Игорь Берег (Пидоренко)

БОЛЕЗНЬ

Пять лет прошло с тех пор. Пять лет. И каждую ночь все эти годы я думаю о том, что произошло. Когда к вечеру становится особенно невыносимо, я, отчасти, чтобы отвлечься, отчасти уже по привычке, вспоминаю то безумное лето. Воспоминания действительно отвлекают, но и не дают уснуть. Наш дом затихает, на кухне монотонно журчит холодильник, да изредка с улицы слышится шум проезжающих машин.

Несколько раз за ночь я вдруг чувствую, что в соседней комнате проснулась мама и прислушивается — как я тут. Тогда я закрываю глаза и притворяюсь спящим. А потом опять часами смотрю в потолок и в который раз вижу то, что произошло со мной и со многими другими людьми в те уже далекие жаркие летние дни.

Я смотрю на это спокойно (и давно спокойно!) и пытаюсь понять: почему именно я стал главным участником тех событий, насколько случайно я стал им, так ли я поступал, как было необходимо, и мог ли я поступить иначе, должен ли я был вообще как-то поступать?

Есть еще десятки вопросов, которые я задаю себе и сотни вопросов, которые я себе никогда не задам… Не задам потому, что на них нет ответов и поиски причинят мне слишком много боли. А ее и так хватает.

И еще один вопрос я не задаю себе никогда. Главный вопрос, как считают многие люди по всему свету. На этот вопрос нет однозначного ответа, и каждый может выбрать тот ответ, который ему больше подходит. Я уже выбрал. Не берусь утверждать, что мой ответ самый правильный, но что делать, если я человек, бывший ближе всех к ответу, вижу его таким? Тем более, что мне вопрос: «Что это было?» вовсе не кажется главным…

* * *

Июнь был жарким. Уже в первых числах столбик термометра к середине дня поднимался до тридцатиградусной отметки. Тем не менее, обильная зелень деревьев на улицах и повышенное количество желтых бочек с квасом помогали горожанам успешно справляться с небывалой жарой и без особой тревоги выслушивать теле- и радиопрогнозы о «сохранении жаркой, безоблачной погоды до конца месяца».

Хуже было тем, кто по необходимости проводил большую часть дня в помещении. И хотя кондиционеры постепенно проникают в нашу жизнь, до калифорнийского уровня по части искусственного прохладного воздуха нам еще далеко. В институтской же аудитории кондиционеры вообще — нонсенс. И студентам было особенно тяжко в тот июнь. Тем более тяжко, что в самое ближайшее время предстояла сессия, последние в семестре занятия были направлены на нее, надо было добирать все, что не добрали за год по разным уважительным и неуважительным причинам. А где уж тут добирать, когда в аудитории от духоты даже мухи ленятся летать и умные слова преподавателя совершенно не пробиваются сквозь вязкое и горячее стекло воздуха. Угнетающая обстановка.

В общежитии уже был зарегистрирован случай тихого помешательства, когда с виду крепкий парень вдруг вообразил себя героем американского кинобоевика и попытался прямо с балкона четвертого этажа отправиться на поиски сокровищ инков. Товарищи по комнате успели его удержать и, стараясь не применять силу, разъяснили, что сокровища лучше всего искать на удобной белой машине с красными цифрами «03» на бортах. Это бедняга-американец и сделал, выехав в Мексику в сопровождении двух дюжих ребят в халатах.

И ведь что интересно: не на почве теорграмматики, к примеру, у человека сдвиг произошел, не фонетика языка его доконала, а вот такой в общем-то пустяк, как глупый боевичок. Все-таки жара виновата… Поймав себя на этой ленивой мысли, Ким понял, что наука уже окончательно не лезет в его бедную голову и что только на такие идиотские размышления он сейчас и способен. И совсем не далек от искателя сокровищ инков.

Могучая женщина Елена Ивановна бодрым голосом излагала очень нужные сведения, без которых проскочить ее экзамен представлялось совершенно невозможным, и записывать бы сейчас, конспектировать! Но прилежно водили ручками в тетрадках лишь двое-трое неудачников, попавших на первый ряд по нерасторопности. На остальных же без тоски и зевоты нельзя было смотреть. Кое-кто даже разморенно дремал.

Задремал бы и Ким, но чувствовал он себя омерзительно. И дело тут было не только в жаре. Уже несколько дней познабливало, чувствовалась слабость, и зачастую хотелось прилечь. Состояние, похожее на малярию, как ему казалось. Но откуда взяться малярии в наше время и в городе? Несколько таблеток аспирина не помогли. И болеть ведь сейчас было нельзя — сессия на носу! В другое время всенепременно раздобыл бы справку и с чистой совестью валялся в общежитии. Днем. А поздно вечером, этак часиков в одиннадцать, отправлялся бы к Наташке, поскольку муж ее отбыл в очередной раз в Сирию помогать братскому народу строить какой-то завод. И как рукой сняло бы. Уже проверено.

А сейчас Киму было плохо. И с каждой минутой становилось все хуже и хуже. Появилось ощущение, будто стены и потолок аудитории начали сдвигаться и вот-вот должны были обрушиться на него. Пытаясь остановить это движение, он поднялся на подгибающихся ногах, сделал вперед неверный шаг, но в этот момент сознание отключилось окончательно и, падая в проход между столами, он успел лишь услышать чей-то испуганный вскрик.

* * *

Занятия в группе были сорваны. Какие занятия, когда человек сознание потерял? Кима посадили на стул, расстегнули мокрую от пота рубашку, брызгали в лицо водой.

Наконец он открыл глаза, несколько минут водил вокруг себя бессмысленным взглядом. Попытался встать, но ноги все еще не держали. Кто-то спросил:

— Врача вызвали?

— Не надо врача, — сказал Ким. — Все в порядке. Я сейчас. — Он опять попытался встать, на этот раз успешнее. Его не удерживали. Мир вокруг приобретал четкость. Даже духота чувствовалась не так сильно. Или это было от пота, ручейки которого высыхали на теле и создавали ощущение прохлады?

В это время прозвенел звонок. Пара кончилась, а вместе с ней кончилась и учебная неделя. Народ, убедившись, что с Кимом все в порядке, начал расходиться. Некоторое время рядом крутились несколько самых сердобольных девиц, но когда Ким улыбнулся и повторил им, что все, мол, в порядке, ерунда, с кем не бывает, испарились и они.

Ничего, конечно, в порядке не было. Слабость во всем теле чувствовалась капитальная, и какой-то гул раздавался в голове. Такой монотонный безостановочный сигнал, будто далекий локомотив дал гудок, да так и не отключил его.

Ким посидел еще немного в опустевшей аудитории, собираясь с силами. Нельзя сказать, чтобы он так уж здорово напугался, хотя в обморок падал впервые в своей жизни. Нет, почему впервые? Переволновался же, когда в пионеры принимали, и торжественно брякнулся посреди зала.

Сегодня причина была явно иной. Какое уж волнение! Приболел, вот и всех дел. Сейчас передохнет, придет в себя как следует, и вперед! Остаток субботы можно посвятить зубрежке, а вечером отправиться к Наташке и сидеть там до понедельника. Если, конечно, у нее никаких других планов не задумано на воскресенье. Может ведь случиться и такое. И что тогда прикажете делать? Торчать весь день в общежитии? Слуга покорный! Лучше уж он прихватит конспекты и поедет на озеро. При тамошнем скоплении народа что-нибудь выучить, конечно, трудновато будет. Но хоть для успокоения совести — учил ведь, да обстоятельства…

Так он размышлял, а между тем и действительно чувствовал себя все лучше и лучше. Слабость уходила, исчез (а может быть, отдалился, ушел вглубь) гул в голове. И пора было вставать, идти в столовку, перекусить и отправляться в общежитие, потому что обмороки — обмороками, а очень не хочется пропахать тем самым носом, на котором сессия, мимо стипендии, получив у железной женщины Елены Ивановны «пару». Да и «трояк» ни к чему. А очень даже свободно такое может произойти, поскольку эта представительница слабого пола жалости не знает и даже такой факт, что на ее занятиях ты потерял сознание, на экзамене никак не повлияет на решимость вытряхнуть из тебя все знания по ее предмету. Было бы что вытряхивать.

Прошлое воскресенье прошло не без пользы для организма, однако и без вреда для гранита науки. Вместо него грызли шашлыки, выбравшись всей группой в лес. Было весело. Но так весело может быть и людям малознакомым при определенных обстоятельствах. Группа же три года училась вместе, однако отношения в ней никак нельзя было назвать теплыми. Каждый сам по себе. Ким был по характеру человеком малообщительным, и такое положение его ничуть не смущало. Есть у него Наташка — и ладно. Теперь вот на нее вся надежда.

Да… Насчет пользы для здоровья воскресного пикника — это еще как сказать. Похоже, после него-то Ким и почувствовал недомогание. В такую жару простудиться? Бред какой-то!

Ким поднялся и тут же понял, что обморок даром не прошел. Заломило спину, боль отдалась в затылок. Тем не менее он довольно браво прошагал по коридору и по широкой лестнице спустился на первый этаж учебного корпуса, где среди всего прочего помещалась и небольшая студенческая столовая.

Народу по случаю субботы было немного, и Ким, прихватив выщербленный пластиковый поднос, нацелился взять что-нибудь недорогое, но способное восстановить его потраченные в битве за знания силы.

Сегодня его скромному бюджету не суждено было понести сколько-нибудь значительного ущерба. Как-то вдруг он ощутил, что есть совершенно не хочется. Более того, один вид расставленных на металлических полках тарелочек с селедочной закуской вызвал такие спазмы в желудке, что пришлось спасаться бегством.

Какое-то время он стоял у входа в здание в полной растерянности. Происходило что-то совершенно необъяснимое. Ну, ладно — температура, даже обморок — все это можно было понять. Но чтобы не хотелось есть, тошнило от одного вида пищи? Его, которого служба в армии научила, кроме всего прочего, ценить даже малосъедобные (и не только на вид) произведения общественных столовых? Уму непостижимо!

Но факт оставался фактом. Нужно было смириться с положением. Не хочется есть сейчас — подождем. Организм — он не дурак, нужно будет, сам попросит.

Вот еще какое дело. Наташке надо позвонить, договориться о встрече. Он порылся в карманах джинсов, выудил монетку и оглянулся в поисках ближайшей телефонной будки. К несчастью, стояла та на самом солнцепеке.

Придерживая ногой дверь, чтобы создать хоть малую иллюзию вентиляции, и стараясь не прижимать к уху раскаленную трубку, Ким набрал номер. Три долгих гудка; щелкнув, провалилась монета.

— Алло!

— Это я, — сказал он.

— Алло! — повторили в трубке.

— Да я это, ты что, не слышишь?

— Алло! — уже несколько раздраженно сказали на другом конце провода. И затем кому-то: — Наверное, междугородка. Автомат не срабатывает. — Раздался треск, и пошли короткие гудки отбоя.

Ким кинул трубку на рычаг и шагнул из будки. Дверь яростно захлопнулась за его спиной.

Ч-черт, этого еще не хватало! Автомат работал, и Наташка прекрасно Кима слышала. Только не могла ответить, потому что был у нее кто-то. Скорее всего, свекровь, въедливая и подозрительная старуха, не без основания считавшая, что ее ненаглядного сыночка всенепременно обманывают. И не только жена, а вообще каждый встречный и поперечный. Будь ее воля, она бы сына ни за что не отпустила одного, сама с ним отправилась в далекие жаркие страны. А поскольку было это невозможно, она бдительно несла караульную службу здесь, совершая неожиданные налеты-проверки на квартиру невестки.

Ким расстроенно полез в сумку, вытащил пачку «Нивы», и только поднося сигарету к губам, с удивлением сообразил, что не курил с самого утра. Так ведь и не хотелось! Еще одна странность… Обычно к обеду пачка, распечатанная поутру, пустела наполовину. Он покопался в памяти, пытаясь вспомнить, курил ли он сегодня. Так, проснулся, кофе выпил, с Володькой о чем-то поспорил. Нет, не курил. Это после кофе-то? Хм-м… Дальше: дорога в институт. И тут ни одной? В перерывах между парами? Нет. Точно, нет. Так что, выходит, это первая сигарета сегодня? Да, дела. Может, и не стоит? Бросить совсем… А еще зарядку делать, бегать трусцой, на девушек ни взглядом, к Наташке ни ногой, учеба и спорт, спорт и учеба. Не говоря уже о пиве. Точнее, об отказе от него. Да-а, парень, видно, серьезно ты заболел. Пора идти сдаваться. Где заведение это самое расположено? Хорошее такое, уютное, спецодежду выдают с длинными рукавами. Только вот, слышно, санитары там бьют больно. В этом отношении со времен Гоголя и Чехова мало что, наверное, изменилось.

Веселя и успокаивая себя подобными мыслями, Ким все же чиркнул спичкой, затянулся.

Но второй затяжки сделать не успел. Тело сотряс такой приступ рвоты, что он едва успел наклониться над мусорной урной. Бабка, проходившая мимо в этот момент, шарахнулась в сторону и заспешила прочь, оглядываясь и бормоча что-то вроде: «Нажрутся, паразиты…»

Ким тщательно вытер рот платком, заодно промокнул и выступившие слезы. Так напуган он, наверное, никогда еще не был. Всякое в жизни случалось. И рыбой травился вплоть до вызова «скорой», и на автомобиле в аварию попадал, и с ножом пьяный ублюдок на него кидался. Но никогда ему не было так по-животному страшно. Что же это за болезнь такая, если организм ничего не принимает?

В изнеможении он прислонился к стене. Лицо закаменело, по спине опять заструились ручейки пота, во рту пересохло. И гул. Вернулся тот гул. Он заглушал все внешние звуки. Совершенно неслышно мимо промчался трамвай. Пришла неожиданно спокойная мысль: «Вот и все, конец…»

Но именно эта мысль и не позволила ему вновь потерять сознание. Злость на себя, на свою слабость, не дала упасть, заставила собраться, выпрямиться. Отшатнувшись от стены, он сделал один шаг, затем другой, третий и, все еще не слыша никаких сторонних звуков, погруженный в гул, двинулся вперед, тяжело, медленно, слегка расставив в стороны руки, словно для равновесия. Мир сузился до пределов тоннеля, по которому он во что бы то ни стало должен был пройти до самого конца. Остановиться значило упасть. Упасть, чтобы никогда больше не подняться. И он шел и шел, и постепенно гул стал стихать, боль в спине и затылке исчезла. Стены тоннеля незаметно разошлись в стороны, растворились. И внезапно волна звуков обрушилась на него. Прогромыхал трамвай, почему-то с металлическим лязгом открылась и захлопнулась дверь подъезда дома, мимо которого он проходил, совершенно дикими голосами заорали птицы.

Гула больше не было. Осталась слабость в теле, и заметно дрожали руки, так дрожали, что их пришлось сунуть в карманы.

* * *

До общежития он добрался без приключений. Приступы не повторялись. Путь показался невероятно долгим, но причиной тому, видимо, была слабость. Он словно отработал смену в шахте или на разгрузке вагонов.

Ныли перенапряженные мышцы рук и ног, поясница.

Володьки не было: Верочка увезла представлять будущей теше и, судя по всему, до понедельника ожидать его не следовало.

Кое-как разувшись и сбросив сумку, Ким ничком рухнул на постель, уткнулся лицом в прохладную подушку.

Нужно было попробовать разобраться в происходящем, может быть, вызвать врача, но сил не было больше ни на что. Уже засыпая, он подумал: «Случись что — и позвать некого…»

Однако остаток дня и ночь он проспал относительно спокойно и крепко. Что-то снилось, какие-то детские воспоминания: он бежал, искал маму, находил ее и радовался этому.

В воскресенье утром вчерашнее недомогание поначалу вспомнилось с удивлением. Тело лишь слегка побаливало. И можно было наплевать и забыть, если бы сам организм не напомнил, что нет, ничего не кончилось, все продолжается. Умывшись и вскипятив чайник, он, памятуя о том, что вчера и не обедал и не ужинал, вскрыл банку печеночного паштета, хранимую для особых случаев, намазал бутерброд, откусил и… бросился в туалет. Минут десять его выворачивало, и стало казаться, что вот сейчас выскочит и сам желудок. В результате около часа ему пришлось отлеживаться на кровати, чтобы хоть немного прийти в себя.

А потом еще час ушел на истерику. Нервы — они ведь только в фильмах у ковбоев железные. Киношные десантники и то иногда срываются и в ярости прошибают кулаками стены. А Ким грыз подушку, орал во весь голос и прямо-таки исходил слезами. Причина истерики не в том была, что он заболел. Человек — машина несовершенная, всякое может с ним приключиться. Но случилось-то — непонятное, не поддающееся никаким объяснениям. И оттого особенно страшное.

А последнем каплей и последним подтверждением стала сигарета. Свои Ким вчера, во время приступа, обронил. Сейчас же, немного успокоившись и решив проверить все до конца, он раскопал у Володьки в тумбочке пачку «Данхилла». Сам Володька не курил, а сигареты держал на всякий случай, как составляющую комплекса охмурения какой-нибудь девицы. Для этих же целей была у него припрятана и бутылка бананового ликера.

Первая же затяжка стоила Киму таких мучений, что сил на новый приступ истерики просто не хватило. Нужно было идти к врачу. Но воскресенье, какой врач? Может быть, травмкабинет?

Решить этот вопрос он не успел. Раздался стук в дверь и в комнату вошла… Наташка!

Вот кто ему сейчас был нужен! Вот кому можно все рассказать, с кем посоветоваться! Ну умница, ну молодец! Как чувствовала, что ему плохо. Ким обрадовался ей, как еще не радовался за два года их знакомства.

Вид у Наташки был очень виноватый! Еще бы! Раз Ким не позвонил больше, не пришел, значит обиделся. А она так его ждала! Ну что поделаешь, если эта сколопендра сидит и сидит, про своего Сашеньку разговаривает. Телефон позвонит, а она норовит поближе быть, чтобы подслушать — кто это все названивает? А Ким, поросенок, и не позвонил больше.

Все это она выложила одним духом, присев на край постели, и только потом обратила внимание на его вид. Всполошилась: бедный мальчик, заболел! Приложилась губами к его лбу — нет ли температуры, взялась считать пульс. Так что случилось?

Перебрал немного? Так это дело поправимое. Вот тут у нее в сумочке пиво есть, арабское. Как раз то, что ему сейчас надо.

Ким только представил вкус пива — и его замутило. Отдышавшись, он попытался рассказать Наташке все, что с ним происходит.

Нечего сказать, здорово получилось. Нашел кому рассказывать, у кого совета просить! Наташка сперва предположила отравление, но потом глаза у нее округлились, дыхание перехватило, она побледнела и даже отодвинулась от него.

— Ты… Ты знаешь, что это?

Он смотрел непонимающе.

Она собралась с духом и ляпнула:

— СПИД!

На что Киму плохо было и очень не до смеха, и то он расхохотался. Жалкий, правда, смех вышел.

— Ты с ума сошла! Соображаешь, что несешь?

Наташка уже стояла, боком подвигаясь к двери. Перепугана она была до крайности и от страха даже слова выговорить не могла, только быстро качала головой, выставив вперед ладони — не приближайся! Ким сел на кровати:

— Да погоди ты! — и попытался встать.

Как она завизжала:

— Не-е-ет!

Ким даже уши зажал от ее визга и глаза закрыл.

А когда через секунду открыл, Наташки уже не было. Сумочка ее осталась лежать на стуле.

Вот теперь уже все было окончательно кончено. Он остался один — больной, голодный. Если дело так пойдет и дальше, очень просто можно окочуриться. Или как это еще говорят: хвоста сплести, ласты склеить? Из очередного приступа он может не выкарабкаться. А если не будет приступов, то вульгарно умрет от голода.

Ким представил себя умирающим от голода: высохшим, с длинной седой бородой и… хихикнул. Современному человеку как-то трудно свыкнуться с мыслью о скорой безвременной кончине. Да, наверное, и не только современному. Впрочем, такое вот доведение размышлений до абсурда Киму часто помогало не падать духом в самых незавидных ситуациях. Появлялась веселая злость, желание сделать судьбе назло, переломить ее. И чаще всего это удавалось. Главное — не сдаваться, не смиряться с неизбежным, и тогда всегда (или почти всегда) есть шанс выкарабкаться.

Как-то на учениях в пустыне, в самый неподходящий момент — то есть когда остались они с водителем в машине вдвоем и до расположения полка было еще прилично катить по еле заметной дороге среди барханов — заглох двигатель, и никакими усилиями запустить его вновь не удавалось. И разразилась песчаная буря. Сейчас, оглядываясь назад, можно сказать, что не такая уж она и сильная была, эта буря, так, ерундовина. Но тогда положение показалось совершенно поганым. Тем более, что воды у них во флягах оказалось всего ничего, пара глотков. Водитель, солдатик-первогодок, задергался, заныл, нагнетая напряжение. Еще немного, и они бы устроили панику на двоих. Однако тут Киму представилось, как лет через сто из песка случайно отроют машину с двумя ссохшимися мумиями и долго будут гадать, кто они и откуда здесь. От одной мысли о выражениях лиц тех, кто их найдет, Ким развеселился, приказал салаге заткнуться и не вякать. Они достали миниатюрные нарды и неплохо провели время, играя и покуривая крепкую бакинскую «Аврору». Конец этой истории был как у Высоцкого в песне — пришел тягач и их отбуксировали в часть.

Конечно, в Наташкин бред о СПИДе он не поверил ни на секунду. Неоткуда было взяться этой заразе. Но какая-то другая болячка к нему точно прицепилась. А какая? Врач… Врач будет только завтра, а сегодня нужно было как-то перемочься и все-таки заставить себя что-то съесть.

Что курить нельзя — только лучше. Давно бросить собирался, все силы воли не хватало. Надо попробовать сжевать тот самый бутерброд. И хорошо бы еще чаю.

То, что происходило затем, смело можно было назвать насилием над личностью. Бутерброд Ким вбивал в себя едва ли не кулаком. И победил! Правда, ощущение было такое, будто в желудке оказался горячий булыжник. Но постепенно булыжник остыл, а затем и вовсе растворился. Ким опасался, что навалится новый приступ, однако этого не случилось. Чашка чая пошла уже легче.

Следовательно, голодная смерть ему не грозила. Ну, а дальше видно будет. Мировая медицина достигла больших высот, почти даже сияющих.

Слабость все же оставалась. Он решил сегодня без нужды не вставать. Попытался читать, но минут через двадцать отложил книгу, чтение не шло, не было ему дела до того, по ком там звонит колокол.

А было сосущее, неопределенное желание. Чего-то хотелось, только вот чего? Он полежал какое-то время, изнывая. Потом тело незаметно расслабилось, размякло, глаза защипало, отяжелели веки и пошло, начало подниматься, вскипать что-то черное, бесформенное, тревожное и одновременно успокаивающее, гудяще-бездонное, пускающее под ноги широкую лестницу с крупными, неясных очертаний ступенями, каждый шаг по которым туда, вниз, отдавался во всем теле, потрясая его, выстраивая мысли в странном, но несомненно логичном порядке, разделяя их по группам, непонятным пока, но становящимся четче.

Снилось ему… Много чего снилось. Какие-то конкретные происшествия и события, плохое и хорошее, глупое и имеющее определенный смысл. Будто кто копался в его памяти, выуживая и рассматривая различные факты без особенной системы. Многое Ким и сам уже не помнил, удивительно, что хранилось это в нем. Но одну историю он очень хорошо запомнил, и под самое утро всплыла она, вновь пришлось пережить.

Его поймали в библиотеке, когда он украл томик Гиляровского. Спору нет, книга интересная, но ведь не настолько, чтобы ее красть? Ким тогда почему-то имел мнение, что книгу увести не грех, не воровство. Не сказать, чтобы часто этим занимался — но случалось. И тут, как обычно, покопался в лотке с текущим расходом книг: тех, что сдали сегодня, отобрал несколько штук, стал в очередь на запись и незаметно сунул Гиляровского в сумку.

Это ему казалось, что незаметно. Не мог же он знать, что накануне такие же «любители» книг, как он, только порешительнее, ночью залезли в окно и основательно поживились. И теперь женщины за стойкой испуганно всматривались во всех приходящих.

Однако, хотя и всматривались и увидели, как он спрятал книгу, но высказать вслух подозрение, оскорбить человека не решались. Люди, работающие с книгами, вообще много деликатнее, тоньше, чем любые другие. Только когда все, кто стоял в очереди впереди него, ушли и он сам, расписавшись в карточке, направился к выходу, окликнули: «Молодой человек, можно вас на минуточку?» Не думая худого, он откликнулся: «Да, пожалуйста». — «Простите, у вас в сумке книги только из нашей библиотеки?» — «Да-а…» — сразу одеревеневшим языком ответил он. «Можно посмотреть?» Он заметался, зашумел: «Что за глупости? Подозрения какие-то дурацкие!» — и ринулся на выход, надеясь прорваться. Но в дверях уже стояла стеной толстая заведующая. И он сдался, все еще надеясь на благополучный исход, хотя и позорный. Понурил голову и сознался: «Ну, взял я у вас одну книгу без записи». Женщины, взволнованно переговариваясь, отобрали у него сумку, нашли карточку, убедились, что действительно «Москва и москвичи» не записана, и… позвонили в милицию. Этого он уже никак не ожидал. Ну поругали бы, разорвали читательский билет, выгнали бы с позором. Но милиция?..

Пока ждали приезда представителя власти, отпустили покурить. Куда убежишь, если в сумке и паспорт оказался? Стоя на крыльце библиотеки и затягиваясь горьким противным дымом, он, неожиданно для себя, поднял глаза к небу и взмолился мысленно: «Господи! Если ты есть — пронеси! Сделай так, чтобы все уладилось! Никогда больше книг воровать не буду!» Подумал и Добавил: «И ничего другого тоже не украду», хотя кроме книг и яблок из соседского сада в детстве ничего и не крал в жизни своей. И не верил он в Бога — какой Бог в наше-то время? — а тут проснулось что-то, схватился за последнюю, нереальную соломинку.

И чудо произошло. Приехал хмурый длинный милиционер, полистал паспорт, расспросил женщин из библиотеки, покрутил головой, прочитал нудным голосом нотацию, а потом вернул паспорт и сказал: «Проваливай. В следующий раз плохо будет!». Женщины не возражали. Они ведь, в сущности, добрыми тетками были, только книг жалко.

Он бежал, а уши так горели, что люди, наверное, вслед оборачивались. Про Бога, которому только что молился, забыл, повторял лишь: «Ох, как стыдно, как стыдно!» Книг он с тех пор действительно не воровал. Даже в библиотеки стал реже ходить. А уж ту, где его поймали, за три версты оббегал…

Тут сны пошли на убыль. Он словно выплывал откуда-то из глубины, шел все быстрее к поверхности, разводя в стороны податливую бесформенную тьму. Потом он вынырнул, раскрыл глаза, вздохнул глубоко… и был свежий воздух, лившийся из распахнутой двери на балкон.

В понедельник занятия начинались с обеда, во вторую смену. Вполне можно было с утра сходить к врачу. Медпункт помещался тут же, в студгородке. Но чувствовал себя Ким сносно, позавтракал с аппетитом, себя не насилуя. Курить, правда, по-прежнему не хотелось. Он и не стал пробовать, опасаясь, что все вернется. И представив, что сначала придется сидеть в очереди (а очередь будет, она всегда там есть), а потом отвечать на вопросы строгой пожилой врачицы, которая на всех смотрит с подозрением, полагая симулянтами, измерять температуру и в конце концов получить (курочка в гнезде!) справку на один день с диагнозом ОРЗ — острое респираторное заболевание, Ким покачал головой. Температуру он и сам себе измерил, было всего тридцать семь градусов, маловато для справки! Один день, наверное, для здоровья ничего не решал, и пропускать занятия сейчас, перед сессией, было бы глупо. Поэтому, поколебавшись еще немного, он мысленно махнул рукой: «Наплевать!» — и к врачу не пошел.

А отправился в институтскую библиотеку — кое-что посмотреть в периодике: экзамен по страноведению тоже нужно будет сдавать.

В этот относительно ранний час жара была уже довольно сильной. И, хотя самого своего верха она должна была достичь только после полудня, солнце с такой силой ударило по глазам, едва он вышел из общежития, что Ким даже споткнулся, отступил назад, в тень, и несколько минут видел только радужные пятна. Когда зрение понемногу возвратилось, он вытащил старые свои солнцезащитные очки и нацепил их на нос. Правое стекло было треснутым, и мир виделся словно разделенным на верхнюю и нижнюю половины.

От рынка, тихого и пустынного в понедельник, Ким свернул к старому кладбищу, чтобы срезать угол и пройтись по заросшим сиренью аллеям. Вообще старое кладбище не было таким пугающим, каким обычно бывают подобные места. Сюда охотно приходили влюбленные: очень уж тихо и спокойно. И красиво. Не в смысле последнего приюта, хотя, конечно, в старину умели выбирать место, где упокоиться. Может быть, кладбище когда-то и напоминало кладбище. Но сейчас оно больше походило на сад или густую рощу с дорожками и скамейками в укромных местах. Не хоронили здесь уже лет сто. Однако внешний вид, особенно стену, окружавшую кладбище, поддерживали в достойном виде.

Стена была городской достопримечательностью. Какая-то ее часть при Суворове относилась к крепости. Уже затем, чтобы добро не пропадало, ее превратили в кладбищенскую.

Крепкая стена была добротно сложенная, из крупных каменных блоков, пушкой не прошибешь. А Ким вывалил из нее довольно основательный кусок. Произошло это как бы случайно, ненароком. Задумавшись о чем-то, он прошел мимо той аллеи, что вела к выходу, и спохватился только, когда уперся в стену. Надо было сворачивать. Но он подумал: хорошо бы здесь пройти — все путь короче. Внезапно заломило затылок, все поплыло перед глазами, потом словно блеснула бесшумная вспышка, и опомнился он уже по ту сторону стены в клубах пыли, посреди разбросанных камней. Боль в затылке затихала, он стоял и недоуменно крутил головой. Потом обернулся на пролом в стене. Стена выглядела так, словно сквозь нее прошел тяжелый танк. «Ничего себе», — подумал Ким и, сообразив, что кто-нибудь мог видеть это происшествие, поторопился уйти.

Болезнь его привела к совершенно неожиданным последствиям. Он это хорошо понимал. И у него не было ни малейшего сомнения в том, как именно он проломил стену. Все помнилось очень четко: подумал, что хорошо бы не тащиться к выходу, а пройти прямо здесь, и затем представил, как разваливается стена. И стена тут же развалилась!

Разумного объяснения всему этому не было. Что-то не слышал он о болезнях, дающих паранормальные способности. Телекинез это называется, что ли? Или иначе? Раньше ничего подобного он делать не мог. Это точно. А теперь вот…

Тем не менее, особого вреда здоровью такое его достижение не причинило. Чувствовал он себя по-прежнему: не совсем чтобы хорошо, но не так уж и плохо. Вот разве что гул этот… Он вслушался в себя. Гул действительно был. Глубоко-глубоко тянулось непрерывное и непрекращающееся басовитое гудение. Словно работал маломощный стабилизатор напряжения. Ким некоторое время поиграл с мыслью о том, что вот, мол, работает в нем некий трансформатор. А как перегорит, тут всему конец и придет. Веселенькая мысль, и была она под стать настроению Кима. Как себя может чувствовать человек, внезапно обнаруживший, что он экстрасенс? Да не такой, о которых все уже наслышаны, мало ли их теперь — визуальных диагностов и мануальных терапевтов? К Джунам и бабам Надям из Зимней Ставки уже привыкли, о них даже газеты пишут в относительно уважительном тоне. Нет, каково ощутить себя не врачующим и сомнительным во всех отношениях, а разрушающим и очень реальным? Настолько реальным, что пыль от разбитой стены осела на одежде и нужно было снять курточку и основательно вытряхнуть.

Расскажи Киму кто-нибудь такое о себе, он не стал бы, конечно, смеяться, сочувственно кивал бы, спрашивал, чем помочь, и при твердом внутреннем убеждении, что сбрендил человек, смотрел бы на рассказчика не без тайного интереса: а вдруг все-таки? Сейчас же, наоборот, при почти полной убежденности оставался малый процент сомнения — а не ерунда ли все это? Сомнения, ничем не обоснованного, принимая во внимание пыль на курточке и иногда вдруг становящийся особенно слышным гул в глубине сознания. А все же не мешало бы проверить. Хотя и страшновато. Размышляя об этом, Ким поднялся со скамейки, на которой сидел уже около часа, и медленно двинулся вниз по улице, направляясь к центру города, к институту.

И едва не окончил свою жизнь под колесами здоровенного голубого «ЗИЛа», обляпанного до самой крыши цементным раствором. Тот пер, не обращая внимания на одинокого пешехода, ступившего на мостовую, и даже не подумал дать предупреждающий сигнал издалека. Клаксон коротко и зло рявкнул в последнюю секунду, и Ким еле успел отпрыгнуть. У него все прямо оборвалось внутри, стоял и смотрел вслед самосвалу, не имея сил хотя бы выругаться как следует. «С-со-бака страшная…» — выговорил он наконец, приходя в себя. Усмехнулся — чуть-чуть не стало на одного экстрасенса меньше. И никто так и не узнал бы его тайны.

Голубой «ЗИЛ» он увидел вновь, когда до института оставалось совсем немного и уже слышны были лязг и дребезжание трамваев. Самосвал стоял у тротуара, и, судя по всему, водителя в нем не было. «Ну, я тебе сейчас!» — злорадно сказал Ким. Представлялся отличный случай сделать сразу два нужных и полезных дела: проверить свои новоприобретенные способности и заодно отомстить этому шоферюге, чтобы знал, как пугать задумавшихся людей.

Он остановился, прикинул расстояние до машины, решил подойти поближе. Ну вот, достаточно. Теперь так. Представим, что налегаем плечом на задний борт и начинаем толкать все сильнее и сильнее. Давай!

Затылок послушно заломило, гул в сознании перешел границу неслышимости и стал увеличиваться, воздух потек, внезапно загустев. Однако неуклюжая голубая громадина не шелохнулась.

Ким перевел дыхание, провел ладонью по вспотевшему лбу. Ну вот, и все ясно. Бредятина эти его новые способности, самое время показаться психиатру. Однако вместе с облегчением он почувствовал и некое сожаление и досаду на себя.

Хотя постойте… Конечно же, никуда самосвал не покатится, если его на скорость поставить да ручной тормоз затянуть. А водитель наверняка так и сделал, должен был сделать! А ну-ка, еще раз попробуем! Представим кабину грузовика. Где тут «ручник»? Убираем его. Теперь рычаг переключения скоростей в нейтральное положение. И снова надавим плечом на задний борт.

Он не поверил своим глазам. «ЗИЛ» плавно тронулся, затем, все ускоряя ход, понесся вниз под уклон. И тут же Ким увидел, что наперерез самосвалу, отчаянно трезвоня, летит двойной желто-красный вагон трамвая. Остановить, свернуть в сторону! Он лихорадочно представлял кабину, пытался мысленно вывернуть, выжать педаль тормоза. И ему почти удалось это, не хватило какой-то доли секунды…

Ким открыл глаза. Он по-прежнему стоял, вцепившись в трубу ограждения, а на перекрестке голубой «ЗИЛ» уткнулся в сброшенный с рельсов трамвай. От удара не только промялась обшивка, казалось, весь вагон прогнулся, обнимая тупую, зубастую морду самосвала. Блестели на булыжниках осколки стекол, пустые окна были словно черные дыры. В тишине, наступившей после удара, слышался шипучий треск искр, сыпавшихся с проводов. И голос внутри трамвая тянул высоко, страшно, на одной ноте: «А-а-а…»

Вина и ужас сдвинули Кима, наконец, с места, швырнули куда-то и он бежал, не разбирая дороги, до тех пор, пока не запутался в кустах. Он забился в них, пытаясь вырваться, потом обессиленно затих и тогда понял, что находится недалеко от общежития. Он не помнил, каким путем бежал, но кладбища на его пути не было. Видимо, инстинктивно постарался обогнуть его стороной.

Прошло довольно много времени, прежде чем Ким смог прийти в себя. Мысли уже не прыгали, он, расслабившись, лежал на постели и пытался придумать, как быть дальше. Из этого ничего не получилось.

Был, конечно, выход. Пойти на прием к психиатру. Однако само это слово — психиатр — ассоциировалось с крупными неприятностями. Это американцы шастают к психоаналитикам и прочим психо- так же запросто, как в туалет. А у нас народ не привык так вот, безо всяких рюмок и стаканов изливать душу незнакомому человеку. Только представить себе, что сидишь напротив серьезного мужчины (а еще хуже — женщины) и серьезным голосом излагаешь ему (ей!) все эти благоглупости насчет своей болезни и паранормальных способностей. И подробно описываешь, как пробил стену и грузовиком разворотил трамвай. И что при этом ощущал.

А за дверью уже стоит парочка здоровенных мужиков со смирительной рубашкой наготове и ждет сигнала, чтобы вбежать и скрутить.

Гнусно-то как… Ким даже застонал от омерзения. И вообще, плохо было не только от мыслей о врачах и санитарах. Плохо было и от сознания того, что он совершил самое настоящее преступление. Ну, стена — это еще куда ни шло. Но трамвай… А ведь он даже не узнал, что с людьми в трамвае. Вполне мог кто-нибудь погибнуть. Как пишут в милицейских протоколах: «С места происшествия скрылся». Экспериментатор, экстрасенс поганый! Носится со своей болезнью, как… Ах, супервозможности, ах, паранормальность! Да ненормальность это, псих он, шизоид самый заурядный! И нечего трястись, надо вставать и идти сдаваться. Страшно вот только. Ох, как страшно!

Оставалось одно — бежать! Ким даже кулаком стукнул себя по лбу: вот же он — выход! Вот что надо делать! Бежать что есть мочи. Домой уехать. Какой же он дурак, в самом деле! Ну заболел, ну творится странное — так зачем мучиться одному, зачем морду в кровь расшибать?

Бросая в сумку вещи, он бормотал:

— Домой! Нет, к черту все! Домой! Поболеешь, полежишь, мамочке поплачешься. Все образуется, все хорошо будет. Домой, домой! В психушку боишься пойти? Дома пойдешь как миленький. Да наплевать! Дома все будет нормально!

Он бежал к трамвайной остановке, и будущее представлялось если не совсем в розовом цвете, то уж никак не жутким и безнадежным. С институтом обойдется. Академический отпуск взять, а там сессию досдать и порядок. Сейчас на автобус, пять часов — и дома. Там никакая хвороба не тронет. А если и тронет — мама на уши все медицинские светила поставит.

Когда до автовокзала оставалось метров двести, у него вдруг стали подкашиваться ноги. Ослабли колени, каждый шаг давался с трудом. Он словно по болоту брел, проваливаясь до пояса.

Ким прислонился к серому некрашеному забору, мимо которого проходил, переждал несколько минут. Стало легче, болото обмелело. Вновь зашагал вперед, и опять черные вязкие воды подступили к нему. Он все же продолжал двигаться, то и дело цепляясь за спасительный забор.

Следующий этап начался после того, как, купив билет и убедившись, что до автобуса еще минут двадцать, Ким присел на скамейку под тополем у входа в автовокзал. Потянуло в сон, да так сильно, что голова сама откидывалась назад, глаза закрывались против его воли, тело огрузло, стало вялым.

Он затряс головой. Площадь, солнечная и мусорная, полна была фырчащими и воняющими автобусами. Люди спешили мимо, уезжали и приезжали. А перед Кимом стоял рыжий мальчик лет десяти и, облизывая мороженое, внимательно разглядывал сидящего. Потом он оторвался от своего приятного занятия и вежливо поинтересовался:

— Дядя, вам плохо?

Ким качнулся, ища равновесия, слабо улыбнулся:

— Все нормально, парень. Мне хорошо.

Мальчик глубокомысленно кивнул и, вновь принявшись за мороженое, отправился по своим делам. А Ким, почувствовав боль, опустил глаза и увидел свои непроизвольно сжатые кулаки и ногти, впившиеся в ладони.

С этой минуты он уже сознательно боролся со сном. Еще покачивало, когда он входил в автобус. Пробрался на свое место в конце, сел у окна. Минут через пять, перед самым отходом, женщина с грудным ребенком попросила его поменяться местами. Он едва ее понял — настолько был погружен в себя, молча кивнул и пересел.

Автобус, стрельнув черным дизельным дымом, вырулил с площади и пошел узкими улочками к окраинам. Маршрут вообще-то проходил через центр, но с недавних пор, после письма в газету местных пенсионеров о том, что-де выхлопными газами «Икарусов» загрязняется чистый воздух города, водителей обязали центр объезжать, и они, экономя время и горючее, предпочитали теперь лавировать переулками, но не выбираться на дальнее окружное шоссе.

Все было как обычно, как множество раз, когда Ким ездил повидаться с матерью, но сейчас он был весь в напряжении, словно солдат перед боем. Внешне это никак не отражалось: сидит человек, поглядывает скучающе по сторонам. Все привычно, видено и перевидено, кажется, что вот сейчас зевнет пару раз и, прикрыв глаза, задремлет. А внутри него разве что не звенело, так туго все было сжато. Какое-то время он гадал, что может еще случиться, но потом бросил это занятие. Какой смысл? Произойти могло все.

И произошло. Автобус к тому времени выбрался из старых кривых улочек города и, прибавив скорости, бежал по шоссе, ведущему сначала через небольшие поселки среди невысоких гор, а затем впадавшему в широкую трассу.

Заболело сердце. Боль в левой стороне груди, поначалу тупая, несильная, стала острой и росла, росла. Потемнело в глазах, перехватило дыхание. Горло словно набили ватой. Он, уже не соображая ничего, замычал, пытаясь встать, и рванул ворот рубашки…

Очнулся Ким на обочине, в траве. Вокруг него хлопотали женщины, подкладывая под голову сумку и подсовывая под нос ампулу нашатырного спирта с отломанным носиком. «Икарус» стоял неподалеку и остальные пассажиры прогуливались около него, ожидая, когда можно будет ехать дальше. Ким поймал на себе несколько брезгливо-заинтересованных взглядов, какими смотрят на эпилептиков.

Кто-то из нетерпеливых пассажиров спросил достаточно громко для того, чтобы Ким мог услышать: «Ну что, поехали? И так сколько времени потеряли!»

Ким отвел от лица руку с нашатырем, спросил у одной из женщин:

— Долго я был в обмороке?

— Минут пять, — ответила та.

— Ну ладно, повалялись и будет. — И несмотря на то, что его пытались удержать, поднялся на ноги. Отряхнул джинсы, с сожалением осмотрел рубашку — две пуговицы у воротника с мясом вырваны — и, подхватив сумку, подошел к шоферу автобуса, курившему в стороне.

— Езжайте.

Тот встрепенулся, отбросил сигарету.

— А ты?

— Я — все. Отъездился. — И поспешил добавить в ответ на непонимающий взгляд: — На сегодня. Меня до города милиция подбросит. Подвезете, товарищ сержант?

Желто-синий милицейский «Урал» только что затормозил рядом, и водитель автобуса уже успел объяснить сержанту в белой каске причину остановки.

Милиционер, услышав вопрос, глянул недоверчиво — только что человек без сознания валялся — потом качнул шлемом:

— Садись.

Ким обернулся к женщинам, приводившим его в чувство — одна еще не поднялась с колен, сказал:

— Спасибо! Извините за беспокойство, — и полез на заднее сиденье «Урала» за спину милиционера.

Мотоцикл затарахтел, дернулся и выскочил на шоссе, оставив сзади автобус с потянувшимися к нему пассажирами. А вместе с ними остались позади и надежды Кима вырваться из омута, безнадежно глубокого в своей безысходности…

Но уехал Ким недалеко. Неудачу с побегом он еще не успел прочувствовать как следует. Он только начинал понимать, что теперь рухнуло все и выхода не остается никакого. Сознание еще искало, за что бы уцепиться, как выкарабкаться.

И, даже не поняв сначала сам, почему, Ким похлопал по плечу милиционера:

— Остановите!

Тот резко — с пассажиром опять что-то — затормозил, свернул к обочине. Ким соскочил с мотоцикла. Милиционер обернулся к нему сердито:

— Ты что?

Ким улыбнулся, успокоил:

— Да нет, сержант, все в порядке. Просто передумал. Пешком пройдусь, мне полезно. Спасибо, что подвезли.

Милиционер какое-то время смотрел внимательно, соображая, потом протянул, сделав вид, что понял:

— А-а… Ну, давай! — и уехал.

Ким несколько минут смотрел ему вслед, затем, поудобнее устроив ремень сумки на плече, зашагал назад, к повороту, который они только что проехали. Там от асфальтовой реки в лес уходило неширокое ответвление, и стояла стрела указателя: «Обсерватория — 7 км». Последнее место, где ему могли помочь или хотя бы посоветовать что-то. Слабая надежда, да и на что еще теперь надеяться оставалось?

Вот какая мысль пришла ему в голову. И при тщательном рассмотрении не такой уж глупой была эта мысль. Во всем, что с ним происходило, чувствовалась какая-то связь, безумный, но все-таки смысл. Обморок, сны, затем появление суперспособностей и вот теперь — сопротивление его бегству. Кому-то не хотелось отпускать его, кому-то он был очень нужен. И этот кто-то свободно обращался с его сознанием, копался в нем, как в ящике комода, разыскивая сокровенное, скрытое. Нашел ли, нет — трудно сказать. Но, может быть, взамен того, что искал, а, может быть, и плюс к этому, вручил ему возможности, которыми в такой мере не обладал ни один человек на Земле.

Вот оно — на Земле! Вот что не давало ему покоя. Не было у людей таких возможностей. Насколько ему было известно. Да нет, ерунда, таких возможностей у человечества просто не могло быть. А значит… Что, значит? Что с ним в контакт вступил неземной разум? Ну-у, ребята, так далеко можно зайти. Настолько далеко, что никакая психушка не остановит. Тоже еще, объект контакта. Достойный объект, нечего сказать! Что же это получается? Мечтали-мечтали, сочиняли-сочиняли — и на тебе, получи контакт. Никаких «тарелок», никаких жукоглазых, никакого тебе братства и единства цивилизаций. Мечется шиз полоумный, творит пакости людям и по скудоумию своему выдумывает фантастические бредни, пытаясь оправдать душевное заболевание. Не фантазировать надо, а лечиться!

Хотя, что особенно фантастического в предположении о контакте? Уж не более его новых способностей. А в том, что они — реальность, у него уже был случай убедиться. Такой случай, что не приведи господь на ночь вспомнить! Ужас…

И ведь не зря он слез с милицейского мотоцикла и идет сейчас к обсерватории. Ох, не зря! Никто, конечно, мысли этой, о контакте ему не внушал, сам допер, подсознание сработало. Оно же и выход нашло, куда обратиться. До Академии наук далеко. И станут ли еще там его выслушивать? А обсерватория под боком, люди, работающие в ней, ближе всех к звездам расположены, не считая, естественно, космонавтов. Может быть, найдется там человек, чтобы мог выслушать. На худой конец можно будет продемонстрировать свои возможности. Хотя очень не хочется этого делать. Шагая вверх по узкой асфальтовой дорожке, Ким невесело усмехнулся. Вот ведь какое настырное существо человек. Страшно, страшно так, что впору забиться куда-нибудь в темный уголок и сидеть там, выжидая и тихонечко повизгивая. И, несмотря на этот страх, он все же куда-то идет, желая разобраться досконально во всем, до самого последнего пунктика.

А нужно ли это, так ли уж необходимо? Он прислушался к себе. Гул был, только теперь он стал басовитее, мягче, словно работавший трансформатор увеличился в размерах и мощности. Нет, пока эта штука в нем гудит, не будет ему покоя, не остановится он.

Попасть на территорию обсерватории оказалось не очень сложно. На дороге был контрольный пункт, где проверяли документы у водителей всех машин, направляющихся в хозяйство обсерватории. Продолжалась проверка какие-то минуты, но Киму этого хватило, чтобы подобраться сзади к потрепанному «КамАЗу», груженному огромными катушками с кабелем, и спрятаться среди этих катушек в лучших традициях детективных фильмов. Наверное, можно было и прямо подойти к охранникам, объяснить все, попросить пропустить. Придумать какую-нибудь историю. Но не хотелось объяснять, упрашивать. Нужно было поберечь весь запас своей убежденности для тех, кто с ним будет разговаривать там, в обсерватории.

«КамАЗ» остановился у невысокого здания. Шофер, хлопнув дверцей, ушел, и тогда Ким решился выбраться наружу.

Определить, где находится сама обсерватория, не составляло труда, огромный купол был виден издалека, и Ким, не колеблясь, отправился по бетонной дорожке.

Дальше вестибюля ему пройти не удалось. Дежурство здесь было налажено. Смуглая женщина лет сорока остановила его вопросом:

— Вы к кому, товарищ?

Ким замялся, не зная, как начать.

— Ну, в общем… мне надо посоветоваться с кем-нибудь…

Женщина кивнула серьезно:

— Понятно. А по какому вопросу: личному или?.. — Она не закончила фразу.

Ким подтвердил:

— По личному. — И, подумав, добавил: — И «или» тоже. Даже в большей степени.

Женщина еще раз кивнула и, наклонившись к коробочке селектора, сказала:

— Алексей Матвеевич, к вам посетитель.

Послышался глубокий вздох, потом ответили:

— Что, Мария Александровна, опять «чайник»? Иду.

Женщина смущенно глянула на Кима — слышал ли? Но тот не обиделся, даже улыбнулся (чего стоила эта улыбка!) ей в ответ:

— Я знаю, что такое «чайник». В какой-то мере я им и являюсь.

— Да ну, что вы! — запротестовала женщина. — Алексей Матвеевич у нас отвечает за прием посетителей. А их иногда много бывает. Знаете — это очень отрывает от работы. Вот он и шутит иногда так неудачно.

«Чайниками» называют в общественных организациях посетителей с навязчивыми идеями, чаще всего немного не в себе. Но не буйных. Особенно много их почему-то является в редакции газет и журналов. И стоит больших трудов их спровадить. Ну, а в обсерваторию, наверное, приходят «чайники» с космическим уклоном. Этот Алексей Матвеевич, по-видимому, получил общественную нагрузку — принимать и отделываться от них.

Дойдя до этого места в своих размышлениях, Ким почувствовал, что расстраивается окончательно. Ведь в сущности он такой же «чайник». Ну расскажет он, что с ним происходит, поделится своими соображениями. Его вежливо выслушают, что-нибудь посоветуют, очень тактично и мягко. Но смысл того, что ему скажут, будет один: «Шел бы ты, парень, подальше, не морочил бы нам голову!» И ничего не останется, как действительно идти восвояси. А куда пойдешь?!

Но тут в вестибюле появился Алексей Матвеевич. Высокий, тощий, с большим носом на узком лице, глубокими залысинами, приветливой улыбкой. Он прямиком, широко шагая, подошел к Киму, протянул огромную ладонь.

— Здравствуйте! Это вы ко мне? — И, не дожидаясь ответа (вопрос был чисто риторическим, в вестибюле кроме Кима и дежурной больше никого не наблюдалось), пригласил: — Ну что же, идемте.

Ким кивнул сокрушенно, оглянулся на двери — может быть, еще не поздно уйти? — и все же пошел вслед за Алексеем Матвеевичем.

А потом было так, как и представлял себе Ким. Даже хуже. Его выслушали очень внимательно, заинтересованно, ему посочувствовали, поцокали языком сожалеюще и, что самое плохое, даже не спросили доказательств, сделав вид, что поверили на слово.

Алексей Матвеевич — Дроздов была его фамилия — развел над столом длиннющими руками:

— Ну что же, молодой человек… Мне понятно ваше волнение. Может быть, в чем-то я с вами не согласен, но это уже мое субъективное мнение. Давайте-ка проанализируем создавшееся положение.

Ким не слушал его. К чему? Все и так слишком ясно. Нет, не говорить нужно было, не убеждать, не изливать душу, а сразу же продемонстрировать, на что он способен. И не по мелочи, не стакан двигать по столу или коробку спичек. Эти люди так устроены, что для того, чтобы их убедить, не меньше, чем вот этот, почти самый большой в мире, телескоп расколотить надо. Ох, надоело это все! Сочувствуют, но не верят. Верят, но не сочувствуют. А он один. Значит, телескоп? Ну, держитесь!

Он тяжело поднялся, повел вокруг себя невидящим взглядом. Дверь кабинета треснула и вылетела наружу, как от удара тарана. Он шагнул в дверной проем.

По коридорам он шел, как по собственной квартире, твердо зная, где свернуть, где подняться по лестнице. Его словно что-то вело. Препятствий на пути не существовало. Столы взлетали в воздух, двери выпадали.

Сзади бежал Дроздов, прячась за углами, с перекошенным, зеленым от ужаса лицом. На грохот разрушений из кабинетов выскакивали люди. Последний лестничный марш вывел его в смотровую комнату. Вначале разорвался, как лист бумаги, с треском и шелестом, деревянный щит, на котором посетители оставляли свои автографы. Затем рухнуло огромное стекло, за которым был центральный зал. Оно раскололось в одно мгновение на тысячи осколков.

Он поднял глаза на телескоп, собирая в себе все оставшиеся силы для решительного удара. И в этот момент кто-то навалился на него, сбил с ног, стал душить.

Это Дроздов, опомнившийся наконец, и понявший, что сейчас произойдет, бросился вперед в отчаянной попытке помешать уничтожению сверхценного инструмента.

Замешательство Кима длилось лишь секунду. Тело Алексея Матвеевича, будто поднятое невидимой рукой, взмыло в воздух и отлетело к стене.

Но этот малый импульс отрезвил Кима. Он понял, что сейчас может произойти непоправимое, и заставил себя остановиться. Обхватив голову руками, скрутившись в немыслимый клубок, он замер на полу, борясь с самим собой, со своей нечеловеческой силой.

Звон уходил, мир возвращался к своему привычному виду. Воздух вновь перестал ощущаться, дышать стало легче. Появилась мелкая дрожь в обмякающих мускулах, и слабость разлилась по телу. Ким разогнулся, сел, прислонившись к стене. Осколки стекла противно заскрипели под ногами. В разбитых дверях столпились сотрудники обсерватории. Слышался торопливый шепот. В углу, почти в такой же обессиленной позе, что и Ким, сидел Дроздов, прижимая ободранной рукой к окровавленному лицу носовой платок. Рукав пиджака был почти оторван, галстука не было вовсе.

Ким провел ладонью по глазам, вытер губы. Спросил хрипло, еще задыхаясь:

— Ну что, теперь вы мне верите?

* * *

Утром прошло заседание комиссии, но о чем там говорилось, к каким выводам пришли, было неизвестно, и никто, похоже, не собирался информировать Кима. Он сидел у себя в комнате, поглядывал в окно и тихо бесился. Вскакивал, начинал мотаться из угла в угол, засунув кулаки в карманы джинсов — больничную пижаму, которую предлагали, он отверг сразу, остался в чем был, да еще из общежития подвезли несколько его рубашек. Вообще-то с ним не нянчились, не старались угадать каждое желание. Если что было нужно, он всегда мог сказать и отказа не получал. Но ему ничего и не нужно было. Кормили неплохо, ел он — как машина заправляется — по необходимости. Словно какое-то реле срабатывало, и он вставал из-за стола: «Спасибо». Не нужны были никакие деликатесы: он не ощущал в них необходимости.

Телевизор, книги вызывали отвращение. Ученые, что его обследовали, особенно Пищагин, мил-человек Станислав Меркурьевич, видя, как он мается, вроде бы невзначай подсовывали дефицитные детективчики, умную фантастику. Он поначалу схватывал жадно, по старой привычке, благодарил. Но скоро убеждался, что больше двух-трех страниц не одолеть. От поисков убийцы или звездной неразберихи воротило, как от годового отчета конторы по приему макулатуры. Он откладывал книгу и часами лежал, закинув руки за голову и глядя в потолок. Бездумно, печально, сердито на себя и на весь свет. Первые дни было много надежды. Вот сейчас его посмотрят, обследуют и сразу же поднесут на блюдечке рецепт: как избавиться. Но время шло, количество часов, проведенных в различных кабинетах у заумных машин, диагностических и просто заглядывающих внутрь, за опросами — почти допросами, росло, а результатов все не было. Был полный порядок с его организмом. Ничего аномального. Ему так и сказал как-то ассистент Пищагина, отлепляя контакты от тела после очередного сеанса. Сказал безо всякой задней мысли. А Киму почудилась насмешка. И с ним случился еще один приступ. До этого удавалось погасить, задавить в себе злость и раздражение. А тут не выдержал, сорвался. И разгромил очень ценную установку — только клочки полетели, то бишь транзисторы и тиристоры. Не очень напрягался, словно взорвалось что-то в мозгу. А в себя пришел — так все выглядело, будто в лаборатории взрыв произошел: окон, дверей как и не было, а установка по стенам размазана. Хорошо хоть никто из людей не пострадал. Ему в осуждение ничего не сказали, сразу потащили в другую лабораторию — параметры замерять после приступа. А про слова ассистента дознались каким-то образом и тут же того убрали.

Вообще все очень быстро закрутилось тогда, после попытки сокрушить большой телескоп. И двух дней не прошло, как нагрянула комиссия из столицы. Кима перевезли на окраину города, в довольно большой особняк. Что в нем было раньше — неизвестно, но, похоже, какая-то закрытая лечебница, потому что аппаратуры новой не очень много привезли, почти все имелось на месте.

А до переезда он сидел в обсерватории, на квартире у Дроздова. Алексей Матвеевич жил холостяком, поэтому особых неудобств от двухдневного пребывания Кима в своей квартире не испытал. Разве что напуган он был очень, и, хотя вида не подавал, но Киму в спину смотрел с опаской и настороженно ждал, когда же жилец еще какой-нибудь номер выкинет. Ясно видно было, что не сомневался в том, что выкинет, уже приготовился морально к разгрому своей уютной квартирки. Даже не вздохнул с облегчением, когда за Кимом приехали, остался в недоумении: как же так, все цело, все на месте?

Обстановка в особняке сразу сложилась деловая. Из столицы приехали серьезные люди, которые свое дело знали и на пустяки время не тратили. Киму верили, прислушивались к его ощущениям, старались разобраться, помочь. И опасность, которую он представлял, понимали прекрасно.

Сегодня комиссия собиралась на очередное заседание. Все как обычно, но в этот раз, Ким чувствовал, гораздо серьезнее. Результатов исследований не было никаких или почти никаких. Предстояло искать новые пути, поскольку руками разводить в бессилии никто не собирался. И оставаться на прежнем уровне нельзя было.

Было такое мнение, что времени на дальнейшие исследования оставалось чрезвычайно мало. В чужой разум, установивший с Кимом контакт, скорее верили, чем нет. И априорно видели этот разум враждебным. Конечно, в другом варианте, дружественном, его трудно было рассматривать, поскольку с самого момента установления контакта с Кимом происходили события отнюдь не добрые. Если в столкновении самосвала с трамваем еще можно было увидеть элемент случайности, то попытку уничтожения телескопа случайной назвать никак нельзя. Здесь уже чувствовалась направленность, неясный пока еще, но злой умысел. Тем не менее, дружественный вариант не отвергали, разрабатывали и его.

Все же, исходя из варианта враждебного, считали, что раз уж появилась такая сверхъестественная сила, привнесенная извне, значит, существует и возможность ее применения, и объект применения. Говоря проще, в один прекрасный день Ким должен будет внезапно превратиться в слугу этого инопланетного монстра, в его раба, послушный механизм и отправиться что-то важное разрушать и взрывать.

Ким считал, что с нашими, человеческими мерками к нечеловеческому разуму подходить более чем глупо. Пищагину он это и сказал, как результат своих размышлений. Тот вполне был с ним согласен, но, похоже, мнение академика не было все же решающим. И комиссия работала, пытаясь предугадать, куда будет нанесен удар, если он будет нанесен, с какой силой и целью? В случае такого удара ей ведь пришлось бы иметь дело с последствиями его для Земли и землян. Так что, товарищи, оставим внеземное внеземлянам и будем думать о своем. Тем более, что у контактера наметился в последнее время прогрессирующий рост паранормальных способностей. А это сигнал нам: «Готовьтесь!».

Насчет роста способностей — это правда. Если еще в начале всех событий он без особого усилия снес каменную стену, то сейчас чувствовал себя в состоянии до основания разрушить средних размеров город. Возрастание паранормальных сил подтверждалось и лабораторными исследованиями. Так что Киму было от чего метаться по комнате, сжимая кулаки от ярости и отчаяния.

Пищагин пришел уже около полудня. Шумный, энергичный, по комнате даже ветер пролетел, когда он, распахнув дверь, вошел, уселся на стул и спросил, щурясь сквозь очки:

— Ну-с, как наши дела?

Ну просто детский доктор, этакий Айболит, пришел к ребенку, больному корью.

Киму очень захотелось продемонстрировать ему свой язык, но он только качнул головой:

— Нет уж, сначала вы рассказывайте!

Пищагин сделал непонимающее лицо:

— О чем же это рассказывать? — Но увидев, как весь подобрался и ощетинился Ким, прикинулся, будто только что понял: — А, ты о совещании? Да нет, ничего серьезного не было. Ты же нас, умников, знаешь, хлебом не корми — дай поговорить.

Но отшутиться на этот раз ему не удалось. Ким так насел, что в конце концов Станислав Меркурьевич сдался и честно признался:

— Плохо дело. Понимаешь, не можем мы ничего засечь. Не понял? Сейчас объясню. Видишь ли, если твое предположение о контакте верно, а оно верно, в этом теперь сомневаться не приходится, то между тобой и твоим «партнером» должна существовать связь, скорее всего постоянная. Ему просто необходимо контролировать тебя, иначе теряют весь смысл твои новые способности. А если постоянный контроль существует, есть надежда запеленговать его местонахождение.

Ким перебил:

— Я понимаю. «Этот» находится не где-то далеко или на околоземной орбите, а тут, поблизости. Уехать я не смог? «Этот» не пустил.

Пищагин улыбнулся одобрительно:

— Молодец, быстро соображаешь. Будь он где-нибудь на орбите, разве стал бы тебе сердечный приступ устраивать? Езжай на здоровье, сверху все видно. Нет, здесь он, рядом. А вот где именно… Скорее всего, в окрестных горах. Понимаешь, всеми, какие только существуют, средствами, мы пытаемся засечь твой канал связи и по нему уже разыскать укрытие «партнера». К сожалению, пока ничего у нас не вышло. Это, кстати, очень подтверждает инопланетную версию. Нет на Земле такого излучения, которое мы не могли обнаружить. Мы, разумеется, попыток своих не оставляем и рано или поздно добьемся результатов. В том-то все и дело, что как бы поздно не было. — Он помрачнел, полез в пачку за сигаретой, глянул на Кима: «Можно?»

Ким кивнул, но все-таки подошел к окну, открыл форточку, постоял какое-то время, глядя на улицу, потом спросил, не оборачиваясь:

— Станислав Меркурьевич, в меня будут стрелять?

— Как стрелять? — не понял академик.

— Обыкновенно. Из автоматов там, из пистолетов.

— Почему в тебя должны стрелять?

Ким присел на подоконник, скрестил на груди руки.

— Нужно же меня остановить будет? Вот и придется вам стрелять. — Говорил он спокойно, как-то печально, словно все уже было решено.

— Мне стрелять придется? — опять не понял Пищагин. А может быть, сделал вид, что не понял?

— Ну да, вам всем. Деваться некуда будет, связать вы меня не сможете. Вот и откроете пальбу.

Пищагин взорвался. Он орал, топал ногами, брызгал слюной, бегал по комнате, тряс кулаками перед носом у Кима. Потом садился, нервно закуривал, сразу же тушил сигарету и опять принимался бегать по комнате и орать. Улучив момент, когда Станислав Меркурьевич затих, Ким спросил все так же спокойно, не повышая голоса:

— Почему вы меня так боитесь?

На что последовал новый взрыв. Из довольно бессвязных криков выходило, что Ким — сопливый мальчишка, ничего не понимающий, возомнивший себя центром мира и не желающий думать и помогать людям, которые ночей не спят, стараются его выручить. Он, Ким, ничуть не лучше всех этих придурков из комиссии, которые наделали от страха полные штаны и уже ничего не соображают. Ему, Киму, не задавать бы идиотские вопросы и не трястись за свою шкуру, ничего этой шкуре не будет, останется она в целости и сохранности, а работать, помогать, вместе со всеми искать выход. Его, Кима, давно бы уже изолировали от всех и вся, если бы не существовало на свете умных людей, которым он, Ким, и его судьба вовсе не безразличны. Да, есть возможность реальной опасности, и нельзя ею пренебрегать. Но ведь точно так же может оказаться, что никакой опасности нет и все попусту суетятся. Пятьдесят на пятьдесят. Фифти-фифти.

Закончился скандал тем, что у Пищагина разболелось сердце, он стал совать под язык какие-то капсулы, и Ким дернулся позвать на помощь. Но академик остановил его.

— Нечего народ будоражить. И так все нервные стали, будто девицы-институтки. Сейчас пройдет.

Он посидел еще немного и тяжело поднялся. От былого его оживления не осталось и следа. Сейчас это был старый, усталый измученный человек. Видно было, как трудно ему, как гнетет его то, что он ничего не может сделать, ничем не умеет помочь.

— Ладно, пойду я. Не тушуйся. Выкарабкаемся. — Он неумело подмигнул Киму. Уже в дверях его догнал вопрос:

— А сверху вы горы снимать не пробовали? Может быть, удастся увидеть что-то?

Пищагин на это бормотнул себе под нос: «А-а… ерунда!» и вышел.

Ким лежал на постели, уставившись в потолок, и обдумывал разговор с Пищагиным. Было ясно, что положение у него ничуть не лучше того, в котором он был раньше. Помощи ждать не приходилось. Нужно было действовать самому. Искать этого «партнера», по выражению академика, место, где он прячется. Найти и попытаться договориться. Именно договориться, а не пытаться схватить, скрутить или уничтожить.

И средство есть, с помощью которого можно попробовать. Гул. Со вчерашнего вечера он не усилился, но как-то истончал, стал выше тоном. Появилась некая направленность. То есть, когда Ким становился посреди комнаты и начинал медленно поворачиваться, внимательно прислушиваясь к себе, гул то затихал, то едва заметно усиливался, становился отчетливее. Усиление было, когда Ким стоял лицом к югу. Значит, в этом направлении и нужно искать.

Ким с утра собирался рассказать Пищагину о своем открытии, но послушав то, что тот кричал и приняв в расчет свои соображения, решил промолчать. Нет уж, хватит душу наизнанку выворачивать, сами попробуем разобраться!

Прямо сейчас бежать нельзя. Будет обед, спохватятся. Наверное, надо сразу после обеда. Что-то придумать нужно, чтобы с экспериментами не приставали. Сказать, что плохо себя чувствует? Тогда уж точно не вырвешься — наблюдать станут.

Вообще-то можно сказать, что созрела одна идейка и надо подумать в одиночестве, попросить, чтобы не беспокоили. На это должны клюнуть. И, закинув руки за голову, он стал дожидаться обеда.

* * *

Ким продрался сквозь кусты, потрогал решетку ограды — слишком частая, не протиснешься. Придется через верх. Главное — чтобы из клиники не заметили. Вскарабкался по прутьям, подтянулся, забросил ногу. Присел наверху, держась за острия. Высоковато прыгать, но никуда не денешься. Примерился и, стараясь не зацепиться за ограду курткой, полетел в траву. Сильно ударился пятками, упал набок. Тут же поднялся, отряхиваясь, смерил взглядом высоту, с которой прыгал. Да, метра четыре будет.

Ну что же, первый этап пройден. Не поздно еще, правда, вернуться. Усмехнулся про себя: это опять прыгать, недолго и ноги поломать. Нет уж, лучше вперед. Тем более, что назад пути уже нет. Надо вперед. Только сначала подальше отойти отсюда — вдруг тревогу поднимут.

По счастью, существовал маршрут автобуса, который петлял и вился по всему городу. Выходила как бы большая спираль. Лучшего и ожидать было нечего. Только приходилось очень вслушиваться, потому что старый автобус ревел, гудел, чихал, люди входили и выходили, ссорились из-за того, что кто-то не передал билет, а кто-то расставился в проходе, как комод — ни обойти, ни перепрыгнуть, и трудно было в этом гаме уловить далекий глубинный гул. Ким весь погрузился в слух, и постороннее уходило, только гул был, и он все рос и рос каждый раз, когда автобус поворачивал к южной окраине города.

Наконец он сошел — дальше ехать не имело смысла, автобус уходил совсем к северу, а общее направление уже определилось. Какая-то догадка шевельнулась у Кима в связи с этим, но развить ее он еще не смог.

Он отправился по узким улочкам к окраине. Было пустынно — рано еще, народ не вернулся с работы. Это попозже люди начнут возиться в своих огородах, а старушки рассядутся по лавочкам, стоящим почти у каждых тяжелых металлических ворот.

У таких ворот он и упал, когда неожиданно отказали ноги. Они подломились сразу, на шаге, и Ким, падая, едва успел подставить руки, чтобы не удариться лицом. Кое-как подтянулся к лавочке, забрался на нее. Итак, он на верном пути. Повторяется та же самая история. Его не пускают. Ничего, сейчас он отдышится и тронется дальше. Нужно преодолеть себя, преодолеть ту чужую силу, которая забрала власть над его телом и пытается приспособить к себе. Главное сейчас — не бояться. Но страха-то и нет! Странное дело: боялся-боялся, а когда наступил самый решительный момент, бояться вдруг перестал. Правильно, нечего бояться, страшнее того, что с ним было, ничего уже быть не может. Эй ты, слышишь? Мне нечего бояться тебя, потому что я иду договариваться, а не убивать. Понимаешь: договариваться. Мы сумеем найти общий язык, мы постараемся. Сейчас в этом мире нет никого ближе нас с тобой, и поэтому нам просто необходимо договориться. А теперь отпусти мои ноги, верни им силу, чтобы я мог прийти к тебе.

Ким не замечал, что говорит уже не мысленно, а вслух, во весь голос. И словно дошли его слова до того, кто прятался там, впереди, на склоне горы. Ноги вновь слушались Кима, он мог двигаться дальше. Еще несколько раз они слабели, прежде чем Ким добрался до последних домов города, и чувствуя это, он останавливался, придерживаясь за забор, и мысленно, и вслух уговаривал «того» не противиться, дать идти, а когда слабость проходила, опять брел вперед.

Кем и чем бы это существо ни было, Ким сейчас остро чувствовал его страх. Но сознание чужого страха не веселило. Снова и снова пытался он внушить «тому» свое спокойствие, свою уверенность.

Город закончился. И теперь его смутная догадка оформилась окончательно. Дальше можно было не пеленговать, не вслушиваться напряженно. Он знал, где искать. Небольшая полянка метрах в ста вверх по склону. Пикник у них там был в одно из недавних воскресений. Пикничок. Вот откуда все пошло. Ну что же…

Он какое-то время стоял, раздумывая, перед одиноко торчащей телефонной будкой. Потом все же вошел, набрал номер и попросил Пищагина.

— Ким, ты?!

— Да, Станислав Меркурьевич.

— Ты где?

— Почти у места. В голосе Пищагина слышалось едва сдерживаемое напряжение.

— Почему ты ушел?

— Вы все знаете, Станислав Меркурьевич. Зачем время тратить?

— Знаю. Но неужели ты надеешься договориться?

— Да, я думаю, мне это удастся.

Академик помолчал. Был ли побег неожиданностью для него? Или он и его коллеги рассчитывали на это, думая так найти выход из безвыходного положения? Ким не знал, зачем звонит Пищагину. Может быть, чтобы задать ему накопившиеся вопросы. Вопросы были, только не стоило задавать их сейчас. Потом, когда он дойдет и вернется, — может быть. А сейчас…

Он уже собирался повесить трубку, когда молчавший Пищагин сказал вдруг тихо:

— Не ходи. Тебя там ждут.

Кима словно током ударило.

— Но вы же не знаете, где это!

— Теперь знаем. Ты спрашивал об аэросъемке? Мы провели ее. Только не были уверены до конца, правильно ли расшифровали район.

— И… что?

— Ты думал, что тебя вот так запросто выпустят из клиники?

В голосе Станислава Меркурьевича не было злорадства. Наоборот, такие боль и горечь были слышны, что Ким понял — Пищагин ко всему этому отношения не имеет и сейчас, предупреждая его, переступает некий запрет, выдает тайну. Может быть, во вред себе.

Академик еще что-то говорил, но Ким уже не слушал. В нем поднималась холодная, трезвая ярость. Не привнесенная извне, человеческая ярость. Но подкрепить ее, сделать вещественной могла сила, данная ему тем, который надеялся на его помощь, видел в нем друга и защитника в чужом и непонятном мире. А он не оправдал этой надежды!

Швырнув трубку, длинными скачками он бросился к начинавшемуся невдалеке склону горы. Внезапно его накрыло плотным клокочущим гулом и низко, прямо над головой, в том же направлении, в каком бежал и он, прошел большой зеленый вертолет. Завизжав, Ким понесся быстрее, понимая, что не успевает, и от этого сатанея еще больше. Мир прыгал перед глазами, но он все же увидел, как обгоняют его длинные приземистые машины и присоединяются к тем, что уже сомкнули полукруг у подножья горы.

Его даже не попытались задержать у машин и беспрепятственно пропустили в редкий низкорослый лес, росший на склоне. Он хрипел, задыхаясь, но не позволял себе остановиться ни на мгновение. Прыгая от дерева к дереву, продираясь сквозь кусты, он упрямо карабкался вверх, не слыша рева двигателей за спиной, клекота винтов над головой и резких выкриков команд впереди.

Поляна открылась сразу. И сразу же он охватил взглядом всю картину: редкую цепь людей в пятнистых комбинезонах, медленно приближающуюся к дальнему краю поляны, где среди зелени травы и кустарника клубилось облако странного серо-желтого тумана.

Туман потек быстрее, выплывая на поляну, к людям. Внезапно с правого фланга цепи по нему ударил язык ослепительно яркого даже при солнечном свете пламени. Ким зарычал, усилием воли расшвыривая в стороны солдат, стремясь прорваться к этому туману, прикрыть его собой от безжалостного уничтожающего огня. И не смог этого сделать, потому что адская боль и темнота обрушились на него, смяли, раздавили.

Из отчета

Шестнадцатого июня сего года было установлено круглосуточное наблюдение.

За время наблюдения объект никаких противоправных действий не совершал. Все время находился в спецклинике, лишь трижды покинув здание для кратковременных прогулок в саду в сопровождении академика С. М. Пищагина. Попыток установить внешние контакты не было.

Шестнадцатого июля сего года мы были предупреждены о возможной попытке объекта уйти из-под наблюдения и покинуть территорию клиники. Было получено указание такой попытке не препятствовать, а продолжать наблюдение, поддерживая постоянную связь с руководством. С целью усиления наблюдения нами был установлен дополнительный внешний пост.

Восемнадцатого июля сего года около четырнадцати часов дня объект, попросив его не беспокоить под предлогом обдумывания важного сообщения, закрылся у себя в комнате. Спустя двадцать пять минут покинул комнату через окно и, используя для прикрытия кустарник, подобрался к ограде спецклиники. Дежурный на внешнем посту наблюдения получил сообщение о движении объекта. Пост был немедленно усилен вторым наблюдателем.

По нашему указанию сигнализация ограды спецклиники была временно отключена. Преодолев ограду, объект двинулся по улице Зарецкого и, пройдя три квартала быстрым шагом, неожиданно сел на остановке в автобус № 17. На несколько минут наблюдение за объектом было прервано, но уже на следующей остановке в автобус подсели два наших наблюдателя, и контакт был восстановлен.

Проехав десять остановок, объект сошел с автобуса и двинулся к южной окраине города. Отсутствие людей на улицах затрудняло наблюдение, поэтому вести его приходилось со значительного расстояния, порядка 500 метров.

Достигнув окраины города, объект совершил звонок из телефона-автомата, о чем нами немедленно было доложено руководству, после чего поступил приказ о прекращении наблюдения и возвращении в клинику.

Из рапорта

Довожу до Вашего сведения, что восемнадцатого июля сего года была проведена операция под кодовым наименованием «Приманка». Целью операции было обнаружение и, по возможности, захват объекта внеземного происхождения (в дальнейшем ОВП), вероятность существования которого в окрестностях города ранее была подтверждена как данными аэрофотосъемки, так и результатами обследования контактера-объекта в спецклинике.

Паранормальные способности контактера, возраставшие с момента их появления, некоторое время назад стабилизировались, достигнув, по заключению специалистов проекта, своего максимального уровня, не представлявшего серьезной угрозы людям и материальным объектам.

Тем не менее, в целях обнаружения ОВП контактеру не были сообщены результаты исследований, и по докладам персонала он считал, что способности его продолжают расти, приближаясь к критической величине.

Напоминаю, что в связи с реальной опасностью ОВП необходимость скорейшего проведения операции «Приманка» неоднократно подчеркивалась мною на совещаниях научной и технической групп проекта. Опасность эта недальновидно отвергалась руководителем и сотрудниками научной группы.

Тем не менее, вопреки как явному, так и тайному сопротивлению, разрешение на проведение операции было получено от моего руководства и от руководителей проекта.

С целью подтолкнуть контактера к активным действиям была активизирована работа по внушению ему опасности дальнейшего роста его паранормальных способностей и, будто бы случайно, подсказан выход на непосредственный контакт с ОВП. Тщательно разработанная нами операция едва не была сорвана в ее кульминационный момент непродуманными действиями тов. Пищагина С. М. Однако контактер, уже работавший по нашему плану, не обратил внимания на недвусмысленные и откровенные намеки тов. Пищагина.

Как и было нами предусмотрено, контактер тайно покинул клинику, рассчитывая локационным методом обнаружить местонахождение ОВП и вступить с ним в прямой контакт.

Сразу же после побега контактера, находившегося, тем не менее, под постоянным наблюдением, были приведены в боевую готовность все силы и средства проекта.

Тщательно разработанный нами план дал возможность задолго до достижения контактером месторасположения ОВП просчитать общее направление поиска и выдвинуть по нему достаточное количество боевой техники.

Существовала возможность того, что контактер, обладая паранормальными способностями, хотя и ограниченными, может помешать успешному завершению операции. Поэтому была предусмотрена возможность нейтрализации контактера в любой момент (в случае прорыва его к точке захвата — всеми имеющимися в наличии средствами).

Не достигнув месторасположения ОВП, контактер все же решил связаться с тов. Пищагиным, чтобы сообщить о своих действиях, и был предупрежден последним о ходе операции. К сожалению, операция в это время вступила в завершающую стадию, все внимание было обращено на ОВП, что дало возможность контактеру активно вмешаться в ход операции, применяя свои паранормальные способности. В результате этого среди сотрудников технической группы имеются раненые. Также было повреждено несколько единиц техники. Справка о потерях прилагается.

Была отдана команда о немедленной нейтрализации контактера, но необходимость выполнения ее отпала, поскольку контактер был нейтрализован (частично парализован) самим ОВП.

ОВП, представлявший из себя некую коллоидально-газовую субстанцию, при обнаружении и приближении к нему сотрудников технической группы, стал наползать на них, ясно демонстрируя агрессивные намерения. В этих условиях у одного из сотрудников произошел психологический срыв, и по ОВП был открыт огонь. После нескольких выстрелов субстанция ОВП распалась, оставив пятно на почве диаметром около пяти метров, засыпанное порошком серого цвета. Пробы порошка сейчас находятся на лабораторном исследовании. Сотрудник, открывший огонь, наказан в дисциплинарном порядке.

При дальнейшем тщательном прочесывании окружающей местности не были обнаружены ни другие объекты ВП, ни технические средства внеземного происхождения. Был найден мотоцикл марки «Ява», числящийся в розыске городского отдела ГАИ с апреля сего года. Кроме того, установлено, что в радиусе километра от места обнаружения ОВП отсутствуют какие бы то ни было живые существа. Данный факт подчеркивает опасность ОВП.

Выводы

Операцию «Приманка», хотя и не завершившуюся захватом объекта внеземного происхождения, тем не менее следует считать успешной, поскольку в результате ее объект был уничтожен и тем самым ликвидирована потенциальная опасность людям и социалистической собственности. Рекомендую представить к правительственным наградам сотрудников, особо отличившихся в ходе операции. Список сотрудников прилагается.

Считаю необходимым продолжить негласное наблюдение за контактером в связи с тем, что не доказано полное исчезновение у него паранормальных способностей, наличие которых может привести в дальнейшем к осложнениям и явиться угрозой для людей.

Считаю также необходимым рекомендовать соответствующим органам поставить на вид тов. Пищагину С. М. и сотрудникам научной группы за попытку срыва операции «Приманка».

Начальник технической группы

Из разговоров

— На Птичьей горе какие-то учения проводили. Солдат нагнали, бронетранспортеры ревут, вертолеты мотаются. Стрельбу затеяли. Правда, всего пару раз бабахнули. Зато потом до вечера по лесу лазили. Я издалека смотрел, там оцепление, никого не пропускали. У солдат форма необычная: комбинезоны, береты. Десантники, наверное.

— Совсем поохренели, рядом с городом воюют, милитаристы чертовы! Скоро на улицах палить начнут! Я давно говорю, что армию сокращать надо, наемной делать, как у американцев. Пусть за деньги служат. А то этим соплякам одно удовольствие пострелять холостыми патронами да взрывпакеты покидать. Сам, помню, когда служил, только так в войнуху играл…

— Ну, ты загну-ул! Армия — школа жизни. Какой же это мужик, если он в армии не служил? А за деньги всякая шушера туда полезет. Мало у нас хануриков?

— Да не, хлопцы. Тут не учения, тут дело серьезное. Шпиона они брали. У него там гнездо такое было, в пещере. То ли американский резидент, то ли французский. Мне доподлинно известно, свояк в милиции работает.

— Ой, насмешил! Это тебе что, пиво в голову шибануло? Так оно у нас наполовину с водой, Сонька разбавляет. Вот это мне доподлинно известно. Ну сам подумай, черта ли резидент американский будет в какой-то пещере сидеть? Не-ет, они все у кагэбэшников наперечет, под надзором. И живут в квартирах, какие тебе и не снились. А вот пиво такое же пьют, разбавленное. Где резиденту у нас в городе другое взять, когда одной Соньке и завозят?

— Ладно, с водой или не с водой, а я еще кружечку выпью. Кто со мной, повторять?..

* * *

— Ты знаешь, не очень страшно было. Мы с неделю уже тревоги ожидали. Старшина намекнул, что, мол, в ближайшее время, будьте готовы. А у нас старшина свистеть не любит.

Тут днем — бах-трах! — «По машинам!» И понеслось! Пролетели по улицам — конец города. «Броники» наши попрыгали еще немножко, стали. Нас инструктнули, дескать, можно ожидать всего, даже самого невероятного, а поэтому оружие на боевой взвод и при малейших признаках нападения палить без предупреждения. Потом растянули цепью и скомандовали: «Вперед!» И поперлись мы, как дураки, в гору.

Впереди группка, человек пять, из этих, шибко грамотных, в каких-то скафандрах прозрачных. А сзади мы. Для прикрытия.

Иду и голову ломаю — к чему бы это? Что там такое впереди? А рядом какая-то шишка топает. Я так понял, что он за главного во всем этом балагане. Хотел у него спросить, куда это нас несет. Тут он сам поближе ко мне подходит и негромко так говорит: «Товарищ боец! По моей команде огонь откроете немедленно, независимо от остальных. Ясна задача?» Я говорю: «Так точно!» А чего мне? Прикажут — постреляем.

Ну, вот так мы протопали еще с полкилометра вверх по склону. Тут эти, в скафандpax, ход сбавляют и начинают красться. Мы, естественно, тоже. Уже мандражирую. Да этот, начальник, сопит под боком, прислушаться не дает. Шпалер свой достал. Ну, думаю, как бы мне под его пулю не попасть, если заварушка начнется. Обязательно ведь, зараза, влупит с перепугу.

Сквозь кусты продрались — открывается поляна. На той стороне тоже кусты, уже лес начинается. И мы вот так, на цыпочках, через поляну крадемся. Жду, что из кустов на полянку сейчас какая-нибудь ужасная живность выпрыгнет.

Смотрю, действительно что-то показалось, серый такой дымок. Эх, думаю, а у нас и противогазов-то нет с собой.

Грамотные назад отступили, к нам поближе, а дым идет и идет. Метров десять до нас ему осталось, я уже оглядываться стал, куда драпать смотрю. И тут этот, начальник, как заорет: «Стреляй!» Чувствую, что мне орет, но не могу понять, куда палить. А он разоряется: «В него стреляй, в него! В облако!» Ну, я и вдарил. Кто-то из ребят еще полоснул. Говорят, оно тут же и распалось.

Только я этого уже не видел. Какой-то шиз вломился на поляну, и пошло дело! Ребята направо-налево полетели, как будто он их бревном лупил. Ну и мне досталось. Метров десять по воздуху пролетел. И об дерево шмякнулся. Думаешь, чего я здесь? Во, видишь гипс? Два ребра сломаны. Больно, гадство!

Все дело в две секунды произошло. Никто опомниться не успел. Шиза этого то ли кто из ребят успокоил, то ли он сам остановился. Брык вдруг на траву и лежит. Это я сам видел, уже об дерево шмякнувшись. Перед глазами круги разноцветные, но разглядел.

Потом как-то все сразу успокоились. Нас, шмякнутых, подобрали, на машины — и в госпиталь. А что на поляне дальше было — не знаю.

Да, еще две хохмы. Ребята передали, что десять суток «губы» мне вкатили за то, что стрельбу открыл без приказа. Я тут расстроился. Как же так, думаю, без приказа, когда был мне такой приказ? Я же не глухой!

И тут заявляется ко мне тот самый начальник, что стрелять приказал. В штатском, но чувствуется, что мундир имеется, и с широкими лампасами. С ним еще парочка таких же клоунов. И объявляют мне они, что я, мол, молодец, герой — штаны с дырой, и полагается мне за этот героизм не десять суток «губы», а как раз наоборот — десять суток отпуска на родину, плюс дорога. Я, конечно, сказал, что полагается: «Служу Советскому Союзу!», но про то, что до дембеля два месяца осталось, скромно умолчал. Где они раньше были со своим отпуском, на первом году? На фига он мне сейчас, когда я скоро, как и они, «гражданку» одену? А может, удастся на эти десять дней раньше на дембель уйти?

Из письма

«…И что ты думаешь, Макс, эти идиоты все загубили! Буквально все, до чего дотянулись их руки! Погиб Пришелец, искалечен Ким, мы потеряли реальные возможности сделать несколько шагов (один Бог знает — сколько!) вперед по тому самому Великому Светлому Пути Прогресса, о котором столько твердим.

Как мы сражались с ними, как не давали осуществить этот их дурацкий, да что там дурацкий — садистский план! Очень жалею (да и не один я) — вовремя не рассказали всего Киму, не помогли применить его удивительные способности, чтобы добраться до Пришельца, договориться с ним. Нам казалось, что здравый смысл возобладает. Кретины, на что мы надеялись? Ведь знали же, что единственная угроза парню исходит совсем не от Пришельца! Может быть, Он потерпел аварию и нуждался в переводчике, чтобы договориться с нами?

Нет, столкнувшись с Неведомым, мы первым делом начинаем искать опасность, даже не задумываясь о возможности другого варианта. Или вариантов. Разум не может быть враждебным. Он или дружествен другому разуму, или, на худой конец, индифферентен. И во втором варианте у нас должно хватить ума отойти, не приставать к нему, дать заниматься своими делами. Нет ведь, не хватило… Хотя, я убежден, здесь мы имели первый вариант.

Горько и обидно. Дали волю дуракам и садистам. Они спровоцировали Кима, отправили его в качестве приманки. Ким ведь ничего не знал об операции. Он считал, что только так можно разрядить угрожающую ситуацию. Эти все очень тонко рассчитали. Запугали парня тем, что он представляет собой опасность для человечества. И потом ненароком намекнули: «А вот если сбежать, да самому добраться…» Он, глупыш, и предположить не мог, что с него день и ночь глаз не спускают, каждый шаг караулят. Вот и пошел.

Плохо все получилось, гадко. И мы вели себя, как последние подлецы. Занимались наукой, не думая о живом человеке. Эта мне башня слоновой кости… Одно утешение сейчас — утечка информации. Кто проболтался — сам гадаю. Но поднимается большой шум, и многим из этих «техников» нагорит по первое число. Нельзя было такое скрывать от людей, глупо и преступно. Сначала несколько сообщений в «тамошней» печати появилось, а затем и наша пресса «не смогла молчать». Чувствую, что это далеко не конец и «прославимся» мы на весь мир. Только поздно, поздно шум подняли. Немного бы раньше. И не пришлось бы нам тогда смотреть в глаза Кима, полные боли и невысказанных упреков. Несколько сломанных ребер и рук не идут ни в какое сравнение с тем, как пострадал этот парень. Преданный нами, обманутый «техниками», искалеченный Пришельцем — вот результат того, что человек доверился современной науке, искал у нее спасения от того странного и страшного, что обрушилось на него. Да нет, не наука тут виновата, а скорее политика. Страх, неприятие всего чужого, непонятного — вот настоящая болезнь, которой заражены все мы. Этот страх вбивали нам в головы и души годами и десятилетиями, учили видеть одних врагов не только «извне», что само по себе уже является преступлением против человечества, но и среди нас самих, своих же, близких людей. Дети могут у нас предать родителей, брат — донести на брата, сосед — оклеветать соседа. Не всегда это делается с низкими целями. Но ведь куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями?..

Ах, Макс, мы столько говорим о социальных болезнях, не подозревая, что самая страшная из них, разъедающая наши души, — это болезнь страха. Мы живем — и боимся, говорим — и боимся, любим — тоже боимся. Даже во сне мы боимся и, проснувшись, со страхом думаем: что принесет нам новый день?! Только переступив свой всеобъемлющий страх, человек излечивается и становится истинно человеком. Как сделал это Ким, наверное, единственный среди нас настоящий человек…

…Я иногда задумываюсь, кем считают нас те, кто смотрит из космоса? И не называют ли они Землю планетой Страха?..»

* * *

За пять лет я несколько свыкся с мыслью, что никогда уже не смогу ходить. Полный паралич ног и невероятные боли в позвоночнике — вот чем закончилась для меня эта история. Что стало причиной несчастья? Нервное напряжение, которое я перенес, пытаясь прорваться? Общее истощение организма, вдруг обнаруженное у меня, когда все кончилось? Или последний контакт с «чужаком», «партнером», «этим»? Может быть, он так и не понял, что не я был причиной его гибели, и пытался отомстить мне? Кто теперь может ответить на эти вопросы? Я задаю их снова и снова, каждую ночь, когда боль становится невыносимой и хочется кричать. Кто мне ответит на них? Кто? Не знаю…

Content

Игорь Берег (Пидоренко)
БОЛЕЗНЬ