примирение, для захвата товарищей Яровой. А в истории с Павликом Морозовым сын выдает отца без всякого намека на тяжесть этого поступка (хотя бы и оправданного), хотя все преступление отца лишь в том, что он не хотел даром отдавать честно заработанный хлеб. Так как этично то, что полезно для Революции, а для Революции иногда полезно предательство и вероломство, то, значит, предательство и вероломство потеряли атрибут безусловной мерзости. Развитие революционной этики идет и дальше, и современный советский человек даже не возмущается некоторыми выводами. Сейчас идут две пьесы – «Барабанщица» и «Он бежит из ночи», последняя братьев Тур. В обеих вполне положительные героини: представители «дня», а не «ночи», выполняя роль разведчиц, по-старому – шпионок, во вражеском лагере, превосходно играют девиц весьма легкого поведения и стараются демонстрировать свои прелести в максимально допустимом в советском театре размере: это полезно – для Революции – значит, это этично.

Но позволительно задать вопрос: они так артистично играют шлюх, что вполне допустимо, что вражеские офицеры потребуют от них соответствующих действий. Если они откажут, они себя выдадут; значит, они должны не только умело играть, но уметь и вести себя как шлюхи. Значит, понятие чести должно отсутствовать у советской женщины и советского человека. Откровенно говоря, мне лично больше нравился лозунг, который популяризировали белогвардейцы в гражданскую войну: «Жизнь – родине, честь – никому», или слова, насколько мне помнится, Монтескье: «Родина вправе требовать, чтобы ты умер за нее, но не вправе требовать, чтобы ты лгал для нее». Если же Революция приходит к таким требованиям, которые снижают моральный уровень человека, то тем хуже для Революции. Вероломство было проявлено и в последнем случае, когда советские войска «освободили» дружественную страну. Вероломный захват командования венгерской армии в 1956 году, вероломный плен и «суд» над Имре Надем. «Первую песенку зардевшись спеть», как говорит пословица.

К п. 14. Как можно говорить об антимилитаризме, когда современная Советская Армия даже после сокращения насчитывает 2400 тыс. человек, т. о. на душу населения приходится больше солдат, чем в старой царской армии (тогда было в мирное время 1200 тыс. человек). А не так давно, уже после победоносной войны (если не ошибаюсь, в 1955 году), состав армии был всего немногим меньше 6 млн человек. Армия в сущности была больше чем наполовину мобилизована.

Царю нужны для войска солдаты,

Подавай же ему сыновей, —

пелось в рабочей «Марсельезе». Царя нет, но солдат требуется больше прежнего. «Но мы окружены врагами, мы должны быть готовы к защите». То же самое говорили и в царское время, и с гораздо большим правом при наличии могущественной Германии и Японии и многих несравненно более сильных, чем в настоящее время, потенциальных врагов: Австро-Венгрии, Турции, – и при отсутствии опоясывавшего нас кольца союзников. Но царская Россия была агрессивным государством, мы же не агрессивны. На моей памяти в 1904 году Япония первая напала на Россию, в первой мировой войне не Россия была инициатором войны. А сейчас: Финляндия, Польша, Латвия, Эстония, Литва, Румыния, Венгрия…

К п. 15. Но мы готовы разоружиться и призываем к разоружению. Первый призыв к разоружению был в свое время сделан Николаем II, за которым последовало две Гаагских конференции. Из этого ничего не вышло и не могло выйти, т. к. этот призыв был выражением наивного (Берта Зуттнер) или лицемерного буржуазного пацифизма.[58] Сейчас мы вступили на тот же путь и надеемся, что он приведет к цели. Есть, правда, отличие современной позиции от позиции Николая II. Сейчас СССР имеет такие мощные ракеты, которых раньше не было, и на этот аргумент «с позиции силы» и рассчитывает. Но если по-настоящему отказаться от аргументации с позиции силы, то пацифистское разоружение может быть произведено только при признании обеими сторонами какой-то организации для решения международных конфликтов, решению которой все должны подчиняться. ООН, очевидно, не годится. Если какая-либо страна не подчиняется ООН, наши газетчики поднимают вой: «Какой позор, она не слушается решения ООН». А если ООН вынесет решение против нас, газетчики кричат: «Позорное для ООН решение». Получается истинно готтентотская мораль.

К п. 16. Апология революций. Есть революция и революция. О великих ученых мы говорим как о революционерах в науке. Такая революция почтенна, и если в политике мы можем добиться крупного поворота с минимальным насилием, как в Индии, то такую революцию можно только приветствовать. Но у нас считается обязательным приветствовать кровавую революцию со всеми ужасами гражданской войны, и кто противится этому, того называют гнилыми либералами, интеллигентскими хлюпиками. Но такая апология кровавой, беспощадной революции естественно приведет к идеализации кровавых палачей Марата, Робеспьера и Сен-Жюста, своим поведением подготовивших приход Наполеона к власти.[59]

Сент-Экзюпери хорошо видел изнанку революции в испанской гражданской войне и прекрасно характеризовал психологию крайних революционеров, испанских анархистов, но обобщил это на всех революционеров в своей статье «Послание к заложнику»: «Передовые отряды революционеров, к какой бы партии они ни принадлежали, охотятся не на людей (они не взвешивают людей по существу), а на симптомы. Правда их противников кажется им эпидемической болезнью, и они расстреливают, не очень-то задумываясь».

Лозунг «гражданская война есть повивальная бабка истории» – ничуть не лучше лозунга Ницше: «война есть гигиена истории». Оба – порядочная мерзость. Почтения заслуживают революции, возникавшие стихийно, как наша февральская революция. Смысл ее глубоко гуманен: солдаты не прямо восстали на царя, а прежде всего отказались стрелять в рабочих.

Революционеры любят привлекать арифметику революции (как в пьесе «Разлом»): надо истребить несколько тысяч, чтобы спасти миллионы. Конечно, если тысяча бандитов угрожает жизни хотя бы того же количества или даже меньшего невинных безоружных людей, мы вправе применить оружие против бандитов. Но вправе ли мы уничтожить хотя бы одного заведомо невинного человека без его согласия? Справедливы ли древние обычаи человеческих жертвоприношений или обычаи древних славян:

Самый Новгород тем ведь и крепок,

Что под башней одной, за Софийской стеной,

Там зарыт был один малолеток.

Современное подлинно прогрессивное правосознание не мирится с человеческими жертвоприношениями, и с этим не мирится Сент-Экзюпери:

«Здесь арифметика не приложима. Сто тысяч страдающих не более ужасны, чем страдания одного. Часть не увеличится от числа». Сходно думал и Достоевский (весьма возможно его влияние).

Да кроме того, правильно ли рассчитывали? Объявили войну войне и вызвали гражданскую войну с ее болезнями, разрухой и страшным голодом. Конечно, лучше всего было бы, если бы согласились на мирные переговоры с Германией, но считали, что цель войны будет достигнута только тогда, когда Германия будет разгромлена. Германия была разгромлена, а через несколько лет появилась куда более страшная, чем Германия Вильгельма, Германия Гитлера (…). Требования безусловной капитуляции, очевидно, плохое средство для ликвидации врагов. В сумме после гражданской войны жертв оказалось больше, чем если бы война продолжалась совместно с союзниками.

При коллективизации огромные жертвы были вызваны не внешним врагом, а собственным непониманием деревни, фанатизмом и упорством и все той же звериной беспощадностью к «классовому врагу». Но зато сейчас мы пожинаем плоды: смертность сейчас ничтожна по сравнению с дореволюционной. Она уменьшилась повсюду благодаря огромным успехам медицинской науки. В этих успехах роль СССР не так велика, а роль в осмеянии великих имен медицины (Вирхов, Пастер) и в шарлатанстве и тупоумии (Бошьян, Лепешинская) рекордна. Кроме того, цифра смертности зависит от точки зрения: когда считать начало жизни человека. По-европейски – с момента рождения, по-китайски – с момента зачатия (что более соответствует научному пониманию жизни). Тогда аборты следует считать насильственной смертью людей в возрасте немногих месяцев. Эта арифметика кошмарна и строго засекречена.[60] Из слов одной почтенной женщины-врача, работницы одной из крупных больниц Ленинграда, узнал, что только в этой больнице за неполный год было сделано 9 тысяч абортов.

Революция, как всякий важный процесс, развивается по внутренним законам и всегда полностью не осуществляется. Контрреволюция в той или иной форме (или, правильней, антиреволюция) не есть нечто навязанное извне неизменному процессу революции, а есть нечто закономерное, как пишет Септ-Экзюпери:

«Во всех смыслах все революции оказываются преданными: под словом „предать“ я понимаю не превращение, достойное сожаления, но просто непредвиденное, может быть, даже счастливое превращение».

Чтобы превращение революционного режима в нормальный было счастливым, оно должно быть осознанным. Надо оглянуться на пройденный путь, пересмотреть все сделанное. Это и называется ревизионизмом в истинном смысле слова. Ревизия не означает обязательно изменение, как не после каждой бухгалтерской ревизии бухгалтер попадает под суд. Но невозможно воздержаться от изменений, и «слепые» изменения приводят обычно к неосознанному предательству революции.

К п. 17. Обобществление орудий производства уже само по себе ликвидирует основные бедствия старого общественного строя. Здесь происходит путаница средства и цели. Капитализм вызывает справедливое возмущение следующими своими свойствами: 1) Эксплуатация рабочих, живших в нищете, в то время как капиталисты утопали в роскоши. 2) Коррупция государственного аппарата. 3) Стимуляция вооружения, а следовательно, и войн. 4) Захватнические войны. 5) Безработица, приводящая к нужде и голоду. 6) Проституция. 7) Ограничение медицинской помощи из-за дороговизны. 8) Ограничение просвещения и т. д. Все это марксизм сводил к одной главной причине: наличие средств производства в руках капиталистов.

Это было ликвидировано, а что получилось? Конечно, сглажены контрасты: таких богачей, какие были раньше, сейчас в СССР нет. Достигнуто огромное повышение уровня производства, что-то примерно в 30 раз, на душу населения – примерно двадцать. Казалось бы, этого достаточно, чтобы совершенно ликвидировать бедность, доводящую до нищенства. Этого не случилось: даже в городах, которые страшно развились после революции, есть много очень бедных семей, а в деревнях еще больше. Крестьянин лишился лошади (средства производства!), за исключением мусульман, был ряд страшных голодовок, неслыханных в XIX веке, крестьянину приходилось работать без всякого вознаграждения.

Новая верхушка советского общества отнюдь не отказывает себе в роскоши, большей частью за закрытыми дверями, а шикарные автомобили «Чайка» (совершенно ненужная роскошь) продуцируются только для нынешней знати; под дома отдыха и санатории для привилегированных отхватывают даже общественные парки (Гурзуф).

Но зато сейчас нет лентяев! Пожалуй, иногда хочется, чтобы некоторые наши общественные деятели поменьше трудились. Ишков[61]перевыполнением планов обезрыбил Волгу и другие водоемы; другие заготовители хищнически истребляют леса, Зверев своей налоговой политикой привел к гибели большинство садов на Украине, качество строевого леса таково, что во многих городах в массе свирепствует домовой грибок, о котором мало кто слыхал раньше, поддержка «мичуринской» биологии и Лысенко привели к падению урожайности и бессмысленному внедрению хлопчатника на Украине и т. д. И что же? Привлекли к ответственности виновников? Нисколько. Они получают ордена за свою деятельность! Хотя многие из них называются «ответственными работниками», их надо называть безответственными, более безответственными, чем капиталисты, потому что капиталист, если будет заниматься подобными художествами, то очень скоро разорится, что с ними постоянно случается. А эти – не разорятся, их даже ругнуть как следует не позволят. Когда Овечкин[62] написал резкое письмо по поводу Ишкова, на следующий день было постановление ЦК о том, что он слишком резко выразился, и вскоре после этого Овечкин ушел из редакции «Литературной газеты».

Это все ошибки, но зато по ряду отраслей мы перегнали многие страны и скоро перегоним Америку. Но по нефти, например, нас снова обогнала Венесуэла. По чугуну и стали – мы идем быстро, по официальной статистике, но почему строят так мало железных дорог (на семилетку рассчитано около 20 тыс. км новых и вторых путей), почему так мало железных крыш в деревнях, почему часто недостает даже гвоздей? Все на оборону? И это называется разоружением? Почему так мало строят шоссейных дорог? Их сейчас 200 тыс. км, в США – больше 3 млн. Строят у нас по 10 тыс. км в год, для того, чтобы догнать Америку, надо около 300 лет, а это важнее свинины для крестьянина.

Обобществления средств производства недостаточно для того, чтобы считать социализм построенным. «Социализм есть строй, по всем признакам противоположный капитализму и всякому несовершенному строю». Капитализм обвиняют в анархии производства, но она есть и у нас, капитализм обвиняют в хищническом хозяйничаньи, но с рыбой, лесами и сельским хозяйством у нас хищничество еще большее, а не меньшее. Наконец, социализм немыслим без свободы. Определение «социализм» должно быть не худшим, чем старое определение царства Божьего: «полная свобода частей при совершенном единстве целого».[63] Если такой строй построить невозможно, то значит – социализм невозможен, но мы должны стремиться к этому, хотя бы недостижимому, идеалу. Обобществление орудий производства – это признак этатизма, а не социализма, и упор на эту сторону вопроса естественно привел к сближению сталинизма и гитлеризма.

Но если обобществление средств производства не является достаточным признаком социализма, то является ли оно необходимым? Мыслим ли социализм при некотором сохранении частной собственности на средства производства? Я думаю, частная собственность должна быть исключена в тяжелой промышленности, т. к. огромные размеры этой индустрии и являются источником того захвата власти, который фактически осуществляют, например, американские миллиардеры. Но Кропоткин давно в книге «Поля, фабрики и мастерские» говорил, что нелепо быть фанатическим противником частной собственности даже для многообразных некрупных предприятий. В частности, книгоиздательство, в особенности научное, бесспорно, страдает от полного обобществления.

Наши издательства, рассматривая каждую книгу с точки зрения выполнения финплана, очень неохотно идут на издание малорентабельных научных книг. Как не вспомнить у нас Девриена, в Германии Г. Фишера, которые, будучи капиталистами, гораздо в меньшей степени руководствовались коммерческими соображениями, чем наши «социалистические» издатели.

К п. 18. Но зато мы не ревизовали нашу конечную цель – построение коммунизма, и мы уже на пороге построения этого идеального общественного строя. Так ли? Смысл слова «коммунизм» ясный – от слова «коммунис» («общий»). Так раньше и определяли различие между социализмом и коммунизмом. В социализме нет частной собственности на средства производства, в коммунизме вообще нет частной собственности. Так и мыслили основоположники коммунизма. У Платона для тех групп общества, где вводится коммунизм, уничтожена даже семья: коммунизм доведен до своего логического завершения. Говорят, это безнравственно и невозможно. Что касается нравственности, то, согласно марксистской морали, этично то, что полезно для человека, и если только уничтожение семьи позволит полностью устранить собственнические инстинкты, вредные для общества, то надо идти на уничтожение семьи. А следует признать, что пока у человека есть «своя» жена, «свои» дети, то ясно, что он будет стремиться к тому, чтобы поставить их в лучшие условия. Но, говорят, при коммунизме будет всего так много, что бери каждый сколько хочет, зависти не будет. Об этом поговорим после. Отступив в делах сохранения семьи, коммунисты пытаются сохранить общность жилищ, общность трапез. Обязательные общие трапезы спартанцев – один из элементов коммунизма. Эти элементы были и у секты ессеев, судя по кумранским находкам, и как будто имеются и в некоторых коммунах Израиля. В Китае тоже в 1958 году в сельских коммунах были даже отняты от семей средства приготовления пищи и все питались совместно. Этого же порядка придерживались в монастырях (за существенными исключениями для более привилегированных).

В СССР, особенно в городах, от этого полностью отказались. Упор – на индивидуальные, хотя бы крошечные (одна комната с кухней) квартиры. Полностью отказались даже от пропаганды объединения нескольких семей в одной общей квартире, что было бы, конечно, чрезвычайно удобно для современных семей, где часто и муж и жена работают, а домашняя прислуга, как и следует ожидать (не только у нас, но, например, и в США), – вымирающий класс. Никаких намеков на рост коммунистических идей в быту нет. Напротив, коммунальные квартиры известны постоянными дрязгами между жителями квартиры и индивидуальными проводками электричества даже в места общего пользования: как правило, не могут договориться о раскладке расходов на общую площадь.

Сейчас поэтому слову «коммунизм» стали придавать иной смысл: в социализме оплата по труду, в коммунизме – по потребности. Какой потребности, объективной или субъективной? Еще в ранний период организации колхозов был спор, как делить урожай – по едокам или по трудодням? Первый принцип, конечно, коммунистический, по объективной потребности, второй считается социалистическим, но он ничем не отличается от старых принципов оплаты.

Некоторым намеком на коммунизм является государственное обеспечение материнства, но оно у нас проводится в слабых размерах (ничтожное пособие одиноким матерям, ордена и пособия, начиная, если только не ошибаюсь, с пятого ребенка). В этом смысле более «коммунистической» является Франция, где мать на каждого ребенка получает пособие. Мне говорили, что при наличии трех детей пособия хватает, чтобы мать уже вовсе не работала. Результат этого закона – приличный прирост населения во Франции (300–400 тыс. в год), тогда как раньше несколько десятков лет во Франции прироста вовсе не было. У нас пока в такой форме этот коммунистический принцип не проводится и в обозримом будущем не намечен. Правительство больше озабочено чрезмерным ростом населения (несмотря на сокращение рождаемости), и аборты не только не преследуются, а скорее поощряются дешевизной этой «коммунистической» операции (50 руб. в городе и 25 руб. в деревне: деревня не может пожаловаться, что она вовсе обойдена заботой).

Мы, таким образом, еще и не приступали к реализации лозунга удовлетворения объективных потребностей (этот лозунг может быть удовлетворен в значительной степени в капиталистическом строе: пособия матерям, пенсии для престарелых вообще, а не только для выслуживших срок рабочих и интеллигентов), а уже говорим об удовлетворении субъективных потребностей, что, конечно, является совершенной фантазией. И в нашем обществе, как правило, каждый стремится захватить побольше, материальная культура все растет, предметы ее все дорожают (лучшие ее образцы, конечно), и совершенно невозможно представить себе, что граждане, имея полную возможность приобрести желаемое, станут себя ограничивать в какой-то умеренной дозе.

Фактически сейчас от этого понимания коммунизма отказались. В хрущевском понимании коммунизм – это просто сытое довольное житье. Будем есть пять американских норм: идеал коммунизма превратился в идеал обжоры. Если идеалу свободы, равенства и прогресса благородно служить, то идеалу переедания салом и мясом служить не следует: такой идеал будет только способствовать распространению болезней, вызываемых излишествами.

4. Сходство сталинизма и гитлеризма

Из изложенного можно сделать ясный вывод, что нельзя противополагать два лагеря, как день и ночь: оба достаточно черны. Почти все постулаты прогрессивного характера подвергнуты ревизии, а те, которые не подвергнуты (по крайней мере открыто), следует ревизовать. Многие фашистские лозунги проводились Сталиным не хуже, чем Гитлером, с тем отличием, что они проводились лицемерно. И сейчас отрицание на словах сталинизма приводит к тому, что сталинская идеология продолжает господствовать. Как правильно сказал Эйзенхауэр, можно ли договориться с людьми, у которых полицейский режим называется народной демократией, а вооруженное завоевание – освобождением? И Сент-Экзюпери часто проводит параллель между Гитлером и Сталиным…

Об СССР у Сент-Экзюпери есть замечания, не показывающие особого сочувствия:

«Цивилизация вносит порядок в природу человека. Цивилизация приносит богатство сердца. В России же мы имеем печальную пародию. Можно себе представить науку в СССР, театр, даже музыку. Можно представить, может быть, книги, но не объект высокого качества. Цивилизация же состоит в том, чтобы долго сохранять ту же вещь» (…).

«Тот, кто не имеет ничего или имеет немного, несомненно, склонен к грабежу. Когда ему говорят: „По твоей глупости ты оказался на своем уровне“, – это дает ему лишний повод ненавидеть ту интеллигентность, которая ему не выпала на долю. Во имя чего он будет восхищаться? Он будет восхищаться под ярмом доброго тирана».

Иллюзия «доброго тирана» или «доброй диктатуры» (хрен редьки не слаще) охватила в конце XIX – начале XX века самые культурные народы. Уэллс в «Первых людях на Луне» говорил о великом правителе Луны; Кнут Гамсун приветствовал великого террориста; многие говорили о популярности идеи царизма в самой разнообразной форме. Это не новость: в XVIII веке – было модным учение «просвещенного абсолютизма». В старой истории если не «добрые», то «просвещенные» автократы встречались, и не нелепо приветствовать просвещенный абсолютизм, имея в виду Александра Македонского, Юлия Цезаря, Генриха IV, Петра Великого, даже Иосифа II, Фридриха II, Екатерину II и Наполеона.

А кого особенно уважал автократ XX века Сталин, представитель прогрессивнейшего направления? Ивана Грозного, Юрия Долгорукого – отбросы русской истории. И ряд наших писателей дошел до фальсификации русской истории с целью восхваления Ивана Грозного. А спрашивается, чем Иван Грозный лучше Гитлера? Даже в отношении поголовного истребления евреев он дал пример, «достойный подражания», при взятии Полоцка[64].

И нашим ли коммунистам удивляться, что Гитлер имел успех в Германии, когда наша мудрая Партия с «социалистических» позиций старалась оправдать деятельность одного из величайших извергов истории. А теперь стыдливо ревизовать апологию Грозного, но вместо злодея пользуется фавором аналог Распутина – Лысенко, и выдающимся ученым плюют в лицо, защищая проходимца. Распутин сыграл большую роль в компрометировании режима Николая II, хотя сам Николай II в этом был не виноват: он не мог противостоять влиянию жены, сделавшейся суеверной русской бабой. Но Распутин не мог остановить вступление России в войну, хотя он предупреждал царя об опасности войны для династии. Лысенко же сумел привести к падению сельского хозяйства и полному разгрому сельскохозяйственной науки. Но с нами ракеты – всех сотрем!

5. Некоторые сопоставления

Но сталинизм, говорят, выше гитлеризма и капитализма тем, что он привел к неслыханным успехам СССР. Для меня действительно в свое время казалось убедительным сравнение Франции и СССР. В начале XX века Франция была банкиром Европы, займы у которой униженно выпрашивала огромная царская Россия. Франция из Первой мировой войны вышла победительницей, Россию же ждали революции, Брестский мир и гражданская война, и, однако, насколько изменилось положение обеих стран!

Но вот пришла Вторая мировая война, и убедительность сравнения пропала. Германия в обеих мировых войнах понесла неслыханное поражение и теперь разделена на две части. Западная Германия, оставшаяся капиталистической, сумела уже восстановить свой экономический потенциал и успешно конкурирует на мировом рынке со странами-победительницами. В Восточной Германии идет работа по построению социализма. А результат? За девять лет население Восточной Германии уменьшилось на пять миллионов (с 22 упало до 17). В Западной увеличилось миллионов на 7: немцы голосуют ногами против социализма, и сейчас ставится вопрос, чтобы по среднему уровню жизни ГДР догнала ФРГ. Но говорят, что ФРГ поддерживают американцы и у нее мощная индустриальная база. Я думаю, американцам выгоднее было бы поддержать Францию, чем ФРГ, почему же Франция отстает от ФРГ?

Что касается индустриальной базы ФРГ, то это верно. Но не являются ли причиной успехов СССР прежде всего огромные территории и исключительные природные богатства? Но и огромные территории и исключительные природные богатства не созданы коммунистической Партией. Наши успехи, кроме того, не однородны. Огромны успехи в создании военной мощи, строительстве гидростанций и проч. Просвещение в ширину сильно разрослось, но средний уровень нашей интеллигенции упал, и сейчас общим местом является утверждение, что наша школа снижает качество.

Наконец, можно привести и капиталистическую страну, которая при самых неблагоприятных обстоятельствах осуществила необыкновенно быстрое промышленное развитие – Японию. Страна с очень густым населением, очень бедная природными ресурсами, в XIX веке в исключительно короткий срок осуществила промышленную революцию и вышла в ряд великих держав. Сельское хозяйство у нас не может похвастаться успехами, крестьянство по уровню во многих местах (Украина, Сибирь, казачьи области) сейчас, во всяком случае, не выше прежнего. Наконец, так ли верна наша статистика? Все время говорят о случаях очковтирательства. Официально сообщается, что цифра сбора урожая в 1952 году была завышена, якобы Маленковым, в полтора раза. Какая может быть уверенность, что и другие цифры, которые мы лишены возможности проверить, не завышены? Культурность руководства, во всяком случае, упала чрезвычайно.

6. Заключительные соображения

Книжка Сент-Экзюпери содержит еще много интересных мыслей, но пока ограничимся одной: несмотря на некоторые высказывания Сент-Экзюпери, которые можно истолковать как проявление если не сочувствия, то интереса к фашизму, мы, т. е. представители СССР, никак не можем обвинить его в «сползании к реакционному мышлению», т. е.:

1. Сам СССР и Коммунистическая партия так сильно изменились за 40 лет, что вполне резонно рассматривать сталинизм (который теоретически продолжает господствовать у нас и получает полную поддержку и в Коммунистической партии Франции) как фашиствующую ревизию марксизма.

2. Если признать, что сталинизм в менее уродливой форме был неизбежным логическим развитием марксизма, то, значит, сам марксизм заключает в себе элементы фашизма, т. е. реакционного учения.

3. Такой реакционной чертой является учение о ведущей роли классовой борьбы в истории общества и о подчинении этики вопросам классовой борьбы, доведение до крайнего предела положения «цель оправдывает средства».

4. Весьма критическое отношение к СССР вполне оправдано позднейшей и современной историей СССР, сохранившей полностью фальшь и лицемерие сталинского режима.

5. Торжество фашизма в Германии есть одно из выражений весьма популярного стремления к цезаризму, т. е. к «доброму тирану» (новая версия «просвещенного абсолютизма», проистекающего из разочарования народов в демократических формах правления, поэтому фашизм слаб или отсутствует там, где демократия наиболее удовлетворительная – северо-западный угол Европы: Скандинавия, Англия, Бельгия, Голландия).

6. В СССР цезаризм выразился в наиболее культурной форме (ленинизм) в силу крайней отсталости царского режима. Поэтому очень широкие круги были охвачены иллюзией, что эта форма цезаризма имеет подлинно научную базу.

7. В Италии социал-демократы не выдвинули цезаристской доктрины, отчего и создалась база для Муссолини, как организатора порядка; в начале 30-х годов проникавшие на Запад вести об ужасах коллективизации и о тираническом режиме Сталина (который уже нельзя было объяснить гражданской войной) дискредитировали возможность рационального решения затруднений, и вместо квазинаучного лозунга классовой борьбы выдвинут эмоциональный, мистический лозунг высшей арийской расы.

Выход из положения: перестать кичиться собственным превосходством, монополией на прогрессивность; необходима большая и сложная работа, подлинная ревизия всего нашего общественно-политического мышления. Не следует думать, что противостоят два лагеря – прогрессивный коммунистический и реакционный фашистский, и всякое выражение критики прогрессистов есть сползание к фашизму. Наиболее прогрессивным современным направлением в политической жизни, видимо, является учение Ганди, в значительной степени продолжаемое индийским правительством. Несомненно, что идеология Сент-Экзюпери в целом тоже прогрессивна. Необходим синтез, он очень труден, т. к. при этом приходится отказаться от того требования простоты, которое и привлекало массы к таким направлениям, как марксизм и фашизм. Но, хотя пословица понимает слово «простота» в другом смысле, полезно ее вспомнить: «Простота хуже воровства». Большая простота привела к большому «воровству» в старом русском смысле воровства (т. е. крупным преступлениям) и еще может привести к огромному воровству.

Весьма возможно, что народы, разочаровавшись во всех формах «доброго тиранства», вернутся к старому простому лозунгу «свобода». Но ведь с точки зрения построения общества свобода есть деструктивный принцип, а не конструктивный: он необходим, но недостаточен для построения культурного общества. Упорядочивающие его принципы: сюзерен, отечество, нация, церковь, класс, партия, племя – все в значительной степени скомпрометированы. Трудность синтеза заключается в том, чтобы суметь выбрать положительный компонент во всех указанных регулятивных принципах. Книжка Сент-Экзюпери представляет огромный интерес в смысле искания путей построения синтеза, и в этом смысле она, я думаю, долго будет привлекать внимание.

Москва, 2 марта 1960 года

II

В первой части я постарался разобраться в том странном факте, что такой доблестный боец с фашизмом, как Сент-Экзюпери, как будто находит нечто положительное в фашизме. Не может быть сомнения, что никакого «сползания» к фашизму у Сент-Экзюпери нет. Можно даже сказать более определенно: те следы того, что кажется, на первый взгляд, примирением (хотя бы частичным) с фашизмом, являются гораздо более верной гарантией от сближения с фашизмом, чем та лицемерная (хотя бы и бессознательная) принципиальная ненависть к фашизму, которую исповедуют сталинисты.

Как я показал в 1-й части, «непримиримый» к фашизму сталинизм фактически является марксиствующей (но не марксистской) разновидностью фашизма, обладающей, однако, несравненно большим лицемерием (или непониманием, что еще хуже).

Однако несомненно, что сталинизм (как и весь марксизм, крайним выражением которого является сталинизм), как и фашизм, пришел к власти, получив значительную популярность в массах, благодаря привлекательности некоторых простых лозунгов, которые они выбросили, и эти простые лозунги (если не придавать им абсолютизации) не лишены основания и являются уродливыми извращениями многих здоровых принципов. Классовая борьба не чушь, и классовая сознательность не преступление, но абсолютизация классовой борьбы приводила к отвратительным выводам, которые справедливо сейчас называют классовым расизмом.

Здоровое зерно исторического и диалектического материализма выродилось в чисто мещанский потребительский материализм, забывший о высших ценностях человеческой культуры. С точки зрения западной культуры (название, может быть, неправильное, может быть, правильнее было бы назвать – религиозной, в частности, христианской культурой), которой придерживался Сент-Экзюпери, он отвергает и фашизм, и сталинизм: он считает невозможным признать один из них за сплошь черное явление, т. к. это – две стороны одного явления, взаимно связанные, – Ленин породил Муссолини, Сталин породил Гитлера, и то, что разные формы фашизма получили влияние у двух культурных народов, уже означает, что в нем есть что-то положительное.

Превосходно изложено это в «Карне»: «Бессмысленно все время бороться против чего-то. Нельзя ли добросовестно свести баланс с каждой из сторон? Чего требуют левые, правые, сталинисты, троцкисты, анархисты? К какой цели ведут средства? В демократии я спасаю жалкого индивида, но в подлинной Западной цивилизации я спасаю Бога, не права человека, но права Бога через человека. И я уважаю в человеке образ Бога, а не индивида… По сталинской или нацистской справедливости я подавляю социально дефектного человека, подобно тому как подавляю пилота, допустившего аварию судна. По западной справедливости я его освобождаю во имя его внутренней родины…» (…).

Основа идеологии Сент-Экзюпери – осознание важности идеальных ценностей; он не скрывает своих симпатий к религии, но религии, совершенно свободной от догматизма. Он кратко резюмирует 'все те доводы, которые в глазах поверхностных лиц, считающих себя свободомыслящими, достаточны для того, чтобы отвергнуть всякую религию или, словами Ленина, считать ее одним из самых отвратительных явлений в истории.

Против богослова Сартильянжа: «Почему надо верить в Воскрешение на основе документов, авторы которых неизвестны и из которых ни один не жил при жизни Христа?» (…).

«Сегодня, когда анализ нашего мира отучил меня от чудесного, я должен принимать на веру данные эпохи, не умевшей анализировать. Сегодня, когда наука развивает столько тыловых рубежей, я должен без зазрения совести их последовательно занимать. Сейчас, когда сомневаются в самом смысле слова причина, я должен принимать Первичную причину. Сейчас, когда финализм оказался неэффективным, мне должно оставаться финалистом».

При всей искренности этих высказываний нельзя не отметить, что Сент-Экзюпери несколько отстал от науки. Понятие причинности не устарело, как и финализм. Сейчас многие свидетельства Библии рассматриваются серьезными учеными как реальное изображение бывших «чудесных», с точки зрения науки XIX века, событий: например, астрофизик Шкловский допускает, что сказание о Содоме и Гоморре есть описание атомного взрыва. Многие как будто окончательно оставленные религией «тыловые» рубежи вновь занимаются настоящими учеными.

Но при полном свободомыслии автор так определяет ценность понятия Бога: «Какое мне дело, существует Бог или нет – Бог придает божественность человеку». Отсюда ряд доводов в пользу религии: «Я должен определить ряд чисто религиозных понятий: Милосердие, Любовь, Невидимые сокровища, Жертва, Универсальное». «Они хотели уничтожить христианство во имя человека, которого они обосновали (отцеубийственная война анархистов), и спасти того человека, которого они обосновывали. Но именно этого человека они и уничтожили прежде всего» (…).

«Незаметно мы ввели мораль Коллектива, игнорирующего Человека. Эта мораль легко объясняет, почему индивид должен жертвовать собой для общины. Она не объясняет без словесных вывертов, почему община должна жертвовать собой для одного человека. Почему справедливо, что тысячи умирают, чтобы освободить одного из несправедливой тюрьмы» (…). «Умирают за Собор, но не за камни. Умирают за народ, но не за толпу» (…).

Из всех этих цитат ясно видно, что Сент-Экзюпери не удовлетворяется ни одним из тех основных решений, которые были предложены для решения проблемы человеческого коллектива:

1. Индивид как высшая ценность: одна из разновидностей анархизма (не всякого: анархизм Кропоткина и Л. Толстого сюда не относится).

2. Масса как высшая ценность: обычно понимание народа большевиками, притом лицемерное, т. к. роль личности ставится ими фактически чрезвычайно высоко; но если смешивать понятие массы (простой суммы индивидов), толпы (случайное скопление людей) и народа и проводить это решительно в жизнь, мы неизбежно приведем к господству черни, охлократии.

3. Государство – высшая ценность, самоцель. Идеальная модель – термитник (это сознательно утверждают некоторые биологические адепты фашизма, например, энтомолог Эшерих).

Взамен этого Сент-Экзюпери выдвигает идею:

4. Человечество не сумма людей и не хорошо организованный коллектив, а организация людей для осуществления высшего блага. Эту идею надо назвать подлинно религиозной. Возможно, что эту концепцию и следует называть подлинно социалистической.

Вкратце можно сказать, почему у народов сейчас так сильна тяга к цезаризму и тоталитаризму в самых разнообразных формах: простое единоличное правление в Прибалтийских республиках до их присоединения, разные формы фашизма, сталинизм, который все-таки переносится без большого сопротивления. Каждый народ в своей жизни стремится к достижению ряда ценностей, начиная от самых элементарных: сытость, обеспеченность жилищем, платьем, развлечением, порядок, мир, национальный престиж, свобода, духовные потребности, осуществление высших идеалов. XIX век, конечно, не достиг полного удовлетворения элементарных потребностей, но уровень все время повышался. Казалась обоснованной иллюзия достижения все более высокого уровня нормальными парламентскими средствами. Высшие же духовные цели выключались из ведения государства, считаясь личным делом граждан.

Кризис этого понимания вызван не только кровавыми событиями XX века, но и потерей доверия к парламентской форме. Наиболее доступен критике парламентаризм Франции, где партийный аппарат способствовал приходу к власти политиканов, а не политиков. Даже в классической стране парламента Англии все более наблюдается снижение роли парламента и повышение роли кабинета в управлении страной. Понятно поэтому, что новое слово марксизма в его модификации – ленинизме смогло показаться откровением в отсталой России, измученной войной и потерявшей всякое доверие к бездарному правительству. Достижение справедливого строя казалось близким делом и притом без всяких высших идеалов, простым удовлетворением насущных потребностей, а те высшие духовные ценности, которые признавались и ленинизмом (альтруизм, миролюбие, трудолюбие, честность и т. д.), появятся «сами собой», как только с человечества будет сброшено проклятие капитализма.

Было время, когда во всех странах, даже англосаксонских, репутация марксизма была довольно высока. Но на этом уровне марксизм не удержался. После ленинизма пришел кошмарный сталинизм с коллективизацией, страшной голодовкой, людоедством и т. д. Даже элементарные потребности удовлетворения не получили. С марксизмом случилось то же, что и со всеми догматическими религиями: высшие идеалы были позабыты и воскресли вновь старые раскритикованные понятия. Что марксизм есть в сущности новая религия – ясно и для Сент-Экзюпери:

«Величие, эффективность религий заключается в том, что они ставят свои революционные задачи, обосновав тот образ духовного человека, который надо стремиться достичь. Пусть этот раз созданный человек упорядочит вселенную». «Это стремление к сцеплению настолько живо, что рано или поздно человек воспринимает тот язык, которым оно его снабжает. И мы получаем христианина, картезианца, ньютонианца, марксиста, по мере всех новых синтезов».

Сталинизм, вместо освобождения, принес стране новое страшное ярмо. Высшие идеалы оказались вновь скомпрометированы, и такой народ, как Германия, отдал дань более глубокой идее сцепления, обеспечивающей ему, как казалось, сытость, порядок и господство над другими народами. Какой уж тут интернационализм, когда знаменосец интернационализма – СССР выбросил его на свалку и взамен водрузил старое черносотенное знамя истинно русского патриотизма с восхвалением Юрия Долгорукого, Ивана Грозного, с оправданием реванша после русско-японской войны и пр. Но если большевизм отказался от своих высоких идеалов, если он не дал даже удовлетворения элементарным потребностям, если на его почве вырос противный духу марксизма шовинизм, если полное исчезновение гражданских свобод считается не временным злом, а окончательным явлением, т. к., по мнению наших официальных «демократов», в этом и есть истинная свобода, то нельзя ли поставить себе задачу попроще? Так вопрос и ставят фашисты, и в этом причина их успеха. Если марксизм, религия, претендовавшая на установление подлинного социализма, интернационализма и антимилитаризма, потерпела крах, вернемся «на повышенном основании» к старым представлениям: национализму, патриотизму, расизму, вплоть до старого бога Вотана с его Валгаллой.

Но может быть, можно на марксистской базе восстановить старые марксистские идеалы? Предпринять ревизию сталинизма в пользу истинного марксизма? Я лично так и думал во время оттепели. В отношении Советского Союза мне вправил мозги ноябрь 1956 года и последующие события…

Социал-демократы отказываются от многого, что было свойственно марксизму. Там получается превращение в обычную партию реформистов, вроде наших кадетов. Не исключена возможность, что революционная партия и окажется ненужной. Если удастся избежать войны и приручить термоядерную энергию, то у человечества может оказаться колоссальный фонд энергии, при котором всякая нужда исчезнет на Земле и многие экономические основания для критики строя исчезнут. Так думают многие умные люди.

Но сильное экономическое неравенство автоматически не исчезнет и сохранятся те сильные неэкономические факторы общественного развития, которыми склонны (по крайней мере теоретически) пренебрегать коммунисты. Они стараются для поддержания своего влияния на массы и особенно на молодежь «внедрять» догматы классического марксизма, рассматривая его как Священное Писание. Вот такая попытка, безусловно, обречена на неудачу, прежде всего потому, что ортодоксальный марксизм в нашем понимании безусловно является догматической религией, не осознавая, однако, себя как религию. Поэтому с ним не сможет случиться того, что случилось с христианством.

Христианство, сделавшись господствующей религией, позабыло свои заветы милосердия, миролюбия, осуждения богатства и проч., но т. к. изложение этих великих заветов продолжало считаться Священным Писанием, то они продолжали действовать среди истинных христиан: Франциск Ассизский, митрополит Филипп, квакеры. Сохранилось и его революционное значение в истинном смысле слова (Кромвель, Мильтон, тайпины); дух интернационализма в очень значительной степени сохранился, особенно в католической церкви, специально у иезуитов. Поэтому и сейчас христианство отнюдь не сходит со сцены, особенно католичество. Во Франции, где в конце XIX века и начале XX бушевал антиклерикализм, во главе республики стоит верующий католик[65]! В Италии одна из главнейших партий называет себя христианской, как и в ФРГ. В США впервые за всю историю выбран президентом католик[66]. И одним из ярких выражений ренессанса христианства является благороднейший образ Сент-Экзюпери. В нашей же стране бессмысленная пропаганда во все больших дозах и все более бездарными преподавателями и пропагандистами ортодоксального марксизма может лишь привести к исключительно резкому антимарксистскому движению.

Сент-Экзюпери никаких симпатий к марксизму не питает:

«Марксисты понимают вселенную, не принимая в расчет человека, который творит это устройство… Я лично совсем не нахожу этого грандиозным… Что значит „историческая миссия пролетариата“? Я не признаю такого финализма». «Понятие класса абсурдно так же, как промышленника или эксплуатации. Существуют только люди… Коммунистическая партия, может быть, в большей степени, чем социалистическая, обладает идеей величия. Вот почему человек, нуждающийся в вере, тянется к ней».

Эту же мысль высказали многие (кажется, Булгаков, Бердяев, у нас – Евтушенко в одном из своих стихотворений): наш большевизм удовлетворяет прежде всего потребность в вере. И искренняя вера Сталина в наличие предательства у ученых и привела к выдвижению Лысенко.

Сент-Экзюпери склонен считать даже, что сталинизм был фатальным, т. е. детерминированным предыдущим развитием русской революции, вопреки Троцкому, что провал революции есть следствие обременительного и тиранического режима Сталина. Отрицание сталинизма и монархизма: «В коммунистическом обществе сталинского типа свобода предоставлена приспособленцам (конформисты), что выгодно для цивилизации, фрондеры (нонконформисты) отмирают вместе с прогрессом, которым они руководят. В анархическом обществе фрондеры могут существовать, но нет структуры, которая могла бы установить равновесие между производительной деятельностью и цивилизацией».

«Троцкий указывает, что объединенная администрация может быть убыточной, когда можно было думать, что она будет прибыльной…».

Но Сент-Экзюпери находит (на примере авиационных компаний), что это неверно: «Сначала может быть прогрессивная выгода, потом равенство, потом потеря. Нечто подобное росту организма». Это означает, что упреки Троцкого адресованы: I – не Сталину, а революции, II – не экономике, но доходности (этого я не понимаю). Это возражение против марксизма выдвинул еще Кропоткин: из бесспорного факта, что наблюдается концентрация промышленности, не следует, что концентрация должна быть неограниченной и универсальной. Практика Советского Союза связана с постоянными «укрупнениями» и «разукрупнениями», в первую очередь по отношению к административному делению. Если деление на департаменты, сделанное Французской революцией, сохранилось до сегодня, то у нас сначала сделали огромные области и дошли до областей по размеру меньше прежних губерний. За границей в сельском хозяйстве господствуют фермеры средних размеров, у нас – по-прежнему «принципиальная» мегаломания.

«В силу этого ложного принципа распределения левые постарались провести опыт обезглавления больших доходов, несмотря на путаницу в феноменах, которую они ясно чувствуют. И несмотря на ясные и мотивированные возражения своих противников, они не могут, без риска показаться изменниками, отказаться от этого метода, хотя он не ведет ни к чему… или к русскому коммунизму, который восстановит то, что сначала уничтожил. Но тогда зачем уничтожать?» Смысл этого выражения не вполне ясен, неясно и мнение самого Сент-Экзюпери по вопросу о резком имущественном неравенстве. Конечно, верно, что Сталин восстановил многое, что заслуженно подвергалось разрушению. Мы имеем опять огромные имущественные контрасты, и опять, как в старину, наиболее обеспеченными являются не наиболее ценные элементы общества, а в значительной степени подхалимы и современное «духовенство». Значит ли это, что не следует бороться с неравенством? Надо искать другие пути: налоговое обложение и регулировка цен государством, в обладании которого находятся ведущие производства. По-видимому, Сент-Экзюпери склоняется к тому, чтобы неравенство имуществ соответствовало культурной значимости обладателя, но как же тогда перейти к этому состоянию от современного?

«Шокирует не существование возможностей делать исключительные покупки, но плохой критерий для выбора подобных лиц. Гениальный изобретатель, большой музыкант должны пользоваться тенистым парком и Испана. (Очевидно, автомобиль „Испано-Сюиза“. – А. Л.) Денежная аристократия не совпадает с истинной аристократией». «Исчезновение богатств (до которых мне нет никакого дела) огорчает меня не по причине богатых, но по причине бедных, которым предстоит огрубение из-за фабрикации тракторов, табуреток взамен золотых изделий, художественных переплетов, роскошных часов и т. д. Они несколько огрубеют, но несколько разжиреют. Компенсирует ли приобретение потерю?»

На это можно возразить:

1. Нуждается ли подлинная элита в роскошных автомобилях: не следует ли признать справедливым, что роскошной обстановкой и автомобилями пользуются не люди науки и искусства, а руководители общественных организаций, директора промышленных и торговых предприятий. Для ученых и художников надо помнить слова Сократа, сказанные им на выставке роскоши в Афинах: «Как много на свете вещей, которые мне совершенно не нужны».

2. Конечно, чисто материалистическое понимание стремится изгнать все «бесполезное», и стремление «перевыполнить план» привело к резкому ухудшению нашей мебели и проч.

3. Думаю только, что при наличии короткого рабочего дня огрубение рабочих от производства нехудожественных предметов не произойдет. В человеке глубоко вложено стремление к совершенно «бесполезному» творчеству, и это стремление свойственно вовсе не только обеспеченным людям, не только в смысле украшения самого себя.

Прогуливаясь по Ульяновску, где на многих улицах большинство домов одноэтажные и деревянные, я обратил внимание на резьбу наличников. Почти без исключения она гораздо более сложна, чем можно было бы ожидать по соображениям «экономии», и необыкновенно разнообразна. Я пересмотрел много десятков домов и не заметил двух тождественных наличников. Будь я помоложе, я бы, наверное, сфотографировал несколько сот таких наличников и попытался привести в систему этот фольклор архитектуры: не знаю, занимается ли кто-либо этим делом.

4. Судя по Берналу[67], именно для украшения начали использовать металл, поэтому в истории человеческой культуры тяга к изящному (бесполезному) сыграла выдающуюся роль. Сейчас это не имеет такого значения, и, в частности, здания сейчас строятся без всяких излишеств, например, здание ООН в Нью-Йорке. Без излишеств и оружие (раньше оно снабжалось очень дорогостоящими украшениями, инкрустацией и проч.), научные инструменты и т. д.

Огромная роль, которую сыграли в развитии человеческой культуры предметы роскоши, по мнению Сент-Экзюпери, осуждает преждевременную эгалитарность: феодальный сеньор сыграл свою роль в свое время; заменяет ли государство феодала в коммунистическом обществе?

«В коммунистической системе государство играет роль феодального сеньора и питает цивилизацию. Но тогда возникает другое важное неудобство – единство доктрины, и пример СССР как будто заставляет опасаться этого. Тысяча меценатов поддерживают все направления, государство – только одно… Особенная узда накладывается на познавательное творчество, которое по определению противоречит установленной системе… Кроме того, совокупность феодальных сеньоров, их лакеев и управляющих их удовольствиями является ли более обременительной для коллектива… чем русская администрация? Критика Троцкого, может быть, является критикой не Сталина, а всей революции».

В отношении сталинизма для меня совершенно бесспорно: этот режим стремится быть все более некультурным и обременительным для населения. Гнет нынешнего советского духовенства на школу, культуру и проч. несравненно сильнее гнета даже в Царской России, и если бы был возможен выбор только между двумя альтернативами: сталинским строем, как у нас или в Китае, и конституционной монархией типа английской или скандинавской, то у всякого истинно свободомыслящего человека не могло бы быть двух мнений. Но я лично думаю, что мы поставлены перед такой альтернативой только вследствие предательства Сталина, и пример Югославии (а также Польши) показывает, что мыслимо развитие этатизма в сторону подлинного социализма с постепенным отмиранием принудительного государства.

Совершенно резонно Сент-Экзюпери потешается над непоследовательностью А. Жида[68], который одновременно сожалеет о некра сивых предметах в России и о недостаточной эгалитарности, а также о том, что предметы искусства не могут быть приобретены коллективом в силу низкого вкуса толпы. Жид и др. все время выдумывают несуществующую в реальности дилемму: можно ли писать любовные сонеты, когда не хватает зерна? Пусть поэт занимается земледелием; при такой «установке», конечно, культура бы давно остановилась, и верно, что многие представители руководящей черни так рассуждают. Так рассуждали из мнимо этических соображений и наши кающиеся дворяне. Простой народ так не рассуждает. Говорят, в прежние времена артели лесорубов на Севере, человек 20–25, содержали, как равного товарища, сказочника, который не работал физически, а развлекал их сказками в долгие вечера.

Идеализм Сент-Экзюпери часто выражается в очень изящной форме:

«Ничего, что я любил в тебе, не имеет материального смысла. Я любил твои губы, но лишь образующие улыбку… Ничего из того, что может быть определено физикой или химией, но лишь чистой математикой (ритм) или геометрией (форма). Ничего из того, что не имеет духовного смысла». (…)

Очень любопытны суждения Сент-Экзюпери о витализме.

«Точка зрения здравого механиста может быть так определена: никогда в плоскости физико-химической не откажет тот физико-химический детерминизм, верить в который побуждает наука. Жизненные феномены никогда не будут противоречить моей науке… И однако трансцендентальные элементы вступают в цепь или, вернее, управляет ею – сознание ученого или инженера». «Но это внедрение не оставляет следов в химии и физике».

«На предыдущих страницах я развил три различные идеи, которые следует хорошо различать: а) тождество жизни и сознания; в) жизнь приводит мир к наименее вероятным состояниям (лед летом); с) однако никогда законы жизни не противоречат законам материи – хорошо понятый витализм не может вредить науке».

По этому поводу можно заметить:

1. Сент-Экзюпери повторяет широко распространенный предрассудок, что витализм всегда отступает; на самом деле крупнейшие акты наступления проводились под виталистическим знаменем (К. Ф. Вольф, Пастер и др.), но, увлекшись, виталисты заходили слишком далеко, потом приходилось отступать: эти периоды отступления механисты истолковывали как нечто имманентно свойственное витализму.

2. Под «пробелом» следует понимать рубеж между доступным анализу и недоступным. Совершенно правильно, что пробел между живым и неживым наблюдаем и в видимом. Органическая форма наименее доступна механическому истолкованию. Но разбор «видимого» может дать суждение о «невидимом», как сказано в Талмуде: «Чтобы понять невидимое, смотри внимательнее на видимое».

3. Детерминизм уже отброшен большинством современных физиков.

4. Кроме индетерминизма в смысле непредвиденности, может существовать неоднозначная определенность (особые интегралы, неопределенность в решении дифференциальных уравнений, Буссинеск, Бергсон); наличие многих решений не означает, что задача допускает всякое решение. Тут требуется наличие избирающего фактора.

5. Тождество жизни и сознания – сомнительный постулат; правильнее: тождество жизни и психики, включая подсознательное.

6. Эктропизм жизни (уменьшение энтропии) подчеркивался многими учеными (сам термин принадлежит Ауэрбаху).

7. Витализм не только не вредит науке, но история показывает большую пользу от него…

Заключение

Мое изложение, в общем, так же отрывочно, как отрывочны и заметки Сент-Экзюпери. Но мне кажется, можно сделать общие выводы. Человечество сейчас стоит на роковом рубеже, от которого зависит, пойдет ли оно по пути прогрессивного развития, погибнет ли, или окажется под пятой диктатуры.

Наши руководители полагают, что единственно прогрессивным путем является марксизм-ленинизм, не подлежащий никакой ревизии. На самом деле, сталинизм есть черносотенная ревизия марксизма вплоть до антисемитизма, столь распространенного сейчас среди наших членов КПСС. По этому признаку Сент-Экзюпери свободен от обвинения в реакционности: его «Послание заложнику» адресовано его другу еврею (который как будто жив и сейчас), ему же посвящен и «Маленький принц» (наше «осторожное» издательство сначала поэтому сняло посвящение). В «Военном летчике» он отзывается о летчике еврее: «один из самых храбрых и самых скромных. Ему так много говорили о еврейской осторожности, что он и храбрость свою понимает, как осторожность». Материализм сдал интернационализм в архив, ему более верны католики: отзыв Эйнштейна о роли церкви в борьбе с фашистами. В ку-клукс-клан католиков, если судить по недавней газетной заметке, вовсе не принимают. Так же решительно, как против антисемитизма, Сент-Экзюпери восстает и против сталинского фашизма – агрессии против Финляндии: его группа летчиков предложила себя добровольцами для защиты Финляндии.

Марксизм иссяк: необходим новый синтез. Диалектический и исторический материализм в понимании наших рядовых большевиков выродились в самый вульгарный материализм:

Пищи сладкой, пищи вкусной

Даруй мне, судьба моя,

И любой поступок гнусный

Совершу за пищу я.

В сердце чистое нагажу,

Крылья мыслям остригу,

Совершу подлог и кражу,

Пятки вылижу врагу.

(стих. 1920-х годов)

Новое прогрессивное мировоззрение строится на идеалистическом основании. Как будто осуществляется мнение Достоевского, что истинный социализм может быть построен только на христианской почве (в «Братьях Карамазовых»), сходно и у Мережковского. Фашизм может быть побежден только идеализмом, но ясно, что в новом синтезе должен быть сохранен национализм в здоровой пропорции, иначе его возьмут на вооружение реакционеры. Новый синтез должен исполнить заветы ряда славных имен: Кропоткин, Л. Толстой, Ганди, Жорес. В эту фалангу включается и Сент-Экзюпери. Интеллигенция должна снова взяться за работу по созданию нового синтеза, и здесь очень ценно именно мнение Сент-Экзюпери относительно крупного математика Пенлево, занимавшего одно время крупный административный пост:

«Я считаю, что является софизмом думать: „Зачем ученый такого ранга и способный к столь эффективным синтезам, вмешивается в политическую жизнь, вместо того чтобы замкнуться в своем кабинете?“, тогда как следует говорить: „Именно потому, что этот человек универсален и не запирается в своем кабинете, но, вмешиваясь в общественную жизнь, всюду наблюдает, он и способен производить столь эффективные синтезы“».

Ульяновск, 31 декабря 1960 года

Апология Марфы Борецкой[69]

Размышляя о русской истории периода «собирания Руси», естественно останавливаешься на трагедии Великого Новгорода, павшего жертвой этого собирания. Пожалуй, общепринятым является взгляд, что эта жертва была необходима для будущего России, поэтому осуждению подвергаются все люди и группы людей, противившиеся этому объединению. Во главе этих людей стояла выдающаяся женщина, последняя посадница Великого Новгорода, лидер «литовской» партии, Марфа Борецкая. Как непосредственный ее противник Иван Васильевич, так и поддерживавшие политику Ивана III историки склонны считать Марфу Борецкую, Марфу-посадницу, изменницей русскому делу, желавшей объединения Новгорода с Литвой, а не с «естественным» центром объединения Руси, Москвой. Считается, что Марфа Борецкая могла действовать только в интересах эксплуатирующей верхушки Великого Новгорода, а не в интересах народа, естественно склонявшегося к унии с единоплеменным, единоязычным и единоверным русским народом, с которым он был связан своей вековой историей.

Но «audiatur et altera pars», да будет выслушана и другая сторона. Я не знаю всех мыслей Марфы Борецкой, не знаю, в какой степени «чисты» были ее побуждения и в какой степени они вытекали из ее классовых интересов. Я беру за доказанное, что Марфа Борецкая стояла во главе литовской партии, стремившейся к унии с Литвой с целью воспрепятствовать ясно выразившимся стремлениям московских князей, и в частности Ивана III, присоединить Новгород к Москве. Можно ли квалифицировать такие деяния как «измену», или можно что-либо сказать в оправдание подсудимой или в смягчении ее вины?

Я постараюсь изложить то, что могла бы сказать Марфа в свое оправдание перед судом истории и, так как суд истории не имеет ни определенного места, ни времени для своей деятельности, я буду вести защиту от имени безличного идеального существа – Духа Великого Новгорода.

Дух Великого Новгорода: Граждане судьи! Мою подзащитную обвиняют в тягчайшем преступлении, которое можно вменять государственному деятелю – измене, а первый погром Великого Новгорода, осуществленный Иваном III, рассматривают как справедливую кару за преступление, в которое была вовлечена значительная часть новгородцев под тлетворным влиянием Марфы Борецкой и возглавляемой ею литовской партии. Можем ли мы сказать: «Да, виновна!»?

Нет, этого приговора, по всей справедливости, мы вынести не можем.

Разберем понятие измены во всех возможных смыслах и постараемся показать, что как бы мы его не выворачивали, элементов измены мы в деятельности Марфы не найдем, но, пожалуй, с гораздо большим основанием сможем обвинить в измене ее противников, ее обвинителей и судей.

Первое понимание измены: одностороннее и притом вероломное нарушение обязательств – измена присяге, своему государству, своему сюзерену. О таком понимании измены речи быть не может, так как Новгород Великий был суверенным государством, не подчиненным Москве. Как известно, Иван III придрался к тому, что в одном дипломатическом акте новгородцы назвали его не «господином», а «государем». Но описка не может считаться нормальным обязательством, требующим безусловного подчинения. А суверенное государство и его руководители имеют полное право вести переговоры о взаимопомощи с соседями, в особенности тогда, когда ясно чувствуют (и в данном случае эта тревога не была напрасной) наличие серьезной внешней опасности. Формально-юридическое обвинение в измене совершенно бессмысленно.

Не будем формалистами. Согласимся понимать под изменой – измену какому-либо великому принципу. И этим принципом сочтем необходимость объединения России. А с какой целью? Объединения для объединения? – В интересах народа. Какого народа – новгородского, в первую очередь, выразителем которого должна была быть Марфа Борецкая. Думаю, что, при известных условиях, объединение новогородского народа со всем русским народом, было бы выгодно, но речь шла не об объединении на определенных условиях, а о безоговорочной капитуляции Великого Новгорода перед Москвой. И если мы посмотрим на всю историю, то вряд ли сумеем согласиться с тем, что завоевание Новгорода принесло пользу новгородскому народу. Новгород был гораздо богаче и культурнее Москвы, а когда меньшая, более богатая и культурная часть присоединяется безоговорочно к большей, менее богатой и менее культурной части, то обычным результатом является то, что большая часть попросту подвергает меньшую часть самому безудержному грабежу, и притом вовсе не в интересах народа большей части (это оправдало бы экспроприацию), а в интересах кучки эксплуататоров большей части.

И новгородцам можно было вспомнить не такую уж давнюю историю, когда предшественник московских князей Андрей Боголюбский (по какому-то недоразумению причтенный к лику святых) подверг страшному разгрому мать городов русских древний Киев, не пощадив даже церквей и монастырей (хорош святой!). А основатель Москвы, Юрий Долгорукий, не зря, очевидно, получил свое прозвище, видимо, руки были загребущие, глаза завидущие. И все потомство Ивана Калиты, за исключением последнего царя, Федора Иоанновича, было серией монархов, которые, в первую очередь, были рвачами и довольно беспринципными, пользовавшимися любыми средствами для увеличения своего могущества.

Но ведь результатом рваческой политики потомков Калиты было объединение русского народа вокруг Москвы и освобождение от татарского ига. И в интересах всего русского народа и в благодарность за освобождение Великий Новгород должен был присоединиться к Москве. Разберем порознь: интересы и благодарность.

Как известно, решительная битва за освобождение Руси от татар, Куликовская, произошла до присоединения Новгорода к России. Следовательно, объединение Новгорода с Москвою было ненужно для освобождения. И присоединение Новгорода к Москве не ликвидировало татарской проблемы: неоднократно Москва подвергалась набегам татар и даже в 1572 году, при «великом государе» Иване IV она подверглась совершенному сожжению от крымских татар. Мы вернемся еще к этому вопросу и покажем, что, может быть, было бы справедливо обратное: если бы не было насильственного присоединения Новгорода к Москве, возможно, не было бы и крымского погрома Москвы 1572 года.

Перейдем к вопросу о «благодарности». В политике, как нигде, можно отстаивать справедливость принципа «права на неблагодарность есть драгоценнейшая из свобод». Свобода, конечно, не абсолютная, а понимаемая в том смысле, что если следование высшим принципам требует на определенном этапе нарушения требования благодарности, надо быть неблагодарным. Но и в политике, и в личной жизни требования благодарности имеют место только в том случае, если благодетель сознательно оказал благо облагодетельствованному и при этом понес те или иные личные жертвы. Если же благо свалилось помимо всякой воли, или даже против воли благодетеля, то «облагодетельствованный» решительно никаким законам благодарности не связан. Никак нельзя согласиться со словами Пушкина по отношению к Наполеону:

«Хвала!.. он русскому народу

Высокий жребий указал…»[70]

так как в намерения Наполеона вовсе не входило указание русскому народу его высокого жребия, а нечто прямо противоположное. Становясь на этот путь, придется признать благодетелями и Гитлера, и самого черта (извиняюсь перед чертом, что я его считаю как будто хуже Гитлера), так как по авторитетному свидетельству Мефистофеля, он является:

«Частью всякой силы, которая всегда стремится ко злу, и всегда производит добро».

Мы тогда должны быть благодарны и Тамерлану, который своей карательной экспедицией против татар отвлек их от готовящегося нового похода на Русь.

Поэтому наивны и претензии многих наших политиков к Западной Европе, что она должна быть благодарна России за то, что та отстояла Западную Европу от татарского нашествия. Верно, отстояла, но при этом мы думали только о самих себе и совсем не интересовались Западной Европой, а при случае устраивали союзы с татарами против форпоста Западной Европы – Польши – и этим задерживали ликвидацию татарщины в Европе.

Ну уж если говорить о благодарности к какой-нибудь одной особе, то, пожалуй, на первое место мы должны поставить подлинно святого князя, Александра Невского, который, как известно, был в основном новгородским князем, а не московским, и следовал лучшим традициям наших древних князей. Он одержал блестящие победы над лучшими иноземными армиями, стремившимися подчинить русский народ, воспользовавшись грозой с Востока, и при этом проявил и высокий полководческий талант и бесспорную воинскую доблесть, и он завершил свою, к сожалению, слишком короткую деятельность блестящей дипломатической победой.

Можно себе представить обстановку его последней поездки в Орду. Полководец, привыкший вести свои храбрые дружины от победы к победе, ехал без войска, совершенно беззащитный, на милость свирепых покорителей России. Он знал участь своего отца, погибшего в Орде, и он должен был понимать, что его личная доблесть еще усугубляет опасность: великий соблазн был у хана прикончить талантливого полководца, раз он сам оказался в его пасти. Можно было бы думать, что Александр спасся благодаря подхалимскому исполнению воли завоевателей, что было обычаем московских князей: но известно, что, будучи в Орде, он добился отказа хана от намерения вербовать русских в свои войска. Я не знаю, каким путем он этого добился; нелегко это ему далось, но думаю, что вряд ли во всей истории дипломатии можно найти более блестящую дипломатическую победу. На обратном пути из Орды, как известно, великий князь скончался: может быть большую роль в его преждевременной смерти сыграло страшное напряжение, которое он претерпел за свое многомесячное пребывание в Орде.

Можно себе представить, какой соблазн был у Александра Невского идти по другому пути: поддержать намерение хана забирать русских в войска хана и постараться путем подкупов и иным путем оказаться во главе этих русских войск. Помочь татарам завоевать дальнейшие области, выдать кое-кого из неугодных ему русских князей, втереться в доверие хана, использовать это доверие для присоединения остальных русских областей, а затем, достаточно укрепившись, свернуть голову самому хану. Весьма возможно, что этот путь объединения России и освобождения от татар был бы наиболее экономным в смысле затраты человеческих жизней, и приблизительно эта методика и была осуществлена московскими князьями с тем отличием, что они имели в виду прежде всего свои интересы как московских князей и только потом несколько приблизились в лице своих лучших представителей, в частности Дмитрия Донского, к общерусским интересам.

Но у Александра Невского был не «московский характер», и он, вероятно, не предвидел всей грядущей судьбы России и его любимого города Новгорода. И если у него и были колебания, на какой путь вступить, то, вероятно, решающим стало то, что избранный им путь был честнее, принципиальнее и был более связан с личной опасностью для него. Героям свойственно выбирать героический путь, и не бросим упрека нашему доблестнейшему князю, что он был слишком честен и храбр, чтобы применять методику московских великих князей. Ну, а не-героям свойственно выбирать негероический путь. Наши древние князья встречали врага с мечом в руке во главе своих дружин, и эта древняя традиция возродилась лишь на короткий момент в лице Петра Великого, который и формально порвал традицию Москвы, перенеся столицу на север, ближе к Новгороду, в Петербург.

А как поступали московские великие князья при приближении татар к Москве: начиная от Дмитрия Донского и кончая Иваном IV, все без исключения бегали из Москвы на север, предоставляя руководство обороны своим воеводам. Как известно, так поступил даже лучший и храбрейший из московских князей, Дмитрий Донской, поручивший оборону Москвы герою Куликовского сражения князю Владимиру Андреевичу. Ну, а наихудший из наших московских «ханов», Иван Грозный, поступил совсем уж «по-княжески»: спасителя Москвы от нового татарского погрома, князя Михайлу Воротынского, по какому-то нелепому доносу беглого вора, подверг мучительной пытке, от которой доблестный князь и скончался. Так о какой же благодарности можно говорить для Новгорода по отношению к Москве?

Само понятие истинно благородной благодарности совершенно чуждо московским князьям, а с точки зрения благодарности надо было Москву присоединить к Новгороду, а не обратно. Ведь не надо забывать, что сама-то русская государственность, если не возникла, то окрепла в Новгороде: в Новгороде сел на княжение официальный пращур и московских великих князей, Рюрик, и если Киев справедливо называется матерью городов русских, то Новгород имел бы право на другое, не менее почетное название отца русских городов. И от брака этих почтенных родителей, осуществленного первыми Рюриковичами, родилась Древняя Русь с ее гуманным законодательством, с высокой степени демократическим строем и высокой культурой. Мы тогда не чуждались Западной Европы, об окне в Европу и речи быть не могло, так как в Европу были настежь открыты двери, а по культуре древняя Новгородская и Киевская Русь ничуть Западной Европе не уступали, а во многих отношениях и превосходили. Новгород и Киев были на Великом водном пути «из варяг в греки», Москва своим неуклюжим поведением сломала этот путь, а потом уж пришлось Великому Петру исправлять ошибки московского периода и прорубать окно в Европу.

Старая русская культура сохранилась в большей или меньшей степени в двух обширных областях более или менее уцелевших от татарского погрома – в Новгородской Руси и Литовской Руси. А так как к Литве отошел потом и Киев, то два древних центра России оказались в конечном счете лучше сохранившимися, чем восточная и юго-восточная Русь.

Поэтому вполне естественно тяготение Новгорода и Литвы друг к другу. Но тогда сейчас же поднимается вой: это измена русскому народу, русскому языку и православной вере. Этот вой в значительной степени объясняется тем, что большинство современников смешивают понятие Польши и Литвы. Это смешение часто делают и политики. Крупнейший польский поэт, Адам Мицкевич говорит: «Litwo! – ojczyzno moja!» (Литва – отечество мое), хотя он по национальности был поляк, а не литовец. Сейчас эти два государства опять разъединились, но было время, когда они были одним государством и, так как на этот период падают тяжкие войны украинских казаков с Польшей, так прекрасно изображенные в нашей художественной литературе, то всякая попытка связи с Литвой нам кажется изменническим актом, подобным измене Андрея Бульбенко.

Но ведь известно, что процесс унификации Польши и Литвы был процесс длительный, закончившийся, если не ошибаюсь, только во времена Ивана Грозного, а долгое время Литва и Польша были лишь в персональной унии (со времен Ягелло), причем не раз этой унии грозила опасность разрыва.

Но не следует думать, что всегда украинские казаки только и занимались, что восставали против Польши. Не забудем, что знаменитый украинский гетман Сагайдачный во главе своего запорожского войска сыграл решительную роль в победе при Хотине, где украинская армия, составлявшая часть польской армии, сражалась с турками. Тот же гетман Сагайдачный со своей запорожской армией в составе польской армии помогал королевичу Владиславу в его притязаниях на московский престол. И я не слыхал, чтобы Сагайдачного считали изменником. Отношения казаков с Польшей обострились постепенно, под влиянием все далее идущих притязаний польской шляхты против казачьих вольностей и прав; они особенно обострились при попытках введения на Украине флорентийской унии и привели в конечном счете к длительным и кровавым восстаниям.

Нельзя сказать, конечно, что днепровские казаки были во всем правы: своими беспорядочными набегами на турецкие города они делали невозможным какое бы то ни было мирное сожительство с соседней Турцией, а до ликвидации турок в Европе время еще не наступило, и мы знаем, что и великому Петру приходилось усмирять восстания казаков. Разгром Батурина не уступает высшим образцам подобного рода, производимых поляками, а Екатерина II, действуя отнюдь не в антирусских интересах, закончила тем, к чему все время стремилась польская шляхта: полной ликвидации украинского казачества.

Если поэтому даже Польшу нельзя считать исконным врагом русского и украинского народов, то тем более это относилось к Литве. В Литве значительная часть населения (если не большинство) было русской национальности; русский язык был господствующим и православная вера решительно никаким притеснениям не подвергалась. И мы знаем хорошо, что именно русский элемент Литвы постоянно поднимал вопрос об избрании московского царя литовско-польским королем, и этот вопрос был далеко не безнадежен. Если так силен был русский элемент в Литве, когда она не была органически связана с Новгородом, то он еще более бы усилился, если бы Новгород объединился с Литвой в одно целое. Никакой опасности для русской национальности, русского языка и православной веры от этого абсолютно бы не возникло. Следовательно, об измене и в этом смысле слова не может быть и речи.

От обороны перейдем к наступлению. А судьи кто? Если бы даже в деяниях Марфы-посадницы был элемент измены, вправе ли об этом судить московские ханы? Отметим прежде всего их положительную черту – отсутствие расового антагонизма: они охотно женились на татарках, (конечно, крещеных), черкешенках и проч.; и в русские князья вошло большое число татарских и ногайских мурз. Но такое отсутствие расового антагонизма не было следствием настоящего интернационализма, а совмещалось большей частью с равнодушием к русской национальности.

В период объединения московские князья охотно приглашали татарские войска для покорения полученных ими по татарскому ярлыку областей. Тем более у них не было никакого понимания большей близости других славянских народов, и даже по тому пункту, в котором они, казалось бы, были особенно щепетильны, к православной вере они никакой принципиальности не проявляли. Они не делали различия между католиками и мусульманами. Иван III в союзе с органическим врагом русского государства, крымским ханом, воевал с Польшей. Иван Грозный предлагал турецкому султану союз против христианских народов. Тот же Иван Грозный считал себя не русским, а варягом и даже обращался к Елизавете Английской с просьбой дать ему убежище, если русский народ заставит его бежать из России. Наконец, Иван Грозный считал для себя слишком бесчестным быть коренным русским или даже варяжским князем и выдумал совершенно нелепую версию о происхождении от потомка Августа, Пруса. Чем древнее, тем знатнее, тем более обоснована власть; но Новгород много древнее Москвы, значит, даже по этому пункту Новгород имел приоритет перед Москвой.

Но может быть, Москва, разграбив Новгород, воспользовалась в целях общерусских плодами своего грабежа? Усвоив культуру Новгорода, она применила ее к возвышению всего русского народа? Как бы не так!

Начнем с географии. Новгородцы широко использовали свои северные границы для проникновения далеко за пределы собственно новгородской земли. Известно, что новгородские ушкуи доходили не только до Мурмана, но и до Шпицбергена, который имел даже старое русское название Грумант. Hам нечего было открывать Европу. Разгромив Новгород, московские ханы и не подумали о том, чтобы воспользоваться проложенными новгородскими путями на север и запад: их самих, как диких зверей, открыли англичане, случайно заброшенные бурей в Архангельск.

Само собой разумеется, что Москва и не подумала усвоить те черты демократического строя, которые были свойственны северным республикам, Новгороду и Пскову. Наоборот, хорошо известно, что самый символ новгородского народоправства, вечевой колокол, был ненавистен московским царям и был подвергнут позорной ссылке, и вряд ли можно сомневаться, что именно лютое подозрение деспота в возможности возрождения новгородской свободы и было главным побуждением в том неслыханном разгроме, который учинил Иван Грозный над несчастным городом. Он сам не верил тому липовому документу, который якобы изобличал Новгород в сношениях с Литвой; иначе, почему он пощадил архиепископа Пимена, который в этой фальшивке упоминается как главный виновник измены.

Но, говорят, народоправство Новгорода было мнимым: на самом деле вопросы на вече решались не народом, а подкупленным новгородской знатью сбродом, так что практически правила Новгородом верхушка эксплуататорских классов. Никто не сомневается, что в классовом обществе власть всегда опирается на определенный класс, но на какой класс опирались московские ханы? Сначала на феодальных князей и боярство, а потом на выпестованный ими класс дворян-опричников. В Новгороде же решающую роль играла торговая буржуазия. Ну а какой же класс прогрессивнее? Конечно, буржуазия. Мы знаем, какой грандиозный подъем был связан в Европе с приходом буржуазии к власти; класс феодалов-вотчинников уже отживал свой век, а новый класс – дворян-опричников ничего, кроме ужасов, не дал. И буржуазия в Новгороде деградировала не только косвенно под влиянием присоединения к Москве, но и прямо. Иван III закрыл ганзейский двор в Новгороде, при погроме Ивана IV торговые склады просто уничтожались. И результат был поистине потрясающий: из огромного цветущего города Новгород Великий превратился в жалкое захолустье, окруженное дремучими лесами, и только местами остатки старых каменных строений обозначают прежние контуры города.

Может быть, московское государство заимствовало кое-что из области женского равноправия? А было, что заимствовать. Женщина в Новгороде и Пскове была несравненно свободней и играла гораздо более видную роль в общественной жизни, чем в Москве. Уже одно то, что в роковой момент новгородской истории выдающуюся роль играла Марфа Борецкая показывает, что женщины не уклонялись там от общественной жизни и не были затворницами в теремах. В Пскове женщина имела право «поля», т. е. право на Суд Божий, наравне с мужчинами. Московские ханы довели женщину до того же состояния затворницы, как и их аналоги, татарские ханы, и только Петр Великий положил начало освобождению женщины, короновав свою супругу (притом совершенно безвестного происхождения) и показал, что он считает ее полноправной участницей общественной и политической жизни.

А в отношении ремесел Москва кое-что, по-видимому, позаимствовала от Новгорода и долго новгородские мастера выписывались в Москву для исполнения различных заказов.

Но могут сказать, что основанием для репрессий обоих Иванов был исконный сепаратизм Новгорода и Пскова. Может быть, в законной борьбе с этим сепаратизмом Иваны и превысили разумную меру репрессий, но для единства России репрессии были необходимы. А, спрашивается, где этот сепаратизм? Как уже было указано вначале, законное стремление суверенного государства не идти на безоговорочную капитуляцию перед варварским соседом никак сепаратизмом названо быть не может. Но вся история Новгорода и Пскова показывает, что они всегда сознавали свое единство с русским народом в большей степени, чем другие области, и показывали более яркие примеры общерусского (а не только узкообластного) патриотизма, чем сама Москва и другие более южные области.

Новгород был спокоен не только при Василии III, но и в период регентства. Отнюдь не было недостатка и в вождях, поднявших знамя сепаратизма. Когда князь Андрей Шуйский взбунтовался, он предложил Новгороду отделиться. Новгород его не поддержал. В период Смутного времени Новгород всегда стоял на стороне Москвы и за период шведского пленения постоянно подчеркивал свою неразрывную связь с остальной Русью. И курьезно, что Марфу Борецкую за ее законное желание сохранить старые вольности Новгорода и его шаткое благосостояние называют изменницей русскому делу, но никто, кажется, не называл князя М. В. Скопина-Шуйского изменником, хотя он для поддержки на московском троне бездарнейшего и гнуснейшего Василия Шуйского привел в Новгород шведские войска, которые потом довольно долго сидели в Новгороде и, в конечном счете, способствовали тому, что небольшая форточка, проделанная в Балтийском море старанием Годунова, вновь захлопнулась, и уж очень прочно, так что Густав-Адольф мог с гордостью заявить, что русские прочно оттеснены от Балтийского моря. Несмотря на троекратное суровое испытание новгородский патриотизм оказался непоколебленным. Правда, шведское испытание не идет ни в какое сравнение по своей суровости с обоими отечественными экзаменами.

Но, могут сказать, потому и не было видно сепаратизма в Новгороде, что сепаратизм был вычищен обоими чистками Иванов. Во-первых, до чистки Ивана IV (самой страшной) сепаратизма тоже не было видно, а во-вторых, где мы имеем случай, чтобы при наличии широко распространенного сепаратистского течения его можно было бы радикально вычистить самыми суровыми репрессиями? Англия веками беспощадно боролась с ирландским сепаратизмом, но несмотря на массовую эмиграцию (кроме прямых репрессий) самых беспокойных элементов, сепаратизм Ирландии не ослаб, а окреп и привел в конце концов к действительной сепарации.

Но нам незачем обращаться к Англии. Псков таким суровым испытаниям, как Новгород, не подвергался, но подвергался постоянным притеснениям московских наместников; это вызывало возмущения, с которыми боролись по-кустарному, без массовых экзекуций. Кажется, все данные для оживления старого сепаратизма, если бы он был, имелись. А какой город написал бессмертными буквами свое имя в скрижалях русской истории, какой город остановил победоносное войско Стефана Батория, перед которым один за другим сдавались города с богатым снаряжением и запасами? – Псков! Велика, конечно, заслуга князя И. П. Шуйского, но нельзя же думать, что ему одному принадлежит заслуга. Он умело возглавил патриотический порыв псковичей, сознававших себя не только «псковичами» (тогда они смогли бы договориться с умным и терпимым Стефаном Баторием), но, прежде всего, русскими людьми.

А в роковую годину русской истории, когда чувство патриотизма окончательно, как казалось, покинуло все слои общества русского, и не только верхние слои, где патриотизм всегда развит слабее, но и низы – причинили же русские воровские казаки, пожалуй, даже больше вреда, чем поляки. Ведь они прямо занимались фабрикацией самозванцев в массовом масштабе (рекорд России в этом отношении, по-видимому, бесспорен), чтобы под знаменем их терзать Россию. Ведь и Сусанин, видимо, убит был воровскими казаками, а не поляками. В эту роковую годину кого выдвинул в вожди русский народ? Потомков опричников – дворян? Нет, из этого «прогрессивного» класса не выдвинулось ни одной незапятнанной фигуры. Во главе стал старый князь Д. Пожарский – и не столько по своим талантам (особой талантливостью он не отличался), а прежде всего как мужественный и честный человек, которому можно все доверить, и он это доверие, как известно, оправдал. А вся тяжесть организации движения легла на плечи нижегородского торговца Минина: но ведь само-то слово – Нижний Новгород – показывает, что его основали выходцы из Новгорода.

Московские ханы своей «принципиально» вероломной политикой развратили сознание московского общества и основательно истребили честных представителей старых родов. Ну а новый «прогрессивный» класс опричников-дворян специально подбирался по принципу абсолютной бессовестности: в этом отношении успех был безусловным.

Но у защитников сокрушителей новгородской вольности (а следовательно, обвинителей защитников этой вольности) найдется еще аргумент: «Победителей не судят». Согласимся, скажут они, что было сделано много лишних зверств, но ведь сказал же один из выдающихся деятелей объединения Германии, Бисмарк: «Великие вопросы времени решаются только кровью и железом», а раз кровь и железо, то там всегда делается и лишнее.

Что в некоторых случаях без кровопролития обойтись невозможно, это, к сожалению, по-видимому, справедливо. Но объединение государств неоднократно происходило совершенно мирным путем, несмотря на предшествовавшее неоднократное кровопролитие. Англия объединилась с Шотландией мирным путем, благодаря личной унии. Литва и Польша также объединились мирным путем, и, хотя было в дальнейшем много поводов для разъединения, уния становилась все более тесной до тех пор, пока сами понятия «Литва» и «Польша» не сделались в глазах многих синонимами. Украина и Грузия не были завоеваны Россией, а добровольно к ней присоединились. Наконец, как известно, даже Крым соединился с Россией без войны, а благодаря дипломатическому искусству Потемкина. А во всех указанных случаях мы имели дело с соединением иноплеменных, иноязычных и разноверных областей. Неужели же объединение больших русских областей, всегда сознававших свое единство, могло быть произведено теми только методами, которыми московские ханы осуществляли объединение?

История России могла бы быть лучше, чем она была на самом деле. Мнение, что она является если не наилучшей из возможных, то близкой к этому, и привело выдающегося ученого, академика Бартольда, к парадоксальному выводу, что татарское нашествие было выгодно, так как только под влиянием его осуществилось объединение России. Во-первых, объединение не есть самоцель, а лишь средство для достижения тех или иных целей и для устранения определенных препятствий, а, во-вторых, следствием объединения под влиянием «татарщины» и было распространение «татарщины» на всю Россию. Вред «татарщины» вовсе не в том, что она внесла жестокость и вероломство в Россию: жестокости и вероломства было достаточно и до татар; и не в том, что татары преследовали свободу совести в России – татары отличались изумительной веротерпимостью; и не в том, что осуществляемый ими гнет был особенно силен – гнет опричного строя был много тяжелее татарского. Главный вред татарщины в том, что в жертву объединения были принесены те ростки прогрессивных начал, которые имелись в Древней Руси и, прежде всего, в Новгороде Великом:

И с честной поссоритесь вы стариной,

И предкам великим на сором,

Не слушая голоса крови родной,

Вы скажете: «Станем к варягам спиной,

Лицом повернемся к обдорам!»

(А. К. Толстой)[71]

Лозунг «Победителей не судят» имеет лишь тот смысл, который был вложен Екатериной II в ее резолюции по поводу Суворова (или Румянцева): если для достижения победы, или для достижения ее меньшими жертвами полководец или государственный деятель нарушит формальные требования закона – только ради указанной цели, – то такого победителя судить не следует. Но если победитель бесчинствует без всякой надобности для победы, то такого победителя надо судить и судить не менее строго, чем лиц, не имевших отношения к победе.

А в разгроме Новгорода движущим мотивом было не объединение России, а разгром Новгорода сам по себе. Иван III не был вообще ни воинственным, ни храбрым человеком, и там, где он действовал действительно как государственный человек, он всегда разумно избегал войны и сражений (вспомним наиболее славную страницу его царствования – окончательное освобождение от татарского ига). Но воинственность, отсутствовавшая в борьбе с татарами, вдруг проявилась при борьбе с братским новгородским народом.

Да и кроме того, были ли Иваны – победителями? Они были подлинными победителями лишь там, где преследовали общерусские интересы – на востоке, а на западе их деятельность привела даже не к разбитому корыту, а к потере самого корыта. Линия осторожного Ивана III продолжалась вовсе неосторожным Иваном IV, и эта московская линия привела к потере выхода к морю, кровавой истории Украины, опустошению вследствие интенсификации деятельности крымцев (с которыми Иваны и следовавшие за ними в их беспринципной политике деятели вступали часто в союз) всего юга России и страшному усилению крепостного права. Дело «крови и железа», насильственное объединение Руси распалось, но живые силы русского народа дали возможность спастись от гибели, пока истинный победитель, великое чудо истории, подлинно Великий Петр, не сумел исправить многие дефекты московского пути и вывести Россию на новый путь. Но не в силах одному человеку исправить дело нескольких сот лет, и застарелая язва московского пути, крепостное право в его самых уродливых формах долго еще мешала развитию России.

И если в чем можно винить Марфу Борецкую и всю возглавляемую ею верхушку Новгорода Великого, то не в том, что она оказала сопротивление агрессии Москвы, а в том, что они не предусмотрели этой агрессии и не сумели организовать достойного ей сопротивления по примеру своих предков, отбивших от Новгорода полчища Андрея Боголюбского. А если бы они сумели это осуществить, то вся история России, может быть, имела совсем иной, гораздо более прогрессивный и привлекательный вид.

Объединившись с Литвой, Великий Новгород и Псков создали бы мощное государство с господствующим там русским народом. Связь с Западом у Новгорода всегда была значительная, но с помощью Литвы легко был бы осуществим и широкий выход к Балтийскому морю, вызвавший на «московском пути» две длительных тяжелых войны и много мелких. Весьма возможно, что уния Литвы с Польшей оказалась бы расторгнутой, но Польша осталась бы независимой и, не претендуя на господство над Украиной, не тратила бы свои силы на борьбу с восточными соседями. Московское государство не было бы отрезано от моря. Взаимные торговые интересы и близость обоих народов могли бы привести к полному устранению таможенных преград. Силы Московского государства были бы сосредоточены на решении одной, основной цели: ликвидации татарщины на востоке и юге, и, не отвлекая свои силы на решение северных проблем, работая в союзе с племенами, родственными ей по языку, народности и вере, Москва могла бы найти выход к южному морю гораздо раньше, чем это случилось в реальной истории. Разгром Новгорода не облегчил решения данной проблемы, а усложнил его. Весьма возможно, что и объединение России произошло бы мирным путем: или путем брака соответствующих лиц, или путем избрания, положим, новгородского князя типа Александра Невского на московский престол, или каким-либо иным путем.

Конечно, легко судить о возможной истории, когда реальная история уже прошла. Конечно, ни в одной стране, вероятно, история не проходила наиболее благоприятным из всех возможных путей. Но не будем идеализировать реальную историю на основании порочного постулата, что реальная история есть наилучшая из возможных, не будем курить фимиам не заслуживающим этого лицам и не будем бросать комьев грязи в лиц, вся вина которых только в том, что они пали в борьбе с более хитрым, коварным и беспринципным противником[72].

Минск, 22 августа 1953 года

Расцвет и упадок цивилизаций[73]

Краткая аннотация

Вопрос, поставленный в заглавии, теснейшим образом связан с общим вопросом о связи биологии с социологией. Мыслимы же только два решения вопроса: 1) все социологические вопросы должны решаться с биологической точки зрения, в частности с точки зрения господствующей т. н. «синтетической теории»: признание существования низших рас, ведущая роль наследственной элиты в прогрессе человечества; расцвет и гибель цивилизации связаны с размножением или вымиранием наследственной элиты; необходимо государственное вмешательство для поддержания элиты; 2) полное отрицание значения биологии для решения социологических вопросов, признание наследственного равенства всех людей в отношении умственных и моральных качеств.

Целью работы является показ того, что обе точки зрения неверны в силу своей односторонности, – на примере анализа последних глав книги Р. Фишера «Генетическая теория естественного отбора». Р. Фишер – выдающийся ученый, в области социологии он один из представителей первого решения. Анализ социологических глав показывает, что даже выдающиеся ученые обладают «убеждениями чувства», а не разума, что заставляет их игнорировать многочисленные факты, противоречащие их точке зрения, и принимать за единственно возможные спорные или неверные постулаты. Р. Фишер смешивает социальное преуспеяние с биологической ценностью, полностью игнорирует наличие новых факторов в эволюции человеческого общества, отсутствующих у животных пар, например: преемственность культурного развития, что создает особую форму идейной наследственности, не имеющей никакого коррелята в хромосомах и других структурных частях организма. В числе многих фактов, игнорируемых Р. Фишером, упомяну хотя бы многочисленные случаи падения культур при усиленном размножении «элиты» и без внешних неблагоприятных факторов.

Придание основного значения в судьбах цивилизации новым социологическим факторам, отсутствующим у предков человека, не означает полное отрицание биологических факторов. В истории человеческой цивилизации очень важную роль играют врожденные качества выдающихся людей: ум, воля, целеустремленность, но врожденность совсем не равнозначна наследственности. Высокая одаренность очень часто связана с гетерозиготностью. Обилие гетерозиготов в народе – необходимое условие (но не движущая причина) прогресса. Поэтому совершенно нелепым являются проекты некоторых евгеников о выработке некоторой новой «породы» «сверхчеловеков».

Помня известное изречение К. Маркса о роли идей в движении масс, можно сказать, что без идей, созданных великими людьми (играющими роль фермента), невозможен прогресс человечества, и отсутствие прогресса и упадок цивилизации есть следствие отсутствия идей или их ухудшения ретроградными группами, завладевшими государством. Но идеи бесплодны, пока они не овладеют массами, где имеется огромная последовательность ступеней активности и умственного развития. Такая стратификация общества не должна быть наследственной, а должна быть следствием гетерозиготности значительной части общества. Поэтому необходимыми социальными условиями стойкого прогресса являются: 1) свободное развитие культур, высокой образовательный уровень народа и устранение каких-либо расовых, классовых или иных ограничений; 2) устранение всех препятствий к смешению разных рас и, напротив, содействие такому смешению.

Ульяновск, 31 мая 1966 года

1. Введение

Эта работа касается, в сущности, книги P. Фишера[74] «Генетическая теория естественного отбора», появившейся в двух изданиях 1929 и 1959 года (по англ., русского перевода нет}. Еще в 1936 или 1937 году, впервые ознакомившись с этой книгой, я возымел намерение написать критику последних пяти глав, касающихся социологических вопросов и развивающих теорию упадка и гибели цивилизаций. За множеством других дел я не успел осуществить этот проект, хотя успел познакомиться и со вторым, немного, но все же измененным изданием. Сейчас решил написать первый набросок по памяти, не руководясь книгами, и без цитат, с тем, чтобы впоследствии, когда закончу другие запланированные работы, написать все как следует.

Естественный вопрос: зачем я берусь за эту работу, ведь я не социолог. Но Р. Фишер тоже не социолог, и ценность его книги в том, что он пытается решить вопрос в пограничной области – биологии и социологии. Социологи же большей частью мало понимают в биологии, мы знаем, что экскурсы социологов в область биологии часто гораздо более невежественны и вредны, чем обратные. Здесь пограничная область – политической биологии или биологической социологии, важная для обеих наук и, по моему глубокому убеждению, для прогресса всего человечества.

Почему же книга Р. Фишера избрана как основа для конструкции политико-биологических взглядов? Потому что эта книга – евангелие современных селекционистов (неодарвинистов или, как они сами себя называют – сторонников «синтетической теории»), считающих, что после этой книги дарвинизм (селекционизм) и менделизм получили идеальное сочетание, и проблема эволюции хотя бы в первом приближении окончательно разрешена. Но если принять такое толкование, то авторитет книги такого подлинно выдающегося ученого, как Р. Фишер, распространится на всю книгу, т. е. не только на первую ее математическую и весьма ценную часть, но и на третью – социологическую. А, значит, тогда биологи будут считать решение социологических проблем, данное Р. Фишером. если не за вполне совершенное, то за лучшее, соответствующее уровню современной биологии.

С таким толкованием вполне согласуется то обстоятельство, что последние пять глав, видимо, ни разу не подвергались сколько-нибудь серьезной критике. Разбираемая книга принадлежит уже сейчас к числу классических, которые, как известно, характеризуются тем, что их часто цитируют, но очень мало читают.

Второе издание несколько отличается от первого. Следовательно, Р. Фишер пересмотрел текст, и, надо думать, если бы была серьезная критика, это не осталось бы без следа в тексте второго издания. Такое отсутствие или малоизвестность серьезной критики может иметь различные причины: I) биологи удовлетворялись поддержкой Р. Фишером их биологических взглядов и не интересовались социологическими, а социологи не обращали внимания на рассуждения дилетанта в области социологии; 2) часть биологов удовлетворялась решением Фишера социологических вопросов и потому не считала нужным их критиковать, а другая, отвергая социал-дарвинизм даже в мягкой форме, в какой его поддерживает Фишер, не считала возможным его критиковать, чтобы не обнаруживать слабых сторон «синтетической теории»; 3) наконец, те биологи и социологи, которые развивали социал-дарвинизм до крайних пределов – расизм и прочее – не удовлетворялись слишком мягкой позицией Р. Фишера и потому игнорировали его произведение, если оно даже было им известно. А так как соотношение биологии и социологии не перестает быть весьма острой проблемой, то нельзя не оставить без рассмотрения произведение выдающегося автора для выяснения вопроса: правильное ли он дает решение, неверное или слишком осторожное.

Но рассмотрение последних глав книги имеет интерес и для разбора «синтетической теории» эволюции. Сторонники «синтетической теории», составляющие, как известно, подавляющее большинство современных биологов (и не только биологов), гордятся тем, что их теория построена на строго научных основаниях и лишена примеси метафизических и эмоциональных влияний, «убеждений чувств», а не разума.

Сам Р. Фишер, разбирая возражения А. Уоллеса[75] против теории полового отбора, пишет, что эти возражения, очевидно, связаны с вненаучными убеждениями А. Уоллеса. Тщательное рассмотрение книги Р. Фишера дает прекрасное доказательство тому, что этот упрек не в меньшей степени может быть брошен и Р. Фишеру, и всем современным неодарвинистам. Это особенно легко показать как раз на последних пяти главах. Поэтому показ необоснованности социологических взглядов Р. Фишера бросает тень на всю книгу и может составить первый этап к критике всей «синтетической теории».

Само собой разумеется, что произведение такого выдающегося автора, как Р. Фишер даже в наиболее неудовлетворительных местах не может быть сплошной ошибкой, как не является, конечно, сплошной ошибкой и «синтетическая теория». Полезно поэтому выделить рациональное зерно книги, а оно и заключается, конечно, в том, что социология обязана учитывать генетический компонент в прогрессивном и регрессивном развитии человечества. Выделение генетических основ развития человечества и составит вторую часть настоящей работы.

Но этого недостаточно: слабость Р. Фишера, как и других социал-дарвинистов заключается в том, что они видят в генетике – ведущую основу прогресса и регресса человечества. Но если это – ведущий фактор, то надо указать на эти ведущие факторы. Социал-дарвинисты склонны социологию сводить к биологии, прежде всего к генетике. Марксисты склонны отрицать биологические факторы в социологии и все сводить к экономическим факторам. Надо искать новый синтез: это и будет третьей частью настоящей работы. Такие попытки уже делаются. Мы знаем славное имя Пьера Тейяра де Шардена[76], сделавшего попытку такого синтеза. При всем уважении к изумительной личности, высокому таланту и благородству Тейяра де Шардена я склонен думать, что его решение не может считаться удовлетворительным, прежде всего потому, что в вопросах биологии, по-моему, Тейяр де Шарден недостаточно критичен к господствующим в этой науке воззрениям.

Естественным продолжением настоящей работы будет критика остальных частей книги Р. Фишера: 1) критика теории полового отбора в связи с общей теорией красоты; 2) критика теории миметизма в связи с общей теорией сходства; 3) разбор основной, первой части книги – математической теории и естественного отбора. Разумеется, сам Р. Фишер не считает математическую теорию отбора доказательством ведущей роли естественного и других форм отбора в эволюции: так думают только те многочисленные биологи, которые знакомы с книгой лишь понаслышке. Предметом разбора должно быть не это положение, а то широко распространенное мнение, что менделизм укрепил позиции селекционизма, а не ослабил их, и что он ликвидировал «кошмар Дженкинса». Сомневаюсь только, чтобы это мне удалось успеть написать. Интуитивно я полагаю, что именно математическая теория естественного отбора в дальнейшем своем развитии позволит опровергнуть теорию естественного отбора, как ведущего фактора эволюции.

Глава А. Критика социологических взглядов Р. Фишера

2. Краткое изложение содержания социологических глав

Такое изложение последних пяти глав книги полезно, во-первых, потому, что книга не очень доступна (она лишь в немногих библиотеках СССР), а во-вторых, потому, что полезно выделить те основные положения Р. Фишера, которые излагаются попутно им самим – часто как само собой разумеющиеся очевидные истины. Основные мысли последних пяти глав сводятся к следующему.

1. Р. Фишер исходит из положения, что все великие цивилизации прошлого роковым образом подвергались упадку. Этот всеобщий закон, видимо, относится и к современной цивилизации, и Фишер ставит вопрос, нельзя ли попытаться избежать рокового упадка.

2. Раз имеется общая судьба у всех цивилизаций, надо искать и общую причину как расцвета, так и упадка и гибели цивилизаций.

3. Такую общую причину расцвета цивилизаций Р. Фишер видит в деятельности элиты общества (совокупности генетически наиболее полноценных членов общества), которую он в первом приближении отождествляет с совокупностью руководящих классов – социологической верхушкой общества.

4. Но генетически наиболее полноценная элита размножается слабее, чем генетически менее ценная масса и потому в конце концов вымирает, что и приводит к упадку цивилизаций. Фишер приводит данные о слабой плодовитости привилегированных профессий и аристократии в Англии, руководясь данными Гальтона[77] и других авторов.

5. Выделение элиты связано с образованием нации, когда масса поневоле должна подчиняться воле генетически одаренных руководителей. Этот процесс, таким образом, внутринациональный. Здесь Фишер резко расходится с основоположником расистской теории Гобино[78], который видел причину расцвета во вторжении высшей расы. Фишер резко критикует Гобино: если расцвет в новом месте вызван вторжением высшей расы, почему эта высшая раса не могла дать расцвета на месте своей первоначальной родины.

6. Проблема высших и низших рас не затрагивается, но естественен вывод, что высшая раса – это та, которая заключает в себе в потенции генетическую элиту, а низшая – которая таковой не заключает.

7. В качестве возможной меры к спасению цивилизации Р. Фишер рекомендует стимуляцию к размножению элиты, т. е. социологически наиболее преуспевающих классов общества. Он разбирает (в первом издании книги) французскую систему обеспечения материнства и находит ее неудовлетворительной, так как она может иметь эффективность только для низкооплачиваемых слоев (генетически менее ценных), но не для высокооплачиваемых. Он рекомендует давать дотации сообразно с получаемым содержанием для стимулирования размножения элиты.

8. Общий вывод достаточно пессимистический: он сам не особенно верит в осуществимость предлагаемых им мероприятий и потому считает, что предотвращение упадка нашей цивилизации трудно осуществимо.

Таково краткое содержание пяти последних глав.

3. Критика. Постулат единообразной судьбы цивилизаций

Р. Фишер считает несомненным фактом, что все прошлые цивилизации претерпели единообразную судьбу. Это просто неверно. Далеко не все древние цивилизации пришли в упадок. Мы имеем довольно частое явление застоя, стагнации, но не упадка. Такой стагнации подверглись великие цивилизации Индии и Китая, которые сохранили память о своем культурном прошлом и которые, в особенности Индия, продолжали оказывать влияние на находящуюся в полном расцвете европейскую цивилизацию, а сейчас та же Индия вступила на путь подлинного ренессанса, отнюдь не порывая связи со своей древней культурой.

Мы имеем случай трагической гибели цивилизации под натиском государств, стоящих на неизмеримо низшей ступени культурного развития. Микенская цивилизация (Троя и др.) была сокрушена эллинами, в то время бывшими дикарями. Но эллины искупили свой грех перед историей, создав новую цивилизацию совершенно изумительного блеска. Но они сами были раздавлены Римом, сыгравшим роль медведя «Вас всех давишь» по отношению к ряду цивилизаций: этруски, Карфаген, Иудея. В отличие от эллинов, римляне не дали более высокой цивилизации, а ограничились тем, что из раздавленных ими культур взяли то, что необходимо было для их империалистической политики. Обращаясь к истории нашего любезного отечества, можно сказать, что совершенно аналогичную судьбу испытала культура Новгорода, раздавленная деспотической «отатарившейся» Москвой. И если римлянам можно вменить в известное смягчающее вину обстоятельство то, что они громили культуры народов, чуждых им по языку, племени и религии, то для нашего «Третьего Рима» и эти обстоятельства отпадают. Новгородцы были одного племени, одного языка и одной веры, но как основательно Москва расправилась с ненавистной московским ханам свободной республикой (захватив по дороге и Тверь) – так что истинный уровень новгородской, вообще северно-русской цивилизации был понят только в XIX и особенно в XX веках. «Берестяные грамоты» новгородцев показали чрезвычайно широкое распространение письменности в Новгороде. И сейчас уместно перед историками поставить вопрос: было ли в то время (примерно в XIV веке) где-либо в Европе такое широкое распространение письменности? Рим всегда считался образцом самых отвратительных форм государственности: и Византия, закрывшая платоновскую академию и изгнавшая философов и математиков (вменившая математикам вины астрологов), и Москва – «Третий Рим», и, наконец, наша современная фашистская Италия, забывшая действительно великое прошлое Италии (Великая Греция – Элея, Кротон, Агригент, Сиракузы, период Ренессанса).

Но не всегда разгром государства приводил к гибели культуры. Наиболее удивительный пример – Израиль. Самый беспокойный народ из числа непокоренных римскими солдафонами, он и судьбу получил совершенно исключительную: как нация и государство он был стерт с лица земли, и, как известно, на этом основании наш великий «прогрессист» Сталин, согласно своему определению нации, отказывал евреям в праве называться особой нацией. Прошло две тысячи лет, в течение которых происходил искусственный отбор – уничтожение элиты, и, несмотря на почти постоянное преследование, народ неизменно сохранял значительный экономический и культурный уровень, дав миру, кроме Моисея и Христа, Маркса и Эйнштейна, не говоря уже о многих десятках выдающихся деятелей во всех областях культуры. Две тысячи лет этот народ или вовсе не выступал как воин, или только (в нашем любезном отечестве) как нижний чин, не имевший права на продвижение в офицеры ни при каких заслугах, часто не проявлявший, естественно, никакого энтузиазма в защите своего отечества-мачехи и потому подвергавшийся насмешкам и обвинениям в трусости.

И когда эта несуществующая (согласно единственно научному, марксистскому определению Сталина) нация обрела вновь отечество на своем достаточно безотрадном клочке земли, то она неожиданно обнаружила и воинскую доблесть, и исключительный военный талант, поражающий военных специалистов мира. И против кого они сражались: не против плохо вооруженных туземцев, а против несравненно более многочисленных народов, прекрасно вооруженных, инициативных, к тому же и наследников (хотя и не двух тысяч лет, а каких-либо нескольких сот лет) великой военной традиции, когда-то завоевавших огромные площади земли, создавших великолепную цивилизацию, научивших европейцев подлинно рыцарскому духу (см.: Гегель, «Философия истории о крестовых походах») и в недавние времена (Судан, Алжир) показавших образцы выдающегося мужества.

Неудивительно, что эта поразительная судьба внушила мистический ужас не только убогим разумом людям, но и таким, которые составляют подлинную славу своего отечества (например, Достоевский), но у которых светлый разум был в этом случае подавлен убеждением чувств, страхом (ведь всякое «фобство» производится от слова «фобос» – страх). И в нашей стране можно говорить об отсутствии антисемитизма (поскольку официальные круги поддерживают арабов, которые тоже семиты), если только прибавить рэзэрвацио мэнталис[79]: но у нас сильно распространено юдофобство, и при том оно сейчас сильнее даже в высоких интеллектуальных сферах, чем при старом режиме.

Сходную с евреями судьбу претерпел другой народ-страдалец: армяне. Древняя культура, древняя государственность, сломленная тем же универсальным громилой – Римом, чрезвычайно высокая степень рассеяния, периодически повторяющиеся погромы вплоть до попытки геноцида (в значительной степени успешной) в Первую мировую войну, осуществленную «прогрессивными», получившими европейское образование младотурками, и вопреки всему этому – высокая роль в культуре и экономике тех стран, куда забросила армян их судьба. Имеется даже защита армянских погромов, как самозащиты турок, в романе талантливого (но вполне черносотенного) французского писателя Клода Фаррера[80] «Человек, который убил». И отношение к ним наших старых черносотенцев было сходно с таковым к евреям («армяшка» – аналог «жида»), и сейчас армяне тоже переживают высокий культурный расцвет. Армянофобство сохранилось, по-видимому, и в современной Турции. Мне говорили, что замечательный роман австрийского писателя Верфеля «Сорок дней Муса Дага», описывающий с удивительной объективностью трагедию армянского народа и даже подчеркивающий то, что истинные мусульмане вовсе не одобряли погромную политику и по мере сил с ней боролись, очень не одобряется официальной Турцией. Этот замечательный роман из всех сколько-нибудь значительных языков не переведен только на два: турецкий и русский. Отставим без рассмотрения вопрос, чем объясняется последний пробел[81].

Но кроме застойных, раздавленных, сохранившихся несмотря на внешние причины цивилизаций, имеется еще четвертая категория – упадочных, разложившихся в силу внутренних причин. Эта категория представляет для нас особый интерес, так как здесь причины упадка часто совершенно неясны. Сюда можно причислить многие цивилизации Америки (Мексика, Центральная Америка, Перу), которые фактически одряхлели еще до прихода завоевателей-европейцев. Особый интерес представляют великие магометанские цивилизации, которые захватывали огромное пространство и постепенно захирели все без исключения. Сейчас мы знаем, какая великолепная цивилизация была в нашей современной Средней Азии, но подлинная высота ее обнаружена только в XX веке, когда была раскрыта обсерватория Улугбека и многие другие сооружения великого культурного прошлого. Когда пришли туда русские, то, во-первых, завоевание огромной страны стоило немногих усилий и очень небольшого количества человеческих жертв, а сами жители полностью или почти полностью позабыли свое культурное наследие.

4. Нет общей причины упадка цивилизаций

Все это показывает, что судьбы цивилизаций, по крайней мере, четырех разных типов. Естественно, нельзя говорить о какой-то общей причине упадка. Получается некоторая аналогия с судьбой человека (эту аналогию использует и Р. Фишер). Мы различаем у человека насильственную смерть (в широком смысле слова, включая и гибель от болезнетворных организмов) и естественную смерть, когда человек умирает так же естественно, как угасает лампада, у которой кончилось масло. Насильственная смерть общетеоретического, философского интереса не представляет. Гораздо труднее понять естественную смерть: является ли естественная смерть уделом всякого живого существа или во всех случаях она является комплексом разнообразных, еще не раскрытых видов насильственной смерти. В свое время Вейсман[82] высказал идею, что естественной смерти нет у потенциально бессмертных простейших организмов, размножающихся бесполым путем, и, что возникновение естественной смерти связано с обособлением сомы: у организмов с половым размножением потенциальное бессмертие имеют только половые клетки. Мечников[83] допускал потенциальное бессмертие и для высших организмов, старость он сводил к медленному отравлению (которого принципиально можно избежать). Наш современник Ж. Медведев[84] полагает, что старость есть следствие, так сказать, хромосомных ошибок при делениях, и что принципиально можно было бы избежать старости, но только полное избежание ошибок при делениях – совершенно невероятный случай.

Наконец, есть мнение, что старость связана с тем, что нервные клетки не способны размножаться. Они, естественно, выбывают из строя, но не возобновляются. Если эта гипотеза верна, то, сумев заставить делиться наши нервные клетки, мы получим возможность продлевать жизнь. Само собой разумеется, что вполне допустима гипотеза совершенно неустранимой естественной смерти, но и тогда остается возможность продления жизни далеко за пределы существующих сроков. Мы знаем, что некоторые биологи утверждают, что и естественные таксоны – виды, роды и высшие единицы тоже подвержены естественному вымиранию от внутренних причин, хотя эта гипотеза отвергается огромным большинством ученых.

И среди историков существуют мнения о естественной смерти народов и цивилизаций. Говорят о «молодых нациях», «возрождении нации», «одряхлевшей цивилизации» и проч. Само собой разумеется, что гипотезы старения индивидов неприложимы к явлениям «старения» наций и цивилизаций. Во всяком случае, рассуждая о причинах этого явления, проявляющего много сходственных черт со старением индивидов, надо брать по внимание прежде всего историю уже устаревших, угасших цивилизаций, а не историю цивилизаций, не показывающих признаков угасания. Здесь сразу можно отметить методическую ошибку Р. Фишера (непонятную у ученого, справедливо прославившегося разработкой методов исследования), который для объяснения упадка уже угасших цивилизаций использует факты английской цивилизации, не показывающей признаков упадка и имеющей совершенно иную структуру, чем исследуемые угасшие цивилизации. Такими наиболее интересными цивилизациями, впавшими в состояние упадка при отсутствии внешних разрушительных факторов, являются, конечно, цивилизации Перу, Центральной Америки и, особенно, обширный пояс мусульманских государств.

5. Понятие элиты и актива

Р. Фишер занимает определенную позицию в вопросах философии истории – некоторую среднюю между двумя крайностями. Такими антиподами можно назвать Карлейля[85] и Льва Толстого. Карлейль считает, что вся история есть совокупность биографий великих людей: историю творят великие личности, масса же вполне пассивна. Напротив, Л. Толстой пытается полностью отрицать роль личностей и пользуется известной аналогией: значение личности, как будто ведущей за собой народы, вполне подобно значению водяного гребня, который двигается впереди корабля. Между этими крайностями существует огромное количество переходных взглядов. Р. Фишер не касается (или почти не касается) роли личности, но он выдвигает группу генетически наиболее одаренных, которой (обычно ее называют элитой) и приписывается ведущая роль в прогрессивном развитии той или иной нации или всего человечества. Если элита выродится или исчезнет, нация вступает на путь стагнации или упадка.

Даже не соглашаясь с Л. Толстым в его полном отрицании личности в истории и признавая значительную роль ведущей части общества в истории, можно насчитать по крайней мере пять антитез, каждая из которых допускает по крайней мере две модальности (что при независимом сочетании дает 32 комбинации), однако Фишер принимает из всех них только одну. Перечислю эти антитезы:

а) природа ведущей части общества. Р. Фишер принимает элиту чисто reнетически: между тем ее можно понять как актив социально-психологической природы. Генетическая природа чрезвычайно консервативна, социально-психологическая чрезвычайно изменчива, и потому размеры актива могут сильно меняться без всякого изменения его генетической природы;

б) соотношение ведущей и ведомой части общества. Фишер склонен (это ясно из духа его книги) принимать резкую границу между элитой и массой. Но можно принять, что здесь разница чисто количественная и что без активности массы ведущая часть ничего не сможет сделать. Ведущая часть – актив – должна увлечь, а не гнать пассивную массу. Генетическое понимание ведущей части общества вовсе не отрицает такую возможность, так как генетика принимает как рецессивное состояние генов, так и колебание доминантности в зависимости от условий;

в) изменение или неизменность знака активности. Очень часто в доказательство пассивности массы приводят факты, когда масса шарахается от одной крайности к другой, от «Осанна!» к «Распни его!». Но, во-первых, не доказано, что эти противоположные крики произносились теми же самыми людьми (а не представителями противоположных партий), а, во-вторых, такие крайние колебания известны и в отношении ряда выдающихся личностей, причем некоторые из них из противников определенного движения делались вождями того же движения (апостол Павел, освободитель Шотландии Брюс[86]);

г) наличие или отсутствие периодичности исторического процесса. В понимании Р. Фишера история определенной цивилизации заключает только один цикл: подъема, потом упадок без надежды на возрождение (гипотеза возможного возрождения в его теории отсутствует). Если принять ведущую часть как актив идейной природы, то там при полной неизменности генотипа, надо ожидать увлечение определенной программой, ее исчерпание, разочарование и затем возможность построения новой программы;

д) наконец, вопрос о наличии роковых моментов в истории. Авторы, отрицающие роль личности и вообще ведущей части общества в истории, подобные Л. Толстому, оперируют многочисленными фактами, где смена личностей нисколько не влияла на ход развития того или иного государства. Классическим примером является Римская империя. Большинство цезарей умерло, как известно, насильственной смертью от рук заговорщиков, которые, конечно, могли изменить и структуру общества, и ход политики. Все это оставалось неизменным до гибели античного Рима. Совершенно несомненно, что роль актива чрезвычайно меняется от очень значительной до совершенно нулевой. У человека роль его активности очень значительна, когда он идет по краю пропасти и, строго выбирая свои шаги, может преодолеть опасный участок пути, но если он уже сорвался в пропасть, то тут его активность не имеет решительно никакого значения. Если не считать, что крупные личности, или актив, выделяются массой по мере надобности и при надобности всегда находятся, то это делает непонятным угасание великих цивилизаций от внутренних причин.

Во всех этих случаях Фишер игнорирует возможности разных модальностей для каждой антитезы.

6. Две формы наследственности

Из пристрастия к монизму во всех областях мысли Р. Фишер склонен принимать только одну форму наследственности, именно генетическую, связанную с хромосомами. Даже в области биологии этот монизм совершенно не бесспорен, что касается социологии, тут, несомненно, существует идеологическая наследственность, совершенно не связанная с хромосомами. В самом широком понимании она связана с характерной особенностью человека – языком; в культурных странах она имеет своих отчетливо выраженных материальных носителей: книги, памятники прошлого и проч. Как в организмах задачей наследственности традиции ведают половые клетки, так и в культурных государствах имеются живые хранители идеологической наследственности: ученые, духовенство, писатели, философы и т. д.

Идеологическая наследственность имеет, конечно, свои законы, кое в чем сходные с законами генетической наследственности: возможно комбинирование разных направлений, есть нечто подобное расщеплению: полифуркация идейных направлений у последователей великих учителей. Но есть и большие различия. В идеологической наследственности полностью отсутствует проблема осуществления – самая трудная проблема генетической наследственности. Но в связи с этим имеет полное значение наследование приобретенных свойств. Можно говорить и об эволюции доминантности. По остроумной гипотезе того же Р. Фишера гены, первоначально рецессивные, могут сделаться доминантными не в силу своего собственного изменения, а в силу изменения взаимодействия с другими генами. В идеологической наследственности подобным образом многие положения с течением времени приобретают все большую прочность и способность противостоять ревизионистским попыткам.

Вряд ли можно говорить, что действие идеологической наследственности совершенно независимо от генетической. В развитии таких сторон человека, необходимых для идейной работы, как ум, талант, терпение, темперамент, воля и проч., несомненно наличествует генетический компонент, хотя и подверженный влиянию среды в большей степени, чем многие морфологические признаки: этот компонент влияет, в частности, на выбор профессии, но не на содержание идеологических концепций. Не следует думать, что в самом окостенелом классовом обществе, как, например, в средневековом феодальном строе, место каждого человека было определено его положением. Такой строгий детерминизм имел место, пожалуй, только в отношении старшего сына при майоратной системе: он должен был руководить имением своего отца. Но другие сыновья имели значительную свободу выбора: или они могли мечом завоевать собственное имение (а мест для применения такой деятельности было достаточно), или шли по гражданской линии (судьи и прочие администраторы), или, наконец, в духовенство. Все это были нормальные профессии для феодала; запрещена была в силу идеологической наследственности «буржуазная» деятельность (торговля, промышленность), и неодобрительно относились к ученой деятельности; но сделавшись монахом, склонный к науке человек мог ею заниматься в свое удовольствие, пока его деятельность не затрагивала определенных сфер.

Но и представители угнетенных классов – рабы и крепостные – не были строго детерминированы в своей судьбе. Наиболее энергичные уходили в эмиграцию, другие поднимали восстание или превращались в разбойников (а эта группа была необыкновенно стабильна, несмотря на жесточайшие репрессии), и, наконец, имелись шансы, вполне легальные, перехода в более привилегированное сословие. В античной Элладе рабы, участвовавшие в освободительных войнах, переходили в метеки – свободных, но не полноправных граждан, а метеки – в полноправных граждан. Даже в античном Риме был класс вольноотпущенников, показывавший все время тенденцию к росту.

И все-таки важнейшим качеством развивающихся цивилизаций было наличие разных, в значительной степени независимых друг от друга потоков идеологической наследственности. В Средние века в феодальном обществе среди господствующих или по крайней мере достаточно обеспеченных слоев общества было по меньшей мере три таких независимых потока: 1) у феодалов: почетные занятия – война и охота, необходимые – суд и управление имениями через своих агентов, для украшения быта поддерживали искусство и ремесла, но сами этим не занимались: 2) растущая буржуазия – торговля, ремесла и проч. – цеховое устройство создавало свою собственную идеологию, совершенно отличную от идеологии феодалов; 3) духовенство, монастыри: ведали религией и в этом же ведомстве находилась, так сказать, внештатная отрасль – наука. Во всех этих потоках была ведущая часть, элита или актив, но для выдвижения в каждом потоке требовались свои качества и потому совершенно невозможно говорить о какой-то единой элите или едином активе. Эти три потока в виде трех сословий и выступили совершенно четко, например, во времена Великой Французской революции.

Новые идеологические «мутации», конечно, стимулировались внешними, прежде всего экономическими, причинами, но содержание их обусловливалось предшествовавшей идеологической эволюцией. Например, протестантизм был вызван в значительной мере распущенностью папства и всей Католической церкви того времени, крайним выражением которого была продажа индульгенций – доведенное до крайности злоупотребление великим принципом милосердия. Неудивительно, что протестантизм выдвинул взамен принципа милосердия ветхозаветный принцип справедливости, доведя его у пуритан до совершенно антихристианского отрицания возможности исправления грешника (художественный показ этой стороны пуританизма дан в пьесах О. Уайльда[87], который и перешел в конце жизни в католичество). Не все протестанты виноваты в умалении принципа милосердия: квакеры в этом не повинны, но мне неизвестны истоки этой замечательной секты. Иногда критерий антикатолицизма оказывается чисто внешним. Так гуситы – «чашники» – взяли символом чашу, чтобы подчеркнуть, что они отрицают принятый Католической церковью обычай сухого причастия.

Поэтому, несмотря на некоторую связь идеологической наследственности с генетической, мы имеем полное право искать причины расцвета и упадка цивилизаций, в первую очередь, не в генетической наследственности, а в идеологической, что, конечно, надо еще продумать.

7. Размножение элиты и судьба цивилизаций

P. Фишер в доказательство своего тезиса, что слабое размножение элиты ведет к упадку цивилизации, оперирует прежде всего данными английской статистики, которая, как и для большинства европейских стран, показывает, что темпы размножения высших классов общества много слабее таковых у низших. Но ведь пока английская цивилизация признаков упадка не показывает, и странно, что данные цветущей цивилизации используются для объяснения упадка цивилизаций совершенно иной общественной структуры и идеологии. Надо помнить, что само явление слабой размножаемости элиты связано с господствовавшей в европейских странах моногамией. Конечно, моногамия никогда не была строгой, и не так уж давно, скажем, во времена Людовика XIV, не скрывалось наличие фавориток у королей, которые дарили им потомство, получавшее титулы графов, маркизов и проч., в зависимости от качества их матерей. Но даже в этих случаях количество потомков у наиболее высокопоставленных представителей элиты редко превышало десяток. Совершенно не то в цивилизациях Востока, где многоженство было вполне легально. Во всех древних цивилизациях количество потомков на высшем уровне достигало многих десятков или даже сотен (царь Давид, Рамзес, некоторые турецкие султаны). Развитие многоженства наверху создавало острый дефицит женщин, и потому наименее обеспеченные слои часто лишались возможности оставить потомство. Евгенические проекты Р. Фишера или Серебровского[88] (предлагавшего давать возможность оставить потомство только апробированным мужчинам) уже давно внедрялись в жизнь, и результат получился совсем не тот, который можно было бы ожидать, если бы теория Р. Фишера была права: вместо особенно устойчивой цивилизации мы получаем регулярно менее устойчивые, что особенно заметно в мусульманских странах.

Мало того: господствующий класс в феодальном строе выдвигал требования физической силы, храбрости, практической сметки и прочих качеств, не связанных с большим умственным напряжением, не говоря уже об отрицательных качествах: хитрости, коварстве и проч. Поэтому руководящий класс практически ничего не дал для развития высших форм культуры. Лица, стремившиеся к высшим формам культурной деятельности, по условиям общества шли в монахи или в духовенство, которое в католическом мире было обречено на бесплодие. Таким образом шел длительный отрицательный отбор и, несмотря на такой длительный отбор, как раз здесь мы наблюдаем и наиболее быстрый прогресс, и наиболее устойчивую цивилизацию.

Кроме того: в истории Англии мы имеем периоды, когда происходило сильнейшее истребление элиты, однако этот процесс не сопровождался падением цивилизации. Я имею в виду войну Алой и Белой роз и революцию XVII века, возглавляемую Кромвелем[89] (так называемый Великий мятеж). В обоих случаях было не медленное вымирание малоплодовитых аристократов, а сильнейшее взаимное истребление в результате гражданских войн. Если бы действительно представители социальной верхушки были лучшими, «элитой», то такое взаимоистребление должно было бы привести в падению уровня культуры. На самом деле, как раз после этих двух гражданских войн мы наблюдаем блестящий расцвет цивилизации, правда, не во всех отношениях. Сейчас выясняется, что в Англии до XVII века было много талантливых композиторов, за последние века Англия почти их не производила. Это объясняется, конечно, не тем, что шел отбор на истребление соответствующих талантов, а тем, что атмосфера пуританской Англии неблагоприятно отразилась на развитии музыки. Сейчас как будто наблюдается возрождение (Бенджамен Бриттен[90] и др.).

Схема развития культуры Р. Фишера соответствует пониманию аристократии, как «сливок общества» (так часто ее и называют). В молоке поднимаются сливки. Эти сливки так или иначе исчезают и остается безвкусное снятое молоко. Но, пожалуй, правильнее сравнить аристократический слой общества (в особенности там, где он достиг особенного развития, в смысле противоположения народным массам, как во Франции, Испании, России) не со сливками, а с бактериальной пленкой, зооглеей, формирующейся на поверхности стоящей без движения жидкости: она препятствует проникновению кислорода и душит многие организмы. Нарушение пленки благоприятствует проникновению кислорода и оживлению низших слоев. И упадок цивилизаций связан не с исчезновением одаренных лиц в населении, а с тем, что господствующий класс теряет все функции, кроме одной – эксплуатации и угнетения, и эта тенденция становится лейтмотивом господствующего класса.

Марксисты говорят, что государство есть просто аппарат угнетения. Это – истина, но это – неполная истина, так как сколько-нибудь прогрессивное государственное устройство имеет не одну, а пять функций: 1) оборону от внешних врагов; 2) охрану личности и имущества граждан; 3) заботу об общественных сооружениях (напр., оросительная система в странах Востока); 4) осуществление прогрессивного развития общества; 5) угнетение эксплуатируемых. Первые три задачи ясны для всех, и странно считать их вторичными по сравнению с первичной – угнетением. Четвертая задача, как правило, не осознавалась, да и сейчас еще не вполне вошла в сознание человечества. Последняя – угнетение – отрицалась или замазывалась идеологами классового общества и чрезмерно выпячивалась марксистами. Но вот тот же Энгельс признает, что рабство было необходимо для развития эллинской культуры. Можно с этим спорить, полагая, что для развития культуры было бы достаточно менее сильных форм эксплуатации, но вряд ли можно отрицать положение, что прогрессивное развитие человечества немыслимо при полном экономическом равенстве, что означало бы остановку развития на очень низком уровне, этому мы и сейчас являемся свидетелями у, скажем, туземцев Северной Австралии, Новой Гвинеи и проч.

Если правительство более или менее успешно осуществляет первые три задачи, то у населения нет оснований стремиться свергнуть такое правительство. Оно не заботится об осуществлении четвертой задачи и склонно мириться даже с достаточно сильными формами эксплуатации. Правительственная прослойка тогда легко подбирается по принципу устранения слишком ярких беспокойных людей, характеризуется борьбой с ревизионизмом, привычной, укоренившейся идеологией и консолидацией консерватизма путем создания наследственной олигархии. Ясно, что в таких условиях функция угнетения становится господствующей, и вступившие на путь упадка государства в значительной степени отвечают марксистской схеме. Такая эволюция неизбежно приводит не только к упадку культуры, но и к потере государством своей прежней мощи. Могучие некогда государства становятся жертвой ничтожных войск не потому, что исчезли потенциальные воины, а потому, что дух деспотизма не способствует сохранению свободолюбия. Но если в государстве сохранился достаточный актив и его не смогли своевременно задушить, то часто возникает взрыв, срывающий эксплуатирующую верхушку и приводящий к появлению из массы «снятого молока» – плеяды талантов даже в таких профессиях, которые по самому своему существу должны были бы сохраниться в «сливках», напр., полководцев. И в дореволюционной Франции, и в царской России как будто вымерли талантливые полководцы, но они появились в большом количестве, как раз преимущественно из низов общества, после того как были сняты путы для выдвижения талантов.

Еще более несовместимы с гипотезой Р. Фишера явления смены национальных характеров.

8. Изменение национальных характеров

Каждой нации и каждому племени свойственны известные черты характера. Это бесспорно, спорно лишь, чем вызваны эти отличия и с чем они связаны. Уже у Аристотеля мы найдем рассуждения о том, что разные нации отличаются по характеру. Напр., скифы, писал Аристотель, отличаются мужеством и свободолюбием, но не склонны к культурному развитию. Они сумели отстоять свою свободу, но на культурное развитие их рассчитывать не приходится. Персы, с другой стороны, вполне способны к культурному развитию, но они изнежены и потому постоянно подвергаются угнетению. Только эллины, думал великий Стагирит[91], совмещают в себе и способность к культуре, и мужество со свободолюбием. Как могли бы они двинуть человечество, если бы сумели быть едиными! Мечту Аристотеля в известной степени осуществил его ученик Александр Македонский, преждевременная смерть которого предотвратила становление империи, продолжавшей культурные традиции Эллады (в значительной степени это было осуществлено в Александрии и Пергаме), эта империя стала бы преградой варварскому Риму и вся история человечества пошла бы по иному, лучшему пути. Сочувствуя мечтам Аристотеля об объединении эллинов, нельзя не отметить, однако, коренную его ошибку в том, что он придавал нациям неизменные черты (в другом месте он говорил о «прирожденных рабах», которые не тяготятся участью раба и ни к какой другой судьбе не пригодны). Из потомков скифов возникли современные культурные народы, а способные к культуре персы вовсе растеряли свою культуру[92].

Конечно, национальный характер, как и всякое свойство нации, обладает известной, довольно значительной устойчивостью, но эта устойчивость много ниже устойчивости многих морфологических признаков. Это ясно видно на судьбе многих народов, напр., народов Индии. Кажется, никто не оспаривал наличия у индийцев, особенно жителей Бенгалии, ряда отрицательных черт: трусости, малодушия, хитрости, лицемерия и проч. Бокль[93] приписывал эти черты изнеживающему влиянию климата. Индия подвергалась непрерывному ряду завоеваний и, как писал Маркс в одной из статей, практически не имела своей истории. Но и сами завоеватели разлагались в условиях Индии. Огромная страна стала жертвой ничтожной кучки энергичных завоевателей и терпела систематически иностранное иго.

Ну, а сейчас: случилась та же метаморфоза, что с нациями, перечисленными Аристотелем. Кто сейчас обвинит индусов в трусости, хитрости и коварстве? По моральным качествам индиец, несомненно, не ниже европейцев, и именно Индии мы обязаны внесением в политику новой великой идеи: борьбы ненасильственными средствами. Откуда взялась эта идея? Да это старая идея индуизма, возрожденная к новой жизни плеядой индийских мыслителей (прежде всего Рамакришна, Вивекананда[94] и, особенно, бессмертный Ганди), – это учение превосходно изложено в двух томах сочинений Ромена Роллана, изданных в русском переводе; но эти тома сейчас изъяты из открытых для публики советских библиотек.

А свободное развитие этих идей было возможно в Индии потому, что Англия, наряду с грабежами и бессовестной эксплуатацией населения, внесла в Индию и кое-что полезное: ломку старой социальной системы и свободу печати, неизвестную в Индии до завоевания англичанами; это прекрасно изложено в двух статьях К. Маркса. Новая индийская идеология является синтезом благородных начал старой индийской культуры и ряда черт английской культуры: недаром Ганди в числе своих учителей считает и англичанина Раскина[95]. Она и привела к изменению судьбы Индии и значительному изменению национального характера без всякой смены климата, хромосомных мутаций и естественного отбора за очень короткий срок (всего три-четыре поколения): вспомним, что подавление вооруженного восстания сипаев[96] произошло немногим больше ста лет тому назад.

Вряд ли сейчас можно говорить, что борьба ненасильственными средствами может иметь универсальный характер. Не доказано, чтобы с помощью этого метода можно было бы успешно бороться с фашистами, нацистами, сталинистами и прочими представителями изуверских идеологий. И, переходя от огромной нации к малочисленной, мы видим совсем иное изменение национального характера. Две тысячи лет евреи не имели своей государственности, и им ставили препятствия к занятию сельским хозяйством. Шел отбор на выработку черт угнетенных и преследуемых народов: трусости, хитрости, коварства, избегания физического труда. Но евреи вернулись на свою старую, измученную родину и без всякого отбора дали великолепных земледельцев и великолепных воинов, опять-таки без всякого участия хромосом.

Можно бы ограничиться этими двумя примерами, но вся мировая история XX века показывает, как меняются национальные характеры. Знаменитая теория «бремени белого человека» основывалась на бесчисленных фактах необыкновенно легкого покорения огромных стран кучками головорезов со смелыми и способными организаторами во главе. Только белый человек способен на такие дела: остальные органически, в силу своих биологических свойств (тогда о хромосомах еще ничего не знали, но можно было бы говорить о генотипе), не способны организовать культурное государство и потому нуждаются в постоянном руководстве со стороны белых. Мы знаем, что эта теория имела такого талантливого выразителя, как знаменитый поэт Редиард Киплинг. Поэтому завоевание и подчинение диких народов не только право, но и долг белого человека, который этим выполняет свою историческую миссию, не забывая (прибавим от себя) и своих собственных интересов.

Хотя сейчас теорию «бремени белого человека» не любят вспоминать, и прежде всего в той самой Англии, где она родилась, но где сейчас наиболее радикально пошли по пути освобождения завоеванных народов, но в ней тоже есть рациональное зерно. Оно заключается, конечно, не в признании биологической неравноценности белых и цветных, а в признании их идеологической неравноценности именно в том, что многие из них зашли в разного сорта идеологические тупики, из которых трудно выйти без мощного внешнего воздействия. Высокая некогда культура Мексики и Перу разложилась задолго до прихода авантюристов Кортеса и Пизарро[97] в силу крайнего деспотизма власти, приведшего также к неумеренному централизму. Удар по центру с использованием вражды между представителями центра парализовал все сопротивление, и вся страна сделалась добычей находчивых завоевателей. Народы Африки, Америки, Австралии, видимо, всегда были лишены понятия самостоятельности и политической и личной свободы. Поэтому португальцы, арабы и другие работоргующие нации успешно вывозили огромные партии рабов, отнюдь не завоевывая провинции (что было бы им не под силу), а просто покупая (часто совсем задешево: за водку, безделушки) партии рабов, которые послушно переходили из рук властителя в руки новых хозяев.

В одном романе Райдера Хаггарда описана поразительная сцена. К одному из африканских царьков приходит христианский миссионер с целью обращения его в христианство. Одним из аргументов миссионера является то, что все нехристиане обречены на мучения в адском пламени. «Я не боюсь зла», – отвечает царек и приказывает разжечь большой костер на дворе, а затем приказывает своим воинам идти на костер и своими телами потушить пламя, что те беспрекословно и выполняют, несмотря на гибель десятков, а может быть и сотен воинов. «Мои подданные так же потушат адский огонь, как они сейчас потушили костер». Мы видим, что царек не был лишен остроумия, мы видим также, что воины обладали великим мужеством самопожертвования (и при том мучительного) по приказу вождя, и ни у кого из них не хватило мужества (хотя обреченные на мучительную смерть практически ничем не рисковали), чтобы ударом копья или просто кулака ликвидировать омерзительного деспота. Они были скованы привычной идеологией беспрекословного выполнения приказа: «приказ, есть приказ»; как часто этот нелепый лозунг мы слышим и в Европе.

И, оглядываясь на нашу собственную историю, мы видим, что во времена Ивана Грозного многие мужественные люди погибли от безумного тирана, так как у них не хватало гражданского мужества порвать «незримую паутину» идеологии, не позволявшей восстать против «законного владыки». И эта идеология не была вовсе необоснованна, так как беспрекословное подчинение главе считалось гарантией безопасности России. В XX веке история повторилась, и новый безумный деспот погубил множество своих товарищей, среди которых было, несомненно, много мужественных людей, считавших невозможным свержение деспота во имя «единодушия».

И вот европейская цивилизация является единственной в своем роде, так как только в ней давно уже зародилась идея подлинного свободомыслия, первым мучеником за которую был Сократ, дерзко бросивший своему народу вызов неподчинения идее (при полном подчинении законам государства, с которым он находился в свободно избранном договоре), даже общему мнению народа. Эта идея свободы, развивавшаяся долго, попав в покоренные народы, в конце концов возымела действие и дала мужество тем людям, которые, казалось бы, были совершенно его лишены. Не знаю, сколько жертв стоило завоевание Францией Индокитая (современные Вьетнам, Лаос и Камбоджа): вероятно, не больше нескольких сотен (подобно тому, как все завоевание Средней Азии обошлось царскому правительству в две тысячи человек, не считая других двух тысяч, которые погибли в одной точке – при штурме Геок-Тепе). А сейчас, после семилетней войны, принуждена уступить могущественная Франция, а теперь – и самая мощная экономически страна США, несмотря на то, что орудия в момент завоевания являлись просто игрушкой по сравнению с современными орудиями.

Но для преодоления идеологической инерции требуется не одно поколение, и в этом заключается причина медленности освоения новой цивилизации племенами, воспитанными в древней традиции. Мы знаем, что во времена Петра Великого дворянские сынки не хотели учиться, и нежелающих Петр отдавал в солдаты, а сейчас многочисленные вузы не могут вместить всех желающих. Из собственного опыта могу сообщить любопытный факт. Мне пришлось экзаменовать во Фрунзе одного киргиза, который на экзамене показал превосходное владение русским языком и не менее превосходное знание предмета. Так как у него в матрикуле и по другим предметам были высокие оценки, то я пожелал ему дальнейших успехов и выразил уверенность, что из него выйдет прекрасный специалист. Через год я справился о нем. «Уехал на Тянь-Шань, скучно ему в городе». Он привык скакать по горам с беркутом или соколом на руке, есть бешбармак и пить кумыс, он добровольно отказался от благ цивилизации. Но и те киргизы, которые остаются в городе и успешно кончают вуз, сохраняют известные традиционные склонности. Они готовы заниматься зоотехникой, изучать млекопитающих и птиц, но изучать, например, насекомых – это дело недостойное джигита. Впрочем, и среди многих русских, занимающих подчас довольно высокие руководящие посты, коллекционирование насекомых считается делом, недостойным взрослых: вот, например, собирание марок или экслибрисов – это вполне почетное дело.

Вся история человечества есть сплошная иллюстрация того положения, что идеологическая наследственность и законы ее изменения играют ведущую роль в культурной истории народов, а генетическая может играть роль не сама по себе, а только при наличии уже создавшейся идеологической наследственности. Совершенно правильно мнение К. Маркса, что биологическая природа человека претерпела ничтожные изменения за время исторического развития и огромные изменения в общественной жизни человека объясняются не биологическими, а иными факторами. Маркс и Энгельс, как известно, склонны были видеть ведущую роль в экономических факторах и классовой борьбе, но им же принадлежит весьма знаменательное изречение: «Идеи, овладев массами, становятся непреодолимой силой» (точно не помню), поэтому роль идеологических факторов ими вовсе не отрицается.

Глава Б. Роль генетических факторов в социологии

9. Неверность биологического понимания социальных различий

В предыдущих параграфах было показано полное игнорирование Р. Фишером фактов, свидетельствующих об огромном значении идеологии и идеологической наследственности. Между тем, и Р. Фишером, и другими социал-дарвинистами упорно проводится тенденция подводить биологическую, генетическую основу под исторические события. Другой талантливый, умный и образованный английский ученый В. Бетсон[98], при всей серьезности его высказываний по многим биологическим вопросам, в области социологии иногда допускает совершенно легкомысленное игнорирование фактов. «Почему погибла великая эллинская, прежде всего афинская культура?» – спрашивает Бетсон и отвечает аналогией: представим себе, что в стадо чистопородных скакунов забредет один беспородный жеребец: через несколько поколений вся порода будет испорчена. Такую «порчу» благородной афинской породы людей Бетсон видит как результат реформы Клисфена. снявшего ограничения браков между эллинами и другими нациями. Бетсон как будто не замечает, что вслед за реформами Клисфена последовало бурное развитие афинской культуры, а ретроградная реформа Перикла[99] (запретившего браки не только между эллинами и варварами, но даже между афинянами и другими эллинами) не остановила падения великой цивилизации.

Бетсон, Фишер и другие социал-дарвинисты склонны считать, что, как между отдельными племенами и расами, так и внутри одного племени существуют генетические различия, соответствующие более совершенным породам животных и менее совершенным, и что классовое или сословное расслоение общества соответствует биологическим особенностям разных классов, сословий и других составных частей общества. Вспомним мысли Аристотеля о «прирожденных рабах» – сильных, выносливых, но не стремящихся и не способных к высшей культурной деятельности, равнодушных к личной свободе. Мало того, что эти «низшие» слои общества склонны к более интенсивному размножению, они склонны «засорять» высшие при заключении браков и тем портить породу, долженствующую быть сохраненной в возможной чистоте. Эти мысли социал-дарвинистов, конечно, не новы и имели большое влияние задолго до Дарвина. Наиболее последовательное и яркое выражение такие взгляды получили в кастовой структуре Индии, которая далеко не изжита и в настоящее время, несмотря на усилия прогрессивных кругов Индии ее ликвидировать.

Современные данные генетики и совокупность исторических сведений никак не находятся в соответствии с приведенными выше высказываниями Бетсона. Верно, что некоторые свойства домашних животных связаны с чистопородностью, гомозиготностью. Борзые собаки превосходят все остальные породы скоростью бега, мастиффы – силой и смелостью, таксы – умением пролезать в узкие норы, но борзые потеряли славу собачества – собачий нюх и как будто не отличаются той сообразительностью и разносторонностью, которую проявляют обыкновеннейшие беспородные дворняги, которые и доминируют у дрессировщиков собак. Но даже в отношении отдельных выдающихся качеств преимущество гомозиготности сейчас вызывает сомнение.

Мы знаем сорта гибридной кукурузы, практически вытеснившей сейчас гомозиготных родичей в наиболее развитых агрикультурных странах. Мы знаем также, что сейчас широко применяется массовая гибридизация двух знаменитых мясных пород крупного рогатого скота – шортгорнов и герефордов. Гибриды, в силу известного явления гетерозиса, дают повышенную продуктивность по сравнению с чистыми породами. Разумеется, не всякая гибридизация приводит к повышению продуктивности, но тот вывод, который можно сделать на основании современных данных генетики, гласит: в результате гибридизации происходит увеличение разнообразия популяции и при этом появляются генотипы, благоприятствующие появлению наиболее высокой продуктивности как в количественном, так и в качественном отношении. Даже допуская генетические различия разных племен в отношении способности к культурному развитию, а также принимая наличие психических различий между разными социальными слоями населения, никак нельзя видеть эти различия в том, что разные социальные слои принадлежат к разным породам. Дело в том, что имеется разная степень гетерозиготности, а вследствие этого – неодинаковая насыщенность редкими благоприятными комбинациями генов.

Все изложенное исходит из предположения, что продвижение по социальной лестнице до известной степени связано с положительными качествами индивида: одаренностью, энергией, благородным честолюбием, т. е. стремлением добиться личного выдвижения лишь путем оказания услуг обществу. Все эти черты, конечно, играют роль, но тем меньшую, чем большую роль приписывают генетическому характеру социологических различий. В аристократическом обществе уже не достоинства, характерные для пращура рода, выдвинувшего его в верхние слои общества, помогают его потомкам занимать высокие посты в обществе, а самый факт его происхождения, независимо от личных достоинств. В плутократическом обществе, где основу власти составляют деньги, потомок наследует капитал, а следовательно, и власть, независимо от своих личных качеств. Вот источник деградации обществ, построенных на наследовании власти, вовсе не связанный с вымиранием элиты. Но в этом случае мы все-таки предполагали, что пращур рода достиг высокого положения в силу бесспорных положительных личных качеств: храбрость, организационный талант, общая культурность и проч.

Но совершенно несомненно, что далеко не все пращуры знаменитых родов достигли высокого положения положительными качествами: подхалимство перед власть имущими, хитрость, предательство, подкуп и проч. качества. Любопытные примеры такого возникновения знатных родов, вошедших в палату лордов, приводит в своем романе «Сибилла» лидер консерваторов Англии Дизраэли (который был не только неоднократно во главе правительства, но занимался также писанием романов). Один лорд ведет свое начало от норманнов, на самом деле его предок нажил большой капитал во время конфискации монастырских имуществ при Генрихе VIII, а затем путем подкупа состряпал фальшивую генеалогию. Предок другого был официантом в аристократическом клубе и в качестве лакея поехал в Индию сопровождать одного знакомого англичанина. Там, втершись в его доверие и пользуясь его леностью, фактически сделался его секретарем и с помощью неблаговидных методов, которые тогда были в ходу в Индии, нажил огромное состояние. По возвращении – опять подкуп организаций, составляющих генеалогии, и вот – новоиспеченный лорд. Третий, наконец, был сыном фаворитки Карла II, которая сумела убедить легкомысленного короля, что родившийся у нее ребенок – от него; как это было принято тогда, сынок получил титул и состояние от любящего папаши. Прочтя эту книгу, я был поражен: как могли лорды и консерваторы вообще, придающие такое большое значение своему происхождению, терпеть во главе человека, который так зло смеется над их святая святых. И мы знаем не по романам, а по историческим свидетельствам, как много знатных людей достигло своей знатности благодаря самым низменным чертам своего характера. Такие «породы» не могли выродиться благодаря скрещиванию и гетерозиготности, так как у их родоначальников не было выдающихся положительных качеств. Но можно показать, что гетерозиготность нигде не вредит, а скорее способствует выдвижению двигателей культуры.

10. Гетерозиготность благоприятна развитию культуры

Посмотрим сначала на историю наций, сыгравших роль в культурном развитии человечества. С древнейших времен мы наблюдаем у всех исторических наций смешение рас и племен. При самых жестоких завоеваниях, сопровождаемых массовыми убийствами пленных, женщин обычно щадили, в особенности молодых: они пополняли гаремы победителей. При выборах «царской невесты» в конкурсе на эту долю принимали участие женщины всех племен: вспомним историю Эсфири. Израиль хоть и придерживался доктрины «избранного народа», понимал эту доктрину не в расистском смысле, а в смысле заключения договора с Иеговой. Выдающиеся деятели израильского народа отнюдь не гнушались браком с иноплеменницами, часто отдавая им даже предпочтение (Самсон и Далила). Последняя женщина, при помощи которой пытались оживить дряхлеющего царя Давида, была Ависага Сунамитянка[100], а не еврейка. Его сын, мудрейший царь Соломон, в своем гареме составил целую этнографическую коллекцию женщин всех племен и вероисповеданий, и предание сохранило сведения о его связи (не бесплодной) с царицей Савской, черной эфиопкой.

В истории Европы происходило активное смешение племен или в силу большой их мобильности (напр, у норманнов), или в силу массовых передвижений народов с Востока, что особенно касается России. Если бы чистопородность благоприятствовала, а гетерозиготность мешала бы проявлению дарований, то мы, русские (включая сюда и родственных нам украинцев и белорусов), должны были бы быть бездарнейшей нацией в мире, так как, вероятно, нет ни одной нации в мире, которая заключала в себе такое смешение племен. На севере в свое время население составляли финские племена. Они и сейчас сохранились, но главная масса населения – русские, впитавшие в себя много финнов. Юг был местом прохождения и частично оседания многочисленных племен: торки, берендеи, авары, гунны, половцы, печенеги, татары. Часть из них (торки и берендеи), видимо, были полностью ассимилированы украинцами и слились в один народ. Наиболее чистокровными остались горные народы, в особенности гуцулы. Они отличаются внешней привлекательностью, резко отличаются от типичных современных украинцев (напр. Полтавской области), но вовсе не выделяются особенной даровитостью.

Если взять великие державы XIX столетия, то наибольшую территорию захватили две державы – Англия и Россия, что в известной степени можно приписать активности господствующих классов обеих стран. Но в обоих случаях мы имеем крайнюю гетерозиготность аристократических элит обеих стран.

Английская нация сложилась в основном из трех племен: древних британцев (кельтов, сохранившихся в достаточно чистом виде в Ирландии, Уэльсе и горной Шотландии) и двух серий завоевателей – англосаксов и норманнов. Сам язык англичан гибридный. Но уже сложившаяся английская аристократия не сделалась закрытой, т. е. не допускавшей в себя инородных тел. Напротив, палата лордов постоянно пополнялась выходцами из других, неаристократических слоев. Это особенно любопытно проявилось в отношении евреев. Англия не избежала психоза юдофобства в Средние века. Напротив, она как будто начала кампанию изгнания евреев из страны, проведя это мероприятие в XII веке. При Кромвеле, в XVII веке, евреям было разрешено вернуться в Англию. Сейчас, по одному сообщению Би-Би-Си, в палате лордов заседает 15 евреев, а любимым премьер-министром королевы Виктории был еврей по рождению Дизраэли, умерший лордом Биконсфильдом.

Аристократия России была еще более гетерозиготна, чем Англии. К древним русским боярским родам примешались варяги – рюриковичи, сохранившиеся до сих пор, потом примешались литовские роды – гедиминовичи, существующие и сейчас в большом количестве (Голицыны, Трубецкие). Потом были смеси с половцами, татарскими родами, кавказскими, грузинскими, армянскими и т. д., не говоря о значительном притоке польских и немецких родов. Русская аристократия, как и французская, перед революцией показывала в целом явные признаки деградации, но не потому, что в ней исчезли даровитые представители (напомним Голицыных, Трубецких, Кропоткина, Багратиона и многих представителей нашей культуры), а потому, что загнивший строй выдвигал наверх бездарности или, в лучшем случае, посредственности.

Наследственная элита России, как и в Англии, не была полностью замкнутой в отличие, напр., от наследственных элит Испании и Австрии. Оба последних государства когда-то были в числе великих и даже величайших держав (напомним, что слова о том, что в государстве никогда не заходит солнце, относились впервые именно к Испании). В этих двух государствах оторванность и замкнутость наследственной элиты была особенно резко выражена. И нельзя сказать, что древние роды, когда-то выдвигавшие бесспорно талантливых представителей, там вымерли. Попадаются в газетах иногда сообщения о герцоге Альба, который только тем и знаменит, что он потомок знаменитого, хотя и отвратительного старого герцога Альба. Промелькнуло в газетах сообщение о герцогине Медина Сидония, уже с положительной стороны (ее называют «красная герцогиня», так как она участвует в прогрессивном движении), но она совсем не похожа на своего предка, герцога Медина Сидония, который прославился тем, что командовал неудачно Непобедимой Армадой.

Если перейдем от господствующих классов к рассмотрению генеалогий выдающихся деятелей культуры, то тут мы поразимся обилию гетерозиготов в числе самых крупных деятелей. Общеизвестно, что наш Пушкин был правнук эфиопа Ганнибала и нисколько не стыдился своего гибридного происхождения («под небом Африки моей», «Потомок негра безобразный»). У французского писателя Александра Дюма, поражающего талантом и продуктивностью, бабушка была негритянка. Можно привести из наших Жуковского, Лермонтова, Фета. Еще до революции появилась книга Либровича «Нерусская кровь в русских писателях», где обстоятельно доказывалось, что почти нет русских писателей, у которых не было бы примеси иностранной крови. Это вызвало негодование у наших ультрапатриотов, видевших в этой книге еврейский пасквиль (автор был евреем) на русскую культуру. Впрочем, если бы книга Либровича появилась в наши дни, в период борьбы с космополитизмом, то реакция наших казенных публицистов вряд ли отличалась бы от реакции старых, «истиннорусских» журналистов царской России, с тем, пожалуй, отличием, что истиннорусские журналисты считали свое мнение обязательным для всех истиннорусских, а наши советские казенные перья считают свое мнение обязательным для всех честных и прогрессивных людей всего мира.

Выявление гетерозиготов среди выдающихся деятелей культуры является очень важной задачей исследователей генетики человека. Могу привести на память, что гениальный математик Георг Кантор был сыном еврея и немки, наш химик Зелинский – потомок турчанки, взятой в Измаиле и проч. Оставаясь на русской почве, ограничусь указанием на огромную примесь татарской крови в ряде наших фамилий, давших многих выдающихся представителей. Урусовы, Салтыковы, Аксаковы, Карамзины, Тимирязевы, Мещерские, Туган-Барановские, Мордухай-Болтовские, Годуновы и мн. другие – все татарско-русские гибриды. Если бы татары в месте своего происхождения дали высокую культуру, они могли бы сказать (как любят говорить националистические немцы), что именно татарам Россия обязана своей культурой. Если татары были низшей расой, то их примесь должна была привести к снижению уровня и не позволила бы гибридам показать высокий стандарт. Наиболее соответствующий фактам вывод, что именно гибридизация способствует появлению выдающихся комбинаций, причем участвовать в гибридизации могут и племена, пока еще не заслужившие права считать себя в передовой линии культурных стран. Отсюда ясно, что мы имеем право сделать следующие выводы:

а) о связи гениальности с гетерозиготностью. Еще А. Вейсман давно обратил внимание, что гениальность редко бывает наследственна, хотя несомненно, во многих случаях (таких вундеркиндов как Паскаль, Моцарт) она врожденна. Вейсман объяснил это редкой комбинацией своих «детерминантов» (подставим сейчас генов) и тем, что такая гетерозиготная комбинация распадается при редукционном делении и не восстанавливается;

б) рациональное зерно в теории Гобино. Один из основоположников расизма Гобино, как известно, связывал появление высокой культуры со вторжением «высшей расы». Я не читал обширного сочинения Гобино, но весьма возможно, что факт появления высокой культуры связан с предшествовавшим вторжением иноплеменников. Р. Фишер резонно возражает, что, если вторженцы были представителями высшей расы, то почему они не дали высокой культуры на месте своей первоначальной родины, но не дает своего объяснения этому факту. Но установление связи гениальности с гетерозиготностью дает полное объяснение приводимым фактам. Да, весьма вероятно, что появление высокой культуры связано с вторжением иноплеменников, но не потому, что иноплеменники были представителями высшей расы, а потому, что вторжение и смешение с аборигенами привело к массовой гибридизации, выделившей большой актив из благоприятных гетерозиготов;

в) о различии «одаренных» и «неодаренных» наций. Расисты и нацисты, опираясь на большое число выдающихся людей своей нации (а как раз Германия может справедливо считаться в этом отношении выдающейся нацией, так как нет решительно ни одной отрасли культуры, где бы немцы не дали ряда первоклассных представителей), считают, что блеск выдающихся имен освещает всю нацию, и что поэтому средний уровень их нации выше среднего уровня других. Это глубочайшее заблуждение, так как из-за того, что одна нация в тех же экономических и других условиях дает более высокий процент одаренных людей, чем другая, не следует, что средний уровень ее выше. Очень часто в силу гетерозиготности наблюдается повышенная изменчивость, отчего средний процент особо одаренных, как и средний процент дефективных, может быть выше, чем в более гомозиготных нациях.

11. Относительная ценность актива

Совокупность лиц, особо выявивших себя в жизни народа, можно назвать активом, понятием отнюдь не генетическим, так как это понятие чрезвычайно гетерогенное в генетическом смысле. Умственные способности, темперамент, некоторые другие черты психики (воля к власти, честолюбие) можно считать так или иначе связанными с генетикой, но в разные периоды наиболее ценятся люди разных качеств. В старые времена почти у всех народов особо ценились и выдвигались воинские добродетели, причем война, независимо от ее причин, считалась почетным занятием. Не было никакой принципиальной разницы между войной и разбоем, и лица, преуспевшие в большом разбое (финн из «Руслана и Людмилы», исторический Гаральд Гардрааде: «Я город Мессину в разор разорил, разграбил поморья Царьграда, ладьи жемчугом по края нагрузил, а тканей и мерить не надо[101]»), казались героями и вполне подходящими кандидатами на королевский престол. Это восхваление войны как чего-то облагораживающего и необходимого сохранилось и в XIX веке (Мольтке, роман Литтона[102] с защитой войны как необходимого упражнения для армии). В XX апологию войны пытались возродить фашисты и нацисты, но сейчас ясно, что подавляющее большинство человечества в принципе отрицает милитаризм, хотя часто и лицемерно, и односторонне: осуждается агрессия у других и вполне оправдывается у себя. Репутация военной идеологии и военных вообще сильно упала, и главы государств уже не рядятся, как правило, в военную форму. Как уже было указано раньше, смена идеологии, утрата воинственности вовсе не означает утраты мужества, проявляющегося иногда с необыкновенной силой при нападении соседнего хищника (пример – Финляндия)[103]. Наиболее полезный для развития цивилизации актив – ученые, философы, основатели религиозных учений – большей частью политически мало активен, что и имеет своим следствием то, что при отсутствии поддержки со стороны могущественных организаций, наличие значительного количества способных людей не всегда предотвращает упадок цивилизации.

Ценность актива относительна не только в том смысле, что в разные исторические эпохи требуются люди разных качеств, но и в том, что очень часто выдающиеся люди отягощены серьезными наследственными врожденными или приобретенными дефектами. Это выражено в хорошо известном изречении: «нормальный человек – бездарный человек; гений – человек безумный». У многих народов сумасшедшие пользуются особым уважением, как лица в известном отношении стоящие выше нормальных людей. Это выражено и в украинском слове «боженыльный», т. е. одаренный божьей волей, как называют сумасшедших. Этой связи одаренности и психической ненормальности пытался придать почти обязательную форму известный итальянский ученый Ламброзо в своей книге «Гениальность или сумасшествие». Нельзя отрицать того, что действительно многие одаренные люди проявляли признаки психической ненормальности, но вряд ли здесь можно видеть причинную связь. Если рассматривать гениальных людей как чрезвычайно редких гетерозиготов, то не удивительно, что редкие положительные психические качества могут сочетаться (но не обязательно сочетаются) с отрицательными.

Человеческий мозг, может быть, является не столько хранителем памяти, но фильтром, тормозящим в пассивном состоянии то, что не нужно в повседневной жизни: здесь сходятся такие антагонисты, как Сеченов и Павлов, говорящие о тормозящем влиянии мозга, так и Бергсон[104], который в своей «Материи памяти» говорит о мозге не как о хранилище воспоминаний, а как о фильтре, подобно радиоприемнику, извлекающему из эфира то, что оказывается на определенной волне. А разрушение тормозного фактора вызывает появление многого забытого. Это отмечал и Ч. Дарвин в своих воспоминаниях детства, когда он ощущал наплыв огромного количества воспоминаний в те краткие мгновения, когда падал с обрыва. Дарвин правильно (и, как всегда, осторожно) указывает, что эти факты плохо согласуются с господствующими в физиологии представлениями.

Имеются и многочисленные факты, где травматические повреждения (даже такие, напр., как пуля, прошедшая между большими полушариями мозга) способствуют выявлению в человеке способностей, ранее не замечаемых. Есть рациональное зерно и в представлении (развиваемом, напр., Томасом Манном в романе «Доктор Фаустус»), где серьезные заболевания, вплоть до сифилиса, могут вызвать особый взрыв одаренности.

А отсюда ясно, что вряд ли можно говорить о наиболее одаренных и о наиболее бездарных представителях данного племени как о представителях «высшей» и «низшей» породы. Не исключена возможность, что, по крайней мере, некоторые формы идиотизма представляют собой лишь сильно заторможенную гениальность. Описаны формы идиотизма, характеризуемые феноменальной памятью.

Представление о том, что прогресс связан с накоплением значительного числа гетерозиготов, заключает в себе тревожный момент. Сильная гетерозиготия приводит к появлению не только плюс-, но и минус-вариантов. Не является ли это значительное число минус-вариантов слишком дорогой платой за прогресс? Вместе с тем наличие большого числа минус-вариантов приводит к появлению значительного числа неудачников, вызывающих к себе естественное сожаление. Нельзя отрицать того, что здесь имеется значительное число трудных проблем, но и можно привести доводы, ослабляющие трагичность ситуации.

Во-первых, как было уже указано, во многих случаях так называемые «минус-варианты» оказываются нередко потенциальными «плюс-вариантами», и прогресс медицины должен привести к актуализации скрытых потенций даже без прибегания к таким героическим средствам, как пробивание черепа пулей насквозь между полушариями головного мозга. Впрочем, практиковавшаяся довольно широко операция лоботомии вряд ли много уступает по героичности операции пробивания черепа.

Во-вторых, если даже признать, что далеко не все минус-варианты являются потенциальными плюс-вариантами, судьба их далеко не так трагична, как кажется на первый взгляд. Трагизм получается тогда, когда имеется несоответствие между честолюбием данного лица и его способностями, но такое несоответствие далеко не является правилом. Напротив, очень большое число умеренно одаренных лиц, или вовсе неодаренных, вполне довольны своей участью.

Такое свойство характера, как честолюбие, нередко приводит к крупному успеху совершенно недостойных лиц, успех которых объясняется настойчивостью и пронырливостью. Неудачи в этих случаях нередко приводят к преступлению. Но, с другой стороны, скорее удивительно наличие высокого процента людей, совершенно лишенных честолюбия. Пожалуй, это всего сильнее проявляется в том, что у нас в СССР нет того чрезмерного наплыва людей в науку, который можно было бы ожидать. Наука при удаче дает законную, почтенную славу. Всякий ученый знает, что занятие наукой составляет такую наполненность жизни и доставляет такое удовлетворение, которое трудно найти в других профессиях. И, наконец, наука, у нас в особенности, дает значительно лучшее материальное положение, чем другие, часто даже более важные для общества профессии. Огромный наплыв наблюдается в настоящее время, пожалуй, в таких профессиях, где слава кажется легко достижимой, а затраты труда незначительны, напр., у претенденток на звание кинозвезд.

В-третьих, наконец, человечество никогда не выйдет из общей схемы специализации, и здесь разумный, научно обоснованный выбор профессии может чрезвычайно сократить количество неудачников.

Идея Р. Фишера и других социал-дарвинистов о том, что социальная стратификация общества соответствует биологической, – и не верна, и не нова, и именно ее древность является одной из причин довольно широкого распространения подобных взглядов. Представление о большой ценности и о большом праве на власть потомков древних монархов широко распространено во все века (об этом ясно можно судить по Гомеру и античным трагикам). Признание широкого распространения этого мнения в народе и послужило основанием для бесчеловечного проекта декабриста Пестеля о поголовном истреблении всех членов царской фамилии, что и было в значительной мере осуществлено после Октябрьской революции, хотя последний царь вовсе не отличался выдающимися качествами. С другой стороны, если тот или иной представитель власти не имеет знатного происхождения, то он никакого страха не вызывает, и Хрущев после лишения власти был оставлен на свободе.

Это упорно сохраняющееся мнение основано на экстраполяции факта действительной наследственности одаренности в ряде случаев и на незнании основ современной генетики: закона расщепления. Даже если то или иное положительное свойство полностью обусловлено генетически, мы не вправе ожидать его (без направленного подбора пар и отбора) не только у всего потомства, но даже у большей его части. Странно, что Р. Фишер, защищая большую одаренность элиты, видимо, позабыл это положение, – при той высокой эрудиции в генетике, которой он, несомненно, обладал. Гораздо легче понять устойчивость этого положения (потомки выдающихся людей уже тем самым имеют право на власть) в общественном сознании. Это положение обеспечивает формальный принцип преемственности власти, которому подчиняется все население. Законный преемник власти не нуждается в незаконных методах ее захвата, а сила традиции мешает честолюбивому монарху расширить свою власть за пределы конституции.

История XIX и особенно XX веков показала, несколько неожиданно для убежденных республиканцев, как много извергов, деспотов, бездарностей и прочих отрицательных личностей ухитрялось добраться до вершины власти часто вполне легальным путем: Наполеон III, Сталин, Гитлер, Хрущев, Мао Цзе Дун, Энвер Ходжа, Абдель Насер, Фидель Кастро и проч. Казалось странным, что Норвегия, отделившись от Швеции, свободно избрала монархический образ правления и пригласила в короли датского принца. Близкая ей Финляндия тоже стремилась после освобождения установить у себя монархию. И, однако, приходится считаться с тем неопровержимым фактом, что наибольшая культура (в смысле уровня науки, искусств, бытового комфорта, свободы мысли, слова и печати, союзов и собраний, отсутствия ультрапатриотизма и проч.) характерна для северо-западного угла Европы, состоящего из шести монархий (Англия, Бельгия, Голландия, Норвегия, Швеция, Дания) и единственной республики Финляндии, которая тоже стремилась быть монархией. Приходится вспомнить старого Платона, который не считал демократию идеальным строем не потому, что он был противником настоящей демократии, а потому, что демократия его времени очень часто являлась почвой для самого отвратительного общественного порядка – тирании.

Нельзя отказать в рациональном зерне даже только что разобранному мнению, но это рациональное зерно не имеет ничего общего с генетикой.

Если мы считаем, что гетерозиготность является необходимым условием выделения подлинного актива, ведущего нацию по пути прогресса, то может ли исчезновение гетерозиготности быть причиной упадка цивилизаций? Вряд ли, когда это бывает основной причиной, но способствовать упадку может заключение браков только в пределах сравнительно близких семей, что ведет к повышению гомозиготности. Можно поэтому говорить о меньшем активе в сельских местностях, где преимущественно происходит смешение близких семейств, но это вовсе не обозначает, что городское население в среднем выше сельского. И вымирание гетерозиготного актива в городах не приведет к упадку цивилизации, так как при свободном скрещивании из выходцев различных мест сама собой будет восстанавливаться гетерозиготность. Мы видим, таким образом, что генетика играет роль при решении социологических проблем, но совсем не такую, какую ей приписывает Р. Фишер.

Обратимся к общему разбору факторов расцвета и упадка цивилизаций.

Глава В. Основные факторы расцвета и упадка цивилизаций

12. Об историческом идеализме и историческом материализме

Господствующим во все прежние времена учением социологии был исторический идеализм. Он держался гораздо дольше, чем идеализм в точных науках, и даже французские материалисты XVIII и XIX века, даже Чернышевский были в отношении социологии идеалистами. Основа их учения в том, что ведущим фактором человеческого прогресса и регресса являются идеи господствующих классов и лиц и если бы у власти оказался действительно просвещенный монарх, то он мог бы изданием разумных законов установить совершенно справедливый образ правления. Мы знаем предания о таких мудрых законодателях (Ликург, Солон[105] и др.), которые на время достигали счастливого устройства своих сограждан. А потом эти счастливые законы были забыты, и наступили худшие времена.

Согласно такому представлению зло в обществе есть следствие неразумия или злой воли правителей и, следовательно, история идет не наилучшим путем, но испорченным. Задача подлинно народных вождей – дать правильный строй. Знаменитый философ Платон и старался составить план такого строя, а затем уговорить правителей претворить его в жизнь. Успеха в этом предприятии он, как мы знаем, не имел и едва не поплатился свободой и жизнью. Но идея о том, что зло в обществе вносится злыми людьми и что устранение злых людей приведет к благополучию, жила долго, ею руководствовались деятели Великой Французской революции, эта идея оправдывала необузданный террор в их глазах, в значительной мере она жива и посейчас.

Но с современной точки зрения, мы вряд ли согласимся с тем, что прославленные законы Ликурга, Солона и др. были так совершенны: ведь ими узаконивалось, в частности, рабство, одно из величайших зол в общественной жизни. Лица, размышлявшие над историей человечества, пришли к разным пониманиям ее: 1) в силу всеобщего закона абсолютного детерминизма история вообще идет единственно возможным путем, никакой иной истории и быть не могло; 2) история могла бы идти иным путем, но пройденный ею путь близок к оптимальному, так как зло не только неизбежно, но и необходимо для прогресса, и в конце концов, наличие зла не помешает человечеству прийти к справедливому строю; 3) история шла далеко не лучшим путем, и количество зла, сотворенного в истории, гораздо больше того минимума, без которого прогресс немыслим.

Постараюсь несколько развить эти положения. Возьмем великие лозунги Французской революции: «свобода, равенство, братство», которые и в настоящее время нигде полностью не осуществлены. Были ли они когда-либо полностью осуществлены, и если были, то стоит ли вспоминать об этом времени с завистью? Начнем с последнего – братства. Было ли такое время, когда люди относились друг к другу, как братья? Если и было, то это отношение было подобно отношению Каина к своему брату Авелю. Войны проходят через всю историю человечества, и прежние войны допускали, согласно господствовавшим обычаям, полное истребление побежденных (вспомним Одиссея: «Град мы разрушили, жителей всех истребили») или даже поедание их. И уже в античном мире выявилось двоякое отношение к войне. У отца истории, Геродота, мы читаем: «Как можно любить войну? В мирное время сыновья хоронят отцов, а в военное – отцы хоронят сыновей, что противно природе».

А один из великих мудрецов – Гераклит – провозгласил: «война (борьба, полемос) – отец и начало всего». Это положение, что именно борьба порождает прогресс, проходит красной нитью через самые разнообразные системы. Манчестерский либерализм основан на поощрении разнообразной конкуренции, хотя бы она сопровождалась тяжелыми сопутствующими явлениями: эксплуатация детей, безработица, большое число неудачников – это все необходимо для прогресса. Марксизм выдвинул классовую борьбу, как движущее начало истории, а обобщение дано Дарвином, для которого борьба за существование и естественный отбор являются движущим началом всей биологической истории. Во всех случаях добро возникает как результат действия злых начал, получается то, что в свое время в шутливой форме сформулировал Фехнер[106]: «мир создан не творческим, а разрушающим началом». Но, как сам Фехнер заметил, многие серьезные научные теории возникают сначала в шутливой форме.

Однако борьба, как ведущее начало, приводит к ограничению свободы. Французская революция, провозгласившая свободу, в борьбе с противниками завоеванной свободы ввела всеобщую воинскую повинность, т. е. временное рабство, и к тому же своим противникам основательно заткнула глотку. Наш великий историк Карамзин вовсе не был принципиальным противником свободы, но он указывал, что неограниченная свобода приводит к ослаблению сил сопротивления, и народ делается легкой добычей завоевателя. Этим только он и обосновывал необходимость централизованной самодержавной России.

Прошли времена, Карамзина ругали реакционером, цитировали известное пасквильное четверостишие, приписываемое Пушкину (но в авторстве которого сам Пушкин потом стыдился признаться).

Что получилось в настоящее время? Единственно прогрессивное руководство считает, что русский народ еще нуждается в руководстве партией и должен быть огражден от проникновения вредной идеологии, так как иначе он может соблазниться и вступить на путь возврата к капиталистическому строю; чем это отличается от установки Карамзина, в особенности если принять во внимание, что все завоевания бывшей «тюрьмы народов» сейчас рассматриваются как наше законное наследство.

Теперь перейдем к равенству. Вряд ли был когда такой период в жизни человечества, когда все члены одного племени были бы равными. Сильный всегда угнетал слабого, наличие «вождей» сейчас установлено и среди животных. Но несомненно, что в первобытном обществе не было такого резкого имущественного контраста, который мы имеем в современности, не было в сколько-нибудь развитой форме наследования имущества и, возможно, не было рабства. Но последнее качество является вовсе не следствием гуманности, а наоборот – следствием бесчеловечности, так как пленных убивали (иногда съедали), ибо не нуждались в их услугах. Так примерно сообщают о древних скифах. Поэтому, как понимает, напр., Энгельс, введение рабства с известной точки зрения было прогрессом: пленному сохранялась жизнь. Тот же Энгельс указывает, что без рабства не могла бы возникнуть великолепная эллинская цивилизация, так как только институт рабства создал досуг для определенного количества людей, что позволило им заняться культурной деятельностью. Это понимал уже Аристотель, который правильно заметил, что рабство было бы не нужно, если бы человек мог пользоваться автоматами (которые приписывали Дедалу) – механическими рабами. Мечта Аристотеля сейчас осуществилась: человечество пользуется машинами – механическими рабами – в огромном количестве и рабство ненужно, но значит ли это, что без рабства не был бы возможен прогресс?

В феодальном строе Европы господствовали более мягкие формы эксплуатации: крепостное право или просто владение землей, осуществлявшие чисто экономическое принуждение, и эти страны построили современную цивилизацию. Между тем, из того положения, что известное количество зла необходимо для прогресса, многие мыслители сделали вывод, что необходимо было зло именно в том количестве, какое мы наблюдаем в истории. В крайней форме такой вывод сделан известным английским поэтом Александром Попом.

Вся Природа – лишь Искусство, тебе неизвестное,

Всякий случай – Направление, не видимое тобой,

Всякое разногласие – непонятная Гармония,

Всякое частное зло – универсальное Благо.

И вопреки гордости, вопреки заблуждающемуся уму

Одна истина ясна: то, что есть – справедливо.[107]

Лейбниц говорил, что наш мир есть лучший из миров.

Часто указывают, что Гегель говорил примерно то же самое: «Все существующее разумно». Это неверно. Мнение Гегеля: «Все действительное разумно», а действительное и существующее не идентично. Действительное есть закономерно существующее, а может быть и неразумное существующее, обязанное своим существованием не закону, а случаю. Игнорирование различия, проводимого Гегелем, приводило (на основе признания детерминизма) к оправданию величайших зверств мировой истории. Гете в одном стихотворении совершенно ясно говорит о Тамерлане, как о том необходимом зле, без которого в истории не получается и добро:

Если мука – ключ отрады,

Кто б терзаться ею стал.

Разве жизней мириады

Тамерлан не растоптал![108]

И это стихотворение с сочувствием цитирует К. Маркс в статье об Индии.

Судя по статье Тарле о Каутском, последний, строго следуя марксистскому положению о ведущем значении экономических факторов, все перипетии английской истории (Генрих VIII откололся от католичества, его дочь Мария Кровавая преследовала протестантов, другая дочь – Елизавета преследовала католиков и пр.) склонен объяснять, игнорируя личные качества монархов. Но при таком подходе получается полная реабилитация всех зверств истории. Раз они все были обусловлены экономическими факторами, то ни один из извергов истории не может быть обвинен. Думаю, что это неправильно. Задачей историка является: продумать тот путь возможного прогресса, который сопряжен с минимальным злом, и тогда среди исторических личностей мы сможем выделить таких, которые проводили прогрессивные идеи и пользовались методом наименьшего зла, тех, которые старались повернуть колесо истории или портили хорошее начало и при этом проявляли неумеренную склонность к жестокости, коварству, корыстолюбию и другим формам зла.

Другим заблуждением сторонников зла как движущего фактора истории, была недооценка положительных факторов. В этом отношении показательна судьба идей Кропоткина, выдвинувшего важность взаимопомощи как фактора эволюции. Кропоткин привел очень много фактов в защиту своего утверждения, но книга его появилась в то время, когда господствовали идеи борьбы за существование, и потому она произвела впечатление сантиментальных рассуждений гуманного, но не глубокомысленного человека. Сейчас она переиздана, и факты взаимопомощи все множатся: напомним хотя бы о чрезвычайной распространенности такого явления, как симбиоз.

Третьим заблуждением защитников отрицательных факторов было фаталистическое понимание истории. Ведущие факторы работают независимо от человеческой воли, они уже привели к значительному прогрессу, они приведут к дальнейшему прогрессу без всяких сознательных проектов выбора путей, ведущих к прогрессу. Таково было понимание роли экономических факторов крайними экономистами. Экономическая борьба основана на чистом эгоизме: урвать себе возможно больше, но из объединения таких индивидуальных эгоистических побуждений получается общий прогресс: из единичных зол – всеобщее благо.

Все это характеризует чисто материалистическое понимание мирового процесса: никаких идеологических реальных факторов. Совершенно так же, как по теории естественного отбора изумительные приспособления, как бы вышедшие из рук гениального мастера, возникли без всякого участия каких бы то ни было целеполагающих начал, так и идеи в обществе – только блуждающие огоньки над тем бессознательным экономическим процессом, который проходит в обществе независимо от воли людей.

Эта чисто материалистическая точка зрения отнюдь не едина. Р. Фишер, как и другие социал-дарвинисты, продолжает верить в ведущую роль естественного отбора, но он замечает, что работа естественного отбора в обществе «испорчена»: с одной стороны, «лучшие» сами сокращают свое размножение, а с другой стороны, медицина своими успехами сохраняет жизнь «неполноценных», которые засоряют генетический фонд человечества. Его мировоззрение склоняется к пессимизму. Со своей стороны, марксисты считают, что в социологии биологические факторы «сняты» и с ними можно не считаться. Игнорируя факты упадка многих некогда цветущих культур, полагают возможным сохранить оптимизм – уверенность, что человечество все-таки придет к лучшему общественному строю. Несомненно, в пользу такого взгляда можно привести серьезные соображения.

Во-первых, как правильно указал К. Маркс, биологическая эволюция человека идет так медленно, что никак не может служить объяснением социологических и культурных процессов, идущих с несравненно большей скоростью. Поэтому, если бы даже Р. Фишер был принципиально прав относительно вымирания наиболее одаренной элиты, это не могло бы объяснить упадка культур в короткие сроки, соответствующие небольшому числу поколений.

Во-вторых, сам принцип «снятия» факторов низкого уровня при вступлении в действие факторов высшего уровня совершенно справедлив, но это понимание «снятия» требует разъяснения. Например, индивидуального человека можно рассматривать как физическое тело, подчиненное закону всемирного тяготения, но все поведение обычного здорового человека таково, как будто в его поведении закон всемирного тяготения совершенно не играет роли: он прыгает, поднимается собственной силой в гору и проч. И, характеризуя поведение человека или человеческих коллективов, никто не упоминает о том, что он подчинен закону всемирного тяготения.

Всегда ли? Нет, не всегда: когда человек падает с аэроплана, то дальнейшую судьбу его могут описать совершенно игнорируя то, что он человек, имеющий некоторую автономию поведения. Катастрофа на Ходынке также основана на том, что толпа, стихийно стремившаяся получить коронационные подарки, была подчинена закону всемирного тяготения. Это и иллюстрирует разногласие в пределах людей, называющих себя или фактически являющихся материалистами. Одни полагают, что биологических законов достаточно, чтобы понять все социологические явления, в частности, например, чтобы построить человеческую этику на базе генетики и естественного отбора. Другие, напротив, утверждают, что, так как биологические законы «сняты» в социологии, то мы их можем считать совершенно упраздненными. И то и другое является экстраполяцией положений, совершенно справедливых в определенной области, туда, где они уже не имеют приложения.

13. Ценность и ограниченность марксизма

Рассматривая марксизм как важное идейное направление в социологии, мы должны признать целый ряд положительных сторон этого учения. Во-первых, в противоположность манчестерскому либерализму, рассматривавшему уже достигнутый капиталистический строй если не как идеал, то как наилучшее возможное решение общественных проблем, марксизм взял из рук идеалистов знамя борьбы за справедливый общественный строй и стремился показать, что этот справедливый общественный строй на определенном экономическом уровне окажется не только справедливым, но и наиболее целесообразным. Во-вторых, в противоположность идеалистам, он достаточно убедительно показал, что этот справедливый строй не может быть достигнут одной волей людей, что для этого необходимо достижение достаточно высокого экономического и технического уровня.

Наконец, он показал важную роль пролетариата, рабочего класса в деле борьбы за новый строй. В противовес народникам, опиравшимся на крестьянство и звавшим «к топорам», марксизм стремился к организованной планомерной революции. Нет сомнения, что неорганизованные крестьянские восстания, как бы ни были они справедливы, в силу особенно жестокой эксплуатации, которой подвергалось крестьянство, в силу невозможности хорошей организации выливались, почти всегда, в «бессмысленный и беспощадный бунт», не оставлявший за собой ничего, кроме моря пролитой крови.

Но из совершенно справедливого тезиса о том, что при недостаточно высоком экономическом уровне классовая структура общества, неизбежно сопряженная с эксплуатацией, необходима для прогресса, вытекает вывод (которого почему-то не делают марксисты), что умеренная эксплуатация, необходимая для прогресса, вовсе не является преступлением, даже с точки зрения естественного права. Конечно, провести точную границу между умеренной эксплуатацией и неумеренной очень трудно, но, во всяком случае, мы должны, судя о деятелях прошлого, не считать всех представителей господствующего класса в одинаковой степени виновными, а выделять среди них тех, которые эксплуатировали подчиненные классы наиболее умеренно.

Возьмем помещичий класс. Там были чистые паразиты: жили они в столице или по заграницам, выжимали только доходы через управляющих (которые тоже себя не забывали) и не заботились вовсе ни о нуждах крестьян, ни о прогрессе в своих имениях. Другие жили в имениях, особенно крестьян не притесняли, но ничего не вносили: старосветские помещики Гоголя, или Манилов его же. Третьи заботились о порядке, конечно, в своих интересах, но понимали, что для того чтобы крестьянин работал наиболее производительно, надо о нем заботиться так же, как о рабочем скоте (гоголевский Собакевич или исторический граф Аракчеев, о котором я много наслышан от моих отца и деда – в прошлом мои предки были крепостными Аракчеева). И, наконец, были помещики, которые к этому рациональному моменту присоединяли нелицемерную заботу о крестьянине. О них и сейчас местные жители сохранили самую теплую память.

При моих разъездах я натыкался на такие случаи неоднократно: и граф Бобринский (старик, а не тот Бобринский, который был лидером националистов в Государственной Думе), Терещенко в селе Теткино Курской обл., помещик в Большом Нагаткине Ульяновской обл., и, наконец, Поливанов в Акшуате Ульяновской области. На длинном пути из Ульяновска в Акшуат я нигде не встретил посадок ни около дорог, ни около совхозов, постройки которых имели обычный уныло-казарменный вид, но длинная дорога у бывшего имения Поливанова была обсажена великолепными, ныне столетними соснами, и кругом имения было много хвойного леса, расположение деревьев показывало искусственность насаждения, а возраст – что они посажены еще до революции. Не надо было никого и спрашивать.

Разумеется, такая же градация должна быть принята и в отношении царей, князей, промышленников. Сейчас начинают уже понимать, что нельзя всех их красить одной краской. Появляются добрые слова и об издателе Сытине, и о финансисте С. Морозове, и о многих других. Но иногда реабилитация прошлого бывает совсем неудачной. Вспомним о том неистовом восторге, которым была окружена в сталинские времена омерзительная фигура Ивана Грозного (хотя бы позорнейшую драму «Иван Грозный» А. Н. Толстого), а с другой стороны, все еще не получил справедливой оценки такой замечательный монарх, как Александр II, погибший, прежде всего, благодаря своей неосторожности (ведь покушений на него было очень много).

Для более мирного прогресса человечества на пути к социализму необходимо строго проводить в жизнь подлинно социалистический принцип: право на собственность и вознаграждение создается только трудом. Сейчас же получается так. В капиталистическом мире при экспроприации собственности выплачивается ее рыночная стоимость, независимо от того, внес ли собственник свой труд или нет. В так называемом социалистическом, напротив, собственность конфискуется без вознаграждения даже если заведомо известно, что собственник всю жизнь трудился, и что ценность конфискуемого в значительной степени создана его трудом. Вознаграждение собственников (напр., в виде пенсии, соответствующей пенсии директора крупного предприятия или крупного администратора) в случае его организационной длительной работы ни в какой мере не противоречит принципам настоящего социализма. Я уж не говорю о том, что практика нашего государства показала, что управление конфискованными имениями часто носило не собакевичский и не маниловский, а чисто плюшкинский характер: полное разорение крестьян при неполучении выгоды и государством.

Несомненно, такое же отношение должно быть и к другим государствам так называемого империалистического лагеря. У нас принято говорить, что все империалисты одинаковы, как в отношении монархов (напр., у талантливого, но слишком увлеченного ненавистью к монархии М. Н. Покровского[109], все цари и князья были в одинаковой степени мерзавцы). На самом деле, конечно, имеется большая разница между Англией и Данией, напр., и Португалией. Дания без всякого сопротивления согласилась на отделение от нее Исландии, хотя Исландия до сего времени (чрезвычайно редкое явление) вовсе не имеет армии, а население очень невелико. Англия проявляла сопротивление к отделению от нее бывших частей, но очень умеренное, и ни одной крупной войны между Англией и ее бывшими колониями не было. С Францией уже хуже: ряд колоний она уступила без боя (многие колонии в Африке, индийскую колонию), но два раза вела безуспешную и длительную войну (по семь лет) во Вьетнаме и в Алжире. Португалия же, несмотря на свой ничтожный экономический и военный потенциал, не уступает буквально ни пяди без боя, хотя, оказывается, ее никто не поддерживает (напр., в отношении Гоа в Индии). И до этого, как указал К. Маркс, Англия при корыстном характере ее проникновения в Индию и при огромном количестве преступлений, допущенных ею там, не препятствовала проникновению в Индию английских норм, прежде всего, свободы печати, не мешала индийской интеллигенции получать образование и тем подготовила наиболее спокойное отделение огромной страны от ее завоевателя. Португалия же систематически препятствовала получению образования, поэтому интеллигенция в ее колониях ничтожна, что затрудняет, конечно, конструирование нового государства из них. И для того чтобы показать независимость империалистического духа от социального строя, мы можем указать, что и социалистические государства по-разному относятся к своей территории: от датско-английского образца (первый период советской власти в отношении Финляндии, Польши и прибалтийских республик, Югославия по отношению к Италии в вопросе о Триесте), до португальского (захват вновь прежних областей, принцип абсолютной территориальной неприкосновенности в настоящее время у СССР, а также у Китая).

Из справедливой оценки экономики как очень важного условия для возможности построения справедливого строя, получилась переоценка экономики уже не как важного и необходимого, а как ведущего фактора прогрессивной эволюции общества. Все это основано на некоторых простых и как будто бесспорных положениях. Мысли, выраженные, между прочим, Энгельсом, ясны: прежде, чем думать о роскоши – искусстве, науке и проч., надо позаботиться о том, чтобы быть сытым, иметь одежду и жилище, возможность составить семью. Отсюда, казалось бы, ясно, что и в науке имел превосходство прикладной элемент: геометрия – землемерие, астрономия – для руководства при путешествиях, ботаника – для лекарственных растений и т. д. А чистое искусство и чистая наука – забава сытых людей. Когда все будут сыты, тогда можно будет заниматься и чистым искусством и наукой. Таков лейтмотив так называемых шестидесятников XIX века, революционных демократов и прочих властителей дум тогдашней молодежи.

Простота и логичность указанных рассуждений совершенно подобна простоте и логичности основ дарвинизма, полагающих с необыкновенной простотой, что естественного отбора достаточно для решения проблемы целесообразности в биологии. Многие умные люди подчиняются такой логике не потому, что она обоснована разумом, а потому, что в силу определенных философских постулатов этим умным людям хочется верить в свои идейные построения. Между тем, достаточно подумать над некоторыми общеизвестными фактами, чтобы понять, что обоснованность вышеуказанных рассуждений совершенно мнима.

Верно, что примитивные народы испытывают гораздо больше превратностей, чем люди культурных стран: периодические голодовки, болезни, борьба с соседями за использование пастбищ и других естественных угодий. Поэтому, несмотря на, как правило, несдерживаемое размножение, эти народы показывают ничтожный темп прироста, а иногда даже вымирают до прихода европейцев. Но значит ли это, что их жизнь проходит в непрерывном напряжении, которого лишены жители культурных народов? Как раз наоборот, напряженность жизни возрастает, а не убывает с культурой. Примитивные народы, живущие в теплом климате, чрезвычайно беззаботны, и эта беззаботность и приводит часто к плохим последствиям.

В одном романе из быта туземцев, кажется Индонезии, местные жители, не заботящиеся о комфорте, а только о необходимом, удивляются европейцам, которые постоянно торопятся и говорят, что теряют время: «Как можно потерять время, у нас его сколько угодно». Чем же заняты беззаботные жители тропиков в тот избыток времени, который у них есть? В очень значительной степени заботой о своей внешности. Я видел фильм «Великий барьерный риф» (у берегов Австралии), где показаны, в частности, и туземцы Северной Австралии, до сего времени находящиеся на самом примитивном уровне: питаются тем, что можно добыть, ничего не сеют. Они, конечно, ходят без одежды, но как много труда они тратят на шевелюру, нанесение разных шрамов на лицо, татуировку и проч. украшения, представляющие собой совершенно «чистое искусство».

Когда Колумб высадился на одном из островов Северной Америки, он увидел, что туземцы ходили почти совершенно голые, но носили золотые украшения. Любопытно, что сейчас даже такой марксистский историк культуры, как Бернал[110], признает, что, видимо, металл сначала использовался прежде всего как украшение, а не в силу его полезных качеств. И, просматривая любое собрание предметов материальной культуры, мы видим, что раньше всякое оружие, напр., сабли, щиты, ружья и проч., снабжались огромным количеством украшений, совершенно не нужных и даже вредных, потому что драгоценное оружие представляло собой приманку. Все научные инструменты прошлого, напр., микроскопы, снабжались украшениями, и от всего этого мы избавились только в XIX и XX веке.

То же самое со зданиями. Сравнить, например, современные здания, возводимые в Ульяновске, со старыми деревянными домиками. Предположим, что какой-либо житель другой планеты, строго воспринявший марксистскую доктрину о том, что сначала полезное, а потом красивое, пытался бы установить хронологическую последовательность построек. Он бы сказал: в этом городе ясно видно чередование характера построек. Примитивные люди, гнавшиеся только за пользой, построили дома большие, но абсолютно лишенные каких-либо притязаний на эстетику: это чистые казармы, в которых нет ничего лишнего. Но затем появились на более высокой ступени люди более высокой культуры. Они стали строить небольшие деревянные дома и снабжали их деревянной резьбой и скульптурными деталями металлических водопроводных труб. В этом сказывалась более высокая культура и индивидуальность строителей, так как буквально каждый дом имеет свои своеобразные украшения, стандарт, повторяемость совершенно отсутствуют.

Мы знаем, что на самом деле было как раз наоборот, и примитивные по своей внешности дома пришли на смену домам, где большую роль играла эстетика. Живя в 1967 году в довольно глухой деревне Болтаевка Сурского района, я с большим удовлетворением констатировал факт, что эстетические потребности крестьян не исчезли и новые дома возводятся сейчас с такими же, индивидуальными для каждого дома, резными украшениями. Отпадает довод, что в городах такие дома строили буржуи, а в деревне кулаки. Сейчас кулаков нет, экономический уровень крестьян сносен, но все же не блестящ, и на этом скромном экономическом уровне с особой силой проявляются немеркнущие эстетические потребности простого русского крестьянства.

У первобытного человека периоды беззаботного существования сменяются суровыми годами бедствий. Конечно, где-нибудь далеко на севере у эскимосов и других, жизнь требовала большого напряжения, но и там были периоды свободного времени, когда удовлетворялись эстетические потребности. Но ведь были же первобытные люди, еще не знавшие эстетики?

Думаю, что таких не было, так как эстетические потребности (вероятно, подсознательные) возникли задолго до появления человека. В защиту своей гипотезы полового отбора Дарвин собрал множество фактов, свидетельствующих о том, что мы не можем избежать понятия красоты даже при трактовке явлений у животных. Гипотеза полового отбора вызывает многие возражения, но даже если бы она была справедлива, то это обозначало бы, что, например, самки птиц предков павлина в течение длительного времени сохраняли устойчивые эстетические вкусы.

14. Идеализм в марксизме

Марксисты, конечно, решительно отвергают примесь идеализма к своему учению, но идеалистический компонент марксизма выражен (в различной степени) в разных течениях марксизма. Прежде всего философским источником марксизма считается (это ясно у Ленина) не французская материалистическая, а немецкая идеалистическая философия, прежде всего философия Гегеля. Правда, эту философию перевернули с головы на ноги, но могла ли эта операция полностью лишить ее идеалистической примеси? Думаю, что нет. Официально признается, что основным ведущим является базис, а надстройка – производное построение, зависящее от базиса. А может ли надстройка влиять на базис? По мнению одних (экономисты, большинство меньшевиков), нет: надо стремиться улучшать базис, а изменения надстройки будут за этим следовать. По мнению других (большевики, базирующиеся на словах Маркса об идеях, овладевших массами, которые становятся могучей силой), надстройка может тоже влиять на базис. Но если так, то надстройка будет уже не производное, а равноправное с базисом понятие и преимущество базиса над надстройкой усматривается лишь в том, что базис образовался до надстройки (как в общефилософском споре материя существовала до сознания). Но из рассмотренных в предыдущем параграфе соображений ясно, что это, по крайней мере, не доказано и что нечто подобное надстройке могло существовать и в дочеловеческий период существования. А кроме того, если мы немного подумаем, то придем к заключению, что можно говорить лишь о влиянии надстройки на базис, в отношении же базиса можно говорить, что он ограничивает надстройку, но не влияет на нее. Поясню примером. Свойства материала ограничивают его применения: из глины нельзя построить Эйфелеву башню – она рухнет под собственной тяжестью. Из стали можно. Но из свойств стали вывести чертеж Эйфелевой башни невозможно. Так и в обществе. Можно на основе рациональных и этических соображений составить проект идеального общества, но воплотить этот идеал можно лишь тогда, когда будет налицо соответствующий экономический и технический материал.

Такое же различие и в отношении теории социалистической революции. По ортодоксальным взглядам Маркса, переход от старого капиталистического строя к новому, социалистическому, может быть только тогда, когда старый строй исчерпает свои возможности и когда пролетариат будет составлять большинство населения. Надстройка может отставать от базиса и такое отставание и вызывает революцию, осуществляемую большинством населения. Такие марксисты правильно называют себя социал-демократами, понимая народ тождественным с понятием народонаселения: диктатура пролетариата оказывается ненужной. Но у того же Маркса можно найти и понятие диктатуры пролетариата. Эта диктатура может приниматься как диктатура большинства над меньшинством, которое, будучи менее значительным по численности, оказывает чрезмерное влияние в силу экономического и культурного значения, наличия предрассудков и традиций у населения.

Но Октябрьская революция была совершена в стране, где капитализм был в самом разгаре развития, и в этом смысле она была преждевременна. Своевременность ее обосновывалась Лениным тем, что захват власти пролетариатом труден и поэтому необходимо использовать подходящий момент, чтобы затем в рамках нового (используя биологический термин преадаптивного, т. е. обладающего предварительным приспособлением) строя страна экономически «дозрела» бы до социализма. Здесь надстройка идет впереди базиса, что вряд ли можно назвать подлинным материализмом. И в понятие «народ» вводятся поправки, как это ясно видно, например, из последнего «Философского словаря». Сначала народ понимается как эксплуатируемая часть населения, прежде всего рабочий класс. Но затем народ понимается уже как часть населения, осуществляющая прогрессивные задачи, т. е. даже не каждый рабочий является частью народа, а так как по нашей догматике, коммунисты и им сочувствующие – единственно прогрессивная часть населения, то, значит, подлинный народ уже не совпадает даже с рабочей частью населения, а только с той его частью, которая в большей или меньшей степени сочувствует коммунистической партии в числе ее ортодоксальных представителей.

Так как в Англии, например, только примерно 0,1 % голосует за коммунистов (в США, видимо, еще меньше), то эта часть и есть истинный народ, а все остальные – эксплуататоры, кулаки, подкулачники, приспособленцы, предатели своего класса и прочие. Такая линия проводилась у нас в период коллективизации и сейчас проводится, например, в Чехословакии, где пришлось с помощью танков и прочего оружия «исправлять» политику коммунистической партии, уклонившейся от ортодоксального курса. Современная история показывает, что А. К. Толстой в «Потоке-богатыре» дал вовсе не карикатуру на мнение шестидесятников, а скорее, смягчил их позицию.

И, увидя Потока, к нему свысока

Патриот обратился сурово:

«Говори, уважаешь ли ты мужика?»

Но Поток вопрошает: «Какого?»

«Мужика вообще, что терпеньем велик».

Отвечает Поток: «Есть мужик и мужик:

Если он не пропьет урожаю,

Я того мужика уважаю!»

«Феодал!», закричал на него патриот, —

«Знай, что только в народе спасенье!»

Но Поток возразил: «Я ведь тоже народ.

Так за что ж для меня исключенье?»

Но в ответ Патриот: «Ты народ, да не тот!

Править Русью призван только черный народ!

То по старой системе всяк равен,

А по нашей лишь он полноправен!»

И подумал Поток: «Ну, Господь, борони,

Не проснулся ли слишком я рано?

Ведь вчера еще, лежа на брюхе, они

Обожали московского хана.

А теперь нам велят мужика обожать!

Мне сдается, такая потребность лежать

То пред тем, то пред этим на брюхе

На вчерашнем основана духе!»

К этой блестящей характеристике многих «прогрессистов» надо добавить, что «лежанье на брюхе» перед черным народом было лицемерным. Согласно указанному определению «народу» воздавали почести, именовали «творцом истории», только тот истинный «народ», который осуществлял идеи «прогрессистов».

Все остальное исключалось из понятия народа и перед этой частью народа не только не лежали на брюхе, а, наоборот, им предназначались «бичи, темницы, топоры». Что же касается омерзительнейших фигур нашей истории вроде Ивана Грозного, то, так как у них находили «прогрессивные» черты (истребление феодало-бояр, что рассматривалось как борьба с феодализмом, между тем как система Грозного сводилась к установлению нового, отвратительнейшего феодализма – дворянского), то рекомендовалось, практически приказывалось, снова перед ним ползать на брюхе. Лозунг «народа» в современном понимании и «демократии» в таком же смысле (правление лишь наиболее просвещенной частью народа, верхушкой партии – чистый бланкизм) в сущности, возрождает на повышенном основании знаменитое изречение одного из отвратительных тиранов, Людовика XIV: «Государство – это я!». Сейчас смысл современного понимания советской демократии, с точки зрения правящей верхушки: «народ – это мы». Идеалистический характер таких высказываний совершенно очевиден. Конечно, это «дурной» идеализм (выражаясь термином Гегеля), но это все-таки идеализм.

Почему же большевики клянутся материализмом и так оскорбляются, когда их называют идеалистами? В силу своей фанатической антирелигиозности. Идеализм открывает лазейку «поповщине», следовательно, в нем нет ничего хорошего и, следовательно, всякое прогрессивное учение обязательно материалистично, всякое ретроградное обязательно идеалистично. Это – убеждение чувства, а не разума, оно приводит к курьезнейшим противоречиям и грубым ошибкам. Если возьмем комментарии Ленина к сочинениям Гегеля (история философии, наука логики), то там увидим ряд высказываний, где Ленин чрезвычайно высоко ставит Гегеля и считает, что Гегель необходим для понимания «Капитала» К. Маркса, пишет, что «умный идеализм ближе к умному материализму, чем глупый материализм» и т. д. Но там, где в высказываниях Гегеля встречается защита религии, то тут срываются такие фразы: «бога жалко, сволочь идеалистическая!» или – что всех философов-идеалистов, защищающих поповщину, надо в мусорную яму. Как же так: Гегель необходим для правильного понимания К. Маркса, для усвоения диалектического метода и его же надо в мусорную яму? Но первые фразы продиктованы разумом, а фразы о «философской идеалистической сволочи» – чувством, основанным на привычных для русской интеллигенции материалистических постулатах.

Этим же объясняется и та своеобразная позиция, которую заняли наши ортодоксы в период пресловутой сессии ВАСХНИЛ 1948 года, когда вся генетика вместе с Вейсманом, Менделем, Морганом[111] была объявлена идеалистической, и, напротив, высказывания Лысенко, зачастую носящие откровенно виталистический и идеалистический характер, были объявлены материализмом. Почему надо было объявить современных генетиков, которые в подавляющем большинстве являются дарвинистами (защищающими ведущую роль естественного отбора), склонных переносить законы биологической борьбы за существование в социологию и рассматривать социальную стратификацию общества как отражающую генетические различия (что делает, например, Р. Фишер) в значительной части поддерживающих мальтузианство и в известной мере примыкающих к расистам, вплоть до фашизма и нацизма, идеалистами? Почему не объявить их (что было бы гораздо разумнее) вульгарными материалистами, а по отношению к вульгарным материалистам Энгельс и Маркс не особенно вежливы? Потому, что тогда пропадет пресловутая схема двух лагерей: с одной стороны прогрессисты, материалисты, коммунисты, атеисты, с другой – ретрограды или консерваторы, идеалисты, буржуазные приказчики капитализма, сторонники поповщины. «Вульгарные материалисты» – это в прошлом.

Поэтому стали подыскивать высказывания генетиков, носивших такой характер, что их можно было хотя бы для невежд показать идеалистами. Придрались к взгляду Вейсмана о потенциальном бессмертии зародышевых клеток, увидев в этом сходство с учением о бессмертии человеческой души. Но у Вейсмана говорится о потенциальном бессмертии клеток, душа же, по религиозным представлениям, имеет сакральное бессмертие, а, кроме того, своим утверждением о потенциальном бессмертии зародышевых клеток Вейсман отрицает учение о естественной смерти всех видов, каковое учение носит несомненно виталистический характер. Нашли у известного физика Шредингера в книжке, посвященной биологии, религиозные высказывания (но их не разделяет огромное большинство генетиков) и, так как Шредингер поддерживает генетиков-менделистов, то всех генетиков объявили склонными к поповщине, а весь менделизм – идеализмом.

Ho и Дарвина нельзя выкинуть: его учение – одна из основ материализма и атеизма. Тогда, оставив икону Дарвина в современном материалистическом киоте, совершенно исказили его учение об естественном отборе (истинная поддержка материализма и атеизма) и выдвинули за самое важное в дарвинизме то, от чего Дарвин сам с удовольствием бы отказался, если бы не был должен считаться с известными ему фактами и тем толкованием, которое тогда давали фактам. Эту несусветную мешанину стали называть творческим дарвинизмом, хотя творчество там было самое несуразное, а от истинного дарвинизма практически ничего не осталось.

Гораздо последовательнее в философском смысле повел защиту Лысенко известный писатель Бернард Шоу. Он считает себя социалистом, противником капиталистического или, как часто называют, буржуазного строя. И считает защиту капитализма, связанной с материалистическим мировоззрением, а истинный социализм, связанным с идеализмом. По-моему, в обоих случаях он совершенно прав… Верно, по-моему, также и его утверждение, что учение об естественном отборе органически связано с внутривидовой конкуренцией, материализмом и потому органически противно социализму. И тут Б. Шоу, по-моему, прав.

Но дальше получается весьма спорный вывод, что, значит, противное дарвинизму учение, ламаркизм, которое в примитивнейшей форме поддерживает Лысенко, благоприятно социализму и его нужно поддерживать, а противников его преследовать. Когда ему говорят, что это противоречит принципу свободы печати и научных исследований, он отвечает: свобода имеет ограничения. Если какой-нибудь ученый вздумал бы исследовать сопротивление организма высоким температурам и с целью выяснения этого вопроса стал бы кипятить свою бабушку, какой ответ мы могли бы дать? – «каторга». А так как, по известному выражению, при буржуазном строе пролетариат «варится в капиталистическом котле» то, выходит, всех противников Лысенко, вольно или невольно поддерживающих капиталистический строй, было бы чудесно подвергнуть взысканиям и уж во всяком случае отстранить от руководства научной работой и преподавания.

Лысенковцы не воспользовались остроумной защитой Б. Шоу, так как она компрометировала святое святых марксизма – верность материализму, но, если справедливо утверждение Шоу, что дарвинизм конгениален расизму и капитализму, а и то и другое отжившие и вредные направления, то почему неправильны выводы сессии ВАСХНИЛ? Во-первых, потому, что то, якобы механическое понимание ламаркизма еще в большей степени льет воду на мельницу расизма (привыкающие к механическому труду эксплуатируемые классы с течением времени без всякого отбора теряют способность к умственному труду и создают касту «прирожденных рабов»), чем учение об естественном отборе, и конгениальными социализму можно считать лишь теории автогенетического и номогенетического характера. Во-вторых, в силу медленности биологической эволюции перенесение законов биологической эволюции в социологию противопоказано. В-третьих, потому, что несмотря на чрезмерную претенциозность селектогенеза на ведущую роль естественного отбора, этот фактор несомненно имеет ограниченное значение. Злоупотребление тем или иным фактором не лишает этот фактор прав на существование и на исследование. Это в особенности касается вопроса о применении эксперимента к человеку.

Разумеется, кипячение бабушки должно преследоваться в уголовном порядке, но и сейчас человека подвергают очень сложным операциям, горячим душам или чрезмерному охлаждению и все эти эксперименты вызывают справедливое восхищение, а не осуждение. У Б. Шоу же мы можем найти примеры, где его светлый ум был омрачен убеждениями чувства. Как известно, в детстве оспопрививание у него вызвало настоящую оспу (такие случаи, говорят, изредка бывают, в особенности в годы младенчества). Поэтому до самой смерти Б. Шоу выступал энергично против обязательного оспопрививания, апеллируя при этом к священному праву человека свободно выбирать, хочет ли он или не хочет подвергаться той или иной операции. Из благородного чувства сострадания к животным у Б. Шоу родился протест против всякой вивисекции, даже в самой разумной и необходимой для науки степени. Опять пример того, как убеждения чувства вызывают помрачение даже блестящего разума.

Постараемся теперь сопоставить значение экономических, генетических и идеологических факторов, стараясь освободиться от влияния убеждений чувств.

15. Сопоставление экономических, генетических и идеологических факторов

Старые социологические теории выдвигали и считали необходимым и достаточным какой-либо один из трех главных факторов: идеологию (старый исторический идеализм), экономику (крайние марксисты-экономисты) или генетику – социал-дарвинисты. Было еще четвертое направление, к которому принадлежал знаменитый в свое время Бокль, выводивший особенности культуры каждого народа из естественно-географических условий. Несмотря на искренность намерений автора, его эрудицию и блестящее изложение, мы это направление можем оставить без рассмотрения прежде всего потому, что сейчас как будто оно совершенно не имеет защитников. Если даже признать известную правоту многих утверждений Бокля, то, во всяком случае, естественно-географические факторы мы не можем считать в числе главных факторов развития культур.

Защищаемый здесь взгляд может быть назван тоже историческим неоидеализмом. Его отличие от старого, классического исторического идеализма заключается в том, что старый исторический идеализм считал, что прогрессивная идеология и воля к ее осуществлению являются необходимым и достаточным условием прогресса. Неоидеализм же утверждает, что прогрессивная идеология и воля к ее воплощению в жизнь является необходимым, но недостаточным условием прогресса. Обязательными дополнениями являются: достаточно высокий экономический и технический уровень и гетерозиготность населения, обеспечивающая выделение достаточно многочисленного актива. В признании важности экономического и генетического факторов неоидеализм сходен с экономистами и биосоциологами (более широкое понятие, чем социал-дарвинизм, обнимающее всех людей, принимающих важное значение биологических факторов в развитии цивилизаций), но отличается от них тем значением, которое придается каждому из трех важнейших факторов. Для экономистов и биосоциологов идеологический фактор – вторичное производное явление, для неоидеалистов – первичное, ведущее, для экономистов – определенное развитие экономики уже влияет на специфику идеологий, для неоидеалистов же экономика необходима лишь как условие развития идеологии, но на специфику ее совершенно не влияет.

То же самое можно сказать и о генетическом компоненте. Гетерозиготность необходима для возникновения редких одаренных генотипов, но эти редкие генотипы могут быть связаны с самыми различными идеологиями. Это можно иллюстрировать сменой характера цивилизаций в той же стране. В античной Италии было много более или менее изолированных центров цивилизации, проникнутых высоким эллинским духом: Элея, Сиракузы, Агригент, Кротон. Идея государственности, централизации, иначе говоря, этатизм, отнюдь не выпячивалась. Потом наступило господство этатистского милитаристского Рима: эллинский дух почти совершенно исчез вплоть до гибели Империи. После долгой мучительной истории пифагорейско-платоновский дух оказался гегемоном разъединенной, но подлинно возрожденной Италии, а затем снова возродился римский этатистский дух: главное – объединение и господство. Сначала было только объединение (Гарибальди), а потом завоевание Ливии (Джолитти)[112], полное возрождение римского духа Муссолини, взявшего даже символом своего строя – фашио (связку розог, которую носили римские ликторы).

И вот в истории многих народов красной нитью проходит борьба двух основных идеологий в отношении государственного строя: стремление к личной свободе и стремление повелевать другими народами. Два великих русских кратко выразили эти идеологии: «Ниже перед самим Господом Богом в холуях ходить не намерен» (Ломоносов); «Настанет день и скажешь ты надменно, пускай я раб, но раб царя вселенной» (Лермонтов). Для меня непостижимо, но обаяние великого солдафона Наполеона было столь велико, что за победы, одержанные этим солдафоном, был готов мириться с ограничением свободы и такой несомненный свободолюбец, как Виктор Гюго (защитная речь на процессе по поводу драмы «Король веселится»), а наш несомненный свободолюбец Лермонтов считал его выразителем гения Франции («Последнее новоселье»).

Нельзя, конечно, говорить, что свободолюбивый или империалистический дух свойственен генотипу той или иной нации, но идеологическая наследственность, связанная и с историей, играет колоссальную роль. Несомненно из всех крупных наций наибольшим свободолюбием обладают англосаксы, но это вовсе не значит, что они генетически предрасположены к свободолюбию. Маколей[113] правильно говорит, что свободолюбие англичан не есть какое-то их наследственное свойство, оно есть простое следствие их островного положения, избавившего их от необходимости держать постоянные армии – обычное орудие деспотии. Можно прибавить, пожалуй, что важной (и очень благоприятной для развития свободы чертой в истории Англии) была гетерогенность их правящего феодального класса: завоевателей норманнов и коренных англосаксов (не считая аборигенов британцев). Это и позволило англичанам добиться еще в XIII веке Великой Хартии вольностей, а вскоре после того – парламента.

Сравнивая судьбу английской фронды, кончившейся победой, с французской, окончившейся поражением, Бокль видит причину разницы в том, что английская фронда не была чисто классовой, а опиралась на широкие массы народа (почему и в Великой Хартии вольностей основные свободы – неприкосновенность жилищ и прочее – гарантируются всем гражданам), а французская была чисто классовой. А постепенно определенные свободы (в частности, введение новых налогов только через парламент) вошли в плоть и кровь английского правосознания и потому даже при своей империалистической политике они вносили (и не могли не вносить) в завоеванные страны тот английский дух свободы, который и позволил завоеванным странам впоследствии с минимальным кровопролитием освободиться от английского владычества.

И что всего удивительнее: наиболее либеральная великая страна сохранила в наибольшей степени черты феодализма: земля в основном принадлежит еще старым феодалам, лендлордам, и до сих пор сохранилось совершенно своеобразное учреждение – палата лордов, в большей своей части состоящая из наследственных пэров – факт, показывающий, что для прогресса страны вовсе не обязательна полная ломка совершенно устаревших учреждений. Несмотря на такие анахронизмы (можно вспомнить еще поразительный по анахронизму суд, в основном основывающийся на прецедентах) и на совершенную свободу пропаганды любых политических учений (вспомним, что и К. Маркс, главным образом работал в Лондоне и там же состоялся основной съезд Коммунистической партии). В ней практически отсутствуют партии революционного действия, в частности коммунисты (около 0,1 % голосующих), и уже больше двухсот лет не было ни одного политического убийства или покушения на убийство.

Недавно это получало как будто вполне удовлетворительное объяснение: отсутствие революционности английского рабочего класса объяснялось тем, что правящая верхушка, беспощадно эксплуатируя колонии, делилась с верхушкой рабочего класса частью добычи и тем развращала рабочий класс, лишая его революционного потенциала. Но этот взгляд опровергнут историей XX века. Англия лишилась практически всех своих колоний. Она уже не может диктовать им те или иные условия, ей приходится конкурировать с другими странами, прежде всего с экономическим гигантом США и, однако, революционный дух по-прежнему отсутствует, хотя перемены в политической жизни случились весьма серьезные. Либеральная партия, в свое время единственный конкурент консерваторов, почти потеряла значение, и на ее место пришла рабочая партия (лейбористы). Лейбористы считают себя социалистами, но это – фабианские социалисты, отвергающие насильственный метод построения социализма. Архаические же пережитки как будто постепенно изживаются. Я слыхал, что происходит медленная парцелляризация (раздробление) латифундий – палата лордов уже сильно урезана в своих правах, и этот процесс продолжается.

Слыхал я также, что поставлена на очередь и полная реформа английского суда. Известно, что уже сделан большой шаг к национализации ряда предприятий и производств (Английский банк, шахты, железные дороги). Но держателям акций выплачено слишком много: по рыночной стоимости акций. Да, тут несомненно переплатили, и, с точки зрения социализма, так платить не следует: но не лучше ли заплатить эксплуататорам отступного деньгами, чем кровью цвета своей страны?

И общий прогресс страны можно видеть в прогрессе уголовного законодательства. Немногим более ста лет тому назад уголовный кодекс Англии был просто кошмарен: смертная казнь полагалась даже карманным ворам, которых публично вешали, что не мешало оставшимся на свободе карманникам обшаривать карманы зевак, собравшихся глазеть на казнь. Потом смертная казнь осталась только за убийство с заранее обдуманным намерением («мердер», в отличие от «manslaughter» – намеренное убийство, но без заранее обдуманного намерения). Недавно прошел закон, оставивший смертную казнь лишь для очень ограниченного числа преступлений (государственная измена).

Противоположный процесс имел место в моем любезном отечестве, «освободившемся» от царской тирании. В дни моей молодости в нормальное время (отсутствие военного положения) даже за самые кошмарные убийства полагалась каторга, а не смертная казнь: последняя назначалась только покушавшимся на особу государя императора. А сейчас наш уголовный кодекс пестрит смертной казнью даже за экономические преступления (фальшивые деньги, взяточничество, спекуляция валютой), не говоря уже о том, что часто карается смертью убийство без заранее обдуманного намерения.

Эксплуатировала ли Англия свои колонии, прежде всего Индию? Да, в первые времена своего господства (до восстания сипаев) жестоко и преступно, но ее деятельность сводилась там не к одной эксплуатации, стоит помнить и о внесении культуры. И государственным языком освободившейся Индии был объявлен язык прогнанных эксплуататоров. Мало того, когда недавно правительство Индии сделало попытку заменить в качестве государственного английский язык (на котором говорит всего несколько процентов интеллигентной верхушки Индии) языком хинди, на котором говорит больше половины населения, это вызвало возмущение южных штатов, грозившее распаду Индии на несколько государств.

Англия, по крайней мере в XX веке, не говорит о «священности и неприкосновенности своих границ», границы огромнейшей империи оказались весьма «прикосновенными», но она в большей степени проводит (хотя и не провозглашает как основную норму своего поведения) подлинно великий и социалистический лозунг о священности и неприкосновенности человеческой личности. Мы же забыли о священности и неприкосновенности человеческой личности. Надругавшись и разрушив огромное количество вековых святынь нашего народа, издеваясь над «либералами» и «постепеновцами», искавшими мирный путь решения политических вопросов (а к таким «постепеновцам» относился, несомненно, и такой выдающийся деятель русской культуры, как отец В. И. Ленина, И. Ульянов); широко внедряя в огромных количествах производство абортов (наиболее простое решение жилищной проблемы, несмотря на это продолжающей быть очень напряженной), отказавшись от того отвращения к смертной казни, которое было характерно для передовых слоев русского народа, – мы вдруг восстановили «священность и неприкосновенность» каждого участка нашей земли и не можем договориться с нашим «социалистическим» соседом даже о пограничном крошечном острове на реке Уссури, само положение которого (остров на пограничной реке) уже указывает на спорность его принадлежности к одному из двух государств. Из глубины нашего «окончательно построенного» социалистического общества выглянула звериным оскалом московско-татарская идеология Чингисхана и Ивана Грозного, растоптавшая старую русскую идеологию, дотатарскую идеологию демократии и свободы.

Развиваемые мной взгляды на политику Англии вовсе не являются оригинальными. Даже Сталин, в одной из своих бесед с иностранцами, признал, что из всех буржуазий английская – самая. умная: она вовремя идет на уступки и, жертвуя частью, спасает целое. Эту же мысль я недавно прочел в одной из наших газет, высказанную современным писателем Олдриджем. Было бы очень печально, если бы противная «непреклонная» идеология была свойственна всем социалистическим странам. Отрадно констатировать, что и среди социалистических стран есть такие, где жертвуя частью, достигают крупных политических успехов. Я имею в виду Югославию и ее руководителя И. Броз Тито. Он добровольно отказался в споре с Италией от первоклассного порта Триеста (сохранив, вероятно, право пользоваться частью его) и тем полностью ликвидировал свой конфликт с Италией; и на защиту этой границы Югославии не приходится тратить усилий.

Генетический экстремизм привел Р. Фишера к весьма пессимистическим взглядам на будущее цивилизации вообще и в частности его собственной страны, где он, по данным Гальтона и других авторов, констатировал вымирание того, что считал наследственной элитой. Я полагаю, что этот пессимизм совершенно необоснован, и если Англия будет продолжать ту же политику, которую она вела, в особенности за последнее пятидесятилетие, то ей упадок цивилизации от внутренних причин грозит во всяком случае гораздо меньше, чем любой другой культурной стране.

В предыдущих строках я старался показать, что островное положение Англии было благоприятным условием для развития тех прогрессивных сторон ее жизни, которые делают Англию одним из пионеров прогрессивного развития человечества. Самое важное следствие островного положения: сознание чувства безопасности от внешнего вторжения: это последнее – страх перед иноплеменниками – и составляет основу того, что даже свободолюбивые народы высоко ценят вождей, руководителей, могущих спасти их от вражеского нашествия: отсюда терпимость к тиранам, стремление к централизации и проч.

В этом отношении полезно сопоставить с Англией другую большую островную страну – Японию. Все, живущие достаточно долго, знают Японию за последний, империалистический период ее существования, но предыдущая история Японии характерна полным отказом от экспансии и стремлением к изоляции на их островах. Первая попытка европейцев-миссионеров нарушить эту изоляцию кончилась трагически для христиан и лишь в XIX веке изоляция Японии была прочно уничтожена, после чего Япония показала такой стремительный культурный, общеполитический и экономический рост (при крайней бедности естественных ресурсов страны), какой не показывала, кажется, ни одна страна. Этот рост не задержался и сокрушительным поражением примерно полувекового японского империализма. Были и революционные события и гражданские войны в XIX веке, но они носили тот же умеренный характер, что и в Англии, и потому Япония в резком контрасте со своим культурным развитием сохранила традиционное обожествление императора и значительное влияние феодалов-самураев. Переход от самодержавия к парламентскому строю прошел почти безболезненно. Островное положение не способствовало возникновению традиционного страха перед иноземными завоевателями – основного источника консерватизма. Совсем другое в Китае, историческим символом которого является знаменитая Великая Китайская стена, грандиозное сооружение чисто оборонительного характера против постоянных набегов с севера.

Вредная идеологическая наследственность, гипертрофирующая (при содействии класса эксплуататоров) реальные стороны исторического бытия – вот главная причина стагнации и упадка цивилизаций. Этот вывод подтверждается анализом причин гибели великих мусульманских цивилизаций.

16. Причина упадка мусульманских цивилизаций

Как было уже многократно указано, наиболее загадочен упадок цивилизаций там, где мы не можем найти ни внешних причин упадка (завоевание иноземцами), ни экономических причин, ни, уж конечно, генетических причин вырождения. Это касается и американских цивилизаций (Мексика, Перу и др.), но особенно близкими нам и наиболее известными являются цивилизации Ислама. Быстрота прогресса в магометанских государствах VII–IX веков является исключительно редкой в мировой истории. Возникнув в начале VII века, уже в VIII магометанские страны (Арабский Халифат) превзошли по размерам Римскую империю. Объединенные дикие арабские племена и другие магометанские народы создали ряд культурных центров широкой полосой от Атлантического океана до Китая и в конце первого тысячелетия магометанская цивилизация была первой в мировом масштабе.

Многие калифы покровительствовали наукам и искусствам, и такие учреждения, как Кордовский университет, принимали в качестве студентов и иноверцев. Размножение наследственной элиты, с одной стороны, стимулировалось полным запрещением абортов (довольно распространенных до Магомета) и множеством наиболее преуспевающих лиц. Упадок цивилизации магометанских стран никак не может быть объяснен завоеваниями иноверцев, так как это случилось только в некоторых местах, во многих же цивилизация пришла в полный упадок задолго до пришествия иноземцев (как у нас в Средней Азии). Может быть, причиной были какие-то экономические явления? Но ведь экономика развивается человеком, ее развитие связано с прогрессом науки и техники и, конечно, определенные технические потребности могли быть разрешены народами, показавшими в ряде мест умение решать сложнейшие технические и научные проблемы.

Может быть, был сильный религиозный гнет, мешавший свободным исследованиям? Верно, что исламские государства от первоначального терпимого отношения к иноверцам (Магомет не скрывал родства своей религии с иудаизмом и христианством, Христос числится в числе мусульманских пророков, полностью признается библейская генеалогия от Авраама и Измаила, и обрезание характерно и для большинства мусульман) перешли к гонению иноверцев, но это характерно для многих религий при переходе их к господствующему положению. Но фанатическая ортодоксия смягчается возникновением сект и ересей, а их в мусульманском мире было достаточно, вряд ли меньше, чем у христиан: шииты, сунниты, исмаилиты, ваххабиты и прочие. Между ними возникали нередко кровавые распри, но, пожалуй, интенсивность религиозной борьбы в магометанском мире была меньше, чем в христианском.

Магометане чрезвычайно широко понимают понятие магометанства. Для перехода в магометанство достаточно произнести сакраментальную формулу: «нет Бога, кроме Аллаха и Магомет пророк Его». Учреждения, подобного христианской инквизиции, по-видимому, не существовало в мусульманском мире. Современные безбожники, выходцы из христиан, склонны отрицать всякую моральную роль религии, и в свою пользу они приводят многочисленные факты, которые отрицать невозможно: индульгенции, огромную преступность руководителей христианских государств и церкви. Если по этому пункту мы сравним три наиболее известных в Европе религии: христианскую, иудейскую и магометанскую, то в наиболее выгодном положении окажется именно магометанская.

Вспомним превосходную драму Лессинга[114] «Натан Мудрый». Саладин, вождь арабов, спрашивает умного еврея Натана, какую религию он считает наилучшей. Натан, конечно, не может считать худшей свою, еврейскую религию, но он не хочет, или опасается обидеть Саладина тем, что не поставит магометанскую религию на первое место. Он отвечает притчей о драгоценном кольце, которое отец хотел завещать одному из трех сыновей. Он сделал два фальшивых, неотличимых от настоящего. Вот и религии таковы, говорит Натан: одна истинная, две ложные, но отличить их можно только по поведению адептов этих религий. К какому же результату мы придем, применяя этот критерий к религиям?

Если судить по бытовой морали, то на первое место следует поставить магометан, на второе евреев и на последнее христиан, причем и среди христиан более высокой бытовой моралью обладают, в общем, протестанты – по сравнению с католиками, и русские сектанты – по сравнению с православными. Мне попала в глаза статистика преступности, приведенная в одном из изданий Суворина, издателя консервативной газеты «Новое время», отнюдь не пристрастного ни к евреям, ни к магометанам. Преступность русских (как правило, православных) была примерно в полтора раза выше преступности евреев и не менее чем в два раза выше, чем у магометан. Одним из важных факторов меньшей преступности магометан было то, что Коран запрещает вино, а пьянство, конечно, источник многих преступлений. И с этим пороком безуспешно борются христианские религии и современные атеистические правители, успеха же достигли магометане и многие русские сектанты. Как известно – сейчас даже лиц, не пьющих, не курящих и не матерящихся, охотно подозревают в сектантстве лица, гордящиеся своей истинно русской национальностью («веселие Руси есть пити, не можем без того быти») и современной ортодоксией.

Особенно резко высокая бытовая мораль магометан проявляется там, где имеется смешанное население, напр., в Средней Азии. Во время войны и после войны преступность в больших городах, напр., Фрунзе или Ташкенте была чрезвычайно высокой и на улицах, и в домах: множество ограблений, убийств, и дома в городах снабжались обычно железными решетками. В то же время в глухих местах Тянь-Шаня, напр., в Тогуз-тороу передвижение даже молодых женщин было совершенно безопасно, и проезжий иноверец всегда встречал радушное приветствие у кочевых киргизов: его не спрашивали, а сразу предлагали кумыс, айран и прочее скромное угощение даже тогда, когда был магометанский пост, во время которого правоверным запрещалось вкушать пищу от восхода до захода солнца. Старые жители Ташкента говорят, что раньше, до прихода русских (их называли местные жители «самарские»), базарные торговцы совсем не боялись воров.

Такая похвала магометан, в частности киргизов, встретит, несомненно, резкое осуждение со стороны многих русских, особенно жителей Киргизии, помнящих страшный 1916 год, когда во время восстания киргизов и казахов (вызванного неумелой попыткой призвать в войска местное население, раньше не несшее воинской повинности) начисто вырезались целые селения русских. А болгарские и армянские зверства турок, в особенности знаменитых башибузуков? На памяти достаточно старых людей – попытка геноцида в отношении армян, осуществленная в Первую мировую войну младотурками Энвером и Талаатом[115]; а совсем недавняя ликвидация индонезийской компартии и других оппозиционных организаций индонезийскими магометанами: убито около полумиллиона человек[116]. Но такие акции вовсе не специфичны магометанам. Чингисхан не был магометанином, а в Европе мы имеем целый ряд кошмарных деяний: истребление альбигойцев, Варфоломеевская ночь, разгром Новгорода Иваном Грозным (не говоря об опричнине, бывшей хроническим погромом), истребление жителей Иерусалима крестоносцами, жителей Дрогеды Кромвелем, Батурина войсками Меньшикова, террор Французской революции и еще более кошмарный террор Гитлера и Сталина.

Человеческая природа противоречива, и не только в пределах одной нации или религиозной общины сосуществуют самые противоречивые тенденции, но один и тот же человек нередко обнаруживает в разные времена или по разным обстоятельствам как будто несовместимые качества. Как может гуманный человек любить или оправдывать войну? Как он может считать особенно почетной профессию воина, который ведет войну именно как профессию, не задаваясь вопросом во имя каких целей она ведется? А ведь именно такая апология войны дана нашим гуманнейшим философом Владимиром Соловьевым в его диалоге «Три разговора». Правда, там дана картина страшных турецких зверств в Армении, оправдывающих репрессию, но Соловьев не ставит вопроса: а если армия моей страны производит зверства или ведет агрессивную войну, что я должен делать? На это дается совсем другой ответ: «Моя страна, права она или не права!»[117]

Наличие «зверского компонента» в каждой нации и в каждом человеке заставляет нас судить о любом индивиде или коллективе, принимая в расчет все его поступки и мотивы поступков. И мы знаем защитников турецкой политики XIX века среди вполне просвещенных писателей Запада. Такими были французские писатели Пьер Лоти[118] и особенно Фаррер. В несомненно талантливом романе последнего «Человек, который убил» проводится мысль, что армянские погромы турок – это самозащита турок от богатеющих, размножающихся и все время укрепляющих в Турции свою культурную и экономическую роль армян.

Не только армяне, но и другие христианские общины в Турции долгое время достаточно мирно сосуществовали с турками и даже в ряде случаев добровольно избирали Турцию, как свою вторую родину. И запорожцы, бежавшие за Дунай (так колоритно изображенные в «Запорожце за Дунаем»), и сектанты-некрасовцы[119] и другие жили спокойно в Турции. Очень любопытные данные сообщает о болгарах Достоевский в «Дневнике писателя». Перед началом освободительной войны за Болгарию в русском обществе сложилось впечатление, что болгары влачат в Турции столь жалкое существование, что русская армия, пришедшая освобождать их, должна будет помогать им и продовольствием. Но, когда первые отряды русской армии вошли в Болгарию, они были поражены цветущим видом многих деревень, обилием продовольствия и тем фактом, что на одну мечеть приходилось в среднем по три-четыре церкви. Поражены они были и тем, что местные жители встречали освободителей без особого восторга, а с тревогой. Эта тревога оказалась не напрасной.

В войну 1876-77[120] зa первыми успехами русской армии последовали неудачи, армия отступила, вернулись турки и произвели те зверства, которые вызвали справедливое возмущение гуманного человечества. В великолепном романе Верфеля «40 дней Муса Дага» дается превосходная картина возникновения страшной попытки геноцида в отношении армян в Первую мировую войну. Руководители турецкого правительства, Энвер, Талаат и др., вовсе не были прирожденными армянофобами. Напротив, до прихода к власти, находясь в эмиграции, в Париже и других местах, они дружили с армянами и другими угнетенными национальностями Турецкой империи. Они мечтали о свободной Турции, где все нации будут равноправными. Может быть, это было с их стороны лицемерием? По-видимому, нет, так как по приходу к власти в результате младотурецкого переворота, они действительно дали равноправие христианским подданным Турции (и вместе с тем призвали их в армию, чего не делали старые правители Турции, ограничивавшие в правах христиан, но не считавшие их, вместе с тем, достойными носить оружие); мало того, они снабдили оружием христианские, прежде всего армянские общины в Турции, чтобы обеспечить армянам возможность самозащиты при возникавших время от времени попытках погромов. Это спрятанное оружие и позволило армянам организовать самозащиту, столь блестяще описанную в романе Верфеля. И значительная часть армян ответила признательностью на получение равноправия, и именно армянские отряды турецкой армии спасли Энвера от русского плена после страшного поражения турок под Сарыкамышем.

Но не все армяне были таковы. Националисты-армяне (Дашнакцутюн) мечтали о возрождении независимого армянского государства из армянских частей России и Турции. Горечь поражения и ненависть к «изменникам» армянам и побудила Энвера и Талаата перейти к новому курсу и, не разбирая правых и неправых, обречь всех армян на депортацию из родных мест и постепенное истребление. Значит, все-таки магометанство виновато? Нет, в том же романе Верфеля приведен, между прочим, замечательный диалог между западноевропейцами и представителями настоящих мусульман, решительных противников всей политики Энвера, в том числе и попытки геноцида. «Какие зверства производят ваши магометане», – обращается западный европеец. «Так какие же Энвер и Талаат магометане? Они ваши воспитанники, получившие образование и воспитание в Париже и других прогрессивных центрах Европы». Мы знаем, что одним из актов младотурецкого правительства был акт о внешней европеизации – запрещение носить старинный головной убор турок: феску. И характерным для новой Турции является отказ от религиозного обоснования государства.

Взамен этого появилось чисто этатистское обоснование. По конституции Турецкой республики турком считается всякий человек, родившийся на территории Турции (если только он не является потомком иностранца), независимо от религии и национальности. На территории Турции и других государств возникло много новых государств с преимущественно магометанским населением, но с весьма различной идеологией: есть чисто исламистские государства на религиозной основе: Пакистан, Саудовская Аравия, Йемен, Марокко. Есть чисто этатистское: Турция. В качестве государства с национальным (скорее нацистским) характером можно назвать Египет, называющий себя Объединенной Арабской Республикой, хотя настоящая ОАР – объединение Египта и Сирии – существовала лишь очень короткое время. Среди многочисленных пандвижений: панславизм (наиболее успешное), пангерманизм, панроманизм (мыслимый, но, кажется, вообще не существующий) панарабизм, пантюркизм, панмонголизм, панисламизм – наиболее наступательный характер в настоящее время обнаруживает не панисламизм, а панарабизм и панмонголизм (желтая опасность). Наиболее кошмарные черты показал пангерманизм в лице гитлеризма.

Сравнивая таким образом исламские государства с иными, мы видим при беспристрастном рассмотрении, что в своих преступлениях исламские государства не хуже гяуров, а во многих отношениях лучше. Почему же тогда все решительно исламские цивилизации впали в ничтожество даже тогда, когда не было внешних причин, а христианские имели разнообразную судьбу, но многие дали блестящую цивилизацию, не показывающую признаков упадка, а иудеи сохранили высокую культурную традицию, невзирая на исключительно неблагоприятную историю евреев?

Посмотрим, какими общими чертами характеризуются все исламские государства? Сначала – период блестящего расцвета: «просвещенный абсолютизм» калифов, покровительствующих наукам и искусствам, большая религиозная и национальная терпимость. Потом «просвещенный абсолютизм» сменяется непросвещенным, но могущественным деспотизмом. Лозунг «я раб, но раб царя вселенной» примиряет подданных с их жалкой политической ролью. Непросвещенный деспотизм, как всякий подобного рода деспотизм, хотя и ограничен цареубийством (прекрасное выражение мадам де Сталь[121]), широко практиковавшимся в магометанских странах, сохраняет устойчивость в силу «классовой верности» класса эксплуататоров, не дающих «изменников», переходящих на сторону эксплуатируемого народа и могущих обновить устарелый социальный строй, как это постоянно происходило в христианских государствах. Марксисткое выражение «вся история человечества есть история классовой борьбы» справедливо для всех государств, развивших централизованный деспотизм, приводящий неизбежно к упадку. Позиция «класс против класса» никогда не приведет к прогрессу, так как угнетенный класс для своего освобождения нуждается в идеологии и в руководителях, имевших досуг для того, чтобы выработать эту идеологию. Принцип борьбы никогда не бывает ведущим фактором прогресса.

Для мусульманских государств характерно слияние духовной и светской власти: калифы, шейх-уль-исламы, сохранившиеся под тем или иным именованием и в современных исламистских государствах. При этом доминировала всегда светская власть. Науки и искусства были под непосредственным покровительством просвещенных калифов (аналогичные явления были редкостью в христианском мире). Были, видимо, еретические движения (мутакаллимы), которые занимались философией и наукой вне официальной религии, но они особого развития не получили. Поэтому, когда калифы перестали быть просвещенными, культура оказалась лишенной всякой поддержки и, если и сохранила некоторое развитие, то исключительно в области техники, преимущественно военной: говорят, турецкие луки могли посылать стрелы на дистанцию в 500 метров, то есть значительно превосходили по дальнобойности первые ружья (всего на 50 метров). В мусульманских государствах среди духовенства возобладали антикультурные тенденции, подобные тем, которые в христианстве двигали Кириллом Александрийским[122] и многими другими противниками всякой «эллинской премудрости», что и привело к трагической судьбе Улугбека, выдающегося астронома Самарканда. Культура падала, падала и экономика, но, видимо, в конце концов остановилась на некотором неважном, но сносном уровне.

Мусульманская религия, сыграв отрицательную роль в поддержке мусульманского империализма и в преследовании культуры и свободы, сыграла положительную роль, добившись стабилизации бытовой морали на уровне, превосходящем таковой у христиан. Но она не могла приостановить падения воинственности и патриотизма, свойственных исламу в период его расцвета. Великие мусульманские государства, некогда завоевавшие обширные пространства, делались жертвой совершенно мизерных армий завоевателей: вспомним хотя бы завоевание русскими Средней Азии. По малости жертв со стороны завоевателей и по готовности туземцев помогать временами русским (жители Хивы, как говорят, помогали русским солдатам взбираться на стену, спуская им веревки) это «завоевание» скорее походило на присоединение страны отнюдь не против воли населения[123].

Отрицание рабства и смертной казни возникло, кажется, только на христианской почве. Мечты о справедливом социальном строе восходят к идеям Града Божьего Августина, и первыми выразителями этого идеала были доминиканец Фома Кампанелла и ревностный католик Томас Мор, сложивший голову на плахе за верность католическим принципам. В то время как наука в исламе не имела органической связи с духовенством, в христианстве ее развивали монахи и клирики под покровительством ряда просвещенных пап, пока не пришло время отрезать пуповину, связывающую развивающуюся науку с клерикальными и полуклерикальными организациями. До нового времени практически все выдающиеся общественные движения (Реформация, Английская революция, Американская революция, движение анабаптистов вплоть до восстания тайпинов в Китае), ставившие определенные прогрессивные цели, шли под христианскими знаменами. Великая Французская революция, отказавшись от христианских лозунгов, сохранила верность идеализму, идейно родственному христианству. Насколько мне известно, в мусульманском мире было много политических переворотов, но не было переворотов, ставивших перед собой социальные цели.

Вот в этом отсутствии духа свободы, отсутствии долгой идейной традиции, независимой от светской власти, стремлении к ограниченным целям я вижу основную причину падения мусульманских цивилизаций. Тут мы имеем полное сходство с Римской империей: римляне могли бы быть наследниками великого эллинского духа, но они промотали великое наследство, сохранив от него лишь материалистические и узко практические направления. Варвары не разрушили Римскую империю: они – только метла истории, выметшая накопившийся римский мусор.

Возвратимся к разговору Натана с Саладином и постараемся вложить в уста Натана такие слова, которые мудрый еврей мог бы произнести, если бы он мог предвидеть будущую историю.

«Великий Саладин, притча с кольцами показывает, что отличить подлинную ценность от фальшивой может только практика и судить о достоинствах религий можно только по плодам религий: по тому, как ведут себя адепты той или иной религии. Но воздержимся от окончательного суждения. Суд истории может быть нелицеприятен, но он обладает несколько неприятным свойством: бесчисленным количеством кассационных инстанций. Первый критерий практики: победа. „Наше дело правое – мы победили“. Справедливость торжествует. Но этот критерий не дает возможности решить вопрос о преимуществе магометанской и христианской религий. Когда-то великий калиф (Омар[124]? А. Л.) завоевал Иерусалим: очевидно, он был прав. Но с первым Крестовым походом пришли христиане-франки, овладели Иерусалимом и создали христианское королевство. Значит, христианство право? Но вот пришел ты, Саладин, и выгнал христиан из Иерусалима. Ислам прав? Но вот пришел безбожный Фридрих II Гогенштауфен[125] и на короткий срок (так как папа не захотел поддержать безбожника) вновь овладел Иерусалимом: значит, атеизм прав? Но мусульмане снова овладевают Иерусалимом, и на долгий срок.

Опять ислам прав? Но чудится мне, что мой народ-страдалец когда-нибудь вновь вернется в свою землю обетованную, землю, в подлинном смысле слова священную и для иудеев, и для христиан, так как именно с этой землей связано нарождение того духа, который составляет ценнейшее духовное наследие и иудеев, и христиан. Это не просто клочок территории, который обильно поливают кровью во имя совершенно нелепого лозунга „священности и неприкосновенности каждой пяди земли“. И окруженный много превосходящими его по численности магометанскими народами (правда, в значительной степени потерявшими верность истинному мусульманскому духу) он сумел овладеть своим древним священным городом, хотя в течение двух тысячелетий в еврейском народе полностью отсутствовала сколько-нибудь квалифицированная военная традиция и организация. Принимая во внимание этот огромный гандикап, не поставить ли нам иудейскую религию на первое место?».

«Перейдем к другому критерию: бытовой морали. Здесь можно сказать, что по этому критерию мусульмане имеют право претендовать на первое место и во всяком случае превосходят католиков и православных христиан. Значит, ислам выше, по крайней мере, этих двух вероисповеданий? Я не изучал подробно Вашего Корана, но есть ли в нем такие слова: „кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень!“, „сначала вынь бревно из собственного глаза, а потом замечай сучок в глазу брата своего“, „всякий ненавидящий брата своего человекоубийца есть“, „блаженны алчущие и жаждущие правды, яко тии насытятся“, „блаженны изгнанные правды ради, яко тех есть Царствие небесное“, „блаженнее давать, нежели получать“, „поднявший меч, мечем и погибнет“, „в христианской церкви несть эллин, ни иудей, обрезание и необрезание, варвар и скиф, раб и свободный, но всяческая и во всем Христос“».

Я привел христианские изречения, потому что борьба в истории шла преимущественно между христианами и мусульманами, но и книги моего народа дают много аналогичных высказываний. Возьмем книгу, которую невежды обвиняют как образец тупого формализма и свирепой ненависти к врагам – Талмуд, в той его части, которая называется Агада. Для своего времени лозунг: «око за око, зуб за зуб» был прогрессивной юридической нормой, так как он ограничивал размеры возмездия размерами преступления, вместо старой нормы, когда за убийство одного человека мстили истреблением всего семейства убийцы. Но и христианство, и иудаизм сделали новый шаг: допустимость милосердия даже к преступникам, замена принципа возмездия принципом предупреждения преступлений: как и многое другое, впервые этот принцип высказан как будто у предвестника христианства, Платона («Протагор»[126]).

И в Агаде мы читаем, что во время гонения на евреев при императоре Адриане[127] один из еврейских мучеников молится за своего палача только потому, что последний несколько ослабил его мучения. Один из знаменитых рабби показал пример смирения, не уступающий самым высоким христианским образцам. Муж одной из преданнейших учениц рабби был недоволен таким поведением своей жены и, наконец, потребовал, чтобы она плюнула в лицо своему учителю, иначе пусть не приходит домой. Она, конечно, не решилась сообщить о таком диком требовании своему учителю, но он узнал об этом от других и, призвав ее, сказал (примерно слова): «У меня болят глаза, смочи пыль своей слюной и приложи к моим глазам: ты как будто плюнешь мне в лицо и тем выполнишь требование мужа, а будет выполнено и твое желание не оскорбить учителя». Ученики возмущались таким чрезмерным смирением учителя, но тот возразил, что мир в семье дороже выполнения требований гордости. И доминирование принципа милосердия над принципом справедливости в течение веков привело к тому, что в ряде стран христианского мира и в Израиле (до процесса Эйхмана) полностью исчезла смертная казнь – олицетворение старого принципа «смерть за смерть».

Мне неизвестны страны магометанского и атеистического (так называемого социалистического) мира, где бы смертная казнь не фигурировала в уголовном кодексе. Может быть мое утверждение основано на невежестве. Но вот бесспорный факт. Фидель Кастро на острове Куба поднял восстание против кровавого диктатора Батисты. Первое восстание было неудачно, много было убито, но потом по «лицемерному» (м. б., и лицемерному, но вполне эффективному) ходатайству епископа, католик Батиста обещал не применять смертной казни к вновь попадающим руководителям восстания, и когда Фидель Кастро был пойман, то он был гласно судим, получил несколько лет тюрьмы, выйдя из которой благополучно поднял второе – на этот раз удачное – восстание и добился неограниченной власти. Одним из его мероприятий было введение смертной казни за определенные виды воровства.

Насколько мне известно, во всех, по крайней мере цивилизованных, странах капиталистического мира, даже там, где господствуют кровавые диктаторы типа Батисты, смертная казнь за экономические преступления не применяется. Кое в чем, следовательно, христианский мир даже в области бытовой морали выше мусульманского и атеистического. Я не касаюсь других высоких религий, индуизма и буддизма.

«Перейдем к третьему критерию: социальному прогрессу. Я и решаюсь утверждать в виде гипотезы (может быть, в Коране есть зачатки идей социального прогресса), что отсталость исламистских государств по сравнению с христианскими заключается в том, что ислам стремится осуществить программу-минимум, христианство же является максималистской религией. „Новыя небеса и новую землю по сказанию его чаем, в них же правда живет“ – великая идея Града Божия, воспринятая, конечно, из античности от того же Платона. Я охотно допускаю, что в этом вопросе я ошибаюсь, что и в Коране есть зачатки идеи Града Божия, но что они не получили развития в силу тех или иных исторических причин.

Прогрессивные идеологии могут быть задавлены надолго или вовсе остановлены могущественными ретроградными силами и пример этому мы видим при сравнении христианских церквей Европы, прежде всего Римско-католической и Византийской, православной церкви. Все созревание современной европейской цивилизации за длительный период Средних веков происходило под эгидой Католической церкви, в ее духовенстве, монастырях и основанных церковью университетах: к этому приходят все, внимательно изучающие историю нашей цивилизации. Могу указать такого беспристрастного свидетеля как Н. Винер[128], еврея по происхождению, которого нельзя упрекнуть в пристрастии к католицизму; сходные мысли высказывает и другой великий еврей, Эйнштейн. Светские властители, за редкими исключениями, были чужды науке, и в этом отношении христианские монархи сильно уступали магометанским периода расцвета ислама. Христиане многому научились во время Крестовых походов.

Но связь культуры с духовенством и оказалась важным фактором устойчивости культуры, в особенности если принять во внимание ту значительную независимость от светской власти, которой обладали римские папы. Конечно, независимость была далеко не полной, и были времена очень сильной зависимости (вспомним Авиньонское пленение пап[129]), но папы использовали то, что католическую религию исповедывало не одно, а много государств и, умело лавируя, восстанавливали независимость после периодов зависимости. Идея независимости есть отражение принципа „царство мое не от мира сего“, „воздадите Кесарево Кесарю, а Божье Богу“ – ценнейшее свойство для развития духовной культуры. Весьма возможно, что эта независимость была сохранена римскими папами только при помощи их светского владения, но это последнее заключало в себе великий соблазн – знаменитую теорию „двух мечей“, которая антиномична взгляду на принципиальное различие двух царств. Как бы то ни было, сейчас папы лишены светской власти, и это сказалось на том подъеме авторитета католичества, который мы наблюдаем».

«Является ли независимость духовной власти от светской свойством только Римско-католической церкви? Вряд ли, потому что подобную же независимость мы наблюдаем и в истории Русской православной церкви. На севере России в древнем Новгороде мы имели военную власть в лице князя, гражданскую в лице посадника и духовную в лице архиепископа: каждая власть обладала даже своим войском. Мы знаем, что в те времена культура Новгорода и вообще северной России была высока и не обнаруживала никаких признаков загнивания. Но Новгород был сокрушен Москвой, где господствовала совсем другая идеология и где открыто провозглашалась верность идеологии древнего Рима (Москва – третий Рим). Духовная власть после некоторой борьбы (в которой видное участие принадлежало оппозиционерам вроде нестяжателей, а впоследствии раскольникам) подчинилась целиком светской, вплоть до ужасного Духовного регламента Петра Великого, где священники были обязаны выдавать признания политических преступников, сделанные на исповеди (грех против Духа Святого по учению церкви).

Почему такое различие? Центр Православной церкви, Константинополь, оказался в руках магометан, впрочем, и до этого Константинопольский патриарх был подчинен светской власти. Религия оказалась главным идеологическим оружием в борьбе с магометанами (турки и татары), а в силу этого, с одной стороны, потеряла культурную целеустремленность, а с другой, все более и более подчинялась светской власти. А светская власть Москвы всего лучше характеризовалась словами А. К. Толстого:

И вот, наглотавшись татарщины всласть.

Вы Русью ее назовете[130].

Все более усиливался национальный характер и терялся интернационализм христианства. Православная церковь все еще именовалась вселенской (кафолической – только разница в орфографии от католической), но это свойство не выпячивалось и огромное большинство православных и не подозревает, что, в сущности, они тоже католики. Напротив, антагонизм православных к католикам и католичеству все время усиливался и дошел прямо до предела, причем в чрезвычайно широком диапазоне в смысле культурности. На низшем уровне мы имеем такое выражение неодобрения православных названому Димитрию[131].

Что он с чертом хлеб-соль водит

В церковь Божию не ходит,

Католицкий держит крест

И постами мясо ест.

Держание „католицкого креста“ приравнивается к дружбе с самим дьяволом.

Ну а на высшем – слава России, Ф. М. Достоевский, и в „Дневнике писателя“, и в „Легенде о великом инквизиторе“ рассматривает католичество как полностью утерявшее христианский дух, говорит о каком-то католическом заговоре. Христианин Достоевский видит сучок в глазу брата своего (несомненное обмирщение католической церкви в период ее могущества в связи со светской властью папы) и не видит бревна в собственном глазу: полное подчинение церкви государству, то, что называется цезаропапизмом. Это было ясно не только многим передовым мыслителям но даже таким правым епископам как Евлогий[132], который различал истинно православных, для которых интересы церкви стоят на первом месте от „русских римлян“, для которых церковь есть только орудие государства; к ним он причислял, например, К. И. Победоносцева, дружившего с Достоевским, с которым его сближал и римский дух (этатизм) Достоевского, подвергнутый блестящей критике Мережковским в его „Пророке русской революции“[133]. И этот римский дух тяготеет и над современностью, несмотря на колоссальный политический катаклизм.

„О святая (ныне безбожная) Русь, не скоро ржавчину татарскую ты смоешь“.

То, что цезаропапизм не связан органически с православием, станет ясным, когда мы подумаем о судьбе католической страны Испании. Как в России, церковь сыграла огромную идеологическую роль в борьбе с магометанами, в данном случае маврами. В результате – практическое исчезновение культурной роли церкви и те ужасы инквизиции, которые инкриминируются всему католичеству. Настоящего цезаропапизма не получилось, так как церковь осталась интернациональной, но получилось такое сращение светской и духовной власти и такое фактическое подчинение целей церкви правительству, которое чрезвычайно напоминало положение в далекой России и имело аналогичные последствия возникновения резкого антиклерикализма и антирелигиозности среди интеллигенции. Этот резкий антагонизм имел трагические последствия и в значительной мере обусловил эксцессы последней гражданской войны и торжество Франко. Как будто сейчас идет очистительный процесс и католичество Испании начинает становиться в оппозицию деспоту, сумевшему использовать католические настроения испанцев (и не только испанцев) для обоснования своего деспотизма». «Но, – продолжает далее Натан свой разговор с Саладином, – в первых трех критериях я или оставил вопрос нерешенным, или дал предпочтение магометанской и христианской религии. Значит ли это, что моя религия, иудейская, потерпела полное поражение в соревновании с остальными, и тогда чем же объясняется, что мой народ сохранил свою индивидуальность, несмотря на многовековые преследования? Тут вступает в силу четвертый критерий, и я склонен думать, что по этому критерию иудейская религия не имеет соперников. Этот критерий – уважение к книге, знанию, учителю. В Талмуде сказано: „Если твой учитель и твой отец окажутся в тюрьме, постарайся добиться освобождения сначала учителя, а потом отца, так как отец дал тебе жизнь, а учитель научил тебя мудрости“.

Ученость Талмуд ставит даже выше преданности вере. Один из учителей рабби, потерял веру: кажется трудно придумать для верующего более страшное преступление. И однако другие талмудисты рассуждают: „не может быть, чтобы столь выдающийся ученый попал в ад за свое вероотступничество“. Ученик вероотступника остается верным своему учителю и молится на его могиле за учителя и, наконец, получает знак с неба, что его молитвы услышаны и учитель прощен. Как и в других религиях, среди иудеев не было единодушия в решении определенных философских и религиозных вопросов: саддукеи были индетерминистами и отрицали бессмертие души, фарисеи – детерминисты, признавали бессмертие. Были и другие разногласия, прекрасно изложенные, например, в „Саломее“ Оскара Уайльда или в „Таис“ Анатоля Франса[134]. Между представителями разных воззрений шли горячие споры, переходившие иногда даже в вооруженные столкновения, но единство иудейской религии не нарушалось и отсутствием единодушия. Это по Талмуду (Агада) было санкционировано и свыше. Существовали две школы талмудистов, резко расходившиеся по разным вопросам. После смерти руководителей обеих школ возник вопрос: какому толкованию следовать. И был голос с неба: допустимо следовать обоим, но предпочтение следует отдавать тому, кто излагает и учение своего противника, и при том раньше, чем излагает свое.

Поразительно в Агаде отсутствие духа культа личности даже по отношению к великому законодателю Моисею. Показано его властолюбие в замечательной по художественности легенде „Смерть Моисея“. Подчеркнуто, что несмотря на признание его заслуг еврейский народ больше любил Аарона, более мягкого и гуманного, чем суровый Моисей и после смерти Аарона евреи склонны были даже подозревать Моисея в организации убийства Аарона[135].

Усиленным изучением Торы[136] талмудисты развивали изучение Моисея далеко за пределы первоначального текста и вызывали изумление самого Моисея, а убежденность их была такова, что сам Иегова должен был уступать их аргументации. Вот это высокое уважение к учению и учителю, единство при отсутствии единодушия и совмещение религиозности с готовностью спорить с самим Богом и есть то, что характеризует иудейский дух и резко отличает его от представителей других религий. Недаром родоначальник еврейского народа Иаков получил прозвище Израиль, что значит богоборец: он боролся в ночном видении с Богом и даже повредил себе при этом ногу[137]. Вот причина устойчивости еврейского народа».

«Мы видим, таким образом, что в соревновании религий нельзя прийти к окончательному решению. Из трех колец нельзя сказать, что одно настоящее, а два остальные фальшивые. В каждом кольце есть кое-что истинное. Религии не столько антагонистичны, сколько дополнительны. Иудейская религия была в основном выражением духа сурового, но справедливого Иеговы. Христианство – духа милосердия и любви. Но и в иудаизме есть много струй, отражающих милосердие, и в христианстве, злоупотребившим принципом милосердия (индульгенции) возникла реакция иудаизма на христианской почве – протестантство, что справедливо отметил еще К. Зелинский[138].

Преступность ослабела, но ослабел и дух милосердия и интернационализма. Поэтому в последнем великом споре католичества и протестантизма – Тридцатилетней войне – на какую сторону должен встать современный критический исследователь? Ни на какую, вернее на те позиции Вестфальского мира[139], которые были результатом страшного кровопролития: обе стороны имеют право на существование. Было бы очень печально, если бы католичество полностью сокрушило протестантизм, как это ему удалось сделать по отношению к альбигойской ереси[140], но было бы еще более печально, если бы протестантизм полностью восторжествовал над католичеством. И сейчас мы наблюдаем развитие того взгляда, который ищет в религиях сходное, а не различие. Во главе этого движения следует поставить мощное индуистское движение, прежде всего Махатмы Ганди, встречающее большой отклик повсюду. В католическом мире мы можем назвать имена Тейяр де Шардена и папы Иоанна XXIII. Имеется ли аналогичная тенденция в мусульманском мире? Этот мир слишком разнороден. Есть здесь и чистые нацисты без зеленого знамени пророка – египетский Абдель Насер, есть, по-видимому, и наследники тамерлановского духа – в Индонезии, но есть, видимо, и струи, направленные к сближению с другими религиями. Возможно, таковые имеются в Пакистане, что и неудивительно, так как в этой стране не могло пройти без результата влияние великого Ганди. Но слишком мало известно об этом мире».

Вот что мог бы сказать Натан в разговоре с Саладином. Я думаю, можно сделать следующий вывод о причинах упадка мусульманских цивилизаций: 1) ислам блестяще разрешил непосредственные практические задачи: объединение и подъем арабских народов и создание некоторой синтетической религии, отвечавшей требованиям масс; 2) при этом он не ставил программы-максимум, почему не возникало антагонизма между программой и ее выполнением; 3) отсутствие максималистских требований связано с отсутствием связи между культурой и духовенством, поддержка культуры основывалась на непрочной связи культуры со светскими правителями; 4) этатистский и милитаристский характер ислама привел к торжеству деспотизма, что неизбежно приводит к загниванию культуры и ее полному упадку.

Могла ли судьба исламистских государств быть иной? Исторический опыт был поставлен в достаточном количестве повторностей и везде приводил к тому же результату, что говорит о закономерном характере этого процесса, но не исключена возможность, что сыграло роль и отсутствие в нужный момент подходящих личностей. Это интересная тема исторических исследований в духе современного историка Тойнби[141]: а что могло бы быть в других условиях?

17. Антиномичность христианства

Современная цивилизация есть в основном христианская цивилизация, преемница иудейской, эллинской, римской и других прежних цивилизаций. Но поражает разнообразие судеб цивилизации и в разных христианских государствах. Это часто приводится как аргумент в пользу того положения, что религия не имеет никакого реального значения, так как она приспосабливается к любым политическим системам. Но все дело в колоссальном диапазоне и временами – антиномичности христианского учения, которое, как известно, сохранило в качестве священного писания и иудейский Ветхий Завет. И можно привести по ряду вопросов совершенно противоречивые суждения:

1) отношение к закону Моисея: «Я пришел не нарушить закон, но исполнить». «Суббота для человека, а не человек для субботы». Но ведь в законе Моисея ясно сказано: «день же седьмой, суббота, Господу Богу твоему» – Богу, а не человеку. И уже в раннем христианстве возник вопрос, следовало ли христианам полностью выполнять закон Моисея (обрезание и проч.), и этот вопрос был разрешен в отрицательном смысле. Тем самым Ветхий Завет был уже признан устаревшим каноном, и в полном согласии с этим католическая церковь не рекомендовала или даже запрещала мирянам читать Ветхий Завет за исключением Псалтыря. Протестантизм, прежде всего лютеранство, есть в значительной степени реставрация иудаизма на христианской почве. В соответствии с этим Лютер переводит Библию на немецкий язык, она становится доступной и часто служит руководством к действию даже там, где следовать библейским примерам, пожалуй, не рекомендовалось (истребление жителей Дрогеды по аналогии с истреблением жителей Иерихона). Реставрация Ветхого Завета протестантами шла дальше того, что были принято ортодоксальными иудеями, так как последние пропитаны были и духом Талмуда (Талмуд не признавался протестантами), старавшимся смягчить и «ревизовать» некоторые ужасные места Библии (гибель Содома и Гоморры, жертвоприношение Иеффая[142] и др.);

2) интернационализм. Он наиболее ясно выражен в словах апостола Павла, что в христианской церкви «несть эллин ни иудей; обрезание или необрезание, варвар и скиф, раб и свободный, но всяческая и во всем Христос». На этой основе даже закоренелые рабовладельцы стеснялись своего владения христианами и, чтобы облегчить свою совесть, крестили своих рабов перед их смертью, чтобы, с одной стороны, обеспечить им царство Небесное, а с другой, избежать упрека, что они владели христианами. На этой же основе папа Павел III провозгласил свой тезис – все жители новооткрытых стран, независимо от цвета кожи, могут быть членами Католической церкви. По этому признаку христианская церковь не отличается от иудейской, так как и в Библии все люди являются потомками одного человека – Адама (вернее даже Ноя) и потому ежегодно в Иерусалимском храме возносилось моление о всех племенах людей: тогда их насчитывалось 70. Даже члены синедриона обязаны были знать языки этих племен: трудно себе представить, конечно, чтобы все члены синедриона были такими выдающимися полиглотами, в особенности если принять во внимание ограниченность языковых сведений у членов современных синедрионов.

Только Католическая церковь среди христиан сохранила в достаточной степени верность великому лозунгу интернационализма (если не считать некоторых немногочисленных сект вроде квакеров и др.). Все остальные в большей или меньшей степени утратили этот дух и перешли к узкому национализму и даже расизму;

3) антимилитаризм и пацифизм. «Блаженны кроткие, яко тии наследуют землю». «Блаженны миротворцы, яко тии сынове Божие нарекутся». «Поднявший меч мечем и погибнет». Был момент, когда христиане действительно наследовали большую часть земли и не было, пожалуй, уголка, где бы их влияние не чувствовалось. Но были ли они при этом «кроткими» и «миротворцами»? Трудно высказать такое утверждение. Как же они как христиане оправдывали свое поведение? Находили другие тексты: «Не мир несу, но меч». Известный диалог: Христос: «Пусть тот, у кого нет меча, продаст одежду и купит меч», ему ответили: «Вот два меча», Христос: «Довольно»[143] – мы знаем, что на этой основе родилось знаменитое учение Римской церкви о двух мечах, как символах властей светской и духовной, которые должны быть сосредоточены в одних руках – у римского папы. Нечего и говорить, что этому учению противопоставляли слова: «Царствие мое не от мира сего» и «Воздадите Кесарево Кесарю и Божье – Богу»;

4) милосердие, любовь и терпимость. Разумеется, для всякого читающего Евангелие ясно, что дух милосердия, любви и прощения пронизывает насквозь христианское учение. Любимый ученик Христа, Иоанн Богослов, написавший четвертое, наиболее возвышенное по духу евангелие, неустанно повторял, что любовь и прощение – основа христианского учения. Христос молился даже за своих врагов, так как они не ведали, что творят. Известно замечательное изречение: «Кто из Вас без греха, пусть первый бросит в нее камень» – спасшее прелюбодейку, по закону Моисея обреченную на мучительную казнь. И блудница Мария Магдалина была спасена за то, что много любила. Не видим мы осуждения даже самаритянке, у которой было пять мужей, а с шестым она жила вне брака.

В ряде мест подчеркивается преимущество самаритян (с которыми иудеи вовсе не общались) перед ортодоксальными иудеями: милосердый самарянин, десять прокаженных. Непротивление злу выражено в известных словах: «Если кто ударит тебя по правой щеке, подставь ему левую». Но как же тогда понять существование людей, искренне считавших себя христианами, которым был чужд дух милосердия и прощения?

А в числе их мы можем назвать такого бесспорного гения, как Блез Паскаль[144]. Он опасался проявлять чувства нежности к заботившейся о нем сестре, так как считал недопустимым для христианина любить творение божие больше Бога. Он считал, что после смерти могут быть только две возможности: человек погружается в полное небытие или оказывается в руках разгневанного Бога, – на что вольнодумец Вольтер резонно возразил: почему не допустить третью возможность: человеческая душа окажется в руках милосердного, прощающего Бога. Паскаль известен как блестящий стилист, автор известных «Писем провинциалу» (под провинциалом подразумевается, конечно, не провинциал в современном смысле, а, в переводе на современный язык, провинциал – областной секретарь ордена или партии иезуитов, как генерал ордена иезуитов вовсе не военный чин, а просто значит генеральный секретарь ордена). Это – острая критика иезуитов, и по огромному умственному и духовному авторитету автора ей придается значение действительно сокрушительной критики. Но тот, кто ознакомится с этой книгой, увидит, что острие критики Паскаля направлено вовсе не на разоблачение тех злоупотреблений и преступлений, в которых действительно были повинны многие представители ордена иезуитов, а главным образом на ту снисходительность и терпимость, которую иезуитские исповедники проявляют к грехам своих прихожан и прихожанок: большую роль тут играет та самая седьмая заповедь, которой грешили и жена-прелюбодейка, и самаритянка, и Мария Магдалина. Паскаль принадлежал к янсенистам, религиозному течению в католичестве, очень родственному кальвинистам и пуританам. Это течение было осуждено римским папой и Паскаль, как дисциплинированный католик, подчинился папскому решению.

Неудивительно, что некоторые представители противников Паскаля, иезуитов, обвиняли Паскаля в атеизме. Обвинение кажется странным, принимая во внимание его исступленную религиозность, но Бог Паскаля лишен главного атрибута божества: благости. А всемогущим, вездесущим и всеведущим началом может быть и дьявол. Взамен всеблагости Паскаль выдвигал другой атрибут божества: всеправедность, справедливость. Для Паскаля Бог есть прежде всего справедливый Судья, а не милосердный Отец. Мог ли Паскаль и родственные ему по духу доминиканцы, кальвинисты, пуритане и проч. подыскать соответствующие тексты в Священном писании? Да сколько угодно. Я уже не говорю про Ветхий Завет, не смягченный толкованиями последующих талмудистов, но и в Новом Завете он мог найти опору своим взглядам. Христос не всегда был непротивленцем. Мы знаем, что увидев торговцев в храме, он вооружился бичом и изгнал торгующих из храма. Он говорит своим ученикам о страшной судьбе тех, кто не окажет им гостеприимства. Учение о вечном мучении грешников покоится на текстах из Евангелия. Наконец, у евангелиста Луки мы встречаем страшные слова (XIV, 26): «Если кто приходит ко мне и не возненавидит своего отца, мать, жену, детей, братьев, сестер и свою собственную жизнь, тот не может быть моим учеником».

Трудно совместить два великих начала – милосердие и справедливость – и чрезмерное выпячивание, и злоупотребление одним из начал вызывает ответную реакцию. Вспомним, что слово «индульгенция», сыгравшее столь значительную роль в развитии духовной жизни христианства, значит – снисходительность или, выражаясь современным языком, – гнилой либерализм. И в ряде мест Евангелия мы видим в противовес той снисходительности, о которой говорилось выше, крайнюю суровость и требовательность: «всяк, кто посмотрит на женщину с вожделением, уже любодействовал с ней в сердце своем»; «если глаз тебя соблазняет, вырви его: лучше остаться без глаза, чем мучиться в геене огненной». Руководясь этим текстом, знаменитый Ориген[145], за которым слишком усердно ухаживали прихожанки, оскопил себя. Его примеру следует существовавшая до недавнего времени в России секта скопцов;

5) идея Града Божия. «Царство мое не от мира сего». «Воздадите Кесарево Кесарю, а Божье Богу» – противопоставление религиозной общины государству (в то время Римской империи). Первые религиозные общины христиан (продолжая в значительной степени традиции еврейской секты ессеев) строились на принципиально новой основе и они были пропитаны коммунистическим духом: отрицание частной собственности, общность имуществ. Конечно, этот примитивный коммунизм был в значительной степени связан с ожиданием близкого конца света и Второго пришествия. Но Второе пришествие Спасителя не осуществилось, а случилось неожиданное: христианская церковь сделалась государственной религией со всеми отрицательными свойствами государственных религий.

Произошло расщепление: черты примитивного христианства сохранились в монастырях с их коммунистическим устройством, а представители государственной религии старались в лице своих лучших представителей «охристианить» языческую государственность и по мере возможности приблизить к тому идеалу Града Божия, который был провозвещен апостолом: «новые небеса и новую землю по словам Его ожидаем, в них же правда (справедливость) живет». Сложны и противоречивы были оба процесса. Многие монашеские ордена, основанные выдающимися представителями, впадали поистине в бытовое разложение и снова возрождались под влиянием новых духовных вождей. Такое возрождение временами касалось и светских общин под влиянием выдающихся проповедников (напр., Савонарола[146]). Эта периодичность продолжается до настоящего времени.

Император Константин, прозванный равноапостольным[147], ввел христианство в качестве государственной религии, конечно, прежде всего из государственных соображений: кажется, до сих пор историки спорят, крестился ли он сам. Формальное принятие христианства не лишило Римскую империю сразу тех ужасных особенностей, которые никак с христианством не вяжутся: напр., гладиаторские игры, обычай истреблять всех соперников на трон. Этот последний обычай и вызвал антихристианскую реакцию Юлиана[148], имевшую многие трагические последствия, но потом он совершенно исчез. Гладиаторские игры были уничтожены только при Феодосии[149] под влиянием архиепископа медиоланского Амвросия, который и во многом другом смирял неукротимого императора. Смягчающее влияние христианства временами незаметно, так как Средние века являются трагическим периодом непрерывного нашествия на Европу орд варваров, сначала европейского, а потом азиатского происхождения.

Чрезвычайное падение экономического уровня приводило к росту преступности, идейному брожению и взаимному ожесточению. И, несмотря на все эти неблагоприятные обстоятельства, мы в учениях отдельных лиц и разных сект видим развитие идеи справедливого общественного строя, слабое, но непрерывное тление великой идеи протеста против смертной казни (начиная с Августина и Тертуллиана)[150]: защита человеческой личности с самого момента ее возникновения (запрещение абортов, неприменение смертной казни к беременным преступницам), проявление все большей снисходительности к военнопленным (вместо прежнего полного бесправия военнопленных и гражданских лиц), организация больниц, снисходительность и даже благожелательность к нищим (не было принципа «кто не работает, тот не ест» – и неработающий не должен быть обречен на голодную смерть), милосердие даже к преступникам, заключенным в тюрьме.

Мы знаем, что одно из оснований для осуждения на Страшном суде было то, что человек не посещал ближнего его, когда тот был болен или в темнице, причем отнюдь не оказывалось, что надо посещать в темнице только невинно осужденных. И во исполнение этого великого завета милосердия православные русские мужики при прохождении в Сибирь каторжников помогали из своих скудных средств «несчастненьким», как называли проходивших каторжников, независимо от статьи, за которую каторжники заработали свою судьбу. Наш великий гуманист В. Короленко в своих корреспонденциях о голодном годе (начало девяностых годов XIX века) указывает, что бедствия голода были в значительной степени смягчены тем обычаем подавать хлеб проходящим странникам, который считали необходимым выполнять страха Божия ради даже самые черствые и скупые люди. Идеи справедливости и милосердия, проповедываемые лучшими представителями христианства постепенно вошли в кровь и плоть прогрессивного человечества и были источником великих реформаторских идей, но постепенно утратилось сознание о генетической связи этих идей с христианством и даже возникло мнение о совершенной независимости этих идей от христианства. Этому способствовало наличие выдающихся мыслителей, проникнутых бесспорно христианским духом (по их мнению), но которые под влиянием тех или иных событий утратили дух милосердия. Я уже указывал на Паскаля. Могу сослаться и на Данте, который в «Божественной комедии» считает благочестивым быть даже вероломным к находящемуся в аду осужденному преступнику (бывшему, кстати, его политическим противником – к тем, кто не был политическим противником, как к знаменитой Франческа да Римини, Данте гораздо более снисходителен): «Нет большего негодяя, как тот, кто жалеет осужденных Богом». Как это противоречит духу старого русского сказания о «Хождении Богородицы по мукам». Богородица сжалилась над осужденными грешниками и выпросила у Бога смягчения их участи.

Утрата идеи милосердия даже у многих лидеров христианской культуры и привела к тому, что по выражению В. Соловьева, «бесчеловечный бог создал безбожного человека». Но, протестуя против идеи бесчеловечного Бога, а вместе с тем и против идеи Бога вообще, благородные атеисты и антирелигиозники XVIII и XIX века именно в силу этого резкого протеста признали за свои идеи милосердия и справедливости. Знамя прогресса человечества в значительной степени перешло в арелигиозные или даже антирелигиозные руки. При этом были выдвинуты иные идеалы. В романтизме простая человеческая любовь мужчины и женщины, доставляющая, несомненно, много радости людям, не заключающая в себе ничего греховного, но и ничего особенно возвышенного, была возведена на высший пьедестал в силу известного протеста против аскетического осуждения плотской любви христианством.

Иногда это приводило к курьезным и даже возмутительным результатам. Национальная героиня Франции, Жанна д'Арк была, в сущности, оклеветана благороднейшим по духу Шиллером в его знаменитой трагедии «Орлеанская дева» в силу чрезмерной верности Шиллера постулатам романтизма. История Орлеанской девы достаточно хорошо известна (если не считать спорного вопроса о том, была ли действительно она сожжена или спаслась и жила благополучно дальше), и никаких указаний на романтические приключения не имеется. Шиллер придумывает любовь Жанны к Лионелю: это еще полбеды, но тот факт, что Жанна пощадила из-за любви поверженного врага, рассматривается и, в частности, самой Жанной как величайшее преступление, нарушение обета истреблять всех попавших в руки врагов. И кому был дан этот кошмарный обет? Святой деве, которая суровым взглядом осуждает клятвопреступницу. Это уже полный состав клеветы: сознательное искажение истины, порочащее моральный облик оклеветанного лица. В то время уже не было обычая истреблять пленных врагов, но был обычай брать выкуп за пленных от родственников и известно, что Жанна боролась за то, чтобы солдаты не убивали пленных, за которых они не надеялись получить выкуп. Она стремилась смягчить ужасные стороны войны, а отнюдь не усиливала их. И поразительно, что переводчик Шиллера, наш гуманнейший Жуковский, по духу своему христианин, под влиянием романтического духа перевел точно Шиллера, не реагировав на антигуманное искажение исторической правды.

Огромное количество благородных и гуманных атеистов и антиклерикалов при наличии правителей и духовных вождей, считавших себя христианами и потерявшими всякое стремление к милосердию и социальной справедливости, делало как будто бесспорным положение о полной независимости гуманных идей от религии, в частности христианской. Религия оказалась опиумом, незримой паутиной, способствовавшей одурачиванию и эксплуатации масс. Атеизм стал не только необходимой основой развития науки, но и морально обязательным для всякого истинно прогрессивного, честного и свободолюбивого человека: на этом сходятся такие антиподы, как Бертран Рассел[151] и А. Луначарский. Но это «моральное обязательство» атеизма имеет, несомненно, религиозный источник. Можно выставить положение, что все активные антирелигии, просто не верующие или религиозно индифферентные (как Эпикур, Лукреций), прошли религиозную школу: Вольтер, Беккариа[152], и многие другие были воспитанниками иезуитов; у нас Салтыков-Щедрин, Добролюбов, Чернышевский, Писарев прошли в юности стадию глубокой религиозности. Потеряв религию, они сохранили моральный энтузиазм, направленный ими на утраченную ими веру и которому они старались подыскать иное основание: «разумный эгоизм» Чернышевского.

Как, сделавшись государственной религией, христианство сохранило многие ужасные черты преемственно воспринятой римской государственности и, постепенно их изживая, не утратило их полностью, так и антагонист христианства – «Век просвещения» – (преимущественно вторая половина XVIII века) сохранил многие положительные качества христианской религии и терял их по мере того, как утрачивались религиозные истоки истинного гуманизма. Чернышевский, уже будучи неверующим, справедливо отметил противоположность того, что Ч. Дарвин, по природе гуманнейший человек, выдвинул учение, достойное Торквемады[153]. Попав в руки людей, лишенных природной гуманности Ч. Дарвина, оно было использовано для обоснования нацизма, учения, невозможного на истинно христианской почве.

Несомненно, и К. Маркс, и Ф. Энгельс были лично гуманными людьми, хотя под влиянием возмущения капиталистическим строем у них иногда и срывались совсем негуманные слова (напр., у Энгельса в «Гражданской войне в Швейцарии»). Они не отрицали гуманных стимулов в стремлении к справедливому социалистическому строю, но видели свою заслугу в том, что обосновывали социализм, полностью игнорируя соображения гуманности. Этим они устраняли возражения тех, кто считал социализм сантиментальной мечтой.

Но когда идеи социализма стали осуществлять лица, лишенные природной гуманности, то получился кошмарный результат: Сталин взял за образец старого государственного деятеля Ивана Грозного, упрекая этого почтенного правителя «только» в том, что он был слишком гуманен и не истребил достаточного количества своих возможных противников, очевидно, в силу религиозного воспитания, приводившего его иногда к раскаянию и не позволявшего ему поднять руку на юродивого, который в ответ на слова Грозного, что он не может есть мяса в пост, сказал: «А кровь человеческую пьешь». Сам Сталин постарался исправить ошибку своего слишком гуманного прообраза. Наш сосед и лидер величайшей коммунистической партии мира (которую причисляют к коммунистическим, когда считают число коммунистов мира и считают предавшей коммунизм во всех остальных случаях) Мао Цзе Дун своим прообразом считает Чингисхана: не будучи христианином, этот замечательный деятель, кажется, упреков в гуманности не получает.

Сейчас уже считается неприличным чрезмерное восхваление Ивана Грозного, разрешается даже его критиковать, но новые моральные принципы нашего вполне построенного социалистического общества закрепились достаточно прочно.

«Кто не работает, тот не ест» считается социалистическим принципом. Но ведь в христианском мире нищенство считалось обязательным атрибутом общества. «Аще хочешь совершен быти, раздай имущество свое нищим и вслед за мной гряди», и прогрессивные критики буржуазного общества говорили, что свобода в капиталистическом мире мнима, так как рабочий в силу голода должен продавать свою рабочую силу, – экономическое рабство.

В мире есть царь, этот царь беспощаден.

Голод – названье ему.

Но если в христианском обществе власть Царя-голода смягчалась допустимостью нищенства, Царь-голод был ограниченным монархом, то в нашем «социалистическом» обществе ему придана поистине неограниченная власть, его сделали абсолютным деспотом.

Вместо защиты человеческой личности с момента ее зачатия – полное разрешение и даже поощрение абортов: возвращение к дохристианским и домагометанским временам на повышенном основании, так как успехи медицины сделали эту операцию безопасной, гиппократова клятва, что врач может работать только для сохранения человеческой жизни, но не для ее уничтожения, позабыта, а тоталитарный строй побуждает выполнять врача палаческие функции даже в случае отвращения к этому под риском апелляции к самодержавному Царю-голоду.

«Экспроприируй экспроприаторов», «грабь – награбленное» – эти лозунги двигали многих, примкнувших к истинным революционерам, движущим началом которых была любовь к угнетенным. Семя попало на благодатную почву и новое поколение, воспитанное вне влияния отсталых религиозных бабушек (вспомним бабушку Горького), вообще потеряло чувство собственности (кроме, конечно, чувства к собственным вещам). Упадок нравственности и рост преступности в Западном мире неоднократно освещается в нашей прессе, и вызывает справедливую тревогу и на Западе. У нас общая статистика преступлений строго засекречена, как и многое другое, но некоторые факты прорываются.

В местной газете «Ульяновская правда» печатались заметки о похищении телефонных трубок в автоматах. В 1967 году было похищено более 400 штук и корреспондент выражал тревогу и призывал к борьбе с этим явлением. В 1968 году оказалось похищенными уже более 600 трубок, т. е. по данному виду преступность возросла за год на 50 %. Надо принять во внимание, что во всем Ульяновске имеется немногим более 200 телефонов-автоматов. Привлеченных к ответственности оказалось несколько человек. Преступление явно не вызвано экономическими соображениями. По-видимому, часто трубки воруют для извлечения деталей, нужных для постройки самодельных радиоприборов: цель почтенна, средства никуда не годны.

Но мы позабыли старый, нередко приводимый как пример упадка буржуазной морали, лозунг: «цель оправдывает средства». Вместо него фактически проводится в жизнь другой, более ужасный: «цель освящает средства». Коммунистическая мораль освящает все, и, как указывал Ленин в одном высказывании, морально то, что способствует успеху социалистической революции[154]. Предательство во имя революции почтенно: Павлик Морозов, генерал в «Мертвой зыби»[155], предавший своих прежних товарищей. Будь шлюхой во имя революции: Барабанщица,[156] «Смерть зовется Энгельхен»[157], «Он бежит из ночи» бр. Тур. Вместо страшных слов Данте «Тот негодяй, кто жалеет осужденных Богом», проводится в жизнь еще более страшный лозунг, что нельзя жалеть и жен, и детей противников революции. В «Поднятой целине» Шолохова, преподносимой сейчас как образец социалистической идеологии, неважным революционером считается Разметнов, сохранивший гуманность и жалеющий несчастных детей раскулаченных. Давыдов, считающийся образцом революционеров (почему-то Шолохов изображает этого образцового революционера с порнографической татуировкой на груди), резко осуждает слабость Разметнова и ссылается при этом на судьбу своей сестры, которая вступила на скользкий путь из-за нужды. Ну а уж Нагульнов, тот гнушается «бабской» работы, но зато считает за лучшее удовольствие «рубать беляков» – вот это уж революционер что надо. «Черные жабы» революции съели «белые розы»[158], и это, видимо, закономерно;

6) отношение к культуре, науке и искусству. Чистый платонизм, подчеркивающий родство христианской и эллинской культуры, выражен в знаменитом начале четвертого Евангелия: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». И высокое значение этих мыслей ясно уже из того, что именно этот текст (и притом, по возможности, на разных языках) читается во время самой торжественной службы на Пасхе. Последняя Цитадель эллинской культуры, Александрия, была одновременно и местом деятельности иудейского философа, Филона Александрийского[159], развивавшего тоже восходящее к Гераклиту учение о Логосе. Но потом произошло расщепление. Линия, сохранявшая связь христианства с эллинской культурой и имевшая в числе своих представителей Августина, Оригена, Климента Александрийского[160] и далее, вплоть до Фомы Аквината[161], реабилитировавшего Аристотеля, и Николая Кузанского[162], не прекращалась, но наряду с этим, в значительной мере под влиянием преследования христиан, возникла другая линия, почитавшая всю эллинскую культуру греховной и порожденной дьяволом: св. Татиан[163], Тертуллиан, Кирилл Александрийский и мн. другие. Эта последняя линия приобрела большое значение в Византии на Востоке: закрытие Юстинианом[164] Платоновской академии в Афинах. В Москве изучение эллинской премудрости, как правило, считалось греховным.

То же и в отношении искусства. Христианство, имея эллинские и иудейские корни, совмещало отношение к искусству этих двух идеологий. Всякое изображение людей как скульптурное, так и живописное – считалось у евреев идолопоклонством. В христианстве мы имеем широкий диапазон: и живопись, и скульптура у католиков (но скульптура была и у православных: я видел скульптурные изображения святых и в Новгородской губернии, и в Перми), только живопись у православных, ни того, ни другого у протестантов. Такое же разнообразие и в отношении звуков. И пение, и инструментальная музыка (орган) допускаются католической церковью и музыку месс пишут даже протестанты (И. С. Бах).

Православная церковь считает введение оргáна чрезмерной красотой и это понятие «чрезмерной красоты» иногда прилагается даже к православным службам и одним из оснований для введения в посты так называемой «преждеосвященной», сокращенной, литургии приводится: «чтобы торжеством полной литургии не нарушить строгости поста». Протестанты сохранили орган, но борьба с «чрезмерной красотой» свойственна духу протестантизма (отчего и были конфликты у И. С. Баха с его единоверцами). Крайние протестанты – пуритане, как и наши беспоповцы уже сознательно стремятся уменьшить красоту церковных песнопений, даже вводя «гнусавость» в пение.

Я дал краткий обзор многообразия и подчас противоречивости в разнообразных отделах идеологий, какое мы наблюдаем в христианской церкви. Сторонникам полного «единодушия», окончательно установленных истин и прочих свойств того, что недавно еще приписывалось науке, это разнообразие является основанием для осуждения христианства, как противоречивой, и, возможно, лицемерной религии. Но современная философия и наука смотрят на это дело иначе. Кант сохранил антиномичность только в области диалектики чистого разума, которой он приписывал низшее значение, так как считал выставленные им антиномии принципиально неразрешимыми. Гегель отверг принципиальную неразрешимость кантовских антиномий и отрицал какие-то твердые границы возможности нашего познания, но вместе с тем утверждал, что наше познание по существу антиномично, и что прогресс философии и науки идет в направлении «снятия» антиномий в синтезе с тем, однако, что вместо снятых антиномий появляются новые – и так далее на бесконечном пути стремления к абсолютной недостижимой полностью истине.

Старое представление о том, что наука развивается путем накопления все большего количества «абсолютных истин в последней инстанции» сменяется новым: наука развивается путем смены систем постулатов, причем при этом нередко возвращаются к тем положениям, которые раньше были как бы окончательно отвергнуты. Этим пониманием проникнуты сочинения крупнейших историков науки как в физике (Дюгем), так и в биологии (Радль). Наконец, новейшая физика развивалась в двух формах при принятии волновой и корпускулярной теории электромагнитных явлений. Выдающиеся физики Н. Бор и Гейзенберг и пришли к принципу дополнительности, который самим Бором толкуется чрезвычайно широко, чрезвычайно сходно с общим принципом антиномичности нашего познания.

Поэтому противоречивость, антиномичность христианства сейчас не может рассматриваться как основание для его опровержения: напротив, именно в этой антиномичности можно видеть объяснение той устойчивости и непрерывного прогресса европейской цивилизации, которая так резко отличает ее от всех остальных. Недостатком христианского мира является не разнообразие решений религиозных и этических проблем, а попытки многочисленных узких людей возвести в непоколебимый догмат какую-то узкую сторону христианского мировоззрения. Эти догматизации того, что не является основой всего христианства и были основанием для возрождения ранее отвергнутого на основе того же Священного писания; совершенно в духе того, что сказал Честертон[165], что всякая великая революция есть великая реставрация. Вот эта возможность возрождения и является, по-моему, причиной устойчивости христианских цивилизаций.

Если теперь вернемся к вопросу о причинах гибели мусульманских цивилизаций, то подтверждением нашего взгляда о причинах устойчивости христианских цивилизаций будет факт большей узости учения мусульманства. Этот вопрос я сейчас не пытаюсь разрешить, так как для этого требуется основательное знание Корана, чего у меня нет. Несомненно, в исламе есть много привлекательных и прогрессивных черт, что, вероятно, и объясняет то, что и сейчас эта религия продолжает завоевывать многочисленных адептов (особенно в Африке) и что процент истинно религиозных мусульман, может быть больше, чем процент истинно религиозных христиан. Бытовой уровень морали, как указано было выше, очень высок, чрезвычайно развито гостеприимство даже по отношению к иноверцам. Не только в эпоху раннего магометанства, но и в период развития мощных исламистских империй принадлежность к магометанству давала полное равноправие. Привилегированное войско янычар формировалось в значительной мере из христианских мальчиков. В Турции диван (совет министров) иногда почти сплошь состоял из ренегатов[166]. Но мне неизвестно, были ли выражены в Коране, хотя бы изредка, идеи непротивления злу, антимилитаризма и стремления к совершенному государственному устройству. Магометанский рай носит совершенно плотский характер в отличие от христианского. В известном споре с саддукеями, полностью отрицавшими бессмертие души, Христос указал, что отношения людей за гробом не будут носить плотского характера.

Учение Корана более приспособлено к обычной жизни, оно ставит достаточно близкие, достижимые цели. Видимо, в этом главная причина его необычайно быстрого успеха и исключительной стойкости. При обилии сект в исламе можно было бы ожидать возникновения направлений максималистского прогрессивного характера. Были ли такие попытки в истории, мне неизвестно. Возможно, что сейчас они имеются, прежде всего, в той стране, которая близка и по географии, и по племенному составу населения к Индии – в Пакистане. Только что умерший президент Индии Гуссейн[167] был, судя по его биографии, магометанином и был другом великого Ганди: видимо, он являлся членом той сравнительно узкой прослойки индостанских магометан, которые шли на призыв Ганди к сближению. Но доминантным в магометанских странах был всегда боевой милитаристский дух, который более свойственен исламу, чем христианству. Милитаризм способствует деспотизму, отсутствие далеких целей приводит к узкому практицизму и недоверию к чистому теоретическому мышлению. Поэтому и расцвет магометанской культуры, органически не связанный с религией, оказался сравнительно недолговечным.

Можно сказать и иначе. Цивилизация в целом заключает три стороны: 1) материальную культуру, т. е. повышение экономического уровня на базе развивающейся техники; 2) бытовую или социальную регулировку взаимных отношений граждан и 3) духовную, то, что называют чистой наукой и чистым искусством и то, что характеризует так называемые пифагорейские цивилизации. Только гармоническое развитие всех трех сторон обеспечивает стойкое развитие цивилизации. Там, где истинно духовная культура сознательно принижается и отрицается, получается то же, что в известной басне Крылова «Свинья под дубом вековым»: подрываются основы и материальной и бытовой культуры. Для того чтобы быть стойкой, цивилизация должна быть гармоничной, а для этого она должна покоиться (в тот период, когда нуждается в такой поддержке) на достаточно широком идеологическом основании. Мне думается, что магометанству никогда не хватало широты. В этом сходство исламских цивилизаций с Римом, хотя при сравнении все-таки нужно отдать предпочтение исламу. Рим, имея несравненно большие возможности, не дал даже на короткий период настоящей, достаточно широкой, цивилизации, а с самого начала взял для руководства чисто этатистский, прикладной, солдафонский идеал.

18. Сходные черты идеологической и генетической наследственности и эволюции

То, что можно назвать материальным базисом генетической и идеологической наследственности, совершенно различны и, однако, мы можем отыскать много общих черт генетической и идеологической наследственности и эволюции. Коснусь некоторых наиболее ярких:

а) атавизм. Возвращение черт, казалось бы, окончательно утраченных, всегда вызывало удивление. Мы знаем, что для ряда случаев объяснение было найдено (как напр., в классическом примере домашних голубей) в том, что восстанавливается путем скрещивания гомозиготных пород та комбинация модальностей генов, которая была необходима для восстановления утраченного признака. Но идеологическая наследственность дает сколько угодно случаев атавизма. После Октябрьской революции слово «офицер» было в сущности ругательством, наряду с такими названиями как «золотопогонник», «генерал» и проч. Но прошли времена и без малейшего внешнего давления советская власть (отрицая принципиально всякий «ревизионизм») восстановила и золотые погоны, и офицеров, и генералов, и даже форма современных советских офицеров весьма напоминает форму царских офицеров. Обрядность отрицалась наиболее передовыми большевиками и, однако, теперь говорят о необходимости создания советских обрядов и многие детали советских обрядов восстанавливают старые церковные обряды: фата для невесты, золотые обручальные кольца и проч., доживем, может быть и до брачных венцов;

б) различия характера эволюции. Еще Ламарк[168] говорил о градации, т. е. прогрессивной эволюции под влиянием внутренних причин (не имеющей в своей основе приспособление или адаптацию) и адаптации, приспособлении. Это различие весьма сходно с предложенным Северцовым[169] различием ароморфоза и идиоадаптации с тем отличием, что Северцов всюду видел основной чертой адаптацию, но только различного уровня.

Примером прогрессивной градации цивилизаций является серия пифагорейских цивилизаций, названных не по первому основоположнику, а по тому мыслителю, который первый дал строго определенный смысл этому понятию: тесная связь с религией, стремление к чистому неприкладному знанию и математизации. Сюда относятся цивилизации: халдейская, египетская, эллинская, иудейская и христианская. Пример чистой адаптации: римская цивилизация, и в меньшей степени, мусульманская: отрыв науки от религии, преобладание идеи государственности и прикладного духа, отсутствие идеи Града Божия. Не могу высказать твердого мнения о двух великих цивилизациях: Китае и Индии – по чисто шапочному знакомству с ними. Китай мне представляется адаптацией очень высокого ранга, а в Индии, по-видимому, высокий пифагорейский дух не мог получить развития в силу постоянного состояния завоеванной страны, но сохранился, несмотря на трудности истории (по Брюсову: «А мы мудрецы и поэты, хранители тайны и веры, понесем зажженные светы в катакомбы, пустыни, пещеры»[170]), а сейчас вступил на путь возрождения. Там же, где нет катакомб, пустынь, пещер, монастырей и прочих хранителей пифагорейского духа, там этот дух может быть окончательно искоренен деспотическими властителями.

Другим противоположением, установленным в биологической эволюции, является противоположение геронтоморфоза и педоморфоза. Геронтоморфоз – эволюция путем изменения конечных стадий: медленная, не вносящая крупных изменений. Педоморфоз в широком понимании: поздние стадии или отбрасываются (педогенез) или признаки ранних этапов развития переходят на поздние этапы (архаллаксис, извращение биогенетического закона и проч.). Такая эволюция может быть и регрессивной (некоторые термитофильные мухи, не развивающиеся дальше личиночной стадии), но может быть началом крупного прогрессивного развития. Это понимание эволюции сейчас довольно популярно для построения филогении многих групп, не исключая и человека.

В эволюции цивилизаций мы тоже можем найти аналоги обоих модусов. Геронтоморфизм – развитие культуры с крайним консерватизмом в отношении прошлого, боязнь всякого ревизионизма. Пример – Китай до XX века: чрезмерное почтение к предкам и требование формальной учености привело к стагнации великой цивилизации. Пример педоморфоза: резкое разрушение связи с прошлым. Это может быть и регрессом: завоевание Новгорода Москвой, но может предшествовать выдающемуся прогрессу: древние эллины весьма небрежно относились не только к враждебной им микенской цивилизации, но даже к той, которая оставалась на аттической почве – сваливали старую архитектуру без попыток ее сохранения. Но последующий прогресс искупил этот вандализм. Как всегда нужно соблюсти нужную меру и уважения к предкам и в стремлении к подлинному новаторству;

в) проблема вымирания – вполне аналогична проблеме угасания цивилизаций. И там и тут, конечно, мы имеем не одну проблему, а ряд проблем, так как причин вымирания, несомненно, было много. В некоторых случаях вымирание – явное следствие борьбы двух организмов. Известно, что некоторые виды деревьев вымерли на обширных площадях от голландской болезни, этот процесс можно наблюдать и в Ульяновске. Говорят, в конце XIX века во всем волжском бассейне (кроме верховьев некоторых рек) полностью вымер речной рак от рачьей чумы, а потом его поголовье восстановилось, причем, помнится, имела место и конкуренция двух видов раков. Но почему вымерли полностью трилобиты, аммониты, белемниты, граптолиты, рудисты и проч., и проч.? Касаясь млекопитающих, почему вымерли в Северной Америке мастодонты и другие крупные животные, лошади и лошадеобразные Литоптерна в Южной Америке? Вымирание лошадей особенно удивительно, если принять во внимание, что по господствующей сейчас гипотезе Симпсона[171] принимается монофилетическое развитие лошадей: настоящая эволюция шла в Северной Америке, а ряд, ведущий к лошадям в Европе, – не ряд генетически приемственных форм, а ряд форм, периодически мигрировавших в Европу со своей родины, Северной Америки. И сейчас обстановка для жизни диких лошадей в обеих Америках чрезвычайно благоприятна. И вот, оказывается, на родине долгой эволюции, в Америке, при наличии благоприятных условий, все лошади вымерли, а там, где (по Симпсону) лошади не были способны к самостоятельной эволюции, они сохранились в большом количестве до настоящего времени (зебры и проч.).

Параллелизм процессов в двух различных областях – явление довольно обычное, но ведь следует сказать, что многие закономерности эволюционного процесса чрезвычайно трудно укладываются в рамки господствующей теории, полагающей, что всякая наследственность связана с изменениями хромосомного аппарата и родственных ему экстрахромосомных структур. Поэтому вполне возможно, что ближайший детальный анализ приведет к заключению, что и до человека действовали в эволюции организмов факторы, сходные по своей природе с факторами идеологической наследственности, но этого вопроса мы здесь разбирать не будем. Скажу только, что эволюция многих приспособлений по своему характеру чрезвычайно напоминает эволюцию человеческих изобретений.

19. Перспективы на будущее. Евгеника

Изложенные соображения заставляют нас крайне скептически относиться к тем практическим предложениям, которые выдвигает Р. Фишер для спасения угасающей цивилизации, хотя ясно, что он и сам не очень-то верит в их эффективность. Он не одобряет политику Франции, где матери получают одинаковое пособие на детей, независимо от социального уровня и видит в этом поощрение размножения менее ценных представителей человеческого рода. Возможно, политика Франции оказалась эффективной (хота причин тут много: резкое снижение общей смертности в силу прогресса медицины, значительная иммиграция во Францию иноплеменников и проч.), и эта страна, бывшая в начале XX века, пожалуй, наименее благополучной по приросту населения (долгое время наблюдалось полное отсутствие прироста), сейчас занимает одно из первых мест в Западной Европе по естественному приросту. Никакого отрицательного эффекта такая политика иметь не может, потому что: 1) никакой преимущественной ценности социальная верхушка не имеет и даже полное вымирание ее никакого отрицательного эффекта в смысле понижения интеллектуального уровня страны иметь не может; 2) проект Р. Фишера о выплате пособия сообразно доходам главы семьи не усилит стремления женщин обеспеченных классов иметь больше детей, так как ограничение числа детей у наиболее обеспеченных вызывается отнюдь не экономическими соображениями.

Другими методами «спасения» цивилизации или ускорения прогресса являются различные мероприятия, предлагаемые евгениками, причем можно различать положительную евгенику и отрицательную. Положительная евгеника заключается в сознательной селекции элиты, т. е. некоторых сверхлюдей. В наиболее отчетливой форме она была выражена в изданной, кажется, в тридцатых годах брошюре нашего талантливого генетика А. С. Серебровского «Антропогенетика на службе социализма» (название по памяти). Она сводилась к тому, что большинство «неполноценных» мужчин должно быть подвергнуто стерилизации, а спермой «апробированных» производителей должны осеменяться искусственным путем женщины, живущие в браке со стерилизованными неполноценными мужчинами. Эта брошюра подверглась, конечно, резкому осуждению со стороны марксистских блюстителей дум и довольно яркой стихотворной критике Демьяна Бедного, но независимо от этого можно сказать, что возможность выведения таким образом особо одаренной породы «сверхлюдей» совершенно иллюзорна.

Совокупность талантливых людей любой нации не составляет какую-то особую породу, тем более талантливую, чем она более гомозиготна, а скорее наоборот – совокупность чрезвычайно разнообразных гетерозиготов. Поэтому не вывод породы путем поощрения браков близких по родству людей, а поощрение чрезвычайно смешанных браков – путь к выдвижению большого числа особо талантливых людей, необходимых для прогресса. Само собой разумеется, что это не предполагает запрещения браков в близких степенях родства. Принцип запрещения уже приводит нас к отрицательной евгенике: она не ставит задачей искусственную селекцию сверхлюдей, а, напротив, стремится к предупреждению «вырождения» нации вследствие накопления «дефективных» генов, которые предохраняются от гибели благодаря успехам медицины. Коснемся кратко этих направлений. Рекомендуемые мероприятия: 1) стерилизация отягощенных дефективными генами и рекомендации супругам с вредными генами не иметь детей; 2) запрещение браков в близких степенях родства; 3) запрещение браков между представителями очень различных рас.

1) Стерилизация. Хотя вопрос о допустимости или эффективности стерилизации продолжает дебатироваться, но практически стерилизация уже давно проводилась в определенных случаях. Особенно интересен случай с кесаревым сечением, проводимым у женщин, которые в силу узости таза не могут родить естественным путем. Такие операции считались возможными только один раз, но это не потому, что сама операция приводит к бесплодию, а потому что считалось, что узость таза наследственна и, чтобы предупредить появление дочерей с врожденной узостью таза и, следовательно, обреченных на кесарево сечение, во время операции перевязывались яйцеводы, и женщина искусственно делалась бесплодной. Сейчас выяснилось, что узость таза не наследственна, а есть следствие заболевания некоторыми формами рахита, и при желании женщины иметь дальнейшее потомство яйцеводы не перевязываются, и уже есть случаи неоднократных родов с применением кесарева сечения. В данном случае злоупотребляли мнением о наследственности ненормальностей.

Добровольная стерилизация вряд ли может вызвать осуждение, и это мероприятие для ограничения потомства, во всяком случае, более допустимо, чем неограниченная свобода абортов, связанная с уничтожением человеческой жизни, или страшная операция эмбриотомии, которая если не всегда, то в большинстве случаев предупредима операцией кесарева сечения. Допустима добровольная стерилизация одного из супругов (всего легче, конечно, мужа) при рекомендации этого мероприятия в случае очень тяжелых форм наследственных аномалий. Даже принудительная стерилизация особо тяжелых преступников вызывает меньший протест, чем практикуемая до сего времени смертная казнь. И в этом случае стерилизация в своем обосновании вовсе не связана с генетикой: просто дети тяжелых преступников растут в среде, способствующей возникновению преступлений. Само собой разумеется, что принудительная стерилизация политических преступников и «классовых врагов» совершенно недопустима.

2) Запрещение браков в близких степенях родства. Браки между кузенами многие евгеники рекомендуют запретить в случае, если у предков имело место отягощение дефективными наследственными генами. Эти дефективные гены в случае рецессивности могут не отражаться на фенотипе, но при браках близких родственников высока вероятность возникновения гомозиготных рецессивов. Евгеническая ценность таких рекомендаций сомнительна, так как рекомендуя «дефективным» вступать в брак с лишенными дефективных генов они, предупреждая появление в ближайшем потомстве дефективных фенотипов, способствуют рассеянию в популяции дефективных генов.

Современная генетика не считает, что браки в близких степенях родства сами по себе приводят к дефективным фенотипам. В египетской династии Птолемеев[172] был обычай браков в самых близких степенях родства (родные братья и сестры) – и, если не ошибаюсь, в четвертом поколении таких браков появилась Клеопатра – весьма замечательный фенотип; от связи же ее с Цезарем (тоже выдающийся фенотип) появились дети, но, кажется, ничего путного[173]. Мы знаем, что браки на кузинах имели место в семье Ч. Дарвина, он сам был женат на двоюродной сестре, и в его потомстве мы имеем выдающегося астронома-математика, Дж. Дарвина, и современного физика, Ч. Дарвина.

Деятели прошлых веков, очевидно, были наблюдательными людьми и умели давать иногда разумные генетические советы (напр., в Талмуде есть указание, что следует освобождать от обряда обрезания братьев и двоюродных по матери братьев мальчика, умершего от кровотечения при обрезании), что отразилось и на церковном законодательстве. Но в то время, как Восточная православная церковь до сего времени запрещает браки между кузенами, католическая церковь проделала весьма значительную эволюцию. Несколько сот лет тому назад запрещались браки при малейшей степени родства (кажется, вплоть до родственников 14-й степени). Сейчас проявляется максимальный в современном культурном человечестве либерализм и браки между кузенами вполне разрешаются и стали довольно часты. Представляло бы интерес выяснить мотивы, которыми руководствовались римские папы в таком ревизионизме.

3) Запрещение браков между отдаленными расами. С особой силой эта тенденция проявилась в недавние времена на почве расизма. Нетрудно дать такой расистской политике и квазинаучное основание на почве фешенебельной «синтетической теории». Поскольку эволюция происходит по этой теории медленными шагами, накоплением первичных мутаций, имеющих характер «поломок» (отчего становится понятным меньшая жизнеспособность мутаций по сравнению с исходными породами), то соединение генотипов, пошедших довольно далеко по пути дивергенции, должно давать значительный процент «неполноценных». Расистские авторы потратили немало труда для доказательства умственной и этической неполноценности мулатов, метисов и других гибридов между достаточно отдаленными расами. Видимо, огромное большинство этих работ тенденциозно, и при объективном подходе выявляется, как было уже указано выше, что, напротив, гибридизация отдаленных рас приводит к возникновению большого числа весьма одаренных индивидов, а умеренная одаренность скорее правило, чем исключение.

Например, музыкальная одаренность мулатов в США в среднем, по-видимому, выше таковой у чисто белого и чисто черного населения. Выдвигаемая часто большая преступность мулатов, может быть, и имеет место, но это, конечно, связано с тем, что мулаты, в особенности в прошлом, в очень большом числе случаев были продуктом незаконных связей и тем самым были обречены на презрительное отношение к ним законных представителей населения. Впрочем, выше было указано, что в дореволюционной России преступность русских была выше, чем преступность татар; кто из этого сделает вывод, что русские принадлежат к низшей расе? В Соединенных Штатах вожди крупнейших гангстерских организаций, входящих в «Коза ностра», кажется, поголовно итальянцы, сохранившие традиции итальянской мафии (тут идеологическая наследственность, а не генетическая), но только самые оголтелые куклуксклановцы делают вывод, что и итальянцы по природе – преступная нация.

Разумеется, принципиально не исключена возможность, что некоторые скрещивания между отдаленными расами дают неблагоприятные результаты, точно так же как браки между близкими родственниками способствуют проявлению дефективной наследственности. Все эти вопросы заслуживают самого внимательного изучения, но до общих, практических мероприятий еще очень далеко. Совсем не ясно, может ли быть плодовитое потомство от браков крайне удаленных рас (напр., пигмеи Конго и самые высокорослые племена), да и были ли случаи подобных смешений. Аналогичный вопрос можно задать и в отношении пород домашних животных, напр., собак. Домашних собак считают принадлежащими к одному виду, так как расположив все породы собак, начиная, скажем, от левретки до мастиффа или сенбернара, мы можем получить плодовитое потомство при скрещивании любых близких звеньев этой цепи, но можно ли получить потомство от скрещивания крайних звеньев? Естественным путем это произойти не может (левретка и мастифф), а были ли попытки искусственного оплодотворения?

Пока что можно сказать, что нет никаких оснований предполагать вредные последствия от скрещивания достаточно удаленных рас (вспомним население острова Питкерн[174] и пр.), напротив, мы имеем основание ожидать появления очень благоприятных гетерозиготов. Поэтому никаких оснований к запрещению или нерекомендации браков отдаленных рас у нас пока не имеется.

Но если средний уровень при браках близких родственников или, наоборот, при отдаленных скрещиваниях не уступает таковому при браках в пределах одной расы, но не близких родственников, и, напротив, отдаленные браки способствуют появлению плюс-вариантов, то нельзя оспаривать вероятности большего количества минус-вариантов. Можем ли мы мириться с этим, как с неизбежной платой за появление плюс-вариантов, или этот недостаток можно как-то исправить? Смягчить или устранить этот дефект можно, видимо, двумя путями: 1) соответствующий выбор профессии и 2) соответствующая терапия. Уже сейчас появились сведения, что путем использования определенных лекарств можно сильно повысить умственные способности лиц, производящих впечатление умственно отсталых. В этом нет ничего удивительного. Уже ранее было указано, что умственная отсталость есть нередко не следствие отсутствия положительных зачатков, а следствие заторможения положительных зачатков. Ортодоксальные генетики выражают опасение, что этот метод, делая «полноценными» людей, генетически «неполноценных», способствует размножению неполноценных и этим ухудшает генофонд населения. Высказывающие такое опасение ученые слишком твердо верят в окончательность современных достижений генетики. Многочисленные факты «фенокопий»[175] говорят о параллелизме фенетической и генетической изменчивости, и возможность направленного воздействия на генотип совершенно не исключена, не говоря уже о том, что вовсе не доказано, что наследственность связана только с хромосомами и аналогичными структурами вне хромосом. Поэтому те мрачные перспективы, которые развиваются Р. Фишером и многими другими генетиками о фатальной неизбежности гибели цивилизаций при выпадении фактора отбора ни в коем случае не могут считаться серьезно обоснованными. Решающую роль играет идеологическая эволюция, и если она обеспечивает прогресс, то и с генетическими затруднениями сумеет справиться.

20. Заключение

Позволю себе вкратце, в тезисной форме резюмировать содержание настоящей работы.

1. Гипотеза Р. Фишера о причинах упадка цивилизаций не выдерживает ни малейшей критики и является типичным выражением убеждений чувства, а не разума.

2. Как и все селекционистские теории, она, в лучшем случае, дает подобие объяснения регрессу и упадку, и не дает ни малейшего понимания прогрессивной эволюции.

3. Р. Фишер упрощает схему исторического процесса, предполагая единство судьбы всех цивилизаций.

4. Р. Фишер делает непростительные для такого выдающегося ученого методические ошибки, привлекая для объяснения гибели цивилизаций факты из цветущих цивилизаций, и притом совершенно иной общественной структуры, чем цивилизации угасшие.

5. Р. Фишер полностью игнорирует факты хорошо известных ему цивилизаций, находящиеся в кричащем противоречии с его гипотезой.

6. Генетические факторы не могут служить объяснением расцвета и упадка цивилизаций, хотя нельзя отрицать подчиненной роли генетических факторов.

7. Ведущими факторами расцвета цивилизаций являются:

а) наличие прогрессивной развивающейся идеологии, выработанной крупными личностями, создавшими организации (школа, церковь или союз), внедряющими идеологию в массы;

б) наличие свободы для пропаганды прогрессивной идеологии или наличие таких условий, при которых возможно существование защищенных от деспотизма или тайных организаций, пропагандирующих прогрессивную идеологию: пифагорейский союз, монастыри, масонские ложи и пр.;

в) воля к осуществлению прогресса. Отсутствие этих факторов приводит к упадку цивилизаций.

8. Необходимыми, но не ведущими факторами (их наличие – необходимое, но недостаточное условие прогресса) являются:

а) достаточно высокий экономический и технический уровень актива нации;

б) наличие большого числа гетерозиготов в народе, чему способствует свобода скрещивания; но идеология совершенно не связана с генотипом.

9. Борьба в любой форме за существование между нациями, классовая борьба (Дарвин, Мольтке, Маркс) как ведущий фактор отвергается. Напротив, слишком резкое разделение двух «лагерей» способствует упадку, а не прогрессу человечества. Эксплуатирующие классы и вообще деспотический режим может быть свергнут лишь при наличии в господствующем классе «изменников» своему классу.

10. Борьба в смягченной форме – пассивное сопротивление Ганди и проч. – может быть фактором прогресса, как одно из проявлений истинного гуманизма, распространяющегося и на животных (Пифагор, Индия, Есенин).

11. Необходим пересмотр относительного значения борьбы и взаимопомощи не только в социологии, но и в биологии (Кропоткин, Уоллес), симбиогенезис и проч.

12. Непростительно низкий уровень рассуждений Р. Фишера по социологии доказывает, с одной стороны, какое вредное влияние могут иметь убеждения чувства на самые выдающиеся умы, а с другой, бросает тень и на биологические суждения Р. Фишера, почитаемые за безупречные многими современными эволюционистами. Развить это – задача следующих работ.

13. Необоснованность социологических воззрений Р. Фишера делает неубедительным и его пессимистический и даже фаталистический взгляд на будущность цивилизаций. Но, отрицая пессимизм Р. Фишера, нельзя отрицать серьезной опасности, стоящей на пути всех цветущих цивилизаций.

14. Опасность для цивилизаций заключается в охлократизации культуры (господство черни, или, выражаясь более вежливо, духовного мещанства), в значительной степени связанной с односторонним прогрессом материальной культуры, потере стремления к прогрессу и высоким идеалам. Спасение в лозунге: «духа не угашайте». Вспомним немецкую пословицу: «Деньги потеряны – ничего не потеряно. Время потеряно – много потеряно. Мужество потеряно – все потеряно».

Ульяновск, 10 мая 1969 года

Идейное наследие русской литературы

Об идейном наследстве Н. В. Гоголя

(По поводу статьи В. Г. Короленко «Трагедия великого юмориста». Полн. собр. соч. В. Г. Короленко. СПб.: Изд-во Маркса. 1914. Т. II, V. С. 385–406)

Р. В. Наумов, прочтя мое письмо к Корнейчуку[176], сказал, что мое мнение о Гоголе почти совпадает с мнением В. Г. Короленко и дал прочесть мне эту его статью. Статья оказалась гораздо интереснее, чем я ожидал, и вызвала с моей стороны целый ряд соображений о Гоголе, которого, по-моему, все-таки сейчас недооценивают. Его ценят преимущественно как юмориста, сатирика, сатира которого способствовала критике прогнившего царского режима: он сам якобы не понимал значения своей сатиры и под конец жизни испортил свою прекрасную деятельность позорной защитой крепостного права, за что и получил блестящую отповедь Белинского. Что отповедь Белинского была блестяща и справедлива – об этом я не спорю, считаю только, что сатира Гоголя и субъективно и объективно клонилась к укреплению строя, а не к его разрушению. Короленко много дает для защиты моей позиции, но, вскользь упомянув о «Портрете», заставляет поставить вопрос несколько иначе и шире. Моей задачей и является показать, что хотя Белинский в споре с Гоголем безусловно прав, обвиняя его в защите крепостного права, он был прав не во всем и не всегда, причем кое в чем, по-моему, не прав и Короленко.

Разберем сначала, какова была цель сатиры Гоголя и каков результат.

I. Цель сатиры Гоголя. Тут не может быть никакого сомнения, что сатира Гоголя никогда не имела разрушительного характера, а только, так сказать, лечебный характер. Короленко прямо показывает, что Гоголь с юности мечтал о целеустремленной деятельности, прежде всего о службе государству. А так как в начале XIX века понятия «общества» и «народа» еще не определились (император Павел I считал, что само слово «общество» есть понятие крамольное и его следует изгнать из лексикона), то служить этому государству значило «состоять на царской службе». Гоголь и считал, что он должен был стать чем-то вроде «писателя Его Императорского Величества». Основная идея «Исповеди», как прямо пишет Короленко, – это «борьба с индивидуальными пороками и уважение к самым основам рабского строя»… «Рабская зависимость хорошего мужика от превосходного помещика не есть зло и не унижает человеческого достоинства в том и в другом». В письме к губернатору, мужу А. О. Смирновой-Рассет, Гоголь пишет, что, по его мнению, «чем более всматриваешься в организм управления губернией, тем более изумляешься мудрости учредителей. Слышно, что сам Бог строил незримо руками государей. Все полно, достаточно, все устроено именно так, чтобы споспешествовать в добрых действиях, подавая друг другу руку, и останавливать только на пути к злоупотреблениям… Всякое нововведение тут ненужная вставка». В письме к графине С-ой Гоголь предсказывает, что через десяток лет Европа придет к нам не за покупкой пеньки и сала, но за покупкой мудрости, которой не продают больше на европейских рынках.

Ясно, что такие черносотенные воззрения могли возмутить Белинского. Но прав ли был Белинский, обвиняя Гоголя чуть ли не в измене: его вся Россия уважала, но его «Переписка»[177] заставляет терять уважение. Пожалуй, если говорить о формальной измене, ренегатстве, то такое обвинение был вправе Гоголь бросить Белинскому, а не обратно. Как известно, Белинский в ранний период своей деятельности в сочинениях «Народ и царь» и «Бородинская годовщина» выражал мысли, практически тождественные с мыслями «Переписки»: «Образ государя есть личность государства» и подданный не может служить отечеству иначе, как служа государю. Само же государство «не имеет причины в нужде и пользе людей: оно есть само цель, в самом себе находящая причину». Считают, что Белинский держался таких сумасбродных идей под влиянием философии Гегеля, но это – поклеп на Гегеля: я недавно прочел его «Философские истории» и такой чуши там не нашел, хотя там много непонятных мест: впрочем, надо прочесть еще «Философию права». Хорошо известно, что Белинский потом решительно отказался от этих своих мыслей и перешел к «отрицанию действительности» – и горячо пожал руку молодому инженерному офицеру, резко выразившему неодобрение «Бородинской годовщине»: «Теперь в молодом инженере он почувствовал единомышленника по своей новой религии, и эта религия была страстное „отрицание действительности“» (выделено мной – А. Л.). Совершенно правильно отметил Короленко, что здесь дело было больше в чувстве, чем в рациональном отношении к действительности.

Как известно, на «Ревизора» посыпались упреки, что это «невозможность, клевета, фарс», и хотя Гоголь подхватил мысль Белинского о благородном смехе, но после некоторых колебаний, несмотря на то, что вокруг новой пьесы закипела борьба старой и новой Руси, Гоголь «склонился… на сторону врагов». Короленко в примечании к этому пишет: «Эту истинно роковую странность отметил еще Белинский в статье о „Переписке с друзьями“». Что Белинский нашел это суждение Гоголя о своей пьесе странным, – это понятно, но Короленко-то должен был видеть, что сам Гоголь, именно исходя из своих убеждений, должен был придти к выводу, что он ошибся, написав «Ревизора». Короленко же приводит письмо Гоголя Жуковскому, стр. 397: «„Ревизор“, – писал Гоголь впоследствии В. А. Жуковскому, – было мое первое произведение, замышленное с целью произвести доброе влияние на общество, что впрочем не удалось: в комедии стали видеть желание осмеять узаконенный порядок вещей и правительственные формы, тогда как у меня намерение было осмеять только самоуправное отступление некоторых лиц от форменного и узаконенного порядка»; «Я был сердит и на зрителей, меня не понявших, и на себя самого, бывшего виной того, что меня не поняли» (курсив Короленко – А. Л.). Того же мнения держались и люди, которых Гоголь высоко ценил. Например, А. О. Смирнова-Рассет (насколько мне помнится, эту женщину высоко ценил как умную собеседницу и Пушкин) писала Гоголю: «Мне как-то делается за Вас страшно, – писала она, – смотрите, не скройте Вашего таланта, т. е. того, настоящего, Вам Богом данного, не даром. Не оставьте нам только первые плоды незрелые, или выходки сатирические огорченного (!) ума…» «Ваши грехи уже тем наказаны, что Вас недостаточно ругают и что Вы сами чувствуете, сколько мерзостей Вы пером написали». Ясно, таким образом, что конечная катастрофа Гоголя объяснилась вовсе не только душевным расстройством, а сознанием того, что у него выходит вовсе не то, к чему он стремится и что требуют от него искренне уважаемые им люди (вероятно, и Жуковский был на стороне Смирновой, он ведь тоже был крайним консерватором).

Подобно тому, как Л. Толстой под влиянием своей философии отказался от своих ранних произведений, доставивших ему наибольшую славу, так и Гоголь еще в молодом возрасте (в 1838 году, т. е. когда ему было 29 лет) отказался от произведений своей юности, которые и сейчас являются шедеврами – «Вечеров на хуторе близ Диканьки». «Я не издам их („Вечера“ – А. Л.), – писал он Погодину[178] в 1838 году. – Я даже позабыл, что я – творец этих вечеров. Да обрекутся они неизвестности, пока что-нибудь великое, художническое не изыдет от меня».

2. Результат сатиры Гоголя. Такое отношение Гоголя к своим собственным произведениям понятно, принимая в соображение его политические убеждения. Результат получился не тот, которого он ожидал: правительственные круги, которым он писал, отнеслись к «Ревизору» резко отрицательно, а воспользовались им разрушительные, революционные элементы общества. Что прогрессивные элементы русского общества высоко ценили разрушительный элемент сатиры Гоголя – это бесспорно. Для них это было настолько ясно, что они даже позабыли (ведь Гоголь никогда не скрывал своих убеждений), что разрушение никогда в программу Гоголя не входило. Но разрушительную тенденцию (хотя бы и бессознательную), как видно из предыдущего, усмотрели и консерваторы, усмотрел и сам Николай I. Как известно, после первого представления, он сказал: «Досталось всем, а больше всех мне». Если взять книгу Тихомирова и С. С. Дмитриева «История СССР», том I, 1948, стр. 399, то там считают, что эта фраза Николая I справедлива. Когда Гоголь умер, а Тургенев позволил себе в печатном некрологе назвать его «великим писателем», то он был арестован, «а затем выслан с фельдъегерем в свое имение». (Короленко, стр. 395). Гоголь умер через 15 лет после появления «Ревизора» (1837), и если взять эти два факта: Николай I решил, что в «Ревизоре» Гоголь осмеял его самого, а за неумеренную похвалу Тургенева в административном порядке высылали из столицы, то выходит, что Николай I считал Гоголя за страшного революционера. Из переписки А. К. Толстого (Полн. собр. соч., изд. А. Ф. Маркс, 1908, том IV, стр. 274–278) видно, что гнев на Тургенева был настолько силен, что сначала ему даже было воспрещено сноситься со знакомыми и что только через полтора года, при наличии огромной протекции вплоть до наследника, Тургеневу было даровано прощение, разрешено вернуться в Петербург; но и после этого А. К. Толстой настойчиво советует ему «соблюдать такой образ действия, чтобы впредь ни в чем нельзя было упрекнуть Вас даже с внешней стороны». Очевидно, гнев Николая был вызван тем, что он в выступлении Тургенева усмотрел больше, чем только похвалу Гоголю.

Выходит, что мнение и прогрессивных, и реакционных деятелей было согласным: все считали Гоголя объективным революционером. Что Николай I не считал Гоголя субъективным революционером, ясно из того, что Гоголь сам не только не подвергся никаким репрессиям, но и пьеса «Ревизор» не была, насколько мне известно, снята с репертуара; напечатаны были, и довольно скоро, и «Мертвые души». Ясно, что Николай I верил искренности Гоголя, что в его намерения не входило разрушение государства, но так как положительная программа Гоголя, по его собственному признанию, не удалась, то похвала Гоголю, «неудачнику», также, по его собственному признанию, рассматривалась как похвала его «объективно революционной» деятельности и потому похваливший Гоголя Тургенев заслуживал несравненно большей кары, чем сам Гоголь. Тут все логично. Но верно ли основное положение, на котором, очевидно, сходились и Белинский, и Николай I, что сатира Гоголя имела объективно революционизирующий результат? Думаю, согласие этих двух антиподов объясняется только тем, что Белинский в своих суждениях слишком поддавался велениям чувства, а Николай I был просто болван.

Можно ли сказать, что в «Ревизоре» осмеян больше всех Николай? Во-первых, конечно, если Николай I и сказал эту фразу, то сам не придал ей значения, иначе Гоголю пришлось бы несладко. Во-вторых, действительно ли в «Ревизоре» осмеян весь строй? Конечно, нет: говоря об отсутствии положительных героев в «Ревизоре», позабывают не только смех (смех-то может быть разный), но главное – самого настоящего ревизора, который, правда, не появляется на сцене, но приезд которого возвещает жандарм. В самом архиблагоустроенном государстве в захолустье (каким является место действия «Ревизора», я слыхал, что реальным образцом этого города был небольшой уездной городок Устюжна) всегда может накопиться весьма недоброкачественная публика. Вопрос лишь в том, имеется ли правильно действующий аппарат для искоренения таких безобразий. И такой аппарат действительно есть и его страшно боятся разложившиеся чиновники. Поэтому умный царь сделал бы такой вывод из пьесы «Ревизор»: надо усилить аппарат ревизии, пополнять его знающими и честными людьми и тогда исчезнут те безобразия, которые так прекрасно изобразил Гоголь, – спасибо ему за это. Но неумные деспоты не любят правды, они, как дети, избегают горького лекарства и врачей боятся, как врагов.

И это неуменье отличать честных правдивых друзей от врагов свойственно в целом всякому деспотическому строю. Прекрасную иллюстрацию мы имеем в биографии самого В. Г. Короленко. В пятом томе того же собрания сочинений имеются две его превосходные статьи: «Старец Федор Кузьмич» (герой повести Л. Н. Толстого) и «Процесс редактора „Русского богатства“». Как известно, Короленко был привлечен в 1912 году к судебной ответственности за оскорбление верховной власти за то, что он повесть Л. Толстого поместил в редактируемом им журнале. Правда, судебная палата оправдала Короленко после блестящих речей его защитника Грузенберга и его самого, но до суда в судебной палате не было ясно (хотя это было ясно, например, историку Шильдеру[179]), что отождествление личности старца Федора Кузьмича с Александром I есть величайшая апология Александра, а отнюдь не оскорбление. Шильдер правильно пишет, что если бы это было верно, то Александра I можно было бы признать святым. Ведь по легенде о Федоре Кузьмиче, Александр не просто отрекся от престола и ушел в монастырь, а принял образ бродяги, претерпел наказание плетьми и ссылку на каторжные работы. Где, в какой истории мы видим что-либо подобное? Но в редакционной печати перед революцией подымались голоса о канонизации принявшего схиму Ивана Грозного или «мученика» Павла I (не забудем, что в XX веке не было линейного корабля или вообще военного корабля, носившего имя великого, но грешного Петра, зато один из самых лучших броненосцев носил имя «Павел I»), а подлинная художественная канонизация Александра I воспринималась как «оскорбление». Недаром говорит старое изречение: «Кого Бог хочет погубить, разум отнимет». Совпадение оценок объективной значимости Гоголя у Белинского и Николая I объясняется просто тем, что Белинский в свои суждения вкладывал слишком много чувства, а у Николая I было слишком мало ума.

Никакого решительно революционного значения сатира Гоголя не могла иметь. Ведь у Гоголя нет ни намека на критику крепостного строя: просто он талантливо показал, как много дураков и сволочей имеется в современной ему России (а сейчас их мало?), но это он не связывал никак с крепостным правом. По-моему, я не ошибусь, но из «Ревизора» вообще трудно заключить, что в то время было крепостное право. В «Мертвых душах», если не считать Плюшкина, все остальные – приличные хозяева; но даже у Плюшкина крепостные реагируют бегством – он же предлагает Чичикову купить беглые души. А Собакевич – просто превосходный хозяин: все мужики у него здоровые, крепкие, избы у всех прочные и даже колодцы сделаны из чрезмерно прочного дерева; судя по описанию Гоголя, деревня Собакевича на проезжих произвела бы более благоприятное впечатление, чем многие современные русские деревни, например, в Ульяновской области, некоторые из которых состоят из крытых соломой изб. С любой точки зрения Собакевич кажется более приятным и положительным типом, чем тот, кого сам Гоголь считал образцом его положительного человека, – Скудронжогло, который не мечтает о реформах крепостного права, смеется над умниками, которые заводят для мужиков богоугодные заведения, и над Дон-Кихотами, которые открывают для них школы, мешающие мужицким детям заниматься прямым делом, или откупщик Муразов. Муразов довел свое состояние за сорок с лишком миллионов и, по мнению Скудронжогло, «скоро половина России будет в его руках». При этом оба этих почтенных «приобретателя» выставлены абсолютно честными людьми. На вопрос Чичикова, что все это вначале, разумеется, было приобретено не без греха (про Муразова), Скудронжогло отвечает: «Самым безукоризненным путем и самыми безукоризненными средствами… Миллионщику незачем прибегать к кривым путям. Прямой-таки дорогой ступай, и бери все, что ни есть перед тобою…» Короленко правильно пишет: «Скудронжогло честно пользуется созданной тогда уже многими неправдой крепостного строя, а Муразов честно наживается на откупах, освобождение от которых Россия через несколько лет приветствовала, как вторую эмансипацию». И отношение к откупам, как к отвратительному явлению, вовсе не было свойственно только XIX веку: вспомним, какую ненависть вызывали евангельские мытари (это не мешало бы помнить христианину Гоголю) и откупщики времен Французской революции (отчего погиб и Лавуазье).

3. Основание неудачи Гоголя. Гоголю не удалось изобразить добродетельных людей. Правда, он и сам иногда подсмеивался над своим стремлением выводить добродетельного человека, но в современной ему действительности он его не нашел. Неужели их вовсе не было тогда? Конечно, нет; тогда было сколько угодно добродетельных людей в простом народе, который Гоголь хорошо знал, и среди интеллигенции, и среди военных (ведь тот военный инженер, который высказал резкое неодобрение Белинскому за его «Бородинскую годовщину», был несомненно положительный тип, и во времена Гоголя было их немало). Да потому, что Гоголю нужен был не просто добродетельный человек, а добродетельный человек из крепостников, помещиков. Только тогда поставленная им перед собой задача – укрепление крепостного строя – могла бы получить удовлетворительное разрешение. А для этого необходимо показать, что крепостной строй способен на движение вперед. Вот почему он избрал в положительные герои не Собакевича, который прочно стоит на месте, а несравненно более хищных Скудронжогло и Муразова, вот почему он имел намерение в последнем томе «Мертвых душ» показать чудесное преображение в положительных героев первого тома вплоть до Чичикова и Плюшкина: «чудесное преображение нарисованного им страшного „Портрета“ тогдашней России было бы достигнуто и смертный грех его смеха заглажен». Но Гоголь явно ставил перед собой невозможную задачу. Даже величайший гений не сможет опровергнуть таблицу умножения, а необходимость отмены крепостного права была ясна даже Николаю I: он только считал, что с этим нельзя торопиться и оставил эту задачу решать сыну. Мы знаем, что и несравненно более умный Александр II чрезвычайно тревожился перед проведением решенной уже реформы и опубликование подписанного манифеста состоялось, насколько мне помнится, через две недели после его подписания. Из трех возможных путей: 1) революционного (который тогда только начинался), 2) эволюционного (путем реформ), на котором тогда стояли большинство прогрессивных людей и 3) консервативного (сохранение крепостного права) – Гоголь выбрал третий путь. Почему? По Короленко: «Острая от природы, но мало тронутая культурой, мысль его работала в узком круге» (этим Короленко объясняет малую любознательность, которую проявлял Гоголь за границей, но тем же можно объяснить и малую критичность в отношении устоев русской государственности). «Под влиянием ложных идей, развивавшихся в отдалении от жизни, он изменил собственному гению и ослабил полет творческого воображения, направляя его на ложный и органически чуждый ему путь. С этим вместе он подавил в себе всегдашний источник бодрости, помогавший ему бороться со страшным недугом… И „Вий“ взглянул на него своим мертвящим взглядом». По Короленко, таким образом, причина неудачи – ложные идеи и врожденный недуг: он умер после вандальского уничтожения своих новых рукописей, через 10 лет после окончания первого тома «Мертвых душ» не от определенной болезни, а от все возраставшего душевного угнетения. «Он пал под бременем взятой на себя невыполнимой задачи», – писал об этом Сергей Тимофеевич Аксаков. Умер он совершенно так же, как умер его отец, Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович – «таял, как свечка, сохнул, и, наконец, угас, как она, когда уже ничего не осталось, что могло бы поддержать его жизнь». Сам Гоголь писал про отца, что он умер не от какой-либо определенной болезни, а единственно «от страха смерти».

В данном случае приходится поражаться странной логике Аксакова и Короленко: по их мнению, Гоголь преждевременно умер под бременем взятой на себя невыполнимой задачи, но, оказывается, он умер почти в том же возрасте и при тех же симптомах, что и его отец. Гоголь жил почти 43 года (1809–1852), а отец его умер на 45 году, т. е. прожил всего на два года дольше. При этом он вел нормальный семейный образ жизни, был веселым рассказчиком, писал на украинском языке комедии и решительно ни под каким бременем возлагаемых на себя проблем не изнемогал. Однако и у него были припадки «странного воображения» и «лютого отрицания», а также чрезвычайная мнительность. Следовательно, если мы считаем, что недуг Гоголя был наследственным, то он был достаточным основанием для его преждевременной кончины и поставленная им перед собой задача была решительно не при чем. Короленко цитирует интересную работу д-ра Баженова («Болезнь и смерть Гоголя», Русская мысль, февраль, 1902), поставившего диагноз его болезни «депрессивный невроз» (стр. 370). Доктор Баженов, даже не зная биографии Гоголя-отца, искал наследственности, но ошибочно искал со стороны матери, а не отца. В письмах Гоголя доктор Баженов даже нашел определенный симптом болезни, так называемую «неврастеническую маску».

Возможно, Короленко прав, что именно веселые произведения Гоголя первого периода (которые он так низко ценил потом) были источником радости, помогавшим ему бороться с роковым наследием, и что «каждое произведение Гоголя является не только художественным перлом, но и победой, вырванной у роковой болезни, победой человеческого духа над болезненным предопределением». Но ведь он, подобно своему отцу, мог всю жизнь писать веселые произведения. Для объяснения идеологии Гоголя роковое наследство не помогает. Не объясняет дело и «мало тронутая культурой мысль». Гоголь был свободен от службы, семьи, профессии, он был тесно знаком с подлинным цветом русского общества, бывал и за границей. Если бы при этих условиях его мысль оставалась мало тронутой культурой, то пришлось бы признать, что Гоголь – какая-то безнадежная тупица. Я думаю, что решение вопроса лежит не в том, что Гоголь был представителем более низкой культуры, а в том, что он был представителем культуры иной и, глубоко ошибаясь в своем отношении к крепостному праву, кое в чем был выше своих современников и даже современных людей. Это легче всего видно на судьбе его, с моей точки зрения, замечательнейшего произведения «Портрет».

4. О повести «Портрет». Эта небольшая повесть имеет очень своеобразную судьбу (см., например, комментарии Н. Степанова в томе третьем шеститомного собрания сочинений Гоголя, 1952, стр. 303–306). Он работал над «Портретом» в течение 1833-34 годов и впервые повесть появилась в «Арабесках» в 1835 году. Первоначальная редакция вызвала резкую отрицательную оценку, в том числе и Белинского: «„Портрет“ есть неудачная попытка Гоголя в фантастическом роде. Здесь его талант падает, но и в самом падении остается талантом. Первой части этой повести невозможно читать без увлечения, но вторая часть решительно ничего не стоит: в ней совсем не видно Гоголя. Это явная приделка, в которой работал ум, а фантазия не принимала никакого участия. Вообще надо сказать, что фантастическое как-то не совсем удается Гоголю». По словам Степанова, под влиянием этой оценки Белинского, значительно отойдя от тех взглядов на искусство, которые первоначально были им высказаны в «Портрете», Гоголь коренным образом перерабатывает повесть в 1841-42 годах во время пребывания в Риме. Сам Гоголь, посылая в 1842 году новую редакцию в «Современник», пишет Плетневу: «Посылаю Вам повесть мою „Портрет“. Она была напечатана в „Арабесках“, но Вы этого не пугайтесь. Прочитайте ее; Вы увидите, что осталась одна только канва прежней повести, что вышито все по ней вновь. В Риме я ее переделал вовсе, или, лучше, написал вновь, вследствие сделанных еще в Петербурге замечаний». По мнению Степанова, «различие между первой и второй редакциями „Портрета“ сводится к различному истолкованию сущности искусства и назначения художника. Меняется идейный замысел повести и ее тема. Первоначально это была повесть о вторжении таинственных демонических сил в творчество и в жизнь художника; во второй редакции – это повесть о художнике, изменившем искусству, понесшем возмездие за то, что он стал относиться к нему, как к выгодному ремеслу».

Но и новая редакция не понравилась Белинскому, вернее, ее вторая часть, из-за идеалистического разрешения вопросов искусства. Проанализировав вторую часть «Портрета», Белинский пришел к выводу: «А мысль повести была бы прекрасной, если бы поэт понял ее в современном духе: в Чарткове он хотел изобразить даровитого художника, погубившего свой талант, а следовательно, и самого себя, жадностью к деньгам и обаянием мелкой известности. И выполнение этой мысли должно было быть просто, без фантастических затей, на почве ежедневной действительности. Тогда Гоголь со своим талантом создал бы нечто великое. Не нужно было бы приплетать тут и страшного портрета… не нужно было бы ни ростовщика, ни аукциона, ни многого, что поэт посчел столь нужным именно от того, что отдалился от современного взгляда на жизнь и искусство». В этом совете Белинского ясно видна причина его непонимания Гоголя; Белинский советует Гоголю перестать быть Гоголем; в силу того, что у Белинского чувство всегда доминировало над разумом (не даром его называли «неистовый Виссарион»), он совершенно позабыл то мировоззрение, которое недавно было его собственным (Гегеля, хотя навряд ли он когда-либо толком понимал этого философа), и то мировоззрение, которое он считал современным, как единственно возможным.

Посмотрим, как определял «Портрет» Короленко. Он пишет: «Есть одно произведение Гоголя, далеко не лучшее в художественном отношении, но чрезвычайно характерное для выяснения некоторых его взглядов на задачи искусства. Оно дает также ключ к выяснению его трагедии как писателя. Это „Портрет“». Длительная работа над «Портретом» и то, что окончательная редакция была закончена тогда, когда Гоголь готовился ко второй части «Мертвых душ», правильно позволяет Короленко считать эту вещь как бы исповедью на пороге новой работы. Но и Короленко пишет: «Это – увы! – те же взгляды, которые мелькали в настроении Гоголя уже во времена первого представления „Ревизора“, определялись с годами и выразились окончательно в „Портрете“ и „Переписке с друзьями“». Посмотрим, те же ли это взгляды. Короленко, конечно, правильно излагает идейную сущность «Портрета». Изобразив страшного ростовщика, в особенности его глаза, художник «слишком реальным и правильным изображением зла» осквернил свой талант и теперь не способен к высокому идеальному творчеству, которое одно является целью искусства. Ему нужно предварительно очиститься от этого великого греха… Сыну, тоже художнику, который разыскал его незадолго перед смертью, этот святой старец преподает высшую мораль искусства. Для него нет ничего низкого. «Исследуй, изучай все, что не увидишь, покори все своей кисти. Но во всем умей находить внутреннюю мысль и пуще всего постарайся постигнуть высокую тайну создания». Задача искусства в примирении… «Для успокоения и успокоения всех нисходит в мир высокое создание искусства. Оно не может поселить ропота в душу». Инок рассказывает сыну о великом преступлении своей кисти, когда он «насильно хотел покорить себя и бездушно, заглушив все, быть верным природе. Это не были создания искусства и потому чувства, которые объемлют всех при взгляде на него, суть уже мятежные чувства художника, ибо художник и в тревоге дышит покоем». Инок и заключает рассказ просьбой: если сыну встретится этот портрет, он должен его уничтожить.

«В этом варианте, который, нужно сказать, сильно попортил первоначальную редакцию „Портрета“ в художественном отношении, мы видим настроение Гоголя в самый критический период его жизни. В „Ревизоре“ и в „Мертвых душах“ он изобразил тогдашнюю Русь, и она взглянула на всех тем же страшным взглядом, едва прикрытым покровом смеха, каким портрет даже сквозь занавес глядел на бедного Чарткова. И эта страшная правда не несла примирения. Наоборот, она будила в современниках „смятение и мятеж“… Он, как его художник-инок, считает это тяжким грехом. Ему тоже предстоит сначала искупить этот грех покаяния, а затем „высоким произведением искусства“ примирить смятенные души своих соотечественников со всем, что он осмеял ранее… „Если же это не удастся, то он позовет святого инока уничтожить собственное произведение“».

Для меня несомненно, что Короленко гораздо глубже и правильнее оценил «Портрет», чем это сделал Белинский, суждения которого о повести просто крайне поверхностны. Совершенно справедливо: 1) что «Портрет» есть не случайная ошибка Гоголя, не падение его таланта, а ключевое произведение Гоголя, не даром он работал над ним так долго и тщательно; 2) конечно, вторая часть не механическая приставка к первой, показывающей «отрицательное отношение к капиталистическому обществу» (коммент. Степанова, стр. 305), а совершенно органическая, неотъемлемая часть произведения; 3) поэтому ростовщик (кстати, из того же коммент. Степанова ясно (стр. 302), что и образ ростовщика списан с какого-то ростовщика-индуса, который, по словам Каратыгина[180], практиковал преимущественно среди актеров) совершенно необходим, иначе с кого же было бы писать портрет.

Но несомненно, что и Короленко во многом ошибается. То неприемлемое у Гоголя, которое было в «Переписке» и других произведениях – было оправдание крепостного права и всех мерзостей крепостного строя. О крепостном строе в «Портрете» нет ни намека, есть осуждение мятежа, но не оправдание строя. Наоборот, показав справедливо развращающую власть золота, Гоголь внес свою лепту и здесь в критику существующего строя. Для Короленко «Портрет» неприемлем потому, что Гоголь здесь полностью отрицает всякий «мятеж». Статья Короленко написана в 1912 году, за несколько лет до русского Великого Мятежа. Ну, а когда Русский Великий Мятеж показал свое лицо Короленко, как к нему отнесся великий гуманист? – он осудил его за те эксцессы, которыми неизбежно сопровождается всякий великий мятеж. Поэтому отнюдь не жестокие Пушкин и Жуковский в борьбе мятежа с властью целиком становились на сторону власти. «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный» (Пушкин).

и спрятала свой нож

благим советом пушки

увещанная чернь…

(Жуковский).

Короленко, как и многие другие прекраснодушные люди, думал, что революцию можно творить только чистыми руками.

Но ведь кроме отношения к мятежу, прекрасно изложенные Короленко, мысли Гоголя заключают в себе интереснейшие суждения о значении искусства, мимо которых Короленко прошел, не останавливаясь, так как его интересовала преимущественно политическая сторона идеологии Гоголя.

Мне непонятно, почему Короленко считает, что второй вариант ниже первоначальной редакции в художественном отношении. В первой редакции ростовщик прямо именуется антихристом, который «частично прорывается в мир» согласно совсем нелепой философии (Гоголь, стр. 281): «Слушай, сын мой: уже давно хочет народиться антихрист, но не может, потому что должен народиться сверхъестественным образом; а в мире нашем все устроено Всемогущим так, что все совершается в естественном порядке, и потому ему никакие силы, сын мой, не помогут прорваться в мир. Но земля наша – прах перед Создателем. Она, по его законам, должна разрушаться, и с каждым днем законы природы будут становиться слабее, и оттого границы, удерживающие сверхъестественное, преступнее». Инок во сне от Пресвятой Девы «узнал, что в награду моих трудов и молитв сверхъестественное существование этого демона в портрете не будет вечно, что если кто торжественно объявит его историю по истечении пятидесяти лет в первое новолуние, то сила его погаснет и рассеется, как прах, и что я могу тебе передать это перед своей смертью». Во исполнение этого пророчества по оглашению истории портрета сыном художника портрет на аукционе превратился в незначащий пейзаж. В окончательной редакции никакого упоминания об антихристе и указанной выше мифологии нет, просто портрет своим присутствием вызывает моральное разложение обладателей его, а исчезновение его просто объясняется кражей.

Мне лично второй вариант больше нравится и, думаю, что первый должен быть отвергнут не только потому, что он противоречит «современной идеологии», но потому, что он всякой идеологии противоречит. Что это за странные законы природы, которые, с одной стороны, установлены Создателем, а с другой стороны, по его же законам, должны ослабевать по мере разрушения земли. Антихрист должен придти в мир перед концом мира, и его пришествие, очевидно, не может отменить сам Всемогущий Бог. Но если частичное его пришествие можно отсрочить, то значит, борьба с ним возможна, а если возможна борьба, то возможна и победа. Если же победа невозможна, если он обязательно должен придти в мир перед концом мира и окончательным торжеством добра, то, значит, его временное тяжелое царствование это как бы мучительная операция для освобождения от тяжелой болезни. Но всякий мужественный человек не станет трусливо отсрочивать время операции. Если антихрист необходим и неизбежен в эволюции мира, пусть он скорее приходит. Вся эта фантасмагория в окончательном варианте исчезла: осталась идея об активном идейном зле, с которым нужно активно бороться; в ней нет ничего принципиально нелепого.

Теперь перейду к общим замечаниям относительно всех этих высказываний.

а) Конечно, нет никакой принципиальной разницы между первым и окончательным вариантами: идейность та же самая и, с моей точки зрения, окончательный вариант в общем выше первоначального (если не считать такую мелочь, что в первом варианте Чартков покупает портрет за 50 рублей, а в окончательном – за неправдоподобную цифру – это с рамой-то, за 20 копеек!).

б) То, что Гоголь считает, что он его полностью переделал, сводится к тому, что чисто сверхъестественный элемент и фантастическая мифология полностью выкинуты; в этом, очевидно, сказалось влияние критика Белинского: все фантастическое имеет естественное объяснение (сны, покража и т. д.).

в) Критика Белинского сама не выдерживает критики; с одной стороны, он говорит, что во второй, отвергаемой им части, фантазия не принимала никакого участия, с другой стороны, что весь «Портрет» фантастичен и что фантастическое как-то не совсем дается Гоголю. Но ведь тот же Белинский с восторгом отзывался о фантастических произведениях первого периода творчества Гоголя, как, например, «Ночь перед Рождеством», «Страшная месть» – ведь последняя насквозь построена на фантастике. Конечно, Гоголь – мастер фантастических произведений. Возражение Белинского основано на том реальном отличии, которое имеется между фантастикой «Страшной мести» и «Портрета»: в первом случае это фольклор, сказка, за реальность никем не принимаемая (как скатерть-самобранка у Некрасова в «Кому на Руси жить хорошо», как машина времени у Уэллса и Маяковского и проч.), а в «Портрете» фантастическое претендует быть вполне реальным и этим скрывает чуждую Белинскому идеологию. Постараемся разобрать эту чуждую Белинскому, Короленко (я уж не говорю о современных «литературоведах» типа Степанова – эти вообще исповедуют ту идеологию, за которую хорошо платят) идеологию искусства.

5. Значение искусства по «Портрету». Постараемся выделить конструктивные черты понимания искусства по Гоголю и выяснить, являются ли эти черты сплошным заблуждением гениального художника, или многое в них имеется ценного, непреходящего. Прекрасно заканчивает свою статью Короленко, указывая на слова Гоголя в письме Жуковскому, что память его (Гоголя) будет счастливее его самого и что потомки современников со слезами умиления произнесут примирение его тени. Короленко пишет: «О „примирении“ давно уже нет речи… Горечь, вызванная идеями „Переписки“, очень живая в первые годы, давно стихла, а скорбный образ поэта, в самой душе которого происходила гибельная борьба старой и новой России, стоит во всем своем трагическом обаянии. Даже ошибки его мысли, преждевременно погубившие великий талант, становятся только лишней чертой, дополняющей его мучительные искания. Трудно представить себе более возвышенное понимание значения и роли литературы, чем то, которое сказалось так полно и в великих образах, отвоеванных у роковой болезни, и даже в роковых ошибках его „Переписки“».

Думаю, что роль искусства, как и роль науки, не может быть сведена к чему-то одному: и искусство, и наука проникают во все уголки нашей жизни, творя везде свою особенную функцию.

1) Активность искусства. Художник, как и ученый, не являются пассивными созерцателями и сплошная пассивность заслуживает осуждения. Здесь, думаю, Гоголь целиком прогрессивен, и очень важно, что свои идеи он высказывал еще до изобретения фотографии, после которой стало ясно различие между пассивным точным воспроизведением и искусством. Это различие не было ясно древним: существуют же рассказы о древнем скульпторе, который так искусно высек из мрамора подобие простыни, прикрывающей статую, что все посетители просили снять простыню, прикрывающую творение художника. До появления фотографии все художники стремились к возможно точному воспроизведению натуры, после появления возникли разные школы, говорившие, что фотографическая точность не только не нужна, но даже вредна. И если возьмем нашу советскую современность, то увидим, что «объективизм», т. е. бесстрастное изображение действительности решительно осуждается, и современники могли бы причесать Гоголя под марксиста, выставив его противником «объективизма». По существу, здесь не было у Гоголя разногласия с его прогрессивными современниками «искусства для искусства», которые настаивали на допустимости чистого натурализма, т. е. полного следования за действительностью.

2) Этика художника. Художник не должен себе ставить как цель ни богатство, ни славу: и то, и другое может прийти, но как следствие его бескорыстных усилий и только тогда будет заслужено. Стр. 10 «Портрета»: «Слава не может дать наслаждения тому, кто украл ее, а не заслужил; она производит постоянный трепет только в достойном ее». Стремление Чарткова к золоту было не основой его моральной гибели, а следствием того, что он чувствовал, что незаслуженно украл славу. Но эти золотые слова – вечная заповедь всем работникам творческих отраслей, которую сейчас забывают многие деятели науки и искусства, отчего и получаются не столь трагические, как у Чарткова, но достаточно позорные последствия; лозунг и в настоящее время совершенно актуальный.

3) Особый вред натуралистического изображения зла. Первая редакция «Портрета» (стр. 267) про портрет: «Они чувствовали, что это верх истины, что изобразить ее в такой степени может только гений, но что этот гений уже слишком дерзко перешагнул границы воли человека». Этим положением вовсе не ставятся границы искусству, здесь только осуждается совершенно безыдейное творчество. Но ведь это как раз то, что сейчас защищается под именем партийности в искусстве. Считается, что натуралистическое изображение сцен убийства, разврата и других преступлений недопустимо, так как это развращает молодое поколение. Но есть и другая точка зрения – художник абсолютно свободен в своем творчестве и никакими решительно этическими принципами не связан. Здесь Гоголь стоит в одной группе с Белинским, Горьким, Л. Толстым и современными идеологами. Правда, философское основание иное, и, скажут, философское основание Гоголя настолько вредно, что мешает продвижению истинной идеологии. Современная практика в других важных частях общественной жизни показывает, что можно объединять людей с весьма разными философиями. В борьбе за мир сторонники мира выступают одной фалангой от крайних католиков до коммунистов, и такое объединение приносит реальные плоды. Почему в другом важном деле, в борьбе за этическое воспитание молодежи нельзя так же объединить представителей разных философских систем? И так ли уж резко отличны по нелепости и наивности противные идеологии? То активное злое начало, которое прорывается в мир под натуралистическим изображением зла, по Гоголю, – дьявол, антихрист. То злое начало, которое играет роль дьявола современной идеологии, – пережитки капитализма. Так как капитализм совсем недавняя общественная формация, то выходит, что моральное зло тоже появилось сравнительно недавно, а что раньше был если не золотой век, то более высокий общий моральный уровень. Пожалуй, сейчас приходится признать, что советский и. о. дьявола ничуть не менее нелеп, чем гоголевский дьявол. То активное злое начало, которое прорывается в мир при разных обстоятельствах, между прочим, возможно и при натуралистическом изображении зла, – это прежде всего наше зоологическое прошлое: несомненно, Фрейд, при многих его ошибках, сделал много, чтобы показать темные глубины нашей психики, и для истолкований душевных переживаний Гоголя Фрейд не будет бесполезен, так как несомненно, что у Гоголя с половой сферой было весьма неблагополучно. Это, конечно, не исчерпывает вопроса, и исследование здесь должно вестись совершенно свободно в смысле конструирования гипотез, руководствуясь только основным категорическим императивом об исследовании с конечной целью преодоления зла.

4) О чистом и прикладном искусстве. Может показаться противоречием у Гоголя, что, с одной стороны, он целиком защищает значение литературы, как активное служение народу, обвиняет объективизм, а с другой стороны, так высоко ставит чистое искусство в «Портрете» изображением работы молодого художника, вызвавшего трагический перелом в жизни Чарткова, стр. 103–104 «Портрета»: «Видно было, как все извлеченное из внешнего мира художник заключил сперва себе в душу и уж оттуда, из душевного родника, устремил его одной согласной, торжественной песнью. И стало ясно даже непосвященным, какая неизмеримая пропасть существует между созданьем и простой копией с природы».

Подлинное искусство, как и подлинная наука, есть «чистое» искусство и «чистая» или теоретическая наука, проникновение в тайны природы, достигаемое в своих высших проявлениях упорным самоотверженным трудом и гениальной интуицией. Разница лишь та, что в искусстве доминирует интуиция и стремление к полному познанию красоты, в науке же интуитивное и эстетическое устремление должно быть облечено в железо рациональных умозаключений. Но как же тогда быть со служением искусства и науки человечеству, если вся основа – чистое искусство и наука? Глубокое проникновение в идейный мир бытия дает колоссальную мощь человеку и для решения практических вопросов в науке, и для мощного воздействия на психику других людей. Этот взгляд вовсе не нов, его блестяще развивает Тимирязев в своей замечательной статье «Луи Пастер». Пастер дал чрезвычайно много для практики, – почему? Не потому, что он с самого начала ставил практические цели, но глубокое теоретическое проникновение в кристаллографию, теорию брожения, вопрос о самозарождении, что придало Пастеру такую мощь, что он блестяще разрешил ряд важнейших практических проблем. И Тимирязев правильно говорит, почему Пастер оставил без внимания филлоксеру[181], почему на ней он не испробовал своего могучего таланта: потому что проблема филлоксеры лежала в стороне от того теоретического направления, которое разрабатывал Пастер.

Развитие математики и теоретической физики показывает, какие огромные плоды приносит изучение природы: основоположники этого направления часто даже и не мечтают о тех практических последствиях, которые могут иметь их открытия. Само собой разумеется, что есть много сравнительно мелких технических проблем, которые могут разрешаться без особого теоретического углубления, но ограничивать науку и искусство только ими значит приводить и науку, и искусство к застою, что, в частности, и случилось у нас в Советском Союзе с очень многими областями науки и искусства. Но если человек, способный разрешать глубокие проблемы, разменивается целиком на мелочи, то это – измена призванию.

Такую измену и почувствовал на себе Чартков и это вызвало страшное психическое потрясение (стр. 106): «Все чувства и весь состав были потрясены до дна, и он узнал ту ужасную муку, которая как поразительное исключение, является иногда в природе, когда талант слабый силится высказываться в превышающем его размере и не может высказаться; ту муку, которая в юноше рождает великое, но в перешедшем за грань мечтаний обращается в бесплодную жажду; ту страшную муку, которая делает человека способным на ужасные злодеяния. Им овладела ужасная зависть, зависть до бешенства». Такая ужасная форма может возникать тогда, когда человек почувствует, что он изменил призванию. А если он просто попал на вершину искусства или науки не потому, что изменил призванию, а просто в силу приспособительских особенностей характера, то в этом случае реакция будет другая: непонимание истинного таланта и снисходительное его затирание. Выдвинуть «обыкновенное пошлое суждение зачерствелых художников: что произведение хорошо и в художнике виден талант, но желательно, чтобы во многих местах лучше была выполнена мысль и отделка» (стр. 261). Гоголь предвидел ту стандартную форму критики и редактирования, которая таким пышным цветом расцвела в нашем современном искусствоведении и литературоведении.

5) Умиротворяющая роль искусства. Это особая линия. Если наиболее высокое искусство и наиболее высокая наука требуют напряжения, ведут к борьбе за человеческие идеалы, то есть и искусство, которое ни к какой борьбе не ведет, а располагает к миру и совершенно спокойному безмятежному наслаждению. Это – беспокойное искусство, которое как и беспартийная наука, имеют полное право на существование, если только они не разовьются до такой степени, что будут мешать целенаправленным отраслям культуры. Поэтому на эти направления очень сердятся в периоды бурных перестроек. Но ведь не всем же бурлить. Нормальным состоянием человечества надо считать мирный труд, когда значительная часть времени должна быть посвящена культурному отдыху, воспитывающему действительно культурного благожелательного человека. Вся тематика любви относится к этой категории, а отсюда и очень значительная часть изобразительного искусства. У Гоголя сюда относятся его замечательные произведения первого периода («Вечера на хуторе близ Диканьки», «Миргород»), которые навсегда останутся шедеврами и которые напрасно так низко оценивал сам Гоголь. Их высоко ценил и Белинский, но, по своему обыкновению, подыскивал разные более или менее «прогрессивные» к тому основания. На это Белинский был большой мастер: объявил же он «Евгения Онегина» энциклопедией русской жизни, что было потом блестяще раскритиковано Писаревым.

Стремление во всяком высоком произведении искусства видеть обязательно призыв к борьбе приводит иногда к курьезам. В одном современном журнале я недавно читал перепечатку старой статьи Глеба Успенского о том, что созерцание Венеры Милосской вызывает стремление к борьбе за освобождение рабочего класса (что-то в этом роде): по-моему, этот ничуть не менее нелепо, чем прорыв антихриста в мир через глаза ростовщика.

6. Заключение. О значении Гоголя. Мне думается поэтому, что творчество Гоголя до сих пор не понято во всей широте. То, что Гоголь особенно ценил, или вовсе отвергается, или ему придается второстепенное значение. То, что Гоголь ценил меньше, особенно ценится. «Портрет» вовсе не одно из наименее удачных произведений, и не только ключ к пониманию трагедии Гоголя; это действительно вершина его творчества, где Гоголь достиг поставленной им цели: изображения не только отрицательных, но и положительных сторон нашей действительности в образе двух выдающихся художников. В исключительно художественной форме затронуты глубочайшие проблемы теории искусства, вовсе не устарелые, а просто непонятные Белинскому и другим революционным демократам, придерживавшимся весьма неглубоких (но казавшихся им окончательно установленными) доктрин механического материализма. Гоголь старался понять их критику и даже перерабатывал свои произведения под влиянием этой критики, но взаимное непонимание устранено быть не могло. Почему же Гоголь так упорно держался своих подлинно роковых ошибок – упорной защиты гнилого строя и крепостного права? Как правильно указал Короленко, Белинский и его последователи были представителями сплошного отрицания нашей действительности (одно из значений прекрасного термина «нигилист», введенного Тургеневым), а Гоголь ясно чувствовал, что не все ими отрицаемое заслуживает отрицания. Но наши революционные демократы были фанатиками новой религии отрицания и не терпели поправок к своей доктрине. У них все было «или – или». Как попало Тургеневу за «Отцов и детей», А. К. Толстому за «Потока Богатыря», Лескову за ряд его антинигилистических выступлений! Гоголь и сохранил принадлежность к тому лагерю, где было меньше отрицания. В качестве принудительного ассортимента он сохранил и крепостное право. Этому, вероятно, способствовала и его биография. Сильные выступления против крепостного права были, как известно, у Тургенева и Салтыкова-Щедрина. У обоих матери были яркими крепостницами и в детстве оба видели страшные картины произвола помещиков; эти картины и наполнили их ненавистью к этому институту. А у Гоголя, видимо, родители были мягкими людьми типа Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны, это, может быть, способствовало выработке им терпимого отношения к якобы патриархальному крепостному праву. Не надо забывать, что жизнь Гоголя протекала в тот период, когда было много революционных вспышек – революции 1830 и 1848 годов, у нас – декабристское движение, польское восстание. Многие по существу хорошие люди, подобно Гоголю, для защиты от «бессмысленного и беспощадного бунта» готовы были терпеть некоторые темные стороны действительности. Конечно, это была ошибка Гоголя, и, встав на ошибочный путь, он часто предлагал наивные и нелепые советы. Это хорошо показано у Короленко. Сам Гоголь высмеял в «Мертвых душах» действие «душеспасительных слов», предлагаемых Плюшкиным, но в «Переписке с друзьями» он возлагает надежды на то, что «государь приобретет тот всемогущий голос любви, который один только может внести примирение во все сословия государства». Проект нелеп, но достоин ли он смеха? Можно сказать: «Над кем смеетесь? Над собой смеетесь!» Не встречаем ли мы сейчас на каждом шагу такое положение? Студенты что-либо напроказили или плохо учатся. Кто виноват? Конечно, преподаватели: они мало говорили студентам душеспасительных слов. Но ведь Гоголь-то был идеалистом, и ему позволительно так верить в спасительную силу слова, а как совмещают наши так называемые материалисты свои слова с материализмом – это не совсем понятно; впрочем с «материалистической» точки зрения вполне понятно. Эта нелепость канонизирована и за пропаганду ее хорошо платят.

Не всегда сравнение эпохи Гоголя с нашей говорит в пользу современности. У Короленко хорошо описаны цензурные препятствия на пути к напечатанию «Мертвых душ». Конечный результат: первая часть была закончена в ноябре 1841 года, в цензуре были большие споры, но 9 марта 1842 года уже была разрешительная пометка, а 21 марта того же года «Мертвые души» уже появились в свет. Таким образом, на обсуждение и печатание (даже, если «Мертвые души» были закончены в начале ноября) прошло не больше пяти месяцев. Да о таких темпах мы и мечтать позабыли! Сейчас научные произведения, на которые потрачено много труда и средств и не имеющие никакого политического значения, лежат если не годами, то месяцами (если только вообще появляются в свет), и даже наиболее привилегированная группа авторов – беллетристы – не может похвалиться тем, что все талантливое проходит без препятствий. Но зато, может быть, у нас нет таких нелепых возражений цензоров, какие были у Гоголя, когда первым возражением было: «Как можно, „Мертвые души“? ведь душа же бессмертна?!» (Короленко, стр. 385). И сейчас аналогичные возражения приводятся. Приведу несколько, мне хорошо известных. В одной ботанической работе было указано, что растительность северной тундры носит «угнетенный» характер. «Недопустимо! – вскричал современный цензор, – в Советском Союзе нет угнетения!» После переименования Петрограда в Ленинград некоторые ретивые цензоры требовали переименовать петрографию в ленинграфию… Изображения вымерших животных в книгах было принято сопровождать изображением крестика, что просто обозначало, что данный вид известен только в ископаемом состоянии. Цензор потребовал снять крестик – это религиозная пропаганда (среди кого? видимо, среди современных ископаемых цензоров). Таких примеров можно подыскать огромное количество.

Несмотря на препятствия цензуры Гоголь сумел при помощи министра очень быстро все это преодолеть. Современная цензура представляет гораздо более трудное препятствие. Это, конечно, не значит, что все современные цензоры (включая сюда редакционные коллегии и проч. организации) глупы и невежественны. В действии всякой цензуры действует особый закон, который прекрасно изложен у Короленко (стр. 386): «Невероятная глупость цензурного синклита так поразила Гоголя, что он предположил какую-то особенную, направленную лично против него интригу. Цензоры не все же глупы до такой степени», – замечает он совершенно справедливо, забывая только, что цензура в целом очень часто бывает глупее своего среднего состава. И это потому, что ее действия определяются не аргументами самых умных подчиненных (как, например, в данном случае, Снегирева), а страхом перед самыми глупыми из власть имущих… Сейчас в этот закон можно внести лишь такое изменение, что решение редакционной коллегии часто определяется равнодействующей мнений самого глупого и самого трусливого из членов коллегии.

А это, кстати, подтверждает ту мысль, что смех «не называя фамилий», никогда не достигает цели. Если осмеиваемое лицо умно, то оно посмеется вместе с критиком или вообще не нуждается в осмеянии, так как и без смеха, после простой, разумной критики, сумеет исправить свои ошибки, а если оно глупо, то, как правило, не поймет, что смех именно к нему относится. Сколько современных молчалиных, фамусовых, крыловских гусей и обезьян, ноздревых, плюшкиных, победоносиковых, дремлюг и прочих осмеянных персонажей искренне аплодируют своему изображению на сцене; а если кто догадается, что комедия к нему относится, то постарается немедленно запретить.

Заканчиваю: «Ревизор» и «Мертвые души», конечно, прекрасные вещи, но это не вершина творчества Гоголя. С моей точки зрения, развитой ранее, гораздо выше его первые произведения, подлинно благоуханные шедевры. И над всем этим высится его «Портрет» – произведение, потрясающее и художественной формой и глубоким идейным содержанием.

Я не знаю людей, которые бы отрицательно относились к Гоголю, как к одному из наших величайших писателей. В философском и политическом отношении Чернышевский был противником Гоголя, однако и он говорил о «гоголевском» периоде в развитии русской литературы. По бесспорности признания, как законного кандидата на первое место среди русских прозаиков, Гоголь, по-моему, не имеет себе равных. Но к идейному его наследству склонны относиться как по большей своей части печальной ошибке гениального писателя. Я постарался показать, что это – неверно, и что даже талантливейшие и гуманнейшие наши писатели, как Короленко, недооценивают значение его наследства. Гоголь просто жил «не во время»: он жил в период, предшествовавший великим потрясениям, и его недооценка тогда была вполне понятна и оправдана. Но сейчас мы ступили в период эволюционного развития и в нашей стране система «двух лагерей» уже устарела. Гоголь ошибся в своем пророчестве, что «Европа приедет к нам не за покупкой пеньки и сала, а за покупкой мудрости, которой не продают больше на европейском рынке», так как и сроки он давал слишком краткие, и мудрость понимал своеобразно. Но он не ошибся в пророческом предвидении великого идейного будущего своей родины: к нам Европа действительно стала ездить за мудростью. Так постараемся быть достойными почитателями Гоголя, постараемся вникнуть во все его высказывания, не отметая их со снисходительным признанием своего превосходства, и пусть наши «торговцы мудростью» торгуют всем нашим идейным богатством, накопленным за долгий период, а не выдают за русскую мудрость, в первую очередь, всякий хлам. Этим мы поставим нерукотворный памятник, достойный великого нашего писателя и не дождемся того, что трагический образ страдальца-писателя сможет сказать тем, которые мнят себя его почитателями:

«Горьким словом своим посмеюся».

Ульяновск, 4 августа 1955 года

ДОПОЛНЕНИЕ. Я просмотрел часть статьи Белинского «О русской повести и повестях г. Гоголя» («Арабески» и «Миргород»). Избранные философские сочинения. Том первый. 1948 г.

В конце статьи Белинский поместил примечание (стр. 216): «Я очень рад, что заглавие и содержание моей статьи избавляют меня от неприятной обязанности разбирать ученые статьи г. Гоголя, помещенные в „Арабесках“. Я не понимаю, как можно так необдуманно компрометировать свое литературное имя. Неужели перевести, или лучше сказать, перефразировать или перепародировать некоторые места из истории Миллера, перемешать их со своими фразами, значит, написать ученую статью? Неужели детские мечтания об архитектуре ученость?… Неужели сравнение Шлецера, Миллера и Гердера, ни в каком случае не идущих в сравнение, тоже ученость? Если подобные этюды – ученость, то избави нас Бог от такой учености!» Это написано в 1835 году, а согласно примечания редакции видно: «Позднее Белинский сам признался в ошибочности этой суровой критики. В письме к Гоголю от 20 апреля 1842 года он написал: „С особенной любовью хочется мне поговорить о милых мне „Арабесках“, тем более, что я виноват перед ними: во время оно я с жестокой запальчивостью изрыгнул хулу на Ваши в „Арабесках“ статьи ученого содержания, не понимая, что тем изрыгаю хулу на духа. Они были тогда для меня слишком просты, а потому неприступно высоки“ („Письма“, т. II, стр. 309). Из редакционного примечания к статье „Руководство к всеобщей истории“ Ф. Лоренца видно, что в этой статье в своем понимании „сущности истории“ Белинский в известной степени сблизился с Гоголем, который в тридцатых годах высказал аналогичное понимание в статье „О преподавании всеобщей истории“. Что же это за понимание? (стр. 379): „Сущность истории, как науки, состоит в том, чтобы возвысить понятие о человечестве до идеальной личности; чтобы во внешней судьбе этой „идеальной личности“ показать борьбу необходимого, разумного и вечного с случайным, произвольным и преходящим… Да, задача истории – представить человечество, как индивидуум, как личность и быть биографией этой „идеальной личности““.

То, что Белинский вовсе не так далек от многих идейных взглядов Гоголя, как это принято изображать сейчас, свидетельствует и окончание его статьи. „Нет, пусть г. Гоголь описывает то, что велит ему описывать ему его вдохновение, и пусть страшится описывать то, что велят ему и его воля, или гг. критики. Свобода художника состоит в гармонии его собственной воли, или, лучше сказать, его воля есть вдохновение!..“» (выделено мной – А. Л.).

Я думаю: 1) Белинский так сильно руководился чувствами и, вообще говоря, так поспешно писал, что его отрицательным отзывам нельзя придавать слишком серьезного значения; 2) крайняя поспешность в работе Белинского и его ранняя смерть не позволила ему дойти до более или менее последовательной идеологии; 3) очевидно, у Гоголя имеется еще обширное ценное идеологическое наследство в его уже не чисто художественных, а научных произведениях и оно, конечно, заслуживает тщательного изучения.

Ульяновск, 6 августа 1955 года

Н. Г. Чернышевский «Что делать?»

(Огиз. гос. изд. худож. лит-ры, 1947 г.)

От этого прославленного романа я получил совсем не то, что ожидал. Я думал, что он насыщен политическими и социальными идеями, поданными, может быть, в скучной, но достаточно убедительной форме. На самом деле роман читается очень легко и увлекательно, но центр тяжести его – проблема любви, новое решение вопроса о взаимоотношениях мужчины и женщины. Социальная утопия – четвертый сон Веры Павловны – подана в такой наивной форме, что сейчас на нее можно указывать лишь как на пример того, до чего же наивны были прежние социалисты и до чего же у них отсутствовало представление о подлинной трудности задачи построения социализма. Устройство мастерских Веры Павловны с ее расчетами о меньшей изнашиваемости коллективных зонтиков просто вызывает смех. Все это имеет только исторический интерес. Но далеко не только исторический, а в высокой степени актуальный интерес вызывает постановка вопроса о любви. Я склонен думать, что и запрещен был роман (отчасти, конечно, из-за политической физиономии автора) не из-за политического содержания, а из-за «аморальности» того разрешения проблемы брака, которое дает автор. Тут действительно автор чрезвычайно талантлив, оригинален и его позиция полна высокого благородства, напоминая позицию Сирано де Бержерака.

Всякий прочитавший эту книгу получит твердое убеждение, что роман носит в значительной степени автобиографический характер. Один мой знакомый сказал мне, что известные черты автобиографичности, конечно, есть, но что Чернышевский сильно идеализировал свою жену в образе Веры Павловны, так как его жена эксплуатировала его и обманывала его с другим, не признавшись честно, как сделала это Вера Павловна. Чернышевский целиком оправдывает Веру Павловну и подводит под ее поведение большое теоретическое обоснование. Для построения теории любви здесь, несомненно, имеется много материала.

Прежде всего дана прекрасная классификация форм любви в четвертом сне Веры Павловны: 1) Астарта: сладострастие и раболепство в ее лице, сладострастие и бессмыслие в ее глазах. «Повинуйся своему господину, услаждая его лень в промежутке набегов, ты должна любить его, потому что он купил тебя, и если ты не будешь любить его, он убьет тебя» (стр. 360); 2) Афродита: поклонение женщине, но только как источнику наслаждений, человеческого достоинства в ней не признавалось. «Мужчина запирал женщину в гинекей[182], чтобы никто, кроме него, господина, не мог наслаждаться красотой, ему принадлежащей» (стр. 363); 3) Непорочность. Ту женщину, которой касался мужчина, этот мужчина уже не любил тогда. «Печальна до смертельной скорби душа моя… Скорбите и вы. Вы несчастны. Земля – долина плача»; 4) Равноправие. «Во мне наслаждение чувства, которое было в Астарте: она родоначальнее всех нас, других цариц, сменявших ее. Во мне упоение созерцанием красоты, которое было в Афродите. Во мне благоговение чистотою, которое было в Непорочности». Но «новое во мне то, чем я отличаюсь от них, равноправность любящих, равное отношение между ними…», «если ты хочешь одним словом выразить, что такое я, это слово – равноправность… Из него, из равенства, и свобода во мне, без которой нет меня».

Эта классификация превосходна, и я склонен думать, что истинным определением настоящей полной человеческой любви и является то, что она, с одной стороны, включает в себя все низшие формы любви (а не исключает их, как было с Непорочностью в Средние века, где разные формы любви имели разные объекты), а с другой стороны, основана на равноправии и свободе. Но этого недостаточно, и я постараюсь показать, что Чернышевский, применяя свою теорию к практике, во-первых, не дал настоящей свободы, а, во-вторых, дал неправильное решение проблемы, руководясь некоторыми философскими предрассудками. Мы здесь возвращаемся к вечному вопросу о свободе. Что такое свобода и всякая ли свобода является хорошей, почтенной и желанной? Старый пример: «Извозчик, ты свободен? – Свободен. – Кричи: „Да здравствует свобода!“» – и, исходя из справедливой критики домостроевского отрицания свободы женщины (и к негласно признаваемой и широко осуществляемой свободы мужчины), Чернышевский переходит к требованию равноправия полов в смысле полного отрицания каких бы то ни было нравственных обязательств, и эту проповедь прикрывает своей сомнительно грубой материалистической философией: утверждением, что мотивами действий каждого человека является эгоизм (стр. 84: «То, что называют возвышенными чувствами, идеальными стремлениями, – все это в общем ходе жизни совершенно ничтожно перед стремлением каждого к своей пользе»). Следовательно, и Лопухов, и Рахметов – эгоисты, так почему же автор отдает им предпочтение перед матерью Веры Павловны, Марьей Алексеевной, почему он все-таки считает, что порядочных людей становится больше, если все люди всегда были и будут эгоистами? Между тем, здесь ясна ошибка: из справедливой, основанной на высоком чувстве морали, критики лицемеров возникает софизм об отсутствии морального императива; этот софизм безвреден для лиц, его провозгласивших, так как их уста не отражают их подлинных моральных основ, но он крайне вреден для слушающих их, так как они воспринимают это за чистую монету. И в этом смысле роман Чернышевского устарел и в настоящее время тоже подлежит запрещению, так как подрывает основы прочной советской семьи.

Дело же обстоит так: отшельник, спасающий свою душу, ученый, проводящий свою жизнь в лишениях в поисках истины, герой, атакующий неприятеля и отдающий свою жизнь за родину и идею, тоже в известном смысле эгоисты, так как для них уклонение от выполнения долга более невыносимо, чем тяжкие страдания смерти, связанные с выполнением долга; они тоже работают для своей «пользы», но почему-то все человечество их чтит. Потому, что моральные люди тоже удовлетворяют свои потребности (непосредственные, как творение добра для добрых людей, или посредственные, как уклонение от совершения зла во имя высоких этических норм, хотя бы это и сопровождалось страданием), но потребности аморальных людей низменны, соответствуют нашей животной природе, а потребности моральных людей тем выше, чем выше их этический уровень.

Чернышевский и другие революционеры шли под знаменем материализма (практического, исторического, механистического, диалектического и пр.); они боролись с лицемерием своих отцов и преодолели его, но им казалось, что они вместе с лицемерием ликвидировали всю мораль отцов, а на самом деле они сохранили прочную основу морали; а вот их духовные дети переняли от них уже чистую аморальность, и сейчас мы видим колоссальное падение морали во всех областях и приходится применять героические, но крайне наивные попытки к восстановлению морали, неизвестно, на какой основе. В этом бесспорно огромный вред проповеди материализма.

Другая ошибка Чернышевского. Проповедуя свободу, он, в сущности, доказывает, что никакой свободы вообще нет. Принимая как нечто бесспорное, доктрину детерминизма, Чернышевский считал, что человек вообще не волен над своими чувствами (ср. рассуждения Лопухова, стр. 233: «уж несколько дней он видел, что не удержит за собою ее любви. Потеря тяжелая, но что же делать? Если бы он мог изменить свой характер, приобрести то влечение к тихой нежности, какого требовала ее натура… человек не может создать ее в себе усилием воли…».

Стр. 240: «Если в ком-нибудь пробуждается какая-нибудь потребность, – ведет ли к чему-нибудь хорошему наше старание заглушить в нем эту потребность?… нет… Оно… заглушает с собою и жизнь, – это жаль». Здесь прямо проводится откровенная теория полного распутства: никакой борьбы с потребностями – чем это лучше арцыбашевского Санина[183], если это принять всерьез. Сам Чернышевский не принимал этого всерьез, (но подсознательно), а последователи его могли бы принять всерьез, и его книга могла бы принести гораздо больший вред, чем самые декадентские произведения, если бы была написана более талантливо. В самом деле, если возьмем всерьез положение Чернышевского, высказанное Лопуховым, то все пьяницы, воры, развратники, трусы, предатели будут говорить, что они просто следовали своим непреодолимым потребностям. Выходит, что разрыв Лопухова и Веры Павловны был неизбежен (чем это отличается по существу от «то в высшем суждено совете», механические материалисты действительно сползают в форменную поповщину), так как у Лопухова было мало склонности к нежности, а Вера Павловна ее требовала по натуре. «…переделки характеров хороши только тогда, когда направлены против какой-нибудь дурной стороны… переделка характера – во всяком случае насилование, ломка, а в ломке многое теряется, от насилования много замирает… Дело другое, если бы у нас были дети; тогда надобно было бы подумать о том, как изменяется их судьба от нашей разлуки: если к худшему, то предотвращение этого стоит самых великих усилий, а результат – радость, что сделал нужное для сохранения наилучшей судьбы тем, кого любишь – такой результат вознаградил бы за всякие усилия». Опять целая серия софизмов. Автор соглашается, что переделка характеров (по общему догмату материалистов, по существу невозможна) допустима только при искоренении дурной стороны характера и недопустима при искоренении хорошей; но пропущена «мелочь» – в пользу дурной. Когда Хозе переделывает из любви к Кармен свой характер честного солдата в характер контрабандиста, это недопустимая ломка, но если человек переделывает свой характер, например, из любителя гребли в любителя верховой езды, то я не вижу, какая же тут ломка.

И Лопухов для Веры Павловны уже проделал огромную ломку своей жизни: из человека, стремившегося к научной работе, он сделался практическим деятелем, бизнесменом, и хотя практическая деятельность ничего позорного не заключает, но для всякого научного работника, испытавшего сладость научной работы, такая перемена конечно является катастрофой, не могущей не отразиться на его психическом облике. Так вот на такую катастрофу Лопухов пошел легко, а вот, видите ли, сделаться несколько более нежным к жене, несколько более общительным, это, оказывается, невозможная ломка. И разгадка поведения Лопухова вовсе не в том, что он любил Веру Павловну и вместе с тем не мог переделать своего характера. По-настоящему он ее вовсе не любил. Это прекрасно изложила и сама Вера Павловна: «Его чувство ко мне было соединение очень сильной привязанности ко мне, как к другу, с минутными порывами страсти ко мне, как к женщине: дружбу он имел лично ко мне, собственно ко мне; а эти порывы искали только женщину, ко мне, лично ко мне, они имели мало отношения. Нет, это не была любовь». Лопухов вообще, при прочих хороших качествах, человек был без прочных привязанностей: легко отказался от своего призвания, легко отказался от жены, бросил родину; похоже, что ему все быстро надоедает, как ему в молодости через две недели надоела танцовщица, которой он увлекся и с которой он был в связи. Поэтому в данном случае, пожалуй, наиболее правильным исходом был бы тот брак втроем, как пишет сама Вера Павловна: «Мы видим много примеров в том, что благодаря благородству мужа, дело устраивается таким образом во всех этих случаях, общество оставляет жену в покое… Наше положение имело ту редкую случайность, что все три лица, которых оно касалось, были равносильны». Это неверно: положение было неравносильно: несомненно, и по нравственной силе Лопухов уступал Кирсанову, и любил только Кирсанов ее настоящей полной любовью. Во всем романе никакой серьезной драмы «что делать?» нет. В наше время было бы вполне резонно, если бы Лопухов развелся. А тогда он выдумал оригинальный трюк, показывавший, что он, конечно, хороший человек, который не станет мучить женщину из ложного самолюбия.

Реальная драма начинается тогда, когда два действительно равноценных человека любят одну женщину действительно настоящей любовью, о которой так прекрасно сказано во многих местах у Чернышевского: «Умри, но не давай поцелуя без любви!», «…Немногими испытано, что очаровательность, которую всему дает любовь, вовсе не должна…быть мимолетным явлением в жизни человека, что этот яркий свет жизни не должен озарять только эпоху искания, стремления, назовем хоть так: ухаживания или сватания…эта эпоха… должна быть только зарею, милой, прекрасной, но предшественницей дня, в котором несравненно больше и света, и теплоты, чем в его предшественнице».

Это большой шаг вперед перед понятиями: «брак – могила любви», «только утром любви хорошо». Надсона[184], конечно, нельзя обвинять в том, что он не понимал высокой любви, но он еще не отделался от средневековых представлений о несовместимости в одном лице разных ступеней любви: высокая любовь вытеснялась более низкой, вступившей в свои права. В сущности, этого же мнения держался и Мопассан, хотя сознательно он был весьма далек от средневекового образа мыслей. Ну, и как же надо поступать, чтобы сохранить такую любовь?

Стр. 352: «Смотри на жену, как смотрел на невесту, знай, что она каждую минуту имеет право сказать: „Я недовольна тобой…“ Признавай ее свободу так же открыто и формально, и без всяких оговорок, как признаешь свободу твоих друзей чувствовать или не чувствовать дружбу к тебе, и тогда, через десять лет, через двадцать лет после свадьбы, ты будешь ей так же мил, как был женихом».

Стр. 305: «Между неразвитыми людьми мало уважается неприкосновенность внутренней жизни… Но каждому хочется, чтобы в его внутренней жизни был уголок, куда никто не залезал бы, как всякому хочется иметь свою особую комнату, для себя одного».

Лопухов в точности проводил эту систему: спали в разных комнатах, разделенных «нейтральной»; без разрешения друг к другу не ходили; Веру Павловну Лопухов вызволил из родительской неволи с серьезными жертвами, а результат – она его разлюбила. Плоховата теория, если она провалилась на первом же серьезном испытании. И ясно, что рецепт никуда не годен.

К жене нельзя относиться как к невесте, и к старой жене, с которой жил, скажем, пятьдесят лет, нельзя относиться, как к молодой. Дело не в неизменности природы чувств, а в неизменности интенсивности чувства.

Хороша не та невеста, которая говорит: «Я недовольна тобой, прочь от меня», – грош ей цена, не стоит за ней и гнаться. Настоящая невеста скажет: ты виноват передо мной, что ты скажешь в свое оправдание, чем думаешь ты загладить свой поступок, и какие меры ты предпримешь для избежания повторения; она внимательно выслушает и примет меры для облегчения исправления любимого человека. То же и с друзьями. Хороший друг не признает свободы своих друзей чувствовать или не чувствовать дружбу к нему. Если он чувствует, что близкий к нему друг что-то охладел к нему, он пристанет к нему и добьется выяснения причин и постарается исправить свою ошибку, чтобы восстановить свои отношения, а если окажется, что восстановить отношения невозможно, то ясно, что и дружба их не была истинной. То же и с супругом: конечно, надо соблюдать деликатность, и не слишком приставать и не залезать в чужую душу, но если каждый человек отгородит в своей душе неприкосновенную область, то люди так и останутся чужими друг другу. Любящий человек сам откроет любимому двери своей души, и сейчас довольно прочно укоренился, видимо, неведомый во времена Чернышевского обычай: любящие люди показывают друг другу свои дневники, сообщают все подробности своей прежней жизни. Конечно, это может оказаться не безболезненным процессом, но, как болезненные роды не мешают матери любить в муках рожденного ребенка, так и такой процесс по своему преодолению сближает людей. И ясно, что и характеры людей начинают сближаться. Чернышевский слишком самонадеянно считает, что он и его единомышленники – порядочные люди, а люди старых взглядов – сплошь сволочи. Это, конечно, неверно. И в старину было много хороших людей, и сейчас среди единомышленников Чернышевского сволочи более чем достаточно. Давно отмечено, что при счастливых браках даже внешность супругов становится похожей: вот в таком сближении обычаев, мыслей, привычек и лежит залог счастливого брака, а не в дурацких «нейтральных» комнатах и в недопустимости мужчине целовать руку женщине (стр. 121: «Это, мой милый, должно быть очень обидно для женщин: это значит, что их не считают такими же людьми, думают, что мужчина не может унизить своего достоинства перед женщиной, что она настолько ниже его, что, сколько он не унижайся перед нею, он все равно не равный ей, а гораздо выше ее».

Эти нелепые рассуждения держались у нас долго после Октябрьской революции: поцеловать руку женщине считалось почти контрреволюцией. Равенство смешивали с равноправием, и так как женщина сделалась равноправной мужчине, то считалось, что женщина должна выполнять все мужские функции: играть в футбол, чуть ли не в бокс (до этого, кажется, все-таки дело не дошло), так же вольно обращаться с людьми противоположного пола, как это было принято у мужчин – и как обращались даже лучшие из описанных у Чернышевского люди – Лопухов с танцовщицей, Кирсанов жил два года с бывшей проституткой Крюковой. Только Рахметов был чист в этом отношении, но этот трогательный тип был явно ненормальный, одна манера его читать книги больше трех суток подряд свидетельствует, что из него тоже толку бы не вышло.

Равноправие не устраняет неравенства полов, может быть, даже больше его обостряет, и как интернационализм не исключает, а напротив, стимулирует развитие национальных культур, так и признание полной равноправности в женщине еще усиливает то обаяние женственности, которое хорошо выражалось в лучших образцах рыцарской любви, но которое должно быть очищено от того аскетического налета, которое ценило только физически непорочную женщину. Средневековый идеал Непорочности, прекрасно характеризованный Чернышевским, лучше всего должен быть обозначен именем Марии – христианской Девы Марии, но, как часто бывает, христианская культура Средневековья сузила христианский идеал женственности. Мария Магдалина, самаритянка, Мария Египетская были весьма далеки от физической непорочности, но совершенно сохранили обаяние женственности. В наше время это уже принято (хотя теоретически еще не осознанно), и запрещение целовать руку уже давно устарело.

Показав таким образом, что в романе Чернышевского не соблюдены условия подлинной душевной драмы (равноценность двух мужчин, любящих одинаково сильной любовью одну женщину), зададим себе вопрос: как же нужно было бы поступить, если бы действительно была такая драма? Темпераменты людей, конечно, различны. Одни люди по-настоящему любят раз в жизни и вполне удовлетворяются своим положением: если два таких человека образуют счастливую пару, то никакая внешняя опасность им не угрожает, и, в сущности говоря, почти исключен случай, когда такую счастливую женщину может по-настоящему полюбить человек высокого морального уклада. Для того чтобы один человек полюбил другого, необходима известная провокация со стороны объекта любви; общеизвестно, что вдовы выходят второй раз замуж легче, чем девицы, хотя, казалось бы, должно быть наоборот, так как девичество считается некоторым преимуществом женщины (как хорошо сказал комендант в «Капитанской дочке»: «Хорошенькие вдовушки в девках не сидят»). В нормальных условиях не бывает, чтобы брат влюбился в родную сестру, хотя и в романах описано и, видимо, вполне возможно, что брат полюбит сестру, если не знает, что она ему родная сестра. В России до революции, когда браки между кузенами запрещались, любовь между кузенами была тоже чрезвычайная редкость. Следовательно, существует некоторый «психический» занавес, который препятствует инициированию любви и для каждого истинно морального человека между ним и женой его друга существует такой психический занавес. Другой вопрос, если пара не совсем счастлива, как было в случае Веры Павловны: это состояние не может пройти незамеченным, и тогда сочувствие несчастливой женщине может инициировать любовь, как и было у Кирсанова. А развязка может быть разной, в зависимости от размеров несчастья. Если расхождение супругов объясняется некоторым несходством характеров и темпераментов, то это дело поправимое, и разными путями, после более или менее продолжительной борьбы, супруги восстановят любовь, и тогда Кирсанову останется только удалиться. А если, как в случае Лопухова, жена ему, в сущности, надоела (только этим можно объяснить, что он считает недопустимой ломкой некоторое приспособление своего характера), конечно, лучше разойтись, и у Чернышевского все устроилось ко всеобщему благополучию. Активная же борьба за сохранение счастья вполне возможна, и у Чернышевского есть прекрасное место, совершенно несогласованное с его общим детерминистическим направлением, о громадном значении психического элемента. Стр. 337: «Если человек думает – „не могу“, то и действительно, не может. Женщинам натолковано: „вы слабы“, – и вот они и чувствуют себя слабыми, и действительно оказываются слабы. Ты знаешь пример, что люди, совершенно здоровые, расслабевали до смерти и действительно умирали от одной мысли, что должны ослабевать и умереть».

Другое дело, если один из членов пары обладает повышенным темпераментом. Яркий пример – Екатерина Великая, несомненно, выдающаяся женщина: счастье для нее, что она оказалась на престоле. По своим выдающимся качествам она, конечно, могла бы внушить глубочайшую любовь одному очень крупному человеку, да она, даже будучи на престоле, имела в числе фаворитов много выдающихся людей, которые, по всей вероятности, ее искренне любили. Если бы она была рядовой женщиной, то вряд ли смогла удовлетвориться одним мужем, даже если бы она его искренне любила. Здесь была бы уже подлинная драма: дисгармония человеческой и животной любви.

Часто здесь речь идет уже о психопатологии и, может быть, теми или иными медицинскими средствами можно ограничить чрезмерный аппетит, но, конечно, между крайними случаями – нимфоманией и нормальной моногамией – можно установить целую серию переходов. Решение драмы может быть различно: при высоко развитом чувстве долга, заботливом отношении другого супруга, при нормальной семье с детьми, трудовой жизни, по-моему, вполне возможно преодоление искушения без всякой психической травмы; при расшатанности морали, небрежности супруга, бездетности и бездельности – обычные адюльтеры с соблюдением декорума или без соблюдения такового.

Думаю поэтому, что если и муж, и жена оба достойны и способны к подлинной любви, то измена почти невозможна и даже в односторонней измене обе стороны виноваты и должны уметь прощать заблудшую сторону. «Кто из вас без греха, пусть первым бросит в нее камень». Здесь грех надо понимать не в чисто физическом смысле, а в смысле какого бы то ни было уклонения от долга супруга, даже в простом нарушении «психического занавеса». «Всяк иже воззрит на жену ко еже вожделитися, уже любодействовал с нею в сердце своем» (Мф. 5.28).

А если одна из сторон неспособна к подлинной гармонической человеческой любви, то нечего за нею и гнаться: измена – только радостное освобождение от тяжких пут.

Вот в основном мои комментарии на роман Чернышевского. Коснусь теперь некоторых мелочей.

Определение кокетства, стр. 39: «Кокетство, – я говорю про настоящее кокетство, а не про глупые, бездарные подделки на него: они отвратительны, как всякая плохая подделка под хорошую вещь, – кокетство – это ум и такт в применении к делам женщины с мужчиною. Поэтому совершенно наивные девушки без намерения действуют, как опытные кокетки, если имеют ум и такт». Определение очень меткое, но, думаю, неточное, потому что если бы оно было справедливо, то так как подавляющее большинство мужчин и женщин заинтересованы в успехе противоположного пола, всех умных и тактичных женщин уже надо было бы назвать кокетками. Правильнее, по-моему, считать кокетством стремление вызывать любовь без наличия любви со своей стороны.

О порядочных людях. «Да и как же не случиться этому все чаще и чаще, когда число порядочных людей растет с каждым новым годом? А со временем это будет самым обыкновенным случаем, а еще со временем и не будет бывать других случаев, потому что все люди будут порядочные люди». Это чисто идеалистическое представление о том, что прогресс идет потому, что увеличивается число порядочных людей. Ошибка Чернышевского понятна: в переходные периоды, связанные с борьбой, особенно ярко выявляются хорошие качества хороших людей – кажется, что число их увеличилось. Но эта ошибка приводит к самовозвеличению и отрицанию возможности исправления человека. Уже на моем опыте много случаев, когда мужчины, весьма испорченные жизнью, делались прекрасными мужьями.

Фрунзе, 16 сентября 1948 года

Н. С. Лесков как гражданин[185]

«Другая судьба писателя, дерзнувшего вызвать наружу то, что ежеминутно перед очами и чего не зрят равнодушные очи».

Н. В. Гоголь

(По поводу собрания сочинений Н. С. Лескова)

Госиздательство художественной литературы с 1956 года приступило к выпуску одиннадцатитомного издания собрания сочинений Н. С. Лескова и сейчас оно уже закончено. Конечно, почитатели Н. С. Лескова, к которым принадлежит и автор этих строк, хотели бы видеть полное собрание сочинений Лескова, подобное старому изданию А. Ф. Маркса, но дополненное неопубликованными материалами. С удовольствием можно констатировать, что в новом издании восстановлен авторский текст, пострадавший от «редакторских правок» нашего недавнего прошлого.

Собрание сочинений хорошо представляет творчество Лескова, хотя некоторые ценные произведения почему-то не включены в собрание. Например, нет такого подлинного шедевра лесковского творчества как «Аскалонский злодей»; очень жаль, что пропущено также замечательное «Сказание о Федоре-христианине и его друге Абраме-жидовине». Пропуск этих произведений тем более обиден, что издательство нашло возможным включить неоконченный роман «Чертовы куклы».

В собрание сочинений включены не только те произведения, которые издательство считает лучшими, но и роман «Некуда», который даже по отзыву высоко ценившего Лескова А. М. Горького является плохо написанной книгой. Думаю, что даже наиболее восторженные почитатели Лескова согласятся, что этот роман не может считаться в числе лучших произведений писателя. Главное значение роман имеет, конечно, как документ острой политической и литературной борьбы 60-х годов, сыгравший почти роковую роль в судьбе Лескова. Я говорю «почти», потому что дальнейшая судьба Лескова как писателя была спасена только благодаря наличию «антинигилистических» журналов. Приговор же Писарева, кумира тогдашней прогрессивной молодежи, по отношению к Лескову был настолько категоричен, что если бы все журналы последовали указанию Писарева, русская литература лишилась бы одного из своих самых выдающихся писателей. Хотя потом отношение к Лескову со стороны прогрессивных кругов изменилось, но по совершенно справедливому замечанию А. М. Горького: «Жил этот крупный писатель в стороне от публики и литераторов, одинокий и непонятый почти до конца дней. Только теперь к нему начинают относиться более внимательно». Эти слова были написаны Горьким в 1923 году во вступительной статье к трехтомному изданию Лескова.

…Задача моей статьи и заключается в том, чтобы показать, что даже Горький, очерк которого проникнут исключительной теплотой по отношению к Лескову, не вполне справедлив к этому писателю, а комментаторы нового издания значительно отошли от Горького и утеряли то чувство понимания Лескова и его противников, которое имел Горький.

Сформулируем вкратце те обвинения, которые выдвигались прогрессивной печатью против романа «Некуда». Комментаторы пишут: «Современники совершенно основательно увидели в романе злонамеренно искаженные портреты ряда лиц из передового лагеря».

Если лишить писателя права выводить реальных лиц под другим именем, то такое правило нас заведет слишком далеко, и как общее положение, оно совершенно не годится.

…Обвинение против Лескова может иметь лишь такой смысл, что он искаженно изобразил все направление того слоя русского общества, которое претендовало на монопольное право считаться прогрессивным, и с этой точки зрения этот вопрос и следует разобрать.

Все критики Лескова указывают, что он подверг осмеянию и клевете революционное движение начала шестидесятых годов. При этом всеми же отмечается, что не все деятели этого движения показаны им отрицательно. Напротив, отмечается благородство побуждений и душевная чистота ряда лиц (Райнер, Помада, Лиза Бахарева), совмещающиеся, однако, с полной их практической беспомощностью; большинство же деятелей характеризуются или как мелкие пустые и трусливые личности, гоняющиеся за модной революционной фразой или как беспринципные, невежественные и антикультурные люди. Революционеров, совмещающих высокие идейные побуждения и творческую целенаправленность, в романе вовсе нет.

Как известно, подобного рода обвинения предъявлялись и к другим «антинигилистическим произведениям» («Взбалмученное море» Писемского, «Панургово стадо» Крестовского, «Марево» Клюшникова, «Обрыв» Гончарова, «Бесы» Достоевского, «Зараженное семейство» Л. Н. Толстого и даже, по мнению большинства представителей прогрессивного направления, «Отцы и дети» Тургенева). Вспомним также известные стихотворения А. К. Толстого «Поток богатырь» и «Баллада с тенденцией». Но ни одно произведение не вызвало столь решительного протеста, как именно роман «Некуда». Горький, хотя и соглашается с отрицательном отзывом о романе, но приговор Писарева: «Найдется ли хоть один честный писатель, который согласится работать в одном журнале с Лесковым?» характеризует словами: «Это было почти убийство» (М. Горький, Соч. т. 24, стр. 230).

Судя по отзыву Писарева, можно подумать, что Лесков вывел в своем романе такие типы, которым ничего не соответствовало в реальной действительности. Я решаюсь утверждать, что такие типы были, что никакой клеветы на реальную действительность роман «Некуда» не содержит.

В качестве наиболее решительного обвинителя выступил известный в свое время сотрудник Писарева В. А. Зайцев, который объявил роман «Некуда» просто чудищем, сборищем плохо подслушанных сплетен и намекал на полицейский, доносительный характер романа (Лесков Н. А., Собр. соч. 1956-58. Т. 2, стр. 720; 721. Все дальнейшие ссылки на это издание); не менее резко отозвался и Писарев.

Познакомимся же со взглядами Зайцева и посмотрим, в какой мере этот сотрудник Писарева имеет право на звание прогрессивного мыслителя. Это сделать нетрудно, так как в 1934 году был выпущен первый том «Избранных сочинений» В. А. Зайцева в серии «Классики революционной мысли домарксистского периода. IV». В дальнейшем я буду ссылаться на это издание просто как «Зайцев». Мы видим, таким образом, что он в тридцатых годах рассматривался как «классик», который в свое время пользовался широкой известностью и популярностью. По словам Б. Козьмина, в предисловии (стр. 7) Зайцев был одним из наиболее типичных и ярких представителей той части интеллигенции 60-х годов, которых по преимуществу называли тургеневским термином «нигилисты»; сотрудничал Зайцев в «Русском Слове», стоявшем на крайнем левом фланге тогдашней русской легальной журналистики.

Философское мировоззрение Зайцева не лишено последовательности и характеризуется тремя чертами: крайний материализм, детерминизм и утилитаризм. При этом свои воззрения он считает не одним из возможных взглядов, а единственно возможным, и своих противников клеймит как таких невежд, с мнением которых считаться вовсе не следует.

Материализм Зайцева есть крайнее выражение того, что называется вульгарным материализмом, и естественно, что в качестве своего кумира он выбрал даже не Бюхнера[186], а самого вульгарного материалиста, Молешотта[187]. Приведу несколько выражений, которые Зайцеву кажутся высшими достижениями науки, не подлежащими критике. Стр. 105: «Если картофель отчасти довел Ирландию до ее изумительной пассивности, то, в свою очередь, наше толокно участвовало в развитии апатии русского мужика. Если это произошло вследствие той же причины, как и в Ирландии, т. е. от бедности, то и здесь нужно пенять на невежество, потому что если б ирландцы вместо картофеля питались горохом, возделывание которого, при частых болезнях, которым подвергается картофель, не затруднительнее, то они были бы умнее, богаче и свободнее».

Можно привести еще ряд подобных же высказываний по физиологии, приведу лишь одно место, показывающее, что Зайцев высказывал столь же категоричные мнения и по неорганическим наукам (стр. 272): «Даже естественные науки не совсем освободились от стремления установлять неопределенные, произвольные и бездоказательные понятия, и доселе встречаются в них „атомы“, „жизненная сила“, „движение молекул“ и тому подобная дичь».

Примитивнейший материализм Зайцева, естественно, приводит его к выводу о влиянии пищи и других внешних условий на наследственность. Для него не подлежит сомнению, что «от поколения к поколению мозг человеческий совершенствуется» (стр. 73). Наследственные изменения животных организмов производятся, по Зайцеву, удивительно просто. Случайно предок рака-отшельника укрылся в раковине улитки, и поэтому некоторые части его тела не могли развиться вполне и «от этого случайного обстоятельства, произведшего уродства в одном неделимом, явился целый род отшельников с теми же самыми неразвитыми частями своего тела, недостаток которых сделался уже для них нормальным» (стр. 75). На той же странице «горилла, вследствие каких-нибудь обстоятельств принужденная постоянно держать свое тело в вертикальном положении и этим давшая возможность своему мозгу, освобожденному от напора крови, развиваться и воспринимать и отражать новые впечатления, – вероятно, была прародительницей человека, выработавшего под влиянием новой деятельности свой организм до той степени совершенства, каким обладали древние греки и новейшие англичане». Принимая наследование последствий случайных событий, Зайцев, естественно, принимает, что и особенности характера также часто передаются по наследству (стр. 76): «уже из этого ясно, что и склонность к убийству, грабежу и другим преступлениям против нашей условной нравственности могут быть передаваемы по наследству». Зайцев приводит генеалогическую таблицу одной семьи, все члены которой совершили какие-либо преступления. Он считает, что «это (наследование преступности) доказано наблюдениями».

Все это можно было бы считать не относящимися к делу ошибками в науке политического деятеля, но из своих взглядов Зайцев делает и дальнейшие выводы, относящиеся непосредственно к человеческим расам. В рецензии на книгу Катрфажа[188] «Единство рода человеческого» он пишет (стр. 230): «Хотя теория Дарвина противоречит полигенизму, когда он основывается на постоянстве вида, но нельзя отрицать того, что в настоящее время человеческие расы представляют столь же отличные виды, как, например, лошадь и осел». Он считает (стр. 231), что продукты скрещивания белой, черной и красной расы или бесплодны, или непрочны. «Союзы же мулатов между собой бесплодны, по крайней мере плодородие их такая же редкость, как плодородие мулов» (стр. 232). А отсюда прямехонький путь до самого настоящего расизма (стр. 232): «Опыт доказал, что американцы (конечно, туземцы – А. Л.) и океанийцы не могут требовать от белых даже жизни… Известно, что полинезийцы и американцы в общественном отношении характеризуются отсутствием всяких социальных способностей. Тогда как негры, монголы и кавказцы существуют обыкновенно в обществе, которое постоянно стремится расшириться и перейти в государство, туземцы Америки и Океании представляют отсутствие общественных элементов. Можно сказать, что они живут не обществами, а стадами».

‹…› А отсюда вытекает и практический вывод в отношении негров и других цветных рас (стр. 228): «Но из европейских ученых не найдется ни одного, который бы не считал цветные племена стоящими по самым условиям своего организма ниже белых». «Несомненно и признано всеми, что невольничество есть самый лучший исход, которого может желать цветной человек, придя в соприкосновение с белой расою, потому что он достается в удел только наиболее развитым и сильным расам; большая же часть их не может вовсе существовать рядом с кавказским племенем и вскоре совершенно вымирает. Ошибочно бы было винить в этом отношении европейцев».

Читаем и удивляемся, как могло нечто подобное быть напечатанным в журнале с прогрессивным направлением в 1864 году, уже в конце гражданской войны в Соединенных Штатах, закончившейся ликвидацией невольничества. С ними он разделывается очень просто (стр. 229): «Вообще как анатомия, так и наблюдение над психическими способностями земных рас Африки и Америки показывают такую громадную коренную разницу между краснокожими, эскимосами, полинезийцами, неграми, кафрами, готтентотами, с одной стороны, и белым человеком – с другой, что настаивать на братстве этих рас могут только чувствительные барыни, как г-жа Битчер-Стоу[189]».

‹…› Неудивительно, что такие дикие взгляды встретили решительный протест у лиц самых разнообразных направлений. Его сравнивали с Катковым, обвинили в бесчеловечности, в недостатке гуманности, причем этот упрек на него действовал особенно болезненно.

Зайцеву пришлось оправдываться. Упрек, что он неправильно сказал «признано всеми» (о невольничестве как лучшем исходе) он парирует таким возражением (стр. 235): «Но в таком случае нельзя равным образом позволить себе сказать, что всеми признано вращение земли вокруг солнца, потому что до сих пор существуют люди, полагающие, что земля стоит на трех китах».

Упрек в непоследовательности он отвергает тем, что допускает возможность самостоятельного существования негров, но не допускает равноправия при совместном существовании. Таким образом, Зайцев является решительным защитником сегрегации и окончательным выводом у него является следующее положение (стр. 441): «Равноправное общество может существовать только при том непременном условии, что между членами его не существовало коренной разницы, существующей между различными расами человечества».

Но если вековой гнет может привести к тому, что угнетенные люди образуют низшую расу, навсегда утратившую высшие способности, то, согласно мнению того же Зайцева, эту расу или надо обратить в рабство, или выселить за пределы существования высшей расы. Если человек, разделяющий мнение Зайцева, может считаться прогрессивным, то, право, я не знаю, кто же является реакционером. Рассуждения Зайцева во многом предвосхищают расистов XX века.

‹…› И не только по отношению к народам Африки и Америки у него ярко выраженный расизм. Даже о знаменитом своей культурой Китае Зайцев пишет (стр. 73): «Сравнивая китайца с европейцем, жителя древней Ассирии с новейшим англичанином, мы видим в них более различия, чем между волком и собакой, медведем и росомахой, окунем и карасем…» Эти сравнения помимо их возмутительности поражают и зоологическим невежеством: ведь волк и собака – два близких вида одного рода, медведь и росомаха – представители разных семейств, а окунь и карась – разных подотрядов.

Зайцев находит резкую разницу и в пределах образованного класса одной страны. На той же стр. 73 он пишет: «Но если мы посмотрим на разницу, являющуюся в их понятиях и убеждениях, то здесь она нас поразит именно потому, что не имеет характера индивидуальности, что мы ясно видим общество, разделенным на два лагеря, на две стороны, миросозерцания которых представляют собой до того резкие крайности, что если бы мы приняли его за существенный признак человеческой породы, то должны бы были разделить на два особые зоологические вида людей одного и того же класса одной и той же страны… обе стороны считают убеждения противника низкими, а себя – представителями истины. Видя это, мы тотчас же открываем и причину этого явления; мы можем указать, что именно служит границей между теми и другими убеждениями: граница эта время, возраст, потому что мы теоретически знаем, что, во-первых, от поколения к поколению мозг человеческий совершенствуется, во-вторых, что лета подавляют его деятельность, в-третьих, что воспитание и общество, среди которых прошел период развития людей, влияет на их образ мыслей».

Ясно, что Зайцев считает своих противников, так сказать, идеологически низшей расой. Согласно своим общим воззрениям, он пишет (стр. 62): «В старости мозг человека делается меньше и теряет значительный процент главного источника мысли – жира». (Очевидно, Зайцев имеет в виду липоиды – «фосфорные жиры».)

Общий вывод: твердо уверовав в окончательную истинность вульгарного материализма, Зайцев благодаря своему потрясающему невежеству и самоуверенности довел его до совершеннейшего абсурда и пришел к возмутительным, чисто нацистским выводам.

Как было указано, второй чертой философского мировоззрения Зайцева является абсолютный детерминизм. Здесь, конечно, нет ничего нового. Издавна люди верили в судьбу, рок: «от судьбы не уйдешь», «чему быть, того не миновать», само слово «суженый» указывает на мнение о предопределенности даже такого, казалось бы, свободного акта, как выбор супруга. Но, как известно, учение о роке возродилось в XX веке в работах статистика Кетле[190], горячим пропагандистом которого является Зайцев. Приводятся цифры устойчивости статистики преступлений (стр. 76, 78). По мнению Зайцева, это – «роковые цифры, которые так весело смеются над человеческой уверенностью в своей свободе, те цифры, которые, как древний рок, управляют судьбами человека и не позволяют ему ни на шаг отступать от своих математических выводов». Зайцев приводит статистику преступлений и из устойчивости преступности делает вывод, что, например, во Франции из 600 человек один должен совершить преступление. Где же тут свобода воли? Правда, оказывается, что, например, кризис 1857 года повысил значительно количество преступлений, значит, никакой абсолютной устойчивости преступлений нет, но это не смущает Зайцева, и он делает вывод об абсолютной невменяемости всех преступлений (стр. 72): «Теперь, когда наука доказала, что свободная воля человека есть изобретение детского самообольщения, то не может быть и речи о вменяемости каких бы то ни было проступков, – если уж однажды сама криминалистика изобрела теорию невменяемости… Между тем, может ли быть что-нибудь неопровержимей по своей ясности и простоте следующей аксиомы: человек есть не что иное как животный организм; животный же организм зависит от тысячи физических условий как в самом себе, так и в окружающей среде: следовательно, человек – раб своего тела и внешней природы».

На этом основании Зайцев отвергает все теории наказания: возмездие (стр. 86), запугивание и предупреждение (87), исправление (стр. 88–89), так как «в комфортабельных исправительных заведениях преступники имеют все то, чего не получает огромное большинство людей, не совершивших ничего. Нелепость подобного контраста столь очевидна, что нечего настаивать на доказательстве его».

Так как наказывать преступника, по Зайцеву, значит то же, что наказывать человека, потеющего сверх меры (стр. 469), и так как исправление тоже невозможно, то выходит, что преступников надо просто предоставить самим себе (стр. 90) и, так как процент преступлений предопределен математическими законами, то от этого преступность не изменится.

‹…› Конечно, представление об абсолютном детерминизме XIX века, пытавшееся устранить разумную и гуманную идею о возможности предупреждения преступлений и исправления преступников по научной обоснованности ничуть не выше старого учения о роке, фатуме, судьбе, кисмете и т. д., но старые фаталисты были несравненно логичнее современных. Они рассуждали так: роком предопределено совершение преступления, но роком же предопределено возмездие за это преступление. Поэтому всякое преступление должно быть наказано, независимо от того, волею или неволею оно было совершено. Понятие вменяемости в древней юриспруденции отсутствовало. Отрицание рока имело чрезвычайно важное практическое следствие: гуманизация судопроизводства. Восстановление «абсолютного детерминизма» – явно реакционный шаг.

Третьей чертой мировоззрения Зайцева является утилитаризм. Здесь, как вообще в своей философии, Зайцев считал себя последователем Чернышевского; но Чернышевский был хорошо знаком с философской школой левых гегелианцев и опирался главным образом на Фейербаха, хотя кое в чем его преодолел, а для Зайцева же и Писарева учителями в философии были вульгарные материалисты. Поэтому к Гегелю они относились с чрезвычайным презрением.

Ненависть к Гегелю сблизила Зайцева с Шопенгауэром, хотя, видимо, он был с ним знаком только из вторых рук. Зайцев старался доказать, что Шопенгауэр, хотя и идеалист, гораздо ближе к Молешотту и Фогту[191], чем к Канту, последователем которого считает себя Шопенгауэр.

‹…› Чем же привлек Шопенгауэр сердце Зайцева? Прежде всего утилитарным подходом к культуре (стр. 269): «Так, перечисляя людей, не приносящих обществу никакой пользы, он составляет их следующий далеко не полный список: канатные плясуны, цирковые наездники, балетные танцоры, фокусники, актеры, певцы, музыканты, композиторы, поэты, архитекторы, живописцы, ваятели, философы». Отсюда Зайцев делает вывод и о науке (стр. 268): «Посчастливится, например, ученому сделать открытие, имеющее непосредственное, практически полезное приложение, – вот польза; большинство же их, как бы ни были полезны для науки, обществу непосредственной пользы не приносят; люди, служащие исключительно науке для нее самой, такие же филистеры в естествознании, как и в других науках».

Утилитаризм Зайцева, естественно, приводит его к сочувствию идеям Милля[192] в его сочинении «Утилитаризм» (стр. 371). Принцип пользы Зайцев считает единственно допустимым: с этим связано весьма распространенное в шестидесятых годах мнение, что самые добродетельные люди являются разумными эгоистами. По сравнению с самым грубым и неразвитым эгоистом «герой, поступая самоотверженно, делает то же, не более; его образ действия выбран им потому, что доставляет ему высокое наслаждение, покупаемое им ценою, быть может, страшных, но сравнительно ничтожных страданий». Ни Зайцеву, ни другим проповедникам «разумного эгоизма» (например, Чернышевскому) не бросается в глаза ясное противоречие: если принцип пользы носит индивидуальный характер, то этим оправдывается решительно все, что доставляет человеку удовольствие, в том числе и чистые науки и искусства, а если придать ему и общественный характер, то непонятно, почему осознание общественной пользы героем можно называть эгоизмом. С другой стороны, несомненно, что широчайшие народные массы любят искусство, а это уже оправдывает и поэзию, и театр, и музыку, и пр.

С особенной силой утилитаризм Зайцева сказывается на его эстетических воззрениях. Он считает себя последователем Чернышевского с его лозунгом: «Действительность выше искусства» (стр. 329). Однако эту линию он развивает гораздо дальше и приходит, например, к такому заключению: «Пора понять, что всякий ремесленник настолько полезнее любого поэта, насколько всякое положительное число, как бы мало ни было, больше нуля» (стр. 216). Правда, дальше, на той же странице он говорит, что «речь идет о служителях чистой поэзии, гнушающейся служить какому-нибудь практически полезному делу», и он очень милостив, например, к Некрасову, но по отношению к театру он совершенно беспощаден (стр. 307): «Нет ни одной театральной пьесы, которая бы давала обществу какое-нибудь положительное знание». ‹…› Театр оказывает прямое вредное влияние на характер и умы людей, часто посещающих его; Зайцев не делает исключения даже для лучших театральных пьес Мольера, Шекспира, Шиллера и приходит к выводу, (стр. 308): «Все эти защитники мнения, что театр приносит обществу пользу, должны зарубить себе на носу и не повторять подобной бессмыслицы. Польза и искусство – понятия, взаимно исключающие, а теперь общество находится еще в таком положении, что ему вредно все, что бесполезно». Нечего и говорить, что по отношению к греческим трагедиям Зайцев был совершенно беспощаден (стр. 308): «…для нас греческие драмы, помимо своего исторического значения, лишены смысла и кажутся наивным вздором. Однако все еще встречаются люди, которые о таких вещах как драмы Эсхилла, не могут говорить без благоговения и восторга».

‹…› Вполне последовательно Зайцев одобряет вандальскую политику английских пуритан Кромвеля (стр. 370–371): сожжение картин и уничтожение статуй религиозного или легкомысленного характера, запрещение всех общественных удовольствий вплоть «до состязаний в борьбе и кривляниях на деревенских лужайках», сруб всех майских березок в Англии, закрытие театров, бичевание артистов.

Стр. 371: «Строгость нравов и ненависть ко всему, носящему на себе отпечаток изящной праздности и галантерейного разврата, составляет отличительную черту не одних только английских республиканцев XVII века, а вообще всех врагов безумия, поддерживающего искусства, праздность и безнравственность…Простота и даже известный ригоризм составляли отличительную черту всех бойцов за правду, что совершенно понятно, потому что противоположные качества всегда отличали полоумных тунеядцев. Английские пуритане заслуживают в этом отношении не насмешек, а величайшего уважения. Господство их имело самое благодетельное влияние на общество». Зайцев не замечает, что пуритане уничтожили не только театры, куда ходили состоятельные люди, но срубили и майские березки, вокруг которых изредка веселился и отдыхал от тяжелых трудов простой английский народ, который тоже таким образом отнесен Зайцевым к разряду «полоумных тунеядцев».

Не удивительно, что высказывания Зайцева получили ироническую оценку журнала «Искра»[193]: «Итак, заблуждения философские следует карать метлою и сажанием в водолечебницы, театры – ломать, актеров – бичевать. Посмотрим, что будет дальше. Г. Зайцев подает великолепные надежды». Мы увидим дальше, что Зайцев эти надежды вполне оправдал.

Ясно и понимание Зайцевым цивилизации (стр. 313): «…в настоящем своем значении цивилизация есть известная степень материального благосостояния страны. С материальным благосостоянием тесно и непосредственны связаны всякие другие блага: и смягчение нравов, и возвышение чувств, и развитие ума и т. д. Нетрудно показать, что сущность цивилизации заключается именно в этом, а не в процветании наук и искусства… Феодальная эпоха оставила после себя произведения искусств, особенно зодчества, которым удивляются доселе, и имела множество знаменитых ученых и писателей. Однако во всяком учебнике эта эпоха называется варварскою. Наоборот, если Греция Перикла заслуживает названия цивилизованной страны, если мы до сих пор говорим о греческой цивилизации, то не из уважения к учености Аристотеля и Платона, а в уважение того развития материального благосостояния, которого она достигла».

Как средство Зайцев еще допускает искусство, а в отношении греческого искусства пишет следующее (стр. 172): «Искусство действительно не произвело ничего подобного тому, что создали греки; оно может как роскошь, как предмет наслаждения процветать лишь тогда, когда нужды удовлетворены, когда народ, создающий его, может наслаждаться, потому что не страдает». По Зайцеву выходит, что Древняя Греция достигла предела материального благополучия и потому могла себе позволить роскошь чистого искусства. Такой идеализации греческого общественного строя я не встречал нигде, так как всем хорошо известно, что большая часть населения Греции состояла из рабов или неполноправных граждан, что нередки были войны как между греками, так и с варварами и вообще вся система греческого полиса переживала тяжкий кризис: видимо, это неизвестно Зайцеву.

Против эстетического принципа Зайцев вооружается с моральной точки зрения, понятной для Савонаролы[194], но никак не для материалиста (стр. 182): «А что такое эстетический принцип, как не раздражительная чувственность, как не раздражение спинного мозга, возведенное в перл создания? Что это такое как не стариковская похотливость, гаденький бессильный разврат?» Такие высказывания вызвали обвинения Зайцева в проповеди аскетизма. В оправдание он заявил (стр. 339): «Мы отрицаем только эстетические наслаждения, восстаем только против искусства, а вовсе не против всего, что может быть приятно человеку: только против искусственных потребностей, а вовсе не против реальных…»

Естественное пение он считает вполне законным, а вот желание слушать пение, подражающее естественному, уже не имеет права на существование (стр. 340). Как провести границу между естественным и искусственным, когда усовершенствование пения, музыкальных инструментов (простую свирель пастухов Зайцев, вероятно, признает законной), украшение домов и проч. переходит допустимые границы, Зайцев не сообщает. Но нетрудно догадаться: то, что Зайцев понимает, это законно и допустимо, то чего, не понимает, недопустимо.

Тем же стилем, что философские взгляды, отличаются и политические взгляды Зайцева. Одной из характерных черт его взглядов является антиправительственный характер его работ вместе с критикой либерально настроенных писателей. Это, очевидно, и давало повод отнести его к «классикам революционной мысли», по привычке мыслить по схеме «двух лагерей»: кто противник правительству, тот прогрессист и друг народа. Но революционность Зайцева носит особый характер, довольно тесно связанный с его примитивными философскими и научными воззрениями, приведшими его к расизму и к защите возможности возникновения «низших» рас в среде «высших».

Прежде всего у Зайцева ясно выраженное антинародничество. Субъективно Зайцев считал себя последователем Чернышевского, верившего в возможность крестьянской революции, но литературная деятельность Зайцева началась в 1863 году, после разгрома крестьянского движения. Он не верил в возможность немедленной революции в России и не склонен был рассматривать крестьянство как опору революционного движения.

‹…› Можно было бы думать, что Зайцев, являясь противником народничества, склонен к признанию за рабочим классом руководящей роли в революции, но марксистское учение было вообще неизвестно всем русским деятелям шестидесятых годов.

Демократизм Зайцев допускает лишь в отношении французских рабочих, которых он ставит выше высшего и среднего сословия, но по отношению к Неаполю, например, Зайцев совершенный противник демократизма. Так как контрреволюционный переворот в 1848 году совершился при участии неаполитанских лаццарони[195], то Зайцев считает возможным писать о «беспардонных демократах» (стр. 95–96): «Им все равно, что на замену аристократии, буржуазии есть только звери в человеческом образе, белые медведи с Бомбой во главе; потому, что знаменитый народ связан тесными и неразрывными узами грубости и варварства с Бомбами… Поэтому благоразумие требует, не смущаясь величественным пьедесталом, на который демократы возвели народ, действовать энергически против него, потому что народ в таком состоянии, как в Италии, не может по неразвитости поступать сообразно со своими выгодами…» И на стр. 417: «На что политические права вечному труженику, не знающему отдыха? Какое дело рабу до независимости его отечества?»

Конечно, лишенный просвещения, народ может действовать вопреки своим интересам: вспомним «холерные бунты», когда русский народ убивал врачей, как разносчиков заразы. Но если должно быть насилие над народом на пользу самому народу, то кто же сможет осуществлять такое благодеятельное насилие? В старые времена была теория «просвещенного абсолютизма», по которой прогресс должен идти под нажимом просвещенного монарха. Это направление отрицало революцию, покоилось на бесспорном наличии в истории просвещенных монархов (напр., нашего Петра Великого), но не выдерживает критики, потому что процент «просвещенных» монархов среди монархов вообще слишком мал. Отрицание просвещенного абсолютизма, боязнь непросвещенного народа (как у Зайцева), естественно, казалось бы, приводит к отрицанию народной революции, либерализму и реформизму с требованием возможно большей свободы обсуждения всех вопросов и терпимости к инакомыслию. Этот путь для Зайцева также неприемлем. Разнообразие мнений он считает результатом великого и благодеятельного события – эмансипации человеческого ума и ему человечество обязано многими великими благодеяниями (стр. 343): «…нельзя не видеть, что оно имеет и очень вредные последствия, которые перевешивают приносимую им пользу. Вредные последствия обнаруживаются всегда немедленно; слишком известен исторический факт, что всякий, например, религиозный переворот, составляющий шаг вперед в истории человечества, сопровождается непременно дроблением новой религии на бесчисленные секты. Это, разумеется, прямой результат события, которое само по себе является благодетельно; но это результат вовсе не благоприятный… Всякий, кому дорого дело новой религии и кто желает ей торжества, оплакивает несогласия, возникающие между ее последователями, и усилия всех благородных людей бывают направлены к соглашению и примирению сект, на которые они, к несчастию, раздробились».

Сначала может показаться удивительным, что воинствующий материалист в пользу своего тезиса о необходимости единомыслия приводит факты из истории религий, где, действительно, возникновение сект почти всегда сопровождалось ожесточенной борьбой вплоть до длительных войн и жестоких преследований инакомыслящих. Но мы знаем, что религиозный мир в XIX веке был достигнут не тем, что осуществилось единомыслие, а тем, что восторжествовала свобода совести, достигнута была терпимость к инакомыслящим. И прогресс в науке неразрывно связан с тем, что в той же науке существуют весьма противоположные взгляды, которые, несмотря на противоречивость, приносят каждый свою пользу; а вовсе устаревшие взгляды постепенно отмирают. Но что Зайцеву совсем не нравится (стр. 345–346): «В наше время нередко можно слышать мысль, которая в старину никому не могла прийти в голову: что всякое мнение должно быть равно уважаемо и что можно не соглашаться с ним, но нельзя оспаривать права иметь его, потому что абсолютно истинного и честного нет, а, следовательно, каждый прав со своей точки зрения, как бы ни были противоположны их взгляды. Терпимость к этим проповедникам терпимости – самая худшая из всех терпимостей. Невозможно выдумать ничего более развращающего как подобная терпимость. Неужели же, в самом деле, так-таки и нельзя решить, какой взгляд на данный предмет истинен, верен и честен?»

Ясно: «классик революционной мысли» Зайцев откровенно предлагает вернуться к «доброму старому времени», когда всем полагалось мыслить одинаково. Мы знаем, что «проект введения единомыслия» был разработан и Козьмой Прутковым, но прутковский проект был куда менее решителен, чем зайцевский, заключавший такие перлы как защиту расизма, по отношению к которой действительно терпимость кажется неуместной.

Система взглядов Зайцева только по видимости опирается на науку. На самом деле это новая форма догматической религии, выработанной в мозгу одного человека и которую он ожесточенно отстаивает как единственно возможную.

К чему же приводит система догматов Зайцева? Изданный первый том касается лишь первого периода деятельности Зайцева: в 1869 году он покинул Россию, опасаясь преследования, и с разрешения полиции отправился за границу, где и умер в 1882 году.

За границей он организовал в Турине секцию бакунинского направления, вел вместе с М. А. Бакуниным борьбу с марксизмом. Как известно, М. А. Бакунин (БСЭ, 2 изд., т. 4, стр. 95–98) был идеологом анархии, ярым врагом марксизма. В решении славянского вопроса Бакунин стоял за создание всеславянского государства с царем во главе. ‹…› Видимо, выдающийся ораторский талант Бакунина заставлял не замечать реакционность, заговорщический характер его пропаганды, поставившей себе целью немедленное восстание, стихийное, анархическое, разрушительное и дикое, во время которого должно произойти «неистовое безостановочное разрушение».

Но, может быть, увлекшись М. Бакуниным, Зайцев не разделял его ошибок, был более выдержанным в смысле разборчивости средств? И на этот счет можно сказать с уверенностью, что Зайцев дошел до Геркулесовых столбов[196] клеветы и свою личную мстительность прикрывал революционной «теорией».

Данные для такого утверждения можно почерпнуть в книге Л. Ш. Давиташвили «В. О. Ковалевский» (изд. Акад. наук, 1946). Наш выдающийся ученый палеонтолог В. О. Ковалевский – муж математика С. Ковалевской – принимал деятельное участие в революционном движении, в частности в походе Гарибальди в 1866 году. В это время В. О. Ковалевский пережил очень тяжелый моральный удар, так как среди русских эмигрантов и революционеров стали распространяться слухи о нем как об агенте III отделения. Главным распространителем этих слухов был эмигрант Н. И. Утин, который в 60-х годах примыкал к революционным кружкам, а позже «раскаялся» и получил царское помилование. Основанием слухов было то, что В. О. сопутствовало «счастье» при аресте его знакомых. К этим слухам одно время прислушивались такие люди, как И. И. Мечников и А. И. Герцен, но позднее оба убедились в их несостоятельности. Как указывал К. А. Тимирязев, кто-то по злобе на В. О. Ковалевского, пустил гнусную сплетню, будто он вертелся около Герцена в качестве шпиона. Между В. О. Ковалевским и И. И. Мечниковым возникло резкое расхождение, но потом хорошие отношения восстановились. Казалось бы, история кончилась. Но в 1879 году грязную сплетню восстановил Зайцев, напечатав в женевской газете «Общее дело» статью, как обычно анонимную, «Нечто о шпионах» (Давиташвили, стр. 332), где автор признает, что при разоблачении шпионов «всякая ошибка непростительна и равняется убийству, да, пожалуй, еще хуже», а через два года, т. е. в 1881 году тот же Зайцев в той же газете публикует уже «Теоретические основания суда над шпионами»: «Всякий… заподозрив лицо в шпионстве, не только имеет право, но и прямую обязанность высказать открыто подозрение, хотя бы с риском обвинить невиновного…Разумеется, не должно возводить обвинения легкомысленно; надо иметь для этого полное нравственное убеждение; оно назревает само собой и помимо нашей воли; но раз почувствовав его, надо иметь мужество высказать его громко, не ожидая никаких улик, так как их в этом деле быть не может».

И эту, с позволения сказать, «теорию» Зайцев применяет к великому русскому ученому, отличавшемуся очень горячим, но исключительно благородным характером. Он его называет «шпионом далеко не дюжинным» и хотя не называет по имени, но дает такое подробное описание его биографии (см. Давиташвили, стр. 333, 334), что никаких сомнений в том, кого Зайцев имеет в виду, не может возникнуть. В обычном зайцевском стиле пускается плоская острота о том, что В. О. распространил слух, что «вступает в тесную ассоциацию с Дарвиным, который никак не может обойтись без него для установления своей теории о родстве человека с павианом» (мы знаем очень хорошо, что Дарвин очень высоко ценил труды В. О. Ковалевского). Но помимо политических инсинуаций Зайцев оклеветал Ковалевского с бытовой стороны (там же, стр. 334): «С другой стороны, в Петербурге около того же времени обнаружилось, что женский вопрос он понимает слишком односторонне, в смысле сводничанья доверяющих ему девиц с нетрезвыми капиталистами, имея в виду вступить потом за известную сумму в брак с этими жертвами его сводничанья и капиталистической похотливости для прикрытия греха». Зайцев не ограничивается разоблачениями воображаемых преступлений В. О., но выражает уверенность, что герой «не замедлит открыть вскоре образцовый публичный дом для продолжения (?) своей торговли мясом» (Давиташвили, стр. 336).

Думаю, что таких мерзостей, как этот «классик революционной мысли», даже М. Бакунин не писал: Зайцев, как было обычно, брал отбросы мысли и деятельности лиц, которым он старался следовать, и доводил их совершенно до чудовищных пределов.

Давиташвили совершенно правильно пишет (стр. 336), что эта дикая травля (помещавшаяся в заграничной газете, считавшейся «прогрессивной») должна была действовать на болезненно самолюбивого В. О. Ковалевского. Она могла быть одной из причин самоубийства нашего великого ученого (в 1883 году).

Как не вспомнить превосходный рассказ Лескова «Административная грация» (в т. 9), который, как известно, при жизни Лескова не мог быть напечатан, да и написан он был за два года до смерти. Совершенно справедливо, что этот рассказ – одно из самых острых произведений в русской литературе, направленное против доносов и провокаций царской жандармерии; но не менее справедливо, что там же с исключительной остротой показано необычайное легковерие нашей прогрессивной молодежи, готовой выносить осуждение популярному деятелю, не выслушав объяснений обвиняемого. В комментариях указано, что рассказ «Административная грация» основан на историческом факте, когда был «убран» неприятный властям профессор Харьковского университета И. И. Дитятин. Но если в случае с Дитятиным была ловкая интрига жандармского полковника, на которую попалось легковерное студенчество, то в случае Ковалевского роль жандарма играл «классик революционной мысли» В. А. Зайцев.

Этот достаточно подробный разбор взглядов и деятельности В. А. Зайцева позволяет дать ему такую краткую характеристику: вульгарнейший материалист в философии, невежда в науке, расист в социологии, вандал в эстетике, дикий анархист в политике, противник демократии в общественной жизни, абсолютный деспот в смысле нетерпимости к инакомыслящим, грязный клеветник по отношению к тем, которые ему в чем-либо оказались неприятными. Неужели все эти качества ему можно простить за его заслуги в деле борьбы с царским правительством и идеалистическим мировоззрением? Но, может быть, Зайцев, переступая все границы этики в борьбе с противниками прогрессивного направления, был корректен по отношению к «своим» и поэтому его надо считать все-таки прогрессистом, поскольку он «наш»? Мы знаем хорошо, что в начале шестидесятых годов шла острая полемика между двумя прогрессивными журналами, которую довольно метко окрестили как «раскол в нигилистах», т. е. именно между «Русским словом» (Писарев, Зайцев, Благосветлов и Соколов) и «Современником» (Салтыков-Щедрин и Антонович) (см. Зайцев, стр. 489). Полемика эта привела к неимоверному ожесточению, грубости и взаимным оскорблениям. Больше всего, конечно, неистовствовал Зайцев, который был противником Салтыкова-Щедрина с самого начала своей литературной деятельности и особенно напирал на то, что Салтыков-Щедрин – бывший сановник (тот четыре года был вице-губернатором сначала в Рязани, потом в Твери).

Салтыков-Щедрин в последнем фельетоне ответил Зайцеву (Зайцев, стр. 491). Он отверг обвинение в стремлении «выругать огулом молодежь» и указал, что имел в виду лишь «вислоухих» (явный намек на фамилию Зайцева – А. Л.) и юродствующих, которые с ухарской развязностью прикомандировывают себя к делу, делаемому молодым поколением и, схватив одни наружные признаки этого дела, совершенно искренно исповедуют, что в них-то вся сила. При этом Салтыков-Щедрин подчеркивает, что к вислоухим и юродствующим он относит публицистов «Русского Слова» – признанных вождей радикальной молодежи.

С замечанием Салтыкова-Щедрина о Зайцеве никак нельзя не согласиться: Зайцев и его последователи вполне достойны тех едких характеристик, которых удостоил «нигилистов» наш великий писатель Алексей Константинович Толстой, весьма схожий с Лесковым по отношению к нему радикальных кругов. Возьмем его прекрасное стихотворение: «Послание к М. Н. Лонгинову о дарвинисме»:

«Нигилистов, что ли, знамя

Видишь ты в его системе?

Но святая сила с нами!

Что меж Дарвином и теми?

От скотов нас Дарвин хочет

До людской возвесть средины —

Нигилисты же хлопочут,

Чтобы мы сделались скотины.

В них не знамя, а прямое

Подтвержденье дарвинисма,

И сквозят в их диком строе

Все симптомы атависма:

Грязны, неучи, бесстыдны,

Самомнительны и едки,

Это люди очевидно

Норовят в свои же предки».

Неплохо фигуры, подобные Зайцеву, изображены в другом его стихотворении – «Баллада с тенденцией».

Но, расходясь резко по многим вопросам с Зайцевым, Салтыков-Щедрин, присоединился впоследствии к отрицательным суждениям о романе обоих спорящих журналов «Русское Слово» и «Современник» (Лесков, т. 2, стр. 722). Конечно, шум, вызванный романом «Некуда», был вызван не его достоинствами и недостатками как литературного произведения, а тем, что он появился в 1864 году, когда был отправлен на каторгу Чернышевский, Писарев находился в Петропавловской крепости, были подавлены польское восстание и крестьянские волнения. Поэтому, как указывает тот же Салтыков-Щедрин, даже из людей, вполне разделявших мнение Лескова, ни один не решился за него вступиться, и многие демонстративно выражали ему свое неодобрение. Эмоциональный элемент играл главную роль, и поэтому роман, списанный с натуры, был объявлен собранием сплетен именно Зайцевым, хотя тип, представляемый Зайцевым, получил довольно мягкое изображение в романе.

Значит, Лесков совершил бестактность, выступая в такое время с реалистическим романом, рисующим в довольно неприглядном виде нигилистов? Но в это же время возник «раскол в нигилистах». Он был начат в 1863 году фельетонами Салтыкова, в которых заключались прямые личные оскорбления руководителей «Русского Слова». Описан, например, прием у основателя «Русского Слова» графа Кушелева-Безбородко. Перед «развалившимся в кресле меценатом» стоит согбенный в дугу философ Ризположенский (т. е. Благосветлов) и униженно выпрашивает денег, критик Кроличков (Зайцев) жадно пожирает стерлядь, публицист Бенескриптов (Писарев) возмущает графского мажордома неумением вести себя за столом и т. д. Сатирические выпады Салтыкова были не менее остры, чем у Лескова, и не менее задевали вполне определенные личности, поэтому, естественно, что и Салтыков подвергся обвинениям в «обоюдоострости», отсутствии четких общественных тенденций. Почему же Лесков за свой роман подвергся осуждению почти равносильному убийству (цитированные выше слова Горького), а Салтыков-Щедрин за сатиру того же характера подвергся брани противников своего же лагеря, не имевшей, однако, серьезных последствий? Салтыков мог позволить себе такую вольность, так как он был во главе журнала, признанного прогрессивным, а в «личном деле» Лескова были «погрешности». Об этом хорошо пишет Горький в статье «Н. С. Лесков» (Собр. соч., 1953, т. 24, стр. 229): «Литературная деятельность Лескова началась тяжелой для него драмой, которая могла бы и не разгораться, если бы русские интеллигентные люди умели относиться друг к другу более внимательно и бережно, – что и до сего дня необходимо ввиду количественного ничтожества интеллектуальных сил в нашей стране. Но издревле русские люди болеют стремлением „разбрестись“ розно, и в первый же год своей работы в Петербурге Лесков получил удар в сердце, совершенно незаслуженный им». Дело в том, что Лесков по поводу слухов о пожарах 1862 года напечатал статью, где требовал, чтобы власть или предоставила ясные доказательства участия студентов в поджогах, или немедленно и решительно опровергла клевету на них. Горький пишет: «Легкомысленные люди истолковали статью так, что будто именно Лесков приписывает поджог буйному студенчеству. Он неоднократно опровергал это злостное недоразумение, но ему не поверили, ибо всегда легче и как-то приятнее осудить человека, чем оправдать его: а у нас, на святой Руси, осуждают ближнего с таким наслаждением самолюбования, что, можно подумать, родоначальником русского племени был описанный в евангелии фарисей» (там же). По мнению Горького, роман «Некуда» и явился потому, что Лесков дал волю чувству мести за нелепое обвинение.

Нельзя не согласиться с Горьким и в том, что обвинение Лескова по поводу его статьи о пожарах было совершенно нелепое, а также и в том, что в появлении романа «Некуда» сильную роль играл чисто эмоциональный элемент. Из превосходной биографии Н. С. Лескова, написанной его сыном, мы хорошо знаем, как часто необузданный темперамент Лескова заставлял его совершать совершенно непонятные для такого умного человека поступки. Но было ли написание романа «Некуда» продиктовано только чувством мести? И заставило ли это чувство Лескова исказить действительность? Возможно, что, в частности, Слепцов изображен неправильно, как утверждает Горький, но на примере Зайцева ясно видно, что средний тип «нигилиста» изображен без сгущения красок. Кроме того (в отличие, например, от «Бесов» Достоевского, где нет ни одной положительной личности среди революционеров), у Лескова выведен среди радикальной молодежи и ряд положительных личностей, из коих главный – Райнер. Тот же Горький пишет (стр. 230): «Лесков окружил Райнера сиянием благородства и почти святости». Райнер изображен социалистом и революционером и его же Лесков изобразил как благороднейшую фигуру, несмотря на то, что сам Лесков не сочувствовал ни социализму, ни польскому восстанию 1863 года. Лесков допустил действительно некоторое искажение действительности. Он сам указывает (в статье «Авторское признание», т. II, стр. 230), что прототипом Райнера был некто Артур Бенни, с которым Лескова соединяла горячая дружба, несмотря на коренное несходство политических идеалов. Бенни «был оклеветан в Петербурге теми, которые с ним единомыслили, был выслан из России и потом убит под Ментаной в гарибальдийском отряде». Ему посвятил Лесков рассказ «Загадочный человек» (т. 3).

Таким образом, прообраз Райнера был не польским революционером, а гарибальдийцем: придав благороднейшей личности черты польского революционера, Лесков тем самым способствовал престижу польского восстания, которому он лично вовсе не сочувствовал (как и многие другие наши писатели, припомним стихотворение Пушкина «Клеветникам России», касающееся восстания 1830 года).

Ясно, что нельзя считать, что Лесковым в романе «Некуда» руководило главным образом чувство мести к радикальной части нашего общества: тогда бы весь роман был написан одной черной краской. Что же было главным мотивом написания этого романа? То же, что было основным императивом всей деятельности Лескова – искание правды и искание праведников, сопряженное с полным отсутствием фанатизма. И тут опять сошлемся на ту же статью Горького (стр. 233): «В огромном большинстве своем люди верующие настолько нетерпимы, – и потому сугубо вредны, – насколько неверы совершенно непригодны для дела жизни. Русские же люди издревле живут преимущественно чувством веры – у нас даже нигилисты были, прежде всего, люди фанатичной веры в догмат свой. Страдая избытком веры при недостатке любви и уважения к человеку, люди плохо поняли Лескова, – он же, будучи маловером и скептиком, в совершенстве обладал редким даром вдумчивой, зоркой любви и способностью глубоко чувствовать муки человека, слишком разнообразные и обильные. Он любил Русь, всю, какова она есть… В душе этого человека странно соединялась уверенность, сомнение, идеализм и скептицизм. Когда среди торжественной и несколько идольской литургии мужику раздался еретический голос инакомыслящего, – он возбудил общее недоумение и недоверие. На Руси читают много – от безделья, – но не особенно умело и внимательно; в семидесятых годах – впрочем, как и всегда – хорошей книгой признавалась та, которая совершенно совпадала с навыками мысли, вкусом и вообще с консерватизмом читателя. В рассказах Лескова все почувствовали нечто новое и враждебное заповедям времени, канону народничества… Вышло так, что писатель, открывший праведника в каждом сословии, во всех группах, – никому не понравился и остался в стороне, в подозрении; консерваторы, либералы, радикалы – все единодушно признали его политически неблагонадежным; этот факт является еще одним лишним доказательством, что истинная свобода обитает где-то вне партий».

Вся эта цитата из Горького прямо великолепна и показывает, что всю свою жизнь Лесков был подлинным свободным искателем истины, который был невыносим для всех людей, привыкших мыслить по указке тех или иных вождей или партий. П. Громов и Б. Эйхенбаум правильно пишут (т. 1, стр. XV), что критики не знали, с каким общественным направлением связать его творчество. Поэтому Лесков, как позднее и Чехов, «был признан буржуазной критикой лишенным „определенного отношения к жизни“ и „мировоззрения“. На этом основании он был зачислен Короленко в разряд „второстепенных писателей“, с которых много не спрашивается и о которых можно особенно не распространяться». Так и получилось, как указывают указанные критики, что автор изумительных и поражающих своим разнообразием вещей оказался писателем, не имеющим своего самостоятельного и почетного места в истории русской литературы. Это совершенно правильно, но только напрасно Громов и Эйхенбаум видят в судьбе Лескова дефект «буржуазной критики». Современные критики действуют примерно так же, как и критики Лескова. И сейчас приходится считать вполне актуальными заключительные слова Горького в его статье о Лескове (стр. 237): «Читая его книги, лучше чувствуешь Русь со всем ее дурным и хорошим, яснее видишь запутанного русского человека, который, даже когда он искренне верует красоте и свободе, ухитряется быть рабом веры своей и угнетателем ближнего».

Но если в романе «Некуда» Лесков остается таким же свободным искателем истины, как и всегда, то значит ли это, что мы можем поставить этот роман в ряд с его наиболее совершенными произведениями? Конечно, нет, и сам Лесков считал «Некуда» в литературном отношении неудачным произведением. В заметке «О романе „Некуда“» (т. 10, стр. 168–169), написанной в 1871 году, он рассказывает, что цензура ни одной книги не душила с таким остервенением, как этот роман. «Я потерял голову и проклинал час, в который задумал писать это злосчастное произведение… Роман этот носит в себе все знаки спешности и неумелости моей. Я его признаю честнейшим делом моей жизни, но успех его отношу не к искусству моему, а к верности понятия времени и людей „комической эпохи“».

С этим нельзя не согласиться. Почему роман «Некуда» чрезвычайно уступает по литературным достоинствам другим его произведениям, будучи столь же честным и столь же реалистичным, как они? Потому что он написан спешно, а спешка объясняется вовсе не чувством мести, а чувством тревоги за судьбу своей родины, где с неслыханным озорством неистовствовали «вислоухие». Когда Лесков писал другие свои произведения, не было оснований для спешки, и, как правило, получались шедевры, спешка же испортила его антинигилистические романы. А оснований для тревоги было достаточно. Это, прежде всего, то преступное легкомыслие, с которым «вислоухие» готовы были оклеветать или даже погубить людей (и часто лучших людей) своего же лагеря, на которого падало подозрение или злоба одного из «вислоухих». Ему хорошо было известно дело Бенни, в «Административной грации» Лесков впоследствии вывел дело Дитятина; в 1869 году возникло громкое нечаевское дело (убийство студента Иванова), послужившее сюжетом для романа Достоевского «Бесы»; наконец, выше была указана кампания клеветы против В. О. Ковалевского. Некоторые из этих фактов произошли после напечатания романа «Некуда», где таких страшных фактов не описано; тем не менее, заслуга писателя, предвидевшего моральную эволюцию «вислоухих», очевидна. И тем более мы должны ценить его объективность: среди радикальной молодежи он вывел и благороднейшие типы в отличие от Достоевского, который в «Бесах» положительных типов не показал.

Резюмируя, можно сказать, что роман «Некуда» может не фигурировать в лавровом венке Лескова как писателя, но это подлинный подвиг Лескова как гражданина. Некрасову принадлежат известные слова: «Поэтом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан». Тревога Лескова как гражданина заставила его отказаться от долгого вынашивания своего произведения, и недостатки романа «Некуда» лишь доказывают, что Лесков из чувства гражданственности пренебрег на время строгими требованиями к себе, как к литератору.

Но если Лесков был прав в своей борьбе с «вислоухими», то где провести границу между ними и подлинно прогрессивными представителями радикальной интеллигенции? Значит, Писарев тоже «вислоухий»? Ведь он поддерживал Зайцева не только против Лескова, но и по ряду других вопросов. Например, он поддержал Зайцева в его антиэстетических высказываниях в статье «Лирика Пушкина». Писарев считает (Сочинения, 1956, т. III, стр. 367), что из двух положений школы Белинского, искусство не должно быть целью самому себе и жизнь выше искусства, – «выводятся совершенно логично и неизбежно все самые блистательные сальто-мортале моего уважаемого сотрудника г. Зайцева, на которого смотрят до сих пор с таким непритворным ужасом и с таким комическим недоумением все солидные тихоходы нашей периодической литературы». Но это еще полбеды. Отнюдь не к чести нашего блистательного критика Писарева служит то, что он поддержал и расистские высказывания Зайцева. В статье «Посмотрим» он доказывал, что Зайцев и не думает защищать работорговлю неграми (Писарев, т. III, стр. 443). Зайцев «только» доказывает, что когда белые и негры живут в одной стране, тогда низшей расе, то есть черной, предстоит неизбежно или вымирание или порабощение. Писарев с сочувствием приводит цитаты из Зайцева, одна из них приведена мной выше: «несомненно и признано всеми…» и т. д., а другая не менее ярка: «Сентиментальные враги невольничества умеют только цитировать тексты и петь псалмы, но не могут указать ни одного факта, который бы показал, что образование и свобода могут превратить в умственном отношении негра в белого». И дальше (стр. 444) Писарев пишет, что Зайцев просто «прилагает закон Дарвина также и к человеческим расам» и что все известные исторические факты говорят самым красноречивым образом в пользу мнения г. Зайцева. «Белая раса везде и всегда играла роль желтого таракана и пасюка: португальцы истребили гуанхов, жителей Канарских островов; испанцы истребили краснокожих обитателей Вест-Индии; англичане истребили или поработили индусов, австралийцев, новозеландцев и северо-американских индейцев; русские истребили алеутов и многое множество разных сибирских инородцев. Всякий желающий может проливать потоки слез над могилами этих истребленных разновидностей, но называть человека лжереалистом за то, что он спокойно констатирует существующий факт, – значит превращать науку в ребяческое и приторное прославление либеральных симпатий и сентиментальных иллюзий».

Неправда ли – «прогрессивные мысли»? И это писалось в то время (1865 г.), когда разные «реакционные» деятели, вроде американских квакеров или «чувствительной» барыни типа Бичер-Стоу, вели мужественную борьбу за признание негров полноценными людьми и когда в России большинство просвещенных деятелей сочувствовали полному освобождению негров (в том числе и противники Писарева и Зайцева – Салтыков-Щедрин и Антонович). Не следует, впрочем, думать, что Писарев был защитником рабства. В той же статье (стр. 444) читаем: «Но если негры – низшая раса, обреченная на гибель самой природой, то, стало быть, рабство – явление неизбежное, законное и благотворное? Ничуть не бывало. Рабство все-таки остается явлением отвратительным и вредным. Дело в том, что рабство расслабляет ум и уродует характер тех белых людей (курсив Писарева – А. Л.), которые владеют рабами и которые живут в рабовладельческом государстве». Значит, надо бороться с рабством не с точки зрения интересов негров, а только с точки зрения интересов белых людей!? Но как же быть, когда белым приходится заселять малозаселенные пространства, где живут цветные, например, Южная Африка (голландцы и французские гугеноты), Южная Америка, Сибирь (русские)? Так как, по мнению Писарева, при совместной жизни цветные обречены или на исчезновение, или на рабство, то единственным и самым «гуманным» выходом будет сегрегация, т. е. строгое соблюдение раздельного сосуществования и обучения белых и цветных. Современные расисты США или Южно-Африканского Союза, вероятно, очень бы обрадовались, если бы узнали, что «прогрессивный» русский критик шестидесятых годов поддерживает их программу.

Но это еще не все. Мы знаем, что в свое время, в разгар спора Пастера с Пуше и Бастианом[197] о самозарождении Писарев выступил против Пастера, обвиняя великого ученого в реакционности его воззрений и в том, что он содействует укреплению религии.

Конечно, из всех этих ошибок наиболее непростительны были его расистские высказывания. Любопытно, что об этой ошибке стараются не упоминать. Например, в таком ходячем справочнике как «Краткий философский словарь», изд. четвертое, 1964 и 1958 г., об этом ничего не сказано. Выступление Писарева против Пастера думали снова поднять на щит Лепешинская и Бошьян. В Словаре отмечено с явным одобрением, что Писарев либералов называет «разнокалиберной сволочью, которая тешится прогрессивными фразами», указаны также его эстетические ошибки, в частности, что он отрицал великое значение творчества Пушкина и что в понимании закономерностей и движущих сил исторического развития он в целом оставался на идеалистических позициях домарксистской социологии.

Но как раз эстетические ошибки Писарева наиболее простительны и понятны. Они действительно являются естественным выводом из положений школы Белинского.

Разница между Белинским и Писаревым только та, что Белинский отклонился под влиянием очарования стихов Пушкина от тех взглядов, которые он сам торжественно провозглашал, Писарев же был более последователен. Разительный пример непоследовательности Белинского можно продемонстрировать на его отношении к известным «Стансам» Пушкина. В 1844 году в статье «Сочинения Александра Пушкина, статья пятая (см.: Избранные философские сочинения, 1948, том второй, стр. 93) Белинский пишет: „Эта пьеса драгоценна русскому сердцу в двух отношениях: в ней, словно изваянный, является колоссальный образ Петра; в связи с ним находим в ней поэтическое пророчество, так чудно и вполне сбывшееся, о блаженстве наших дней“. В 1844 году – „блаженство наших дней“! А через три года, в 1847 году, когда Гоголь всерьез стал (что делал, впрочем, и раньше) защищать один из элементов „блаженства наших дней“ – крепостное право, Белинский пишет знаменитое письмо к Гоголю, где есть такие слова (там же, стр. 519): „Разительный пример Пушкин, которому стоило написать только два-три верноподданических стихотворения и надеть камер-юнкерскую ливрею, чтобы вдруг лишиться народной любви“».

И вовсе нельзя сказать, что Писарев не придавал никакой ценности Пушкину. В той же нашумевшей статье «Пушкин и Белинский» (т. 3, стр. 277) Писарев пишет: «…Пушкин – просто великий стилист и что усовершенствование русского стиха составляет его единственную заслугу перед лицом русского общества и русской литературы, если только это усовершенствование действительно можно назвать заслугою». Совершенно прав Писарев, что Белинский любил того Пушкина, которого он сам себе создал. Поэтому вкратце спор школы Белинского и Писарева может быть сведен к следующей схеме:

а) платформа для спора, признаваемая обеими сторонами: искусство, в частности, поэзия, только тогда имеет ценность, когда выполняет какую-то общественно полезную миссию;

б) тезис школы Белинского: поэзия Пушкина имеет непреходящую ценность, потому что она преисполнена гражданскими мотивами – воспевание свободы, милость к падшим;

в) антитезис Писарева: гражданские мотивы не составляют основы творчества Пушкина и потому его поэзия непреходящей ценности не имеет.

г) синтез: история показала, что даже сейчас, когда положения школы Белинского считаются «установочными», сохранили ценность не только поэзия Пушкина, но даже поэзия, например, Жуковского, Фета и Тютчева, в отношении которых никто не утверждал доминирование прогрессивных гражданских мотивов; это показывает, что платформа для спора неверна. Хорошо, конечно, когда великий поэт является и великим гражданином, это увеличивает его значение. Но великий поэт и писатель, даже не будучи великим гражданином, может заслужить бессмертную славу.

И вот, сравнивая выступления Зайцева и Писарева, находим, что хотя их часто роднят общие и весьма серьезные ошибки, ставить их на одну доску решительно невозможно. Можно не соглашаться, конечно, с выводами Писарева, но нельзя не согласиться с тем, что его критика Белинского – умная критика: он с большой яркостью оспаривает определенное высказанное мнение выдающегося критика. Критика же Зайцева – например, его критика Фета – просто глупа. Он критикует Фета так, как будто стихотворения лирического поэта должны быть точными описаниями действительности, т. е. с чрезвычайно дешевым остроумием доказывает, что у Фета нет того, чего ни у кого из лирических поэтов вообще нет. У Писарева и Зайцева есть ряд расхождений по поводу значения Лермонтова, Л. Толстого и других, что отмечено и комментаторами сочинений Зайцева (см. стр. 39, 454). Писарев с большим уважением относился к повестям Л. Толстого и его роману «Война и мир», а по мнению Зайцева «Русский Вестник» (орган Каткова) «не заслуживает внимания именно потому, что в нем печатаются столь нестоящие вещи, как статьи Иловайского и „Война и мир“ Толстого».

И наши выдающиеся писатели резко отделяли Писарева и Зайцева. К Зайцеву они относились с заслуженным им ироническим презрением, как к «мрачному нигилисту» (выражение Минаева), Писарева же, несмотря на его выходки, ценили как крупный талант. Тургенев отнюдь не был сторонником «нигилистов», но после смерти Писарева вспомнил о нем, как о многообещавшем юноше (Тургенев, Собр. соч., в 12 томах, т. 10, 1956, стр. 286). И несмотря на то, что статьи Писарева о Пушкине возмутили Тургенева, он так отозвался о Писареве после свидания с ним (там же, стр. 287): «Писарев с первого взгляда производил впечатление человека честного и умного, которому не только можно, но и должно говорить правду». И отношение Тургенева к Писареву, конечно, не может быть объяснено тем, что в свое время Писарев дал высокую оценку роману «Отцы и дети». Писарев в письме к Тургеневу по поводу романа «Дым» назвал этот новый роман «страшным и зловещим комментарием» к «Отцам и детям». Он даже пишет: «У меня шевелится вопрос вроде знаменитого вопроса: Каин, где брат твой Авель? – Мне хочется спросить у Вас: Иван Сергеевич, куда Вы девали Базарова?». Кажется, достаточно резко, и Писарев в письме счел нужным оговориться, а Тургенев в ответном письме отвечает: «Если б Вы были короче со мной знакомы, Вы бы, вероятно, не сочли нужным прибегнуть к оговоркам: в выраженьях Вашего письма нет ничего „оскорбительного“ – да и я оскорбляюсь весьма нелегко: этим грехом я, кажется, не грешен. Я, напротив, очень рад Вашему отзыву и готов установить с Вами переписку».

Конечно, и Писарев, и Зайцев оба – нигилисты, но они сходны только в отрицании, а не в конструктивной части своих взглядов, конечно, прежде всего потому, что Писарев неизмеримо умнее, талантливее и честнее Зайцева. Поэтому Писарев и сейчас читается с удовольствием, а Зайцев, несмотря на попытки возбудить к нему интерес, «не нашел до сих пор себе места ни в истории нашей общественной и революционной мысли, ни в истории литературы» (Зайцев, стр. 11).

Грубые ошибки Писарева – детские болезни нашей культуры шестидесятых годов (а сколько подобных ошибок можно найти, например, у Белинского и Чернышевского!): те же ошибки Зайцева – неизлечимый порок. Нигилизм в понимании Зайцева: руби все с плеча, что мне не нравится, – а писаревский нигилизм соответствует точному определению, данному в «Отцах и детях» (Тургенев, соч., т. 3, стр. 186): «Нигилист, это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип». Нигилизм в таком понимании является знаменем подлинного свободомыслия и потому-то свободомыслящие люди ценят и будут ценить Писарева, несмотря на все его часто грубейшие ошибки. Опять обращаясь к тексту Тургенева, можно сказать, что нигилист в смысле Зайцева – это человек, который ничего не уважает (кроме, конечно, своей собственной персоны и тех лиц, мнения которых совпадают с его собственным мнением), а нигилист в смысле Писарева – человек, который ко всему относится критически, даже к самому себе. Поэтому он может радикально переменить свои конкретные взгляды по самым основным вопросам науки и философии, но сохранить уважение к тому, для кого «Сила и материя» Бюхнера казалась вершиной философии. А близость Писарева и Зайцева – это близость людей, которых связывает на определенном этапе общность противников. В классическом произведении советской драматургии «Любовь Яровая» подлинный революционер Кошкин искренне и долго считал Грозного кровью спаянным братом и другом, пока случайное обстоятельство не обнаружило подлинно бандитскую натуру Грозного. Между Писаревым и Зайцевым такая же разница, как между Кошкиным и Грозным, и сейчас, конечно, придавать примерно одинаковый вес Писареву и Зайцеву можно только при полном притуплении критического чутья.

Сейчас мы должны строго различать фигуры, подобные Зайцеву и Писареву, и совершенно правы были и Лесков, и редакция «Библиотеки для чтения», утверждая, что Зайцев везде склонен обнаруживать «грязные призраки собственной мелкости и чисто субъективной подозрительности» (Зайцев, стр. 46). Экспансивная молодежь того времени, конечно, плохо разбиралась в людях. Из того, что среди революционеров находилось много благороднейших и честнейших людей эпохи, были склонны делать вывод, что все люди, придерживающиеся «честных убеждений», субъективно честнее их противников, и потому критика людей, считавшихся передовыми, воспринималась болезненно и принималась как преувеличение, что и было показано на примере Зайцева.

Лесков никаких преувеличений в изображении этого типа нигилистов не делал. Он всегда все изображал с беспощадной прямотой. Эта острота изображения у Лескова всего ярче выступает при сравнении трактовки той же темы писателями, в принадлежности которых к радикальной демократии никто не сомневается. Возьмем рассказы Лескова «Тупейный художник» и Герцена «Сорока-воровка». Оба не только касаются одной и той же темы – печальной судьбы крепостной актрисы, но описывают один и тот же театр графа Каменского в Орле. Разница та, что у Лескова указаны точно имена графов Каменских (один из них был убит в 1809 году за жестокость с крепостными), а у Герцена они фигурируют под именем князей Скалинских. В рассказе Лескова показано такое кошмарное самоуправство крепостников, что вряд ли во всей литературе можно найти более обличительное произведение, и становится понятным, что крепостные, доведенные до отчаяния, убивали своих извергов, отлично зная, какая мучительная казнь их за это ожидает.

А вот как изложено у Герцена. Помещик влюбляется в свою крепостную актрису и стремится склонить ее к любви. Встречает резкий отпор, даже глумление над тем, что он и старый, и плешивый. Но помещик не прибегает ни к насилию, ни к побоям. Актриса продолжает играть, но помещик ее притесняет дачей второстепенных ролей, плохими костюмами. Приезжий, не крепостной актер допускается к свиданию с ней. Актриса готова на свои деньги приобресть костюмы, просится в город, встречает насмешку, что она торопится к любовнику, и в ответ на это она действительно сходится без любви с одним молодым человеком, беременеет, чахнет и умирает через два месяца после родов. Право же, такого рода «притеснения» актрис вовсе не специфичны для крепостного права, и если бы такого рода факты были свойственны только худшим крепостникам, то не было возмутительным то примиренческое отношение к крепостному праву, которое было характерно для многих вполне добросовестных людей, как например, Гоголя. «Тупейный художник» впервые напечатан в 1883 году, уже после отмены крепостного права, а «Сорока-воровка» в 1848, причем в это время Герцен уже был за границей и не было основания смягчать ужасы еще действовавшего в то время крепостного права. Если бы «Сороку» написал Лесков или другой не радикальный писатель, то его наверно обвинили бы в лакировке крепостнической действительности.

Полная объективность Лескова ясна и из того, что с той же яркостью он рисует и положительных героев того лагеря, которому он вовсе не сочувствовал. Как правильно указывает Л. Гроссман («Н. С. Лесков», издательство «Знание», 1956, стр. 16) в романе «Некуда» Лесковым не только «не без сочувствия» излагаются события европейской революционной истории, но «вдохновенно и с увлечением изображен молодой Герцен и описана его огненная, живая речь, приправленная всеми едкими остротами красивого и горячего ума». Никем не оспаривается высокая моральная чистота героев «Некуда», Бенни, Лизы Бахаревой (ее прообраз – жена Бенни), Помады. Даже в романе «На ножах» Горький высоко оценил образ нигилистки Ванскок. Лесков умел находить черты высокой морали и среди представителей своих политических противников – революционеров, так как ему, как и Л. Толстому (к которому Лесков был очень близок), решающей в жизни человечества казалась моральная точка зрения. Несомненно, в этом была односторонность, но односторонность более почтенная, чем та, которая пыталась все проблемы разрешить топором, голым разрушением. Истинный революционер представляет синтез обоих начал. Движущие мотивы его поведения: любовь к униженным и оскорбленным, вера в право и справедливость, а ненависть к врагам – производное.

«Грозно и сурово сыпал я удары

Оттого, что много верил и любил».

С другой стороны, мы видим, что эволюция того благородного типа революционеров, который был изображен Лесковым под именем Райнера, привела ко вполне реальному образу Ганди. В разгар борьбы за освобождение Индии, когда 8 августа 1942 года было арестовано все руководство Индийского Национального конгресса, Ганди сказал замечательные слова: «Мы должны глядеть в лицо миру спокойными и ясными глазами, несмотря на то, что глаза мира сегодня налиты кровью» (Дж. Неру. Открытие Индии. ИЛ, 1955, стр. 34). Через пять лет его родина, Индия, приобрела независимость.

И вот, если мы взглянем с этой точки зрения на нашу старую классическую литературу второй половины XIX века, то становится понятной позиция большей части наших писателей по отношению к так называемым нигилистам. Хорошо известно, что, как правило, радикальная молодежь изображалась в неприглядном свете. Но были исключения. Тургенев показал благороднейший образ болгарского революционера Инсарова и, можно сказать, канонизировал народовольцев в замечательном коротком рассказе «Порог». Его Рудин, несмотря на многие слабости своего характера, погибает на парижских баррикадах 1848 года с красным знаменем в руках. Если прибавить еще лесковские типы положительных революционеров, то нельзя будет сказать, что все революционеры толковались как отрицательные персонажи. Но во всех указанных случаях мы имели дело или с борьбой за национальное освобождение, или с готовностью к самопожертвованию во имя смутно постигаемых идеалов. Но не было таких положительных типов революционеров, которые совмещали бы высокие моральные качества с определенной конструктивной программой. Почему? Да потому что таких революционеров в России тогда вообще не было. Звать Русь «к топорам» не значит дать положительную программу социальной революции, и «топорные» революции или кончаются поражением, или приводят к восстановлению того строя, против которого была направлена революция. Примеров из истории можно привести достаточно, пожалуй, наиболее интересные можно почерпнуть из истории Китая. В истории этого замечательного народа были неоднократно победоносные крестьянские революции. В результате их побед создались: Ханьская и Минская империи, которые, придя к власти, реставрировали феодализм (см.: Г. С. Кара-Мурза. Тайпины. 1957, стр. 142). То же случилось и с последней крестьянской революцией, Тайпинской, 1850–1864; она сумела создать обширное новое государство, которое, однако, не сохранилось и погибло не столько от интервенции, сколько от внутреннего разложения (там же).

Крупнейшие писатели осознали, что в разношерстном множестве радикальной молодежи есть действительно вредная примесь, которая своей аморальной деятельностью ничего, кроме вреда, принести не может, и использовали свой талант для борьбы с этой плесенью революционного движения. Лесков избрал для этого гуманнейший путь: он не изобразил их злодеями, он их высмеял как жалких, трусливых фигляров под маской героев – и это-то и показалось им наиболее обидным. Люди, воображающие себя героями, менее обижаются, когда их изображают злодеями, чем когда их высмеивают. Вот это и есть главная причина, почему роман «Некуда» вызвал такую злобу Зайцева и ему подобных.

Вся деятельность Лескова проникнута единым императивом – исканием правды, и он не изменил этому императиву даже в своих наименее удачных произведениях.

Очень часто поэтов и писателей сравнивают с пророками. Сейчас о пророках не говорят, говорят об «инженерах человеческих душ», несмотря на весь комизм этого названия. Но сравнение с пророками неплохо. Конечно, не все поэты и писатели выполняют роль пророков, а только те, которые дерзают «вызвать наружу то, что ежеминутно перед очами и чего не зрят равнодушные очи».

Но нет пощады у судьбы

Тому, чей благородный гений

Стал обличителем толпы,

Ее страстей и заблуждений.

Эти строки Некрасова, как известно, посвящены Гоголю, но они с полным правом могут быть отнесены и к Лескову. Оба писателя могут быть причислены к категории подлинных пророков, бескомпромиссных искателей правды. Их всегда немного и нет надобности, чтобы их было много. Но горе стране, в которой голос пророков, подобных Лескову, окажется окончательно угасшим.

Ульяновск, 25 декабря 1958 года

Ф. Достоевский и Л. Толстой как гуманисты

Моя статья о Веркоре[198] вызвала некоторые отклики и, в частности, был затронут вопрос о гуманизме наших писателей с мировой известностью, Ф. Достоевского и Л. Толстого. Я лично считаю Л. Толстого, имеющим гораздо больше права на звание гуманиста, чем Ф. Достоевский; другие, напротив, считают, что у Л. Толстого нет достаточно любви к людям, например, в его повести «Смерть Ивана Ильича». Я ее перечел и остаюсь при прежнем мнении, и в этой статье хочу сравнить их более детально. Вынужденный много времени проводить в постели, я как раз прочел немало, в том числе «Братьев Карамазовых» и «Дневник писателя» Ф. Достоевского[199]. Правда, из шести выпусков одного у меня недоставало, но я использовал пока только последний выпуск, том II, часть 2.

Я коснусь вопроса о гуманизме с разных сторон.

1) «Униженные и оскорбленные». В отношении к «униженным и оскорбленным», людям низов, Достоевский справедливо пользуется славой подлинного гуманиста и эту репутацию вряд ли можно оспаривать. Но ведь и Л. Толстой тоже вложил немалую часть своего таланта в защиту угнетенных и лиц низшего экономического уровня. И в «Смерти Ивана Ильича» он нарисовал весьма безотрадную картину лиц высшего общества и очень тепло обрисовал слугу Ивана Ильича Герасима. В своей критике внешней цивилизации (во многом вполне справедливой и не только в его время, но и в современности) Толстой идет даже слишком далеко. Все чиновники кажутся ему совершенно ненужными людьми (хотя, конечно, и в его время, и в настоящее есть много ненужных чиновников), и эта его ошибка понимается сейчас многими умными почитателями Л. Толстого. Не так давно в газетах появилось сообщение, что известный артист И. Смоктуновский не сошелся с режиссурой по поводу своего участия в «Анне Карениной» (он должен был играть роль Каренина), так как актер намеревался изобразить Каренина положительным лицом (кем он в общем и был – вероятно, самая почтенная фигура в романе), а это пока не принимается. Еще более серьезный промах допустил Л. Толстой в отношении врачей. Во многих местах он всегда изображал их в карикатурном виде, а всю медицину – как совершенно бессмысленное занятие. Мне хотелось бы, чтобы хороший врач раскритиковал с медицинской точки зрения «Смерть Ивана Ильича», мне она кажется в этом отношении совершенным абсурдом. Но огульное охаивание чиновников и других лиц, состоящих на службе, было обычным в XIX веке. Возьмите «Господ ташкентцев» Салтыкова-Щедрина, где русские служащие в Средней Азии были огульно охаяны, а кто бывает в Средней Азии, хорошо знает, какими подлинными культуртрегерами были многие из охаянных ташкентцев и как много станций железных дорог до сих пор носят названия этих самых «ташкентцев». В «Современной идиллии» он высмеял Черняева, несомненно почтенного генерала, возглавившего добровольцев, ушедших сражаться за свободу Сербии. Ф. Достоевский в отношении представителей власти был много «гуманнее», так как за последний период своей жизни придерживался весьма консервативных убеждений и считал наш политический строй в общем вполне удовлетворительным.

2) Суд и внутренние дела. Здесь Л. Толстой известен как пламеннейший отрицатель смертной казни. Насколько мне помнится, у Ф. Достоевского этого нет. Мы знаем, какую огромную деятельность развил Л. Толстой в борьбе с голодом. Может быть, во времена Достоевского таких голодовок не было, но о подобной его деятельности я ничего не слыхал.

3) Интернационализм. Я думаю, что одним из признаков истинного гуманизма является интернационализм. Здесь у Л. Толстого вполне благополучно, у Достоевского же вовсе не благополучно. Известен ярый антисемизм Ф. Достоевского. Он его не скрывает и слово «жиды» у него попадается повсюду. К сожалению, главная его статья по еврейскому вопросу (указ. изд., т. II, часть I, стр. 85-101) помещается в том выпуске «Дневника», которого у меня нет. Но в отношении польского вопроса он придерживается таких же черносотенных убеждений. Стр. 349: на призыв пригласить из польской эмиграции в Россию нужных людей, т. е. на призыв к примирению, г. Костомаров[200] ответил, что все это – «западня, что наведут они к нам Конрадов Валленродов[201], предателей», и что «поляк Старой Польши инстинктивно, слепо ненавидит Россию и русских». Достоевский вполне одобряет Костомарова, но прибавляет: «Г. Костомаров допускает, однако же, что есть прекрасные поляки, которые могут жить даже в дружбе с иным русским, спасти его в беде, одолжить его. Это, конечно, правда, но чуть только этот русский, хотя бы даже после двадцати лет дружбы, вдруг выразил бы этому прекрасному поляку свои политические убеждения насчет Польши в русском духе, то этот поляк тотчас же, тут же, стал бы явным или тайным врагом своего русского друга, на всю жизнь, до конца непримиримым и безграничным. Об этом забыл добавить г. Костомаров». Далеко не уверен, чтобы каждый поляк поступил так, но даже если бы это было и так, то неужели мы вправе требовать от поляков прощения своим врагам и защитникам этих врагов, а сами можем проповедовать неискоренимую ненависть к тем, кого мы считаем врагами своей родины. А именно так поступает Достоевский, для кого это легкая попытка «примирения» «есть, бесспорно, клерикальная к нам подсылка из Европы, отрог всеевропейского клерикального заговора». Об этом «заговоре» нам придется еще поговорить.

4) Антимилитаризм и пацифизм. Я думаю, милитаристов, шовинистов, ультрапатриотов никак нельзя причислить к гуманистам в истинном смысле слова. Л. Толстой здесь внес огромную лепту. Характерно, что он, будучи кадровым офицером (почему он пошел в офицеры?), в своих ранних рассказах («Набег», «Рубка леса», «Севастопольские рассказы») не только чужд шовинизма, напротив, весьма критически относится к войне и военной профессии. Дальше он пришел к проповеди непротивления злу. Это была, конечно, крайность, но она в конце концов привела к Ганди: борьба ненасильственными мерами – прогрессивнейшее движение современности, приведшее уже к огромным политическим результатам. Достоевский же целиком поддерживает русскую империалистическую политику, идет много дальше политики Александра II. Этот его империализм в свое время подвергся талантливой критике Д. Мережковского в блестящей статье «Пророк русской революции». Я ее читал, но сейчас ее у меня нет под рукой. Приведу выдержку из «Дневника писателя» (стр. 302), где Достоевский говорит о неизбежной войне России с Западом, возглавляемым Ватиканом. Достоевский считает, что он «разглядел и постиг важнейшего врага и всю ту огромную для всего мира важность той последней битвы за существование свое, которую несомненно задаст всему свету умирающее навеки папское католичество (курсив Достоевского – А. Л.) в самом ближайшем будущем».

«Я уверен, что бой кончится в пользу Востока, в пользу восточного союза, что России бояться нечего, если восточная война сольется с всеевропейскою, и что даже и лучше будет, если так разрешится дело. О, бесспорно, страшное будет дело, если прольется столько драгоценной человеческой крови. Но утешение в том, по крайней мере, соображении, что эта пролиянная кровь несомненно спасет Европу от вдесятеро большего излияния крови, если б дело отдалилось и еще раз затянулось. Тем более, что великая борьба эта несомненно окончится быстро. Но зато разрешится окончательно столько вопросов (римско-католический вместе с судьбою Франции, германский, восточный, магометанский), столько уладится дел, совершенно неразрешимых в прежнем ходе событий, до того изменится лик Европы, столько начнется нового и прогрессивного в отношениях людей, что, может быть, нечего страдать духом и слишком пугаться этого последнего судорожного движения старой Европы накануне несомненного и великого обновления ее…» Это напечатано в сентябре 1877 г., когда уже обозначилась победа России в русско-турецкой войне. Неужели истинный гуманизм заключается в том, чтобы создать фантастическую мечту о «последнем, решительном бое» и сознательно идти на этот бой с огромными жертвами, которые якобы оправдаются решением всех наболевших вопросов! Вместо того, чтобы искать по возможности мирного выхода, заранее утверждают, что война неизбежна и, что, следовательно, как бы ни велики были жертвы, на них надо идти в целях достижения прекрасной цели. Здесь Достоевский по своему взгляду сходен со своими крайними антагонистами – коммунистами. Не так ли говорит Мао Цзе Дун: надо идти на мировую атомную войну, пожертвовать 300 или даже 500 миллионами людей, но это будет последняя война, после которой воцарится на Земле райское блаженство. Примерно такая же была установка у Сталина, да и у всех сторонников кровавых революций. Практика показала, что убив в душе жалость, убивают ее, как правило, навсегда.

Но эта ошибка была свойственна на только коммунистам. В начале Первой мировой войны Герберт Уэллс выпустил книжку «Война, которая покончит с войной» (иначе «Европейско-ницшеанская война»), где доказывал, что полный разгром Германии приведет к ликвидации войн.

Но если марксисты в свое оправдание могут привести то, что они работают по совершенно новому, научно обоснованному плану, то у Достоевского нет и этого оправдания, так как вся идеология его глубоко консервативна и никаких оснований к тому, чтобы в случае победы России над западным блоком воцарился мир, решительно нет. Не говоря уже о том, что он чрезвычайно легкомысленно полагает, что победа будет решительной и нетрудной, хотя даже в войне с отсталой Турцией сказалась недостаточная сила русской армии. Ведь первоначальные успехи русских войск сменились отступлением, отчего цветущие болгарские села подверглись страшным репрессиям со стороны вернувшихся турок. Все это игнорируется Достоевским, поставившим задачу идти к цели любой ценой. Какая же это цель? Захват Константинополя!

5) Константинополь должен быть наш. Этот чисто империалистический лозунг был не чужд многим нашим писателям, даже А. К. Толстому (конец «Потока Богатыря»), Тютчеву («Пади пред ним, о царь России, и встань, как всеславянский царь»); они, конечно, не требовали войны почти со всей Европой для достижения этой цели. А какие права имеет Россия на обладание Константинополем? Да прав-то, в сущности, никаких, а есть доводы: 1) с точки зрения национальной, конечно, никаких, так как русские в Константинополе вероятно, полностью или почти полностью отсутствуют; 2) исторической – тоже никаких, так как единственной заявкой на обладание Царьградом был щит, повешенный когда-то Олегом; 3) стратегической: самый важный «ключ у входа в Черное море», что страшно усиливает оборону южных границ России, отчего на удочку проливов попадались даже лица, сначала решительно боровшиеся против присоединения Константинополя, такие антиподы, как Милюков и Сталин; 4) символ единения славян, но, конечно, не как с Россией, входящей в качестве равноправного члена во всеславянскую федерацию, а как с гегемоном славянского мира («славянские ручьи сольются в русском море»), что вовсе не вызывает восторга у большинства славян; 5) купол православия: «крест на святую Софию».

Казалось бы, разбирая все доводы, следовало бы признать, что всего больше прав на обладание Константинополем имеет Греция. Греки основали Византию, там и сейчас много греков, греки – исконно православные, и святая София построена греками. Обладание Константинополем греками не вызывает никакого беспокойства в Западной Европе. Оно не является опасным и для России, поскольку Греция – малая страна, получение Константинополя – предел ее мечтаний. Странно, что этот проект, кажется, никем не выдвигался. Выдвигался Н. Я. Данилевским (в его книге «Россия и Европа», книге, которую в целом очень одобряет Достоевский) проект того, чтобы Константинополь стал общим городом всех восточных народностей, что решительно осуждает Достоевский (стр. 381). Он соглашается с Данилевским, что Константинополь не может стать вольным городом, вроде как прежде, например, Краков[202], «не рискуя сделаться гнездом всякой гадости, интриги, убежищем всех заговорщиков всего мира, добычей жидов, спекулянтов и проч.» (!) Данилевский считает, что для России единоличное обладание Константинополем «будет искусительно… и возбудит в ней дурные завоевательные инстинкты», и потому он склонен к тому, чтобы оставить пока Константинополь за Турцией (стр. 385). По мнению же Достоевского, Константинополь должен быть наш, так как (стр. 383): «Константинополь есть центр восточного мира, а духовный центр восточного мира и глава его есть Россия». Через несколько лет, перед самой смертью, в январе 1881 года, Достоевский как будто забывает Восток в смысле противоположения Западной Европе и по поводу взятия Скобелевым[203]Геок-Тепе говорит об экспансии России в Азию и даже рекомендует позабыть неблагодарную Европу, которой Россия последние века непрерывно служила и заслужила только черствую неблагодарность (стр. 540–541). Здесь он уже говорит о цивилизаторской миссии России в Азии и высказывает здравые идеи о необходимости строительства железных дорог в Сибирь и Среднюю Азию (стр. 544), что тогда вызывало сопротивление большинства недальновидных людей. В конце XIX века эти проекты были осуществлены крупнейшим нашим государственным деятелем Витте. Но эта программа не имеет никакого отношения к спору православия с католичеством.

6) Католический заговор. Но вернемся в Европу. Та война, которую с такой уверенностью пророчествовал Достоевский, к счастью, не состоялась. Правительство Александра II уступило Западу в вопросе о Константинополе. Но полезно рассмотреть подробнее эту ошибку Достоевского. Она связана с его религиозными взглядами и считается весьма реакционной. Почему? Для большинства марксистов потому, что Достоевский был не только религиозным православным человеком, но поддерживал православие именно в его сложившейся в России форме, как поддержку самодержавного режима. Но есть и другая сторона – фанатическая ненависть к католичеству (стр. 384):

«Восточный вопрос есть в сущности своей разрешение судеб православия. Судьбы православия связаны с назначением России. Что же это за судьбы православия? Римское католичество, продавшее давно уже Христа за земное владение, заставившее отвернуться от себя человечество и бывшее таким образом главнейшей причиной материализма и атеизма Европы, это католичество естественно породило в Европе социализм. Ибо социализм имеет задачей разрешение судеб человечества уже не по Христу, а вне Бога и вне Христа, и должен был зародиться в Европе естественно, взамен упадшего христианского в ней начала, по мере извращения и утраты его в самой церкви католической. Утраченный образ Христа сохранился во всем свете чистоты своей в православии. С Востока и пронесется новое слово мира навстречу грядущему социализму, которое, может, вновь спасет человечество (выделено мной – А. Л.). Вот назначение Востока, вот, в чем для России заключается восточный вопрос».

Я подчеркнул слова, совершенно непонятные в устах сколько-нибудь объективного человека. Это Россия-то с ее цесаризмом (которого нет в католической церкви), национализмом, полным подчинением церкви государству (вспомним духовный регламент Петра Великого, требовавшего от священников доноса на политических преступников), сохранила образ Христа? И в какой другой стране атеизм и материализм имел и имеет более широкое распространение, как и антиклерикализм? Можно все это «кликушество» (Достоевский сам употребляет этот термин на стр. 384) понять лишь как болезненную реакцию Достоевского на сочувствие многих представителей католического мира и самого папы (очевидно, Пия IX) туркам во время последней войны. Папа радовался поражениям русских. Приходится сожалеть, что Пий IX, огорченный лишением светской власти и другими политическими неудачами, позволил выпады, недостойные главы католической церкви. Но полное осуждение он мог бы получить только в том случае, если бы Россия всегда была невраждебна католичеству и если бы она никогда не шла в союзе с магометанами против христиан. Однако известно, что разумный проект объединения церквей в форме унии, которая пустила достаточно прочные корни в Западной Украине, решительно отвергался Россией, и как раз в XIX веке борьба в России с унией приняла особенно напряженный характер. Россия исторически нередко вступала в союз с татарами против христиан – татарские полки в войсках Ивана Грозного при завоевании Ливонии, татарские союзники Богдана Хмельницкого в борьбе с Польшей; в борьбе православных с католиками православные применяли порой истинно «турецкие методы» (возьмите описания в «Тарасе Бульбе» Гоголя – избитые младенцы, отрезанные груди у женщин, сдирание кожи по колено); наш выдающийся гуманный писатель Гоголь дикий бандитизм Бульбы был склонен рассматривать как выражение борьбы за веру. А веру понимали так, что католик был хуже татарина и еврея. У В. С. Соловьева есть место, где при взятии одного местечка запорожцы в случае принятия евреями православия щадили и даже принимали их в войско, а поляков-католиков били беспощадно. Известно, что запорожцы вешали рядом еврея, поляка и собаку с надписью: «Це жид, це лях, це собака – вера еднака», причем в этом списке магометанин не фигурировал. После победы у Желтых вод Богдан Хмельницкий расплачивался со своими татарскими союзниками живой валютой – украинцами, которых гнали в неволю и на рынки для того, чтобы остальные запорожцы наслаждались новой свободой.

Мы знаем, что пророчества Ф. Достоевского не сбылись: война с Европой не состоялась, католичество не только не погибло, а, наоборот, переживает период возрождения, а социализм стал бурно развиваться не в союзе, а в антагонизме с католичеством. Все пророчества Достоевского о католическом заговоре оказались полным бредом. Мало того: кого считал Достоевский главным противником католичества и естественным союзником России? Бисмарка! (стр. 387):

«Единственный политик в Европе, проникающий своим гениальным взглядом в самую глубь фактов – есть, бесспорно, князь Бисмарк. Самого страшного врага Германии, ее единства и обновленного будущего, он прозрел еще задолго назад – в римском католицизме и в порожденном католицизмом чудовище – социализме» (стр. 389): «А потому князь Бисмарк вероятнее всего уже предрешил судьбу Франции. Францию ждет судьба Польши, политически жить она не будет – или не будет и Германии»… «Соединение же обоих врагов произойдет несомненно, только лишь падет политически Франция. Оба врага эти имеют с Францией всегда органическую связь. Католичество почти до последнего времени было единящей и существенной идеей ее. Социализм же и зародился в ней. Лишив Францию политической жизни, князь Бисмарк думает нанести удар и социализму. Социализм, как наследие католицизма и Франции, – ненавистен более всех истинному германцу, и простительно, что представители Германии думают с ним так легко справиться, уничтожив лишь политически Францию, как источник и начало его. Но вот что произойдет, по всей вероятности, если падет политически Франция: католичество потеряет свой меч и первый раз обратится к народу, которого оно презирало столько веков, заискивая у королей и императоров земных… Народу оно скажет, что все, что проповедует им социализм, проповедывал и Христос. Оно исказит и предаст им Христа еще раз, как предавало столько раз за земное владение, отстаивая права инквизиции, мучившей людей за свободу совести во имя любящего Христа, – Христа, дорожащего лишь свободно пришедшим учеником, а не купленным или напуганным».

Стр. 391: «…католичеству даже выгодна будет резня, кровь, грабеж и хотя бы даже антропофагия[204]… Я положительно удостоверяю, что картину эту уже прозирают очень и очень многие на Западе… Но… в одном ошибаются: в легкости победить и подавить этих двух страшных и уже соединенных врагов. Они надеются на силу обновленной Германии, протестантского и протестующего ее духа против древнего и нового Рима, начал и последствий его. Но не они остановят чудовище: остановит и победит его воссоединенный Восток и новое слово, которое он скажет человечеству…»

«Во всяком случае одно кажется ясным, именно: мы нужны Германии даже больше, чем думаем. И нужны мы ей не для минутного политического союза, а навечно. Идея воссоединенной Германии широка, величава и смотрит вглубь веков. Что Германии делить с нами? Объект ее – все западное человечество… а России она оставляет Восток. Два великих народа таким образом предназначены изменить лик мира сего. Это не затея ума или честолюбия: так сам мир слагается». В пользу этого Достоевский приводит высказывания германских газет о занятии русскими Константинополя, как о деле самом обыкновенном (это писалось в ноябре 1877 года).

Эту длинную цитату было бы полезно разобрать детально, как образец «пророчества» Достоевского. Странно, что фанатически ненавидя социализм, он даже не обмолвился, что новейший социализм, марксизм, в своем возникновении никакого отношения к Франции не имеет: удивительно, что не упомянул о «жиде» Марксе. Отмечу только, что такие консервативные деятели, как Бисмарк, Александр III совсем не послушали Достоевского. Бисмарк пытался бороться с социал-демократами в своей стране, а потом беседовал с Лассалем[205], ввел 8-часовой рабочий день и государственное страхование для рабочих, и германские рабочие оказались в лучшем положении, чем рабочие Франции и Англии. Александр III заступился за Францию и заключил франко-русский союз, в общем направленный против Германии; главные деятели социализма оказались антикатолическими (и антирелигиозными). А преемники Бисмарка, хотя и называли себя социалистами, были и против России, и против Франции, и против социализма, и против католичества. В отношении будущего прозорливее оказался человек, не претендующий на звание гуманиста: генерал Скобелев. Он тогда же высказал убеждение, что врагом России будут немцы, а не англичане; это выступление вызвало огромный скандал в высших сферах, среди которых было много немцев.

Прошло несколько лет. Европейская война не состоялась, и по случаю взятия Геок-Тепе Скобелевым, накануне смерти в январе 1881 года, Достоевский указывает, что путь русских – в Азию для заселения огромных пространств. «В Европе от одной тесноты заведется унизительный коммунизм, а у нас будет ширь и простор» (стр. 546). Но если в Западной Европе такая теснота, а у нас земли – сколько угодно, то не прилично ли было гуманисту последовать примеру прежних правителей и пригласить избыточное население селиться на наших русских просторах? Где только нет колоний иностранцев (преимущественно, немцев) в нашей стране?

7) «Кроткая». Непонятна мне личность Достоевского в целом, и, откровенно говоря, непонятно то огромное влияние, которое он, несомненно, оказал на иностранные народы. В частности говорят, что его повесть «Кроткую» особенно высоко ценил Эйнштейн; по-моему, в ней Достоевский исказил и испортил трогательнейшую реальную историю. Эта реальная история изложена самим Достоевским в «Дневнике писателя» (Собр. соч., 1958, том 10. Стр. 518–520).

В октябре 1876 года в петербургских газетах были заметки о самоубийстве приехавшей из Москвы швеи Марьи Борисовой. Она приехала, родственников в Петербурге не имела, жаловалась на недостаток заработка и выбросилась из окна мансарды шестиэтажного дома с образом Божьей Матери в руках, благословением ее родителей. Достоевский по этому поводу пишет: «Этот образ в руках – странная и неслыханная еще в самоубийстве черта! Это уже какое-то кроткое, смиренное самоубийство. Тут даже, видимо, не было никакого ропота или попрека: просто – стало нельзя жить, „бог не захотел“ и – умерла, помолившись». Повесть «Кроткая» была написана уже в ноябре того же года под очевидным впечатлением этого события, хотя в повесть вошли и замыслы более ранние, имевшие семилетнюю давность.

Достоевского считают великим знатоком человеческой души, кроме того, он был верующим, даже фанатическим православным христианином, и там, где его православие должно бы помочь ему понять печальную историю Борисовой, он ее не понял. Как известно, и православная, и католическая церковь считают самоубийство страшным смертным грехом, бунтом против Бога, и самоубийц не хоронят на кладбищах и не отпевают, даже молиться за них считается грехом, как за сознательных вероотступников (правда, истинно гуманный Лесков, кажется, в «Очарованном страннике» вывел скромного благочестивого священника, который все-таки молился за самоубийц и этим облегчал их участь). Но допускается и ряд исключений. Конечно, прежде всего героические самоубийства (Гастелло, Архип Осипов: «Больше сия любви никто же имать, да кто душу свою положит за други своя»), а кроме того три категории: 1) сумасшедшие, поэтому в начале XX века почти всех самоубийц хоронили как следует, просто по врачебному свидетельству о невменяемости; 2) когда самоубийство является единственным средством избежать мучительной казни и 3) когда женщина самоубийством спасает свою женскую честь. В этих трех случаях самоубийство считалось простительным. Вот случай Борисовой и подходит под третью категорию. Бедная девушка чувствовала, что под влиянием нужды, когда к ней начали заходить сводни, предлагая вступить на путь порока, она не сможет противиться соблазну и – покончила с собой, как бы говоря: «Призываю в свидетели Божью Матерь, с образом которой я бросаюсь из окна, что я это делаю не из-за мятежа против Бога, а потому что предпочитаю смерть позору».

Достоевский в точности сохранил конец – прыжок из окна с образом Божьей Матери, но к этому концу приделал совсем другое начало, где использовал свои старые проекты: «страстный ростовщик и сребролюбец», убийство в 1866 году отставного капитана, принимавшего в заклад драгоценные вещи и пр.

Герой повести Достоевского, бывший штабс-капитан блестящего полка, вышедший в отставку из-за того, что не хотел драться на дуэли для «защиты чести» полка, после большой нужды получивший небольшое наследство и открывший ссудную кассу (сейчас называют ломбард), замечает молодую девушку, приносившую к нему разные вещи в заклад. Она ему нравится, он узнает, что тетка, у которой девушка живет, беспощадно ее эксплуатирует и настаивает на женитьбе с толстым лавочником. Он делает предложение, она его принимает, некоторое время они живут прилично и она явно проявляет признаки любви к нему, хотя потом возникают столкновения из-за его профессии: она склонна более снисходительно относиться к клиентам. Потом появляется бывший однополчанин мужа. Ефимович начинает ухаживать за молодой женой и сообщает ей, что мужа выгнали из полка как труса. Это крайне унизило его в ее глазах, хотя он привел как будто вполне разумные доводы: «я отказался от дуэли не как трус, а потому, что не захотел подчиниться их тираническому приговору… знаете, что восстать против такой тирании и принять все последствия – значит высказать более мужества, чем в какой хотите дуэли». Она злобно рассмеялась, попрекнула его, что он это от нее скрыл и что он одно время нищенствовал. Она пошла на свидание с Ефимовичем, но тот не получил того, на что рассчитывал, и она подняла Ефимовича на смех. Муж вошел в комнату, где было свидание, они вернулись домой и тут произошла самая «кроткая» сцена. Когда муж спал, жена взяла револьвер и приставила его к виску мужа. Он открыл глаза и снова закрыл, чтобы показать, что он готов принять смерть от ее руки. Жена, поняв, что он знает ее намерения, ушла, не сделав ничего. Он понял, что она его ненавидит, купил отдельную кровать и перестал быть ее мужем. Обвинение в трусости было снято, так как презираемый ею муж показал необыкновенное мужество. Он продолжал ее трогательно любить и надеялся без малейшего намека на попреки и насилие на возобновление супружеских отношений. Она чувствовала, что неправа по отношению к нему, но не могла преодолеть, очевидно, чисто физического отвращения. В результате – самоубийство. Можно ли назвать ее кроткой? Она не кроткая, а честная и гордая: гордой ее и назвала преданная ей Лукерья. Кроткая не будет презирать человека, отказавшегося от дуэли, кроткой не придет в голову мысль убить преданного ей человека, кроткая, наконец, поймет свой долг так, что законный муж имеет право на ее любовь даже в том случае, если она к нему потеряла физическое влечение. И назвать повесть следовало бы «Гордая», а не «Кроткая», но тогда, естественно, зачем бросаться с образом Божьей Матери. Мы имеем другое знаменитое самоубийство – Анны Карениной, тоже из гордости и глупости, но там героиня, по крайней мере, образа Божьей Матери не использовала. И тут Л. Толстой оказался выше Ф. Достоевского, написавшего какое-то гибридное произведение.

Ульяновск, 21 августа 1968 года

И. С. Тургенев «Вешние воды»

(Изд. худ. лит. Москва, 1947)

Кто такой Д. Санин? Несчастный ли человек, потерявший возможность счастья из-за минутной слабости, или человек, достойный своей жалкой участи. Не знаю, что писали литературоведы об этом произведении, но весьма вероятно, что многие думают так: вот не повезло человеку, не попадись ему Полозова на пути, женился бы он на Джемме и был бы счастливым. Я, однако, склонен думать, что Полозовой мы можем вынести вполне оправдательный приговор. Она не виновата в несчастной жизни Санина; он сам выковал свою судьбу. Если бы случившееся с ним во Франкфурте и Висбадене было подлинной личной трагедией, то и дальнейшая его жизнь носила бы известный отпечаток трагического: после разрыва с Джеммой и Полозовой глубоко переживший такие события человек или покончил бы самоубийством, или запил, или пошел бы в монахи, или отдался какому-нибудь серьезному делу, или, наконец, постарался бы найти новое утешение, сохранив постоянно образ своей утерянной первой любви. У Санина же последующие 30 лет его жизни, не только не трагедия и не драма, а чистейший фарс.

Вернувшись с вечера, он стал перебирать в тоске душевной свои письма, большей частью женские, которые он перебирал и отбрасывал; очевидно, все это были пустые, нелепые связи, без всякой человеческой любви. И только случайно, наткнувшись на старый гранатовый крестик, он вспомнил о Джемме. А что же он делал 30 лет с 1840 до 1870 года, кроме того факта, что успешно волочился за бабами? Может быть, он изнемогал в жизненной борьбе и только под старость приобрел обеспеченность? Ничего подобного, он был помещик и хотя не очень богатый, но обеспеченный, а за тридцать лет успел нажить значительное состояние. Следовательно, человек обеспеченный, с очень привлекательной внешностью, неглупый, по словам Тургенева (поверим ему в этом пока), и не отягощенный воспоминаниями о неудачной первой любви: неужели он не мог найти новую подругу, неужели кроме Джеммы не было женщин, достойных его любви? Да любил ли он Джемму настоящей любовью?

Можно сначала, пожалуй, принять, что Джемму он любил настоящей человеческой любовью, а Полозову, великолепную, стопроцентную самку, чисто животной любовью. Конечно, наша любовь к каждому отдельному человеку иная, смотря по его качествам, но и Полозову он любил не чисто животной любовью, и к Джемме его любовь была тоже невысокого порядка. Признаками чисто животной любви можно назвать два: безразличие в выборе объекта и гадливость после удовлетворения своей страсти. Разумеется, называя любовь, имеющую эти признаки животной, мы несколько обижаем животных, – почти все птицы и многие млекопитающие спариваются на всю жизнь и в этом смысле «человечнее» большинства людей. Вероятно, у таких моногамов и чувство гадливости после удовлетворения своей страсти отсутствует. К Полозовой же Санин относился не как к случайной связи, вроде связи с проституткой, которая нужна была для удовлетворения похоти, наоборот он цеплялся за нее до тех пор, пока она сама не прогнала его, и никаких признаков раскаяния после его «падения» в повести не указано. Если бы он действительно любил Джемму, и Полозова только совратила его, действуя на близком расстоянии, то он или в самом начале, почувствовав опасность (а его влечение к Полозовой развивалось постепенно, она вовсе не взяла его штурмом), прервал бы связь или даже согрешив, бросился бы к ногам Джеммы и, конечно, был бы прощен. Но еще до своего падения он уже изменил Джемме: «Он мгновенно… испугался – тотчас обрадовался, чтобы поскорей замаскировать перед самим собой свой испуг»; он разлюбил Джемму до своей физической измены. Чистое лицемерие его слова: «Явиться к ней, вернуться к ней – после такого обмана, такой измены – нет! нет! настолько совести и честности осталось еще в нем».

Совестливый и честный человек (если бы он действительно нежно и страстно любил Джемму, а Полозову не любил вовсе, как это он думал через тридцать лет) предоставил бы свою судьбу на суд любимой женщины и подчинился бы ее приговору, а не решал бы дела сам. Но почему же я решаюсь утверждать, что Санин и Джемму не любил настоящей вполне человеческой любовью? Потому что она была построена целиком на мгновенных импульсах, т. е., по существу, на том же, на чем основана была его любовь к Полозовой. Первая неожиданная встреча, скандал в ресторане с офицерами, получение розы от Джеммы ночью перед дуэлью во время грозы, наконец, сообщение, что Джемма решила разорвать со своим женихом. Даже убедившись, что Джемма его любит, даже написав ей, что он ее любит, «отправляясь утром на свидание с Джеммой, Санин и в помыслах не имел, что женится на ней, – правда, он ни о чем тогда не думал, а только отдавался влечению своей страсти». Что же это за настоящая любовь, которая двигается от толчка к толчку, а не имеет собственного, длительного, сознательного горения!

Конечно, он любил Джемму иначе, чем Полозову, так как он чувствовал, что Джемма-то любит его настоящей любовью, а Полозова только удовлетворяет свой каприз и свою чувственность.

Неудачная жизнь Санина, как и Дориана Грея, есть следствие его собственной глупости: жизнь только согласно низменным чувствам без всякой подлинной человечности.

Фрунзе, 24 августа 1948 года, 1 час 25 мин

Замечания по поводу романа Б. Пастернака «Доктор Живаго»[206]

Мне удалось, наконец, прочесть полностью этот нашумевший роман (за исключением одной страницы, где фотокопия не вышла, и без приложенных к роману стихов) и хочется изложить свое мнение. За границей ряд критиков как будто сравнивает его по значению с «Войной и миром» Л. Толстого. Скандал, происшедший в связи с присуждением Пастернаку Нобелевской премии, в значительной степени, видимо, связан с тем, что определенные круги в СССР считают эпопеей нашего времени «Тихий Дон» Шолохова, а «Доктора Живаго» считают извращением нашей действительности. Должен сказать, что между тремя романами существует попарное сходство.

Л. Толстой в своем романе видел, по-видимому, главной целью популяризацию своего представления философии истории, но для полноты картины и для общедоступности, наряду с выразителем своей идеологии Пьера Безухова, ввел много персонажей вроде Элен или Наташи Ростовой, никакого отношения к его философии истории не имеющих. Среди почитателей «Войны и мира», как мне кажется, подавляющее большинство к философии истории Л. Толстого относится или равнодушно или прямо враждебно: они ценят или изображение старой русской жизни (псовая охота, которую с таким воодушевлением пытаются воспроизвести в новом кинофильме «Война и мир»), или патриотические сцены (но мы знаем, что Толстой в романе проводит антипатриотическую и, по-моему, вполне обоснованную мысль, что пожар Москвы возник стихийно, а не был сознательным актом патриотизма), или, наконец, делают центральной фигурой милую, но очень легкомысленную девушку, Наташу Ростову. В подтверждение последнего могу сказать, что в опере «Война и мир» Прокофьева, история Наташи занимает несообразно много места, и в новом фильме, еще не вышедшем на широкий экран, одна из четырех серий называется «Наташа». Такое отношение объясняется тем, что критика роли личности в истории, проводимая Л. Толстым, дана в таком преувеличенном виде, что, насколько мне известно, сейчас сторонников почти не имеет. Современные «толстовцы» конечно, видят главное в идеологии Л. Толстого – его протест против всякого насилия, против смертной казни, пропаганду политического прогресса только при помощи пассивного сопротивления. «Обложка» идеологии Л. Толстого вытеснила содержание обложки.

Формально «Доктор Живаго» сходен с «Войной и миром», и здесь идеология всунута в чрезмерно раздутую обложку с наличием незаконных романов, возможно, автобиографического характера. Но идеология вызывает живейший интерес и потому при чтении обложка производит часто досадное впечатление. Мое мнение совпало с мнением некоторых других читателей: что первая четверть или треть книги читается с трудом и без интереса, но потом попадаются исключительно интересные места.

Что касается сравнения «Доктора Живаго» и «Тихого Дона», то общим является то, что главный герой обоих романов «двух станов не боец» и вместе с тем наиболее симпатичный персонаж. Определенной оригинальной идеологии в «Тихом Доне», как и в «Поднятой целине», я не нашел, глубоких интересных мыслей тоже, и я думаю, претензии Шолохова на конкуренцию с Пастернаком в деле получения Нобелевской премии надо отвергнуть уже по одному тому, что в уставе Нобелевских премий прямо сказано, что премии по литературе присуждаются за произведения идеалистического направления, к каковым никто произведения Шолохова не относит.

А произведение Пастернака откровенно идеалистическое, и тем удивительнее (и тем более делает это честь коммунистической партии Италии), что оно было издано издательством Компартии Италии. Идеология Пастернака хорошо выражена в предисловии (без подписи, возможно, последней страницы предисловия нет) «Свеча человечности и правды»:

«В известном смысле писатель тот же врач: он нащупывает больное место, интуитивно определяет болезнь и ее причину и помогает здоровому началу организма справиться с ним. Но задача писателя много сложнее, ибо он имеет дело не с телом и душой отдельного человека, а с духом человека вообще, тем самым – с духом эпохи. И чем значительнее творение писателя, тем глубже проникает оно в поддонные бездны духа человеческого, тем шире обнимает и выражает эпоху»; «Борис Пастернак идет этим единственным правильным путем, завещанным ему лучшими традициями высочайших представителей русской литературы. Он хорошо понимает, что

„Не плоть, а дух растлился в наши дни,

И человек отчаянно тоскует…

Он к свету рвется из ночной тени

И, свет обретши, ропщет и бунтует“»

Тютчев

«Неверие в высший смысл мира породило неверие в жизнь, и историческая вьюга событий, ставшая уже совершенно стихийной и вовсе безликой, нечеловеческой темной и жестокой, грозит задушить последние, слабые, казалось бы, проявления свободной человеческой личности»;

«Нагие, лишенные всяческих одежд – культурных, социальных, даже национальных, – как блуждающие ноябрьские листья, разносятся эти личности зимними вьюгами по всей нашей застылой стране, иногда приникают они друг к другу, приникают особенно любовно и задушевно, они ищут какого-то сочувствия и тепла: но вновь порыв зимней ночной вьюги отрывает их друг от друга, несет их вдаль… и умерщвляет все живое, противостоящее ему»;

«Об этом порыве зимних и ночных вьюг и говорит писатель. „Писать о нем надо так, чтобы замирало сердце и подымались дыбом волосы. Писать о нем затвержено и привычно, писать не ошеломляюще, писать бледнее, чем изображали Петербург Гоголь и Достоевский, – не только бессмысленно и бесцельно, писать так – низко и бессовестно. Мы далеки от этого идеала“, – говорит в „Биографическом очерке“» (1957–1958) Борис Пастернак.

И он не пошел по «низкому и бессовестному» пути. Он создал произведение, вынашивавшееся им всю жизнь, произведение новое по форме, только условно названное «романом», ибо нельзя нашу смятенную и всклокоченную жизнь, нашу историческую метель втиснуть в узкие рамки раз и навсегда законченной формы: с началом и концом, с фабулой и резко очерченными характерами. Борис Пастернак сделал много больше, чем написал новый роман: он не только мучительно ярко воплотил разгул ночной вьюги на нашей земле, на нашей Родине, а заставил уверовать в жизнь и смысл ее. Да, это так: ночная зимняя вьюга непроглядна и свирепа, изнемогающие спутники не видят кругом ни зги, уже изверились в спасение, но вот где-то в одиноком окне мелькнул путеводный огонек: «свеча горела на столе», – и уже уверенней идет путник сквозь ночь и вьюгу смерти на свет человечности и любви, начинает верить в себя, в жизнь, в спасение:

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

С одной стороны – мощное, безликое, нечеловеческое, хотя и созданное теми же людьми, часто при этом стремившихся к справедливости и добру, но людьми, утратившими веру в человечность и свободу, в высший смысл жизни, а потому подменившими живую любовь к живым людям механическим мироощущением. С другой стороны – отдельные личности, сумевшие сохранить живую человеческую любовь и сострадание к живым конкретным людям, а не мертвым абстракциям. Эти люди физически слабы, часто физически гибнут – как гибнут доктор Живаго, Лара, многие другие герои Пастернака. Но духовно – они победители, они уверовали в жизнь и в смысл ее, в любовь к ближнему своему: вот к этому самому ближнему со всеми его слабостями и недостатками, а не к абстрактному положительному роботу-механизму, рассчитанному по всем таблицам мертворожденных схем. Они подошли вплотную к самому заповедному смыслу всего живущего: к сознанию вины каждого за всех и всех за каждого и искупительной и очищающей силы сострадания. Они, герои Пастернака, вернулись к Источнику Света и Жизни – к любви и поискам истины.

И жизнь, живая жизнь, опять начинает идти именно так: по пути веры – пусть еще слабой – в себя, в смысл бытия, в свободную, а не предначертанную свыше, любовь к ближним своим, как в основное миродержавное начало. И пусть это начало нового понимания и нового пути пока еще только слабый огонек свечи в одиноком окошке: но на этот именно огонек идет, шатаясь от усталости и изнеможения, идет сквозь скрежет и мертвящий холод зимней ночной вьюги – идет человечество, идет наша Родина, идут отдельные люди:

И все терялось в снежной мгле

Седой и белой,

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Много пишется романов на свете. Часто очень хороших романов. Но Пастернак признан всем миром потому, что сделал много больше: он указал на эту полузабытую свечу Человечности и Любви, Веры и Правды как на единственный, но надежный путеводный огонек спасения:

Метель лепила на стекле

Кружки и стрелы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Я выписал почти полностью это интересное предисловие (если только оно ограничено тремя страницами), так как оно верно и благожелательно отражает идеологию Пастернака. Как «идеалистическая» литература роман, конечно, входит в круг сочинений, могущих быть удостоенными Нобелевской премии, но это, разумеется, не единственно возможное идеалистическое решение современных проблем. Из старых авторов цитируются только три: Тютчев, Гоголь и Достоевский, и между строк подразумевается, что новая идеология должна быть продолжением идеологий этих трех классиков литературы. Мое же мнение, что при наличии несомненно ценных идей у цитированных авторов, многое из того, что они считали главным в своей идеологии, настолько ретроградно, что в значительной степени оправдывает широко распространенное мнение, что идеализм ведет к мракобесию или что идеализм и мракобесие, в сущности, синонимы. И в предисловии (я не заметил и в романе) нет ни упоминания, ни следа влияния действительно прогрессивного и свободомыслящего идеализма Алексея Константиновича Толстого, который тоже был «двух станов не боец», как и Н. С. Лесков.

Тютчев провозглашал: «Пади пред ним, о царь России, и встань, как всеславянский царь» – полное одобрение вместе с Катковым и другими сторонниками усмирения польского восстания без всякого требования дарования автономии Польше.

Гоголь идеализировал крепостную Россию, высмеивал попытки ввести науку в сельское хозяйство (конец «Старосветских помещиков», «Мертвые души»), своим художественным пером возвеличивал как образцового патриота кошмарного и кровожадного бандита Тараса Бульбу: в этой последней повести (великолепной по своим художественным достоинствам) есть и такие высказывания, которые могли бы украсить современные нацистские издания. Значит, вся идеология Гоголя отвратительна? Нет, не вся. Например, поразительно развит его взгляд на искусство в «Портрете», есть у него глубокие высказывания и по философии истории, наконец, совершенно несомненно его влияние на пробуждение сочувствия к маленьким, незаметным людям. У Гоголя возвышенный взгляд на историю, много скорби о страдающем человечестве, но вместе с тем не только примиренчество по отношению ко многим кошмарам действительности, но и идеализация их, и, наконец, отсутствие злобы к конкретным проводникам зла. То же и у Достоевского: читая его «Дневник писателя» и другие произведения, получаешь прямо противоположные впечатления. Одни места восхищают и глубоким проникновением в человеческую психику, и состраданием к униженным и оскорбленным, и гуманистическим протестом против всякого насилия, и, наряду с этим, мы встречаем полное непонимание движущих сил пробуждающегося революционного движения и секстантскую вражду к католической церкви, совершенно дикий антисемизм и необузданный империалистический шовинизм. Наилучшее выражение критического отношения к Достоевскому я нашел в великолепной статье Д. Мережковского «Пророк русской революции». Д. Мережковский тоже идеалист и тоже христианин, как и Достоевский, но какую сокрушительную критику он осуществляет к своему квази-единомышленнику. Сейчас можно сказать, что Достоевский был не только пророк, но в значительной степени провокатор русской революции. Он умер в год убийства Александра II, при котором шел прогресс русской жизни, но главным образом руками и головой тех, которых революционные демократы презрительно называли «постепенновцами». Кроме этого центра, постепенновцев и либералов, естественно, был и правый фланг консерваторов или ретроградов. Постепенновцы, несомненно, пользовались симпатией Александра II, но иногда раздражали его своим либеральным вмешательством по поводу чрезмерных или казавшихся им чрезмерными репрессий (припомним протест А. К. Толстого по поводу ссылки Чернышевского). Правый фланг у Александра II сочувствия не вызывал, но он его терпел и в силу высоких связей этого фланга, и в силу безопасности для него лично. Гибель Александра II привела к усилению правого фланга еще и потому, что идеологию прогресса развивали не только умный и образованный К. Победоносцев, но и его друг Достоевский, в исключительной одаренности которого как писателя, кажется, сейчас никто не сомневается. А программа Достоевского-Победоносцева была ясна: 1) торжество православия не только над неверующими и нехристианами, но и над католической церковью; в несколько смягченном варианте они повторяли мысль, популярную среди запорожцев, которые вешали рядом еврея, поляка (преимущественно ксендза) и собаку; 2) отсюда пропаганда российского национализма и антисемитизма «жиды погубят Россию»; 3) самодержавие как опора двух указанных положений: кстати сказать, по авторитетному свидетельству весьма правого епископа Евлогия, Достоевский был истинным христианином, для которого государство было средством осуществления православия, а Побеносцев был «русским римлянином», для которого основа заключалась в государственной идее, и православие служило для освещения идеи государства, но в этих тонкостях Александру III было трудно разобраться; 4) для осуществления господства православия и русской народности (с включением туда всех славян) пропаганда самого необузданного империализма. Когда Россия была накануне войны с Англией и другими европейскими державами из-за Константинополя, Достоевский писал, что мы должны взять Константинополь, хотя бы это привело к войне со всей Европой. Вот и сопоставьте: с одной стороны недопустимость слез даже одной девочки для достижения высоких целей, а с другой – необходимость пролить море крови (где погибнут, конечно, и многие тысячи ни в чем неповинных девочек) для достижения империалистических целей. Развитие империализма имело и другой смысл: опьянить шовинистским угаром русский народ и тем укрепить позиции самодержавного строя. Персонально ни Александр III, ни Николай II не хотели войны, и, как известно, Николай II был инициатором Гаагских конференций по разоружению и по созданию международного трибунала для решения спорных вопросов. Как бы ни был утопичен этот проект, он был все же умнее проекта Хрущева, где никакого международного трибунала не предусматривалось, а даже принципиально отвергалось как несовместимое с суверенитетом. Заторможение и даже попятное движение в проведении реформ могли идти только на руку революционерам, ставка на великодержавную политику оказалась битой с известными всем результатами. Народовольцы оказались правы в том отношении, что их деятельность в конечном счете привела к революции, они ошибались, во-первых, в сроке и, во-вторых, в том, что работали на чужого дядю: революцией воспользовались не народники, а марксисты.

Очень странно привлекать Тютчева: его стихи относятся совсем к другой эпохе, он резко относился к Николаю I («не Богу ты служил, и не России, служил ты суете своей»), но к Александру II у него были как будто самое благожелательное отношение.

Для конструкции новой идеологии нам необходимо относиться критически ко многому из того, что выражено самыми выдающимися русскими писателями, а не рассматривать их как единый лагерь, вызывающий неограниченное сочувствие.

В чем же сущность идеологии Пастернака? Она, прежде всего, интенсивно христианская. Лучше всего это изложено (на стр. 416–418)[207] в беседах некой Симушки, взгляды которой, по мнению Ларисы, поразительно сходны со взглядами самого Живаго. Выпишу некоторые высказывания. «Я сказала бы, что человек состоит из двух частей. Из Бога и работы. Развитие человеческого духа распадается на огромной продолжительности отдельные работы. Они осуществлялись поколениями и следовали одна за другой. Такою работою был Египет, такою работою была Греция, такой работой было библейское богопознание пророков. Такая, последняя по времени, ничем другим пока не смененная, всем современным вдохновением совершаемая работа – христианство»;

«Чтобы во всей свежести, неожиданно, не так, как вы сами знаете и привыкли, а проще, непосредственнее представить вам то новое, небывалое, что оно принесло, я разберу с вами несколько отрывков из богослужебных текстов, самую малость их, и то в сокращениях»;

«Большинство стихир образуют соединение рядом помещенных ветхозаветных и новозаветных представлений. С положениями старого мира, не опалимой купиной, исходом Израиля из Египта, отроками в печи огненной, Ионой во чреве китовом и так далее, сопоставляются положения нового, например, представления о зачатии Богородицы и о воскресении Христове»;

«В этом частом, почти постоянном совмещении, старина старого, новизна нового и их разница выступают особенно отчетливо»;

«В целом множестве стихов непорочное материнство Марии сравнивается с переходом иудеями Красного моря. Например, в стихе: „В мори Чермнем неискусобрачные невесты образ написася“ иногда говорится: „Море по прошествии Израилеве пребысть непроходимо, непорочная по рождестве Еммануилеве пребысть нетленна“. То есть море после перехода Израиля стало снова непроходимо, а дева, родив Господа, осталась нетронутой. Какого рода происшествия поставлены тут в параллель? Оба события сверхъестественны, оба признаны одинаковым чудом. В чем же видели чудо эти разные времена, время древнейшее, первобытное, и время новое, послеримское, далеко продвинувшееся вперед?»;

«В одном случае, по велению народного вождя, патриарха Моисея и по взмаху его волшебного жезла расступается море, пропускает через себя целую народность, несметное, из сотен тысяч состоящее многолюдство, и когда проходит последний, опять смыкается и покрывает и топит преследователей египтян. Зрелище в духе древности, стихия, послушная голосу волшебника, большие толпящиеся численности, как римские войска в походах, народ и вождь, вещи видимые и слышимые, оглушающие»;

«В другом случае девушка – обыкновенность, на которую древний мир не обратил бы внимания, – тайно и втихомолку дает жизнь младенцу, производит на свет жизнь, чудо жизни, жизнь всех, „Живота всех“, как потом его называют. Ее роды незаконны не только с точки зрения книжников, как внебрачные. Они противоречат законам природы. Девушка рожает не в силу необходимости, а чудом, по вдохновению. Это то самое вдохновение, на котором Евангелие, противопоставляющее обыкновенности и будням праздник, хочет построить жизнь, наперекор всякому принуждению»;

«Какого огромного значения перемена! Каким образом небу (потому что глазами неба надо все это оценивать, перед лицом неба, в священной раме единственности все это совершается) – каким образом небу частное человеческое обстоятельство, с точки зрения древности ничтожное, стало равноценно целому переселению народа?»;

«Что-то сдвинулось в мире. Кончился Рим, власть количества, оружием вмененная обязанность жить всей поголовностью, всем населением. Вожди и народы отошли в прошлое»;

«Личность, проповедь свободы пришли им на смену. Отдельная человеческая жизнь стала Божьей повестью, наполнила своим содержанием пространство вселенной. Как говорится в одном песнопении на Благовещение, Адам хотел быть Богом и ошибся, не стал им, а теперь Бог становится человеком, чтобы сделать Адама Богом („человек бывает Бог, да Бога Адама сделает“)»;

«Сима продолжала:

– Сейчас я вам еще кое-что скажу на ту же тему. А пока небольшое отступление. В отношении забот о трудящихся, охраны матери, борьбы с властью наживы, наше революционное время – небывалое, незабвенное время с надолго, навсегда остающимися приобретениями. Что же касается понимания жизни, до философии счастья, насаждаемой сейчас, просто не верится, что это говорится всерьез, такой это смешной пережиток. Эти декламации о вождях и народах могли бы вернуть нас к ветхозаветным временам скотоводческих племен и патриархов, если бы обладали силой повернуть жизнь вспять и отбросить историю назад на тысячелетия. По счастью, это невозможно»;

«Несколько слов о Христе и Магдалине. Это не из евангельского рассказа о ней, а из молитв на Страстной неделе, кажется, в Великий вторник или среду. Но вы все это и без меня хорошо знаете, Лариса Федоровна. Я просто хочу кое-что напомнить вам, а совсем не собираюсь поучать вас»;

«Страсть по-славянски, как вы прекрасно знаете, значит прежде всего страдание, страсти Господни, „грядый Господь к вольной страсти“ (Господь, идучи на добровольную муку). Кроме того, это слово употребляется в позднейшем русском значении пороков и вожделений. „Страстем поработив достоинство души моея, скот бых“, „Изринувшеся из рая, воздержанием страстей потщимся внити“ и т. д. Наверное, я очень испорченная, но я не люблю предпасхальных чтений этого направления, посвященных обузданию чувственности и умерщвлению плоти. Мне всегда кажется, что эти грубые, плоские моления, без присущей другим духовным текстам поэзии, сочиняли толстопузые лоснящиеся монахи. И дело не в том, что сами они жили не по правилам и обманывали других. Пусть бы жили они и по совести. Дело не в них, а в содержании этих отрывков. Эти сокрушения придают излишнее значение разным немощам тела и тому, упитано оно или измождено. Это противно. Тут какая-то грязная несущественная второстепенность возведена на недолжную, несвойственную ей высоту. Извините, что я так оттягиваю главное. Сейчас я вознагражу вас за свое промедление»;

«Меня всегда занимало, отчего упоминание о Магдалине помещают в самый канун Пасхи, на пороге Христовой кончины и его воскресения. Я не знаю причины, но напоминание о том, что такое есть жизнь, так своевременно в миг прощания с нею и в преддверии ее возвращения. Теперь послушайте, с какой действительно страстью, с какой ни с чем не считающейся прямотой делается это упоминание».

«Существует спор, Магдалина ли это или Мария Египетская, или какая-нибудь другая Мария. Как бы то ни было, она просит Господа: „Разреши долг, якоже и аз власы“. То есть: „Отпусти мою вину, как я распускаю волосы“. Как вещественно выражена жажда прощения, раскаяние! Можно руками дотронуться»

«И сходное восклицание в другом тропаре на тот же день, более подробном, и где речь идет с большею несомненностью о Магдалине»;

«Здесь она со страшной осязательностью сокрушается о прошлом, о том, что каждая ночь разжигает ее прежние закоренелые замашки. „Яко нощь мне есть разжение блуда невоздержанна, мрачное же и безлунное рачение греха“. Она просит Христа принять ее слезы раскаяния и склониться к ее воздыханиям сердечным, чтобы она могла отереть пречистые его ноги своими волосами, в шум которых укрылась в раю оглушенная и пристыженная Ева. „Да облобыжу пречистые твои нозе и отру сия паки главы моея власы, их же Ева в рай, пополудни шумом уши огласивше, страхом скрыся“. И вдруг вслед за этими волосами вырывающееся восклицание: „Грехов моих множества, судеб твоих бездны кто исследит?“ Какая короткость, какое равенство Бога и жизни, Бога и личности, Бога и женщины!»

Я с большим удовольствием переписал дословно примерно четыре страницы текста: Пастернак, очевидно, тщательно штудировал богослужебные песни и нашел в них много поэзии, отвечающей его собственному мироощущению. Налицо и критика, не все воспринимается как нечто абсолютное, но в целом в оригинальной, простой и художественной форме делается попытка реабилитировать христианство, извлечь из христианской традиции то, что было позабыто и частично искажено. Но, конечно, этим путем вряд ли удастся убедить того, кто еще не пришел к необходимости радикального пересмотра мировоззрения, и еще меньше эти эстетические и этические упражнения могут служить основанием для конструкции той идеологии, которая может вывести человечество из морального и социального тупика. Это подлинно «свеча горела на столе». Но ведь свет свечи распространяется на слишком малую область. У Пастернака совершенно ясно выражено не только стремление к апологии христианства, но и осуждение еврейства, не принявшего христианство. Это великолепно выражено в беседе друга Живаго, еврея Гордона (стр. 133–134). Гордон говорит: «Теперь я тебе отвечу по поводу сцены, которую мы сегодня видали. Этот казак, глумившийся над бедным патриархом, равно как и тысячам таких же случаев, это, конечно, примеры простейшей низости, по поводу которой не философствуют, а бьют по морде, дело ясно. Но к вопросу о евреях в целом философия приложима, и тогда она оборачивается неожиданной стороной. Но ведь тут я не скажу тебе ничего нового. Все эти мысли у меня, как и у тебя, от твоего дяди. Что такое народ? – спрашиваешь ты. – Надо ли нянчиться с ним, и не больше ли делает для него тот, кто, не думая о нем, самою красотой и торжеством своих дел увлекает его за собой во всенародность и, прославив, увековечивает? Ну конечно, конечно. Да и о каких народах может быть речь в христианское время? Ведь это не просто народы, а обращенные, претворенные народы, и все дело именно в превращении, а не в верности старым основаниям. Вспомним Евангелие. Что оно говорило на эту тему? Во-первых, оно не было утверждением: так-то, мол, и так-то. Оно было предложением наивным и несмелым. Оно предлагало: хотите существовать по-новому, как не бывало, хотите блаженства духа? И все приняли предложения, захваченные на тысячелетия»;

«Когда оно говорило, в царстве Божием нет эллина и иудея, только ли оно хотело сказать, что перед Богом все равны? Нет, для этого оно не требовалось, это знали до него философы Греции, римские моралисты, пророки Ветхого завета. Но оно говорило: в том сердцем задуманном новом способе существования и новом виде общения, которое называется царством Божием, нет народов, есть личности»;

«Вот ты говорил, факт бессмысленен, если в него не внести смысла. Христианство, мистерия личности и есть именно то самое, что надо внести в факт, чтобы он приобрел значение для человека»;

«И мы говорили о средних деятелях, ничего не имеющих сказать жизни и миру в целом, о второразрядных силах, заинтересованных в узости, в том, чтобы все время была речь о каком-нибудь народе, предпочтительно малом, чтобы он страдал, чтобы можно было судить и рядить и наживаться на жалости. Полная и безраздельная жертва этой стихии – еврейство. Национальной мыслью возложена на него мертвящая необходимость быть и оставаться народом и только народом в течение веков, в которые силою, вышедшей некогда из его рядов, весь мир избавлен от этой принижающей задачи. Как это поразительно! Как это могло случиться? Этот праздник, это избавление от чертовщины посредственности, этот взлет над скудоумием будней, все это родилось на их земле, говорило на их языке и принадлежало к их племени. И они видели и слышали это и это упустили? Как могли они дать уйти из себя душе такой поглощающей красоты и силы, как могли думать, что рядом с ее торжеством и воцарением они останутся в виде пустой оболочки этого чуда, им однажды сброшенной. В чьих выгодах это добровольное мученичество, кому нужно, чтобы покрывалось осмеянием и истекало кровью столько ни в чем не повинных стариков, женщин и детей, таких тонких и способных к добру и сердечному общению! Отчего так лениво бездарны пишущие народолюбцы всех народностей? Отчего властители дум этого народа не пошли дальше слишком легко дающихся форм мировой скорби и иронизирующей мудрости? Отчего, рискуя разорваться от неотменимости своего долга, как рвутся от давления паровые котлы, не распустили они этого, неизвестно за что борющегося и за что избиваемого отряда? Отчего не сказали: „Опомнитесь. Довольно. Больше не надо. Не называйтесь, как раньше. Не сбивайтесь в кучу, разойдитесь. Будьте со всеми. Вы первые и лучшие христиане мира. Вы именно то, чему вас противопоставляли самые худшие и слабые из вас“».

В этой великолепно написанной тираде еврея Гордона (видимо, выражающей мысли самого еврея Пастернака) выражена мысль ультрахристиан: историческая роль иудейства – подготовка христианства, с появлением христианства роль иудейства уже сыграна и ему следует самоликвидироваться, и все беды еврейства если не справедливые, то неизбежные последствия отказа от самоликвидации. Все гонения на иудеев (вплоть до нацизма, когда уже никаких переговоров с евреями не велось), как известно опирались на следующие высказывания христиан: «Чего вы упорствуете, ведь мы не навязываем вам ничего чуждого, просто предлагаем осознать, что сейчас существует новая, лучшая форма иудейства, называемая христианством. Но вы не идете ни на какие уступки, замкнулись и, несмотря на приниженное социальное положение, накапливаете большие богатства, отчего вызываете зависть и ненависть малоимущих христиан».

Эти рассуждения очень сходны с теми, которые могли бы вести турецкие власти с матерями христианских детей, которых эти власти забирали, чтобы воспитать из них янычар: «Чего вы плачете. Мать не должна быть эгоисткой, а должна заботиться о лучшей судьбе для своего сына. И вот из бедности и нужды твоего сына берут и воспитывают из него гвардейца, перед которым открыт путь самой блестящей карьеры. И наша религия более новая, они привела к торжеству ее последователей, что является признаком Божьего одобрения, и она не противна христианству, ведь Христос признается пророком и магометанской религией. А был ли он Богом, Богочеловеком или просто пророком, в этом вы ведь не разбираетесь, так как и самые выдающиеся богословы христианства не пришли по этому поводу к соглашению, породив огромное количество ересей, свирепо враждующих друг с другом. Вместе с тем наша религия приводит к более высокой нравственности: у нас пьянство отсутствует (или по крайней мере не проявляется открыто), в мусульманских странах меньше преступлений и сарацинское рыцарство было образцом для западноевропейского. Только под его влиянием развились как следует понятия рыцарской чести».

И еврейство может возразить: мы имели право не принять христианства, так как мы ждали «царя иудейского», который спасет именно еврейский избранный народ, а пришел человек, для которого звание царя иудейского применялось как насмешка. И нечего говорить, что при нашем слитии с христианством исчезла бы вражда и кровопролитие: сами христиане между собой вели долгие годы кровопролитные войны. И если взять истинное христианство, то там торжествует идея милосердия в ущерб идее справедливости. И для сохранения идеи справедливости мы должны были оставаться верными суровому и справедливому Яхве. А идея милосердия в истинном или лицемерном ее выражении привела к таким злоупотреблениям в области морали, что потребовалось возрождение иудаизма на христианской почве в лице протестантства, которое снова выдвинуло примат Ветхого завета перед Новым заветом. И не возложена ли на иудейство какая-то особая историческая миссия, в художественной форме изображенная православным христианином Владимиром Соловьевым в его третьей, апокалиптической части статьи «Три разговора»?[208] И не потому ли сохранился еврейский народ через два века преследования и не возрождается ли он ныне в своем культурном и общественном значении, что эта великая миссия еще не выполнена?

И если мы сравним с иудейством другой народ, который дал ряд предшественников христианства, эллинов, то судьба его во многом сходна, а во многом противоположна иудейству. Конечно, и он подвергался жестоким преследованиям, но все же более слабым, чем еврейство, и он в значительной степени рассеялся, и он занял большое место в экономике стран, даже там, где был в угнетении. Но греки приняли христианство. И это не помешало им после некоторого блеска впасть в совершенное ничтожество, а сейчас, обретя свободу более чем сто лет тому назад, они не показывают даже тени того бурного возрождения во всех отраслях культуры, как еврейство. И, наконец, почему евреям предлагают требование раствориться в христианах? Так ведь нации христиан нет, и национальности в христианах сохраняют свое самостоятельное существование. Как будто и Живаго не предполагает сам раствориться в какой-то всечеловеческой нации. Эта часть идеологии Живаго не является ни оригинальной, ни сколько-нибудь убедительной, или привлекательной.

Что касается политической идеологии Живаго, то она явно выражает его позицию: «двух станов не боец» (стр. 346): «Ваши мысли о духовном развитии солдат мне известны. Я от них в восхищении. Все, что у вас сказано об отношении народной армии к товарищам, к слабым, к беззащитным, к женщине, к идее чистоты и чести, это ведь почти то же, что сложило духоборческую общину… этим полно мое отрочество. Мне ли смеяться над такими вещами? Но, во-первых, идеи общего совершенствования так, как они стали пониматься с октября, меня не воспламеняют. Во-вторых, это все еще далеко от осуществления, а за одни еще толки об этом заплачено такими морями… крови, что, пожалуй, цель не оправдывает средства. В-третьих, и это главное, когда я слышу о переделке жизни, я теряю власть над собой и впадаю в отчаяние».

(здесь статья обрывается)

«Двух станов не боец…»

Письма и заметки разных лет

«Двух станов не боец…»[209]

Двух станов не боец, но только гость случайный,

За правду я бы рад поднять мой добрый меч,

Но спор с обоими досель мой жребий тайный,

И к клятве ни один не мог меня привлечь;

Союза полного не будет между нами -

Не купленный никем, под чье б ни стал я знамя,

Пристрастной ревности друзей не силах снесть,

Я знамени врага отстаивал бы честь!

А. К. Толстой

В. Н. Беклемишеву[210]

7.III.1953 г. Ульяновск

«…Очень тебе признателен за разъяснение твоей позиции по поводу моей статьи о внутривидовой борьбе. Я с удивлением констатирую, что по целому ряду вопросов этического характера у меня довольно значительные расхождения с рядом лиц, даже очень близких мне по воззрениям. Ты затронул один очень важный вопрос, что нельзя смешивать научные и политические споры, в последнем случае нельзя быть вполне откровенным и вполне объективно излагать доводы pro и contra.

Лозунгом же моей деятельности очень часто является замечательное стихотворение А. К. Толстого – „Двух станов не боец…“

Начнем с основного постулата: следует ли всегда говорить только правду или иногда можно и сфальшивить? Я вовсе не являюсь ригористом, считаю, что иезуиты правильно формулировали основной этический постулат (практической морали): „цель оправдывает средства“. Я толкую этот постулат вовсе не как нечто, однозначное другому положению: „В борьбе все средства хороши“, а так, что решающей в этой оценке того или иного средства является высота поставленных целей, а не ригоризм в выборе средств.

Иначе говоря, если, соблюдая строгую мораль средств, мы рискуем совершить худшее преступление, чем нарушение формальной морали, то эта формальная мораль должна быть нарушена. Конкретный пример: должно ли соблюдать честное слово, присягу и проформы торжественных обещаний? Конечно, дoлжно, за исключением тех случаев, где их соблюдение приводит к худшему преступлению, чем соблюдение этих моральных требований. Мы справедливо осуждаем царя Ирода, который очень нехотя исполнил данное Саломее обещание, ибо в данном случае было бы более морально нарушить клятву. То же касается и присяги: воин должен не щадить своей жизни для защиты отечества, но если правительство использует его для угнетения его братьев, присяга недействительна: это – иродова клятва. И я согласен, что бывают случаи, когда человек не только должен скрывать истину, но прямо лгать во имя более высоких целей. Если человек попал в плен, то следует считать почтенным, если ему удастся обмануть врага и внушить ему совершенно превратные представления о планах собственного командования. Простой отказ от дачи показаний может быть и будет более героическим (так как часто влечет истязания и смерть), но меньше достигнет цели, и потому обман в данном случае следует предпочесть.

Но хотя я и признаю примат цели перед средствами, практически я считаю, что этим иезуитским постулатом следует пользоваться крайне редко не только потому, что он, все-таки, является уступкой более высокой морали, но и по нецелесообразности его широкого применения. Например, меня возмущает широко распространенное толкование медицинской этики, по которой надо скрывать правду от больного, даже совершенно безнадежного… Я считаю, что в случаях безнадежных больных эта этика неуместна, так как серьезный человек воспримет приговор как необходимость окончить дела и возможно полнее использовать оставшееся время, а кроме того, может использовать это время для обращения к деятелям неофициальной науки, которая иногда помогает лучше официальной (есть данные, что больные раком излечивались после сильных укусов пчел; я лично, если буду знать, что у меня злокачественная опухоль, безнадежная с точки зрения официальной науки, буду систематически лазить в ульи, чтобы пчелы меня кусали, и буду производить другие опыты с целью бороться за жизнь всеми средствами). Если же врач говорит, что его случай не безнадежен, он этим демобилизует больного.

Перейдем теперь к случаю политической, а не научной борьбы.

Я думаю, и при политической борьбе и вообще при политической деятельности максимальная откровенность желательна и почтенна. Возьмем очень распространенный вопрос о престиже власти. Из крупных государственных деятелей, как говорят, римский император Тит никогда не отменял сделанного им распоряжения, даже в том случае, если убеждался, что решил неправильно. Для правителя это, конечно, очень удобно, так как подчиненные, зная его обычай, не станут докучать ему просьбами об отмене решений. Но мне лично гораздо более импонирует наш великий Петр, который на своем собственном указе потом наложил резолюцию: „Отменить указ потому, что дуростью был учинен“. И все случаи требования дипломатии в политической борьбе почти всегда сводятся к борьбе за престиж. Полезно припомнить, что само слово „самокритика“ было пущено Лениным по вопросу о споре за престиж партии. Внутрипартийную критику, проводимую в открытой печати, осуждали, как подрывающую престиж партии, и Ленин тогда заявил, что самокритика (употребленная в смысле открытой внутрипартийной критики), хотя и может вызвать злорадство врага, на деле укрепляет, а не ослабляет партию.

Аналогичные споры были повсюду и у нас во второй половине XIX века. А. К. Толстому крепко попало за „Поток-богатырь“ и за стихотворение „Порой веселой мая…“[211] от Салтыкова-Щедрина и других прогрессивных деятелей, которые для себя допускали издевательства даже над почтенными вещами, такими, как самоотверженность и верность („Самоотверженный заяц“, „Верный Трезор“), но не допускали мысли, чтобы над деятелями их лагеря была возможна насмешка. То же и с Писаревым: как он громил цензуру и проч., но когда Лесков написал романы антинигилистического характера, то этот свободолюбец заявил, что теперь его ни один порядочный редактор в свой журнал не пустит. Недавно я читал воспоминания Тургенева о той встрече, которую сделали представители нашего прогрессивного общества его роману „Отцы и дети“. Образ Базарова считался клеветой на современника, хотя в данном случае Писарев вступился за Тургенева и правильно заявил, что это не клевета, а дифирамб новому поколению.

Был ли спор 1948 года[212] научным или политическим? Ни то, ни другое, а нечто третье, так как совершенно нелепо все сводить к политике, но так же нелепо устанавливать всегда „или – или“… Для тебя вопрос ясен: с одной стороны мракобесы, с другой – представители света и, очевидно, если один из представителей света проронит даже слабое слово, что не во всем представители света правы, то этим он уже учинит как бы предательство правому делу.

Для меня вопрос гораздо сложнее: добро и зло, свет и тень переплетены самым сложным образом и провести такое разделение очень затруднительно. Если уж говорить о недопустимой уступке мракобесам, то она заключается в признании Ш.[213] и другими практических достижений Лысенко, что и давало ему в руки действительно огромный козырь и на что они не имели даже формального права, так как в практической деятельности они ни хрена не понимают. А кроме того, что такое мракобесы? По-моему, все те, кто запрещает высказывать или отрицает право на существование определенных взглядов без достаточного к тому основания. Последняя прибавка необходима, так как при достаточном основании мы вправе налагать запрет на высказывания и пропаганду определенных взглядов. Например, вряд ли можно разрешить пропаганду каннибализма и публикацию рецептов изготовления бифштексов из мягких частей младенцев, технику вскрывания квартир и прочее. В викторианский период считали, что никто из здравомыслящих людей подобного идиотизма защищать не будет и потому полагали допустимым неограниченную свободу высказываний. Двадцатый век разрушил эту иллюзию уже якобы достигнутого высокого разума. Появились теории, проповедующие необходимость восстановления действия естественного отбора с их практическими последствиями – полным уничтожением целых наций. И все эти абсолютно мракобеснические теории и действия ссылаются на как будто научно доказанные факты о связи наследственности с хромосомами и о полной ненаучности вопроса о наследовании приобретенных свойств, а отсюда – о необходимости организации человеководства по принципу скотного двора (наш Серебровский)[214]. И эти люди совершенно нетерпимы к сторонникам ламаркистских взглядов: Кольцов после моего доклада на I-м Съезде зоологов заявил: „Я вас не понимаю и не желаю понимать!“[215]. Добржанский[216] пишет в одной статье: „Нет никакого смысла проверять данные о наследственности приобретенных свойств, так как это совершенно ненаучное дело“. Точь-в-точь как говорили Галилею перипатетики его времени. При всем моем восхищении положительными движениями менделизма, я вынужден признать, что в экстраполяции морганистических и менделистических взглядов на всю эволюцию мракобесия хоть отбавляй. И единственным выходом из затянувшегося положения я считаю совершенно хладнокровное, абсолютно независящее ни от каких внешних соображений, размышление об общих положениях биологии…»

4. III.1952.

«Позиция „двух станов не боец…“ вызывает решительное осуждение, как отсутствие твердых убеждений. Я склонен думать наоборот: именно сознательно или бессознательно надевание шор означает нетвердость собственных убеждений о безусловной спасительности рационализма, боязнь уступки „лукавому разуму“.

Но даже принимая как первое приближение, что в период решительных переворотов позиция „двух станов не боец“ недопустима, мы должны вспомнить старую пословицу: „всякому овощу свое время“. Убежденность с отрицанием „с порога“ всякого инакомыслия, нетерпимость, даже фанатизм, могут быть полезны в период крупных переворотов, но превращаются в безусловный вред в период эволюционного прогресса после завершения переворота, так как тогда они стремятся остановить развитие мысли. Остановка культуры Китая – слишком большое уважение к прошлому…»

О значении битвы при Сиракузах в мировой истории

В книжке английского автора «Пятнадцать решительных сражений мировой истории (от Марафона до Ватерлоо)» одной из таких решающих битв считается битва при Сиракузах[217] во время Пелопонесской войны, в результате которой Афины и возглавляемая Афинами коалиция потерпели сокрушительное поражение, что имело следствием победу спартанской коалиции и деградацию Афин. Казалось бы, если бы в этой битве верх одержали Афины, то они сумели бы под своей гегемонией объединить всех эллинов, создать обширное государство, в рамках которого шло бы безостановочное развитие эллинской культуры, непрерывно, без катастроф, пережитых эллинским миром в Римской империи, не сумевшей вобрать в себя подлинно эллинского духа. Эту точку зрения я все время воспринимал без критики. Афины казались каким-то чудом истории: на крошечном клочке земли, разделенном еще на множество мелких полисов, возникла поразительной высоты культура, которая и сейчас вызывает наше восхищение: искусство, литература, философия, наука и едва ли не первая попытка демократического строя, который во многих отношениях и ныне может служить нам примером. И постоянным антагонистом великолепных Афин было мрачное солдафонское государство Спарты с его полным отсутствием культурного наследства, крайней степенью рабовладения, сословной и племенной самовлюбленностью и ограниченностью. Поэтому казалось совершенно очевидным, что в споре Афин с другими государствами правда всегда была на стороне Афин и что афинянин, даже не перешедший на сторону Спарты, а лишь выражавший хотя бы самые слабые лаконофильские[218]тенденции, является изменником эллинскому (а значит, и общечеловеческому, так как Афины в то время были лидерами общечеловеческого прогрессивного движения) делу. Гибель великого праведника Сократа рассматривалась как законная кара за то, что он критиковал великолепный афинский государственный строй и даже выражал (хотя это и не доказано) лаконофильские тенденции. И лично я был склонен считать роковым моментом мировой истории даже не битву при Сиракузах, а предшествовавший ей процесс Алквиада[219]. Алквиад уже был назначен командующим войсками Сиракузской экспедиции, и так как даже при мало одаренном и нерешительном Никии победа спартанской коалиции далась им нелегко, то возглавляемые талантливым Алквиадом афиняне могли победить при Сиракузах; тогда Пелопонесская война могла бы получить благоприятный для Афин и для всего человечества исход.

Сейчас ряд соображений заставляет меня решительно изменить свой взгляд на роль Афин в мировой истории. Изложу их по порядку. 1) О «чуде» истории. Говоря о том, что Афины есть чудо истории, мы забываем о совершенно ясном и общеизвестном факте, что эллинская культура не зародилась на греческом полуострове и что она гораздо шире этого полуострова. Общеизвестно, что первые философские школы зародились в Малой Азии (Фалес Милетский, Гераклит Эфесский) и на островах (Элейская школа)[220], Пифагор был с Самоса, окончил жизнь в Сицилии (Агригент). Известен также и блестящий расцвет эллинизма в Александрии. Наконец, и на Черном море сохранились весьма заметные следы греческой культуры. Следовательно, своеобразием эллинской цивилизации является не ее ограниченность (она охватывала в общем всю область Средиземного и Черного морей), а ее раздробленность, отсутствие государственного единства. Это – не единственный случай в мировой истории: такую же государственную раздробленность показывала культура добисмарковской Германии. Для развития культуры до определенной стадии государственное единство необязательно, но оно необходимо для защиты культуры от менее культурных соседей. Следовательно, своеобразие эллинской культуры могло иметь место, потому что децентрализация свойственна большинству самоуправляющихся народов, а милитаристские соседние народы были недостаточно сильны: как только появился такой соседний враг – Македония – эллины оказались в его власти.

Никаким чудом истории Афины не являются, можно говорить о чуде по отношению ко всему эллинскому миру, давшему такую блестящую цивилизацию.

2) Об Афинах как центре греческой культуры. Но, может быть, Афины сосредоточили в себе руководство всеми важнейшими областями эллинской культуры? Но обращает на себя внимание, что то, в чем эллины особенно преуспели по сравнению с предшествующими цивилизациями, а именно их великолепная математика – почти полностью прошла мимо Афин. Один из величайших гениев, Пифагор, родом из Самоса, потом работал в Сицилии, и после него там создалась великолепная математическая школа, видимо, преемственно сохранившаяся до другого гениального математика, Архимеда; вряд ли можно сомневаться, что и Платон (не будучи специалистом по математике) свои математические познания и склонность к ней получил именно в Сицилии. Другая великолепная математическая школа была в Александрии (Эвклид, Эратосфен), связанная, видимо, с прежними египетскими течениями. Аполлоний, Диофант – все не афиняне. Афины как будто выдвинули далеко не первоклассного математика (Менон?). Очень было бы полезно поместить на карте географическое распределение главнейших греческих математиков.

Но в защиту Афин можно выдвинуть блеск афинской философии, в особенности великой триады: Сократа, Платона, Аристотеля. Сократ и Платон были природными афинянами (о Платоне как будто это сомнительно), Аристотель же, как известно, родился в Стагире и афинянами рассматривался как македонянин, отчего после смерти Александра Македонского он принужден был покинуть прославленный им город. Судьба Сократа общеизвестна: она имела следствием и то, что Платон не принимал участия в политической жизни Афин, а свои «прожекты» предлагал сицилийским правителям с немалым риском для своей жизни и свободы. Таким образом, три величайших философа Греции, если и были связаны с Афинами, то отнюдь не дружественными узами. Но говорят, Сократ был идеалист, также и Платон, ну а Аристотель колебался между идеализмом и материализмом: поделом им, сволочи идеалистической! Ведь идеализм, как нас учат основоположники марксизма, есть реакционное антидемократическое направление, защита всякой тирании. Что-то не вяжется такое понимание идеализма с историей греческой философии. Ведь главное обвинение против Сократа было обвинение в безбожии, а вовсе не в идеализме. Говорят, правда, это было только потому, что нельзя было выдвинуть истинную причину процесса – обвинение в лаконофильстве.

Ну, а как же с Анаксагором? Друг и советник Перикла был осужден афинянами на смерть за то, что считал солнце лишь раскаленной массой. Величайший государственный деятель Афин, Перикл, мог спасти своего друга от смерти, но не смог избавить его от изгнания, и великий малоазиец должен был вернуться на родину из неблагодарных Афин.

Великие философы работали в Афинах, но Афины в целом не считали их своими.

Материалистам приходилось в Афинах не слаще, чем идеалистам; не говоря уж об Анаксагоре, упомянем Крития, несомненного атеиста, бывшего в числе 30 тиранов и погибшего в Афинах, вспомним о процессе Фрины[221]. Да и сочинения старых материалистов Левкиппа и Демокрита (не афинянин), как известно, не сохранились. Осужден был афинянами на смерть за атеизм ученик Демокрита софист Протагор, который бежал и во время кораблекрушения погиб, вероятно и Демокриту не поздоровилось бы. Говорили, что Платон ненавидел Демокрита, скупал и сжигал его рукописи: тут он действовал, во всяком случае, не в противном афинянам, а в совершенно афинском духе. Следовало бы разобрать с этой точки зрения биографии всех греческих философов и посмотреть, в какой мере они соответствуют казенному мнению, что материалисты – на стороне демократии, идеалисты – на стороне всякой тирании. Многие известные факты решительно этому противоречат.

3) О связи эллинской демократии со школами философии и ее значении. Уже указанные примеры плохо увязываются с ходячим мнением. Но возьмем двух великих современников, противников, представителей двух противоположных лагерей. Гераклит Эфесский, один из виднейших представителей (вернее, самый видный) древней стадии античного материализма – ярый противник демократии, базилевс. Виднейший представитель первой династии идеализма – Пифагор, покинул свой родной остров Самос, так как не мог мириться с тиранией Поликрата Самосского. Ему ставят в вину, что пифагорейский союз вел борьбу с рабовладельческой демократией. Но далеко не ясен вопрос: что лучше для рабов в рабовладельческом обществе – обилие мелких рабовладельцев или наоборот, сосредоточие рабов у ограниченного числа владельцев. В смысле организации восстаний рабов и, следовательно, возможности ликвидации рабства, последний порядок во всяком случае удобнее.

Поэтому, если афинская демократия и имела некоторые преимущества перед другими государствами, видимо, она была глубоко консервативна и не проявляла никаких прогрессивных тенденций. А стабилизация рабовладельчества хотя бы на «демократической» основе (хороша демократия, когда большинство населения несвободно, это скорее кулацкий строй в противоположность помещичьему в Спарте), конечно, ни к чему путному привести не могла. И, видимо, афинская демократия систематически подавляла всякое свободомыслие: процесс Анаксагора в 434 году, Протагора в 411-м, Сократа в 399-м. Нечего искать каких-то специальных причин преследования Сократа: общие – консервативный обскурантизм афинской демократии, приведший к сожжению сочинений Протагора, так что основные приемы инквизиции (правда, в более мягком виде) были изобретены афинянами, и Платон, сжигая сочинения Демокрита (если это факт), ничего нового не выдумал. Этот обскурантизм и многие судебные несправедливости (напр., процесс аргинусских стратегов)[222] заставляли, естественно, многих мыслителей искать более совершенный политический строй, чем крайне капризные решения афинских судей. И Аристотель говорит, что более совершенным строем считались системы на Крите, в Спарте и Карфагене. Он очень серьезно и дельно критикует спартанское и критское государственное устройство, считает («Политика», с. 160), что в Карфагене много ценного, в частности, в том, что имеющийся демократический элемент не нарушает их устройство и что там не было никогда ни серьезных восстаний, ни тиранов. Превосходны у него сравнения достоинств и недостатков этих двух систем.

Борьба Афин со Спартой была не борьбой совершенного государственного строя с реакционной солдатчиной, а выражением глубокого кризиса системы полисов, исканием новых путей. Этот путь в эллинской цивилизации был в значительной степени найден Македонией: Александру не удалось разрешить политическую задачу, но все-таки александрийская эпоха отсрочила гибель эллинской цивилизации. Были ли Афины раздавлены Спартой? В политическом отношении – да, в культурном они не пострадали, и то, что является наиболее специфической особенностью афинской культуры, – литература – сохранилась и тщательно изучалась и в последующие римские времена.

Неудивительно, что и среди афинян была македонская партия, видевшая в Филиппе объединителя эллинов. Неясен вопрос, почему империя Александра оказалась непрочной, потому ли, что Александр умер слишком рано и не смог консолидировать государство, или просто потому, что он был хотя и культурный, но все же просто солдат и не был подлинно государственным деятелем.

Хотя и «Государство» Платона и «Политика» Аристотеля являются интереснейшими и талантливейшими произведениями, у обоих имеются весьма серьезные существенные недостатки: довольно правильно ставя цели государства (благо граждан), они слишком робки в конструктивных идеях и боятся крупного государства. Подлинной теории государства эллинская культура, видимо, не дала.

Может быть, нельзя отказать Риму в заслуге построения первого практически сносного государства, но для Рима государство было самоцель, и развитие подлинной прогрессивной культуры у них далеко не пошло. Рим не разрушил Афин, и Афины долго считались еще центром культуры, но на Сиракузы второй раз выпало несчастье быть местом столкновения претендентов на гегемонию, и если первый раз (415 г. до н. э.) Сиракузы оказались на стороне победителей, то во второй раз (213 г. до н. э.) им пришлось хуже: со смертью Архимеда как будто кончается блестящая сицилийская математическая школа (пусть историки меня поправят, если я не прав) – не была ли она растоптана римским солдатским сапогом? И если мы привыкли по инерции стоять на стороне Рима в борьбе его с Карфагеном, то не пора ли пересмотреть этот вопрос? Не была ли несчастьем для человечества победа, по-видимому, менее культурного Рима над более культурным Карфагеном? Архимед был доблестным защитником Сиракуз, входивших в карфагенскую коалицию. По своему культурному уровню Рим мог оценить афинскую литературу, но до математики Архимеда ему было далеко, и математика так и не развилась в Риме. Поэтому можно, вероятно, упрекнуть Рим не в том, что он плохо усвоил эллинскую цивилизацию, а в том, что из всей этой цивилизации он усвоил только афинскую (или почти только афинскую). Великолепные развалины карфагенских сооружений, виденные мною в фильме «Африка», наводят на мысль, что Карфаген, объединив в своих пределах высокую материальную и духовную культуру (в Сицилии, а может быть, и в других местах), имел более предпосылок для прогрессивного развития, чем Рим.

А отсюда заключение: нет серьезных оснований для того, чтобы считать битву при Сиракузах Пелопонесской войны роковой для истории человечества. Антиафинская коалиция заключала в себе части Великой Греции, по культурному уровню стоявшие не ниже, а, вероятно, даже выше Афин. Как ни отвратительны многие черты устройства Спарты, победа спартанской коалиции не привела к культурному снижению Афин, а тем более союзников Спарты – Сицилии и других областей. Нет никаких оснований предполагать, что в случае победы Афин они стали бы подлинным политическим и культурным центром Великой Эллады, так как государственный строй Афин обладал крупнейшими дефектами и, хотя в некоторых отношениях он действительно дал намек на подлинную культурную демократию, очень часто проявлял черты самой отвратительной охлократии, широкой олигархии.

Ульяновск, 1954 год

О кинофильме «Иван Грозный», часть вторая

Вчера видел в кино вторую часть «Ивана Грозного» режиссера С. Эйзенштейна. Как известно, двенадцать лет тому назад о нем упоминалось в постановлении ЦК ВКП(б) о кинофильме «Большая жизнь» от 4 сентября 1946 года в числе неудачных и ошибочных фильмов. Мотивировка такой квалификации заключается в словах постановления: «Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма „Иван Грозный“ обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов наподобие американского Ку-Клус-Клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером – слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета».

Естественно, можно подумать, что фильм изменили или что-либо выкинули, но, во-первых, это трудно сделать за смертью Эйзенштейна, а, во-вторых, просмотр картины показывает, что такое заключение Сталин действительно мог сделать: Иван Грозный и в самом деле представлен мятущимся неуравновешенным человеком (что и было в действительности), а опричники как коллектив (за исключением Малюты и обоих Басмановых) выступают только раз в сцене дикой пляски на пиру у Грозного, после который они немедленно отправляются в церковь (что тоже соответствует действительности). Жестокостей опричников совершенно не показано, заслуг их тоже (но их и не было), так что если и можно было упрекнуть Эйзенштейна, то в том, что он, не говоря неправды в отношении опричников, смягчил их деятельность и представил их безалаберными забулдыгами (кроме Малюты, конечно), а не теми кромешными злодеями, какими они были. Обвинение Сталина (ЦК тоже), таким образом, имеет тот смысл, что режиссер недостаточно лакировал и фальсифицировал историю. Но стремление к идеализации и лакировке Грозного и фальсификации истории Эйзенштейн все же проявил.

Прежде всего, вторая серия касается только одного эпизода, так называемого боярского заговора, по всей вероятности, целиком основанного на фальшивых документах, подобных таковым сталинской эпохи. Искажена роль святого Филиппа, который в фильме является сознательным открытым защитником боярской власти, а не печальником за народ, каким он был. Пимен показан не как завистник Филиппа, а (разговор с Ефросиньей) как человек, будучи председателем суда над Филиппом, подготовивший ему гибель с целью облечь того ореолом мученика. Истинная судьба Филиппа в картине не раскрыта[223]. Совершенно выдуман эпизод с покушением на жизнь Грозного какого-то Петра по замыслу Ефросиньи. Владимир Старицкий, которого боярство (в заговоре с поляками) выдвигает на место царя, сам показан глуповатым и не желающим быть царем. Когда его Грозный призывает к себе и приветливо с ним обходится, тот говорит царю, что на жизнь Грозного готовится покушение, и хотя прямо не говорит, но выходит, что кандидатом в цари является он, Владимир. Грозный приказывает одеть Владимира в царскую одежду, и поэтому заговорщик убивает не царя, а Владимира. Восторг Ефросиньи: «Нет больше Ивана!» и отчаяние, когда она узнает правду. А Петра Грозный приказывает отпустить, так как тот убил не царя, а злейшего врага его. Показано «пещное действо» в церкви (с отроками Ананием, Азарием и Мисаилом), судя по всему, организованное боярами, чтобы под видом Навуходоносора обличить Грозного.

Таким образом, фальсификация истории несомненна: 1) центральным пунктом выставлен боярский заговор, и так как фильм начинается с перехода Курбского к Сигизмунду, то вывод очевиден – напряженная борьба с боярами была необходима и явилась почетным делом царствования; 2) фальсифицированы образы Филиппа и др.; 3) совершенно выдумано покушение на Грозного и убийство Владимира Старицкого; 4) главным инициатором казней выставлен Малюта, честный пес царя, которого все-таки Иван другом не считает и скорбит о своем одиночестве (другом он считал Курбского); 5) совершенно не показаны жуткие зверства опричников.

Конечно, все эти фальсификации не идут ни в какое сравнение с фальсификацией А. Н. Толстого, и тогда становится ясен гнев Сталина (по словам Черкасова в его воспоминаниях, Сталин считал главным недостатком Грозного то, что он был, по Эйзенштейну, слишком «мягок» с боярами). Эйзенштейн попытался приспособиться и в умеренной степени исказить историю, но Сталину требовалась фальсификация в духе А. Н. Толстого, а ЦК нашей партии, «ум, честь и совесть народа» поступило по-холопски.

Но если отвлечься от истории, то сам фильм выполнен прекрасно, особенно «пещное действо» и сцена отпевания казненных Колачаевых. Отрадно и то, что под шумок выпустили на экран «отреченный» фильм, тем самым «ревизовав» одно из глупейших постановлений ЦК.

Ульяновск, 2 октября 1958 года

О тирании и измене

В «Литературной газете» № 6 от 7 февраля 1968 года появилась заметка профессора Московского государственного университета Г. А. Новицкого «Вопреки исторической правде» (стр. 6):

«Знакомясь с новыми номерами журналов, я, как ученый, занимающийся историей России XVI века, не мог не обратить внимание на стихотворение Олега Чухонцева в „Юности“ (№ 1). Оно называется „Повествование о Курбском“. В этом произведении молодой поэт попытался показать внутренний мир Курбского, его настроение в связи с бегством из России и переходом на сторону Сигизмунда II Августа – противника Ивана IV в борьбе с Россией за выход к Балтийскому морю. Помыслы Курбского, когда он писал свое известное обличительное письмо Ивану IV в стихотворении раскрываются так:

Чем же, как не изменой воздать за тиранство,

Если тот, кто тебя на измену обрек,

Государевым гневом казнил государство,

Сам отступник, добро возводящий в порок!

Категоричность такого тезиса, хотя бы и исходящего из уст изменника-полководца, по меньшей мере удивляет.

Князь Андрей Михайлович Курбский – достаточно сложная и противоречивая историческая фигура, чтобы о его облике и действиях можно было судить односторонне, между тем О. Чухонцев именно так, односторонне трактует образ Курбского, явно его идеализируя. Да, Курбский известен как автор посланий Ивану Грозному и большого политического памфлета, в которых обличались жестокие формы борьбы царя с противниками централизации государства. Эти произведения оставили заметный след в истории русской политической мысли и русской публицистики. Но в своей борьбе с Грозным Курбский не ограничивался политическими посланиями. Выразитель интересов крупной феодальной аристократии, он вступил на путь вооруженной борьбы против своей родины. Уже вскоре после побега он во главе больших польско-литовских отрядов участвовал в нашествии на русские земли. В 1579 году он принял активное участие в походе Стефана Батория на Полоцк. Этот поход представлял большую опасность для России.

Борьба Курбского с Иваном Грозным, объяснимая конкретно-историческими обстоятельствами того времени, не может быть оправдана таким образом, как это делает Олег Чухонцев. Бегство Курбского не было простым отъездом вельможного феодала из-под власти одного государя под власть другого, что часто имело место в эпоху феодальной раздробленности. Надо заметить, что несмотря на все ужасы опричнины, таких „бегунов“ все же было очень мало; князь Курбский был самым крупным из них и самым опасным по своим враждебным действиям против России. Все сказанное дает право мне, историку, упрекнуть молодого поэта в легковесном обращении с историей и искренне пожелать ему более углубленно изучать историческую эпоху в связи с теми сюжетами, которые привлекают его творческий интерес, и, так сказать, окрыляют его поэтическую фантазию. Хочу, кстати, заметить, что в последнее время мне приходилось читать и некоторые другие поэтические произведения, авторы которых чрезвычайно вольно и поверхностно обращаются с историческими фактами, вырывая их из конкретных социально-политических обстоятельств. Жаль, что иные литераторы не стремятся постичь историческую правду во всей ее конкретной сложности, а ведь именно это и отличает подлинно зрелые художественные произведения».

Я переписал полностью это письмо в редакцию – характерное как образец современных бездарных казенных историков. Следует все-таки отметить, что по сравнению со временем Сталина прогресс есть: автор деликатно упрекает О. Чухонцева в незнании фактов, признает «ужасы опричнины» и даже объясняет борьбу Курбского с Грозным конкретными историческими обстоятельствами. Но ведь Новицкий обвиняет Чухонцева не в искажении фактов, а в толковании фактов несоответственно казенному пониманию. А сам профессор вольно обращается с фактами в духе современного казенного толкования. Сигизмунда он считает противником выхода России к Балтийскому морю. Ему как историку должно было бы быть известно, что выход к морю был и в начале войны (Ям, Иван-город, Копорье), что Польша предлагала Ивану после первых его успехов раздел Ливонии, т. е. еще более расширяла выход России к морю и борьба ожесточилась лишь потому, что Иван требовал всю свою «вотчину», т. е. оперировал вовсе не выходом к морю, а получением того, что он считал своим законным наследством.

Новицкий не отрицает, что отъезд феодала к другому государю был обычным явлением и не был преступлением, но считает, что несмотря на ужасы опричнины «бегунов» все же было мало. Сколько бегунов было из аристократии, мне неизвестно. Судя по словам Федора Иоанновича (см. А. К. Толстой «Царь Федор Иоаннович». Избр. пр. Лениздат, 1980. С. 507)

«Да их, я, чай, туда бежало много?»

«Мое такое разуменье, шурин:

Нам делать так, чтоб на Руси, у нас

Привольней было жить, чем у чужих;

Так незачем от нас и бегать будет!»)

Помимо феодалов бежало из Московской Руси колоссальное количество разоренных опричниной крестьян, которые образовали обширную группу воровских казаков, вероятно, принимавших участие и в нашествии татар и грабивших Россию во времена Смутного времени по собственной инициативе. Возможно, что бегунов от аристократии было не так много, но это объясняется тремя причинами: 1) консерватизмом и ультрапатриотизмом таких людей, как Михайло Воротынский и И. П. Шуйский и проч., 2) страшной опасностью такого отъезда, так как Иван IV не признавал права на отъезд (в этом многие историки видели его прогрессивность), 3) круговой порукой: за отъезд подвергались страшному возмездию вся родня бежавшего и даже его холопы (этот порядок восстановлен при Сталине).

Даже Новицкий не склонен осуждать Курбского за отъезд, но осуждает его за активное участие в борьбе с Россией и говорит, что походы Батория представляли опасность для России. Какой России? Баторий, видимо, думал осуществить проект своих предков и связать Новгород и Псков с Литвой. По драме «Смерть Иоанна Грозного» Баторий предъявляет требование – максимум – отдать Короне Польской Смоленск и Полоцк, Новгород и Псков. Смоленск и Полоцк долго были во власти Польши и Литвы, Новгород же и Псков, соединясь с Польшей, осуществили бы проект Марфы Борецкой. Означало бы это гибель России? Конечно, нет, только наряду с Московским государством, пропитанным татарщиной, появилось бы северное польско-литовское русское государство западной ориентации, несравненно более демократическое и свободное. И в Литве русские сохраняли свою национальность и веру, так и в союзе с Литвой северные республики нисколько не пострадали бы в культурном и религиозном отношении, и если русские в одной Литве были настолько сильны, что вели переговоры об избрании русского царя польским королем и едва не достигли этой цели (Иван Грозный, Федор Иоаннович), то с присоединением северной России влияние русских еще более усилилось бы и, может быть, от победы Батория проиграла бы не Россия, а Польша, захватив слишком большую страну. Недаром Баторию сейм чинил препятствия в его войне с Москвой «Смерть Ивана Грозного» (С. 430): «На сейме ихнем королю в пособье /Отказано! Достойно, право, смеху!/ Свои же люди своему владыке/ да денег не дают!» Шут: «У нас не так! /Понадобилось чтo – хап, хап! и есть!». Либерализм Батория ясен в словах Гарабурды: «А потому, великий царь, что он /Все вольности Украйны утвердил, /Святую церковь нашу чтит и нам /Ксендзов проклятых дал повыгонять» (С. 373), чем, конечно, возмущается Грозный: «Все веры для него равны, я слышал: /И басурманов также он честит». Так что со стороны Батория не было опасности ни русской национальности, ни православной вере.

Грозный же по-своему понимает защиту православной веры. При взятии Полоцка «жиды были потоплены в реке» (см. у Соловьева), но при нашествии на Ливонию он использовал и татарские наемные полки. Так же и другой ревнитель православия, Богдан Хмельницкий, расплачивался с татарами, помогшими ему одержать победу под Желтыми водами живой валютой, украинцами, которых татары в награду за помощь увозили в неволю (см. у М. Н. Покровского). Поэтому и измена Курбского более чем простительна: он изменил не России, а тирану, мучившему Россию, и использовал интервентов подобно тому, как Вашингтон, английский офицер, изменил королю и использовал интервентов, французов, для отложения от Англии, и подобно тому же, как англичане изменили своему королю, Иакову Второму, и призвали на помощь старинных врагов и конкурентов Англии (голландцев) во главе с истинным освободителем Англии, голландцем Вильгельмом III.

Но план Батория не осуществился в силу консерватизма и мужества Ивана Петровича Шуйского и в значительной степени в силу нелепой розни между католиками и православными, приведшей к кровавой войне между поляками и украинцами (см. «Тарас Бульба»). И мы в последней войне призывали немцев изменить своему отечеству, так как во главе его стоял свирепый тиран Гитлер. И у нас измена украинцев простительна как реакция на дикую коллективизацию, но Гитлер оказался еще худшим тираном, чем Сталин для русских, поэтому если бы на нас шли более культурные державы, то переход на их сторону был бы простителен. Тут же справедливо мнение Фомы Аквината, что хотя борьба с тиранами простительна, надо соображать, не станет ли победа еще худшей тиранией. Свергнув Николая II, как бездарного деспота, мы пришли к гораздо более жестокой тирании Сталина и к еще более глупой тирании Хрущева.

Удивительно, что мне сегодня попался свежий номер «Пионера», где в поучение ребятам дан рассказ по Геродоту об Астиаге, мидийском царе и его внуке Кире. Как известно, Астиагу, великому мидийскому царю, приснился сон, что из его дочери вытекла река, затопившая царство. Маги истолковали этот и последующий сны, так, что сын дочери, внук Астиага, сместит его. Астиаг поэтому женил дочь на персе, подчиненном ему, и когда родился внук, приказал своему близкому вельможе умертвить его. Тому стало жалко убивать ребенка самому, он дал другому, тому тоже стало жалко, он передал пастуху, у которого (тому тоже стало жаль) родился как раз мертвый сын и этого мертвого младенца и выдали как убитого Кира. Впоследствии обман выяснился, Астиаг притворился, что все простил, но в наказание накормил своего вельможу его собственным сыном. Вельможа не показал виду, но затаил месть и потом стимулировал Кира напасть на Мидию и, получив командование войском, перешел на сторону Кира, отчего Персия завладела Мидией. Случай, аналогичный Курбскому, но более удачный. Прав ли был вельможа, изменив Астиагу и призвав иной народ для покорения своей страны из личной мести? Исторически, конечно, прав, так как владычество Кира и персов над Мидией было, по-видимому, более мягким, чем владычество дикого деспота Астиага над собственной страной. Несомненно при этом в войне погибло известное количество людей, но Астиаг все время вел войны и тоже губил напрасно людей, так что и в случае Курбского и Грозного, если бы русские того времени не имели фантастической вражды к полякам, дело завершилось бы гораздо лучшим способом. Общее положение Чухонцева правильно: тиран – худший предатель и изменник, по сравнению с ним самый изменнический его подданный все-таки лучше его, а проповедуемый ныне легитимизм полностью осуждает всякую революцию и тираноборство.

Ульяновск, 10 февраля 1968 года

О мире во всем мире

В № 5 журнала «Польша» (с. 4) за 1967 г. помещена статья и портрет Владислава Гомулки: «Владислав Гомулка о безопасности в Европе». Начинается она так: «Уже две мировые войны начались в Европе, и обе развязал германский империализм. Вот почему вопрос о безопасности и мире в Европе представляет собой первостепенную задачу народов всех европейских государств. Главным фактором, препятствующим созданию безопасности и мира в Европе, является упрямое стремление всех правительств Федеративной Республики Германии перечеркнуть военное поражение гитлеровской Германии и разрушить существующий статус-кво в Европе». Конец статьи: «Гитлер и войны не сваливаются с неба. Они рождаются на земле, в определенных условиях. Их приход на свет длится годами. Наша задача, задача всех сил мирового прогресса и мира не допустить их рождения, предотвратить его путем борьбы с империализмом, реваншизмом, фашизмом любой масти во имя построения безопасности и прочного мира в Европе и во всем мире…»

Гомулка является, конечно, очень видным представителем мирового коммунизма. Он несомненно умен, смел и гибок, его, конечно, нельзя упрекнуть в симпатиях к Сталину и, однако, каждая фраза его речи целиком основана на убеждениях чувств, а не на убеждениях разума. Перед нами – ультрапатриотический поляк в первую очередь, а коммуниста или социалиста вовсе не видно. Разберем его фразы по очереди.

1) «Обе войны развязал германский империализм». Тут отступление от Ленина, который называл первую войну империалистической (что вряд ли точно и уже, конечно, это была не первая империалистическая война), так как считал, что обе стороны виноваты и настаивал на мире без аннексий и контрибуций…

2) Странный вывод: так как обе мировые войны развязал германский империализм, то надо ожидать, что и третью развяжет он же, хотя сейчас, конечно, Германия при всем желании не может играть ведущей роли…

3) Нелепое с точки зрения социалистов положение о «незыблемости границ». Мы знаем, что и СССР и поддерживающий его Гомулка не отказались от поддержки «справедливых» освободительных войн, сопряженных с пересмотром границ, и «империалистические» державы Англия, Франция решительно пересматривают свои границы в пользу освобождающихся стран. Следовательно, лозунгом всякого социалиста может быть только «пересмотр несправедливых границ». А были ли установленные Сталиным границы в Европе «справедливыми»? Мы объявляли, что воюем не с Германией и не с немецким народом, а с Гитлером, вопреки этому обещанию и вопреки установке Ленина оторвали себе часть Польши, огромный кусок Германии, издавна населенной немцами, выселив при этом значительную часть населения; к Польше отнесли «исторические» пястовские[224] земли, а к СССР – Кенигсберг, кажется, главным образом из стратегических соображений. Большая держава, по Гомулке, имеет право отбирать население, земли, руководясь историческими правами и стратегическими соображениями; если малая страна заявит на это право, то это уже чисто империалистическая агрессия. И в конфликте Израиля с арабскими странами Гомулка вместе с СССР решительно осуждает израильскую агрессию, хотя исторические права Израиля на Иерусалим – одно из наиболее бесспорнейших исторических прав, а граница Израиля такова, что даже не имеющему понятия в военном деле нетрудно убедиться, что обороняться государству с такими причудливыми границами чрезвычайно трудно (хотя, вопреки желаниям руководителей СССР и примыкающему к ним Гомулке, и возможно); получается как в крыловской басне «Мор зверей»: крупные хищники оказались святы, а взвалили на костер вола.

Мы сейчас лицемерно хнычем по поводу изгнанных арабов. Но у арабов остается огромная территория, на которую Израиль никаких посягательств не имеет, а Египет и Сирия не скрывают, что они намерены стереть с лица земли все государство Израиль…

4) Странным поэтому является обвинение всех правительств Германии в упрямстве – стремление пересмотреть границы (мы знаем, что их главное требование – объединение на демократической основе обеих Германий и если бы это произошло, то и территориальные претензии их сильно ослабли бы, если не исчезли бы). Как раз в упрямстве правительства ФРГ упрекнуть нельзя. Они решительно пересмотрели свое отношение к нацизму: судили множество преступников (правда, при нашей кровожадности мы их упрекаем в том, что они специально отменили смертную казнь, чтобы не казнить достойных казни преступников), выплатили компенсацию Израилю и сейчас находятся с ним в очень дружественных отношениях. Но у них запрещена коммунистическая партия – явный фашизм! Почему же мы не считаем фашистом Насера, с которым очень дружны: ведь во всех арабских странах коммунистические партии не существуют (запрещены или «самораспустились», как в Египте). Напротив, нас можно обвинить в упрямстве гораздо больше, чем ФРГ. Ведь единственное, что подверглось осуждению у Сталина – его беззаконие во внутренних делах, но и беззаконие далеко не полностью изжито: цензура господствует, несмотря на запрещение Конституцией (см. письмо Солженицына), судят и за политические преступления и т. д. По-прежнему у нас сталинские «демократия» и «свободы», внешняя политика оправдывается на все сто процентов, как и кошмарная коллективизация. Мы пошли даже дальше: полностью оправдывается вся внешняя царская политика вплоть до возвеличения Суворова и Муравьева-Амурского и Невельского, что служит весьма серьезной причиной нашего конфликта с коммунистическим Китаем. И поразительно, что наиболее «империалистическая», монархическая и в значительной степени феодальная Англия оказалась наименее империалистической, так как почти законченная ликвидация Британской империи (а максимум империализма был совсем недавно – в конце XIX века) проходит с минимальной потерей крови и минимальным сопротивлением. Другая империалистическая мощная держава Франция (республиканская и с полностью ликвидированным феодализмом) уступила в двух случаях (Вьетнам и Алжир) только после двух бессмысленных войн и последнюю кончил генерал де Голль, а штатские политиканы не могли ее закончить; ничтожная Португалия по духу является наиболее империалистической державой, так как без сопротивления не отдает ни куска захваченной земли (тоже республика, кстати).

5) Гомулка игнорирует факт, что уже после войны возник ряд серьезных вооруженных конфликтов без всякого участия ФРГ, а сама ФРГ ни разу в этих конфликтах не участвовала. Два таких конфликта протекали в пределах одной страны, но не без участия посторонних: подавление восстания в Венгрии в 1956 году и недавняя страшная резня в Индонезии. Международные вооруженные конфликты: три арабско-израильские войны, две войны во Вьетнаме, война в Алжире, Суэцкий конфликт. Поэтому не странно, а просто нелепо думать, что так как центр двух первых мировых войн находился в Европе, то и центр третьей будет там же, и что, ликвидировав возможность войны в Европе, мы тем самым ликвидируем опасность мировой войны. Обстановка существенно изменилась. Уже хотя бы потому, что после мировых войн на сцену в качестве двух сверхдержав вышли СССР (на две трети азиатская) и США – вовсе не европейская страна. Я не говорю о третьем кандидате на звание сверхдержавы – Китае, чисто азиатском, но не скрывающем своих мировых претензий (его щупальца явственно чувствовались недавно в Африке, хотя сейчас он там понес ряд поражений, да и в Латинскую Америку он пытался проникать), уже сделавший ряд крупных шагов в этом направлении (доктрина Мао Цзе Дуна, атомная и водородная бомбы, ракетчики и пр.). Сейчас самым острым вопросом не только для нас, но и для всего мира является вопрос, как избежать конфликта СССР и Китая. Но эта проблема к «империализму» в обычном понимании не относится, так как державы считаются коммунистическими и социалистическими.

6) Гомулка всю вину за последнюю войну сваливает на Гитлера и (ясно намекая на возможность возрождения нацизма в Германии), говорит, что не надо допустить нового рождения нацизма. Как не допустить? Очевидно, запрещением всех фашистских партий превентивной войной, если ФРГ не задержит развития фашизма. Знакомые штуки. В царские времена тоже говорили: народ в России доволен, все мутят жиды и студенты. Удивительно, что и сейчас для современных «социалистических стран» жиды остались на прежнем амплуа. Если бы не было жидов, то, конечно, арабские страны шествовали бы спокойно на пути к социализму, а вот агрессивный Израиль мешает Египту и другим арабским странам мирно идти по пути социалистического прогресса. Позиция СССР сейчас та же, что и в царской России – юдофобская (мы, конечно, не антисемиты, как правильно отметил Косыгин, так как мы друзья арабов, которые тоже семиты; но он сохранил в качестве reservatio mentalis[225] – мы не антисемиты, а юдофобы), а вот западные немцы превратились (в большинстве) из юдофобов в юдофилов. Отчего же возник Гитлер? Как могло возникнуть такое чудовище в культурной стране? Потому же, почему возникло чудовище Сталин в стране, интеллигенция которой славилась своим антимилитаризмом, гуманизмом и интернационализмом. Кошмар идет с Востока. Это почувствовали всего ближе в соседней с нами Германии. Но клин клином вышибают: и с кошмарной идеологией на практике можно бороться только другой кошмарной идеологией. Здравый смысл в сумасшедшем доме не существует. И мы знаем, что ряд умных, искренних приверженцев Гитлера возражали против похода на Россию, но истребление нашей военной верхушки дало лишний аргумент Гитлеру: сейчас 80 % лучшего командного состава истреблено, надо использовать нужный момент, который больше не повторится. Мы знаем также, что в царские времена все умные марксисты говорили: пропаганда бессильна, если нет подходящих объективных условий и с вредной пропагандой надо бороться ликвидацией этих условий. Известно, что в наиболее свободной из всех великих держав, Англии, полная свобода и для коммунистов и для фашистов и, однако, и те и другие имеют ничтожное число сторонников, несмотря на огромные экономические потрясения, которые вызваны крушением Британской империи. А что сейчас делается: уже после Сталина создана стена изнутри Берлина, в лиц, пытающихся бежать в ФРГ (казалось бы, законное право каждого немца), стреляют и ежегодно несколько десятков убивают, а сумевшие перебежать (бегство продолжается, так как после войны население ФРГ увеличилось примерно с 47 млн до 57 млн, в ГДР упало с 22 млн до 17 млн и, кажется, только за самые последние годы обнаруживается крайне незначительный прирост), естественно сеют ненависть к стране, подавившей всякую свободу в Восточной Германии и не позволяющей немцам свободно передвигаться по Германии; как известно пропуска для жителей ФРГ на посещение родственников в ГДР даются в огромном масштабе, обратное же допускается, кажется, только для пенсионеров и то сомнительно: иллюстрация к пресловутым словам нашего горлана Маяковского: «читайте, завидуйте, я гражданин Советского Союза» – что это? подхалимство, или непроходимая глупость или комбинация того и другого? Вот источник роста нацизма в Германии. Впрочем, нацизма и у нас, к сожалению, в достаточном количестве.

7) Гомулка, как и наши казенные писаки отождествляет «нас» с мировыми силами прогресса и мира. Но кто это «мы»? Конечно, коммунисты. Какие коммунисты? Русские, китайские, югославские или израильские (они, как известно, поддержали «агрессию» своего правительства), индийские или параллельные индийские? Нам заявляют, что нельзя закрывать глаза на существование двух германских государств, но не надо забывать, что ФРГ – суверенное государство, а ГДР – наша креатура, а вот мы закрываем глаза на существование ряда в значительной степени враждебных коммунистических партий, причем это разделение – естественное, следствие деспотизма Сталина, Мао Цзе Дуна и проч., т. е. подтверждение того печального, но бесспорного факта, что именно социалистический строй является превосходной базой для развития самого дикого деспотизма (Кастро тоже недурной деспот). Как не вспомнить по этому поводу старика Платона. 8) Гомулка ставит задачи борьбы:

а) с империализмом, но где он? Из старых империалистических держав не осталось ни одной подлинно империалистической. Новая – США, но хотя она и ведет войну с Вьетнамом, но под лозунгом борьбы с мировым коммунизмом и торжественно заявляет, что не намерена присоединить территорию. После войны она как будто ничего себе не присоединила, а свобода Филиппин во всяком случае больше, чем свобода ГДР.

Значит, борьба с коммунизмом отличает империалистов. Несовсем: ведь коммунизмов-то теперь много и не всякая борьба с коммунизмом есть империализм в нашем понимании. Почему мы возмущаемся, скажем, греческим переворотом, почти ничего не пишем об индонезийской Варфоломеевской ночи, истребившей около полумиллиона людей, в том числе почти весь актив коммунистической партии Индонезии? Ведь переворот-то явно проимпериалистический? Потому, что истребили прокитайских коммунистов и тем самым ослабили позиции Китая: хоть и коммунистов истребили, но не наших. Китай определенно вышел на ту же сталинскую империалистическую дорогу, оперирует все время историческими правами, господством над другими национальностями, – «великий китайский» (по-сталински «великий русский») народ, и прочими подлинно империалистическими лозунгами. Империализм легко комбинируется с этатизмом, т. е. с казарменным социализмом при полном обобществлении, вернее, этатизации средств производства, который насаждали и насаждают Сталин, Хрущев, наше советское правительство, Мао Цзе Дун, Кастро и, говорят, Насер и прочие «социалисты»;

б) с милитаризмом («Царю нужны для войска солдаты, подавай же ему сыновей», как поется в рабочей Марсельезе). При «Кровавом» Николае II мирный состав армии был 1 млн 200 тыс., что меньше одного процента всего населения (около 150 млн перед Первой мировой войной). Сейчас у нас армия не менее трех млн человек при населении около 220 млн, т. е. приблизительно 1,5 % населения, не говоря уже о появлении таких видов страшного оружия, которых при царе еще и не было. Мы – страна, по крайней мере, в два раза более милитаристская, чем царская Россия, и это при резком сокращении внешней угрозы. Раньше на западе были – могущественная Германия и Австрия (в общей сложности не менее 130 млн), на юге – Турция (тогда еще значительная страна), на востоке – новорожденная свежая империалистическая страна, Япония (тогда около 70 млн населения). Сейчас на западе Германия невелика, западные наши границы окружают цепь союзных социалистических держав, Япония и Турция – ничто в милитаристском отношении, Китай, как враг, возник всего в несколько лет. Ну, а США? США может нам угрожать лишь ракетами, а для этого огромной армии не нужно. Бессмысленность нашего милитаризма, естественно, на Западе вызывает опасения, что мы стремимся завоевать для первого раза всю Европу, что и рождает иногда оборонительные проекты почти отчаянного характера (взрыв скалы Лорелей, затопление долины Рейна, организация атомных поясов на собственной территории и т. д.). И невозможно сомневаться в том, что Сталин попытался бы, а за ним следом и Хрущев, организовать такое нападение (первым шагом и была ликвидация всякого демократического строя в Венгрии, Польше, Чехословакии, Болгарии, Румынии) если бы не оборонительный союз НАТО, атомная бомба и, далеко не в последней степени, наши продовольственные затруднения. Говорят, Хрущев (вероятно, в пьяном виде) даже выболтался – представим себе, что удастся провести революцию на Западе, но чем мы их кормить будем? В этом смысле мощным фактором нашего «миролюбия» является Лысенко, который привел к позорнейшему современному состоянию сельского хозяйства в СССР. Он, как и Мефистофель в Фаусте, «часть той силы, которая стремится ко злу, но делает благо». Низкий уровень сельского хозяйства – мощный фактор советского «миролюбия»;

в) с реваншизмом. Никто не считал Францию преступной, когда она мечтала о том, чего в конце концов добилась, – реванша путем возвращения Эльзаса и Лотарингии. Мы сверхреваншисты, так как, победив Японию, не только вернули себе южную часть Сахалина, отнятую Японией в 1905 году, но заодно прихватили и Курильские острова, которые совершенно добровольно были обменены у Японии на южную половину Сахалина. А сейчас не хотят вернуть даже двух островов Кунашир и Итуруп и тем добиться прочного мира с Японией. Мало того, в журналах появляются статьи, обвиняющие Александра II в том, что он продал Аляску Америке. Уже назревает аляскинский реваншизм. Но в том же журнале можно прочесть, что такой откровенный империалист, как Наполеон I, продал той же Америке огромную Луизиану (гораздо больше, чем современный штат Луизиана), но я не слыхал, чтобы во Франции были такие реваншисты, которые осуждали бы за это Наполеона, хотя, конечно, было бы лучше, чтобы он вместо кровавых войн в Европе, занялся бы колонизацией тогда весьма пустынной Луизианы;

г) с фашизмом любой масти. А что такое фашизм? Это комбинация этатизма (у нас этатизм сильно развит), империализма (итальянский фашизм Муссолини). У нас тоже весьма сильный империализм, и как Муссолини взял для образца Римскую Империю, так и у нас происходит полная реабилитация русского империализма, начиная с Ивана Грозного и всей завоевательной политики царской России (все присоединившиеся народы, оказывается, присоединились «добровольно» к тому, что недавно называли «тюрьмой народов»), и, наконец, ультранационализма – расизма. Последнее – самое ужасное, и тут как раз имеется у нас то, что во времена Ленина практически отсутствовало, вернее, получало от него суровые реприманды. Но при Сталине мы были в дружбе с Гитлером, отвратительнейшим представителем фашизма, и вместе с ним задушили и разделили Польшу, сейчас дружим с явным фашистом Насером, который был офицером армии Роммеля, у него висел портрет Гитлера, он истреблял коммунистов. Насер – это не скрывающий своих взглядов и намерений юдофоб, и мы поддерживаем его стремление к реваншу – полному истреблению Израиля.

Вся речь Гомулки – сплошное издевательство над социализмом. Какой же выход? – Перестать считать себя единственно прогрессивной страной, признать, что по общему количеству социалистические страны никак не выше капиталистических и перестать кичиться своей прогрессивностью. Дурацкий лозунг «Слава КПСС» отправить в утиль. Из подлинно прогрессивных деятелей никто не отрицает, что кое-что прогрессивное наша революция дала и кое в чем мы конвергируем с западным миром, но эта конвергенция слишком медленна и происходит с большими препятствиями. Надо попытаться объединить все подлинно прогрессивные и миролюбивые течения, а их не так мало. Прежде всего гандизм: борьба ненасильственными приемами. Мы знаем, этим путем достигнута свобода Индии, в ряде африканских стран идут по пути Ганди, американские негры в большинстве следуют за гандистом М. Л. Кингом. Правда, гандизм возник в английских владениях и бесспорен только там, где есть основные демократические (так называемые «буржуазные») свободы. А как быть с деспотическими странами, – таковыми являются, кстати сказать, все так называемые «социалистические» страны, которые требуют полной свободы для построения коммунизма и не допускают никакой свободы, если народ захочет в той или иной степени вернуться к капитализму; пример – Венгрия в 1956 году, хотя вовсе не доказано, что она вернулась бы к капитализму. Поэтому коммунистическая партия есть действительно партия особого типа: она запрещает все остальные партии, и если в недрах самой коммунистической партии возникают ревизионистские течения, как было в Венгрии, то это прекращается бомбардировкой и расстрелами… Все это оправдывает антикоммунизм, и справедливо западные страны видят в коммунизме прямую угрозу своему демократическому строю. До тех пор пока коммунизм не смирится, не допустит ревизии своих положений, говорить о миролюбии бесполезно: мир будет поддерживаться только страхом перед взаимным разрушением. Но может быть мы тогда потеряем все завоевания социализма? Наивная трусость. Неужели так ненадежно стремление к социализму у народов, что малейшее послабление приведет к гибели всех зачатков социализма? И что стоит такой социализм, когда через 50 лет после великой революции ее положительные черты приходится охранять милитаристским путем?

Возьмем примером Англию – ярко выраженную империалистическую страну. Вся идеология империализма заключалась в том (Сессиль Родс, Чемберлен, Дизраэли), что именно империализмом поддерживается прочность английского государства и общественного строя, и к этому присоединяется и Маркс (отсутствие революционного социализма в Англии – следствие «подкупа» рабочих за счет эксплуатаций колоний). Колониализм и империализм исчезли, а общественный и социальный строй Англии не претерпел ни малейшего потрясения, а лишь плавную эволюцию в более прогрессивном направлении: свободное содружество наций, свободное отторжение не хотящих входить в содружество, ослабление репрессий (насколько мне известно, уже отменена смертная казнь даже за убийство с заранее обдуманным намерением), свободный въезд в Англию всех граждан содружества наций при отсутствии обратной свободы. А у нас мы осуществили завет П. А. Столыпина: «Нам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». Мы могли бы сказать: «через великие потрясения мы построили такую Россию, о которой Вам и не мечталось. Вы хотели быть пугалом всей Европы, мы сделались пугалом мира». Не зря Советскую Россию приветствует честный монархист Шульгин. В отношении наказаний наш уголовный кодекс, наверно, занимает первое место по применению смертной казни: сейчас нет смертной казни, насколько мне кажется, в ФРГ, Уругвае, Мексике, может быть где-то еще. А уж насчет свободы передвижения – все граждане оказались в черте оседлости: живи там, где прописан. На примере Англии мы видим, что чисто империалистическая страна за жизнь одного поколения смогла превратиться в свободную (не только изнутри, но и вне ее), несмотря на то, что все три войны, которые вела Англия в XX веке закончились ее победой. Для ревизии империализма не требуется, как видно, поражений. Можно поэтому надеяться, что и моя страна излечится от закоренелого и широко распространенного ультраимпериализма и перейдет на ревизию своих отношений с соседями.

Но кроме гандизма (Англия) есть и третье, вполне прогрессивное движение: великолепная эволюция католической церкви. Современная католическая церковь – единственно крупная организация, сохранившая истинный интернационализм, и в стране, где господствует католичество, мы о расизме не слышим (Латинская Америка). Последние папы приняли ряд шагов в направлении полной ликвидации религиозных основ юдофобства, по сближению церквей и по пропаганде подлинного мира на земле. Здесь нам мешает застарелый «научный» материализм. Мы «принципиально» не хотим идти ни на какие уступки в смысле свободы религиозной и вообще идеалистической пропаганды. Этот вопрос тоже надо пересмотреть.

Кончаю. По пути Гомулки мы мира не добьемся, вернее сможем добиться мира только путем насилия над нашими противниками, развития все большей и большей вооруженной силы. Если же мы хотим добиться прочного мира, основанного не на угрозе войной, то должны пересмотреть многие наши позиции, откровенно покаяться во многих ошибках и преступлениях, развивать подлинную свободу и демократию. Уцелеет ли при этом марксизм? Как единственно «научное» направление социализма, конечно, нет, но как же мало надо уважать своего учителя, чтобы полагать, что его учение может поддерживаться только вооруженной рукой: это путь Торквемады, а не подлинных основоположников великих учений.

5. VII.1967

Слава миролюбивой Швеции!

(Письмо в редакцию «Известий»)[226]

В № 204 Вашей газеты от 29 августа 1965 года на последней странице напечатано стихотворение довольно известного писателя Ильи Сельвинского: «Швеция»; оно невелико, привожу его полностью:

Огоньки на горизонте светятся,

Там, в тумане утреннего сна,

Опочило королевство Швеция,

Говорят, уютная страна.

Никогда не знала революции,

Скопидомничала двести лет.

Ни собрания, ни резолюции…

Но у каждого велосипед.

В воскресенье едет он по ягоды,

Ищет яйца в чаечном гнезде,

Отчего ж в аптеке банки с ядами,

Черепушки в косточках везде?

Почему, как сообщают сведенья,

Несмотря на весь уютный быт,

Тихая, классическая Швеция —

Страшная страна самоубийц?

В магазинах гордо поразвесила

Свитера, бюстгальтеры, штаны.

Только где же у нее поэзия?

Нет великой цели у страны.

Что же заставляло два столетия

Жить среди вещей, как средь богов?

Смерти не боится Швеция —

Страшно выйти ей из берегов.

Откровенно говоря, это неплохое по форме стихотворение вызвало во мне глубочайшее возмущение и настоящее письмо является к нему комментарием.

Какая главная и самая великая цель стоит сейчас перед человечеством? Добиться такой организации, чтобы война отошла в область прошлого. Поэтому мы должны осуждать всякую агрессию и всякие призывы к агрессии и вооруженное решение наболевших вопросов, откуда бы они ни исходили и, равным образом, приветствовать мирные дела и пропаганду мира, независимо от источника такой пропаганды. И мы знаем, что этот подход уже находит воплощение. Война во Вьетнаме встречает все большее решительное осуждение даже в самих Соединенных Штатах, несмотря на «непатриотичность» такого поведения американцев; за столом конгрессов в защиту мира дружески разговаривают представители самых разных партий и самых различных религий, несмотря на то, что коммунисты во многих странах не скрывают своего намерения покончить с религией, и многие из них искренне считают всех религиозных людей мракобесами, не делая исключения даже для таких светочей и благодетелей человечества, как гениальный Л. Пастер. Осуждая войну, как варварский метод решения международных конфликтов, мы должны стремиться к тому, чтобы и социальный прогресс шел мирным путем; на примере великой Индии мы видим, что даже такое дело, как освобождение от английского гнета огромного народа, произошло под влиянием великого и святого Махатмы Ганди без призывов к кровопролитию. Мы знаем, что по этому же пути идут и негры Соединенных Штатов Америки под руководством их вождя Мартина Лютера Кинга, Поля Робсона и др. выдающихся и благородных деятелей негритянского освободительного движения. Не всегда им удается сдерживать справедливый гнев обездоленных негров в рамках пассивного сопротивления, но и великий Ганди не мог внушить своих идей всем индийцам и пал от руки фанатика расовой и религиозной вражды. «Выход из берегов» всегда является в той или иной степени бедствием и, обуздывая наши реки, мы стремимся к тому, чтобы они по возможности из берегов не выходили.

А вот Илья Сельвинский недоволен, что Швеция уж двести лет «не выходит из берегов», а все это время «скопидомничала». Да, было время, когда Швеция, а еще раньше другие страны «выходили из берегов». Черный стяг Харальда Хардероде[227] победно развевался по всему Северному морю (кстати, Харальд был поэтом и воспевал в стихах красоту будущей своей жены Ярославны), датчане совершали свирепые налеты на Англию, жители прибрежной Франции молились: «Избави нас, Господи, от неистовства норманнов». Но и «сыны любимые победы», шведы, прекрасно дрались. Густав Адольф мечом решал конфликты в Европе и сложил свою голову в Тридцатилетней войне, а Карл XII дошел до Полтавы, после чего Швеция принуждена была «войти» в берега. Вот тогда, до Полтавы, по мнению Ильи Сельвинского, у Швеции были и великие идеи, и поэзия, а сейчас остались… велосипед и бюстгальтеры. Но тогда Российская Империя, обретя великие цели и поэзию (в понимании И. Сельвинского) тоже «вышла из берегов» и, добившись выхода к морю, что было справедливо, перешла в наступление и присоединила к себе Финляндию, на что уж не имела никакого права. Все это привело к довольно долгому периоду некоторой неприязни Швеции к России, но, однако, умные шведы соблюдали хладнокровие и воздерживались от соблазна взять реванш. А такие соблазны были и в Первую, и во Вторую мировую войны. Швеция отказалась пропустить английские войска для помощи Финляндии. Швеция не вступила в НАТО. Но, может быть, из-за долгого мира нация доблестных воинов превратилась в нацию трусов? К счастью для Швеции, такому экзамену ей не приходилось подвергаться, но соседка ее, Финляндия, показала, что долгий мир ни в какой мере не ослабляет мужества миролюбивого и доблестного народа. Но был случай в недавней истории Швеции, где она могла добиться известного реванша без всякого для себя риска. Финляндия в 1918 году получила независимость из рук молодой Советской власти. Но в Финляндии живут не только финны, но, в меньшем количестве и шведы, и между этими двумя нациями существует довольно ярко выраженный культурный и экономический антагонизм. Крайний юго-запад Финляндии, Аландские острова, населены почти исключительно шведами. Вполне естественно, что Швеция предъявила претензии на присоединение этих островов к Швеции и, конечно, во время гражданской войны в Финляндии легко могла бы занять эти острова хотя бы в награду за интервенцию на стороне белофиннов… Но в гражданскую войну Швеция не вмешивалась (интервентами были германские войска), а решение вопроса об Аландских островах передала на рассмотрение Лиги Наций. В 1921 году Лига Наций решила вопрос о сохранении на островах суверенитета Финляндии, так как (об этом можно прочесть в статье «Аландские острова» БСЭ, второе изд.) «последняя проводила более резкую, чем Швеция, антисоветскую политику».

Мне думается, что такое «невыхождение из берегов»…

(Здесь письмо обрывается).

Сентябрь, 1965 года

Еще раз о Дон Кихоте и Санчо Панса

(Письмо в Главную редакцию художественного вещания Ленинградского комитета по радиовещанию и телевидению. Ответ на письмо № 13643 от 23 июня 1966 г.)

Уважаемая редакция!

Мне было приятно получить Ваше письмо от 23 июня, свидетельствующее о том, что Вы тщательно ознакомились с моим письмом от 21 мая. Но содержание Вашего письма побуждает меня после достаточно долгого размышления вновь Вам написать, так как Вы в Вашем письме защищаете право подавать как объективное – искажение того или иного образа. Вы ссылаетесь на то, что термин «непроницаемое животное» в отношении Санчо применен самим Шаляпиным в письме к Горькому, но в передаче об этом не упомянуто. У каждого, слушавшего передачу, создается впечатление, что такое понимание Санчо не только разделяется редакцией, но вообще соответствует и пониманию Сервантеса. Ведь название передачи было «О бессмертном рыцаре печального образа», а не об опере Масснэ, которую, кажется, никто не считает, в целом, шедевром, и не о мнении Шаляпина, у которого было немало ляпсусов в жизни. Я, конечно, помню немного из оперы Масснэ, помню только, что, кроме указанной мною центральной арии, она не оставила сильного впечатления, но ведь слова-то Санчо «пойдем, святой герой, пойдем скитаться снова» взяты из оперы Масснэ, а не из романа, так что основное – сознательная преданность Санчо – у Масснэ сохранено.

Я возражаю против того, чтобы единственное толкование, данное в широковещательной передаче, посвященной какому-либо классическому образу или исторической личности, было основано на ошибках или сознательных искажениях образа или личности, сделанных даже самыми выдающимися представителями культуры. Для иллюстрации этого остановлюсь на трактовке национальной героини Франции Жанны д’Арк рядом выдающихся писателей.

Шекспир в пьесе «Генрих VI» называет ее «проклятой черной служительницей ада». Вольтер в «Орлеанской девственнице» подверг ее осмеянию. Такие злобные, несправедливые суждения были вызваны необузданными «убеждениями чувства»: у Шекспира ультрапатриотизмом, у Вольтера – еще более неистовым антиклерикализмом.

Но, вероятно, почитатели святой Жанны не искажали этого образа? Обратимся к одному из шедевров мировой литературы – «Орлеанской деве» Шиллера, которую Гёте считал его лучшим произведением.

История гениальной девушки хорошо известна: благодаря своему энтузиазму и полководческому таланту она освободила Орлеан, нанесла ряд поражений англичанам, короновала в Реймсе Карла Седьмого, из-за предательства завистников оказалась в плену, была предана Карлом Седьмым, которого она возвела на престол, и, наконец, была торжественно сожжена как еретичка и сообщница дьявола. Протоколы допроса полностью сохранились: из них ясно, что главный обвинитель, епископ Кошон, был, видимо, честным человеком, искренне убежденным в том, что Жанна была орудием дьявола, а не Бога. Как можно повторять такую нелепость? Но если мы возьмем пьесу Шиллера (существует, как известно, прекрасный и очень близкий к подлиннику перевод В. А. Жуковского, в измененном виде, послуживший в качестве либретто оперы П. И. Чайковского), то там мы увидим, что главным обвинителем Жанны выступает ее собственный отец, Тибо (действие IV, явление 10-е):

(к королю): Ты думаешь: могущество небес

Тебя спасло – ты, государь, обманут;

Народ, ты ослеплен; вы спасены

Искусством адовым…

За Жанну пробует заступиться ее верный поклонник Дюпуа, но страшные удары грома его прерывают, Жанна молчит, и это истолковывается как признание вины, и даже ее жених, Раймонд, не покидающий ее в изгнании, думает, что она колдунья. После ряда перипетий Жанна погибает не на костре, а в сражении, спасая «доблестного» Карла Седьмого, который мужественно спешил к ней на выручку. Все это – сплошная выдумка, вставленная для того, чтобы придать «романтический» характер Жанне. Почему же Жанна не отвечала на обвинения родного отца? Потому что она считала себя действительно виновной. А в чем она считала себя виновной? В том, то она нарушила обет, данный ею Святой Деве Марии (действие III, явл. 10-е):

Иоанна (Лионелю): Умри! Святая Дева

Моей рукой тебя приносит в жертву.

Но, пораженная видом его, она отпускает Лионеля на свободу и тем нарушает обет не щадить ни одного британца.

(Действие II, явл. 7-е):

Иоанна: Я вступила

С могуществом нездешним, строгим, недоступным,

Навек в связующий-ужасно договор:

Все умерщвлять мечом, что мне сражений Бог

Живущее пошлет на встречу роковую.

И после пощады, данной Лионелю, Жанна искренне убеждена, что Святая Дева разгневалась на нее. Она с ужасом смотрит на знамя с изображением Богоматери (действие IV, явл. 3-е):

Она, она!.. в таком являлась блеске

Она передо мной… Смотрите, гневом

Омрачено ее чело; и грозно

Сверкает взор, к преступнице склоненный…

При таком понимании Богоматери охотно поверишь, что Жанна служила адской, а не небесной силе. Логичен и вывод ее обвинителя, родного отца (действие IV, явл. 8-е). Тибо: «Жила б душа – пускай погибнет тело». В сущности, ее родной отец подписался под приговором инквизиционного суда.

Но может быть беспощадность Жанны – исторический факт? Ничего подобного, все, что нам известно, говорит за то, что она не только щадила обезоруженных врагов, но и энергично боролась с тенденцией некоторых солдат убивать тех пленных, за которых не рассчитывали получить выкупа. Это, например, прекрасно изложено у Марка Твена[228]. А наилучшее изображение Жанны дал из известных мне писателей Бернард Шоу («Святая Жанна»). Конечно, Шоу говорил своим языком и выражал свои мысли, но созданный им образ дает подлинное, неискаженное изображение гениальной девушки.

На примере Орлеанской Девы видно, что искажение благородного образа иногда проводится и на высоком культурном уровне. Я думаю, что оно недопустимо никогда, а тем более тогда, когда проводится в угоду господствующего деспотизма. А таких примеров в нашей действительности, еще не изжитой, можно привести немало. Возьмем, например, возвеличивание изверга нашей истории Ивана Грозного в пьесе А. Н. Толстого «Иван Грозный», где вместе с царем розовыми красками нарисован его главный палач Малюта и подлинно оклеветан геройский князь Михайло Воротынский. Возвеличен и «основатель Москвы» Юрий Долгорукий, прославившийся своим своекорыстием и вероломством; памятник ему до сих пор возвышается в Москве на месте уничтоженного обелиска Свободы. В угоду руководящим няням фальсифицируются классические произведения: в знаменитой опере «Иван Сусанин» герой оперы спасает Минина, что исторически совершенно нелепо. В опере Лысенко «Тарас Бульба» вместо описанного Гоголем трагического конца опера заканчивается взятием Дубно запорожцами.

Укажу еще две «щепки культуры», которые мне пришлось зарегистрировать за последние годы.

Д. Шостакович написал, как известно, в числе прочих произведений в дни блокады «Ленинградскую симфонию». Я плохо понимаю Шостаковича; стремление его понять и вызвало у меня желание посмотреть кинофильм с этим названием. Я ожидал, конечно, что услышу в прекрасном исполнении симфонию, а вся картина поможет ее понять. Картина подробно излагала обстоятельства Ленинградской блокады и создания симфонии и, наконец, подошла к главному: исполнению симфонии. И вот очень скоро к музыке примешивается громкий разговор двух персонажей фильма, испортивший все впечатление. Я сторонник самой полной свободы творчества, хотя и не понимаю многих современных направлений, но полагаю, что комбинация громкого разговора с симфоническим произведением – вещь абсолютно недопустимая. Как мог Д. Шостакович допустить такое издевательство над своим произведением – мне непонятно.

Другая «щепа» – кинофикация «Царской невесты». Я очень люблю кинофикацию опер и считаю это выдающимся культурным достижением, продвигающим в массы классические произведения, и притом, как правило, в первоклассном исполнении. Чрезвычайно ценю «Иоланту» (видел ее уже пять раз), «Аиду», «Евгения Онегина», «Пиковую даму» (вредит немного только отсебятина в конце, где Герман бегает по улицам), «Хованщину»; но вот «Царская невеста» меня просто возмутила. Во всей опере мне больше всего нравится ария Любаши в первом действии, и здесь она тоже дается в хорошем исполнении, но укороченная. Выпущены две заключительных строфы, наиболее сильные по смыслу, от чего теряется впечатление всей песни: все равно, что дать какому-нибудь гурману кусок лакомой пищи и вырвать его как раз тогда, когда он начал разжевывать. Для чего это сделано – непонятно: экономия времени ничтожна (не более двух-трех минут), а отсебятины более чем достаточно. Невольно вспоминается один из современных анекдотов. Пожилая женщина приходит в давно знакомую библиотеку и видит вместо знакомой ей пожилой библиотекарши какую-то молодую фифочку.

– Скажите, у Вас есть «Как закалялась сталь?»

– У нас по металлургии ничего нет.

– А «Детская болезнь левизны»?

– По детским болезням тоже ничего.

– А «Что делать?»

– А что хотите, то и делайте. Мне-то какое дело.

– Скажите, до Вас тут работала пожилая библиотекарша, где она?

– А ее уволили, так как она не имела законченного высшего образования.

К сожалению, этот анекдот в бесчисленных вариантах повторяется в нашей действительности. Такое осуществление, казалось бы, совершенно анекдотического положения я встретил давно. Очень давно я читал один рассказ Марка Твена, где он писал, что в молодости был театральным критиком и писал рецензии, даже не посещая театра. Ну и загнул же Марк Твен, подумал я, разве так бывает. Но потом я убедился, что бывает. В 1918 году для повышения своего образования я посещал симфонический ансамбль на Павловском вокзале близ Петрограда (Ленинграда). После прослушивания концертов читал рецензии и удивлялся той детальности суждений, которую проявляли рецензенты. Но вот однажды меня постигло горькое разочарование. Помню, программа концерта заключала «Зимнюю сказку» Сибелиуса, но перед самым исполнением конферансье заявил, что ноты не доставлены и потому будет исполнено другое произведение. Каково было мое удивление, когда, развернув газету с рецензией этого концерта, я прочел детальнейший разбор исполнения «Зимней сказки», которая вообще не исполнялась. После этого мое уважение к рецензентам сильно поколебалось и, надо сказать, оно не изменилось и позже. Повышению уважения не способствовало и то обстоятельство, что сейчас журналистам приходится подчиняться указаниям многочисленных руководящих нянь, что «признанным» авторитетам полагается слагать только акафисты и что проникшие в гуманитарные области (и не только в гуманитарные) фифочки из анекдотов и им подобные фигуры прикрываются надежным щитом – дипломом об окончании разнообразных учебных заведений.

Мое письмо Вам, конечно, покажется слишком длинным, но хочется подчас излить на бумаге то, что накапливается даже без всякой надежды на опубликование: я ведь не имею соответствующего диплома. Говорят, что такое излияние мыслей полезно для поддержания нервной системы в хорошем состоянии. И то ладно!

С совершенным почтением, доктор с.-х. наук, профессор А. Любищев

Ульяновск, 4 сентября 1966 года

О Марке Твене и его размышлениях о религии

(Письмо в «Литературную газету»)

«Литературная газета» включилась в общую кампанию по антирелигиозной пропаганде и в числе прочего материала опубликовала в № 150 от 17 декабря 1968 года на стр. 4 отрывки из неизвестного ранее сочинения Марка Твена «Размышления о религии». Сочинение написано чисто марктвеновским стилем, включая и преувеличения, к которым был так склонен великий американец. Он диктовал его в 1906 году и писал другу: «Завтра я собираюсь продиктовать главу, за которую моих наследников и душеприказчиков сожгут живьем, если они рискнут напечатать ее до 2006 года… Издание 2006 года наделает немало шума, когда появится в свет». Как ясно из редакционного вступления, «Размышления» Твена напечатаны на его родине в 1963 году, никто не оказался арестованным и тем более сожженным, поэтому ясно, что и появление книги в 2006 году будет излишним и никакого шума не вызовет. Два прогноза Марка Твена уже не осуществились.

Сжато собрав все возражения против религии вообще и против христианского бога в частности, М. Твен заключает: «Наш бог – вне всякого сомнения, наихудший бог, какого только могло породить больное человеческое воображение», и делает вывод, что как исчезли старые боги, так исчезнет и христианский бог, а с ним вместе и всякая религия. Так как в нашей стране религиозные люди составляют меньшинство (по крайней мере, по официальным данным), то, очевидно, «Литературная газета» и опубликовала эти «Размышления» для доказательства того, что прогноз Твена уже осуществился на значительной и самой прогрессивной части земного шара, и для ускорения процесса полного исчезновения религии в нашей стране.

Конечно, вся статья Твена не может считаться объективной, но во время написания статьи (1906 год) в пользу его взглядов можно было привести достаточно много чрезвычайно веских доводов. Христианами называли себя такие яркие представители наглейшего колониализма и империализма, как Леопольд II Бельгийский[229] и Вильгельм II Германский[230]. В Америке христиане линчевали тогда негров. У нас иеромонах Илидор призывал к еврейским погромам, клерикалы участвовали в процессах Дрейфуса и Бейлиса. Высокий талант не предотвратил наших христианских писателей Гоголя и Достоевского от резко антисемитских и вообще реакционных взглядов; в Государственном Совете один протоиерей доказывал, что смертная казнь, неприемлемая тогда для подавляющего большинства антирелигиозных интеллигентов, вполне совместима с христианским учением. Широко были распространены суеверия, издавались даже сонники с толкованием вещих снов и т. д. С другой стороны, среди атеистов было немало людей высокой морали, самоотверженно шедших на гонения и смерть во имя народа без всякой надежды на загробное вознаграждение. Как сказал наш выдающийся философ Владимир Соловьев, сам верующий христианин: «Бесчеловечный Бог создал безбожного человека». Вполне резонно было думать, что с распространением просвещения исчезнут примерно через сто лет или даже раньше, все религии, в том числе христианство, исчезнут лицемерие, суеверия, люди станут гуманнее и будут считать братьями всех людей, независимо от цвета кожи.

И не следует думать, что господствующий в то время класс, буржуазия, в своих целях стремилась задержать этот процесс антихристианизации или антикатолизации. Напротив: в Италии папу лишили светской власти, несмотря на его яростные протесты, в Германии Бисмарк объявил «культуркампф» против католической церкви, во Франции министерства Комба и др. провели полную секуляризацию школ, изгнали католические конгрегации и иезуитов из Франции. Даже в ряде латиноамериканских стран (Мексике, Бразилии) антирелигиозное и антикатолическое движение делало большие успехи. В США так называемые «ксенофобы» (т. е. противники всех «гостей» или чужих) вели борьбу против всех не англосаксонских американцев. В «чужие» попадали: негры, евреи, славяне, итальянцы, ирландцы и все католики, и эти настроения чувствовались даже в тридцатых годах XX века. Сами американцы признавались, что антикатолицизм в США сильнее антисемизма. В России, несмотря на религиозное воспитание в школах, подавляющее большинство интеллигенции было верующим, вернее, твердо верующим в новую веру Бюхнера[231], Дарвина или Маркса.

Ну, а как сейчас, через 57 лет после слов Марка Твена? Начнем с его страны. На пороге двух веков был убит президент Мак-Кинтли[232], и его убийца, анархист, на электрическом стуле произнес последние слова: «Рабочий народ, за тебя умираю!», и сказал эти слова, несомненно, с полной искренностью. А недавно весь прогрессивный мир оплакивал безвременную кончину другого президента – Джона Кеннеди. Его убийца сумел скрыться, а Кеннеди имел бы полное право сказать перед смертью: «Умираю за великую идею братства всех народов независимо от цвета кожи…» Доблестный воин против нацизма в молодости, он и умер как доблестный воин за ту же великую идею. А ведь он в четырех отношениях был беспрецедентным президентом: первый католик на президентском посту, первый ирландец, самый молодой и самый богатый президент Соединенных Штатов. Мудрая истина, что всякая власть, в том числе власть богатства, развращает человека, видимо, не имеет абсолютного значения.

Избрание католика на пост президента – не единичный факт увеличения влияния католичества в США. Возьмем из недавно вышедшей книги И. Лаврецкого «Ватикан» (Госполитиздат, 1957) следующие цифры (с. 467) о положении католической церкви в США:

Ну, а как в Европе? Мы знаем, что на пороге столетий в ряде стран у власти были антирелигиозные или, по крайне мере, антиклерикальные партии. За последние десятилетия клерикальные, как правило, католические партии стояли или стоят у власти в Италии, Франции, Зап. Германии, Бельгии, Голландии, Люксембурге и Австрии.

Но католическая церковь не вступила в сговор с нацизмом. Нет, и у папы Пия XII возникли резкие разногласия с Муссолини при его сближении с Гитлером, а для Германии мы имеем свидетельства Эйнштейна: в разговоре с богословом Келлером великий физик выразил разочарование, что немецкие университеты не вели борьбу за свободу, но указал, что, по крайней мере, боролись за свободу как католическая, так и протестантская церкви. Количество священников, погибших в лагерях Гитлера, огромно.

Недавно умерший папа Иоанн XXIII снискал уважение даже у своих идейных противников своей борьбой за дело мира и братства народов, а его преемник, Павел VI, судя по всему, продолжает его благородную линию. И мне думается, что и имена свои эти два папы взяли не случайно, невзирая на то, что они были сильно скомпрометированы их предшественниками. Ведь уже был папа Иоанн XXIII, но он, как антипапа, был низложен на Константинопольском соборе и потому в счет не идет, а у Павла были фанатические предшественники – Павел IV Караффа и Павел V Боргезе. Однако апостол Иоанн был апостолом любви, а апостол Павел провозгласил великий лозунг интернационализма: «Несть эллин ни иудей, обрезание и необрезание, варвар и скиф, раб и свободный».

Но выйдем за пределы христианства. Если католик Кеннеди пал жертвой фанатика расиста в своей стране, то великий Махатма Ганди пал на пути в храм от руки фанатического противника братства индусов и мусульман, которое словом и делом проповедовал Ганди.

Наконец, недавно весь мир был потрясен сознательным мученичеством буддийских священников, добровольно обрекших себя на сожжение в качестве протеста против тирании Нго-Динь-Дьема.

Но все это – приказчики капитализма и империализма, приспособляющиеся к тому прогрессу, который достигнут в социалистических, атеистических странах! Посмотрим, как обстоит дело в этих странах.

Тридцать лет над Россией владычествовал Сталин – подлинный «бес» Достоевского. По бессмысленной жестокости он далеко оставил за собой Тамерлана и Ивана Грозного, по чудовищному вероломству – Александра VI Борджиа, а по умению обманывать друзей и врагов – не знаю, с кем уж его можно и сравнить. Но сейчас «культ личности» ликвидирован! Однако, во-первых, и у нас достаточно «наследников» Сталина, а во-вторых, не скрывают своей идейной связи со Сталиным руководители крупнейшей в мире коммунистической партии – китайские коммунисты. Они, как известно, считают предательством марксизма подписание Московского договора[233], защищают Сталина (признают только, так сказать, небольшие ошибки) и полагают, что иного выхода, кроме термоядерной войны, нет. Они не отрицают, что минимальной «ценой» третьей мировой войны будет гибель 200–300 млн людей, но полагают, что после такой страшной бойни наступит мир и всеобщее благополучие. Так же рассуждал в свое время и Торквемада: надо сжечь несколько тысяч еретиков, чтобы спасти миллионы от вечных мучений. Но Торквемада предлагал мифическое царство небесное, а сейчас предлагают обеспеченное земное существование. Однако Торквемада искренне верил в то, что он спасает даже им сжигаемых (возьмите великолепную трагедию В. Гюго «Торквемада»). Неужели сейчас найдутся такие убогие разумом люди, которые искренне верят, что на развалинах третьей мировой войны, если только уцелеет человечество, после того одичания, которое влечет за собой всякая война, и после страшных генетических последствий может наступить расцвет культуры и мирного благосостояния? Возможно, что человечество переживет и третью мировую войну, возможно, в конце концов, после долгих испытаний, человечество достигнет справедливого и совершенного строя, но нет решительно никаких оснований думать, что эта цель не может быть достигнута с применением менее изуверских средств. Для меня нет никаких сомнений, что Маркс и Энгельс с ужасом отшатнулись бы от «марксистов», считающих термоядерную войну средством для построения социализма в мировом масштабе. Но с таким же ужасом они отшатнулись бы от своих мнимых последователей и основоположников мировых религий.

Как обстоит дело с расизмом? В католической Латинской Америке, несмотря на ее исключительно смешанное население, нет заметных проявлений расизма. В Ку-Клус-Клан католиков не принимают. Лидерами борьбы с расизмом среди протестантов являются или священники (Мартин Лютер Кинг) или религиозные люди, как знаменитый певец Поль Робсон. В Южной Африке большинство представителей церкви протестует против расистской политики.

А как в атеистическом мире? В дореволюционной России, по правильному замечанию И. Эренбурга, среди интеллигенции Санкт-Петербурга и Москвы антисемизм считался чем-то вроде дурной болезни, а сейчас в Ленинграде среди интеллигенции сколько угодно антисемитов. Дело «врачей-отравителей» затмило дела Дрейфуса и Бейлиса.

Но, может быть, китайские коммунисты, несмотря на свои тамерлановские замашки, сохранили верность интернационализму? И тут не вполне благополучно. Мы знаем, что они стремятся возглавить народы Азии и Африки и противопоставить их «белым», т. е. фактически перешли на позиции расизма.

Но зато суеверия у нас исчезли… Даже если бы это было верно, позволительно задать вопрос, не слишком ли дорогой ценой это достигнуто. Но это неверно. Стреляя из пушек политпросвета по воробьям, мы не только не попали в этих воробьев, но и увеличили их количество. В начале двадцатого века, действительно, издавались сонники, но, несмотря на поэтизацию Татьяны Лариной, усердной читательницы этих произведений, не только среди интеллигенции, но и за ее пределами суеверия отживали свой век. Помню, мой отец, коммерсант и промышленник по профессии, глубоко верующий христианин, совершенно был чужд фанатизма и суеверий и смеялся над толкованием снов, когда об этом слышал.

Были и своеобразные почтенные «суеверия»: например, русские солдаты перед большим боем обыкновенно приготовлялись к смерти за родину – исповедовались, причащались и надевали чистое белье. Последнее обстоятельство имеет даже гигиеническое обоснование, так как в случае ранения было меньше шансов на занесение инфекции в рану. Сейчас из разговоров с летчиками, представителями одной из наиболее квалифицированных профессий, я узнал, что некоторые современные летчики не летели в бой в чистом белье; сходные и неведомые до Революции суеверия распространены и среди студентов. Это вовсе не мое личное мнение. На днях я видел превосходный номер 15 киножурнала «Фитиль». Там, наряду с другими великолепными вещами, есть глава «Темнота». Молодая комсомолка видела сон, что ее укусила собака, а молодая дамочка видела во сне блох. Они сами не могут это истолковать. На помощь приходит мужчина лет тридцати (по словам восторженно слушавшей его разъяснения пожилой женщины – «образованный», «партейный»), который, выслушав все обстоятельства снов, дает вполне компетентные разъяснения. Но, может быть, он шутил или издевался? Для устранения этого сомнения там же показано, как новый советский Мартын Задека[234], выйдя на лестницу, встречает черную кошку и в ужасе поворачивает обратно. Таких «интеллигентов» в моей юности не было. Видимо, самая усиленная идеологическая работа от суеверий не спасает (не способствует ли им?).

Остановлюсь еще на одном аргументе: христианство запрещает думать, проповедует «нищенство духом»: «Блаженны нищие духом, яко тех есть царствие небесное». Слова «нищие духом» можно понимать двояко: в высоком и низменном смысле.

В высоком смысле «нищий духом» был Сократ, который, как известно, говорил, что он знает только то, что ничего не знает; противники же его даже бездны своего невежества не знали. Это – крайняя самокритичность великого ума и она нисколько не мешает самой продуктивной деятельности. Приведу изречения двух «нищих духом» в этом смысле. «Не знаю, чем я могу казаться миру, но сам себе я кажусь только мальчиком, играющим на морском берегу, развлекающимся тем, что от поры до времени отыскиваю камешек, более цветистый, чем обыкновенные, или красную раковину, в то время, как великий океан истины расстилается передо мной неисследованным» (И. Ньютон). «Наука вечна в своем стремлении, неисчерпаема в своем источнике, неизмерима в своем объеме и недостижима в своей цели» (К. Э. фон-Бэр) Думаю, что в заповедях блаженства «нищий духом» понимается именно в этом высоком смысле, так как тогда получается полная гармония с другой заповедью: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, яко ими насытятся».

Но можно иначе понимать термин «нищие духом». Это – люди, для которых не существует перспективы долгих и порой мучительных исканий. Они полагают, что истина уже известна, добыта компетентными людьми, и они нищенски вымаливают крупицы этой, достигнутой истины, чтобы избавиться самим от труда ее искать. Такие люди всегда существовали и сейчас везде существуют. Существование таких «нищих духом» в нашей стране прекрасно показал А. Макаров в своем обзоре «Читая письма» («Литерат. газета» № 151 от 19 декабря 1963 года). Оказывается, в ряде писем высказывается сожаление о том, что вот, мол, в литературно-критической печати стали высказываться на одно и то же произведение разные взгляды, и что же, мол, делать мне, читателю? А. Макаров вполне резонно указывает, что читатель должен сам думать. Дальше там же сказано, что некоторые корреспонденты пишут, видимо, с сожалением, что у нас нет критиков, подобных Белинскому, Чернышевскому, Добролюбову и Писареву, чье мнение было бы непререкаемым. И тут А. Макаров справедливо замечает, что корреспонденты не читали, видимо, этих критиков, так как и великие критики нередко ошибались.

Совершенно верно, в любой области нет непререкаемых авторитетов и самые прочные на данный момент положения часто теряют свою убедительность со временем. И А. Макаров опять-таки совершенно резонно указывает, что и противники наших революционных демократов не были сплошными мракобесами. Вот эту точку зрения и надо распространять на такие явления, как мировые религии. Очищение от грязи, налипшей на великое учение, и есть процесс возрождения:

Художник-варвар кистью сонной

Картину гения чернит,

И свой рисунок беззаконный

Над ней бессмысленно чертит.

Но краски чуждые с летами

Спадают ветхой чешуей:

Созданье гения пред нами

Выходит с прежней красотой.

Возрождение религиозной мысли, кроме большой работы, протекающей в недрах официальных церквей, затрагивает сейчас очень широкие круги. Ганди определял религию как искание истины. Эйнштейн говорит о космической религии, унаследовавшей все доброе от старых религий. Выдающийся ученый, Тейяр де Шарден, развивает взгляды о мирной эволюции человечества, и в этом вопросе он сотрудничает со своим другом, биологом и атеистом, Юлианом Гексли. Подлинно свободомыслящий, доблестный борец с нацизмом, Сент-Экзюпери, с не меньшей энергией борется с религией «термитника» и не чуждается великого религиозного наследия прошлого. Другой мужественный участник Сопротивления, Веркор, в послесловии к своей замечательной книге «Люди или животные» пишет: «Ибо каждый человек – прежде всего человек, а уж потом последователь Платона, Христа или Маркса. По-моему, в настоящий момент гораздо важнее показать, как, исходя из такого критерия, могут найтись точки соприкосновения между марксизмом и христианством, нежели подчеркивать их расхождения. Если моя книга хоть в какой-то степени будет способствовать этой цели, я буду считать, что мне удалось внести свой скромный вклад в дело, за которое я борюсь уже десять лет; дело лучшего взаимопонимания между народами, а, следовательно, дело мира».

Наличие религии в широком смысле слова Веркор (в тексте книги) считает решающим отличием человека от животного. И, наконец, приведем слова лидера итальянской коммунистической партии, Пальмиро Тольятти: «Можно сказать, что между массами, на которые опирается организованный католический мир, и коммунистическими социалистическими массами ныне имеется больше точек соприкосновения, чем между людьми, которые ими руководят. Таким образом, имеется широкая возможность взаимопонимания, сближения и согласия, и по этому пути мы должны идти» (Лаврецкий, «Ватикан». 1957. С. 321).

Статья М. Твена безнадежно устарела. Похоже на то, что он, если бы сейчас проснулся, сказал бы про себя: «дернуло же меня написать такую чушь»… Вольтер, кажется, сказал, что умный не тот, кто вовсе не говорит глупостей, а тот, кто говорит глупости без ущерба для своей репутации умного человека.

Разбираемое сочинение М. Твена собираются печатать у нас и, вероятно, даже массовым тиражом (тут у нас бумаги не жалеют) – для образования завалов книжных складов и для последующей ликвидации этого утиля. Недавно я обнаружил, что для изготовления патронов для фотографических проявителей используют антирелигиозную литературу. Сомневаюсь, чтобы количество атеистов в нашей стране увеличилось от чтения сочинения М. Твена. Возможен даже обратный эффект, как в свое время в школах Катехизис митрополита Филарета Дроздова был весьма мощным орудием антирелигиозной пропаганды.

Я уже писал, что считаю себя нештатным, неоплачиваемым и непечатаемым сотрудником «Литературной газеты» и ожидаю обычный результат моих писаний: вежливый отказ. Я не обижаюсь, человек я не гордый, вопреки существующей моде чрезвычайно возвеличивать гордость. В дни моей юности считали, что гордость и глупость – почти синонимы, вспоминая народную поговорку: «Сатана гордился – с неба свалился; фараон гордился – в море утопился, а мы гордимся – на что мы годимся…»

Доктор с-х. наук, профессор (пенсионер) А. А. Любищев

24 декабря 1963 года

P. S. Прилагаю копию письма в «Известия» – «О сектантах, горилке и злых языках», дополняющее настоящее письмо. А. А.

О сектантстве, горилке и злых языках

(Письмо в редакцию «Известий»)

В № 291 «Известий» от 11 декабря 1963 года, с. 4 появилась статья «Злые языки» специального корреспондента «Известий» И. Костюкова. В ней рассказывается про мытарства конструктора отдела главного механика рудоуправления имени Орджоникидзе из Кривого Рога Михаила Одноуса. Работник он, видимо, вполне почтенный, и его портрет как активного рационализатора печатался в газете, но под влиянием слухов, что он сектант, Михаил не выдержал и ушел с работы, а затем под влиянием тех же слухов не мог в течение полутора лет вновь найти работу, так как все отделы кадров, куда он обращался, боялись принять сектанта, и только после вмешательства Горкома партии его вынужденное безделье прекратилось. Все кончилось благополучно, так как Одноус стал жертвой вздорных слухов. Ну, а если бы слухи не оказались вздорными, если бы Одноус был действительно сектантом, что же тогда, он был бы обречен на безработицу? Разве согласно нашей Конституции сектанты не имеют права на работу? Разве у нас не провозглашена свобода совести? Разве не утверждается, что у нас нет безработицы? А вот тут говорится, что в городе, нуждающемся в работниках его профиля, почтенный работник не мог устроиться полтора года, просто потому, что там, очевидно, во всех отделах кадров прочно засели наследники Сталина!

Но, может быть, его обвиняли в принадлежности к какой-либо изуверской секте, творящей преступления (если такие секты существуют еще у нас)? Тогда это дело прокурора и следственных органов, но в данном случае все «обвинение» сплетники сформулировали так: «Сектант самый отпетый! И все повадки у него сектантские! Судите сами: горилку не пьет – раз, табачного дыма терпеть не может – два, не ругается – три! Ну чего же еще! Ясно, что сектант!..»

В каком веке и в какой стране мы живем? Рассуждения наших криворожских безбожников, с точки зрения «методологии», напоминает рассуждения козака Данилы из повести «Страшная месть» Гоголя. Он приходит к заключению, что его тесть явно водится с нечистой силой, а нечистая сила, по мнению славного козака, примерно составлялась из католиков, турок и евреев. Поэтому узнав, что тесть не хотел выпить меду, он говорит: «Горилки даже не пьет! экая пропасть! Мне кажется, пани Катерина, что он и в господа Христа не верует… Поганые католики даже падки до водки; одни только турки не пьют». А на слова тестя, что он не любит свинины, пан Данило так же резонно возражает: «Одни турки и жиды не едят свинины». С такой дикой и фанатической «идеологией» совмещались не менее дикие методы войны, описанные тем же Гоголем в «Тарасе Бульба». «Дыбом стал бы ныне волос от тех страшных следов свирепства полудикого века, которые принесли везде запорожцы. Избитые младенцы, обрезанные груди у женщин, содранная кожа с ног по колено у выпущенных на свободу, – словом, крупною монетою отплачивали козаки прежние долги». Но вернемся к Одноусу и формулировке выдвинутого против него «обвинения». Недавно в тех же «Известиях» какой-то, кажется, философ доказывал, что религия никакого положительного влияния на мораль не оказывает. Поэтому можно было бы ожидать, что редакция или корреспондент постарается разъяснить криворожским безбожникам, что их обвинение бессмысленно, что современные атеисты отличаются по сравнению с сектантами большей трезвостью и воздержанностью от сквернословия. Этого не сделано и вполне понятно, почему. Потому, что большинство сектантов (с многими я был знаком на Урале и в Киргизии) действительно отличаются воздержанностью в отношении вина, табака и тех грязных ругательств, которые, по мнению некоторых наших писателей, необходимы для характеристики нормального русского человека. Это касается не только представителей христианских сект, но и такой религии как ислам. Сейчас, конечно, под влиянием антирелигиозной пропаганды магометане пьют гораздо больше, чем раньше, и наши лекторы подчас относят пьянство и у магометан к пережиткам капитализма. На это был прекрасный ответ седого Абдурахмана в стихотворении В. Константинова и Б. Рацера («Крокодил» № 33 от 30 ноября 1962):

Но тут прервал говоруна

Седой Абдурахман:

– Я в старину не пил вина —

Не разрешал Коран.

Ну, а теперь, простите, мне

Не пить нельзя никак,

Ведь вместо чая в чайхане

Мадера и коньяк.

Увеличился ли алкоголизм в целом в нашей стране по сравнению с дореволюционным периодом, мы не знаем, но в некоторых прослойках населения он несомненно увеличился. Бесспорно, что алкоголизм в теснейшей степени связан с преступностью. Размеры современной преступности нам неизвестны, но известны два факта: 1) в обществе осталось очень мало принципиальных противников смертной казни, а раньше за бытовые преступления вообще не было смертной казни и подавляющее большинство стояло за полную ее отмену (первый закон Государственной Думой первого созыва был: «Смертная казнь отменяется безусловно и навсегда»); 2) и раньше, в дни моей юности, бывали кошмарные преступления, но они всегда имели экономическую или биологическую основу, а сейчас появились такие (убийство отцами детей по требованию мачех, «проигрывание»), о которых мы или вовсе не слыхали или слыхали только в сказках. Это преступление «опустошенных душ», «Геростратов комплекс» Фрейда. Конечно, среди современных и старых атеистов много людей безупречной морали, не пьющих горилки, не курящих и не матерящихся, но это всегда люди, душа которых заполнена чем-то эквивалентным религии: простой любовью к детям и людям, активной общественной деятельностью, искусством и, особенно часто, наукой. Великолепный образ такого атеиста показан в прекрасном фильме «Все остается людям» в лице профессора Дронова, и вот в этом фильме показано также, какое должно быть отношение подлинно культурных атеистов со своими идеологическими противниками: совершенно свободная дискуссия. Если атеисты уверены в своей правоте, им нечего бояться дискуссий, а похоже на то, что современные атеисты боятся такого честного столкновения и прибегают к помощи травли, цензуры, секторов кадров и проч. Эта политика совершенно не совместима с нашей конституцией, отнюдь не способствует социалистическому строительству, имеет отрицательные международные последствия, мешая смягчению международной напряженности, снижает общественную мораль и, в частности, приводит к таким диким случаям, как тот, что описан в Вашей газете.

Мое письмо является открытым, и я не возражаю против какого угодно его использования, так как мало надеюсь на его напечатание.

Доктор с.-х. наук, профессор (на пенсии) А. А. Любищев.

Ульяновск, 17 декабря 1963 года

Дадонология[235]

Комментарии к «Сказке о золотом петушке» А. С. Пушкина (скромный вклад в пушкиноведение)

Основными постулатами настоящего исследования являются следующие три: 1) подобно тому как великий Ньютон сказал в отношении природы: «Природа ничего не делает напрасно и ничего не производит большими усилиями, что может произвести меньшими», – так и в отношении Пушкина следует признать: «Пушкин ничего не пишет напрасно и, следовательно, ничего не пишет лишнего»;

2) действие сказки происходит в границах современных СССР и России пушкинского времени;

3) всякий сомневающийся в первых двух постулатах есть несомненный кретин и платный агент Уолл-стрита.

Постараемся установить место Дадонова царства. Сказано ясно:

Ждут бывало с юга, – глядь, —

Ан с востока лезет рать!

Справят здесь, – лихие гости

Идут с моря…

Очевидно, царство Дадона с юга и востока соприкасалось с другими весьма активными царствами, а с запада или севера, или с обоих сторон имело морскую границу. Этих указаний достаточно, чтобы точно установить место Дадонова царства. Северный Ледовитый океан отпадает, так как там сформировавшихся царств не было. Топографически подходит Прибалтийский край, но к востоку от Дадонова царства должны быть (в расстоянии восьмидневного перехода) высокие горы: это не подходит. Так же не подходит область к югу от Каспийского моря, так как там наиболее активной сухопутной границей является западная, а не восточная. Остается западное Закавказье – Грузия. С юга на Грузию нападали арабы (сарацины), турки и иранцы, с востока разные кавказские племена, в частности Ширванское ханство, которое одно время имело столицу Шемаху (Шемаханская царица). С моря, с запада нападали лихие гости – генуэзцы, до сего времени оставившие следы в форме развалин древних крепостей. Что касается северной границы, то она была наиболее спокойной, так как через Кавказский хребет было очень немного удобных проходов, легко охранявшихся небольшими силами войска. С этой гипотезой согласуются данные сказки:

1) К востоку от Дадонова царства Дадон встретил Шемаханскую царицу, но Ширванское ханство находится к востоку от Грузии. При этом расстояние подходит. В сказке говорится, что тревога в столице началась через восемь дней после отправки очередной армии, когда не получалось никаких вестей: если принять, что войска шли форсированными маршами и также форсированно возвращались с вестью ожидаемые гонцы, то, значит, до границы Дадонова царства было около четырех дней форсированного перехода или около двухсот километров. Как раз такое расстояние имеется, положим, от Тбилиси (столицы Грузии) до Ганджи, которая была уже вне Грузии, но близко к ее границам. Вот именно в этом месте Дадон и ожидал встретить то, чего он не встретил:

Ни побоища, ни стана,

Ни надгробного кургана

Не встречает царь Дадон.

Еще пройдя несколько суток, он находит наконец высокие горы – восточные отроги главного Кавказского хребта.

2) Мудрец явно арабского происхождения: «в сарачинской шапке белой» (сейчас говорят – сарацинской). Оскопление сильно практиковалось у соседей Грузии (бывало даже, что иранские цари оскопляли грузинских заложников): за отсутствием других, более приятных возможностей, скопцы превращались в ученых и звездочетов.

3) Золотой петушок есть, несомненно, колхидский фазан, отличающийся очень ярким оперением.

Установив таким образом местоположение Дадонова царства, постараемся установить время событий, изложенных в «Золотом петушке». Совершенно несомненно, что оно относится к тому периоду истории Грузии, когда жили всегрузинские цари (см. Бердзенишвили и др. «История Грузии», часть 1, 1946), от царя Баграта III (975) до царя Георгия VII (1466). Предыдущие и последующие периоды, когда Грузия была разделена, явно не подходят, так как восточные грузинские царства в то время были отделены от моря (следовательно, лихие гости никак не могли идти с моря), а западногрузинские были отделены от Шемаханского (Ширванского) ханства и флирт с Шемаханской царицей при наличии конкуренции со стороны восточногрузинских царей был явно неосуществим, принимая во внимание темперамент грузин (выразившийся во взаимном убийстве обоих сыновей царя Дадона).

Не будучи сильно эрудирован в истории Грузии, я все же решаюсь высказать свое мнение, что «Сказка о Золотом петушке» в поэтической форме изображает историческое событие, а именно эпизод войны Давида IV Строителя (в энцикл. словаре Брокгауза и Эфрона он называется Давидом II Возобновителем, т. 78, с. 589) с турками, вторгшимися в Ширван. Привожу полностью из «Истории Грузии», с. 196: «…в 1123 году султан вторгся в Ширван, овладел его столицей Шемахой, захватил владетеля страны, носившего титул „Ширван-хана“ и послал Давиду письмо, в котором с насмешками и угрозами предлагал ему „померяться силами“».

Давид освободил Шемаху (султан уклонился от сражения) и присоединил к Грузии Ширван.

Что подтверждает такую гипотезу:

1) Странный антураж шемаханской девицы в «Сказке о Золотом петушке»: она же ведь без армии, следовательно, похожа не на предводительницу вражеского войска, а, скорее, на беглянку; надо полагать, что это была дочь ширванского шаха, избежавшая плена, и галантный Дадон ей вернул обратно царство (об этом, правда, в сказке не упоминается).

2) Последовательность сигналов золотого петушка очевидно обозначает: первый – нападение султана на Ширван, второй – встречу первой армии с Шемаханской царицей, третий – конфликт между сыновьями Дадона: ничего лишнего.

3) Что означает конец сказки:

А царица вдруг пропала,

Будто вовсе не бывала.

Это, очевидно, касается последующей истории: в том же XII веке Ширванское ханство освободилось от господства Грузии; быстрое исчезновение Шемаханской царицы обозначает кратковременную связь Грузинского и Ширванского царств.

4) Несомненно, само имя Давид очень созвучно с Дадоном, тут совсем легкая маскировка.

5) Давид IV был выдающимся правителем и действительно «смолоду был грозен он», а то, что Дадон представлен в смешном виде, только лишний раз подтверждает, что наш великий поэт любил позубоскалить. Это же подтверждают и слова:

Хи-хи-хи! да ха-ха-ха!

Не боится знать греха.

Пушкин изобразил девицу такой привлекательной, что вряд ли осуждал ее крайне легкомысленное поведение (мы знаем, что и сейчас существуют такие шемаханские царицы).

Полагаю, что именно такое толкование «Золотого петушка» соответствует замыслу Пушкина.

Кончается она, как известно, словами:

Сказка ложь, да в ней намек:

Добрым молодцам урок.

Обычно, по-моему, слово «урок» толкуют как поучение, но какое поучение можно извлечь из «Сказки о Золотом петушке» и почему этих слов нет в окончании настоящих поучительных сказок «О Балде», «О рыбаке и рыбке»? Потому, что там, где имеется поучение, нет надобности говорить: «вот вам поучение». Всякий разумный и так поймет, а дураку все будет без пользы, а ничего лишнего у Пушкина, как мы знаем, нет. Слово «урок» обозначает «школьный курс», задание: Пушкин написал загадку на историческую тему и задал добрым молодцам задачу ее разрешить. Но, кажется, первым добрым, если не молодцем, то старцем, явился пишущий эти строки.

Я, конечно, не предполагал исчерпать весь материал «Сказки о Золотом петушке», постаравшись только положить основание новой отрасли пушкиноведения – «дадонологии». В качестве примера, достойного продолжения, могу предложить две темы:

1) Перечисление царств и государств, отделяющих место сказителя от царства Дадона, сказано бо есть: «негде, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве». Как примирить это противоречие: 27 царств и 30 государств. Очевидно, что из числа 30 государств три были не царствами (монархиями), а республиками или первобытными общинами. В качестве республик можно почесть Новгород и Псков, а первобытной общиной – ногайцы или черкесские племена. Надо посчитать все царства и государства – вероятно выйдет положенное число.

2) Были ли у Давида IV сыновья, что с ними случилось: за отсутствием полной истории Грузии последние два вопроса остались не исследованными.

Ульяновск, 8 октября 1954 года

Список опубликованных работ

1. Beiträge sur Histologie der Polychäten. – Mittelungen aus der zoologischen Station zu Neapel. 1912. Bd 20. N 3. S. 329–355.

2. О перитонеальных мерцательных клетках и окологлоточной перепонке у полиноид // Тр. СПб. о-ва естествоиспытателей. 1912. Т. 44. № 2. С. 103–141.

3. О нефридиальных комплексах Nephthys ciliata и Glycera capitat (Polychaeta) // Рус. Зоол. журн. 1923. Т. 4. № 2. С. 283–301.

4. О критерии изменчивости организмов // Изв. Биол. НИИ при Перм. ун-те. 1923. Т. 1. Вып. 7–8. С. 121–128.

5. О форме естественной системы организмов // Изв. Биол. НИИ при Перм. ун-те. 1923. Т. 2. Вып. 3. С. 99–110.

6. О строении и развитии щетинок у полихет // Изв. Биол. НИИ при Перм. ун-те. 1924. Т. 2. Вып. 6. С. 303–314.

7. Об архитектонике хетоподий у полиноид // Изв. Биол. НИИ при Перм. ун-те. 1924. Т. 2. Вып. 10. С. 399–408.

8. Формулы для нахождения констант в уравнениях ядовитости (совместно с В. Н. Беклемишевым) // Изв. Биол. НИИ при Перм. ун-те. Т. 3. Вып. 2. С. 41–52.

9. Понятие эволюции и кризис эволюционизма // Изв. Биол. НИИ при Перм. ун-те. 1925. Т. 4. Вып. 4. С. 137–153.

10. О природе наследственных факторов // Изв. Биол. НИИ при Перм. ун-те. 1925. Т. 4. Приложение. 142 с.

11. По поводу работы Н. И. Ансерова «Черепа из древнего кладбища с. Троицкого Пермского округа» // Изв. Биол. НИИ при Перм. ун-те. 1926. Т. 4. Вып. 8. С. 387–390.

12. Понятие номогенеза // Тр. III Всерос. съезда зоологов, анатомов и гистологов в Ленинграде. 14–20 дек. 1927 г. Л., 1928. С. 42–43.

13. К методике оценки экономического эффекта вредителей (хлебный пилильщик и узловая толстоножка). Предварительное сообщение // Бюл. Средне-Волж. краев. ст. защ. раст. за 1926–1928 гг. Самара, 1930. С. 25–37.

14. Логические основания современных направлений биологии // Тр. IV Всесоюз. съезда зоологов, анатомов и гистологов в Киеве 6-12 мая 1930 г. Киев; Харьков. 1931 г. С. 39–40.

15. К методике учета экономического эффекта вредителей (хлебный пилильщик и узловая толстоножка) // Тр. по защ. раст. 1931. Т. 1. Вып. 2. С. 359–505.

16. К вопросу об установлении размера потерь, причиняемых вредными насекомыми // Защита растений. 1931. Т. 8. № 5–6. С. 472–488.

17. Подсчитывается ли армия вредителей? // Сб. ВИЗРа. 1932. № 3. С. 29–34.

18. Секция методики вредоносности и вреда // Сб. ВИЗРа. 1932. № 3. С. 104–106.

19. Гетерогенность поля и метод биологической съемки // Бюллетень VII Всесоюзн. съезда по защ. раст. в Ленинграде 15–23 ноября 1932 г. № 2. С. 3–4.

20. Энтомологическая сторона проблемы белого пятна (совместно с М. Я. Козловой) // Бюллетень VII Всесоюзн. съезда по защ. раст. в Ленинграде 15–23 ноября 1932 г. № 7. С. 10–11.

21. Эффективность мероприятий и учет потерь // Сб. ВИЗРа. 1933. № 5 С. 123–133.

22. Продвижение пшеницы на север. 2. Роль энтомологии // Сб. ВИЗРа. 1933. № 7. С. 16–21.

23. Работа энтомологической группы секции сортоустойчивости // Горсортсеть. Информационный и методологический сборник сектора государственного сортоиспытания. Л., 1933. Вып. 4–5. С. 74–75 / Тр. ВИРП о прикладной ботанике, генетике и селекции/.

24. К статье Я. Харитонова «К вопросу о вредоносности полосатой хлебной блохи на яровой пшенице и ячмене» // Защита растений. 1936. №. 2. С. 57–58.

25. Основы методики учета и потерь от вредителей // Защита растений. 1935. № 4. С. 12–29.

26. К дискуссии о роли полосатой хлебной блохи // На защиту урожая. 1935. № 3. С. 23–24.

27. Методика учета потерь от вредителей и болезней сельского хозяйства // Краткий отчет о научно-исследовательской работе ВИЗРа за 1934 год. Л., 1935. С. 119–122.

28. Методика энтомо-фитопатологического учета (совместно с И. Н. Степанцевым и М. И. Кособуцким). Ташкент, 1936. 156 с.

29. О происхождении жизни на земле // Биологию в массы. Киев, 1938. Вып. 3. С. 22–27 (на укр. яз.).

30. Об определении вредоносности методом искусственных повреждений (критический обзор). // Ботан. журнал АН УССР. 1940. Т. 1. № 1. С. 159–188.

31. К методике оценки эффективности мероприятий по борьбе с вредителями и болезнями сада. Сб. работ по защите растений // Тр. Укр. НИИ плодоводства. Киев, Харьков. 1940. С. 3–23.

32. Методы количественного учета животных // Экол. конф. по проблеме: массовые размножения животных и их прогноз. 15–20 ноября 1940. Тез. докл. Киев, 1940. Ч. 1. С. 52–53.

33. Рец. на кн. П. Н. Константинов. «К методике полевых опытов (с элементами теории ошибок)» // Вестник сельско-хозяйственной лит-ры. 1940. № 5. С. 24–26.

34. Обзорная глава в кн.: В. Я. Чилингарян «Материалы по изучению биологии и экологии паутинного клещика на хлопчатнике в условиях Арм. ССР». Арм. н.– и. хлопковая ст. Ереван, 1943. С. 4–12.

35. Изучение фауны насекомых Киргизии // Наука Киргизии за 20 лет. 1926–1946. Фрунзе, 1946. С. 74–77.

36. Задачи экологического изучения вредителей сельскохозяйственных культур Киргизии // Тр. Биол. ин-та Кирг. вил. АН СССР. 1947. Вып. 1. С. 157–171.

37. О построении системы мероприятий по борьбе с сельскохозяйственными вредителями // Изв. Кирг. фил. АН СССР. 1947. Вып. 6. С. 121–133.

38. Полевой метод учета колебаний численности насекомых // XVI пленум секции защиты растений ВАСХНИЛ. Тез. докл. Тбилиси, 1947. Ч. 1. С. 63–67.

40. Перспективы и методы количественной зоогеографии // Матер. к совещ. по вопросам зоогеографии суши 1–8 июня 1957 г. Тез. докл. Львов, 1957. С. 76–77.

41. Перспективы и методы количественной зоогеографии // Проблемы зоогеографии суши. Матер. совещ., состоявш. во Львове 1–9 июня 1957 г. Львов, 1958. С. 158–160.

42. К методике количественного учета и районирования насекомых. Фрунзе, 1958. 167 с.

43. Биометрические методы в систематике // Матер. совещ. по применению матем. методов в биологии, состоявшегося 12–17 мая 1958 г. Л., 1958. С. 18–19.

44. Проблематика и методика количественного учета организмов // Тез. докл. второго совещ. по примен. математ. методов в биологии. Л., 1959. С. 24–26.

45. Статистические методы в энтомологии // Четвертый съезд Всесоюзн. энтомол. об-ва. Ленинград, 28 янв. – 3 февр. 1960 г. Тез. докл. Л., 1959. Т. 1. С. 84–86.

46. О применении биометрии в систематике // Вест. ЛГУ. 1959. С. 128–136.

47. On the use of discriminant function in taxonomy // Biometrics. 1962. Vol. 18. N. 4. P. 455–477.

48. Понятие сравнительной анатомии // Вопросы общей зоологии и медицинской паразитологии. М., 1962. С. 189–214.

49. О количественной оценке сходства // Применение математических методов в биологии. Л., 1963. Кн. 2. С. 152–160.

50. On some contradictions in general taxonomy and evolution // Evolution. 1963. Vol. 17. N. 4. P. 414–430.

51. Два новых палеарктических вида рода Chaetocnema группы Ch. concinna Marsh // Энтомолог. обзор. 1963. Т. 42. № 4. С. 858–863.

52. Систематика и эволюция // Внутривидовая изменчивость наземных позвоночных животных и микроэволюция. Тр. Всесоюз. совещ. Свердловск, 1965. С. 45–57.

53. Дадонология // Вопросы литературы. 1965. № 9. С. 238–240.

54. Воспоминания о зоологе К. Н. Давыдове (1877–1960) // Из истории биологических наук. М.-Л., 1966. Вып. 1. С. 105–116.

55. О некоторых новых направлениях в математической таксономии // Журн. общ. биол. 1966. Т. 27. № 6. С. 688–696.

56. Проблемы систематики. Автореф. докл. //Бюл. Моск. о-ва испыт. природы. Отдел. биол. 1967. № 4. С. 148–149.

57. Рец. на кн. Ч. И. Блисс «Статистика в биологии». Нью-Йорк, 1967. Т. 1 // Журн. общ. биол. 1968. Т. 29. № 2. С. 252–253.

58. Проблемы систематики // Проблемы эволюции. Новосибирск, 1968. Т. 1. С. 7–29.

59. Philosophical aspects of taxonomy // Ann. rev. entomol. 1969. Vol. 14. P. 19–38.

60. К методике установления связи между температурой и длительностью развития. Тр. Новосиб. ст. ВИЗР. 1969. С. 5–22.

61. Об ошибках в применении математики в биологии. I. Ошибки от недостатка осведомленности // Журн. общ. биол. 1969. Т. 30. № 5. С. 572–584.

62. Об ошибках в применении математики в биологии. II. Ошибки, связанные с избытком энтузиазма // Журн. общ. биол. Т. 30. № 6. С. 715–723.

63. Философские проблемы эволюционного учения // Философские проблемы эволюционной теории (Матер. к симпоз.) М., 1971. Ч. 1. С. 43–47.

64. О критериях реальности в таксономии // Информационные вопросы систематики, лингвистики и автоматического перевода. М., ВИНИТИ, 1971. Вып. 1. С. 67–81.

65. Значение и будущее систематики // Природа. 1971. № 2. С. 15–23.

66. Рец. на кн.: Е. С. Смирнов. Таксономический анализ. М., 1969 // Энтомологич. обозрение. 1971. Т. 50. № 2. С. 493–496.

67. Рец. на статью: А. Кронквист. Об отношении таксономии и эволюции // Современные проблемы генетики и цитологии. Новосибирск., 1971. Вып. 6. С. 57–68.

68. On problems and trends in empirical systematics // In: Proc. XIII Intern. Congr. on Entomology. Moscow. 2–9.8.68. Moscow, 1971. Vol. 1. P. 168–169.

69. К логике систематики // Проблемы эволюции. Новосибирск. 1972. Т. 2. С. 45–68.

70. Поли– и моно– // Знание – сила. 1973. № 5. С. 26–29.

71. Морозные узоры на стеклах (наблюдения и размышления биолога) // Знание – сила. 1973. № 7. С. 23–26.

72. О постулатах современного селектогенеза // Проблемы эволюции. Новосибирск. 1973. Т. 3. С. 31–56.

73. Понятие номогенеза // Природа. 1973. № 10. С. 42–44.

74. Дарвинизм и неодарвинизм // Природа. 1973. № 10. С. 44–47.

75. О классификации эволюционных теорий // Проблемы эволюции. Новосибирск, 1975. Т. 4. С. 206–220.

76. О некоторых постулатах общей систематики // Зап. научн. семинаров Ленингр. отд. математ. ин-та АН СССР. 1975. Т. 449. С. 159–175.

77. Уроки самостоятельного мышления. Сокращенный вариант работы «Уроки истории науки» // Изообретатель и рационализатор.

1975. № 8. С. 36–41. 1975. № 9. С. 43–45.

78. Понятие системности и организменности // Наука и техника.

1976. № 8. С. 10–12, 36–38.

79. Такая добровольная каторга // Химия и жизнь. 1976. № 12. С. 9–14.

80. Лесков как гражданин // Север. 1977. № 2. С. 104–114.

81. Редукционизм и развитие морфологии и систематики // Журн. общ. биол. 1977. Т. 38. № 2. С. 245–263.

82. Афоризмы и максизмы // Вопросы литературы. 1977. № 5. С. 291–293.

83. О спорах (Из переписки А. А. Любищева) // Изобретатель и рационализатор. 1977. № 7. С. 48–49.

84. Рационализм как исходная установка ученого. (Из переписки А. А. Любищева) // Изобретатель и рационализатор. 1977. № 8. С. 44–45.

85. О сравнительной ценности наук. (Из переписки А. А. Любищева) // Изобретатель и рационализатор. 1977. № 9. С. 46–47.

86. Понятие системности и организменности (предварительный набросок) // Труды по знаковым системам. 1977. Т. 9. С. 134–141 (Учен. зап. Тартусск. ун-та. Т. 9. Вып. 422).

87. Из переписки // Пути в незнаемое. М., 1978. Сб. 14. С. 398–419.

88. Письмо А. А. Любищева Н. Г. Холодному от 30 апреля 1950 г. // Химия и жизнь. 1978. № 6. С. 36–38.

89. Необузданная фантазия науки. Выборка из писем А. А. Любищева // Лит. газета. 1979. № 44 за 31 октября.

90. О приложении математической статистики в практической систематике // Прикладная математика в биологии. М., 1979. С. 12–28.

91. О русских химиках и мемуарах Ллойд-Дорджа // Химия и жизнь. 1982. № 8. С. 88–90.

92. Проблема формы, систематики и эволюции организмов. Сб. статей. Л.: Наука.1982. 297 с.

93. О положении в средней школе // ЭКО. 1983. № 12. С. 106–116.

94. Из переписки Б. С. Кузина и А. А. Любищева. Давняя дискуссия и современность. // Природа. 1983. № 6. С. 74–87.

95. Уроки самостоятельного мышления // Наука в Сибири. 2.06.83.

96. О систематике // Искорка. 1985. № 4.

97. Дисперсионный анализ в биологии. М.: Изд. МГУ, 1986. 200 с.

98. Из переписки А. А. Любищева и П. Г. Светлова (1936–1969) // Природа. 1986. № 8. С. 90–101.

99. Неприлично молчание мне. Из переписки с В. П. Орловым // ЭКО. 1988. № 2. С. 97–124; № 3. С. 144–169.

100. Роль генетических факторов в социологии // Изв. СОАН. 1988. № 20. Вып. 3. С. 113–120.

101. Общие принципы ознакомления с литературой // Сов. библиография. 1988. № 6. С, 72–78.

102. Наука – искусство – мораль. Из переписки А. А. Любищева и Б… С. Кузина, 1944–1970. // ФСМ. 1989. № 9. С. 94–108. № 10. С. 112–123.

103. Каким быть? // Политический агитатор. 1989. № 20. С. 25–27.

104. Основной постулат этики // Полит. агит. 1989. № 21. С. 2–29.

105. О партийности культуры // Полит. агит. 1989. № 22. С. 25–28.

106. О связи математики, физики и биологии // Диалектика фундаментального и прикладного. М., 1989. С. 319–328.

107. Каким быть? Мое пожелание молодежи // Сб. Ульяновского отделения Всероссийского фонда культуры. Ульяновск., 1990. С. 3–5.

108. «Двух станов не боец» (В. Н. Беклемишеву) // Сб. Ульяновского отд. всерос. фонда культуры. Ульяновск., 1990. С. 19–23.

109. О морали, браке, любви // В сб. А. А. Любищев Ульяновск, 1990. С. 22–25.

110. Три письма Н. С. Хрущеву // Позиция. 1990. Т. 3. С. 27–32.

111. Из переписки Мейена С. В. и Любищева А. А. (1968–1972) // Природа. 1990. № 4. С. 80–90.

112. Письмо к дочери // Позиция. 1990. № 3. С. 32–37.

113. «Партия львов превратилась в партию баранов» Из мыслей о Нюрнбергском процессе // Час Пик. СПб. 15.10.1990.

114. Письмо И. Эренбургу. /Предисловие М. Голубовского // Совершенно секретно. СПб. № 7. 1990. № 123. 1991.

115. Письмо к редактору Ульяновской правды Т. Матясу от 15.02 и 25.04.1954 г. // Ульяновская правда. 3.04.1990.

116. Любищев против лысенковщины: История и уроки противостояния. Письма. Документы // Репрессированная наука. /Под общ. ред. проф. М. Г. Ярошевского. Л.: Наука, 1991. С. 496–517.

117. Об одном делегате 3-го съезда комсомола // Венец. 1991. № 1. С. 172–175.

118. Организм и среда // Теоретич. пробл. эволюции и экологии. Мат. Всесоюзн. конф., посвящ. 100-летию со дня рожд. А. А. Любищева. Тольятти, 1991. С. 3–118.

119. О постулатах, качественных и количественных законах (из письма А. А. Равделю) / // Теорет. пробл. эволюции и экологии. Тольятти, 1991. С. 215–220.

120. Осторожно: слово. Отзыв А. А. Любищева о кн. Л. В. Успенского «Слово о словах» // Сов. библиография. 1991. № 5. С. 115–128.

121. Мысли о Нюрнбергском процессе // Звезда. 1991. № 2. С. 132–143.

122. Материалы в помощь начинающим научным работникам. Ульяновск, 1991. 112 с.

123. Генетика и этика // Химия и жизнь. 1991. № 6. С. 17–22.

124. В защиту науки. Статьи и письма (1953–1972). /Под ред. докт. биол. н. М. Д. Голубовского. Л.: Наука, 1991. 296 с.

125. О «Бесах» Достоевского (сокр. вар.) // Вече. Новгород, 1991. 10.

126. О смысле и значении венгерской трагедии // Знамя. 1991. № 10. С. 173–178.

127. Венгерская трагедия // Новое время. 1991. № 43. С. 41–43.

128. The Hungarian tragedy // New Times. 1991. № 44. P. 41–42.

129. Венгерская трагедия. Лен. университет, 1991. №. 8, 9.

130. A Magyar tragédia értelméröl ésjelentö-ségéröl // Kelet-Europa. 1992. 1. P. 10–23 (на венг. яз.).

131. «Принцип борьбы никогда не является фактором прогресса» (выписки из рукописей А. Любищева. Публ. А. Марасова) // Призвание. Ульяновск. 2.04.1992.

132. Можно ли создать гомункулуса? // Любищевские чтения. Тезисы докладов. Ульяновск. УГПИ. 1992. С. 1–8.

133. Из письма к Ю. Шрейдеру // Химия и жизнь. 1993. № 8. С. 13–15.

134. Определение жизни // Любищевские чтения. Тезисы докладов. Ульяновск: УГПИ, 1993. С. 2–3.

135. О прогрессе. Гармония и хаос, значение идеологии // Любищевские чтения. Тезисы докладов. Ульяновск: УГПИ, 1993. С. 1–2.

136. Из работы «Научный атеизм и прогресс человечества» /Публ. А. Марасова // Призвание. 18.03.93.

137. Идеология Сент-Экзюпери // Звезда. 1993. № 10. С. 162–180.

138. Из работы «Наука и религия» /Публ. А. Марасова // Призвание. 31.03.94.

139. Расцвет и упадок цивилизации. Самара – Ульяновск, 1994. 131 с.

140. Обзор наиболее известных изложений витализма // Любищевские чтения. Тезисы докладов. Ульяновск: УГПИ, 1994. С. 1–18.

141. Об этике ученого // Химия и жизнь. 1994. № 11. С. 37–40.

142. Моим друзьям, поздравившим меня с Новым годом. Запоздалая эпистолярия // Любищевские чтения. Тезисы докладов. Ульяновск, 1995. С. 3–5.

143. Моим друзьям второе годичное послание // Любищевские чтения. Тезисы докладов. Ульяновск: УГПИ, 1995. С. 5–9.

144. Собственное мнение (выписки из комментариев А. Любищева к письмам Тургенева И. С. к Паулине и Луи Виардо, к роману Павленко «Счастье»). Публ. Р. В. Наумова // Призвание. 30.03.1995.

145. Несколько соображений о живой клетке // Теоретические проблемы экологии и эволюции. Тольятти, 1995. С. 5–12.

146. Понятие номогенеза (и замечания В. Н. Беклемишева // Теоретические проблемы экологии и эволюции. Тольятти, 1995. С. 25–37, 38–39.

147. Воспоминания о III съезде зоологов в Ленинграде в 1927 г. // Теоретические проблемы экологии и эволюции. Тольятти, 1995. С. 21–25.

148. Понятие великого государя и Иван Грозный // Звезда. 1995. № 8. С. 117–157.

149. Генетика и этика // В. П. Эфроимсон. Генетика этики и эстетики. СПб. «Талисман» 1995.

150. Комментарии к письмам Феофана Затворника. О душе и духе. (Публ. А. Марасова) / Призвание. 4.04.96.

151. Письмо к Л. С. Бергу // Любищевские чтения. Ульяновск, 1996. С. 3–13.

152. Из переписки А. А. Любищева и Л. И. Красовского // Складчина. Киров. 1996.

153. Мысли о многом. Ульяновск: Ульяновский гос. пединститут, 1997.

154. А. А. Любищев – А. Г. Гурвич. Диалоги о биополе. Ульяновск: Оргкомитет Любищевских чтений, 1998.

155. О некоторых актуальных вопросах сельского хозяйства (В. П. Орлову. Москва. ЦК КПСС. Отдел с/х РСФСР) // Ульяновская правда. 30 марта, 1999.

156. А. А. Любищев и Л. А. Красовский, из переписки 1970-72 // Епархиальный Вятский вестник. № 5. 1999.

157. «Если бы противостояние с Москвой завершилось в пользу Новгорода…» Публ. Р. Г. Баранцева. (Из письма к Д. А. Никольскому) // Звезда. № 10. 1999.

158. Любищев А. А. Два письма к Н. Я. Мандельштам. Любищев. Два письма к Н. И. Кривошеину /Публикация Н. А. Папчинской // Звезда. № 10. 1991.

159. Этика ученого. Подбор писем и статей А. А. Любищева против лысенковщины. Ульяновск, Оргкомитет Любищеских чтений. 1999.

160. Загадки биологии // XII Любищевские чтения. Ульяновск: Оргкомитет Любищевских чтений, 2000.

161. Творческая эволюция Бергсона и ее значение для биологии // Реальность и субъект. Том 3. № 1–2. 1999.

162. Линии Демокрита и Платона в истории культуры. М., Электрика, 1997.

163. Наука и религия. О принципе дополнительности Н. Бора и его применения к биологии. О романе Ж. Б. Веркора «Люди или животные?». Уроки истории науки. «Научный атеизм» и прогресс человечества. Знание и вера (Из переписки А. А. Любищева с П. Г. Светловым. Наука – искусство – мораль. Из переписки А. А. Любищева с Б. С. Кузиным). СПб., Алетейя, 2000.

164. Линии Демокрита и Платона в истории культуры. СПб., Алетейя, 2000.

165. Загадки биологии // Любищевские чтения. Сб. докладов. Ульяновск: УГПИ, 2000.

166. Раз уж заговорили о науке. Откр. письмо акад. А. Д. Александрову // Любищевские чтения. Сб. докладов. Ульяновск: УГПИ, 2001.

167. Из письма А. А. Любищева к А. И. Голубу. Из письма А. А. Любищева к В. П. Орлову // Творческий портрет С. В. Мейен. Памяти А. А. Любищева. Ульяновск: УГПИ, 2001.

168. Дневник А. А. Любищева // Любищевские чтения. Сб. докладов. Ульяновск: УГПИ, 2002.

169. Из творческого и эпистолярного наследия А. А. Любищева (1949–1971) // Д. А. Гранин. Эта странная жизнь. Тольятти, 2002.

170. Эндогенез и эктогенез в эволюции // Любищевские чтения. Сб. докладов. Ульяновск: УГПИ, 2004.

171. Рисунок чешуекрылых и общие проблемы биологии // Любищевские чтения. Сб. докладов. Ульяновск: УГПИ, 2004.

172. Любищев А. А. Монополии Г. Д. Лысенко в биологии. Ульяновск: УГПИ, 2004. 422 с.

Примечания

1

Цифры в скобках здесь и далее обозначают номер в списке опубликованных работ А. А. Любищева, помещенном в конце сборника.

2

«Заимками» в Сибири и на Урале зовут места, занятые под пашню, расчистку леса и пр. В Перми – Заимкой называются кварталы на окраине города, прилегающие к железнодорожной станции Пермь-2.

3

Впервые в журнале «Звезда» 1991, № 2, публикация и комментарии М. Д. Голубовского.

4

Ольга Петровна Орлицкая (ум. в 1972 спустя четыре месяца после смерти А. А.) – друг и жена Любищева в последний период его жизни (1948–1972). Была его секретарем, хранительницей архива. Составила книгу переписки Любищева «Мысли о многом». Ульяновск. 1997. О ее важной роли в жизни и переписки Любищева см. также кн.: Александр Александрович Любищев. Л. Наука. 1982 и А. А. Любищев. В защиту науки. Статьи и письма. Л.: Наука, 1991.

5

Оба философско-публицистических фильма поставлены американским режиссером Стэнли Крамером, были дублированы на русский язык в 60-е годы.

6

Название неосуществленного замысла. Частично этой темы Любищев коснулся в статье «Идеология Сент-Экзюпери», публикуемой в данной книге (впервые в «Звезда», 1993, № 10, публикация Р. Г. Баранцева) и статье «Венгерская трагедия» («Новое время», 1991, № 43).

7

Нюрнбергский процесс над главными военными преступниками состоялся 20.11.1945-1.10.1946. Перед военным трибуналом из представителей СССР, США, Великобритании и Франции предстали 24 подсудимых, которые имели немецких адвокатов по своему выбору или по назначению Трибунала. Рассматривался вопрос о признании преступными ряда организаций гитлеровского режима – в их защиту выступали 8 немецких адвокатов. За преступления против мира и человечества 12 обвиняемых были приговорены к смертной казни через повешение (среди них И. Риббентроп, В. Кейтель, А. Розенберг, З. Кальтенбрунер, А. Йодль); Р. Гесс, В. Функ и Э. Редер – к пожизненному заключению. Трое подсудимых – Г. Фриче, Ф. Папен и Г. Шахт (министр экономики в правительстве Гитлера до 1938 года) были оправданы. Впервые в истории агрессия была признана тяжким преступлением, а также были признаны преступными ряд организаций гитлеровского режима.

8

Массарик Ян (1886–1948) – государственный деятель Чехословакии. В 1940 году – министр иностранных дел в чехословацком эмигрантском правительстве, с апреля 1945 г. – в правительстве национального фронта чехов и словаков; после февральского переворота 1948 года – министр иностранных дел в новом правительстве. Будучи не согласен с просталинской политикой правительства и развязанным в стране террором покончил с собой.

9

Марло Кристофер (1564–1593) – английский поэт и драматург, ровесник и предшественник Шекспира. В 1588 году написал большую трагедию «Тамерлан Великий», затем ряд пьес и драматургических хроник. В 1961 году в Москве в Госиздате вышла книга: К. Марло «Сочинения», которая послужила поводом Любищеву для написания эссе «О Гуманизме, Ренессансе, Тамерлане и Марло» (1963). Любищев оспаривает отнесение Марло к гуманистам.

10

Прага – предместье Варшавы. Речь идет о жестоком подавлении войсками Суворова польского восстания 1793 года во главе с Костюшко. Любищев цитирует строки Пушкина из «Графу Олизару» (1824).

11

Мольтке Хельмут (1800–1891) – прусский фельдмаршал, последователь К. Клаузевица, идеолог и организатор ряда войн в Европе, включая войну с Францией 1870–1871 гг.

12

Имеется в виду эссе философа Владимира Соловьева «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории, со включением краткой повести и с приложениями». Собр. соч. в 2-х томах. Том 2, с. 635. М.: Мысль, 1988. В эссе ведется разговор о путях борьбы со злом с трех точек зрения: священника, политика и генерала. Генерал считает самым нравственным делом в своей жизни военное преследование и уничтожение турецких солдат («башибузуков»), учинивших геноцид армян и виновных в убийстве женщин и грудных детей.

13

Шамиль (1798–1871), третий имам Дагестана и Чечни, в течение 25 лет вел войну против России под лозунгом газават или «священной войны». Создал на территории Северо-Восточного Кавказа мусульманское государство (имамат). В 1859 году имамат был разгромлен русскими войсками, Шамиль взят в плен и отправлен в ссылку в Калугу. В 1870 году он был отпущен на паломничество в Мекку, где и умер.

14

Комбатанты – лица, входящие в состав вооруженных сил воюющей стороны. Попадая в руки противника, комбатанты имеют статус военнопленных. Лица, входящие в состав медицинского и духовного персонала вооруженных сил стороны, находящейся в конфликте, согласно Протоколу I дополнения к Женевской конвенции 1949 года, относятся к некомбатантам. Они не должны считаться военнопленными, их нельзя принуждать к работе (см. Дипломатический словарь. М.: Наука, 1986).

15

Гаагские мирные конференции состоялись в 1899 и 1907 годах. В первой из них, созванной по инициативе России, участвовало 27 государств. Были приняты три конвенции. В 1907 году участвовало 44 государства, принявшие 13 конвенций. В 1955 году правительство СССР заявило, что признает ратифицированные Россией конвенции и декларации 1899 и 1907 годов в той мере, в какой они не противоречат уставу ООН.

16

«Алабама» – англо-американский конфликт времен гражданской войны в США 1861–1865 гг. Связан с возмещением Англией ущерба, нанесенного ее военными кораблями, которые, сражаясь на стороне южан, уничтожали мирные торговые суда северян. Так, крейсер «Алабама» потопил более 60 судов. Согласно решению Международного Арбитража 1872 года Англия уплатила в пользу США 15,5 млн. долларов.

17

Берта Зутнер (1813–1914) – австрийская писательница и общественный деятель-пацифист, лауреат Нобелевской премии мира 1905 года. Ее роман «Прощай, оружие» (1889) сыграл большую роль в мировом пацифистском движении. Активно участвовала в Гаагской мирной конференции 1891 г. и затем возглавила движение пацифистов Европы. Способствовала решению А. Нобеля выделить специальную премию мира.

18

Любищев писал свою статью в 1965 году.

19

Речь идет о венгерском восстании в октябре 1956 против просталинского режима. Восстание было жестоко подавлено введением советских войск в Венгрию. По свежим следам событий Любищев в конце 1956 года написал статью «О смысле и значении венгерской трагедии», где писал, что «народное восстание в Венгрии – первый страшный удар по сталинизму в международном масштабе». Сокращенный вариант этой статьи был опубликован в журнале «Новое время» (1991, № 43), а затем переведен на венгерский язык и опубликован в Венгрии. Признание этих событий именно как «народного восстания» было официально сделано в заявлении венгерского руководства лишь в 1989 году.

20

О ложности и нравственной несостоятельности лозунга Маркса и большевиков «экспроприация экспроприаторов» или «грабь награбленное» и его последствиях В. Г. Короленко еще в 1920 году писал А. В. Луначарскому: «Теперь я ставлю вопрос: все ли правда в вашем строе? Нет ли следов такой же лжи в том, что вы успели теперь внушить народу? По моему глубокому убеждению, такая ложь есть, и даже странным образом она носит такой же широкий „классовый“ характер. Вы внушили восставшему и возбужденному народу, что так называемая буржуазия („буржуй“) представляет только класс тунеядцев, грабителей, стригущей купоны, и – ничего больше… Правда ли это?… Своим лозунгом „грабь награбленное“ вы сделали то, что деревенская „грабижка“, погубившая огромные количества сельскохозяйственного имущества без всякой пользы для вашего коммунизма, перекинулась в города, где быстро стал разрушаться созданный капиталистическим строем производственный аппарат» (см.: Своевременные мысли, или Пророк в своем отечестве. Лениздат, 1989).

21

В ООН были разработаны и приняты важные документы в области естественного международного права. Всеобщая декларация прав человека, принятая в 1948 году, содержала лишь нормы-рекомендации. Они регулировали отношения между государствами, но не имели обязательной силы. В 1966 году были приняты два Пакта о правах человека: Пакт о гражданских и политических правах и Пакт об экономических, социальных и культурных правах. Советский Союз ратифицировал оба пакта в 1973 году, они вступили в силу только в 1976 году. Пакты как международные договоры содержат обязательные нормы поведения. Для выполнения положений Пакта о гражданских правах создан международный механизм контроля. Он включает Комитет по правам человека, состоящий из 18 независимых экспертов, избираемых государствами-участниками Пакта и выступающими в личном качестве. На 1 сентября 1982 года 70 государств стали участниками Пакта. В 1966 году в ООН был принят и открыт для подписания Факультативный Протокол к Международному Пакту о гражданских и политических правах. Государства, подписавшие Протокол, признают компетенцию Комитета принимать и рассматривать письменные жалобы о нарушении прав человека от отдельных лиц. Только в середине 90-х годов Россия подписала Протокол.

22

В СССР от автомобильных катастроф в 1988 году погибла 61 тысяча человек («Правда» 28.07.1989). В 2001 г. в ДТП погибли 129127 человек («Труд», 12.01.2001).

23

Имеется в виду повесть А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» («Новый мир», 1962, № 11) и ходивший тогда в самиздате его роман «Раковый корпус».

24

Одно из таких свидетельств приводит Л. Разгон: «Мой этап прибыл в Усть-Вымьлаг осенью 1938 года. Из 517 человек к весне 1939 нас осталось всего 22. Остальные умерли от голода, холода, болезней, непосильной работы… Через 16 лет – в 1955 – я один вернулся в родной город». («Собеседник», 1988, № 20).

25

Любищев, в соответствии с сюжетом фильма, правильно указывает на существование закона о стерилизации в США. Идея и практика стерилизации первоначально прямо не были связаны ни с расизмом, ни с фашизмом даже в Германии. Первый в мире закон о допустимости стерилизации был принят в США в штате Индиана в 1907 году. К 1930 году такой закон имели уже 25 штатов. В Европе первой страной, где был принят закон о стерилизации, была Дания (1925), затем последовали Германия (1933), Норвегия (1934), Швеция и Финляндия (1935), Эстония (1936). Эти законы безотносительно к евгенике проводили либеральные политики и биологи, которые преследовали цели охраны общественного здоровья и социальной гигиены: предохранять рождение и воспитание детей в семьях, родители которых слабоумны, неизлечимые алкоголики, душевно больные и т. д. Стерилизация подразумевалась обычно добровольная с согласия опекунов. К середине 30-х годов в США было стерилизовано около 20 тыс. человек. Лишь в нацистской Германии стерилизация стала принудительной, были созданы особые Суды Наследственного Здоровья из трех человек (адвокат, врач и генетик), которые принимали решение. За три года с 1934 по 1936 в Германии было стерилизовано около 225 тыс. человек. Начиная с 1936 года стерилизация приобрела расовый характер, направленный против смешанных браков евреев и «арийцев» – именно такое решение ставилось в вину доктору Янингу из фильма «Нюрнбергский процесс». История вопроса проанализирована в книге американского историка науки Д. Келвиса «От имени евгеники» (D. Kelves. In the name of eugenics. Univ. California, 1986), а также в статье норвежского историка науки Нильса Ролл-Хансена: Nils Roll-Hansen. The progress of eugenics: growth of knowledge and change of ideology. Hist. Sci. 1988, v. 26.

26

Советский Союз действительно занимал первое место в мире по количеству абортов. Так, по данным на 1979 год на 1000 женщин в возрасте от 15 до 40 лет приходилось абортов: Нидерланды – 5,6; Канада – 10,2; Франция – 14,9; Польша – 16,5; США – 27,4; Китай – 61,5; Румыния – 90,9; СССР – 181. Спустя 10 лет, в 1988 году уровень абортов в России оставался самым высоким в мире. В расчете на 100 родов приходилось: в Швеции – 29, в Германии – 14, в Великобритании – 24, а в России – 200 абортов. (Е. А. Баллаева. Гендерная экспертиза законодательства РФ: репродуктивные права женщин в России. М.: МЦГИ, 1998).

27

В 1928 году известный генетик А. С. Серебровский, будучи кандидатом в члены партии, откликнулся на ее призыв подавать предложения к первому пятилетнему плану. Он опубликовал статью «Антропогенетика и евгеника в социалистическом обществе», где предложил применять искусственное осеменение в целях социалистической евгеники, «используя рекомендательную сперму, причем вовсе не обязательно от любимого супруга… один талантливый и ценный производитель мог бы дать 1000 детей… При этих условиях гигантские шаги были бы сделаны в отборе человека». Это, полагал Серебровский, сделало бы «возможным выполнение пятилетнего плана в два с половиной года». В газете «Известия» от 4 июня 1930 года был опубликован стихотворный фельетон Демьяна Бедного, в котором предложение Серебровского доводилось до абсурда.

28

Имеется в виду Л. И. Брежнев, ставший после отстранения Н. С. Хрущева в октябре 1964 Генеральным секретарем КПСС, и находившийся на этом посту вплоть до своей смерти в 1981 году.

29

Как стало известно после 1989 года, о сходстве сталинского режима и фашизма и даже о том, что последний частично индуцирован большевиками, прямо писал И. П. Павлов в своем письме в правительство в 1935 году: «Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом фашизм. До вашей революции фашизма не было… Мы жили и живем под неослабевающим режимом террора и насилия» (в кн.: Своевременные мысли, или Пророки в своем отечестве. Лениздат, 1989).

30

Упоминание Любищева в этом контексте островов Кунашир и Итурупа совпадает с позицией А. Солженицына в его последней публицистической книге «Россия в обвале» (М.: Русский путь, 1998): «Тут непростительная тупость наших властей с Южными Курилами. Беспечно отдав десяток обширных русских областей Украине и Казахстану… они с несравненной лжепатриотической цепкостью и гордостью отказываются вернуть Японии острова, которые никогда не принадлежали России, и до революции она никогда не претендовала на них… Схватились за эти острова, будто в них все будущее России. Для малоземельной Японии возврат этих островов – большой вопрос национальной чести, престижа, много выше смежных рыбных богатств, о которых можно договориться».

31

Перед Военным трибуналом в Нюрнберге предстали также и гитлеровские организации, в защиту которых выступили немецкие адвокаты. Трибунал объявил преступными организациями руководящий состав национал-социалистической партии Германии (НСДАП), СС, СД и гестапо. Гитлеровское правительство, верховное командование и генеральный штаб как организации не были признаны виновными, но было указано, что члены этих организаций могут быть привлечены к суду индивидуально. Член Трибунала от СССР в особом мнении выразил несогласие с решением Трибунала о непризнании преступными этих организаций и оправдании Шахта, Папена и Фриче. Мысль Любищева, что аналогичным образом следует придать суду такие организации, как ЧК, ГПУ, виновные в убиении миллионов людей, следует принципам Нюрнбергского процесса. Попытка суда над КПСС, сделанная в середине 90-х годов в России, окончилась фарсом. Хотя статуя Дзержинского в Москве на Лубянской пл. была в середине 90-х годов снята с пьедестала, никакого осуждения ЧК и КПСС как преступных организаций не последовало.

32

В 1957 году Любищев написал подробный очерк жизненного и научного пути, взглядов и психологический портрет своего учителя А. Г. Гурвича («Воспоминания об Александре Гавриловиче Гурвиче» в книге: А. А. Любищев – А. Г. Гурвич. Диалог о биополе. Ульяновск. 1998).

33

К началу 1935 года, за два года пребывания у власти, нацисты убили свыше 4200 человек, подвергли пыткам и ранили 218 600. К 10 апреля 1939 года в «третьем рейхе» находилось под арестом по политическим мотивам 27 369 обвиняемых, 12 432 осужденных и 162 734 так называемых превентивных заключенных. Всего до начала войны нацистскими судьями было проведено 86 массовых процессов. В ходе них осуждено до 225 тыс. немецких граждан. К началу войны через концентрационные лагеря на территории Германии прошло около миллиона человек. Во время войны число заключенных резко увеличилось как за счет немцев, так и за счет военнопленных и граждан оккупированных стран. В 1943 году в немецких тюрьмах было казнено (не считая убийств в концентрационных лагерях) 5684 человека, в 1944–5764. В 1944 году в концентрационных лагерях содержалось одновременно не менее одного миллиона заключенных. (В. кн.: А. А. Галкин. Германский фашизм. М.: Наука, 1989. С. 319–320).

34

Верфель Франц (1890, Прага – 1945, Беверли Хилл, Калифорния), австрийский писатель, родился в Праге, в богатой еврейской семье, учился в немецком университете в Праге. Входил в круг пражско-немецких экспрессионистов, был дружен с Ф. Кафкой и М. Бродом. В автоэпитафии написал: «Прага взрастила меня. Вена влекла и манила». В 1938 г. эмигрировал из оккупированной нацистами Праги во Францию, затем вместе с Томасом Манном тайно перебрался в Испанию и, наконец, в США. Литература, история и музыка стали его страстью. Мировую славу Верфелю принес роман «Верди» (1923), впервые изданный на русском языке в 1975 г. и в новом переводе – в 1991-м. Роман «40 дней Муса Дага» о сопротивлении геноциду армян в Турции был написан в 1933 г. и переведен на все европейские языки. В 1988 г. он вышел на русском языке в Армении. Предисловие под названием «Вершина мужества» написал известный поэт М. Дудин. Он назвал книгу Верфеля «одним из первых предупреждений всему человечеству о появлении реального фашизма во всей его омерзительной кровавой сущности… она была не только памятником геноциду, а прежде всего учебником сопротивления». Любищев читал книгу на немецком языке.

35

Геодакян, Виген Артавазович, биолог-эволюционист, автор эволюционно-кибернетической концепции полового диформизма. Переписывался с Любищевым.

36

В 1929 г. Верфель, путешествуя по Сирии, посещает фабрику, где работают дети армян-беженцев, переживших резню 1915 г. Здесь у него возникает замысел романа. По возвращению в Европу Верфель в течение трех лет собирает материал в армянском религиозном центре в Вене.

37

Младотурки – буржуазная националистическая партия, основанная в 1889 г. Ее главный тезис – «единство и прогресс». Партия пришла к власти в Османской империи в 1908 г. В годы Первой мировой войны выступала на стороне Германии, проводила политику пантюркизма и организовала геноцид армян. Правящий триумвират составили Энвер-Паша, Талаат-Паша и Джемаль-Паша.

38

На 1999 г., согласно справочнику «Страны мира» (М.: Республика, 1999), в Сирии, среди 13,6 млн человек населения, армяне составляли 3 %; в Турции, при населении в 63 млн человек, армян, которые связаны с армянской церковью, насчитывалось около 80000 (0,13 %) и около 2 млн этнических армян, принявших в прошлом ислам.

39

Фаррер Клод (1876–1957) – французский писатель, член Французской академии с 1935 г. Автор «колониальных романов». «Человек, который убил» (1907) есть в русском переводе в собрании сочинений Фаррера в 10 тт., вышедшем в 1926–1927 гг.

40

Это мнимо рациональное обоснование расизма до сих пор мешает признанию геноцида армян и в самой Турции, и в международном масштабе. Осенью 2000 года Комитет палаты представителей США по международным отношениям принял резолюцию, официально подтверждающую факт массового истребления армян в Османской империи. В резолюции содержится призыв к президенту США признать факт армянского геноцида в 1915–1923 гг. и провозгласить ежегодное поминовение всех погибших армян. Из текста резолюции: «Армянский геноцид замышлялся и проводился Оттоманской империей с 1915 по 1923 г., следствием чего была депортация 2 млн армян, из которых 1,5 млн мужчин, женщин и детей были убиты, а 500 тысяч, оставшихся в живых, изгнаны из своих жилищ. Таким образом закончился период пребывания армян на своей исторической родине, длившийся более двух с половиной тысяч лет». Резолюция утверждает далее, что турки-османы делали с армянами то же, что Гитлер делал с евреями. Армянская община в США добивалась этой резолюции более 20 лет. Реакция нынешнего правительства и кругов власти была резко негативной. Президент Турции Ахмет Сезер связался по телефону с президентом США Биллом Клинтоном и призвал его отмежеваться от данной резолюции, пригрозив пересмотреть военные контакты с США и условия военно-воздушной базы США в Турции (см. «Новое время», № 42, 2000). Для армян всего мира признание геноцида – это вопрос моральной ответственности.

41

Приводим характерные отрывки из романа (диалоги Тюрбедара и Иоганнеса Лепсиуса), из которых видны доводы двух сторон и гениально предугаданы мотивы вспышек мусульманского фундаментализма в арабских странах в конце XX в.

Тюрбедар. На том конгрессе вы, европейцы, вмешались во внутренние дела Оттоманской империи, потребовали реформ и хотели за сходную цену купить у нас Аллаха и религию. А вашими маклерами в этой сделке были армяне.

Иоганнес Лепсиус. Разве время и сама жизнь не требовали этих реформ настоятельней, чем Европа? И само собой разумеется, что армяне, как более слабый, но более деятельный народ мечтали о реформах.

Тюрбедар. Ну, а мы не желаем ваших реформ, вашего прогресса, вашего участия в наших делах! Мы хотим жить в согласии с Богом и развивать в себе те силы, что от Бога. Или ты не знаешь, что все, что вы называете «свершением и деятельностью», – от дьявола? Должен ли я это тебе доказывать? У вас есть некоторые поверхностные знания о свойствах химических элементов. Но какие последствия влечет за собой применение ваших скудных познаний на практике, в том, что вы называете «свершением и деятельностью»? Производство отравляющих газов, с помощью которых вы ведете ваши гнусные трусливые войны! И разве не для того же служат ваши самолеты? Они нужны вам, чтобы взрывать целые города. А в промежутках между войнами авиация обслуживает спекулянтов и дельцов, ускоряя ограбление бедноты. Все ваше бесовское беспокойство показывает нам, что нет такой активности, которая не сводилась бы к разрушению и уничтожению. Поэтому мы охотно отказались бы от реформ, прогресса, достижений и благ вашей культуры и жили бы в прежней бедности и благочестии… Стало быть, ты должен признать, что не мы, османы, а Европа и ее прихвостни повинны в судьбе народа, за который ты борешься. И армянам воздалось по справедливости, ибо они призвали этих вероломных преступников в страну, содействовали им и заверяли в своей преданности, все для того, чтобы те их сожрали. Разве ты не видишь в этом перст Божий? Куда бы вы и ваши ученики не являлись, вы всюду приносите с собой разложение. Вы лицемерно утверждаете, будто исповедуете учение пророка Иисуса Христа, но в глубине души верите только в бездушные силы материи и вечную смерть.

Иоганнес Лепсиус. Моя религия повелевает мне рассматривать всякую вину как неотвратимое наследие Адама. Люди и народы сваливают друг на друга наследственную вину, как мечом перебрасываются. Уточнить ее, основываясь на какой-нибудь дате или на некоем событии, невозможно. С чего мы тогда начнем и на чем остановимся? Я здесь не для того, чтобы бросить турецкому народу хоть слово упрека. Это было бы великой ошибкой. Я пришел сюда просить благожелательного внимания.

Тюрбедар. Сначала сотворили зло, а потом приходите просить понимания!

Иоганнес Лепсиус. Я не шовинист. Каждый человек, хочет он того или не хочет, принадлежит к какой-либо национальной общности и остается с ней связанным. Это данность природы. Как христианин я верю, что Отец наш небесный создал различия между людьми ради любви. Ибо без различий и напряженности в отношениях любви не бывает.

42

По роману Верфеля, Джульетта, француженка по происхождению и жена главного героя Габриэла Багратяна, вступила в любовную связь с Гонзаго, врачом в отряде армян; любовники были выслежены бродяжкой Сато, которая привела группу мужчин, включая Габриэла, на лесную поляну, приют любовников. Ремарка Верфеля при описании этой сцены. «Армяне, живущие в горах Кавказа и Ливана, – народ беспощадно целомудренный. Горячая кровь склонна к строгости, лишь теплая прощает легко. Ничто, ни одно таинство эти христиане не чтут столь свято, как таинство брака, потому-то они с таким презрением смотрят на неразборчивое многоженство ислама. Наверное, мужчины, отвернувшиеся сейчас от позорного зрелища, не стали бы удерживать Габриэла Багратяна, если бы он двумя револьверными выстрелами не положил конец всему». Габриэл проявил милосердие и был готов простить любимую жену.

43

Любищев имеет в виду посвященный Французской революции роман «Боги жаждут» Анатоля Франса и «Дантон» Ромена Роллана.

44

Жиронда – одна из основных групп Законодательного собрания и Конвента. Лидеры жирондистов П. Верньо, Ж. Бриссо и Ж. Кондорсе с конца 1792 года занимали умеренную позицию и выступали против казни короля Людовика XVI и его жены Марии Антуанетты. После волнений в Париже в мае 1793 года жирондисты были заключены в тюрьму и в октябре 1793 года казнены.

Монтаньяры или партия Горы в Законодательном собрании и Конвенте. Лидеры входили в клуб якобинцев-монтаньяров – М. Робеспьер, Ж. Дантон, Ж. Марат, А. Сент-Жюст. Лидеры монтаньяров были казнены во время переворота 9 термидора 1794 года.

Равнина или Болото – большая депутатская группа числом около 500 человек. Конвент – представительный орган, созданный в сентябре 1792 года после победы Жиронды. Конвент судил короля, в 1793-94 гг. проводил революционную политику якобинской диктатуры.

45

Сийес Эммануэль Жозеф (1794–1836) – священник и журналист, один из идеологов Французской революции. Перед революцией 1789 года выпустил две брошюры – «Эссе о привилегиях» и «Что такое третье сословие». Голосовал за казнь Людовика XVI, остался жив при термидоре и в 1808 году стал графом, состоятельным буржуа.

46

Некоторые переломные события Французской революции:

31 мая – 2 июня 1793 года – изгнание жирондистов из Конвента;

31 марта 1794 года (11 жерминаля) – арест Дантона, Демулена и их последователей;

27 июля 1794 года (9 термидора) – переворот, за день до которого были казнены Робеспьер, Сен-Жюст и их сторонники.

47

Два главных персонажа романа Гюго – маркиз де Лантенак, возглавивший крестьянское восстание в Вандее и бывший священник Симурден, глава революционного трибунала. Третий персонаж – внучатый племянник Лантенака Говэн, командующий республиканской армией, брошенной на подавление Вандеи. Трагический узел романа: Говэн помогает бежать арестованному Лантенаку, тронутый его личным благородством; за это Симурден приговаривает его к гильотине. Но в тот момент, когда голова Говэна падает в корзину, Симурден стреляет себе в сердце. Финальные слова романа: «Две души, две трагические сестры, отлетели вместе, и та, что была мраком, слилась с той, что была светом».

48

О перечисленных знаменательных датах Французской революции:

– 14 июля 1789 года – взятии Бастилии, где важную роль сыграла речь адвоката Камила Демулена (1760–1794) и его призыв «К оружию, граждане» в ответ на готовящийся Людовиком XVI разгон Национального собрания;

– в конце июня 1791 года король вместе с семьей пытался бежать, но был задержан, однако его власть номинально сохранялась, 13–14 сентября Учредительное собрание приняло Конституцию, которую король одобрил и был восстановлен на троне;

– 10 августа 1792 года произошло народное восстание под эгидой Парижской Коммуны, дворец короля в Тюильри был взят, 21 сентября 1792 года Конвент по предложению Жоржа Дантона (1759–1794) принял декрет о республике и защите частной собственности; в отношении террора Дантон затем занимал умеренную позицию и был вместе с Демуленом 5 апреля 1794 года казнен якобинцами (за три месяца до казни самого Робеспьера);

– 2 сентября 1792 года австрийско-прусские войска взяли Верден;

– 2–6 сентября в Париже и других городах произошел массовый террор против аристократии;

– Ж. Марат был вдохновителем террора, в августе 1792 года он публично призвал к казни короля и его семьи, 13 июля 1793 года молодая дворянка Шарлотта Кордэ заколола Марата кинжалом.

49

Лафайет Мари Жозеф Поль (1797–1834) – генерал, участник войны за независимость Америки, в начале Французской революции был начальником революционной гвардии, затем после казни короля и развязанного террора примкнул к контрреволюции.

50

Дюмурье Шарль Франсуа (1739–1823) – генерал, одержавший в начале революции ряд побед в войне с австро-прусской коалицией, в апреле 1793 года составил заговор с целью восстановления монархии, после раскрытия заговора бежал в Австрию, а затем в Англию.

51

Сен Жюст, Луи Антуан (1762–1794) – выходец из семьи землевладельцев, самый молодой член Конвента, входил в Комитет общественного спасения и предлагал передать ему функции революционного правительства с чрезвычайными полномочиями, произнес речь в суде над королем, требуя его казни; 10 термидора (28 июля 1794 года) был гильотинирован вместе с Робеспьером.

52

Оценка Любищевым тактики террора во Французской революции и критика им позиции марксистского комментатора образца 50-х годов справедливы. В 1991 году была переиздана на русском языке книга английского мыслителя и историка начала XIX века Томаса Карлейля, написанная еще в 1837 году – «Французская революция. История». (М.: Мысль, 1991). Историк В. Г. Сироткин в послесловии пишет, что во французской леворадикальной и марксистской историографии XX века долгое время «господствовали некритическое восприятие якобинской диктатуры и едва ли не культ Робеспьера, как обратная реакция на его забвение в официальной Франции… самое противоречивое и спорное во Французской революции – якобинский террор – было возведено в абсолют… Влияние идеологии и практики якобинцев на большевиков в 20-х – начале 30-х годов было огромным». Сироткин сообщает, что к 200-летию революции во Франции с помощью ЭВМ был произведен анализ жертв якобинского террора 1793–1794 годов. Оказалось, что «враги нации» дворяне составляли всего около 9 % погибших, остальные 91 % – рядовые участники революции, в их числе 28 % – крестьяне, 30 % – рабочие. Робеспьер и якобинцы, сами павшие в огне развязанного ими террора, рассматриваются ныне как доктринеры-фанатики, которые, как справедливо замечает Сироткин, готовы защищать чистоту доктрины путем отсечения чужих голов, да еще во имя личной диктатуры.

53

Antoine de Saint-Exupery, Carnets. Gallimard, 1953.

54

Книгу «Карне» Любищеву прислал из Москвы переводчик с французского Гораций Аркадьевич Велле (1909–1975), который с 1950 по 1955 жил в Ульяновске, куда Любищев переехал также в 1950 году и прожил до своей смерти в 1982 году. Судьба Г. А. Велле сложна и интересна. Он родился в Петербурге, в 1926 году вместе с матерью уезжает в Ригу, затем в Париж. В 1931 году он заканчивает в Париже Институт гражданских инженеров, затем посещает лекции факультета литературы парижского университета. В 1940 году Велле добровольцем уходит во французскую армию, учавствует в Сопротивлении. После войны посвящает себя литературе и переводам русской классики на французский язык. В январе 1949 года Велле возвращается в СССР и оказывается в Ульяновске (см. более подробно о Велле в книге председателя общества друзей Сент-Экзюпери Н. И. Яценко «Озаренные радугой». Ульяновск: Симбирская книга, 1993). В 1957 году в издательстве «Художественная литература» впервые на русском языке выходит повесть Сент-Экзюпери «Земля людей» в переводе Велле. В 1963 году в серии «ЖЗЛ» в его же переводе публикуется книга «Сент-Экзюпери» французского автора Марселя Мижо, которого Велле знал лично. Как пишет в предисловии М. Мижо, «…переводчик в постоянном контакте со мной полностью переработал книгу в хронологическом порядке, ввел все в исторический кадр и привлек немало добавочного и даже иногда никому еще не известного материала». В частности, в русском тексте добавлены обширные выписки из записных книжек Сент-Экзюпери, и как раз те заметки и мысли, которые цитирует Любищев в своем эссе. Велле регулярно посылал Любищеву и книги других французских авторов, среди них книгу Веркора «Люди и животные», книгу Тейяра де Шардена, а также книгу австрийского писателя Франца Верфеля «40 дней Муса Дага». Любищев сделал подробный анализ этих книг.

55

В 1960 году Любищев послал Г. А. Велле свой разбор «Записных книжек» Сент-Экзюпери, где он пишет о своем глубоком впечатлении и сравнивает их с «Мыслями» Паскаля. Возможно, что оценку Любищева Г. А. Велле перенес в русское дополненное издание книги Марселя Мижо: «Поэт, писатель, летчик, Сент-Экзюпери может с одинаковым успехом говорить и о биологии, физике, астрономии, социологии, психологии, психоанализе, творчестве изобретателя, музыке… Он не только беседует обо всем этом, но, как показывают его „Карне“ („Записные книжки“), опубликованные посмертно, напряженно размышляет на материале различных наук и искусств о прогрессе человеческого познания, о движении человечества. Чтение „Карне“ оставляет глубокое впечатление. Эта маленькая книжка достойна занять место в одном ряду с „Мыслями“ Паскаля» (М. Мижо. Сент-Экзюпери. М.: Молодая гвардия, 1965. С. 222).

56

В письме к Г. А. Велле от 30.11.1969 Любищев подробнее затронул еврейскую тему. Свое замечание, что «еврейская фамилия служит препятствием во многих случаях, даже тогда, когда у данного гражданина, кроме фамилии, ничего еврейского не осталось», Любищев иллюстрирует анекдотом: «Но есть анекдот. Поступает человек на службу – фамилия Рабинович, национальность – русская. Не подходит. Но ведь я русский, а не еврей. Уж если брать Рабиновича, так лучше брать еврея».

57

Упоминание Любищева в этом контексте островов Кунашир и Итурупа совпадает с позицией А. Солженицына в его последней публицистической книге «Россия в обвале» (М.: Русский путь, 1998): «Тут непростительная тупость наших властей с Южными Курилами. Беспечно отдав десяток обширных русских областей Украине и Казахстану… они с несравненной лжепатриотической цепкостью и гордостью отказываются вернуть Японии острова, которые никогда не принадлежали России, и до революции она никогда не претендовала на них… Схватились за эти острова, будто в них все будущее России. Для малоземельной Японии возврат этих островов – большой вопрос национальной чести, престижа, много выше смежных рыбных богатств, о которых можно договориться».

58

Гаагские мирные конференции состоялись в 1899 и 1907 годах. В первой из них, созванной по инициативе России, участвовало 27 государств. Были приняты три конвенции. В 1907 году участвовало 44 государства, принявшие 13 конвенций. В 1955 году правительство СССР заявило, что признает ратифицированные Россией конвенции и декларации 1899 и 1907 годов в той мере, в какой они не противоречат уставу ООН.

Берта Зутнер (1813–1914) – австрийская писательница и общественный деятель-пацифист, лауреат Нобелевской премии мира 1905 года. Ее роман «Прощай, оружие» (1889) сыграл большую роль в мировом пацифистском движении. Активно участвовала в Гаагской мирной конференции 1891 г. и затем возглавила движение пацифистов Европы. Способствовала решению А. Нобеля выделить специальную премию мира.

В ООН были разработаны и приняты важные документы в области естественного международного права. Всеобщая декларация прав человека, принятая в 1948 году, содержала лишь нормы-рекомендации. Они регулировали отношения между государствами, но не имели обязательной силы. В 1966 году были приняты два Пакта о правах человека: Пакт о гражданских и политических правах и Пакт об экономических, социальных и культурных правах. Советский Союз ратифицировал оба пакта в 1973 году, они вступили в силу только в 1976 году. Пакты как международные договоры содержат обязательные нормы поведения. Для выполнения положений Пакта о гражданских правах создан международный механизм контроля. Он включает Комитет по правам человека, состоящий из 18 независимых экспертов, избираемых государствами-участниками Пакта и выступающими в личном качестве. На 1 сентября 1982 года 70 государств стали участниками Пакта. В 1966 году в ООН был принят и открыт для подписания Факультативный Протокол к Международному Пакту о гражданских и политических правах. Государства, подписавшие Протокол, признают компетенцию Комитета принимать и рассматривать письменные жалобы о нарушении прав человека от отдельных лиц. Только в середине 90-х годов Россия подписала Протокол.

59

Оценка Любищевым тактики террора во Французской революции и критика им позиции марксистского комментатора образца 50-х годов справедливы. В 1991 году была переиздана на русском языке книга английского мыслителя и историка начала XIX века Томаса Карлейля, написанная еще в 1837 году – «Французская революция. История». (М.: Мысль, 1991). Историк В. Г. Сироткин в послесловии пишет, что во французской леворадикальной и марксистской историографии XX века долгое время «господствовали некритическое восприятие якобинской диктатуры и едва ли не культ Робеспьера, как обратная реакция на его забвение в официальной Франции… самое противоречивое и спорное во Французской революции – якобинский террор – было возведено в абсолют… Влияние идеологии и практики якобинцев на большевиков в 20-х – начале 30-х годов было огромным». Сироткин сообщает, что к 200-летию революции во Франции с помощью ЭВМ был произведен анализ жертв якобинского террора 1793–1794 годов. Оказалось, что «враги нации» дворяне составляли всего около 9 % погибших, остальные 91 % – рядовые участники революции, в их числе 28 % – крестьяне, 30 % – рабочие. Робеспьер и якобинцы, сами павшие в огне развязанного ими террора, рассматриваются ныне как доктринеры-фанатики, которые, как справедливо замечает Сироткин, готовы защищать чистоту доктрины путем отсечения чужих голов, да еще во имя личной диктатуры.

60

Рассекречение медицинской статистики, включая данные о числе абортов, произошло лишь в конце 80-х годов в ходе «перестройки». Опубликованные данные см. в примечании № 23 к 1.1.

61

Ишков – министр рыбного хозяйства СССР, занимавший этот пост более 20 лет.

62

Овечкин В. В. (1904–1968) – советский писатель, известен своими честными повестями и публицистическими статьями на деревенскую тему о положении в колхозах. В архиве Любищева есть письмо к Овечкину, оставшееся без ответа.

63

Выводы о необходимости сочетания социалистических преобразований с личной свободой, призывы соблюдать такое трудное на практике сочетание и предсказания многих социальных бедствий, если этого не будет, содержались в отчаянных письмах, которые В. Г. Короленко писал из Полтавы к Луначарскому еще в 1920 году. Эти письма были опубликованы в СССР лишь в 1988 году и остались неизвестными Любищеву. Короленко писал: «Социальная справедливость – дело очень важное, и вы справедливо указываете, что без нее нет и полной свободы. Но и без свободы невозможно достигнуть справедливости. Корабль будущего приходится провести между Сциллой рабства и Харибдой несправедливости, никогда не теряя из виду обеих вместе. Сколько бы вы не утверждали, что буржуазная свобода является только обманом, закрепощающим рабочий класс, в этом вам не удастся убедить европейских рабочих… Политических революций было много, социальной не было еще ни одной. Вы являете первый опыт введения социализма посредством подавления свободы. Что из этого может выйти? Не желал бы быть пророком, но сердце у меня сжимается предчувствием, что мы только еще у порога таких бедствий, перед которыми померкнет все то, что мы испытываем теперь». В кн.: Свободы вечное преддверье. Ленинград: Худож. лит., 1990. С. 235–237.

64

Полоцк – районный центр в Витебской области. Основан в IX веке. В 1563 году в ходе Ливонской войны Полоцк заняли русские войска, и царь Иван Грозный приказал, чтобы все евреи Полоцка приняли крещение. Около 300 человек, отказавшихся выполнить этот приказ, утопили в реке Двине. См.: Краткая Еврейская Энцикл. Т. 6. Иерусалим, 1992.

65

В 1960 году президентом Франции был католик, генерал де Голль.

66

В 1960 году президентом США был католик Дж. Кеннеди.

67

Речь идет о книге английского физика и историка науки Дж. Бернала «Наука в истории общества» (М.: Иностр. лит., 1956), где в главе «Техника цивилизации» Бернал пишет: «Вначале металлы были такой редкостью, что они употреблялись лишь на предметы роскоши. В сельском хозяйстве и большинстве городских ремесел употреблялись каменные орудия. Металл даже не был крайне необходим для цивилизации. Ни один из крупных городов племен майя и ацтеков никогда не знал металла; кроме употребления их на украшения, все их орудия были сделаны из камня».

68

Андре Поль Гийом Жид (1869–1951) – французский писатель, лауреат Нобелевской премии (1947). До 1936 года он придерживался, как и многие западные интеллигенты, утопически восторженных взглядов на СССР и советский вариант социализма. Однако после поездки в СССР в течение месяца летом 1936 его взгляды претерпели резкую трансформацию, он «прозрел», о чем поведал в книге «Возвращение в СССР», написанной в 1936 и изданной на русском языке лишь в 1989 г. (см.: Два взгляда из-за рубежа: переводы (А. Жид. Возвращение в СССР. Л. Фейхтвангер. Москва, 1937 год. М.: Изд. полит. литер., 1990). До приезда в СССР А. Жид был обласкан сталинским режимом, в 1935 году в СССР было выпущено его собр. соч. в 4-х томах. В предисловии А. Жид так обращался к советским читателям: «Не без страха вижу я мои книги в ваших руках, молодые люди новой России. Настолько загружены они устарелыми проблемами, которыми вам не надо больше утруждать себя!.. Молодые советские граждане наших дней, понимаете ли Вы, что такое для нас СССР. Осуществление смутной еще мечты и неопределенных желаний? Долгожданный ответ. Живое доказательство того, что казавшееся утопией может стать реальностью». Однако реальность, увиденная А. Жидом и понятая им достаточно глубоко, не оставила места для утопий. «В СССР решено раз и навсегда, что по любому вопросу должно быть только одно мнение. Впрочем, сознание людей сформировано таким образом, что этот конформизм им не в тягость, он для них естественен, они его не ощущают, и не думаю, что к этому могло бы примешиваться лицемерие… Сейчас нужны только соглашательство, только конформизм. Хотя и требуют только одобрения всему, что происходит в СССР. Пытаются добиться, чтобы это одобрение было не вынужденным, а добровольным и искренним, чтобы оно выражалось даже с энтузиазмом. И самое поразительное – этого добиваются. С другой стороны, малейший протест, малейшая критика могут навлечь худшие кары, впрочем, они тотчас же подавляются. И не думаю, чтобы в какой-либо другой стране сегодня, хотя бы и в гитлеровской Германии, сознание было бы так несвободно, было бы более угнетено, более запугано (терроризировано), более порабощено».

69

Настоящее эссе вошло в сборник «Мысли о многом», составленный О. П. Орлицкой и напечатанный в Ульяновске в 1966 г. Любищев написал свое эссе в один присест, будучи в Минске в гостях у сына Славы. У него давно назрела потребность написать размышления об Иване Грозном и об этом периоде русской истории. 22.08.1953 он писал жене Ольге Петровне Орлицкой: «Закончил маленькую главу из „Ивана“: „Апология Марфы Борецкой“… Писал с большим жаром и сплошь из головы…»

70

Строки из стихотворения Пушкина «Наполеон» (1821), которое Пушкин написал, узнав о смерти Наполеона на о. Эльба. Приводим последние строки:

Да будет омрачен позором

Тот малодушный, кто в сей день

Безумным укорит позором

Его развенчанную тень.

Хвала!.. Он русскому народу

Высокий жребий указал

И мира вечную свободу

Из мрака ссылки завещал.

71

Строки из баллады А. К. Толстого «Змей Тугарин». К обдорам – на восток, в сторону Сибири.

72

Любищев, как обычно, послал свое эссе друзьям и коллегам. Приводим два отрывка из писем к Любищеву по поводу «Апологии».

Из письма проф. Юдахина (кафедра философии Фрунзенского пединститута):

18. X.54 г., г. Фрунзе.

…Несколько слов о «Марфе». Она мне, откровенно говоря, очень и очень не понравилась. Дело не в том, что Вы выступаете против укоренившегося у нас взгляда, а в том, что в данном случае Вы – не исследователь, а романтик.

Разве во внешнеполитических делах (а ведь Москва и Новгород – два государства) можно говорить о справедливости или несправедливости? Ведь тут принципа два: 1) нужно и 2) можно. Других принципов никогда не было и быть не может.

Вам нравится Марфа? Согласен. Но ведь Иван IV не виноват, что Новгород понравился Москве, а Москва к этому времени оказалась сильнее. Дикие рассуждения? Как хотите.

Я полагаю, что знакомых Вы Вашей рукописью тешить можете, но представлять ее куда-нибудь – Боже упаси! Романтика и идеализм в чистом виде.

С постоянно повторяющимся эпитетом «хан» я тоже согласиться не могу. Хан, конечно. Ну а какой единодержавный властитель не хан? Что Вы хотите сказать этим эпитетом? Нет, в этом вопросе я в Вас исследователя решительно не вижу. Пусть это будет у Вас занятием для души. Искренний Вам совет.

Из письма Надежды Яковлевны Мандельштам:

…Теперь о Марфе. У Есенина была молодая поэма о ней, но, боюсь, орнаментальная. Кто обвинял Марфу? Историки, конечно, защищали Иванов. Но Марфа, по-моему, всегда была в ореоле своего великого города.

Многие мысли для меня очень интересны – а именно – новгородский общерусский патриотизм. Это для меня, пожалуй, самое новое – я об этом не думала. Но о чем я часто думала – это о трех возможных путях в развитии русской истории – о Киевском (это шло от Ключевского), и о Новгородском (это шло от либеральных разговоров моего детства). Официальная история Ивана-Собирателя меня не прельщала – но фигура тоже интересная и А. А. не будет так легко с ним разделаться: свое дело он сделал. Я еще думала много о словах Пушкина, который жалел, что у нас не было феодализма, т. е. не было системы правовых норм средневековья. Почему Марфа осталась за бортом? Почему история работала против нее? Это загадка, но я думаю, Новгород в ее годы уже был в упадке. Почему? Не из-за колокола ли? и потому не мог возглавить общерусской тенденции. Белыми руками такие дела не делаются. Остается трагическая минута – и все. Я бы хотела поговорить. Писать трудно, всего не напишешь. Я знала много, что было чудесно, но которое не устояло…

73

Любищев начал работать над рукописью в 1966 г., окончил в 1969 г. Рукопись впервые была опубликована в Ульяновске в 1994 г. под эгидой Ульяновского областного Краеведческого музея им. И. А. Гончарова. Текст подготовлен Н. И. Смирновой и Д. И. Корнющенко. Примечания сделаны Д. И. Корнющенко и приведены здесь с незначительными добавлениями.

74

Фишер Рональд (1890–1962) – английский статистик и генетик. Работал в области математической статистики и математической популяционной генетики. Его книга «Генетическая теория естественного отбора» издана в Оксфорде в 1930 г., на русском языке издана книга «Статистические методы для исследователей». М., 1958.

75

Уоллес Альфред (1823–1913) – английский натуралист, создавший одновременно с Ч. Дарвином теорию естественного отбора. Автор популярной книги «Тропическая природа». М., 1975.

76

Тейяр де Шарден Пьер (1881–1955) – французский ученый-палеонтолог, философ и теолог. Один из создателей учения о «ноосфере». Автор знаменитой книги «Феномен человека». М, 1987.

77

Гальтон Френсис (1822–1911) – английский ученый-энциклопедист, антрополог, основатель биометрии, близнецового метода в генетике и учения о евгенике. Двоюродный брат Ч. Дарвина, под влиянием его учения ввел в психологию и антропологию идею наследственности. Заложил основы дифференциальной психологии.

78

Гобино Жозеф Артюр де (1816–1882) – французский социолог, публицист, один из зачинателей расистской теории и расово-антропологической школы в социологии. Основной труд «О неравенстве человеческих рас» (1853–1855).

79

Reservatio mentalis (лат.) – мысленная оговорка.

80

Фаррер Клод (1876–1957) – французский писатель, автор «колониальных романов», мастер авантюрно-драматической интриги. Роман «Человек, который убил» издан в 1907 г. В рус. пер. – Собр. соч. Т. I-10. М., 1928-27.

81

Верфель Франц (1890–1945) – австрийский писатель, зачинатель экспрессионизма в лирике и драме, гуманист, антимилитарист и антифашист. О Франце Верфеле и его романе см. здесь, эссе Любищева. На русском языке роман «Сорок дней Муса-Дага» был издан в 1988 г. в Армении с предисловием поэта М. Дудина.

82

Вейсман Август (1834–1914) – немецкий зоолог-эволюционист, автор теории наследственности, создатель учения неодарвинизма.

83

Мечников И. И. (1845–1916) – русский биолог и патолог, один из. основателей эволюционной эмбриологии, создатель фактоцитарной теории иммунитета. Лауреат Нобелевской премии, 1908 г. А. Любищев имеет в виду работы Мечникова «Этюды о природе человека», (1904) и «Этюды оптимизма», (1907).

84

Медведев Жорес – известный правозащитник, ученый, биолог-генетик. Одним из первых среди диссидентов был подвергнут принудительной психиатрической госпитализации (июнь, 1968). Позднее эмигрировал из СССР в Англию и вернулся в Россию в 90-е годы.

85

Карлейль Томас (1795–1881) – английский публицист, историк, социолог. Автор концепции «культа героев» («Герои, почитание героев и героическое в истории», рус. пер. СПб, 1908), на которую ссылается А. Любищев. Историческое сочинение Карлейля «Французская революция. История» (М., 1991), издано после многолетнего перерыва.

86

Брюс Роберт – руководитель восстания в Шотландии в 1306 г. Был провозглашен королем под именем Роберта I (1306-29). В 1314 г. разгромил английскую армию, вторгшуюся в Шотландию.

87

Уайльд Оскар (1854–1900) – английский писатель, критик, эстет. Его произведения неоднократно издавались на рус. яз. А. Любищев имеет в виду пьесы Уайльда «Веер леди Уиндермир», «Как важно быть серьезным», «Идеальный муж». Пьеса «Саломея», упоминаемая в дальнейшем, написана на основе евангельского рассказа о смерти Иоанна Предтечи (Марк. 6).

88

Серебровский Александр Сергеевич (1892–1948) – советский биолог, один из основоположников отечественной генетики. Евгенические проекты Серебровского в гротесковой форме представлены в романе В. Шарова «До и во время» (жур. «Новый мир», № 3–4, 1993).

89

Кромвель Оливер (1599–1658) – один из вождей английской буржуазной революции XVII в., лорд-протектор Англии (с 1653); в 1649 г. войска английской армии под командованием Кромвеля высадились на о. Ирландия и беспощадно истребили население взятых городов Дрогеды и Уэксфорда.

90

Бриттен Бенджамин (1913–1976) – английский композитор, пианист, дирижер, автор 11 опер. Наиболее известное сочинение – «Военный реквием» (1961). Некоторые музыкальные опусы Бриттена посвящены М. Ростроповичу и Г. Вишневской.

91

Стагирит – прозвище Аристотеля (384–322 до н. э.), родившегося в г. Стагире во Фракии.

92

Точка зрения А. Любищева о скифах и персах не совпадает с известными историческими фактами.

93

Бокль Генри Томас (1821–1862) – английский историк-позитивист, сторонник прогресса и либерализма. Популярный в кругах европейской интеллигенции труд Бокля «История цивилизации в Англии» неоднократно издавался в России с 1861 по 1915 гг.

94

Рамакришна (1836–1886) – индийский философ-мистик, религиозный реформатор, проповедовал «всечеловеческую религию», устремленную к единому божественному началу.

Вивекананда Свами (1863–1902) – индийский мыслитель-гуманист, ученик Рамакришны. крупнейший представитель йоги. Биографии обоих мыслителей написаны французским писателем Р. Ролланом (Собр. соч. Т 19. Л., 1936). Их произведения публиковались на рус. яз.

95

Раскин (Рёскин) Джон (1819–1900) – английский теоретик искусства, художественный критик, историк, публицист, последователь Т. Карлейля. Критиковал капиталистическую цивилизацию, призывал к возрождению средневекового ручного труда. В рус. пер. – Соч. Тт. 1-10. М., 1900-05.

96

Восстание сипаев в Индии (1857–1859) – народное восстание против колониального господства Англии, ядром которого были солдаты-индийцы Бенгальской армии. Способствовало некоторому смягчению колониальной политики английского правительства.

97

Кортес Эрнан (1485–1547), Писарро Франсиско (1470–1541) – испанские конкистадоры, завоеватели Мексики и Перу.

98

Бетсон Уильям (1861–1926) – английский биолог, один из основателей генетики. Само название «генетика» было предложено им в 1907 г.

99

Клисфен – афинский законодатель VI в. до н. э. Его реформы завершили процесс формирования демократического рабовладельческого полиса.

Перикл (500–429 до н. э.) – афинский стратег, вождь афинской демократической группировки. При нем Афины превратились в крупнейший экономический, политический и культурный центр Эллады.

100

Ависага Сунамитянка – см. Ветх. Зав. 3 Цар. 1.

101

Гаральд Гардрааде (Строгий) – норвежский король (1047–1066); в 1045 г. женился на дочери Ярослава Мудрого Елизавете. А. Любищев цит. балладу А. К. Толстого (1817–1875) «Песня о Гаральде и Ярославне». Источником баллады является «История государства Российского» (т. II., гл. 2) Н. Карамзина.

102

Мольтке Старший Хельмут (1800–1891) – прусский и германский военный деятель и теоретик, оказавший большое влияние на германских военных и политических деятелей в переоценке военных и экономических возможностей Германии.

Булвер, Литтон Эдуард (1803–1874) – английский писатель, автор авантюрных и исторических романов. Имеется в виду его роман «Грядущая раса», 1871. Неоднократно издавался на рус. яз.

103

Имеется в виду нападение Советского Союза на Финляндию («зимняя война» 1939–1940 гг.).

104

Бергсон Анри (1859–1941) – французский философ – интуитивист, один из последних представителей «философии жизни». Нобелевский лауреат по литературе 1927 г. В настоящее время издается первое после 1917 г. собр. соч. Бергсона в 4-х томах.

105

Ликург – легендарный древнеспартанский законодатель, деятельность которого относят к IX–VIII вв. до н. э.

Солон (640 – ок. 559 гг. до н. э.) – политический деятель и социальный реформатор Афин. Его причисляли к «семи мудрецам» Древней Греции.

106

Фехнер Густав (1801–1887) – немецкий физик, психолог, философ, писатель-сатирик. Один из основоположников экспериментальной психологии и эстетики.

107

Поп (Поуп) Александр (1688–1744) – английский поэт, автор знаменитых поэм «Винздорский лес», «Похищение локона», «Опыт о человеке». Именно последнюю цитирует А. Любищев.

108

Стихотворение И. Гете «Зулейке» из цикла «Западно-Восточный диван», 1814–1818 гг.

109

Покровский М. Н. (1868–1932) – историк-марксист, советский партийный и государственный деятель. Чрезмерно, до вульгаризации, преувеличивал роль экономических факторов в историческом процессе.

110

Бернал Джон (1901–1971) – английский физик, историк науки, общественный деятель. Его работы неоднократно издавались на рус. яз.

111

Морган Томас (1866–1945) – американский биолог, один из основоположников генетики. Изучал наследование мутаций у мушки дрозофилы. Нобел. пр. 1933. До 1940 г. его работы неоднократно издавались на рус. яз.

112

Джолитти Джованни (1842–1928) – политический и государственный деятель Италии. Неоднократный премьер-министр Италии в к. XIX – нач. XX вв. А. Любищев имеет в виду итало-турецкую войну 1911–1912 гг.

113

Макалей Томас (1800–1859) – английский историк, публицист, политический деятель. Придерживался взглядов «консервативного прогресса». Его сочинения пользовались большой популярностью. На рус. яз. Полн. собр. соч., т. 1–16. СПб., 1860-66.

114

Лессинг Готхольд Эфраим (1729–1781) – немецкий писатель, просветитель, один из основоположников немецкой классической литературы. Венцом драматургии Лессинга явилась драматическая поэма «Натан Мудрый» (1779), которой отведено такое значительное место в трактате А. Любищева.

115

Энвер-паша (1881–1922), Талаат-паша (1874–1921) – турецкие политические деятели, активные участники Младотурецкой революции 1908 г. Сторонники пантюркистской и панисламистской политики, следствием которой был закон 1915 г. о высылке армян, приведший к гибели свыше 1 млн армян.

116

Имеются в виду события в Индонезии 1965, когда верхушка коммунистической партии при поддержке президента страны Сукарно пыталась произвести государственный переворот, завершившийся поражением и кровавой расправой над рядовыми коммунистами.

117

А. Любищев явно преувеличивает «милитаризм» «Трех разговоров» В. Соловьева. Скорее, позиция В. Соловьева полемически направлена против толстовской религиозной этики, и герой первого разговора, Генерал – пример подлинного религиозно-воинского опыта. (См. ст.п. Ч. Бори. жур. «Вопр. фил.» № 6–9. 1990).

118

Лоти Пьер (1850–1923) – французский писатель, создатель нового литер. жанра – т. н. «колониального романа». Ярко изображал быт, нравы, природу Востока.

119

Сектанты-некрасовцы – русские старообрядцы поповского согласия, потомки донских казаков сторонников атамана Игната Некрасова, одного из предводителей Булавинского восстания 1707–1708 гг. После подавления восстания ушли с Дона на Кубань, а в 1740 г. эмигрировали в Турцию. В 1962 г. большая группа некрасовцев вернулась в Россию.

120

Вызванная подъемом национально-освободительного движения на Балканах, русско-турецкая война велась в 1877–1878 гг.

121

Сталь Анна Луиза Жермена де (1766–1817) – французская писательница, автор популярных в Европе и России романов и публицистических трактатов. Личный враг Наполеона I, выславшего ее в 1803 г. из Парижа.

О мистико-фантастической роли мадам де Сталь в событиях российской истории см. вышеупомянутый роман В. Шарова.

122

Кирилл Александрийский (умер в 444 г.) – патриарх, один из отцов церкви, боролся с ересями новатиан, несториан, евномиан.

123

Эта точка зрения в настоящее время отвергается подавляющим большинством национальных ученых-историков.

124

Омар I ибн аль Хаттаб (ок. 591–644) – халиф (с 634), один из виднейших сподвижников Мухаммеда. Иерусалим был завоеван арабами в 638 г.

125

Фридрих II Гогенштауфен (1194–1250) – германский король с 1212 г., император «Священной Рим. империи» с 1220. Организатор шестого крестового похода, окончившегося взятием в 1229 г. Иерусалима; король Иерусалимского королевства в 1229–1239 г.

126

«Кто старается наказывать со смыслом, тот казнит не за прошлое беззаконие – ведь не превратит же он совершенное в несовершившееся, но во имя будущего, чтобы снова не совершил преступления ни этот человек, ни другой, глядя на это наказание». (Платон. Соч. Т. 1. С. 206. М., 1968).

127

Адриан Публий Элий (76–138) – римский император (с. 117). При Адриане происходило 2-е восстание в Иудее (132–135). Интересен роман французской писательницы М. Юрсенар «Воспоминания Адриана» (М., 1988).

128

Винер Норберт (1894–1964) – американский ученый, вундеркинд, создатель науки о процессах хранения и переработки информации, управления и контроля, которую он назвал кибернетикой. Работы Винера неоднократно издавались на рус. яз.

129

Авиньонское пленение пап (1309–1377) – пребывание римских пап в Авиньоне в политической зависимости от французского короля.

130

Автор цитирует балладу А. К. Толстого «Змей Тугарин».

131

Названому Димитрию – имеется в виду Лжедмитрий I – московский царь-самозванец (1605–1606).

132

Евлогий – митрополит, лидер епископата в Государственной Думе, опасался секуляризации церковных земель. Автор книги «Путь моей жизни» (Париж, 1947). Управляющий русской зарубежной церковью в 20-х годах в Берлине – Париже.

133

Мережковский Д. С. (1865–1941) – русский писатель, религиозный мыслитель, критик и публицист. Названную статью см.: О Достоевском М., 1990. С. 86.

134

Франс Анатоль (1844–1924) – французский писатель, автор многих исторических произведений. Роман «Таис» обрисовывает столкновение языческого и христианского мировоззрения в V в. в Александрии. Нобелев. пр. 1921 г.

135

См.: Ветхий Завет. Числ., 20.

136

Тора – Пятикнижие, первые 5 книг Ветхого Завета.

137

См. Ветхий Завет, Быт. 32.

138

Видимо, автор имеет в виду К. Зеленецкого (1802–1858) и его книгу «Опыт исследования некоторых теоретических вопросов», в которой 3еленецкий, преподававший в лицее в Одессе, развивал идеи трансцендентализма.

139

Тридцатилетняя война (1618–1648) – первая общеевропейская война между группировками держав: первоначально носила религиозный характер (католики против протестантов).

Закончилась Вестфальским миром 1648 г., мало изменившим предвоенное политическое и религиозное устройство Европы.

140

Альбигойская ересь – антикатолическое и, частично, антихристианское движение в XII–XIII вв. Одним из центров альбигойской ереси был г. Альби на юге Франции. В 1209 г. в результате крестового похода, предпринятого папой Иннокентием III, «альбигойцы» были разгромлены, а к концу XIII в. окончательно истреблены.

141

Тойнби Арнольд (1889–1975) – английский историк, социолог и культуролог. Автор 12-томного философско-исторического сочинения «Исследование истории» (1934-61, в виде сборника в 1 т.: «Постижение истории». М., 1991 – впервые изданного на рус. яз.). А. Любищев. видимо, имеет в виду эссе Тойнби «Если бы Александр Македонский не умер в Индии» (приблизительное название), публиковавшееся в журн. «Знание – сила» в к. 60-х гг.

142

См. Ветх. Зав., Суд. 11, 12.

143

См. Лук. 22.

144

Паскаль Блез (1623–1662) – французский религиозный философ, писатель, ученый. Его главный философский труд «Мысли» издан на рус. яз. в сокращении (М., 1974).

145

Ориген (185–254) – древнехристианский теолог и философ Александрийской школы. Первым пытался систематизировать христианское мировоззрение. Позднее его учение было объявлено ересью.

146

Савонарола Джироламо (1452–1498) – флорентийский религиозно-политический деятель. Один из первых практиков уравнительной системы (Флоренция, 1494). См. эссе Г. Честертона «Савонарола».

147

Константин Флавий Валерий, Великий (ок. 285–337) – римский император (306–337). При нем империя окончательно превратилась в военно-бюрократическое государство. На Никейском соборе 325 г. склонился на сторону христиан.

148

Юлиан Флавий Клавдий Отступник (331–363) – римский император (361–363), племянник Константина В. С юных лет был тайным приверженцем языческой религии. Став императором, Юлиан Отступник открыто объявил себя сторонником язычества. Восстановил языческие храмы, издал 2 эдикта против христиан, отмененные после его смерти. См. роман Д. Мережковского «Юлиан Отступник».

149

Феодосий Флавий I, Великий (ок. 346–395) – римский император (379–395). Окончательно утвердил ортодоксальное христианство (380), активно преследовал ариан и язычников. При нем было разрушено много языческих храмов, сожжена Александрийская библиотека, в 394 г. отменены Олимпийские игры.

150

Августин Блаженный (354–430) – один из отцов церкви, родоначальник христианской философии истории – «О Граде Божьем».

Тертуллиан (ок. 160–220) – христианский апологет, сформулировал принцип триединства христианского Бога. Ему принадлежит изречение «Верую, ибо абсурдно».

151

Рассел Бертран (1872–1970) – английский философ, логик, математик, общественный деятель. Автор трактата «Почему я не христианин» (М., 1987).

152

Беккариа Чезаре (1738–1794) – итальянский просветитель, юрист, экономист. В работе «О преступлениях и наказаниях» (1764) выступил против произвола в судопроизводстве, настаивал на формальном равенстве граждан перед законом.

153

Торквемада Томас (ок. 1420–1498) – глава инквизиции в Испании, отличался исключительной жестокостью. Преследовал мусульман и евреев, добился изгнания последних из Испании (1492).

154

В. И. Ленин – «Задачи Союзов молодежи».

155

Роман Л. Никулина «Мертвая зыбь», по роману был снят телесериал «Операция „Трест“».

156

Пьеса А. Салынского «Барабанщица», ее героиня разведчица Нила Снежко.

157

Роман словацкого писателя Ладислава Мнячко, героиня разведчица-партизанка Марта.

158

С. Есенин:

«Розу белую с черной жабой

Я хотел на земле повенчать…»

159

Филон Александрийский (ок. 25 до н. э. – ок. 50 н. э.) – иудео-эллинистический теолог и философ-мистик. Оказал большое влияние на формирование христианского учения.

160

Клемент Александрийский (ок. 150 – до 215) – раннехристианский богослов, апологетик. Стремился использовать античную философию для создания христианского богословия, особенно в области этики.

161

Фома Аквинский (1225 или 1226–1274) – католический теолог, философ, в 1323 г. причислен к лику святых. Его учение было признано единственно истинной философией католицизма (1879). Основные труды: «Сумма теологии», «Сумма философии…».

162

Николай Кузанский (1401–1464) – немецкий философ, теолог, кардинал. Его главное сочинение «Ученое незнание» оказало влияние на развитие натурфилософии Возрождения. Соч. Николая К. издавались на рус. яз.

163

Татиан (ок. 120 – ок. 175) – христианский писатель, апологет, отвергал античную науку и культуру. Развивал учение о Логосе, как посреднике между миром и Богом.

164

Юстиниан I (ок. 482–565) – император Византии с 527 г. Провел ряд реформ, укреплявших централизованное государство. Стремился к прочному союзу с православной церковью.

165

Честертон Гилберт (1874–1936) – английский писатель, католический мыслитель, автор цикла религиозных эссе «Ортодоксия» (1908). Неоднократно издавался на русск. яз.

166

Ренегаты – прямое значение слова: отступники, сменившие религиозную веру на другую – христианство на магометанство.

167

З. Хусейн – президент Индии (1967–1969).

168

Ламарк Жан Батист (1744–1829) – французский естествоиспытатель, создатель первой целостной эволюционной теории (ламаркизм).

169

Северцов А. Н. (1866–1936) – русский биолог, основатель эволюционной морфологии животных. Выдвинул понятие ароморфоза как повышение уровня организаций в ходе эволюции и понятие идиоадаптации – выработки разных приспособлений у организмов одного и того же уровня организации.

170

Стихотворение В. Брюсова «Грядущие гунны».

171

Симпсон Джордж (р. 1902) – американский палеонтолог, один из основателей современной синтетической теории эволюции, создатель учения о темпах и формах эволюционного процесса.

172

Птолемеи – царская династия, правившая в 305-30 г. до н. э. в Египте в эллинистический период.

173

От Цезаря Клеопатра имела сына Цезариона, никакой роли в истории Рима не сыгравшего.

174

На небольшой необитаемый остров Питкерн в Полинезии в 1790 г. высадилась группа мятежных матросов с английского корабля «Баунти», на борту которого были также ранее захваченные таитяне. Через 10 лет матросы перебили друг друга и на острове остался один Джон Адамс и десять таитянских женщин, родивших к тому времени около 20 детей-гибридов. На острове воцарился мир. В разные годы на острове находились миссионеры. В настоящее время гибридная популяция составляет около 60 человек, говорящих на англо-полинезийском диалекте.

175

Фенокопии – такие модификации развития нормальных признаков, которые напоминают по фенотипу мутации определенных генов.

176

Открытое письмо к А. Е. Корнейчуку. 1955. 38 с.

177

Н. В. Гоголь. «Выбранные места из переписки с друзьями», 1846.

178

Погодин Мих. Петр. (1800–1875) русский историк, писатель, издатель журналов «Московский вестник», «Москвитянин». Апологет «официальной народности».

179

Шильдер Н. К. (1841–1902) – рус. историк. Директор Публ. б-ки в СПб. Биографии Павла I, Александра I, Николая I и Э. Н. Тотлебена.

180

Каратыгин В. А. (1802-53) – рус. актер, ведущий трагик петерб. театра. Его брат П. А. Каратыгин (1805–1879) – драматург-водевилист, актер.

181

Филлоксера – насекомое отр. равнокрылых сем. наст. тлей, карантинный вредитель винограда.

182

Гинекей – женская половина в древнегреческом доме. В Римской империи и Византии – государственные или частные мастерские, где работали женщины и мужчины рабы.

183

Арцыбашев М. П. (1878–1927) – рус. писатель, автор натуралистич. романов («Санин», 1907). По мысли Арцыбашева, запреты калечат чувственную сферу человека. Право личности на мгновенное удовлетворение желаний.

184

Надсон С. Я. (1862-87) – русск. лирический поэт.

185

Статья печатается с сокращениями.

186

Бюхнер Людвиг (1824–1899) – нем. врач, естествоиспытатель и философ, представитель вульгарного материализма, сторонник социального дарвинизма.

187

Молешотт Якоб (1822–1893) – нем. физиолог и философ, представитель вульгарного материализма; в мышлении видел лишь физиологический механизм.

188

Катрфаж де Брео Ж. Л. А. (1810–1892) – франц. зоолог, эмбриолог и антрополог. Осн. научн. работы посвящены изучению болезней шелковичного червя. Издал (совм. с Э. Гами) альбом человеческих рас.

189

Битчер-Стоу Гарриет (1811–1896) – амер. писательница. Роман «Хижина дяди Тома» (1852) о рабовладении в Америке.

190

Кетле Ламбер Адольф Жак (1796–1874) – бельг. ученый, позитивист; один из создателей науч. статистики. Применил математические методы к изучению некоторых массовых обществ. явлений (рождаемость, смертность, преступления).

191

Фогт (Фохт) Оскар (1870–1959) – нем. невролог. Труды по морфологии, физиологии и наследств. патологии головного мозга.

192

Милль Джон Стюарт (1806–1873) – англ. экономист, философ и общест. деятель.

193

«Искра» – еженедельн. сатирич. журнал 1859–1873, Петербург. Изд. В. С. Курочкин и Н. А. Степанов. Выступал с революционно-демократических позициий против крепостничества.

194

Савонарола Джироламо (1452–1498) – настоятель монастыря доминиканцев во Флоренции. Выступал против тирании Медичи, обличал папство, призывал церковь к аскетизму, осуждал гуманистическую культуру (организовал сожжение произведений искусства).

195

Лаццарони, в XVII–XIX вв. деклассированные люмпен-пролетарские элементы в Южной Италии. Рисорджименто – нац. освоб. движение итал. народа за объединение раздробленной Италии. Контрреволюционный переворот 1848 г. – феод. монарх. контрреволюция одержала верх.

196

Геркулесовы столбы (Столбы Геракла) – столбы Мелькарта (финик.) древнее название Гибралтарского пролива. Переносн. смысл «дойти до Геркулесовых столбов» – дойти до предела.

197

Пуше Ф. А. – французский ученый, пытавшийся доказать возможность самозарождения в сенных настоях парамеций. Пастер Л. показал, что в прокипяченном сенном настое развиваются лишь бактерии одного вида – сенная палочка, споры которой выдерживают температуру кипячения. Тем самым Пастер опроверг опыты и Пуше, и английского биолога Г. Бастиана.

198

Рукопись «О романе Веркора „Люди или животные?“» вышла в издательстве «Алетейя» в Санкт-Петербурге в 1999 г. Серия: «Философы России XX века». А. А. Любищев. Наука и религия. С. 173–215.

199

Автор пользовался «Полным собранием сочинений Ф. М. Достоевского» С. – Петербург. Издание А. Ф. Маркса, 1895 г. Бесплатное приложение к журналу «Нива» на 1895 г. Ссылки на том II, часть вторая.

200

Костомаров Н. И. (1817–1885) – русский и украинский историк, писатель, член-корреспондент Петербургской АН. Один из руководителей буржуазно-либерального крыла Кирилло-Мефодиевского общества. Сторонник украинской культурно-национальной автономии.

201

Конрад Валленрод (?-1393) – заглавный герой «исторической повести о литовских и прусских событиях» А. Мицкевича «Конрад Валленрод». Молодой литовец был похищен тевтонцами во время сражения. Позже ему удается вернуться на родину, в Литву. Он решает возвратиться в Орден, чтобы «сокрушить его изнутри». Через некоторое время он становится Великим магистром ордена. Умышленно бездарно ведет дела Ордена, чтобы разрушить его мощь. Так свершается его миссия мстителя, посвятившего свою жизнь высшей идее.

202

На Венском конгрессе (1814–1815), завершившем войны коалиции европейских держав с Наполеоном I, Краков был провозглашен вольным городом и центром так наз. Краковской республики. Однако независимость была весьма ограниченной, так как в городе присутствовали резиденты государств, участников коалиции. Борьба за свободу всегда была характерна для Кракова. В 1768 г. там была создана военная организация шляхты (Барская Конфедерация), выступавшая, среди прочего, против растущего влияния России. Но борьба закончилась поражением и в 1772 г. произошел первый раздел Польши. В Краков вошли австрийские войска. В 1794 г. – начало восстания Т. Костюшки. После поражения в город были введены прусские войска. В 1846 – так наз. «Краковская революция», после которой Краковская республика была аннексирована Австрией. В 1848 г. – Весна Народов – массовые выступления жителей против австриийской армии.

203

Скобелев М. Д. (1843–1882) – русский генерал от инфантерии. Участвовал в завоевании Северной Азии (Хивинский поход 1873 г., Ахалтекинская экспедиция 1880–1881, взятие Геок-Тепе).

204

Антропофагия – людоедство, каннибализм.

205

Лассаль Фердинанд (1825–1864) – немецкий социалист, организатор и руководитель Всеобщего германского рабочего союза (1863–1875), деятельность которого стремился приспособить к режиму О. Бисмарк.

206

Не окончено.

207

Здесь и далее цитаты проверены по изд. «Кристалл». Борис Пастернак. Избранное. В двух томах. Т. 2. Доктор Живаго. СПб., 1999.

208

В. Соловьев. «Три разговора». См. примечание 9 к 1.1.

209

Опубликовано в сб. Ульяновского отд. Всерос. фонда культуры. Ульяновск, 1990. С. 19–23.

210

Беклемишев В. Н. (1890–1962) – зоолог, систематик, академик АМН СССР с 1943 г. Основатель школы мед. паразитологов и энтомологов. Один из самых близких друзей А. А., вместе с ним окончил Петербургский ун-т (1913). В 20-е гг. они вместе работали в Пермском ун-те.

211

См. А. К. Толстой. Собр. соч. в 4-х томах. М., 1963. Т. 1. С. 38–39.

212

Спор 1948 г. – печально знаменитая августовская сессия ВАСХНИЛ, на которой была разгромлена Лысенко генетика и учинена расправа со всеми его противниками. Совершен погром отечественной биологии. См. подробнее: Александров В. Я. Трудные годы советской биологии. СПб., 1992.

213

Имеется в виду акад. Шмальгаузен И. И. (1884–1963), сов. зоолог и морфолог. Основные научные труды посвящены морф. филогении животных, эвол. учению в биокибернетике. Автор теории стабилизирующего отбора.

214

Серебровский А. И. (1892–1948) – сов. генетик, академик ВАСХНИЛ. Основные направления научных исследований – общая генетика и генетика животных.

215

Кольцов Н. К. (1827–1940) – зоолог, генетик. Фраза была произнесена по поводу доклада А. А. «Природа наследственных факторов» на съезде биологов в Петрограде в 1922 г. (См. А. А. Любищев – А. Г. Гурвич. Диалог о биополе. Составители В. А. Гуркин, А. Н. Марасов, Р. В. Наумов. Ульяновский пед. ин-т, 1988. С. 104).

216

Добржанский Т. (1900–1975) – амер. генетик, член Национальной АН США. С 1927 г. в США. Основные исследования посвящены генетике популяций дрозофилы. Автор теории гетерозиса.

217

Битва при Сиракузах – 415 г. до н. э.

218

Лаконофильские тенденции – Лакония, плодородная область Пелопонесса, центром которой является Спарта, государственное образование Лакедемон.

219

Алквиад (452–404 до н. э.), афинский гос. деятель и полководец. Занимал взаимоисключающие позиции, переходя на службу то к Спарте, то к Афинам. Спасаясь от обвинения, выдвинутого на суде против него, бежал в Спарту. На родине был приговорен к смерти.

220

Элейская школа (элеаты), др. – греч. философия (VI–V вв. до н. э.), впервые в истории философии выдвинула идею единого бытия.

221

Фрина – известная гетера, жившая в IV в. до н. э.

222

Аргинусские стратеги – Аргинусы, островная группа у берегов малоазийской области Эолиды, против о. Лесбос. В 406 г. до н. э. возле Аргинус афинский флот, несмотря на тяжелые потери, одержал победу над спартанцами. Но в Афинах стратегов обвинили в том, что они якобы бросили на произвол судьбы моряков с потопленного флота и не захоронили тела погибших. Сократ был единственным из судей, который выступил против смертного приговора.

223

Филипп (Колычев Фед. Степ., 1507–1569) – митрополит с 1566, публично выступил против опричных казней Ивана IV. Низложен в 1568. По приказу царя был задушен.

224

Пясты – 1-я династия польских князей (ок. 960-1025) и королей 1025–1079 с перерывами, 1295–1370. Крупн. представители: Мешко I, Болеслав I Храбрый, Казимир I Восстановитель, Казимир III Великий.

225

reservatio mentalis – задняя мысль (лат.).

226

Не окончено.

227

Харальд III Хардероде – норвежский король, под командованием которого в 1064 г. в устье Ниссы произошло сражение с датским флотом Свена II. Свен потерпел поражение и бежал в Зеландию.

228

Марк Твен. Личные воспоминания о Жанне д’Арк Съера Луи де Конта, ее пажа и секретаря. Собр. соч. в 12 томах. Т. 8. М., 1961.

229

Леопольд II (1835–1909) – бельгийский король с 1865 г. Организовал захват обширной территории в Центр. Африке (Конго, совр. Заир).

230

Вильгельм II Гогенцоллерн (1859–1941) – герм. император и прус. король 1888–1918. Свергнут Ноябрьской рев. 1918.

231

Бюхнер Людвиг (1824–1899) – нем. врач, естествоиспытатель и философ, представитель вульгарного материализма, сторонник социального дарвинизма.

232

Мак-Кинтли Уильям (1843–1901) – 25-й президент США от Республиканской партии.

233

Московский договор – Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, в космическом. пространстве и под водой. Многосторонний международный договор, подписан в Москве 5 авг. 1963 г. СССР, США и Великобританией. К 1978 г. его участниками являлись 106 государств.

234

Мартын Задека. Стошестилетнего славного швейцарского старика любовные предсказания на будущие времена и толкования им снов, собраны И. Глазуновым. СПб., 1807.

235

Опубликовано в «Вопросах литературы». 1965, № 9. С. 238–240.

Content

Александр Александрович Любищев
Расцвет и упадок цивилизации

Тайный жребий профессора Любищева

Е. А. Равдель (урожд. Любищева) Александр Александрович Любищев (1890–1972) (Биографический очерк)

I. Петербург-Петроград

II. Симферополь – Пермь

III. Самара (Куйбышев)

IV. Ленинград

V. Киев – Пржевальск – Фрунзе

VI. Ульяновск

Историческая публицистика

Мысли о Нюрнбергском процессе

Положительное и естественное право

Справедливость

Целесообразность

Мера виновности

Заключение

Франц Верфель «40 дней Муса Дага»

Гюго В. «Девяносто третий год»

Идеология де Сент-Экзюпери По книге «Carnets»

I

1. Книга «Карне»

2. Полное отсутствие фанатизма

3. Что можно истолковать как защиту фашизма?

4. Сходство сталинизма и гитлеризма

5. Некоторые сопоставления

6. Заключительные соображения

II

Заключение

Апология Марфы Борецкой

Расцвет и упадок цивилизаций

Краткая аннотация

1. Введение

Глава А. Критика социологических взглядов Р. Фишера

2. Краткое изложение содержания социологических глав

3. Критика. Постулат единообразной судьбы цивилизаций

4. Нет общей причины упадка цивилизаций

5. Понятие элиты и актива

6. Две формы наследственности

7. Размножение элиты и судьба цивилизаций

8. Изменение национальных характеров

Глава Б. Роль генетических факторов в социологии

9. Неверность биологического понимания социальных различий

10. Гетерозиготность благоприятна развитию культуры

11. Относительная ценность актива

Глава В. Основные факторы расцвета и упадка цивилизаций

12. Об историческом идеализме и историческом материализме

13. Ценность и ограниченность марксизма

14. Идеализм в марксизме

15. Сопоставление экономических, генетических и идеологических факторов

16. Причина упадка мусульманских цивилизаций

17. Антиномичность христианства

18. Сходные черты идеологической и генетической наследственности и эволюции

19. Перспективы на будущее. Евгеника

20. Заключение

Идейное наследие русской литературы

Об идейном наследстве Н. В. Гоголя

Н. Г. Чернышевский «Что делать?»

Н. С. Лесков как гражданин

Ф. Достоевский и Л. Толстой как гуманисты

И. С. Тургенев «Вешние воды»

Замечания по поводу романа Б. Пастернака «Доктор Живаго»

«Двух станов не боец…» Письма и заметки разных лет

«Двух станов не боец…»

О значении битвы при Сиракузах в мировой истории

О кинофильме «Иван Грозный», часть вторая

О тирании и измене

О мире во всем мире

Слава миролюбивой Швеции!

Еще раз о Дон Кихоте и Санчо Панса

О Марке Твене и его размышлениях о религии

О сектантстве, горилке и злых языках

Дадонология

Список опубликованных работ

Примечания