Веслав Мысливский

Трактат о лущении фасоли

*

Современная зарубежная проза

*

Wiesław Myśliwski

Traktat о łuskaniu fasoli

*

Веслав Мысливский

Трактат о лущении фасоли

Роман

Перевод с польского Ирины Адельгейм

1

Вы фасоли купить пришли? У меня? Так ведь фасоль в любом магазине найти можно. Да вы заходите, заходите. Собак боитесь? Не стоит их бояться. Они вас только обнюхают. Кто первый раз приходит — непременно обнюхивают. Откуда мне знать? Я их этому не учил. Они сами. Собаку, как и человека, — не разгадаешь. У вас есть собака? Надо завести. От собак много чему научиться можно. Ну, сидеть, Рекс, сидеть, Хват! Место!

А кстати, как вы сюда добрались? Ко мне не так легко добраться. Тем более сейчас, в несезон. Сейчас даже спросить обо мне, и то не у кого. Видели — в домиках ни души. Давно все разъехались. Да и мало кто знает, что я тут живу. А вы за фасолью. Я, собственно, немного сажаю, но только для себя, а мне — много ли надо? Как и всего остального. Моркови, свеклы, лука, чеснока, петрушки — чтоб свое было. И потом, должен вам сказать, я не большой любитель фасоли. Есть — ем, я вообще практически что угодно съесть могу. Но не любитель. Иногда сварю себе фасолевого супу или приготовлю фасоль по-бретонски — так, время от времени. А собаки фасоль не едят.

Раньше — да, здесь сажали много фасоли. Не знаю, известно ли вам, что когда-то фасоль заменяла мясо. А если человек столько работает, сколько тут работали — с утра до вечера, ему без куска мяса никак нельзя. Уж не говоря о том, что и из города за фасолью часто приезжали. Не только за фасолью, но фасоль больше всего покупали. Да, во время войны, когда здесь была деревня. В городах тогда народ с голоду пух, сами знаете. Почти каждый день на станцию телеги посылали за городскими. Станция в нескольких километрах отсюда. Потом обратно отвозили. Покупатели примерно как сейчас обычно приезжали, поздней осенью. Во всяком случае, больше всего их в это время бывало, когда поля уже все убраны. Фасоль, если кто успевал вылущить, всю до последнего зернышка забирали. Бывало, еще не подсохнет, а ее уже повсюду лущат, чтобы успеть. Целыми семьями лущили. С рассвета до поздней ночи. Иной раз в полночь выйдешь на двор — окна в деревне светятся. Особенно если урожай. Фасоль же, как и все остальное: когда уродится, а когда и кет. Чтобы фасоль уродилась, год должен быть хорошим. Она не любит, если солнца слишком много. Солнца слишком много, значит, дождей мало. И сгорит фасоль. Опять же, когда слишком много дождей, сгниет, не успев взойти. Хотя бывает — и год вроде хороший, а каждый второй стручок либо пустой, либо зерна ржавые. И не поймешь почему. Вроде фасоль, а тоже у нее свои секреты.

Вы, может, сюда приезжали в те годы, покупали? Но тогда я бы вас, наверное, узнал.

Я почти всех городских знал, которые приезжали. Много фасоли у нас сажали, так что желающих купить ее перебывало немерено. Но память на лица у меня с детства хорошая. Известное дело: что в детстве запомнишь, то на всю жизнь останется. Конечно, вы тогда были молоды, одевались иначе. В ту пору покупатели чуть не в лохмотьях приезжали: есть что надеть, нет ли — все одевались поплоше, чтобы не вызывать подозрений. Поезда ведь обыскивали, отбирали у них. Одно название — покупатели. А теперь вон пальто у вас, шляпа, шарф. У меня когда-то была похожая коричневая фетровая шляпа и пальто такое. И шарф, шелковый или кашемировый. Мне нравилось быть хорошо одетым.

Что ж вы не раздеваетесь? Вон, на дверь повесьте. Там и крючок есть. И садитесь, пожалуйста. На стул или на лавку, куда хотите. Я только закончу эту табличку, уже чуть-чуть осталось. Дело бы шло быстрее, да руки уже не те. Нет, ревматизм. Теперь-то намного лучше. Почти все могу делать. Только на саксофоне играть не могу. Да, играл когда-то. А так — все могу. Даже, видите, таблички эти подновляю. Для этого твердая рука нужна. Труднее всего вот с такими маленькими буковками. Чуть кисточка вильнет — приходится бензином всю букву смывать и начинать заново.

Почему мне пришло в голову, что вы могли в те годы сюда за товаром приезжать? Ну, потому что вы ни с того ни с сего пришли ко мне за фасолью. Значит, видимо, знали, что здесь ее раньше сажали, и думали, что продолжают сажать. Человеку часто кажется: что в таких местах, где фасоль испокон веку сажают, может измениться? Но как вам удалось сохранить веру в то, что есть еще на свете такие вечные места? Вот что мне непонятно. Разве вы не знали, что места любят нас обманывать? Всё нас обманывает — что правда, то правда. Но места — больше всего. Если бы не таблички, я бы сам не был уверен, что это место — то самое.

А вы здесь вообще никогда не бывали? Даже тогда, ничего не покупали? Ну простите, что принял вас за покупателя. Видно, слишком долго возился сегодня с этими табличками . Что за таблички? Имя, фамилия, даты, пусть покоится с миром. Я каждый год в эту пору забираю их с могил, чтобы подновить. На это время требуется. Имя, фамилия — уже сколько букв... И ведь каждую нужно как следует, чтобы покойный не подумал, что раз он, положим, с того берега, то я ему абы как написал. Здесь всегда людей делили на тех, кто с этого берега, и тех, кто с того. Если людей хоть что-то может разделить, они обязательно разделятся. И не только по реке.

Откуда я взял, что покойники думают? Да ведь мы не знаем, думают они или нет. Что мы вообще знаем? Иной раз выведешь две-три буквы, особенно если совсем мелкие, — и даже глаза начинают болеть, рука дрожит, приходится делать перерыв. Терпение для таких мертвых букв требуется. Только подновишь, а с предыдущих, которые в прошлом году подновлял, уже краска сходит. В лесу быстрее сходит. Влажно, солнце только просвечивает, так что приходится то и дело подновлять. Если б я не подновлял, уже бы и не разобрать было, кто где лежит. Я разные краски покупал, такие, сякие, заграничные. Все сходят. Вы не знаете такой краски, чтоб не сходила? Да, вы правы. Ни у кого в том интереса нет, чтобы навсегда было. Тем более краска. То и дело что-нибудь закрашивают, чтобы другое нарисовать.

Этого я не знаю. Может, кто-то до меня и подновлял, но, похоже, недолго, потому что я с трудом сумел разобрать, кто на какой табличке. Наверное, тот человек решил, что все равно он никому в этом мире вечность не обеспечит, и бросил. К тому же расходы, одна краска сколько стоит, а еще кисточки плюс сама работа... Хорошо хоть я тут раньше всех знал. И то иной раз приходилось покопаться в памяти. Хуже всего с детьми. Порой кажется, что это я их крещу.

Вот Зенон Кужджал. Я уже заканчиваю. Младший из Кужджалов. Соседи. Здесь, на этом берегу, только ближе к лесу. Поэтому забором они только от дороги отгородились, а с остальных трех сторон — лесом, и никакой забор им был не нужен, так они говорили. Лучший забор — лес. Что им может грозить со стороны леса? Кто из лесу может прийти? Разве что зверье какое-нибудь. Так они прямо во дворе ставили силки, ловушки, капканы. Не раз собственные куры, гуси, утки попадались, если на день не уберут. Впрочем, этих кур с утками они и так к вечеру не досчитывались. И всякий раз на соседей думали.

Соседей они пускали только через калитку, со стороны дороги. Калитка была сделана в крыле ворот, а ворота — не такие, как у всех. Вдвое выше забора, сверху крытая гонтом крыша и две фигуры по бокам. Не помню уж, каких святых. Забор тоже высокий. Дядя Ян был в деревне выше всех, так даже он, если встанет на цыпочки и поднимет руку, не доставал. Доски забора пригнаны друг к другу плотно-плотно — ни щелочки. У калитки висел молоток, которым полагалось стучать, только тогда кто-нибудь выходил из дому и открывал. А попробуй со стороны леса зайди — сразу с кольями бегут и собаку натравливают. Приходилось возвращаться к калитке и стучать этим молотком.

Вот фасоли вы бы у них точно не купили, потому что все они были резчики по дереву. Дедушка был резчиком, старенький такой, катаракта на глазах, но если б вы посмотрели, как он режет, не поверили бы, что не видит. Как это ему удавалось — не знаю. Может, зрение у него в руках было? Внуки тоже резали, Стах, Метек и Зенек. Женихи как на подбор, но никто их с барышнями не видал. Всё с деревом возились. Один отец не резал. Заготовки им для этих фигур делал, обтесывал. Наверное, и он бы резал, да только вот этих трех пальцев на одной руке у него не хватало, оторвало еще в ту войну. Но обтесать, вырубить — это он мог. Говорили, что и прадед резчиком был, и прапрадед, — неизвестно, как далеко пришлось бы углубляться во тьму их рода вслед за этими предками-резчиками, потому что, как они утверждали, испокон веку все у них резали по дереву. Даже в воскресенье, вернувшись из костела, сразу же принимались вырезать евангельский текст, который ксендз читал во время службы, — чтобы не забыть. Они хотели все Евангелие вырезать из дерева, потому что, как говорил дедушка, мир таков, каким его Бог описал, а не каким человек видит.

Весь двор у них был в этих фигурах, и в лесу они их ставили. Все дальше и дальше от дома. Может, потому и не отгораживались от леса. Во дворе телеге было не развернуться, приходилось сдавать назад. А когда коров выгоняли на пастбище, так только смотри, чтобы они эти фигуры не повалили. Кошки на них грелись на солнышке. Иной раз собака ни с того ни с сего загавкает, Кужджалы выбегут из дому — может, кто со стороны леса зашел? — а это собака фигуры облаивает. Хорошо еще, что ее на короткой цепи держали. Кужджалова сыпала птице зерно, так люди смеялись, что она статуи подкармливает, потому что они все больше делаются.

Это не были обычные резные фигуры, как вы, возможно, подумали. Вас вот недомерком никак не назовешь, а они повыше и вас, и меня были — куда нам... «Тайную вечерю», например, когда начали вырезать, так целую полянку в лесу вырубили. Один стол — как несколько моих, и лавки тоже — как несколько моих лавок. Но все равно апостолы сидели вплотную друг к другу, так что для Христа, казалось, уже и места нет. Он еле втиснулся, между апостолом, который стоял, протягивая руку с кубком, и тем, что уже спал, уронив голову на стол, — и был значительно меньше их. Наверное, едва до пояса достал бы апостолам, если бы все они вдруг одновременно поднялись. Христос уже в терновом венце и словно чем-то опечален — подпирал голову руками. С другой стороны стола какой-то апостол даже тянулся к венцу, словно хотел снять его с головы Христа — мол, слишком рано, но не мог достать. На столе несколько кувшинов с вином, и каждый кувшин — у меня даже такой посудины нет, чтобы сравнить. Вон лейка с ведром, так и то меньше будет. Хлеба — не помню, чтобы где-то пекли такие буханки. А ведь и десятикилограммовые, случалось, выпекали. Кужджалы собирались еще и навес над той вечерей поставить, но не успели.

Не могу вам сказать, имели ли эти фигуры какую-то художественную ценность. Я их боялся. Но разве страхом фигуры измеришь? Особенно, если тебе столько лет, сколько мне тогда было. Когда мать посылала меня к Кужджалам — спросить что-нибудь или одолжить, я всегда говорил, что у них этого нет или что я их дома не застал. А ты стучал? Стучал, но никто не вышел. Наверное, она мне не верила, потому что через какое-то время посылала сестер, Ягоду или Леонку, но так, чтобы я не видел.

Я никогда не слышал, чтобы они какую-нибудь фигуру пытались продать. Да и кому? О чем вы говорите, на базар такую везти? А сюда, в деревню, — кто поедет фигуры покупать? Приезжали за продуктами, я вам уже говорил, за фасолью, за мукой, за крупой. Только однажды дедушка — да, тот, слепой — пошел просить ксендза, чтобы разрешил пару фигур поставить в костеле. Но он не согласился: мол, Кужджалы в специальной школе этому не обучались.

Мне эти их фигуры иногда снились. Я вскакивал посреди ночи с криком, весь в поту. Мать думала, у меня какая-то хворь начинается. Заставляла пить травяной отвар, мед есть, потому что я боялся признаться, что это все из-за фигур. Не знаю почему. Может, я как раз того и боялся, что боюсь. Да еще резных фигур. Вы ведь сами знаете, у страха уровней много. Один спать не дает, другой, наоборот, сон нагоняет. А третий... Впрочем, что теперь говорить. Нет фигур, нет Кужджалов. Мед я, кстати, любил, а от отвара меня прямо выворачивало. Но мать стояла надо мной, следила: пей, пей, это для твоего же здоровья.

Вы любите травяные отвары? Ну вот и я тоже. Но мед-то, надеюсь, любите? Тогда я вам дам баночку с собой. По крайней мере, не будете казниться, что зря ко мне приехали. У меня свой, не покупной. Тут со стороны леса — может, видели — стоят несколько ульев, так это мои. И с этих нескольких, если год урожайный, меда — выше крыши. Одному не съесть. У меня с прошлых лет мед есть, такой, отстоявшийся — самый лучший. Если кто мне какую услугу окажет, так я медом расплачиваюсь — бывает, человек денег брать не хочет. Или вот, как сейчас, в несезон, кто-нибудь заглянет в гости — без баночки никогда не уйдет. Или в домиках кто-нибудь именины празднует, пойду поздравить и в подарок хоть баночку меда отнесу. Или где дети — о детях я всегда помню, без повода. Детям мед непременно надо есть.

Но лучше всего мед пить. Как? Заливаете утром чайную ложечку меда половиной стакана чуть теплой воды. И пусть себе стоит до следующего утра. Выжимаете половинку или четверть лимона, перемешиваете и пьете натощак, по меньшей мере за полчаса до завтрака. Если напиток слишком холодный, добавить чуть-чуть горячей воды. Рецепт здоровья. И для сердца, и от ревматизма. Мед все лечит. Не будете простужаться. В молодости, когда я на стройках работал, жили мы на квартире у одного пчеловода, и он меня научил. Да только разве тогда до меда было? Никогда на это времени не хватало. В крайнем случае водку пили. Водка тогда от всего была лекарством, а не мед.

Вы какой предпочитаете, вересковый или падевый? Падевый хвойный, а не с лиственных растений — он аж черный и гораздо лучше. Так я вам дам и того, и другого, по баночке. Я больше всего люблю гречишный. Был здесь один человек, он когда-то сеял много гречихи. Дня три назад я ему табличку подновлял.

Еще гречиха цвести не начала, а он уже в поле ульи выставляет. Я ходил смотреть, как он собирает мед. В капюшоне, сетка на лице, а я — без всего. И не поверите, ни одна пчела меня не ужалила. Садиться — садились, но ни разу. Он все надивиться не мог. Мол, пацан, странный ты какой-то. Ладно я, пасечник... Сбегай, принеси какую-нибудь посудину. И прямо из улья наливал мне этого меда.

А теперь кто здесь станет сеять гречиху, да и где? Сами видели: водохранилище, на берегу — домики, лес. Лес и тогда был. Это единственное, что и тогда было, и теперь есть. Правда, тогда лес больше рос на этом берегу.

А сейчас и на том берегу, где поля были, поднялся. Лес, если не остановить, — он на дома пойдет. Где дворы были, там тоже все заросло. На том берегу — я имею в виду на том берегу Рутки. Рутка? Река, которая текла здесь раньше, я вам говорил, что она делила деревню пополам. Откуда взяться водохранилищу, если бы реки не было? От руты, не от руды. Знаете, что такое рута? Ну, вы не исключение. Те, кто здесь, в домиках, живет, тоже почти никаких трав не знают. Разве что мяту с ромашкой. Деревьев не знают, дуб от бука не отличат. О грабе, яворе и говорить нечего. Рожь с пшеницей путают, пшеницу с ячменем. На все про все у них одно слово — «колосья». Интересно, просо бы признали? Я смотрю, проса нынче люди мало сеют.

Рутой лечились, отдельно и в травяные сборы добавляли. От глазных болезней, от нервов, ран, ушибов, заразы всякой. Отвары, примочки. Порчу сводили. Но прежде всего барышни плели из руты венки. Она женихов притягивает. Много ее здесь росло, может, поэтому Рутка? Вы себе не представляете, что это была за река. Небольшая, как все деревенские речки. Текла по широкой долине, в долине раскинулись заливные луга, а уж за ними — поля. Местами была пошире, местами поуже. Кое-где, если долго дождей нет, можно было по камням перейти. Встанешь на краю долины — и как солнце из-за туч выйдет, кажется, будто вся она движется вместе с Руткой. Правда, иной раз речка разливалась, всю долину занимала — когда снег тает или как дожди зарядят. Тогда не поверить было, что это наша Рутка — такая она становилась грозная. Не только долину заливала, но и на поля выходила. Тем, кто жил в низине, приходилось переселяться повыше. Тогда да, Рутка мстила людям, заставляла их слезы лить. Но вода спадала, и снова она спокойная и ласковая. Текла неспешно. Бывает, бросишь палку и идешь за ней вдоль берега: кто быстрее — ты или Рутка? И даже если идти медленным шагом, все равно обгоняешь. Она вилась, петляла, а в излучинах зарастала аиром, камышом, кубышками, кувшинками. Когда все расцветало — вы себе не представляете, что это было. А соловьи в мае...

Не везде Рутка была мелкой речушкой. Кое-где — да. Но и глубокие места были. А уж одно — самое глубокое. Туда ходили топиться. Чаще молодые, если им родители не позволяли обвенчаться. Таких вроде больше всего. Говорили, там испокон веку топились, потому что это всегда было самое глубокое место. Но вообще топились по разным причинам. И не только молодые. Хотя не все топились — некоторые вешались. А Рутка текла себе да текла.

Вы не поверите, но она казалась мне самой большой рекой в мире. Я даже свято верил, что все реки зовутся Рутками и все берут начало от нашей Рутки, как от матери. Я уже в школу ходил, а все никак не мог поверить, что есть на свете реки гораздо больше нее и каждая зовется по-своему.

У нас была лодка. Иногда я заплывал на ней в густые заросли высоких камышей и, когда все меня звали — мать, отец... — не отзывался. Лежал на дне лодки, и мне казалось, будто меня нигде нет. И если бы вы меня спросили, был ли я когда-нибудь счастлив, то только тогда. Не спросили бы? Понятно. Или выведу лодку на течение, лягу и плыву, плыву, а Рутка меня несет. Как вы думаете, исчезают такие реки? Ну, не знаю. Иной раз встану на берегу водохранилища и высматриваю, где она теперь может течь. И знаете, однажды мне удалось разглядеть один из берегов. Который? А это — смотря на каком я стоял.

Я вам не скажу, где она брала начало и где заканчивалась. Тогда в такую даль не ходили. Страшно было — леса здесь далеко-далеко тянутся. А теперь я тоже не хожу, потому что зачем? Впрочем, какой берег ни возьми, тот или этот, — все растет у самой воды. Черника, земляника, ежевика, грибы. Нет, не сейчас. Вы поздно приехали. Теперь разве что клюква. Но это надо бы подождать, пока подморозит, потому что больше всего ее на болотах растет. Болота отсюда недалеко. Я бы дал вам какой-нибудь бидончик, собрали бы себе. Паштет с клюквой — пальчики оближешь. Особенно если клюква с грушей, а паштет из зайца.

Сам я не собираю — некогда, за порядком надо следить. Сейчас, в несезон, кроме меня и моих собак, тут никого нет. Время от времени кто-нибудь приезжает — посмотреть, как тут его домик. По правде говоря, напрасно. Каждый и так знает, что все в порядке. Иначе и быть не может, я же слежу. Не один раз была возможность убедиться. Но я ведь не могу запретить, если кто-то хочет посмотреть — что да как. Это их домики. Правда, если приезжают, то обычно в первой половине дня. В такую пору — никогда. В такую пору тут мертвая тишина. И смеркается уже намного раньше. Месяц назад я бы в это время еще и свет не зажег. Буквы, даже самые маленькие, и так было хорошо видно. И очки не нужны. А теперь, видите, сумерки, и вода в водохранилище не шелохнется. Такое ощущение, что застыла, затвердела. В такие дни, как сегодня, при безветренной погоде, кажется, будто можно перейти с того берега на этот аки посуху.

Вы в домике пана Роберта остановились? Наверное, не ночью приехали, я бы услышал. Всю ночь не спал, услышал бы. Ночью даже самый слабый звук по воде далеко разносится. Я только под утро заснул. Рассвет уже занимался, я в окно выглянул, но вас еще не было. А потом заснул, сам не знаю когда. Вас туман в дороге задержал? А здесь тумана не было. Осенью, правда, случаются такие туманы, что иной раз трудно пробиться. Едешь-едешь — и вдруг белая стена.

Я тогда за границей жил и как-то раз, осенью, примерно в эту же пору, решил сюда съездить. Осенью, когда здесь никого не будет. Тоже в домике пана Роберта собирался остановиться. Пан Роберт сказал мне, где ключ. Под террасой, у балки, на гвоздике. Вы тоже там взяли? Ну вот. До этого я здесь был всего раз, в сезон, в выходной день. Мы тогда вдвоем с паном Робертом приехали. А в этот раз не получилось у него. Естественно, я могу воспользоваться его домиком, сказал он, когда я ему позвонил, он-то сам, к сожалению, приехать не сможет. Рассказал мне, где что лежит, ну, и где ключ.

Когда я пересекал границу, уже смеркалось, так что я рассчитывал добраться до места ночью и, возможно, до утра еще немного поспать. Пока ехал по главной дороге, все было хорошо: ночью вызвездило, луна, видимость неплохая. Но потом я свернул на одну проселочную дорогу, на другую — и тут стал опускаться туман. Сначала редкий и лишь кое-где плыл такими полосами, время от времени перегораживая путь. Но свет противотуманных фар еще хорошо помогал. Я, можно сказать, довольно быстро ехал. Однако с каждым километром эти полосы сгущались. А через некоторое время будто стены тумана начали вырастать на дороге. Хоть что-то видно только там, где фонари есть, в населенных пунктах. А едва выезжаешь за их пределы — погружаешься в густой туман. Причем с каждым разом он становился все гуще и гуще. Туман был передо мной, надо мной, по бокам, сзади. Словно весь мир исчез, остался один туман. Я и такой свет включал, и сякой, ничего не помогало. Я ведь знаю, что дальний — самый бесполезный. При дальнем сразу белая стена встает перед капотом. В такую погоду нужны или фары ближнего света, или противотуманные. А еще лучше, чтобы кто-нибудь приоткрыл дверцу и смотрел на дорогу, подсказывая тому, кто за рулем. Но я один ехал. К тому же ни одной машины ни сзади, ни спереди. Потому что можно еще договориться, чтобы по очереди первым ехать. Задние красные габариты — лучший проводник, когда туман. Так что иногда я даже не был уверен, в самом ли деле еду по прямой и не окажусь ли через мгновение в канаве, не врежусь ли в дорожный знак или в дерево. Честно вам скажу, никогда прежде не приходилось мне ездить в таком тумане. Проехав немного, я останавливался, выходил из машины подышать. Разомнусь — сажусь обратно и еду дальше.

И вдруг вижу: по обеим сторонам дороги мерцают какие-то странные тусклые огоньки. Что это может быть? Сначала редкие — в одном месте, в другом... Нетрудно было догадаться, что огоньки — из окон, хотя сами окна едва различимы, а дома — еще меньше, только контуры маячили в тумане. Я догадался, что проезжаю какой-то небольшой городишко, тем более что этих огоньков прибавилось, они встречались все чаще и вскоре образовали с обеих сторон светящиеся цепочки, и теперь я ехал словно бы по аллее. Ехал — это преувеличение, скорее, полз! Туман передо мной по-прежнему был очень плотным.

И вдруг из этого тумана перед самым капотом нарисовались две фигуры. Мужские — разглядел я. Не успел посигналить и вдавил, что есть мочи, педаль тормоза. Меня прошиб пот, сердце билось так, что его стук разносился по всему салону. Я был уверен, что мужчины бросятся к машине, начнут стучать в окна, выламывать дверцы, а меня обзывать последними словами. И будут правы, хотя они сами шли прямо по середине дороги. Но представьте себе: эти люди вообще не заметили автомобиля. Видимо, они ссорились, потому что до меня донеслись хриплые возбужденные голоса. Мужчины размахивали руками, толкались. Похоже, в этом тумане мне еще предстояло стать свидетелем драки.

Я чуть приоткрыл окошко и включил на полную громкость приемник, по которому как раз передавали какую-то зажигательную, ритмичную мелодию: думал, они услышат и уступят мне дорогу. Но они не услышали. Постояли, раскачиваясь, а потом приникли друг к другу, слились в дружеском объятии и принялись целоваться. Вдрызг пьяные, они не падали только потому, что держались друг за друга.

В конце концов я посигналил — раз, другой, и, о чудо, они разняли руки и разошлись по обочинам. Я уже было поставил ногу на газ, когда они внезапно развернулись, пошли обратно и снова начали обниматься. Так и стояли, пошатываясь, но в обнимку, словно решили не расставаться, а упасть прямо тут, на дороге, чтобы хорошенько проспаться. Но, на мое счастье, в конце концов все-таки сдвинулись с места и, взявшись за руки, пошли по самой середине проезжей части куда-то вперед, в этот туман. Я тоже тронулся с места и потихоньку двинулся за ними в надежде, что, может, мне удастся их объехать, если один другого перетянет на какую-нибудь из обочин. Но как только один начинал тянуть к себе, второй тут же отклонялся в свою сторону. Так они и шли, зигзагами, да еще то и дело останавливались, чтобы похлопать друг друга по плечу, потрясти или дернуть за руку. А вместе с ними приходилось останавливаться и мне.

В какой-то момент над дорогой возникла из тумана арка. Скорее даже высветилась. Такие же тусклые огоньки, как те, из окон, очерчивали ее, начиная с обочины, цепочкой поднимались до самого верха, и прямо над дорогой эта линия заканчивалась. Вторая половина была темной: наверное, перегорели лампочки или, может, провод оборвался. Слева светились слова: «Добро пожаловать». Надпись, вероятно, была длиннее, но продолжение ее погасло вместе со второй половиной арки.

Мужчины остановились под этой аркой. Уже не обнимались, не трясли друг друга и не хлопали по плечу, просто обменялись рукопожатием, и у меня появилась надежда, что они наконец-то разойдутся. Правда, они долго не могли разнять рук, словно сомневались, сумеют ли поодиночке удержаться на ногах. Но все-таки решились и исчезли по разные стороны дороги.

Я вздохнул с облегчением. Но поехал не сразу. Вышел и несколько минут постоял, чтобы немного успокоиться. От прохладного тумана мне полегчало. Я сел в машину и потихоньку тронулся с места. Однако не успел проехать и нескольких десятков метров, как они снова выплыли из тумана на самую середину дороги. Я уже не знал, что делать. Остановился. Однако тут они, видимо, заметили машину, потому что, продолжая обниматься, оглянулись, хоть и не без труда. Я опустил стекло, высунулся:

— Добрый вечер. Вы не могли бы?..

Они начали корчить какие-то рожи, будто успокаивая меня: мол, сию секунду освободим дорогу. И действительно двинулись вперед, описывая восьмерки. Я решил подождать. Поймал по радио какой-то концерт, немного послушал и только после этого поехал. Душа уходила в пятки, я изо всех сил вглядывался вперед, не будучи уверен, что они снова не вынырнут из этого тумана посреди дороги. Не поверите, но я уже как-то к ним привык. Мне даже стало их не хватать.

Вскоре огоньки закончились, и я немного прибавил скорость. Через несколько километров почувствовал себя настолько уставшим, что, увидев слева светящуюся надпись «Отель», тут же остановился.

В отеле было тихо, хозяин любезный. Он отговорил меня ехать дальше. Такой туман, такой туман... Как вы поедете? Выспитесь, отдохнете, туман рассеется. Номера у нас удобные, недорогие. Может, хотите чего-нибудь горячего? — так мы подогреем. Или, может, пива выпьете? О, пиво теперь — на любой вкус. Даже заграничное есть. Или чего-нибудь покрепче? Комнату для вас сейчас приготовят. Сегодня много народу было.

— А огоньки в окнах? Арка? — неосторожно спросил я. — Это из-за тумана?

Он взглянул на меня подозрительно:

— А вы откуда?

— За границей живу.

Он успокоился:

— Крестный ход был.

Но, честно говоря, я всю ночь глаз не сомкнул. Все думал — ехать дальше или повернуть назад. А вы хорошо спали? Потому что когда я проснулся, ну, то есть когда собаки меня разбудили, и посмотрел в окно раз, другой, — вас видно не было. Машина стояла, так что я догадался — кто-то приехал. Только удивился: в такое время, осенью, кто это может быть? Тем более, смотрю: машина чужая, здесь ни у кого такой нет. Что за марка? Так я и думал. У меня тоже когда-то такая была. Быстрая, как молния. И чтобы сломалось или испортилось что-нибудь — никогда. Едва зеленый загорится, я уже вон где, а другие только с места трогаются. Педаль газа нажмешь — машина чуть не сама вперед прыгает. Мало кто мог обогнать меня на шоссе. Мне нравилось быстро ездить. Быстро ездишь — быстро живешь. Быстрая жизнь, казалось мне, обязательно короче. Бояться? А чего? Ну вот разве что... Да и нет причин так уж цепляться за эту жизнь. Во всяком случае, что касается моей. Да, штрафов я в свое время заплатил немало. Однажды у меня даже на год права отобрали. Аварии? А как же без аварий? Все как в жизни. Раз ногу сломал, вот здесь. В другой — ключицу, еще — три ребра, и сотрясение мозга было. Как-то машину пришлось резать, чтобы меня достать. А я при этом, представьте себе, — целехонек. Небольшие ушибы, царапины, и все. Повезло? Может быть. Хотя не знаю, что это вообще значит — везение? Только после того, как меня ревматизм скрутил, я три года вообще за руль не садился и потом уже не гонял.

А номер какой у вас? Я не посмотрел, а ведь надо записать. Я все машины записываю, которые сюда приезжают. И не только номер. Марку, модель, цвет. Хозяев домиков — нет. Их я с самого начала записал. Если только кто-нибудь поменяет машину. А так всех записываю. В сезон к тем, у кого здесь домики, приезжает много знакомых. Иной раз я и регистрационное свидетельство проверяю, и автомобиль осматриваю: нет ли где вмятин, царапин. Со знакомыми тоже по-разному бывает. Вроде бы и знакомый, а потом окажется не пойми кто. А на свидетелей, случись что, полагаться нельзя. У десяти свидетелей и цветов будет десять, и моделей десять, и марок столько же, не говоря уже о номерах. Не доверяю я свидетелям. И когда приехал, уехал, в котором часу — тоже записываю. У меня для машин отдельная тетрадь есть. Еще одна для домиков: кто приезжал, когда, надолго ли, сколько человек. И третья — для всего прочего. Если хочешь, чтобы был порядок, нельзя все в одно место записывать.

Я сперва не сообразил, что вы у пана Роберта остановились. Только когда вы занавеску на окне отодвинули. Неужели пан Роберт, подумал я. Как-то мне не верилось. Так давно его не было — и вдруг приехал, ну и ну. Уже, наверное, за полдень перевалило, когда вы из дома вышли, верно? Стояли на террасе, оглядывались по сторонам, тут-то я и понял, что это не пан Роберт. Хотя не сразу. Рост примерно тот же, и тоже худощавый. К тому же шляпа немного закрывала лицо. Собаки начали дверь царапать, проситься на улицу, тогда я точно понял, что это не пан Роберт. Но не пустишь же их одних к чужому человеку. Я решил подождать, пока вы сами ко мне придете, тогда и расскажете, кто вы, зачем приехали и надолго ли.

Больше всего меня озадачило, откуда вы знали, где ключ. Кроме меня и пана Роберта, никто не знает, что он висит под террасой, у балки, на гвоздике. Я даже подумал, что вы, по всей видимости, добрый знакомый пана Роберта, так тем более не стоит идти, да еще с собаками, выспрашивать, проверять, как других. Наверняка сами придете рассказать, как дела у пана Роберта, где он сейчас, как поживает. Я однажды попытался разузнать, куда он переехал, но даже ближайшие соседи ничего не знали. Он никому не оставил адреса. Деньги мне регулярно присылает. В конверте, не переводом. Но ни разу даже пары фраз не написал, в конверте — только купюры, завернутые в листок бумаги. А почтовый штемпель такой бледный, что никак не разобрать — откуда. Должно быть, у него друг или подруга на почте имеется. Нет, это точно он. Кто еще, кроме него, стал бы мне деньги присылать? Все это очень странно. Мог бы разочек приехать. Посмотреть — что да как. Или хоть адрес дать, я бы ему написал, что все в порядке. Домик стоит. Я за ним присматриваю. Беспокоиться не о чем.

Я за всеми домиками присматриваю, и за его тоже. И внутрь иногда заглядываю, проверяю. Проветрю, пыль сотру, а если какую-нибудь поломку увижу — отремонтирую. Это не моя обязанность, но раз мне оставили ключи, я слежу. Да, ключи у меня почти от всех домиков есть. Я сразу, как хозяева съедут, проверяю: каждый домик, двери, окна, все ли закрыто, потому что всякое бывает. Что замечу испорченного или сломанного, записываю, и потом — осенью, зимой отремонтирую. Не бывает, чтобы по окончании сезона какой-нибудь поломки не обнаружилось. Как не починить? Терпеть не могу, когда что-то сломано. Мне прямо больно делается. Да если бы только это. Иногда заходишь в домик, и такое впечатление, будто жильцы в панике бежали. Холодильник не отключен, телевизор работает. Плитка горит, вода не перекрыта, кровати не застелены. Раз захожу в домик, а там на столе утюг, и одеяло уже дымится. Еще минута — и весь домик сгорел бы. А то и соседние, день как раз был ветреный. Вот после того утюга я и стал проверять домики сразу после отъезда хозяев.

Иногда даже еду в тарелках оставляют. И грязную посуду. Бутылки, банки из-под пива на столе, стопки с недопитой водкой, мусора полные корзинки, женские прокладки, презервативы на полу. Снял и бросил. Наверное, отчасти это и моя вина, я их приучил, что сам за всем слежу. Но я не могу иначе. Нет, есть, конечно, домики, куда приятно зайти. Я, бывает, даже посижу там, послушаю. Что слушаю? Много чего можно услышать, если есть охота слушать.

Обычно дважды в день и, по крайней мере, один раз ночью я обхожу все домики, на этом берегу и на том. С утра, как только солнце встанет, проверяю, не выбито ли где-нибудь стекло, не вскрыта ли дверь. Если что-то кажется подозрительным, захожу внутрь. Впрочем, собаки первыми все чуют. Обегают вокруг каждого домика и коротким лаем дают мне понять, что все в порядке. И сразу мчатся к следующему. Если что-то не так, ждут меня и лают, еще как лают.

Второй раз — вечером. Тогда я уже заглядываю в каждый домик и зажигаю свет. Внутри и на террасе. Зажигаю, оставляю включенным и иду к следующему. И так, домик за домиком, зажигаю свет, оставляю включенным — до самого последнего. С каждым освещенным домиком на берегу становится все светлее и светлее. Словно сверкающий венок ложится вокруг водохранилища. Даже к небу свет поднимается, как будто и водохранилище светится, и небо над ним, и лес. А собаки, вы себе не представляете, как они тогда радуются. Мне и в голову не приходило, что собаки умеют так радоваться. Обычно они спокойные, сосредоточенные, без надобности не гавкают. Или чтобы выли, как другие псы, — никогда. Даже на луну не воют. Как-то тут, в одном из домиков, человек умер, так и тогда не выли. Разве что вообразят себе невесть что. Вы не поверите, что они могут себе вообразить. Так что, может, когда во всех домиках свет горит, они представляют себе свой рай? Собакам ведь нет нужды представлять себе рай в виде цветущего сада, в котором все есть. Им достаточно, что там не будет человека. Буду ли я, спрашиваете? Я, пожалуй, буду. Меня они, наверное, считают тем, кто присматривает за их раем.

Потом мы идем обратно и в каждом домике гасим свет. Что вас так удивило? Этот собачий рай? Так я вам скажу, по мне, для собаки нет создания хуже человека. У меня есть причины так говорить. Вот этого, Рекса, я в лесу нашел. Привязанного к дереву стальной проволокой. Я бы его, наверное, не заметил, потому что смотрел под ноги, землянику искал, и вдруг слышу: кто-то плачет, будто ребенок. Мне и в голову не пришло, что это может быть собака. Например, если косуля в силке умирает, вы сразу поймете, что это косуля. Я не одну такую умирающую косулю видел. А здесь — точно ребенок. Я остановился, затаил дыхание. Неужели у кого-то ребенок в лесу потерялся? Но он должен быть совсем маленьким, потому что только малыши так плачут. Хотя ведь такие маленькие дети в лес сами не ходят. Все затихло. Оглядываюсь — никого. Я опять занялся своей земляникой. И снова услышал этот плач. Тихий-тихий, но есть. Слух у меня хороший. Меня когда-то один кладовщик учил играть на саксофоне, так он всегда повторял: уметь ты еще мало что умеешь, но слух у тебя отменный. Только трудись.

Я уже стал прикидывать, у кого здесь, в домиках, может быть младенец. Честно говоря, меня бы уже ничто не удивило: даже если кто-нибудь ребенка в лес отнес. Я начал осматривать куст за кустом, обошел ближайшие деревья. И вдруг вижу: под буком лежит вот этот самый Рекс. Наверное, он меня учуял и, хотя был уже полумертвый, заплакал. Потому что, да будет вам известно, обоняние у собаки умирает последним. Увидев меня, он даже попытался встать. Но не сумел. И снова заплакал, как ребенок. Жилец ты или не жилец? — задумался я. Нет, так принесу лопату и закопаю. Будет одной могилой в лесу больше, какая разница? Я всем таблички подновляю и тебе буду подновлять. Вот тогда я и назвал его Рексом. Здесь лежит Рекс. Пусть упокоится с Богом. Креста я тебе не поставлю, хотя своими муками ты его заслужил. А пес опять попытался встать. Когтями царапает землю и смотрит на меня, словно умоляет не бросать.

Ну, я взял его под пузо и поставил на ноги. Думаю: устоит, так, может, и выживет. Я не верил, что устоит. И что вы думаете — устоял. Кожа да кости. На нем уже черви завелись... Шея от стальной проволоки вся в крови и личинках. Глаза — тоже все в личинках. Из пасти кровавая пена. Шатается, дрожит, но стоит. В таком случае пошли, сказал я, попробуем жить дальше. Снял с его шеи стальную проволоку и начал уговаривать сделать первый шаг, а там уж легче будет. Первый шаг, он самый важный. Шаг-то он сделал, но свалился. Что мне было делать? Взял его на руки и понес. Но руки у меня скоро устали. Сами видите, псина большая, хотя тогда в нем и половины от того, что сейчас, не было. Я пожалел, что не взял перочинный нож. Вырезал бы несколько палок, сделал волокушу и как-нибудь дотащил. К счастью, я был в пиджаке: снял его, снял рубашку, связал их вместе, закрепил той стальной проволокой, уложил пса на все это, присел, кое-как закинул за спину и — с трудом, правда, — но поднялся. Так домой и принес.

Я потом расспрашивал в домиках, не пропадала ли у кого собака. Нет, ни у кого не пропадала. Я откормил его, вылечил, и вот, видите, какой пес получился. Удивительно только, что одни хозяева сразу уехали и в следующем году уже не приезжали, а потом и вовсе домик продали. Уже несколько лет там другой человек живет, но каждый раз, когда мы идем с обходом, Рекс ложится у входа на террасу. Приходится его оттуда силой уводить, потому что новый владелец не понимает, с какой стати собака разлеглась у его дверей.

А вот этого, Хвата, я спас, когда его собирались топить. Однажды вечером, поздней осенью, вот примерно как сейчас, в несезон, я слушал музыку. А я когда музыку слушаю, свет обычно не зажигаю. И вдруг слышу: вроде бы на том берегу подъехала машина. Знаете, я могу слушать музыку, но при этом все слышу. Вышел во двор — темно; я уже, было, подумал, что ослышался. И вдруг до меня донесся едва слышный щелчок, как когда багажник захлопывают. Кто бы это мог быть в такое время? Да еще тихонечко так, без света? Пойду, гляну. И пошел, тоже тихонечко, крадучись, чтобы человек меня раньше времени не услышал и, не ровен час, не уехал. Я издалека понял, кто это. Да, из наших домиков.

— Что вы тут делаете? — спрашиваю.

— Э-э-э, ничего, — попытался он меня обмануть. — Приехал забрать кое-что из вещей, не хотел вас будить. Свет у вас не горел, думал, спите.

— Нет, не спал я. — А сам слышу — какой-то писк. Оглядываюсь и вижу в темноте — мешок вроде. А в нем явно что-то шевелится. — Что это за мешок? — спрашиваю.

— Камней вот немного насобирал, — говорит он. — У нас сад. Знаете, цветочные клумбы, если их камнями обложить, очень красиво смотрятся, вот жена меня и попросила, чтобы я при случае...

— Ну да, — говорю, — камни... А почему они у вас шевелятся и пищат?

Камни в мешке действительно были, но почему они шевелятся и пищат, он мне объяснить не сумел. И в конце концов сдался:

— Простите меня. Это собачка, щеночек. Я его топить приехал. Купил для внучка. Он так собачку хотел. А теперь не хочет.

С тех пор этот человек, когда приезжает, непременно что-нибудь привозит для моих собак. Сухой корм, в банках, с говядиной, индейкой, лососем. И не только в сезон, но и потом, зимой часто приезжает, привозит. Я ему говорю, чтобы не привозил — мне есть чем их кормить. Только разбалует мне собак. А он однажды сказал:

— Вы мою душу спасли.

Я удивился: сам хотел собаку утопить, а толкует о душе. Тем более что душа, по-моему, сегодня — такой же товар, как и все остальное. Покупается и продается по сходной цене. А может, всегда так было. Я в одной книге читал, что много веков назад кто-то сказал, будто человеческая душа подобна куску хлеба. Думаете, это хлеб так дорого стоил? Тогда нечего удивляться, что все так, как оно есть. Извините, что спрашиваю, вы наверняка в ценах разбираетесь: сколько сегодня может стоить человеческая душа, принимая во внимание вот хотя бы этих моих собак? Или те могилы в лесу...

Вы не знаете, что тут, в лесу, есть могилы?

А я был уверен, что вы эти могилы пошли смотреть. Мне даже стало интересно, откуда вы о них знаете. Неужели пан Роберт сказал? Разрешил вам остановиться в своем домике, сказал, где ключ, так, может, и о могилах тоже? Поэтому я не хотел вас беспокоить. Всегда неловко идти и выспрашивать: кто такой, зачем приехал, надолго ли. А то я и документы должен проверить, не каждому ведь поверишь на слово. Иногда я даже прошу показать разрешение остановиться в таком-то домике, особенно, если никогда раньше этого человека здесь не видел. Но раз пан Роберт...

Скажите мне хотя бы, как там его здоровье. Вы не знаете пана Роберта? Э-э-э, просто, наверное, не хотите признаться. Должно быть, пан Роберт не велел. А я даже думал, что он вас прислал рассказать, как у него дела — может, заболел. Сам не смог приехать. Потому и ждал, пока вы выспитесь и сами ко мне придете. А вы в лес отправились. Я сначала решил: может, хотите пройтись, отдохнуть с дороги, подышать немного лесным воздухом, и скоро вернетесь. Выглянул в окно, вышел раз, другой, постоял, а вы все не возвращаетесь. Начало смеркаться, вода, домики, лес — все погрузилось в сумерки, скоро совсем стемнеет, как же вы обратно? Я забеспокоился. Вы здесь впервые, леса не знаете, не ровен час, заблудитесь. Надо будет идти с собаками, искать. На всякий случай зажег свет: может, хоть он вас выведет. Видели? Ну вот. Здесь легко заблудиться, тем более сейчас, осенью. В это время ничто здесь не является собой.

Я и сам однажды чуть не заблудился. Да, в тот раз, когда меня по дороге туман задержал. Место глухое, безлюдное, и я точно так же пошел в лес посмотреть, где эти могилы. Для этого, собственно, я тогда и приехал. Я точно не знал где, знал только, что в лесу. Пан Роберт, рассказывая мне о могилах, махнул рукой в сторону леса — там, мол. А лес большой, пойди отыщи. Кабы еще в одном месте, а они ведь разбросаны — тут, там. Я почти целый день ходил, даже не помню, сколько их тогда насчитал. И не заметил, как начало темнеть. Обычно же, сами знаете, темнота не наступает сразу, мгновенно. Человеку долго кажется, что еще вроде видно. А раз видно... Лес я знал, так что каким-то образом вышел.

И представляете, когда уже оказался у водохранилища, не мог понять, где я. На этом берегу или на том. Я помнил, что Рутка оттуда сюда текла, а теперь мне показалось, что наоборот. Очертания домиков проступали в темноте, но который из них пана Роберта, я не знал. И стоял так, стоял, никак не мог сориентироваться. В какой-то момент даже потерял уверенность, я ли, собственно, стою там, где стою.

И вдруг увидел вдали какой-то огонек. Поначалу тусклый, едва мерцающий. Я подумал, что, видимо, кто-то там идет и светит себе фонариком. Только как его позвать, услышит ли он меня на таком расстоянии, раз я и сам не знаю, где нахожусь. Тем временем огонек стал более ярким, четким и приблизился. Как будто я стоял по эту сторону Рутки, а он светил мне с той. И тогда знаете, что я подумал? — что, наверное, это фасоль лущат. И представьте себе, в самом деле лущили.

Лущение фасоли всегда начиналось со света. Мать мыла посуду после обеда, подметала и до сумерек усаживалась с четками между кроватью и буфетом. Бабушка обычно дремала. Дедушка выходил во двор, убедиться: всё ли на своих местах? Все словно бы ждали этих сумерек, когда начнут лущить фасоль. Отец сидел на лавке у окна, курил папиросы, одну за другой, и глядел в окно, точно кого-то высматривал. Сумерки постепенно окутывали все вокруг, а он все глядел и глядел. Могло показаться, будто он смотрит на эти сумерки. Разве поймешь, на что человек смотрит?

Думаешь, он глядит на одно или другое, а он, может, в себя вглядывается. О, там есть, во что вглядеться. Но возможно, отец смотрел на густеющие сумерки. Что в сумерках может быть такого интересного, говорите? А я вам отвечу: иной раз, глядя на то, как начинает смеркаться, я думаю, те ли это сумерки, на которые отец смотрел. Разве этого мало? И время от времени он будто вторил этому своему смотрению:

— О, день стал коротенький. Коротенький. Человек в нем уже не умещается. Еще не закончился, а тут ночь. И к чему этой ночи столько? К чему? — И, гася очередную папиросу, бросал матери: — Свети.

Мать откладывала четки. Снимала со стены висевшую на гвозде лампу. Проверяла, достаточно ли керосина. Иногда спрашивала отца:

— Может, долить?

Отец обычно отвечал:

— Долей.

И непременно напоминал, чтобы подрезала фитиль наверняка подгорел, и стекло чтобы почистила, а то со вчерашнего дня слой копоти остался.

Но это было лишнее. Мать и так бы все сделала. Подготовка лампы была для нее словно венцом дня. Может, даже чем-то вроде благодарности за еще один прожитый день. Поэтому она вкладывала в подготовку все свое старание, словно от этого старания зависело, проживет ли она также и следующий день. А когда мать подносила спичку к фитилю, рука у нее дрожала, на лице застывала маска сосредоточенности. Она уже и стекло поставит, а все смотрит, хорошо ли горит. И лишь тогда слегка подкручивала фитиль, а в ее освещенных лампой глазах за стеклами очков в проволочной оправе появлялось будто бы недоверие — что от ее руки вершится чудо.

Вы не поверите, но я не мог дождаться той минуты, когда мать зажжет лампу. Едва сумерки начинали сгущаться за окнами, просил:

— Зажги, мама, зажги.

Не могу себе этого объяснить, но мне очень хотелось, чтобы во всей деревне первым загорелся свет в нашем окне. Отец ее останавливал: рано еще, и так все видно. Ему вторили дед с бабкой: керосина, мол, жалко. Дядя Ян вставал и шел пить воду, что могло означать, будто ему свет вообще без надобности. А в глазах матери за стеклами очков в проволочной оправе в ответ на мои настойчивые просьбы зажечь свет появлялась улыбка, то ли снисходительная, то ли понимающая.

Когда мать тянулась за лампой, висевшей на стене, я выскакивал из дома, бежал на берег Рутки и там ждал, пока материна рука свершит в нашем окне это светоносное чудо. Первый свет во всей деревне в нашем окне — казалось, будто он первый в мире. Первый свет, доложу я вам, он совсем другой, чем когда уже светится тут и там, во всех окнах и во всех домах. Сияние его другое и не важно, керосиновый он или электрический. Тусклый, как всегда бывает от керосиновой лампы, а кажется, будто он не просто светит. Он живет. Потому что, я считаю, есть свет живой и свет мертвый. Такой, что только светит, и такой, который помнит. Который отталкивает и зовет. Который смотрит и не узнает. Которому все едино — кому светить, и который знает, кому светит. Иной светит вроде бы ярче всех, а слеп. Бывает такой, что едва тлеет, а прозревает жизнь до самого горизонта. Пробьется сквозь любой мрак. Самая непроглядная темень перед ним не устоит. Для него нет границ, времени, пространства. Он в силах воскресить даже самую давнюю память, пускай даже мы ее растранжирили или нас ее лишили, как лишают наследства. Не знаю, согласитесь ли вы со мной, но я считаю: наша память — что-то вроде света, летящего к нам от давно погасшей звезды. Или пусть даже от керосиновой лампы. С той лишь разницей, что он не всегда успевает добраться до нас при нашей жизни. Все зависит от того, с какого расстояния он летит и на каком расстоянии мы от него находимся. Потому что это разные расстояния. А вообще, может, все является памятью. Весь этот наш мир, с самого его начала. И мы с вами, и эти собаки. Чьей памятью? Этого я не знаю.

Как бы там ни было, увидев этот свет, я понял, где нахожусь. Тем более что когда дома лущили фасоль, мать выкручивала фитиль на максимум. Никогда при этом не забывая спросить отца, сделать ли пламя посильнее. Хотя знала, что он скажет:

— Сделай посильнее. Нам бы и этого хватило, но твоим глазам нужен более яркий свет.

Потом мать расстилала на полу полотно, ставила посередине табурет, на табурет — лампу, а отец приносил охапку фасоли.

Так что когда я увидел, что свет стал ярче и замер, то понял: это мать поставила лампу на табурет, а отец пошел за охапкой фасоли.

Я лишь на мгновение остановился перед дверью, потому что не знал, что сказать, когда войду. Спустя столько лет, когда никто уже тебя не ждет, что сказать — зачем я пришел? Так я сомневался: войти, не войти и что сказать, переступив порог? А переступить порог, сами знаете, труднее всего внутри себя. В конце концов я подумал, что лучше всего, если я войду и просто спрошу, не продают ли они фасоль.

Они сидели в круге света этой керосиновой лампы — отец, мать, дед, бабушка, обе сестры, Ягода, Леонка, и дядя Ян был еще жив. Он один встал, когда я вошел, и налил себе воды. Перед смертью дядя Ян пил много воды. А так все только замерли со стручками фасоли в руках. Я стоял за пределами светового круга, у самой двери, а они сидели словно бы в пятне света, так что я их хорошо видел. Однако ни на одном лице не появилась улыбка, удивление или хотя бы какая-то гримаса. Они смотрели на меня, но глаза у них уже умерли, просто некому было прикрыть им веки. Только стручки в их руках свидетельствовали о том, что они лущат фасоль. Не узнали они меня.

А вам много фасоли надо? Столько-то, может, у меня и найдется. Только нелущеной.

Но если вы мне поможете, мы на пару управимся. Никогда фасоль не лущили? Это не так уж и трудно. Я вам покажу. Несколько стручков — и научитесь. Пойду, принесу.

2

А вы — так, сами, по собственной воле, или кто-то вас прислал? Ну не знаю, кто бы это мог быть. Я думал, пан Роберт. Но вы говорите, что не знакомы с паном Робертом. Меня только удивляет, откуда в таком случае вы знали, где ключ от его домика.

Не так. Вот посмотрите сюда, на мои руки. В левой руке держите стручок, не плашмя, вот так, да, а правой, большим и указательным пальцем, вскрываете. Потом засовываете большой палец и проводите им до конца стручка. Видите — все зерна выскочили. Теперь сами попробуйте. Сейчас, я вам найду стручок получше. Пожалуйста, вот этот ровнехонький и абсолютно сухой. Вот так, большим пальцем. Видите? Нехитрое дело. Со следующим стручком лучше получится. А с каждым следующим еще лучше. Вы только большой палец прямо держите, ногтем вперед. Большой палец — главный при лущении. Как молоток при забивании гвоздей или клещи, если вы хотите гвоздь вытащить. Дед не раз повторял, когда мы фасоль лущили, что большой палец должен быть, как Божий перст. Еще большой палец, только левой руки, важен при игре на саксофоне, он обслуживает октавный клапан.

А как же, мы, дети, тоже лущили. Сызмальства. Еще кастрюлю не знали, как ухватить, а нас уже приучали фасоль лущить. Ягоду обычно сажали рядом с бабушкой, Леонку — с матерью, а меня, самого маленького, посередине, между матерью и бабушкой. Если мы не справлялись с каким-нибудь очень сухим стручком, мать или бабушка брали наши руки в свои, раскрывали ими стручок и нашими большими пальцами вылущивали из него зерна. Получалось, будто это мы сами.

Признаюсь вам, что ребенком я терпеть не мог лущить фасоль. Сестры, старше меня, тоже. Мы увиливали под любым предлогом. Сестры обычно жаловались, что живот болит или голова. А я разное придумывал. Как-то большой палец себе стеклом разрезал. А когда в школу пошли — по очереди, сначала Ягода, за ней Леонка, а потом уж я, — так обычно уроками отговаривались: мол, столько задали, столько задали — если станем лущить, не успеем выучить. Мать при слове «учеба» сразу добрела. Ну, идите тогда, учитесь, как-нибудь сами управимся. Бабушка, когда речь заходила об уроках, сразу ссылалась на Бога: мол, если Бог не даст, то и учеба не поможет. Дядя Ян обычно вставал и пил воду, так что трудно было сказать, за уроки он или за лущение фасоли. Зато отец тут же возводил лущение фасоли в ранг учебы:

— А это и есть учеба. Самая главная. Не то что арифметика или польский. Учеба на всю жизнь. Арифметика или польский все равно из головы выветрятся. И не арифметика, не польский им понадобятся, когда нас не станет. Не до арифметики, не до польского будет.

Дедушка обычно ссылался на войну, он вообще во всем любил ссылаться на войну. Как-то рассказал, что давно, очень давно, еще дедушка его рассказывал: война, они сидят, фасоль лущат. Вдруг в дверь ломятся: «Открывайте!» Солдаты. Глаза налиты кровью. Лица осатанелые. Как пить дать всех бы насмерть порубали. Но увидели, что люди фасоль лущат, — винтовки в угол, сабли отцепили, велели подать им табуреты, сели и тоже принялись лущить.

А что до пана Роберта, не могу сказать, что я его хорошо знал. Как-то не получалось у нас с ним особой доверительности. Несмотря на столько лет знакомства, так и не перешли на «ты». У него в городе была лавка с сувенирами... Какими? Этого я вам не скажу, не был я в той лавке. Единственное, что могу сказать, в письмах он над своими сувенирами посмеивался. Писал, что сам бы нипочем не купил то, что там продает. И что если такие сувениры должны помогать человеку помнить, так уж лучше забыть.

Я с ним за границей познакомился. Однажды вечером в ресторан, где я играл, вошла компания — женщины, мужчины. Был понедельник, по понедельникам обычно не все столики заняты. В другие дни недели приходилось заказывать. Но играть-то мы играли каждый вечер, даже если только за одним столиком кто-то сидел.

Они заняли два столика рядом с подиумом для оркестра. Я, может, и не обратил бы на них внимания, но услышал польскую речь. Они вели себя раскованно, точно хотели обратить на себя внимание. Громко переговаривались через столик; я так понял, что они приехали с экскурсией, на автобусе. Долго изучали меню и вслух подробно обсуждали цены, по поводу дорогих блюд восклицали: Вы только посмотрите, сколько это стоит! Сейчас, дайте пересчитаю на наши. Господи Иисусе! У нас месяц на это жить можно. Уж не говоря о столовой. Ну да, побывать за границей в таком ресторане. Будет что дома рассказать. Не все же замки, соборы, музеи, виды. Давайте, заказываем самое дорогое. А если не понравится? Понравится-понравится, за такие деньги не может не понравиться. И водки, что ли? Зачем? У нас своя есть. Ну хоть для начала, по рюмке. Должны же быть на столе рюмки. Так у нас и рюмки свои есть. А если заметят? Как заметят? Водка, она везде прозрачная.

Подозвали официанта, и каждый по очереди показывал пальцем в меню — что он хочет. Все самое дорогое, так что официант, поняв размах, чуть не в пол кланялся. Была какая-то горячность в этом настойчивом желании заказать самые дорогие блюда и вместе с тем что-то обезоруживающее. Но я не собирался к ним подходить. Вообще избегал подобных встреч.

Перерыв. И мы уже собирались снова начать играть, когда из-за столика поднялся — как потом выяснилось — пан Роберт. Подошел к оркестру и начал говорить на какой-то мешанине — никто ничего не мог понять. Я колебался: признаться или нет. Он хотел танго и спрашивал, сколько это будет стоить, если они закажут музыку. Танго — поняли, сколько стоит? — нет. Тут я волей-неволей отозвался, сказал, что мы сыграем ему танго и ничего это не будет стоить.

— Вы говорите по-польски? — И тут же протянул мне руку: Роберт.

Но у меня во рту уже был мундштук саксофона, и я ему не ответил. Мы заиграли это танго. Он подошел к своим, к одному, к другому и, показывая на меня, что-то говорил. От обоих столиков на меня смотрели улыбающиеся лица. Пан Роберт пригласил одну из женщин на танец. Но не повел ее на середину зала, они танцевали совсем рядом с оркестром, будто он не хотел терять меня из виду. Привлекал ее к себе, как полагается в танго, и каждый раз улыбался мне из-за ее головы так, словно мы добрые знакомые. А я злился на себя: понял, что теперь не отстанет.

И оказался прав. В следующий перерыв он пригласил меня за свой столик: хоть на минутку, перекинуться парой слов с соотечественником. Ни на какие предложения выпить за столь счастливую встречу я не поддавался. Но все равно на меня посыпались вопросы, так что я даже пожалел, что открылся с этим танго. А вы здесь живете? Давно? А как вы здесь оказались? И как вам удалось устроиться в оркестр в таком ресторане? Сразу или сначала пришлось тарелки мыть? Небось по знакомству. Все с мытья тарелок начинают. Это в лучшем случае. Счастье, если кому-то потом удается пробиться в официанты. Это уже — ого-го! Да-а, неплохо тут, наверное, живется. Такой ресторан. Каждый день танцы. И платят, как за работу, не то что... Кто-то даже поинтересовался:

— Скажите честно, вы — политический? Сбежали?

— Нет, — ответил я.

— Тогда я знаю, в чем дело! Знаю! — Одну из женщин будто осенило: как я здесь очутился. — Вы, наверное, из-за женщины приехали! И что? Что?

Все накинулись на меня с расспросами. Женщина, сидевшая за другим столиком и до сих пор ни о чем меня не спрашивавшая, вздохнула:

— Ах, на что только способна любовь...

— Любовь, любовь... Какая, к черту, любовь?! — возмутился пан Роберт. — Какая там сегодня любовь?! Постель — и больше ничего.

— Не говори так, — возразила она. — Любовь — самое важное в жизни.

На мое счастье, из оркестра подали знак, что перерыв окончен. Однако это был не конец. Можно сказать, только начало. Через несколько недель на адрес ресторана от пана Роберта пришла открытка: он благодарит меня за незабываемый вечер, рад знакомству и скоро пришлет письмо. Без всякой задней мысли я ответил, тоже открыткой, что и для меня это был приятный вечер и я также рад знакомству. Однако вот что я вам скажу: не стоит быть слишком любезным. Никогда не знаешь, не загонит ли тебя самая обычная вежливость в ловушку. Просто пан Роберт своей открыткой словно угодил в какую-то не до конца зарубцевавшуюся рану. Я ведь оттуда ни разу открыток не получал.

Через некоторое время пришло это обещанное письмо. Длинное, сердечное. Он приглашал меня к себе в гости, в отпуск. Писал, что у него дачный домик на берегу какого-то водохранилища. Вокруг леса. Глухомань, тишина, спокойствие, одним словом, райский уголок — так он выразился. Даже если меня и правда какая-то женщина бросила, как тогда в ресторане говорили, здесь я о ней позабуду. Потому что здесь обо всем можно забыть.

Человек снова становится частью природы, без каких-либо обязательств, без памяти о прошлом. Впрочем, если мне нужны женщины, здесь их великое множество, он мне подберет такую, чтобы меня утешила после той. Бабы приезжают на выходные. Или в отпуск. Некоторые на весь сезон, так что даже не приходится особенно стараться, сами в руки идут. Не разочаруетесь, тем более вы из-за границы.

А в следующем письме, которое пришло следом за первым и было еще длиннее, он приглашал меня приехать хотя бы грибы пособирать. Год ожидается грибной. Сушить есть где, у него в домике — аккумуляторный обогреватель. Я ведь наверняка люблю ходить за грибами, кто ж не любит? Он — так просто обожает. Мало что его так возбуждает, помимо женщин, как сбор грибов. Просто черная зависть накрывает, если кто-то найдет белый гриб, а он — ничего или только масленок. Тогда он этому человеку мысленно желает, чтобы гриб по крайней мере оказался червивым. Что может больше сказать о характере? Эх, люди, люди, страшно подумать. Нет для него лучшего отдыха, чем когда он грибы собирает. Ни о чем не думает, ничего не помнит, весь, всеми органами чувств, сосредоточивается на грибах. Можно сказать, весь мир для него съеживается до размеров гриба. Поэтому если хочется как следует отдохнуть, даже лучше, чтобы грибов было мало. Он, когда хочет отдохнуть, идет в лес, хоть бы в нем грибов и вовсе не было. Берет корзину, ножик — и ищет грибы.

И был бы рад побродить по лесу вместе со мной. Очень вы мне понравились. Уже в тот вечер я почувствовал, что мы могли бы подружиться. Я, мол, ценю людей, о которых заранее знаю, что разгадать их будет непросто, если вообще возможно. От всей души приглашаю. В домике — все удобства. Холодильник, радио, телевизор. Ванная с душем, бойлер, включаешь — и почти сразу идет горячая вода. Наверху две спальни, так что мы друг другу не помешаем. Если захотите приехать с кем-нибудь, я могу спать внизу, на раскладном диване. Или отпуск возьму на другое время и приезжать буду только в выходные.

У меня есть лодка, можно будет покататься.

А если захотите на байдарке, одолжим у соседа. Можно вместе с соседкой. Она женщина симпатичная и грести любит. Муж — директор чего-то, после второго инфаркта все время сидит в домике, солнце ему не показано. Неудивительно, что супруга скучает. А такие, скучающие, — самые охочие. Приезжайте непременно. Напишите когда.

Я ответил, что благодарю за приглашение, но пока не могу. Как ему известно, я играю в оркестре и от себя не завишу. А в таком ресторане у оркестрантов редко когда бывают длинные отпуска. Разве что ремонт или обновление интерьера. Я думал, это охладит его пыл.

Но через какое-то время он снова прислал письмо. И опять все сначала. Мол, приглашаю, когда приедете? Я отправил открытку: благодарю, с сердечным приветом и самыми добрыми пожеланиями, давайте отложим эти планы до той поры, когда я буду посвободнее. Однако он продолжал настаивать. Присылал одно письмо за другим и в каждом меня приглашал.

В одном из писем сообщил мне свой телефон и попросил мой номер: мол, будет рад иногда созвониться. Отказать было неудобно, но я предупредил, что дома меня застать трудно. Утром репетиции, вечером я играю, а жизнь ведь требует и времени, и сил, ему ли не знать. Он позвонил, как потом оказалось, в тот же день, когда получил мое письмо:

— Звоню и звоню с самого утра. В самом деле, непросто вас застать. Но все же живой голос — это живой голос. Письмо, как ни крути, немо. Куда ему до живого голоса. Вот слушаю вас, и мне кажется, что мы снова встретились. Вы уже решили, когда приедете?

И так год за годом. Я, как мог, тянул с ответами на его письма и открытки. Потом извинялся: одно, другое, сами понимаете. Да-да, конечно, он понимает. И в следующем письме приглашал меня с еще большим пылом. Однажды сообщил, что поменял в домике телевизор, теперь у него цветной, и марку написал, и сколько дюймов экран. В другой раз — что еще что-то новое купил. Все более страстно расписывал это место, уговаривал. А я проникался все большим недоверием. Я вам больше скажу, я даже стал его бояться, в чем-то подозревать, хотя и не знал, в чем именно. Но был уверен: он меня во что-то втягивает. А может, мне это только казалось, потому что недоверие к людям было крепостной стеной, которую я вокруг себя возвел.

С каждым письмом он становился все сердечнее, сплошная лирика и такая душевность, что мне делалось не по себе. В одном из писем написал, что я, мол, и представить себе не могу, как здесь благоухает смолой, особенно по утрам. Просто вдохнуть такой воздух — и то радость. В водохранилище даже раки есть, а раки — лучшее свидетельство того, что вода чистейшая. Косули настолько доверяют людям, что приходят и пасутся между домиками. Даже разрешают себя гладить. Как-то написал, что сова прилетела на окно. Он на ночь открыл, потому что было душно. Просыпается, а на подоконнике сидит какая-то птица. Он думал, что ему приснилось. Встал, посветил фонарем ей в глаза: два алмаза, ей-богу, два алмаза. В другой раз отдыхал на террасе, так белка к нему подбежала. Встала на задние лапки — и они долго смотрели друг на друга. Он ужасно жалел, что орешков под рукой не было. Только тут еще можно увидеть, как выглядит восход солнца или закат. Не так, как там, у меня, в большом городе. Может, таких восходов и закатов нигде больше уже и не осталось. Если бы у него не было здесь домика, так и он бы, наверное, не знал, что такое восход или закат и что человек безвозвратно утратил. Что можно увидеть в городе? Что видно из его лавочки с сувенирами?

Разумеется, по всем этим письмам, да за столько лет, я мог бы легко догадаться, где это место, но я не подозревал, что именно здесь. К счастью, через какое-то время пан Роберт стал писать реже, письма становились все короче, и он уже не звал меня так настойчиво, как прежде, так что я решил, что наше случайное знакомство постепенно сойдет на нет. Тем более не было причин гадать, здесь ли это. Было и прошло, как случается сплошь и рядом. А если и была в том с его стороны какая-то игра, так, может, понял в конце концов, что я ему не товарищ.

Теперь мы уже обменивались только приветственными и поздравительными открытками. Только изредка мелким почерком он где-нибудь с краю приписывал: есть ли надежда на ваш приезд? Или: не оставляю надежды, что вы когда-нибудь приедете. Или: подумайте, время бежит, а неосуществленных планов все больше. Вскоре и открытки перестали приходить. Но больше меня обеспокоило, что и звонки прекратились.

Я уже стал переживать, не случилось ли у него чего. Может, надо хотя бы позвонить?

Но у меня не хватало мужества. Зато когда звонил телефон, я хватал трубку в надежде, что это он. Раньше неохотно отвечал на его письма и открытки, с трудом брался за это дело, а теперь, услышав телефонный звонок, мечтал, чтобы это оказался он. Я пытался придумать объяснение его молчанию. Но я ведь почти ничего о нем не знал. Несмотря на всю словоохотливость, никакой личной информации, кроме того, что у него есть этот домик на берегу водохранилища у леса и лавочка с сувенирами в городе. Словно он четко определил границы того, о чем может мне писать. Впрочем, примерно, как и я. Но я-то был пассивной стороной этого знакомства.

Прошел год, потом еще один. И вдруг письмо, снова длинное, сердечное, многословное и такое же искушающее, как в прежние годы. Вы себе даже не представляете, какой грибной выдался год. Белые, подосиновики, грузди, маслята, рыжики, лисички — на любой вкус. Лисички, жаренные на сливочном масле, — пальчики оближешь. Никакие отбивные с ними не сравнятся. Или рыжики с лучком, в сметане — мечта. А больше всего их там, где могилы. Там никто не собирает. И чего люди боятся? Мне все равно, могилы рядом, не могилы... Грибы те же самые. Кому какое дело, что там в земле, с обратной стороны. Если так рассуждать, то нельзя ни ходить, ни ездить, ни дома строить, даже пахать, сеять — и то нельзя, ведь весь прежний мир там лежит. Пришлось бы нам порхать над землей или даже переселиться куда-нибудь. Вот только куда?

Все собирают, сушат, маринуют, жарят. По вечерам — здесь грибочки, там грибочки. Пол-литра, литр. Вы себе не представляет, какое веселье. А квашеные грибы пробовали? Деликатес. Есть здесь одна мастерица, которая грибы заквашивает. Для этого лучше всего грузди подходят. А для груздей, если приедете, как раз самая пора. Дайте знать, не откладывайте. Хоть квашеных грибочков поесть приезжайте, я вас приглашаю. Я с той женщиной договорился: приедете — приготовит.

Там, где могилы... меня как током ударило. Без малейших колебаний я схватил трубку, чтобы позвонить ему: еду. Но тут же положил ее на рычаг. И так чуть не каждый день. Поднимал трубку и клал обратно — лучше завтра. Хотя всякий раз мне словно что-то подсказывало: сейчас или никогда. Но я опять откладывал на завтра. Однажды уже было набрал его номер, дождался второго гудка и повесил трубку. В другой раз успел услышать его голос:

— Алло! Алло! Черт возьми, опять кто-то не может дозвониться. Вот ведь чертовы телефоны!

С трудом сдержался, чтобы не сказать: это я, пан Роберт. И вот наконец выдался у меня выходной, я налил себе рюмку коньяка, выпил. Потом еще одну и еще. Пан Роберт? Это я. Приеду. С минуту, не меньше, в трубке было тихо, я уж подумал, что он, видимо, так потрясен новостью, потом услышал словно бы вздох:

— Наконец-то. Что же заставило вас наконец решиться?

— Так вы меня этими квашеными грибами соблазнили, пан Роберт. Никогда не ел квашеных грибов.

— Так надо было заранее дать знать. Успеет ли она теперь сделать? Их ведь еще насобирать нужно. А я даже не знаю, есть ли сейчас грузди.

— Не важно. Я пошутил. Просто надо было когда-то решиться, вот я и решился.

— Я рад. Понимаю. Я вас столько лет звал.

Но я не услышал в его голосе той радости, которой можно было бы ожидать, учитывая все эти письма, особенно то, последнее.

Я приехал в субботу, под вечер. Вы ведь не знаете, где это, сказал он мне по телефону. Сами не найдете. И в воскресенье с утра мы с ним отправились на водохранилище.

— О, у вас отличная машина. Должно быть, дорогая. А у меня, видите, вот эта крошка. — Возле дома стоял маленький польский «фиат». — Кузов недавно поменял. Насквозь проржавел. Да и пашу я, как вол. Весь день в лавке. Обеденного перерыва — и того нет. Здесь не заработаешь. Даже на сувенирах.

А когда мы уже сели в машину:

— О, и магнитола у вас есть. — И то, мол, есть, и другое. Пан Роберт так увлекся, что излил на меня целый поток жалоб на здешнюю жизнь. Из-за этого даже забыл объяснить, как ехать к водохранилищу. И только на последнем участке дороги, когда мы уже очутились в лесу, вдруг опомнился, изумленный:

— Откуда вы знаете дорогу?

— Из ваших писем, пан Роберт. Ну, и карта...

— Разве что армейская, на обычной это место не обозначено. К счастью. — И словно бы недоверие зазвучало в его словах. — Из моих писем? Не помню, чтобы я описывал вам дорогу.

— Столько лет, столько писем, пан Роберт. Разве можно все упомнить? Я из каждого пытался извлечь какую-нибудь информацию. Лучшее доказательство, насколько внимательно я их читал. Тем более что давно уже собирался приехать.

— Что правда, то правда, писем этих я вам написал... — Он немного успокоился. — Вы не на все отвечали. Я вам два или три, а вы — хорошо, если одно. И обычно парой фраз отделывались. Или открыткой: благодарю, приветствую, желаю. Я уж не раз думал, что вы не рады нашему знакомству. Что оно вам в тягость. А ведь...

В его голосе явно зазвучала обида. Поэтому я поторопился вставить:

— Понимаете, пан Роберт, для меня написать письмо — мука мученическая. Мне легче позвонить или, как видите, даже приехать. — И засмеялся.

— Мука? — задумался он. — Это ведь все равно что поговорить с кем-то, довериться. Только на бумаге.

— Вот именно — бумага.

— Что — бумага?

— Письмо — бумага. Мы просто оставляем никому не нужные следы.

— Но почему же вы тогда не дали мне понять, чтобы я вам не писал?

— Пан Роберт, вы были единственным, кто писал мне отсюда.

— Как так?

— Оставим эту тему.

— Хорошо, оставим. — И до самого водохранилища больше не сказал ни слова.

Но в этом его молчании я чувствовал нарастающее недоверие. Когда мы приехали, он бросил только:

— Машину поставьте там. — Вместо того чтобы сказать: «Ну что ж, вот мы и на месте, милости прошу. Все точно так, как в моих письмах. Не пришлось ничего приукрашивать».

Пан Роберт вынул из багажника, что мы там привезли, и кивнул головой в сторону домика — туда, мол:

— Пошли.

Столько в каждом письме писал об этом домике, а тут даже не предложил мне войти и все осмотреть.

— Посидим немного на террасе, — сказал он. — Раскрыть зонтик или вы предпочитаете так? — Вынес плетеный столик, два плетеных кресла, две банки пива, два стакана. — Видите надписи? Я купил эти стаканы в тот вечер, на память.

— Да, в самом деле, — отозвался я.

— Вы не голодны? — спросил он. — Тогда сначала выпьем. А потом я что-нибудь приготовлю.

Его явно что-то беспокоило, мы пили пиво, и он почти все время молчал — так, время от времени пробурчит пару слов. А я почувствовал себя совершенно беспомощным по отношению к пространству, которое расстилалось передо мной. И не приходило в голову ни одно слово, которое имело бы смысл произнести. Так что мы сидели, попивая пиво, а солнце поднималось все выше, словно, взойдя на самую вершину неба, вместо того, чтобы начать клониться к западу, намеревалось продолжать подъем, пока не исчезнет, не растворится где-то там, наперекор извечному закону природы. Так что даже это солнце словно бы изменилось с тех пор, когда оно ежедневно заходило за видневшиеся вдали холмы. Ничто здесь больше не было таким, как прежде. От лесов вроде бы тянуло смолой, но и этой смоле я почему-то не верил. Ее запах показался мне сладковатым, пресным, словно бы недостаточно горьким. А ведь когда-то даже в носу свербело, слезы из глаз текли, особенно когда собирали смолу из вековых деревьев. Но эти деревья росли только в моих глазах, потому что, глядя вокруг, я смотрел в глубь себя. Однако из памяти мне мало что удалось извлечь. Даже течение Рутки. Может, потому, что над всем царило водохранилище — над землей, небом, лесами, памятью. Оно шумело, полнилось голосами, да что там — вибрировало от возгласов, крика, визга, смеха, словно показывая мне свою мощь, способную изменить мир. Берега его будто бы раздвигали лес. Или, может, лес сам отступал, освобождая место для греющихся на солнце тел, которые все появлялись из домиков, из подъезжавших автомобилей, из воды. Поверхность ее буквально устилали лодки, байдарки, надувные матрасы и бесчисленные головы в цветных шапочках, которые, казалось, неспешно расползались во все стороны — неторопливо, бестолково и бесцельно. Они исчезали, чтобы снова появиться несколькими метрами дальше, подскакивали и приподнимались над водой, точно пытались вырваться из заключения. Множество голов. Они напоминали мне прежние кубышки и кувшинки в широко разлившейся излучине Рутки, в пору их цветения. Среди всего этого я ощущал себя колючкой, которая в состоянии только причинять боль, ничего больше. И решил уехать, прямо сегодня, не дожидаясь вечера.

Я уже собирался было сказать об этом пану Роберту, когда он, первым нарушив наше молчание, произнес:

— Я, кажется, писал в одном из писем, что собираюсь продать этот домик.

Я вам могу поклясться, что он никогда об этом не писал. А меня зачем позвал? Попрощаться с этим домиком?

— Уеду. Отсюда, из города и вообще. Еще не знаю когда. Жду, пока подвернется покупатель. Есть один, но он хочет в рассрочку. А вы сами знаете, что такое оплата в рассрочку. Выплатит первый взнос, второй, а потом начнет тянуть. Если в рассрочку, всегда найдутся дела более важные и неотложные, чем очередной платеж.

— Может, мне продадите? — пошутил я. И тут же пожалел об этой шутке. Слова вылетели сами, словно бы помимо моей воли, в обход моих мыслей и желаний. Тем более что я как раз собирался произнести: «Мне очень жаль, пан Роберт, но я вынужден уехать, сегодня же. Дорога длинная, а утром нужно быть на месте. Дела, понимаете...»

— Вам? — Пан Роберт засмеялся, но, судя по смеху, вовсе не воспринял мои слова, как шутку. — Вам? — повторил он чуть насмешливо. — Смешно. Живете в другой стране, за сотни километров. А дача у вас будет здесь. И что, станете приезжать сюда на денек другой?

— Иногда и на денек-другой бывает полезно сменить страну, — продолжал я, будто наперекор себе, наперекор ему, раз он не понял, что я пошутил.

— И что, правда приезжали бы? Ну да, ну да... Столько я вам писал, столько лет уговаривал. А теперь будете приезжать. Как же, как же... И насколько часто?

— Как сложится.

— Что сложится?

— Обстоятельства.

— Какие?

— Разные. Обстоятельства невозможно предвидеть.

— Но такой домик не может стоять и ждать ваших благоприятных обстоятельств. За ним присмотр нужен. Не говоря уже о постоянном ремонте. Да и воровать стали. Недели не проходит, чтобы у кого-нибудь дверь не взломали. Мы пробовали установить дежурства, но один не приехал, другой забыл, а третьему что-то помешало. Лучше всего было бы нанять кого-нибудь, чтобы присматривал за всем, но тогда ему пришлось бы здесь жить. — И, после небольшой паузы, уже спокойно, словно подводя итог: — А вы, в лучшем случае, раз в году...

— Может, и два. — Я продолжал его испытывать, не понимая, почему он так сопротивляется.

Пан Роберт взглянул на меня с подозрением.

— Ну хорошо, допустим, два. Но зачем вам это? Зачем? — бросил он раздраженно.

— Затем же, зачем сюда другие приезжают, — ответил я. Не знаю, может, я и себя испытывал. — Подышать свежим воздухом. Отдохнуть, отвлечься от всего.

— Да что вы такое говорите?! — взорвался он. — Где вы теперь найдете свежий воздух? Ни воздуха нет, ни воды, ничего. Кто еще чувствует воздух, которым дышит? Человек дышит, потому что организм того требует. Да если даже и так, разве это выход — надышаться по выходным? Или даже за месяц отпуска или сколько там. Никому это не поможет. Или вы думаете: они отвлечься, отдохнуть сюда приезжают? — Пан Роберт резко отвел руку со стаканом, так что немного пива выплеснулось на рубашку. — Разве вы не видите, что здесь стало даже хуже, чем в многоэтажках? Там хоть сотни квартир, и ты не обязан никого знать. Поздоровались — и достаточно. Да и то не со всеми: с теми, кто живет ниже или выше этажом, — необязательно. А уж тем более, если еще выше или ниже. Бывает, неделями соседа не встретишь. Если вы уходите и приходите в разное время, так можете ни разу не встретиться, пока гроб из квартиры не вынесут. А здесь: хочешь не хочешь, а надо. Только приедешь — уже облепили, как муравьи. И зудят, кусают, объедают. Через неделю такого отпуска уже не понимаешь, кто ты такой. Вот скажите, сколько людей может уместиться в человеке, чтобы он по-прежнему чувствовал себя самим собой? Человек — как этот стакан: больше, чем туда помещается, налить невозможно. У меня в городе лавочка, но я городских не по городу знаю. По водохранилищу. Ладно бы только имя, фамилию, профессию, должность, адрес, телефон — это еще можно выдержать. У меня целый ящик визитных карточек. И что? Мертвым грузом лежат. А сколько раз я переписывал записную книжку, чтобы освободить ее хотя бы от тех, что умерли. А она все толще и толще становится. Но это еще можно вынести. Я о другом. Чувствуешь себя, как в муравейнике, а кому охота быть муравьем? Здесь нет спасения. Люди самое интимное вываливают, словно испражняются. Нет мест хуже, чем такие, где приходится быть вместе, да еще на протяжении всего сезона. Кто с кем, кто против кого, кто над кем, под кем, кто за что, кто что скрывает, что кому кажется — чего только не наслушаешься. Взять хотя бы болезни. Этот одним страдает, тот другим, у этого одно вырезали, у того — другое. У этого запор, у того понос. Все, что изволите, на любой вкус. Даже оргазмы. У этой — каждый раз, у той — еще ни разу. Сядут или лягут — и давай жаловаться. Вы себе не представляете, как далеко звук по воде разносится. Да еще домики вплотную друг к другу стоят, а если так жарко, как сегодня, то сами видите, двери и окна настежь — не только соседей, всех слышно. На берегу — с воды, в воде — с берега, на этом берегу — с того. И никуда не денешься. Даже если не хочешь ни слышать, ни видеть. Само в уши и в глаза лезет. Не для того же приезжаешь, чтобы запереться в домике и сидеть там. Самый тихий шепот здесь превращается в хор, мельчайшая подробность увеличивается до огромных размеров. И не захотите — узнаете все животы, все пупки, зады, венозные узлы на ногах, шрамы после операций. Глаза не закроешь, уши не заткнешь. Даже мысли твои превратятся в помойку из чужих. А вы говорите...

Я не узнавал его. Он был совершенно другим, не таким, каким представлялся мне по письмам. Может, что-то случилось, что он так изменился? И уж совсем я не мог понять, почему он так настойчиво отваживает меня от этого места. Приглашал, просто-таки соблазнял столько лет, а когда я наконец приехал... И ведь должен был догадаться, что я просто пошутил. Но может, он еще по дороге, пока мы сюда ехали, начал меня подозревать, что я тоже — совсем не тот человек, которого он представлял себе по письмам. А моя реплика насчет покупки домика только подтвердила это.

— А вы говорите... — повторил он, словно разговаривал сам с собой. — Поверьте, когда я возвращаюсь домой, приходится к самому себе привыкать заново, собирать себя по кусочкам, начиная с самого детства, с первых слов, первых мыслей, первого плача, чтобы снова почувствовать, что я — это я. Здесь живешь, как на сцене. А что такое человек без тайны, что? Сами скажите. — И, почти закипая от злости: — Христом Богом клянусь, продам я этот домик! И уеду.

Он вылил остатки пива из банки в стакан и, снова погрузившись в молчание, вглядывался в шумевшее перед нами водохранилище. Наверное, надо было что-то сказать, может, он даже ждал этого. Но мне ничего не приходило в голову, кроме того, что надо уехать сегодня же. Но я решил, что сейчас — неподходящий момент, чтобы об этом сообщать. И спросил, словно невзначай:

— А где эти могилы, о которых вы мне писали, что там больше всего грибов?

— А что, вы хотели бы сходить за грибами? Нет, не сейчас, не сейчас. — И он вскочил. — Принесу еще пива. А может, приготовить что-нибудь? Не проголодались? Я чуть позже приготовлю. Я привез жареную курицу, только разогреть.

Пан Роберт ушел, вернулся и вдруг замер с банками пива в обеих руках:

— Вот взгляните. Похоже, новенькая. Никогда ее здесь не видел. Надо будет разузнать, кто такая. Вон там. Посмотрите! — Он поставил пиво на стол, открыл, налил себе и мне. — Честно говоря, только это меня здесь и держит. Иначе давно бы продал. — Он отпил немного из стакана и опять стал смотреть по сторонам, время от времени поглядывая на меня то ли с улыбкой, то ли с насмешливой гримасой; глаза у него совершенно изменились, в них зажглось что-то почти хищное. — Та тоже ничего. Вон, в лодку садится. Эту я знаю. Да-а, любит это дело, уж такая затейница! Я вам покажу еще одну по соседству, в двух домиках отсюда. Только она, наверное, еще не приехала.

Честно говоря, я слушал и не верил, что передо мной пан Роберт. Тот пан Роберт, которого я знал по письмам, открыткам, телефонным звонкам. И раздумывал, что же в нем настоящее — то, что он сейчас говорил, или то, что он писал мне на протяжении стольких лет. А может, ни то ни другое? Но виду не подавал.

— Или вон та, посмотрите. По берегу идет. Даже смотрит в нашу сторону. Это — единственное, что меня еще удерживает, несмотря на все неудобства. Потому что здесь вы ее берете у самой природы. А взять у природы — не то же самое, что с улицы или из кафе. Эх, природа, природа... И самого скрюченного выпрямит. Чего она там бродит, интересно? О, ложится. Загорать будет. Часами может лежать на солнце. Лето только началось, а она уже черная, как негритянка. Хотя если честно, я не очень люблю таких загорелых. Зато с ними намного проще. Что они, зря мучились, на солнце лежали? И уж конечно, мучились не для своих баранов — законных супругов. Тех заставляют животы подтягивать на лодках, на байдарках. И то сказать, сколько можно с таким, законным? Год-два и — прощай, верность. К счастью, мир отказался от всех этих предрассудков, обычаев, привычек. Человек сегодня уже неспособен на длительные отношения. Все за чем-то гонятся, к чему-то стремятся, и ближний — все равно что кандалы на ногах. Разговаривать уже неохота, а здесь приходится. Не о чем, а приходится. Конечно, случаются браки до гробовой доски. Но это уже — диковинка. Еще немного — и к таким супругам будут экскурсии водить, как в замки, соборы, музеи. Супружество, по правде говоря, стало обществом с ограниченной ответственностью. Развалится — организуют новое. Так оно и крутится, лишь бы как-нибудь, лишь бы дальше, лишь бы до конца. Ни черта не стоит эта наша жизнь, так я вам скажу. Все наши сны, мечты, надежды. — Вдруг глаза его заблестели. — О, глядите. Приехала. Ну, та соседка, что я говорил. Посмотрите на нее в купальнике. Глаз не отвести. Иногда топлес загорает. А как же, и сюда докатилось. Почему бы и нет? В таких делах не существует ни границ, ни языков, ни всяких там фиглей-миглей. Надо будет ее как-нибудь на лодке покататься пригласить. Может, представится случай. Ну да, мы здороваемся. Но что-то меня удерживает, не могу себя перебороть. Кажется, вот-вот — но вся смелость неизвестно куда девается. Может, для начала лучше бы ее ежевику пригласить пособирать? Наверное, уже поспела. Пойду в следующее воскресенье в лес, посмотрю. Только она может не захотеть, ежевика же колется. Жаль, земляника уже сошла. Только это меня здесь и держит. Вот сами скажите, что на самом деле человек имеет от жизни? За все эти заботы, усилия, бессонные ночи, горести? А если прибавить еще и болезни, и другие несчастья — что в результате? Посидели бы денек в моей лавке. Сувенирной. Ха! Лавку тоже продам к чертям собачьим!

Он пригубил пива. Глаза, что всего секунду назад сверкали, вдруг словно погасли и выцвели. Помолчав мгновение, он таким же погасшим и выцветшим голосом произнес:

— Если бы вы знали, что здесь в свое время случилось. Хотя есть люди, которые умеют жить где угодно.

— Я знаю, пан Роберт, — признался я наконец. Пожалуй, было бы неприлично это скрывать. Тем более что, когда мы сюда ехали, он начал меня в чем-то подозревать: откуда, мол, дорогу знаю?

— Откуда? — В его глазах появился ужас. — Ведь не из моих же писем? Я вам никогда об этом не писал. Никогда.

— Я здесь родился.

— Где здесь?

— Здесь.

— Как здесь? Где здесь?! — Меня поразила горячность, с которой он пытался отрицать этот факт. — Разве что вас тогда здесь не было. Никто тут не уцелел. Никто.

— И тем не менее, как видите, я уцелел, если можно так сказать. В каком-то смысле не только я, но и вы, и все здесь, на берегу водохранилища, все мы уцелели. Все, кто сейчас живет.

— Но тогда, здесь — никто. Никто! — набросился он на меня. — Видите те холмы? Мы там жили во время войны. И однажды, как гром среди ясного неба, известие: деревни жгут. Мать схватила меня за руку, я еще ребенком был, и мы побежали на самый высокий холм. Виноградный он назывался. Там уже стояла толпа народу. Мне мало что было видно, только клубы дыма над лесом. Но старшие все видели. Горящие дома, овины, хлева, обезумевших животных, людей, по которым стреляют. В какой-то момент мать взяла меня на руки, но я все равно ничего, кроме этого дыма, не увидел. Мать опустилась на колени и мне велела, потому что все опустились. Велела плакать, потому что все плакали. А мне захотелось смеяться. У матери ресницы были накрашены, и от слез по лицу побежали темные ручейки. Я не мог удержаться от смеха. На меня стали оборачиваться, кто-то сказал: «Там людей убивают, а он смеется». Мать смутилась. Рывком подняла меня с колен, потянула за собой: «Не оглядывайся». И мы спустились вниз.

— А могилы — вон там. — Он махнул рукой в сторону леса. И, помолчав: — Придется продать. Хотя бы и тому, в рассрочку. Пять, десять или сколько там платежей, какая разница.

Честно говоря, когда вы из домика пана Роберта вышли, я даже подумал — не тот ли вы покупатель. Но тогда вы бы уже должны были выплатить последний взнос. Иначе не смогли бы попасть в домик. Откуда вы могли знать, где ключ? Ключ — только после последнего взноса, из рук в руки, не раньше, так он мне тогда, на террасе, сказал.

Жив, жив. Почему бы ему не быть живым? Кто бы тогда присылал мне деньги за охрану?

В какой-то момент я повысил цену, и следующий конверт пришел уже с учетом повышения. Хотя, собственно, с пана Роберта я не собирался брать дороже. Никто в этом домике не живет, никто из знакомых никогда не приезжает, что ж я буду... Крыша только по осени стала немного протекать. Сплошные дожди шли. Как начались в конце лета, так и лили, даже когда деревья уже все голые стояли. Ни проблеска солнца. Днем и ночью лило. Я другой такой осени и не помню. Вода поднялась до самых домиков, тех, что ближе к берегу.

К счастью, они стоят на бетонных опорах, вы видели. Я люблю дождь, но уж слишком долго он тогда лил. В спальне у пана Роберта, наверху, начало протекать. Я думал: прекратится дождь — подлатаю. А он ни на минуту не утихал. Пришлось под дождем ремонтировать. Кое-где новый рубероид положил. А недавно заменил две доски на террасе — прогнили. Все замки смазал, оконные петли, проверил розетки, выключатели, провода. В таком пустом домике они тоже портятся. Был бы у меня адрес, я бы написал пану Роберту. Я о нем часто думаю, вы ему передайте. Да-да, вы говорили, что не знакомы с ним. Но вдруг, всякое бывает.

Больше всего меня беспокоит, как он себя чувствует после той операции. Да, он должен был ложиться на операцию. Нет, он не тогда мне об этом сказал. В следующий приезд, когда туман был, о котором я рассказывал. Я с ним не виделся, только по телефону разговаривал. Но жил он еще на прежнем месте. Оставалась ли за ним лавочка с сувенирами, этого я вам сказать не могу.

Когда пан Роберт уже съехал, я пытался хоть что-то разузнать у соседей. Они рассказали, что сначала он продал лавочку, а потом уж квартиру. Но куда уехал, никто не мог сказать. Оказалось, что никто его, в сущности, не знал как следует. Скорее, как хозяина лавки с сувенирами. А соседи по дому редко пана Роберта видели, только когда он выходил или приходил, добрый день, добрый день, — и все. Он не особо разговорчив был.

И тот человек, что лавочку у него купил, тоже ничего не знал. Даже вроде обиделся, когда я его спросил, не знает ли он чего. «Откуда мне знать? Я заплатил, сколько он сказал. Даже не торговался. Место хорошее. Чего вы от меня хотите? Сувениры я не продаю. Вот, овощи, фрукты. Уехал — и уехал».

И здесь никто ничего не знал. Некоторые даже не заметили, что домик уже несколько сезонов пустует. Делали большие глаза, словно удивлялись, почему никто не приезжает. Пан Роберт, говорите? А когда это было? Когда-когда? Ах да, в самом деле, помню. И из города, говорите, тоже уехал?

Я позвонил ему, не тогда, раньше: мол, хочу приехать. Он не выказал ни тени радости.

— Сейчас, осенью? — Голос показался мне сухим, словно бы немного раздраженным.

— Вам это неудобно?

— Нет, просто удивился. Лучше летом.

— Не мог я летом, пан Роберт. К тому же хочу посмотреть, как там осенью.

— Зима уже скоро. Листья почти все опали. Того и гляди, снег пойдет. И чего вас так туда тянет, не понимаю. Пожалеете, чего доброго.

Я подумал: может, он болен. Спросил:

— Как ваше здоровье?

— Как полагается в моем возрасте, — коротко ответил пан Роберт. — Собираюсь операцию делать.

— Что-то серьезное?

— Там видно будет. Сейчас жду, пока меня положат. Обещали. Со дня на день. Должны позвонить. Я уже и вещи приготовил. Не смогу с вами поехать. Но домик еще не продал. Можете там остановиться.

Он сказал мне, где найти ключ. Под террасой, у балки, на гвоздике висит. И чтобы я обратно повесил, как уезжать буду. Где включается электричество, если нужны свет, горячая вода. Ну, и отопление, холодно ведь уже. Где постельное белье, где полотенца, где то, сё...

— Вы надолго в больницу? — спросил я.

— Откуда мне знать? — бросил он, как отрезал, словно хотел поскорее закончить разговор.

— А можно вас навестить, если вы еще не вернетесь домой?

— Зачем? Больница — не место для встреч. Да и не люблю я этого.

— Может, я могу чем-то помочь?

— Вы мне? Ну-ну... — Прозвучавшая в его голосе ирония неприятно меня удивила.

— И все-таки я надеюсь, что мы еще встретимся.

— Так ведь встретились уже.

Это были его последние слова.

3

А с вами мы никогда не встречались? Вот только где и когда? Что-то я на вас смотрю, и ваше лицо кажется мне знакомым. Впрочем, оно мне сразу показалось знакомым, как только вы вошли. А может, вы просто похожи на кого-то, с кем я когда-то повстречался. Не знаю, кто бы это мог быть. Если бы я его вспомнил, может, вспомнил бы, где и когда это было. Есть же люди, похожие друг на друга, иногда можно принять одного за другого. Особенно если когда-то давно у вас были близкие отношения, а потом вы больше не виделись — хочется такого человека снова увидеть, пусть даже в ком-то постороннем. Впрочем, похож кто-то на кого-то, не похож — какое это имеет значение? С годами мы сами на себя перестаем быть похожи. И даже наша собственная память не всегда хочет помнить нас такими, какими мы когда-то были. Что уж говорить о других людях.

У меня и здесь так случается. Всех знаю, все у меня записаны — кто в каком домике живет, а в начале сезона, когда народ начинает съезжаться, некоторых приходится заново вспоминать: те ли это самые, что были. Порой задумаешься: неужели за год человеческое лицо может так измениться? Правда, бывают такие лица, которые вообще в памяти не остаются. Весь сезон на него смотришь, а на следующий не знаешь, новый это человек приехал или ты его уже видел. А бывают такие, что взглянешь случайно — и это лицо навсегда врежется тебе в память.

Бывало, я шел по городу, по людной улице, народу полно, то и дело на кого-то натыкаешься, и ничего не замечал — ни зданий, ни рекламы, ни витрин, ни машин, но человеческие лица вспыхивали передо мной, как короткие искры, и вдруг среди этих вспышек чье-то лицо, совершенно непонятно, почему именно это, а не другое, впечатывалось в мою память и оставалось в ней. Навсегда. Так что я ношу в себе множество таких лиц, словно бы зачатых в этих мгновенных вспышках. Не знаю, чьи они, не знаю, где и когда я их встретил, вообще ничего о них не знаю. Но они во мне живы. Их задумчивость, взгляды, печали, бледность, гримасы живут во мне, точно запечатленные на фотоснимках. Но это не обычные фотографии, на которых если уж кто-то есть, то таким навсегда и остается. И спустя годы сам иной раз себя не узнаёт. Даже если знает, что это он, все равно не может поверить. На тех же, которые сделала моя память, хотя бы и невольно, у всех этих лиц с годами прибавляется морщин, веки обвисают. Например, у кого-то глаза были большие, а сейчас остались одни щелки. Кто-то улыбался, демонстрируя два ряда ровнехоньких белых зубов, а теперь губы едва приоткрываются в усмешке. Да честно говоря, лучше бы такому и вовсе воздержаться от улыбки. Или красивая женщина — именно красотой меня поразившая в то мгновение, — а сейчас на нее и смотреть не хочется. Я знал нескольких красивых женщин и признаюсь, всякий раз, когда память подсовывает мне их фотографии, я думаю, что, может, красивым женщинам лучше умирать в юности.

Но кто я такой, какие у меня на них права, если они случайно запали мне в память и остались со мной, словно у нас общая жизнь? У меня такое ощущение, будто я изнутри обит этими лицами, они во мне, как клейма. Я пытаюсь их забыть, но напрасно. А иногда мне кажется, что они сами напоминают о себе, не хотят, чтобы я их забыл. Да, нелегко носить в себе столько лиц, ничего о них не зная.

Хотя бывает и наоборот. Как-то, например, я ехал в поезде, мы сидели друг напротив друга и, как это часто бывает, разговаривали, чтобы убить время: я помню день, месяц, время отправления поезда, время его прибытия на станцию назначения... мой попутчик вышел, я поехал дальше и даже вспоминал его потом, но лица не помню. Так что и с вами мы могли когда-то ехать в одном поезде, в одном купе, могли разговаривать, я мог потом о вас думать, а теперь вот не в состоянии вспомнить ваше лицо, только понимаю, что оно кажется мне знакомым. Могли и в одном самолете лететь, на одном корабле плыть. А вы меня не припоминаете?

Нет, я не в претензии. Вы ведь могли не обратить на меня внимания. С чего бы? Необязательно, чтобы оба человека помнили, так что вы и не обязаны. Я просто для порядка пытаюсь вспомнить то одно, то другое, чтобы как-то все это разложить по палочкам. Может, тогда мне и самого себя удастся отыскать. Порядок — это ведь не только то, что запрещено, но и то, что разрешено. Да, не только. Может, это вообще о другом. Порой у меня возникает ощущение, что это словно оборотная сторона жизни, где все имеет свое место, свое время, все идет не по своей воле и ничто не вправе нарушить установленную этим порядком черту. Не знаю, согласитесь ли вы со мной, но именно этот порядок превращает нашу жизнь в судьбу. Не говоря уже о том, что мы — всего лишь песчинки в общемировом порядке. Вот почему этот мир нам, песчинкам, настолько непонятен. Не будь порядка, человек не в состоянии был бы переносить сам себя. Мир не в состоянии был бы переносить сам себя. И даже Бог: не будь порядка, разве остался бы он Богом? Но человек — самое удивительное существо на этом свете, кто знает, может, еще более удивительное, чем Бог. И не желает уразуметь, что для него самого лучше знать свое место, время, свои границы. Ведь то, что мы рождаемся и умираем, — уже и есть порядок, заставляющий нас жить.

Честно говоря, я бы даже домики не взялся сторожить, если бы хозяева не согласились, что не все останется так, как им хочется и как до сих пор было. Хотите, чтобы домики были под присмотром, — придется себя в чем-то ограничить. Да, я берусь за это дело, но при условии, что порядки будут такие, какие я скажу. Ну и что, что это природа? Перестав быть ее частью, человек тем самым принял для себя другие законы. Если бы он и дальше жил по законам природы, природа бы сама за ним присматривала. Но раз эта роль выпала мне...

Начал я с того, что проложил дорожки, а то раньше здесь все ходили, как кому бог на душу положит. Повытоптали траву: не только перед домиками, но везде, куда ни глянь, голая земля. Я велел привезти лопаты, бечеву для разметки. Колышки сам сделал. Нарисовал эти дорожки, начертил план: этот берег, тот. И что вы думаете — люди тут же начали возмущаться: мол, я их свободу ограничиваю. Я рассердился и сказал: вы хотите, чтобы я тут за всем присматривал, или нет?! Если хотите — за работу. Нет, вы только себе представьте — свободу я их, видите ли, ограничиваю! А они мою не ограничивают? Любая договоренность подразумевает ограничение. Не говоря уж о том, что я сюда приехал не для того, чтобы их домики сторожить. Мне и с табличками — работы по горло. Может, даже сверх меры, ведь человеку всегда кажется, что сверх. Я мог бы жить спокойно, заниматься своими собаками. Впрочем, сколько там мне осталось... В свободное время ходил бы в лес, читал, слушал музыку. Да, я привез с собой книги. Не так, чтобы много, но каждую можно перечитать еще разок, а то и бесконечное количество раз. Я всегда любил читать, как только выдавалась возможность.

Еще когда на стройках работал, если только была там библиотека, брал домой книги. И перед сном непременно прочитывал хотя бы несколько страниц. В зависимости от того, насколько вымотался. Но даже если очень, обязательно должен был почитать, иначе не усну. Даже если пьяный. Не понимал, что читаю, но читал. В конце концов, необязательно сразу все понимать. Жизнь ведь тоже: сколько ни живи — не поймешь. Я сюда много всего привез — телевизор, радио, магнитофон, видеомагнитофон, кучу пластинок. Все там, в комнате.

Мне неинтересно, кто они, кто в каком домике живет. Но я должен знать, хоть мне это совершенно ни к чему. Должен помнить, что, где, когда, кто кому и так далее. Должен сторожить их домики в несезон. Должен одно, другое, десятое, хотя, в сущности, не должен, потому что вообще уже ничего никому не должен. Насобирают грибов — зовут меня, чтобы пришел, посмотрел, нет ли ядовитых. И приходится идти — еще отравятся, чего доброго...

Свободу я их ограничиваю! Можно подумать, кто-то из них знает, что это такое. Приходят ко мне со всякими обидами, жалобами, я должен их выслушивать. И стучат друг на друга, а как же. Куда же без этого, если столько домиков, столько людей. Иногда я себя чувствую ксендзом на исповеди. Только ксендзов учат, как забывать. Отпустят грехи и забудут. А я и не отпускаю, и забывать не умею. Вот и скажите после этого, кто тут чью свободу ограничивает.

Свобода... уже в самом этом слове, можно сказать, кроется противоречие. Так же, как в наипрекраснейшей иллюзии тлеет отчаяние. Потому что если понимать это как свободу от всех обязанностей, то и от себя также. Ведь человек сам для себя — самая тягостная обязанность. Зачастую почти невыносимая. Некоторые люди сами для себя невыносимы. Далеко за примером ходить не надо — дядя Ян. Ведь ничего особенного не случилось, чтобы ему пришлось сделать то, что он сделал. А то, что, возможно, и случилось, во всяком случае, то, в чем его подозревали, — уж это он сумел бы пережить. И не такие вещи человек переживает. Потому ли он повесился, что был свободен? Или не мог иначе освободиться от самого себя? Я вам одно скажу: свободный человек непредсказуем. Не только для других. Прежде всего для самого себя.

Когда я об этом думаю, то прихожу к выводу, что свобода — всего лишь слово, как и множество других подобных слов. Они не означают того, что хотели бы значить, потому что не получается. Слишком высоко метят и в результате достигают лишь иллюзии. Ничего удивительного, ведь вся наша жизнь — сплошная цепь иллюзий. Иллюзии нами руководят, иллюзии ведут нас. Подталкивают, сдерживают, определяют цели. Иллюзия нас порождает, а смерть — лишь переход от одной иллюзии к другой.

Есть же такие слова, которые не имеют постоянного значения. Слова, которые подходят к любому нашему устремлению, мечте, тоске, мысли. Можно сказать, слова бестелесные, заблудшие во вселенной других слов, слова, ищущие свои смыслы или, точнее, свои картинки. Взять хотя бы вечность, небытие. Кто знает, может, и свобода — из ряда таких слов? На самом деле их следует остерегаться, поскольку они способны взять на себя любой смысл и любую картинку. В зависимости от того, насколько мы готовы им поддаться и для чего хотим их использовать. На мой взгляд, даже природа не обладает свободой.

Признаюсь, держат меня здесь только дети, иначе давно бы бросил, перестал быть сторожем. Да, я люблю детей. Может, только детей еще и люблю. Себя? А почему вы спрашиваете? За что мне себя любить? Детей привозят, так они ко мне бегут. Я всегда выполняю их просьбы, все показываю, объясняю. Червяков им для рыбалки накопаю, удочки снаряжу, учу отличать одну рыбу от другой, плавать. А если что-нибудь сломают — починю и слова не скажу. Иногда в лес вожу целой компанией, побольше или поменьше. Конечно, с разрешения родителей. Мы учимся определять деревья, чтобы они умели различить, где дуб, бук, лиственница или ель. Собираем землянику, ежевику или шишки, желуди. Я показываю, как отличить ядовитые грибы от неядовитых. Время от времени загадываю им всякие загадки, чтобы лучше запоминали. Увидим птицу — объясняю, что это за птица и как ее не перепутать с другой. Найдем гнездо — говорю, какая птица его свила и какие гнезда вьют другие. А устанут — садимся, и я им что-нибудь рассказываю. О чем? Нет, о том, что здесь когда-то случилось, — нет. И на могилы никогда не вожу. От этого они могут перестать быть детьми, ведь это вовсе не от возраста зависит, ребенок ты или нет.

У меня нет детей. Женат был, но детей нет. Из-за этого и с женой разошлись — она-то хотела. Но детей своих знакомых я любил. Когда шел в гости, обязательно приносил подарок. Радовался, глядя на их радость. Играл с удовольствием. Но при мысли, что кто-нибудь из этих детей мог быть моим ребенком, меня охватывал страх. И сегодня так же: как подумаю, что кто-нибудь из этих, здесь, мог быть моим...

Про взрослых я, по крайней мере, знаю, что меня с ними уже мало что связывает. Да и не должно связывать, кроме того, что я сторожу их домики и требую соблюдения порядка. Не ради порядка как такового и не потому, что, когда порядок, легче сторожить. Нет. Просто если вокруг порядок, то и внутри себя легче его навести. А то, что они время от времени бунтуют, так я всегда могу пригрозить, что не стану больше сторожить. Я потребовал, чтобы во всех домиках свет гасили в одно и то же время. Ведь люди приезжают отдыхать, значит, должна быть тишина. Думаете, все сразу согласились? Как бы не так! Некоторые специально свет не гасили всю ночь напролет. Смирились, только когда я сказал, что за этими домиками присматривать не буду. Разве что у кого-нибудь именины или другое торжество, тогда я разрешаю погасить свет на час-другой позже, но не более того. Я выделил места для кострищ, подальше от домиков, от леса, поближе к воде. Колбаски на огне жарить — я ничего против не имею, но только до определенного часа. И потом обязательно залить кострище водой. Я хожу, проверяю.

Раньше у этих домиков не было номеров. Приедет кто-нибудь новенький и плутает. Или ко мне идет: где тут домик такого-то? Приходилось его провожать, потому что сам не найдет, если просто на словах объяснить. Даже я иной раз путал, кто в каком живет. Да вы сами видели, здесь много одинаковых домиков. Собственно, с этого я и начал: решил все домики пронумеровать. С номерами гораздо проще. Казалось бы, люди должны быть в восторге. Как бы не так! Все через пень-колоду. Сначала каждому захотелось, чтобы у него номер был поменьше. Потом еще кому-то пришло в голову, что нумеровать следует в том порядке, в каком домики строились. Только тогда уж и по номерам ни в один домик дороги не найдешь. Первый окажется, скажем, где-нибудь на опушке, а второй — у самого берега. К тому же люди не могли договориться, кто строился первым, кто вторым или десятым, потому что вначале этим занималась одна фирма. И не по порядку, а кто давал больше взятку или у кого в той фирме был блат. Дальше стали спорить, с какого берега начинать нумерацию. И тоже не могли прийти к согласию, потому что этот берег хотел, чтобы начинать отсюда, а потом уж дальше. И ровно то же самое — другой берег: пускай начинается оттуда, а потом уж к нам.

Вот как бы вы поступили на моем месте?

Я хотел, чтобы они сами приняли решение, потому что догадывался: если они между собой не договорятся, никогда здесь согласия не будет. Так и будут переживать из-за этих номеров — мол, достались не те, какие им хотелось. В конце концов, это их домики, их номера. Я взялся только краску купить, трафареты вырезать и номера написать. Но потом потерял терпение. Сказал: хотите, чтобы я вам номера нарисовал, потому что это необходимо? Тогда так: здесь — начало, там — конец. И нумерация сплошная, не на каждом берегу своя.

Думаете, на этом все и закончилось? Ага, как же. Как дошло до дела, никто не захотел иметь тринадцатый номер: мол, несчастье приносит. Но что это будет за порядок, если одного номера нет? Вдруг придет кто-нибудь, кто ищет именно тринадцатый? Ничего не поделаешь, пришлось тянуть жребий, и получилось, что тринадцатый номер находится между двадцать шестым и двадцать седьмым. Ну ладно, наверное, в любом порядке непременно должен быть изъян.

Мусор тоже выбрасывали, кто где хотел, чаще всего в лес выносили. Весь лес загадили. А когда-то он был чистым, даже сухие ветки убирали. Я велел всем привезти пакеты, складывать туда мусор, а потом увозить в город, на помойку. Города уже все равно не спасти. А если найду банку из-под пива, кока-колы или другого напитка — собаки сразу определят, кто выбросил, и я ему под дверь положу.

Или если загорать, так не за один раз и не кто сколько хочет, и предостережение на щитах, что надо постепенно, а лысым — в панамках. А то было уже: кто-то решил в один присест загореть — потом пришлось «скорую» вызывать.

Я сделал два щита, вкопал два столбика, на одном берегу и на другом, повесил на них эти щиты и каждый сезон пишу, что запрещено, а что разрешено. Все по приезде обязаны прочитать, потому что я каждый сезон что-нибудь добавляю, а некоторые предостережения формулирую более доходчиво, чтобы мне потом не говорили: мол, и так, и эдак понять можно.

Не хотите взглянуть на эти щиты? Вон они, в сенях стоят. Да, когда сезон заканчивается, я их снимаю. Может, вы мне посоветуете, что еще дописать. Порядку нет конца. А то приезжайте как-нибудь в сезон. Тогда сами все увидите. Я думаю еще парочку таких щитов сделать. В сущности, следовало бы установить их перед каждым домиком. А еще лучше — каждому на спину повесить. Тогда никто бы не смог сказать, что у него времени не было прочитать.

Вы спрашиваете, зачем я это делаю? Тогда и я вас спрошу: вы хорошо людей знаете? Что-то мне подсказывает — не очень. Вы смогли бы на все это смотреть сквозь пальцы? И что — все им прощать? Мол, таков уж человек? Тогда зачем он вообще нужен? Не нужен он. Разве нельзя представить себе мир без человека? А почему бы и нет? Тогда мир был бы лишен воображения? А может, воображение и есть наша беда, а следовательно, беда всего мира. У меня нет такой власти, какая, может быть, есть у вас. Не знаю, мы с вами не знакомы. Но хотя бы здесь, в этом месте, так нельзя. Меня бы все это не волновало, если бы я не был сторожем. А раз уж взялся, хоть и не был обязан, тогда другое дело.

Вот, например, с прошлого сезона запрещается детям купаться там, где глубоко. Дети не мои, но я не могу смотреть, как отец или мать тащат ребенка подальше от берега, чтобы научить плавать. Не бойся, не бойся. Так не научишь не бояться. Раз уже было, что ребенок чуть не утонул. Отец хлебнул воды и выпустил малыша из рук. Никто бы не успел доплыть. К счастью, Рекс и Хват бросились в воду и вытащили.

И взрослым тоже запретил, кто плохо плавает. Я даже подумываю, не устроить ли экзамен. Иначе как проверишь, умеет ли человек плавать, если он утверждает, что да. Не будешь же каждого контролировать. Может, как-нибудь устрою соревнования, пусть все покажут, на что способны. С водой шутки плохи. С водой, с огнем, с судьбой.

С одним только вопросом не знаю, как быть. Чтобы не скандалили и жен не били. Это я так говорю — жен, на самом деле не важно, жена или не жена. Есть здесь такие, что каждый сезон приезжают с новой, но тут я не лезу, я свои границы знаю. Есть и такие, которые каждые выходные с новой. В прошлый раз была женщина постарше, а теперь приехал с молоденькой. Невозможно этого не заметить. А то еще некоторые меняются друг с другом. Смотришь — жила в этом домике, а через пару недель — уже в другом, подальше. Я в это не вникаю. Мне даже в голову не придет спрашивать: что, снова женились? И я не хочу слушать, когда мне про этих жен и не жен докладывают.

Раз пожаловались, что в одном домике, вы уж меня извините, номер называть не буду, он ее — то ли жену, то ли нет колотит. И непременно ночью. Чтобы я с этим разобрался. Но как я разберусь? Не пойдешь же и не скажешь: не бейте, мол. Я даже права не имею сказать — жену или не жену, потому что не знаю. Сам я бы никогда женщину не ударил. Но другому как объяснишь? Кто я для него? Я здесь только сторож, наемный работник. А если на щите написать, то как сформулировать? Запрещается бить жен и не жен? Есть такие дела, в которых никакие щиты не помогут.

Как-то ночью разбудил меня крик. А может, я и не спал? Вскочил, выбежал во двор, собаки за мной следом. Вижу, свет нигде не горит. Тишина, как всегда здесь по ночам. Я даже подумал: может, приснилось? Иногда у меня так бывает — приснится что-нибудь, и просыпаешься. Даже если крепко спал. Потом самому не верится, что это только сон. Что, к примеру? Не знаю, сон невозможно рассказать. Рассказываешь — и он перестает быть сном. Все равно, как если пытаться рассказать Бога. Получится ли в результате Бог? Да и что вообще можно рассказать? Рассказанное всегда будет только рассказом, ничем больше. У него мало общего с тем, что было, есть или будет. Оно живет собственной жизнью. Не застывает раз и навсегда, а все время меняется, разрастается, все больше отдаляясь от того, что было, есть или будет. Но кто знает, может, таким образом оно приближается к правде?

Вот попробуйте прикоснуться к миру этой первой мыслью, еще ничем не искаженной — насколько это возможно. И поймете, что рассказанное определяет то, что было, есть или будет, а не наоборот, оно придает миру объемность, обрекая на небытие или воскрешение. И только рассказанное является единственно возможной вечностью. Мы живем в том, что рассказано. Мир — это то, что рассказано. Поэтому и жить становится все тяжелее. Может, только наши сны нас определяют. Может, у нас только и есть своего, что наши сны?

Признаюсь, я редко вижу сны. И с годами все реже. К тому же, проснувшись, ничего не помню. Впрочем, сплю я плохо. С ног валюсь, а лягу — и не могу уснуть. Когда засну, тоже не понимаю: сплю или не сплю, а может, сплю наяву или явь мне снится. Как-то врач, что живет здесь, в одном из домиков, дал мне какие-то заграничные порошки: мол, от них вы точно заснете. Иногда он приходит, осматривает меня, слушает, давление измеряет. Я ему говорю: зачем, доктор? Мне необязательно так долго жить. Хватит и прожитого. Приму порошок и засну, как бревно, а вдруг в это время в домиках что-нибудь случится? После порошка и собаки меня не разбудят, а сами ведь не побегут. Им дверь отпереть надо. Никогда я никаких порошков от бессонницы не принимал и теперь не стану.

С какого момента я так плохо сплю? А сколько себя помню. Причем с каждым годом все хуже и хуже. Кто знает, может, это смерть меня спать отучает. Говорят, чем ближе человек к ней, тем он больше спит. А у меня, видимо, наоборот. Умру, когда совсем спать расхочется. Может, я ее даже увижу. И спрошу: почему не тогда? Давным-давно все могло закончиться.

Так что, сами видите, некогда мне сны смотреть. Да и собаки меня оберегают от сновидений. Не знаю, то ли не любят, когда я вижу сны, то ли не хотят, чтобы еще и они меня терзали. Как только мне начинает что-нибудь сниться, принимаются облизывать мои руки, лицо, одеяло с меня стаскивают или подвывают, словно в какой-нибудь домик грабитель забрался. А как разбудят, прыгают от радости, что разбудили. Подозреваю, что им что-то известно о моих снах. Иной раз приснится такое, что после этого сна лучше бы и вовсе не просыпаться. А проснешься — никак сон с себя не скинешь. И продолжаешь в нем блуждать, покорно, не понимая, ты ли это или кто-то другой. И все вокруг по-прежнему кажется сном.

В общем, ночь, я взял собак и пошел посмотреть, что там происходит; и такое ощущение, будто я иду по своему сну. Воздух — вот как сейчас, осенний, холодный, щиплет щеки, или как зимой, в мороз, но я никак не могу понять, проснулся я или мне все только снится — водохранилище, домики, собаки. Я вам больше скажу, иногда я даже не уверен, мой ли это сон. Нет, вы не ослышались. Мой это сон или, может, я кому-то снюсь. Кому? Не знаю. Если б знал...

Помню, бабушка говорила, что не всегда человеку его сны снятся. Могут, например, сниться сны умерших, которые им не успели присниться. Или сны тех, кому еще только предстоит появиться на свет. Уж не говоря о том, что, если верить бабушке, сны переходят от человека к человеку, от дома к дому, от деревни к деревне, от города к городу и так далее. Могут и заблудиться. Должно было присниться человеку в этом доме, а снится кому-то другому и в другом месте. Должно было присниться в деревне, а снится в городе. Должно было — в этой стране, а снится где-то за тридевять земель. Не исключено, что и мне снятся такие заблудившиеся сны, поэтому собаки это сразу чувствуют и будят.

А бабушка, скажу я вам, считалась мастерицей сны разгадывать. Не было сна, который она не смогла бы объяснить — что он значит. И не только у нас в семье. К ней и соседи приходили, и ближние, и дальние, с этого берега Рутки и с того. И из других деревень приходили. Старики, молодые. Девушки, замужние женщины, недоверчивые. Мир повидали, а приходили, если не могли свой сон разгадать. И бабушка каждому его сон объясняла. Каждый сон в ее словах выходил на явь, словно просто был тем, что человек в собственной жизни проглядел. Иногда она просила рассказать какую-нибудь деталь, потому что люди на детали мало внимания обращают. А такая деталь иногда весь сон меняет: одно объяснение на другое, хорошее на лучшее или дурное на не такое скверное. А то оказывалось, что сон должен был присниться кому-то другому, потому что это деталь из чужой жизни.

Каждое утро за завтраком мы рассказывали ей, что кому снилось. И не бывало так, чтобы никому ничего. Ночь проспать — и чтобы ничего не приснилось? Исключением был только дедушка, который никогда снов не видел. Трудно в это поверить, правда? Даже нам, детям, всегда что-то снилось. Хотя наши сны, если верить бабушке, еще не в счет, потому что они от отца с матерью. Бабушка говорила, что до своих снов человек лишь через страдание дорастает.

Вы себе не представляете, сколько она снов знала. Мы лущили фасоль, так она все рассказывала и рассказывала, словно из стручков эти сны вылущивала. И сны живых, и сны умерших. Сны королей, князей, епископов. Помню, рассказала как-то, что одному королю приснилось, будто из его короны выпала жемчужина. Нет, что он к ней приходил, чтобы бабушка ему сон объяснила, — такого она не говорила. Но я верил, что король пришел и протянул ей на ладони эту жемчужину. Не знаю, кто, кроме меня, в это верил. Дедушка уж точно. Он во все, о чем бабушка рассказывала, верил. Впрочем, какая разница — верили мы или нет? Когда слушаешь, да еще при этом лущишь фасоль, необязательно верить в то, что слышишь. Достаточно слушать. У меня, во всяком случае, замирало сердце, когда бабушка начинала: вот приснилось раз королю, приснилось князю, приснилось епископу...

Все обращались в слух, не важно — верили или не верили. Тишина стояла такая, что, если бы не осень или зима, было бы слышно, как муха пролетит. Отец, мать, Ягода, Леонка, даже дядя Ян, который уже ни во что не верил. Не говоря уже о дедушке: тот, заслушавшись, даже переставал лущить фасоль. Да и у других стручки замирали в руках, и фасоль гораздо реже падала на разостланное полотнище. Отец только порой прерывал бабушку, когда речь заходила о королях, потому что королей он не любил, считал, что все беды в мире от них:

— А из какой страны? Ну король тот из какой? Король не может быть просто так, ниоткуда. Человек — да, может, потому что человека куда занесет, там он и живет. Но не король. Если король, то должно быть и королевство. Без королевства даже сны королю не снились бы.

Хотя для сна не имело никакого значения, из какой страны король, но это часто служило поводом к тому, что дядя Ян, который за лущением фасоли словно бы просыпался, мгновенно выходил из себя:

— Все это бредни, мать. Сны — бредни, явь — бредни. А королей давно на свете нет, какие уж тут их сны?

И шел напиться воды.

Зато верной бабушкиной защитницей была мать. Для матери каждый сон что-то значил, недаром же приснился, и надо знать, в чем тут дело. Потому что хуже не знать, чем знать худшее. Ну и дедушка, для которого каждый сон от Бога, тем более хвалил бабушкину мудрость:

— Ученые, министры, ксендзы, а она никаких школ не кончала — а поди ж ты...

И каждое утро, за картошкой с журом, под чавканье, хлюпанье, стук ложек по жестяным мискам, когда бабушка выспрашивала, что кому снилось, и все эти сны пыталась объяснить, дедушка, потрясенный ее мудростью, иногда даже не доносил ложку с журом или картошкой до рта, на пол пути останавливался. Иногда суп из ложки на стол прольется, если это был жур, или картофелина вывалится, если картошку ели. Бабушка ругалась:

— Грязь не разводи.

А дедушке свое восхищение непременно нужно было подтвердить словами:

— Вот видишь, вот видишь. Человек бы не узнал, что ему приснилось, если бы ты не объяснила. О, сны — это вторая жизнь, если их объяснить. Но тут мудрость нужна, да, великая мудрость. Мудрость, как до того света и даже больше.

Он страшно переживал, что ему никогда ничего не снится. Заснет — и словно умер. А проснется — словно воскрес. Между этим засыпанием и пробуждением — дыра. И если бы дедушка захотел все эти дыры сосчитать, то получилось бы, что треть жизни его не было на свете. Даже про войну ничего дедушке не снилось, а войн в его жизни было целых четыре. На одной воевал, был ранен, вот досюда живот штыком распорот — и ничего. Может, если бы он от того штыка боль почувствовал... но дедушка не почувствовал, наоборот, такую силу в себе ощутил, что убил и того, кто ему этот штык в живот воткнул, и двух его товарищей.

Да, что касается войн, дедушка был таким же знатоком, как и бабушка — снов. Если говорить о войнах, никто не мог с ним тягаться. Войны были верстовыми столбами, которые не позволяли дедушке заблудиться в памяти, в мире. О чем бы он ни рассказывал, войны служили ему знакомыми тропками, которых следует держаться. Если рассказывал кто-то другой, дедушка непременно спрашивал, после какой или перед какой войной это было. Не календари, не святцы, а войны определяли дедушкину память. Войны были важнее времен года, а важнее войн был один Бог. Время, если верить дедушке, текло от войны к войне. И пространство тоже определяли войны, причем намного точнее, чем карты. Все происходило там, где шли войны. И все после той, перед той или предыдущей. Потому что дедушка и предыдущую помнил. И помнил, что его отец, то есть прадедушка, на ней был и тоже получил ранение, только не в живот, а в голову. А по памяти прадедушки помнил и ту, которую прадедушка помнил по памяти своего отца, то есть дедушкиного дедушки, и называлась она: ну, еще до той — той, когда ни вас, ни меня на свете не было.

Послушай вы дедушку, непременно запутались бы в этих войнах. Так-то он был тихим, безобидным. Вот уж точно не вояка. И уж тем более — никого не убьет. Даже курицу не мог. Положит ее головой на пенек, занесет топор и стоит так, пока кто-нибудь из дома не выйдет, не возьмет из его рук топор и не опустит на куриную шею. Еще он постоянно ругался на кротов: мол, весь луг перерыли, роют и роют, гады, скоро ничего от луга того не останется, сплошные холмики. Пойдет с лопатой, встанет над таким холмиком и ведь видит, что крот под ним шевелится, чуть ли не выпрыгивает, но все же, как дедушка сам потом говорил, что-то мешало ему ударить по этому месту лопатой. Якобы дедушка ждал, чтобы крот поверил, что ему ничто не угрожает, и поднялся повыше. Дедушка затаит дыхание, стоит, как соляной столб, вот-вот ударит лопатой, уже сам себе приказывает: пора, давай, бей, — но что-то ему мешает. Он бы точно попал, уже почти мордочку видно, разрубил бы ее пополам, как пить дать, лопата острая, точно бритва, он ее заранее наточил, но что-то ему мешало. Изо всех сил себе дедушка приказывает: давай, давай. Но, видно, сила, что ему мешала, оказывалась сильнее.

Якобы как-то крот вылез наверх, и так они стояли: дедушка перед кротом, а крот перед дедушкой. И дедушке показалось, что вовсе не крота он собирался убить. И он сказал:

— Живи себе, Божья тварь. Ничего с этим лугом не случится.

Даже в молодости, на праздниках, забавы ради, никогда дедушка не дрался, хотя драки случались, иногда даже стенка на стенку. Даже из-за бабушки не дрался, хотя на танцах ее у него вечно из-под носа уводили. Тогда дедушка сядет где-нибудь на лавочке, а бабушка танцует. Он предпочитал смотреть, как она танцует с другими, чем драться. Нет, он рослый был, сильный как лошадь, в молодости косая сажень в плечах. Просто, как я уже говорил, тихий, безобидный, словно собственная сила лишила его сил.

— Ах, как она танцевала, как она танцевала, вы бы ее не узнали, — вспоминал он иной раз с гордостью. — Как оберек — так прямо в воздухе кружилась. Смотрю — где ж ее ноги, земли не касаются. Как можно было на нее сердиться? Натанцуется вволю, а я и так знал, что она моей будет.

Когда свадьбу играли, дедушке уже повестку принесли. Он не хотел жениться, потому что кто знает, вернется ли. Но бабушка сказала, что невеста суженого иначе ждет, не так, как жена мужа. И повела дедушку к алтарю. Будет знать теперь, как воевать, когда у него уже есть жена. Совсем по-другому будет радоваться, когда вернется, потому что он должен вернуться, она Бога проклянет, если он не вернется.

И чтобы бабушке не пришлось проклинать Бога, такую дедушка вдруг обрел силу, когда штык вошел ему в живот, что взял и убил того, кто ему этот штык засадил, и заодно двух его товарищей. А помнил, словно это вчера случилось. Который ударил его этим штыком, худой был, неприметный, шинель — будто сама по себе, и каска будто пустая. Вместо рук — рукава шинели, и словно не он, а эти рукава вонзили дедушке в живот штык. Дедушка уже рот открыл, потому что хотел сказать: давайте не будем убивать друг друга. Я должен вернуться. И ты должен вернуться. Но пришлось убить. Даже не штыком, не пулей, а той огромной силой, которую дедушка ощутил в себе вместо боли. Сдавил шею, торчавшую из-под каски, и уложил того на землю. И точно так же двух его товарищей. Они даже на колени встали перед дедушкой, но он уже не мог удержать в себе ту великую силу, которая им двигала. Одному сдавил шею, торчавшую из-под каски, — и на землю, и второму сдавил. И только когда дедушка их убил, отпустила его эта сила. Он сел рядом с их телами и заплакал. И лишь тогда почувствовал боль в животе от вонзенного штыка.

Но и эти солдаты не желали дедушке сниться. Вот пускай бабушка объяснит, что это значит, ведь если войны определяют человеческую жизнь, то они и сны людские должны определять. Неужели он перестал быть человеком? Пусть она объяснит. Но бабушка только сердилась:

— Что я тебе должна объяснить? Что ты хочешь, чтобы я тебе объяснила? Пусть они тебе сначала приснятся.

Хотя, признаюсь, я подозреваю, она знала, что означает такая дыра из ночи в ночь. Может, просто не хотела дедушку огорчать, потому что в каждом сне, даже в самом ужасном, всегда искала что-нибудь утешительное. Слишком много снов бабушка носила в себе, чтобы не знать. Потому дедушка на бабушку и обижался. Но он и на Бога обижался, отчего Тот не хочет одарить его такой милостью, как сон, ведь других-то всевозможными милостями одаряет. Неужели Он не может простить ему тех троих убитых? Но ведь если Он — Бог, то знает, что на войне убивают. И должен понимать. Столько войн прокатилось по этому миру, Им сотворенному, с тех пор как Он его сотворил, — и ни одну Он, всемогущий, не остановил, так какое значение имеет эта одна дедушкина война и эти трое убитых? К тому же Бог руководит миром, а значит, и войнами, так что не будь на то Его воли, дедушка не убил бы. За что ж Он его наказывает?

Мы лущили фасоль, а он как начнет о войнах, так без конца, пока фасоль не закончится. Как-то, помню, рассказывал, что встретил философа. Нет, это не был один из троих убитых им солдат. Если бы это был кто-то из них, дедушка не знал бы, что убил философа. Когда убиваешь, никто тебе не представляется по имени и фамилии. Особенно когда цепь идет на цепь, штык на штык. А эта война была из тех, где в основном штыками убивали. Выскакивали из окопов и в штыковую, ура! Потом возвращались в свои окопы, а между окопами росла гора трупов. Иной раз неделями война стояла на одном месте, и в те моменты, когда солдаты друг друга не убивали, они, бывало, и подружиться могли.

Не знаю. Это вам бы у дедушки спросить. Я ведь был ребенком, когда он рассказывал. А ребенок всему верит. Почему мне было в это не верить? Вы ни одной войны не пережили? Рад за вас, но одновременно и сочувствую. На войне и не такое возможно. На войне все возможно. Война смешивает, уравнивает, крестьянин или философ — любой может погибнуть. Так что и встретиться может кто угодно с кем угодно. Где бы, при другом раскладе, могли встретиться крестьянин с философом?

Так что, когда не бились, особенно по ночам — известно ведь, по ночам в штыковую не ходят, — а частенько не бились неделю и больше, потому что не было приказа, солдаты выходили из своих окопов, каждый из своего. Садились среди этих заколотых тел, угощали друг друга табаком, водкой, выменивали разные вещи, порой в карты играли. А почему бы и нет? В очко, например, можно и в потемках играть. Достаточно затянуться папиросой, огонек светится и карту видно. Порой пели песни, случалось, на одном и том же языке.

И вот раз, тоже ночь стояла, дождь моросил, все сидели, скорчившись, под плащ-палатками по своим окопам. Вдруг дедушка видит: кто-то вышел из того окопа, остановился среди мертвых тел и поднял лицо к небу, словно хотел собрать на себя весь дождь. Дедушка тоже вышел и точно так же подставил дождю лицо. Тогда тот человек спросил, не голоден ли дедушка. А у дедушки аж живот подвело, потому что у них даже сухари закончились. Человек вернулся к своему окопу и принес консервы. Сели они, открыли банку и начали есть. Понятно дело, теми же штыками, которыми друг друга убивали.

Дедушка не осмелился спросить, с кем он ест. Да и зачем? Достаточно, что человек принес консервы. А поскольку тот тоже в форме, только вражеской, дедушке и в голову не пришло, что он ест с философом. Так они ели, склонившись над банкой и прикрывая ее от дождя. Тот ничего не говорил. Дедушка, правда, любил поговорить, но больше, как я уже рассказывал, о войнах. Но зачем говорить о войне, когда они и так на войне — сидят среди убитых и едят из консервной банки? Да, уносили, но только раненых, а убитых — не раньше, чем линия фронта сдвинется.

Поэтому дедушка начал нахваливать консервы: мол, вкусные, да-да, очень вкусные, и не только потому, что живот от голода подвело, а просто он вообще любил все хвалить. День, ночь, жизнь, людей, Бога. Такой уж у него был характер. И тот человек разрешил ему доесть все, что в банке оставалось. От благодарности дедушка разговорился, стал рассказывать о себе. Что оставил дома молодую жену. Что хотел бы к ней вернуться. Что у него три коровы, два коня, земли столько-то моргов, луга кусок, леса кусок. Что он сеет, пашет, и так изо дня в день. А осенью, зимой в основном фасоль лущит, потому что ее очень много сажают, чтобы на всю осень и зиму лущить хватило. Все садятся в круг, лампа горит, лущат и рассказывают. Он вернется домой и будет рассказывать об этой войне и о том, как они вместе ели эти консервы.

Тогда тот сказал, что завидует дедушке. Правда, лущить фасоль он не умеет, но предпочел бы лущить, чем заниматься тем, чем он занимается, тем более что людям от этого никакой пользы. Тогда дедушка спросил его, чем он занимается. И тот человек представился: философ. Имя назвал, фамилию. Всю войну дедушка повторял про себя эти имя и фамилию, чтобы не забыть, когда вернется. Хотел хотя бы памятью отблагодарить того человека за консервы. Но, к сожалению, в конце концов все-таки забыл. Кто, говорите, это был? Вы уверены? Вы его знали? Жалко, что дедушка не дожил. Вы бы ему напомнили.

Во всяком случае, о войнах дедушка мог говорить бесконечно. Особенно когда лущили фасоль — тогда дедушкина память словно бы настежь распахивалась. То ли войны обладают такой силой, то ли фасоль, но они любую память способны открыть до самого донышка. Будто войны и фасоль — заодно.

А знаете, я не раз задумывался, на самом ли деле дедушка убил тех троих. Может, он только воображал, что убил их, надеясь, что тогда хоть они ему приснятся. Может, пытался таким образом что-то изменить в том порядке, согласно которому ему никогда ничего не снилось. Как я уже говорил, дедушка обычно искал поддержки в войнах, что бы он ни делал. Даже когда хотел себя или другого утешить, всегда припоминал что-нибудь про войну. Необязательно ту, на которой был. И другую, более позднюю, и более раннюю, и ту, когда его еще на свете не было.

Как-то на пастбище я услышал, что ребята между собой шепчутся, будто дядя Ян — не дедушкин сын, потому что родился слишком скоро после его возвращения с войны. Хотя я никогда не замечал, чтобы дедушка относился к сыновьям по-разному. И по дяде Яну не было заметно, что он не чувствует себя дедушкиным сыном. А когда повесился, так дедушка больше всех переживал.

— Будто и не мой сын, будто и не мой сын, — твердил он.

И в другой раз:

— Мне даже присниться не могло, что мой сын повесится. Жаль, что такая сила в меня вошла и я не позволил им, всем троим, заколоть меня штыками. Три штыка — и я бы до такого не дожил. Эх, сынок, сынок. Если бы хоть на войне, не так было бы жалко.

Впрочем, как случилось, так случилось. Нет дедушки, нет бабушки, нет дяди Яна. А порой мне кажется, что и вовсе уж никого нет. Может, и меня тоже нет? Я не раз пытался понять, есть я или нет. Но сам для себя человек не является свидетельством. Обязательно кто-то еще должен засвидетельствовать. Сам к себе человек слишком снисходителен. Изо всех сил от себя защищается. Петляет, кругом обходит, стороной, чтобы не зайти дальше, не копнуть глубже, там, где что-то скрыто. Перед самим собой каждому хочется выйти, как на свадебной фотографии. Причесанным, выбритым, в костюме, при галстуке, солидным, улыбающимся, и чтобы глаза были добрые. И выглядеть помоложе. И верит человек, что это он. А если честно к себе приглядеться...

На свадебных фотографиях, как известно, все счастливы. Голова к голове, плечо к плечу, словно отыскали друг друга две крупинки. Если верить в судьбу, можно было бы сказать, что это фотография судьбы. А того, что происходит потом, ни на одной фотографии уже не увидишь. Нет таких фотоаппаратов, нет таких фотографов. Может, когда-нибудь будут, не знаю. Но пока что на всех свадебных фотографиях изображены счастливые люди. Сколько таких снимков висит в домах... Хотя, знаете, я вот думаю: может, счастье бывает только на свадебных фотографиях?

У того, в том домике, тоже висела на стене свадебная фотография. Ах да, я же не дорассказал... В общем, когда той ночью меня разбудил крик, я решил пойти проверить, что происходит. Ночь темная, облака, звезд не видно. Тишина такая, что собственные шаги в ней — точно невесть сколько ног топочет. Даже собачьи шаги слышно. И вот хожу я среди домиков, прикладываю ухо к стенам, заглядываю в приоткрытые окна. Но все спят крепким сном, из некоторых домиков храп доносится. Я уж подумал, что мне приснилось. И вдруг собаки куда-то меня потащили. Что такое? Я пошел. И возле одного домика, вижу, белеет чье-то тело. Совершенно голое, словно только что из рук Творца. Женщина. Я наклонился — она не подает признаков жизни. Посветил ей в лицо фонариком — все в крови.

Я взял ее на руки, принес к себе. Положил там, в комнате, обмыл. Она была так сильно избита, вся в синяках, что и сейчас, рассказывая об этом, я волнуюсь. Укрыл одеялом, закутал, потому что ее трясло. Сделал чаю — так она пить не могла, губы распухли. Пришлось ей в рот по ложечке вливать, а другой рукой поддерживать голову, потому что сама она не могла держать. Женщина открыла глаза, и они показались мне безжизненными. Начала что-то говорить, я наклонился к ней, но услышал лишь испуганный шепот:

— Кто вы?

— Поспите, — сказал я. — Сон помогает.

Но она, видимо, так и не заснула, потому что меня то и дело будил плач. А может, мне только снилось, что она плачет там, за стенкой, и это мой сон меня будил. Утром я пошел за ее одеждой — к тому, у чьего домика обнаружил. Поначалу он отпирался: мол, совершенно ни при чем. Быть такого не может. Да я же сам столько раз его жену видел. Нет, сейчас не приехала, плохо себя чувствует.

Вот, смотрите, наша свадебная фотография, узнаёте? А с этой женщиной он вообще не знаком. И потом, он снотворное принял, так что даже не слышал, чтобы кто-то кричал. Наверное, в другом домике, вы перепутали. Нет, говорю, точно рядом с вашим домиком. Значит, кто-то специально подбросил. Вы бы следили получше за тем, кто сюда ездит и что здесь творится, вы ведь сторож.

Если бы не собаки, он бы до конца на своем стоял. Но собаки начали вытаскивать из-под его кровати женскую одежду — нижнее белье, кофту, юбку, туфли. И представляете, он даже не смутился. Только рассмеялся:

— Ну вы прямо не от мира сего. Что ж вы такой старорежимный? Да если вам так ее жалко, себе возьмите! Мне она все равно надоела.

Пивом меня хотел угостить. Но у собак шерсть дыбом стояла, пришлось их успокаивать, тихо, Хват, тихо, Рекс, потому что они только и ждали команды.

— Может, и старорежимный, — ответил я. — Но если еще раз произойдет что-либо подобное, я ваш домик подожгу. И вы даже не узнаете, кто это сделал, потому что поджаритесь вместе с ним.

— Не лезьте не в свое дело! — взвился он.

— Тут все дела — мои, — возразил я спокойно.

— Мы вас сторожить наняли.

— Именно поэтому.

4

Сейчас, в несезон, дни почти не отличаются один от другого. Утром я встаю и, как всякий человек, умываюсь, одеваюсь. Хотя, признаться, подумаешь, что весь мир вместе со мной встает, моется, одевается — и порой возникает желание снова лечь в постель и хоть разочек не вставать, а может, и вообще больше не вставать. Словно какое-то проклятие висит над человеком: каждый день надо вставать, умываться, одеваться. От одного этого можно расхотеть проживать грядущий день, хотя он еще только начинается, и все, что в этот день случится или не случится. А теперь представьте себе, что так — всю жизнь. Сколько раз мы вставали, мылись, одевались, и зачем?

Понятно, я про ту половину нашего мира, на которой день только начинается. Ведь на другой, когда мы тут встаем, умываемся, одеваемся, — раздеваются, умываются и ложатся спать, нам это предстоит лишь под конец дня, а им тогда — все то, через что мы прошли с утра. Вот лучшее свидетельство того, что мир наш вертится, но никуда не движется.

Я делю мир на две половины только по утрам, потому что под вечер уже никаких половин не остается. К вечеру человек словно на куски разваливается. А с утра еще цел.

Нет, прежде всего нужно накормить собак. Собакам еда полагается вовремя. Особенно с утра. Даже если я не смогу встать, все равно полагается. Болен я, не болен, все равно полагается. Первый раз я их утром кормлю, второй — после обеда. Приходит время, когда им полагается еда, — сами напомнят. Лягут и смотрят. Утром проснусь — они уже лежат и смотрят на меня.

Как же тут не встать, даже если не хочется или не видишь цели, ради которой стоило бы вставать. В их глазах — не голод, а уверенность, что сейчас они получат свою еду. Как же тут не встать? Признаюсь, я бы, наверное, уже не смог без собак. Иногда мне кажется, что без них день и не начался бы, и не закончился.

Потом мы идем взглянуть, что там, в домиках, творится. Потом по всяким делам. По разным. Когда как, но обычно дела одни и те же. Иногда я сажусь в машину и еду в магазин. Да, у меня есть машина. Время от времени ведь приходится ездить в магазин. А заодно на почту, в банк. Так-то больше я никуда не езжу. Не к кому, некуда, да и незачем. И потом, здесь, на месте, всегда есть чем заняться. Постирать, погладить, помыть, подмести, прибраться. А если бы и не надо было ничего делать, так есть еще таблички. Они тоже немало времени отнимают. Хотя я их не каждый день подновляю. Иногда руки к этому делу не лежат, болят. У меня нет четкого расписания на каждый день.

Я начинаю день так, словно ничего от него не хочу — что принесет, то принесет. Но и не жду, что он мне непременно что-нибудь принесет. Пожалуй, только домики как-то регулируют мой дневной распорядок. Только по домикам я вижу, что день не стоит на месте.

Хотя сейчас, осенью, дни вроде все короче, а тянутся все дольше. Иной раз, как проснусь утром и подумаю, что надо еще до вечера дотянуть, такое ощущение, что снова предстоит всю жизнь прожить от рождения до смерти. Не знаю, бывало ли у вас такое чувство, но с каждым разом проживать день словно бы труднее. Нет, дело не в том, что он длинный.

Как бы вам сказать... Ну, вот как сегодня. День, как день, а в нем — вся жизнь.

По вечерам я немного читаю, немного слушаю музыку. Нет, телевизор почти не смотрю. Собаки не любят. Включаю — так у них шерсть встает дыбом, рычат. Приходится выключать. Если бы я играл... По мне, ничто так не примиряет жизнь со смертью, как музыка. Уж поверьте мне, я ведь всю жизнь играл, знаю. Да, у меня даже три саксофона есть, я привез с собой. Сопрановый, альтовый и теноровый. Я на всех трех играл. Там, в комнате. Хотите взглянуть? Ну, попозже. Когда с фасолью разделаемся. Я и флейту привез, и кларнет. Иногда, на подмену, на рояле мог сыграть. Но мой инструмент — саксофон. Спрашиваете, окончил ли я какую-нибудь школу? Смотря, что вы понимаете под школой. Как по мне, окончил, и не одну, хоть и нет у меня никаких аттестатов. Разве чтобы что-то уметь, обязательно годами сидеть за партой? Достаточно того, что хочешь уметь.

А я с детства хотел.

Сначала играл на губной гармошке, мне дядя Ян подарил. Как-то сидели мы с ним на опушке под дубом, дядя играл. Здорово играл. Даже отрывки из оперетт играл. Вдруг с дуба упал желудь, да прямо дяде на голову.

Он перестал играть, посмотрел наверх и сказал:

— Вот, например, на этом дубе.

— Что на дубе? — спросил я.

— Повешусь, — ответил дядя. — Только ты пока не говори никому.

Взял опять губную гармошку, но только провел ею по губам, без единого звука, и задумался. А потом отдал мне гармошку:

— На, бери. Мне она больше не нужна. Жаль, если пропадет. Хорошая была гармошка.

Тогда я спросил:

— Дядя, почему ты не хочешь жить?

— Что я тебе буду объяснять. Все равно не поймешь. Лучше сыграй мне что-нибудь.

— Я еще не умею, дядя.

— Не важно. Но я тебе скажу, сможешь ли ты научиться.

Я начал дуть, передвигая губную гармошку вдоль губ, звуки никак не желали ладить друг с другом. Но, наверное, что-то дядя все же услышал:

— Ты научишься. Только упражняйся.

Так я начал играть. Как вы считаете, можно ли это считать началом школы? Ну, пусть будет детский сад. Их тогда так не называли. Вот после этого дуба я и начал играть. Просто помешался на игре. Целыми днями играл. Я хотел, чтобы дядя еще успел послушать, как я играю, прежде чем повесится. На пастбище коровы разбредались, а я играл. Меня гнали в поле работать, а я убегал в лес и играл. В дождь меня выгоняли из дому, потому что уже слышать не могли мою игру, так я становился под навесом и играл. На дерево залезал повыше, чтобы не достали. В лодку забирался: Рутка меня несла, а я играл. Даже в уборную уходил: закроюсь на крючок, достану гармошку и играю. Никто не мог понять, что так долго можно делать в уборной. На мое счастье, она стояла за овином, поэтому никто не слышал, что я там играю.

Нет, дядя Ян был еще жив. Словно ждал, чтобы успеть меня послушать. Как-то я увидел, что он снова сидит под тем дубом, на опушке, и пошел к нему.

— Дядя, послушаешь меня?

— Давай, сыграй. — И, послушав: — Ну, не надолго тебе этой губной гармошки хватит. Потом выбирай саксофон. Саксофона здесь никто не видал, так что тебя обязательно будут звать на все праздники, на свадьбы. А может, и куда-нибудь подальше, повыше позовут. Саксофон нынче — самый модный инструмент. Саксофон — это весь мир. Скрипка тоже ничего, но это цыганский инструмент. Нужно иметь цыганскую кровь, цыганскую душу. Как цыгане кочевать, как цыгане красть. Не цыган никогда так не сумеет сыграть. Деревенские играют на скрипке, но что это за музыканты... Соберутся скрипка, гармоника, барабан и играют все на один лад. Ум-ца-ца да ум-ца-ца. А иначе уже невозможно, потому что здесь всегда так играли. Как играли, так и жили, и умирали так же. Ум-ца-ца да ум-ца-ца. Нужен саксофон, чтобы что-то изменилось. Может, тогда начнут и танцевать иначе, и жить иначе. Пошел я как-то в городе на танцы, так вот там в оркестре был саксофон... Потом я видел такой же в магазине, в витрине. Рядом скрипки лежали. Были бы у меня деньги — купил бы. Сам бы научился. Если захочешь, всему можно научиться. Но он ого-го сколько стоил. Гораздо дороже тех скрипок, что рядом лежали. Не знаю, сколько бы за него нашей земли отдать пришлось... Я тебе оставлю свою долю, может, хватит. А нет — так откладывай. Может, если бы я пораньше... Но у тебя получится.

И вот после войны я оказался в одной школе. Это была не обычная школа. Лучшее тому доказательство, что клуб, который занимал целый барак, был завален музыкальными инструментами. Чего там только не было, вы себе не представляете. Музыкальная школа? Да нет, никакая не музыкальная. Горны, флейты, тромбоны, гобои, фаготы, кларнеты, скрипки, альты, виолончели, контрабасы. Были и такие инструменты, которые только учитель музыки смог нам назвать — когда он наконец появился.

Был и саксофон, альтовый. Правда, без двух клапанов, но, если зажать пальцем, кое-как играть можно было.

Некоторые инструменты выглядели еще хуже. Погнутые, потрескавшиеся, облупившиеся, с отверстиями от пуль и осколков, словно тоже воевали.

Но были и хорошие, совсем целые или, по крайней мере, такие, что достаточно было что-то там припаять, приладить, подклеить или из двух-трех сложить один, или с одного на другой переставить, например струны перетянуть или мундштук позаимствовать, — и можно играть. Мастерские у нас имелись, поэтому было где ремонтировать.

Как выяснилось, кое-кто даже немного умел играть на том или ином инструменте. Хотя большинство никогда в жизни их не видели. Я, например, только на той дядиной губной гармошке играл. Но когда к нам пришел учитель музыки, он сразу объявил, что сделает из нас оркестр. Якобы такую педагогическую задачу поставила перед ним школа. На наше счастье, вскоре он словно бы позабыл об этом.

Он себя особо не утруждал. Другое дело, что я вообще не знаю, кто бы сумел превратить эту сборную солянку в оркестр. Учитель обычно бывал подвыпившим, а иной раз едва на ногах держался. Иногда засыпал прямо на уроке. Или брал в руки инструмент, чтобы показать нам, как на нем играют, — и все играл и играл, иной раз до самого конца урока.

Уроки музыки проводились по вечерам в клубе, так что все зависело от того, в большем или меньшем подпитии явится учитель. Если в большем, то примется жалеть какой-нибудь покореженный инструмент: как, мол, можно было так его изранить. Это ведь варварство. Инструмент — он как человек, страдает. Каждая простреленная дыра, каждая оборванная струна, каждый обломленный гриф — раны. Некоторые из этих инструментов, по мнению учителя, попали к нам в школу просто по ошибке, на самом деле им место в музее.

Хотя, может, их как раз из музея и привезли: куда-то надо было определить, вот и решили — в школу. Вы, наверное, помните: тогда всё возили, привозили, отвозили, отсюда туда, оттуда сюда или еще куда-нибудь. Не только инструменты. Машины, животных, людей. Мебель, постель, посуду. Мы иногда ходили на станцию, так товарняки шли один за другим, и все полные. Пассажирские поезда — редко, а товарные без конца. Может, так после каждой войны бывает, всё возвращается на свои места, хотя война ведь и места сдвигает с места, меняет местами, а иные и искать уже не стоит — нет их больше на свете.

Как-то раз пришла машина и привезла арфу, клавесин, виолу да гамба. Мы не знали, что это за инструменты, спросили учителя, а он заплакал. У арфы не было половины струн, в клавесине осталось всего несколько клавиш, а виола да гамба вся в дырках, словно кто-то по ней специально палил. С тех пор мы его полюбили. Только его одного из всех учителей. Хотя, как я уже говорил, он почти всегда был под хмельком или попросту пьян.

Неизменно носил при себе такую плоскую бутылочку. Вот здесь, в нагрудном кармане. Не стеснялся того, что он учитель, не раз бывало — вынет при нас, отхлебнет.

— Простите, мальчики, не могу я без этого.

Все учителя вели себя, как военные, а с нами обращались, как с новобранцами. Кроме него, все ходили в форме, с погонами, хоть и без звездочек, перетянутые армейскими ремнями. Поговаривали даже, что в карманах у них имеются пистолеты. У нас, учеников, тоже была форма, то ли черная, то ли темно-синяя, ботинки, подбитые гвоздями, пилотки, а на пилотках металлические значки — полукруг солнца, обрамленный лучами. Что, как нам объяснили во время политинформации, означало восходящий новый, лучший мир. И мир этот — перед нами. Мы должны научиться только вере, несокрушимой вере. Именно этому нас должны обучить.

Еще нас учили разным профессиям. Каменщика, штукатура, столяра, кровельщика, токаря, слесаря, фрезеровщика, сварщика, механика, электрика и еще нескольким. Каждый мог выбрать, кем он хочет быть. Но не все зависело от желания. Больше — от того, сколько человек брали на ту или иную специальность.

Жили мы в бараках, по бригадам. Во главе бригады — бригадир, старший по возрасту и самый сильный, а над ним в каждой бригаде еще был воспитатель.

Я сначала выучился немного играть на горне и весь год играл по утрам побудку. После побудки — умывание, завтрак, ячменный кофе без молока, хлеб с повидлом. Потом построение в две шеренги на плацу, поверка, приказы. Как правило, несколько человек получали выговор за какую-нибудь провинность. Потом мы шли на уроки, каждая бригада в свой класс, или в мастерские. Два раза в неделю — выход на работы, с лопатами, с кирками, песню запевай...

Чем мы занимались? О, работы тогда хватало. Тем более что в том месте, где располагалась наша школа, несколько месяцев стоял фронт. Мы засыпали бункеры, окопы, воронки от бомб — некоторые такие огромные, вы себе не представляете. Видели? Ну вот. Дороги ремонтировали, во всяком случае, хоть как-то приводили в порядок, чтобы можно было проехать. Или дробили камень для этих дорог. Разбирали разрушенные здания, которые грозили обвалиться. Или мосты на реках, если они уже не подлежали ремонту. Восстанавливали дамбы, развороченные танками или специально срытые, чтобы могла проехать техника. Ну как обычно после войны. Дождь не дождь — все равно работали: нам говорили, что надо закаляться. Да, конечно, и зимой тоже. Расчищали от снега дороги, железнодорожные пути.

Что касается учебы, то были среди нас и те, кто во время войны учился в тайных, подпольных школах. Были и такие, кто окончил семь классов. Но большинство не умело ни читать, ни писать. Кое-кто умел, но разучился, пока война шла. Пока война идет, не только, как читать и писать, можно позабыть. Самого себя забыть можно. Они и забывали. Не знали, откуда они, как их зовут, где родились, когда. Послевоенные оборванцы, я уже говорил: без дома, без отцов, без матерей, зато нередко с нечистой совестью. К тому же все мы были разного возраста — старше, младше, некоторые вообще еще дети. Хотя на самом деле ребенком никто уже не был. Невозможно было остаться ребенком, даже если кому-то и хотелось.

Так что у нас была не обычная школа: отчасти школа, а отчасти эдакая армия для подростков. Как и полагается в армии, мы докладывали, рапортовали, а за малейшую провинность — бегом марш вон до того дерева, иной раз с каким-нибудь грузом. В форме, в огромных резиновых сапогах. Или столько-то отжиманий. А за серьезные провинности — в карцер, на хлеб и воду. И обращаться к учителям полагалось не как в школе — пан учитель, а гражданин учитель, к коменданту — гражданин комендант. Так что мы не чувствовали себя обычными школьниками. И мало кто рвался переходить в следующий класс. Впрочем, особого значения это не имело. Всех уравняли, очевидно считая, что война всех вернула к азам, так что и учили нас с азов.

Может, впрочем, и правильно делали, потому что, если бы вы пришли к нам на урок и услышали, как мы запинаемся, полистали тетради с нашими каракулями, вряд ли смогли бы понять, кто из нас уже окончил какой-нибудь класс, а кто только начинает учиться. Например, несколько уроков подряд мы учились расписываться. Мы ведь даже собственные имена и фамилии с ошибками писали. А уметь писать было важнее, чем читать.

Что касается специальности, я выбрал профессию сварщика. Не знаю, почему мне в голову запала эта сварка. Я никогда не видел, как работают сварщики. Видел только в кузнице, как железо куют. И однажды слышал, что кузнец кому-то сказал: тут, мол, я бессилен, нужна сварка. Но через год оказалось, что для такого количества желающих в школе не хватает сварочных инструментов. А те, что есть, постоянно ломаются. Не говоря уже о том, что часто приходилось ждать, пока привезут кислородные баллоны.

Поэтому меня перевели на электрика. Электриков школа могла выпускать без ограничений, потому что как раз начиналась электрификация села. Как, выбирая сварку, я представления не имел об этой профессии, так и про электричество ничего не знал. Да и откуда? Единственный свет, который был мне известен, — солнце и керосиновая лампа. Правда, дядя Ян говорил, что в городах и на улицах электрическое освещение. О домах и говорить не приходится. Когда дядю Яна спрашивали, что это за электричество такое, он отвечал, что оно светит гораздо ярче, чем керосиновая лампа. Не приходится керосин доливать, стекла чистить, фитиль подрезать: на стене выключатель, поворачиваешь и светло.

Почему меня направили учиться на электрика, а не, к примеру, на каменщика, столяра? Потому что для того, чтобы стать сварщиком, надо было сдать экзамен по подъему на столб. Сварщику ведь часто приходится работать на высоте. Вот и проверяли, как кто высоту переносит: нормально себя чувствует или голова кружится. На плацу стоял столб, высокий, окоренный, до блеска отполированный руками экзаменующихся. Я моментально забрался на самую верхушку. Может, и дальше бы залез, но снизу начали кричать:

— Слазь! Столб закончился! Хорош! Слазь!

Подумаешь, столб! Я на любое дерево в лесу мог залезть. На самый высокий тополь на берегу Рутки. На тополь, чтоб вы знали, труднее всего забраться. Особенно если дерево высокое, стройное. А я на одних руках подтягивался, упираясь босыми ногами в ствол, без всяких ремней. Поскольку на электрика тоже нужно было сдавать экзамен на этом столбе — ведь электрики даже чаще сварщиков работают на высоте, — решили, что я с таким же успехом могу быть и электриком.

Мне было все равно — сварщик, электрик. Единственное, что удерживало меня в школе, — то, что можно было учиться играть на саксофоне. Иначе сбежал бы, как многие другие. Иногда их ловили и заставляли учиться дальше, а иногда они пропадали без вести. Меня бы точно не поймали, я знал, куда бежать.

Почти каждый вечер я ходил в клуб и упражнялся. Вернемся после целого дня работы — к примеру, окопы закапывали: лопатой намахаешься, как черт знает кто, сон валит с ног, иной раз ребята падали в кровать, даже не помывшись и не поев, а я — в клуб и упражняться. Руки после лопаты едва шевелятся, губы сохнут от жажды, но мне непременно надо было хоть немного поиграть. Иногда приходил учитель музыки. Садился и слушал, то и дело отхлебывая из своей плоской бутылочки. Порой поправлял, что-то подсказывал или оправдывался: мол, не будь он так пьян... А поскольку с каждым глотком он все больше пьянел, под конец уже только бормотал:

— Ох, и упрям же ты. Но музыка любит упрямых. Может, тебе когда-нибудь и воздастся. Только не бросай. Не бросай. Не всегда воздается, но, может, тебе... Может, тебе и повезет. Иной раз музыка так измучит, что жить не хочется. Но, может, тебе... Не бросай. Вот бы тебе встретить учителя получше, чем я. Не такого пьяницу. Настоящего учителя. Прости меня, мальчик, но я без этого не могу. Главное, чтобы тебе не пришлось, как я...

Случалось даже, что учитель засыпал со своей бутылочкой. Я вынимал ее у него из рук и засовывал обратно в тот карман, где он ее носил. Учитель просыпался, улыбался и снова засыпал. Я будил его, просил, чтобы он шел к себе. У него была комната в учительском бараке. Тормошил. Или пугал, что, мол, комендант идет. Но коменданта он боялся только на трезвую голову. А когда был пьян, даже если мне и удавалось разбудить его этим комендантом, бормотал какие-то ругательства, как будто сердился:

— Да пошел он... сам знаешь куда, мальчик. Прости.

И продолжал спать. Более эффективным инструментом был горн, а лучше всего флейта. Флейта словно бы глубже всего проникала в это его опьянение. Поэтому, если не помогало, я откладывал горн, брал флейту и играл у учителя над ухом. Конечно, не слишком громко. Через мгновение он засовывал мизинец в ухо и начинал им вертеть, словно у него там свербело. Потом на лице учителя, который все еще не открывал глаза, появлялась улыбка — это если я на флейте играл. Если на горне, то какая-то гримаса. Потом он открывал один глаз и мгновение смотрел на меня с симпатией. Потом открывал второй — этот обычно глядел равнодушно, тяжело. Иногда учитель грозил мне пальцем, но добродушно.

— Ох, и упрям же ты. — Палец, покачивавшийся вместе с пьяной рукой, казался мне нестрашным. — Не бросай. Не бросай.

И снова лез за бутылочкой. Иной раз в ней уже ничего не было, но он все наклонял ее и цедил что-то.

— Видишь, мальчик. — Учитель тяжело вздыхал, словно из-за того, что бутылочка пуста. — Видишь, до чего я докатился. Но ты не бросай.

Чтобы он позволил наконец отвести себя домой, его, совершенно пьяного, нужно было обязательно усадить за пианино. Мол, прежде чем идти, он непременно должен сыграть хоть несколько тактов. Но несколькими тактами дело никогда не ограничивалось. Иногда он играл очень долго. Несмотря на то что был пьян — вы не поверите... Самое удивительное, что руки у него становились трезвыми, как стеклышко, они, казалось, ласкали клавиши.

Руки у него были похожи на ваши, такие же худые, с длинными пальцами. Смотрю, как вы лущите фасоль, и словно вижу эти его руки на клавиатуре. И все-таки вы, наверное, когда-то лущили фасоль. Вон, лучше меня лущите. У меня пальцы уже будто деревянные. Вы бы не сумели так быстро наловчиться, если бы раньше не лущили. Не так уж долго мы сидим, а вы уже лущите так, что я глазам своим не верю. Может, просто забыли, что лущили? Когда годами дела с фасолью не имеешь, можно и забыть. Обо всем забыть можно. Но вспоминается быстро. Я тоже забыл. Потому и начал сажать фасоль, чтобы вспомнить. Хотя, как я вам уже говорил, фасоль не очень люблю. Мог бы и вовсе без нее обойтись.

Вы играете на пианино? Нет, я так просто спросил. До сих пор у меня перед глазами эти его руки, когда он, пьяный, сидит за инструментом. Словно это существовало отдельно: здесь он, пьяный, а там, на клавиатуре, его трезвые, как стеклышко, руки. Может, он был большим музыкантом, кто знает. А что играл в этой нашей как бы школе, это уж другое дело. Многие люди попадают не на свое место. Нет, он играл не только на пианино. Какой инструмент ни возьмет в руки — мог сыграть. На скрипке, на флейте, на виолончели, на рожке, на чем угодно. Конечно, если не был слишком пьян. Мне советовал посвятить себя скрипке. Саксофон ему не нравился.

— На саксофоне ты в лучшем случае будешь играть в танцевальном оркестре. А скрипка... о, скрипка может тебя далеко завести, мой мальчик. Ты рожден для скрипки. Уж я-то в этом разбираюсь.

Однажды вел я его, пьяного, домой: одной рукой обхватил за поясницу, а голову подсунул ему под мышку, так что он как бы висел на мне. Учитель что-то бормотал мне в ухо, но я разобрал только:

— Скрипка, скрипка, мой мальчик. Сердце твое создано для скрипки. Душа твоя создана для скрипки. Ты добрый мальчик. Со скрипкой ты будешь милее Богу.

— Не знаю, захочет ли Бог меня слушать, — вырвалось у меня.

— Не говори так. — Он навалился на меня всем своим пьяным телом и заставил остановиться. — Не думай так. Если Бог что-то и слушает, то только скрипку. Скрипка — божественный инструмент. Слов Он больше не слушает, не может. Их слишком много. Да еще на разных языках. Вечности не хватило бы, чтобы выслушать все языки мира. А в скрипке есть всё. В скрипке — звуки всех языков, всех миров, этого и того света, жизни, смерти. А слова Он не услышит, несмотря на все свое могущество.

Не знаю, может, учитель и правильно мне советовал. Но я предпочел саксофон. Хотя, конечно, что там пьяница может посоветовать, если сам себе помочь не сумел. Может, я саксофон даже наперекор Богу выбрал, раз Он больше всего любит скрипку. О, Бог мне сильно задолжал. А учитель, когда хорошенько напивался, всякий раз начинал о Боге.

Как-то раз он в присутствии всех сказал, что новый мир нужно начинать строить не с кладки стен, штукатурки, сварки или остекления окон, а с музыки. И если бы Бог начал с музыки, то не понадобился бы никакой новый мир. Кто-то донес коменданту. Комендант вызвал учителя, устроил, по всей видимости, скандал и пригрозил, что если тот не прекратит эти разговоры о Боге, то вернется туда, где был раньше. Его, мол, счастье, что все это по пьяной лавочке. Разумеется, все знали, что он пьет. Но другого учителя музыки взять было неоткуда. Только он согласился работать в нашей школе. Такая уж это была школа. А инструменты, скорее всего, конфисковали у каких-нибудь угнетателей, кровопийц, эксплуататоров и прочей сволочи.

Я не понимал, о ком речь. Все это нам объяснял воспитатель на политинформациях. Теперь, мол, инструменты должны служить нам, потому что мы — будущее нового, лучшего мира. Мне тогда с трудом удавалось понять хоть что-то. Я всего боялся — людей, вещей, слов. Если надо было что-нибудь сказать, запинался на каждом слове. Часто застревал уже на первом. Самые простые слова почти причиняли мне боль, и ни одно не казалось своим.

Когда все в комнате засыпали, я накрывался одеялом с головой и сам себе шептал эти новые слова, как бы заучивая их, приручая, привыкая к тому, что они — мои. Иногда тот, кто спал на соседней кровати, просыпался, дергал меня за одеяло и спрашивал:

— Эй, ты чего сам с собой разговариваешь?

— Эй, проснись, тебе, видно, сон плохой приснился. Во сне разговариваешь.

Нередко и на других кроватях ребята просыпались. Будили друг друга, смеялись, передразнивали — мол, я сам с собой разговариваю.

Почему я занимался этим в кровати, да еще накрывшись одеялом? Не знаю. Может, словам требуется тепло, чтобы родиться заново. Я ведь, когда оказался в этой школе, был почти немым. Уже начал немного говорить, но мало и нескладно. Когда меня о чем-нибудь спрашивали, не мог ответить, хотя знал, что надо сказать. Только благодаря тому, что я начал учиться играть, ко мне медленно возвращалась речь, а вслед за ней — ощущение, что я жив. Во всяком случае, я уже так не заикался, слов стало прибавляться, и я все меньше этих слов боялся.

И я вам скажу, такая меня обуяла жадность, что я решил научиться играть на всех инструментах. Даже на ударных. Впрочем, что там у нас были за ударные... Барабан, бубен, тарелки, треугольник. Но иной раз, ударяя по ним, я чувствовал: что-то во мне просыпается, словно начали идти какие-то часы, до той поры стоявшие. Со временем я понял. Думаю, не только музыкой, но и жизнью правит ритм. Когда человек теряет в себе ритм, он теряет и надежду. Чем можно объяснить плач, отчаяние, если не отсутствием ритма? Или память — ее тоже ритм определяет.

Но больше всего я, конечно, упражнялся на саксофоне. И скажу вам, есть в саксофоне что-то такое — а ведь это было только начало... Но едва я вешал его себе на шею, брал в рот мундштук и обнимал ладонями корпус — уже от одного этого меня охватывала какая-то надежда. Может, я неудачно выразился... это было что-то более глубокое, будто я хотел заново родиться. Кто знает, возможно, нечто подобное присутствует в каждом инструменте. Но я чувствовал это только с саксофоном. И уже тогда, в школе, решил, что когда-нибудь куплю себе инструмент. Куплю, во что бы то ни стало.

И когда после окончания школы меня направили на электрификацию села, я с первой же зарплаты начал откладывать на саксофон. Сначала по чуть-чуть, поскольку и зарабатывал немного. Я не сразу стал настоящим электриком. Поначалу был таким, как говорится, подай-принеси. В основном работал на установке столбов под электролинии. Одна группа тянула линию, другая подключала к ней один дом за другим. Лишь позже меня стали допускать и к остальным работам. Например, если дом был каменный, нужно было штробить стену под проводку — вот я и штробил. Работать в домах было гораздо выгоднее. Можно подработать. Хотя каменных домов тогда было совсем немного. Иной раз чем-нибудь угостят — кружкой молока с хлебом, сыром. Или разрешат сорвать яблоко, сливу, грушу, если возле дома есть сад. А то у меня иногда от голода живот подводило, особенно под конец месяца.

Но каким бы голодным месяц ни был, я непременно откладывал на саксофон. Уже в день получки знал, что до следующей не дотяну, но на саксофон — обязательно. Не раз появлялся соблазн взять из отложенного хоть несколько злотых. Не на еду, нет. На еду я бы не посмел. Но вот, например, если рубашка износилась или на носках уже живого места нет. Приближалась зима, и надо было купить что-нибудь теплое — кальсоны, свитер, ботинки. Разумеется, мы и зимой работали. Разве что трескучий мороз, тогда по домам. Но если мороз небольшой, то все равно вкапывали эти столбы, кирками долбя промерзшую землю.

Я держал деньги в сеннике, в соломе, завернутыми в газету. Сенник, скажу я вам, — лучший тайник для денег. Тем более что мы переезжали из одной деревни в другую, жили в разных местах, так что в сеннике — лучше всего. На сеннике спишь, сенник промят телом: кто заподозрит, что там деньги лежат? Когда я докладывал с очередной зарплаты, иной раз приходилось перекапывать весь матрас.

О, меня не раз подмывало одолжить у самого себя. Я даже вытаскивал деньги, разворачивал сверток и сам себя уговаривал — вдруг удастся. Я ведь отдам. Могу даже с процентом за те несколько дней, что остались до следующей получки. Всего один раз. Клянусь, отдам. Всего один раз. Из-за одного раза ничего страшного не случится. И деньги-то ведь мои, я сам у себя занимаю. Другое дело, если бы у кого-нибудь. У себя самого — так не придется даже оправдываться, если задержишь на неделю или месяц, ведь не больше, честное слово. Неужели я настолько себе не доверяю? Мои собственные деньги — и я настолько себе не доверяю? Ну тогда хоть посчитаю, сколько уже накопилось. Конечно, я и так знал сколько. Каждый месяц пересчитывал, когда докладывал. Но что плохого, если я еще раз посчитаю, тем более что уже решил не занимать? От счета, правда, денег не прибавится, но настроение поднимется: меньше не стало.

Я считал, разглаживал мятые купюры, раскладывал по кучкам: сотни, пятисотенные, тысячные, каждую кучку заворачивал, словно в обертку, в одну из купюр. Или делил не по купюрам, а на равные суммы. Если мне казалось, что кучек слишком мало, уменьшал суммы, чтобы получилось побольше. Поверьте мне, есть в деньгах некая сила: если затянет, потом жалко тратить. Все бы считал да считал. Я даже стал побаиваться, не будет ли мне жалко эти деньги отдать за саксофон.

Один из электриков упал со столба, сломал руку и ногу, меня поставили на его место. Нужного стажа у меня еще не набралось, но теперь я уже считался настоящим электриком. И зарплата стала больше, так что и покупка саксофона с каждым разом приближалась. Меня допускали к сверхурочным, разрешали подрабатывать на стороне. Я уже не вкапывал столбы, а подвешивал на них провода. А больше всего сверхурочных выходило именно за работы на столбах. Мы не успевали с планом, пришло распоряжение: ускориться. Так что и сверхурочных сильно прибавилось. Прежде чем вкопать столб, на его верхушке устанавливали стеклянные или фарфоровые изоляторы. Потом тянули линию, закрепляя на этих изоляторах провод.

Несмотря на сверхурочные, желающих работать на столбах было немного. Большинство предпочитало заниматься проводкой в домах. Поэтому линия отставала и приходилось догонять дома. Иной раз мы до самых сумерек на столбах сидели. Другое дело, что на таком столбе, особенно без привычки, долго не просидишь. Нет, ну кошки у нас на ногах были, ими себя и удерживаешь. Что, никогда не видели электриков на столбах? Да ведь вся земля уставлена такими столбами. Здесь, к водохранилищу, линия тоже на столбах протянута. Бетонных, а тогда столбы были деревянные. Как вам объяснить, что такое кошки... Как серпы, полукруглые, ремнями крепятся снизу к ботинкам. Не знаете, что такое серп? Никогда не видели?

В прежние времена серпом жали. С чем бы серп сравнить? О, с молодым месяцем. А на пояснице еще страховочный ремень, который соединяет тебя со столбом. Но все равно требовалась сила и в пояснице, и в ногах, чтобы так целыми днями — со столба на столб.

Большинство электриков были уже в возрасте, еще до войны работали, некоторых подводило здоровье после военных тягот: влезет такой на один столб, на другой, а на третьем уже и ноги отказывают, и поясница раскалывается. Как мороз ударит — дубеют руки. Нам, конечно, рукавицы выдавали, но в рукавицах какая работа? И хотя сверхурочные часы оплачивались по двойному тарифу, столбы оставляли молодежи. Зато старики зарабатывали вдвое на проводке в домах. Так легко они бы от этих сверхурочных не отказались.

К тому же почти все они пили. Да еще как. Дома, после работы, и дня не было, чтобы не напились. На работе иной раз тоже. Бывало, прямо с утра начинали. А если и не выпьют, так со вчерашнего еще не протрезвеют. Как в таком состоянии на столб полезешь? А для меня на столб залезть — раз плюнуть, я вам уже говорил. Я мог хоть целый день на этих столбах. Мне даже нравилось. Тем более, я тогда еще не пил. Меня саксофон защищал, я хотел побольше заработать и поскорее собрать нужную сумму.

Впрочем, может, они бы так и не пили, но почти в каждом доме гнали самогон. Его можно было купить в любое время дня и ночи. Стукнешь в окно — и тебе уже протягивают бутылку. Не говоря уже о том, что самогоном охотно расплачивались за работу. Вообще, за самогон можно было что угодно получить. Деньгам люди не доверяли. Настоящие деньги — это был самогон. А что можно с самогоном делать? Пить! Вот они и пили.

Но, должен признать, они хоть и пили, спецы были первоклассные. Даже в пьяном виде любую работу сделают. То, чему меня в школе обучили, — ничто по сравнению с тем, чему я научился у них. Надо было только хорошенько наблюдать за их работой. И слушать внимательно, не пропуская ни словечка. У каждого были свои секреты, но порой то один ненароком проговорится, то другой. Какие секреты? Вы ж не электрик, к чему вам?

Ну, об этом нетрудно догадаться. Не знаете, что такое кошки, не знаете, что такое серп. Я вам одно скажу: специалист, особенно если профессия одна, своего по двум-трем словам узнает. Согласен, незнание — тоже по-своему знание. Но не зная, вы секретов электриков не поймете. Если у человека нет никакой профессии, его и по-человечески трудно понять.

Во всяком случае, когда я наблюдал за их работой, мне казалось, что по ним, как по проводам, ток идет. Не было такой аварии, которую они не могли бы устранить. Частенько материалов не хватало, так они из одного места в другое перебросят, тут обернут, там припаяют. Для них не было ничего невозможного. Так что потом, когда я перешел на стройку, умел разобраться даже с самой сложной проводкой. Например, работал на строительстве хладокомбината, где все устройства зависели от электричества. И у меня с этим проблем не было.

Вот только водку пить я у них так и не научился. Это уж на стройке. Но тогда — капли в рот не брал, так меня этот саксофон держал. Как-то жил на квартире вместе с еще несколькими электриками, так они каждый вечер меня уговаривали, звали выпить, а пили будь здоров. Даже стали подозревать, не стукач ли я. Если им верить, кто не пьет, тот стучит. Тем более, такой молодой. Молодым они вообще не доверяли. И неудивительно. Молодой готов на все, лишь бы старших обогнать. Молодой торопится. У молодого нет того терпения, какое приобретается с опытом. Нет понимания, что все мы в конце концов придем к одному и тому же. Молодым всегда кажется, что они построят новый, лучший мир. Всем молодым. Новым молодым, старым молодым. И все после себя оставляют такой мир, что жить в нем не хочется. По мне, чем быстрее из молодости вырастаешь, тем для мира лучше, так я вам скажу. Я свою молодость прожил, знаю, что говорю. Тоже верил в этот новый, лучший мир. Да после такой войны и нетрудно было поверить, больше-то верить было не во что. А мало что так побуждает к вере, как новый, лучший мир.

Поэтому неудивительно, что меня могли в чем-то подозревать, даже в том, что я стучу, раз не пью. Они ведь не знали, что я откладываю на саксофон. Откладывал я под большим секретом. Может, и выпил бы разок-другой, но я знал неписаные правила, существующие в любой компании. Выпьешь рюмку, а поставить полагается по крайней мере пол-литра. Плюс хлеб, огурцы, колбаса. А у меня каждый злотый был на счету. Я отговаривался, что у меня язва двенадцатиперстной кишки. Я не знал, что такое язва, не знал, что такое двенадцатиперстная кишка. Как-то раз в поезде зашел я в купе, прокричал свое — груши, сливы, яблоки, — а там один другому предлагает, но тот в ответ: спасибо, мол, не могу, у меня язва двенадцатиперстной кишки, приходится придерживаться строгой диеты. Впрочем, выглядел я так, словно она на самом деле у меня была. Много позже, уже за границей, оказалось, что так оно и есть.

Правда, как считали мои электрики, и не только тогда, но и те, с которыми я жил в других квартирах, уже на стройке, водка — лучшее лекарство от язвы. Вот у них язвы нет, а почему? Сами догадайтесь.

Вы, наверное, удивитесь тому, что я скажу, но, может, не так уж и плохо было, что они пили. Потому что когда не пили, то мучились бессонницей. Представляете, ухайдакаются за целый рабочий день, вроде сон их должен с ног валить. А один заснуть не может, другой то и дело просыпается, а третий — вообще непонятно, то ли спит, то ли нет. Глядишь — уже светает, пора на работу. Самое плохое, что, когда бессонница человека мучает, всякие мысли в голову лезут и окончательно сон отгоняют.

Как-то в одной деревне мы жили в квартире впятером, все старше меня, один я молодой, и с нами мастер. Мы его и за глаза мастером называли. Мол, сходи к мастеру, спроси мастера, пусть тебе мастер посоветует. Только его одного — мастер. Не знаю, слышали ли вы, как обычно мастеров за глаза называют. Уж точно никто не скажет: мастер.

Разговаривал он мало, ни в какие разговоры не давал себя втянуть даже под водку. Водку любил, отчего же не любить? Но каждое слово приходилось из него тянуть, словно клещами. И обычно это были не те слова, из которых можно сделать какие-то выводы. Может, ему они о чем-то говорили, но другим — отнюдь. Да, нет, кто знает, может быть, надо подумать. Никаких подробностей, ни разу.

Однажды вечером случилось так, что не пили. Пришли поздно. Кто-то спросил, есть ли у кого? Ни у кого не оказалось, и никому не захотелось идти покупать. Ну ладно, тогда на боковую. Легли, погасили свет, затихли, я начал засыпать. Вдруг кто-то глубоко вздохнул, на другой кровати кто-то грузно перевернулся с боку на бок. И тут все принялись ворочаться, крутиться, вертеться. Кровати были не новые, при малейшем движении скрипели.

А кровать этого мастера стояла у самого окна. И когда гасили свет, он непременно еще выкуривал папиросу. Ночью тоже курил, если просыпался. Две-три папиросы обязательно выкурит и лишь после этого снова засыпает. Только водка его сразу усыпляла. Хотя тоже в зависимости от того, сколько выпить. Если много — засыпал моментально. Если мало — еще больше мучился. И уж тогда курил по полной программе. Рядом с ним, на окне, стоял горшок с пеларгонией, в этот горшок мастер и пепел стряхивал, и окурки там тушил. Утром всегда все выбрасывал, и по этим окуркам можно было точно определить, как он спал. И не только как спал.

Можно было определить не только масштабы его бессонницы. Но что с нас, электриков, взять? Окурки для нас — всего лишь окурки. К тому же утром пахло табаком, так что мы морщили нос: ох и надымили вы, мастер, ох и надымили. Вот и в тот раз он закурил, и кто-то спрашивает:

— Мастер, вы не спите? Я тоже что-то не могу заснуть.

И тотчас же на всех кроватях завозились: мол, не спится.

— Вот так бывает, если перед сном не выпьешь, — пробурчал один, а другой выругался. Кто-то заметил, что там-то самогон гонят крепче, чем где-то еще.

И начался разговор. А мастер закурил следующую папиросу. Он стряхивал пепел в пеларгонию, на мгновение освещая ее. А когда затягивался, освещалось и его лицо. Видно было, что он лежит с открытыми глазами. Но, похоже, не слушал, о чем народ болтает, потому что не отозвался ни словом. Я, как самый молодой, права голоса не имел, только слушал. Да и о чем я мог рассказать, когда, например, стали обсуждать, что бы кто из них сделал, если бы узнал, что жена ему изменяет. Они были женаты, а я об этом даже не помышлял. Вот женат ли мастер, мы не знали. Он никогда об этом не упоминал. Но вы же понимаете: только начни думать, что жена тебе изменяет, — всю ночь глаз не сомкнешь. И днем на работе все из рук валится. Каждый точно знал, как бы он поступил. Этот убил бы, тот из дома выгнал, третий еще что-то.

Потом начали рассуждать: вот если мужчина старый, то может ли он еще, и с какого возраста мужчина считается стариком — в этом смысле. Ну, вы понимаете, о чем я. А если он уже не может, то что его тогда держит в этой жизни. И стоит ли тогда вообще жить? Тут кто-то возразил, что, мол, жизнью Бог распоряжается, поэтому человек даже думать не имеет права, стоит ли. Так речь зашла о Боге. Можно ли после такой войны продолжать верить в Бога или нет. Один считал, что можно, потому что не Бог войну начал, а люди. Другой, что так-то оно так, но если бы Бог захотел, мог бы людей остановить. А третий, что, мол, говорят же: дурак стреляет, Бог пули носит, так что Бог мог бы так распорядиться, чтобы меньше было бед, страданий, смерти. И все начали рассказывать о разных случаях, свидетелями которых они были или о которых слыхали. А один так разошелся — у него брата расстреляли, что спросил прямо: да есть ли вообще Бог? И начал нас, одного за другим, спрашивать: как по-вашему, есть Бог? Я притворился, что сплю. Наконец спросили мастера:

— Мастер, как вы считаете, есть Бог?

Мастер потушил в горшке с пеларгонией окурок и закурил следующую папиросу. С того момента, как мы легли, это была уже, кажется, четвертая. И все это время — ни слова, точно не слушал. Мы напряженно ждали, что скажет мастер, словно от него зависело, есть ли Бог. В конце концов тот, кто задал вопрос, снова спросил:

— Ну, мастер, скажите же! Как вы думаете, есть Он или нет?

— Кто? — отозвался наконец мастер. — Бог? — Ответил он не сразу, сначала потушил окурок: — Что ты меня спрашиваешь? Что ты их спрашиваешь? Это голосованием не решается. Ты себя спроси. Могу тебе только сказать, что я побывал там, где Его не было.

И снова закурил. Стало тихо, никто больше не смел ни о чем спрашивать. И никто больше не проронил ни слова. Через пару минут все начали засыпать. С одной кровати донеслось посвистывание, с другой — вздох. Я подумал, что и мастер заснул, потому что с его кровати не доносилось ни звука. Но и курить — больше не курил.

Я не мог уснуть. В голове после этого разговора крутилось множество мыслей, потому что все, о чем они говорили, находилось словно за гранью моего воображения. А больше всего меня терзал вопрос: где же был мастер, что там Бога не было?

На другой день я подошел к нему посоветоваться — у меня при включении трехфазовки постоянно перегорали пробки. И спросил:

— Мастер, а где вы были?

Он посмотрел на меня подозрительно.

— Чтоб ты там никогда не оказался! — После чего буркнул: — Иди давай работай. Я тебе сказал, как надо сделать.

Что касается саксофона, с каждым месяцем мне удавалось откладывать все больше. Я брал любые сверхурочные, ни от чего не отказывался. По вечерам и по воскресеньям подрабатывал частным образом. Просил расплачиваться деньгами, не самогоном. Лучше меньше, но деньгами. Лучше я подожду, но деньгами. Практически не было деревни, где бы кто-нибудь не захотел, чтобы ему установили лишний выключатель, лишнюю розетку, а к каждой розетке или выключателю нужно было тянуть провод. Официально, то есть по низкой цене, полагались только один выключатель и одна розетка на одно помещение. В сенях — нельзя, в кладовке — нельзя, на чердаке — нельзя, вообще нигде больше нельзя. Ну, с чердаком еще можно понять — в большинстве домов были соломенные стрехи, и в случае короткого замыкания дом вспыхнет моментально, как спичка. Но какой смысл, к примеру, пробираться в потемках через сени и на ощупь искать дверную ручку? Или в кладовку идти с керосиновой лампой, если в доме есть электричество?

Вот мы и ставили, кто где просил. Ясное дело, частным образом. Хочется кому-нибудь, чтобы в сенях, в кладовой или на крыльце, — ради бога, сделаем. Стоит столько-то. Хочется кому-нибудь, чтобы проводку к хлеву протянули, — почему бы и нет, сделаем. Редко, но находились и такие. В одной деревне кто-то даже пожелал, чтобы к овину провели, потому что хозяин купил себе по случаю электромотор и можно было веялку под электричество переделать, не все ж вручную. Мы протянули. Ему только пришлось подождать, пока мы сэкономим материал на официальной работе. Но мы и на чердаке под стрехой делали, если кто просил. Провод дополнительно изолировали, тянули через трубку, металлическую, но как следует изолированную внутри, и на высоких консолях, на безопасном расстоянии от стрехи, по стропилам, а выключатель ставили на трубу. Все безопасно. Частным образом — никаких запретов. Что частным образом можно, то официально, как вы сами знаете, не всегда разрешается.

Однако не всем электричество пришлось по душе, нет. Некоторые даже столб перед домом не позволяли ставить. Мол, что ж, я теперь всю жизнь на этот столб смотреть буду? К черту! Моя земля — до середины дороги. Иной раз с топором нас встречали, так что приходилось милицию вызывать. В дом не пускали, гнали, словно каких-то разбойников. Тем более что в домах — никто не заставлял. Если кто не хочет, его дело. Как они это объясняли? По-разному. Что новая война скоро будет, того и гляди. А в войну самая надежная лампа — керосиновая. Не будет керосина — можно льняным маслом заправить. А уж ленто они посеют. Из всего, что светит, только солнце, пока Бог милостив, да керосиновая лампа не подведут. А ночью и не должно быть так же светло, как днем. Дня достаточно, а ночь предназначена для сна. Вы решили все в мире вверх дном перевернуть? Еще и столбы с проводами? А вдруг воробьи или ласточки сядут? Сгорят дотла. Эти столбы молнии станут притягивать. А может, и хвори какие. Хватит нам тех, которые уже на свете имеются. В таких домах, понятно, не заработаешь. Но в целом приработок был неплохой. У мельников, например, пока мельницы не национализировали. В плебаниях^1, в костелах. Хотя с ксендзами по-разному бывало. Непременно что-нибудь урвут во имя Божье.

И вот однажды, когда я в очередной раз пересчитал, сколько у меня уже скоплено на саксофон, мне показалось, что, может, и хватит. Я не знал, сколько стоит саксофон. Начал расспрашивать деревенских музыкантов, они знали, сколько стоит гармошка, скрипка, кларнет, но о саксофоне мало кто даже слыхал. Тогда я отпросился на день и поехал в ближайший город. Там был музыкальный магазин, но саксофона у них не оказалось, и они даже не знали, сколько он может стоить, особенно сейчас, после войны. Так что через некоторое время я отправился в город побольше и подальше. Там саксофона тоже не было, но мне пообещали, что узнают, сколько он стоит, а может, даже попробуют заказать, если удастся. Поищут частным образом, может, у кого-нибудь есть, иногда ведь люди приносят инструменты на продажу. Я оставил им свою фамилию. Хотел дать аванс. Они не взяли. Сказали, чтобы приехал через месяц-два. Если появится, они для меня отложат.

Не поверите, я каждый вечер перед сном представлял себе, как вешаю саксофон на шею, беру в рот мундштук, перебираю пальцами клапаны. Даже решил, что, когда наконец он у меня появится, мы все за него выпьем и я сам напьюсь.

И вдруг однажды, как гром среди ясного неба, кто-то по «кукурузнику» услышал, что деньги меняют. Что такое «кукурузник»? Нет, не самолет. Так же называли радио, которые мы тоже устанавливали в деревнях, разумеется, если кто хотел, в тех домах, где уже было электричество. А денежная реформа, знаете, в чем заключалась? Нет, дело не в том, что купюры новые. Просто на эти новые купюры человек мог купить в три раза меньше. Не слышали о таком? Да где ж вы тогда были? Впрочем, это не имеет значения. В любом случае о саксофоне теперь нечего было и мечтать. Признаюсь, я даже не разозлился. Вообще ничего не почувствовал. Кроме того, что жить дальше незачем. И решил повеситься.

Я в тот день работал на трансформаторном столбе. А трансформаторный столб напоминает заглавную букву А. Два столба, сходящиеся кверху, а ниже, для крепости, соединенные поперечной балкой. Вот на этой балке я и решил повеситься. Накануне одолжил в одном доме веревку. И под вечер, закончив работу, сложил инструменты в сумку, сумку спустил на землю. Один конец веревки привязал к этой поперечной балке, на другом сделал петлю. Надел петлю на шею и собирался уже оттолкнуться «кошками» от столба, но бросил взгляд вниз, на землю, и увидел дядю Яна. Он стоял, задрав голову, и смотрел, чем я там занимаюсь. Нет, мне не привиделось. Я его видел, вот как вас сейчас.

— Не делай этого, — сказал дядя Ян. — Я повесился — и никакого толку.

5

Нет, на саксофон я больше не откладывал. Впрочем, вскоре пошел работать на стройку и, получив первую зарплату, купил шляпу. Почему шляпу? Не знаю. Наверное, нужно было что-нибудь себе купить, чтобы снова не тянуло откладывать на саксофон. А шляпу... может, потому что я еще в школе решил ее купить, когда у меня наконец появится саксофон. Саксофон, шляпа — таким мне хотелось себя видеть.

Однажды в школе нам показали фильм. Большой шляпный магазин, входят мужчина и женщина, его зовут Джонни, ее — Мэри. Он хочет купить шляпу, начинает примерять, а Мэри садится в кресло и погружается в чтение журнала. Это был первый фильм в моей жизни. Поэтому, когда Джонни примерял эти шляпы, мне казалось, что он примеряет их не на экране, а рядом с нами, в клубе. Или что все мы перенеслись в этот магазин, где он примеряет шляпы.

Джонни всё примерял, а Мэри — красивая, кстати, женщина — сидела, как я уже говорил, в кресле, не отрываясь от своего журнала. В шубке, ножка на ножку, а на ножках элегантные туфельки.

Не знаю, согласитесь ли вы со мной, но ножки у женщины — главное. А уж если есть туфельки, то все остальное может быть самым скромным. Лицо может быть не слишком красивым, если имеются ножки. Только на ножках чтобы непременно красивые туфельки. Сегодня редко встретишь такие ножки. Почти все женщины носят брюки, а если и надевают платье, то уж обувь — поневоле войну вспомнишь. И мало у кого походка, какая должна быть у женщины. Видели, как теперь женщины ходят? Приглядитесь как-нибудь. Размашисто, печатая шаг. Не женщины, а солдаты. Даже здесь — разденутся, босиком идут, а все равно почти так же. Хотя под ногами у них не бетон, а земля, трава. Мне один режиссер за границей рассказывал, что никак не мог найти актрису на роль принцессы. Лица его устраивали, а походка — нет.

Ну так вот, эта Мэри была настолько поглощена чтением журнала, что совершенно не обращала внимания на Джонни. А он все примерял и примерял. И в каждой следующей шляпе все дольше стоял перед зеркалом, словно все меньше понимал, сказать ли: вот эту, пожалуйста, или снять ее и попросить другую, а может, еще на себя поглядеть. Он примерил уже несколько шляп, но, видимо, ни в одной себе не понравился, потому что просил принести еще и еще. И продавец приносил как ни в чем не бывало, и конца этому не было. Подавая каждую, он улыбался и кланялся. И хотя Джонни мог видеть себя с головы до ног в большом зеркале, продавец брал маленькое зеркальце и обходил вокруг клиента, поднося его с одной стороны и с другой, придвигая поближе и отодвигая подальше, чтобы тот рассмотрел себя в этом зеркальце, отражавшемся в большом зеркале. И с одинаковой убежденностью расхваливал каждую шляпу, которую Джонни примерял:

— Взгляните теперь, сэр. А вот так? Немного сдвинем на лоб. Немного назад. Немного в сторону, немного так, немного эдак. Идеально, просто идеально. Она будто создана для вашего лица. Вашего, сэр, лба, ваших глаз, ваших бровей и так далее. Идеально.

Сегодня я думаю, что фильм был комедией. Просто тогда мне совершенно не было смешно. Я переживал каждую шляпу, которую Джонни снимал и отдавал продавцу, словно у него что-то отнимали. Наверное, смешно ли человеку — зависит не от того, что он видит или слышит. Смех — это способность человека защищаться от мира, от самого себя. Лишить его этой способности — значит сделать беззащитным. Именно таким я и был. Просто не умел смеяться. Даже удивлялся, что это в принципе возможно. В нашей школе таких, как я, было большинство. Ну, не все, конечно. Кое-кто умел смеяться, даже оказавшись в карцере.

Вот и с этим фильмом так было — некоторые буквально покатывались со смеху. Но это был не простой смех. За ним ощущались нарастающие ярость и обида. С каждой следующей шляпой в этот смех вплетались проклятья, обидные возгласы, адресованные Джонни и продавцу, а главное — погруженной в чтение Мэри, которая никак не желала дать Джонни совет. Сидела — вот, как мы с вами. Хоть бы глаза подняла, сказала: идет ему, не идет, эта лучше, чем та. И читала бы себе дальше.

Клуб был полон, битком набит, можете себе представить, что там творилось. В какой-то из шляп Джонни себе не понравился — тут же крики, топот, свист. Все громче, все язвительнее, тем более что на героя фильма это не производило никакого впечатления. Он даже помедлил, прежде чем сказать, что эта тоже не годится потому-то и потому-то. А продавец все так же ему кланялся, с той же улыбкой, и соглашался.

— Вы абсолютно правы, сэр. Действительно слишком темная. Действительно слишком светлая. Немного вроде бы не тот оттенок. Немного вроде бы не тот фасон. Поля вроде бы слишком широки. Для вашего, сэр, лица, эта шляпа вроде бы... Ничего страшного. Сейчас примерим другую.

О, тут публика зашумела. Признаюсь, я даже немного испугался. А продавец все так же уходил и возвращался с очередной шляпой, в надежде, что уж она-то Джонни понравится.

Весь прилавок был завален шляпами: чтобы клиенту не пришлось слишком долго дожидаться следующей, продавец складывал не подошедшие шляпы в кучу. Если бы я этого не видел, никогда не сумел бы представить себе столько шляп разом. И все ради головы какого-то Джонни. Ладно бы — кто-нибудь важный. Но нет — такой же человек, как вы или я. Простите, я не хотел вас задеть, но ведь продавец не будет знать, кто вы, если вы придете и скажете, что хотите купить шляпу. Тем более, если это буду я. Вас он, может, и узнал бы. О, продавцы шляп весьма проницательны. Помню одного...

Во всяком случае, нас был целый зал, но никто не знал, кто такой этот Джонни. Мы даже не догадывались. Может, продавец знал. Или в конце фильма выяснилось бы. После очередной шляпы мне в голову пришло, что шляпа — не такая уж простая штука, даром что обычный головной убор. Сколько уже идет фильм, а герой все примеряет... Явно непростая.

Однажды к нам в школу приехал человек, который умел вытаскивать из шляпы кролика. В какой-то момент кролик сбежал, заметался по клубу, мы его ловили. Нас тоже был целый зал, но мы его еле поймали. Беленький, ангорский, он весь дрожал и был до смерти напуган, хотя умел исчезать и появляться — то оказывался в этой шляпе, то пропадал. А может, это шляпа обладала такой силой, я уж теперь не знаю.

Но я вам так скажу: клуб словно бы взял на себя роль этой Мэри, которая ни на что не обращала внимания, и, когда Джонни примерял очередную шляпу, все вскакивали со своих мест, уговаривая его купить вот эту, которая у него сейчас на голове. А когда ему снова не нравилось и он просил другую, начинали орать на продавца, чтобы больше не приносил, пускай покупает или проваливает.

Однако продавцу хотелось, чтобы клиент все же купил шляпу, и он, по-прежнему кланяясь и улыбаясь, приносил следующую. А из зала, словно в отместку за разочарование, раздавались самые изощренные проклятия. Даже повторять неудобно. Будто камни швыряли — то в одного, то в другого. Ты такой-сякой, покупай, покупай, не то... И покрепче выражались. Ты такой-сякой, не приноси ему больше! Пусть эту купит, которая у него на башке! Гони этого козла из магазина! Еще зеркальце ему подносить! Какого... Зрители словно сами возбуждались от своих воплей, потому что, когда Джонни просил очередную шляпу, разражались еще более яростными.

Клуб был невысоким — обычный барак, и весь сотрясался: казалось, стены, окна, потолок вот-вот рухнут. Экран свисал с потолка где-то на три четверти стены, а в противоположном конце, за нашими спинами, стоял киноаппарат. Старшие, в том числе несколько учителей, сидели на скамейках по бокам, а все остальные — прямо на полу. Луч, бивший из киноаппарата, проходил над самыми нашими головами. Поэтому некоторым оказалось мало этих воплей, свистков, проклятий — они поднимались, попрыгивали так, чтобы попасть в этот луч света, размахивали руками, будто хотели сбить с головы Джонни ту шляпу, которую он в этот момент примерял, а из рук продавца выбить ту, которую он уже нес на смену.

Не знаю, можете ли вы себе это представить. Это был уже не смех, а шторм, буря. Учителя покрикивали: спокойно, спокойно! Но без особого успеха. Может, впрочем, они сами нас побаивались. Тем более что и старшие ученики, сидевшие рядом с ними на боковых скамьях, тоже вскакивали и, подбегая к экрану, преграждали в этом луче света дорогу продавцу.

— Куда?! Куда?!

Продавец, однако, проходил сквозь них, как сквозь туман, подавал мужчине очередную шляпу и забирал ту, в которой он себе в очередной раз не понравился. Наконец все набросились на Мэри. Ты, такая-сякая, оставь свой журнал! Скажи ему, чтобы купил вот эту! Ножку свою опусти! Давай, шевелись! Дай ему пинка, врежь по яйцам! Я уж не буду вам пересказывать. В какой-то момент казалось, что зрители сейчас ворвутся на экран, разнесут магазин, изобьют продавца, Джонни, а с Мэри, например, сорвут шубу, платье, примутся насиловать. Тем более что были среди нас и такие, кто попал в школу именно по этой причине.

Учителя еще пытались навести порядок. Тихо, не то остановим фильм! Быдло, а не молодежь! Завтра каждый за это ответит! Мы вам покажем! Это вызывало еще большее ожесточение. То, что все не закончилось бедой, — заслуга продавца. Он единственный сохранял спокойствие и, по-прежнему кланяясь и улыбаясь, подавал клиенту шляпу за шляпой. Тот, однако, какую ни наденет — смотрит на себя в зеркало без тени удовольствия. Иногда Джонни вроде начинал сомневаться. Очень долго разглядывал свое отражение, словно не был уверен, он ли стоит перед зеркалом. Несколько раз уже казалось, что сейчас отрешенно скажет: вот эту. Или: вон ту.

Но, по мнению публики, именно эта Джонни особенно не шла, так что все улюлюкали, свистели, топали особенно ожесточенно. Пугало огородное! Чучело! Ты похож на... И оглушительное: нет-нет-нет! Джонни, однако, не был обескуражен, казалось даже, что он дразнит зал, затягивая примерку. И возможно — назло залу, — именно эту и купит, хотя сам себе в ней не нравится. Джонни улыбался своему отражению в зеркале, причем разными улыбками: то едва раздвинет губы, то продемонстрирует два ряда идеально белых и ровных зубов, какие бывают только в кино. Известно ведь, какие на самом деле у людей зубы. Большинству из них не следует улыбаться, а может, даже и вообще открывать рот. Джонни сдвигал шляпу на затылок. Затем снова надвигал на лоб, придавая лицу загадочное выражение. Или двигал ее влево-вправо, точно подражал какому-то киногерою. Или подходил к зеркалу так близко, что почти касался его полями шляпы, и вглядывался в себя — глаза в глаза, шляпа к шляпе. Или вдруг отступал и разглядывал себя в этой шляпе с ног до головы. Совал руку в карман брюк — одну, другую или обе разом, принимая расслабленную позу. Или поправлял галстук, одергивал пиджак и выпрямлялся, словно по стойке смирно. То казалось, будто он смотрит на свое отражение с явной неприязнью, то — что уже готов примириться с этой шляпой и даже с самим собой, но ему не хватает решимости. И Джонни беспомощно обращался к погруженной в чтение журнала Мэри:

— Как тебе кажется, Мэри? Взгляни. Я тебе нравлюсь в этой? Правда же неплохо? — Мэри, однако, даже если и поднимала глаза, то лишь на мгновение и молча. И Джонни с сожалением говорил: — Нет, эта тоже не годится.

В такие моменты зал разделял его сожаление. Это было понятно по скрипу пола, скамеек: все одновременно начинали ерзать. Никто уже не свистел, не ругался, не смеялся. Однако это было не просто сожаление. «Придушил бы эту шлюху», — прошептал кто-то расстроенно. Простите, но в нашей школе такие слова были в порядке вещей, других иной раз просто не находилось. Никто не мог понять, почему Мэри все равно. Разве так трудно сказать: да, нет, тем более что речь шла всего лишь о шляпе.

Иногда Мэри поднимала глаза, иногда нет. Но даже когда поднимала, в них читалась все возрастающая скука. Ярость публики тоже росла. Мы все были убеждены, что это Мэри виновата в том, что Джонни никак не может решиться. Хотя, если подумать, в чем она могла быть виновата, если сидела себе тихонько и листала журнал? Но стоило Джонни обратиться к ней: послушай, Мэри, как тебе кажется, Мэри, что скажешь, Мэри? — и зрителей начинало буквально лихорадить. Они извергали из себя не просто ярость, а ярость пополам с беспомощностью, болью, а может, даже отчаянием. Из-за этой Мэри, да. Но почему? Вот сами скажите почему? Ведь это Джонни примерял шляпы, и если он ни в одной себе не нравился, то чем виновата Мэри?

Он мог настолько забыться, что уже ни в одной шляпе себе не понравился бы. К этому все и шло. А может, Джонни не столько примерял эти шляпы, сколько спорил с ними? Но о чем может спорить человек со шляпой? О себе, говорите? Все равно шляпа всегда одержит верх. И какую бы Джонни ни примерил, шляпа одерживала верх. Не важно, сразу он ее снимал или нет, насколько долго в ней стоял или даже красовался перед зеркалом. Кончалось всегда одинаково. Он мог бы примерять шляпы весь фильм напролет, мог примерять до бесконечности, это не имело бы никакого значения. Такая примерка закончится только тогда, когда закончится всё.

Но шляп там было, я вам скажу... Магазин не из рядовых. Куда ни глянешь — повсюду шляпы. Да еще продавец то и дело приносил из подсобки новые, каждый раз в надежде, вновь вспыхивавшей в нем, что вот эта или та уважаемому клиенту непременно понравится. Так что до того момента, когда продавец тоже окончательно утратил бы надежду, оставалось еще немало шляп.

Впрочем, возможно, первым ее утратил бы Джонни. Тем более что, когда он в очередной шляпе глядел на себя в зеркало, на его лице, в его движениях уже читались признаки уныния. Он надевал и снимал шляпы словно нехотя. Больше не благодарил, не извинялся. Брал из рук продавца следующую и отдавал предыдущую. Как будто просто переносил шляпы из его рук на свою голову и обратно, а на себя в зеркале почти не смотрел. Надо было заканчивать с примеркой, но, видимо, Джонни уже и на это был не способен. А может, ему стало жаль продавца: столько этих шляп — и все напрасно. Поэтому он продолжал примерять.

Но вдруг, примеряя одну из шляп, которая не отличалась ни особой красотой, ни особым уродством, — мы были уверены, что Джонни снимет ее и скажет, что нет, эта тоже не годится, — он засомневался. Опустил руки, подошел поближе к зеркалу и замер перед своим отражением. Лицо его было неподвижно, на нем застыла мука: снять или не снять, снять или не снять, снять или не снять? Зал затаил дыхание. Серьезно, тишина наступила такая, словно у всех сердце остановилось. Но чувствовалось, что напряжение в зрительном зале достигло пика. В какой-то момент граница была пройдена, и больше не имело значения, снимет Джонни шляпу или не снимет, потому что он дошел до той точки, когда нельзя было ни снять, ни не снять. Единственный выход, который у него оставался, — достать пистолет и выстрелить в эту шляпу. Правда, продавец, по-прежнему кланяясь и улыбаясь, уже держал в руках следующую, а следовательно, не принимал в расчет подобный ход событий. Однако нам в зале хотелось, чтобы Джонни достал пистолет и выстрелил. А последними словами, назло Мэри, пускай будет:

— Заплати за шляпу, Мэри.

Возможно, в следующее мгновение он приставил бы к шляпе пистолет, но Мэри вдруг взволнованно прошептала:

— Ах, Джонни, ты знаешь, тут пишут, что самые модные мужские шляпы в этом сезоне — коричневые фетровые. Примерь коричневую фетровую!

— Я уже мерил коричневую фетровую.

— Но здесь написано!

Вы думаете, в этот момент раздался выстрел? Я тоже так думал, когда пытался представить себе, чем может закончиться фильм. Это было бы логично. Нельзя же без конца мерить шляпы. А вы не смотрели этот фильм? Жаль. Рассказали бы мне, купил он или выстрелил. Я дальше не смотрел — отключили электричество. Да, у нас нередко свет выключали. Чаще всего по вечерам. И редко случалось, чтобы сразу включили снова. В лучшем случае — через час-два. Но обычно, если вечером отключат, то уж до утра.

Иной раз мы возвращаемся с работы, едва ноги волочим — по дороге нас еще заставляли петь, — а тут света нет. Целый день, к примеру, дробили камень для дороги, пыль, жара, всем хочется пить, все потные, грязные — а тут света нет. Ни помыться, ни поесть, ни переодеться. А форма наутро должна быть в порядке, ботинки вычищены, потому что завтра уроки, а на уроках надо выглядеть, как полагается ученику школы. У нас не было ни запасной формы, ни запасных ботинок. Новые выдавали, только если уже не удавалось залатать или починить. А постирать, пришить, заштопать — на это только вечером есть время. И вот пожалуйста: электричество отключили.

Однажды учитель музыки принес нам погребальную свечу, которую купил для себя.

А еще было: перед Рождеством ребята где-то украли упаковку елочных свечей. Но мы еще до праздников все сожгли, потому что свет отключали почти каждый день. Так что елка была без свечей. Да, разрешали. В клубе ставили. Срубали в лесу, чем-то украшали, сами делали игрушки, гирлянды, «ежиков». Но без свечек — какая елка?

Вы елку любите? Я тоже любил. Но только, чтобы настоящие свечки горели. Украшения пусть даже самые скромные, но свечи — обязательно. Всегда мы, дети, их зажигали, по старшинству, только наоборот, сначала я как самый младший, потом Леонка, Ягода. Я не дотягивался до тех, что повыше, поэтому отец брал меня на руки. Естественно, свечки были настоящие, горели живым пламенем. Они и должны быть настоящими, чтобы получилась настоящая рождественская елка. Я сам был электриком, но, честно скажу, электрические мне не по душе. Теперь на всех елках электрические, но как по мне, никакие это не свечки. Мертвый свет.

Сочельник всегда начинался с того, что на елке зажигали свечи. Затем мать накрывала стол белой скатертью и приносила еду. Всегда двенадцать блюд. Сперва мы преломляли облатку, а потом все усаживались за стол. В этот вечер у каждого было свое место. И все старались есть так, чтобы, не дай бог, не испачкать скатерть. Даже дедушка зачерпывал ложкой понемногу, чтобы не капнуло и не упало. И, вопреки обыкновению, ел тихо — не хлюпал, не чавкал. Даже бабушка его хвалила: мол, неужели нельзя всегда так есть?

О, это была особенная скатерть. Мать ее стелила только на Рождество. Сама соткала, вышила, и она была только на Рождество. Все знали, сколько усилий мать вложила в эту скатерть. Посеяла лен, причем выбрала участок земли получше. Посеяла редко, чтобы каждому стебельку хватило солнца. Потом каждый день выходила смотреть, как лен растет. Стоило показаться какому-нибудь сорняку, мать вырывала его с корнем. Так что когда лен вырос, он и правда был хорош, уж поверьте. Мать сама его жала серпом. Ах да, вы не знали, что такое серп. Серпом — чтобы стебельки не ломать. Потом лен долго сох сначала на солнце, потом в сарае. А затем, связанный в пучки и огражденный колышками, мок в реке Рутке, где самое быстрое течение. И снова сох. Потом мать его трепала. Слишком толстые или короткие волокна сразу отбраковывала. А сколько еще предстояло перебирать лен и чесать — вы себе не представляете. Пока не получилась совсем паутинка. Бабушка каждое Рождество так и говорила: эта скатерть соткана из паутинки.

Полотно мать несколько раз стирала и сушила. В солнечные дни расстилала на траве, чтобы стало еще белее. Хотя трудно себе представить, что полотно может быть еще белее. Почти все лето, день за днем, как только выглядывало солнце, она расстилала это полотно. И только зимой взялась за вышивание. Скатерть должна была быть готова к этому Рождеству, но она все вышивала и вышивала, так что получилось только к следующему. Тогда мать научила вышивать и Ягоду, и Леонку. Получился целый райский сад. Красивее, чем бывает на картинках. Дедушка, наевшись рождественских блюд, любил водить пальцем по вышивке.

— Вот куда мы все попадем, — говорил он. — Смотрите, вот куда мы все попадем.

Что мы ели в сочельник? Сначала немного сыра с мятой, как пастухи. Затем грибной журек с гречкой. Вареники с капустой и грибами. Картофель в мундире, с солью. Запивали сывороткой. Вареники с черносливом, посыпанные орехами, политые томленой сметаной. Клецки с маком. Отварную или жареную рыбу. О, в Рутке столько рыбы было — вы не поверите, насколько это рыбная река. Теперь в водохранилище и половины того нет. Я ведь вижу, приезжают рыболовы, сидят, согнувшись над своими удочками. Иной раз пойдешь посмотреть — редко у кого на крючке рыба трепыхается. А в Рутке можно было корзинкой ловить. Подставляли у берега корзину, колотили палкой по ямам — и каждый раз что-нибудь попадалось. Перед Рождеством, когда Рутка замерзала, рубили прорубь, ставили сети и ждали. Потом капусту — с горохом или просто жареную на льняном масле. Если без гороха, то отдельно еще фасоль с медом и уксусом. А если с горохом, то готовили не фасоль, а бобы. Чуть-чуть. Затем клюквенный кисель. И наконец, компот из сухофруктов.

Наедались до отвала, хотя ели всего понемногу. А потом шли на рождественскую службу. Мы, дети, обычно уже бывали полусонными, потому что рождественская служба начинается в полночь. Но не идти нельзя было. Только тогда гасили свечи на елке. Я вам скажу, что для меня Рождество означали не блюда на столе, а свечи. Когда они горели, я был готов поверить во что угодно. Верил в мамину скатерть и в то, что дедушка говорил, водя пальцем по вышивке: что туда все попадем. Иногда мне даже казалось, что мы уже там.

Может, поэтому я всю жизнь люблю, когда свечи горят. За границей, когда кроме люстр и бра еще свечи горели, — такие приемы я по сей день помню. Если я к себе кого-нибудь приглашал, тоже непременно зажигал свечи. После ухода гостей, если свечи еще не догорели, я их не гасил. Сидел и ждал, пока сами догорят. Знаете, мне жалко гасить свечу. Такое ощущение, будто я прерываю ее жизнь. Словно что-то внезапно заканчивается и ничто уже не начинается. Словно я в самом себе что-то гашу. Не знаю, как вам объяснить.

Я так скажу... Мне кажется, есть что-то такое в горящей свече... Может быть, все в ней есть. Так же, как в капле воды присутствует вся вода, любая вода. Попробуйте как-нибудь свечу загасить...

У меня есть два подсвечника. Серебряных. Я их еще за границей купил. Словно знал, что вы когда-нибудь ко мне придете. Не сразу, но когда-нибудь — непременно. Давайте я принесу. Вон они, в комнате. На шкафу стоят. Поставлю свечи, мы их зажжем, будем смотреть на пламя, и вы поймете. Иногда я заходил в антикварный магазин, он был в том же доме, где я жил, внизу. Просто так заходил. Мне нравилось рассматривать старую мебель, картины, вещи. Все эти серванты, комоды, бюро, зеркала, лампы, часы или даже чернильницы, бювары, ножики для бумаги. Если задуматься, сколько во всей этой мебели, вещах скрыто человеческих прикосновений, взглядов, сколько сердцебиения, вздохов, печали, слез, ужаса и, конечно, смеха, восторга, вспышек радости — хоть и гораздо реже, этого всегда меньше. Или сколько слов — вы только подумайте. И всего этого больше нет. Но в самом ли деле нет? Вот, например, ступка для измельчения перца, корицы, гвоздики — поверьте, она что-то мне говорила, когда я к ней прикасался. Просто я не умел услышать.

Извините, что спрашиваю: неужели вы никогда не ощущали подобной тоски по существованию и здесь, и там? Все равно когда. Ни разу, ни на мгновение? О, мгновение имеет огромное значение.

И однажды антиквар, который всегда встречал меня с улыбкой, хотя мы до сих пор ни словом не обменялись, подошел и спросил:

— Простите, вы иногда заходите — я вас запомнил, — но ни разу ничем не заинтересовались. Может, что-то конкретное ищете? Скажите мне, я буду иметь в виду.

И я, хоть и не собирался ничего покупать, неожиданно для самого себя ответил:

— Я ищу хороший старый подсвечник.

— О, подсвечников у меня много. Вот взгляните. — Он указал на стоявшие вдоль стен шкафы. — Латунные, бронзовые, фарфоровые, майоликовые, лакированные, серебряные. На любой вкус. — Он начал открывать один шкаф за другим — напрасно, потому что дверцы были стеклянные, я все и так видел. Достал какой-то старый подсвечник и, показывая мне, стал уговаривать: — Может, этот? — Потом еще один: — А может, этот вам по душе?

— Нет-нет, — говорил я при виде каждого, который он вынимал из шкафа. — Я их все уже видел. Я ведь у вас не в первый раз.

— Да, действительно, — согласился он. — А пару не хотите?

— Хочу, — ответил я. — Я как раз пару и ищу.

— О, тогда у меня есть кое-что для вас. Я спросил, потому что их нельзя разделять. По одному я продать не могу.

И из закрытого массивного шкафа, который был заперт на ключ, лежавший у антиквара в жилетном кармане, он достал эту пару. Поставил передо мной.

— Взгляните. Это то, что вы ищете? Я сразу догадался. Барокко. Венеция. Искусная работа, согласитесь. Но я должен предупредить вас...

— Догадываюсь, — перебил я. — Цена не имеет значения. Заверните, пожалуйста.

Вероятно, он не ожидал, что я куплю, потому что, упаковывая подсвечники, продолжал словно бы уговаривать:

— Чудо, что они сохранились до наших дней. Да еще парой. Можно только догадываться, что они пережили. О, судьба вещей не менее интересна, чем человеческая. И не менее трагична. Если бы, например, можно было реконструировать судьбу этих подсвечников... Не историю, а судьбу. Тогда мы могли бы многое узнать о людях, которые ими владели. Причем детали на первый взгляд малозначительные, но кто знает, не самые ли важные, о которых ничего не говорится в документах. Потому что иногда вещь — единственное, на чье понимание человек может рассчитывать. Иногда вещи доверяешь то, чего не доверишь больше никому. Порой только вещи способны по-настоящему жить с нами бок о бок. Я вам желаю, чтобы эти подсвечники... И заходите еще.

Может, принести? Вы бы поглядели... Я бы зажег свечи. Вы говорите, для лущения фасоли нам хватит того света, который есть. Вы меня неправильно поняли. Дело не в том, чтобы нам было лучше видно. Иной раз мне не хочется читать, не хочется слушать музыку. Особенно в такие длинные вечера, как сейчас, осенью или зимой, а я тут один с собаками: бывает, принесу свечки в кухню и смотрю, как они горят. И когда я так смотрю, честно говоря, перестаю чувствовать, что это я смотрю. Будто кто-то вместо меня. Не знаю, кто. Впрочем, не важно. Собаки лежат, вот, как сейчас, в темноте у стены, спят или делают вид, что спят, а внутри меня словно все течет, и меня охватывает все больший покой. Я становлюсь почти равнодушным, весь мир мне безразличен — что он таков, а не наоборот. Такое ощущение даже, будто я нахожусь в неизвестном измерении. Вот видите, а казалось бы, обычные свечи. Горят и молчат. Но, может, в этом их молчании заключено нечто большее, чем молчание, как вы думаете?

6

О да, это был настоящий бунт. Разумеется, мы и прежде бунтовали. Как можно быть молодым и не бунтовать? Даже в такой школе, как наша. Причин для бунтов было множество. Самых разных. Из-за еды, потому что кормили нас плохо. Или против наказаний. Например, у одного оторвана пуговица — так вся бригада до обеда должна стоять по стойке смирно. Однажды нас заставили без рукавиц чистить снег, тоже в наказание. В лютый мороз.

Эти бунты не были серьезными. Однажды возвращаемся вечером с работы, а света нет. И не первый раз. Мы решили, что завтра не пойдем на уроки, на занятия в мастерские, вообще никуда не пойдем. Собрались в клубе и сидели там. Обед нам не дали, ужин тоже, а утром, когда мы не вышли на плац для построения, — еще и завтрак. Думали голодом нас взять. Но с голодом мы все были запанибрата. Можно сказать, ничему мы не были так хорошо обучены, как голоду. Многие войну пережили благодаря тому, что голод связывал с жизнью. Голод был доказательством того, что ты еще жив. Голод будил, голод убаюкивал. Голод обнимал, утешал, ласкал. Голод иной раз оказывался единственным прибежищем, потому что все мы, как я уже говорил, были не пойми откуда.

Продолжалось это три дня. Приходили учителя, уговаривали нас, убеждали, угрожали, что это плохо кончится. Сам комендант явился. На груди медали, пояс с портупеей — так он только по праздникам одевался. Начал, можно сказать, спокойно, по-отечески: мол, мы должны понимать. Он нас не осуждает. Знает, что такое, когда света нет. Им, учителям то есть, тоже отключают. Даже ему, коменданту. Но мы же понимаем, что страна до сих пор зализывает раны после войны. Уж кто-кто, а мы должны это понимать. Пока производится мало электроэнергии, а потребности в ней огромны. Фабрики нужно запустить, сталелитейные заводы, шахты, больницы, школы. Наша школа тому пример. Комендант долго перечислял. А сколько электроэнергии требуется городам, чтобы осветить не только дома, но и улицы! Скоро электроэнергия потребуется и сельской местности, поскольку началась электрификация деревни, призванная решительно покончить с вековым неравенством между ней и городом. Ведь и нас учат этой профессии, многие выйдут из школы электриками. Разве мы не преисполняемся гордости при мысли о доверенном нам задании? Будущие электрики, встаньте! Никто не встал. Это, похоже, несколько остудило пыл коменданта. Однако он откашлялся и продолжил. Захватывающее задание. В самый раз для наших юных сердец, нашего юношеского энтузиазма. Комендант так разошелся, что у него даже медали на груди подпрыгивали. Оратором он был хорошим, ничего не скажешь. Мы, мол, должны понимать. Страна пока не в силах обеспечить каждого по его потребностям. Но постепенно, трудом, энтузиазмом, терпением мы всего добьемся. И еще образованием, потому что образование — залог нашей силы. От нас, молодых, все зависит, а главное — зависит, кто победит в этой мирной войне, которая сейчас идет. Но он, комендант школы, обещает нам победу.

Мы совершенно запутались. А уж то, что идет какая-то новая, пускай даже мирная, война, вообще не поддавалось нашему воображению. Никто о ней слыхом не слыхал. Потом комендант снова вернулся к тому, что мы, мол, должны понимать. И некрасиво платить школе черной неблагодарностью. Школа взяла нас под свое крыло, окружила заботой, заменила нам дом, семью, создала условия для нашего взросления...

Тут его прервали — кто-то засвистел, и мы все разом, будто сговорившись, принялись кричать:

— Мы не хотим взрослеть! Не хотим! Не хотим! Мы хотим, чтобы нам не отключали свет!

Комендант замер, будто его током ударило. Но ненадолго. Перекрикивая нас, он за орал:

— Зачинщики! Зачинщики! Назовите зачинщиков! Мы не станем вас наказывать! Но я хочу знать имена зачинщиков!

В ответ раздались еще более громкие свистки, топанье, крики. Комендант в долгу не остался. Весь затрясся, замотал головой, замахал руками. Лицо сделалось красным, как свекла. Казалось, еще минута — и из его глаз, носа, рта хлынет кровь.

— Всем встать! Смирно! Объявляю в наказание построение на плацу! Мы вам покажем! Мы умеем обращаться с такими, как вы! Сброд! Злодеи! Нам про каждого известно, что у кого на совести. На каждого бумага имеется! Воровство! Поджигательство! Изнасилования! Убийства! Мы все знаем. И все вытащим на свет! Отправим вас куда следует! Бунт недопустим! Бунтовщикам в школе не место, они должны находиться в тюрьме! В противном случае мы никогда не очистим страну от гнилой крови! Молодость — не оправдание! Врага нужно уничтожать, невзирая на возраст! Уничтожать безжалостно! И чем раньше, тем лучше!

— Желательно в колыбели! — прокричал кто-то из ребят, сложив ладони рупором.

Все загоготали. Комендант замер. Глаза у него, казалось, застыли. Спокойно, но энергично, словно приказ, он бросил:

— Кто посмел? Немедленно встать! Ну, не будьте трусами! Я жду!

Повисла тишина, смех словно кнутом срезали. Комендант достал часы и, держа их в руке, сказал:

— Ну? Даю десять секунд. Иначе...

И тут мы все встали, все как один. Комендант обвел нас разъяренным взглядом:

— Ах так?! Он зарычал: — Ну погодите!.. — И почти бегом бросился вон из клуба.

Мы ждали худшего. Что именно может случиться, мы не знали, поскольку худшее вообразить сложно. Выдвигали разные предположения. В конце концов пришли к выводу, что ждать бессмысленно. Надо бежать. Всей школой. Следующей же ночью. Решили, какой барак бежит первым, какой последним. Первый — до полуночи. После него с интервалом в час следующие. Вечером мы сделаем вид, что успокоились, разойдемся по баракам, учителя потеряют бдительность, а мы убежим.

Тем временем, это было еще до обеда, в клубе неожиданно появился учитель музыки. Немного навеселе, он в очередной раз отхлебнул из своей бутылочки и спросил:

— Кто-нибудь хочет выпить? — И сказал: — Меня послали, чтобы я вас переубедил, мальчики. Но я не умею переубеждать. Я даже сам себя не могу переубедить. Поэтому решил сочинить для вас какую-нибудь песню. От каждого бунта остается песня. Но сегодня у меня что-то не идет. Простите. Что делать? Что делать? Не сидеть же просто так. Если бы я сочинил песню, вы могли бы ее спеть. А так? Может, начнем репетицию оркестра? Давно пора было. Такую передо мной поставили педагогическую задачу. Что ж, за дело.

Он опять достал бутылочку, сделал еще глоток. Затем велел взять инструменты.

— И встаньте с этими инструментами вон туда, мальчики. — Учитель указал в конец клуба.

Все похватали инструменты, что кому попалось под руку, — мы решили, что это какая-то игра. До сих пор никаких репетиций оркестра не было. Учитель только обещал нам время от времени: мол, именно для этого его и прислали в школу. Но сейчас он пьян, какая уж тут репетиция? Один мальчик даже спросил, можно ли брать сломанные. Вероятно, думал, что учитель скажет: нет, возмутится. Но тот кивнул: можно, мол. Все засмеялись, и некоторые специально стали брать сломанные.

Я взял саксофон, но учитель вдруг меня остановил:

— Саксофон — нет. Саксофон партитурой не предусмотрен. Тогда саксофона еще не было, мой мальчик. Возьми скрипку.

Оставалась только одна скрипка. Без струн, гриф сломан. Смычка нет.

— Это все, что есть, — сказал я.

— Ничего, — сказал он. — Встанешь сзади, там не видно.

Он принялся нас расставлять. Здесь скрипки, там альты, здесь деревянные духовые, там медные, с этой стороны виолончели, за ними контрабасы и так далее. Мы снова засмеялись. Бунт продолжался уже три дня. Мы три дня просидели в клубе и решили, что он хочет нас как-нибудь развлечь, чтобы мы не скучали. Но учителю было не до смеха. Он был серьезен, как никогда.

— Не смейтесь, мальчики, — сказал он. — Сегодня и мой день тоже.

Казалось, мы уже стоим как надо, но учитель все был недоволен: велел этому перейти туда, тому — сюда, одному чуть-чуть подвинуться, другому встать поближе. Может, он самому себе не доверял: вдруг что-то упустил из виду. Сказал одному мальчику отдать скрипку другому и встать на его место, забрав у него рожок, поменяться инструментами фаготисту и тромбонисту, кому-то еще — вместо флейты взять виолончель, а виолончелиста отправил к контрабасам. И все равно оставался чем-то недоволен. Словно мы у него не сочетались с инструментами. Или, может, не соответствовали воспоминанию о каком-то оркестре.

О, оркестр получился большой. Мы занимали почти треть клуба. А клуб, я уже говорил, — это был целый барак. Те, кому не хватило места в оркестре, стояли в противоположном конце, и их было гораздо меньше.

Видимо, учитель устал нас расставлять, потому что присел на скамейку.

— Извините, мальчики. Мне нужно передохнуть минутку. — Он хлебнул из своей бутылочки. Вытер лоб носовым платком. Несколько раз глубоко вздохнул. И встал перед нами. — А теперь не смейтесь. Будьте серьезны. Пусть каждый из вас держит свой инструмент так, как будто играет на нем. Но не пытайтесь играть. Пожалуйста, не пытайтесь играть.

Видимо, он решил, что еще недостаточно пьян, потому что снова достал бутылочку и сделал еще один глоток. Затем отдал мальчику, который стоял ближе всех, точно это была первая скрипка.

— Положи куда-нибудь. А теперь внимание.

Он раскинул руки и замер. Постоял так мгновение. Потом поднял руки над головой, и тогда кто-то снова засмеялся.

— Ради бога, не смейтесь, мальчики. Я же вас просил. Сегодня как раз годовщина. Я вам потом объясню. Ну, внимание, еще раз.

Нет, он так и не рассказал нам, что это была за годовщина. Но никто больше не смеялся. А учитель снова раскинул руки и все стоял, как будто не мог эти руки ни опустить, ни поднять. Слегка наклонил голову и закрыл глаза. Нам казалось, что он сейчас рухнет, ведь пришел учитель уже здорово навеселе, а потом сделал еще несколько жадных глотков. Хотя для пьяного он даже не особо покачивался. Стоял прямо. Снова кто-то тихонько засмеялся. Но на этот раз смех, казалось, не коснулся ушей учителя. Он все стоял, раскинув руки, слегка наклонившись вперед, закрыв глаза. И в какой-то момент прошептал, хотя не знаю, услышал ли его кто-нибудь, кроме меня:

— Как будто вы мертвые, мальчики. Простите. Как будто у вас нет ни ртов, ни рук, только эти инструменты.

И он поднял руки. Потом стал размахивать ими — широко, двигаясь всем телом, так что волосы у него растрепались. Руки больше не останавливались ни на мгновение. Полностью погрузившись в то, что мы якобы играли, он такое вытворял этими руками — я вам передать не могу. Я потом видел разные оркестры, но такого дирижера больше не встречал. Другое дело, что, когда вы видите что-то впервые в жизни, самое обычное кажется необыкновенным. Даже божья коровка — а тут дирижер! Но, может, именно этот взгляд — истинный? Учитель музыки, да еще в такой школе, да еще пьяница, а перед нами была словно бы птица, пытающаяся взлететь. Возможно, мы тогда даже не знали, что есть такое слово — дирижер. Во всяком случае, я не знал. Деревенские оркестры, единственные, которые я до той поры видел, обходились без всякого дирижера: один притопнет ногой-другой задаст тон.

Руки его тянулись все выше и выше, наконец все оркестранты подняли головы и стали на них смотреть. Руки сжимались в кулаки, рисовали какие-то круги, зигзаги, рассекали воздух слева направо, справа налево, сверху вниз, наискосок. Театр рук. Однажды за границей я видел такой театр. Только руки — а в них всё, что существует в этой юдоли скорби. Ну а если бы кто-нибудь посмотрел на наши руки сейчас, когда мы лущим фасоль, что бы он себе представил, как вы думаете?

Вот именно. И он тоже. Ведь музыки не было слышно. Музыкой служили его руки. И не важно, что мы ее не слышали! Он-то слышал. Мы были ему нужны только для того, чтобы он услышал то, что хотел услышать.

Он прижимал руки к груди, а потом на мгновение словно освобождал их от уз пьяного тела, выбрасывая далеко вперед. Иногда мне казалось, что эти руки кружат над ним. Над ним, перед ним, ближе, дальше, они улетают, прилетают, а он следит за их движениями при помощи одного лишь слуха. Может, впрочем, так оно и было, кто знает. Потому что мы, оркестр, просто стояли так, как он нас расставил. Скрипачи держали скрипки под подбородком, а смычки — на струнах, флейтисты поднесли флейты к губам, и все мы стояли со своими инструментами, как зачарованные. Будто своими руками он нас заколдовал. Нет, никто больше не смеялся. Даже те, кто не участвовал и стоял у противоположной стены.

Я еще не сказал вам, что, когда учитель приподнимался на цыпочках, точно тянулся вслед за своими руками, он даже казался высоким, хотя был среднего роста. Стоял на цыпочках, вытянувшись, как струна, трепеща ладонями где-то там, наверху. А потом резко опускался на пятки, сгибал колени и вытянутыми руками будто поднимал музыку с пола. А может, умолял ее, чтобы она и его подняла. Трудно сказать, когда человек мало что понимает, а слышать — так и вовсе ничего не слышит. Он вскинул одну руку над головой и держал ее прямо, не сгибая, а другой описывал перед собой широкий полукруг и щелкал пальцами, словно что-то искал в этой музыке.

Мы боялись, что спьяну он завалится назад или упадет вперед, на нас, потому что даже трезвый может не устоять на ногах, если будет так наклоняться, извиваться, вскакивать.

И, увы, в какой-то момент, снова поднявшись на цыпочки, учитель вдруг зашатался. Он бы рухнул на пол. К счастью, стоявший рядом мальчик подбежал и подхватил его. Учитель упал ему на руки. Мы уложили его на скамейку. Учитель был бледен как мел, весь мокрый от пота, мы даже не понимали, дышит он или нет. Кто-то хотел сбегать за комендантом. Другой — вызвать «скорую». Тогда учитель, казалось, улыбнулся нам из-под закрытых век.

— Ничего, мальчики, пройдет, — прошептал он. — Я слишком много выпил для такой музыки. Если бы вы слышали, что вы играете, мальчики. Если бы вы только слышали. Иногда жизнь стоит того, чтобы жить.

И вы не поверите: нам расхотелось убегать из школы.

Через несколько дней нас вызвали на плац. Видим — стоит машина. А рядом с машиной — учителя и комендант. Не такой, как тогда, а довольный, улыбающийся, снова прямо отец родной.

— Идите-ка сюда. Посмотрите, что нам привезли. Лампы. Правда, керосиновые. Не всегда надо смотреть только вперед. Иногда стоит и назад оглянуться. Там тоже можно найти то, что пригодится и сегодня. Ну, несите, несите. — И повернулся к водителю: —Керосин привезли? Сколько бутылей? Хорошо.

Вообще-то этих ламп было не так много, чтобы всю школу созывать. На каждую комнату пришлось по одной. В клуб — четыре. И по одной каждому учителю. Не какие-то особенные — обычные керосиновые лампы. Еще и стекла не ко всем подходили. Но, по крайней мере, можно было осветить комнату, если выключат электричество. По-человечески помыться, поесть, лечь спать. И даже что-то починить, пришить, заштопать. Человеку нужен хоть какой-то свет. Во всяком случае, из-за света мы уже больше никогда не бунтовали.

В тот раз — совсем другое. В тот раз мы взбунтовались не из-за света. Из-за фильма — что его прервали. Да еще в такой момент. Согласитесь: что может быть хуже? Купил Джонни шляпу или нет? А может, застрелился? Да еще эта Мэри. Была ли причина в шляпе? А если причина в том, что она ему изменяла, какая разница? О, шляпы тоже умеют изменять. Я их всю жизнь ношу, до сих пор, так что кое-что в шляпах смыслю. У меня их даже несколько, привез из-за границы. Одна на каждый день, другие — для выходных и праздников. И еще та, которую я всегда надеваю, когда в лес иду.

Собаки ее больше всего любят. Как надену — прыгают, ластятся, сразу понимают, что мы в лес идем, и глаза у них смеются. Вы удивляетесь, что глаза смеются? Не так, как у людей, но смеются. Я всегда знаю, когда глаза у них смеются. Чего вы не понимаете? А что тут понимать? Была бы у вас собака, вы бы многое поняли. Вам бы даже пришлось согласиться, что собаки нам милость оказывают, живя с нами в этом мире. Поэтому человек должен их как-то отблагодарить. Не только тем, что кормит и дает кров. Тогда скажите мне, способен ли человек так привязаться к собаке, как собака к человеку? Сомневаюсь. Нет. Я считаю, что у собак перед людьми много преимуществ. Собаки, к примеру, не воюют, не нарушают законы, потому что им не приходится их устанавливать, законы они носят в себе. Часто можно услышать, что люди с собаками вытворяют. Из машины выкидывают, вывозят куда-нибудь подальше, оставляют на дачах, в санаториях. Я таких бродячих собак навидался, когда в санаторий ездил. К каждому ластятся в надежде человека отыскать. Или вот как мой Рекс — его в лесу к дереву привязали.

Поэтому, мне кажется, собаку понять труднее, чем человека. Откуда в ней такая привязанность, не важно, хороший хозяин человек или подлец? Вы когда-нибудь слыхали, чтобы собака по собственной воле хозяина бросила? Просто ушла и не вернулась? Или, например, если на него напали, — чтобы собака убежала? Пусть как Давид против Голиафа, но хотя бы за штанину схватит или за лодыжку укусит. А уж сколько будет метаться, лаять, даже если сделать ничего не может. А чтобы собака больного хозяина оставила, умирающего — вы о таком когда-нибудь слышали? И не услышите. Зато бывает, что вслед за человеком от тоски умирает и его пес.

Мы даже что случится завтра, не умеем предчувствовать. Как поведет себя другой человек — не умеем. А собака и смерть предчувствует. Просто не всегда показывает. Вот, как мои сейчас: лежат спокойно, может, даже спят. А мы не знаем, не предчувствуют ли они что-то. Нюх, говорите... Дело не только в нюхе. Не один нюх делает собаку собакой. А что же? Не знаю. Если бы знал, то и про всю нашу жизнь знал бы гораздо больше.

Достаточно сравнить, когда у человека что-нибудь болит и когда у собаки. Как будто это разная боль. Человек хоть пожалуется, повздыхает, начнет стонать, а собака делается вялой или, в крайнем случае, не притрагивается к еде. По человеку малейшую боль сразу видно, а по собаке — одно только терпение. Или взгляните в собачьи глаза: что в них отражается? То же самое, что в наших, человеческих? Вроде и смотрим мы на одно и то же, но видят ли их глаза то же самое? Вы когда-нибудь задумывались? У человека, в зависимости от того, на что он смотрит, глаза расширяются, щурятся, моргают, улыбаются. У собаки они остаются неподвижны, на что бы она ни смотрела. А каков человек в этих собачьих глазах? Вы когда-нибудь задумывались? Таков ли он, каким видит себя, скажем, в зеркале, в глазах других людей или в собственном удовлетворении, недовольстве, собственной памяти, собственных надеждах, страхах, отчаянии? А что собака думает о человеке? Что вот мои собаки о нас думают, глядя, как мы тут фасоль лущим? Видят вас в моем доме впервые, не могут не задуматься. О, проснулись. Ну что, Рекс, что, Хват? Мы тут беседуем, да...

Или душа... ведь у собаки тоже есть душа. Иногда о ком-нибудь говорят: добрая душа. Или Божья душа. Но разве Бог, глядя на все это, не предпочел бы подарить свою душу собаке? Точно мы, конечно, не знаем. Но предполагать можем. Хотя что мы вообще знаем? Самых простых вещей не знаем. Шерсть на собаке встает дыбом — иной раз не знаем, в чем дело. Хвостом завиляет — не знаем почему. Заскулит без причины — тоже. О, если бы дело было только в нюхе, собака не сумела бы почувствовать столько всего. Она и то чувствует, кто с какими намерениями пришел.

Вы, может, удивитесь, но иногда, хотя бы на мгновение, я бы хотел побыть собакой. Не навсегда, на время. Может, узнал бы, скажем, снюсь ли я им. Каждый хотел бы узнать, каким он кому-нибудь снится. Вы нет? Да хотели бы, хотели. А откуда вы знаете, что никому не снитесь? Может, просто никто вам до сих пор этого не сказал. Единственное, что я хотел бы знать, — это каким меня видят во сне мои собаки.

Бунт? Ах да, я же не дорассказал. Ну, отключили они электричество, фильм остановился. Может, если бы не в этот момент. Если бы не эта шляпа. Если бы не эта Мэри. Помните, из-за чего началась Троянская война? То-то же. Сначала, когда наступила темнота, раздался вопль разочарования. Казалось, грядет взрыв, но кто-то из учителей догадался воскликнуть:

— Сохраняйте спокойствие! Сейчас проверим: может, это просто пробки!

И один за другим бросились вон из клуба. Вероятно, решили, что если все пойдут проверять, то точно окажутся пробки. И мы сохраним спокойствие. Ну, если учитывать, что клуб был набит битком, можно даже сказать: мы его сохранили. Впрочем, учителя, наверное, тоже рассердились, что в такой момент. Иначе бы не пошли. Так что мы решили сохранять спокойствие, пока они не вернутся. Успокаивали друг друга. Призывали к порядку. Тихо вы! Успокойтесь! И с надеждой ждали мгновения, когда кто-нибудь из учителей появится на пороге с торжествующим возгласом:

— Пробки, ребята! Как мы и думали! Сейчас все исправят!

Но время шло, никто не появлялся. Может, в этом ожидании все бы как-нибудь само рассосалось, если бы внезапно не подал голос оператор. Может, мы бы пошумели немного, может, начали петь. Но в тишине и темноте голос оператора прозвучал как приговор:

— Да какие пробки?! Уже давно бы починили. Все, я сматываю пленку. Сколько кино кручу — если отключат, ни разу не было, чтобы сразу опять включили.

И тогда эта тишина взорвалась — казалось, зал сейчас разлетится на части. Свистки, крики, вой, топот. Сначала досталось ни в чем не повинному оператору, словно его слова стали той искрой, что подожгла тишину. Те, кто сидел в конце зала, набросились на него, повалили на пол, принялись пинать, бить. Киноаппарат разбили. Повытаскивали пленку из коробок, опутали себя, как серпантином. Кто-то достал спичку и решил поджечь: мол, вот вам свет. Свет! К счастью, пленку успели погасить. На себе ведь стал поджигать. Представляете, чем бы это кончилось? Потом повыбивали окна. У кого что было под рукой, а точнее — кому что в темноте под руку подвернулось, тот тем и бил. Стульями, скамейками, инструментами. Я пытался защитить инструменты. Просил, кричал, из рук вырывал:

— Оставьте инструменты! Не трогайте инструменты! При чем тут инструменты?!

Кое-кто пришел в себя, но остальные, казалось, только на инструментах и могли выместить свою злость. Били их, ломали, кидали в окно. Даже пианино хотели выбросить, к счастью, оно не пролезло. Но один из парней в ярости вскочил на клавиатуру и начал по ней прыгать.

Я был в другом конце клуба, когда вдруг услышал грохот растаптываемых звуков. Протиснулся туда и схватил парня за ноги. Он меня — за шею и давай душить. Я стал задыхаться, но сумел стащить его на пол. Поскольку драться нам было нечем — руки заняты, — мы пустили в ход зубы. До крови друг друга искусали. А ведь из него мог получиться пианист. Учитель музыки не раз об этом говорил.

Инструменты, которые повыбрасывали на улицу, большей частью уцелели. Из оставшихся в клубе — мало что. К счастью, не все в темноте попались под руку. Тем более что ярость еще больше затуманивает зрение. Если бы потом, при свете дня, вы увидели те инструменты, которым досталось больше всего, у вас бы сжалось сердце. И ни один учитель не пришел. А ведь это из-за них бунт стал таким яростным.

Вы никогда не принимали участия ни в одном бунте? Даже школьном? Вообще никогда не бунтовали? Против чего? А разве мало причин? С самого детства. Взрослые заставляют нас есть, когда нам не хочется. И чем дальше, тем больше поводов для бунта. Против школы — ведь кому на самом деле охота туда ходить? Я не имею в виду нашу школу. Это отдельная история. И против жизни вообще, что она такая, а не другая. Против мира, что он такой, каким быть не должен. Против Бога, что Он есть, но Его нет. И против самого себя — тоже ни разу?

В любом случае бунт необязательно должен иметь причину. Я даже не знаю, вспыхивает ли на самом деле бунт по той причине, которую ему приписывают. Не говоря уже о том, что бывают бунты, после которых люди сожалеют, что взбунтовались. Но вернуться к тому, что было до бунта, уже невозможно. Что ж, человек — существо неугасимое, в нем постоянно что-то бурлит, кипит, и, даже не имея никаких причин, он все равно станет бунтовать. Он сам для себя и есть вечная причина.

До скончания света будет бунтовать. Думаю, что мир ждет еще немало бунтов.

Так что, возможно, наши учителя тогда поступили мудро, оставив нас в покое. Мы бы сами по себе остыли, раз это не пробки и нет надежды, что свет включат прямо сейчас. Но, как это часто бывает, в самый неожиданный момент происходит какая-нибудь случайность. Вот и тут вдруг сорвался со стены экран. Что такого, верно? Но в подобную минуту любая мелочь может сыграть решающую роль. Возможно, экран был плохо закреплен. А мог сорваться от этих криков, воплей, столпотворения — барак весь аж трясся. Ребята накинулись на этот экран, начали его топтать. Как будто экран виноват в том, что света нет. И тут один из парней поднял его с пола и крикнул:

— Парни, а давайте веревку сплетем! Повесим кого-нибудь!

И все хором:

— Веревку! Веревку! Повесим!

Потом он уверял, что это было из лучших побуждений. Чтобы перестали ломать инструменты, иначе на чем потом учиться играть? Все бы ведь разгромили. А повесить — никого бы не повесили, в школе никого, кроме нас, и не было. Мы начали рвать экран на полоски, размышляя, кого бы повесить. Обсуждались разные кандидатуры. Разумеется, кого-нибудь из учителей, кого же еще? В таких случаях учителя всегда подходят идеально. Тем более наши. Но мы никак не могли договориться, кого именно. И под эти споры плели веревку. В темноте, так что получилась она не ахти. Больше напоминала небрежно заплетенную косу. Впрочем, из такого экрана веревку вообще не сделаешь. Полотно хлопчатобумажное, как простыня или пододеяльник. Для веревки подходит только пенька. Тогда есть гарантия, что не оборвется.

Когда дядю Яна снимали, кухонным ножом веревку срезать не удалось — она была плотная, пеньковая. Пилили-пилили. Наконец отец взял топор и срубил дядю вместе с веткой.

Вдруг кто-то заорал:

— Коменданта! Парни, давайте коменданта повесим!

И все хором взвыли:

— Ура! Коменданта! Коменданта!

Как будто только комендант соответствовал масштабам нашего бунта. Во всяком случае, он показался наиболее подходящей кандидатурой. Прежде всего, комендант словно бы давал нам возможность преодолеть еще одну границу. Бунт, который, казалось, вот-вот превратится из скандала в обычную драку, разгорелся с новой силой.

— Айда за комендантом! Повесим его, такого-сякого!

Кто-то запел:

— Слезами залит мир безбрежный...

Разумеется, клуб для такого бунта уже был тесен. Через двери и окна мы высыпали на плац — и те, кто хотел повесить коменданта, и те, кто высказался против. Вся орава бросилась к учительскому бараку, где находился кабинет коменданта. Начали скандировать:

— Комендант! Комендант! Комендант, выходи!

Нет, комендант не жил на территории школы. Приезжал откуда-то.

И в это время его здесь просто не могло быть. Конечно, мы об этом знали. Но бунт ослепил нас настолько, что мы забыли. Никто к нам не вышел.

В бараке было тихо и темно. Хоть бы в одном окне что-нибудь мелькнуло, но нет. Словно никого из учителей там не было. Может, они сбежали, когда фильм остановился, — все до единого. Или сидели так тихо.

Мы колотили в двери, колотили по стенам. Потом побили все окна. Никого. Ни души. Кто-то предложил поджечь барак — ведь кто-нибудь из учителей там должен быть. Всегда дежурило по крайней мере трое. А другой сказал: давайте все бараки подожжем, в том числе и наши. Вообще всю школу подожжем. Жечь так жечь. Вон холм, поднимемся туда и будем смотреть, как горит. Хотя бы это. Нерон, мол, Рим поджег. Я не знал, что такое Рим, не знал, кто такой Нерон. Но в школе было несколько ребят, которые что-то слышали. А потом убежим. Прощай, школа, такая-сякая!

Кто-то сразу вызвался участвовать в этом Риме — мол, знает, где стоят канистры с керосином, сейчас принесет. Кто-то возразил, что лучше все-таки кого-нибудь повесить. Все же началось с фильма, и веревка у нас из экрана. Иначе зачем мы ее плели? И вся толпа повалила через плац, колотя по дороге по стенам бараков, разбивая окна, в надежде выманить кого-нибудь наружу, а то что это мы со своим бунтом остались один на один? Наша ярость достигла предела. И такое разочарование: ни души. Кто-то предложил вернуться в клуб — может, оператор уже пришел в себя.

Потом мы услышали чьи-то шаги. Грузные и неторопливые. Плац был засыпан гравием, так что звуки слышались все отчетливее. Даже когда этот кто-то на мгновение остановился, гравий продолжал хрустеть у него под ногами, словно он покачивался. Догадались? Да, разумеется, это был учитель музыки. Кто же еще? Только пьяный способен не заметить стихийное бедствие. Мы узнали его издалека. Остановились и ждали. О, он был здорово пьян. Сделал последний шаг, вынырнул из темноты и вдруг зашатался. Кто-то из ребят подбежал и поддержал его, иначе учитель упал бы.

— Спасибо, спасибо, — пробормотал он. Но, похоже, нас учитель увидел, только когда сделал еще один шаг вперед. — Почему вы до сих пор не спите, мальчики? — Было непонятно, удивлен он или нет. — Не берите с меня пример. Я вообще уже почти не сплю.

— У нас бунт! — крикнул кто-то.

— Бунт? — Учитель икнул и зашатался. — Это хорошо, что вы бунтуете. Я тоже когда-то бунтовал. И видите, чем все кончилось. Но, может, у вас выйдет лучше. Ладно, пропустите меня. Что-то сегодня лечь тянет.

— У нас настоящий бунт! — заорал кто-то прямо ему в ухо. — Мы разбили все окна! А теперь хотим сжечь школу! Все бараки подожжем! — выкрикивали ребята наперебой прямо в покачивавшуюся голову, все плотнее окружая учителя.

— Я верю, что настоящий, — пробормотал тот. — Я уже во все верю, мальчики. А теперь пропустите меня. Спать, спать.

Тогда из глубины толпы кто-то выкрикнул — не знаю кто, потому что потом никто не признался:

— А давайте его повесим! Он пьяный, ничего не почувствует!

Кто-то другой возразил. А третий заорал:

— Бунт есть бунт! Все равно кого вешать! Нет хороших и плохих! Вяжите петлю!

Учитель был пьян, едва держался на ногах, но тут вдруг протрезвел:

— За что, мальчики? За что?

— Так надо. Бунт. — Голос говорившего дрогнул. Накинули на шею учителю веревку и стали вязать петлю.

Вот скажите — что это было? Ведь мы его единственного любили. Из всех учителей — только его. Не важно, хотел кто-то научиться играть на каком-нибудь инструменте или нет.

И хотя тех, кто не хотел, было большинство, все его действительно любили. Может, мы еще не знали законов бунта, в нас просто бурлила ярость. А вот он, видимо, знал, потому что вел себя так, как будто это шутка.

— Ну, вешайте, мальчики, раз так надо. Только позвольте мне сперва выпить. — И достал свою бутылочку — вот отсюда, из кармана. — Обидно было бы оставить последний глоток. — Но, видимо, бутылочка оказалась пуста, потому что, когда учитель попытался глотнуть, раздался странный звук. — Ну, по крайней мере, умру, как подобает художнику. От рук ближнего. И то хлеб.

И стал проверять на своей шее петлю, которая наконец была готова:

— Мальчики, а эта веревка не оборвется, а то какая-то она не очень?.. Не хотелось бы оттуда возвращаться.

И учителя повели на этой веревке, в поисках места, где можно его повесить... Но оказалось, что ни балка нигде не торчит, ни дерева ни одного поблизости нет. Где бы, где бы это сделать?.. А учитель уже начал проявлять нетерпение:

— Ну что же вы, мальчики? Я готов.

И тогда один парень выбежал вперед и подставил ему подножку. Учитель упал, шляпа свалилась с его головы, бутылочка, которую он держал в руке, куда-то покатилась.

— Бутылка! Бутылка! — захрипел учитель. — Не разбейте! — И, уже спокойно, даже как будто с сожалением, пытаясь подняться с земли: — Слишком рано, мальчики. Я ведь еще не висел.

И что вы думаете — те же парни, которые вязали ему на шее петлю, бросились его поднимать. А другие — искать в темноте бутылочку. Кто-то надел ему шляпу, кто-то отряхнул одежду. Того, кто подставил подножку, поколотили. Потом всей оравой мы пошли провожать учителя музыки в барак, где он жил.

— Жаль, мальчики, — сказал он нам вместо пожелания спокойной ночи. — Покончил бы уже с этим. Найдите мне завтра бутылочку. А теперь спать, спать.

И бунт закончился. Нет, фильм нам второй раз не показали. Да и кто захотел бы его теперь смотреть? Электричество, как обычно, назавтра включили. Не было ни собраний, ни докладов, ни речей. Нас только заставили все привести в порядок. Велели подобрать выброшенные в окно инструменты. Отменили уроки, отменили занятия в мастерских, выходы на работу. Завтраки, обеды, ужины мы получали как раньше, порции не уменьшились. Вызвали стекольщиков, они начали стеклить окна, сначала в клубе. Потом пришли из страховой компании, оценили ущерб. Получается, наш бунт покрывала страховка. Учителя не подавали виду. Даже вроде сделались мягче. Во всяком случае, никто не повышал голос и не хмурил брови. Комендант отвечал на приветствия — это нас удивило больше всего, потому что раньше, когда мы ему кланялись, он мог кивнуть, а мог и нет. Чаще всего просто не замечал нас. Разве что раздражался по какому-нибудь поводу, тогда мог и пощечину залепить. У всех на глазах.

Но больше всего нас удивил учитель музыки. И не потому, что он ходил трезвый. Просто трезвым он оказался совершенно другим, можно сказать, совершенно не похожим на себя. Стал задумчив, постарел, да и вообще редко появлялся. Нет, бутылочку мы не нашли, хотя, как он нас и просил, на следующий день обыскали весь плац. Это было очень странно — что она исчезла как камень в воду. Я еще понимаю — в траве, в кустах, но весь плац был засыпан гравием. Кроме гравия и бараков ничего. Мы даже хотели купить ему где-нибудь похожую, потому что это была не обычная бутылка, а плоская — сегодня таких много, но тогда все еще продавали в круглых. Откуда учитель ее взял, не знаю. Он, видимо, тоже искал, потому что иногда утром бродил по плацу.

И все, больше никаких последствий. Только один раз собрали нас в клубе — после того как стекольщики вставили стекла. Присутствовали комендант, все учителя и мы. Нам предложили подумать о нашем бунте — стоил ли он того. Разве без школы нам было бы лучше? О фильме никто ничего не сказал. Вообще, собрание было коротким. Сказали еще только, что, пока не будет наведен порядок и все не будет отремонтировано, мы освобождены от занятий, чтобы иметь возможность подумать. Как выразился один парень, штрафные дни для размышлений.

Так что если поначалу мы подозревали, что это не конец, а просто затишье перед бурей, то теперь перестали — раз нам велели подумать. Кое-кто уже начал жалеть, что мы не подожгли хотя бы учительский барак.

Прошла, наверное, неделя, а может, меньше, во всяком случае, занятия еще не начались — и вдруг на рассвете побудка. Не обычная, а как будто что-то случилось. Мы выбегаем на плац, а там три военных «уазика». Ну, внедорожники, чтобы вам было понятнее. В шеренгу по двое стройся, рассчитайся, после завтрака — все на допрос.

Нас отправили завтракать. Они, видимо, тоже ели, потому что пришлось ждать. Солнце уже стояло довольно высоко над землей, когда нас начали вызывать в клуб на этот допрос. Не по алфавиту, не по старшинству, не бригаду за бригадой, барак за бараком. Вразнобой. Какая-то логика в этом, наверное, была, но мы не могли сообразить какая. Первыми вызывали не тех, кто был на виду, громче всех кричал, активнее всех бунтовал. И не тех, кто предложил сплести веревку и кого-нибудь повесить. Хотя все знали, кто это. Начали с мальчика, который после этого бунта заболел — у него поднялась температура.

Они сидели за столом: несколько гражданских, несколько военных, а с краю — наш комендант. Стол стоял у противоположной стены клуба — длинный, составленный из нескольких и накрытый красной тканью. На столе две вазы с цветами, в стаканах чай. Выглядели они, пожалуй, даже доброжелательными, улыбались не только гражданские, но и те, что в форме. Спрашивали вежливо, ни один не повысил голос, словно они просто приехали с нами поговорить.

О чем нас спрашивали? В основном об учителях, словно проверяли, хорошо ли к нам здесь относятся. Например, часто ли мы задаем учителям вопросы и что они нам отвечают. Когда отключают электричество — что тогда говорят? Или если кормят плохо, то что говорят? Спрашиваем ли мы их об этом? Это было непонятно, потому что кормили всегда плохо. Неужели им об этом неизвестно? Но чем именно нас кормят, никто не спросил. А вот если бы они спросили, могли бы узнать, что от еды многое зависит. Не всегда причина в кино. Кино нам вообще первый раз показывали. А кормили каждый день. Многое зависит от еды, а еще от того, из чего человек ест и чем, от тарелок, ложек, ножей, вилок. Ели мы из разбитых котелков. Нам сказали, что это армия школе пожертвовала. Но никто не верил. Ходили слухи, что котелки — с фронта, что они достались нам от погибших солдат. Вот представьте себе: вы едите из этого котелка, а рядом сидит убитый солдат, это ведь его котелок. И даже если вам в этот котелок положат отбивную, хороший ли будет у вас аппетит? Да нет, никаких отбивных нам, разумеется, не давали. Если и бывало мясо, то в лучшем случае кусочек печени или селезенки, редко когда сердце или почки. Все каша да картошка, картошка да каша. Ячменная. До сих пор терпеть ее не могу. Суп обычно жидкий. Так что от злости некоторые начинали брызгаться. За одним столом начнут — и пошло-поехало, вся столовая друг друга поливает. Вроде бы обычный суп, а того и гляди бунт начнется. Ложки и вилки были непрочными, алюминиевыми, их постоянно приходилось выпрямлять. Не говоря уже о том, что зубьев у вилок обычно не хватало, иногда торчали всего два. И ножи доставались не всем, если, конечно, вообще было что резать. К счастью, ножи требовались редко. И что, они обо всем этом не знали?

Казалось, они хотят разобрать учителей на винтики. Но мы мало чем могли им помочь, потому что, с нашей точки зрения, все учителя были одинаковыми, ну, вы понимаете. Впрочем, что копаться в наших учителях, если причина в фильме, который прервали, когда отключили электричество. Кто-то попытался им рассказать, что вот тот мужчина, то есть Джонни... а Мэри тем временем... Что он все примерял да примерял шляпы... но нас тут же прерывали, словно это их не интересовало. Один раз, говорят, кто-то из этих военных даже улыбнулся, но я не видел. Мне кажется, им следовало сначала посмотреть фильм, а потом уж нас допрашивать. А еще лучше, чтобы фильм прервали на том же месте. Может, тогда они бы поняли, как вспыхивают такие бунты. Думаете, не поняли бы? Вы считаете, что фильма недостаточно? Или что вся проблема была в шляпах? Нет, тут я с вами не соглашусь.

Во всяком случае, о фильме они и слышать не хотели. А что касается самого бунта, спрашивали нас, например, что именно мы кричали: чтобы сказали если не дословно, потому что дословно мы, может, и не помним, но хотя бы в целом — о чем это было. Еще каждого спрашивали, что он делал во время бунта. Как будто во время такого бунта можно делать что-то свое. Бунт означает, что все вместе, и ты сам не знаешь, что такое — делать что-то свое. Один крикнет — и всем кажется, что они тоже кричали. Или один идет первым — и всем кажется, что они шли первыми. Как на войне: один погибает, а всем кажется, что и они погибли. А если живы, то лишь ради того, чтобы было кому помнить, что они погибли. Только убегает каждый по одиночке.

Возможно, им все же удалось что-то из нас выудить. Знаете, как бывает на подобных допросах... Не собираешься ничего говорить, но сам не знаешь, что именно сказал. Не в чем признаваться, но как-то незаметно признаёшься. А вообще, на таких допросах важнее то, о чем спрашивают, чем то, что ты отвечаешь. В вопросе заключен ответ, который от тебя хотят услышать. В вопросе ты признаешь свою вину, даже если не чувствуешь себя виноватым. Не важно, ответишь ли ты, что не помнишь, или будешь молчать, или признаешься. Храня молчание, ты даже в большей степени признаёшь свою вину. В человеке достанет чувства вины на любой вопрос. Даже на такой, которого еще никто никогда не задавал и, возможно, никогда не задаст. Ведь что такое человек, если не вопрос о виновности? К счастью, сам он редко требует от себя ответа. И еще большее счастье, что все равно не сумел бы себе ответить.

Мы боялись, что всех нас арестуют, так что могли что-нибудь ляпнуть. Например, нас спрашивали, кто был зачинщиком, как выразился один из военных. Он, впрочем, сразу же пояснил, что зачинщики — те, кто командовал, кто был активнее всех, больше и громче кричал. И чтобы мы назвали фамилии. Все называли разные, и не исключено, что все мы оказались зачинщиками, потому что никого из нас не арестовали.

Но это не могло ничем не закончиться. Так и случилось. Знаете, кого арестовали? Да, ни в чем не повинного учителя музыки. Может, кто-то проболтался, что мы хотели его повесить. И этого им оказалось достаточно. Это уже была зацепка. Потому что больше никаких зацепок не было. Правда, потом ходили слухи, что ему велели докладывать обо всем, что происходит в школе. А он, мол, не докладывал. Но вы понимаете, что такое слухи — никто из нас в это не верил. Где ему, учителю музыки. К тому же его редко когда видели трезвым. А в пьяном виде — что он мог подглядеть или подслушать? В глазах — вечный туман, в ушах небось одни звуки. А может, и в глазах тоже звуки, потому что иногда он не понимал, куда идет. К своему бараку, случалось, не мог дорогу найти. Приходилось его провожать. Ключ из кармана вынимать, открывать дверь. Помогать снимать пальто, шляпу, ботинки. Укладывать на кровать.

И кто знает, не были ли и мы для него лишь звуками, из которых он пытался что-то сочинить, а если у него не вышло, так ведь это не его вина, а наша.

Вы бы поверили? Ну вот именно. Но такие ходили слухи. Это самое неприятное — никто ничего не сказал, но слухи ходили, словно рождались сами собой. А откуда они берутся, как вы думаете? Может, существует такое явление, как самозарождение слов, вам не кажется?

Когда стало известно, что его забирают, мы побежали в клуб, принесли инструменты, кому что попалось под руку — сломанные, целые. Выстроились на плацу — так, как он нас тогда расставил, будто в оркестре, во всяком случае, примерно так, не важно. Вокруг стояли те, кому не хватило инструментов, потому что вся школа собралась. Когда вывели учителя, мы подняли инструменты, словно собрались играть. Но не играли, а просто стояли.

Учитель шел с опущенной головой, даже не взглянул в нашу сторону. Его усадили на заднее сиденье, слева сел один, справа другой. И машина уже собиралась тронуться, когда он вдруг встрепенулся и закричал:

— Да здравствует музыка, мальчики!

7

Вы его не знали? Жалко. А может, Ксендза знали? Я не имею в виду священника. Это мы его так называли — Ксендз. Он даже мне, хотя я был намного моложе, разрешил называть себя Ксендз. Сварщик. Мы вместе работали на стройке. Просто я думаю, что если мы вспомним каких-нибудь общих знакомых, то, может, и себя обнаружим в каком-нибудь месте и времени. Бывает, вспомнишь одного знакомого, он приведет к другому, тот — к следующему, и так далее. Признаюсь, иногда даже не верится, что мы знакомы. Но точно были, раз этот человек меня помнит — помнит, что мы встретились там-то, тогда-то. Однажды даже выяснилось, что много лет назад мы вместе играли в оркестре, он на тромбоне, я на саксофоне. Но его уже нет в живых. О, знакомые могут завести нас бог знает куда, в том числе туда, где нам совершенно не хочется оказаться.

За границей мне рассказывали про двух братьев, которые участвовали в гражданской войне по разные стороны фронта. Братья — и по разные стороны, можете себе представить, какими лютыми врагами они стали. Но и война была лютая. Люди убивали друг друга, словно хотели утопить в крови. Гражданские войны, как известно, гораздо хуже обычных. Ведь нет ненависти больше, чем та, что рождена близостью. Поэтому, когда война закончилась, они остались врагами. Жили в одной деревне, но не позволяли женам общаться, а детям — вместе играть. И разумеется, сами друг с другом ни единым словом не обменялись. Однако ходили в одну пивную. Правда, в деревне только одна пивная и была. Сидели за разными столиками, пили пиво, читали газету. Если газета была одна, тот, что прочитывал первым, относил ее туда, где взял, даже если ближе было положить на столик, за которым сидел брат. И другой поступал так же, если первым прочитывал.

Но тот, который прочитал газету первым, не уходил, пил пиво и будто ждал, пока прочитает брат. Они приходили почти каждый день, примерно в одно время, словно чувствовали. Пили пиво, читали газету, сначала один, потом другой или наоборот, а когда пиво в кружке заканчивалось, уходили. Тоже сначала один, потом другой или наоборот. Ни разу не было, чтобы один быстро выпил свое пиво и ушел. Им не приходилось подглядывать, видно ведь, сколько пива в кружке осталось. А может, братья подчинялись одному и тому же ритму? Во всяком случае, допивали они одновременно. А значит, не перестали быть братьями. Только это слово война в них навсегда убила.

Шли годы, они постарели. Один поседел, другой облысел, но они по-прежнему приходили в эту пивную, садились за разные столики, пили, читали. И относили газету на место. Читали оба уже в очках. И походка стала грузной, но братья никогда не передавали газету из рук в руки. Выпив пиво, выходил один, следом за ним другой. И хоть бы раз за все эти годы брат сказал брату:

— Вот газета, возьми.

Может, хватило бы одной этой фразы. Кто знает, может, одной фразой было бы сказано все то, чего они не сказали друг другу за эти годы. О, одна фраза может многое в себя вместить. Все может вместить. Целую жизнь. Фраза — это измерение мира, сказал философ. Да, тот самый. Иногда я думаю, не потому ли нам приходится за свою жизнь произносить столько слов, чтобы из них могла получиться одна фраза. Какая? У каждого своя. Которую человек мог сказать в приступе отчаяния и не солгать. По крайней мере, себе самому.

Если бы вы были знакомы с Ксендзом... Ну тем сварщиком. Не могу вам сказать. Я даже не знаю, как его звали. Все говорили: Ксендз.

И фамилия, и имя где-то затерялись. Послушайте, вот я на вас смотрю, и мне кажется, что вы немного на него похожи. Честное слово. Что-то есть в чертах лица, в глазах. Разумеется, в молодости — каким я вас себе представляю. Он тоже был еще молод. Намного старше меня, но я был тогда юнцом. Всего вторая моя стройка, а на первой я проработал меньше года. Когда вы приподнимаете голову, я словно его вижу. Остановитесь на минутку, бросьте фасоль. Когда руки спокойны, то и лицо лучше разглядеть можно. Даже не знаю. Пожалуй, есть что-то.

Почему Ксендз? Он учился на ксендза — три года семинарии, но бросил. Этого он мне не сказал. Но сохранил стихарь, столу, Евангелие, держал их в отдельном чемодане, который запирал на ключик. Так ведь на стройке обязательно кто-нибудь в чужой чемодан нос сунет. Особенно если он запирается на ключик. Перед сном Ксендз всегда опускался у кровати на колени и долго молился. И воскресную службу никогда не пропускал. Тем более у соседей руки так и чесались — заглянуть в его чемодан. Иногда мы работали по воскресеньям, если план горел, но он обязательно ходил в костел.

Разумеется, неприятности бывали, выговоры ему объявляли, премии лишали. На собраниях отчитывали: из-за таких, как он, план срывается. На стройке, мол, слишком много верующих, и вечно он оказывался крайним. Хотя он не был чем-то из ряда вон выходящим. Всякие люди тогда работали на стройках. Стройка служила своего рода убежищем. Так что, если бы всех таких, как он, или похожих, захотели выгнать, работать бы стало некому. Что уж говорить о мастерах. А он был одним из лучших сварщиков. Может, даже самым лучшим. Все сварщики к нему за советом ходили. К тому же он был человеком ответственным. Если срочная работа — домой не уйдет, не доспит, но сделает. Не пил, не курил, не ходил на вечеринки. Девушек сторонился. А в свободное время читал. Вот в этом смысле он был исключением, потому что все остальные в свободное время пили. А Ксендзу перед сном, как бы он ни устал, непременно нужно было, по его словам, взять в руки книгу и прочесть хоть несколько страниц. Книги, сказал он мне однажды, когда я забрался к нему на верхотуру, — единственное спасение, чтобы человек не забыл, что он человек. Он, Ксендз, во всяком случае, не смог бы жить без книг. Книги — отдельный мир, причем мир, который ты сам выбираешь, а не тот, в который пришел.

Уговаривал он меня, уговаривал, наконец я тоже начал читать. Подумал: что я теряю, попробую, к тому же Ксендз был мне симпатичен... Однажды он спросил меня, не хочу ли я прочитать какую-нибудь книгу. Я отнекивался: мол, одно, другое, времени нет. Наконец, чтобы сделать ему приятное, попросил принести. У него было несколько собственных книг, он возил их в другом чемодане, который не запирал, поэтому никто туда не лазил. Так все и началось. Потом вторая книга, третья. Потом Ксендз сказал, что больше у него для меня ничего нет, остались только сложные книги. И отвел в библиотеку. На стройке была библиотека, небольшая, несколько полок. Он рылся-рылся, наконец что-то выбрал. Я прочитал, он снова пошел со мной и выбрал еще. Так до самого конца и выбирал мне книги. Признаюсь, это в память о нем я потом начал что-то читать сам. И теперь так же, как Ксендз, перед сном непременно должен прочитать хотя бы несколько страниц.

Странно, что вы его не знали. На стройке его все знали и любили. Он был беспристрастен и справедлив. Ко всем доброжелателен. С каждым остановится, поговорит. Если торопится, то хотя бы спросит о чем-нибудь. И всегда потом помнил, если в предыдущую встречу кто-то поделился своими проблемами. В случае необходимости у него даже пару злотых можно было перехватить. Если собака или кошка приблудится — накормит. А какой он был сварщик! Лучшее доказательство — что его ставили работать на самую верхотуру. Когда монтировали конструкции, он всегда выше всех работал. Без страховки. И никогда ни за что не держался. Даже горелку не выключал, переходя от одного элемента к другому. Точно гимнаст под куполом цирка. А следует знать, что чем выше ведутся работы, тем более квалифицированный требуется сварщик.

Иногда, увидев меня внизу, Ксендз кричал, чтобы я поднялся к нему на минутку: мол, хочет что-то мне сказать. Я поднимался, если ничего срочного не было. Он меня любил, не знаю почему. Я ведь был по сравнению с ним сопляк. Ксендз говорил, что немного передохнет, пока со мной разговаривает. Нет, ни о чем таком особенном мы не говорили. Он спрашивал, прочитал ли я ту книгу, которую он в последний раз выбрал в библиотеке, понравилось ли мне и что я о ней думаю. Не для того, чтобы проверить, прочитал ли я, а — понял ли. Подсказывал, как надо понимать. Рассказывал о том о сём, о жизни, о мире, о людях в целом. И всегда что-нибудь такое скажет, о чем я потом долго размышлял.

Мы не только о книгах беседовали. Он говорил, что лишь здесь, на верхотуре, еще можно чувствовать себя человеком. И это была правда, которую я понял только много-много лет спустя. Тем более что внизу мы обычно не разговаривали, потому что с утра до вечера срочная работа или нервотрепка: чего-то не привезли, чего-то не хватает, стройка стоит. Разве что под водку, но тут надо было смотреть, с кем пьешь, потому что иной раз стучали. Стучали, впрочем, и без всяких разговоров. Достаточно было просто вздохнуть, чтобы донесли.

По его словам, на всех стройках он всегда работал там, где выше всего. А Ксендз на многих стройках успел поработать, так что верхотура — это была его земля: ничего удивительного, что он предпочитал разговаривать там. А спустившись после работы вниз, читал, собак да кошек кормил и ни с кем не дружил. Хотя, как я уже говорил, все его любили. Естественно, за работу на верхотуре гораздо больше платили. Но дело было не в деньгах.

И можете себе представить, однажды во время обеда вдруг сказали, что Ксендз упал и разбился. Одни утверждали, что упал, другие — что кто-то ему помог, а третьи, что он просто сам захотел упасть, вот и упал. Иначе упал бы вместе со сварочным аппаратом, в очках. А Ксендз сварочный аппарат отложил и очки снял. Правду мы так и не узнали. Возможно, во всем виновата высота. Конструкция уже достигла пятого этажа. А этажи высокие, потому что это были цеха. Когда человек к высоте привыкает, ему становится трудно внизу жить. Да-да, с высотой шутки плохи.

Всякий раз, когда я к нему на эту верхотуру поднимался, меня тоже тянуло или вниз, или, наоборот, еще выше.

Но мне кажется, дело не в этом. Была там одна девушка. В столовой работала. Нет, вовсе нет. Я же говорил, что он девушек сторонился. Она ему нравилась, и он ей тоже. Ксендз был человеком мягким, воспитанным, не таким, как мы, все остальные. Разве что, когда она приносила ему суп или второе, восхищался ее косой: какая красота, редко теперь такую встретишь. Коса у нее в самом деле была толстая, вот такая, с мое запястье. И ниже пояса. Когда она разносила тарелки, все ее за эту косу норовили схватить.

Я — нет. Как-то не решался. Впрочем, я только недавно пришел работать на эту стройку. Она ставила передо мной суп или второе, и я даже смотреть на нее не осмеливался, разве что издалека. А остальные уже были с ней запанибрата. Она тоже привыкла к тому, что ее за косу дергают. Но не буду скрывать, она мне сразу понравилась. И она сразу об этом догадалась. Однажды наклонилась и шепнула на ухо: ты тоже можешь дернуть. Но я не стал. Решил, что она и так будет моей. Если когда-нибудь представится случай, я ей об этом скажу. А пока виду не подавал. Даже ни разу не сказал ей: панна Бася, или Басенька — ее Барбарой звали, — вы сегодня такая красивая. Все ей об этом сообщали каждый Божий день. Она ставила передо мной тарелку, я говорил: спасибо. И все. А другие есть не начнут, пока не дернут ее за косу или хотя бы не скажут: панна Бася, или Васенька, вы сегодня такая красивая.

Иногда она даже суп проливала, потому что не успеет поставить тарелку на стол — кто-нибудь уже за косу дергает. А руки у некоторых рабочих были как две ваших или моих, узловатые, сильные. Так что и тарелку разбить ей случалось, когда она пыталась из такой руки вырваться. Да-да, не одна и не две тарелки с супом или вторым полетели на пол из-за этой ее косы. Или когда она пустые собирала.

Однажды она несла на подносе второе — насколько я помню, шесть тарелок, и тут кто-то дернул ее за косу, хотя она даже не к его столику шла, а просто проходила мимо. Поднос дрогнул, и все тарелки оказались на полу. Ее хотели тут же уволить. К счастью, тот мужчина повел себя достойно — заплатил за посуду и еду. Потом все уже были осторожнее и хватали за косу только после того, как она ставила тарелки на стол, иначе она бы, наверное, все перебила и не по своей вине. Разве что это коса ее была виновата. Я считаю, в столовых, да еще на стройке, не должны работать слишком красивые девушки и женщины. Да, приветливые, симпатичные, но не красавицы.

Иногда она укладывала косу в виде короны. Может, пыталась таким образом защитить себя, а как еще защитишься, если у тебя такая коса, которая так и просится, чтобы ее схватили и хоть мгновение подержали в руке. А может, ей хотелось быть красивее, кто знает. Хотя, мне кажется, красивее уже некуда было. Но без этой косы она становилась совершенно другой, словно бы недоступной, надменной. Ставит перед тобой суп или второе — и кажется, что одолжение делает. Мне эта ее корона не нравилась. Я про себя думал: когда она станет моей женой, скажу ей, что лучше пускай косу носит. С косой, когда та покачивалась у нее за спиной, она выглядела... не знаю, как сказать... ну, как будто только что явилась на этот свет.

Улыбаетесь? Я понимаю. У меня старомодные фантазии, да? Но так я тогда думал. Хотя, если задуматься, не кажется ли вам, что мы носим в себе те же фантазии, которыми люди себя испокон века тешат? Хоть мир и меняется. Хоть мы и становимся другими. А может, только притворяемся другими, чтобы совладать с этим миром. Но в своих самых сокровенных желаниях мы всё такие же, только скрываем это от себя и от мира.

Впрочем, сами скажите: можно ли представить себе более красивую прическу для девушки, чем коса? Разумеется, для такой косы нужно много волос, не три волосинки. Дар Божий, как в моем детстве говорили. В сезон, когда люди приезжают на выходные или в отпуск, здесь тоже иногда можно увидеть красивые волосы. Но лучше не присматриваться. Все крашеные, причем иногда в такие цвета, каких от природы не бывает. От природы волосы у каждого своего цвета, вы заметили? Да еще волосы теперь как-то взбивают всякими кондиционерами, шампунями, лаками. Иной раз голова напоминает букет. Но весь этот букет в горсть собрать можно.

Вообще что-то с человеческими волосами неладно. Разве это не признак того, что и с миром неладно? Вопреки тому, что можно подумать, начало, как правило, заметить сложно. Мало что начинается с великих дел или событий. Чаще — с незначительных, ничем не примечательных, вот вроде человеческих волос. И еще: вы заметили, что все больше молодых мужчин лысеет? И все раньше. В моей юности у каждого молодого человека была шевелюра.

Если смотреть только на волосы или, допустим, только на босые ноги, как, например, здесь, на водохранилище, или на руки, глаза, рты, брови, — о, тогда совсем иначе видишь человека, чем когда смотришь в целом. Есть над чем задуматься.

Так вот, именно коса и положила начало тому, что случилось с той девушкой. Правда, никто не подозревал, что дело в косе. Коса и коса... Просится, чтобы ее схватили и подержали в руках, вот и все. Хотя, признаюсь, иной раз, когда она, собирая тарелки со стола, случайно задевала косой мое лицо, меня аж дрожь пробирала, словно это смерть меня коснулась. А ведь я ее себе не представлял с другой прической.

Впрочем, она вообще была не такая, как все. Когда ее хватали за косу, всегда краснела, а ведь могла уже привыкнуть. За то время, что шло строительство, она столько тарелок разнесла, столько обедов — уж должна бы привыкнуть. И даже если кто-нибудь заглядывал ей в глаза, когда она ставила тарелки, — тоже краснела. Скажут ей: панна Бася, или Васенька, какая вы сегодня красивая, — краснеет. Она всегда была красивой, но ей все равно каждый день говорили. Не так уж много слов существует на свете, если хочешь сказать девушке что-нибудь приятное, тем более в столовой, когда она подает тебе суп или второе или собирает пустые тарелки.

Другое дело, что в плане слов между мужчиной и женщиной тоже что-то изменилось, вам не кажется? Тут один человек как-то мне сказал, что слова стали не нужны и вымирают. Все же и так ясно: мужчина, женщина w к чему еще слова? Правдивые, неправдивые, умные, неумные, подходящие, неподходящие — все они без исключения ведут к одному и тому же. Так зачем?

Правда, на стройках со словами дела обстояли тоже не слишком хорошо. Их было ровно столько, сколько требуется для строительства. Можете себе представить, что это — большей частью — были за слова. Работы все время выше крыши, так что в столовую люди забегали только поесть наспех. Грязные, потные, иногда даже рук не помыв. Да еще ты ешь, а за спиной уже ждут, пока столик освободится. Когда уж тут другие слова выучить? Панна Бася, или Васенька, вы сегодня очень красивая — это все, что некоторые из нас умели. И то считалось верхом красноречия. Гораздо проще было просто схватить за косу.

Был ли кто-нибудь из них в нее влюблен? Трудно сказать. В постель затащить — это, уверен, все были готовы... Но был ли кто-нибудь влюблен? Если это была настоящая любовь, то она, как вы знаете, мало что умеет. Ее трудно заметить, особенно на стройке.

Мы еще строили, три четверти сделали, не больше, и тут, согласно плану, стали завозить заграничное оборудование. А вскоре появились и те, кто должен был его устанавливать. В том числе несколько специалистов из иностранной фирмы, которая это оборудование поставляла. Мы думали, что пока им нечем будет заняться, но они неожиданно активно взялись за дело. Приказали нам быстро закончить один из цехов и начали устанавливать часть станков. К счастью для нас, им пришлось заново все замерять, поскольку что-то не сходилось, поэтому план пересмотрели, а нам это дало возможность немного нагнать график работ. Специалисты постоянно сидели в дирекции, что-то согласовывали, сердились, ругались: то не так и это не эдак.

О, это была белая кость. Каждый второй — инженер. Им выделили целый барак, который теперь назывался не барак, а павильон. Снаружи его оштукатурили, внутри покрасили, щели законопатили, двери и окна заменили. У каждого — отдельная комната. Нас, которые жили в этом бараке раньше, распихали по частным квартирам, по семь-восемь человек в каждой. Им купили новую полированную мебель, широкие кровати, а сверх того — диванчики, кресла, шифоньеры, письменные столы, стулья, тумбочки, ночники, занавески на окна повесили, шторы. У наших рабочих даже дома мало у кого так было, как у них в этом павильоне. Да еще радио в каждой комнате, на полу коврик, на стене зеркало.

Когда мы жили в этом бараке, кровати были железные, двухъярусные, шкаф один на шестерых. Туда можно было повесить разве что костюм, если у кого имелся. Остальные вещи мы хранили в чемоданах под кроватью или в коробках от папирос, печенья. А уж вешать занавески на окна, не говоря уже о шторах — такое и в голову никому не пришло бы. Мыла или нового полотенца иной раз не допросишься. Мы купили кусок ситца и по вечерам затягивали окно. Или вот зеркала взять... Зеркала были только в общей ванной и большей частью битые. Перед таким, разбитым, приходилось и бриться, и причесываться или, к примеру, прыщи выдавливать, галстук по воскресеньям повязывать. Если человек хотел себя увидеть, то выходило, что он состоит из осколков, как эти зеркала. Специалистам выделили часть столовой, ту, где окна, и столики у них были отдельные. Как бы они ни опаздывали, эти столики их ждали. Никто не имел права за них садиться. Бывало, у нас все столики заняты, и даже если ты торопишься, потому что работа горит, приходилось ждать, пока кто-нибудь доест — а те пустуют. Иной раз за спиной обедающих не один-два человека, а целый десяток выстроится. Еще и подгоняют: мол, ешьте быстрее, так что некоторые назло старались помедленнее. Это ужасно бесило: голодные, план горит, а тут, как нарочно, пустые столики. Вдобавок специалисты нередко приходили, когда в столовой уже почти никого не оставалось — сколько же человек к тому времени могло поесть за их столами?! Случалось, кто-нибудь не выдерживал и возвращался на работу голодным. Перехватит селедку или яйцо в буфете, кусок колбасы, хотя колбаса редко бывала, и обратно — уже, по крайней мере, не голодный, а полуголодный.

И в одного из тех, что сидели за этими столиками, она влюбилась, представляете? Причем на глазах у всех, в первый же день. Он пришел, сел, а она подала ему суп. Он посмотрел на нее, и она не покраснела, а тоже посмотрела. Некоторое время они глядели друг на друга, и вся столовая замерла. Даже те, кто уже нес ложку с супом ко рту или мясо, картошку на вилке, — остановились и затаили дыхание. Они тут хватают ее за косу, говорят, что, мол, панна Бася, или Басенька, сегодня очень красивая, а этот явился невесть откуда — и она даже не краснеет.

Он тоже держал в руке ложку, но еще не успел опустить ее в суп, словно не мог оторвать глаз от нее, стоявшей рядом, а может, перестал ощущать голод. И она тоже не могла оторвать от него глаз. Хотя уже поставила перед ним тарелку с супом и должна была отойти, как отходила от каждого, поставив тарелку. Опомнилась только тогда, когда кухарка высунулась из окошка кухни и окликнула:

— Баська, не стой там! Бери тарелки!

Она сказала:

— Приятного аппетита.

Никому из нас она никогда не желала приятного аппетита.

А он ей:

— Спасибо. Наверняка это очень вкусно.

И проводил ее взглядом, до самой кухни. Ел суп — и как будто не ел. Помню, в тот день давали крупник. Вы любите крупник? Я терпеть не могу. С детства. Съесть тарелку крупника — это всегда была для меня мука мученическая. Потом она принесла ему второе, и он даже не взглянул на тарелку. Взял в руку ее косу, но не так, как другие, а подхватил всей ладонью из-за ее спины и подержал, словно взвешивая — не из золота ли. А она не стала вырываться, как обычно бывало.

— Где же это такие косы растут? — спросил он.

Кто из нас сумел бы ответить, где растут такие косы? А она даже не покраснела. Глядела на него так, словно ей все равно, что он сделает с ее косой, словно готова позволить ему сделать с ней все, что угодно. Обернуть вокруг своей шеи, отрезать кусочек, расплести — она не станет вырываться. Сказала только:

— Ешьте, пожалуйста. Остынет.

А он:

— Я люблю холодное.

И этим он тоже отличался от всех нас, ведь никто из нас не сказал бы, что любит холодное. Мы, если что-то оказывалось недостаточно горячим, немедленно принимались скандалить:

— Почему суп остывший?! Почему картошка как будто вчерашняя? Почему мясо холодное, мало того что одни жилы?! Панна Бася, скажите им там, на кухне! Заберите тарелку, пусть подогреют!

А этот, видите ли, любит холодное. На стройке, в столовой — и холодное. Не знаю, кто в тот день нормально пообедал. Я даже не помню, что было на второе. Небось котлеты, потому что в основном нас кормили котлетами. Больше хлеба, чем мяса, но называлось котлеты.

Вы думаете, что она, как говорится, разбила мне сердце? Да, мне было больно. Я не доел второе. Пошел работать. Хотя и работа не шла. Но в конце концов я утешился мыслью, что пережду. Они установят оборудование в холодильном цеху, он уедет, а я останусь. Надо только набраться терпения. Впрочем, мне не очень верилось, что вот так, в один день. Она подала ему суп, второе — и готово.

Однако с того дня она изменилась до неузнаваемости. Смотрела и не видела. Даже когда ей говорили: панна Бася, или Басенька, добрый день, иной раз не отвечала. А когда ставила перед нами тарелки, казалось, ей все равно, кто сидит за столом. Она знала столовую наизусть, могла бы пройти между столиками в темноте, и вдруг начала путаться. За тем столом ждали дольше, а она сначала нам подаст. Прежде никогда не ошибалась, кого в каком порядке обслужить. Помнила чуть ли не поминутно, кто пришел первым, кто где сел. Бывало и наоборот. Мы ее зовем: сюда, сюда, панна Бася, Басенька, мы раньше пришли. А она окинет нас задумчивым взглядом и несет еду тем, кто пришел позже. Или подаст второе тому, кто еще супа не ел, а это второе ждут за другим столиком, причем ближе к кухне.

Можно влюбиться с первого взгляда, но чтобы так? Все знали, когда он появлялся в столовой. Если она в этот момент несла кому-нибудь суп или второе, поднос у нее в руках начинал дрожать, тарелки позвякивали, а ставила она их так, словно хотела бросить. И сразу бежала к окошку за супом для него. Он еще суп не доел, а она уже несет второе. Это нам, съев суп, приходилось ждать, пока она всем первое раздаст. Иной раз мы принимались стучать вилками по тарелкам: мол, где второе? А ему ждать не приходилось.

Вы бы ее видели, когда он долго не приходил. Казалось, это не она ставит тарелки на стол, а ее руки. Она даже не видит, что эти руки делают. Не девушка, а воплощенная мука ожидания. Ставит тарелки, а глаза то и дело устремляются к двери. Скажу вам: мы ели, а эта ее тоска и нам передавалась, через ложки, вилки, ножи.

И вдруг — он. Мы обедаем, никто на дверь не смотрит, но по ней сразу видно, что пришел. Она сразу становится оживленной, начинает улыбаться. Словно кто-то жизнь в нее вдохнул. Коса раскачивается. Глаза сияют и словно бы стали ярче. Она почти танцует между столиками. Казалось, сейчас сорвет с головы эту косу, воткнет в вазочку и поставит перед ним на столик, чтобы ему обедалось приятнее.

И это только то, что мы наблюдали в столовой. Часто можно было увидеть, как они идут, держась за руки. Или он ее обнимает, а она к нему прижимается. Кто-нибудь им поклонится, так он за двоих здоровается, потому что она никого не видит. Надо сказать, он был любезен. Не заносился. Если требовалась помощь, моя, электрика, или кого-то еще, всегда попросит, подождет, пока мы свою работу закончим. Знал, как обращаться с людьми, чтобы его любили. И мы его, можно сказать, любили.

А в ней, казалось, нарастало нетерпение. В столовой приберет, а на кухне уже, к примеру, не хочет помогать мыть посуду, торопится. И потом можно увидеть, как она ждет его с работы. Обычно она ходила туда-сюда по другой стороне дороги, напротив стройки. Или даже вдоль забора, у самой сетки. Хотя там не было никакой тропинки, только кучи земли, оставшейся от строительства. Вот по этим кучам, иногда придерживаясь за сетку, она и гуляла. А увидев, что он вышел, бежала так, что коса билась о спину. Иногда снимала туфли и босиком бежала, чтобы успеть. До ворот было слишком далеко, поэтому она пролезала через ближайшую дыру в ограде. Там было много дыр — через них со стройки воровали.

И как бы он ни задерживался, она ждала. Известное дело: не всегда получается уйти вовремя. Тем более на стройке, да еще когда план горит. К тому же заграничный контракт. Мы без всякого контракта — и то редко уходили, когда положено. А если не успевали с планом, так и вовсе переставали на часы смотреть.

Даже если дождь — она все равно ждала. Купила себе зонтик, а может, он ей купил. И пусть лило как из ведра — она ждала под этим зонтиком. Или где-нибудь у стены под карнизом, в будке сторожа у ворот, если уж совсем проливной. Иногда ее видели в библиотеке. Придешь за книгой, а она сидит за столиком у окна, выходящего на стройку. И глаз не поднимет, чтобы посмотреть, кто пришел.

В библиотеку мало кто ходил. Поэтому библиотекарша радовалась каждому посетителю. А она даже не смотрела. Только словно бы еще глубже погружалась в чтение, чтобы ее не заметили.

Я и не замечал. Ни разу не поинтересовался, что она читает, — упаси Боже. Это могло бы ее спугнуть, настроить против меня или причинить боль. Да и зачем? Я знал: она его ждет. А что читает — какая разница? Лучше уж в библиотеке, чем где-то стоять или гулять под дождем. Признаюсь, иной раз я больше жалел ее, чем себя.

Разумеется, говорили о ней всякое. Даже повторять не хочу. Например, ходили слухи, будто она у него в комнате убирает, обстирывает его, рубашки гладит, носки штопает. На ночь остается. О, посмотрите, какие у нее сегодня глаза опухшие, с чего бы это? Никому не приходило в голову, что, может, от слез. Словно эта ее любовь принадлежала всем. Словно каждый был вправе пройтись по этой любви, как по стройплощадке, натоптать, даже окурок бросить. Только потому, что она подавальщица в столовой.

Никто больше не говорил ей: о, панна Бася, или Басенька, вы сегодня такая красивая — ведь глаза-то опухшие, откуда же красоте взяться? Болтали, что подурнела, что выглядит измученной, и коса уже не та, что прежде, и глаза тоже. Может, беременна — очень уж стала медлительной, не так споро разносит тарелки. Разное говорили. Кто-то якобы даже подслушал, как она сказала ему: ты обещал. А он вроде бы: обязательно, только ты должна понять. Она: что я должна понять? Я не такая глупая, как ты думаешь. Думаешь, если я подавальщица в столовой... И расплакалась.

А библиотекарша, уже немолодая женщина, вероятно, много чего в жизни повидавшая, относилась к ней с пониманием. И даже когда пора было закрывать библиотеку, не закрывала, если шел дождь, а та сидела со своей книгой. Расставляла книги на полках, заново обертывала, если обложка порвалась, нумеровала, записывала.

Но иногда, несмотря на дождь, она вдруг возвращала библиотекарше книгу и уходила, словно ее охватывало какое-то беспокойство, и та говорила:

— Хорошо, что у вас есть зонтик, панна Бася.

Она извинялась перед библиотекаршей, объясняла, что, мол, только что вспомнила об одном срочном деле.

— Ничего страшного, панна Бася, ничего страшного. Я понимаю, всякое бывает. Я заложу то место, где вы читаете. А книгу положу вот сюда, она будет вас ждать.

— Да, пожалуйста, заложите. Спасибо. — И пускалась почти бегом, точно в самом деле вспомнила о чем-то срочном.

Через мгновение она уже стояла где-нибудь у забора, ждала. Библиотекарше видно было в окно. Или упрашивала сторожей пропустить ее на стройплощадку и там дожидалась. Иной раз слонялась по стройке до самого вечера, до ночи, если он долго не выходил. Когда кто-нибудь приближался, пряталась за краном, за экскаватором, за грудой кирпичей, за катушками кабелей, за ящиками, бочками, старыми шинами, горы всего этого валялись на площадке. Где угодно.

Вы спрашиваете, зачем она пряталась, если все равно все знали? В самом деле... Я тоже задавался этим вопросом. Тем более что не раз встречал ее по вечерам на стройке. Но она и от меня пряталась. Может, такая у нее была любовь, словно не для этого мира. А может, она именно такой любви и желала.

В конце концов они поженились. Странная это была свадьба. Они не расписались, не обвенчались в костеле. Видимо, он так задурил ей голову, что она согласилась, чтобы Ксендз их обвенчал. Да, тот сварщик. Она хотела в костеле. Он убедил ее, что в костеле нельзя, потому что могут уволить. Она ведь знает, что у него заграничный контракт, за него такие люди поручились... Он даже не может сказать ей кто, потому что это служебная тайна. Да и вообще, какая разница — в костеле или не в костеле? Главное, чтобы ксендз. Где ксендз, там и костел. Тем более, этого она знает. Сварщик? Ну и что? Все равно ксендз. У ксендзов теперь по-разному судьба складывается. Стихарь, стола, Евангелие есть, он все это возит с собой в чемодане, ради чего, сама подумай? Чтобы совершать таинства. Он наверняка согласится. Понимает ведь, какие сейчас времена. И наверняка не выдаст. Потому что пока это должно остаться в тайне. Он пригласит трех-четырех ближайших друзей. Которые не проговорятся, он ручается. А с ее стороны никого не надо звать, ни отца, ни мать, никого.

Назначили на вечер субботы, когда на стройке никого не будет — чтобы никто не увидел. В субботу после работы многие разъезжались по домам. Охранникам на проходной поставят ящик водки, чтобы они ничего не видели и не слышали. На всякий случай он скажет, что празднует день рождения. Окно занавесят, стол будет вместо алтаря, накроют чем-нибудь белым. Купят свечи. Распятие бы, но он не знает, есть ли у Ксендза. Может, у нее дома есть, пускай принесет. Но так, чтобы никто не видел. Она и принесла. Вы считаете, настолько доверчива была? Не думаю. Желание сильнее подозрений.

Она хотела белое платье, потому что всегда мечтала выйти замуж в белом платье со шлейфом. Он задумался. Нет проблем, будет платье, он купит. Поедет в город и купит. Ей необязательно вместе с ним. Он купит самое красивое, самое дорогое. Кто-нибудь может догадаться, если она тоже поедет. Не надо беспокоиться, что не подойдет. Как влитое будет сидеть. Какой у нее рост? Он так и думал. Сколько в бедрах, в талии, вот здесь? Он так и думал. Зачем ей ехать? А вдруг кто-нибудь в магазине увидит их вместе, да еще она свадебное платье примеряет — вот будет история. Не их вина, что сейчас такие времена. Ему жаль, что они не встретились в другие. Она же сама понимает, что лучше, если он один поедет. Белые туфельки? Он купит ей белые туфельки. Какой размер? Он так и думал. На всякий случай пусть обведет ступню на листе бумаги. Чтобы уж точно. Тем более что с туфлями бывает так, что размер тот, а потом жмут или болтаются. А белые перчатки она не хочет? Он мог бы заодно купить. А еще чего бы ей хотелось?

Откуда мне все это известно? Вы никогда не работали на стройке? Тогда вы мало что знаете о жизни. На стройке все всё знают. Даже подслушивать необязательно. Необязательно знать, необязательно догадываться. Будто все случившееся, все сказанное, все, что кто-то почувствовал или подумал, — сперва становится всем известно. А то, что потом происходит, лишь служит подтверждением.

Во всяком случае, белые перчатки она не захотела: зачем он будет тратиться? Нет-нет, перчатки не надо. И так столько денег. Одно платье, да еще, ты говоришь, самое красивое, самое дорогое. А туфельки сколько стоят? К тому же она никогда не видела, чтобы кто-нибудь венчался в перчатках. А ведь она ходила в костел почти на все венчания. Каждое словно бы и ее жизнь на мгновение меняло. Еще когда девочкой была, ходила. Даже если совсем незнакомые люди венчались, ходила. Пожилые венчались — мало кто приходил, а она обязательно. Ну и что, что пожилые? Такое же венчание, как любое другое. А когда они давали друг другу клятву, что будут любить, пока смерть их не разлучит, она чувствовала, как сердце колотится в груди, а к глазам подступают слезы. Но в перчатках она ни разу никого не видела. Ведь надо надевать кольца — что ж тогда, снимать эти перчатки?

Тут она вдруг сообразила, что он забыл про кольца. Ведь кольца же надо купить! Не надо, у него есть. Он заранее об этом позаботился. Достал, развернул, вот, примерь. Откуда он знал, что ей подойдет? Не на этот, так на другой палец. Примерь. Велико? Отдадим потом ювелиру, он поправит. Мало? Пока наденешь на более тонкий палец. Потом отдадим ювелиру, он поправит. Купил, давным-давно. Он тогда еще не работал по этому контракту. Подвернулась оказия, кто-то проиграл ему в карты, денег, чтобы расплатиться, не было. Нет-нет, он сам в карты не играет. Просто купил у того, кто проиграл. Чувствовал, что пригодятся. Вот и пригодились. Он даже забыл о них и, только когда увидел ее в столовой, вспомнил. Как будто ее эти кольца сами ему в жены выбрали. Только они их пока не станут носить. После свадьбы снимут, и он их спрячет. А когда контракт закончится, снова наденут. Может, куда-нибудь уедут. Может, даже за границу. Он постарается договориться в этой фирме, чье оборудование они сейчас устанавливают.

Вот сами скажите: кто бы в такое не поверил? Здравый смысл, может, и воспротивился бы. Но здравый смысл жизни всегда проигрывает. Подавальщица в столовой — и вдруг... Суп, второе — и вдруг... Все ее за косу хватали, а он эту косу на ладони взвешивал: не из золота ли... Если прислушиваться к здравому смыслу, следует остерегаться любой любви, ведь неизвестно, куда она заведет. Если прислушиваться к здравому смыслу, самого себя следует остерегаться. Не человек наделяет себя здравым смыслом. Что это вообще такое — здравый смысл, вот скажите? А я вам отвечу: жизнь на одном здравом смысле не проживешь. Здравый смысл, да... Но так говорят, только если не знают, что сказать.

Жаль, что вы с ним не были знакомы, предостерегли бы ее. Вы ведь не были с ним знакомы? Хотя я уверен, она бы и вам не поверила. Никого от любви не убережешь. Да и не надо, мне кажется. Никогда не знаешь, куда таким образом человека завести можно.

Я еще надеялся, что Ксендз не согласится. Но он его заставил. Трудно ли заставить человека отречься от себя... Сколько раз за свою жизнь мы это делаем — спокойствия ради? Пригрозил, что разболтает. Я вам говорил, что Ксендз сторонился девушек. Нет, наверняка никто не знал. Что-нибудь всегда остается неизвестным, даже если известно всё. Бросил семинарию — об этом знали. Возит в чемодане стихарь, столу, Евангелие — тоже знали. Перед обедом в столовой крестится, каждый вечер перед сном молится, по воскресеньям непременно в костел — все полагали, что он не оставил свое призвание. Даже я не знал, а мы иногда подолгу беседовали, когда я приходил к нему туда, на верхотуру. Откуда тот узнал? Не могу вам сказать. Не хочу никого обвинять, не имея доказательств. Во всяком случае, стань это известно, жизни ему на стройке больше не было бы. Пусть даже он один из лучших сварщиков, даже самый лучший — это не помогло бы. Перейди он на другую стройку, и туда бы за ним потянулось. Нигде бы ему уже спокойно работать не дали.

Окно занавесили, как этот и обещал. А что там внутри происходило, известно постольку, поскольку рассказал один из сторожей. Его послали за бутылкой, потому что в караулке выпили все, что им дали. Но едва сторож переступил порог комнаты, ему сунули бутылку и вытолкали за дверь. Поэтому он не видел, накрыт ли стол белым, горят ли свечи, есть ли распятие. Видел только, что все пьяные, особенно она. Был ли там Ксендз — тоже не видел. Мог и уйти сразу после венчания. Хотя было бы странно, если бы он тоже не напился.

Да и что мог разглядеть сторож, если сам был пьян, а пьяному всегда кажется, что это окружающие пьяны, а не он. Сторожам поставили, кажется, целый ящик водки, и они все выпили, поэтому он и пошел за бутылкой. Можете себе представить, в каком он был состоянии. Так у нас там сторожили. Форма, оружие — и все равно со стройки воровали. Однажды кто-то даже трактор увел. Сторожа не заметили. Так что веры ему мало. Но он говорил, а остальные повторяли.

Во всяком случае, после той свадьбы что-то между ними пошло не так. В столовой он даже не поднимал на нее глаза, когда она подавала ему суп или второе. А она ставила перед ним тарелку с супом или вторым так же, как перед любым другим. И глаза, казалось, тускнели день ото дня. Уже не скажешь: панна Бася, или Басенька, сегодня такая красивая — того и гляди, в ответ расплачется. Она распустила косу и повязывала волосы лентой. Ей тоже шло, но это не то же самое, что коса. Однако никто не решился спросить, почему она так сделала.

Ксендз перестал обедать в столовой, и это тоже давало пищу для размышлений. Говорят, ходил в закусочную. И вот однажды она принесла второе на тот стол, за которым я сидел, и тут кто-то прибежал — что, мол, Ксендз упал. Может, и не упал, но тот человек на всю столовую закричал, что упал. А она как раз собиралась поставить последнюю тарелку на стол — передо мной, и эта тарелка вдруг выпала из ее рук. Она разрыдалась, закрыла лицо руками и с плачем убежала на кухню. Что там на кухне происходило, не знаю. Но можно было подумать, что это из-за тарелки.

Мы все бросились к выходу, люди бежали из конторы, из дирекции, со всей стройки, целая толпа собралась, так что трудно было пробиться к тому месту, где упал Ксендз. Кто-то щупал пульс, прикладывал ухо к груди, но он был мертв. Вскоре приехала «скорая», милиция, стали допрашивать, искать свидетелей. Я-то думаю, неслучайно это во время обеда произошло.

В тот день я ее больше не видел. А он вечером уехал. Несколько дней она не работала. Вместо нее подавала одна из кухарок. Говорили, что на больничном, но скоро выйдет.

И в самом деле, она вышла. Но ее было не узнать. Она принесла суп тем, что по заграничному контракту работали, и сразу спросила, когда он придет. Ей ничего не ответили. Она принесла второе и снова спросила, когда он придет. И когда ей снова ничего не ответили, устроила такой скандал, что они встали и ушли. Она плакала и кричала, что сами они едят, а его заставляют работать. Совсем замордовали. Он и так плохо выглядел. Бледный, худой. На следующий день ее уволили.

Потом она иногда приходила в столовую, стояла у кухонного окошка и просила кухарок, чтобы ей разрешили только ему подать, когда он придет. А кухарки, как водится: иди сюда, посиди с нами, мы тебе скажем, когда он придет, подашь ему, отсюда видно дверь, как он войдет, мы тебе скажем.

Еще ее видели, когда она стояла у ворот и ждала его после работы. Все разойдутся, а она иной раз до самых сумерек ждет, до ночи. Дождь идет, иногда льет как из ведра, а она все ждет. Без зонтика — никто не знал, что с ним случилось. Сторожа иногда жалели ее, уводили к себе в караулку, чтобы не мокла. Или, наоборот, гнали прочь: мол, нечего тут стоять.

— Муж здесь работает, — отвечала она.

— Раньше работал, теперь не работает. Да и какой он тебе муж.

— Муж, он клятву давал. Я была в свадебном платье, ксендз нас обвенчал.

— Да какой там ксендз. Сварщик он. В любом случае, его больше нет.

Иногда она умоляла их пустить ее на стройку:

— Пустите меня.

— Нельзя, девочка, пойми.

— Я только скажу ему, что жду.

Иногда они ее пускали. А если нет, она пролезала через дыру в заборе. Она ведь все дыры знала. Даже если сторожа видели, как она гуляет по стройке, не прогоняли. Закрывали на это глаза. Если кто-нибудь из дирекции узнает, всегда можно сказать, что через ворота она не проходила. Впрочем, она просто бродила, и все. Ни к кому не приставала, ни у кого ничего не просила. Если кто-нибудь шел, уже не пряталась. И ее никто ни о чем не спрашивал, все знали, что происходит. Иногда она садилась где-нибудь и сидела, задумавшись, словно не понимала, где находится.

Я порой встречал ее, если случалось задержаться на работе. Однажды, был уже вечер, вижу, она сидит на каком-то ящике.

— О, панна Бася, — говорю.

— Я уже не панна, — отвечает она. — Замуж вышла. А ты кто такой?

— Электрик, панна Бася.

— Ах, да. Я тебя помню по столовой. Ты мне нравился. Такой застенчивый, помню. Я знаю, ты хотел, чтобы я стала твоей женой. Многие хотели.

Я удивился, поскольку никогда ей этого не говорил. И хотел сказать, что не только тогда, но и теперь хочу, чтобы она стала моей женой. Вы, может, не поверите, но я вдруг почувствовал, что хочу разделить с ней ее беду. Настоящая любовь — это рана. И только таким образом можно распознать ее в себе — если чужая боль болит, как своя собственная.

Но она меня опередила:

— Только у вас — на каждой стройке по жене. Что вы знаете о любви...

И я оробел.

— Помоги мне отсюда выбраться, — попросила она.

— Вон ворота, — сказал я. — Я вас провожу, панна Бася.

— Я не хочу идти через ворота. — И она посмотрела на меня вроде бы теми, прежними глазами. — Знаешь, ты и теперь мне нравишься. Но у меня уже есть муж.

8

Я так скажу: он изменил мою жизнь. Ну, этот кладовщик. Я вам говорил. Кладовщик, который оказался саксофонистом. Не понимаю, чему вы удивляетесь. Знаете, в те времена мало кто был тем, кем на самом деле являлся. Ксендз, он же — сварщик... Много таких работало на стройках, скрываясь за разными профессиями. Но зачастую узнать об этом можно было лишь за рюмкой водки. И не с первого раза. Кто не пил или пил редко, тому не доверяли. Вот я и стал пить. Да, людей проверяли, но поверхностно. Это позже стали копаться в биографиях. А порой и совестью манипулировать. Тем более что совесть стала чем-то другим, чем была раньше. Вы считаете, что совесть — нечто постоянное? Жаль, что вы тогда не работали на стройке. Да и в других местах небось тоже. Но я работал на стройке и могу говорить только о стройках. Знаете, каждое изменение мира есть покушение на совесть. А уж тем более, если это строительстве нового, лучшего мира — тогда прежде всего на совесть.

Во всяком случае, нигде было не встретить столько разных людей. Каменщики, бетонщики, штукатуры, сварщики, электрики, крановщики, шоферы, снабженцы и так далее, в конторах тоже: оказывалось, что этот был тем, а тот — этим, этот отсюда, а тот — оттуда, что у людей за спиной лагеря, тюрьмы, армия — одна или другая, восстание, партизанский отряд... кто с отбитыми почками, кто без зубов, без ногтей, без возраста или совсем еще молодой, но уже седой. Каждая стройка была подлинным вавилонским столпотворением, только не языков, а человеческих судеб. Хотя были и такие, и немало, кто сам менял профессию, чтобы включиться в строительство этого нового, лучшего мира, потому что в старый люди уже не верили.

На одной из строек, уже не помню, на которой, работал в плановом отделе человек. Так о нем говорили: тот, из планового, — и все знали, кто имеется в виду. Однажды он признался начальнику, что когда-то был учителем истории. Напился — а пить не умел, стал болтать, что история его обманула. Как будто история может кого-нибудь обмануть. Это мы обманываем историю, в зависимости от того, чего от нее хотим.

Впрочем, по мне, так каждый живет за себя, и каждая жизнь — это отдельная история. А мы пытаемся влить все это в один сосуд, в одну бесконечность; так правды о человеке не узнаешь. Максимум — можно представить себе историю конкретных людей, когда-либо живших на свете. Нельзя, говорите? Я понимаю, что нельзя. Но если попытаться... Ведь ничто не существует абстрактно, тем более человек. Я не знаю, с какой перспективы вы смотрите на мир. Я смотрю, как уже говорил, с перспективы стройки, той или иной. Это были конкретные люди, разные, непохожие друг на друга. Мы говорили: бригада, так же, как говорят — история, но это слова для собраний.

На одной стройке, например, работал студент-философ. Когда началась война, почти окончил университет — оставалось сдать один экзамен. А после войны он выучился на паркетчика. Даже стал бригадиром, я с ним немного дружил. О, пил он по-черному. Голова была крепкая, не только по части философии. Однажды за выпивкой стал рассказывать об этой своей неоконченной учебе, и кто-то его спросил:

— А почему ты не окончил университет? Мог ведь после войны сдать. Один экзамен — что такого?

Глаза у него налились кровью, а мы даже еще не были особо пьяными.

— А на кой черт! К чему мне философия после всего этого?! Ни один разум не в состоянии это постичь! Никакие Платон, Сократ, Декарт, Спиноза, Кант! Пошли они все к чертовой матери! — И грохнул стаканом по столу.

Мы переглянулись, потому что никто из нас не знал, кто все эти люди и чем они ему так досадили. Спросить тоже никто не осмелился — может, полагается знать. Один только заметил:

— Видать, повсюду встречаются сукины дети. Не только на стройке. — И налил ему полный стакан. — На вот, выпей.

Поверьте, если бы я не работал на стройке и... ну да, если бы не пил... Во всяком случае, жизни меня научила стройка. Причем разные люди, которых я там встретил и которых больше нигде бы не встретил. О, я им многим обязан. Я вам так скажу: любому из них могло не хотеться жить. Были на то причины. И все же они жили. За это я им больше всего благодарен, хотя может показаться — цена слишком велика и взаймы взять негде, жить все же следует. А самое главное, я убедился, что не являюсь исключением. Или что мир состоит из исключений. Но это выяснялось только за рюмкой. Как тут было не пить?

Например, работает в хозяйственном отделе — мыло выдает, полотенца, резиновые сапоги, рукавицы, кто угодно это делать может, а за рюмкой выясняется, что человек-то непростой. Или еще: экскаваторщик, кроме экскаватора, кажется, только выпивка его интересует, а после пары бутылок смотришь — стихи на память читает или Цицерона на латыни шпарит. Под водку, мы, кстати, охотно слушали.

На другой стройке работал бывший полицейский. Не знаю, согласитесь ли вы, но мне кажется, любые изменения в мире начинаются с полиции. Ему пришлось скрываться, потому что во время войны он тоже был полицейским, по приказу Сопротивления. Естественно, документа, который можно было бы предъявить после войны, у него не было. Кто бы ему такую бумагу выдал? Еще скажите, с печатью... Те, кто мог подтвердить, вроде погибли. Да и сколько их могло быть? Два-три человека, не больше. Так что после войны он постоянно менял место жительства — следы путал. И за это время освоил несколько профессий. На нашей стройке работал, к примеру, штукатуром. Но мне кажется, он слишком много пил. А напившись, начинал драть на груди рубаху и орать так, что уши закладывало: мол, Сопротивление ему приказало. Когда пьешь, тоже надо знать пределы откровенности. Я никогда не говорил слишком много, максимум — как там было на предыдущих стройках. А он начинал себя жалеть и пошло-поехало: Сопротивление приказало, да еще клялся Матерью Божьей Остробрамской, что тем более могло показаться подозрительным, потому что Матерь Божья Остробрамская уже стала как бы не наша. Полицейский, а пить не умел.

Были и такие, что напивались вусмерть, запивая, возможно, большие несчастья, так что сердце у них едва не разрывалось от откровенности, но не говорили ни слова сверх того, что хотели сказать. О, кто пьет по призванию, а не от случая к случаю, тот знает, как сказать много и при этом не сказать ничего, как смеяться, когда внутри не до смеха, как во что-то верить, когда ни во что не веришь, даже в новый, лучший мир.

Я не знаю, что случилось с тем полицейским, потому что вскоре перешел на другую стройку. Без всякой причины. Может, решил, что на другой стройке буду меньше пить или вообще брошу. Впрочем, когда я задерживался на какой-нибудь стройке, мне начинало казаться, что она меня поглощает, засасывает.

Я не выдерживал и переходил на другую. Вы можете подумать, что, как всякий юнец, я был нетерпелив. Вот и нет. Просто не умел привязываться к одному месту. И даже боялся этого.

Нет, тут у меня проблем не возникало. Я был хорошим электриком. Меня ставили на самые сложные проводки. Новые станки, оборудование подключить — всегда я. Не было аварии, с которой я бы не справился. Благодарностей выслушал, дипломов наполучал... Ни одна премия мимо не прошла. Или если, например, что-то у директора в квартире ломалось, всегда меня звали — по просьбе директора или его супруги. Кто угодно бы справился, подумаешь — утюг или чудо-печка, а то и просто лампочка перегорела, но звали меня.

А вы часто работу меняли? Никогда? Как это возможно? Вам так нравилось на одном месте? И где же вы работали, если позволите спросить? И что, повыше не стремились подняться? Я этого не понимаю. Ведь каждому хочется подняться хотя бы на одну ступеньку выше. Для большинства людей это цель жизни. А вам было все равно? Тогда я вообще ничего не понимаю. Что это за учреждение или предприятие? Не можете сказать? Понимаю. В таком случае, простите, что спрашиваю.

Мне нигде не было лучше. Не в этом смысле, зарабатывал я как раз все лучше. Может, меня немного подталкивала мысль о том, что там, куда я перехожу, по крайней мере, будет иначе. Но везде оказывалось одинаково. Пили, как на предыдущей стройке. И я окончательно спился.

Только на той стройке, где я играл в оркестре и с этим кладовщиком познакомился, проработал до конца строительства. Хотя строительство тянулось бесконечно.

Сейчас... которая это была стройка? А впрочем, какая разница? Там работал один парень, трудно назвать это работой, он записывал сверхурочные. Мы ничего о нем не знали. Он даже не вызывал к себе интереса — кто, что... Подумаешь — записывать сверхурочные... Водку почти не пил, разве что мы его звали, когда оказывалось, что он все честно посчитал.

Однажды приехали на машине двое гражданских, и один военный и спросили его, он ли это. Он. Ему скрутили руки, надели наручники. Затем затолкали в машину и рванули с места. Больше он к нам не вернулся. А мы так и не узнали, кто это. Записывал сверхурочные, вот и все.

Конечно, мы могли бы сами задуматься, потому что он всегда был прилично одет — пиджак, галстук, брюки отглажены, — хорошо выбрит, одеколоном пахнул. Женщинам, будь то уборщица или главбух, непременно целовал ручку. И о женщинах выражался исключительно: прекрасный пол. Прекрасный пол, господа. С прекрасным полом, господа. Ни разу ни с кем не перешел на «ты». Может, если бы он чаще с нами пил... Но мы его звали, только когда хотели поблагодарить. Кстати, он был человеком благородным. Хоть это мы его приглашали, всегда приносил с собой хотя бы одну бутылку.

Ага, вот я еще такую деталь о нем вспомнил. В отличие от нас, он никогда не брал рукой колбасу или огурец. Только вилкой. Если его звали, приносил свою, завернутую в салфетку. Я уж, с вашего разрешения, вилочкой, так привычнее. И никогда не ел колбасу со шкуркой. Всегда снимал. Вот я иногда и думаю: может, если бы не эта вилка... Может, если бы он брал руками, как все, если бы не снимал с колбасы шкурку. Иногда вроде мелочь, а словно следы на снегу.

Вот и тот кладовщик. Я, кажется, говорил, что мы тогда строили стекольный завод. Прямо в чистом поле. Зерно почти созрело, но людям не разрешали жать. Мы даже вызвались помочь, жалко было — столько зерна пропадает, а ведь хлеба иной раз не хватало. Нет, план горит. Должны были сдать еще в прошлом году, весной.

Они постоянно нас торопили: быстрее, скорее, выходные, праздники, сдельная работа, сверхурочные, бессонные ночи. Городам нужны стекла, деревням нужны стекла, заводам нужны, школам, больницам, учреждениям, словно все собирались из стекла строить. А у нас — то одного не привезут, то другого не поставят, всё чего-то не хватает, и строительство то и дело останавливалось.

Вот на этой стройке он и служил кладовщиком. Честно говоря, на кладовщика этот человек похож не был. Если бы вы его увидели, не поверили бы, что кладовщик. Сгорбленный, голову еле поворачивает. Ходит так, словно ноги не переставляет, а по земле волочит. Говорили, это последствия войны, допросов. Но он якобы никого не выдал, ни в чем не признался. Уж не знаю, правда это, неправда... Я его никогда не спрашивал, а сам он ничего не рассказывал. Люди тогда не очень любили исповедоваться. Еще он левой рукой плохо владел, а в дождливую погоду часто ее потирал. И тоже ни разу не признался, в чем дело, хотя похоже было на ревматизм. А если его спрашивали, обычно отвечал, что говорить тут не о чем. Правая тоже была не в порядке. Выписывая квитанцию на какую-нибудь деталь, он со всей силы нажимал на чернильный карандаш, чтобы рука не дрожала. И карандаш всегда был коротенький — едва торчал между пальцами.

Каждый новый карандаш он разрезал на четыре части и пользовался этими огрызками. Не ради экономии. Просто если карандаш длинный, то как его ни прижимай к бумаге — видно, что рука дрожит. Впрочем, эта дрожь и так была заметна, даже если надо было, допустим, написать только: винт — одна штука.

Да, еще кладовщик плохо видел одним глазом. Чтобы это не было заметно, он смотрел на людей тем, который плохо видел, а другой прикрывал. Или наоборот: немного тем, немного этим, что еще больше запутывало окружающих. А зануда был... просто чудовищный. Придешь за какой-нибудь деталью на склад, так он чуть ли не следствие устраивает: зачем, для чего? — прежде чем выпишет квитанцию и выдаст нужное. А уж сколько при этом слов говорилось, что мы эти детали не бережем, мол, второй завод можно было бы построить на эти деньги, да еще небось воруем. Уж он-то знает. Может, ты и не воруешь. Но остальные — точно. Кажется им, что ничье.

Зато слух у него был, скажу я вам... Может, из-за этого слуха его и взяли кладовщиком. Стоишь перед ним, он выписывает квитанцию и вдруг спрашивает:

— Чего так скрипишь?

— Как это скриплю? Я стою.

— Скрипишь, я слышу.

Или:

— У тебя что, астма? — А человек здоровый, как лошадь. — Давайте-давайте, пейте, курите, дышать перестанете еще до того, как смерть придет.

Выдавая деталь, непременно прикладывал ее к уху. А если тяжелая, сам над ней склонялся. И говорил: или что в порядке, или что сейчас даст другую.

О, слух на таком складе очень важен, может, даже важнее зрения. Склад занимал весь барак, ему бы пришлось постоянно туда-сюда ходить, по сторонам оглядываться. А так он сидел за своим столом и слышал все, что происходит в любом углу. Мышь бы не пробежала, что уж говорить о выбитом стекле.

На стройке никто не знал, что он саксофонист. Кладовщик не признавался. Сам он давно уже не играл. Но иногда, если неожиданно войти на склад, можно было увидеть, как он словно бы к чему-то прислушивается. Может, склад слушал. Потому что музыку, как он утверждал, можно услышать и в камне.

Но все равно никто бы не узнал. Однако на стройке решили создать оркестр. Сверху спустили предписание, что если рабочих больше скольких-то там, а строительство длительное, то непременно должен быть музыкальный или танцевальный ансамбль, хор или театральный кружок: необходимо обеспечить трудовому человеку культурный отдых. Так что начали спрашивать, кто на чем играет. Я сказал, что на саксофоне. Правда, я со школы не играл, а прошло уже несколько лет. Думал, никогда уже не буду играть. Меня тянуло, если честно. Когда не спалось, я иной раз представлял, что играю. Слышал себя. Ощущал во рту вкус мундштука. Да, каждый мундштук, а точнее трость, имеет свой вкус. Я чувствовал, как перебираю пальцами, касался клапанов. И ремешок саксофона шею оттягивал, пожалуй, сильнее, чем когда по-настоящему играешь. Иногда я даже видел пожарную часть, заполненную танцующими, которым я играю, — я ведь не знал других залов, кроме пожарной части.

Но обычно это случалось, когда я не мог заснуть. Днем некогда было предаваться фантазиям. Или так устанешь, что только водка, одна только водка способна вернуть к жизни. Нас подгоняли, иной раз и ночью приходилось работать — как я уже говорил, мы по-прежнему отставали от плана, так что — исключительно водка.

Я не рассчитывал, что меня примут. Но решил попробовать. Я тогда пробовал все подряд. Читать, не пить, верить в новый, лучший мир, влюбиться. Может, это последнее было бы лучше всего. Но чтобы влюбиться, нельзя работать с утра до вечера, потому что потом хочется уже только спать. Надо разок-другой на танцы сходить. А для этого — уметь танцевать. Я ведь и этого не умел. Нет, в школе нам танцы не устраивали и не разрешали никуда ходить. Старшие однажды ушли тайком, подрались с местными парнями, потом было разбирательство и нас стали даже по ночам проверять: все ли спят.

Иногда по воскресеньям мы устраивали в клубе вроде как танцы. Осенью, зимой вечера длинные, уроков нет, занятий нет, по воскресеньям на работу мы не ходили. Украшали клуб, вешали объявление, что, мол, танцы. Выбирали нескольких человек в оркестр, тех, что помладше, назначали барышнями, старшие были за кавалеров. Но что это за танцы, если мы не умели танцевать, да и откуда бы? Может, человека два что-то и умели, но большинство оттаптывали друг другу ноги. Постоянно раздавались ругательства, оскорбления. Ты, такой-сякой, наступил мне на большой палец, то отдавил, это отдавил. Всем ботинком на меня наступил, черт тебя побери! В гробу я такую девчонку видал! Самыми худшими словам ругались. На цыпочках давай, сукин сын, танцуй, и так далее. Простите, я просто рассказываю, как было.

Но какое там на цыпочках, если мы носили ботинки, подбитые гвоздями, и в этих же ботинках танцевали. Других у нас не было. Что летом, что зимой. В крайнем случае, можно было босиком. Мы и попробовали босиком, но насажали заноз, потому что пол был щербатый, суковатый и весь исцарапан нашими же подошвами с этими гвоздями. Заедешь случайно таким ботинком кому-нибудь по щиколотке — тот аж кричит от боли. Мог и сдачи дать, если это барышня пнула, то есть кто-то из нас, младших.

А когда оркестр играл что-то подвижное, то наступали друг другу на ноги не только пары, но все в зале, словно нарочно, принимались сталкиваться и пихаться. Ну, тогда уж воздух прямо закипал от оскорблений и проклятий, иной раз и до драки доходило, случалось, кто-нибудь даже за нож хватался. Какие танцы, если никто никого не обнимает, никто никому на ушко ласковых слов не шепчет. Разве что кто-нибудь из кавалеров велит своей барышне: да обними же меня, козел.

Во время таких танцев старшие, то есть кавалеры, обычно издевались над нами, барышнями. Они и в обычное время издевались, но на танцах тормоза отказывали вконец. Какие учителя!.. Придет кто-нибудь, глянет и уйдет. В эти минуты все чинно танцуют. Никто никому на ноги не наступает, не ругается. Но едва учитель за дверь — можете себе представить, что начиналось. Все теряли чувство меры, иногда бывало, и свет выключали. А уж в темноте что творилось — лучше не вспоминать.

Конечно, был и распорядитель танцев. Из старших один парень. Всегда один и тот же. Прикалывал к плечу связку лент. Он как раз немного умел танцевать. Хорошо говорил, в карман за словом не лез. Но всегда стоял на стороне старших. Пожалуй, даже был хуже всех. Вежливый, никогда не ругался, не обзывался, если ему на ногу наступишь, велел только извиниться. Но не успеет танец закончиться, выводил такую барышню во двор вроде как пройтись, и уж там давал себе волю. Иногда избивал до крови. Кому жаловаться? Только хуже потом будет.

Он объявлял хоровод, «корзиночку», пара за парой и танец невесты, а еще белый танец. Мы, барышни, должны были на этот белый танец приглашать кавалеров, то есть старших. Распорядитель танцев бдительно следил, указывал, кто кого должен пригласить. И попробуй только пикнуть — брал за шкирку и подводил: давай, мол, приглашай, поклонись и вперед, не то получишь. И слегка сдавливал пальцами шею.

Признаюсь, я потом долго боялся танцевать. Танцы мне претили, словно бы вопреки своей природе, ведь танец должен людей привлекать. Может, потому что я всю школу был барышней, а тогда совсем иначе на все смотришь, иначе чувствуешь и даже в танец сложно поверить. Только начав играть в оркестре, я переломил себя и в смысле танцев. Оркестрант должен уметь танцевать, а не просто играть для тех, кто танцует. Тем более саксофонист.

Из тех, кто вызвался, они отобрали семерых. Приехал инструктор, привез инструменты, прослушал нас. И сказал: что ж, порепетируем, сыграемся, какой-никакой оркестр из вас выйдет. Нет, саксофон он привез только в следующий раз и меня прослушивал отдельно. Даже спросил, где я научился так играть, молодой ведь. Играл ли я уже в каком-нибудь оркестре? Я сказал, что в школьном. О, должно быть, хорошая была школа. И учителя отличные. Да, ответил я, особенно один.

На каждом инструменте написали какое-то число, дробь — мол, собственность стройки. Как на столах, станках, телефонных аппаратах, лопатах, полотенцах — на всем, что там имелось. Список, каждый должен был подписаться, что получил в свое пользование такой-то инструмент и несет за него ответственность. Еще нам купили форму, чтобы мы выглядели одинаково: серые костюмы, белые нейлоновые рубашки, галстуки одного цвета и с одним рисунком. Они висели в шкафу в социальном отделе, и нам их выдавали только на выступление, под расписку. Только носки и ботинки у каждого были свои.

Этот инструктор потом несколько месяцев приезжал и репетировал с нами — раза два в неделю. Разумеется, после работы, нас освобождали только от сверхурочных. А чтобы мы не теряли в деньгах, приписывали нам за репетицию по два часа в день. Честно говоря, после нескольких репетиций инструктор нам уже не требовался, все мы лучше играли, чем он. Бетонщик, сварщик, паркетчик, крановщик, кто-то в конторе сидел или, как я, электрик — и все, кроме меня, уже играли в каких-нибудь оркестрах. Один в армии, другой в санатории, третий на улице во время войны или до войны. Один почти окончил музыкальное училище, другой служил органистом, у третьего отец был скрипач в оперном театре, и он у отца выучился играть лучше него самого, так он говорил.

Меня взяли, потому что я единственный вызвался играть на саксофоне. О, саксофон тогда не был обычным инструментом. В оркестрах саксофонисты редко встречались. За границей — да, но не у нас, в заводских оркестрах, а уж тем более на стройке. Но именно благодаря саксофону мы имели такой успех. Ого-го, у них и саксофон есть — наш оркестр сразу смотрелся выигрышнее. Так что вскоре нас начали приглашать в разные места, на другие стройки, на заводы, фабрики, в военные части. Не только на танцы, но и по случаю какого-нибудь праздника, юбилея, торжества, чтобы мы выступили в художественной части.

Я вам скажу, что стройке иной раз от нашей игры пользы было больше, чем от усилий дирекции. Приведу один пример. Играли мы как-то на цементном заводе, а вы, наверное, знаете, как тогда обстояло дело с цементом. Впрочем, как и со всем остальным. Но без цемента на строительстве вообще не обойтись. Иногда приходилось выпрашивать каждую тонну, устраивать приемы для дирекции цементного завода, для заводского совета, помнить дни рождения всех, кто имеет хоть какой-то вес и от кого хоть что-то зависит, дарить подарки. Или телеграммы отправлять, по телефону звонить. А если ничего не помогало, жаловаться в вышестоящие инстанции, но этот способ как раз был наименее эффективным. Строительство все равно стояло.

Меня попросили сыграть соло на саксофоне специально для жены директора цементного завода, потому что у нее как раз были именины, а может, день рождения. Так и объявили: я играю для нее соло в сопровождении оркестра. Я отнекивался — мол, никогда еще соло не играл. Но подумал: в конце концов, это и для меня будет испытанием. Жена директора сидела в первом ряду, рядом с мужем — помню, довольно красивая женщина, брюнетка. Я играю и вижу, что она вся сияет, так что я разошелся, заканчиваю... в зале — мертвая тишина, ни одного хлопка. И тут она вскакивает в этом своем первом ряду и, ни на кого не глядя, начинает аплодировать. А уж за ней весь зал, некоторые даже с большим энтузиазмом, чем она. И все, проблемы с цементом прекратились. Максимум на пару дней поставку могли задержать. А оркестр еще премию получил.

Это было уже потом, когда мы с ним расстались. Ну, с этим кладовщиком. А расстались, потому что выступали у нас на стройке: тоже был какой-то праздник, несколько человек получили медали, десяток — грамоты. На следующий день я пошел к нему на склад, он выписывает квитанцию и с обиженным видом заявляет:

— Выступали вы скверно. Не получится из вас оркестра. Плохо сыграны и умеете мало.

Я оскорбился — будет мне еще какой-то кладовщик замечания делать! Зал аж гудел от аплодисментов, нам больше хлопали, чем директору после его речи, все нас поздравляли, я руки не успевал пожимать, а он тут мне... Ну ладно, подумал я про себя, пусть он мне выдаст нужную деталь, а я уж ему на прощание выскажу. Но кладовщик вдруг смягчился:

— В тебе есть искра Божья. Но саксофон — это не фунт изюму. Ты в этом оркестре пропадешь. Разумеется, они вам аплодируют — можно подумать, тут, в этой глуши, кто-нибудь имеет представление о саксофоне...

Я возмутился: а он что, имеет? И тогда кладовщик признался, что был саксофонистом, до войны много лет играл, в разных оркестрах. Я слушал его с изумлением, потому что на первый взгляд гроша, как говорится, ломаного за него не дашь. Даже забыл, за какой деталью пришел, и, честно говоря, до сих пор не могу вспомнить. Только гадал: верить ему или не верить, верить или не верить...

Говорил кладовщик с трудом, было видно, что слова даются ему с усилием. Два, три — пауза, два, три — пауза, и все далеко друг от друга отстоят, точно он не может их собрать вместе. А может, мне только казалось, потому что я все не мог поверить, что квитанцию мне выписывает не какой-то кладовщик, а саксофонист. По его словам, он играл на всех саксофонах, но чаще всего на альтовом. А уж когда стал называть города, в которых играл, я, честно говоря, слушал — и будто сон видел.

В Вене, в Берлине, в Праге, в Будапеште, и это только столицы, а так еще во многих других. Сколько стран он объездил! Кладовщик принялся перечислять заведения, где он играл, и я даже подумал, не сочиняет ли. «Парадиз», «Эльдорадо», «Шехерезада», «Аркадия», «Эдем», «Аид», «Империал». Я хотел спросить его, что означают эти названия, но не решился. Вдруг он подумает: и ты еще саксофонистом хочешь стать? Да, и на корабле, который в Америку плыл, он тоже играл. Правду говорил кладовщик или нет, я уже не задумывался, потому что сам факт, что саксофон может так вести человека по миру, заставил меня иначе взглянуть на этот инструмент.

Я подумал, что, наверное, надо опять начать откладывать, с каждой зарплаты первого числа или хотя бы часть того, что я трачу на водку. Не буду же я всю жизнь играть на саксофоне, который мне выдали на стройке. А если я перейду на другую, где нет оркестра? Однажды я снова пришел за чем-то на склад, и он, выписывая квитанцию, спрашивает:

— У тебя есть свой саксофон?

— Нет, только тот, что мне выдали. Я когда-то откладывал на инструмент, но объявили денежную реформу. Вот думаю, не начать ли снова.

— Не стоит, — сказал кладовщик, выписал мне квитанцию и больше не сказал ни слова.

Я решил, что он, наверное, считает, что не стоит, потому что опять могут объявить реформу. А с реформой, как со смертью, в догонялки никогда не выиграешь. Он, должно быть, знал жизнь.

Прошло несколько недель, прохожу я мимо склада, а он выползает и окликает:

— Зайди ко мне!

— Я сейчас не могу. Позже. — Я действительно спешил.

— Нет, сейчас. Позже обычно бывает слишком поздно.

— А что, у вас какое-то срочное дело?

Вижу, на столе у него футляр лежит.

— Открой.

Я с трепетом открываю и глазам своим не верю.

— Саксофон, — говорю, словно все не могу поверить.

— Саксофон, — подтверждает кладовщик. — В воскресенье был дома и привез. Что ему там зря лежать?

— Золотой, — говорю я и чувствую, что весь дрожу.

— Золотой, — подтверждает кладовщик. — Альтовый. О, он со мной немало попутешествовал.

— Сколько вы за него хотите? — Я наконец решился, а в мыслях уже начал занимать у всех, кого знал, на стройке, в конторах, в кассе взаимопомощи. Где бы еще, где бы еще — мысленно я мчался, как гончая, потому что понимал: того, что я могу занять, не хватит. Он, казалось, тоже задумался, какую цену назвать:

— Сколько? Сколько... А почему ты думаешь, что я хочу его продать? Такие вещи не продают. Иной раз от жизни только то и остается, чего не продашь.

И заявил, что я, если хочу, могу приходить после работы или по воскресеньям к нему на склад — будем играть. То есть я буду играть, а он слушать. Все лучше, чем пить водку или резаться в карты. Тем более что умею я пока мало, а у саксофона секретов не меньше, чем у человека. Некоторые он мне откроет, другие придется открывать самому, не потому, что он хочет что-то от меня скрыть, просто у него тоже не получилось.

— А сколько это будет стоить в месяц? — спросил я.

— Ничего это не будет стоить. Ты будешь играть, а я слушать. Сам я, видишь, играть не могу. И с этой-то работой еле справляюсь. Спасибо добрым людям, есть еще такие. Я болен, мне недолго осталось.

Так все и началось. Сперва он втолковывал мне, что саксофон — это не только инструмент, на котором играют. Злостью, гневом или обидой от него ничего не добьешься. Терпение и труд. Труд и усердие. Если хочешь, чтобы саксофон с тобой сроднился, словно душа с телом, ты тоже должен ему открыться. Не станешь ничего от него скрывать — тогда и он тоже не станет. А на каждую ошибку ответит упрямством. Ни тпру, ни ну, хоть все легкие из себя выдуй. Впрочем, одних легких недостаточно, играть-то саксофон будет, но словно мертвый. Ты должен играть всем собой, и своей болью, и своим плачем, и своим смехом, надеждами, мечтами, всем, что в тебе есть, всей своей жизнью. Потому что все это музыка. Ты — музыка, а не саксофон. Но нужно много трудиться, как следует трудиться, если хочешь услышать себя в саксофоне, твердил мне кладовщик. Только тогда это будет музыка.

Признаюсь, я даже боялся этого саксофона. Что ж это за инструмент такой — думал. Вот играю я на том, который мне на стройке выдали, тоже саксофон, а ничего такого, о чем он говорит, не чувствую. Поначалу на его саксофоне мне игралось гораздо хуже, чем на том. Впрочем, это нельзя было назвать игрой, потому что мы в основном отрабатывали гаммы. То есть он мне говорил, а я отрабатывал. И так без конца, все гаммы да гаммы, используя весь диапазон инструмента. Я злился, но что было делать. Потом он привез несколько страниц с нотами, и мы перешли к каким-то упражнениям, отрывкам; он не позволял мне играть произведение целиком, только бесконечно эти отрывки — и лишь спустя какое-то время разрешал собрать их воедино. Кроме того, часто заставлял меня тянуть одну ноту — сколько хватит дыхания, да еще повторять ее много раз, пока он не скажет, что, мол, ладно, сойдет.

Я приходил к нему после работы и уходил, когда на стройке уже стояла ночь. После этого не мог уснуть, все проигрывал мысленно то одно, то другое, а потом еще иногда видел во сне. Однажды он сказал мне, что я неправильно держу мундштук и поэтому много воздуха трачу зря. Губы у меня неудачной формы, я слишком сильно прижимаю их к мундштуку, и воздух уходит через уголки. Это надо исправить. В другой раз — что я слишком сильно давлю на клапаны, пальцы напрягаются, а должны быть свободными, надо касаться клапанов только кончиками. И подушечки пальцев должны быть чувствительными, чтобы я ими даже солнечный луч мог почувствовать. Потому что при игре я должен прикасаться не к клапанам, а к музыке. У тебя руки, как у черепахи, неповоротливые в суставах. Упражняйся. Вот, здесь на концах они должны сгибаться под прямым углом. И когда работаешь, упражняйся. Они ведь такие еще и от работы, электрик не так много двигается.

Иногда я начинал сомневаться, в самом ли деле он саксофонист или просто сидит на этом складе и от скуки воображает, что был саксофонистом, как мог бы воображать, что был кем угодно, только не кладовщиком. Может, он даже когда-то учился играть, отсюда инструмент, но все остальное — просто несбывшаяся мечта. А такие люди иногда становятся адом для самих себя и окружающих тоже пытаются в этот ад втянуть.

Он ни разу не взял в руки саксофон, чтобы показать мне, как надо, если то, как я сыграл, — плохо.

— Я бы тебе показал, но как? — говорил он. — Одной рукой? Я даже квитанции с трудом выписываю. Ты же видел.

Но тогда откуда он знает, что я играю плохо? Плохо, еще раз, повтори. О да, он знал, знал — это я понял лишь годы спустя.

Я ходил к нему месяцев восемь и в конце концов разочаровался. Стал прогуливать, а он день за днем сидел на складе до самого вечера и ждал меня. Почему ты вчера не пришел, почему позавчера не пришел? Четыре дня тебя не было. В последний раз ты был на прошлой неделе, а я все жду.

Я оправдывался, что, мол, авария — все никак не ликвидируем, еще несколько дней на это уйдет. Или что нас задержали на стройке, из-за чего-то там. На той неделе была сдельная работа, план нагоняли. Придумывал причины, а он принимал их словно бы с пониманием:

— Да, на стройке такое случается. Да, случается такое на стройке.

И только через некоторое время спросил:

— Ну как, нагнали план?

— Э-э-э, — промычал я.

— План ты, может, и догонишь, но себя догнать труднее. — В его голосе словно бы прозвучала нотка упрека.

И вот однажды, когда я пропустил всего один раз, кладовщик вдруг говорит:

— Видимо, я ошибся.

Меня это задело, и я уже собирался сказать ему, что больше не буду к нему ходить, когда он заговорил снова:

— Ты не сможешь долго играть и при этом работать на стройке. Пока да. Но со временем придется сделать выбор. А сейчас тебе надо хотя бы из оркестра уйти. Чтобы, по крайней мере, тебя не портили.

— Как это уйти? — Я был потрясен.

Кладовщик встал, начал шаркать по складу, я никогда не видел его таким злым.

— Ну, играй, играй. Когда человек не видит дальше кончика своего носа, он скатывается на дно. Играй, играй. Вам нравятся аплодисменты, да, аплодисменты вам нравятся, не важно кто и за что аплодирует. Тем более что вам сверхурочные выписывают.

Этим он действительно задел меня за живое. Я вам говорил, что они приписывали нам два часа сверхурочных в день. Но я не поэтому играл в оркестре. Не поэтому так много работал. Не поэтому в школе старался, как мало кто. Не поэтому, лишая себя куска хлеба, откладывал на саксофон. Да, он угодил в самое чувствительное место.

И я перестал к нему ходить. Подумал: сколько можно выслушивать, что это не так и то не эдак. Все плохо. Повтори да повтори. Хоть бы раз похвалил. Да еще говорит, чтобы я из оркестра ушел.

Я молча вышел, но признаюсь, сжимал кулаки так, что ногти впились в кожу. И несколько дней работа не шла. Я сжег трансформатор — я, электрик! Уйти из оркестра — стучало у меня в голове. Уйти из оркестра! Да ведь этот оркестр был моей единственной отдушиной. Не говоря уже о том, что мы пользовались все большим успехом. Недавно нас оформили на полставки в оркестре и на полставки на стройке. А через несколько недель мы собирались выступать на бале-маскараде, который устраивала какая-то партийная шишка. Нас отобрали из нескольких оркестров. Все считали это наградой. Не только для нас как оркестра, но и для всей стройки, руководства и так далее.

По этому случаю дирекция купила нам новые костюмы, темные в полоску, новые рубашки, галстуки и даже подумывала о бабочках, но мнения разделились. На этот раз каждый получил также туфли — черные, черные носки и носовой платок. Хотели, говорят, нам еще пальто купить, всем одинаковые, потому что была осень, но денег не хватило. Вы себе не представляете, как мы переживали из-за этого маскарада. Дни считали. Ночь накануне я почти не спал.

Была суббота. За нами приехал грузовик с брезентовым верхом, вдоль бортиков стояли скамейки. Мы сели, нам велели не высовываться из-под брезента. Правда, он был дырявый, но, поскольку запретили, никто не посмел подглядывать. Впрочем, двое в форме сидели сзади и глаз с нас не спускали. Как только грузовик тронулся, они опустили брезент, и мы ехали, точно в темной коробке.

Нам сказали, что ехать часа два. Не факт, что это было так далеко, просто дорога шла то вверх, то вниз, нас подбрасывало, трясло, скамейки съезжали с краев в центр, приходилось крепко держать инструменты. Так что на место мы прибыли, когда совсем стемнело. Я не знаю, что это было за здание. Большое, внушительное, вокруг лес, а может, парк. Больше мы ничего не разглядели. Впрочем, после того как мы вылезли из машины, нам и не дали особо оглядеться. Сразу провели в какой-то коридор в левом крыле, а из этого коридора — в небольшую комнату. Здесь один из тех военных, что нас привезли, доложил другому, с двумя звездочками на погонах: оркестр прибыл и рапортует о готовности играть. Тот приказал снять пальто и шляпы, повесить на вешалку. У меня не было шляпы, только берет. Да-да, я собирался купить шляпу. И купил. С той первой зарплаты, на той первой стройке, куда перешел после того, как мы деревни электрифицировали. Но эта стройка была уже, кажется, четвертой, и ходил я в берете.

Мы всё сняли, как он велел. Из соседней комнаты тут же вышли двое в гражданском, один держал в руке список. Он проверил наши документы, отметил в списке. Другой подошел к пальто, шляпам и моему берету, все пощупал, в каждую шляпу заглянул, берет помял в руках. Потом они проверили нас — не прячем ли мы что-нибудь. Не знаю, что именно, нам не сказали. Но у кларнетиста оказался перочинный ножик, самый обычный. Вы знаете, как выглядит перочинный ножик? Это вообще ножом назвать нельзя, в ладони умещается. Два лезвия, одно побольше, другое поменьше, штопор, тоже складной, консервный нож, может, еще напильник, хотя не помню, делали ли уже тогда ножики с напильниками. В общем, ножик ему велел оставить здесь — после маскарада, мол, вернут.

Сердце у меня замерло, потому что один из этих гражданских вдруг спросил другого:

— А саксофон разве нужен?

И тот, другой, сразу ушел в соседнюю комнату. Долго там сидел, во всяком случае, мне так показалось. Правда, время измеряется страхом, а не часами, даже мгновение может тянуться до бесконечности. Он вернулся, кивнул, но я не почувствовал облегчения, только весь вспотел. Они внимательно осмотрели все инструменты. Потрясли скрипки — не гремит ли что-нибудь внутри, похлопали по барабану — звонкий ли звук, заглянули в раструб моего саксофона. Потом спросили, привезли ли мы список мелодий, которые собираемся играть. Как мы могли не привезти, если они заранее его запросили? Отдали им список. А привезли ли мы ноты? Есть ли к каким-нибудь мелодиям слова? Нас не предупредили, что кто-то будет петь, поэтому мы удивились. Они пояснили, что дело не в пении. Разумеется, ноты мы привезли, хотя то, что обычно играли, знали наизусть. Но все равно брали с собой ноты, потому что, когда оркестр играет по нотам, это выглядит более солидно.

Дольше всего они тянули с этими нотами. Один посмотрел, передал другому. Тот другой, похоже, разбирался, потому что просматривал одну страницу за другой, и по его глазам было видно, что он действительно читает ноты. Две или три страницы даже придержал, снова вышел в соседнюю комнату и долго не возвращался. Теперь действительно прошло много времени. Мы подумали, что, может, им что-то не нравится, хотя мы подобрали только те мелодии, которые часто играли на всяких мероприятиях, на танцах.

Наконец он вернулся. Отдал нам ноты. Сказал, что все в порядке. Как выяснилось, ни одну мелодию играть нам не запретили. Но когда мы потом проверили, не перепутан ли порядок страниц, вверху каждой оказалось от руки написано: утверждаю и стояла чья-то неразборчивая подпись.

Этот военный со звездочками сказал: идемте. И повел нас по одному коридору, потом по другому, в зал. Перед дверью велел остановиться и вошел первым. Не знаю почему. Может, чтобы сообщить кому-то, что оркестр уже стоит за дверью. На каждом шагу кто-нибудь перед кем-нибудь отчитывался. С места нельзя было сдвинуться, чтобы кто-нибудь не отчитался о прибытии.

Перед тем как садиться в грузовик — когда за нами приехали, — один из этих двоих военных, которые потом сидели сзади и следили за порядком, сперва нас построил, потом отрапортовал другому, сидевшему в кабине рядом с шофером, что оркестр готов к отбытию. И только тогда опустил бортик и приказал забираться в кузов грузовика.

Через некоторое время он вышел из зала, выстроил нас по порядку: скрипка, альт, кларнет, труба, тромбон, барабаны и я, саксофон. Не знаю, потому ли, что я был младше всех, или из-за того, что саксофон.

Входя, мы должны были что-то сыграть и только потом занять свои места. А теперь представьте себе, что вы входите в огромный ярко освещенный зал: серпантин, воздушные шарики, а людей не видно, одни маски. Кто-то воскликнул:

— Браво, оркестр!

Раздались жидкие аплодисменты, и кто-то еще дважды произнес:

— Браво! Браво!

Оказалось, что мы опоздали. Но ведь не по своей вине. Признаюсь, мне это было непонятно. Тут нас ждут те, кто собирается веселиться, а те нас проверяют, словно им на этих наплевать. Я подумал — неужели те важнее, чем эти? Ведь это из-за тех мы опоздали, они нас так долго проверяли. Может, поэтому на них не было масок, а эти здесь в масках.

Маскарад как маскарад. Обычный вечер с танцами, только в масках. Одни танцевали, другие выходили в соседний зал, где, видимо, ели и пили. Нам не было видно — у дверей стоял кто-то в гражданском и за каждым сразу закрывал дверь. Но возвращались они почти все пошатываясь. Так они то танцевали, то выходили. В масках ли они ели и пили или без, я вам сказать не могу. Нас даже поужинать туда не пустили. Отвели в другой зал, где в очередной раз отрапортовали, что оркестр в количестве семи человек на ужин прибыл. И нам принесли семь порций.

Я впервые увидел, как люди отдыхают в масках. И не переставал удивляться. К тому же у этих маски были одинаковые — у мужчин, у женщин, словно им такие выдали. Маски закрывали лица целиком, для рта, носа, глаз были оставлены щелки, получалось, что вместо лиц — только эти щелки.

Позже за границей я часто бывал на маскарадах, но маски там всегда носили разные. Даже в маске каждый хотел чем-нибудь отличаться от других. Уж не говоря о том, что маски были разноцветные, блестящие, золотистые, серебристые. И разной формы: звезды, луна, сердечки. Или узенькие, только на глаза, а еще иногда — глаза, нос, рот открыты, а все остальное закрыто. Плюс разные костюмы. А здесь и костюмы тоже одинаковые, во всяком случае, мало отличались друг от друга. И маски одного цвета, черного.

Я задумался, как можно в таких масках танцевать. Ни улыбнуться друг другу, ни удивиться, ни какую-нибудь гримасу состроить через эти щелки. Говорить-то они, наверное, могли, но ведь и голос получается неизвестно чей. А в танце лица льнут друг к другу.

Может, именно поэтому они все чаще уходили в тот зал, где были еда и напитки. А возвращаясь, все больше пошатывались. Некоторые уже плохо стояли на ногах. Иногда на танцполе оставалось всего две-три пары — остальные ели и пили. Там делалось все более шумно, а мы играли для этих двух или трех пар. Бывало, что ни одной пары не оставалось, но мы все равно играли.

В один из последних перерывов я пошел в уборную. Услышал, что в соседней кабинке кто-то есть. В этом не было ничего необычного, но человек разговаривал, словно обращаясь к кому-то. Я прислушался: он говорил невнятно, бормотал; видимо, уже здорово пьян, подумал я. Меня только удивило, что тот, другой, ничего не отвечает. Стенки кабинок не доходили до пола, так что я наклонился и еще больше удивился, потому что увидел только одну пару обуви. Не лакированные туфли, а обычные ботинки со шнурками.

— Ну что, построим мы новый, лучший мир, как ты думаешь?

К кому же он обращается? Правда, иной раз бывает, что, размышляя о чем-то, начинаешь разговаривать сам с собой. Вы правы, человек для себя — лучший собеседник. Мне кажется, даже когда мы говорим с другими людьми, — в сущности, обращаемся к себе.

Во всяком случае, от любопытства у меня дух захватило. Тем более что мужчина упомянул новый, лучший мир, в который я тоже верил. Вдруг он повысил голос и почти закричал:

— Чушь! Ни мы, ни они! Все это ерунда, мой дорогой.

Я забрался на унитаз, ухватился руками за верхнюю часть перегородки, осторожно подтянулся — примерно до подбородка, и увидел такую картину. Перед унитазом стоял мужчина, никого больше в кабинке не было. Маска сдвинута на макушку, так что сверху я видел только ее. Тем более что он немного склонился вперед, руку держал у ширинки, куда-то туда смотрел и туда же бормотал, покачиваясь:

— Социализм, капитализм, все это чушь собачья. Ты — сила. На тебе мир держится. Хотя что ты такое? Ну сам скажи, что ты такое? Сидишь себе в штанах. Место тихое, уютное. Можно сказать, идеальное пристанище. Иной раз сам бы там спрятался, если бы мог. И ведь есть от чего прятаться. О да, есть от чего. Ну помоги же мне, а то проссаться не могу.

Простите, это я так, между нами, мужчинами, повторяю то, что он тогда сказал. При женщине ни за что бы не стал. Мне хотелось увидеть его лицо, но он ни разу не посмотрел наверх. Даже словно еще больше наклонился вперед. Правда, по лицу я все равно не сумел бы определить, кто это. Я ведь даже не знал, где мы находимся, где играем, для кого, кто эти люди, которые тут отдыхают, все ведь были в масках. Да еще привезли нас в закрытом грузовике и велели не высовываться.

Ладони, которыми я держался за верхнюю часть перегородки, уже горели, мышцы устали. Поэтому я так же осторожно слез на сиденье унитаза, потом тихонечко на пол. Думал, не спустить ли воду, чтобы он понял, что рядом кто-то есть. Но любопытство меня удержало. Сами видите, даже о себе трудно сказать, как себя поведешь в той или иной ситуации. Я решил просто кашлянуть. И кашлянул, но это не возымело никакого эффекта. Мужчина вроде даже повысил голос:

— Эх, не жизнь у тебя, а малина. Единственная проблема — в левой штанине окажешься или в правой. А занеможешь — так никто тебя отсюда не выгонит. Дай нам всем, не буду говорить кто, такое пожизненное заключение. А я, видишь ли, даже в завтрашнем дне не уверен. Ни в чьих словах не уверен. Все в масках: как угадать, кто какие слова говорит? И какие что означают? Какие — приговор, а какие — здравица? Приходится остерегаться каждой маски. Что, ты куда-то смотришь? Может, в будущее? У тебя ведь нет глаз. Ты бы хотел меня увидеть? Не стоит. Вот, стою над унитазом и из-за тебя проссаться не могу. Я тебе скажу: слишком много человеку приходится думать. Ты всего не знаешь. Если бы ты знал... Иногда жить не хочется. Но какое тебе до этого дело? У тебя только одно в голове. Хотя это вроде моя голова. Но если честно — разве она моя? Почему моя? Оттого, что я ношу ее на своей шее? О, это еще не доказательство, что она моя. Тебя я тоже ношу в своих штанах, но мой ли ты? Я этого как-то не ощущаю. Скорее это я — твой. Подвешен к тебе, чтобы было кому тебя носить, перекладывать, вынимать, поддерживать, прятать и так далее. Может, нам было бы лучше существовать по отдельности? Как ты думаешь? И встречаться лишь изредка. Может, тогда мне бы еще чего-нибудь хотелось, кроме этого. Не такое уж это удовольствие, как тебе кажется, — с утра до вечера быть мужчиной. Может, для тебя — да. Но какое тебе дело? Брызнешь и счастлив, а все остальное на мне, всё потом на мне. Не говоря уже о том, что у меня есть и другие обязанности. Конференции, собрания, заседания, совещания. С одного на другое, с другого на третье, четвертое, и так целый день, а иной раз и ночь. Иногда про тебя и не вспомнишь, вот что у меня за жизнь. Чистый, можно сказать, парадокс. Знаешь, что такое чистый парадокс? Вроде бы ты и я — это целое. А на самом деле — ни черта. Если таков этот новый, лучший мир, то мне с ним не по пути. А может, меня там уже и нет, как ты думаешь? Что с того, что я ссу? Это не доказательство существования. И, как видишь, я без твоего разрешения даже на это не способен. Ну, помоги же мне. Эх ты... Знаю я, чего тебе хочется. И даже понимаю. Но ты только подумай... С маской? А знаешь, кто может оказаться под этой маской? Не знаешь. И я не знаю. Воздержись. Надо как-то пережить этот маскарад.

Наконец я спустил воду и вышел из кабинки. Он вышел вслед за мной, но уже в маске.

9

Вы впервые в этом мире? Так всему удивляетесь. Удивляетесь-удивляетесь. Не приписываю. Просто слушаю то, что вы говорите. О, даже ваши руки, я вижу, удивляются фасоли. Вы бы не смогли бриться опасной бритвой. Бритва требует холодных рук, безразличных к тому, что происходит внутри. Какая-нибудь неожиданная реплика — и вы порежетесь. Вы когда-нибудь брились опасной бритвой? Никогда? Наверное, электрической бреетесь. Вообще не бреетесь? Как это возможно? Вот видите, теперь я тоже удивляюсь. Но это как раз то, чему еще можно удивляться в этом мире. Правда, лицо у вас, вижу, гладкое. Может, теперь какие-то новые способы есть. Тогда вы, наверное, и не знаете, что такое опасная бритва. Я держу ее здесь, в ящике. Где-то есть и кисточка, и крем для бритья, и после бритья какой-то лосьон. Я мог бы вас побрить. Ничего, что нет бороды, но вы бы убедились, насколько приятно бриться опасной бритвой. В этом только на своем собственном лице можно убедиться. Боитесь? Чего? Я не понимаю.

Нет, я больше опасной бритвой не бреюсь. Из-за рук, уже не сумел бы. Но брился много лет, пока ревматизм ко мне не привязался. Это не так уж сложно. Я сам научился. В детстве нагляделся, как брились мой отец, дед, дядя Ян. Дядя Ян брился особенно тщательно. Всегда дважды. Побреется, снова намылит и еще раз побреется. Говорил, что у него угловатое лицо, поэтому, чтобы хорошо выбрить все впадины и неровности, приходится делать это дважды. Руки у него уже дрожали, но он всегда брился опасной бритвой. Бывало, порежется, кровь течет по лицу, обычно возле кадыка, но все равно обязательно два раза. Каждое утро. Хотя накануне того дня, когда он повесился, дядя Ян побрился вечером — я точно помню. Никто не обратил на это внимания, хотя он никогда не брился по вечерам. Дядя Ян еще тогда порезался, пришлось останавливать кровь квасцовым камнем.

Не потому, что бритва была тупой, он ее правил перед каждым бритьем. Сначала на камне, потом на поясе. И еще проверял, достаточно ли острая. Если недостаточно, то правил дальше. А знаете, как лучше всего проверить, острая ли бритва? Вырвать волосок, взять двумя пальцами, вот этими, и провести по нему бритвой.

Сейчас. Возьму бритву, покажу вам. Это хорошая бритва, из шведской стали. Самые лучшие всегда были из шведской стали. Я из-за границы привез. Храню на память о том, что когда-то брился опасной бритвой, такие у меня были ловкие руки. Время от времени вынимаю, правлю на ремне, так что она острая. Бритва должна быть подобрана специально под вашу щетину, тогда она лучше всего бреет. Жесткая щетина любит мягкую сталь, мягкая — твердую. Ну и лицо свое нужно знать. Тогда не порежешься. Лучше всего свое лицо узнаёшь, когда бреешься опасной бритвой. В этот момент вы ближе всего к своему лицу. Уж поверьте. Электробритвой бреешься и думаешь о чем-то другом. Опасной бритвой так не получится. Даже если порежешься и кровь идет, понимаешь, что это твое лицо. Отчетливее, чем когда видишь его в зеркале.

Вот смотрите. Выдергиваю у себя волосок. И в воздухе, желательно на свет, провожу бритвой. Не резко. Легонько. Если слишком резко, то даже тупая бритва волос порвет. Порвет, но не рассечет. Так всегда проверяли. Теперь вы вырвите у себя волосок. Попробуем на вашем, сами убедитесь. Что, жалко? Всего один волосок. Сколько их по утрам выпадает, когда мы причесываемся... А уж когда голову моем... Один волосок — это даже не больно. Тогда позвольте мне, я вырву. Боитесь дать мне даже волосок вырвать? Ну, теперь я уж совсем ничего не понимаю. Не доверяете? А пришли ко мне за фасолью!

Я начал бриться еще в школе. Время от времени. У меня только пушок на подбородке пробивался. Но поскольку старшие уже брились, то и мы, молодежь, не хотели отставать. Брили друг друга, а бритву занимали у вахтера. Не за так, разумеется. Приходилось каждую субботу двор подметать и улицу перед домом, а зимой чистить снег. Бритву я себе купил, только когда стал на стройке работать. Во время электрификации деревни я еще одалживал у соседей. На саксофон копил деньги — жалко было тратить на бритву.

Так удачно сложилось, что в соседней деревне кузнец делал бритвы из танковых подшипников. Вы себе не представляете, что это были за бритвы. Только те, что из шведской стали, могли с ними сравниться, да и то не уверен. На полях еще стояли разбитые танки, оставшиеся с войны, он вынимал из них подшипники и делал бритвы. На вид, правда, топорная работа, ручки грубые, корявые, из вяза или акации, но лезвие само щетину снимает.

Я купил две, одной брился, а вторую держал про запас и подарил потом тому кладовщику, который меня учил играть на саксофоне. Как я вам уже говорил, он не хотел брать деньги за уроки, и я подумал, что хотя бы бритву ему подарю. Когда я перестал к нему ходить, он хотел мне ее вернуть.

Нет, с тех пор даже если нужно было взять какую-нибудь деталь, я просил коллег сходить на склад. Не помню, сколько это продолжалось. Но однажды я шел мимо склада, кладовщик, видимо, меня заметил, начал стучать в окно, но я сделал вид, что не слышу. Подумал: небось снова хочет сказать, что мы плохо играли. Неделю назад праздновали Женский день. Торжественное собрание, мы выступали в художественной части. Я его видел, он сидел в последнем ряду. Речи, цветы, шоколад, чулки для женщин. Строительство все тянулось, планы срывались, но торжественные мероприятия непременно устраивались несколько раз в год. Лучше всего был Женский день.

Я уже миновал склад, когда он меня окликнул. Стоит в дверях и зовет:

— Что ты притворяешься, будто не слышишь?! А еще саксофонистом хочешь быть! Иди-ка сюда!

Я вернулся, подошел.

— Чего вы хотите?

— Я куплю у тебя этот саксофон, — говорит он.

— Какой саксофон? — Я не понял, потому что никакого саксофона у меня не было. Он велел не откладывать, я и не откладывал. Тот, на котором я играл в оркестре, мне выдали на стройке временно. А тот, на котором он учил меня по вечерам, был у него.

— Тот, что раньше был моим, — отвечает.

— Так он и сейчас ваш, — говорю. — И он по-прежнему у вас.

— У меня, но он твой.

— Как это мой? — Я все еще не понимал, о чем он.

— Твой. Я его тебе отдал. Я давно собирался сказать, но все не было подходящего случая. А сейчас я бы хотел его у тебя купить. Возьми, это аванс. — И сует мне пачку купюр. Я убрал руку, но он перехватил, сунул мне деньги и еще прижал моими пальцами. — Возьми.

Признаюсь, из моей руки словно все силы вытекли, кровь вытекла. Я стоял и не знал, что делать, что сказать. Одна купюра выпала, кладовщик наклонился, поднял.

— Потеряешь. Пересчитай, верно ли. Должно быть столько-то.

Я даже не услышал сколько. Слышал только собственное сердце — как оно колотится.

В горле у меня что-то сжалось.

— Остальное я тебе буду понемногу выплачивать. Каждый месяц с зарплаты. Не волнуйся, выплачу все до последнего гроша. Столько, сколько он стоит. Я не хочу дешевле. Не стану тебя обманывать. Я никогда в жизни никого не обманул. Столько, сколько он стоит. А он немало стоит. Каждый месяц с зарплаты. Если не веришь, вставай каждый месяц в очередь в кассу прямо за мной. И прямо у кассы, как получу, буду тебе отдавать. Каждый месяц. Сразу много отдать я не могу, зарплата небольшая, а сам понимаешь, надо и на жизнь что-то оставить. Но каждый месяц. Строительство еще идет, если так работать — еще надолго затянется, успею тебе все выплатить. А если вдруг раньше закончат, склад все равно останется. Куда ж без склада? Они обещали, что подержат меня до пенсии. А если до пенсии не успею, тоже не бойся. Я все продумал. Ты мне напишешь, где живешь, и я буду высылать каждый месяц. Даже за перевод стану сам платить, чтобы ты свои не тратил. Я думал, не занять ли в кассе взаимопомощи, но лучше бы каждый месяц, если ты не против. Один долг в два места выплачивать — это я не люблю. Тогда у тебя словно бы два долга. А нет ничего хуже, чем запутаться в долгах. Жизнь — это и так долг, даже если ты никому ничего не должен, ни у кого ничего не брал.

Разумеется, я ничего у него не взял. Ну а как вы думали? Он хотел купить у меня свой собственный саксофон. Кладовщик умер примерно через полтора года после того разговора. Строительство еще продолжалось. Кто-то пошел на склад, кладовщик выписывал квитанцию, оставалось поставить подпись, и вдруг он упал головой на стол. И все. Но карандаш из рук не выпустил, представляете? Словно хотел за свою смерть расписаться, что согласен.

О, подпись — серьезная штука. Особенно когда расписываешься за собственную смерть. Почему бы человеку не расписываться за свою смерть? Всю жизнь расписываемся за всякую ерунду. По делу, не по делу... Больше частью не по делу. Вот бы посчитать, сколько раз за жизнь человек ставит свою подпись. Словно должен постоянно подтверждать, что это он, а не кто-то другой вместо него. Словно это вообще может быть кто-то другой — скажем, вместо вас или вместо меня. Так почему бы и за смерть не расписаться? В конце концов, это наша смерть. Мне кажется, она не должна останавливать руку. Смерть ведь заинтересована в том, чтобы получить расписку.

Говорите, что, рождаясь, человек не расписывается в том, что хочет родиться. Ну, это понятно. Мало кто захотел бы рождаться, если бы это от подписи зависело. Смерть — другое дело. Хотя бы перед лицом смерти человек должен быть свободным. Во всяком случае, что ей стоит подождать минутку? Что такое эта минутка для смерти? Вы так говорите, как будто речь идет только о видимости. Так я вам скажу, что, даже если так, видимостью не стоит пренебрегать. Когда правда не на нашей стороне, остается, к счастью, видимость. Иной раз от целой жизни только видимость и остается — что человек жил на этом свете.

Все эти полтора года я к нему ходил. То есть получилось так, что сегодня мы еще занимались, а назавтра он умер. Я старался гораздо больше, чем раньше. Почти каждый день, если нас не задерживали на стройке, сразу после работы мылся, переодевался, что-нибудь перекусывал, а иногда и нет, и шел к нему. Он всегда ждал меня, иногда задремывал, положив голову на стол. Но как только я входил, сразу поднимал.

— А, это ты. Я уж думал, что ты не придешь — жалко даже один день пропускать.

Мелом нарисовал на полу круг, в котором мне следовало стоять. И еще один такой же для себя, на некотором расстоянии — там он сидел на своем стуле.

— Я рассчитал, что отсюда досюда самый лучший звук. Я буду тебя слышать лучше всего. Склад — это не концертный зал. И даже не ресторан. Навезут труб, жести, кабелей, шин и еще бог знает чего — сразу звук меняется.

Он принес ноты. Сделал для меня пюпитр. Когда я приходил, пюпитр уже стоял в этом моем круге, а на нем ноты.

— Начнем с того, что я приготовил, — предупреждал он меня, чтобы я не вздумал переворачивать ноты. Потом ставил стул в один круг, а мне велел встать в другой. — Только держись прямо. Не так, как в вашем оркестре, все вкривь и вкось.

Он всегда отпускал какую-нибудь шпильку в адрес нашего оркестра. Я подозревал, что это новый способ отлучить меня от него. Словно бы мимоходом, мягко, потому что уйти — этого он больше ни разу не потребовал.

Ноги у меня иногда дрожали от усталости — на стройке за целый день не присядешь, и он тоже не позволял, ни на минуту. На складе был второй стул, и кладовщик, пока выписывал квитанцию, предлагал сесть. Но когда я приходил к нему на урок, тот стул всегда стоял в другом конце склада.

— Стой, стой, — повторял он. — Когда стоишь, диафрагма лучше работает, больше воздуха поступает в легкие. О, дыхание при игре на саксофоне имеет огромное значение, а ты дышишь совсем неглубоко, поэтому и выдох плохой. Уж не говоря о том, что саксофонисту нужны крепкие ноги, крепкая шея, да и весь позвоночник, тогда он и играть будет свободнее. Может, иной раз до утра играть придется, если люди захотят — ты ж не станешь жаловаться, что у тебя ноги болят.

Так я вам скажу, что ноги у меня никогда не устают. А иной раз набегаешься здесь... Особенно сейчас, в несезон. Днем, я вам уже говорил, надо непременно три раза обойти все домики, на этом берегу и на том. И хотя бы один раз ночью. В эти моменты я знаю, что выполняю свою работу.

Извините, я попью, в горле пересохло. Когда лущишь фасоль, пыль летит, поэтому. Хотите попить? У меня хорошая вода, из своего колодца. Нет, уже был. Я только велел углубить, почистить. Насос поставил. Трубы в дом провел. Вот, видите, достаточно кран повернуть. Может, все же попробуете? Пожалуйста. Ну как, хороша? Артезианская. Глубокая скважина. Ничто так не утоляет жажду, скажу я вам. Я даже когда кофе пью или чай, выпиваю стакан воды для вкуса.

Когда копали этот колодец, отец привел лозоходца. Привез откуда-то на подводе. Тот все искал, лоза то и дело тянулась к земле, но его что-то не устраивало. Наконец он сказал, что чувствует холод и копать надо здесь.

Из домиков многие ко мне за этой водой приходят. Не нахвалятся: ах, какая вода, какая вода... Вот кто когда воду хвалил, сами скажите. Могли сказать: жесткая или там мягкая. Родниковая вода — всегда жесткая. Чтобы голову помыть или искупаться, собирали дождевую. Животных поили из Рутки. Белье стирали в Рутке. Речная вода тоже мягкая. Перед отъездом они ко мне приходят с канистрами, чтобы хотя бы на кофе или чай в городе себе набрать. По нескольку канистр увозят. К колодцу очередь выстраивается, так что приходится выходить и следить за порядком, чтобы никто без очереди не лез и чтобы всем поровну. Потому что некоторые еще берут в подарок для соседей в городе. Вот ведь дожили — вода в подарок... Обычная вода. Мог ли кто-нибудь подумать, что такое с водой приключится? Я вам скажу: это самый верный показатель того, что произошло с миром. Иногда приходится говорить, чтобы по две-три канистры, не больше, потому что скважина не бездонная. Пойдет песок — потом насос чистить надо. А чтобы скважина снова наполнилась, потребуются минимум сутки.

Ну, хорошая ведь вода, согласитесь. Может, еще стакан? А я выпью. Вот здесь, где я стою, всегда стояли ведра с водой, над ними висела вышивка: «Воды жалеть — кашу не сварить».

Кладовщик сидел в своем круге примерно там, где вы сидите, а я стоял в своем вот здесь, где сейчас стою. Признаюсь, эти круги меня не слишком убедили, казалось, что это какие-то его фанаберии, и однажды я сказал.

— Можно обойтись и без кругов. Товарищи надо мной смеются. Какое отношение круг имеет к игре?

— Имеет-имеет. Когда-нибудь узнаешь, что имеет, — сказал он. — Стой. Привыкай. Думаешь, у тебя будет больше места? Живут не вширь, а вглубь. Вот и играть следует не вширь, а вглубь.

Если бы я играл на аккордеоне, говорил он, то мог бы сидеть, на виолончели — тоже, и еще на некоторых инструментах. Но не на саксофоне. На саксофоне играют снизу вверх. Тогда воздух сам в саксофон идет, не приходится сильно дуть. Не приходится щеки надувать, челюсть напрягать. А ты все еще напрягаешь. Губами делай так, словно звуки произносишь, языком по ним проводи. И саксофон станет чувствительным, как боль. Между ним и тобой должна быть боль. Иначе вы навсегда останетесь чужими друг для друга. Он — саксофон, а ты кто?

Должен вам сказать, кладовщик стал гораздо мягче. Уже не так часто меня поправлял, больше слушал. Бывало, закончу, а он словно бы еще слушает. Только когда я собирался уходить, иногда говорил, что исправить, на что обратить внимание.

Правда, и я старался, как никогда. Во мне проснулась какая-то ожесточенность, какая-то жадность к этой игре. Он говорит, что на сегодня хватит, а я прошу еще послушать одно, другое: я сыграю, послушайте, пожалуйста. Кладовщик прикроет единственный зрячий глаз — можно подумать, что уснул. А потом вдруг как вытаращит его:

— Сыграй еще раз, я кое-что упустил.

Иногда приходили сторожа и требовали заканчивать, потому что склад нужно закрывать. Опечатывать.

Впрочем, они на все это смотрели сквозь пальцы. Когда я уходил, стояла ночь, на стройке тишина, даже не верилось иногда, что это та же самая стройка, что была днем.

На воскресенье он давал мне саксофон, чтобы я мог позаниматься после костела. Нет, кладовщик никогда не спрашивал, ходил ли я на службу. Спрашивал только, как дела, удалось ли поиграть. На квартире мне никогда не удавалось. Соседи с раннего утра играли в карты, пили водку. Даже если кто-то уходил в костел, то вернувшись, немедленно усаживался за водку и карты.

Когда погода была хорошая, я шел в поля или на луга. По воскресеньям в полях было пусто, а на лугу разве что коровы паслись. В пустом поле плохо играть. Играешь, и твоя музыка словно бы растворяется. Лучше уж на лугу. На лугу я расхаживал среди коров. И знаете, нигде так саксофон не звучал — я уж не говорю о складе, но и потом, в ресторанах или даже в концертном зале. Не поверите: коровы переставали щипать траву, поднимали головы, замирали и прислушивались.

Я пробовал играть в разных местах, чтобы понять, как меняется звук. Не знаю, как бы это звучало здесь, на берегу водохранилища, в лесу, или когда Рутка еще текла, на ее берегу, в деревне, когда еще деревня была. О, это мне очень много дало. Тот же саксофон, тот же мундштук, трость, ну, и я такой же, но тут звучит по-одному, а там — по-другому. Встанешь, например, там, где у реки быстрое течение, — одно звучание, а где река течет лениво — другое.

Хуже, когда дождь шел или зимой. Что тогда? Я шел на стройку, стоял под навесом. Сторожа меня пускали. Иногда я что-нибудь им ремонтировал. Когда положили крышу, стало проще. Тогда я стал в цех ходить. Но зимой, особенно в мороз, долго не позанимаешься. У меня были перчатки, я отрезал кончики пальцев, примерно досюда, чтобы только подушечки торчали. Но руки все равно стыли — приходилось время от времени на них дуть.

Не знаю, откуда взялось то мое упрямство. Не стану говорить, будто предчувствовал, что кладовщик скоро умрет. Может, это саксофон что-то во мне разбудил — потому что он мой. И не пришлось откладывать, отказывать себе во всем. Однажды кладовщик сказал мне:

— Я не раз думал: зачем этот саксофон храню? Сам не играю, лежит в футляре. У меня есть внук, но он в тюрьме. Выйдет — после моей смерти продаст за бесценок. Твой ровесник. Ну, давай, вставай в круг.

Я встал, как он велел. Он сидел на своем месте. Глаза прикрыты, слушает, я играю. Вдруг один глаз открылся, тот, что слепой. Голову на отсечение даю, что он увидел меня этим глазом. В нем даже что-то сверкнуло, так что я остановился.

— Когда пойдешь в воскресенье в костел, спроси ксендза. Костел большую часть дня стоит пустой, может, он разрешит тебе поиграть. На складе — это, честно говоря, не игра. Хорошо бы в настоящем зале. А что здесь еще есть? Пожарная часть? Еще хуже.

Кладовщик умер, строительство закончилось, я стал работать на другой стройке, потом на третьей. Помню, кабельный завод строили. Как-то пошел я в магазин за хлебом и услышал, что неподалеку есть разрушенный костел, еще с войны стоит, а ксендз служит в таком, временном. После войны разбирали лагерные бараки, казармы, строили из этих плит дома, овины, свинарники, конторы, клубы, школы на пострадавших во время войны территориях. Вот и некое подобие костела из таких плит соорудили. Он стоял на одном краю деревни, а тот, разрушенный, на другом.

Однажды в воскресенье я отправился туда, захватив на всякий случай футляр с саксофоном. Костел был разрушен не полностью, то есть не до основания. Но было видно, что война по нему прошлась. Колокольни нет. Половина крыши сорвана. Вторая половина изрешечена снарядами. В стенах зияли дыры. Ни одного целого окна, а ведь когда-то наверняка были витражи, потому что по краям до сих пор виднелись разноцветные осколки. Дверь главного входа вырвана. И хоры рухнули — видимо, от взрыва. Идешь по развалинам. Из-под этих развалин торчали обломки органа. Я случайно наступил, и до меня донесся стон. Я испугался. Но иначе никак было не войти — только пробираясь через эти завалы. Ни одной скамьи, ни следа от исповедален, на месте алтарей, и главного, и бокового, — пустые места. На полу кострища. Видимо, солдаты жгли эти скамейки, исповедальни, алтари, чтобы приготовить себе пищу или согреться. Все стены словно прострелены из пулеметов, статуи святых разбиты. Тут обломок головы валяется, там локоть, нога, обутая в диковинную сандалию. Я поднял чью-то ладонь, у нее не хватало большого пальца. Начал озираться — может, где-нибудь рядом лежит. Нашел другую руку, все пальцы целы, в них зажаты четки. Но оказалось, что руки эти принадлежат разным людям, хотя одна левая, а другая правая. О прочих следах человеческого пребывания и говорить не хочется — можете сами догадаться. Приходилось смотреть под ноги. Словом, руины. К тому же все эти послевоенные годы их поливало дождями, снегом заносило, морозом сковывало, и никаких признаков того, что кто-то пытался спасти костел от дальнейшего разрушения.

Кое-какие фигуры Страстей Господних отчасти сохранились. Простреленные, почерневшие, с некоторых почти сошла краска: не поймешь, Христос несет крест или этот крест сам идет. И — амвон. Даже странно, что он уцелел. Тоже со следами пуль. Но даже ступеньки все целы. Да, деревянный. Может, с него произносили речи для поддержания боевого духа. Может, годовщину какую-нибудь отмечали. В войну ведь тоже праздники бывают.

Я взобрался на этот амвон. Не собирался играть — в такое уныние меня эти руины привели. Просто хотел взглянуть сверху. Я еще никогда не стоял на амвоне. В детстве мне всегда казалось, что ксендз с амвона видит, что происходит внутри человеческих голов. Даже если у кого-то роскошная шевелюра или если женщина закутана в теплый платок, он все видит насквозь — через волосы, через платок. И во время проповеди я прятался за родительскими спинами, чтобы ксендз не упрекнул меня на весь костел: мол, вон там, в этой маленькой русой головке уже таится зло, а зло растет вместе с человеком, помните, братья и сестры. Ведь во всех проповедях говорилось только о зле. Иногда ксендз выкрикивал чьи-нибудь имя и фамилию.

Теперь я стоял на амвоне и смотрел сверху на эти руины. И тут словно кто-то шепнул мне: играй. Может, сами руины... Я открыл футляр, достал саксофон, все еще сомневаясь, сунул в рот мундштук. И вдруг мой саксофон будто бы сам заиграл. Играет, играет, а я вроде просто прислушиваюсь, как эта музыка звучит среди развалин. Потом вижу — какой-то старик пробирается через эти руины. Седые волосы развеваются, а он грозит мне палкой, что-то кричит. Мечется, словно собирается взлететь. Но правая нога не позволяет, при каждом шаге он припадал на нее, да так сильно, что казалось — свалится раньше, чем дойдет. Мне казалось, что старик появился прямо из этих развалин. Запыхавшийся, потный, он наконец доковылял до амвона и крикнул, словно бы из последних сил:

— Слезай! Не шуми! Слезай! Слышишь?! — Он забрался под амвон и начал стучать снизу палкой. — Слезай! Слезай!

А я продолжал играть. Старик вышел из-под амвона, остановился, задрал голову и вроде начал слушать. Наверное, ему было трудно так стоять, потому что он оперся двумя руками на палку и опустил на них голову. Стоял неподвижно, слушал. Потом опять посмотрел на меня.

— Что это за труба? — спросил он. — Ну, та, на которой ты играешь?

— Саксофон.

— Не слыхал о таком инструменте. Как ты думаешь, угоден ли он Богу? Бог всегда слушал орган. Но орган, видишь, засыпало. Если бы ты мне помог, мы бы его вытащили. Сам я не сумею. Слишком стар. Без палки меня ноги не держат. Я тут всю жизнь служил органистом. Какой был орган! Там, в этом новом бараке, я им не нужен. Там даже фисгармонии нет, поэтому я остался здесь. И Бог тоже остался со мной. Он не пойдет туда, где нет музыки. — Старик подошел к развалинам, постучал по ним своей палкой: — Вот, слышишь? Спустись, отбей этот кусок стены, будет лучше слышно.

— Что будет лучше слышно?

— Э, да ты не понимаешь. Я иногда прихожу сюда, сажусь на эти камни и слушаю. Вот, прислушайся... Если бы еще этот кусок стены отбить... Спустись. Ты молодой, справишься.

Я приходил почти каждое воскресенье и помогал ему освобождать орган. То есть старик сидел рядом, а я работал. Иногда он вставал, пытался поднять какой-нибудь камень, но, наклонившись, всякий раз терял равновесие. Так что в конце концов я велел ему сидеть — сам все сделаю. Он почти ничего не говорил, ни о чем меня не спрашивал, может, слушал. Потому что каждый раз, когда я оттаскивал крупный обломок стены, старик твердил:

— О, уже лучше слышно. Теперь здесь разбирай.

В какой-то из дней я все таскал камни, наконец добрался до клавиатуры, сел передохнуть, а он говорит:

— О, теперь уже близко. Послушай.

Честное слово, я ничего не услышал и спросил:

— Что близко?

— Бог, — сказал он, — близко. Бог — это музыка, и только потом всемогущество.

Однажды в воскресенье я пришел, как обычно, огляделся по сторонам, а старика нет. Он всегда приходил раньше меня и сидел на этих обломках, ждал. В следующее воскресенье его тоже не оказалось. И в следующее. Я освободил орган из-под завалов. Как вы можете догадаться, от него остались лишь обломки. Я собрал все кусочки, даже самые мелкие. Но старик так и не появился. Может, ему повезло умереть до того, как я закончил работу. Потому что если бы он увидел...

10

Что дальше? Дальше пошел снег. Вы ведь сами знаете. Ну, а откуда вы знали, что я спрятался в картофельной яме? Я не спрятался — мать меня утром послала с корзинкой, чтобы я картошки принес. Журек уже кипел, картошку она поставила вариться, и наверняка бы хватило того, что было в кастрюле. Но ей вдруг показалось, что мало. На, сынок, корзинку, сходи принеси еще, я добавлю. Мать любила готовить помногу: вдруг кто-нибудь голодный нагрянет. А нет, так сами съедим.

Я набрал корзинку, но не успел добраться до дверцы: яма глубокая, а сил у меня еще было мало, приходилось карабкаться со ступеньки на ступеньку, сперва забрасывать корзинку и только потом залезать самому. Я уже был почти у выхода, оставалась последняя ступенька, когда вдруг послышались выстрелы. Я прильнул к щели в дверце и увидел солдат, они бегали, кричали, обливали из канистр дом, коровник, свинарники. Корзинка выпала из моих рук, с грохотом полетела вниз. И вместо того, чтобы выскочить и бежать в дом, я уткнул голову в колени, закрыл глаза, зажал ладонями уши и сидел так, ничего не слыша и не видя.

Признаюсь, по сей день не могу понять, что мной руководило. Не могу себе простить. Нет, это не страх, как можно подумать. Страх вытолкнул бы меня из ямы. Если бы страх, я бы слышал, как колотится мое сердце, а оно остановилось. У меня даже в ушах не шумело. Я весь оцепенел.

Не знаю, сколько я так просидел, словно застыв навеки в этой позе, скорчившись, закрыв глаза, зажав ладонями уши. И сам не понимаю, как уснул. Представляете — уснул. Это нормально? Правда, я никогда не любил рано вставать, с трудом просыпался. Даже когда слышал, как мать, склонившись надо мной, просит: вставай, сынок, вставай, уже пора — все равно не мог проснуться. Так что обычно отец приходил меня будить. Свернет перину и кричит: вставай сейчас же, не то холодной водой оболью! А я потом еще долго ходил сонный. Сонный умывался, одевался. Мы завтракали, а меня все клонило в сон. Приходилось напоминать: ешь, не спи. И в шкалу я шел в полудреме. Иной раз на первом уроке учительница меня будила. Когда летом выгонял коров на пастбище, скорее они меня вели, а я, сонный, тащился следом.

Ну вот, и, когда я потом проснулся, все было в снегу. Такого снега я никогда раньше не видел. Вы себе не представляете. Деревья утопали в сугробах где-то на треть. Недалеко от ямы в саду стоял старый улей, пчелы из него улетели, отец все собирался завести новую пасеку — так этот улей полностью засыпало. Снег шел крупными хлопьями, настолько густой, что почти ничего не было видно. И никак не заканчивался. Приходилось взглядом продираться сквозь него, как сквозь туман. Та зима была бесснежная. Мороз, но снега чуть. Не знаю, когда он пошел. Но каким толстым слоем накрыло землю, стало видно, лишь когда снегопад прекратился. Дверцу засыпало больше чем наполовину. К счастью, та щель, через которую можно было выглянуть наружу, находилась на самом верху. Я с трудом смотрел, так слепило глаза.

Снегопад меняет мир. В лесу, например, идешь, деревья все в снегу, так и хочется прилечь под одним из них. И когда снег идет такими крупными хлопьями, то пусть даже засыплет, все равно бы прилег. А почему бы и нет? Разве так сложно представить, что лежишь в кровати, в своей постели, под толстой периной, и никто тебя не будит, а над тобой стоит счастливая ель. О, деревья тоже бывают счастливыми и несчастными — да, и такое случается. Как люди, разница невелика.

Вижу, вы мне не верите. Так я вам скажу, что в детстве я с первого взгляда понимал, какое дерево счастливо, а какое нет. Шел с матерью по ягоды или по грибы, она искала эти ягоды или грибы, а я — деревья: какие из них счастливые, а какие нет. Иногда я подзывал ее, чтобы она посмотрела: иди же сюда! Мать отрывалась от своих ягод или грибов, думала, что-то со мной случилось. Но ни разу не упрекнула, что я занимаюсь всякой ерундой, напрасно отрываю ее от дела. Представьте себе: рядом два дуба, это дуб и то дуб, но один счастлив, а другой будто застыл в тревоге, на одном листья так и трепещут от радости, что живы, а на другом — словно стремятся поскорее опасть.

Сегодня я уже не в состоянии понять, какое дерево счастливо. Иной раз идешь по лесу, идешь — и не получается. Все кажутся мне одинаковыми, но счастливы они или несчастны, не знаю. Иногда я беру с собой собак, смотрю на них — может, они определят. Но собаки даже не принюхиваются. А как им объяснишь? Да и что они должны нюхать? Какое дерево счастливо, а какое несчастно — это, что ли? Тогда пришлось бы им объяснить, что это значит. А ведь мы и сами не знаем. Впрочем, лес для собак тоже может означать что-то свое. В любом случае для меня это уже не тот лес.

Я замерз, сидя возле этой щели, спустился на дно. Внизу ямы было намного теплее. Там я спал, ел. О, еды было достаточно. Не только картошка. Морковь, свекла, капуста, репа. А пить — снег ел. Мне удалось чуть-чуть отодвинуть дверцу, так, чтобы протянуть руку и зачерпнуть горсть снега.

Я не рассчитывал, что кто-то меня здесь найдет. И даже, признаюсь, не хотел, чтобы меня нашли. Да и кто бы мог это сделать? Тишина, пустота, только этот снег. И потом, вы не поверите, но мне стало хорошо. Я чувствовал себя так же, как когда лежал в камышах в лодке, где-то далеко меня звали — отец, мать, сестры, а я притворялся, что не слышу. И представлял себе, как потом меня будут упрекать: где ж ты был, сынок? Наказанье Господне, а не ребенок. Сколько тебя звать?

Ни один зверь не появился, ни одна птица не пролетела, не уселась на дерево. Только спустя долгое время я увидел зайца, но он словно бы мелькнул над снегом — и исчез. Потом, еще через какое-то время, не знаю, сколько дней могло пройти после зайца, я не считал... Если человек считает, значит, он на что-то рассчитывает. А я вам уже говорил, что ни на что не рассчитывал. Через некоторое время появилась косуля. Мне не верилось, что она настоящая. Я смотрел и не верил. Решил, что мне снится, потому что она стояла примерно там, где должна быть кухня. Спокойная, доверчивая — редко встречаются такие спокойные и доверчивые косули. Она стояла так, словно ничего не боялась. Видимо, голодная — начала разрывать мордой снег. Я подумал, не бросить ли ей несколько картофелин, чтобы подошла ближе. Но не сумел пошире открыть дверцу. И вдруг, хотя никто ее не спугнул, косуля просто исчезла. Знаете, когда смотришь только на снег, да еще через щель, все иначе. И обычно случается совсем другое, чем когда снега нет.

Я прильнул к этой щели, и словно в фотопластиконе^2 передо мной проплывали рождественские открытки. Например, там, где была комната, я однажды увидел рождественскую елку со множеством свечей. И они так ярко горели, что вокруг сделалась ночь, хотя был день. Или вдруг где-то за лесом с неба начала падать звезда, огромная, сверкающая, со светящимся хвостом. Я даже отпрянул от щели, потому что долго смотреть на эту звезду было невозможно. А в другой раз вижу — волхвы идут. Как я понял, что это волхвы? У них на головах были короны. Казалось, они сбились с пути, потому что то и дело возвращались и начинали идти в другую сторону.

Однажды мы с отцом поехали на ярмарку и зашли в магазин за тетрадками. Под стеклом лежали открытки, в том числе с волхвами, которые бредут по снегу и кто-то их направляет: мол, вам не туда, а сюда. Я глаз от нее не мог отвести. Первый раз в жизни увидел такие открытки. Даже осмелился спросить продавца, зачем они.

— Чтобы посылать, — сказал тот.

Я начал приставать к отцу:

— Папа, давай купим одну, пошлем.

— Кому? — Отец сердито дернул меня за руку. — Нам некому посылать открытки. Все дома.

Однажды я услышал, как звенит колокольчик на санях, и прильнул к щели. Звук делался все громче, видимо, сани приближались. А потом вдруг стал удаляться, пока совсем не затих. Я так и не увидел ни саней, ни того, кто в них ехал. А еще однажды появились ряженые. Они шли гуськом, один за другим, ноги вязли в снегу. Впереди вифлеемская звезда, за ней царь Ирод, воин, еврей, стражник, а последним — черт. Я удивился, что нет смерти. Подумал: кто же будет обезглавливать Ирода? Но, может, она и была, просто белая, и снег тоже белый, не отличишь. Как иногда не отличишь сон от яви.

Пан Роберт, когда мы познакомились, на каждое Рождество присылал мне такую открытку, и я ему тоже. Мы как раз похожие выбирали, с рождественскими елками, ряжеными, волхвами и так далее. Иногда он даже писал что-нибудь шутливое. Мол, посылаю вам то, что осталось от нашей наивности, см. оборот.

Однажды на Рождество я выбирал для него открытку и вдруг увидел такую, какую видел тогда, в ту щель. Точь-в-точь такую. Звезда опускается за лес, а мир укрыт снегом. Я купил, и марку тоже, и, повинуясь какому-то импульсу, сразу надписал и отправил. Не пану Роберту. Сюда. Пустую, без пожеланий. Что я мог пожелать? С тех пор я каждое Рождество посылал сюда открытки. Пустые. Однажды только подумал, не подписаться ли: ваш. Но чей? Обратно они не возвращались. Как они могли вернуться, если я не указывал свой адрес? Вы считаете, бессмысленно? Я тоже так думал. Но наступало следующее Рождество, и я снова отправлял. Может, вы со мной не согласитесь, но мне кажется, что только на открытках мир таков, каким нам хочется, чтобы он был. Потому мы их друг другу и посылаем.

Нет, я не думал о том, что будет, когда снег растает. Ел, спал, смотрел в щель и, в сущности, сам не знал, жив ли я. Может, просто ждал, пока растаю вместе со снегом? Почему бы и нет? Когда человек не уверен, что жив, ему хочется растаять вместе со снегом.

И вдруг, неожиданно, появились партизаны. Утро было ослепительно солнечное, лес сделался прозрачным, деревья словно расступились, так что я издалека увидел, как они приближаются. Вы не поверите, но мне захотелось, чтобы они прошли мимо. Подать голос? Ни за что. Я вам больше скажу, именно тогда я испугался. Спустился на самое дно ямы, да еще взобрался на гору картофеля в углу. В одном углу ямы хранили картошку, в других — морковь, свеклу, капусту, репу. А в центре оставалось свободное место, чтобы было где встать, развернуться, корзинку поставить.

Дело не в том, что все это случилось из-за партизан. Кто бы это ни был, я не хотел, чтобы меня нашли. А партизаны в деревне бывали часто. Летом, зимой, по-всякому. Зимой они обычно оставались дольше всего. Не было ни одного дома, куда бы они не заявились. Иной раз их в доме оказывалось больше, чем хозяев. Спали на чердаках, в коровниках, и в комнатах тоже, если в доме было больше одной. Командиры — так уж точно в комнатах. Они залечивали раны, приходилось их кормить, иногда врача привозить — а чтобы деревенские хоть когда-нибудь к врачу обращались, я такого не помню. Лечились сами — травами, мазями, отвары пили, растирались, ставили банки, а если не помогало, умирали. Много всяких снадобий люди знали. Например, вы знаете, что такое заячий висок? Нет, жир. Лучше нет, если рана гноится. При ожогах — алоэ. При ревматизме крапивой больные места прижигали. Я и теперь иной раз тоже иду и сую руки в крапиву. Еще пчелами обкладывали. Даже самые сложные переломы — были те, кто умел вправлять. Без гипса, в лубки. Или, знаете, дети с врожденным вывихом тазобедренного сустава. Бабка вправляла. Ей принесут ребенка: мол, плачет и плачет. Она сначала сдвинет ножки вместе, чтобы посмотреть, одинаковые ли складочки. Если не одинаковые, значит, вывих. Тогда хоть из дома беги — так ребенок у нее в руках орал. Но в деревне у нас никто не хромал. Не все болезни удавалось вылечить. В конце концов, лечение не в том заключается, чтобы непременно нашлось лекарство. Достаточно, чтобы человек знал, что ничего сделать нельзя и поэтому он должен умереть.

О, в те времена привезти врача было непросто. И далеко не всякий доктор соглашался рисковать. Однажды отца послали, так мы все молились, пока он не вернулся. Потом врача надо было везти обратно, и мы снова молились, чтобы отец вернулся домой. Так что иной раз люди бывали сыты партизанами по горло. Тем более что они еще и пили, и требовали самогон. Даже танцы устраивали. Некоторые умели играть на губной гармошке, барышни сбегались — а как же, весьма охотно. Потом от этих танцев некоторые отсчитывали срок беременности.

С каждым следующим разом партизанский отряд все уменьшался. Это не мешало оставшимся пить и веселиться. Выпив, они иногда начинали палить в воздух. Деревня в лесу, вдали от трактов и железной дороги, им казалось, что никто не услышит. С другой стороны, когда приходили партизаны, веселее делалось. Деревня словно бы оживала. Не сразу. Придут — лица осунувшиеся, исхудавшие, почерневшие. Глаза от недосыпа налиты кровью, казалось, они не столько смотрят, сколько не доверяют. Улыбнутся — вообще не похоже на человеческую улыбку. Заросшие, точно не брились все это время. У кого-то голова перевязана, иногда кровь еще сочится сквозь бинты. У кого-то рука на перевязи. Кто-то хромает. Или идет в одном сапоге, а другая нога замотана какими-то окровавленными тряпками. Некоторых на руках несли. Вот этим как раз обычно и требовался врач. А уж пахло от них — вы себе не представляете...

Первым делом они начинали вшей искать. Может, потому что даже от грязи человек так не чешется, как от вшей. Раны так не досаждают, как укусы вшей. У нас их не было, мама следила. Появится хоть одна — тут же всё перестирает. И прогладит таким горячим утюгом, что ткань аж шипела. Особенно по швам. Вши особенно любят там гнездиться. Нас всех заставляли мыться, мыть голову, расчесывать волосы очень частым гребешком. Были специальные гребешки от вшей. Такие частые, что, казалось, и воздух между зубьями не проходит. Еще мать поливала нас сабадилом. Не знаете, что такое сабадил? В те времена это было самое эффективное средство от вшей. Ходили такие люди по деревням — пуговицы продавали, булавки, щеколды, иголки, шпильки, нитки. Были у них и заколки для волос, тесьма, ленты для девочек. Что еще? Да всякая всячина. Шнурки, крем для обуви, мазь от мозолей, петушки от головной боли. Петушки — так называли порошки, но только те, что от головной боли. Почти всем торговали, что могло в доме пригодиться. Хозяйки их ждали. В город на ярмарку люди редко ездили, только если собирались что-то продавать. А сабадил всегда нужен. Почти как святая вода.

Вши появлялись вместе с партизанами — всякий раз, как только те приходили в деревню. К тому же партизаны не умели их искать. Только некоторые — видимо, мать или бабушка когда-то научила. Ловили и давили. У вас никогда не было вшей? Так я вам скажу — у кого не было вшей, тот будто и не жил на земле. Одна война за другой, а у вас вшей не было, удивительно. Да это я так, к слову. В этой жизни у человека хоть раз должны быть вши и нужно уметь их искать. Дедушка даже удивлялся, как они вообще воюют, если не умеют вшей искать. Первое, с чем солдат должен уметь справляться, говорил он, это вши, второе — голод, третье — тоска по дому.

Только тогда солдат готов к тому, чтобы убивать — других солдат или мирных жителей. Однако это не мешало дедушке сидеть рядом и смотреть, как они ищут вшей. Еще и подсказывал: о, вон вошь, а вон еще одна. Неудивительно, что потом он этих вшей домой приносил.

Затем партизаны мылись, брились, стирали одежду, перевязывали раны и, в конце концов, становились совершенно непохожи на тех людей, которыми они пришли в деревню. Пришли старые, а стали молодые. Некоторые почти дети. Иной раз трудно было поверить, что это один и тот же человек. Когда пришли, еле ноги волочили, а теперь танцы им подавай.

Наверху вдруг заскрипели по снегу шаги, скрипнула дверца, и на дно ямы упала полоска света. Меня в ней видно не было — я уже говорил, что забрался в угол на кучу картошки.

Я только услышал девичий голос, писклявый:

— Эй! Есть тут кто-нибудь?!

Сначала я подумал — неужели Ягода или Леонка? У них тоже были писклявые голоса.

— Эй! Есть тут кто-нибудь?!

И только тогда я понял, что это не они. Наверное, по тому снегу, который я сгребал, когда хотел пить, партизаны догадались, что в яме кто-то есть. Видимо, девушка спустилась на одну ступеньку, писклявый голос сделался встревоженным и зазвучал громче:

— Есть кто-нибудь?! Отзовитесь!

Честное слово, я не сам вышел. Но случилось нечто непредвиденное. Та груда картофеля, на которой я сидел, с грохотом осыпалась вниз, и я сполз вместе с ней. Какая там судьба... Просто картошку выбирали снизу, рано или поздно куча должна была осыпаться. Очередная картофелина — и готово. Единственный вопрос: почему именно тогда, а не в другое время. Ветка ломается, когда человек проходит под деревом, — что это, судьба? Я услышал наверху возглас:

— Боже!

Девушка выскочила из ямы и закричала:

— Здесь кто-то есть, живой! Живой!

Ничего не поделаешь, пришлось мне оказаться живым. Услышать над собой почти ангельский голос, когда кажется, что мира больше нет и тебя в нем больше нет, — все равно, как если бы этот голос воскрешал и мир, и тебя. Так что ж мне оставалось: ответить, что меня нет? Я начал карабкаться наверх, к ней, свет слепил глаза, так что сначала я увидел повязку с красным крестом и только потом фигуру целиком. Девушка вдруг удивилась:

— Господи, так ты еще ребенок?

Признаюсь, она меня этим ребенком задела. Да ладно, сама такая, соплячка, подумал я. И оказался прав. Она была молоденькая, ясноглазая, хоть в шинели и в пилотке могла показаться много старше своих лет. Тем более что шинель была ей велика, рукава пришлось подвернуть, вот досюда, и пилотка, наверное, тоже была бы велика, если бы не волосы. Только по голосу можно было догадаться, сколько ей лет. Знаете, внешность бывает обманчива, но голос — никогда. Особенно если человек в форме. В форме самый юный солдат всегда кажется гораздо старше, чем на самом деле. Даже дети в форме выглядят так, словно для них нет ничего проще, чем убивать, мучить, жечь. Впрочем, вне зависимости от формы, когда тебе столько лет, сколько было мне, даже тот, кто на несколько лет старше, кажется почти стариком. Потом все меняется, годы сближаются, и чем ближе к смерти, тем больше выравниваются. К тому же смерть нас выбирает не по годам. Я бы не сказал, что наугад. Есть в этом своя мудрость.

Судя по этой повязке на рукаве, с красным крестом, она была санитаркой. И выбравшись из ямы, я увидел у нее на плече сумку, тоже с красным крестом. Эта сумка была для нее слишком тяжелой, оттягивала плечо. Там лежала вся аптечка. Впрочем, тяжело ей было не только из-за сумки. Одна на весь отряд, можете себе представить. Она никогда не жаловалась, но нетрудно было догадаться, что все это ей не по силам. Она постоянно то стирала бинты, то перевязывала раны, то раздавала какие-то таблетки от боли, от лихорадки, пот вытирала, смывала кровь, грязь, иной раз мыла раненых с головы до ног, если они не могли встать самостоятельно, а ее то и дело звали — туда, сюда, днем и ночью.

Даже сегодня мне не верится, когда я о ней думаю: она была такой юной и не имела ни мгновения передышки, причитавшейся ей хотя бы в силу возраста. Я не знаю, сколько ей было лет, она не говорила, может, стеснялась, но все терпела, словно была гораздо старше.

В глубине души я даже желал, чтобы она была гораздо старше. Не из-за того, о чем вы подумали. Этого человеку хочется только до определенного возраста, потом желание постепенно сходит на нет. Вы считаете, что с этого момента мы становимся хуже? Не соглашусь с вами. Мы хуже уже в песочнице.

Вы в детстве в песочнице играли? Я тоже нет. Какая в деревне песочница? Песка всюду полно. Везде, где Рутка делала излучину, один берег был песчаным. Катайся по песку, посыпай себя песком, строй из песка все, что угодно. И не только на Рутке. Впрочем, в деревне не так тянет возиться с песком, как в городе. Поля, луга, леса, все открыто настежь, над тобой, вглубь — кому охота возиться с песком? Играть можно везде. Так же, как и жить — жили везде. Не было нужды в больших домах, никто не рвался жить отдельно. Жили во дворах, в коровниках, в хлевах, в садах, в полях, на лугах, под небом, на берегу Рутки. Весь мир был домом, а дом служил лишь для того, чтобы собраться вместе после долгого дня. И тогда всем хотелось быть поближе друг к другу. В некоторых домах не было даже комнат, только одно помещение, так получалось ближе всего. Лишь в тесноте люди могут по-настоящему почувствовать, что они вместе. Кто же станет мастерить для детей песочницы, если и детям хотелось чувствовать себя вместе со всеми остальными? Приди кому-нибудь в голову сделать такую песочницу, как в городе, думаете, хоть кто-то из детей стал бы в ней играть? Хоть на цепь его посади — убежал бы. А в песочнице копошились бы куры, гуси, утки, они тоже любят возиться в песке, загадили бы все — и конец песочнице.

За границей я насмотрелся на песочницы. Повсюду, где я жил, рядом с домами были устроены детские песочницы. Я уже говорил, что люблю детей, поэтому, когда выдавалось свободное время, садился возле такой песочницы на лавочку, среди нянек, мам, бабушек. И, должен вам сказать, что, глядя на детей в песочнице, я иногда испытывал умиление, но иногда и страх.

О, песочница — это целый мир, поверьте мне. Пара квадратных метров — и мир, человечество, будущие войны. Милые мордашки, румяные, казалось бы, невинные, а уже ясно, кто кого готов в песок закопать, а кто от кого в этом песке станет прятаться. Кому в этой песочнице рано или поздно станет тесно, а кто в ней заблудится. Виновата ли в этом песочница? Некоторые люди так считают. Но мне иногда кажется, что все мы — изгнанники из песочницы, вне зависимости от возраста. Я тоже, хотя никогда в ней не играл.

Знаете, за границей я, разумеется, видел песочницы с цветным песком. Зеленоватым, голубоватым, розоватым. Крашеный, наверное. Откуда взяться песку такого цвета? Но станем ли мы другими от цветного песка? Человек, конечно, зависит от цвета. Но ведь не все в равной степени от одних и тех же цветов. А кто от какого больше, мы не знаем. Не знаем, в ком какой цвет блекнет, а в ком делается ярче. И остаются ли цвета, которые мы видим, такими же внутри нас? Впрочем, можно ли выдумать более мудрый цвет для песка, чем, скажем, цвет солнца — вот сами скажите. Для листьев — более мудрый цвет, чем зеленый? Для неба — чем голубой? Для снега — чем белый? Да, конечно, цвета обладают мудростью. Вы не знали? Ведь если бы не тот белый снег...

Какой цвет я больше всего люблю? Вы меня так спрашиваете, как будто вы журналист. Но это не так. Это единственное, что я знаю точно. Вы даже не похожи на журналиста. Какой цвет? Ну, не знаю. Вы меня этим вопросом врасплох застали. Нет у меня любимого цвета. И потом, разве это что-нибудь значит, если я скажу, к примеру, что зеленый?

А какой зеленый? Все деревья в лесу, все кусты, все листья, даже мох — зеленые по-своему. А внутри нас все это приобретает другой зеленый цвет. Тогда как можно называть что-то зеленым? Зеленый — это бесконечность. Каждый цвет — бесконечность.

Когда я глядел в ту щель, меня поражало, как одна белизна переходит в другую, а спустя мгновение — в третью, и уже никогда не возвращается к предыдущему цвету. Словно на этот белый снег накатывались волны белизны. А вы как считаете: что такое белый цвет? Вы со мной играете. Хотите меня на всю жизнь в песочницу усадить. Я не против. Но ни один цвет не бывает навсегда. Цвет — это движение, как и все прочее.

За границей я иногда ходил в художественные галереи, в музеи. Вы тоже? Тогда вы, наверное, заметили, что для любого художника самый сложный цвет — цвет женского тела. Даже для одного и того же художника, в одной картине. Я имею в виду не то, что цвет меняется, а словно бы беспомощность художника по отношению к этому цвету. Можно ли определить цвет женского тела? Если этот цвет зависит, например, от робости художника? Или от его страха, страдания, отчаяния. Да, и вожделения тоже. Когда я смотрел на картины, мне иногда казалось, что все эти цвета ничего не передают. Нет, дело не в модели. Почему? Ну, это вы сами должны знать, если у вас были женщины.

Сестра меня нисколько не стыдилась, раздевалась при мне и купалась. Сестра, все так ее называли, и я тоже. Впрочем, это было первое слово, которое я произнес. Сестра. Я ведь долго не говорил. Вообще не говорил. Словно не умел. Словно не знал слов. Был немым. Впрочем, она меня и научила этому первому слову. Сказала: называй меня сестра. Все меня так называют. Ну, скажи: сестра. Скажи: сестра. Се-стра.

Когда она купалась, всегда просила меня посторожить.

— Ты можешь на меня смотреть, — говорила. — Следи, чтобы другие не подсматривали.

Если была рядом речушка, ручей, родник, она непременно шла купаться. Впрочем, мы и останавливались только там, где была вода. Ведь надо было что-то пить, чем-то умываться, да и стирки всегда хватало. Те же бинты. Я помогал сестре во всем. Что надо было стирать, нес на берег, потом развешивал постиранное на ветках. Я не говорил, но понимал, что мне говорят — она, другие. Когда она перевязывала раненого, я всегда что-нибудь держал, доставал из сумки, отрезал, помогал завязывать. Если нужно было помыть того, кто лежал, точно труп, — придерживал голову или помогал перевернуть на другой бок. Сапоги снимал, потому что сестра и ноги раненым всегда мыла, даже если рана не на ноге, но она говорила, что, когда ноги чистые, человеку легче. Вы себе не представляете, какие у них были ноги — все в волдырях, ссадинах, струпьях, иногда стертые в кровь, гноящиеся.

Однажды мы обнаружили в лесу озерцо, довольно большое. И остановились там надолго. Партизаны говорили, что сюда нога человеческая не ступала, так что никто нас тут не найдет. Действительно, даже по деревьям было видно, что они падают сами, от старости. А грибов, ежевики, земляники, черники — только успевай собирать. Птиц уйма, честное слово. Какие хочешь. С самого рассвета лес оглашался пением. По озеру плавали камышницы, утки, лебеди. Идеальное место для отдыха после бесконечных пеших переходов, чтобы наконец выспаться, зализать раны и даже забыть на время о войне. По правде говоря, я не знал, идет ли она еще или, может, уже закончилась. Никто ничего не говорил. Мы всё кружили по лесам, деревни обходили стороной. Однажды, помню, пересекали железнодорожные пути, в другой раз — мост, а еще было — зашли ночью на мельницу. Я только видел, что они выносят набитые чем-то мешки и укладывают на подводу. Велели мне сесть на эти мешки. Партизаны шли, а я ехал. Наконец я уснул, и, когда мы оказались в лесу, кто-то меня снял с этих мешков. В другой раз мы побывали в усадьбе, правда, только в парке. Нам вынесли поесть, мы перекусили и двинулись дальше.

Сестра всегда вела меня за руку. И то и дело спрашивала, не устал ли я. Иногда кто-нибудь сажал меня на плечи и нес какое-то время. Зимой они рыли землянки, и в этих землянках мы жили, так что война вполне могла уже закончиться. Дома все говорили, что она закончится к Рождеству или к Пасхе. Здесь никто ничего не говорил. Во всяком случае, при мне. Когда они что-нибудь обсуждали и я подходил, они умолкали. Однажды меня не заметили — был вечер, несколько человек сидели у костра, и мне удалось услышать, что до победного конца. Может, я бы и больше услышал, но наступил на сухую ветку, и они замолчали.

По правде говоря, мне стало все равно, закончилась ли война. С ними было хорошо. Сестра — словно настоящая сестра, я привязался к ней и не представлял себе, что мы можем расстаться. Я мог о чем-то догадываться, но не хотел. Например, несколько партизан, иногда даже человек десять, вдруг хватали оружие и куда-то уходили. Возвращались под утро или на следующую ночь, когда я еще спал. Где они были, я не знал. Как я мог спросить, если не говорил? После таких вылазок еды всегда прибавлялось. Хлеб и сало, иногда кусок мяса в супе плавал. И суп не один и тот же, словно похлебка из всего, что подвернулось под руку, а, к примеру, гороховый. Гороховый суп — все потирали руки. Еще еды прибавлялось, когда какой-нибудь зверь попадался в силки или капкан. Стрелять было нельзя. А так обычно ели пшенную кашу. Знаете, что такое пшенная каша? Просо. Не знаете, что такое просо? Ну, я не буду вам объяснять, потому что с тех пор терпеть не могу пшенную кашу. Не знаю, где они брали крупу. Как не знаю, куда уходили, взяв с собой оружие.

Однажды после такой вылазки я получил коробку леденцов, в другой раз — мячик, а еще шашки, и один партизан научил меня играть. Потом я всегда с ним играл. Как-то они принесли книгу. Сказки Андерсена. Знаете такую? Они сказали, что если я начну читать, то, может, и говорить смогу. Но ведь не ради этих леденцов, мячика, шашек или сказок партизаны брали с собой оружие. Я пытался читать про себя, потому что губы не слушались. Едва осилил страницу, и это стоило мне такого труда, что уж лучше фасоль лущить. Хотя, как я вам уже говорил, лущить фасоль я терпеть не могу.

Я просто не умел читать, хотя в школе читал лучше всех. Почти свободно. И любил. Дома по вечерам я иногда читал вслух всей семье. Ягода, Леонка были старше меня, одна на два класса, другая на три, а хуже меня читали. Сестра однажды заметила, что мне трудно читать.

— Давай я тебе почитаю вслух, — сказала она.

И с тех пор — не каждый день, потому что не каждый день у нее оставалось время днем, вечером было темно, — она мне читала. Хотя бы одну-две страницы. Даже если иной раз у нее глаза от усталости слипались. Иногда к нам подсаживался кто-нибудь, порой даже несколько человек. Старые мужики, а слушали сказки, представляете? Партизаны...

Она всегда закладывала сухим листочком то место, где мы остановились. Потом этот листок уже не выбрасывала, говорила, что жаль выбрасывать такой красивый листок. И то место, где мы останавливались в следующий раз, закладывала новым. Листья собирал я, искал самые красивые. Иногда долго бродил по лесу. А потом мы вместе из этих самых красивых выбирали самый лучший.

— Вот этим заложим, хочешь?

Я всегда хотел именно этим.

— Где ты находишь такие красивые листья? — удивлялась она всякий раз.

Я вам скажу, что ради этого ее удивления был готов по деревьям лазить, а не только искать среди опавших листьев. Дубы, буки, клены, вязы, яворы, всякие деревья там росли. В книге было много этих листьев. Нам осталось прочитать всего несколько сказок, но сестра не успела. Я вам потом принесу книгу и покажу, какие остались. Она у меня в комнате. Не бойтесь, вслух читать не стану. Какие остались непрочитанными — пусть такими и останутся. Нет, та книга, которую мы закладывали листьями, пропала. Эту я сам купил.

Однажды зашел в магазин за нотами, а у них книги тоже продавались. Купил ноты и машинально оглядел полки. Вдруг вижу: Андерсен, сказки. Сердце у меня заколотилось. Я купил, принес домой, положил на тумбочку у кровати. Я жил один, жена как раз ушла. И всегда читал перед сном. Устал, не устал, непременно должен был прочитать одну-две страницы. Уже после первой ощущал, как на меня нисходит покой и все становится на свои места, а после нескольких глаза давали понять, что вот-вот закроются. Без всякого снотворного. Но те сказки, которые сестра не успела мне прочитать, я так и не смог осилить.

Сейчас у меня вроде гораздо больше времени, ведь несезон. Высыпаться необязательно, потому что рано вставать не нужно, но все равно я так и не вернулся к тем сказкам. Читаю, да, но уже меньше. Даже книги не в состоянии меня усыпить. И потом, мне кажется, что они не помогут мне понять то, что я хотел бы еще успеть в этой жизни понять.

Когда мы электрифицировали деревню, в доме, где мы делали проводку, я однажды смотрю: на подоконнике лежат сказки Андерсена. Я спросил хозяина, нельзя ли взять почитать. А он:

— Возьмите насовсем. Нам больше не понадобится. Это мальчика нашего. Убило его. На мину наступил.

Я принес книгу домой — мы жили вчетвером в одной комнате, и вечером, когда лег, хотел почитать в постели. Сосед увидел и засмеялся:

— Ты что, сказки читаешь?

И другой сразу же:

— Тебе бы девушку. Да такую, чтоб пощупать было что.

Я смутился, вытащил из-под кровати чемодан и спрятал книгу под рубашку, под носки и другие вещи — на самое дно. Потом стал работать на стройке, но больше никогда не доставал из чемодана эту книгу. В конце концов отдал ее одному коллеге для ребенка, в подарок. Он собирался на воскресенье домой и огорчался, что ничего не купил сыну. Я спросил:

— Сколько ему лет? — И достал эти свои сказки. — Возьми. Как раз по возрасту. Я такой же был.

Но почему сестра меня не стеснялась, не знаю. Потому ли, что я не говорил? Или по другой причине?

Однажды я следил, чтобы никто за ней не подглядывал и стоял спиной к озеру, а она раздевалась на берегу. И вдруг как закричит:

— Повернись! Ты меня стесняешься, что ли?! Ну-ка иди сюда! Когда ты последний раз мылся? — Я не знал, как ей сказать, что недавно купался. — Наверняка давно, — сказала она. — Все вы тут грязнули. Раздевайся. Будешь купаться вместе со мной. — Я замер. — Что ты так на меня смотришь? Не насмотрелся еще? — Я отвел глаза. — Не стой, раздевайся. Давай, я тебе помогу. — Сам я бы, наверное, и пуговицу не сумел бы расстегнуть. — Просовывай сюда голову. Давай руку. Подними ногу. Смотри, смотри. Ты еще маленький, что ты можешь знать? У тебя еще даже волосиков нет. Что, уже встает? Рано тебе еще, рано. Может, мы и не доживем. Я-то уж точно. Ну, прыгай вместе со мной.

И прыгнула. Словно разноцветная полоса — такой я ее запомнил. Все цвета в ней были. Ни на одной картине я ее никогда не сумел отыскать. Черты лица стерлись в памяти, но эту полосу ее тела вижу по сей день.

— Давай, прыгай! — воскликнула сестра, вынырнув. — Поплывем к тому берегу! Не бойся, я поплыву рядом!

Я и не боялся, плавать я умел неплохо. Бывало, плавал вдоль Рутки, по течению, против течения. Сестра плыла рядом, а когда мы добрались до того берега, спросила:

— Устал? Давай вылезем, посидим немного.

Мы вылезли, сели на берегу и смотрели на озеро с той стороны.

— С этого берега озеро еще красивее, — заметила она. — И смерть в нем была бы красивой. — Она задумалась и, помолчав, сказала: — Посмотри на меня. Не отводи глаза. Я хочу, чтобы ты меня запомнил. Запомнишь меня? Обещай, что запомнишь. Ты наверняка уцелеешь. А мы... — Она опять замолчала. Я посмотрел на нее. Думал, что мне показалось, но нет, по ее щекам текли слезы. — Я не плачу, — возразила она, хотя я ничего не сказал. — Просто мы только вышли из воды, поэтому лицо мокрое. У тебя тоже, я тоже могу сказать, что ты плачешь.

Но я-то как раз плакал. Не снаружи. Мне казалось, что с изнанки глаз внутрь меня текут слезы. Вы когда-нибудь так плакали? Я только один раз, тогда. И впервые с тех пор, как она нашла меня в той яме, почувствовал на губах слова.

— Я... — сказал я. — И остановился. И еще: — Всегда... — И наконец: — Тебя, сестра...

Она не дала мне закончить. Вспыхнула от радости:

— Заговорил! Заговорил! — Она вытерла слезы. — Поплыли обратно! Расскажем всем, что ты заговорил!

Что я хотел тогда сказать? Не помню. Может, ничего особенного. Но для меня это были самые важные слова в жизни, которые я хотел сказать и не сказал. Подумать только, сколько таких невысказанных слов потеряно навсегда. А может, они были важнее всех тех, что сказаны? Как вам кажется?

Я не мог понять только одного: почему она не захотела признаться, что плачет. А она плакала, я мог поклясться, что плакала. В этом возрасте, возможно, многого не понимаешь, но чувствуешь глубже, чем если бы понимал. Уж не говоря о том, что видишь все, видишь насквозь. Жизнь ни от кого не скроешь, тем более от ребенка. Нет такого занавеса, которым можно было бы заслониться. Ребенок видит даже сквозь занавес. Иногда я думаю, не являются ли дети нашей совестью? Потом видишь все меньше и меньше. Мир уже не желает отражаться в наших глазах. А ребенку даже смотреть необязательно. Мир сам протискивается ему под веки. Мир в это время еще прозрачен. К сожалению, мы из этого вырастаем. Сегодня мне трудно поверить, что когда-то я тоже был ребенком. Пас коров — но что это за доказательство? До этого пас гусей. Потом гусей взял на себя дед, а я вместо деда стал пасти коров. И думал, что мы с дедушкой будем и дальше так меняться. Дедушка станет вместо меня пасти коров, а я — снова гусей. Потом опять дедушка — гусей, а я — коров. И так навеки: от коров к гусям, от гусей к коровам. Я был абсолютно уверен, что дедушка всегда был дедушкой, а значит, и я всегда буду ребенком.

Хотя, скажу вам, на мой взгляд, гусей пасти сложнее. Перепутаются с чужими, все же белые, поди потом отличи, какие твои, а какие нет. Уж не говоря о том, что, бывает, подерутся до крови, вцепятся один в другого — не оторвешь, особенно гусаков.

Мы разводили много гусей, чтобы делать перины и подушки для Ягоды, Леонки — в приданое. Мать хотела, чтобы были пуховые, а для этого нужно очень много гусей. И не один год ощипывать, не два. На перину пуха много идет, долго собирать надо.

Так что я уж предпочитал пасти коров. Только не знаю, знаете ли вы, что такое пастбище? Да, луг для выпаса коров. Но не только. Чтобы не утомлять вас, скажу одно. Мать не раз заламывала руки:

— Ты был таким хорошим ребенком, когда пас гусей.

С пастбища начиналась взрослая жизнь. Тот, кто прошел через пастбище, даже если его еще называли ребенком, быть им переставал. А сестра все время относилась ко мне, как к маленькому. Начиная с того своего удивления, когда я вылез из картофельной ямы. Боже, так ты еще ребенок?! И до самого конца. Может, поэтому она позволяла мне смотреть на себя, когда купалась, а всех остальных боялась? Не знаю, это единственное, чего я не могу понять, особенно после того, что случилось однажды ночью. Так что я стоял и следил, чтобы за ней не подглядывали.

О да, почти все. Заметят, что сестра направляется к озеру — и подкрадываются, за куст спрячутся, за дерево, а то и на дерево заберутся, если оно стоит на самом берегу. Иногда даже раненые слезали со своих лежанок и ползли к озеру. Некоторые пугались, когда видели, что я сторожу. Но не все. Многие плевать хотели на мое присутствие. Обзывались. Или велели держать рот на замке: тихо, мол.

А был один такой, с биноклем, так он ложился прямо рядом со мной, у куста или возле дерева, словно я — пустое место. Стоило мне пошевелиться, говорил: тихо, не то пристрелю. Здоровый такой мужик, глаза злые, словно он даже себя не любил. Для такого кого-нибудь застрелить — словно кусок хлеба съесть. Я его ужасно боялся. Поэтому, когда он приходил подглядывать, сидел тихо, как мышь.

Однажды он велел мне, чтобы ни гугу, а сестра там на берегу, раздетая, словно не собиралась входить в воду, а просто подставляла тело солнцу. Он лег, поднес к глазам бинокль и все смотрел, смотрел — сердце у меня колотилось, как никогда прежде, — потом ударил по земле кулаком, приник лицом к земле и простонал:

— Господи Боже мой, Господи Боже мой. — Он повернул голову ко мне: — Оказаться бы между ее ногами. Хоть знал бы, за что воюю. — Он протер глаза после бинокля: — Все равно всех нас перебьют, какая ей разница. — И протянул мне бинокль: — Хочешь посмотреть? — Я пожал плечами. — Может, оно и к лучшему.

И так случилось, что через несколько дней, посреди ночи: тревога, в две шеренги стройся, пересчитайся, все взяли оружие и куда-то ушли. Сестра тоже. Остались раненые, часовые и я. Вернулись они только на третий день, под утро. Похожие на загнанных волков. Несколько раненых, двоих тащили на самодельных носилках. А тот, кого я так боялся, нес на руках сестру. Мертвую. Сам он был ранен в голову, волосы слиплись от крови, она стекала за воротник. Никому тело не отдавал. Другие хотели сделать носилки и нести сестру вместе, так он не позволил. Еще четверо погибли, но остались там. Он бросился под пули и забрал сестру. В этот момент его и ранило. Сестра погибла, когда перевязывала кого-то из этих убитых. Напрасно. Тот человек успел только открыть глаза и сказать: напрасно, сестра. И умер. Кто это слышал? Вы спрашиваете так, как будто не знаете, что всегда кто-нибудь да услышит. Не бывает так, чтобы никто не услышал.

Я вам скажу: она чувствовала, что погибнет. А может, просто не хотела жить? Однажды я помог ей отнести грязные вещи на озеро. Их было много. Она все выстирала, прополоскала, я развесил на ветвях. День был редкостный. Небо голубое-голубое, без единого облачка. Липы цвели, в воздухе пахло медом, пчелы гудели, жара усиливалась, идеальная погода, чтобы постирать белье, высушить. И вдруг она оставила тряпки, села на берегу, подтянула ноги под подбородок, обхватила руками колени и стала смотреть на озеро.

— Так мне не хочется сегодня стирать, — сказала она. — Я бы с удовольствием легла на эту воду. И лежала бы. Как ты думаешь, я бы утонула? — Она вскочила, начала раздеваться. — Пойду выкупаюсь. А ты посторожи. Вон там встань.

И прыгнула в воду. Я смотрел, как она плывет, и горло у меня перехватило от страха, что она сейчас ляжет на воду и больше не сделает ни одного движения. К счастью, сестра немного поплавала и вернулась. Оделась.

— Ну а теперь за работу, сестра, — приказала она сама себе. И, передавая мне выстиранные тряпки, предложила между делом: — Знаешь что, перебирайся ко мне, хочешь? Боже, как они тут живут, в этих шалашах, норах... — И, когда я взял очередную тряпку, чтобы повесить на ветку: — К тебе никто не приставал?

Я не понял, о чем она.

— Ну что так смотришь? Вот и будешь жить со мной. Жаль, что я раньше об этом не подумала. Может, мне тоже удастся выспаться.

Я снова не понял, почему она сейчас не высыпается.

Сестра принесла дерна, сделала мне лежанку напротив своей. Свою немного сдвинула, чтобы моя уместилась. Убрала все шишки, желуди, палочки, сверху насыпала сухой травы, чтобы мне было помягче, так она сказала, а потом еще положила какие-то тряпки. Иногда, если ночь была прохладной, спрашивала, не холодно ли мне, и поверх одеяла, которым я укрывался, набрасывала еще свою шинель. Но я не стал лучше спать. Хотя никто не храпел, не курил, не ругался и не кричал во сне. Сестра спала так тихо, что иногда я вообще ее не слышал. Но эта тишина казалась еще более невыносимой. Именно эта тишина иногда будила меня по нескольку раз за ночь. Я просыпался, в страхе прислушиваясь: дышит ли сестра. Если не слышал, вставал и проверял. И хотя успокаивался, все равно иногда потом не мог уснуть.

Однажды ночью, не знаю почему, я проснулся в ужасе, встал и осторожно коснулся ее лба — теплый ли. Сестра подскочила, тоже испугавшись:

— А, это ты! Боже, как я испугалась. Никогда не трогай меня, когда я сплю. Запомни, никогда.

— Я просто хотел...

— Я знаю, — сказала она. — Ложись, спи.

Иногда она вставала и, затаив дыхание, прислушивалась, сплю ли я. Убедившись, что сплю, хотя я притворялся, брала шинель, если я не был ею накрыт, и куда-то уходила. В моей голове мелькали разные мысли, и я ждал, пока сестра вернется. Иногда притворялся, что только что проснулся.

— Я тебя разбудила? Прости. Купаться ходила. Ночью, по крайней мере, никто не подглядывает, — оправдывалась она. — Вода такая теплая. Полнолуние. Озеро еще красивее, чем днем.

И так каждый раз. Я решил больше не просыпаться, когда она возвращается. Но однажды, когда сестра вернулась, а я притворился спящим, вдруг услышал, что она плачет.

— Я знаю, что ты не спишь, — сказала она. — Я так больше не могу. Мне их жалко. Но я больше не могу.

11

Вы задумались, верно? А можно спросить, о чем? Конечно, есть о чем задуматься. И необязательно иметь причину. Так, вообще — есть о чем... Однажды за границей я видел скульптуру. Задумавшийся человек. Вы видели? Да-да. Я остановился перед ним и задумался. Хотелось спросить его, о чем он думает. Но как спросишь скульптуру? Если бы человек решил вот так о себе задуматься, он бы, вероятно, превратился в статую. Но в таком случае скажите: только ли скульптуры, картины, книги и музыка могут о нас задумываться, а мы сами о себе — нет?

Я ни на что не намекаю. Просто спросил вас, как мог бы спросить ту скульптуру. Я ведь знаю, что ни она, ни вы мне не ответите. Иногда спрашиваешь, даже не ожидая ответа. Ведь согласитесь, бывает достаточно и одного вопроса. Тем более что все равно ни один ответ нас не устроит. Мне кажется, это совершенно не зависит от того, о чем мы спрашиваем. Все дело в том, кого спрашиваем. Даже если самих себя, всегда это присутствует: кто кого спрашивает. Только кажется, что тот, кто спрашивает, тот себе и отвечает. Но если подумать: спрашивают и отвечают всегда два разных человека. Или не отвечают, потому что, например, человек задумался. Каждый вопрос выбирает в нас кого-то подходящего. Даже самый мелкий. Причем выбирает не только того, кто должен ответить, но и того, кто спросит. И всегда это два разных человека — тот, кто спрашивает, и тот, кто отвечает. Ведь в нас есть и ребенок, и старик, и юноша, и тот, кто умрет, и тот, кто сомневается, и тот, кто надеется, и тот, кто уже утратил надежду. И так далее и тому подобное.

Будь оно иначе, никому бы не пришлось ни о чем себя спрашивать, не пришлось бы ни на какие вопросы отвечать. А ведь никто не может сказать о себе, что это именно он, такой, каким он был и каким будет. Никто не может очертить свои границы или определить себя как себя. Поэтому нам постоянно приходится спрашивать: то один спросит, то другой, то одного, то другого, хотя все эти вопросы остаются без ответа.

Вот мы лущим фасоль, и можно было бы сказать: вы существуете, я существую, ведь мы ощущаем в своих руках каждый стручок, каждое зернышко, которое вылущиваем из этого стручка. Хотя важнее, как вы меня представляете, а я — вас, как я себя представляю по отношению к вам, а вы себя — по отношению ко мне. То, что мы видим друг друга, видим, как мы лущим фасоль, ни о чем не говорит. Чтобы переживать это лущение фасоли, было бы недостаточно просто ее лущить. Лишь наше представление друг о друге придает смысл нашему лущению фасоли. Как и всему прочему. Мне кажется, только эти представления есть реальность.

Чему вы удивляетесь? Тогда я не понимаю, почему вы пришли ко мне за фасолью. Ведь вы не могли знать, что я сажаю фасоль. Немного, только для себя, я уже говорил. Тем более вы не могли рассчитывать, что у меня есть фасоль на продажу. Да еще в эту пору — кто мог бы ко мне прийти? Только кто-то из мертвых. Так что и я не мог вас ожидать. Впрочем, я уже готовился ко сну. Вот только еще обошел бы домики. Я примерно в это время ложусь. Рано, так ведь и темнеет сейчас рано. Просто в постели я еще читаю, слушаю музыку, пока не засну... или наоборот, по-разному бывает. Если засыпаю, то через час-два просыпаюсь, снова читаю, слушаю музыку, пока опять не засну. А если опять проснусь, встаю и обхожу домики. Однако иногда случаются такие ночи, как будто это не ночь, а день — ложишься и заранее знаешь, что не уснешь. Тогда я встаю и обновляю эти таблички. Дело идет медленно, вы сами видели, но я надеюсь успеть. Вот если бы руки у меня были прежними, как тогда, когда я играл...

Тук-тук в дверь, кого же это несет, подумал я. Ко мне? А это вы, и про фасоль спрашиваете. Я бы еще понял, если бы дорогу спросили: как отсюда выехать и в какую сторону. Или где дом пана Роберта — хотите, мол, там остановиться... что ж, я бы показал — вон тот, и где ключ лежит, подсказал бы. Но то, что вы хотите купить фасоли, согласитесь, могло навести на подозрения. А если бы у меня не оказалось? Впрочем, вы и были уверены, что у меня нет. Думали, что сразу уйдете. Не отрицайте. Я даже задумался, есть фасоль или нет, потому что, может, хватит с меня этой жизни. Только подумал, что вы мне кого-то напоминаете. Еще в этом пальто, в шляпе — где-то мы наверняка встречались, хотя бы случайно. Есть фасоль или нет, есть или нет? — торопливо копался я в своей памяти — где, когда? Но память — как колодец, чем глубже, тем темнее.

А вот можно спросить — что для вас означает случайность? Почему я спрашиваю? Однажды за границей я шел на утреннюю репетицию, а навстречу — человек, похожий, как мне теперь кажется, на вас. Мы еще не поравнялись, оставалось шагов десять. Может, я бы не обратил на него внимания, но тут он приподнял шляпу и поклонился мне. А может, это я первым поклонился, желая опередить его, потому что заметил, что он улыбается и собирается приподнять шляпу. Он или я... впрочем, не важно. И вот, с улыбкой приподняв шляпы, уверенные в том, что знакомы, мы миновали друг друга.

Но пройдя мимо него, я тут же обернулся и увидел, что он тоже оглянулся. Я не мог вспомнить, где и когда мы встречались. Он, очевидно, тоже, иначе зачем ему оглядываться мне вслед, если бы он помнил, где и когда. Я прошел десяток шагов и снова оглянулся. Вы не поверите — он тоже. Я подумал, что надо подойти и спросить, откуда мы друг друга знаем. И в то же самое мгновение он направился ко мне — как оказалось, с тем же самым намерением. Мы приблизились друг к другу, снова приподняли шляпы, но я видел, что он несколько смущен, а я разочарован, потому что ясно — мы не знакомы.

— Простите, пожалуйста, — сказал я. — Мы ведь не знакомы, верно?

— В самом деле, — отвечает он. — Я вас тоже не припоминаю.

— Что ж, дурацкая случайность. Бывает. Еще раз приношу вам самые искренние извинения. — Приподняв шляпу, я хотел было удалиться. Но мужчина меня остановил.

— О, это не случайность, — возразил он. — Нет на свете никаких случайностей. Что такое случайность? Лишь оправдание нашей неспособности понять. Давайте не будем так сразу расставаться. Хотя бы кофе вместе выпьем. Я вас приглашаю. Смотрите, мы как раз стоим возле кафе. Здесь хороший кофе. Я иногда сюда захожу.

Кофе был действительно хорош. Но разговор не клеился. Особенно поначалу. Я почти ничего не говорил — о чем говорить с человеком, которого с кем-то перепутал? Так что я оглядывался по сторонам, хотя смотреть было особенно не на что. Кафе как кафе. Не слишком большое — дюжина столиков, довольно темное. Я не любил темные кафе. Стены до половины обшиты темными деревянными панелями, а выше оклеены темно-золотистыми обоями. Столики казались чересчур массивными. Спинки у стульев высокие, да и сами стулья неудобные. Мне понравились только бра на стенах и люстра под потолком. Каждое бра состояло из двух женских фигур, державших в вытянутых руках канделябры, в которые — словно электричества еще не изобрели — были вставлены свечи. И во всех бра эти женщины принадлежали к разным эпохам. Люстра тоже была не электрическая, в ней стояли свечи, и вниз свисали кристаллы разной формы.

Он заметил, что я рассматриваю кафе, и начал рассказывать. Здесь с момента основания почти ничего меняли, сказал он. Назвал год, я точно не помню, но кафе существовало уже более двух столетий. Те же столики, стулья, бра, люстра, обшивка стен, и обои того же цвета и с тем же узором, что два с лишним века назад. И точно так же в сумерках зажигают свечи. Это известно не только по описаниям, сказал он, есть фотографии, и несколько картин в этих интерьерах написано. Один художник собрал самых известных людей, приходивших сюда на протяжении двух столетий, — словно все они явились одновременно, в один день и час, и расселись за столиками. Мужчина назвал мне несколько имен и фамилий, не объясняя, кто есть кто. Видимо, полагал, что я и сам знаю. Но в то время ни одно из этих имен ничего мне не говорило.

Называя некоторые, он оживлялся, точно видел их собственными глазами, хотя эти люди жили полвека или век назад, а то и больше. Ему многое было о них известно. Иногда даже, кто за каким столом имел обыкновение сидеть. Один или в компании. Пил ли он кофе или чай, а может, вино и какое именно. Какие пирожные больше всего любил или вообще не ел сладкого.

Он знал, кто сидел за тем столиком, за которым сейчас сидели мы. Я впервые услышал это имя. Вы его знаете? Тогда, конечно, знаете и то, чем он занимался. Из всех имен, которые мужчина мне назвал, я запомнил лишь это. Может, именно из-за снов, которые он, как вы говорите, изучал.

Позже я купил книгу об этих его снах. Мы тоже могли бы себя там найти. И вы, и я. И все остальные. Вроде бы его сны, но на самом деле это были сны о человеке. Якобы он приходил в это кафе каждый день. Всегда в один и тот же час. Плюс-минус минута. По нему часы можно было сверять. И сам он тоже всегда доставал из кармана часы и проверял, вовремя ли пришел. И все в кафе доставали свои часы и проверяли, верно ли они идут. Иногда он выпивал несколько чашек кофе, одну за другой, особенно если что-то писал на салфетке. Иногда просил только стакан воды и сидел в задумчивости.

— Может, ждал кого-нибудь? — спросил я, желая показать, что внимательно слушаю.

Согласитесь, если вы с кем-то не договорились специально, но хотите его встретить, то станете приходить каждый день в одно и то же время туда, где встречались раньше. Словно место способно само вызвать человека. Это иллюзия, что места более постоянны, чем время и смерть.

— Не знаю, — ответил он. — Ожидание — это нечто в нас постоянное. Знаете, мы часто не осознаем, что от рождения до смерти живем в состоянии ожидания. И он, вероятно, привязался к этому кафе, к этому столику. Иногда такая привязанность оказывается сильнее, чем привязанность к человеку.

Я ничего не сказал. Я просто не понимал, как можно привязаться к кафе, не говоря уже о столике.

Если тот человек с порога видел, что его столик занят, он сразу уходил, даже если другие столики были свободны. Хозяину кафе приходилось посылать извинения и обещать, что это больше не повторится. Иногда он даже устраивал тем, кто занял его столик, скандал. Однажды разбил о столешницу трость. Там сидели двое молодых людей, которые не знали, что это его столик. Возможно, впервые оказались в этом кафе, и потом, молодежи всегда кажется, будто мир принадлежит ей, что уж говорить о каком-то несчастном столике в каком-то несчастном кафе. Они не согласились пересесть: с какой стати? Кафе, знаете ли, для всех, и столики тоже. Кто первым занял, того и столик. А тут является какой-то господин и заявляет, что они заняли его столик. Он бы на их месте тоже отказался пересаживаться. Может, попроси он вежливо, объясни, что не может сидеть за другим столом, потому что даже кофе или чай будут иметь другой вкус... Да, это я бы еще мог понять. Но он их просто выгнал, точно из собственной квартиры.

Кого-то, занявшего его столик, он якобы ударил перчаткой по лицу. Дело наверняка закончилось бы дуэлью, потому что тот человек в ответ бросил ему свою перчатку, что означало требование смыть оскорбление кровью. К счастью, хозяин кафе поднял перчатку и как-то все уладил.

После этого инцидента на столик поставили табличку «забронировано». Но тот человек больше ни разу не появился.

Затем мой спутник вдруг сказал нечто такое, что заставило меня задуматься:

— Хозяин кафе умер. Кафе перешло к его сыну. Потом к сыну сына. Но на этом столике по-прежнему стояла табличка «забронировано», того человека по-прежнему ждали... Потом началась война, и однажды в кафе явились солдаты. Для них не имело значения, где тут чей столик, забронирован он или нет, потому что все столики были их. Они садились, где кому удобно, и клали ноги на стол.

Тут он вдруг спросил, не хочу ли я пирожное.

— Охотно, — сказал я, хотя избегал пирожных; собственно, кофе мне тоже пить не следовало бы. В то время у меня как раз была язва двенадцатиперстной кишки. Он кивнул официантке. Та подошла с подносом, на котором лежало множество разных пирожных, улыбнулась моему собеседнику — видимо, узнала его, потому что это не была просто любезная улыбка, какими обычно улыбаются официантки. Он осмотрел поднос и сказал:

— Возьмите это. Таких нигде больше нет.

Я кивнул : мол, хорошо. Себе он заказал такое же. А когда официантка взяла щипчиками пирожное и собиралась положить сначала ему, он направил ее руку к моей тарелке и лишь потом позволил обслужить его.

— Правда же вкусно?

— В самом деле, — согласился я, хотя мне не очень понравилось — слишком много крема.

Но сколько можно обсуждать пирожное? И мы замолчали. Теперь была моя очередь что-нибудь рассказать. Он мне столько всего рассказал об этом кафе, а я все молчал. Но я не знал, о чем говорить. Я вообще был не особо разговорчив. Может, меня смущало, что по ошибке поклонившись друг другу, мы теперь сидим здесь, как добрые знакомые, хотя на самом деле вовсе не знакомы. Кроме того, у меня стало слегка побаливать справа, под ребрами, явно после кофе, а может, еще и пирожного. Я боялся, как бы эта боль не усилилась — тогда и думать станет невозможно, какие уж тут разговоры. Обычно, если боль делалась нестерпимой, я мог только молчать. Хотя порой и это с трудом. Правда, у меня было с собой лекарство, но не будешь же глотать таблетки при незнакомом человеке. Он спросит, что со мной. И разговор зайдет о моей язве двенадцатиперстной кишки. А если и он тоже чем-нибудь болен, мы так и станем говорить исключительно о болезнях. Болезни, как известно, — спасительная тема в любой беседе. Но разве мы за тем по ошибке поклонились друг другу, чтобы потом обсуждать болезни? Тем более, раз он считает, что это не было случайностью. Уж лучше промолчать. Время от времени я вставлял пару слов, но скорее поддакивал, как тогда, с этим пирожным, когда он сказал, что оно вкусное, а я согласился, что да, в самом деле.

— А вы знаете, — наконец прервал он молчание, — что пирожные здесь тоже делают по старинным рецептам, таким же старым, как это кафе? И кофе. Чувствуете, что кофе здесь отличается от того, что подают в других местах?

— В самом деле, — согласился я.

— Ах, этот вкус прежнего кофе... — вздохнул он, вроде бы с ностальгией.

Я не знал, что такое вкус прежнего кофе, потому что в моем детстве кофе был только ячменный, с молоком. Ну и еще потом, после войны, в той школе, без молока, без сахара — на вкус горькая водичка.

— Вот почему я иногда захожу сюда, — сказал он. — Интересно, как они его варят? Однажды я спросил хозяина, но он сказал лишь: рад, что вам понравилось. Подумать только, даже в кафе свои секреты. Прежний вкус кофе... — Он задумался. И, вдруг пробудившись от этой задумчивости: — Задумывались ли вы когда-нибудь, насколько сильно мы связаны с прошлым? Необязательно нашим собственным. Впрочем, что такое наше прошлое? Где его границы? Это что-то вроде смутной тоски, но по чему именно? Не по тому ли, чего не случилось и что тем не менее миновало? Прошлое — всего лишь наше воображение, а воображению нужна тоска, оно просто-таки питается тоской. Прошлое, мой дорогой, не имеет ничего общего со временем, как все полагают. И потом, что такое время? Есть ли вообще такая штука, как время, если исключить календари и часы? Мы просто изнашиваемся, вот и все. Как и всё вокруг нас. Жизнь — это энергия, а не существование, а энергия исчерпывается. Что же касается прошлого, оно никогда не исчезает, поскольку мы творим его снова и снова. Его творит наше воображение, оно определяет нашу память, формирует ее черты, диктует выборы — а не наоборот. Воображение — основа нашего существования. А память — всего лишь функция воображения. Воображение — единственное место, с которым мы ощущаем связь, единственное, в котором можем быть уверены, что наверняка в нем обитаем. И умирая — умираем именно в нем. Вместе со всеми, кто когда-либо умер и кто помогает умереть нам самим.

Он вдруг полез во внутренний карман пиджака и достал бумажник.

— Позвольте мне заплатить, — поспешно сказал я, полагая, что он собирается заплатить и тем самым дает понять, что наша встреча окончена.

— Ни в коем случае, — возразил он. — Я вас пригласил. Вы мой гость. Не забывайте об этом. Но сейчас я хочу вам кое-что показать.

Он стал рыться в отделениях своего бумажника, вытаскивая какие-то фотографии, визитки, документы, сложенные вдвое бумажки, билеты. Раскладывал все это на столике, что-то упало на пол, я наклонился, но он опередил меня, метнувшись, словно хищная птица.

— Неужели нет? Как это могло случиться? Я всегда ношу ее с собой, — корил он себя с легкой тревогой. — Нет. Таки нет. Не понимаю. Простите великодушно. — И положил бумажник обратно, в тот же самый внутренний карман. — Хотите ликера? — неожиданно предложил он, словно забыв, что хотел мне что-то показать. — У них тут отличный миндальный ликер. Тогда, может, вина? Жаль. Без вас я не стану. Будь я один — другое дело. Хотя не знаю, захотел бы я или нет. Нужна какая-то цель, чтобы ощутить желание. К желанию выпить это тоже относится. Откуда вы? — вдруг поинтересовался он.

Я удивился — думал, что он меня об этом не спросит, раз не спросил раньше. Мы сидели в кафе уже довольно долго: чашки пустые, на тарелках только крошки от пирожных. Обычно меня сразу спрашивают, откуда я родом. И это понятно — по моей речи слышно. Естественно было бы спросить после первых же слов: откуда вы?

— Я так и думал, — сказал он. — И даже был уверен. Уже там, на улице, когда вы извинились. Но ведь я поклонился первым. Кто знает, возможно, я был уверен уже в тот момент, когда увидел, как вы собираетесь приподнять шляпу? Мое лицо не могло показаться вам знакомым, ваше мне — тоже. Это было подобно вспышке. Я вдруг начал вспоминать — где, когда. И вдруг озарение: ну конечно!

— Вы когда-нибудь там были? — спросил я, хотя, возможно, это было невежливо — прерывать его монолог. Однако мне показалось, что нужно спросить, он будто сам этого ждал.

— Нет, никогда, — ответил он резко, словно отметая мой вопрос. — Жаль, что здесь нельзя курить. Я не курю, но бывают моменты, когда хочется. Вы курите?

— Нет, — сказал я. — Бросил. Раньше курил.

— Это хорошо. Очень хорошо. Здоровье важнее. — И замер, вглядываясь куда-то вдаль.

Я подумал, что, возможно, он увидел кого-то из тех, кто приходил в кафе на протяжении этих двух столетий. Может, даже увидел на пороге того, кто имел обыкновение сидеть за нашим столиком. Я уже ждал, что он вот-вот вскочит и скажет: простите, мы уже уходим. Но он тихим, бесцветным голосом произнес:

— Мой отец там был.

— Вы могли бы вместе с ним съездить, ответил я, обрадовавшись возможности тоже что-то сказать.

— Во время войны, — перебил он.

Я будто не услышал его слов. Может, потому что весь был погружен в то, что собирался произнести, раз представился случай, и добавил, как ни в чем не бывало:

— Всегда приятнее поехать с тем, кто уже был. Тем более с отцом.

— Отец умер, — отрезал он.

— О, простите. Я не знал. Пожалуйста, примите мои соболезнования.

— Вы не знали моего отца, — произнес он почти возмущенно. — Тем не менее спасибо.

Я чувствовал себя неловко. Под ребрами справа слегка давило, боль в моей двенадцатиперстной кишке снова давала о себе знать. Так все обычно и начиналось — с легкого давления под ребрами справа. Порой боль отступала, как некоторое время назад, после кофе и пирожного. Но теперь она отдавала в бок, казалось, разлилась до самой поясницы. Меня охватило беспокойство: если она будет усиливаться, скоро станет невыносимой. Я побледнею, на лбу выступит испарина, а это уже трудно скрыть.

— Вы плохо себя чувствуете? — спросит он. Что я скажу? Что это из-за кофе и пирожного? Кофе превосходный, пирожное превосходное, я сам это подтвердил. Ничего страшного, продолжайте — так тоже не скажешь, ведь неловко признаваться, что болен. Тем более в такой момент, когда он сказал мне о смерти отца, а я ему в ответ начну про свою язву двенадцатиперстной кишки... Согласитесь, это, мягко говоря, неудобно. Одну боль никогда не следует противопоставлять другой. Каждая сама по себе, единственная в своем роде.

Я размышлял, как бы незаметно сунуть руку под пиджак и протолкнуть нараставшую боль внутрь — иногда это помогало. Часто выручало меня на людях. Или, например, ночью. По ночам обычно болело сильнее всего. Когда терпеть уже делалось невозможно, я сползал с кровати и, присев на корточки, словно бы вдавливал рукой боль внутрь, да еще прижимал ее всем телом, прильнув подбородком к коленям. Иногда сидел так всю ночь, до утра — это был единственный способ выдержать. Так я с этим и жил. С каких пор? На какой-то из строек началось. Сначала только весной и осенью. Иногда я даже собирался пойти к врачу. Но летом и зимой все проходило, и я забывал. Я похудел, как щепка. Все меня спрашивали, что со мной, почему я так плохо выгляжу. Ты чем-то болен? Ничем не болен, просто я такой.

Я не выносил, когда кто-нибудь начинал меня жалеть. Вроде бы не болит, а пожалеют — и боль возвращается. Пил я льняное семя, а как же. Именно это я и делал — всё, как вы говорите. Заливал столовую ложку на ночь теплой водой и утром выпивал натощак. Немного помогло. Водку я уже почти совсем не мог пить. Есть тоже старался только вареное, нежирное. Позже сел на строгую диету. Так мне коллега, пианист из оркестра, посоветовал. У него было то же самое. Только он ходил к врачу.

Вы не поверите: когда я играл, никогда ничего не болело. Играли до поздней ночи, иногда до самого утра — и ничего. Представляете, я весил на двадцать килограммов меньше, чем обычно бывает при моем росте. Нижняя челюсть выдавалась вперед, вместо щек — ямы, нос удлинился. Потом, гораздо позже, когда я поправился и немного набрал вес, жена однажды призналась, что, глядя на меня, она думала: мое лицо вот-вот станет похожим на череп.

Я шил смокинг к нашей свадьбе, портной снимал с меня мерку, возился-возился и вдруг говорит:

— До чего ж вы, простите, худой. Ну ничего, я на швах побольше припущу, чтобы потом можно было расставить. Смокинг ведь не на один вечер шьют.

Я чувствовал, что на кончике языка у него вертится слово «тощий», — «худой» он сказал из соображений профессиональной этики. Впрочем, как я мог не быть тощим, если почти ничего не ел. Что ни съешь, сразу болит. Ни вина, ни пива уже в рот не брал. На вечеринках, например, все ели и пили, а я просил стакан молока. Только молоко я еще и мог пить. Никто ничего не понимал: не болен, а пьет молоко. Уговаривали, советовали, шутили, чокались, а я со своим молоком. И мечтал лишь о том, чтобы меня оставили в покое, забыли о моем существовании.

Благодаря этому стакану молока я познакомился со своей будущей женой. Праздновал день рождения контрабасист из нашего оркестра, и я, как обычно, попросил стакан молока. Он-то и привлек ее внимание. Я ее раньше не замечал. Впрочем, когда больно, даже о женской красоте забудешь. Другое дело, что на этом дне рождения была толпа народу. Я стоял в сторонке, и она подошла ко мне:

— Вы любите молоко? Я тоже.

— Можем попросить еще один стакан, — ответил я.

— Нет, — сказала она. — Я буду пить из твоего. Можно? — А потом мы стали танцевать.

Позже я пошел к врачу, в больнице шесть недель пролежал, меня обследовали и в конце концов сказали, что только операция. Я отказался. Мне делали уколы, прописывали таблетки. До сих пор помню, робуден. В течение года я чувствовал себя лучше. Но потом опять рецидив, еще хуже, чем было. Думал, всё, конец. Жена плакала — тайком, но по ее глазам было видно. Бывают такие глаза, что по ним не скажешь, что плакали. Вытрет человек слезы — и всё. А есть такие, в которых плач долго стоит, даже если слезы давно высохли. Вот у нее такие были.

Я делал вид, что ничего не замечаю. Но однажды возвращаюсь ночью из ресторана, где играл, — она еще не спит. Посмотрела на меня, и я не выдержал!

— Ты плакала, — говорю.

— Нет. Почему? У меня нет причин плакать.

— Со мной у тебя всегда будет причина, — ответил я. — Это был плохой выбор. Тебя подвел стакан молока.

— Не шути так. — И она разрыдалась.

А через некоторое время отвела меня к травнику. Такой доктор, только лечит травами. Тогда врачи еще не верили в травы. Не знаю, где жена его отыскала. Записала меня на прием, пошла вместе со мной. Я рассказал, какие у меня симптомы и как давно. Старичок этот побормотал-побормотал и дал мне большой пакет с травами. Жена заваривала, следила, чтобы я пил регулярно — три раза в день в одно и то же время, утром и днем за двадцать минут до еды, вечером через двадцать. Ну, на вечер, если я уходил играть, она давала мне термос с отваром.

И что вы думаете, уже через месяц я почувствовал себя лучше, болело гораздо меньше, я смог больше есть, начал набирать вес. А через четыре стал таким, как прежде. Ел все подряд, даже время от времени мог выпить рюмку — и ничего. Целый год я эти травы пил, а потом уже только весной и осенью. И до сих пор ничего.

Не хотите записать рецепт? Только надо найти листок бумаги и карандаш или ручку. Давайте потом. Я помню, не забыл. Если бы я все так помнил. Только как тогда жить? И будет ли такая память настоящей? Сомневаюсь.

Нет, с женой мы разошлись по другой причине. Я вам уже говорил, что не хотел иметь детей, а она очень хотела. Я детей любил и люблю, об этом тоже уже говорил. Но своих не хотел. Почему? Это уж вы сами догадайтесь. Вдруг я неправду скажу. Жалею ли я об этом сегодня? Может быть. А может, и нет. Мы расстались, когда я уже хорошо себя чувствовал, почти забыл о своей болезни. Жены не уходят от больных мужей. Тем более она — никогда бы меня не бросила из-за болезни. Правда, я долго не признавался ей, что болен. Узнав обо всем, она даже сказала как-то:

— Если ты не станешь лечиться, я от тебя уйду.

Я не хотел мучить ее своей болезнью. Я бы никого не посмел мучить своей болезнью, тем более жену. Болело, да. Но к любой боли можно привыкнуть, если она постоянная. Как тогда, в кафе — мне было больно, но я его слушал. И возможно, из-за этой боли, нараставшей справа, под ребрами, спросил:

— Он болел?

Не стоит задавать вопросы из-за того, что тебе самому больно. Я тут же в этом убедился.

— Нет, — ответил он. — Покончил с собой. — Казалось бы, спокойно, но при этом поднес к губам пустую чашку. И добавил: — Прошло столько лет, а мне это по-прежнему причиняет боль. Причем все большую. Поэтому спасибо, что согласились выпить со мной кофе.

Я, признаюсь, не понял, какая тут связь. Мы по ошибке поклонились друг другу, а теперь он меня благодарит. Затем, ни с того ни с сего, мой собеседник спросил:

— Вы в каком году родились? Так я и думал. Когда отец вернулся с войны, мне было примерно столько же лет, сколько вам. К счастью или к сожалению, он не попал в плен. Какое-то время скрывался, поэтому вернулся не сразу. Мы его уже не ждали. И вот нежданно-негаданно он возвращается — в гражданском, заросший, исхудавший. Тем более можно подумать, что радости нашей не было предела. Считается, что так обычно бывает, когда человек возвращается с войны... И правильно. Эта радость, можно сказать, вписана в каждое подобное возвращение. Разве что человек возвращается в пустой дом, на пепелище. Подумайте, что это всегда означало — возвращение с войны... Один вернулся, другой не вернулся — это определяет масштаб нашего опыта. Один вернулся, другой не вернулся — словно трещина. Будто человеческая судьба постоянно мечется между радостью и болью. Если смотреть на войны с этой точки зрения, может показаться, что они ведутся только ради возвращений. Точно это высшая мера человеческой радости. Или величайшая боль, если человек не вернется. Поэтому возвращение с войны может быть ярчайшим свидетельством того, что победа жизни над смертью возможна. Однако это триумф, который постоянно требует подтверждения. Потому что это словно возвращение с того света. Так что даже если кто-то вернулся калекой, без рук, без ног, слепой, возвращение по самой своей природе должно быть радостным. Человек приносит эту радость на порог своего дома, вместе с собственной спасенной жизнью.

Увы, свою радость от возвращения отца мы даже не смогли выразить. Он вошел и посмотрел на нас холодными глазами. А когда мать, разрыдавшись, хотела броситься в его объятия, остановил ее. И нас с младшим братом, когда мы прижались к нему, отодвинул в сторону. Уж брата-то он должен был взять на руки и сказать: как ты вырос, сынок.

Это ведь первая заповедь солдата, вернувшегося с войны. Тем более что когда он уходил на войну, брат только делал первые шаги. Отец попросил у матери стакан воды. Мы с братом смотрели на него почти с жадностью, словно это нам хотелось пить. Кадык у отца так смешно шевелился. И чтобы как-то выразить погашенную им радость, мы стали смеяться над его кадыком. Мама воспользовалась этим и, видимо, уже что-то предчувствуя, сказала:

— Видишь, как мальчики радуются.

Отец ничего не сказал. Только посмотрел холодными глазами, и смех замер у нас внутри. Он отдал стакан матери и, не говоря ни слова, пошел в гостиную. Грузно опустился в кресло. Мать стала спрашивать, не устал ли он, не хочет ли прилечь или искупаться, переодеться. У нее все готово. Все его рубашки, пижамы выглажены, костюмы вычищены.

Она даже попросила соседа наточить бритву, чтобы он мог побриться. И мыло для бритья удалось раздобыть. А может, он хочет сначала поесть? Несколько яиц есть — чудом достала. Лучше яичницу или сварить?

Но матери так и не удалось справиться с холодом в его глазах. Отец сидел молча, провалившись куда-то в глубь самого себя. Может, не верил, что он дома, что вернулся. Мать, беспомощная, уже не знала, что делать, что сказать. Она то радовалась, то плакала. Куда-то убегала, будто вспомнив о чем-то, потом возвращалась с пустыми руками. Мне стало ее жаль. Я подумал: сяду за фортепиано, поиграю, может, это убедит отца, что он дома, вернулся к нам.

Раньше, услышав мою игру, отец, как бы ни был занят, приходил в гостиную, садился и слушал. Никогда не просил меня сыграть что-нибудь конкретное, просто слушал. Я знал, что он хочет, чтобы я исполнил его несбывшееся желание. Он тоже мечтал стать пианистом и, видимо, был талантлив, но все пошло прахом, когда его отца — моего деда — убили на предыдущей войне. Как видите, у каждого поколения своя война.

Он остановился и задумался, глядя куда-то вдаль, а я не знал, следует ли мне согласиться или возразить. Хотя он сам разоткровенничался, мне казалось, будто я хитростью пробрался в его жизнь. От этого я чувствовал себя все более неловко. И подумал, что надо посмотреть на часы и сказать: простите великодушно, мне уже пора на репетицию — что, впрочем, было правдой, — может, в другой раз, если у вас будет желание. Теперь моя очередь пригласить вас на чашку кофе. Может, встретимся в этом же кафе, завтра или послезавтра? В то же время? Вот моя визитка.

И вдруг он заговорил первым:

— А вы на чем играете?

Я удивился, поскольку еще не успел сказать, что мне пора на репетицию.

— На саксофоне, — ответил я. И, воспользовавшись моментом, хотел было сказать, что мне пора на репетицию, что я и так уже опаздываю. Простите, мол, великодушно.

Но тут он — как мне показалось, с оттенком снисходительности — повторил:

— На саксофоне... — И еще раз: — На саксофоне... — Он задумался. — Все равно, на чем играть. Что не сбылось, то не сбылось. Поэтому я мог подумать, что если сыграю для отца... Да и для нас всех тоже. Ведь и нам было нелегко поверить, что отец с нами, что он вернулся. За эти годы мать все глаза выплакала. Всю войну мы за него молились. И по мере того как война затягивалась, надежда таяла. Все реже приходили письма, наконец совсем перестали. Мать ему писала, а в ответ — ни слова. Поэтому она начала нас приучать к тому, что придется жить без отца. Война закончилась, а он все не возвращался, так что и наша надежда уже едва теплилась. И вот, когда его почти не ждали, он вернулся. Согласитесь, что в таких ситуациях легче смириться с тем, что человек никогда не вернется, чем поверить, что вот он, живой. Плач тут, пожалуй, более уместен, чем радость. Плач словно бы больше соответствует ситуации, когда не знаешь, как себя вести. Однако мы удержались и не заплакали, а в его холодных глазах слезы вообще трудно было вообразить. Но если не слезы — тогда только музыка. Когда сердце разбито — только музыка.

Я уже собирался было опустить руки на клавиши, когда отец встал и сказал:

— Пойду спать.

Мать пыталась его остановить: подожди, мол, я постелю, а ты пока поешь, искупаешься. Он словно не слышал. Грузно, почти с усилием неся собственное тело, побрел в свой кабинет — не в спальню. Мать достала плед, подушку и пошла следом за ним. Она долго не возвращалась. Мы братом ждали под дверью. Мать вышла и увела нас, а потом велела, чтобы мы ни в коем случае не входили к отцу. Даже не приближались к этой двери. И вообще, чтобы вели себя тихо. А мне сказала, чтобы я не вздумал играть на пианино.

С тех пор он спал в этом кабинете, на диване. Выходил только в ванную или в туалет. Причем сначала приоткрывал дверь и, если видел, что я или брат где-то поблизости, тут же снова закрывал. Впрочем, мать следила за тем, чтобы мы без нужды не торчали в коридоре. Однажды я спросил маму, почему отец не хочет нас видеть.

— Не сейчас, сынок, — ответила она. — Дайте ему отдохнуть. Представляешь, как он устал?

Он с нами не ел. Мать относила еду в кабинет. Три раза в день. И всегда на серебряном подносе. Том самом, на котором когда-то подавала еду прислуга. Во время войны мы привыкли есть по-простому, так что даже забыли о существовании этого серебряного подноса. Да и то, что мы ели, не заслуживало ни серебряного подноса, ни прислуги. Зачастую есть вообще было нечего. Мать обменивала на еду всякие ценные вещи. Даже думала, не обменять ли этот серебряный поднос, потому что, если отец не вернется, поднос нам больше не понадобится. Однажды достала его из буфета и совсем уж было решилась, но вдруг, словно по наитию, говорит:

— А если он вернется, как я ему подам?

И вместо подноса понесла менять их обручальные кольца.

Когда мать шла к отцу, то никогда не позволяла никому из нас, ни мне, ни брату, открыть ей дверь — а ведь обе руки у нее были заняты подносом. Она несла ему обед, поднос был весь заставлен: супница, блюдо со вторым, мелкая тарелка, глубокая тарелка, чайник с чаем, чашка с блюдцем, сахарница, столовые приборы. Мать ставила поднос на пол, оглядывалась по сторонам — нет ли поблизости кого-нибудь из нас, и лишь тогда стучала в дверь. Несла отцу еду — и стучалась. Входя к собственному мужу. Трудно себе представить более странную ситуацию. И отец ни разу не подошел к двери, чтобы открыть ей. Мать сама открывала. Потом поднимала с пола поднос и входила.

Обычно она сидела с отцом, пока он ел. Но иногда это продолжалось слишком долго. Порой меня так и подмывало подкрасться к двери и подслушать, о чем они разговаривают, да и разговаривают ли вообще или так долго молчат. Хотя нас учили, что подслушивать нельзя. Но, как известно, война отучила нас от многого из того, к чему нас прежде приучали. И не это меня остановило, скорее страх: что я могу услышать. Тем более что если он не хотел есть, а такое тоже случалось, у матери, когда она выходила, глаза бывали полны слез. Так во мне зародилась ненависть к отцу. О, до чего же я иногда его ненавидел за эти материны слезы. Сегодня — да, сегодня я догадываюсь, что между ними происходило.

Каждый раз, когда мать несла отцу еду, самым важным для меня было, выйдет ли она с глазами, полными слез, или, может, наконец со спокойным лицом. Даже если я сидел в дальней комнате, все равно прислушивался, не идет ли мать, и бежал ей навстречу: есть ли у нее на глазах слезы? а может, на лице расцвела улыбка, пусть даже едва заметная?

Я даже пытался угадать, когда это произойдет — за завтраком, обедом или ужином. Тогда я впервые осознал, как сильно люблю мать. А отца с каждым ее плачем, с каждым ее расстроенным лицом все больше ненавидел, хоть он и вернулся. Я даже чувствовал, что это мой долг — защитить от него мать. Каждый раз, когда она несла отцу еду, мне казалось, что он отбирает у меня мать. Впрочем, эта любовь к матери и меня от отца защищала. И по сей день защищает, признаюсь, хотя матери тоже уже нет в живых. Если бы не это, не знаю, может, он бы и меня за собой потянул. Потому что я унаследовал его угрызения совести. Я почти чувствую те же муки, которые, вероятно, чувствовал он. Вы удивлены, что угрызения совести можно унаследовать. Как и все остальное, мой дорогой, как и все остальное. Мы должны их наследовать, иначе то, что произошло, будет повторяться вновь и вновь. Нельзя выбирать из наследства только то, что нас не обременяет. Это было бы неправдой. Мы и так погрязли во лжи. Разве вы не заметили, что ложь приняла обличье правды? Стала нашим хлебом насущным. Образом жизни. Почти верой. Ложью мы отпускаем себе грехи, ложью убеждаем, ложью аргументируем фальшивые истины. Приглядитесь к миру повнимательнее. Я, во всяком случае, наследую. И хочу наследовать. Иначе, может, я не мог бы ощущать эту неугасимую любовь к матери.

Однажды мать, выйдя от него с подносом, на котором снова стоял несъеденный обед, бросила мне со слезами на глазах:

— Отец просит тебя зайти.

Знаете, я не ощутил никакой радости. Даже облегчения не почувствовал. Я постучал, сердце у меня колотилось. Отец сидел на расстеленном диване, в пижаме, в тапочках, сгорбившись, словно даже сидеть было для него мучительно.

— Подойди, — сказал он.

Голос показался мне чужим. Я бы не узнал отца по голосу.

— Ближе, — сказал он. Тогда я увидел, что лицо отца с момента возвращения еще больше исхудало и пожелтело. Холодные глаза показались мне почти мертвыми. Он смотрел на меня, но я не был уверен, что он меня видит. Сердце колотилось все сильнее, хотя я стоял перед собственным отцом. Он был хорошим отцом, поверьте. Очень мягким, никогда не срывался. Ни разу даже не отшлепал меня, в отличие от матери. Великодушно принимал все мои поступки. А я тогда впервые почувствовал, что боюсь его.

— Сынок, я хотел бы исповедаться перед тобой, — сказал он. — Перед тобой, не перед Богом. — Я вздрогнул, хотя мало что понял. — Бог слишком легко прощает. — Отец с трудом выдавливал из себя слова. Мне казалось, что он говорит не ртом, а всем своим измученным войной телом, телом настолько худым, что кости ощущались даже через пижаму. Мне казалось, я слышу, как при каждом слове они трутся друг о друга. — Отцы должны исповедоваться перед своими сыновьями, чтобы память жила. Я не хочу, чтобы ты меня простил. Я хочу, чтобы ты помнил. Пусть твоя память будет моим покаянием. — Он устал, опустил голову, и мы надолго замерли так: я — стоя перед ним, оцепеневший, словно мне отдали приказ «смирно», отец — на своем диване, будто вот-вот рухнет головой вниз. Он с усилием поднял на меня глаза. Они уже не были холодными, мертвыми, скорее просто не верили, что это я. Отец смотрел на меня долго. Смотрел и словно не верил, что видит меня. — Мне приказали проверить, не прячется ли там еще кто-нибудь. В саду между домом и амбаром была картофельная яма. В тех местах копают такие — что-то вроде погреба. Я подбежал, дернул дверцу и увидел тебя. Вот ты сейчас стоишь передо мной, и я все больше убеждаюсь, что это был ты. Я увидел твои испуганные глаза. Подойди ближе. — Отец смотрел, долго смотрел мне в глаза, так близко, что мне казалось, будто наши глаза соприкасаются. — Да, глаза те самые. Они не верили, что этот солдат с еще дымящимся пистолетом, солдат, который, наверное, сейчас снова спустит курок, — твой отец. Я на мгновение замешкался. В тот момент я понял, что не имею права жить. Я, твой отец, был раздосадован, что увидел тебя. В ярости я захлопнул дверцу и крикнул, что тут никого нет. — Он устал и, видимо, задохнулся, но в следующее мгновение обхватил мою голову обеими руками и положил ее к себе на плечо. Его тело содрогалось. — Для нас всех было бы лучше, если бы я погиб, — прошептал он мне почти в самое ухо. — Но я так хотел увидеть вас перед смертью. Так хотел. Я люблю тебя, сынок. Но этого недостаточно, чтобы жить. А теперь иди. — И он отодвинул меня.

Мы оба сидели молча после этих последних слов его отца: что после такого скажешь, сами понимаете. Кафе постепенно заполнялось посетителями, в зале становилось все более людно и шумно. В какой-то момент он поклонился кому-то или ответил на поклон.

Я не обернулся, решил, что неудобно в такой момент проявлять любопытство. А он, снова, кому-то поклонившись или отвечая на поклон, сказал:

— Но ничто не предвещало того, что вскоре произошло. Когда он брился... опасной бритвой.

После этих слов он как-то погас. А может, решил, что теперь нашу встречу можно снова считать случайностью. И ему больше не хотелось разговаривать. Я тоже не мог придумать, как поддержать разговор. К своему изумлению, я почувствовал, что боль в правом боку под ребрами прошла. Я даже не заметил, когда она стихла. Как рукой сняло. Так что я охотно съел бы еще одно пирожное и выпил еще чашку кофе. Я даже хотел предложить ему кофе и пирожное, но он взглянул на часы и сказал:

— О, я и не подозревал, что уже так поздно. Я вам чрезвычайно благодарен. К сожалению, мне пора.

Он достал бумажник, отсчитал деньги и положил купюры под сахарницу. Убирая бумажник, вдруг замешкался и снова достал его:

— Подождите, может, это здесь.

И опять, как тогда, раньше, стал искать в разных отделениях. Я подумал, что теперь он, наверное, хочет дать мне свою визитную карточку. И тоже полез во внутренний карман пиджака, чтобы достать из бумажника свою.

— Нет, не ищите, у себя вы этого не найдете. Она должна быть где-то здесь. Я уверен. — Он все более лихорадочно копался в бумажнике. — Я хотел показать вам очень интересную фотографию. Правда, весьма необычную. Тот, кто ее сделал, поймал момент, когда мой отец стоял передо мной. Где же она? Не может быть, чтобы ее не было. Необычно то, что мы смотрим друг другу прямо в глаза. Мои испуганные глаза, которыми я смотрю на отца, и его лицо, искаженное гримасой, его глаза, устремленные на меня. При этом оба лица сняты анфас. Точка, с которой сделана фотография, казалось бы, просто не существует в природе: не может быть, чтобы лица были обращены друг к другу и оба сняты анфас. Я пытаюсь сообразить, где может находиться эта точка, но пока у меня не получается. Ведь где-то же она есть, и лучшим доказательством является эта фотография. Если бы мне это удалось — вот было бы открытие. Кто знает, может, это новое измерение, пока недоступное для наших органов чувств, нашего воображения, нашей совести.

Руки у него дрожали, он снова начал выкладывать на стол содержимое отделений своего бумажника, вынул все до последнего листочка.

— Взгляните. — Он протянул мне фотографию. Я подумал, что это та, которую он искал. — Моя мать.

— Красивая женщина, — сказал я. Она действительно была красивой. Но мой собеседник не был на нее похож. Разве что немного глаза, губы.

— Так она выглядела, пока отец не вернулся с войны, — сказал он словно нехотя, занятый поисками той фотографии. Теперь он искал ее среди всего, что выложил из бумажника на стол.

— Возможно, эту точку нельзя отыскать в нашем повседневном пространстве. Тем более что мы слишком к ней привыкли, стали одним из ее измерений. А ведь именно пространство определяет то, какие мы на самом деле. Так же, как определяет все остальное. Не только в физическом смысле этого слова. Судя по этой фотографии, речь, возможно, идет не о физическом пространстве. Вот что я пытаюсь выяснить. Иногда признаки этого пространства можно заметить в работах мастеров, на их шедеврах. Обычные законы физики противоречат идее его существования. Но именно в этом и заключается величие искусства. Под искусством я понимаю мир — увы, вместе с человеком. Ах, если бы я нашел эту точку. Нет, фотографии, к сожалению, здесь нет, — сказал он отрешенно, словно разочаровавшись в самом себе. — Извините, пожалуйста. — Он стал складывать обратно в бумажник все, что выложил на стол, — механически, не разбирая, что где лежало раньше. — Мне очень жаль, — повторил он. — Я был уверен.

— Не волнуйтесь, — сказал я. — Вы мне ее в следующий раз покажете.

— Вы хотите снова со мной встретиться? — удивился он.

— Конечно. Можно даже здесь, в этом кафе. Особенно если этот стол окажется свободен... — поспешил я заверить его, чтобы он не подумал, будто я говорю просто из вежливости.

— Но видите ли, — сказал он, убирая бумажник в карман, — не знаю, возможно ли это. Скорее — невозможно. — Он подчеркнул первый слог. — Нам пришлось бы снова не знать друг друга и снова по ошибке поклониться друг другу на улице, не сомневаясь, что мы уже где-то когда-то встречались. Но где, когда? Иначе вы правы — получится, что это просто дурацкая случайность.

12

Знаете, я вот думаю: это он мне не сказал или отец ему не признался — когда он подбежал к дверце картофельной ямы, возле нее лежала свинья. Она выкатилась из хлева, когда все запылало. Хлева стояли чуть сбоку, их частично было видно в ту щелку, через которую я смотрел. Свинья шла медленно, она была старая. Таких старых свиней обычно не держат, но это была необыкновенная свинья. Жирная, она еле передвигалась на своих коротеньких ножках. Их и видно-то почти не было из-под обвисших боков. Казалось, она катится по земле. Свинья направилась прямиком к яме, где я сидел. Начала похрюкивать, водить рылом по дверце. Скорее всего, учуяла меня. Ко мне она действительно была больше всего привязана. Пыхтела, хрюкала, а потом взяла да улеглась прямо у дверцы. Он пнул ее, свинья с трудом поднялась. Он захлопнул дверцу и, крикнув кому-то, что здесь никого нет, в ярости разрядил в свинью обойму. Палил, хотя она уже лежала мертвая. Все до последнего патрона расстрелял, куски мяса так и летели во все стороны. Откуда я знаю, что до последнего патрона? Он магазин заменил.

Вы себе не представляете, что это была за свинья. Когда она была совсем крохотным поросенком, мы назвали ее Зуза. Даже от других поросят она отличалась. Вы знаете, что свиньи — умнейшие создания? Зуза еще сосунком обращала на себя внимание. Придешь в хлев, она тут же срывается с места, задирает вверх пятачок и стоит перед тобой, чтобы ты ее на руки взял. Предпочитала человеческое общество. Иногда ее брали домой. Зуза различала отца, мать, дедушку, бабушку, дядю Яна — он еще был жив, когда Зуза была поросенком, — Ягоду, Леонку, меня. Меня всегда толкала пятачком в ногу. Ни разу ни с кем не перепутала. Нетрудно было догадаться, что она меня больше всех любит. Всюду за мной ходила. Иногда я не знал, как от нее отвязаться. Гоню коров на пастбище, она — за мной. В школу иду, оглянусь — Зуза. Приходилось возвращаться и запирать ее в хлеву. Я из-за нее и на первый урок не раз опаздывал. Учитель спрашивает, почему я опоздал, но ведь не скажешь, что из-за свиньи. И он ставил мне двойку по поведению. Нахватал я из-за нее этих двоек, так что в конце года у меня был самый низкий балл по поведению во всем классе.

Пошлет меня мать за чем-нибудь в магазин. Захожу, хочу за собой дверь закрыть, а там Зуза. Продавщица на меня орет: зачем я, мол, свинью в магазин привел. Иди давай отсюда! Нет, ну вы только посмотрите! Что за парень такой?! Людям смех, а мне стыдно. Иной раз так и уйдешь, ничего не купив. Не помогали ни просьбы, ни угрозы. Иди домой, Зуза, ну, иди же. Домой, не то я тебя... А она поднимет свой пятачок и смотрит словно с упреком. Или по грибы пойдешь — как ей объяснить, что она ведь грибы собирать не умеет. В грибах не разбирается, да еще, не дай бог, заблудится в лесу, что тогда? Приходилось брать ее на руки и нести обратно в хлев.

Но это было возможно, пока она не потолстела. Когда подросла, так не особенно ее уже и на руки-то возьмешь. Не станешь же поднимать пятидесятикилограммовую свинью, а она с каждой неделей становилась все тяжелее. А запрешь в хлеву — каким-то образом умудрится выбраться. Принесешь корм, она мимо тебя проскользнет — и во двор. Впрочем, с весны до осени хлева весь день стояли открытыми, чтобы скотина тоже свежим воздухом дышала, тем более, когда жара. Зуза целыми днями по двору шастала.

Уходишь, калитку за собой запрешь, а она все равно за тобой увяжется. Не через калитку, так где-нибудь в заборе дыра найдется. Зуза сама эти дыры проделывала. Отец одну заткнет, она тут же другую сделает. Да и кто когда видел забор без единой дыры? Таковы уж заборы.

Раз матери показалось, что отец все дыры заделал. Она шла на майское богослужение, калитку за собой закрыла, крючок накинула. Майские богослужения, как правило, устраивались перед часовней, в которую превратили засохший дуб, уже почти в лесу. Говорили, что это самый старый дуб, что он помнит всех людей, которые когда-либо здесь жили. А не умирает потому, что в нем эта часовня — любой другой дуб в его возрасте уже давно бы рухнул. У дуба толпа женщин — в основном они ходили на майские богослужения. Все поют. Вдруг мать чувствует: кто-то ее за юбку трогает, смотрит — Зуза. Пришлось взять ее на руки и все богослужение так стоять. Но тогда Зуза еще маленькая была.

У дочки соседей был жених из города. Недавно я ей табличку подновлял. Приезжал по воскресеньям, и после обеда они отправлялись на прогулку. У него имелся фотоаппарат, во время прогулки всегда на груди болтался. Тогда их было мало, не то что сегодня. При сватовстве гектары против фотоаппарата сильно проигрывали.

Однажды в воскресенье я нес Зузу на руках — она куда-то за мной увязалась, и я возвращался, чтобы отнести ее в хлев, а тут они. Соседка расхохоталась, а ее жених велел мне остановиться. Наши все высыпали на улицу, потому что девушка продолжала хохотать, тогда он всех нас поставил перед домом, велел матери взять Зузу на руки и всем семейством сфотографировал. Потом привез фотографию. На ней все мы: отец, дедушка, бабушка, Ягода, Леонка, я, дядя Ян, он был еще жив, а впереди мать с Зузой на руках, как с младенцем.

Наверное, он хотел сделать смешной снимок. Но это единственное фото, на котором мы все вместе. Нет, у меня его нет, но я хорошо помню. Хотя, честно говоря, когда я вспоминаю этот снимок, мне совсем не смешно от того, что на нем свинья. Я даже почти благодарен Зузе. Ведь именно благодаря ей у нас есть это единственное семейное фото. Ну и что, что только в моей памяти? Всем кажется, что если свинья, так только на убой. А в сущности, чем мы от нее отличаемся? Умнее мы? Лучше? Не говоря уже о том, что животные имеют такое же право на этот мир — хотя бы потому, что они в нем существуют. Мир принадлежит и им тоже. Ной в свой ковчег взял не только людей. А вот вы, например, не заметили, что животные в старости становятся похожими на стариков? Пока все молодые, и они, и человек, — сходство, может, не так заметно. Но в старости животные делаются такими же неловкими, как старики. Так же болеют, теми же болезнями. А что не говорят, не жалуются, так, может, потому что слова не принесли бы им облегчения, как не приносят старикам, хотя те как раз и говорят, и жалуются. И, по-моему, они так же, как люди, боятся смерти. Откуда я знаю?

Простите, сколько вам лет? Сколько бы я дал? Трудно вот так сказать, по внешнему виду. Ну, не знаю, не знаю. Когда вы вошли, мне показалось — мы ровесники. Может, потому что вы были в пальто, в шляпе. А теперь вроде кажетесь гораздо моложе. Или, наоборот, старше? Сам не знаю. Иногда человек выглядит так, словно у него нет возраста. Может, и вас время оставило в покое. Я прав? Не ошибся, значит. Как говорится, что поделаешь, все там будем. Впрочем, можно было догадаться. Еще когда вы сказали, что пришли за фасолью.

Хотя, скажу вам, годы тоже мало что значат. Знаете, сколько такая свинья может прожить? Восемь — десять лет максимум, разумеется, если человек ей позволит. А он не позволяет. Так что Зузе, наверное, тяжело было пройти этот путь от хлева до картофельной ямы. Не очень далеко, но в ее возрасте... Она уже почти не вставала, мало ела. Я приносил ей кипяченое молоко с отрубями, потому что только при мне она еще кое-как ела. Хотя тоже приходилось ее упрашивать, гладить. Ну, поешь, Зуза, поешь, не будешь есть — умрешь. Лишь тогда она соглашалась окунуть пятачок в корытце и немного полакать.

Тяжело было видеть ее старость. Не верилось, что когда-то ее носили на руках, домой брали. Все: Зуза, Зуза, Зузочка. День, можно сказать, с Зузы начинался. Как там Зуза, Зуза это, Зуза то. А Зуза ко всем ластилась, не говоря уже о том, что за всеми хвостиком бегала. Иной раз нелегко с ней приходилось, но мы надеялись, что она подрастет и изменится. Расти-то она росла, но не менялась. Только дыры в заборе становились все больше. И по-прежнему, если кто-то из нас куда-то шел, она увязывалась следом. Не только за нами — она так доверяла людям, что, даже если кто-то посторонний проходил мимо нашего дома, выбиралась на дорогу и топала за ним. Иногда прибежит кто-нибудь злой-презлой: заберите, мол, свою Зузку — так ее в сердцах называли, — чего она за мной тащится? Где это вообще видано, чтобы свинью так распустить? Заколите ее, давно пора, и так уже небось сало старое.

Но дома никто никогда не предлагал Зузу заколоть. Хотя невозможно было не заметить, что она доросла до своего предназначения. А потом и переросла. Известно, какое у свиньи предназначение. Раз — Рождество приближалось — отец обмолвился, что, может, пора ее заколоть? Все опустили головы, отец смутился и говорит:

— Да это я так.

А дедушка заметил:

— Может, война будет, оставим пока.

И Зуза росла дальше, прибавляла в весе и ходила за всеми хвостом. А двигаться ей было все тяжелее. В дом ее уже не пускали, так она ложилась под дверью и лежала. Выйдет кто-нибудь, чтобы ее отогнать, — с трудом поднимется. Как-то раз отец рассердился и говорит:

— Раз нельзя ее заколоть — давайте продадим.

Поехал в город, привез перекупщика. Обычно этим евреи занимались. Если у кого была свинья, корова, теленок, гуси или просто перо, достаточно было пойти к перекупщику, а тот уже сам искал покупателя. Пришел перекупщик, а Зуза как раз лежала возле дома. Она поднялась, подошла к нему, подняла пятачок, и с минуту они смотрели друг на друга. Потом Зуза легла у его ног. И что вы думаете, перекупщик, которого в свинье ничего, кроме мяса и сала, в принципе интересовать не может, почесал затылок и заметил:

— Вы говорите свинья, но свинья ли она — этого я не знаю. А кто она — тоже не знаю. На вид, может, и свинья, но не знаю. Ой, не знаю, не знаю.

Даже не стал щупать, чтобы понять: какое сало, какой окорок. А я вам скажу, любой перекупщик с этого начинает. Прежде чем назвать цену, все щупает да щупает и непременно сетует:

— Сала в ней — вот разве что с мой палец, не больше. А окорока — вот, сами посмотрите, палец входит, как не буду говорить, во что. Пусто. Чем вы ее кормили? Да вы ее небось голодом морили, вообще есть не давали. Какую цену за такую заморенную свинью мясник даст? Гроша ломаного он не даст. А если не даст, так и я не заработаю. Да мне бы хоть не заработать, а в ноль выйти.

Но этот даже щупать ее не захотел.

— Она не на сало, не на окорок. У моих ног лежит, и что? Может, она плохо обо мне думает, и что тогда?

Мы думали, это он так пытается цену сбить. Отец его просил-просил, заклинал, что это такая же свинья, как любая другая, ест как любая другая, и сколько она будет так ходить за всеми хвостом, большая уже. В конце концов перекупщик, сам не рад, начал ее щупать. Фокус заключается в том, чтобы прощупать толщину сала. Вот, смотрите сюда, на мое бедро. Нужно растопырить пальцы и по очереди надавливать каждым, а потом, для верности, еще большим. Хороший перекупщик точно скажет, сколько у свиньи сала — на два пальца, на два с половиной, на три. И определит, хороши ли окорока.

— У нее и сала достаточно, и окорока хорошие. Все у нее в порядке, — сказал перекупщик. — Но она хочет жить. И вы молитесь, чтобы она хотела как можно дольше. Может, это какой-то знак, но тут надо к раввину. Я — что, я — простой перекупщик.

Я вам скажу, до сих пор не могу понять: что ему Зуза сделала? Всю обойму в нее разрядил... Думаете, отец ему не признался? А почему? Я тоже не знаю, могу лишь догадываться. Но я не собирался его спрашивать при следующей встрече. Впрочем, мы больше и не встречались. Никогда. Я часто заходил в это кафе, в то же самое время, когда мы с ним встретились. Хотя бы заглядывал, когда поздним утром шел на репетицию. Иногда сидел недолго, выпивал чашку кофе, съедал пирожное. Спрашивал у официантки, если была та, что тогда нам подавала. Она его знала — помните, я сказал, что она улыбнулась не так, как обычно улыбаются официантки. Она вспомнила тот день, вроде бы и меня смутно помнила, а его хорошо. Говорила, что не спутала бы его ни с кем, но с того дня он больше не появлялся.

И эта фотография меня мучила, я хотел его расспросить. Мне не давало покоя: где может находиться точка, с которой был сделан этот снимок. Я и теперь иногда об этом думаю. Правда, самой фотографии я не видел. Но разве нельзя думать, не видя фотографию? Допустим, кто-нибудь нас снял, как мы фасоль лущим. Мы сидим на этом снимке, как сейчас, друг напротив друга, а вышли бы анфас. Ваше лицо — как будто вы смотрите на фотографа, и мое, как будто я на него смотрю, и в то же время мы сидим лицом друг к другу. Расстояние между ним и мной было не больше, чем между нами сейчас. Отверстие дула я видел — вот, как ваши глаза. Где же может находиться эта точка? Да, если мы находимся здесь, то где она, как вы думаете? Где здесь мог бы стоять фотограф? И пространство небольшое, всего лишь комната. И нет войны, собаки спят, а мы лущим фасоль, разговариваем. Сейчас понять было бы гораздо проще, разве нет?

А может, выйдем на улицу? Ночь, но я могу зажечь фонарь перед домом. Показал бы вам, где это. Яма обвалилась, крапивой, кустами все заросло, дверцы уже нет, сгнила, но косяк еще цел, он дубовый, дуб — дерево крепкое. Может, я как-нибудь туда протиснулся бы, а нет, так можно себе представить. Я встал бы на колени, а вы напротив. Вам бы только пришлось взять какую-нибудь палку. Ну а чем вы станете в меня целиться? Дети так играют в войну. Говорите, нашей фантазии на это не хватит, даже будь мы детьми? А чьей же тогда хватит? Никто этого вместо нас не сделает. Никто не может прожить эту жизнь за кого-то другого, и представить себе что бы то ни было за другого тоже не может. Не нужно пренебрегать никакими способами, если они могут привести нас к себе. Может, в том месте, где это происходило, нам было бы легче найти ту точку, из которой ближе всего. И не пришлось бы вам искать меня по всему свету. Не пришлось бы ко мне за фасолью приходить. Не пришлось бы нам гадать, где, когда. Тем более что вот, фасоль уже потихоньку заканчивается. Возле ноги у вас еще стручок.

И вон там еще, да. И здесь, посмотрите. Встряхните мешок, наверняка еще что-нибудь отыщется.

А может, вы хотите побольше? Я оставил немного для себя, но могу принести еще два-три пучка. Вы же на машине, а на машине без разницы — больше, меньше. Вы ведь еще не уезжаете? Впрочем, куда вы поедете ночью... Я бы вам посоветовал остаться до утра. Выпьем чаю или кофе. Вы спешите? В следующий раз можете меня уже не застать. Если бы не фасоль, не исключено, что и сейчас бы не застали. Почему? А разве можно быть уверенным, где и когда? Вы говорите: всегда здесь и сейчас. Но это ничего не значит. Я бы сказал, что у сейчас нет границ, точно так же, как и здесь — это где угодно. Как по мне, любой мир — в прошлом, любой человек — в прошлом, потому что время у него только прошедшее. Здесь, сейчас — это только слова, оба непрочны, как и все остальные, о которых мы говорили. Сейчас я бы даже не сумел вам сказать, каков этот мир. И есть ли он вообще. Или, может, мы только представляем, что он есть. Правда, для вас это, наверное, не имеет значения, раз вы пришли ко мне за фасолью...

Может, купите себе здесь домик? Зачем? Ну, не знаю. Просто подумал, что, может, вы тоже подыскиваете себе место. Необязательно приезжать каждые выходные. Я бы даже не советовал. А уж тем более — проводить здесь отпуск. Один-два раза в год — вполне достаточно. И лучше всего так, как сейчас, в несезон. Я бы присматривал за вашим домиком, как и за всеми остальными. Ни о чем не придется беспокоиться.

Есть несколько домиков на продажу. Двадцать второй, тридцать первый и, кажется, сорок шестой или седьмой, уже не помню. Есть, наверное, и другие, но надо проверить. О, за то время, что я здесь, много владельцев сменилось. В последнее время мало желающих купить домик. Время от времени кто-нибудь приедет, посмотрит — и сам не знает, то ли покупать собрался, то ли так только, посмотреть приехал. Поначалу часто ко мне заходили, оставляли адреса, телефоны на случай, если кто-нибудь надумает продавать. Новых тоже никто уже не строит. Хотя место сами видите какое — вода, лес, воздух.

Зверье здесь настолько привычно к людям, что косули порой к самым домикам подходят. Нет, не за едой. Еды у них в лесу полно. А белки по открытым верандам скачут, в домики заглядывают. Другое дело, что люди сами их балуют. Целыми сумками орехи привозят. Больше, чем белки могут съесть или закопать, припрятать. Идешь, а под ногами хрустит. Я даже подумываю, не написать ли объявление, что белок кормить запрещается. Ну и что, если в сезон они едят у людей прямо из рук? Сезон не вечно длится. Иногда и кабаны сюда забредают. Порой заяц между домиками проскачет. Можно ласку увидеть, куницу. В лесу их куда труднее встретить.

А как-то раз лось объявился. И нет бы у высокого берега постоять. Прошелся между домиками. В одном месте постоял, в другом. Поднялся визг, переполох. Кто к домикам бросился, кто попрыгал в лодки да байдарки, кто в воду кинулся. Кто-то в результате чуть не утонул, потому что плавать не умел, кто-то в обморок упал — к счастью, в некоторых домиках живут врачи. Лось подошел к воде, напился, заревел и спокойно ушел. И лось по людям соскучиться может.

Или, вот знаете, встать до солнышка, когда птицы просыпаются... Подышали бы утренним воздухом. Ощутили, как легкие открываются, почувствовали, что такое воздух. В другом месте иной раз и сам не замечаешь, что дышишь, и не понимаешь, чем дышишь. Если бы мы задумались, может, и вовсе не захотели бы дышать. Про грибы, ягоды, землянику, клюкву я вам уже говорил. Но лучше всего пойти в лес просто так, ничего не собирать, ни о чем не думать. Чтобы только вы и лес.

Я поэтому даже с собаками не очень люблю ходить. Услышат какой-нибудь шорох — и готово, помчались. Потом зови их: Рекс! Хват! Как-то за косулей бросились. Сколько я им кричал, сколько искал. В лесу деревья звук заглушают. В конце концов рассердился и вернулся домой один, без собак. Они только к вечеру заявились. Морды все в крови. Теперь вот косуля на моей совести. Вы видели глаза умирающей косули? Например, в силках, в капкане. Такого ужаса вы больше ни в одних глазах не увидите.

Я вам так скажу: когда сюда в сезон съезжаются люди, мне иногда кажется, что мы живем в разных мирах. Не знаю, приятен ли их мир, весел ли, может, они там счастливы, этого я не знаю, но я бы, наверное, там жить не смог. Вы уверены, что я тоже там живу? Но как это проверить? Ведь даже солнце у каждого свое, свои восходы, закаты. Столько лет я прожил за границей, но везде, где жил, если хотел найти восток, запад, определял по здешним рассветам и закатам. Всё по ним мерил. Это была единственная мера.

Другое дело, особенно в крупных городах: можно всю жизнь прожить и не увидеть ни восхода, ни заката. Как день наступает? Просто становится светло. А когда опускается ночь, зажигаются миллионы фонарей. Какая же это ночь? Это только так называется — ночь. Теперь, правда, я и здесь уже не знаю, где солнце вставало, где заходило. Да и не восходит оно в прежнем месте, и не заходит. Я встаю вместе с ним, но не уверен, ведь оно не здесь всходило. Поэтому не знаю, как вы меня тут нашли, если я сам себя не нахожу. Правда, найти себя — непростое дело. Кто знает, может, самое трудное из всех, какие есть у человека на этом свете.

Нет, домик пана Роберта не продается, я вам уже говорил. Во всяком случае, пока пан Роберт об этом не упоминал. Я бы вам посоветовал тридцать первый. Мало какой домик сравнится с тридцать первым. Камин, электрическое отопление, двойные стекла, стены утепленные, можно даже зимой жить. Две ванные комнаты, на втором этаже и на первом, колонки, кафель. И все дубом отделано. На полах ковры. Были еще рога, но, к счастью, хозяин их забрал.

Если бы рога остались, я бы не стал вас уговаривать. Вы не смогли бы там жить. Все стены были увешаны этими рогами. Куда ни посмотришь, повсюду рога. В комнатах, на кухне, в ванных. Над входом висела кабанья голова, вот с такими клыками. Ни одной свободной стены. Зайдешь проверить, все ли в порядке, так только и смотришь, чтобы на чей-нибудь рог не напороться — некоторые такие огромные, что чуть ли не до середины комнаты торчали. Иногда, признаюсь, я садился в кресло — люблю посидеть минутку-другую в каком-нибудь домике, — но что-то сразу гнало меня прочь. Собственно, он ради этих рогов домик и построил. Жена небось из квартиры выгнала, потому что уже некуда было вешать. Нет, она сюда никогда не приезжала. Зато он — каждые выходные. Не загорал, не плавал, даже гулял редко, сидел целыми днями в домике. Часто и зимой приезжал. Самое удивительное, что он не охотился. Это не его трофеи. Ружье было, да. Зачем оно ему, не знаю. Как через эти рога в душу человеку заглянешь?

И вдруг — не знаю, что случилось, — как-то раз он приехал на грузовике с двумя рабочими, забрал рога, а дом выставил на продажу. Кто-то говорил, что нашелся покупатель на эти рога, кто-то — что хозяин все отвез на свалку. А может, на самом деле было и еще как-то — представления не имею.

Я бы вам советовал. Нет, не так уж дорого. Для такого домика — считай, за полцены отдает. Что вам тут делать? Ну а я что тут делаю? Если бы вы приезжали раз-два в год, в несезон... Я бы мог фасоли побольше посадить. А не захотелось бы нам лущить фасоль, так в лес бы сходили, прогулялись. Могли бы музыку послушать, я привез много дисков. Нет, в шахматы не играю. А вы бы хотели сыграть? Как-то не выучился. Для шахмат у меня никогда терпения не хватало. За границей иногда играл в бридж, но для бриджа нужны четверо. На стройке, мы — редко, но случалось — если не пили водку, то резались в карты. В тысячу, в дурака, в шестьдесят шесть, еще в очко или в покер.

А до этого, в школе — играли в спичечные коробки. А вы нет? Даже не слышали о такой игре? Она простая. Коробок спичек, только обязательно полный, кладут стол, плашмя, и так, чтобы только немного выступал за край, а то упадет. И подбрасывают — вот так, указательным пальцем. Какой стороной коробок упадет на стол, столько очков получаешь. На попа, то есть на самую короткую, где коробок открывается, — больше всего. Мы договаривались на десять очков. Но можно договориться и по-другому. На тёрку одну или другую — знаете, что такое тёрка? полоска, о которую спичкой чиркают, — пять очков. Плашмя — ноль.

О, это не было такой невинной игрой, как можно подумать. Невинных игр не бывает. Все зависит не от того, во что играют, а на что играют. Невинно мы играли, когда приходил воспитатель. Даже очки не записывали. Он собирал спичечные коробки и являлся почти каждый вечер — проверял, не закончились ли у нас спички в коробке. Я вам потом расскажу, зачем он их собирал. Иной раз сидит и сидит. Поэтому приходилось делать вид, что мы уже спать ложимся, иначе не уйдет. Один начинает расстегивать пуговицы на рубашке, другой — расшнуровывать ботинки, третий — расстилать кровать. А когда воспитатель наконец уходил, уверившись, что мы уже почти спим, еще раз проверяли в коридоре — вышел ли он из барака, — и только тогда начиналась настоящая игра.

Нет, не на деньги. Денег у нас не было. Разве что у тех, кто умел кошелек из кармана вытащить. Нет, не на сигареты. Мы курили вишневые листья, клевер и тому подобную пакость. Смысл игры был в том, чтобы не оказаться последним. Вы удивляетесь: мол, и всего-то? А я вам скажу: это очень много. Проигрывал — а вне зависимости от того, сколько нас играло, проигрывал всегда только один человек — тот, кто набирал меньше всего очков. И он становился жертвой всех остальных. Мы могли делать с ним все, что угодно, и он был обязан выполнить все, что ему скажут. То есть цель игры была не в том, чтобы выиграть, как обычно бывает, — собственно, это ведь главный принцип любой игры. Как я уже сказал, целью было не оказаться последним. Что означало оказаться последним — об этом лучше всего говорит то, что некоторые — сразу в слезы. Кое-кто пытался сбежать, но как убежишь, если выигравших много? Кто-то пытался откупиться обещаниями. Но это был дохлый номер. Некоторые даже за нож хватались. Но и это мало помогало. Когда так много выигравших, ни плач, ни нож не помогут. Только раз одному удалось сбежать. Но он больше в школу не вернулся. Поняв, что отстает, он, не закончив игры, бросился к окну — закрытому — и прыгнул, точно в воду, головой стекло выбил.

Должен, правда, сказать, что все было по справедливости. Даже очки записывали не те, кто играет. Назначали кого-нибудь одного, выдавали ему лист бумаги и карандаш, и никто не смел подглядывать. Так что можете себе представить, какое царило возбуждение, когда игра заканчивалась. Не кто первый, а кто последний.

Однажды тот, кто оказался последним, отреагировал спокойно, только попросился в уборную. Мол, если мы ему не доверяем, то можем пойти вместе с ним. Мы пошли. Уборная находилась в дальнем углу плаца, за бараками. Не знаю, представляете ли вы себе, как выглядит такая уборная. Яма глубиной в человеческий рост, а может, и глубже. Не помню, чтобы ее когда-либо чистили, так что могла быть и глубже. В ширину вот как от вас до стены, в длину так, чтобы поместилось десятка полтора человек. Две доски вдаль, на нижнюю присаживаешься, к верхней прислоняешься спиной. Доски толстые, на опорах, чтобы не рухнули. Вокруг плотный дощатый забор. Высокий — я вставал на цыпочки, поднимал руку, и то до верха не доставал. Само собой, я тогда намного ниже был. Где-то на расстоянии полуметра над забором — чтобы проветривалось — крыша. Но когда шел дождь, трудно было найти на доске сухое место. А уж если сильно лило, то хоть на ходу, как говорится, оправляйся — все равно вымокнешь до нитки.

Зато уборная была единственным местом, куда можно было прийти поболтать, пожаловаться, поругаться, откровенно о чем-то рассказать, выговориться, а иногда и выплакаться. Если в любом другом месте собиралось несколько человек, да еще начинали разговаривать вполголоса или, упаси Боже, шептаться, — доносили тут же. Шепот был подозрительнее всего. Сразу вызывали:

— Так-так, что это у вас за секреты? Никакие секреты здесь не допускаются. Секрет — свидетельство эгоизма, пережиток прошлого. А школа должна не только выучить вас профессии, но и воспитать. Рассказывайте-ка.

И приходилось спешно что-нибудь придумывать. Естественно, были среди нас и стукачи. Только как их распознаешь? На лбу же не написано, что стукач. Кое-кого подозревали, но ведь могли и ошибаться. Зато даже в самом страшном сне не могло присниться, что стучит твой ближайший сосед по кровати. Причем тот, который крестится под одеялом.

Разумеется, в уборной тоже приходилось быть осторожными. Все — надо, не надо — спускали штаны, усаживались на перекладину, один стоял на стреме, с незастегнутой ширинкой, словно только что встал. А ширинки, скажу я вам, тогда были не на «молнии», как теперь, и на то, чтобы застегнуть три-четыре пуговицы, требовалось время. Если подходил кто-нибудь посторонний, тот, что на стреме, давал нам знать посвистыванием или покашливанием и только после этого начинал застегивать штаны. Так что, войдя в уборную, человек ни о чем не догадывался: все сидели на перекладине и пыхтели, иногда громче, чем требовалось.

Так вот, он попросился в уборную. Мы пошли с ним. Парень расстегнул брюки, уселся и — кто бы мог подумать, что он такой финт выкинет? — соскользнул с перекладины вниз и начал проваливаться. На помощь при этом не звал — он вовсе не собирался там тонуть. Хотел только перепачкаться, чтобы воняло. Сообразил, что тогда все станут от него шарахаться и выигравшие ничего ему делать не прикажут. Даже когда он вымоется. Не так-то легко после такого отмыться, хоть каждый день душ принимай. Да еще он в одежде, в ботинках был. Тут немало времени потребуется.

Но парень не думал, что яма такая глубокая. Уже по грудь, а он еще ногами дна не коснулся. Тогда он начал просить, умолять, чтобы мы его спасли, мол, все выполнит, чего бы мы ни пожелали. А что мы могли пожелать... Все, что только можно себе представить в таком возрасте и в такой школе. Я вам даже перечислять не стану. Мы с одним парнем выломали доску, ту, что служила спинкой, хотели ему протянуть. Старшие не позволили. Не фиг! Стоять! Пусть до шеи ему дойдет! Потом пускай до подбородка. Пусть от пуза нажрется, такой-сякой. Еще смеялись. Мол, хотел от нас в дерьме спастись... Наконец парень погрузился почти полностью, и пришлось его вытаскивать за волосы. Вот что это была за игра.

Вроде бы просто подкидываешь спичечный коробок — на попа, на тёрку, плашмя. Но тот, кто оказывался последним, можно сказать, проигрывал себя. Я тоже бывал последним. Не было того, кто бы через это не прошел. Может, поэтому мы и теряли чувство меры — где границы проигрыша. Если проигрывал кто-то из старших, то и мы, младшие, вели себя не лучше. Велели ему делать такие вещи, что вспоминать стыдно.

Зачем мы играли? А кто садится играть с мыслью о проигрыше? Тем более что здесь проигрывал только один, тот, кто окажется последним. В любой другой игре проигрывают все, кроме одного. А в этой все, кроме одного, выигрывали. Вот сами скажите, существует ли игра милосерднее? Или проще? Ну, вот. Спичечный коробок — на попа, на тёрку, плашмя...

Может, немного передохнем, и я вам покажу, как подкидывать? Где-то здесь у меня были спички. Ага, вот, полный коробок. Честно говоря, я иногда сам с собой играю. Возьму коробок, только он должен быть непременно полный, сорок восемь штук, по крайней мере, столько спичек тогда клали, и сижу, вот здесь, за столом, подкидываю. На попа, на тёрку, плашмя. Очки не записываю, зачем? Ни на что. На что можно играть с самим собой? Разве что вы хотите на что-нибудь. Тогда скажите. В нашем возрасте уже как-то неловко играть на то, на что мы в школе играли. Ну, не знаю, не знаю... Вы — гость, вам и выбирать. Я готов.

Да, коробок полный. Я спичками не пользуюсь. Покупаю иногда, чтобы поиграть. У меня зажигалки. А так вообще все электрическое. Я ведь электрик. Плита тоже электрическая. Давайте-ка присядем за стол. Вы с той стороны, я — с этой. Или вы хотите наоборот? Вот так кладете коробок, чтобы выступал за край стола, не больше, иначе упадет. И вот так подкидываете, этим пальцем, чуть согнутым.

Пожалуйста, вы первый. Вот видите, с первого раза — и на попа. Было бы десять очков, если так играть, как у нас в школе. Теперь я. А у меня, видите, плашмя. Пальцы стали не те. Ревматизм коли уж привяжется, то не отпустит. И то сказать, сейчас намного лучше, я вам говорил. Когда фасоль лущу, почти незаметно. Видите, как искривлен тот палец, которым как раз и надо подбрасывать. Нет, как раньше, уже не будет. Только если операцию. Но смысла нет. Теперь вы. Опять на попа. Ну и ну. О, вижу, вам понравилось. А вы еще удивлялись, почему мы играли. Любая игра такова — затягивает, иначе бы люди не играли. А у меня снова, видите, плашмя. Но, может, вы хотите записывать очки? Даже когда играешь просто так — может, все же не просто так, только мы об этом не знаем. Особенно когда выигрываем. Так запомните? Ну ладно. Я бы не хотел, чтобы вы потом были в претензии, что выиграли, а мы на интерес играли. И снова у вас на попа. Не может быть, чтобы вы никогда не играли. Не верю. Даже по тому, как вы коробок подкидываете, видно. Получается всего пол-оборота, и всегда будет на попа. Вы просто не хотите сказать.

Был у нас один парень в школе, так у него, помню, почти каждый раз коробок вставал на попа. Никто не хотел с ним играть. Заранее было ясно, что он никогда не проиграет. Согласитесь: как с таким играть? В человеке, когда он вступает в игру, даже в такую, как эта, со спичечным коробком, должно быть поровну опасения и надежды.

Вы бы не хотели оказаться в такой школе. Понимаю. Но это не зависело от нашего желания. Теперь вы. И опять на попа. Теперь я. Смотрите-ка, опять плашмя. А ведь в школе я был не из худших. Наоборот. Другое дело, что тренировался почти каждый вечер, когда оставался дольше в клубе. Частенько делал перерыв в занятиях на саксофоне или другом инструменте и хотя бы пару раз подбрасывал коробок. Да, я почти каждый вечер ходил в клуб. Обычно попозже, когда там уже никого не было. Иногда только учитель музыки появлялся. Мне не мешало, что он пьян. Сядет — и я знаю, что он меня слушает. Смотрите-ка, у вас опять на попа. Вам надо только в эти коробки играть. Если на деньги, озолотитесь.

Как я попал в эту школу? Помните, я рассказывал, что сестра погибла. Вскоре я заболел. Поднялась высокая температура, мне давали какие-то порошки, я потел, жар спадал, но потом температура снова поднималась. Я исхудал, выглядел плохо. На ногах стоял, но ходить не мог. А партизанам надо было бежать с этого озера, потому что их начали окружать. Они несли меня — по очереди, передавая друг другу. Мы шли всю ночь и весь день, с короткими остановками — ну, то есть они шли, а меня несли. К вечеру вышли из леса, собирались войти в следующий, и вдруг увидели домик лесника. Дождались, пока совсем стемнело. В одном окошке зажегся свет. Двое пошли на разведку. Оказалось, в домике только лесничиха. Они отнесли меня туда и оставили на ее попечении. Она заламывала надо мной руки. Все причитала:

— Матерь Божья, да кабы я знала, что ты такой больной. Ох, какой лоб горячий, ты же весь пылаешь. Матерь Божья, не умирай, я только-только своего похоронила.

Несмотря на температуру, она искупала меня в корыте. И снова причитала:

— Матерь Божья, до чего ж тощий. Кожа да кости, Матерь Божья. Ну ничего, я тебя откормлю, только выздоравливай.

Потом поставила мне банки. После банок натерла чем-то с головы до пят, так что я весь горел.

— Ох, какие черные банки. Какие черные, — твердила она, втирая мазь. — Никогда еще не видала таких черных. Тебе бы пиявок, но у меня пиявок нет. — Она дала мне что-то выпить. Помню, на вкус ужасно горькое. — Пей-пей, это лекарство.

Потом закутала меня в одеяло.

Лесничиха говорила, что я спал два дня и три ночи. Она будила меня только для того, чтобы напоить тем горьким отваром. Я выпивал и снова засыпал. Наконец проснулся совершенно обессилевшим — руку не мог из-под перины вытащить, но жара не было.

— Я для тебя курицу зарезала, — сказала лесничиха, словно приветствуя меня на этом свете, — бульон сварю. После такой болезни нет ничего лучше бульона. — Но встать она мне не позволила. — Лежи-лежи, тебе надо лежать. Не все сразу. — И кормила меня в постели, с ложки. Вливала в рот немного бульона, потом вкладывала кусочек клецки, волоконце мяса. — Ну скушай еще немного. Хоть ложечку. Тебе нужно поправиться, иначе откуда силам взяться? До чего ж ты отощал, Матерь Божья, до чего отощал.

Лесничиха откидывала перину и разглядывала меня. У меня даже стесняться не было сил. Она была еще молодая, во всяком случае, такой я ее сегодня вижу. Мне казалось, толстая. Может, и красивая, точно не помню. Лицо немного оплыло, глаза печальные, но добрые. Волосы черные: когда она их распускала, чтобы расчесать, — все тело закрывали. Грудь пышная, так что, когда лесничиха вставала с постели, иногда даже выскакивала из ворота ночной сорочки.

Детей у нее не было, а муж недавно погиб. Немцы устроили облаву на партизан — только рассвет занимался. Лесник вышел из дома прогнать кабанов, которые в огороде копались, а немцы решили, что кто-то пытается скрыться, стали стрелять. Жена выбежала, а он у крыльца мертвый лежит. Лесничиха часто о нем плакала. Режет картошку, тесто на клецки месит и вдруг начинает плакать. Я утешал ее, как умел:

— Не плачь, лесничиха. Может, лесник сейчас на небе и видит, что ты плачешь.

— И откуда ты только взялся, такой умник? — Она переставала плакать. — Съешь что-нибудь? Схожу в курятник, посмотрю, нет ли свежих яиц, тогда яичницу тебе пожарю. Тебе надо кушать. До обеда еще далеко. — Она так меня откармливала, что я толстел на глазах. — Вот, уже совсем другое дело. Слава Богу, поправляешься. Съешь что-нибудь?

И так без конца:

— Хотя бы кусок хлеба с маслом. Может, сыра тебе положить? И масло есть, и сыр.

У нее было две коровы. Когда я набрался сил, стал выгонять этих коров на пастбище, на опушку леса. Еще солнце высоко не поднялось, а лесничиха уже несет мне хлеба с маслом и сыром или пару вареных яиц.

— До обеда еще далеко. Ты небось голодный. Кушай.

Иногда она немного сидела со мной. И, глядя, как я ем, говорила:

— Кушай-кушай. Ты со вчерашнего дня даже немного поправился.

Однажды вечером, мы уже лежали в кроватях, она в своей, я в своей, слышу — плачет. Тихонько, но у меня с детства хороший слух. Может, ей плохой сон снится, подумал я. Поднял голову, прислушался — правда, плачет.

— Лесничиха, ты плачешь? — спросил я. — Почему?

— Ничего-ничего. Что я тебе буду рассказывать. Будь ты постарше, будь ты постарше... Спи.

Наступила зима. Лесничиха продолжала меня откармливать, а я во всем ей помогал, даже если она не просила. Она часто говорила, что ей Бог меня послал, а то как бы она одна управлялась, без него. В смысле без мужа. В комнате на шкафу лежала шляпа лесника. Зеленоватая, с узкими полями, вокруг тульи — коричневый шнур, завязанный сбоку восьмеркой. Может, я бы внимания на эту шляпу не обратил, но однажды лесничиха сняла ее со шкафа, почистила щеткой и повесила на гвоздь над их свадебной фотографией.

— Пускай тут висит, — сказала. — Не вздумай трогать. Это святое.

Но святое, как вы догадываетесь, искушает больше, чем греховное. Как-то лесничиха пошла в деревню, в магазин. Я снял эту шляпу, посмотрел на их свадебную фотографию. Лесничиха выглядела ненамного моложе, чем сейчас, а лесник — ну, как все лесники... Я подумал: он умер, она в магазине, кто меня увидит, если я примерю шляпу? И примерил.

Была еще одна комната, которую лесничиха запирала на ключ. Ключ прятала за образом Девы Марии с Младенцем. Раз она запирала комнату, значит, не хотела, чтобы я туда заходил. Я и не заходил. Но однажды лесничиха оставила ключ в двери и не повернула его. Я не устоял и заглянул. Увидел высокую кровать, накрытую узорчатым покрывалом, рядом с кроватью колыбель и большое зеркало на стене. Что там есть зеркало, я знал. Вымыв голову, она всегда велела мне что-нибудь сделать, за чем-нибудь последить, а она, мол, пойдет причешется перед зеркалом. Уходила в ту комнату, запиралась и долго причесывалась.

Я увидал себя в зеркале и, должен признаться, в первый момент испугался, что это я. Словно впервые. Словно только сейчас увидел, что я вообще существую. Дома я никогда не смотрелся в зеркало — кто себя в таком возрасте будет рассматривать? Когда утром шел в школу, мама всегда следила: давай-ка я тебя причешу, а то бы я и причесываться не стал. Я все стоял перед этим зеркалом и не мог поверить, что это я. Может, потому что на моей голове была шляпа лесника, которая съезжала мне на уши. А может, потому что думал, что я гораздо старше, чем, к своему удивлению, увидел в зеркале. Физиономия раскрасневшаяся, пухлая, упитанная. Я провел ладонью по щеке: ни волосинки, ничто руку не колет. И тот, в зеркале, тоже провел ладонью, но он, мне показалось, ощутил под пальцами пух. Я все стоял, не решаясь поверить, что это я. Тем более что я себе не понравился. Понравилась только шляпа лесника. Я даже подумал: может, лесником стать?

Я не заметил, как вернулась лесничиха. Ужасно рассерженная, она влетела в комнату: где, мол, я ключ взял?! Зачем сюда вошел, зачем, неужели мне мало той комнаты, кухни, двора?! Сорвала с моей головы шляпу. Начала выговаривать: она меня кормит, ублажает, как умеет, а я такой неблагодарный, такой неблагодарный и еще что-то, и вообще... Даже запыхалась. Я никогда ее такой не видел. Грудь ходила ходуном, лесничиха аж задохнулась. Наконец устала и, немного успокоившись, села.

— Вот видишь, что ты наделал. Я думала, что раз война закончилась, так...

Я не понял, что она имела в виду, но, по крайней мере, узнал, что война закончилась.

Иногда, особенно перед дождем, было слышно, как где-то далеко-далеко грохочет и свистит поезд. Или, если приложить ухо к земле, тоже время от времени можно было услышать перестук колес, словно река течет. Однажды я спросил:

— Где это поезд?

— Там. — Она махнула рукой.

— А станция где?

— Вон там. Но это далеко.

Миновала зима, весна, наступило лето. Однажды я сказал, что пойду в лес за земляникой, и отправился на ту станцию. Просто так пошел, без всякого плана, посмотреть — вдруг поезд придет. Насколько я сейчас понимаю, идти было несколько километров. Станция небольшая, но людей, ожидающих поезда, довольно много. Я спросил дежурного, когда придет поезд.

— В какую сторону? — поинтересовался тот.

— Все равно.

— Как это все равно? Не знаешь, в какую сторону едешь? Ну раз не знаешь, то скоро.

И в самом деле, поезд пришел довольно быстро. Народу полно, вагоны битком набиты, даже на крыше люди сидят. Те, кто ждал на перроне, казалось, уже не поместятся. Тем более с чемоданами, сундуками, корзинами, всякими узелками, свертками. Багаж тащили внутрь вагонов, пихали с перрона. Еще я забыл сказать, что, когда поезд остановился, из первого и последнего вагонов выскочили двое мальчишек, примерно моего возраста, с корзинками в руках и побежали вдоль поезда.

Один кричал:

— Груши! Яблоки! Сливы!

А другой:

— Помидоры! Огурцы! Кольраби!

Из окон протягивались руки, люди покупали овощи и фрукты. Поезд уже тронулся, но мальчишки еще продавали на бегу. В последний момент запрыгнули на ступеньки, едва успели ухватиться за поручни. Поезд набрал ход и исчез, а я почувствовал себя как-то странно, что остаюсь. Как будто этот поезд вместе со всеми людьми, находящимися в нем, меня покинул. Дежурный, которого я спрашивал, когда придет поезд, вроде как удивился:

— Чего ж ты не поехал, раз тебе все равно, в какую сторону? — И засмеялся.

Он ушел в здание вокзала, а я поплелся обратно. Шел медленно, обуреваемый разными мыслями, и уже у самого дома я решил, что убегу от лесничихи. Она еще начала мне выговаривать, где это я так долго пропадал, ну, и землянику не принес... И вообще, раньше я был более охоч до работы, хоть и тощий, и сил у меня было меньше, чем теперь.

Я взял корзину и жестяную кружку на полкварты, чтобы было чем отмерять землянику, чернику, ежевику и прочую мелочь. Утром, когда лесничиха еще спала, потихоньку выбрался из-под перины и сбежал.

Начал, как те мальчишки, ездить в поездах. Торговал всем, что удавалось найти в лесу или украсть в садах или на полях. Это поначалу — потом, подкопив немного денег, стал покупать у крестьян. Иногда они жалели меня и отдавали за бесценок, иногда вообще денег не брали. А я продавал поштучно или кружками. Если кружками, то у покупателя должен быть пакет или хотя бы клочок газеты. Спал на станциях. Но в основном ездил. Пересаживался с поезда на поезд, на разъездах — и вперед, все дальше и дальше. Познакомился с другими мальчишками, которые, как и я, торговали то одним, то другим. Они многому меня научили — что более выгодно продавать, что менее, когда что пользуется наибольшим спросом. В каких поездах покупают охотнее, в утренних или вечерних — о, это большая разница. В пассажирских или в скорых. В скорых покупают хуже всего. И скорый всего один за день. Или, например, что предпочитают люди в переполненных вагонах, в более свободных, во втором классе, в третьем. Тогда второй класс был, как сегодня первый, а третий — как второй. Когда можно запросить подороже, а когда столько все равно не заплатят. Лучше всего покупали, когда в вагоне давка, жарко и хочется пить. Только протиснуться тогда непросто. Даже кондукторы иной раз билеты не проверяли. Но в таком возрасте, как я тогда был, человек еще как половина себя, всюду проскользнет. Освоив все это, я начал торговать также лимонадом. Это у меня выходило лучше всего. Уж не говоря о том, что лимонад не портится.

Однажды иду я по вагону второго класса — там обычно бывало не очень много народу — и кричу:

— Лимонад! Лимонад! Груши! Груши! Яблоки! Яблоки!

Меня подозвал пожилой мужчина:

— Дай мне одну грушу. Только спелую. Почем продаешь?

И заплатил мне за эту грушу, как за три. Сдачу не взял. Велел присесть рядом. Стал расспрашивать, откуда я родом, где живу, есть ли родители. А я больше помалкивал, что мне было ему говорить? Кроме того, я боялся, что меня оштрафуют — я ведь без билета ездил.

— А в школе хочешь учиться? — спросил он.

Я опять промолчал, потому что не знал, хочу ли я в школу.

— Освоил бы какую-нибудь профессию, — говорит он. — Ты же не будешь всю жизнь ездить в этих поездах? И потом, что ты станешь зимой продавать? Фруктов не будет. Лимонад? В поездах обычно холодно, кому нужен твой лимонад?

Вот насчет зимы он меня, надо сказать, здорово напугал. Я не подумал, что зимой люди в поезде не захотят пить лимонад. А еще больше меня поразило, когда он сказал, что сейчас, после войны, много таких, как я. Поезд остановился на какой-то станции, и мужчина, ни о чем больше меня не спрашивая, бросил:

— Выходим.

Мы вышли. Возле станции стояли пролетки. Мы подошли к одной из них. Кучер, должно быть, знал этого человека, потому что обрадовался:

— О, ваша честь. Приветствую, приветствую. Давно вас не было. — И спросил: — Как всегда?

Мы ехали довольно долго, наконец остановились перед каким-то зданием, окна первого этажа у него были зарешечены. Там он передал меня другому человеку. Первым делом меня наголо побрили. Потом дали полотенце и мыло и повели в душ, где велели хорошенько вымыться. Выдали какую-то одежду, ботинки. Ботинки, помню, были сильно велики. Свои я оставил у лесничихи, не хотел будить ее, когда убегал. Ходил босиком, а сейчас лето уже заканчивалось. Меня сфотографировали, анфас, в профиль, с одного бока, с другого. Потом отвели в столовую. Там уже сидело несколько мальчиков. Помню, что хлеб с мармеладом и ячменный кофе мне не понравились, хотя я был голоден. После этого сторож в форме отвел нас в камеру. Зарешеченное окно, в углу ведро и железные нары. Он сказал:

— Здесь вам будет лучше, чем у родной матери. Спать.

И запер дверь на засов.

Но поспать нам не удалось. Едва выключили свет, на нас накинулись клопы. Вас когда-нибудь кусали клопы? Повезло вам. Всю ночь кусались. Там все ими кишело. Бьешь, но откуда-то все время вылезают новые. Я впервые столкнулся с клопами. И скажу вам: по сравнению с клопами вши и блохи — сущая ерунда. Мы с ног до головы были в волдырях, а зуд такой, что кожу хотелось содрать. До крови себя царапали. Чем сильнее чешешь, тем сильнее зудит. И так каждую ночь. Мы пожаловались сторожу, который запирал дверь на ночь, он сказал:

— Спать надо крепче.

Только через несколько дней за нами приехала машина. Не обычный грузовик. Жестяная будка с зарешеченными окнами, какой-то парень в форме задвинул засов. Он сидел рядом с шофером и всю дорогу поглядывал через окошко, тоже зарешеченное, чем мы занимаемся. А чем мы могли заниматься? Нас трясло, вот и все. Дорога шла вверх-вниз, так что мы ехали больше зигзагами, чем по прямой, и нас кидало из стороны в сторону. Я все думал: что я, собственно, такого ужасного сделал? От лесничихи сбежал? В поездах торговал? Без билета ездил? Ну вот, так я и оказался в этой школе.

Ага, мы не договорились, до скольких очков играем. Как хотите. В школе мы всегда договаривались. В зависимости от того, сколько нас человек. И еще от того, когда начали. Это, в свою очередь, зависело от того, когда уйдет воспитатель. Но я обещал вам рассказать, зачем он собирал эти спичечные коробки. Сами вы не догадаетесь. Посмотрите на этот коробок. Что вы видите? Да, тут тёрки, отсюда спички вынимают, с одной или с другой стороны, а тут этикетка. На этой вот написано: «Накормим голодных детей». Какой-то фонд. Тогда были другие этикетки. Причем они все время менялись. Спички закончатся, пойдешь за новым коробком или у кого-нибудь из кармана вытащишь, а там уже новая этикетка. На предыдущей — «Не забывайте чистить зубы», а тут — «Да здравствует Первое мая» или «Вперед, молодежь мира», или «Весь народ поднимает из руин столицу». Если не знать, в какое время живешь, можно было бы догадаться по этим этикеткам. Не знаю, какие они теперь. Я уже говорил, что почти не пользуюсь спичками, всё электрическое. И не курю. Однако, на мой взгляд, каждую эпоху можно из этих этикеток сложить. Собственно, так оно и есть.

И воспитатель наш так же рассуждал. Велел вырезать в столярной мастерской кусок фанеры. Какого размера? Ну, без преувеличения — почти со школьную доску. К ней он рядами прикалывал спичечные коробки. Свободного места было еще много, поэтому воспитатель каждый вечер приходил и напоминал, чтобы не выбрасывали коробок, когда спички закончатся. На каждую политинформацию мы приносили эту доску в класс. Вдвоем-втроем, она довольно тяжелая была, а воспитатель шел сзади и покрикивал:

— Осторожно! Осторожно!

Видимо, коробки были не очень хорошо закреплены, потому что иногда какой-нибудь по дороге отваливался. О, тогда он сердился, мальчиков, которые несли доску, обзывал ослами, дураками, остолопами. Так вот, при помощи этой доски он нас воспитывал — коробок за коробком. Вероятно, думал, что раз мы постоянно в них играем, то процесс пойдет легче.

Вызовет к этой доске, укажет палкой на один из коробков и спрашивает: что, мол, на нем изображено? Но это еще не все: тему надо развить. С развитием темы дело обстояло значительно хуже. Даже если кому-нибудь из нас удавалось ее немного развить, воспитатель продолжал допытываться. А если еще подробнее, а подумай, как это следует понимать? И если мы понимали не так, как следует, выходил из себя, орал, что мы все вечера напролет играем в коробки, даже когда он от нас уходит, мы думаем, что он не знает, чем мы занимаемся, но он все знает. Он знает, что это за игра. И на что мы играем.

Честно говоря, если подумать, это было вовсе не так уж глупо. Вот сами мне скажите: как воспитать человека так, чтобы он не сомневался, в какие времена живет? Человека волнует только то, что он живет от рождения до смерти. А кому нужен человек, который живет от рождения до смерти? Иногда ему и того вроде много. А если бы он сам мог решать, в какие времена хотел бы жить, вряд ли кто-нибудь выбрал те, что ему достались. Согласитесь, труднее всего жить в своем времени. Гораздо легче раньше или позже, только бы не в своем. О, воспитать человека — дело непростое. Никогда не знаешь, какой способ сработает. Так почему бы и не спичечные коробки?

Ну, теперь ваша очередь.

13

Я вам не рассказывал? Мне казалось, рассказывал. Поехал и купил. Не в ближайший городок. Ближайшие — это была глухая провинция, там ничего такого даже искать не стоило. Я хотел коричневую фетровую. Набегался, пока нашел шляпный магазин. Может, я бы даже прошел мимо, потому что витрина была не больше окошка — вот как это мое, а в ней только шапки, береты и одна серая шляпа. К счастью, я заметил, что немного в глубине, за этими шапками и беретами, словно прячется коричневая фетровая шляпа. Обрадовался, вошел. Магазин был темный, длинный, как коридор, единственный источник света — окно витрины, в противоположном конце продавец за прилавком. Должно быть, он дремал, потому что, когда я вошел, поднял голову и, зевая, бросил:

— Я вас слушаю.

— Я бы хотел шляпу, — сказал я, чуть извиняющимся тоном, мне было неловко, что я его разбудил.

— Какую?

— Коричневую фетровую.

— Коричневых фетровых нет. Коричневых вообще нет. Только то, что здесь, молодой человек. — И он указал на полки у себя за спиной. Там лежали кепки, береты, какие-то шапки, а шляп всего несколько и в основном такого же серо-бурого оттенка, как та, на витрине, да еще две-три зеленоватых — насколько можно было разглядеть в полумраке, царившем в этом конце магазина. — Вы думаете, молодой человек, что пришли в магазин, да?! — Продавец вскочил. Он был невысок, но вдруг показался мне довольно крупным. — Нет, это не магазин. И уж точно не шляпный. Вот до войны у меня был шляпный магазин. О, если бы вы зашли ко мне до войны...

Я прервал его:

— А та, что на витрине?

— С витрины я не могу снять.

— Почему?

— С витрины можно снимать только во время переоформления витрины.

— А когда будет переоформление?

— Кто же может это знать? Кто же может это знать, молодой человек? Товар должны привезти, чтобы было что переоформить. — И добавил, словно все еще досадуя, что я нарушил его дрему: — И потом, та, что на выставке, вам будет велика. Вам нужна на номер меньше, я же вижу. Или даже на два, если вы пострижетесь. Откуда взялась мода на эти шевелюры? Все не слава Богу. Все с ног на голову поставили.

Я подумал, что, видимо, это моя шевелюра настроила продавца столь враждебно — сам-то он лыс. А у меня в то время были такие патлы, что мне стало неловко.

— Впрочем, чтобы вы сами убедились... — неожиданно сказал он более сговорчиво. Взял сантиметр, вышел из-за прилавка, велел мне встать на колени и измерил мою голову. — Я же говорил — велика. Я столько лет этим занимаюсь, мне даже сантиметр в руки брать не приходится. Смотрю на клиента и сразу вижу. Такой-то размер. И такой-то фасон. Такой-то цвет. Клиент еще не примерил, а я все вижу. Чтобы уметь посоветовать, нужно разбираться. Иногда фасон или цвет могут разные подойти, но я смотрю и вижу, в какой шляпе клиент себе больше всего понравится — и подсказываю. А чтобы понять, в какой шляпе человек себе понравится, — о, тут нужно знать гораздо больше, чем только размер, фасон или цвет. Каждый клиент — это, так сказать, гора, и на вершине этой горы вы должны уметь разглядеть подходящую шляпу. Впрочем, зачем я вам об этом рассказываю? Шляпы — только те, что перед вами, да и клиентов нет. Все мы — рабочий народ города и деревни. А уж коричневые фетровые — не помню, когда и были в последний раз.

— А будут, как вы думаете?

— Кто же может это знать? В чем сегодня можно быть уверенным? Что завтра взойдет солнце — разве что в этом. Я заказал. Но когда... Коричневые фетровые в том числе. Я и сам больше всего люблю коричневые фетровые. У меня есть еще довоенная, как-нибудь уж дохожу в ней. Сделать заказ теперь означает, что вы его отправляете и ждете милости. И даже если в конце концов привезут, то не тот фасон, не тот цвет, не тот размер. Хорошо, если количество совпадет. Количество еще кое-как учитывают. Количество — это, так сказать, план, — не то что фасон, цвет, размер. Другое дело, что шляпы сегодня не особенно берут. Времена для шляп не слишком хороши. Как будто люди боятся быть слишком высокими. Ведь шляпа делает человека выше. Прибавляет пять — десять сантиметров, в зависимости от фасона. Раньше все хотели быть выше. Имелись даже специальные фасоны для низкорослых клиентов. Я всю жизнь работаю со шляпами и на старости лет перестал что-либо понимать. А казалось бы, такой человек, как я, у которого до войны был магазин — да еще какой магазин, я даже из-за границы шляпы возил! — должен уметь читать по шляпам, как по книге мудрости. Но, очевидно, в этой книге ничего не сказано о сегодняшнем дне. О, если бы вы ко мне пришли до войны, я бы вам подобрал и фасон, и цвет, и материал, все подошло бы идеально. Простите, какую вы хотели?

— Коричневую фетровую.

— И коричневая фетровая нашлась бы, а как же. Желаете потемнее или посветлее? Поля поуже, пошире? Прошу вас. Тулью повыше, пониже? Вы довольно высокий, я бы рекомендовал низкую. Прошу вас. К клиенту было отношение... А шляпы... О, по шляпе можно было многое сказать о человеке. А сегодня на первом месте тяжелая промышленность, шляпы — так, побочный продукт. Может, эту возьмете? Ваш размер. — И он снял с полки одну из этих серо-бурых шляп. — Пожалуйста, примерьте, вон зеркало.

— Нет, спасибо, — ответил я.

— Тогда, может быть, ту, зеленоватую? — И он снял одну из зеленоватых. — К молодому лицу даже больше подходит. И тоже ваш размер. Я бы не советовал брать коричневую. Коричневая старит. Тем более фетровая. А быть старым спешить не стоит, даже в такие времена. Старость сама придет. Хе-хе-хе, на крыльях прилетит. Ожидаешь ее — и все равно удивляешься. Не может человек со старостью примириться. Вам, молодой человек, еще рано понимать, насколько старость докучает. Хотя и молодость иной раз докучает. Такова уж жизнь, что в любом возрасте что-нибудь докучает. Больше всего докучает себе сам человек. Один клиент, я ему до войны привозил первоклассные шляпы... О, таких клиентов у меня больше не будет. — И вдруг он словно бы что-то вспомнил: — Подождите, у меня тут кое-что есть, как раз для вас. Наверняка подойдет. — Он начал перебирать на полке все эти шапки, береты и шляпы и откуда-то снизу извлек шляпу кремового цвета. Расправил и гордо произнес: — Еще из моего магазина. Примерьте.

Когда я сказал, что спасибо, нет, это не то, что я хотел, он принялся меня буквально уговаривать:

— Ну что вам стоит? Примерьте, пожалуйста. Может, она только вас и ждала. Так бывает, что шляпа ждет своего покупателя. И когда клиент наконец приходит, судьба, так сказать, сбывается. Не только судьба шляпы. К сожалению, того клиента она уже вряд ли дождется. Ах, что это был за клиент! Жизнь в нем била ключом. Шляпы менял, как женщин. Когда он приходил за новой шляпой, я всегда знал, что у него новая женщина. И в последний раз он попросил как раз какую-нибудь юношескую, кремовую. Цвета песка в пустыне в лучах полуденного солнца, так он сказал. И шепотом добавил, что будет война. Нужно наслаждаться жизнью, пока она не началась, до самого последнего момента — вдруг это больше не повторится? Я обещал, просил прийти через месяц. Но он так и не появился. Вот эта шляпа. Цвета песка в пустыне в лучах полуденного солнца. Пожалуйста, примерьте. Мне бы не пришлось больше... Тем более что я ее прячу под другими головными уборами. Магазин государственный, а я свой товар продаю. Да еще довоенный. Не дай бог проверка... К счастью, проверять здесь нечего. Обычно они просят только подписать протокол о том, что проверка состоялась, состояние магазина такое-то, нарушений не обнаружено. Иногда упрекают, что я, видимо, мало заказываю и не все виды головных уборов представлены: по плану должны быть все, товара полагается иметь больше. Иногда спрашивают, чего бы я хотел. А чего можно хотеть в государственном магазине, на государственной службе, когда и желания твои, так сказать, принадлежат государству. Я сказал, что хорошо бы побольше шляп. Да, они записали. Велели назвать фасоны, цвета, размеры, тоже записали. И теперь я жду, когда мои желания исполнятся. О, было у меня желание — чтобы свет починили. Уже месяц: как сумерки, приходится со свечкой сидеть, я же не имею права закрыть магазин раньше. На двери написано, что до такого-то часа открыто, значит, должно быть до такого-то часа. Приходит клиент, так я к нему иду со свечкой: чего, мол, изволите, потому что не уверен, что он меня видит за прилавком.

— А что случилось со светом? — спросил я, уже направляясь к выходу. Похоже, с витрины он мне шляпу не снимет, чтобы я хоть примерил — в самом ли деле велика.

— А что с ним может случиться? Погас и не зажигается. Я проверил лампочку, пробки. Все в порядке. Больше я ничего не умею.

— Только у вас?

— Как назло, в соседних магазинах горит. Этажом выше горит. И еще выше тоже. Во всем здании горит. Только у меня — нет.

— У вас есть инструменты? Хотя бы отвертка, плоскогубцы? Я бы взглянул. Может, удастся что-нибудь сделать.

— Вы? — изумился он.

— Я электрик.

— Электрик? — Он удивился еще больше. — Кто бы мог подумать? Кто бы мог подумать? А я был уверен, что могу определить профессию любого клиента. Каждая профессия — это характер, а характер у каждого на лице написан. В движениях читается, в походке, осанке, манере поведения. Я был уверен... Видите, что происходит с человеком, когда он работает в государственном магазине. Да, все труднее что-либо определить.

— Хотя бы плоскогубцы есть? — повторил я. — Самые обычные.

— Увы. — Он беспомощно развел руками, словно признавая свою вину. — Но погодите, здесь рядом продают всякие инструменты.

И почти выбежал из магазина. Не успел я оглядеться, хотя особенно разглядывать тут было нечего, ну разве что зеркало — в половину стены — бросалось в глаза, как он вернулся с грудой всевозможных инструментов. Отвертки — фигурная и обычная, клещи поменьше и побольше, плоскогубцы, кусачки, напильник, молоток, какой-то гаечный ключ, рулон изоляционной ленты, даже резиновые перчатки.

— Куда столько всего? — засмеялся я. — В этом нет необходимости. Сначала надо посмотреть.

— На всякий случай, — сказал он, явно возбужденный происходящим. — В магазине сказали, что с электричеством шутки плохи.

— К счастью, я это знаю, — ответил я.

Он выложил инструменты на прилавок, убрал шляпы, которые предлагал мне примерить, и потер руки.

— Да, кто бы мог подумать... Как тут не верить в стечение случайных обстоятельств. А стечение случайных обстоятельств — это и есть судьба. Даже в государственном магазине. Ведь будь у меня коричневая шляпа, да еще вашего размера, свет так и не зажегся бы.

— Погодите, я еще ничего не сделал, — попытался я остудить его пыл. Но продавец не обратил внимания на мои слова.

— Вы бы примерили, купили, а я продолжал сидеть при свечах.

— Эта розетка в порядке, — сказал я, закручивая винтики. — Но ее пора менять. Довоенная. Коробка уже гнилая. Теперь проверим лампу. Надо только прилавок передвинуть на середину, со стула я не достану.

— Конечно-конечно. Делайте, как вам удобно.

Я влез на прилавок, снял абажур, выкрутил лампочку.

Лампочка не перегорела, но цоколь едва держался, уж не говоря о том, что висел на одном проводе, второй раскрошился где-то в глубине. Цоколь я обмотал изоляционной лентой, чтобы не рассыпался окончательно, провод обрезал. Еще кусок провода пришлось обрезать под самым потолком, потому что изоляция отвалилась, едва я его коснулся. Это было долгое и муторное дело. А продавец тем временем словно места себе не находил. Сел на стул, но тут же вскочил. Задрав голову, смотрел, как я работаю. Потом его вдруг охватили сомнения:

— Может, я слишком рано обрадовался?

— Да нет, что-нибудь придумаем, — сказал я, — если только проводка в стенах хорошая. Но все это надо менять. Не откладывая.

Продавец снова сел, снова вскочил, вышел в подсобку, вернулся. Начал перекладывать на полках шапки, береты, шляпы.

— Ищу, куда бы спрятать эту шляпу, раз вы не хотите. Но чтоб вы знали: я вас так и вижу в ней. На улице, в парке... Вот вы гуляете с дамой сердца. Кланяетесь, улыбаетесь. Все на вас оглядываются: ах, какая шляпа, откуда? Цвета песка в пустыне в лучах полуденного солнца. А она — из моего довоенного магазина. Можно ли точнее определить цвет? Песок в пустыне. И в самый раз, ваш размер. Словно с вас мерку снимали. И сидела бы, гарантирую. Шляпа ведь должна прилегать к голове, как душа к телу. Но не слишком тесно, иначе на лбу будет оставаться след. Но и не болтаться — это еще хуже, шляпа сама по себе, голова сама по себе. Шляпа должна подчиняться голове, чтобы, когда вы поворачиваете ее влево или вправо, шляпа двигалась вместе с ней. Поднимете голову к солнцу — она не соскальзывает назад, наклоняетесь — не падает на землю. Вы вообще не должны чувствовать, что на вашей голове что-то есть. Вот что значит правильный размер. Я на шляпах, как говорится, собаку съел. Всю жизнь среди шляп. Поверьте старому шляпнику. Кому же еще верить? Шляпы — да уж, какие есть, такие есть, а скоро, может, и вовсе исчезнут. И никто больше не расскажет вам, чем была шляпа в прежние времена. А это целое искусство. В других головных уборах человек уменьшается, прячется за ними, теряет свою уникальность. По воскресеньям я выходил в город, так сказать, прогуляться, и куда ни взглянешь — повсюду шляпы из моего магазина. Разумеется, я и аксессуарами к шляпам торговал, шарфами, галстуками, бабочками, перчатками, даже зонтами. И клиент следовал моим советам. Разумеется, деликатным, тактичным, чтобы он не усомнился в том, что руководствуется собственным вкусом. А ведь известное дело, не каждому везет иметь хороший вкус. Вкус — важная вещь. Вкус — это, так сказать, нечто большее, чем вкус. Какой у человека вкус, так он думает, чувствует, так воображает, действует.

Я подумал, что надо его чем-то занять, потому что у меня уже тряслись руки. Даже с прилавка я едва дотягивался — дом довоенный, потолки высокие, вытянутыми руками сделать то, что я хотел, не получалось. А тут еще его болтовня внизу. Видимо, надежда, что в магазине появится свет, так взбудоражила продавца, а может, чувство благодарности не давало ему закрыть рот.

— И не является ли жизнь, так сказать, делом вкуса?

Я подумал, что он обращается ко мне, и попросил:

— Дайте мне, пожалуйста, вон ту отвертку, обычную.

Продавец машинально протянул мне ее, не сделав паузу даже для того, чтобы набрать воздух в легкие.

— Одним нравится, и они живут с удовольствием, а другим просто приходится. Я бы никогда так не узнал людей, не будь они моими клиентами. По правде говоря, у каждого из нас душа клиента. В этом смысле все души похожи друг на друга. И не важно, кто покупает, а кто нет. Есть ли то, что вы хотите себе купить, нет ли. Избыток или дефицит одинаково раскрывают в человеке клиента. К сожалению, как правило, не более того.

Я велел ему взять абажур и вымыть, потому что пыль, похоже, копилась с довоенных времен, свет проходит плохо. Он взял, но ушел не сразу. Вертел абажур в руках, словно шляпу. Мне пришлось напомнить ему, что это не шляпа, можно разбить. Только тогда он отправился в подсобку. Когда продавец вернулся, я его похвалил:

— Вот видите, можно сказать, у вас новый абажур.

И я заговорил об абажурах: мол, в наше время таких абажуров, как в его магазине, уже не делают, теперь совсем другие вешают... Но он воспользовался тем, что мне пришлось взять в зубы винтик, и снова принялся за свое:

— Сама по себе шляпа — головной убор. Но на голове клиента — это нечто совершенно иное. И когда клиент стоит в ней перед зеркалом — это уже совсем другое дело. Ведь разве на самом деле кто-нибудь видит в этот момент себя в шляпе? Нет, я вам точно скажу: нет. А кого же видит клиент, спросите вы? Вот именно: кого он видит? Может, он сам не знает, кого видит, хотя стоит перед самим собой. Это и есть, так сказать, та удивительная тайна, ради которой стоит всю жизнь продавать шляпы.

— Дайте мне напильник, — сказал я. — Я не могу нагнуться, нужно держать.

Продавец начал искать напильник на прилавке среди инструментов.

— Он у вас в руке, — подсказал я.

Продавец машинально протянул мне инструмент.

— Теперь плоскогубцы. — Пусть помогает, подает мне то одно, то другое — может, тогда замолчит. — Возьмите отвертку. Теперь дайте ее мне. Возьмите. Дайте. Возьмите, дайте.

И вместо того чтобы заниматься ремонтом, я, словно заразившись от него, стал повторять:

— Возьмите, дайте, возьмите, дайте.

Наконец я велел ему забраться на прилавок, встать рядом и подавать мне инструменты или забирать их у меня, потому что, когда продавец стоял на полу, я с трудом дотягивался до его протянутой руки, а нагнуться не всегда мог. Он поставил стул, забрался на прилавок, встал рядом, но и это не заставило его прервать свой монолог.

— Иной раз с первого взгляда видно, что шляпа к лицу не подходит, но клиент утверждает, что эта ему идет больше всего. Тогда вы начинаете гадать, кого же он увидел в зеркале, если именно эта шляпа ему нравится. К сожалению, нельзя заявить, что дело обстоит с точностью до наоборот: шляпа ему не к лицу — это могло бы прозвучать так, словно вы ставите под сомнение не шляпу, а лицо. Да что я говорю — лицо... это все равно что поставить под сомнение его образ. А ведь каждый имеет на это право, каждый носит в себе свой образ...

— Ой, винтик упал. Спуститесь, пожалуйста, вниз и поищите, — в очередной раз попытался я остановить этот поток.

Он моментально спустился, очень ловко, несмотря на возраст. И не поверите, тут же нашел. Нам с вами пришлось бы поползать по полу. А продавец просто слез со стула, наклонился и поднял винтик. И так же быстро забрался обратно.

— Словно вы усомнились в его неудовлетворенности собой, его стремлении найти себя, его тоске по себе, ведь каждый испытывает нечто подобное по отношению к себе, это помогает нам жить. А уж в клиенте вы просто обязаны это уважать. Не прибыль главное, если вы занимаетесь шляпами, да еще так долго, как я. Страсть к прибыли со временем проходит, особенно по мере приближения вечности, в которой никакая прибыль уже не идет в счет. По мере того как начинаешь измерять свою жизнь проданными шляпами. По мере того как тебя все чаще посещают сомнения, все ли эти шляпы остались довольны. Будь я в этом уверен, сказал бы: слава шляпе. Но я, увы, сомневаюсь. Хотя еще до Первой мировой войны, когда мне было примерно столько же лет, сколько вам, я уже работал помощником в шляпном магазине. Я, можно сказать, начал свою жизнь среди шляп и среди шляп ее заканчиваю. В ней и две мировые войны уместились. Казалось бы, что касается шляп, я знаю все. Оказывается, нет. И поверьте мне, молодой человек, этот мудрый урок невежества я начал усваивать лишь тогда, когда мой магазин национализировали. Каков бы ни был результат, он налицо. Таким образом я был наказан за то, что посмел поверить, будто знаю. На самом-то деле выяснилось: что я знаю? Тем более, если руководствоваться той высшей мерой знания, что даже того не знаешь, что не знаешь, будто не знал.

На этот раз я только сделал вид, что уронил винтик. И что вы думаете — продавец слез, поднял винтик, залез обратно и отдал мне. Я сдался:

— Дайте мне лампочку, абажур и спускайтесь вниз. — Я закрепил абажур, вкрутил лампочку. — Больше я ничего сделать не могу, — сказал я. — Теперь все зависит от проводки. Включите свет.

Продавец включил, свет зажегся. Нет, бурного взрыва радости не последовало. Он просто сказал:

— О, свет. — И опять выключил. Потом снова включил и выключил, и еще раз. И спросил, словно охваченный какой-то тревогой: — А когда вы уйдете, он будет гореть?

— Будет-будет, — заверил я. — Но все это временно. Нужно менять проводку, все кабели, розетки, абсолютно всё. Не откладывая.

— Сколько я вам должен? — спросил он, остановив меня, потому что я уже собирался уходить.

— Нисколько.

— Но я же должен как-то вас отблагодарить? Погодите-ка, — задумался он. И вдруг подошел к витрине и снял с нее ту коричневую фетровую шляпу. — Продать с витрины я не могу. Но хотя бы примерьте. Убедитесь сами, что она вам велика. Я бы не хотел, чтобы вы ушли в сомнениях.

Я надел, встал перед зеркалом, а он, чтобы место не пустовало, поместил на витрину одну из серо-бурых шляп.

— Ну как? Велика, я же говорил. Да еще коричневая фетровая, она тем более выглядит слишком большой, если лицо такое юное, как у вас.

Шляпа съезжала мне на уши. Кроме того, глядя на себя в зеркало, я начал сомневаться, я ли это. Вас никогда не посещают подобные сомнения? Меня — всю жизнь. Кажется, что внутри себя я разделился на того, кто знает, что это он, и того, кто не ощущает с этим человеком никакой связи. На того, кто, так сказать, знает, что умрет, и того, кто не допускает мысли, что это будет он, словно за него предстоит умереть кому-то другому. Никогда мне не удается быть единым хотя бы настолько, чтобы, по крайней мере, в полную силу себе сочувствовать. Человеку не следует о себе задумываться, вот что я вам скажу, а уж тем более в себе копаться. Как есть, так есть, этого достаточно. А он это или не он, пускай само решится.

И вот как раз тогда, перед зеркалом, в этой шляпе, которая была мне велика, глядя на свое отражение, я испытал очень болезненное ощущение раздвоенности.

— Вы уже бреетесь? — неожиданно спросил продавец. Я обомлел, а там, в зеркале, сделался свекольно-красным.

— Конечно, — сказал я, но вряд ли это прозвучало уверенно.

— Сколько раз в неделю? — не отступал продавец, словно преследовал какую-то цель.

— По-разному.

— Не обижайтесь, молодой человек. Думаю, что максимум один раз, по воскресеньям. Я спрашиваю потому, что для лица, которое бреется только раз в неделю, коричневая фетровая шляпа не подходит. Я бы даже сказал, что она подходит менее всего. Уж не говоря о том, что эта вам велика.

Продавец словно бы напугал меня, и я надвинул шляпу на лоб: может, так она не будет выглядеть слишком большой.

— Не стоит. Зачем вы заслоняете лицо? — Он подошел и сдвинул шляпу назад. — Пока лицо молодо, надо его открывать, пускай сияет юностью. Когда же еще ему сиять — после того, как покроется морщинами? До войны коричневые фетровые шляпы покупали у меня в основном служащие. В этом смысле и сегодня мало что изменилось. Каждый раз, когда приходят делать инвентаризацию, кто-нибудь сразу интересуется, нет ли у меня коричневой фетровой шляпы. Нет, откуда? Ну ладно, тогда он выбирает себе другую или какую-нибудь шапку — как правило, забывая при этом заплатить. Вот и вся разница. Не стану же я напоминать. Приходится из своего кармана. А откуда в кармане возьмется, если месячной зарплаты на месяц жизни не хватает? Их не смущает, что это государственный магазин, а моя совесть чиста. Впрочем, что тут может быть на совести, сами взгляните. Что есть, то есть. Только, к сожалению, чистоту нашей совести они определяют. Совесть тоже национализирована. Богу уже не приходится напоминать нам о совести. Минутку, может, чуть отодвинуть назад, чтобы волосы спереди были видны?

Продавец сдвинул шляпу так, что она встала почти вертикально. И хотя носить ее таким образом вряд ли было возможно, сказал:

— Ну вот. Так-то лучше. Намного лучше. Подойдите поближе к зеркалу. — Он снова немного сдвинул шляпу вперед. — Но все же велика. Велика. Никак не скроешь. — И, отходя от меня, будто с разочарованием: — А вообще, почему вы так спешите надеть шляпу? Вы еще успеете нагуляться в шляпах. Молодой человек, может, вы доживете до того времени, когда появятся шляпы всех размеров, фасонов, цветов. Кто-то должен надеяться, чтобы кто-то дожил. А кому надеяться, как не вам, молодым? Я уже слишком стар, чтобы надеяться, слишком стар для этого нового мира. Так мне сказали в конторе: что это новый мир и что я ничего не понимаю, потому что слишком стар. Я спросил, почему они хотят национализировать мой магазин — пускай выкупят. Я не хочу, но продам. Тогда один из них сказал, что я ничего не понимаю. Революция, гражданин. Я спросил его, что это такое? Революция есть революция, она заключается в том, что нужно в нее верить. И хватит вопросов, гражданин. Распишитесь вот здесь. Читать необязательно. Естественно, я подписал. И даже поблагодарил его за то, что он любезно сообщил мне, будто я ничего не понимаю. А может, кепку себе купите? — Он зашел за прилавок и начал доставать с полок кепки, одну, другую, третью. — Вот, например, эту. Ваш размер. Или вот эту. Или ту. Эта лучше всего подойдет к вашему лицу. Кепка из всех головных уборов больше всего подчеркивает молодость. А может, вы не хотите быть молодым? В таком случае, когда же вы будете молоды? Ваш возраст — единственный шанс. В жизни человека не так много молодости. Особенно когда жизнь все длится и длится. И на потом ее не отложишь. Другое дело, что времена сейчас для молодости не лучшие. Сегодня даже молодые не знают, что они молоды.

— Ну, все не так уж плохо, — решился я возразить, поскольку, стоя перед зеркалом, не сомневался, по крайней мере, в том, что выгляжу молодо.

— Видимость, видимость, молодой человек. Не стоит так себе доверять, особенно если видишь себя только в зеркале. Эта коричневая фетровая шляпа должна заставить вас задуматься, тем более что она вам велика. Как только вы вошли, что-то меня в вашем лице встревожило. Я ведь разбираюсь в лицах. Всю жизнь подбирал к этим лицам шляпы. А это требует не только опыта, но и недоверия. Каждое лицо, независимо от его уязвимости, следует сперва раскрыть: отдельно глаза, отдельно лоб, брови, нос, рот, щеки — во всех, так сказать, деталях. После чего снова соединить все воедино, во всей неопределенности или избыточности, свести к бесцветности, чтобы ничто не помешало нам увидеть тот скрытый знак, тот глубоко скрытый знак, который присутствует в каждом лице. О, лицо глубоко проникает в человека. И каждое нуждается в своей шляпе. И тогда гораздо легче подобрать. Однако не следует забывать, что в выборе шляпы участвует и другая сторона, а шляпы могут быть капризны, некоторые — даже коварны. Иной раз так вокруг пальца обведут, что перестаешь понимать, что к чему подбираешь: шляпу к лицу или лицо к шляпе. Да, у меня так бывало: шляпа лицо отвергает, а клиент себе в этой шляпе нравится просто исключительно. Мне было жаль каждого отвергнутого лица, хотя я должен принимать сторону шляпы. Не только потому, что вся моя жизнь состояла из шляп, все вращалось вокруг них. Каждый мой день, так сказать, восходил из-за шляп и за шляпы закатывался. Шляпы клубились в моих мыслях, желаниях, устремлениях, фантазиях. Так что если я пытался представить себе человечество, то оно виделось мне бесконечным множеством шляп. Порой я даже начинал сомневаться, не шляпа ли я сам. Только на чьей голове? На чьей? Поэтому, признаюсь, молодой человек, когда национализировали мой магазин, я испытал облегчение. Словно перестал быть должен. Словно кто-то меня освободил. Не отрицаю, я испытывал также сожаление, может быть, и отчаяние, да, но главным образом — облегчение. Снимите на минутку эту шляпу.

Я снял, он взял ее из моих рук и пошел за прилавок. Нагнулся и исчез где-то в его недрах, словно что-то искал. Из-под прилавка доносился его голос:

— Где-то тут газета была. Один клиент оставил. Я газет не читаю. Ага, вот она. — Он выбрался из-под прилавка. — Подойдите сюда, пожалуйста. Посмотрите внимательно. Складываем газету, чтобы получилось примерно в ширину подкладки. Не слишком толстым слоем, иначе вам будет тесно. — Он вложил газету в шляпу, промял по всей окружности. — Наденьте теперь. Хотя бы не болтается. И на уши не съезжает. Только когда снимаете, не кладите вверх дном. И на вешалке — смотрите, чтобы не было видно изнанки. А самое главное — будьте внимательны, когда кланяетесь. Никогда не кланяйтесь издалека. Газета может выпасть раньше, чем вы пройдете мимо человека. И, Боже упаси, не поднимайте шляпу слишком высоко. Чуть-чуть приподнимите над головой или просто слегка наклоните. Рукой можно сделать широкий жест, но шляпу приподнимаем едва-едва. Давайте попробуем. Я дам вам какую-нибудь шляпу, а сам покажу на этой.

Он дал мне одну из тех серо-бурых шляп и велел отойти к витрине. Надел коричневую и вернулся к прилавку.

— Так, включаем свет, раз он у нас теперь есть. Будет лучше видно. Двигаемся навстречу друг другу. Не спеша, как в замедленной съемке. Спешить нам некуда. Вы идете по направлению ко мне, я — по направлению к вам. Вы — тот, кому я должен поклониться первым, а вы поклонитесь мне в ответ. То есть вы — это не вы, это я — вы, поскольку на мне ваша шляпа с газетой. Поэтому, пожалуйста, внимательно смотрите на меня. Начинаем. Я пока вам не кланяюсь, еще слишком далеко. Вот сейчас, когда мы уже почти поравнялись. Не вы мне кланяетесь, а я — вам. Вы поклонитесь в ответ. Не срывайте шляпу так резко, газета может выпасть. Не важно, что коричневая фетровая шляпа сейчас на мне, учитесь-то вы. Приподнимаете руку над шляпой, вот так. Спокойно. Или вот так, широким, размашистым жестом, в зависимости от того, кому вы кланяетесь. Как будто собираетесь поднять шляпу на высоту вытянутой руки, а на самом деле, поравнявшись, вообще ее не снимайте, разве что слегка приподнимите. Иной раз достаточно жеста. Однако потом не забудьте на всякий случай обернуться. Потому что если окажется, что тот человек тоже оглянулся, можно еще сделать такое движение, словно вы надеваете шляпу. Давайте попробуем еще раз. Теперь вы возьмите ту, с газетой, а я возьму вашу. И поменяемся ролями. Посмотрим, как вы справитесь. Идите сюда, где я сейчас стою, а я пойду туда, к витрине.

Так мы прошли несколько раз, и он все время что-нибудь исправлял в моем поклоне. Наконец, когда мы в очередной раз поклонились друг другу, продавец словно бы очнулся, замер, взглянул на меня почти смущенно и сказал:

— Дайте сюда эту шляпу. — Он вынул газету. — Господи, чему я вас учу! — Он положил шляпу обратно на витрину, убрав оттуда серо-бурую. — Полное падение. Я себя просто не узнаю. Стыд и позор — то, чему я вас учу. Подкладывать в шляпу газету! В прежние времена такое и представить себе было невозможно. Поклон был поклоном, это, так сказать, была церемония. А я словно пытаюсь лишить вас того удовольствия, которое дарит шляпа. И потом сомневаюсь, что вы сможете поклониться даме, имея на голове шляпу, в которую подложена газета. Другое дело, что и дам уже нет. Разлетелись или вымерли. Можно сказать, времена теперь и для дам нехороши. Посмотрите, что сталось с нашими дамами. Толкаются, чуть не по ногам тебе ходят, и никто даже не извинится. Я стараюсь вообще не выходить. Только в магазин и обратно. А уж что у них на головах... Лучше не смотреть. Вы заметили, каким уродливым стал мир? Да, он существует, но что с того? Меня всегда привлекала красота, а не существование мира как таковое. Нет, велика, велика... Уж не говоря о том, что она отвергает ваше лицо.

Продавец открыл выдвижной ящик, достал довольно толстую тетрадь и почти швырнул мне через прилавок.

— Пожалуйста, можете написать, что вам нужна коричневая фетровая, и указать размер.

— Что это?

— Книга жалоб и предложений. Я бы вам только посоветовал не подписываться своим именем. Просто напишите: клиент. Я всем так советую. — Он снова взял тетрадку и начал нервно листать. — Почти вся заполнена. Какие только записи люди не оставляют. Вот стихотворение. Рисунок, но очень неприличный, очень, вы лучше не смотрите. Ага, вот чистая страница. Пожалуйста. Будьте добры. Всенепременно.

— Что мне написать?

— Что хотите. Если вам не нужна шляпа, то пишите, что хотите. Клиенты пишут обо всем. Не только о шляпах. Я никому не указываю, что кому писать. Комиссии я эту тетрадь все равно не показываю. Для комиссии у меня есть отдельная. Вот. — И продавец вытащил из другого ящика еще одну тетрадку. Пролистал и сунул мне. — Чистая, как видите. Только штампы и подписи, что проверка состоялась. А здесь каждый волен писать, что хочет. Ну а куда еще клиенту писать? Богу? А вдруг Бог не знает нашего языка? Потому что если бы он знал, если бы он только знал... — Продавец вытащил из кармана платок, вытер глаза, нос, лоб. — И простите меня, пожалуйста. Я совсем забыл, что обязан вам электричеством. — Он бросил каждую тетрадь в свой ящик. — Я вот думаю... Но нет... нет. Велика, решительно велика. Как только вы вошли, я сразу понял, что это не ваш размер. И даже забеспокоился, потому что мало того, что с витрины... а ведь вам именно эту захочется, коричневую фетровую, я сразу понял. Так сказать, с первого взгляда. С первого взгляда о человеке обычно узнаешь больше всего. Лицо, на которое внезапно падает этот наш первый взгляд, на долю секунды оказывается словно ослеплено, открыто, можно сказать, настежь. Поэтому как только вы вошли, этот мой первый взгляд сказал мне о вас все. Что такого он мне сказал, спросите? Он сказал, что ваше появление здесь — это случай, который порой зловредно оборачивается судьбой. Да-да, молодой человек, судьба — не что иное, как исключительно зловредный случай, с которым ничего не поделаешь. Вы пришли, хотя у меня нет коричневой фетровой шляпы вашего размера. Вы, правда, могли не знать, что у меня ее нет. Но вы не знаете, почему вам хочется именно коричневую фетровую шляпу. И дело не в том, что вам хочется того, чего нет. Молодость вправе желать того, чего нет, вправе даже желать невозможного. И не важно, что к вашему юному лицу коричневая фетровая шляпа не идет. Дело не в этом. Дело в том, что вы, так сказать, проходите мимо самого себя. Вы проходите мимо себя и не понимаете, что это вы. Я еще надеялся, что, может, хотя бы та кремовая. Но вам она не понравилась. Наперекор себе. Вопреки себе. Кто же вы? Электрик, говорите. Работаете на стройке. Впрочем, вы починили мне свет, это подтверждает ваши слова. Пускай так. Я вижу, лицо у вас молодое, можно сказать, еще не вполне вылупившееся. Пускай. Правда, с молодыми лицами обычно труднее всего. Потому что молодое лицо, так сказать, по природе своей неопределенно. Что-то в нем постоянно возникает, исчезает, зажигается, гаснет. Тебе покажется, что ты сумел наконец уловить в нем нечто постоянное, а оно вдруг ускользнет, растает, рассыплется, и перед вами снова новое лицо. Но я глубоко убежден, что в вашем лице мне удалось это нечто уловить. А именно: в вас все, так сказать, не по мерке. Вы сами для себя, сами в себе не по мерке. И не по мерке вы по отношению к единственной коричневой фетровой шляпе в этом магазине, а не наоборот. Не по мерке по отношению к вашему призванию, так сказать, знаку вашего существования, что проявилось в этом столь зловредном случае, что тут имеется всего одна коричневая фетровая шляпа, да и та на витрине, а с витрины я снять не могу. К тому же она вам велика. Всё вам не по мерке, всё, что только может быть не по мерке в человеке. То есть велико. Вы чувствуете себя чужим в самом себе, постоянно болтаетесь внутри, оболочка вам велика. Только себя, молодой человек, невозможно проложить газетой. Однако кто знает, может, невозможное станет возможным. Короче говоря, вы, похоже, чувствуете себя в себе так, как чувствует себя эта шляпа на вашей голове, только наоборот. Как будто вас что-то несет и постоянно формирует и одновременно заставляет рассыпаться. Не знаю, зачем я вам это говорю. Меня всегда трогали молодые клиенты. Особенно с тех пор, как мой магазин национализировали и у меня появилось гораздо больше времени для размышлений. Поверьте, я могу смотреть на молодое лицо, как на картину. И даже если сюда неделями никто не приходит, потому что незачем, я могу себе такое лицо представлять. Эти едва намеченные черты, которые не желают застыть даже настолько, чтобы в них можно было уловить еще очень далекую тень смерти. Потому что именно смерть является самой точной меркой молодости — старость уже ни в каких мерках не нуждается. Молодость — это, так сказать, состояние невесомости, единственное в жизни. Так чем же его мерить, если не смертью? Другой меры не существует, поскольку человеку даже не приходится осознавать, что он молод. Осознание, правда, всегда приходит слишком поздно, вне зависимости от возраста. Таков уж наш удел — всегда слишком поздно. Всегда опаздываешь. Потому что именно осознание есть наша судьба, а не жизнь. Стоила ли наша жизнь того, чтобы жить, или нет, определяет судьба. Жизнь — это то, что течет бессвязно, бесцельно, день за днем, обычно по воле случая, поскольку раз мы есть, приходится быть. Судьба же — человеческое творение, своего рода свидетельство уважения к жизни. И лишь это краткое время молодости заставляет нас осознать, как могла бы выглядеть счастливая вечность. Столько лет, столько лет среди этих шляп, а молодость до сих пор трогает меня — меня, старого шляпника! Особенно когда молодой человек покупает первую в жизни шляпу. Это ведь ваша первая, не так ли? Я так и думал. Сразу подумал, как только вы вошли. Простите, а сколько вы уже работаете электриком?

— Со школы. Сначала деревню электрифицировал. — Я уже собирался уходить, даже взялся за ручку двери, но меня остановил его вопрос.

— Да, я понимаю, — сказал он.

Я не решился спросить, что он понимает, потому что, на мой взгляд, понимать здесь было нечего.

— А почему вы ушли? — спросил он.

— Зарплата маленькая, — ответил я. Но за этим его вопросом что-то крылось. Словно он знал, что я ушел из-за саксофона. И чтобы запутать его, я продолжил: — Дождь не дождь, мороз не мороз, торчишь на этих столбах...

Но он не позволил мне закончить:

— А сколько вы уже работаете на этой стройке?

— Только первую зарплату получил.

— Да, теперь все понятно. — В голосе продавца звучала подавленность. — В столь юном возрасте, в столь юном возрасте коричневая фетровая... — Он подошел к витрине, взял шляпу и, подавая мне, сказал: — Примерьте еще раз. — Потом прошел за прилавок, сел, подпер голову руками и больше не произнес ни слова.

Шляпа была мне явно велика. Казалось, теперь она еще больше падает на уши, чем когда я мерил ее в первый раз. Я пошевелил головой, шляпа качнулась. Сделал шаг к зеркалу — велика. Сделал шаг назад — велика. Тем не менее я стоял перед зеркалом и ждал, чтобы он подтвердил:

— Ну вот, сами видите, велика. Велика. Думаю, вы окончательно убедились.

Но, не дождавшись от него ни слова, я снял шляпу и положил на прилавок, прямо перед ним. Тогда он внезапно спросил:

— Наденете или завернуть?

Нет, я не обрадовался, как можно было подумать. Я понял, что выбора нет.

И сказал:

— Заверните, пожалуйста.

14

Это, скажу я вам, была самая длинная поездка в моей жизни. Ну, за той шляпой. Если считать все вместе, туда и обратно. Иногда мне кажется, будто она продолжается до сих пор. Потом я путешествовал на самолетах, кораблях, экспрессах, один раз летал на вертолете, и все равно мне кажется, что я никогда так долго не ехал. Правда, это был обычный пассажирский поезд, не знаю, представляете ли вы себе, как они тогда ходили. Мало того что останавливается на каждом полустанке, даже если там нет будки, что, мол, станция, но часто и на семафоре стоит, а иной раз и в чистом поле. Иногда как следует разогнаться не успеет — уже тормозит.

Сколько километров? Вероятно, не так много. Впрочем, все зависит от того, как мерить. Я мерил той шляпой, за которой ехал. Выехал на рассвете, а накануне мы пили допоздна, потому что новая работа, новые товарищи, особенно мастера, бригадиры, так полагалось. Я не выспался и надеялся немного поспать в поезде. Однако мысли об этой шляпе — удастся ли купить такую, какую я хочу, — не давали сомкнуть глаз. Думал, на обратном пути высплюсь.

Продавец посоветовал мне идти на подстанцию, куда подавали состав, тогда, мол, я наверняка найду свободное место. Мне даже целое пустое купе попалось. Я устроился в углу, у окна, а шляпу положил на багажную полку над своей головой. И меня почти сразу сморил сон. Не знаю, спал ли я. Казалось, на меня словно бы навалилось все услышанное в магазине. Больше всего меня озадачило, почему, подавая мне тот винтик, который, как я вам уже говорил, вовсе не падал, продавец вдруг спросил:

— Вы на чем-нибудь играете?

— Нет, — сказал я.

— Тогда вы меня не поймете. В молодости я немного учился играть на виолончели. Потом открыл магазин, и дальше уже были сплошные шляпы. Лишь после смерти жены снова стал играть. Сегодня я не смог бы прожить день, если бы не мысль о том, что вечером приду домой и возьму в руки свою виолончель. Игрой это трудно назвать, так, наигрываю немного. Ах, виолончель... — вздохнул продавец. — Она способна затронуть в человеке тончайшие струны. Словно все самое глубокое, самое неразгаданное скрывается в звуках. Каждый вечер, если, конечно, что-нибудь не помешает. Хотя, собственно, что мне уже может помешать? Я живу только ради этих вечеров. Прихожу сюда, сижу, вроде бы продаю шляпы, но то и дело достаю часы и смотрю, сколько часов осталось до вечера. — И он достал из жилетного кармана большую «луковицу» на цепочке. Помните, так называли карманные часы — «луковица»? — О, еще порядочно, порядочно, — заметил он разочарованно. — Хуже всего зимой. Пар изо рта идет. Угля-то мало дают. Но я не жалуюсь. Надеваю шерстяные перчатки с отрезанными кончиками, ноги закутываю пледом, на голове шерстяная шапка-ушанка, хоть и не полагается носить головной убор в помещении, сверху шляпа — и играю. Стараюсь не пропускать ни одного вечера. Я бы себе не простил. Когда слова уже тщетны, мысли тщетны, а воображение больше не хочет воображать, остается только музыка. Только музыка спасает от этого мира, от этой жизни.

Так я то ли спал, то ли не спал, болтаясь между бессонной ночью после пьянки и этим его вопросом, играю ли я на чем-нибудь. Что это был за сон, можете себе представить. Едва провалишься — уже проснулся.

Минут через пятнадцать такого полусна мы добрались до главной станции, откуда, собственно, поезд официально отправлялся. Толпа пассажиров бросилась его штурмовать, а вы, наверное, знаете, что в то время вход в купе был прямо с платформы, причем с обеих сторон вагона. Теперь уже стало не до сна. Да что там сон... Даже думать о чем-либо сделалось невозможно. К тому же мне приходилось следить за шляпой. И потом, вы знаете, как обстоит дело с мыслями в поезде. Они рвутся от перестука колес. Железнодорожные стрелки любую мысль раздирают в клочья. Обрываются мысли и на станциях: то посмотришь в окно, то кто-то спросит, где стоим. Не говоря уже о том, что редко когда бывает, чтобы попутчики не начали болтать.

Тем временем народу становилось все больше, выходили мало. Словно на каждой станции люди только садились. Садились — это сегодня можно так сказать. Лезли всей оравой, расталкивая друг друга. Да еще с узлами, узелками, чемоданами, корзинками, свертками, сумками — купе едва не лопалось по швам. Кондукторам приходилось пассажиров дверцами приминать, чтобы захлопнуть. И так на каждой станции. Казалось, поезду не хватает сил волочь такую толпу, поэтому он так тащится, постоянно останавливается, иной раз в чистом поле. А уж на станциях мы стояли до бесконечности, поэтому все больше опаздывали. Иногда приходилось пережидать, пока пройдет состав в обратную сторону, потому что путь был один. Честно говоря, я, кажется, даже немного сочувствовал нашему поезду — что ему приходится словно бы через силу волочь такую тяжесть.

Правда, когда я ехал за шляпой и терзался сомнениями, удастся ли купить такую, какую мне хочется, — коричневую фетровую, — то злился, даже когда поезд останавливался на станциях. Теперь шляпа лежала на полке над моей головой, так что, медленнее или быстрее мы движемся, мне было все равно. Я чувствовал себя так, словно никуда не еду и не должен ехать. Порой даже утрачивал ощущение, что нахожусь в поезде. Смотрел в окно: проплывавшие мимо поля, леса, реки, холмы, долины, здания, телеги, лошади, коровы, люди — все сливалось в однообразное серое пятно, и лишь поднимающиеся и опадающие, поднимающиеся и опадающие провода, протянутые между столбами по ходу движения поезда, придавали ритм этой серости, напоминая о том, что это живой мир. Я словно бы оказался вне себя. Говорите, невозможно быть вне себя? Но разве человек не может покинуть себя хотя бы ненадолго? Почему? Где он тогда окажется? Ну, не знаю... Может, вы и правы. Тем более, как себя бросишь, если на багажной полке над твоей головой лежит шляпа?

На одной из станций я переложил шляпу на противоположную полку, чтобы держать в поле зрения. И правильно сделал. Вскоре в купе набилось столько народу, что все уже стояли между скамейками вплотную друг к другу. Духота была жуткая, я сидел в своем углу. Рядом со мной стояла огромная женщина, даже скорее надо мной, так что мне пришлось поглубже вжаться в сиденье, но она все равно на меня напирала. Я бы никак не сумел выглянуть из-за нее, чтобы проверить, как там моя шляпа. А так время от времени удавалось разглядеть ее в просветы между телами.

Поезд был уже настолько переполнен, что, казалось, никто больше не поместится. Однако на каждой очередной станции — новые узлы, узелки, чемоданы, корзины и так далее. И люди. Вам, наверное, трудно это себе представить, если вы никогда не ездили в таких поездах. То ли вагоны растягивались, то ли люди уменьшались. О, человек умеет становиться кем угодно, даже в песчинку обратится, если необходимо. Мне приходилось руками защищаться от напиравших на меня попутчиков. Глубже втиснуться в лавку уже было невозможно. Ноги, хоть я и прятал их как можно глубже под скамейку, оттоптали так, что иногда я шипел от боли. А уж все проклятия, которые врывались в поезд вместе с людьми, словно обрушивались прямо на меня, поскольку я сидел у двери. Добавлю еще, что перрон, как назло, чаще оказывался с моей стороны.

— Черт бы все это побрал! — бросил мне первый, кто открыл дверь.

К нему присоединился хор голосов, женщины, мужчины, все стали орать в мою сторону:

— Боже милосердный, так мучить людей! Мало нас война терзала, так теперь еще поезда!

— Столько ждать! Да что ж это такое...

— Всего ждем, так почему бы и поезда не подождать?

— Но почему он так опаздывает?

— Можно подумать, они когда-нибудь вовремя приходили! Я почти каждый день езжу и ни разу, ни разу. Мать вашу!

— Не ругайтесь, Бог все слышит. Можно подумать, он нас совсем покинул.

— При чем здесь Бог? Бог — не начальник станции и не дежурный диспетчер. Всё эти сукины дети в красных фуражках!

Мне казалось, вся эта ненависть адресована мне, потому что у меня к поезду претензий не было. Шляпа на полке, я не спешу, какие могут быть претензии? Впрочем, ругались не только те, кто только что сел, они вовлекали в этот процесс также тех, кто сел на предыдущих станциях и, казалось, уже смирился с медленным ходом поезда.

На одной станции мужчина, не очень высокий и с небольшим чемоданчиком, — я помог ему залезть, потому что он никак не мог протиснуться в битком набитое купе, — вдруг спросил меня:

— Не знаете, случилось что-то? — Я пожал плечами. — А вы не знаете?

Но ему никто не ответил, и он снова обратился ко мне:

— Вы тут самый молодой, верно?

— Прекратите, — упрекнула его огромная женщина надо мной. — Уберите свою голову, куда вы ее суете?

— Простите. Я просто думал, может, пути где-то ремонтируют, — начал он оправдываться. — Или, к примеру, мост.

— Ничего они не ремонтирует, все время ехали, нигде не стояли.

— Ехали и так опаздываете? — Он не мог поверить. — Даже во время войны поезда...

— Надо бы спросить того, кто едет с самого начала, — перебил его кто-то. И тут же поинтересовался: — Кто из вас едет с самого начала?

Люди начали переглядываться, словно в поисках виноватого. Я не признавался. Тогда они попытались вспомнить, кто на какой станции сел и кто в это время уже находился в купе. Вы? Вы? Голову даю на отсечение, что этот мужчина. Вот эта женщина. Как это не вы? Я вас запомнила. А женщина, о, она вот здесь сидела, где вы? Нет, этот мужчина уже стоял. Я вошла, а он стоял. О, та женщина тоже была. Я? Что за наглость! Это вы уже были. Я даже подумал, может, вы мне место уступите. Но кто теперь станет уступать место, даже женщине. Боже, что эта война с людьми сделала. Боже мой, Боже мой.

Того и гляди разразится скандал.

К счастью, поезд остановился на очередной станции, и в купе забрался пассажир — правда, всего один, зато обвешанный тюками за четверых. Сначала он забросил эти тюки прямо на людей, после чего залез сам. Точнее говоря, всех отодвинул, иначе бы не поместился. Он не ругался, не бранился, только обвел купе злым взглядом, словно обвиняя всех едущих в том, что поезд опаздывает. Хотя полки были завалены до потолка, он, ничуть не смутившись, начал распихивать свой багаж, тесня чужой, сдвигая, перекладывая одно поверх другого. Купе аж тряслось. Однако никто не сделал ему замечания, никто даже не сказал, чтобы он не клал, к примеру, это на то. Все смирились и, разумеется, перестали выяснять, кто когда сел, никто никому больше не сказал ни слова, даже шепотом. Может, те, кто часто здесь ездил, знали этого человека. Трудно сказать. Не знаю, как он догадался, что бумажный сверток, перевязанный бечевкой, — это шляпа.

— Чья это шляпа? — грозно спросил мужчина.

— Моя, — признался я, помолчав.

— Тогда почему она здесь лежит? На свою сторону кладите. Где сидишь, туда и багаж надо класть.

Он переложил шляпу на мою сторону, сунув поверх чьего-то чемодана, под самым потолком. Раскидав наконец свои тюки, велел сидящим на скамейке подвинуться, потому что, мол, не намерен всю дорогу стоять. И все — правда, с трудом — молча потеснились. Усевшись, мужчина еще поерзал, чтобы занять побольше места. Надавил на соседку справа, на соседа слева, те, в свою очередь, нажали на своих соседей, но по-прежнему никто не произнес ни слова. И тут поезд тронулся.

— Ну что ж, поехали, — сказал он. — А раз поехали, так и доедем. — После чего покрепче угнездился на лавке и, как бы про себя, произнес: — До войны у меня тоже была шляпа. Коричневая фетровая. О, целое состояние стоила. Я пошел в партизаны, и пулемет разнес ее в клочья. Мы в них, они в нас — и конец шляпе. — После чего он обвел купе немного смягчившимся взглядом, словно разом снимая с попутчиков вину за опоздание поезда.

Откинул голову назад, закрыл глаза, в следующее мгновение дыхание его стало глубже. Поезд трясся, дребезжал, постукивал на стыках рельсов, как на ухабах, с грохотом пролетал стрелки, так что можно было и не заметить. Губы пока были сжаты, и лишь напиравший изнутри воздух словно бы с каждым выдохом пытался их раздвинуть. Но я уже понял, что нас ждет. Каждый большой храп начинается с малого. Я с трепетом ждал.

Я уже говорил, что храп ненавижу с детства. Правда, все его ненавидят. Но ненависть ненависти рознь. Можно ненавидеть, потому что вы не можете заснуть, когда кто-то храпит. Или, к примеру, вы заснули, но посреди ночи храп вас разбудил, и вы до утра не спите. Это обычное неудобство, когда ночуешь с кем-нибудь в одном помещении. Мужья, жены терпят это всю жизнь, конечно, если сумеют всю жизнь друг с другом прожить. Впрочем, сменить мужа или жену — в этом смысле не выход. Ведь неизвестно, на кого нарвешься в следующий раз. Но для меня дело было не только в том, что я не мог заснуть, когда кто-то храпел. Или просыпался и уже до утра не спал. Когда кто-то храпел, я ощущал это так, словно к горлу этого человека подступала боль всей его жизни, а он не умел высказать, что у него болит. Может, вы не согласитесь, но мне кажется, есть боль, которая проявляется только в храпе. О, болей в человеке существует множество и самых разных. В любом случае я чувствовал его бессилие, как свое собственное. И вместе с ним словно бы давился этим бессилием, так, что не мог из себя эту боль выплюнуть. Словно не мог вырваться из его сна и одновременно защищался от собственной яви. Ведь собственного храпа человек не слышит, так что свой храп — не проблема. Иногда я начинал едва ли не задыхаться от чужого храпа, приходилось вставать и выходить во двор подышать.

Кое-кто — впрочем, немногие и несильно — начал похрапывать еще в школе. И боль, если она в чьей-то жизни уже присутствовала, еще способна была раствориться во сне, не так лезла в горло. И сон был гораздо более крепким, он еще мог справиться с любой болью. Хотя иногда я все же просыпался, даже если кто-то похрапывал лишь слегка.

Позже, когда я начал работать и жил в основном с людьми намного старше меня, о, тогда храп стал моей еженощной мукой. Вы не поверите, я с трепетом ждал каждой приближающейся ночи. Мы собирались ложиться, но вместо сна меня одолевал страх. Естественно, если храп становился невыносимым, я мог разбудить соседа. Но тот перевернется со спины на бок или с одного бока на другой — и вскоре вновь за свое. Я пытался о чем-нибудь думать, чтобы не прислушиваться, но мысли разбегались. Лежишь, словно под пыткой. Может, и в аду так, а вовсе не то, что живописуют ксендзы: просто лежишь, терзаемый чужим храпом. Он у тебя в ушах, в легких, в горле, в этом бессилии, которое не позволяет произнести ни слова. А еще это как будто вы сами храпите, хоть на самом деле и не храпите. Чужая боль иногда ранит сильнее, чем своя собственная.

Я, можно сказать, несколько раз жил с настоящими титанами храпа. Наяву человек напоминает высохшую грушу, если что тяжелое — приходится вдвоем или даже самому. Винт заест — помогаешь откручивать, потому что он не справляется, а храпеть — мастер. Казалось, потолок приподнимается, а стены вот-вот рухнут: еще мгновение — и все это накроет нас, спящих. В других храпунах словно что-то закипало, и я тоже там кипел. Впрочем, храпели все по-разному. Завывали, пели, булькали, гудели, а порой взрывались, словно снаряд. Тогда просыпаешься в ужасе: неужели опять война?

Во всех квартирах, где я жил, соседи были старше меня. Иногда намного старше, истосковавшиеся по сну за время войны, переполненные войной, ничего удивительного. Иной раз кто-нибудь что-нибудь за рюмкой расскажет, так от одних рассказов потом спать не можешь, а они еще храпят. Я пробовал затыкать уши ватой, пластилином или накрывать голову подушкой, вместо того чтобы класть ее сверху. Это мало помогало, словно храп попадал в меня не через уши, а переливался непосредственно из чужого сна в мой. Словно ритм чужого сна менял и мой ритм. Вы не знаете, что у снов есть ритм? У каждого свой. Но все мы спим в определенном ритме, подобно тому как в определенном ритме живем. Невозможно отделить сон от жизни. О, было бы гораздо проще, если бы это было возможно: тут жизнь, там сон... тут жизнь, там сон.

Простите, а вы храпите? Не знаете? Вы никогда ни с кем не спали, чтобы кто-нибудь мог вам сказать? Простите, что я спрашиваю, но в этом ничего такого нет, обычная вещь. Откровеннее всего вам женщина скажет. Женщины спят иначе, и сны им снятся другие. Уж не говоря о том, что женщины слышат сквозь сон.

Однажды я жил в комнате с четырьмя пожилыми рабочими, у вдовы, меня подселили к ним пятым. Самому старшему было раза в три больше, чем мне, во всяком случае, так я тогда думал. Седой как лунь. Правда, и значительно моложе его с войны седыми возвращались. Иногда на собраниях я смотрел на людские головы и словно поле обваренной заморозками капусты видел. Вот скажите, почему чаще всего по волосам можно догадаться, что человек испытал? Гляжу я на вас и не вижу ни одного седого волоса. Интересно, как вы прожили жизнь? Вот посмотрите на меня. Зато теперь все лысеют. И тоже никто не знает почему. Довольно рано. Здесь, в домиках, вы себе даже не представляете, сколько лысых или лысеющих юношей. И ведь войны давно нет, а о той потихоньку забывают.

Эти четверо, у вдовы, были при волосах, но трое с проседью, а старший совсем седой. И все жутко храпели, а уж как начнут хором, все вместе, так даже вдова из своей комнаты стучала кулаком в стену. Особенно храпели, когда выпьют.

Однажды я дошел до такого состояния, что уже готов был их придушить. Встал, вьшел во двор. Сижу на пороге, курю. Лето, тепло, светает. Я решил посидеть здесь, пока не пора будет вставать на работу. Вслед за мной вышла вдова. Она тоже не могла уснуть, хотя стена между ее комнатой и нашей была толстой — не какая-нибудь перегородка, и оштукатурена с обеих сторон.

— Что, храпят? — спросила она. — Видишь, и меня разбудили. У меня ковер висит на той стене, что с вашей стороны. Во время войны бомбили, я спала. А храп не переношу. Ты храпишь?

— Не знаю, — сказал я. — Мне пока никто не говорил.

— Ах, да ты юнец еще, может, слегка, если что-нибудь приснится. Угости папиросой. Я не курю, но что-то охота взяла.

— Я папиросы в комнате оставил.

— Жаль. Такая ночь, что захотелось. — И она стала обмахивать себя воротом сорочки, потому что была в ночной сорочке и какой-то накидке.

— Может, мою докурите? — предложил я. — Осталось затяжки на три. Если не брезгуете.

— Чего это я буду брезговать? — возмутилась она. — Когда целуешься, небось не брезгуешь. — Она затянулась, закашлялась, и грудь едва не вывалилась из выреза сорочки. — Фу-у, мерзость какая. Как ты это куришь? Не жалко здоровье гробить? Ты еще не такой мужик. И работаешь слишком много. Я ведь вижу, когда ты на работу уходишь, когда возвращаешься. Да еще не высыпаешься как следует из-за их храпа. В твои годы нужно больше спать. Потом уже необязательно. Вот сегодня пойдешь на работу невыспавшийся. А ты ведь при электричестве. Ты уж поосторожнее, чтобы не ударило. Удобно с этим электричеством, ничего не могу сказать, но я всегда боюсь, когда включаю.

— Не стоит бояться, — сказал я.

— Наверное, да, — ответила вдова.

Я раздавил окурок и собирался встать, но тут хозяйка — она была выше — погладила меня по голове:

— Пойдем, у меня ляжешь. Чего тебе к ним идти? Я не храплю. Все равно скоро вставать на работу, но хоть часок-другой поспишь. Кровать у меня широкая. С мужьями мы умещались, когда не хотелось, так можно было даже не прикасаться друг к другу. Не сидеть же здесь до утра. Не волнуйся, не опоздаешь. Я тебя разбужу.

Она взяла меня за руку, помогла подняться. Может, все эти бессонные ночи так на меня навалились, что я не сопротивлялся. Пока курил, еще как-то держался, но теперь глаза сами собой закрывались. Может, будь у меня лишняя папироса, я бы еще покурил...

— О, вижу, у тебя глаза слипаются, — сказала вдова. — Не высыпаешься ты, совсем не высыпаешься. Хоть часок-другой поспишь, уже хорошо.

Она была намного старше меня, но сегодня я бы сказал, что еще совсем молодая. Ну, знаете, как это бывает. По мере того как человек стареет, все вокруг молодеет. Тем более в воспоминаниях. Порой ловишь себя на том, что кто-то когда-то казался тебе старым, а он был тогда гораздо младше, чем ты теперь. А может, она казалась мне тогда намного старше, потому что у нее уже было двое мужей. Одного выгнала вскоре после свадьбы, потому что пил, а другой пил и поэтому умер. Теперь раздумывает, не выйти ли за третьего. Тоже пьет, но вдовец, как она, двое малышей, так что, по крайней мере, дети будут. А то она бы переживала, если, не дай Бог, забеременеть от пьяницы. Нет, от пьяницы — ни за что, это она твердо решила. Не переживет, если дети будут несчастны. Навидалась. А так цель в жизни появится, ведь трудно жить с мыслью, что все на тебе заканчивается. А свой ли, чужой — что тут, что там, неизвестно, кто вырастет. От чужого потом, может, и больше тепла дождешься, в благодарность, что пригрела вместо матери. Кто знает, может, из него получится хороший муж... Пить стал, только когда остался один с двумя детьми. Не знал, что делать. Мужчину в таких случаях всегда к водке тянет. А напьется, так иной раз плачет, что напился. И просит: помоги мне, помоги. Так что и она, бывает, с ним вместе поплачет.

Он иначе пьет, чем те двое. Первый, когда напивался, спал, как чурбан. А пил почти каждый день, так что каждый день у нее в постели был чурбан, ну то есть каждую ночь. Другой, когда приходил пьяным, принимался ее колотить. А как поколотит — начинает домогаться. Нравилась она ему такой — в синяках, в слезах. А этот, третий... выходить за него, не выходить?

— Как ты думаешь? — размышляла она, когда мы уже лежали в постели. — А впрочем, спи. Я уже не засну. Не хочу, чтобы ты из-за меня на работу опоздал. Сама не знаю, вот и раздумываю по ночам. Четвертого потом искать может оказаться поздно, если и с третьим не выйдет. Чем женщина старше, тем хуже ей мужчины попадаются. И этого четвертого, может, придется уже в вытрезвитель сдавать. Или убью я его. А что ты думаешь, иногда это единственный выход. Нет, случаются и в возрасте порядочные, непьющие. Но ведь может после свадьбы спиться — мол, смерть уже к нему приближается, а заодно и ко мне. Вот и помирай потом с пьяницей. И страдай от этого его пьянства. А нового мужа будет уже поздно искать. Вот, видишь, как оно все, выходишь за одного, а жить приходится с другим. — Она вздохнула, и на меня повеяло теплым воздухом. — Ну, спи, спи. Тебе скоро на работу вставать.

Мне так хотелось спать, что я, кажется, заснул под ее болтовню. Но одновременно слушал: вдова словно ждала, что я скажу по поводу этих ее забот. А что я мог сказать — она пугала меня своей жаждой жизни. Этими своими мужьями, из которых двое были в прошлом, а воображение уже рисовало четвертого, если третий окажется пьяницей, и еще сколько-то до самой смерти, а может, и после нее. Я ведь не знал — откуда мне знать, что такое быть третьим мужем, и как женщине жить с таким третьим мужем — тоже не знал.

— Не знаю, что вам сказать, — проговорил я.

— Что ты мне выкаешь? — возмутилась вдова, и меня снова обдало жаркой волной. — В моей постели лежишь и выкаешь. Ты только при них говори мне «вы». И потом я тебя ни о чем не спрашивала. Сама должна решать. Да и что ты можешь знать... — Она подложила руку мне под голову и привлекла к себе. — Ты первый раз с женщиной? Я так и думала, лежишь и трясешься, как заяц. Спи, спи. Сегодня все равно бы ничего не вышло. Тебе нужно поспать, прежде чем идти на работу. О, светает. Далеко еще до утра? Спи. Боже мой, чтобы вот так из ночи в ночь не спать. А ты всегда был таким чувствительным к храпу? Я тоже. Боже мой. Хочешь, я тебе матрас в кухне положу, будешь на ночь туда уходить, раз не можешь спать под их храп. А иногда ко мне придешь. У меня еще такого молоденького не было. Ах, голубчик ты мой. — Она потрясла меня — я уже засыпал. Внезапно встревоженная, она приподняла голову и склонилась надо мной: — А ты правду говоришь, что первый раз? — И облегченно упала на подушку. — Как мне повезло. Видать, за этих моих пьяниц Господь вознаградил. — Она вдруг прижала мою голову к своей груди. — Я даже не знаю, как это с тем, кто первый раз. Про себя знаю, проходила. Но не люблю вспоминать. Ты небось ничего не умеешь. Но не беспокойся, я тебя всему научу. Только не поддавайся, Боже упаси, на уговоры и не пей. Ну разве что рюмку-другую. Одна-две тебе не повредят. Но не больше. Когда мужчина слишком много пьет, это ему вредно. Женщине тоже. Хотя женщине меньше. Я-то знаю, у меня ж эти мои пьяницы были. Вот думаю, где бы тебе матрас положить. Стол, наверное, передвину к стене. Наконец-то будешь высыпаться. Не придется каждую ночь ко мне приходить. Только когда не очень устанешь. Меня тоже не каждую ночь тянет. А сейчас спи. Сегодня мы как родственники. Как брат с сестрой. Я могла бы быть твоей старшей сестрой. Почему бы и нет? И поболе разница в возрасте случается. Хотя иной раз говорят, что и брат с сестрой могут. Ничего святого на этом свете не осталось. — Она погладила меня, поцеловала в лоб, прижала к себе, так что я носом уткнулся в ее пышную грудь. — Эх ты...

Признаюсь, я уже начинал ее побаиваться. Что я тогда знал о женщинах? Наверное, поэтому. И не будь я таким сонным, может, встал бы — мол, пойду еще покурю, принесу папиросы. Но у меня не хватало смелости.

— Спи, спи. — Она снова прижала меня к себе. — У нас впереди много ночей. Будут еще ночи! Я спрашивала вашего начальника, он говорил, что вам тут еще долго работать. Так что успеем порадоваться друг другу. Дверь из кухни сюда, ко мне, буду подпирать, чтобы тебе не пришлось ручку поворачивать. А завтра велю петли смазать. А теперь спи. Я не стану отворачиваться, послушаю, как ты спишь. По тому, как человек спит, иной раз можно понять, какой он. Один — как дитя малое, а другой — не приведи Господи. Через сон все из человека выходит. Ворочается с боку на бок, на одном боку всю ночь проспит или к тебе повернется — вот по всему этому понять можно. Или клубочком свернется, словно к мамке прижимается. Хуже всего те, что лежат навзничь, как мои пьяницы. И один, и другой навзничь. Приходилось их переворачивать на бок, чтоб поменьше храпели. Как подумаю о них, сразу сон прочь, как бы до этого спать ни хотелось. Надо о чем-нибудь приятном думать, если хочешь заснуть. Только откуда взять столько приятного, чтобы на каждый вечер хватило. Обычно неприятное в голову лезет, уж этого-то всегда хватает. О, похоже, солнышко встает. Занавеска на окне посветлела. И Иисуса уже видно. Всегда его первого видно, когда солнышко встает. Но ты успеешь хоть немного выспаться. Я тебя так разбужу, чтобы ты раньше них встал. Пойдешь и начнешь одеваться, словно по нужде выходил и как раз вернулся. Спи. Хоть и недолго, но все не так устанешь, как если бы вообще не спал. Ты ж еще и при электричестве. Матерь Божья, а вдруг ударит? Матерь Божья! Меня один раз утюг током ударил. Я дотронулась проверить, горячий ли. Мурашки так до самого плеча и побежали! Ох, я и напугалась. Наволочку сожгла. Говорят, болезни от этого электричества будут. Правда, что ли?

Не знаю, сказал ли я, что неправда, или мне приснилось, что я это говорю.

— Нет, ничего не скажешь, утюг — это очень удобно. Раньше-то намахаешься, пока угли разгорятся, а сколько дуть приходилось. Как-то я себе брови опалила, пришлось потом подводить. Так с тех пор и подвожу. А те утюги, что со вкладышем, ничем не лучше. Тяжелые, и вкладыш этот все время остывает. Постоянно приходилось в огонь класть, потом вынимать. Печку топить. Раз мне на ногу упал. Счастье, что я была не босиком. Теперь включил — и готово. Удобно. Но вот если болезни... Не дай Бог. Хотя что заранее думать о болезнях. Начнутся, так будем терпеть — лучше, хуже или сразу помирать. Хорошо бы сразу. И без электричества тоже люди болеют. Так уж жизнь устроена. Я лучше пока стану думать, как мы с тобой будем. Первый раз. Матерь Божья. Даже страх берет. Разве могла эта кровать надеяться на такое? Надо только постель чистым застелить. У меня есть вышитое. И пододеяльник, и наволочки. Сама вышивала. Ждала по вечерам этих моих пьяниц — чем еще заняться? Вот и вышивала. Не для них, конечно. Еще чего. Буду я таких на вышитом принимать. И простынь нам новую куплю. Вымойся только. Говорил мне ваш начальник, что у вас там душ есть. Про тебя ничего не скажу, но вообще-то знаю, как мужчины моются. За вами глаз да глаз нужен. Я тоже искупаюсь. Полежу в корыте. Пену себе сделаю, может, духов капну. Сделаешь мне розетку у кровати? Я бы хотела себе ночник купить. Можно было бы иногда зажигать. А то все в темноте и в темноте. Хотелось бы разок при свете. Я где-то читала, что так гораздо приятнее. Я иногда люблю почитать. Когда ты уедешь, стану читать в кровати. Или подумать при свете — наверняка мысли приятнее. А ты не думай, спи. Я знаю, о чем ты думаешь, но времени уже мало осталось. Не хватит. Так что лучше и не начинать. Ты более усталым встанешь, чем если бы просто не выспался. Иной раз ноги едва держат, и в голове туман. День на дворе, а из тебя словно ночь все уйти не хочет. Готовишь, стираешь, а все как будто ночь. Как в потемках все. Ты бы на меня сердился. А я не хочу, чтобы ты сердился. Когда человек сердится, ему виноватый нужен. А виновата всегда женщина. Или ты бы опоздал, и тоже я виновата была бы. Но ты не беспокойся, я тебя научу, вот увидишь. Когда-то все бывает впервые. Ты ничего не умеешь, получилось бы наскоро, а я не хочу наскоро. Хватит с меня таких наскоро. Меня солдаты насиловали, я-то уж знаю, что такое наскоро. Пятеро их было, только медали надо мной звенели. Я даже не плакала. Да что я тебе буду рассказывать. Тебе не надо знать, каким мир был еще вчера. Может, тебе достанется лучший. Пускай у тебя будет лучший. Если мужикам надо, то пускай дерутся, но так, чтобы женщинам и детям за их войны расплачиваться не приходилось. Хотя эти мои пьяницы — не солдаты, а ничем не лучше были. Придет пьяный, равнодушный — тоже наскоро и спать. Такое наскоро — как будто он тебе мстит. Что солдат, что муж. А за что? За то, что мир так устроен, что нужны двое? А ведь мир создан для любви. Без любви и жить было бы незачем. Только спать да есть — зачем? Работать — зачем? Кому бы тогда захотелось работать? Я как-то читала в книге, что один человек умер, когда любил женщину. Сердце не выдержало. Подумать только, сердце. Все в сердце собирается. Слишком много наберется — и сердце не выдерживает. Ты не спишь?

Я спал, она меня разбудила. Видимо, я спал не очень глубоко — как говорится, словно заяц под кустом. Потому что вовсе не был уверен, что она вовремя меня разбудит. Вдруг уснет, когда надо будет вставать? Так что я спал, но вполглаза.

— Дай-ка посмотрю, как у тебя сердце бьется. — И она положила руку мне на грудь — кто бы не проснулся? — Немного нетерпеливо, словно спешит. А теперь ты положи руку на мое. — Она взяла мою руку, положила себе на грудь, тут уж и мертвый бы проснулся. — Чувствуешь, сколько накопилось? А вот женщина — она тоже может так умереть, не знаешь? Впрочем, откуда тебе знать? Мир несправедлив к женщинам. Убери руку. — И сама переложила мою руку обратно. — Я же сказала: сегодня — нет. Слишком поздно и тебе нужно хоть немного поспать. Надо начинать, когда ночь начинается, чтобы и мысли не было о том, что завтра вставать. Словно ночь будет тянуться вечно, и день никогда не настанет. И тела должны подольше полежать рядом, прежде чем... Одно тело должно почувствовать другое, как свое, прежде чем... Привыкнуть, освоиться. Потому что и страха в них много. Думаешь, в моем нет? О, может, больше, чем в твоем. После этих солдат, этих моих пьяниц я каждый раз боюсь. Я думала, что уже никогда не буду женщиной. Даже не хотела быть. Думала, стану вышивать, читать, петь, иногда, может, поплачу. Радио хочу себе купить, я тебе говорила? Я записалась в магазине. Они дадут знать, когда привезут. Радио буду слушать. Но человек живой. Я еще траур носила после второго. Еще в черном ходила, но чувствую — в сердце что-то колышется. Пошла в костел, вижу, мужчины на меня оглядываются, не только пожилые, но и младше меня. Я молюсь и чувствую, как они меня глазами раздевают. Стыдно, ведь костел же, Бог смотрит, но приятно. Один пекарь, я хлеб у него каждый день покупаю, но в пекарне как-то никогда не обращала внимания, а тут вижу: поет и то и дело на меня поглядывает, а у меня по телу мурашки бегут. И сердце, чувствую: бух-бух. Прости, Господи, но это Ты мне тело дал. Впрочем, мне черное шло. Все мне говорили, что я должна всегда в трауре ходить. Я даже службу заказала за этого моего пьяницу. Пускай, мне не жалко. Кое-что мне оставил, да и дом этот. Не все пропил. Может, мне не надо книги читать, как ты думаешь? Иногда начитаешься, а потом думаешь, что и моя жизнь... Иногда в книгах жизнь даже печальнее твоей, а все равно готова поменяться. О, как у меня сердце колотится. Словно тоже хочет не выдержать. Не спишь? Посмотри, может, мне только так кажется. О, словно хочет перепрыгнуть в следующую ночь или, может, к тебе, прямо сейчас. Но сегодня — ни в коем случае. Ночь почти закончилась. Тебе надо немного поспать. Так, наскоро, тебе может и не понравиться. Я не раз думала: они так ужасно храпят, ты наверняка не спишь. Но как-то не смела спросить, не хочешь ли в кухне ночевать. И мучилась вместе с тобой, потому что они меня тоже будили. Что-то их сейчас не слышно, а? Ты как только появился, я сразу поняла, что еще не был с женщиной. Руку мне поцеловал, помнишь? Я прямо растаяла. Надо же, думаю, какие на свете еще есть невинные мальчики. В первый раз нельзя, чтобы наскоро. Первый — он первый, потом все будет, как в первый раз было. Кроме смерти. Потому что после нее уже не бывает воспоминаний. Но пока ты жив, у тебя могут обо мне дурные воспоминания остаться. И все другие женщины тоже покажутся тебе дурными. С самим собой тебе плохо будет. Всю жизнь плохо. Остынешь, и будет тебе плохо. Из-за меня. Так что ради всей будущей жизни стоит в эту единственную ночь не спешить. Ты не пожалеешь. Я тебя вознагражу. О, уже светает. Спи, спи.

Видимо, в конце концов я крепко заснул, потому что вдруг почувствовал, как она меня трясет:

— Вставай. На работу опоздаешь. Вставай. Ну и соня же ты.

Больше всего меня удивило, когда она сказала:

— Ты точно так же храпишь. Но мне приятно было тебя слушать. Видимо, и в тебе накопилось. И когда только успело? Матерь Божья, когда только?

Да, я про ту поездку не закончил... Поезд идет, я сижу, шляпа напротив, так, чтобы была на виду. Уже не там, говорите? Ах да, он переложил ее на мою сторону. На какой-то станции поезд снова остановился, никто не сел, только кто-то заглянул в купе, увидел, что битком и хлопнул дверью, так что тот мужчина даже глаза открыл. Оторвал голову от спинки сиденья, оглядел нас — те ли, что были прежде, оглядел багаж — на месте ли, повернулся к окну и сказал:

— Ага, вот мы уже где.

Вроде сна ни в одном глазу. Однако едва поезд тронулся, глаза у мужчины снова стали закрываться, но он еще словно не решил — спать или не спать. И лишь когда поезд, набрав скорость, начал раскачиваться из стороны в сторону, голова его будто сама откинулась назад, рот раскрылся, и из этого рта послышалось ни дать ни взять громыхание железных колес по разбитой дороге — точно где-то далеко-далеко едет подвода.

В какой-то момент голова мужчины соскользнула со спинки сиденья на плечо соседа слева. Сосед не противился тому, чтобы чужая голова лежала на его плече, но, когда на стрелке вагон тряхнуло, пассажир переложил голову на плечо соседки справа. Соседка приняла ее так же безропотно. Однако поезд, подобно колыбели, так его убаюкал, что голова соскользнула с соседкиного плеча на грудь. Грудь была примерно как две его головы. Не просто большая, но словно существующая отдельно, независимо от тела. Есть такие женщины, которые будто созданы исключительно для того, чтобы носить свою грудь. Могло даже показаться, что это ее грудь раскачивает поезд, особенно на стрелках. Ну поспал бы он на ее груди, что такого? Однако женщина набрала в легкие побольше воздуха, выдохнула, снова набрала, снова выдохнула — вероятно, думала, что от этого колыхания голова проснется. Но мужчина, видимо, спал крепко, поэтому она вдруг воскликнула с деланым испугом:

— Эй, это еще что такое?

Думаю, мужчина ее услышал. Правда, глаза не открыл, а рот не закрыл, но голову — точно силой сна — с соседкиной груди убрал и откинул назад, на спинку скамьи. И тут началось. Не сразу. Сперва он как будто перестал дышать. Глаза оставались закрыты, рот открывался все шире, но из этого рта не доносилось ни звука. Умер, точно умер, подумали бы вы. Люди в купе начали посматривать на него, переглядываться, но боялись что-либо сказать. Наконец кто-то все же осмелился, полушепотом, может, чтобы развеять собственное беспокойство:

— О, кто так спит, у того за плечами не одна бессонная ночь.

Тогда решился еще один:

— Вы же слышали, в партизанах был. Какой уж там сон.

И третий, еще решительнее, вспомнил:

— Пулеметом ему шляпу прострочило. Должно быть, храбрый человек.

На свое несчастье, отозвалась и та женщина, на груди которой он пытался пристроиться:

— Мой, когда напьется, тоже так спит.

Кто-то возмутился:

— А здесь человек трезвый, сами видите. Просто спит, отсыпается за многие бессонные ночи, а может, и годы.

В купе воцарилась тишина. Казалось, все утратили дар речи. Долгое время слышались только стук поезда и все более громкий храп. Проехали одну станцию, другую, и только потом кто-то, видимо желая стереть осадок, оставшийся после разговора, сказал:

— Может, устал на работе, так неудивительно, что куда голову положит, там и спит, как мертвый.

— А кто сегодня не устает? — Один из пассажиров так и подскочил. — Кто не устает?! Всем приходится работать, если хочешь выжить. Вон, три мешка тащу, а силы уже не те.

Кто-то выругался:

— Устал он, мать его!

И они принялись спорить, кто из них больше устал.

— Вот, к примеру я, если позволите... — Пассажир уже подбирал слова для долгой истории, но тут вдруг в горле у мужчины забулькало. К счастью, поезд тряхнуло на стрелке, бульканье прекратилось. Однако ненадолго. Когда поезд снова восстановил свой убаюкивающий ритм, изо рта мужчины, словно из глубины души, вырвался мощный вздох. Потом сквозь сон он поудобнее пристроил голову и начал то ли насвистывать, то ли посапывать, но в этих звуках уже слышался какой-то далекий шорох, который едва ли не с каждым вдохом нарастал, ускорял свое движение, приближался, усиливался. И поезд, до сих пор едва тащившийся, словно с каждым его вдохом набирал скорость. После десятка таких вдохов уже казалось, что он мчится, несется и даже перестал постукивать на стыках, а стрелки пролетает одним махом, будто мы приближаемся к какому-то водопаду, с которого вот-вот упадем в бездну.

От страха внутри у меня все сжалось, я даже почувствовал боль в груди. Поверьте, я никогда не слышал такого храпа.

От рева приближающегося водопада раскалывалась голова, давило в груди, ноги у меня дрожали, я никак не мог их успокоить. Чувствовал, как с этим его храпом и во мне что-то поднимается из самых глубин. Возможно, все в купе это чувствовали, потому что никто не осмеливался ни толкнуть его, ни хотя бы сказать: не храпите, пожалуйста.

Я прижался к окну, надеясь, что оттуда придет спасение. К счастью, вскоре поезд подъехал к моей станции. Не дожидаясь, пока он остановится, я толкнул дверь и выпрыгнул на ходу.

— Эй! Какой нетерпеливый! — обругал меня стоявший неподалеку на перроне дежурный. — Руки-ноги себе переломаешь, а железная дорога потом отвечай! Может, еще и зайцем?! Ну-ка иди сюда, предъяви билет!

Я подошел, все еще под впечатлением храпа, сунул руку в карман, но билета там не оказалось.

— Ну вот, что я говорил, — почти торжествовал дежурный. — Без билета и выпрыгивает до полной остановки поезда.

Я начал искать в других карманах, тем временем дежурный дал сигнал к отправлению, так что, когда я наконец нашел свой билет, поезд уже набирал ход.

— Вот, — сказал я. — пожалуйста.

— Сейчас проверим, все ли в порядке. — И помахал кому-то в отъезжающем поезде.

Я невольно проводил взглядом его руку, из окна поезда тоже кто-то махал, и тут сердце у меня замерло. Вместе с поездом уезжала моя шляпа. Боже мой! Мимо нас как раз проезжал последний вагон. Я, что было сил, кинулся его догонять. И почти догнал, уже касался поручней последней двери, но поезд, набирая скорость, дернулся, и они выскользнули у меня из рук. Но я продолжал бежать, меня несли не столько ноги, сколько отчаяние: моя шляпа! Мне снова удалось догнать последний вагон и снова протянуть руку, я попытался ухватиться за поручни, и мне уже казалось, что я их держу, оставалось только оттолкнуться от перрона и запрыгнуть на ступеньку, но поезд снова дернулся, и меня отбросило на платформу. Я опять побежал, однако последний вагон был уже далеко.

Ноги подгибались, я запыхался, но бегом бросился обратно, к дежурному. Он еще стоял на перроне. Возможно, задержался, чтобы посмотреть, удастся ли мне запрыгнуть в вагон. Видимо, так он и думал, что не удастся, поскольку встретил меня угрожающим возгласом:

— Что, билет небось до этой станции, а дальше хотел зайцем, да?

— Нет, там моя шляпа, — ответил я, еле переводя дух.

— Какая шляпа?

— Коричневая фетровая. Остановите поезд.

— Остановить поезд? С ума сошел! — Дежурный отвернулся и направился к зданию вокзала.

Я преградил ему путь:

— Остановите!

— Поезд ушел! — Дежурный поглубже надвинул фуражку и попытался меня отпихнуть.

Я вцепился в него и стал трясти, так что лицо у него сделалось красным под цвет форменной фуражки.

— Остановите! Остановите! — кричал я прямо в это лицо.

— Отстань! — прорычал дежурный, пытаясь вырваться. Но я словно когтями вцепился в его китель и все тряс несчастного, так что у него даже фуражка набок съехала. — Да отстань же, черт возьми! Это что, нападение? Эй! — крикнул он рабочему, который простукивал рельсы молотком на длинной ручке. — Позови наших! Какой-то сумасшедший прицепился!

Но не успел тот забраться на платформу, как из здания вокзала уже выбежало несколько служащих.

— Не отпускайте! Держите его! — кричали они.

— Это он меня держит! — сердито объяснил дежурный. — Вот ведь вцепился, зараза! — добавил он словно бы оскорбленно, когда они подбежали. — Вот ведь вцепился!

Один железнодорожник схватил меня за руки, пытаясь оторвать от дежурного. Напрасно, у меня точно когти выросли.

— Сильный, черт бы его побрал. А на вид сосунок.

А тот, с молотком:

— Сейчас стукну его — сразу отпустит. Стукнуть? — И он поднял молоток.

— Ладно, погодите, — проворчал все еще рассерженный дежурный. — Сам отпустит. Успокоится и отпустит. Шляпа у него там осталась.

— Где осталась? — спросил кто-то из железнодорожников .

— В поезде, — объяснил дежурный. — Он хотел, чтобы я остановил поезд.

Все дружно засмеялись, и пальцы мои сами собой разжались.

— Остановить поезд — все равно что остановить землю, — сказал один, отсмеявшись.

— Он бы уже не остановился, — добавил рабочий с молотком и даже шею вытянул, высматривая вдали поезд. — Уже будку стрелочника проехал.

И снова все засмеялись. Этот смех заполнил всю платформу, мне даже казалось, что он прокатился где-то в вышине.

— Интересно, где была его голова?

— Может, он и голову в поезде оставил?

Они смеялись, словно на железной дороге никогда не случалось ничего смешного, одни аварии.

Видимо, одному стало меня жаль, потому что он сказал:

— Может, позвонить? Пусть скажут проводнику — пройдет по вагонам...

На что дежурный, одергивая на себе китель, возразил:

— Битком набито, как он там проберется? Сейчас даже билеты не проверяют.

15

Со сна это началось или со смеха? Нет, ничего, просто иногда задумываюсь. Вижу, вы удивлены. И ничего удивительного, что удивлены, я и сам удивлен: зачем оно началось? Тем более, я даже не знаю, что именно. Я не ищу никакого начала. Впрочем, существует ли вообще такая вещь, как начало? Даже то, что человек родился, не означает его начала. Если бы все имело начало, дальше шло бы по порядку. А порядка нигде нет. День за днем следуют не по порядку, один вперед другого лезет. И недели, и месяцы, и годы идут не гуськом друг за другом, а, выражаясь по-военному, напирают цепью.

Нет, я не служил. Когда подошел возраст, на работе отстояли. Не потому, что я был электриком, этого мало. Я уже говорил, что играл тогда в оркестре при стройке. Причем на саксофоне. А кроме меня, саксофонистов не было. Они думали перевести кого-нибудь с другой стройки, но никого не нашли.

Но, видите ли, иногда я пытаюсь охватить взглядом свою жизнь. А кто не пытался это сделать?.. Разумеется, не всю, только фрагменты, ведь никто не в силах охватить взглядом всю свою жизнь, даже самую убогую. Не говоря уже о том, что я сомневаюсь, может ли жизнь быть чем-то целым. Каждая расколота, больше или меньше, а зачастую и рассыпана. Такую жизнь уже не получится собрать, а даже если и получится, то что это будет за целое? Это же не чашка или даже какой-нибудь более крупный сосуд. Может, после смерти ее можно попытаться представить как целое. Но кто будет этим заниматься? Только сам человек может себе представить свою жизнь. Не всю, вы правы. Но хотя бы часть. Другой правды нет.

Впрочем, в самом ли деле я размышляю о своей жизни? Зачем мне это? Ведь это не поможет, ничего не вернет, ничего не изменит. Скорее, уж это жизнь думает обо мне, а у меня такой потребности нет. А почему бы жизни не подумать о человеке? Причем ей вовсе не требуется наше согласие. Это также, как со сном. Ты себе снишься, хотя не испытываешь такого желания. И иной раз снишься так, словно не хочешь сниться, хотя это твой сон. И не можешь повлиять на то, как снишься кому-то другому. А в жизни разве иначе?

Что это был за сон? Как бы вам покороче изложить? Ну, не знаю. Не важно. И хотя он приснился мне гораздо позже, но словно бы открыл и воспоминание о том смехе, выцарапывая его из цепи всевозможных событий, а другие, часто более важные, заставляя кануть в небытие. Это еще можно понять. Но одновременно этот смех словно был причиной сна, приснившегося спустя десятилетия. Не единственной, но все же. Почему вы думаете, что такое взаимное влияние невозможно? Я ведь говорю: не я над своей жизнью размышляю, так что не я расставляю по местам причины и следствия. Быть может, они устанавливаются сами. Часто в самый неподходящий момент, когда, например, я иду по лесу и ищу землянику или выношу собакам миски с едой. Или сижу и смотрю на воду. Толпа народу на этом берегу, на том, лодки, байдарки, надувные матрасы, голов в воде — как раньше кувшинок и кубышек в заводи... Действительно, я вам уже говорил. Крики, визги, смех. Так что все мое внимание сосредоточено на этой землянике, собаках или на том, не тонет ли кто-нибудь, не зовет ли на помощь. Согласитесь, это самый неподходящий момент, чтобы человек еще о чем-то задумывался. И все же...

Но простите, я вас перебил. Я слушаю, слушаю. Вы так думаете? Нет, мы никогда не возвращаемся на прежнее место. На самом деле этого места больше нет, туда просто невозможно вернуться. Почему? Потому что, я считаю, покинутые места умирают.

Это только кажется, что они скучают по нам. Не стоит в это верить. За границей, когда я шел в лес — чужой лес, чужие деревья, чужие кусты, тропинки, птицы чужие, а мне все казалось, что я по здешнему лесу иду, по здешним тропинкам, мимо здешних деревьев, и здешних птиц слышу. Так что я перестал ходить в лес. Все места вне человека — уже не те. Единственное место человека — в нем самом. Не важно, здесь мы или там или вообще где угодно. Сейчас или когда-то еще. Все, что снаружи, — лишь иллюзия, обстоятельства, случайности, ошибки. Человек — сам для себя место, особенно то, последнее.

Я вас не так понял? Видимо, мы о разных вещах говорим. Об одном и том же? Тогда почему вы только сейчас пришли? Почему не тогда? Были и другие подходящие моменты. Мне бы не пришлось притворяться. Это правда, нам всю жизнь приходится притворяться, чтобы жить. Ни одного момента нет, когда мы не притворяемся. Даже перед самими собой притворяемся. Наконец наступает момент, когда нам больше не хочется притворяться. Мы устаем от самих себя. Не от мира, не от людей — от самих себя. Просто я не думал, что это время уже пришло.

Я вас с кем-то перепутал? Не думаю. Поначалу, возможно, да. Ведь раз вы пришли за фасолью... за фасолью мог прийти и тот, и другой, и еще много кто. Так что можно было предположить, что мы уже где-то встречались. А почему бы вам не быть в пальто и в шляпе? Осень, холодно. Того и гляди, начнутся заморозки. В это время, в несезон, кто еще мог прийти сюда, ко мне, тем более вот так, как ни в чем не бывало, словно в гости. Время от времени лесник навещает. Или кто-нибудь с плотины является с проверкой — тоже заходит, хоть и не всегда. Первого числа почтальон привозит письмо с деньгами от пана Роберта — заглянет и тут же обратно. В последний раз он мне сказал, что больше не будет возить, потому что у него велосипед сломался, придется мне самому на почту ездить. А больше и некому.

Хозяева домиков? Приезжают, да. Но ко мне тоже не все заходят. Впрочем, они редко появляются — знают, что все в порядке. Я не имею в виду тех, кто иногда привозят сюда... Ну, эти, понятное дело, ко мне не заглядывают. Наоборот. Стараются, чтобы их было не видно и не слышно. Эти обычно приезжают поздно вечером. Думают, что я уже сплю, потому что у меня свет не горит. А я все вижу и слышу, просто, как я уже говорил, в эти дела не вмешиваюсь. Но ведь слышно, что машина подъехала. Когда такая тишина, как сейчас, любой шорох по воде далеко разносится. Сова ухает, так в безветренную погоду — словно в лесу из ружья палят. Кабаны на опушку выйдут — слышно. Впрочем, собаки сразу бегут к двери, так что мне приходится выходить и смотреть, кто там. Близко я не подхожу и на глаза не показываюсь — только проверяю, кто и куда. Собак, разумеется, с собой не беру. Как только хозяева заходят в свой домик, исчезаю. Пока они дойдут от машины до крыльца, я успеваю понять, кто приехал. К домикам я запретил подъезжать. Знаете, что бы тут получилось? Сплошные колеи. И потом, вы сами видели, большинство домиков стоит на пригорках. Еще чего доброго, сползет машина в воду... Кто за это отвечать будет? Я — я ведь сторож.

В это время года только один рыболов приезжает на несколько дней, на недельку. Что-то его все нет, но, может, еще появится. Только бы морозы слишком рано не ударили, а то не успеет порыбачить. Хотя он тоже меня избегает. Не знаю почему. Он купил домик на том берегу, с краю. Ключей мне не оставляет, так что внутрь я не захожу. В сезон его не встретишь, домик стоит пустой. Он появляется примерно в это время — рыбу ловит. Впрочем, ловит ли, не поручусь. Утром садится в лодку и отплывает от берега, то на один конец водохранилища, то на другой. С той стороны берега почти недоступные, заросшие камышом, ольхой, терновником. Он заплывет в эти заросли и сидит в лодке до самого вечера. Вечером свет не включает, может, сразу ложится спать, не знаю. Я даже не знаю, вернулся ли он с рыбалки. Не станешь же ходить и спрашивать, поймал он что-нибудь или нет. Если не поймал, тем более неловко ходить и любопытствовать. Могу только сказать, что сам ни разу не видел, чтобы он что-нибудь выловил.

А может, он вовсе и не ловит? Но тогда зачем ему сидеть целый день в лодке? Даже в дождь. Завернется в плащ, капюшон накинет и сидит под дождем в этой лодке. Удочка у него есть. Иногда он ловит на середине водохранилища, тогда она видна. Торчит из лодки, удочка как удочка. Бывает, вытащит ее из воды, поправит что-то, снова забросит — уж наверное, удочка это у него. Но я ни разу не видел, чтобы рыба на крючке билась, когда он вытаскивает. Разумеется, рыба здесь есть. В Рутке была, так почему в водохранилище не быть? Не такая, как прежде, но есть.

Если бы он с берега ловил, можно было бы хоть подойти, спросить: клюет, не клюет? Посмотреть, не дрогнет ли поплавок. Правда, рыбаки не любят, когда кто-нибудь на их поплавок смотрит. Как карточные игроки. Но он — только с лодки. Иногда, если лодка стоит напротив моих окон, я выхожу и сижу на берегу. С берега не поговоришь. Чтобы спросить, клюет или нет, пришлось бы кричать — всю рыбу ему распугаю.

Не знаю. Знаю только, что рыбак. Я даже не знаю, видит ли он меня, когда я сижу на берегу, а он — в своей лодке, посреди водохранилища. Я-то его вижу. Что ж, если вы кого-то видите, то необязательно, чтобы и он вас тоже. Это как со всем прочим. Другое дело, что рыбак должен постоянно смотреть на поплавок — вдруг клюнет...

Бывает, что над водой стоит туман, особенно осенью, как сейчас, целый день стоит, не рассеивается, тогда лодка исчезает в этом тумане, и я иной раз крикну:

— Эй, вы здесь?!

Могу даже пройтись по берегу, окликая:

— Вы здесь? Здесь?

Ни разу он мне не ответил. Чтобы услышать его голос, я один раз даже специально вышел перед рассветом, когда он еще не успел отплыть, и почти скандал ему устроил: почему, мол, он не вытащил лодку на берег? Ночью поднялась волна, цепь гремела, я всю ночь глаз не сомкнул. Он спал, так что, видимо, не слышал. Сказал:

— Извините.

И больше ни слова.

А знаете, я вот вас слушаю, и ваш голос мне немного его напоминает. О, со слухом у меня пока все в порядке. Хоть это осталось от занятий музыкой. Видимо, я когда-то слышал ваш голос. Ну, скажите еще что-нибудь. Все равно что. Интересно, мы сидим, лущим фасоль, я вас слушаю, а заметил только теперь.

Мне всегда казалось, что я любого человека могу по голосу узнать. Не по лицу — лицо меняется. Лицо чаще всего перестает быть на себя похожим. Никогда нельзя быть уверенным, тот ли этот человек, если смотришь на лицо. Но когда голос слышишь, даже из глубины памяти человек всплывает. И потом, лицо можно скрыть под разными гримасами, масками, ужимками, а голос — нет. Словно только голос в человеке от него самого не зависит. А уж по телефону я словно бы все этажи голоса слышу, от самого высокого до дыхания, до молчания. А как же. Молчание — тоже голос. И слова. Просто это слова, так сказать, утратившие веру в себя. По телефону человек говорит всем собой. Может, если бы я услышал ваш голос по телефону, легче было бы вспомнить.

Да, у меня есть телефон, там, в комнате, только он сломан. В ремонт я не обращался, потому что телефон мне, в сущности, не нужен. Кому мне звонить? Некому. А ко мне, если у кого какое дело, сами приедут. Мобильный, говорите, нужен? Зачем? Да, я вижу в сезон, какая от них польза. Все поголовно с мобильниками в руках. Мало кто разговаривает друг с другом, как мы с вами, — все по телефону. Думаете, так ближе? Люди все больше отдаляются друг от друга. Если бы не тишина, которая возвращается сюда на эти несколько осенних да зимних месяцев, не знаю, как бы я выдерживал.

Я даже подумываю, не написать ли в следующем сезоне объявление: мобильные телефоны оставлять в домиках или выключать. Как в костеле, в театре, в концертном зале. Чем это место от них отличается? Тишина тоже может быть костелом, театром, концертным залом.

Только тишина, не знаю, что еще. О, вы себе даже не представляете, насколько могущественна тишина. Если вслушаться — разумеется, в несезон — в это небо, эту воду, в утра, закаты, в ночь, когда полнолуние, пойти в лес, постоять среди деревьев, кустов, трав, на мху полежать. Если бы вы муравьев послушали... Наклониться над муравейником — конечно, осторожно, чтобы не покусали, — все равно что оказаться в межзвездном пространстве и слушать Вселенную. И зачем человеку куда-то лететь?

Иногда я думаю, что, если бы кому-нибудь удалось сыграть эту тишину, получилась бы настоящая музыка. Я? Да что вы. На саксофоне? Это музыка не для саксофона. Иногда я жалею, что не выбрал другой инструмент. Например, скрипку, как меня уговаривал тот учитель в школе. Но я стал играть на саксофоне. Так случилось, так вышло. И потом, под мою музыку, как вы знаете, люди танцевали. Впрочем, теперь и говорить не о чем, я ведь больше не играю.

Хотя, честно говоря, думаю: если бы я не попал в тот оркестр — стал бы вообще играть или нет? Может, так бы все на школе и закончилось. Не знаю, лучше было бы или хуже, но, во всяком случае, не пришлось это испытать — когда больше не можешь играть.

Что ж, молодость есть молодость. А когда ты молод, откуда знать, что лучше, а что хуже? К тому же не сейчас, а когда-то потом. Об этом никто даже не задумывается, потому что еще не над чем задумываться. Не говоря уже о том, что тогда молодость была в моде. Вы говорите, она всегда в моде. Может быть, но по-разному. Тогда без молодежи ни шагу нельзя было ступить. На каждом собрании, совещании, мероприятии непременно сидел кто-нибудь молодой в президиуме. И в командировку всегда отправляли хотя бы одного. И еще обязательно одну женщину. О молодых говорили, что за ними будущее, что это они строят новый, лучший мир, что все в их руках. Правда, всегда так говорят, а потом молодые стареют и оставляют следующим молодым тот же самый мир, который они застали. О, мир не так легко сдвинуть с места, как нам кажется.

Я даже думаю, не это ли было причиной: возможно, решили, что хорошо бы кому-нибудь из молодежи играть в оркестре. Поэтому, если честно, я еще мало что умел. И вовсе не чувствовал себя молодым. В новый, лучший мир верил, потому что от старого после войны, согласитесь, остались одни развалины. Именно после войны стало ясно, чем была эта война, каким крахом не только человека, но и Бога. Казалось, что человек уже не поднимется, что он перешел все границы, а Бог не подтвердил, что существует. Мне и не надо было ничего понимать. Я сам был тому примером.

Вижу, вы не согласны. Тогда почему вы ничего не говорите? Скажите, вы ведь хотели что-то сказать. Пожалуйста, я слушаю. О, нет. Не только мне казалось, что время Бога прошло. Может, таких слов в моей голове и не было, но молиться я больше не мог. Только иногда, когда меня никто не видел, ни с того ни с сего начинал плакать. Так что я был готов уверовать во что угодно, только бы верить. А что больше всего подходит для того, чтобы верить, как не новый, лучший мир? Тем более что когда я потом работал на стройках, каждая такая стройка была словно частью этой веры. Ведь строили, согласитесь. С простоями, долго, зачастую кое-как, материалов не хватало, того не хватало, этого, воровали — но строили.

Впрочем, не стану с вами спорить. Вы мой гость, пускай вы будете правы. Меня уже мало что волнует. Послушайте, а может, я вас когда-то на фотографии видел? Как раз во времена нашей молодости. Вы не получаетесь на фотографиях? Как такое может быть? Даже тени не остается? И даже светового пятна в том месте, где вы стояли или сидели? Совсем? Вообще ничего? Тогда я тем более не понимаю. Но ведь собаки бы... А они спят спокойно. Сами посмотрите. О, проснулись. Что, Рекс, что, Хват? Приснилось что-то? А мы тут фасоль лущим. Спите, спите. Я вас разбужу, когда придет время.

У меня есть одна фотография. Но я не помню, есть ли вы на ней. Я вам потом покажу. Что за фотография? Я вам рассказывал об этом сне. Рассказывал-рассказывал. Вы еще удивлялись, что мне больше не о чем задумываться. Это было за границей. Мне тогда мало что снилось. Впрочем, как и теперь. Я играл в ресторанах, так что домой возвращался иной раз среди ночи, таким усталым, что даже сны видеть сил не было. Если что-то и снилось, то утром уже не помнил что. А тут однажды ночью приснился сон — словно на экране. Кажется, он еще не закончился, но я уже вскочил, спустил ноги с кровати. Признаюсь, я был не один, женщина тоже проснулась. Спросила встревоженно, что случилось.

— Сон приснился, — говорю.

— Расскажи, — попросила она.

Но что мне было ей рассказывать, если я не был уверен, снится ли мне, что я сижу на кровати, и этот сон — реальность, или наоборот.

— Тебя, во всяком случае, там не было, — сказал я, чтобы ее успокоить. — Спи, еще ночь.

— А женщины были?

— Были.

— Вечно вам другие женщины снятся. — И заснула.

А я продолжал сидеть на кровати и отгонять от себя вопрос, мой ли это сон. И не знал, верить ли мне, что это мой сон.

Осень, как сейчас, я иду по лугу, на голове у меня шляпа. Вы не поверите — та самая коричневая фетровая шляпа, которую я оставил в поезде. Столько лет прошло, я, можно сказать, о ней забыл. Нет, шляпы я как раз носил. Всю жизнь носил. Никаких других головных уборов не признавал. Пожалуй, даже питал к шляпам какое-то почтение. Человек в шляпе всегда вызывал у меня интерес, во всяком случае, больший, чем если бы на нем было что-то другое. Особенно женщина. Женщины в шляпах дольше всего сохранялись в моей памяти. И сам я лучше всего себя чувствовал, когда на мне была шляпа. Словно становился кем-то другим, возвышался над собой, а все окружающее превращалось в фон. Не в том смысле, что я так высоко себя ценил. Наоборот. Я боялся жить. Мне казалось, что я только вылупился и все причиняет мне боль. О, я долго боялся жить. Не поверите, но помогли мне именно шляпы. Я и людям в глаза стал смотреть, и истинам перестал доверять. И воспоминания мои под шляпой делались менее мучительны.

А еще скажу: мне нравилось кланяться в шляпе. Это доставляло мне прямо-таки наслаждение. Впрочем, нет более завершенного поклона, чем со шляпой в руке. А еще, вы себе даже не представляете, как я любил, когда ветер пытался сорвать шляпу у меня с головы. Придерживая ее за край, я ощущал с ней едва ли не единство. Более того, чувствовал, словно сам держусь за шляпу, иной раз обеими руками. Пусть бы даже бушевала буря — я знал, что не позволю ей сорвать с меня шляпу.

О, в моей жизни было множество шляп разных цветов, фасонов, видов, фирм. На шляпы я никогда денег не жалел. Ни денег, ни времени. Мог обойти множество магазинов, лавок, перемерить множество шляп, пока не находил ту, которая казалась мне подходящей. Однако ни одну не носил долго. Менял не только в зависимости от моды. Но никогда не выбрасывал. Жизнь меня научила, что все идет по кругу, как земля вертится. Мода тоже. И старомодное может стать очень даже модным.

Да, правда. Но меня не интересовало, шляпы ли в моде или другие головные уборы. Впрочем, шляпы никогда полностью из моды не выходили. Сегодня тоже можно встретить женщин и мужчин в шляпах. Так что, пожалуй, только шляпа еще и свидетельствует о постоянстве мира. Вы так не думаете? Столько вещей исчезло, столько появилось, а шляпа все же удерживает позиции.

Вся моя квартира была завалена шляпами. Они уже не умещались в шкафу. Лежали на книжных полках, на книгах, на комоде, на подоконниках, повсюду. В прихожей у меня стояла старинная вешалка — наверху словно разветвляется на несколько рогов, чугунная, с латунными шариками на концах, так она вся была увешана шляпами.

Да, я хорошо зарабатывал. Не сразу, конечно. В танцевальных оркестрах, как правило, хорошо платят. Конечно, в зависимости от заведения. Как вы знаете, серьезную музыку мало кто слушает, а танцевать хотят все. И скажу вам, что, с моей точки зрения, танец — это не только танец, как можно подумать.

Танец лучше всего показывает, кто есть кто. Не разговор, а танец. Не застолье, а танец. Не улица. Не война даже. Только танец. Если бы я не играл на танцах, я бы хуже знал людей.

Часто я даже играл в шляпе. Саксофонисту разрешается. В этом есть свой шик. Остальные сидят с непокрытой головой, и только я один в шляпе. Хотя бывало, что и весь оркестр в шляпах. Я уже не помню, в каком оркестре — была у нас такая афиша, где все в шляпах. Ну а тогда мне приснилась та коричневая фетровая, которую я успел поносить только в магазине, пока примерял. Как вы это объясните? Нет, та самая, и на уши она мне съезжала точно так же, как тогда.

Было сразу видно, что она мне велика. Потому что я одновременно шел и словно смотрел на себя, идущего, с какой-то неопределенной точки. Во сне так бывает. И не только во сне. Луг был неровный, шляпа болталась у меня на голове. Когда смотришь на себя и одновременно знаешь, что шляпа велика, то скорее это видишь, чем чувствуешь. На мне было пальто, вроде вашего. Под пальто костюм и, кажется, галстук, однако ни цвета, ни узора не помню. Впрочем, его прикрывал шарф, тоже похожий на ваш. А вот ботинки, связанные шнурками, я нес переброшенными через плечо, шел босиком. Почему босиком? Этого я не могу объяснить. Я ведь уже хорошо зарабатывал. Штанины были подвернуты выше щиколоток, но все равно, я посмотрел: ноги до колен в росе. Трава была высокая, словно ее давно не косили. К тому же туман, и такой густой, что я то видел себя, то исчезал в нем, и даже переставал понимать, я ли иду по этому лугу, в этом тумане. Лишь шляпа подтверждала, что это не может быть никто другой. Тем более что босыми ногами я чувствовал резкий холод, словно трава только оттаяла после ночных заморозков.

Я шагал довольно бодро, хотя никуда не спешил. Туман все еще размывал меня, я никак не мог полностью ощутить, что это я. Если такое чувство вообще возможно. Глядя с этой неопределенной точки на то, как я иду через этот туман, по этим лугам, я казался скорее догадкой о самом себе. И только шляпа — может, потому что она была коричневой фетровой и явно болталась на голове, — прорывалась в такие моменты в эту картинку. Я ощущал во рту влажный, прохладный вкус тумана, чувствовал себя так, будто пропитан им насквозь.

В какой-то момент я остановился, вытер платком мокрый от тумана лоб, потом наклонился, чтобы повыше подвернуть брюки, — и шляпа упала с моей головы. Я начал искать ее в траве и, возможно, проснулся бы, потому что без шляпы почувствовал себя словно одной ногой в яви. Для меня и лучше было бы проснуться — не идти дальше через этот туман, по этому лугу, не вспоминать потом этот сон. Сон как сон, луг как луг, туман как туман, они не стоили того, чтобы переносить их в явь.

Затем понемногу стало пробиваться солнце, прежде скрытое туманом. Потому что туман был и вширь, и ввысь. Так случается. И тут я увидел свою шляпу, совсем рядом, в траве. А возле шляпы — морду коровы, которая, похоже, ее обнюхивала. Я наклонился, осторожно отобрал у коровы шляпу, и в этот момент она целиком появилась из тумана. И тут же со всех сторон, точно из стен тумана, начали выходить другие коровы. Солнце стремительно разгоняло его, луг делался просторнее, и коров становилось все больше, словно кто-то гнал их на меня из этого тумана. Некоторые поднимали головы и смотрели, видимо удивленные моим присутствием. Другие подходили ближе, так что я видел их большие безмолвные глаза.

Я испугался. Ускорил шаг, то и дело оглядываясь, не идут ли они за мной следом. А ведь нет на земле более спокойного существа, чем корова. Включая людей. Я пас коров, так что знаю. Они не шли за мной — стояли и смотрели, будто не понимали, почему я от них убегаю.

Я чуть не споткнулся о кротовый холмик. Подумал: может, дедушка с лопатой поджидает крота. Но нет. Это потому, что я снова оглянулся, чтобы посмотреть, не идут ли за мной коровы.

И вот так, то и дело оглядываясь, я наткнулся на группу женщин, стоявших над кучей сухой ботвы. Вы знаете, что это такое? Картофельные побеги, которые остаются на поле после того, как выкопали картошку. Из них разжигают костры, можно картошку испечь, дымок поднимается. Едешь осенью на машине мимо полей, не сейчас, немного раньше, — и видишь поднимающиеся к небу столбики дыма.

По мере того как туман отступал, куч ботвы становилось все больше. И возле каждой стояли одинаковые группы женщин в черном. Я хотел приподнять шляпу и извиниться за вторжение, но одна из них повернулась ко мне и, приложив палец к губам, велела молчать. Это длилось долю секунды, но я успел заметить на ее лице бесконечную печаль. На голове у нее была черная шляпа с огромными полями, а глаза большие, черные, так что эта печаль словно пронзила меня насквозь.

Они немного расступились, другая женщина, тоже в черной шляпе с полями чуть поменьше, сделала приглашающий жест и предложила мне присоединиться к ним. Я подумал, что, наверное, они хотят разжечь костер, но у них нет спичек. Картофельная ботва, осень, луга, коровы, туман — все, казалось, на это указывало. Может, они и картошку печь будут? Я потянулся в карман за спичками, но женщина, стоявшая рядом, придержала мою руку и посмотрела укоризненно.

Не знаю, сколько их стояло у этой кучи ботвы. Я не считал. Кроме того — знаете, как бывает во сне... Сны не любят цифр. Большинство этих женщин были богато одеты, в черных пальто, в черных шубах, в черных шляпах, шарфах, перчатках. Но у каждой эта чернота была своя.

У одной вокруг шляпы обернута черная тюлевая вуаль. На другой огромная шляпа, украшенная черными розами, — кажется, это та женщина, которая повернулась ко мне и, приложив палец к губам, велела хранить молчание. Просто в тот момент я не обратил на розы внимания. У третьей шляпка небольшая, зато спереди к ней приколота булавка с черной жемчужиной величиной с маковую коробочку. Я знаю, что таких жемчужин не бывает, но это же сон. У четвертой шляпы не было, голова была повязана черной шалью, черные очки в золотой оправе и черная, блестевшая от тумана шуба. На пятой — вуаль, такая густая, что лица не разглядеть. Ее печаль показалась мне самой мучительной.

Среди них стояло несколько крестьянок. Закутанные в платки, в безрукавках, в разношенных тапочках, в стоптанных ботинках, сгорбленные — то ли от тоски, то ли от жизненных тягот. Похоже, было холоднее, чем я думал, потому что они дышали на озябшие сизые ладони. Мне пришло в голову, что, возможно, женщины в богатых одеждах — это их дочери, невестки, кузины, которые съехались со всего мира, чтобы вместе испечь картошку. Чего могло не хватать таким дамам, кроме вкуса печеной на костре картошки?

— Картошку уже положили? — спросил я почти шепотом.

— Какую картошку? — возмутилась та, с огромной жемчужиной.

— А что же тогда?

— Они умирают, — скорбным голосом сказала одна из крестьянок, согревая дыханием ладони.

— Кто? Где? — Я ничего не понимал.

— Старые крестьяне умирают здесь, в этих кучах картофельной ботвы, — шепнула мне на ухо женщина в шляпе с черными розами.

— Господи Боже мой, — вздохнула крестьянка, и от слез у нее перехватило горло.

— Как это умирают? — Я по-прежнему не понимал.

Та, в темных очках, шикнула на меня:

— Пожалуйста, помолчите. Проявите такт.

Тем не менее я склонился над кучей картофельной ботвы — может, узнаю кого-нибудь из нашей деревни. В небольшой просвет, словно оставленный специально для того, чтобы испустить последний вздох, я ничего не сумел разглядеть. Я хотел немного раздвинуть стебли, но услышал чей-то шепот:

— Пожалуйста, не надо.

Я обернулся посмотреть, кто это, и понял, что не знаю ни одной из этих дам, ни одной из деревенских женщин. Ну разве что ту, в вуали, кажется, где-то видел мимоходом. Но как заглянуть за эту вуаль, чтобы убедиться? Вуаль — как ночь, да еще вся усеяна узелками, словно мушками. Я подумал, что буду все время на нее смотреть, может, женщина захочет утереть слезы и тогда приподнимет вуаль. В этот момент из-за вуали до меня донесся голос:

— Пожалуйста, не смотрите на меня так. Тем более что я не та, о ком вы думаете.

— О, ксендз, наконец-то, — сказала одна из деревенских женщин.

И в самом деле, я увидел ксендза. Он поднялся с колен возле кучи ботвы неподалеку и приближался к нам. В стихаре, с перекинутой через руку столой, с Евангелием. Я уже хотел было воскликнуть:

— Эй, Ксендз! Не помнишь меня?!

Я его сразу узнал. Но когда он приблизился, оказалось, что это не тот сварщик со стройки, а фотограф. Не спрашивая разрешения, он тут же сделал снимок. Я стою среди этих женщин над кучей картофельной ботвы, в коричневой фетровой шляпе. Представляете, у меня в жизни было столько шляп, а на фотографии я в той, коричневой фетровой.

Он щелкнул фотоаппаратом и тут же вынул готовый снимок. Разумеется, цветной. Шляпа — коричневая, луг — зеленый, куча картофельной ботвы, над которой мы стоим, — серая, а наряды дам — разных оттенков черного. Кажется, фотограф сказал, из какого он журнала, но я не запомнил... Мол, только что узнал, что здесь, на лугах, в кучах картофельной ботвы, умирают старые крестьяне, и примчался.

— Номер разойдется, как горячие пирожки. — Он был в восторге. — Надо только добраться до середины этой кучи.

Фотограф сменил объектив, поставил длиннофокусный. Опустился на колени возле кучи ботвы. Сунул объектив в просвет, будто оставленный для последнего вздоха. Возбужденный, он щелкал один кадр за другим: о, отлично, о, великолепно, о, так еще лучше. А когда закончил, его словно стало затягивать внутрь этой кучи ботвы. Фотограф дергался-дергался, стонал и звал на помощь, но в конце концов ему пришлось разжать пальцы. Так он и остался без фотоаппарата.

Признаюсь вам, что, когда я время от времени смотрю на эту фотографию, у меня тоже возникает искушение заглянуть внутрь, в эту кучу картофельной ботвы: кто там умирает? Когда-нибудь я так и сделаю. Придется. Единственное, что меня останавливает, — стоящие рядом женщины, хотя ни с одной из них я не знаком. Особенно с той, что в шляпе с черными розами. Вы не знаете, что означают черные розы? Может, удалось бы весь сон разгадать. Я не сказал вам, что, когда хотел достать из кармана спички, а она укоризненно посмотрела и придержала мою руку, одна роза отломилась и упала мне под ноги. Я хотел было нагнуться и поднять ее, но шляпа дала сигнал, что, если я наклонюсь, она тоже упадет.

Черные розы наверняка что-то означают, в саду таких не встретишь. Однажды за границей я побывал на выставке роз, и, должен сказать, от форм и оттенков аж в глазах рябило. Наверное, там были собраны все розы мира, но черных не было.

Вы верите в сны? А я не верил, пока мне этот сон не приснился. Не придавал снам никакого значения. А теперь, когда я иногда смотрю на эту фотографию, у меня такое ощущение, что я всего лишь перешел из того сна сюда, в этот мир, и теперь вынужден здесь жить, раз так положено. Интересно, узнаете ли вы меня? Я там моложе, но ненамного. А может, вы узнаете кого-нибудь из этих женщин. Может, какая-нибудь из них окажется вашей хорошей знакомой.

Ну что, выпьем чаю? Или вы предпочитаете кофе? А чай зеленый или обычный? Я — только зеленый. С сахаром? Сейчас, где-то здесь была сахарница. Я-то сахар не кладу. В зеленый — никогда. И вообще почти не употребляю сахар. Ага, вот она. Я поставлю между нами табуретку, будет нам вместо стола, если вы не возражаете. Да, сахарница серебряная.

Купил в том же магазине, где подсвечники. В то время я зарабатывал лучше всего, это были мои золотые годы. Выступал в пятизвездочных отелях. Мы играли, помню, в белых смокингах с зелеными лацканами. Ну, не каждый вечер. В разных костюмах. И состав инструментов тоже разный, в зависимости от того, какая программа, какая публика. Иногда даже несколько раз за вечер менялся — смотря что играли. Только саксофон всегда присутствовал, бывало только, что я чередовал альтовый с теноровым или сопрановым.

Пожалуйста, вот и чай. Будем пить из чашек. Вам они нравятся? Я рад. Мне в оркестре подарили на день рождения. Всего две штуки осталось. Словно знали, что однажды вы приедете и мы выпьем из них чаю. Сам я никогда ими не пользуюсь. Чай, кофе, да и молоко тоже — из кружки. А угостить кого-нибудь чаем как-то до сих пор не представилось случая. У меня есть еще две такие же, поменьше, кофейные. Если бы вы захотели кофе, я бы вместо сахара предложил вам мед. Узнали бы, что это за вкус. Вы когда-нибудь пили кофе с медом? Тогда я заварю попозже, попробуете. Кофе я всегда только с медом. Совершенно по-другому получается, чем когда с сахаром. Вкус кофе не теряется, и нежнее, чем со сливками. Сливок, к сожалению, нет, если вы любите. Уже поздно, а то я бы съездил в магазин, купил. Магазин в нескольких километрах отсюда, но на машине это пара минут. Все равно как добраться до того берега, вот здесь, с краю водохранилища.

Если бы я знал, что вы придете, я бы запасся сливками. Подготовился бы. Жаль, что вы меня не предупредили. Звонили? И что, не соединялось? Не обижайтесь, но, честно говоря, хорошо, что вы не дозвонились, потому что по телефону я бы сказал вам, что у меня нет фасоли. Я бы решил, что это шутка. Или что телефон чинили и проверяют, есть ли связь. Даже если бы вы представились, по телефону я бы не поверил. Решил, что вы выдаете себя за кого-то другого. А так, во всяком случае, я уверен в одном: мы точно когда-то встречались, вот только где и когда? Не может быть, чтобы мы прожили жизнь и ни разу не встретились.

16

Может, все же зажечь свечи? Я бы принес подсвечники. Мы всё лущим и лущим эту фасоль, могли бы уже стать добрыми друзьями. Тем более что я уверен — мы когда-то встречались... А когда люди встречаются после долгой разлуки, надо, чтобы было торжественно, разве нет?

Вы, наверное, согласитесь, что примерно до середины жизни знакомых у нас прибавляется, даже трудно всех упомнить, а потом их количество начинает уменьшаться, так что в конце концов человек оказывается единственным своим знакомым. Дело не только в том, что люди умирают. Просто жизнь таким образом дает нам знать, сколько ее прошло, а сколько осталось. Прошла почти вся, осталось немного. Так что, когда кто-нибудь, вот как вы, приходит, пусть за фасолью, и при этом кажется знакомым, следует хоть свечу зажечь. В такие моменты каждый знакомый — словно бы за всех знакомых.

Если бы я еще играл, то сыграл бы по этому случаю. Но что поделаешь. Разумеется, хочется. Да, часто хочется. Бывает, я даже достаю саксофон из футляра, вешаю на шею, беру мундштук в рот, обнимаю руками корпус, но пройтись по клапанам уже не решаюсь. Для лущения фасоли мои руки, как видите, еще кое-как годятся. И для другой работы. Хотя восстанавливать эти таблички — мука мученическая. Что уж говорить о саксофоне. Сразу пальцы немеют. Я даже в мундштук тогда боюсь дунуть. Но себя слышу. Может, вы не поверите: не играю, но себя слышу. И собаки меня слышат. В такие моменты они лежат, словно обратившись в слух. Шерсть не взъерошенная, ни один мускул не дрогнет, морды вперед, уши торчком, точно собаки боятся упустить хотя бы звук. Мне не кажется. Они слышат, что я играю, и я это слышу. Играю — губами, дыханием, вот этими руками, которые боятся коснуться клапанов, всем собой. Что ж я — свою игру не узнаю? Я себя наслушался, душа наслушалась, как же я могу не узнать, что это я играю?

Честно говоря, я только теперь, когда уже много лет не играю, понял, что это за инструмент — саксофон. При такой игре, когда только ты сам себя слышишь, можно услышать нечто большее, чем одну только музыку. Словно переступаешь в себе какую-то черту. Может, со всеми инструментами так, но я играл на саксофоне, поэтому могу говорить только о нем. Вроде бы и знаешь, что он умеет, на что способен, а на что нет, знаешь все его части — так же, как свои руки, глаза, рот, нос, знаешь, что от чего зависит, а оказывается, что ты ничего не знал. Лишь когда перестаешь играть...

Выбирая новый мундштук, я, бывало, все перепробую, продавец всё подает и подает новые, пока наконец какой-нибудь из них меня не устроит. Это только кажется, что тебе уже все известно. В одном музыкальном магазине мне даже сказали как-то, что, мол, из разных оркестров к ним приходят, но чтобы кто-нибудь так капризничал... А вы возьмите два одинаковых мундштука, скажем, из эбонита — звучать они будут по-разному. Не потому, что из эбонита. Можно латунные, серебряные, позолоченные... Два одинаковых мундштука, а звук разный. И неизвестно почему. Так же и с тростью: бамбук должен быть подходящим. Только как определить, какой подходит? Что это вообще такое — подходящий бамбук? Да все что угодно. На какой земле рос, какой год был там, где он рос, достаточно ли было солнца, не слишком ли много дождей или наоборот. Правильно ли срезан, равномерно ли высушен с обеих сторон. А прежде всего — мягкий он, твердый? Все это потом влияет на звук. Даже человеческие руки, которые эту трость изготовили, видимо, влияют. Так что потом я каждую трость подрезал, чтобы добиться полноты звука. Запомните: мундштук и трость — самое главное в саксофоне. Разумеется, все элементы важны, шейка, клапаны, особенно герметичность подушек, колокол, от каждого что-то зависит, многое зависит и от пробки мундштука, от так называемой лигатуры, которая держит трость, чтобы та вибрировала по всей длине.

Но мундштук и трость важнее всего. Не только потому, что превращают ваше дыхание в музыку. Но они словно бы всю жизнь раскрывают в человеке, всю память, даже ту, что заброшена, все надежды, какие только есть в нем, обиду на людей, на мир или даже на Бога.

Вы думаете, я бы смог? Но саксофонисты редко играют в таких оркестрах, о каких вы говорите. Может, если бы я не только на танцах... Или если бы окончил какую-нибудь консерваторию, имел бы документ, что умею. Знаете, как это в жизни устроено?.. Человеку нужен документ, удостоверяющий даже его собственное рождение. Без этого он вроде и не родился. Нужен документ, удостоверяющий его смерть, иначе он вроде и не умер. Так мир устроен, что я буду вам объяснять? Мы оба в нем живем. Вы ведь в этом не сомневаетесь? Вот, фасоль лущим, значит, существуем. Правда, кто-то уже нечто подобное сказал. Только этого недостаточно. Каждый еще должен быть чем-то удостоверен. Или кем-то. Но пока мы лущим фасоль, это не требуется.

Я другое хотел сказать. Что само по себе существование — никакое не доказательство. Существование дарит нам одни сомнения. Не поймите меня превратно. Я говорю в целом, не конкретно о вас или о себе. Я ведь вас не знаю. Могу лишь кое о чем догадываться, но точно не знаю. Фасоль вот лущим, это все. Но рано или поздно мы закончим, вы уедете и что тогда? Я вас не вспомню, вы меня — тем более. Что ж, я не был великим человеком, чтобы обо мне помнить. Электрик, играл на танцах. Даже если бы вы танцевали в одном из тех заведений, где я играл, вероятно, не обратили бы внимания на какого-то саксофониста из оркестра.

Да нет, ну что вы, я не для этого сказал. Вам бы, может, пришлось из любезности притвориться, что да, конечно, как я мог вас забыть, отлично помню: кажется, там-то, ну да, разумеется, там-то, тогда-то, верно? Тут, там, тогда — какая разница?

Конечно, иногда приходится притворяться, когда встречаешь кого-то спустя годы, не остается ни единого признака, подтверждающего, что это тот же самый человек, что был прежде. Или даже признак есть, но что с того: хоть убей, не можешь вспомнить, кто это. Да, тогда приходится притворяться, что помнишь. Я даже думаю: могут ли люди существовать без притворства? Возможно ли вообще существование без притворства? Впрочем, что такое память, если не притворство, что ты якобы помнишь. А ведь это единственный свидетель нашего существования. Мы зависим от памяти, как лес от деревьев, а река от берегов. Скажу больше, с моей точки зрения, память нас творит. Не только нас, вообще весь мир.

Так что мы должны жить столько, сколько позволяет наша память. Не дольше. По-моему, человек живет слишком долго, хотя все считают, что слишком коротко. Вы так считаете? Что же в таком случае сказали бы мои собаки или другие существа? Слишком долго. Я как подумаю, что они могут умереть раньше меня... вот хотя бы настолько слишком долго мы живем. Человеческая память рассчитана на более короткую жизнь. Ничья память не способна столько всего вместить. К счастью, говорите? Почему? Полагаете, человеку такая память не по силам? Мир бы от нее рассыпался? Возможно. Хотя то, с чем память не справляется, все равно становится нашим уделом. Поэтому я и считаю, что слишком долго. Как я уже сказал, человек должен жить столько, сколько память ему позволяет, в тех границах, которые она определяет. А что, вы знаете какую-нибудь другую меру жизни?

Простите за вопрос, у вас никогда не было ощущения, что вы живете слишком долго? Значит, вы, как и большинство людей, любите жить. И я могу это понять, особенно если человек верит в судьбу. О да, тогда гораздо легче жить. Но я не верю. Случайности, сплошные случайности, всё — случайность. Таков этот мир, такова эта жизнь, если вы хотели взглянуть, как тут все устроено. И что, стоило приезжать? Тем более что я вас сразу усадил фасоль лущить. Но вы ведь хотели купить фасоли, помните? А у меня была только нелущеная. Ну вот, я и говорю, что слишком долго. Столько, сколько память позволяет. Разве что веришь в сны. О, сны — это тоже память.

Может, я бы и не вспомнил об этой шляпе, если бы она мне не приснилась. Когда я стоял среди женщин над кучей картофельной ботвы, уже тогда должен был догадаться, что означает эта шляпа. Только, как я уже говорил, я тогда не верил в сны. А еще когда я, вскоре после этого, заболел ревматизмом. Сам по себе ревматизм, может, и не был бы такой катастрофой: известное дело, все люди болеют, приходится терпеть. Но оказалось, что я больше не смогу играть. А игра была для меня всем. Пожалуй, я и сам себя не слишком волновал — только моя игра. Вне игры меня словно не существовало. Кто знает, может, я действительно не существовал, и лишь эта игра будто извлекала меня из небытия и заставляла жить.

Впрочем, ради игры я и уехал. Это, как вы знаете, было непросто. Но предприятие, где я работал, получило заграничный контракт на строительство цементного завода. А потом я не вернулся. Других причин не было. Можно было и дальше играть в оркестре при какой-нибудь стройке. Но я помнил, что сказал кладовщик: саксофон вел его по миру. Не говоря уже о том, что я хотел оторваться от своей памяти, которая, как мне казалось, постоянно возвращала меня к какой-нибудь точке. Я подумал: эта память останется здесь, а я буду играть там.

И вдруг этот ревматизм. Все вернулось будто с удвоенной силой. Вся моя жизнь вдруг напомнила о себе. Я даже не знал, что ношу ее в себе. Если бы не эта игра, меня бы мало волновало, живу я или не живу и с каких пор. Потому что, в сущности, почему я жив? Счастливый случай? Но счастливый ли? Может, это была просто шутка? Или испытание? Но в чем оно заключалось? Я не знаю.

Сейчас-то с руками у меня уже получше. Когда вы вошли, я подновлял эти таблички, сами видели. А это не так просто. Рука дрогнет — и кисточка дрогнет. А краски теперь гораздо качественнее, их не так легко смыть. И нужно вести по прежним линиям, а те зачастую едва видны, скрыты ржавчиной. Можно одного человека с другим перепутать. И фасоль вот, как видите, могу лущить. Только на саксофоне уже никак. Для саксофона пальцы нужны — как бабочки. Они должны чувствовать не только то, какого звука касаются, но и насколько глубоко. Вот, этот палец, видите, у меня немного опух, а на левой руке эти два не сгибаются. Когда оттепель, еще и болят. Но сейчас гораздо лучше. Я почти все могу делать. Починить что-то, дров нарубить, машину вести, если что-то нужно или в ремонт.

А было время, когда я чашку с кофе или чаем не мог удержать, представляете? Практически ни один палец не сгибался. Какой тут саксофон, если пальцы не гнутся? Ты в мундштук дуешь, а пальцы клапанов боятся. И конец игре. Речи быть не может ни о какой игре. Играешь — катастрофа. Была жизнь, а осталась катастрофа. Ты эти пальцы умоляешь, сжимаешь, силой пытаешься согнуть, а они как мертвые. Пусть бы как угодно болели, пускай даже нестерпимо, пускай бы стреляло, жгло, но только бы сгибались. Вы себе не представляете, что это такое. Все надежды, желания, устремления — псу под хвост... Как с этим смириться?

Погодите, вот этого я не ожидал — того, что вы сейчас сказали. Наверное, я вас с кем-то перепутал. Придется все же вспомнить, где мы встречались и когда. Что-то не сходится. Я и представить себе не мог. Кто бы другой... Нет-нет, я вас отлично понял. Я даже думаю, может, вы и правы, кто знает. В конце концов, это тоже выход. Ведь хуже всего, когда выхода нет. Да, это выход. Хотя сейчас это уже не важно. Может, если бы тогда...

Только, видите ли, когда что-то происходит не внезапно, ты сначала этого не замечаешь. Потом пытаешься игнорировать, потом утешать себя, что, может, все не так уж и плохо. Тем более что и другие тоже утешают: вон, мол, этот или тот, у них так же было или даже хуже, и все закончилась хорошо.

Однажды зимой я вернулся из отпуска — на горных лыжах катался, и ощутил в руках какую-то странную усталость. А еще палец, вот этот, стал побаливать. Другие пальцы — нет, только сделались немного неловкими. Я подумал, что это после лыж. Перетрудил руки, устал от палок, подъемников, подъемов, падений. Катался я неплохо, но только раз в год, да и то не каждый — недели две-три, так что всякий раз приходилось привыкать заново. Ничего удивительного, что потом руки ноют. Но через какое-то время и другие пальцы у меня начали болеть и перестали сгибаться. Играешь и вдруг не успеваешь нажать клапан или нажимаешь неточно. Ох, плохо дело, подумал я. И отправился к врачу. Тот посмотрел одну руку, другую, попробовал согнуть мои пальцы так, эдак, надавил тут, там, спросил, больно ли.

— Больно.

— Увы, — говорит, — это ревматизм. Причем острый. Нужно обследоваться. И тогда уже подбирать лечение. Но санаторий — наверняка. Желательно даже два раза в год.

— А играть я смогу, доктор?

— На чем вы играете?

— На саксофоне.

Он взглянул на меня вроде как сочувственно.

— Пока надо заняться лечением. Тем более что руками дело может не ограничиться. С ревматизмом всякое бывает. Это такая болезнь...

Но я уже не слушал про болезнь, а думал, как я буду жить без музыки. В конце концов он меня немного успокоил: мол, трудно делать какие-либо прогнозы без обследования, может, я еще смогу играть. Разумеется, если буду его слушаться.

Результаты обследования оказались не слишком утешительными, я стал выполнять его предписания, тем более что окончательно надежды он меня не лишал. Кроме лекарств, прописывал терпение, оптимизм, ну и санаторий. Так что я начал ездить в санаторий. Мне делали разные процедуры, массажи, ванны. Я старался все выполнять как можно тщательнее. Но какой может быть результат, если человек постоянно думает, что больше не играет и, возможно, вообще больше не сможет играть. Если мысли отдельно, а лечение отдельно, то и результатов не будет. Я даже старался не заводить никаких знакомств: добрый день, добрый день, и всё. Никуда не ходил, только гулял. Разве что иногда до или после прогулки заходил в кафе выпить кофе или чая. А так никуда. Никаких концертов, хотя в санаторий приезжали неплохие оркестры, певцы, барды, часто хорошие голоса. Вокруг был огромный парк, можно гулять. Аллеи, аллейки, места достаточно, и есть куда свернуть, если кто-нибудь идет навстречу, а тебе хочется избежать встречи. Повсюду скамейки, иногда я садился, но, если кто-нибудь присаживался на другом конце, тут же уходил. Мне было плохо рядом с людьми. Признаюсь, мне и с самим собой было плохо.

И только когда белки подбегали за орешками, я на время забывал о себе. Всегда носил с собой пакетик фундука. А белки словно бы поняли. Только присядешь — бегут. Представляете? Вот почему белки так доверяют людям? Вы считаете, что в санатории человек меняется? Тогда всех надо отправлять в санатории. Хотя и там случалось, что кто-нибудь собаку бросит. Не одна такая псина бегала потом в поисках хозяина.

Не в этом санатории, а в другом, раньше... Не помню, рассказывал ли я вам, как начинал за границей? Так вот, я вставал на главной аллее, рядом ставил корзинку и играл. Люди, проходя мимо, бросали в корзинку деньги. Иногда садились на ближайшую скамейку и слушали. Иногда просили сыграть какую-нибудь мелодию — после этого обычно оставляли больше денег. Поначалу было непросто, да. Но мне повезло.

Однажды на скамейку сел пациент санатория, с костылями. Слушал-слушал, затем встал, бросил в корзинку купюру. Попросил меня что-то сыграть, потом еще, потом попросил подать ему эту корзинку, потому что наклоняться тяжело, и бросил крупную купюру. С тех пор мужчина приходил почти каждый день, садился, слушал, просил сыграть то одно, то другое, потом подать ему корзинку и бросал туда деньги.

Однажды он усадил меня рядом с собой и стал расспрашивать, где я учился, есть ли документы. Нет, я его не обманывал. Рассказал все, как было, про школу и что потом меня учил тот кладовщик на стройке, ну и про тамошний оркестр. Мужчина кивал, но мне казалось, недоверчиво. Я еще плохо говорил, так, с пятого на десятое, но он вроде все понимал.

В какой-то раз он снова велел мне сесть рядом. Больше ни о чем не расспрашивал, только жаловался, что толку от санатория мало, ему грозит инвалидное кресло. А он был танцором, обожал танцевать. Теперь у него есть свое заведение, он сказал название, сказал где, и не хочу ли я там играть в оркестре. Он уезжает, пришел попрощаться. Дал мне точный адрес, деньги на билет, мы договорились, когда я приеду. Так все и началось.

Можете себе представить? Когда-то хотя бы на улице, но я играл. А теперь это я бросал деньги в корзинки других музыкантов и даже надеяться не смел когда-нибудь снова ваять в руки инструмент. И тот человек стоял у меня перед глазами — как он ковыляет на своих костылях, а впереди маячит инвалидное кресло. Да, когда я у него играл, он уже не ходил. Честно говоря, я ждал приговора, потому что долго никакого улучшения не было. Мне даже казалось, что становится все хуже. Так что о саксофоне пришлось забыть. Разумеется, в санаторий я ездил, как врач велел, но уже поездом — машину водить боялся.

Однажды еду я в поезде, он останавливается на какой-то станции, и через мгновение на пороге купе появляется женщина. Я совершенно не интересовался своими попутчиками, но она сразу же привлекла мое внимание. Я вскочил, чтобы помочь ей положить чемодан на полку, хотя, наверное, не справился бы. Самому приходилось брать носильщика. К счастью, кто-то, сидевший ближе к двери, меня опередил. Она была среднего возраста, хотя, как вы знаете, средний возраст труднее всего определить. Одета со вкусом, ухоженная. Сияла зрелой, но уже клонившейся к закату красотой. А может, будто бы проступающая сквозь эту красоту боль бытия производила такое впечатление, одновременно извлекая на свет ее глубину. Лица молодые и просто красивые бывают красивы словно поверхностно, до тех пор, пока боль бытия что-то такое в них не проявит. Однако не это заставило меня задуматься, хотя не было ничего удивительного, если бы так случилось. Чем дольше я всматривался в эту женщину — разумеется, украдкой, — тем большей преисполнялся уверенности, что мы уже где-то встречались. Только где и когда, гадал я. Мне даже пришло в голову, что это она была под той черной вуалью, густо усыпанной узелками, словно мушками, когда мы стояли над кучей картофельной ботвы в моем сне. Вот такие мысли занимали меня весь оставшийся путь.

Она сошла на той же станции, что и я. На платформе я поклонился, вложив в этот поклон всю свою печаль: ведь мы, вероятно, никогда больше не увидимся. Не думаю, что женщина поняла. Кивнула в ответ и даже не улыбнулась. Поэтому я тем более был уверен, что больше мы не встретимся.

И вот, не поверите: сижу я однажды на скамейке, курю и вдруг вижу: идет она. Одета иначе, уже скорее как пациентка санатория, чуть небрежно, но все равно элегантно.

Я издалека ее узнал. После той поездки эта женщина постоянно присутствовала в моих мыслях. Нередко между процедурами я задумывался, где мы могли встречаться и когда, если я вот так сразу ее узнал. Женщина подошла к моей скамейке. Однако не улыбнулась, чтобы показать, что тоже меня узнала. Только спросила, можно ли сесть. Мол, я курю, и ей тоже хотелось бы закурить.

— На всех скамейках только некурящие, — объяснила она. Выкурив сигарету, женщина поднялась и сказала: — Спасибо.

И больше ничего. Я снова начал гадать, откуда ее знаю. Теперь у меня не было ни малейших сомнений, что мы виделись гораздо раньше, чем тогда, в поезде. В парке, на солнце лучше видно — будто с дистанции времени. Но насколько давно — пытался я вспомнить. Я выкурил несколько сигарет подряд. Пролистал свою память, словно альбом с женскими портретами, но нигде ее не обнаружил. Может, она была тогда гораздо моложе, может, так изменилась? Но эта боль бытия и в юности должна была ощущаться в ее красоте, оттого я ее запомнил.

Через несколько дней я зашел после прогулки в кафе: сижу, пью кофе, листаю газету, и вдруг что-то заставляет меня поднять глаза. Кафе битком набито, все столики заняты, и тут я вижу, входит она — точно так же, как тогда в купе. Делает несколько шагов, оглядываясь в поисках свободного столика. Я невольно последовал за ее взглядом, однако не заметил, чтобы кто-то собирался уходить. Мне не пришло в голову пригласить ее присесть за мой столик. Наверное, я опасался, что она откажется, раз тогда, на скамейке в парке, не сочла нужным даже улыбнуться, не говоря уже о том, чтобы спросить: не с вами ли мы ехали в поезде? Да-да, я вас помню. И я снова погрузился в чтение газеты. Вдруг слышу рядом ее голос:

— Вы позволите присесть за ваш столик? Все занято. Может быть, скоро что-нибудь освободится, так что я ненадолго.

— Пожалуйста, — ответил я, возможно, слишком сухо. Но был немного обижен на нее — что тогда, на скамейке в парке, она меня не узнала, хотя мы ехали в одном купе. Сейчас было бы проще начать разговор. Я совершенно не знал, о чем с ней говорить, а продолжать читать газету было неудобно. Однако у женщин, как вы знаете, есть такая сверхъестественная способность: даже если ты что-то очень глубоко скрываешь, они это непременно обнаружат. Засомневавшись, она спросила:

— А может, вы кого-то ждете? В таком случае...

— Пожалуйста, пожалуйста, — повторил я гораздо более приветливо. И когда она села, к этим нескольким словам, естественным в подобной ситуации, словам, которые она, собственно, сама мне подсказала, полушутливо добавил: — Правда, наверное, мы всегда кого-то ждем, хоть и не всегда это осознаем.

Видимо, она испугалась:

— Ах, в таком случае извините. — И уже собралась было встать.

— Сидите, пожалуйста, — остановил я ее. — Я просто так сказал.

— В таком случае я съем пирожное и пойду, — ответила она. — Иногда не могу себе отказать, хотя следовало бы, — начала она оправдываться.

И чтобы окончательно ее успокоить, я сказал:

— Не принимайте мои слова близко к сердцу, а то не получите удовольствия от пирожного. Я бы не хотел быть тому виной. Я просто так сказал, ради красного словца.

— Я так и поняла, — ответила она.

Но женщина по-прежнему выглядела испуганной, это было видно по тому, как беспокойно она высматривает официантку, только что скрывшуюся в подсобке.

— Не волнуйтесь, официантка сейчас подойдет.

— Я не волнуюсь, — решительно возразила она. — С чего бы мне...

Мне показалось, что я коснулся какой-то болевой точки, хотя речь шла всего лишь об официантке. И наверное, захотел исправить свою неловкость, а может, была другая причина:

— Хотя мы никогда не можем быть уверенными, не свел ли нас случай.

— Какой случай? — вскинулась она.

— Ну, например: когда вы пришли, свободных мест не было. Благодаря этому мы сидим за одним столиком.

— Случай? — Она будто бы задумалась.

— Много лет назад мы с одним человеком по ошибке поклонились друг другу на улице, он принял меня за знакомого, и я принял его за знакомого, но оказалось, что мы не знакомы. Я извинился, что это всего лишь случайность. Но он не согласился и пригласил меня в кафе.

— Что ж, кафе превращают случайности в судьбу? Это вы хотели сказать? — В ее голосе прозвучала насмешка.

— Возможно, — сказал я, также чуть насмешливо, хотя не собирался иронизировать. — Все зависит от того, что мы считаем таковым. Отчего же нельзя сказать, что вы пришли потому, что я вас ждал?

— Правда? — Она притворилась удивленной, но в глазах ее читалось недоверие.

— Разве это невозможно? Разве это противоречит здравому смыслу? Тем более что мы знакомы.

— Правда? — Женщина сделала большие глаза. Я думал, она рассмеется. Но моя собеседница погасла, словно задумавшись о чем-то. — Мне кажется, вы меня с кем-то путаете, — сказала она, помолчав. Я вас совершенно не помню.

— Как это? Мы ехали в одном поезде, в одном купе. Вы вошли в... сейчас... что это была за станция?

— Это невозможно. Я приехала на машине.

— На машине? — Я не столько удивился, сколько встревожился. — Но вы сидели напротив, у двери. У вас был большой черный чемодан. Я хотел помочь вам положить его на полку, но кто-то меня опередил.

— Мне очень жаль. Я вообще не пользуюсь поездами. Терпеть их не могу. Просто не могу ездить на поезде. Это убегающее назад безнадежное пространство за окном... К тому же с поездами у меня связаны не самые приятные воспоминания.

Она немного поколебала мою уверенность. Но я ей не поверил. Чувствовал, что она меня узнала и не сомневается в том, что это я. Может, она просто играет в какую-то игру, правил которой я не знаю. Или от чего-то защищается. Но от чего?

— А помните, несколько дней назад я сидел на скамейке в парке и курил. Вы подошли и спросили, нельзя ли присесть, потому что тоже хотели закурить.

Она засмеялась:

— Я не курю! И никогда не курила. Вы в самом деле с кем-то меня путаете.

— Как это? Вы не помните? — Я не сдавался. — Вы сказали, что на всех скамейках сидят некурящие. А уходя, поблагодарили меня.

— Можно попросить вас позвать официантку? — спросила она с легким раздражением. — Я бы съела свое пирожное и более не злоупотребляла вашим гостеприимством.

Она не оставила мне ни малейшей надежды. Я даже подумал — может, обратить все в шутку, сказать: извините, я пошутил. Иногда мне нравится наблюдать за тем, как люди реагируют в навязанных им ситуациях. Однако я не сомневался, что это была она. Я кивнул официантке, которая как раз вышла из подсобки. Та подошла.

— Скажите, какие у вас есть пирожные?

Через минуту она вернулась с подносом, полным пирожных, и я спросил:

— Какое вы хотите?

При виде пирожных в глазах женщины зажегся почти детский восторг.

— А какое вы бы посоветовали?

Я посоветовал то, которое обычно брал сам.

— А вы не будете возражать, если я возьму другое?

И взяла другое. Я заказал такое же. Она, видимо, поняла, в ее глазах что-то сверкнуло. Улыбнулась, но улыбка показалась мне натянутой. С такой же деланой беззаботностью она сказала, поедая, вернее, смакуя пирожное:

— Ах, как я вам благодарна, что вы позволили мне сесть за ваш столик. Сегодня мне так хотелось пирожного.

— Именно этого, — добавил я.

— Откуда вы знаете? Вы не могли знать, ведь вы предложили мне другое.

— Из вредности, — сказал я. — Точно так же, как вы из вредности не хотите вспомнить, что мы ехали в одном купе, что вы подсели ко мне на скамейке в парке, чтобы выкурить сигарету. И где бы мы ни встречались, вы станете отрицать, я знаю. Даже если бы я сказал, что вы мне снились, вы бы возразили, что это невозможно.

— Это как раз возможно, хоть и банально.

— Но каким образом, если, по вашим словам, мы никогда не встречались?

— Возможно, это единственная возможность вас вспомнить. — И она посмотрела на меня таким неподвижным взглядом, словно из него внезапно вытекла вся жизнь. Мгновение мы глядели друг на друга, потом в ее глазах вновь заискрилась улыбка.

— Пожалуй, сделаю исключение и побалую себя еще одним. — Она кивнула официантке. Когда та снова подошла с подносом, велела мне выбрать первому. После чего заказала такое же пирожное. — Видите, какая я обжора? Мне не следует, правда. Я никогда не позволяю себе больше одного... Это все из-за вас. Вы ужасный человек. Если бы я знала...

И с притворной обидой посмотрела мне в глаза, в которых я увидел будто бы тень страха. Но она тут же сказала:

— Я всегда потом жалею, когда иду у себя на поводу. Придется наказать себя за это второе пирожное.

— Наказать? И какое же наказание вы выберете?

— Пока не знаю. Что-нибудь придумаю. Ага, уже знаю! В следующий раз, когда я сюда приду, выпью только кофе или чай, а пирожное есть не стану. Будет мне урок. — Она почти радовалась предстоящему наказанию. — Или нет, даже кофе и чай не буду пить. Закажу стакан воды. Или нет, буду еще более строга. Закажу пирожное, но не съем его. Оставлю на тарелке. Или даже два пирожных, да, два пирожных, словно жду кого-то. А поскольку этот кто-то не придет, оба останутся несъеденными. — И она засмеялась, словно развеселившись от перспективы наказания. — Вы сами только что сказали, что мы всегда кого-то ждем, просто не всегда это осознаем. Так что, возможно, таким образом я хотя бы осознаю. Два пирожных, и оба останутся несъеденными.

А я как раз собирался сказать ей, чтобы она не наказывала себя, подумаешь — лишнее пирожное, тем более что это ничем ей не грозит. Она худая. Когда она вошла в кафе и начала оглядываться в поисках свободного столика, мне даже пришло в голову сравнение: она похожа на веточку в Вербное воскресенье. Но я подумал, что, возможно, она никогда такой веточки не видела, и предложил ей кофе или чая, извинившись, что не подумал об этом раньше.

— Ах, нет, спасибо, — ответила женщина, все еще смеясь. — Это испортило бы вкус пирожного. Я никогда не запиваю пирожные ни кофе, ни чаем, вообще ничем. — И, не переставая смеяться, она протянула руку за салфеткой, рукав ее блузки немного задрался, и над самым запястьем, примерно вот здесь или чуть выше, я увидел несколько цифр, будто выведенных на коже чернилами или химическим карандашом. Это длилось мгновение. Женщина выхватила салфетку и, одернув рукав, поднесла к губам.

Мне не следовало этого замечать, потому что не все следует замечать, особенно если ты мужчина, а перед тобой женщина. Не всё человеку в себе по душе. Не всё мы в себе принимаем. Кое-что хотели бы подправить. Но поскольку это невозможно — согласитесь, милосерднее, по крайней мере, делать вид, что мы этого не замечаем. Видимо, моя собеседница догадалась, что я увидел, и пояснила:

— Ах, это еще с детства осталось. — Она смутилась, а может, испугалась, потому что отвела взгляд и стала рассматривать кафе. И только через некоторое время вернулась к пирожному, едва касаясь его кончиком ложечки. — А знаете, — сказала она, поднося ложечку к губам, — о чем я чаще всего мечтала в детстве? Наесться пирожных.

Я засмеялся. Видимо, смех мой прозвучал неискренне, потому что на ее лице не было и тени улыбки.

— Я и не думала, что, когда у меня будет возможность осуществить свою мечту, придется себе отказывать. — И женщина снова стала рассматривать кафе, загляделась на что-то, а когда снова принялась есть, а точнее скрести ложечкой пирожное, то словно полностью отдалась этому занятию. Вдруг она оживилась и, будто не желая мне уступить, заметила:

— То первое пирожное, которое выбрала я, было лучше.

И мы принялись спорить, какое лучше — то, которое выбрала она, или то, которое выбрал я. А вы знаете, что это такое — споры о пирожных. Точно речь идет о чем-то очень важном, а ведь это всего лишь пирожное. Точно мы испытываем себя, а ведь это всего лишь пирожное. Мы стали вспоминать самые вкусные пирожные, которые ели в своей жизни. В основном она вспоминала, где, когда и какие — и все оказывались лучшими. Хотя предыдущее тоже было самым лучшим, но следующее оказывалось еще лучше, а то, что после него, своим совершенством будто затмевало все прочие. Я даже попытался представить себе ее ребенком, чья мечта наконец сбылась — так жадно она вспоминала все эти свои пирожные.

Мне-то, что касается пирожных, вспоминать было особенно нечего. Во всяком случае, я не мог бы сказать, какое было самым вкусным. И в ответ на все эти ее лучшие пирожные сказал, что моя бабушка пекла на Пасху «бабки», вкус которых я чувствую до сих пор. Хотя не знаю, были ли они в самом деле лучшими. Но это не имеет никакого значения. Иногда я покупаю себе на Пасху «бабку» то в одной кондитерской, то в другой, и сравниваю, но до сих пор не встретил такую, которая на вкус была, как бабушкина. Не говоря уже о том, что «бабки» из кондитерской через два-три дня черствеют. А «бабки», которые пекла моя бабушка, могли лежать месяцами, и, когда вы такую «бабку» резали, нож был весь в масле. И они были высокие. Вы когда-нибудь ели такую «бабку»? Очень жаль, это необыкновенно вкусно. Приезжайте на Пасху или около того. Сразу после или чуть позже. «Бабки» относили на чердак, там они хранились. Ели их по кусочку в день, не больше. Попробуете.

Когда я был женат, жена решила найти рецепт такой «бабки», потому что уже слышать не могла перед каждой Пасхой это мое: а вот бабушка... и так далее. Написала известному кондитеру. Он прислал рецепт, жена испекла, но это было не то. Бабушка пекла обычно десятка полтора таких «бабок». Теста ставила полную кадку. Где-то до середины формы накладывала, а поднимались они так, что выливались за края. Напоминали грибы. Вечером мы съедали по кусочку. А еще бабушка делила так, что хватало надолго. Поэтому казалось, что Пасха все длится и длится.

Нет, моя собеседница никогда не ела пасхальную «бабку». Попросила рассказать ей. Да, но как рассказать о «бабке»? Можно описать, как она выглядела: конус, потому что пекли в таких формах, сверху шире, снизу уже, но что из этого следует? Вкус важнее формы. А как описать вкус? Ну сами скажите. Любой вкус. Вот, к примеру, что-то на вкус сладкое. Что это значит — сладкое? У сладости миллионы оттенков. Столько же, сколько людей. Один кладет в кофе ложечку сахара, и ему уже сладко, а другому нужно две или три. Во время войны не было сахара, варили сироп из сахарной свеклы: если бы вы попробовали, он показался бы вам отвратительным, но всем было сладко, как до войны. Да, сладко — у каждого свое. Сладко сегодня, сладко когда-то, сладко там, сладко здесь — все это разные оттенки сладости.

Поэтому я рассказал ей, что «бабку» пекут из муки, яиц, масла, сметаны — это все, что я знал, а остальное бабушка унесла с собой в могилу. Может, унесла всю тайну этих «бабок». Осталось лишь то, что они таяли во рту.

Женщина после моего рассказа погрустнела. Поэтому, чтобы ее утешить, я сказал, что все те пирожные, о которых она мне рассказывала, наверняка были самыми лучшими. И спросил, не хочет ли она еще одно. Я отпускаю ей этот грех. Она улыбнулась сквозь свою печаль и сказала: единственное, что сейчас не отказалась бы попробовать, — кусочек той пасхальной «бабки». В таком случае, может быть, вина? Она охотно согласилась. И когда мы пили это вино, то и дело поднося бокалы ко рту, она как-то так на меня взглянула, словно вдруг вспомнила. И я тоже уже не сомневался, что это она. Дело не в том, что там-то, тогда-то, в поезде, в парке на скамейке или где-то еще. В то мгновение это не имело никакого значения.

Вы, наверное, думаете, что человеку сперва нужно кого-то встретить, чтобы он потом мог его вспомнить. А вы никогда не думали, что бывает наоборот? То есть вы считаете, что все зависит от памяти, верно? Сначала что-то должно случиться, чтобы потом, пускай даже много лет спустя, память могла это воскресить? Но мне кажется, есть вещи, в которые памяти лучше не вторгаться. Я согласен с вами, в тех случаях, о которых вы говорите, — да. Однако не всегда нам требуется помощь памяти. Иной раз гораздо нужнее забвение. Тяжело было бы жить в постоянном рабстве у памяти. Поэтому иногда приходится обманывать ее, путать следы, бежать прочь. Ведь на самом деле нам необязательно помнить даже о том, что мы существуем на этом свете. Нет, я с вами не согласен, не все должно согласоваться с памятью.

Поэтому, когда она вошла в кафе, оглядываясь в поисках свободного столика, я был уверен, что, если бы какой-то столик как раз освободился, она все равно подошла бы к моему и спросила:

— Вы позволите сесть за ваш столик? Всё занято.

— Пожалуйста, — сказал бы я, как сказал на самом деле.

А продолжение вы знаете. Я ничего не скрываю. Что мне было скрывать? Я не делал женщин счастливыми. И плохо в них разбираюсь. Впрочем, вы можете прочитать любую книгу, посмотреть любой фильм, и это будет то же самое. Всегда одно и то же. Нет таких слов, чтобы получилось нечто иное. Мне кажется, все зависит от слов. Какие слова, такие вещи, события, мысли, представления, сны и всё, даже на самом дне человека. Бесцветные слова — бесцветный человек, бесцветный мир, даже Бог бесцветный.

Если я скажу вам, что любил ее, даже это ничего вам не скажет, потому что мне самому это ничего не говорит. Сегодня я знаю столько же, сколько знал тогда. Точнее было бы сказать, что я столько же не знаю, сколько не знал тогда. Ведь что такое любовь? Ну пожалуйста, скажите мне, если знаете. И почему, если я любил ее, как никого другого, мы не сумели быть вместе? Я любил... впрочем, сказать это — все равно что ничего не сказать. Иногда мне казалось, что она подарила мне жизнь, словно это не она из моего ребра, а я из ее, не так, как в Писании, а наоборот. Умирая, я буду видеть, как она входит в это кафе, оглядывается в поисках свободного столика, потом подходит и спрашивает:

— Вы позволите?..

— Пожалуйста.

Она садится, но нам уже не хочется разговаривать. Даже об этих пирожных не хочется. Не потому, что мы уже все друг другу сказали, а потому, что мы почти ничего не сказали.

Нужна вечность, чтобы все друг другу сказать, а не это короткое мгновение жизни. Не знаю, может, мы уже боимся слов, даже таких, о пирожных. Может, для нас уже нет слов. А без слов и про пирожные ничего непонятно, тем более — какое самое лучшее.

Нет, нам не было хорошо друг с другом, как вы могли бы подумать. Но еще хуже было друг без друга. Мы расставались, сходились, снова расставались, снова сходились. И каждый раз клялись друг другу, что больше не расстанемся. И снова все начиналось сначала. А когда мы снова сходились, то каждый раз как будто впервые, как будто в том кафе.

Не знаю, рассказывал ли я вам... однажды случилось так, что я снова поехал в санаторий. После прогулки зашел в это кафе. Сижу, пью кофе, листаю газету. В какой-то момент поднимаю глаза и вижу: входит она. А мы уже расстались навсегда. Там были свободные столики, но она подошла ко мне и спросила:

— Разрешите?..

— Пожалуйста.

— О, плохо дело с твоими руками.

— А как обстоят дела с твоим сердцем?

И мы снова решили никогда больше не расставаться. Но вскоре расстались. Нет, ну скажите мне: это была любовь? Для меня любовь — это жажда бытия. А нам обоим бытие причиняло боль. И оба мы не были молоды. Она, правда, моложе меня на несколько лет, но уже давно не молода. Мне не раз приходилось ее просить, чтобы она не стеснялась своего тела. Она всегда со страхом проверяла, смотрю ли я на нее, когда она раздевается. И всегда:

— Погаси свет.

— Почему?

— Погаси, пожалуйста.

— Но почему?

— Ты не понимаешь?

Я не понимал. Она, должно быть, не подозревала, что когда я смотрел, как она раздевается, то чувствовал себя так, словно вся ее боль, ее страдания, ее уходящие годы делают меня богаче. Я тоже многое пережил, но это было для меня не так важно, как то, что оставило на ней клеймо. Нет, дело не в том, что я ей сострадал. Впрочем, разве любовь нуждается в сострадании? Речь о том, что я ощущал ее существование как свое. Вы спрашиваете, что это означает? Это как будто вы хотите взвалить на себя все бремя чьего-то существования. Словно хотите этого человека полностью освободить от необходимости существовать. Словно и умереть хотите за него, чтобы ему не пришлось переживать свою смерть. А это нечто другое, не сострадание, как его обычно понимают. От одной этой, пускай даже иллюзорной, возможности я чувствовал, что мне снова хочется жить. Вы говорите, это невозможно. Может, и невозможно. Но тогда — что есть мера любви? Если мы под этим ничего не значащим словом будем понимать одно и то же? Как понять, что мы ее испытываем? По вожделению тела? Тело смертно, и это случается гораздо, гораздо раньше, чем на самом деле приходит смерть.

Вы не знаете, она жива? Я вас удивил? А кто, кроме вас, мог бы рассказать мне об этом? Я думал, хоть от вас узнаю. Если бы я услышал, что ее нет на свете, я бы тоже не захотел дальше жить.

Иногда я думаю, что, может, если бы я играл... А может, я боялся втягивать ее в свою жизнь. Или у меня уже не было сил на эту любовь. Вы себе не представляете, что такое любовь, когда ты не молод. Это самая сложная задача. В молодости небытие еще не кажется столь ужасающим. А я, видите ли, всегда жил на границе бытия и небытия. И даже когда мне казалось, что я существую, я словно бы жил мимолетно, временно, в гостях у кого-то, хотя не знаю, кто бы это мог быть, потому что у меня никого нет.

Думаете, я поэтому сюда вернулся? Но и это ведь не мое место. И что из того, что вы пришли за фасолью? Вы могли прийти куда угодно, и необязательно за фасолью. Не меня, так кого-нибудь другого бы застали. Какая разница? Для вас никакой. Я ни с кем вас не перепутал. Хотя долго гадал, где и когда. В какой-то момент, еще в самом начале, даже подумал, не он ли это. Да нет, не важно. Просто пришло в голову. Но нет. Будь вы им, вы бы не пришли ко мне за фасолью. Откуда вам было знать, что есть такой человек?

Который час? О, мне пора. Нужно обойти домики. Я вам говорил, что хотя бы один раз за ночь обхожу, а частенько и два, если не спится. Смотрите, собаки проснулись. Ну что, Рекс, что, Хват? Сидеть! Гостя вы уже обнюхивали. Нет, они не голодны. Поели вечером. Может, что-то приснилось. Я их с вами оставлю. Не бойтесь. Просто продолжайте лущить фасоль.

1

Двор священника в Польше и Белоруссии, обычно рядом с костелом. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

2

Устройство (барабан, в стенах которого размещены пары смотровых отверстий с линзами) для одновременной демонстрации стереоскопических изображений группе зрителей.

Content

Веслав Мысливский
Трактат о лущении фасоли

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

1