ВСЕЛЕННАЯ Г. Ф. ЛАВКРАФТА

Свободные продолжения

Книга 7

Составитель и автор обложки: mikle_69

Алан Дин Фостер

НЕКОТОРЫЕ ЗАМЕТКИ НАСЧЁТ ЗЕЛЁНОГО ЯЩИКА

Алан Дин Фостер. «Some Notes Concerning a Green Box», 1971. Простенький фантастический рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Джентльмены, я не знал, что делать с этими записками, пока один мой друг не предложил переслать их вам, полагая, что они могут вас заинтересовать. Они составляют чрезвычайно странную историю, и теперь я не уверен, что хочу иметь к ней отношение. Я пишу отчёт о том, как всё произошло.

Как правило, я не часто бываю в помещениях отдела антропологии, но однажды мне случайно понадобилось туда пойти. Будучи аспирантом, я мог получить доступ к документам, которые хранятся подальше от глаз нерадивых старшекурсников и случайных посетителей. Именно в дальнем углу старого хранилища рукописей я впервые наткнулся на тот ящик.

Он привлёк моё внимание, потому что являлся единственным, определённо новым предметом в этом древнем месте. Сгорая от любопытства, я устроился на стопке старых бумаг и внимательно осмотрел находку. Это был совершенно обычный на вид зелёный ящик, если не считать довольно внушительного замка на крышке. И мне показалось, что из граней этого ящика исходит слабое фосфоресцирующее свечение (конечно, из-за того, что моё воображение разыгралось). Я осторожно потрогал крышку и обнаружил, что замок не заперт. Больше от скуки, чем от чего-либо ещё, я сунул руку в ящик и вытащил из него пачку документов. Большинство из них выглядели совершенно новыми, но имелось также несколько обрывков толстого, грубого пергамента, обожжённого по краям. Мне подумалось, что пергамент был обработан каким-то химическим консервантом, потому что, когда я впервые открыл ящик, оттуда вырвался чрезвычайно ядовитый запах. Однако он очень быстро рассеялся, и я больше не думал о нём.

Содержимое ящика включало в себя отпечатанные на машинке письма с дописанными от руки различными заметками, схемами и набросками, в дополнение к пожелтевшим обрывкам пергамента. Поскольку письма, казалось, имели какое-то отношение к моей области исследований, я отнёс ящик и его содержимое в главную комнату и начал делать ксерокопии материала для последующего, более неторопливого изучения.

Вскоре в комнате появилась пожилая библиотекарша. Заметив ящик, она необъяснимо разволновалась и довольно энергично настояла на том, чтобы я прекратил свои занятия. Бедная женщина была в таком возбуждённом состоянии, что я согласился подождать, пока она сходит за главным библиотекарем. При виде ящика и его содержимого этот дородный джентльмен пришёл в такую же ярость, как и старая леди, и первое, что он сделал, — это вернул каждый клочок бумаги обратно в ящик и надёжно запер его. Сдерживая свой явный гнев, он отвёл пожилую женщину в сторону, бережно держа ящик под мышкой. Озадаченный, я напряг слух, чтобы подслушать, о чём они шепчутся, но смог разобрать лишь несколько бессвязных фраз, потому что они старались говорить очень тихо. Мужчина сказал: «… кто он такой?… не допускать… надо было запереть дверь… деликатная ситуация». И женщина: «… не видела!.. нет причин подозревать… спросить его… безопасно…».

В этот момент они замолчали, и мужчина вернулся, чтобы пристально посмотреть на меня сверху вниз. «Ты скопировал что-нибудь из того, что было в этом ящике, сынок?» Я ответил, что нет, и при этих словах ему словно необъяснимо полегчало. Когда я осмелился спросить, почему я не могу их скопировать, он ответил, что рукописи ещё не опубликованы и, следовательно, не защищены авторским правом. Он улыбнулся впервые с тех пор, как я увидел его, сказал: «Тогда ничего страшного», и пожал мне руку. Продолжая разыгрывать свою роль, я ответил, что данный материал, похоже, в любом случае мне не помог бы, и поэтому я совершенно готов забыть весь этот инцидент.

По счастливой случайности в тот день я сначала зашёл на почту, чтобы пополнить запас конвертов и марок. Так уж случилось, что у меня есть друг, который тоже желает получить место в нашей экспедиции, и поэтому я вложил свои первые копии в конверт и отправил их ему через почтовый ящик библиотеки. Как оказалось, мне не нужно было просить своего друга вернуть мне эти копии, так как конверт вернулся в мою квартиру на следующий день, нераспечатанный, со штампом «недостаточная оплата почтовых услуг». Несмотря на все мои усилия выяснить, куда переместили тот таинственный зелёный ящик, я не смог найти его следов в прежнем закутке и счёл неразумным наводить справки.

Несколько копий, которые мне удалось сделать, состояли из помеченных от руки писем и клочков пожелтевшей бумаги. Беглый осмотр материалов убедил меня в том, что даже то немногое, что я скопировал, оказалось в моих руках лишь по счастливой случайности, так как в копировальной машине явно имелся значительный дефект. Старые обрывки, отпечатанные тёмными чернилами и покрытые выцветшими красными пятнами, не скопировались полностью. Меня это весьма удивительно, так как сами пятна на ксерокопии получились очень чётко. Я написал производителю копировальной машины письмо с жалобой, но они в обычной уклончивой манере ответили, что никогда не слышали о таких дефектах.

Эти письма, по-видимому, являлись работой двух профессоров Калифорнийского Университета в Лос-Анджелесе, и я смог получить некоторую информацию о них, которую я включаю в свой отчёт.

Джонатан Тёрнер, профессор антропологии и лингвистики. Родился в Провиденсе, шт. Род-Айленд, 1910. Бакалавр искусств, Университет штата Мэн, 1931. Работал в колледже в разгар Великой Депрессии, занимаясь тяжёлым ручным трудом. Магистр гуманитарных наук, Йель, 1932, доктор философии, Йель, 1935, докторская диссертация — «Некоторые исследования природы малых религий Южной Луизианы и Алабамы, с акцентом на Каджунские народы». (Эта работа, как я обнаружил, по-прежнему доступна заинтересованным лицам в Исследовательской Библиотеке Йельского Университета, после предъявления надлежащих полномочий). Член Американского Антропологического Общества, Французской академии и т. д, и т. п… Женился на Эмалин Генри из Бостона в 1937 году. После её трагической смерти в 1960-м, переехал в Калифорнию и занял профессорскую должность в Калифорнийском Университете. Автор многочисленных книг обширной тематики, в том числе известного очерка о мифах Атлантиды и Лемурии.

Роберт Нолан, доцент кафедры археологии. Родился в Беверли-Хиллз, Калифорния, 1944. Бакалавр искусств, Магистр гуманитарных наук, Калифорнийский университет, Беркли. Кандидатская диссертация в процессе подготовки. Лауреат многочисленных премий за оригинальность теории, касающейся археологии Тихоокеанского региона. Сын богатого адвоката из Лос-Анджелеса.

Что касается более личных подробностей, касающихся этих двух учёных, то я смог получить некоторую информацию о Тёрнере и Нолане от их бывших студентов. Это направление исследований было необходимо, потому что эрудированные коллеги двух этих персон проявляли явную враждебность к любым моим вопросам. Тёрнер являлся высоким, похожим на льва человеком с бородой в форме лопаты и неухоженной копной таких же седых волос. Гораздо более молодой Нолан, напротив, был приземистым и почти полностью лысым. Построенная на безобидной основе общего интереса к подводному плаванию, дружба двух мужчин быстро крепла, несмотря на разницу в возрасте.

В 1966 году они одновременно взяли академический отпуск. На сэкономленные Тёрнером деньги и немалые средства Нолана в виде призовых денег и семейных сбережений они купили и снарядили небольшую моторную шхуну, объявив о своём намерении отплыть на остров Пасхи, а затем исследовать берега Южной Америки. Тёрнеру всегда хотелось побывать в тех местах, а Нолан желал провести какие-то полевые работы неопределённого характера.

С этого момента информация о профессорах начинает становиться отрывочной и ненадёжной. Известно, что они вернулись в Лос-Анджелес в сентябре 1966 года в отличной физической форме и хорошем настроении. Удивительно, но Тёргнер и Нолан подали в отставку со своих должностей в Университете. Это случилось к великому ужасу их начальников, которые, по понятным причинам, были подавлены перспективой потерять двух таких блестящих сотрудников своих факультетов: одного старого и почтенного, а другого — молодого и исключительно многообещающего. Но ни одного из них не удалось переубедить, и после приведения в порядок некоторых личных дел они объявили о своём намерении вновь вернуться в район своих прежних путешествий. Известно также, что они привезли с собой целый ряд хорошо сохранившихся и чрезвычайно эксцентричных образцов резных иероглифов и статуэток. Нолан утверждал, что они нашли эти вещи не на острове Исла-де-Паскуа (Пасхи), а на его более мелком и малопосещаемом западном соседе, Сала-и-Гомесе. Сообщается также, что эти учёные консультировались с некоторыми так называемыми специалистами по оккультным вопросам, среди которых числился довольно известный и пользующийся дурной славой старый книготорговец в центральной части Сан-Диего. Лавки этого старика больше нет, здание, в котором она находилась, с тех пор снесли и заменили многоуровневой парковкой, одна часть которой, как я могу сообщить, провисает под очень странным углом, несмотря на неоднократные попытки исправить её.

Из-за очевидной искренности, с которой факультет Нолана сожалел о его отставке, профессор согласился поддерживать связь со своими старыми друзьями посредством случайных писем, которые он будет пересылать всякий раз, когда представится такая возможность. Это те послания, которые я так поспешно скопировал в библиотеке антропологии. На некоторых конвертах почтовый штемпель был вдавлен с излишней силой и оставил оттиск на письме внутри, но с помощью порошка для снятия отпечатков пальцев я смог привести текст в разборчивое состояние. Даты в письмах варьируются от 3 февраля до 18 мая 1967 года. Все они имеют почтовые штемпели из Вальпараисо, Чили, и один из учёных признаётся, что экспедиция была вынуждена оставаться там в течение такого длительного периода времени, чтобы его хватило на ремонт их судна, повреждённого штормом.

Я решил написать человеку, упомянутому в этих записях как ремонтник, некоему сеньору Хуану Марии-и-Флоресу. В ответ мне пришла записка, нацарапанная неловким почерком, как будто владелец пера не знал, как пользоваться пером. О Тёрнере и Нолане он мало что мог сказать. Флорес, всегда считал профессоров очень сдержанными личностями, а эти двое американцев казались нервными и раздражёнными одновременно. Вместо этого он сосредоточился на ремонте их шхуны. Повреждения показались ему очень необычными, а ведь он проработал на кораблях более сорока лет. Например, он упоминает, что, по его мнению, слова профессора Тёрнера о «неожиданной сильной волне» не вполне объясняли странное скручивание четырехдюймового стального стержня левого приводного вала шхуны, а также то, как три из четырёх лопастей оказались отломанными от винта. Местный судовладелец из Лонг-Бич уверяет меня, что мистер Флорес, несмотря на свои сорок лет, несомненно, питает естественную склонность к преувеличениям.

Первое из этих писем, датированное 11-м февраля, включает в себя длинную запись: «40 градусов, 9' Ю, всё еще на 110. На гориз. ничего не видно, но Боб всё ещё увер.»

Этот, казалось бы, безобидный кусочек информации показывает ряд странностей. По-видимому, всё указывает на то, что хотя письма домой отправлялись с февраля до середины мая, они были написаны не в Вальпараисо, а в то время, когда профессора были ещё в море! Зачем двум мужчинам нужно было записывать это, а затем ждать возможности отправить письма через равные промежутки времени, растянувшиеся на три с половиной месяца со дня их прибытия в Чили? Это выше моего понимания. Вполне понятно, что сокращение означает 40 градусов Южной широты. «110» может быть только долготой. Таким образом, из этой информации следует, что их судно шло почти прямо на юг от острова Пасхи. Но самая странная часть фразы та, в которой говорится: «ничего не видно на горизонте», поскольку это, по-видимому, подразумевает, что, возможно, двое мужчин ожидали, что на горизонте может быть что-то. Это вопиющая бессмыслица, так как беглого взгляда на любую карту Тихого океана будет достаточно, чтобы показать даже случайному наблюдателю, что в этой части океана нет ничего на сотни миль в любом направлении, не говоря уже о юге! Интересно отметить, однако, что этот курс вёл их почти прямо к центру подводного горного хребта, известного как Кордильера острова Пасхи.

На полях следующего письма приписано: «повернули на восток, следуя инструкц. Кука». Еще раз сверившись с архивами научной библиотеки, я обнаружил, что капитан Джеймс Кук действительно прошёл этот же участок океана в 1773 году, возвращаясь в Англию. Что еще более интересно, так это то, что в следующем году капитан, очень опытный штурман, провёл довольно много времени, блуждая в районе между 40–50 градусами южной широты и 120–130 градусами восточной долготы. Конечно, Кук не мог находиться там в поисках чего-то, поскольку тогда эта область океана являлась такой же пустынной, как и сейчас.

Следующая разборчивая заметка гласит: «129 З, Боб обескуражен, поворачиваем назад, запад. течение». Это может означать только то, что профессор Нолан действительно ожидал найти что-то в этом пустом районе океана и, как и следовало ожидать, не нашёл. Кроме того, обратная сторона письма содержит предостережение: «Координаты неправильны? Проверьте Сиднейский Бюллетень». В то время эта ссылка для меня звучала бессмысленно.

Оставалась только одна последняя запись, имеющая хоть какое-то значение, и я пришёл к выводу, что она является ключом ко всему этому запутанному делу. Она является одновременно самой ясной и самой загадочной из всех и состоит из трёх частей. Текст: «проверить ссыл. Лвкрфт», несколько загадочных символов, нарисованных рукой профессора Тёрнера, и одно слово под ними: «КТУЛХУ».

Упоминание о «Лвкрфт» совершенно озадачило меня, пока я случайно не упомянул об этом в разговоре с одним из студентов. Он сообщил мне, что сокращение «Лвкрфт», возможно, означает Г. Ф. Лавкрафта, писателя 20-30-х годов, который сочинял странные фантастические рассказы. Разыскивая указатель работ этого человека, я был одновременно удивлён и обрадован, встретив рассказ, содержащий упоминание странного слова «Ктулху», озаглавленный как «Зов Ктулху». Достав книгу, содержащую указанный текст, я прочитал её с тем, что поначалу являлось жадным интересом. Мой интерес быстро угас. Я был разочарован! Я-то думал, что раскопал какое-то потенциально великое научное открытие, которое по какой-то неизвестной причине некоторые личности пытались скрыть, а на самом деле всё, что я делал, оказалось пустой тратой времени на детские фантазии двух взрослых учёных, которые, по-видимому, должны были лучше понимать, что занимаются ерундой!

И всё же…

Далее в рассказе Лавкрафта я нашёл ссылки не только на тот же самый «Сиднейский бюллетень», но и на некий мифический остров или береговую линию, которая якобы была найдена на «широте 47°, 9' и долготе 126°, 43'»! Эти совпадения оживили мой значительно угасший интерес, даже если это был просто юмор. Впоследствии я написал своему другу-газетчику в Мельбурн, который обещал найти для меня экземпляр Бюллетеня на указанную в рассказе дату (18 апреля 1925 года). Несколько недель спустя я получил от него письмо с извинениями, в котором он сообщил, что единственный известный, полный архив «Сиднейского Бюллетеня» погиб во время пожара в Сиднейском университете в 1929 году. Я нашёл это особенно странным, так как рассказ Лавкрафта был написан в 1928 году.

Дополнительные поиски выявили ещё более тревожные факты. Должен добавить, что я продолжал заниматься этими утомительными исследованиями, поскольку до сих пор не смог найти никакой информации о местонахождении профессора Тёрнера или профессора Нолана, которые, по-видимому, исчезли из поля зрения после отъезда из Вальпараисо 21 мая 1967 года. Я был бы очень признателен за любую информацию о них. В качестве последнего средства я попытался связаться с единственным оставшимся в живых родственником одного из мужчин, но отец профессора Нолана в прошлом году оставил свою юридическую практику и переехал в Европу.

Недавняя беседа с чилийским консулом в Лос-Анджелесе привела к появлению побочного и любезного письма от некоего Карлоса Мальпело, начальника полиции Вальпараисо. Он пишет, что после упомянутой даты, 21 мая 67 года, нет никакой дополнительной информации о двух американских учёных, но есть две подходящие новости, которые, по его мнению, могут меня заинтересовать. Во-первых, профессора проводили много времени в Университете Сантьяго, и в частности со старым другом профессора Тёрнера, известным чилийским лингвистом П. К. Фернандесом. Также отмечается, что этот Фернандес был очень доволен, получив от двух американцев подарок, состоящий из запечатанной коробки, содержащей необычную статуэтку очень отвратительного дизайна.

К сожалению, нет никакой возможности подтвердить это, потому что профессор Фернандес стал одной из многих жертв недавнего великого чилийского землетрясения. Несколько носильщиков-индейцев из его отряда, переживших катастрофу, были слишком потрясены, чтобы сообщить о смерти профессора и их товарищей. Этих людей обнаружили в горах в ночь после землетрясения, дрожащих и испуганных. Правительственная спасательная команда дала им пищу и одежду, а также разрешила вернуться к своим семьям, за исключением одного старика, который, несмотря на самые решительные попытки успокоить его, упорно твердил, что именно Фернандес несёт ответственность за это землетрясение. По словам этого патриарха, профессор проводил какой-то непонятный ритуал с горящими травами и странным маленьким идолом, когда начались толчки. В этом месте показания старика превращаются в безумную бессмыслицу, как, например, когда он утверждает, что гора через долину от них встала на гигантские каменные ноги и наступила на профессора, убив большую часть группы вместе с ним. Беднягу поместили в общественный санаторий для бедных в Ранкагуа, но он, по-видимому, в прошлом году сбежал из этого известного учреждения.

Другая «интересная новость», которую любезный сеньор Мальпело переслал мне, оказалась краткой, но не менее важной. Это был клочок из маленькой газеты, издаваемой в Вальпараисо. В нём говорилось, что некий Хуан Мария-и-Гомес, по роду занятий корабельный мастер, пропал без вести, предположительно ночью в море 6 июня 1967 года во время шторма. На следующий день команда рыболовного судна наткнулась на обломки корабля сеньора Гомеса. Упоминается, что корабль, должно быть, прошёл через исключительно сильную часть шторма, потому что те части, что остались, повредило до неузнаваемости, даже вал одного из гребных винтов был совершенно искорёжен.

В последнее время по всему университету я показываю загадочные символы, нарисованные профессором Тёрнером над словом Ктулху. Реакция людей очень своеобразна. Большинство профессоров, которые видят эти символы, воспринимают их как юмор и необычную студенческую шалость. Те немногие, кто не находит это забавным, демонстрируют странное дрожание рук, когда впервые видят слово «Ктулху», но очень быстро скрывают это и объявляют символы оскорбительной мистификацией. Они весьма настойчивы в своём мнении и не желают больше говорить об этом. Я очень озадачен, так как это, кажется, происходит почти всегда со старшими профессорами.

На первой из схем, что я успел скопировать тогда в библиотеке, показана общая территория южной части Тихого океана. Она изображает остров Пасхи, примерное повторение курсов Кука в путешествиях 1773-75 годов и ряд других обозначений и пометок, большинство из которых непонятны. Наиболее характерным из них является «X» примерно на 167 градусах восточной долготы и 77 градусах южной широты. Под этими координатами стоит подпись «Галлея, 86», это, несомненно, относится к следующему появлению знаменитой кометы Галлея, которая должна будет вернуться в наше небо в 1986 году. Национальная географическая карта этой области показывает, что вышеуказанные координаты пересекаются на Эребусе или очень близко к нему. Это действующий вулкан высотой 15000 футов у пролива Мак-Мёрдо в Антарктиде. Какое отношение это имеет к будущему появлению кометы Галлея, однозначно известно только профессорам Тёрнеру и Нолану.

Вторая схема — это просто грубая карта мира с двумя линиями, нарисованными на ней. Несмотря на смехотворную простоту, я был весьма заинтригован, так как две линии шли таким образом: одна по прямой линии от этого «X» (Эребус?) до острова Пасхи. Другая линия проходит от Пасхи, через центр её соседа Сала-и-Гомеса, до некоего места в Андах на севере Чили. Это, опять-таки по случайному совпадению, та самая область, которую исследовал профессор Фернандес, когда его убило землетрясение. Прямая, как стрела, линия продолжается вперёд с тремя другими «X», отмеченными вдоль неё. Один крестик находится где-то в джунглях Матто Гроссо (памятка: написать в Бразильскую земельную инспекцию), другой — в Бразильском Бассейне, самой глубокой части Атлантического океана, и, наконец, третий крестик нарисован недалеко от Аддис-Абебы, в Эфиопии.

Последний листок оказался не запиской и не диаграммой, а скорее эскизом-рисунком того, что казалось какой-то огромной пирамидальной структурой нелепой формы, с сопроводительными словами Тёрнера. Это был единственный предмет, который мне удалось вынести из библиотеки в целости и сохранности. Я сожалею, что вскоре после этого один богатый профессор, у которого я консультировался, предложил мне за этот листок смешную сумму денег, и, не задавая вопросов, я продал его. Затем этот профессор куда-то переехал.

Эскиз завершает то, что я счёл чрезвычайно странным набором фактов, и до тех пор, пока Тёрнер и Нолан не вернутся (откуда-либо), я боюсь, что большей части этого материала придётся оставаться такой же загадочной, как и раньше. Я надеюсь, что вы найдёте мой отчёт хоть немного интересным. Кроме того, я пришёл к выводу, что разумней хранить информацию в неизвестных никому руках. В последнее время у меня появилось ощущение, что за мной следят, особенно по ночам. Я также был вынужден переехать из своей бывшей квартиры после того, как начал испытывать ночные кошмары, уникальные в своем призматическом ужасе. Доктор в университете заверил меня, что это естественные результаты переутомления от учёбы. Может быть, и так, но однажды утром после особенно кошмарного сна я обнаружил на оконном стекле борозды, словно процарапанные двумя лапами с шестью когтями на каждой. Это заставило меня насторожиться. Одно я знаю точно: мои сны не были результатом переутомления от занятий в университете.

Это всё, что я могу сказать о своей работе с «зелёным ящиком» и странными документами, хранившимися в нём. Я вполне счастлив в своем новом жилище, и меня больше не беспокоят кошмары. Кроме того, меня выбрали для участия в университетской экспедиции в южные моря! Моим партнером и компаньоном будет блестящий и эксцентричный кинематографист по имени Пикман. Остался только один факт, который меня беспокоит. У моего нового домовладельца очень необычные, жёлтые глаза.

Перевод: А. Черепанов

Ноябрь, 2019

Бертрам Рассел

ПЛЕТЬ Б'МОТА

Бертрам Рассел. «The Scourge of B'Moth», 1929. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения», написанный 90 лет назад. Настоящее имя автора — L. H. Hardingham. Под псевдонимом «Бертрам Рассел» он опубликовал пару рассказов в журнале «Weird Tales», и больше о нём ничего не известно. С. Т. Джоши предполагает, что Г. Ф. Лавкрафт хоть как читал этот рассказ, но в его сохранившихся письмах нет никаких комментариев на этот счёт.

Источник текста: антология «Tales of the Lovecraft Mythos», 1992

1

Первое подозрение о существование гигантской мерзости, которая вскоре, в 192..-м году, должна была задушить весь мир своей скверной, возникло у меня почти случайно.

Мой друг, доктор Прендергаст, джентльмен, выдающийся специалист в своей области медицины, включающей в себя все виды заболеваний мозга, операции, трепанацию и т. д., позвонил мне лично по телефону из своей резиденции поздно вечером.

Меня поразило то, что он не попросил свою секретаршу или медсестру обратиться ко мне в рабочее время. Я не ошибся, когда посчитал его миссию срочной.

— Рэндалл, — сказал он мне, — я никогда не видел ничего подобного за все годы своей практики, и я уверен, что и ты никогда не видел.

— Психический случай? — спросил я, живо заинтересовавшись.

— Да. И более того признаюсь, я почти в тупике. Я тщательно осмотрел пациента, сделал рентген и так далее, но всё же не могу найти никаких признаков органических нарушений.

— Ну, разве это не функциональный невроз? — спросил я с некоторым удивлением.

— Если это так, то я никогда не видел ничего подобного. Парень, кажется, действительно одержим. Он сам не знает, почему он делает то, что делает. Я провёл с ним грубый психоанализ, но не выявил ничего, кроме подавлений и запретов, что имеются у каждого обычного человека. Содержимое его подсознания показывает абсолютную неосведомлённость относительно той ужасной одержимости, из-за которой часы его бодрствования сильно ограничены.

— Должна быть причина для этого, — сказал я. — Если у человека есть навязчивая идея, существуют бессознательные ассоциации, способные изгнать её. Разве что это символ чего-то другого…

— Символ чего-то другого. Здесь ты прав. Но если я не смогу выяснить, что же это такое на самом деле, и как можно скорее, этот пациент скоро присоединится к своему Хозяину.

— Своему Хозяину? — спросил я удивлённо. Мне показалось, что Прендергаст намекает на Библию.

— Да. Кто бы это ни был. Пациент не говорит ни о чём другом. Этот Хозяин представляет собой то, что господствует над больным, он протягивает свои щупальца из самых тёмных глубин непостижимых пропастей, чтобы задушить в пациенте желание жить. Теперь он говорит, что хочет умереть, и тебе не нужно объяснять, что это значит для невротика.

— Я немедленно выезжаю.

— Германо-Американский Госпиталь, палата 3, психиатрическая, — добавил Прендергаст, передавая мне последние инструкции.

* * *

Я поспешно оделся (перед сном я читал Гёте, сидя в халате) и, отперев гараж, завёл машину. Вскоре я уже мчался в госпиталь, где мой друг должен был встретить меня.

Ночь была исключительно тёмной, начался липкий, моросящий дождь — не холодный дождь, а вязкая всепроникающая тьма, похожая на дыхание какой-то стигийской ярости. Все окна в моей машине были закрыты, но и внутри салона я почувствовал эту липкость. Я даже заметил, что приборная панель покрылась каплями жидкости, а руль стал мокрым и непокорным. Я почти позволил ему выскользнуть из моих рук, когда машина сделала резкий поворот. Я нажал на тормоза. Колёса забуксовали по скользкой земле. Я успел затормозить как раз вовремя и не дал машине скатиться с обрыва, где прямо от дороги начиналась тёмная пропасть, как будто великан прокладывал себе путь через сердце холмов.

Я покрылся холодным потом и едва мог управлять машиной. Мои волосы покалывало до самых корней. Ибо в тот момент мне показалось, что другие руки, кроме моих собственных, сжали руль в демонической жажде и намерении убийства. Как я ни старался, я не мог отделаться от мысли, что безымянное зловоние овладело мной в тот момент и даже сейчас оно находилось внутри машины, стремясь уничтожить меня.

Был ли я психиатром с многолетним стажем, сведущим во всех процессах, вызывающих нарушения в человеческом мозге, искусный в лечении, или я падал, сломя голову в глубины, бессильный помочь себе? Я боролся с таким внушением, но безрезультатно. Тёмная ночь, дикая и гористая природа местности (где ради тишины и уединения был воздвигнут госпиталь) в совокупности породили во мне ощущение присутствия неведомых сил, злобных в своей ярости по отношению к человеку и сынам человеческим. И я не мог избавиться от этого ощущения.

Но больше всего меня угнетал этот тошнотворный, подавляющий и липкий туман, как дыхание зла, что ехало со мной, обволакивая меня своим холодным ветром. Я громко рассмеялся при мысли о присутствии в машине кого-то ещё, и смех, приглушённый тяжёлым дыханием, что окружало меня, эхом отдавался в задней части машины. Мой голос звучал странно, как смех актёра, не заинтересованного в своей роли. Я даже обернулся посмотреть на заднее сиденье, как будто ожидая кого-то увидеть там, но мои бегающие глаза ничего не заметили.

— Это должно прекратиться, — сказал я сам себе, включив обогреватель. Возможно, меня успокоило тепло, а может быть, это была бессознательная уверенность в том, что законы природы всё ещё продолжают действовать — включение обогревателя доказало это. Я не знал, что являлось истинной причиной, но по мере того, как жара в машине усиливалась, мой дух тоже согревался, и я обнаружил, что еду с привычной осторожностью, и я совершенно избавился от бессмысленных страхов, которые переполняли меня только что. Сейчас мне уже казалось, что это произошло много веков назад.

Воздух внутри машины теперь был чист; капли влаги исчезли с приборной панели, и мои руки схватились за руль с привычной уверенностью. Становилось невыносимо жарко, и, наконец, я выключил обогреватель. Когда воздух остыл, призраки тоже сгустились. Я снова почувствовал, как тот же самый бессмысленный страх охватил меня, и я с большой тревогой наблюдал за появлением тех же капель влаги на приборной панели. Казалось, что они явились, материализовавшись из небытия.

Воздух внутри машины сгущался, сладострастно и болезненно лаская меня. Когда огни госпиталя появились на гребне холма впереди, я начал говорить себе, что должен снова включить обогреватель. Но моя воля не соответствовала моим действиям. Я ехал словно во сне, беспечно, не обращая внимания ни на что в окружающем мире. Руль легко откликался на моё прикосновение; он даже, казалось, выскакивал из-под моих рук, когда я объезжал предательские углы, где пропасти глубиной в тысячи футов зияли внизу. Расстояние между моей машиной и обрывом дороги составляло всего несколько дюймов.

Я ехал дальше, не обращая на это внимания, в густом тумане. Я ничего не мог разглядеть. Но колёса, казалось, обладали собственной магией. Я чувствовал, как машина подпрыгивает и раскачивается, как на американских горках. Моя голова ударилась о крышу. Рессоры сгибались со зловещим треском. Я почувствовал, как колёса скользят вбок, как будто кто-то тянет их с дороги, и, наконец, с ужасным грохотом машина перевернулась, и свалилась бы в пропасть, если бы колонны, обозначающие проезд в госпиталь, не помешали ей упасть.

Доктор Прендергаст и двое его помощников открыли дверцу машины и вытащили меня, находящегося в полубессознательном состоянии.

— Что случилось, Рэндалл? — с тревогой спросил Прендергаст.

Я тупо стоял, не зная, что ответить.

— Мы наблюдали за тобой в течение некоторого времени. Мы видели огни твоих фар за пять миль. Ты ехал, как спящий. Посмотри!

Я оглянулся и увидел следы своей машины на лужайках перед госпиталем. Оказалось, что я съехал с шоссе и путешествовал по холмам и долинам ландшафтного сада. Меня охватила дрожь. Я мог видеть следы от шин, выходящих на дорогу. Я даже видел фары другой машины, ехавшей по той же трассе, что и я. Она находилась очень далеко. В мягком воздухе не было влаги; звёзды в небе надо мной мерцали на тех же местах, что и столетия назад. Туман рассеялся!

С новым страхом, сжимающим моё сердце, я заговорил с Прендергастом.

— Туман… дождь… Они мешали моему обзору. Половину времени я не мог найти дорогу. Я никогда ещё не ездил такой темноте!

— Туман? Дождь? Не было ни тумана, ни дождя. Да ведь мы могли видеть твои фары за много миль. Ночь ясна, как кристалл!

— Но был туман, минуту назад, — возразил я. — Я говорю вам, что машина промокла из-за него.

Говоря это, я протянул руку к лобовому стеклу, намереваясь доказать свои слова, и уставился на стекло в изумлении. Там не было никаких следов влаги, вообще никаких! Я наклонился к траве и уткнулся в неё рукой. Никаких следов дождя. Она даже немного высохла, и я видел, что её уже некоторое время не поливали. Я снова всмотрелся в ночную темноту. Нигде не проплывало облаков, никакого тумана между городом и госпиталем.

— Тебе требуется успокоительное. Зайдём внутрь, и я налью тебе, — сказал доктор Прендергаст, осторожно беря меня за руку.

Опасаясь за свой рассудок, я, спотыкаясь, направился к зданию. Когда я в последний раз оглянулся, мне показалось, что я увидел тонкую струйку болезненного пара, вьющегося вокруг зеленой лужайки, словно жёлтый ядовитый призрак, и пока мои расстроенные нервы трепетали всеми фибрами, до меня донеслось приглушённое эхо издевательского смеха.

Наполовину идущим, наполовину скользящим я был препровождён в госпиталь.

2

— Тебе лучше? — спросил доктор Прендергаст, когда я проглотил настойку, которую он дал мне.

В бодрящем воздухе его личного кабинета я почувствовал, что мои страхи стали совсем незначительны. Я даже чувствовал, что вынужден громко смеяться над ними. Но воспоминание об этой поездке так легко не стиралось. Тем не менее, я не придал значения произошедшему, объяснив, что мало спал, и ночная езда плохо отражается на мне. Доктор Прендергаст бросил на меня странный взгляд, скосив глаза, но ничего не сказал.

Мы вышли из кабинета и, поднявшись на лифте, вскоре оказались в палате № 3 — той самой, где держали взаперти психически больных. Медсестра встретила нас с больничной картой в руках.

— Как пациент? — с большим интересом спросил мой коллега.

— Всё ещё в бреду, доктор, — ответила миловидная, невысокая медсестра.

— Мы посмотрим на него, — заметил Прендергаст, направляясь к койке, расположенной в дальнем углу палаты, и обратился ко мне: — Вот он.

Перед нами лежала бледная фигура. Чёрные волосы пациента были растрёпаны, как будто он рвал их пальцами. Глубокие тёмные круги вокруг глаз делали его похожим на мрачного предшественника самой смерти. Он говорил нечленораздельно и бессвязно, беседуя с каким-то воображаемым существом, которое видел только он один.

Когда я сел рядом с пациентом, тот разразился бешеным смехом. Подняв свою истощенную руку, он указал на моё лицо своим пальцем:

— Ха! Ха! Явился ещё один желающий ограбить Хозяина. Вы пришли слишком поздно… Он позаботился об этом. Ха-ха!

— Угомонитесь, — сказал доктор Прендергаст успокаивающим голосом. — Вы поправитесь, но вам не следует так волноваться.

— Поправлюсь? О нет, я не… Хозяин позаботился об этом. Я собираюсь скоро, очень скоро. Я собираюсь присоединиться к Хозяину. В глубине души — там, где он ждёт верующих. Вот куда я направляюсь. Почему я должен хотеть жить? Зачем мне ждать, когда есть работа, которую нужно сделать?

— Что за работа? — спросил я, надеясь, что если пациенту позволят говорить, это избавит его от напряжения.

— Работа в джунглях. Глубинная работа. Вот, что нужно сделать. Время приближается. Миллионы и миллионы помогут. И я скоро буду там. Ха! Ха! Вы пришли слишком поздно Хозяин позаботился об этом. Он едет верхом на буре. Его дыхание — это дыхание тумана. С дождём он приходит на землю. Он остановил вас сегодня вечером. А? Не так ли?

Почему-то меня встревожили эти слова. Кем был этот Хозяин, что едет на крыльях бури, и чьим дыханием является туман? Я спросил себя: как этот сумасшедший, пребывая в бреду, узнал о том, что случилось со мной по дороге в госпиталь?

У пациента перехватило дыхание. Его усилия были напрасны, и, по-видимому, он находился на грани смерти. Медсестра принесла стакан воды, которую тот жадно выпил.

— Вода, — проговорил он. — Океаны воды. Вот, что любит Хозяин. Это способ связаться с ним. В пещеры, где пылает голубой свет, вода уходит вниз, вниз, под тела мертвецов, глубоко-глубоко. Хозяин! А! Б'Мот! Хозяин, я приду!

Голова больного откинулась на подушку, и с выражением восхищения в глазах он умер. Я стоял в замешательстве. Это не могло быть обычным случаем галлюцинации. Этот пациент казался заколдованным, одержимым, как и говорил доктор Прендергаст. Вместе с ним мы отошли от койки.

Внезапно доктор лихорадочно сжал мою руку.

— Смотри, — закричал он. — Смотри!

Я повернулся в том направлении, куда он указывал. Рука пациента всё ещё сжимала стакан с остатками воды. Она излучала яркое голубоватое сияние. Оно освещало лицо мертвеца, и от этого его лицо стало зеленоватым. Его губы скривились в рычании, а острые длинные клыки пронзили его закрытый рот и выступили наружу.

Вода в стакане заклокотала, словно закипела; и затем на моих глазах уровень жидкости стал медленно падать, пока в стакане не осталось ничего, кроме голубоватого сияния, окружавшего не только сам стакан, но и койку, простыни, мертвеца и нас самих!

3

Груз моих профессиональных обязанностей заставил меня на несколько дней забыть об этом деле, но его вновь довели до моего сознания самым грубым и странным образом.

Я небрежно просматривал газету, когда мой взгляд зацепился за маленькую и, по-видимому, малозначительную заметку, которая была зажата между историями о судебном деле по поводу серьёзных алиментов и о рейде против нескольких бутлегеров. Если бы редактор знал всю важность этой новости, он бы напечатал её крупным шрифтом и выпустил бы специальное издание своей газеты. Я цитирую заметку дословно:

АРИКА, ПЕРУ, 8 мая. Сегодня здесь полиция обратила внимание на странный случай. Алонзо Сигардус, уроженец Вест-Индии, предстал перед судьей Кордеро по обвинению в попытке самоубийства. Капитан Дженкс, наблюдатель на станции Морской Биржи, видел, как Сигардус нырнул в океан возле мыса Локаста.

Дженкс говорит, что он бросился на помощь человеку, думая, что тот намеревался поплавать и не знал о предательском отливе в тот момент. Однако когда он добрался до мыса, то сразу понял, что это была попытка самоубийства, поскольку Сигардус не умел плавать и просто беспомощно барахтался в глубине.

Капитан Дженкс быстро нырнул в воду в месте, известном туристам как Котёл Дьявола, и после неистовой борьбы с водоворотом, во время которого Сигардус сделал всё возможное, чтобы утопить их обоих, Дженкс смог спасти этого человека.

Однако вместо благодарности Сигардус грубо ударил Дженкса по лицу, крича: «Проклятие Б'Мота на тебя! Это был зов Хозяина. Какое ты имеешь право вмешиваться? Я собирался присоединиться к Б'Моту, а теперь ты снова вытащил меня назад. Когда придёт время, ты будешь страдать».

Этот случай вызвал сильный интерес у местных жителей, потому что считается, что Котёл Дьявола в туманные дни становится местом собрания духов из глубин. Легенда гласит, что в такие дни и в сезон дождей Чудовище Омута восстаёт из глубокой воды, чтобы требовать своего.

Очевидно, суеверный Сигардус думал, что его призвал дух Котла. Интересно отметить, что после его спасения, густая дымка начала затягивать омут. До этого времени солнце ярко сияло.

Местное население сильно взволнованно, говорят, что это спасение не сулит ничего хорошего. В нескольких деревнях, расположенных в глубине страны, возникли серьёзные беспорядки, и полиция вместе с военными объединили свои силы для защиты белого населения, против которого, как представляется, главным образом и были направлены выступления.

По-видимому, этот инцидент был замечен журналистами только благодаря легендам, связанным с Котлом Дьявола, что представляли интерес для внешнего мира, а также из-за попыток восстаний. Но для меня вставка этого единственного и явно неполного слова придала всей заметке зловещую и ужасную интонацию.

Кем или чем был Б'Мот? Должно быть, это тот самый «Хозяин», к которому в Германо-Американском Госпитале обращался умирающий. Я даже не сомневался, что в Перу произошло событие из той же серии, и связывало нашего больного и Сигардуса именно коварное влияние Б'Мота.

Я почувствовал, как у меня волосы встали дыбом, когда я перечитал новость и дошёл до заметки о тумане, который накрыл омут после того, как Сигардус произнёс свое проклятие. Слишком сильное сходство, чтобы объяснить туман простым совпадением. Как психиатра это меня очень заинтересовало, и я даже начал смутно ощущать, что мой долг — расследовать всё это дело. Возможно (и какой бы надуманной ни казалась эта идея, я размышлял о ней со всей серьёзностью), на карту было поставлено само здравомыслие мира.

Отложив газету в сторону и собираясь ехать в свой врачебный кабинет, я снова ощутил гнетущую тяжесть того невыразимого, чего я постепенно начинал бояться — ехать одному в тумане или под дождём (хотя я и не осмеливался рассказывать кому-либо об этой фобии). Я чувствовал… Боже мой, как я чувствовал… тяжесть этой скверны. Казалось, что меня непреклонно втягивают в пасть этого разложения. Я стоял как вкопанный, стуча зубами, не в силах поднять руку, и смотрел на то место, где, как я был абсолютно уверен, находилось это Существо. И тут до моего затуманенного сознания донёсся повелительный телефонный звонок.

Я медленно двинулся к аппарату, неотрывно глядя в противоположный конец комнаты. Механически я поднял трубку.

Голос донёсся до меня как будто с большого расстояния.

— Это доктор Рэндалл? Пожалуйста, немедленно приезжайте в Германо-Американский Госпиталь. Доктор Прендергаст сошёл с ума!

4

Когда я приехал в госпиталь, где за ним наблюдали, состояние моего ума было далеко не уравновешенным. Для меня стало серьёзным потрясением, что несчастье, которого я боялся, уже постигло моего друга. Но я старался успокоиться, когда входил в здание. Если мои подозрения были верны, то предстояла работа, тяжелая работа и много работы — если мы собираемся разрушить коварные планы этой мерзкого существа.

Я нашел доктора Прендергаста в уютной частной палате — лучшей в этом госпитале. Он спокойно спал, когда я вошёл. Но не прошло и нескольких минут, как он проснулся и, взглянув на меня, сердечно пожал мне руку. После чего заговорил естественным, мягко модулированным голосом.

— Рэндалл, в этом деле есть что-то странное и сверхъестественное. После того случая, когда мне пришлось вызвать тебя для консультации, у меня появилось странное чувство, что всё плохо. На самом деле меня преследуют болезненные фобии — если это именно они. Мне и в голову не приходило, что ко мне придёт психоз. Чем больше я думаю об этом деле, тем больше убеждаюсь, что нам с тобой предначертано стать мучениками, хотя почему и как, я тоже не понимаю.

Кажется, с тобой всё в порядке, и, конечно, ты никогда не производил впечатление невротика. Вот и всё. Я должен был бы сломаться в последнюю очередь, но хотя я и нахожусь в здравом уме, насколько это вообще возможно для человека в наше время, через несколько минут это Существо может схватить меня, и я стану безумцем. Забавно, Рэндалл, иметь возможность анализировать свою собственную форму безумия — если таковая существует. Я хорошо помню, что случилось со мной прошлой ночью. Это было намного реальней, чем любые сновидения. И из-за этого я ещё больше боюсь его возвращения. Если это безумие, то оно такой формы, которую никто раньше не наблюдал. Но я не думаю, что это безумие.

— Расскажи мне об этом, — настаивал я. — Возможно, два разума могут сделать то, что не может один.

— Рассказывать особо нечего. Вчера вечером я допоздна читал Фрейда, его последнюю книгу, знаешь ли. Вдруг мне в голову пришли мысли, которые, несомненно, зародились не на Земле. Я начал испытывать огромное отвращение к жизни — я имею в виду жизнь, которую мы имеем сегодня. Я вспомнил эпоху джунглей; и эти изначальные воспоминания, которые дремлют в каждом человеке, вернулись ко мне. Искусственность мира с его коммерческими системами, кодексами поведения, гигантскими материальными вещами, которые, в конце концов, не принесли ничего, кроме того, что сделали нашу жизнь труднее и короче — всё это выглядело тщетным и бесполезным.

Мне показалось, что человек был создан не для того, чтобы жить таким образом. Я думал, что гигантский первобытный лес с его жестокой борьбой человека против человека и зверя против зверя являлся подходящей средой обитания для живых существ. Я подумал об этих чудовищах из глубин, огромных, недоступных человеческому пониманию, мелькавших время от времени вблизи кораблей. Когда-то жизнь вообще велась в таких гигантских масштабах. Я чувствовал, не могу сказать почему, глубокое родство, близость с этими раздутыми колоссами моря — падалью, питающейся телами мёртвых. Мне казалось, что эти существа представляют собой самую дальнюю ступень, которую можно достичь в обратном направлении — назад от цивилизации, видишь ли, назад от болезненно приобретенных вещей, которые мы считаем столь ценными.

И… вот что странно… мне показалось, что эта мысль являлась не совсем моей. Как будто кто-то прошептал мне на ухо эту мерзость о регрессии. Я чувствовал, что в то же время не я один, а тысячи и тысячи, а точнее миллионы, мечтали о том времени, когда цикл должен будет завершиться. Ты знаешь, нас всегда учили, что всё происходящее — циклично. Восхождение Рима; величие; падение. Так и с другими цивилизациями, со всеми. То же самое, несомненно, случится с нашей собственной великой цивилизацией. Это будет мифический конец света, который провидцы предсказывали веками. Тогда произойдёт не звёздный катаклизм, но будет возвращение всей жизни в джунгли.

Компетентные власти заявляют, что если мы не попытаемся остановить эту надвигающуюся катастрофу, нас буквально съедят живьём насекомые, например, муравьи. Кажется, есть много научных оснований для этого предположения. Но кто думает о вероятности таких ужасов, что возникнут, если эти неизвестные существа, раздутые до отвратительных размеров, в едином порыве захватят цивилизованный мир?

— Такое будущее пугает, но для этого нет никаких оснований, — сказал я.

— Я не уверен, что их нет. В последнее время у меня возникло ощущение, что сейчас идет грандиозное движение, единственной целью которого является свержение цивилизации и восстановление жизни в джунглях.

И вот что, кажется, является причиной того, что выбрали нас с тобой. Мы можем осуществлять невероятный контроль над умами людей; ты согласен? Это невыразимое Существо захватило нас, пытается опутать тебя и меня своей сетью, вовлечь нас в дело, потому что с нашими возможностями влиять на общество, мы являемся чрезвычайно ценными исполнителями. Понимаешь? Мы должны стать апостолами этого вероучения!

— Какая ужасная идея! Я бы предпочёл умереть, — содрогнувшись, прокомментировал я слова Прендергаста.

— Умереть? Кто знает, что может с тобой случиться после этого? Ты можешь присоединиться к Хозяину…

— Ты тоже! — воскликнул я.

Спазм страха охватил лицо моего друга, когда до него дошёл весь смысл его слов. Его мышцы скрутились в агонии внутренней борьбы, когда он стал сопротивляться влиянию невидимой силы.

— Они ещё не получили меня, Рэндалл. Но они преследуют меня! Я буду бороться с ними. Я молюсь, чтобы мои периоды просветления повторялись достаточно часто, чтобы позволить мне разгадать эту грязную тайну. Боже! Я весь в холодном поту. Толчки!

Я прошёл через комнату к столу и, налив стакан воды, протянул его Прендергасту. Он судорожно вздрогнул и отшатнулся от воды, как от живого ужаса.

— Прочь! — крикнул он. — Убери эту заразу! Она преследует меня! Она живая! Я не буду пить её. Это означает безумие!

С отчаянным усилием он швырнул стакан и его содержимое на пол. Я в ужасе уставился на своего друга. Внезапно мне пришла в голову мысль — воспоминание о той ночи, когда определённый стакан воды сверкал радужным огнём; когда, преодолев пагубное влияние тумана, мой собственный разум обошёл границу безумия. Я начал понимать.

Мой коллега снова успокаивал себя. В настоящее время он говорил:

— Для меня это будет бой. Но я буду сражаться до последнего вздоха. Твоя роль будет заключаться в том, чтобы наблюдать и, если возможно, узнать побольше об этом ужасном Существе, что угрожает здравомыслию нашего мира. Должен быть какой-то способ его уничтожить.

— С чего мне начать? — пробормотал в недоумении. У меня имелась лишь маленькая зацепка, над которой можно было поработать. Газетные вырезки лишь подтвердили то, о чём я уже подозревал.

— Твой ключ — это слово Хозяина: «Б'Мот». Не забывай — Б'Мот. Я не знаю, что это означает. Но это слово звучало в моих ушах в течение нескольких дней. Вот, кто этот Хозяин — это именно та ядовитая гниль, которую ты должен уничтожить!

5

Я покинул госпиталь в состоянии шока. Как я должен был уничтожить это Существо? Я уже наполовину находился в его лапах. Я мало что мог сделать, кроме как барахтаться в темноте. Если, как утверждали доктор Прендергаст и тот покойник, существовали миллионы последователей, они держали свои дела в секрете. «Б'Мот» — слово было похоже на голос из другого мира — не имеющий смысла.

Я всё думал и думал, охваченный предчувствием беды. Я не знал, куда обратиться за информацией. Я проводил долгие часы в своей библиотеке, что сильно вредило моей врачебной практике. Я пролистал кучу книг по мифологии и антропологии, но всё же не мог найти ничего, что могло бы иметь хоть какое-то отношение к делу.

Однажды, просматривая древний том «Магии и Чёрных Искусств» Кейна, переплетённый тяжёлой бронзовой застежкой с замком, я наткнулся на следующее:

«Есть много тех, кто почитает Пожирателя, хотя немногие видели его истинную мощь. Это видение, чреватое ужасом и востребованное колдунами древних времён. Один из них, Иоганн Магдебургский, умудрённый знаниями прошлых веков, очень преуспел в своей практике. Он утверждал, что Пожиратель живет в Глубине, и его нельзя достичь никакими средствами, однако Иоганн смог почувствовать дыхание Пожирателя и узнать его волю. Секрет заключается в источнике испарений. Ибо Пожиратель имеет силу проявлять себя там, где есть влага. Его дыхание — это туман и дождь. Поэтому многие считают воду изначальной стихией и поклоняются ей различными способами.

Этот Иоганн рассказал в своей книге по медицине, как он случайно во время заклинаний вызвал из тяжёлого пара саму эту Сущность. Фосфоресцирующий свет мёртвых тварей разросся до огромной яркости и заполнил комнату, а вместе с ним пришёл и дух Пожирателя. Иоганн узнал, что тот живёт в глубочайшем океане, где ожидает лишь благоприятного времени для своего возвращения на землю. Есть многие люди, которые с радостью верят, что это время приближается, но Иоганн говорит, что пройдёт много веков, прежде чем Хозяин вернётся, чтобы потребовать своего».

Одно замечание, сделанное этим колдуном, меня очень удивило. Он говорит, что Пожиратель знаком каждому мужчине и каждой женщине. «Он вечно живёт во Внутреннем Человеке. Он выходит из Глубины, и Внутренний Человек должен его услышать. Всевидящи его глаза, всеслышащи его уши. Никто не может уничтожить его, потому что он присущ всем людям. Во времена зла и похоти, войны и раздоров, человека против человека и брата против брата, Пожиратель живёт в людях. Его пути — пути Глубины. Есть святые и мистики, которые верят, что они изгнали Пожирателя, но он пребывает и в них. В глубинах вод и в душах людей он спит и однажды проснётся, чтобы взять своё».

Я с содроганием закончил чтение древнего манускрипта. Хотя Существо здесь называлось другим именем, я не сомневался, что речь шла о том же самом. Я жадно искал книгу по медицине, написанную Иоганном Магдебургским, и после целого дня поисков, наконец, нашёл её в антикварной лавке. Книга была порванной и сильно обесцвеченной, написанной на латыни, и во многих местах её было трудно расшифровать, но я нашёл кое-что очень интересное для себя.

Иоганн, описав свои попытки общения с Пожирателем, рассказал о своём успехе. Секрет он узнал от философа ещё более древних времён. Цитирую, перевожу так же, как умею:

«Стремясь открыть для себя Высшее, я усердно изучал труды историков и мудрецов всех времён. Во время учебы я случайно наткнулся на рукопись, написанную одним из них, Иоахимом из Канн. Он собрал огромное количество знаний от людей из всех государств. Он сказал, что настоящее имя Пожирателя — Бегемот, и оно переводится как „тот, кто пожирает души людей“. „Этот монстр относится к глубокой древности и хорошо известен народам тех времён.

Он упоминается в еврейской Библии. Провидец Иов много говорит о нём. Все люди сходятся во мнении, что размеры Бегемота настолько же превосходят размер человека, насколько человек огромен по сравнению с жабой. Он обладает способностью размножаться вечно, и после времён потопа его загнали в океан, где он живет среди мёртвых в пещерах ползающих тварей.

Но сила его мыслей распространяется на всех людей. Он может проявлять свою силу разными способами. Его можно ощутить посредством воды и тумана, и его мысли — это мысли жаб и змей, поэтому многие считают этих рептилий священными. Есть только одно заклинание, которое может изгнать Бегемота обратно в океан, и части этого заклинания…“»

С досадой я отбросил рукопись в сторону. В конце концов, я готов был сотворить любое заклинание, если оно, как сказал Иоганн, поможет изгнать этот ужас. Но многовековое небрежное обращение с рукописью привело к тому, что кто-то вырвал страницу, на которой было написано заклинание.

Однако теперь, по крайней мере, у меня был ключ к этому Существу. Я схватил полное издание Библии и жадно прочитал все упоминания о Бегемоте в Ветхом Завете и Апокрифах. Я также обратился к другим сочинениям, считающимся ветхозаветными апокрифами, и нашёл в них ещё больше ссылок. Все они соглашались в том, что Бегемот — разрушитель и пожиратель, и все подтверждали, что однажды он вернётся из глубин, чтобы заявить о себе.

Энциклопедия Уинслоу, с которой я ознакомился последней, поместила в качестве сноски к более ранней статье абзац, в котором говорилось, что во многих странах организованное поклонение Бегемоту практиковалось под различной маскировкой, и что культ был более распространён вблизи экватора и среди диких народов. Ученый историк предположил, что это животное может быть гиппопотамом!

Как мало он знал о силе, о которой писал! Но я почерпнул из этой короткой заметки ещё один интересный факт. Размышляя о культе Бегемота, я пришёл к выводу, что вполне естественно предположить следующее. Культ являлся более распространённым в тропических странах и среди наименее развитых представителей человечества. Причина была очевидна: они находились ближе к джунглям, как физически, так и по уровню сознания. Я также подозревал, что культ будет распространён среди обитателей подобных земель возле океана. Отдельный инцидент с Котлом Дьявола подтвердил эту гипотезу.

С некоторым удовлетворением в душе я покинул библиотеку метафизики, когда закончил свои дневные исследования. Двигаясь по тротуару к стоянке, где я оставил свою машину, я застыл на месте, с ужасом глядя на открывшееся мне зрелище.

По улице мчалась грязная, взъерошенная человеческая фигура, а её преследовали двое полицейских. Человек был одет в самую лёгкую одежду, которая больше походила на нижнее бельё или пижаму, чем на что-либо ещё. Иногда он спотыкался, но какой-то инстинкт, казалось, позволял ему держаться подальше от преследователей. Обеими руками он удерживал что-то тяжёлое. Когда он оказался ближе ко мне, я присмотрелся и понял, что это был резервуар, наполненный водой, и внутри него плавали ящерицы, водяные змеи и тому подобное. А когда человек оказался рядом со мной, на волосок ускользнув от преследователей, я увидел, что этот сумасшедший в пижаме — сам доктор Прендергаст.

6

Но как он изменился! Его профессиональные манеры исчезли. Его обычно добродушное лицо исказилось от яростного рычания; он скрежетал зубами и чавкал губами, как зверь в джунглях, жаждущий крови.

Полицейский объяснил, что они поймали доктора, когда тот пытался ограбить близлежащий аквариум, и отказались верить рассказу Прендергаста о том, что ему было приказано взять рептилий, которых он до сих пор нёс с такой ревнивой заботой.

Моя профессиональная визитка и репутация, однако, удовлетворили офицеров; и так как доктор отказался расставаться со своим сокровищем, сказав, что он умрёт первым, я, в конце концов, согласился заплатить за украденное имущество, владелец принял мое предложение, и доктору разрешили оставить свою добычу себе.

На протяжении всей дороги обратно в госпиталь он непрерывно болтал о вещах, которые я едва мог понять. Сотни раз он повторял слова «Хозяин» и «Б'Мот». Он утверждал, что исполнил приказ Хозяина, похитив рептилий, и призывал это Существо вознаградить его, когда придёт время.

Я сотни раз расспрашивал Прендергаста о причинах кражи резервуара и его содержимого, но в глазах его мелькнуло лукавство, и, как я ни старался, так и не смог добиться от него никаких объяснений. Он цеплялся за своё утверждение, что всего лишь выполнил приказание Хозяина и что он должен быть вознаграждён за это.

Его взгляд выражал подозрительность и недоверие ко мне. Как и другой несчастный больной, Прендергаст почувствовал во мне врага своего Хозяина. Временами я ловил на себе убийственный взгляд его покрасневших глаз и, признаюсь, чувствовал себя не совсем уютно, сидя в закрытой машине наедине с этим сумасшедшим, который до этого являлся моим другом.

Со вздохом облегчения я свернул к широкой подъездной дороге к госпиталю, где Прендергаст всё ещё должен был находиться под наблюдением. Он не выказывал ни малейшего желания сопротивляться санитарам, которые пришли сопроводить его внутрь, и, казалось, был доволен тем, что выполнил свою задачу.

Когда он вошёл в свою палату, то осторожно поставил резервуар с рептилиями на стол и, по-видимому, больше не обращал на него внимания. Я оставил его и отправился в кабинет врача.

Отчёт был такой же, как обычно. Доктор Прендергаст хорошо спал, ел, но моменты просветления случались всё реже и реже. Даже тогда он, казалось, размышлял под воздействием одержимости, которая доминировала над ним.

У него развилась мания коллекционировать всевозможных насекомых. Он умолял начальство госпиталя раздобыть для него варенье и другие сладости. Вместо того, чтобы есть их, он расставлял приманки в соответствующих местах своей палаты и ждал паразитов, которых непременно привлечёт такая еда.

Его палата была заполнена мухами, муравьями и мышами; но вместо того, чтобы уничтожать их, он прилагал все усилия, чтобы собрать ещё больше насекомых. Прендергаст сконструировал коробки, работающие как ловушки, и которые, как сообщил нам заведующий госпиталем, были переполнены различными видами насекомых. У пациента имелась одна коробка с кузнечиками, другая с муравьями, третья с мухами и так далее.

Это занятие являлось чем-то, чего я никак не мог понять. Какова была его цель — ибо я был вполне уверен, что она существует, — в сборе насекомых? Я мог понять аквариум с рептилиями после того, как прочел Иоганна. Они, несомненно, были символом самого Хозяина. Возможно, Прендергаст поймал их, будучи уверенным, что они — родственники Существа. Но насекомые и паразиты — этого я никак не мог объяснить.

Однако мне не суждено было долго оставаться во тьме. Возвращаясь в палату, я постоял некоторое время снаружи, заглядывая в дверное окошко, которое часто используется для наблюдения за психически больными. Притворное безразличие доктора как рукой сняло, и, предполагая, что он остался один, мой друг яростно принялся за работу.

Сначала я не мог понять, чем Прендергаст занимается, но вскоре до меня дошло, какой была его цель. Он взял в руки одну из коробок. Она была заполнена мухами. В полубессознательном состоянии доктор медленно высыпал пригоршни вредителей из коробки, в которой они пребывали слишком слабыми, чтобы двигаться. Затем Прендергаст осторожно скормил мух существам внутри резервуара! Я заметил возле него другие пустые коробки и предположил, что они были заполнены муравьями и кузнечиками. Доктор скормил последнюю муху водяной змее и с большим удовольствием сложил коробки аккуратной стопкой на полке.

Твёрдо схватившись за ручку двери, я вошёл в комнату. Мой друг обернулся ко мне, скрипя зубами. Его лицо превратилось в маску ярости. Как загнанный в угол тигр, который собирается напасть, Прендергаст упёрся спиной в стену, но я с улыбкой уселся на стул. Видя мои действия и то, что я не собираюсь мешать его питомцам, доктор немного расслабился и сел на кровать. На его лице застыло угрюмое выражение. Его брови нахмурились, словно он что-то обдумывал.

Постепенно напряжение его тела ослабло, лицо приняло обычные черты хорошего настроения, которые я так часто видел на нём, и он поднял глаза.

— Ей-Богу, Рэндалл! Если то, что я думаю, произошло, мне лучше умереть! — воскликнул он.

— Что бы ни случилось, мне приятно видеть, что ты всё ещё сражаешься, — ответил я.

— Да, но я трачу слишком много сил. Я хотел убить тебя, когда ты вошёл. Тебе лучше следить за мной, потому что в следующий раз я могу это сделать. Меня охватило чувство, что ты стоишь у меня на пути, вернее, на пути того отвратительного Существа, которое держит меня в своей власти, и что тебя надо убить и скормить акулам.

— Зачем кормить акул? — спросил я с большим интересом.

— Потому что они из моря — пожирают друг друга. Каждое живое существо, которое они пожирают, если оно не принадлежит морю, — это ещё одна душа, добавленная к их силе — к могуществу Б'Мота.

— Невероятно! — воскликнул я в изумлении.

— Вот это слово. Но я знаю, не могу сказать, откуда я это знаю, но я всё равно это чувствую, что смысл всего происходящего состоит в том, чтобы передать подавляющую власть в руки грязных мерзостей на дне моря и в глубинах джунглей. Ты прямо здесь. Я уже понял это. Поэтому ты скармливал наземных существ тем рептилиям в резервуаре?

Прендергаст проследил за моим указательным пальцем и в ужасе отпрянул от своих питомцев.

— Это я собрал тех тварей? — спросил он дрожащим голосом.

— Да. Разве ты не помнишь этого?

— У меня есть навязчивая идея расставлять приманки для насекомых под воздействием воли, более сильной, чем моя собственная, но почему я держу этих змей, я не знаю.

— Ты украл их сегодня днём, — тихо сказал я.

— Украл их, вот как? Я совсем не помню этого. Это Существо довольно крепко меня держит. Боюсь, что если мы ничего не сможем сделать, мне конец. Я не могу вспомнить, чем занимался в последние несколько дней. Я проигрываю этот бой.

— Мы тебя вытащим. Моя гипотеза заключается в том, что ты раздобыл рептилий, чтобы скормить им других существ, и таким образом увеличить долю душ для морских глубин. Я не могу объяснить это лучше, но ты, возможно, понимаешь. Ты хотел помочь этому ужасному замыслу, усилив ментальное влияние Хозяина и ему подобных.

Я вздрогнул, когда обнаружил, что использую слово «Хозяин» так легко и знакомо.

— Без сомнения, ты прав. Я не могу представить никакой другой причины для такого поступка. Сам вид этих зелёных, слизистых тварей меня сейчас пугает. Я не могу думать об этом без содрогания.

— Есть одна вещь, которую я хочу у тебя спросить.

— Давай, — ответил мой друг без особого энтузиазма.

— Есть ли какие-то особенные моменты, когда это Существо приходит к тебе?

— Нет конкретного времени, но есть определённые обстоятельства. Ей-богу, мне следовало бы подумать об этом раньше! Именно когда снаружи туман, я испытываю чувство сонливости, которое предшествует этим приступам.

Я не мог сдержать крик, когда услышал это. Я вспомнил свой собственный опыт в автомобиле в ту ночь, теперь уже так давно, как мне казалось. Сонливость пришла ко мне вместе с одуряющим аккомпанементом, когда туман просочился сквозь щели машины. Туман исчез, когда я включил обогреватель. Мне пришла в голову мысль — как можно спасти моего друга, находящегося на краю гибели.

Я позвонил в колокольчик, вызывая санитара.

— Немедленно разожгите дрова в камине! — приказал я.

Санитар изумлённо уставился на меня. День был жаркий, и мой приказ, должно быть, казался таким же безумным, как сбор муравьев больным человеком.

— Скорее, — рявкнул я, увидев, как по лицу Прендергаста расползается знакомое мне выражение.

Санитар умчался как ветер, понимая, что дело, должно быть, важное. Пока я с тревогой наблюдал за борьбой, которая, как я знаю, происходила в уме моего друга, санитар принёс дрова. Бусинки пота выделялись на лбу моего друга. Он стиснул челюсти в яростной решимости, наблюдая, как санитар тщетно пытается разжечь огонь.

Нельзя было терять времени. Я выскочил из комнаты в диспансер. Мои глаза нашли бутылку спирта. Выхватив её из рук испуганного интерна, я побежал обратно в палату так быстро, как позволяли мои ноги.

Доктор Прендергаст извивался на кровати и отчаянно отмахивался от тонких клочьев серого тумана, которые, словно вытягивали свои извилистые щупальца, чтобы притянуть его к себе. Казалось, они на самом деле живые. Я был уверен, что так оно и было. Прендергаст лежал на кровати, словно пытаясь спрятаться от неумолимой цели этого Существа, которое стремилось разрушить его рассудок.

Я выплеснул весь спирт, он загорелся от спички, и пламя жадно лизнуло дрова. Тонкие струйки тумана стали корчиться и извиваться, постепенно исчезая по мере того, как огонь набирал силу и угрожающе рычал в сторону Существа из глубин.

Я увидел измученную фигуру моего коллеги, дрожащую и слабую, но улыбающуюся — и в здравом уме!

7

— Мы победили! — радостно закричал он, хватая меня за руку.

— Правильнее сказать «мы побеждаем», — улыбнулся я, довольный успехом своего эксперимента. — Не позволяй этому огню погаснуть, как бы жарко здесь ни было, иначе ты скоро поймешь, что это дело ещё не закончено. Смотри! Разве ты не видишь его там на лужайке? Туман клубится и извивается, это Существо расстроилось. Туман живой, я клянусь. Если огонь погаснет или ты откроешь это окно, оно снова будет преследовать нас и с удвоенной силой! Не забывай — поддерживай огонь и днём и ночью! Сейчас от него зависят жизнь и смерть!

Я немедленно ушел, потому что у меня имелось много дел. Я поспешно поехал в Броклбэнк, провинциальный городок. Остановив машину перед воротами большого дома, я нажал кнопку звонка. Слуга, который хорошо меня знал, без предисловий привёл меня в библиотеку моего старого друга Джеффри д'Арланкура, что изучал древности и странные верования. Я удивлялся сам себе, что не вспомнил о нём раньше.

Без дальнейших промедлений я начал с главного:

— Что ты знаешь о поклонении Бегемоту, Джефф?

Он вопросительно наморщил брови.

— Бегемоту?… Ну, немного. Это, по-видимому, мифическое чудовище, которое было центром различных форм Сатанизма, псевдорелигии и откровенной резни.

Я рассказал приятелю о своих исследованиях книг средневековых философов и о том, что я смог разузнать об этом Существе.

— В этом случае ты, вероятно, знаешь больше, чем я могу поведать, — сказал д'Арланкур с улыбкой, — за исключением того, что ты, возможно, никогда не видел, чтобы поклонение Бегемоту действительно практиковалось.

— Действительно, не видел, — признался я. — Вот по этому поводу я и пришёл к тебе.

— Что ж, а я видел. Это имя, очевидно, имеет неисчислимые вариации, но основная идея всегда одна и та же. Иногда у меня возникает соблазн считать, что нечто подобное может существовать и в реальности. Ты, конечно, знаешь, что так называемые дикие народы предаются всем формам вудуизма, анимизма и тому подобного. В своём мудрствовании мы говорим, что это только потому, что дикари ещё не научились истинному чувству ценностей. Я часто склонен думать, что это потому, что они более свободны в своём субъективном восприятии, чем мы. Они думают, что дерево обладает силой добра и зла. Мы говорим, что это невозможно, и всё же Бозе, например, упомянул одного из великих учёных, который убедительно доказал, что растение испытывает чувство радости и боли, и на самом деле громко плачет, когда ему причиняют вред. Эти дикие люди легко поддаются влиянию того, что мы называем духовными явлениями (потому что мы не можем постичь их иначе). Естественно, среди подобных народов такое поклонение может найти устойчивую точку опоры. Чем лучше мы воспринимаем жизнь в её первозданной реальности, тем ближе мы подходим к поклонению Бегемоту и другим родственным существам.

— Ты подразумеваешь, что от такого поклонения есть польза? — удивлённо спросил я.

— Я не утверждаю этого, но скажу, что подобное поклонение служит определённой цели и заполняет пробел, который мы в цивилизованные времена оставили пустым. Но вернёмся к нашему предмету. Если вы хотите найти примеры поклонения Бегемоту, ищите их среди низших слоев общества — в жарких странах, среди коренных жителей Новой Зеландии и так далее. Именно в таких местах я обнаружил бесчисленные примеры подобного поклонения во время своего недавнего путешествия. Признаюсь, я был очень удивлен тому, что поклонение Бегемоту там преобладает. Оно распространяется с угрожающей скоростью.

— Расскажи мне подробно, — попросил я, затаив дыхание. Видимо, наконец-то я напал на след.

— По существу, поклонение везде одинаково, и само его сходство придает ему видимость представления широко распространенной истины. Похоже, оно связано с реальным живым существом. Великая идея заключается в том, что быстро приближается время, когда цивилизация будет уничтожена, вернутся джунгли и закон силы вновь восторжествует.

Очевидно, этого Бегемота никто никогда не видел, но его можно почувствовать. Я почти верю, что почувствовал его сам. Заклинания произносятся на языке, абсолютно никому непонятном; сами знахари говорили мне, что они могут постичь смысл только с помощью традиционных переводов. И вот ещё одна странность: хотя я видел это поклонение в Новой Гвинее и Перу, в Малайзии и Финляндии, заклинания у разных народов звучат похоже. Это определённо одни и те же слова. Они звучат как непонятная тарабарщина, больше похожи на язык обезьян или рёв морского льва, чем на речь, но эти расы, разбросанные на большом расстоянии друг от друга, произносят их почти одинаково. Рэндалл… они что-то значат!

И вновь я почувствовал, как у меня по коже поползли мурашки при мысли о той огромной силе, с которой мне пришлось иметь дело.

— Какова главная особенность этого поклонения?

— Их две: мистический союз с Бегемотом, что означает обязательство помочь ему в восстановлении джунглей и свержении цивилизации; и, во-вторых, объективная сторона, которая включает в себя жертвоприношение неверующих — обычно рептилиям, хотя я видел детей, которых отдали ягуарам, этих животных держали в качестве священных символов.

— Полагаю, даже у нас есть места, где властвует эта мерзость, — обеспокоенно предположил я.

— Не сомневаюсь в этом, — согласился мой учёный друг. — Очевидно, это Существо собирает жертвы повсюду, почему бы и не здесь? Я даже могу предположить, где мы можем найти подобный культ в нашей стране.

Затем я рассказал д'Арланкуру обо всём, что привело меня к подобным вопросам. Когда я закончил, его лицо выглядело напряжённым и испуганным.

— Это чудовищно! Я едва могу в это поверить. Если это правда, мы должны немедленно что-то предпринять, чтобы искоренить эту раковую гниль в самом её сердце. Подожди!

Он подошёл к книжному шкафу и взял какую-то книгу. Несколько минут он читал молча. Затем он заговорил:

— Похоже, какие-то тайные ордена основаны на этом культе. Имена, по всей вероятности, будут изменены, но они могут быть достаточно похожи, чтобы мы их заметили. Один из них — Макрокосм. Другой — орден Фемаута, очень древний, возникший во времена Древнего Египта и поклоняющийся в качестве своего символа гиппопотаму. Если мне не изменяет память, гиппопотама на языке третьей династии называли Пе-Хе-Маут, что по звучанию очень похоже на слово Бегемот. Теперь мы выясним, есть ли какие-нибудь пережитки этого культа в Америке двадцатого века.

Он взял телефонную трубку, а меня охватил леденящий ужас. Я снова ощутил тот всепоглощающий страх, который предвещал появление этого Существа.

Мой друг обратился к кому-то по телефону:

— Секретная служба? Позовите Эллери. Скажите ему, что это д'Арланкур. Да, пожалуйста. Здравствуйте… да, это Джефф. Хочу узнать, есть ли у вас какие-нибудь сведения о тайных обществах, которые носят имя Фемаут, Б'Мот или Бегемот, в общем, с названием, похожим на эти?

Некоторое время д'Арланкур прислушивался.

— Что… Боже мой! Мы сейчас же приедем.

Он повернулся ко мне с посеревшим лицом.

— Мне сказали, что во всём мире известны общества, носящие имя Фемаут, и другие с похожими названиями, и что после облавы на них полиция обнаружила кости — человеческие кости, обугленные и во многих случаях погребённые. Эллери говорит, что эти тайные общества подозреваются в поджоге, подрыве и тому подобном. Рэндалл, ты приложил палец к самой страшной ране, которую ещё только предстоит прижечь человечеству!

8

Мы нашли Эллери, ласкающего красивую полицейскую собаку, которую он начал дрессировать, когда та ещё была щенком.

Д'Арланкур быстро описал сотруднику спецслужб то, что я уже сказал ему. Эллери воспринял эту информацию сначала с насмешливой улыбкой, но по мере накопления доказательств, которые мы смогли предоставить, его лицо приняло серьёзное выражение. Он позвал своего секретаря и поручил ему раздобыть определённый адрес.

— И отправьте телеграмму в секретные службы каждой цивилизованной страны, зашифрованную, — добавил он. — Спросите, были ли какие-нибудь признаки намерений… что мне сказать? — он остановился, беспомощно глядя на нас.

— Спросите, происходили ли в последнее время какие-либо явные попытки, которые, по-видимому, направлены тайными обществами на реабилитацию жизни как в первобытные времена, — с намёком добавил я.

— Но они будут считать меня сумасшедшим, — возразил Эллери, — они не поймут, о чем я.

— Они достаточно хорошо поймут, если столкнутся с чем-то подобным тому, с чем мы имеем дело здесь, — быстро сказал д'Арланкур — Если они не поймут, то подумают, что телеграмма исказилась при передаче.

— Хорошо, вставь что-нибудь подобное. Спросите, в частности, были ли у них какие-либо проблемы с группами людей, которые поклоняются какому-либо животному или рептилии, особенно той, которая напоминает бегемота.

— Хорошо, сэр, — сказал секретарь с лёгкой ухмылкой.

— Вот и всё, — заявил Эллери.

Мы вместе покинули офис и поехали в один зал для тайных собраний. Детектив Эллери пожелал нам показать его. С этим местом были связаны отвратительные слухи, и существовала некоторая вероятность, что мы найдем там то, что искали.

Когда мы подъехали к этому залу, уже стемнело. Он находился в убогой и нищенской части города. Мы припарковали машину на некотором расстоянии, и, смешавшись с пёстрой толпой, которая искала вход, вошли в здание и уселись возле задней двери.

Зал был почти заполнен, и после того, как мы заняли свои места, огни начали тускнеть. Они превратились в простые точки зелёного пламени, и в зале зазвучал хор бессмысленно лепечущих людей; всё это было похоже на болтовню обезьян в лесах Амазонки. Очевидно, так они приветствовали верховного жреца Бегемота, который сейчас входил.

Он был одет в сияющую зелёную мантию; по-видимому, сшитую из кожи какого-то океанского монстра. Подобно гниющей рыбе, она светилась голубовато-зелёным огнём и окружала отталкивающие черты маски, которую закрывала его лицо, дьявольским, неестественным светом. Жрец медленно поднялся по ступенькам на кафедру. Я увидел, что перед ним стоит резервуар, светящийся тем же ярким голубым огнём, который я видел в зеркале, когда тот сумасшедший умер в Германо-Американском Госпитале.

Я обнаружил, что не могу подавить дрожь в теле. В этом месте было почти темно, и, кроме жреца на кафедре, мы не могли ничего разглядеть, только крошечные зелёные точки, обозначавшие разноцветные электрические огни.

По-видимому, никаких определённых церемоний или ритуалов здесь не требовалось. Каждый верующий делал то, что ему нравилось, но все говорили на диком жаргонном языке, который напоминал мне глухой лес. Слева от меня сидела женщина с отвисшей челюстью и огромными зубами, выступающими между толстых губ. Её крики почти разрывали мои барабанные перепонки.

По мере того как действие продолжалось, толпа приходила в экстаз, и многие бросались на пол, срывая с себя одежду и дико танцуя в темноте. Множество верующих принесли с собой ручных змей и с любовью гладили их; у других имелись крошечные обезьяны, которых они нежно целовали. Мужчины и женщины бросались друг на друга в безумном порыве отчаяния. Я увидел малайца, борющегося в объятиях белой женщины, и услышал их крики экстаза. Я видел, как другие фанатики глубоко впивались зубами в руки, ноги, плечи ближайших к ним людей в безумной ярости первобытной свирепости. Там была красивая девушка, её обнаженное тело лежало в объятиях бронзовой фигуры, упиваясь страстными поцелуями, которыми он осыпал ее. Обезьяны метались туда-сюда среди сумасшедшей толпы, получая дань уважения везде, где они пробегали. Змеи извивались, их кольца обвивали горло истово верующих. Их крики превратили зал в сумасшедший дом.

Воздух становился всё гуще с каждой минутой. Сначала я не мог ничего понять, но вскоре мне всё стало ясно. Я видел этот тяжёлый зеленоватый пар и раньше. Это было дыхание того адского ужаса, которому поклонялись эти обманутые негодяи. Казалось, пар нависал над всем залом, окутывая всё и вся своими липкими складками. Я почувствовал его болезненное прикосновение, и я корчился, как будто в тисках какой-то отвратительной твари. Мои спутники сидели с вытянутыми лицами, их мышцы напряглись в попытке противостоять ужасному зрелищу.

Возгласы сумасшедших быстро смешались в ритмичный крик. Ошеломлённый происходящим, я смог разобрать только одну фразу: «Б'Мот… Хозяин!» Это повторялось тысячу раз, пока тяжёлая завеса, покрывающая нас, становилась всё гуще и гуще.

Человек, сидевший рядом со мной, ревел от радости.

— Хозяин почти готов, — крикнул он мне, перекрывая шум. — Ещё несколько дней, и мир почувствует его силу.

Он бил себя по лбу и кричал в экстазе: «Приди… Б'Мот… Хозяин, приди!». Я кивнул в притворном согласии, и он продолжил кричать.

Женщина обняла меня и шепнула мне на ухо какие-то непристойности. Внезапно внимание толпы обратилось к жрецу на кафедре. Он открыл резервуар с водой, стоявший на платформе, и, к моему ужасу, я увидел огромного крокодила, раскрывшего свои челюсти. Он казался облаченным в сернистое сияние, как и всё остальное.

В шумное столпотворение ворвался новый, поразительный звук — пронзительный в своей силе крик — женский голос, охваченной смертельным ужасом! Я напряг свои глаза и сквозь густой пар смог рассмотреть — О Боже! — девушку, которую этот чудовищный жрец держал в воздухе над резервуаром! Его цель была ясна. Он намеревался накормить девушкой эту тварь в воде.

Парализованный от ужаса, я продолжать смотреть. Я не мог поднять руку, чтобы спасти её! Рядом со мной раздался оглушительный грохот. Вспышка пламени пронзила темноту. Эллери выстрелил из пистолета. Зачарованный ужасом, я увидел осколок резервуара, когда пуля пробила его. Вода хлестнула в толпу, переливаясь и фосфоресцируя, накрывая фанатиков волной. Крокодил соскользнул на пол и побрёл к тем, кто находился ближе. Его измазанные красным челюсти яростно чавкали по рукам и ногам людей на передних сиденьях, а Эллери все стрелял и стрелял.

Наконец пули нашли свою цель. Крокодил скорчился в смертельной агонии, хлопнул хвостом, ударив полдюжины мужчин, которые кланялись ему, и умер. Священник бросил девушку и побежал прочь. В спешке маска, которая скрывала его лицо, отцепилась и упала на пол.

Я с ужасом смотрел на искаженное похотью лицо, которое мне открылось.

9

Девушка, избежавшая жертвоприношения, стремительно пробежала по проходу и исчезла на улице. Мы оказались в опасном положении. Обезумевшая толпа набросилась на нас с убийственной похотью. Царапаясь, колотя кулаками и тяжело дыша, они повалили нас на пол. Оружие Эллери вновь выплюнуло свинец, и толпа отпрянула. Фанатики замешкались, а мы бросились к двери, перебежали улицу и сели в машину.

Мы увидели девушку, стоящую на обочине. Поспешно велев ей сесть в машину, мы поехали обратно в кабинет детектива.

Когда мы прибыли, то застали секретаря в сильном беспокойстве. Полицейская собака, которую так сильно любил Эллери, похоже, внезапно заболела. Детектив извинился и вышел из комнаты.

Мы услышали его снаружи, он звал свою собаку. До нас донёсся топот собачьих ног, затем рычание. Затем послышался тяжёлый удар тела об пол и крик боли. Бросившись к двери, мы увидели тошнотворное зрелище.

Эллери лежал на полу, и кровь текла из его горла. Он умер раньше, чем мы подбежали к нему. И пока собака — полуволк, полудворняга — стояла там, лая на нас, невыразимая вражда этих глаз, тронутая дьявольским светом, говорила о злодее, пожирателе, Бегемоте. Вокруг собаки свернулся тонкий пучок жёлтого пара.

Д'Арланкур взял со стола револьвер Эллери и выстрелил в зверя. Собака упала замертво, и сразу после этого — было ли это на самом деле, или мои растерянные нервы подвели меня? — мне показалось, что я услышал зловещий грохот из тёмных ниш комнаты, когда пар выплыл из окна и исчез.

10

Для того чтобы убедить нас в том, что близок тот день, когда целая орда из джунглей попытается захватить цивилизацию, не требовалось подтверждение девушки, которую мы привели с собой.

Все без исключения телеграммы рассказывали о серии других подобных попыток. В некоторых телеграммах даже использовалось слово «Б'Мот», это ясно показывало, что все инциденты были связаны какой-то серьёзной и главной целью.

Но мы всё ещё были в неведении и не знали о времени и месте нападения. Ожидалось, что это Существо поднимет свою голову в Аргентине, Африке, Индии и дюжине других стран. Как мы можем надеяться справиться с этими головами гидры одновременно?

Однако мы действительно связались с полицейскими силами всего мира, наказав им внимательно следить за всем и быть начеку на случай любого вторжения из джунглей или с моря. Возможно, наше послание звучало для них фантастически, но мы сделали его максимально убедительным.

После этого мы стали искать способ защитить наше население от угрозы, которая, по общему мнению, была неизбежна. Подумав немного, я нашел возможный способ предотвратить эти ужасные события. Эту смелую и рискованную попытку нельзя было предпринять без полного согласия доктора Прендергаста.

Я позвонил в госпиталь и спросил, на месте ли он. Я узнал, что он всё ещё там, и что руководству госпиталя удалось разжечь огонь, погасший некоторое время назад из-за беспечного санитара. Доктор быстро поправлялся. Я попросил врачей соединить меня с ним, и Прендергаст ответил достаточно весело.

Он был совершенно не в состоянии предоставить мне какую-либо информацию такого рода, какую я хотел. Наконец, я высказал своё предложение. Это был единственный способ, который мог помочь нам в борьбе.

— Готов ли ты сделать кое-что для человечества? — поинтересовался я.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Прендергаст с тревогой. Он уже находился в страшной опасности, и я вполне мог поверить, что он боялся Существа больше чего-либо ещё в нашем мире.

— Я хочу, чтобы ты позволил этому огню снова погаснуть на несколько минут, — медленно и отчётливо сказал я.

— Боже мой! Я не могу этого сделать. Ты знаешь, что это будет значить.

— Да, я знаю. И поскольку дело очень важное, я прошу тебя сделать это. Мы будем снаружи, готовые зажечь огонь снова, чтобы ты не лишился сил.

— Зачем ты хочешь, чтобы я это сделал?

— Существует вероятность того, что ты сможешь сообщить нам, когда произойдет это вторжение. Если оно случится скоро, все последователи Хозяина должны будут это знать. Ты должен попытаться вспомнить всё, что происходит, когда огонь гаснет. Ты сделаешь это?

— Это трудно… но я сделаю это, — решительно сказал он.

Мы с д'Арланкуром поспешили в госпиталь и наблюдали через дверной проём, как доктор Прендергаст позволил огню медленно погаснуть. Его лицо побелело от страха, когда исчезли последние искры, а пепел остыл. Даже с этого расстояния я мог видеть, как капли пота вспыхнули на его лбу, когда коварная сила стала окружать его. В комнате потемнело, и завитки пара медленно собрались вокруг доктора. Он лежал на кровати, как мёртвый, но по его дыханию я понял, что он всё ещё жив.

Я видел, как искажённая свирепость, с которой я так хорошо ознакомился за последние несколько дней, распространилась по его правильному лицу. Я слышал ворчание, которое исходило от Прендергаста, словно он превратился в какое-то дикое животное. Он рычал и плевался в ярости дикого вожделения, превращаясь из доктора в демона. Он уже не лежал неподвижно, но взволнованно задвигался и начал говорить на бессмысленном для меня языке. Казалось, он вёл долгий разговор с кем-то, но, в конце концов, он стал вырываться, словно пытаясь сбросить с себя какое-то страшное бремя, и я понял, что пришло время вновь разжечь огонь. Я вошел в комнату, решительно избегая сырости, которая пыталась окутать меня своими кольцами. Вскоре разгорелся яркий огонь, и добрый доктор медленно ожил.

— Ты что-нибудь помнишь? — спросил я с тревогой.

— Да, я всё помню. Едва ли я могу поверить в это. Будет вторжение из океана во время следующего полнолуния. Монстры попытаются уничтожить весь цивилизованный мир, и ожидается, что последователи Б'Мота помогут в разрушении. Даже мне приказали помогать.

— Ты уверен, что это будет при следующей полной луне? — задал я серьёзный вопрос.

— Да. Следующее полнолуние — когда это?

Я сверился с календарем.

— Через неделю, — сказал я. — Есть ли у тебя какие-нибудь мысли о том, где начнётся вторжение?

— Совсем никаких, но я полагаю, что оно начнётся где-то в нашей стране, — уныло сказал Прендергаст.

— Что ж, мы будем дежурить везде, — ответил я на это.

Д'Арланкур и я покинули госпиталь, и, поспешив в секретные службы, мы снова отправили несколько телеграмм, а также радиосообщения на корабли в море. Мы попросили всех внимательно следить за скоплением монстров, как в воде, так и на суше.

Мы провели несколько дней вынужденного безделья и теряли надежду на то, что сможем предотвратить ужасную катастрофу, которая вот-вот сокрушит нас. Нам было очень трудно повлиять на военное ведомство в этом вопросе, но, в конце концов, они согласились отдать приказ фортам в разных частях страны обстреливать что-нибудь необычное, принадлежащее животному миру. Это было всё, на что они были способны, и такой приказ был отдан скорее из вежливости, чем по какой-либо другой причине. И кто может обвинить их? Они привыкли сражаться с армиями, а не с духами.

С приближением дня полнолуния вооруженные силы мира, объединённые ради цивилизации, пребывали в тревожном ожидании. Затем мы получили сообщение с парохода «Малолана», курсирующего между Сан-Франциско и Гавайями. Радиосообщение, которое мы отправили несколькими днями ранее, оказалось эффективным. Капитан доложил, что видел стаю чудовищ, быстро плывущих к материку, прямо по судоходным маршрутам, образующим большой круг до Гонолулу. Их были тысячи, словно одеяло из рыб, огромных вне всякого сравнения, почти таких же больших, как его собственный пароход!

В течение дня поступали и другие сообщения от различных судов по маршруту большого круга на Гавайи, и все они упоминали об этом огромном множестве Существ. Президиум в Сан-Франциско был немедленно уведомлён, и мы взяли быстрый самолет, доставивший нас в Чикаго, Денвер и далее в Миллс-Филд.

Мы прибыли в Сан-Франциско в ту самую ночь полнолуния, после чего поспешили в форт. Военные суетились повсюду. Огромные выдвижные орудия, способные выстрелить снарядом на тридцать миль, были готовы к отражению атаки из морской пучины. Самолёты-разведчики парили в воздухе, чтобы сигнализировать о приближении захватчиков. Телескопы с тревогой следили за Тихим океаном, что освещался лишь звёздами. Форт Майли также стал местом действия. Военно-морские станции в Бремертоне и Сан-Диего наблюдали за любым изменением курса со стороны полчищ из океана. И с полной луной они пришли! Океан на многие мили представлял собой бурлящую массу ужасающей необъятности. Зелёные тела прокладывали себе путь сквозь спокойную воду. Их плеск был отчётливо слышен наблюдателям на сторожевых постах гарнизона.

Поступил приказ: «Огонь!», и дальнобойные орудия изрыгнули послание смерти. Вновь и вновь снаряды падали в скопище раздутых существ. Тем не менее, монстры двигались медленно, неуклонно и непрерывно.

Воздух наполнился оглушительными адскими воплями и взрывами, когда орудия делали свою работу. Океан стал красным от крови Существ. И всё же они продолжали свою атаку!

Мины взрывались за пределами Голден-Гейта — мины, размещённые там, чтобы подрывать линкоры. Но твари по-прежнему наступали!

Самолёты сбрасывали бомбу за бомбой на них и возвращались за дополнительными боеприпасами, но наступление продолжалось! Густой туман, которого я научился бояться, окутывал океан — дыхание самого Бегемота во главе своих войск!

Время от времени грохотали орудия. Содрогались даже холмы. Из Форта Майли тоже пришел гром. Боевые корабли, стоявшие на якоре в Нави-Роу, приблизились к устью Голден-Гейта и своими бортами пытались остановить поток монстров. Те замедлили своё движение, и их число значительно уменьшилось, но всё же наступление остановить не удавалось.

Наконец, со станции береговой охраны на пляже пришло отчаянное сообщение, что враги выходят на берег. Охваченные паникой люди покидали свои дома и видели, как под тяжестью захватчиков те ломаются как спички. Орудия направили сосредоточенный заградительный огонь на место высадки монстров и разорвали пляж в клочья.

Под ярким светом огромных прожекторов я увидел медленные потоки красного цвета там, где продолжалась ужасная бойня; но наконец-то они повернули назад — обратно в океан, откуда они пришли. Туман рассеялся — Хозяин встретил свою судьбу? — и грязные твари тяжело поплыли прочь от берега, толкая при этом туши тысяч своих мертвецов. Тем не менее, грохот пушек следовал за ними далеко-далеко до горизонта, до предела своей дальности стрельбы; и когда всё было кончено, мы безвольно опустились на землю, потеряв дар речи перед опасностью, с которой мы только что столкнулись.

Конечно, детали этого дела так и не стали известны общественности, но на следующий день мы получили телеграммы со всех концов света, рассказывающие о согласованной попытке этих созданий ужасного прошлого вернуть себе власть.

Из Индии приходили сообщения о вторжениях стай тигров и слонов-мамонтов; из Африки — о львах и других диких животных из леса; из Бирмы — о гигантских обезьянах, которые отнимали жизнь у людей; из Южной Америки — обо всех рептилиях, населявших амазонские леса. Но благодаря нашему знанию об их намерениях, все попытки были сорваны.

Разумеется, истории о поджогах нельзя было скрыть от прессы. О подрыве здания Маколиффа в Нью-Йорке узнали все. Жестокое убийство профессора Аткинсона в его собственной лаборатории экспериментальной гигиены тоже стало известно прессе. Во всем цивилизованном мире полицейским силам было трудно справиться с угрозой низвержения цивилизации.

Но она победила, и силы разрушения были значительно уменьшены, хотя и не уничтожены; они никогда не могут быть уничтожены. Доктор Прендергаст теперь смеётся над туманом, а меня больше не пугает дождь.

Была ли верна моя гипотеза, что эти твари развернулись и ушли в открытое море, потому что Б'Мот умер? Не знаю, не знаю!

Перевод: А. Черепанов

Октябрь, 2019

Генри Гассе

ХРАНИТЕЛЬ КНИГИ

Генри Гассе. «Хранитель Книги» (Henry Hasse, «The Guardian of the Book»), 1937. Фантастический рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Источник текста: антология «Tales of the Lovecraft Mythos» (1992)

1

Я всегда слежу за старыми букинистическими магазинами. И поскольку по своим делам я бываю во всех частях города, я не раз заходил в такие места, чтобы провести лишние полчаса среди полок и стопок заплесневелых книг, с радостью находя среди них такие, что соответствуют моим многочисленным увлечениям и интересам.

В тот особенный февральский вечер я спешил домой и, пересекая узкую аллею на окраине торгового квартала, остановился с радостным трепетом. Недалеко от угла я заметил один из тех старинных книжных магазинов, который, как я был уверен, никогда не посещал раньше — узкий каркасный склад, спрятавшийся между двумя кирпичными зданиями.

У меня не имелось никаких особых планов на вечер; уже темнело, было холодно, и налетел стремительный шквал снежинок. Я вошёл в это убежище, что очень кстати привлекло моё внимание.

Помещение имело тусклое освещение, но я видел, что стою посреди множества книг, которые располагались на полках и на полу. В передней части магазина никого не было, но из задней комнаты доносился стук кастрюль, и я догадался, что у кого-то уже начался ужин. Я тихонько побродил среди этого беспорядочного нагромождения книг и, должно быть, забыл о времени, потому что совсем неожиданно рядом с моим ухом раздался пронзительный голосок:

— Может быть, вы ищете какую-то особую книгу?

Вздрогнув, я резко обернулся.

Рядом со мной, вглядываясь в моё лицо, стоял маленький человечек, самый странный из тех, что я когда-либо видел. Я могу сказать даже буквально: он выглядел крошечным, потому что его рост не превышал четырёх футов. Его кожа выглядела гладкой и туго натянутой, и такого цвета, который я мог бы описать только как сланцево-серый; кроме того, его нелепый купол головы был совершенно лысым, а на лице не имелось даже малейших следов бровей! И за всю свою жизнь я никогда не видел ничего более чёрного, чем эти глаза, которые смотрели в мои, когда человечек повторил свой вопрос:

— Может быть, вы ищете какую-то особую книгу?

Я неловко рассмеялся.

— Вы меня напугали, — сказал я. — Да нет, ничего особенного, просто осматриваюсь. Я подумал, что, может быть, смогу найти что-нибудь, чтобы унести сегодня вечером домой.

Лысый ничего не ответил, только слегка поклонился и жестом пригласил меня пройти вперёд. Двигаясь среди множества книг, я заметил, что глаза маленького человечка следят за каждым моим движением, и хотя выражение его лица не изменилось, мне показалось, что он наблюдает за мной с каким-то подобием веселья.

Я пробежал глазами по названиям, не упустив ни одного, потому что есть книги, которые я всегда ищу, как бы ни малы были мои шансы найти хоть одну из них. Но теперь, когда я рассматривал книги вокруг себя, я увидел, что никакого порядка в их расположении вообще не соблюдалось: художественная литература, биографии, наука, история, религия, техника — все они были беспорядочно перемешаны.

Возможно, ещё минут пять я искал, прежде чем отказаться от этой безнадёжной затеи, потому что у меня было не так много времени, чтобы тратить его на поиски того, что я хотел.

Маленький человечек не двигался с места, и теперь он улыбался вполне дружелюбно.

— Я очень боюсь, сэр, что вы никогда не найдёте того, что ищете.

Я был несколько нетерпелив, поэтому ответил откровенно:

— Тут я с вами согласен, я никогда не видел такого беспорядка.

— О, я только что переехал сюда, — объяснил он, всё ещё улыбаясь, — и у меня не хватило времени, чтобы привести всё в надлежащий порядок.

Я так и предполагал. Я сказал, что зайду попозже, и направился к двери.

Торговец положил руку мне на плечо.

— Постойте. Вы неверно истолковали мои слова, когда я сказал, что вы никогда не найдёте то, что ищете. Я не имел в виду беспорядок в моём магазине.

Я нахмурил брови, а он продолжил:

— Надеюсь, вы не будете слишком удивлены, доктор Уичерли, когда я заверю вас, что вполне осведомлён о существовании некоторых труднодоступных книг, за возможность владения которыми вы охотно отдали бы любую цену. И даже заплатили бы просто за то, чтобы прочесть их. Разве нет? И как бы далеко не находились эти книги, какими бы смутными ни были ваши шансы, вы всё же питаете надежду, что, возможно, когда-нибудь, по счастливой случайности, вы сможете завладеть одной из таких книг. Разве это не так?

Очень удивившись, я ответил сразу на оба его вопроса, едва сознавая, что говорю:

— Ну… да, в самом деле, да.

Лысая голова торговца добродушно покачнулась, и он махнул рукой в сторону беспорядочных стопок книг вокруг нас.

— А эти? — подчеркнул он своим пронзительным голосом. — Эти? Тьфу! Они — мусор, они — ничто! Вы не найдете там того, что ищете!

Я был поражён его горячностью.

— Наверное, нет, — неопределённо пробормотал я. — Но вы только что упомянули моё имя, а я и не подозревал, что вы меня знаете. Не могли бы вы объяснить?

— Ах, да, вы, конечно, озадачены. Вы удивляетесь, как я узнал ваше имя. Это, сэр, совершенно несущественно. Ещё больше вы удивляетесь тому, как я мог узнать о вашем тайном желании, желании прочесть так называемые «запретные книги», которые повествуют о немыслимом зле — книги, которые теперь настолько недосягаемы, что даже запрещены. Достаточно сказать, что в настоящее время я не могу не знать о ваших погружениях в таинственные и ужасные темы, потому что… ну, потому что для меня крайне важно, чтобы я это знал; следовательно, я знаю. Но я думаю, вы согласитесь, что ваши поиски таких книг довольно безнадёжны! Различные версии «Некрономикона» Альхазреда, «Атмосфера» Фламмариона, «Безымянные Культы» фон Юнцта, «Магия и Чёрное Искусство» Кейна, «Книга Эйбона» и таинственный «Король в Жёлтом» — который, если он действительно существует, должен превзойти их все — ничего из этого вы не найдёте в книжных магазинах. Даже те немногие книги, о существовании которых известно, находятся под замком. Конечно, есть и другие, более мелкие источники, но даже их нелегко раздобыть. Например, вам, вероятно, было трудно найти то самое, более позднее издание «Безымянных Культов», которое вы теперь имеете в своём распоряжении; и я полагаю, что вы находите его весьма неудовлетворительным из-за того, что цензоры подсократили страницы.

— Да, нахожу неудовлетворительным! — признался я, затаив дыхание. Меня очень удивила встреча с человеком, так много знающим о запретных книгах. Я решил ему объяснить:

— «Безымянные Культы», которые у меня есть, — это сравнительно недавнее издание 1909 года, и оно в высшей степени легкомысленное. Мне бы очень хотелось заполучить один из тех оригиналов, изданных в Германии, кажется, в начале восемнадцатого века.

Но человечек категорически отмахнулся.

— А как же «Некрономикон», — спросил он, — самая страшная из всех запрещённых книг, о которой говорят лишь намёками; вы бы многое отдали, чтобы заглянуть в неё?

— Это, — улыбнулся я, — даже выше моих самых заветных надежд!

— А если я скажу вам, что у меня здесь, в этой самой лавке, хранится подлинник «Некрономикона»?

Я и бровью не повёл.

— Нет у вас этой книги, — решительно заявил я.

Лысый смотрел не на меня, а куда-то вдаль.

— Верно, нет, — сказал он, наконец. — Я думал, вы сочтёте это заявление абсурдным.

Он вздохнул и поспешно продолжил:

— И всё же мне интересно, можете ли вы представить себе ещё большую нелепость — книгу, ещё более ужасную, чем пугающий «Некрономикон», книгу, настолько зловещую по своему размаху, что «Некрономикон» покажется вам таким же банальным, как…

— Как поваренная книга, — шутливо вставил я, потому что крошечный человечек принял теперь почти забавный вид — торжественный и одновременно серьёзный.

— Да. Книга, которая рассказывает о вещах, которые безумному Арабу никогда не снились даже в его самых диких кошмарах; на самом деле, книга даже не с этой Земли; книга, которая восходит к самому началу и тому, что находится за пределами начала; которая исходит из самых умов тех существ, что создали всех остальных!

Я посмотрел на торговца с внезапным подозрением, затем цинично улыбнулся.

— Вы хотите сказать, что у вас нет «Некрономикона», но есть такая книга, которую вы описываете?

Глаза человечка на мгновение задержались на мне, и только на миг в них появился блеск.

Он сказал:

— Вы осмелитесь позволить мне показать её вам?

— Да, покажите мне эту книгу, во что бы то ни стало!

— Очень хорошо. Пожалуйста, подождите здесь минутку.

Я с сомнением ждал, впервые задумавшись о действительно необычном аспекте этого дела. Я вдруг вспомнил историю, которую читал некоторое время назад, что-то о человеке, который зашёл в старый книжный магазин и погрузился в круговорот странных приключений, связанных с вампирами. Меня встревожило то, что эта история всплыла у меня в голове именно сейчас, но я улыбнулся при мысли о том, что со мной может случиться что-то нехорошее; этот маленький синеватый человечек был действительно довольно странным типом, но он не соответствовал моим представлениям о вампирах.

В этот момент он вернулся с огромной книгой, которая по высоте составляла половину его роста.

— Вы должны понять, — проговорил он, — что то, что я вам скажу, не должно восприниматься скептически. Очень важно, чтобы вы знали некоторые вещи об этой книге, — торговец крепко прижал её к себе, — которые покажутся вам невероятными. Во-первых, я должен вам сообщить, что она не принадлежит ни мне, ни кому бы то ни было на этой Земле: это первая невероятная вещь, в которую вы должны поверить. Если бы мне и в самом деле пришлось объяснять вам, кому она принадлежит, я бы сказал — космосу и всем столетиям, которые были, есть и будут. Это самая отвратительная книга во вселенной, и если бы не она, я… но нет, я не скажу вам этого сейчас. Сейчас я сообщу только, что я — хранитель этой книги, теперешний хранитель, и вы никогда не сможете себе представить, какие ужасные переходы во времени и пространстве я совершил.

Можно ли винить меня за то, что я начал пятиться к двери? Можно ли винить меня за то, что я захотел уйти оттуда? В моём сознании росло подозрение, что этот человек сошёл с ума, и теперь я это понял. Но следующие слова я произнёс именно потому, что не знал, что ещё сказать:

— И вы хотите продать мне эту книгу?

Торговец ещё пристальнее вгляделся в меня.

— Её нельзя купить за все богатства этой или любой другой планеты. Нет, я просто хочу, чтобы вы прочли её. Я очень хочу, чтобы вы её прочли. Вы можете взять книгу к себе на дом, если хотите. Видите ли, я знаю, что, несмотря на ваш скептицизм, вас снедает любопытство.

Человечек был прав. И всё же, почему я не мог решиться? Было что-то очень странное во всём этом, нечто, что не проявлялось на поверхности, что-то неуловимое и почти пугающее. До сих пор он намекал на многое, но не сказал мне ровным счётом ничего. Он был слишком решителен в том, чтобы навязать мне эту книгу, и что-то подсказывало мне, что если он так сильно хочет, чтобы я её прочел, то лучше мне этого не делать.

— Нет, спасибо, — пробормотал я, и, не пытаясь скрыть дрожь, отвернулся.

С меня было достаточно. Его глаза выглядели слишком чёрными. Но торговец, казалось, предвидел мой отказ, и в дверях снова схватил меня за руку.

— Вы должны знать, — сказал он, — что если бы вы не пришли сюда, я рано или поздно принёс бы вам эту книгу. Исходя из того, что я знаю о вас и о ваших оккультных занятиях, следует вывод, что именно вам следует доверить эту книгу. Я понимаю, что всего лишь намекнул вам на некоторые вещи и ничего не сказал, но больше я ничего не могу сделать. Вы должны прочитать эту книгу, тогда вы всё поймёте.

Положив руку на дверь, я на один роковой миг замешкался. В этот момент книга выскользнула из-под его руки, и человечек с жадностью прижал её ко мне, наполовину вытолкнув меня за дверь в сумерки приближающейся ночи; и вот я стою с этим тяжёлым фолиантом в руках, озадаченный, наполовину рассерженный, но всё же смеющий надеяться, что наконец-то обладаю чем-то важным. Усмехнувшись и пожав плечами, я направился домой.

2

Мои надежды более чем оправдались, как я вскоре установил, оказавшись в своём уединённом жилище. Книга с обложками, обшитыми металлом, была огромной — размером с большой гроссбух, и очень толстой. Переплёт из чёрной выцветшей ткани, незнакомой мне, и пожелтевшие страницы тоже оказались какой-то странной, упругой фактуры. Страницы были исписаны странными угловатыми символами, длинными, узкими и строго перпендикулярными. Я попытался найти ключевое слово или символ, но они отсутствовали, поэтому я уставился на страницы, задаваясь вопросом, как мне расшифровать их.

И тут случилось нечто странное, что должно было стать лишь первым из многих удивительных событий того вечера. Пока я смотрел и продолжал смотреть на эти сбивающие с толку страницы, мне показалось, что один из символов шевельнулся, совсем чуть-чуть; и когда я пристально всмотрелся в текст, стало ясно, что символы действительно двигались, пока мои глаза пробегали по строчкам — перестраиваясь очень быстро, извиваясь и скручиваясь, подобно множеству крошечных змей. Благодаря таким странным извивающимся движениям я больше не удивлялся значению этих символов, ибо они вдруг стали ясными, яркими и полными смысла, запечатлевшись в моём сознании в виде множества слов и предложений. Я понял, что действительно наткнулся на нечто очень важное.

Книга, казалось, источала невидимую ауру зла, которая сначала нервировала меня, а затем стала доставлять удовольствие, и я решил не терять времени и погрузился в работу.

Усевшись на край библиотечного стола, я разложил перед собой книгу и придвинул лампу поближе. Чувствуя комфорт от пылающего справа от меня камина, я открыл первую страницу книги и начал читать самое фантастическое, я бы даже сказал, безумное сочинение, которое мне когда-либо доводилось читать; но из-за всего этого, я не могу быть сейчас уверен в том, что действительно читал книгу, а не пребывал в состоянии безумия.

Но вот оно, почти слово в слово, каким я его так отчётливо помню:

ПРЕДИСЛОВИЕ

к самой отвратительной книге

когда-либо попавшей

в ничего не подозревающий Космос

Тот, кто завладеет этой книгой, должен быть предупреждён, и данное Предисловие должно служить этой цели. Обладатель этой книги должен быть мудр, чтобы бежать от неё — но не сможет. Его любопытство уже возбуждено, и, читая даже эти несколько предостерегающих слов, он не удержится от дальнейшего чтения; а продолжая дальше, он будет запутан, станет частью заговора и слишком поздно поймёт, что остаётся только одна печальная альтернатива — побег.

Таково ужасное проклятие этой книги. Но как Они должны смеяться от радости!

Знайте же, кто прочтёт это, что я, Тлавиир из Вурла, настоящим подписываюсь под историей и происхождением сей книги, чтобы все люди во все грядущие времена могли тщательно обдумать её содержание, прежде чем поддаться любопытству, присущему всем людям во Вселенной. У меня не было такого предупреждения, и по причине моей глупости мне суждено быть первым хранителем. Я сам ещё не знаю, что это может означать, ибо, как бы я ни старался, я не могу забыть своего друга Катульна, который, сам того не ведая, запустил этот ужасный план богов, и то, какая судьба его ожидала.

Катульн всегда был загадкой для тех, кто его знал, за исключением, пожалуй, меня. Даже в детстве он проявлял ненасытное любопытство к тем глубоким тайнам времени и пространства, которые, как говорили мудрецы Вурла, не должны были знать или искать простые люди.

Катульн не мог понять, почему всё должно быть именно так.

Мы вместе выросли и вместе поступили в университет, и там Катульн стал таким страстным учеником в науках, особенно в сложной математике, что постоянно удивлял профессоров.

Мы вместе покинули университет, я — чтобы продолжить дело своего отца, а Катульн, получив должность ассистента профессора, продолжил некоторые свои занятия.

Я никогда не мог понять, почему он доверял мне, как никому другому, разве только потому, что я слушал его теории с истинной серьёзностью. Я был очарован некоторыми его мыслями. Тем не менее, я не могу не признать, что временами его голос звучал довольно дико.

— Вот мы здесь, — говорил он с трепетом, — крошечные пылинки на поверхности планеты Вурл, в глубине двадцать третьей туманности. Великие учёные говорили нам об этом так же, как и о нашем нынешнем местонахождении. Но какова наша цель — конечная? Здесь у нас есть наша вращающаяся планета, наша вращающаяся система, наша дрейфующая туманность — но одна из миллионов, что движутся, образуя то, что мы называем Вселенной, Вселенной, о которой мы должны сказать то, что это всего лишь частица, несущаяся вперёд с другими частицами — куда? и к какой судьбе? и с какой целью?… Пожалуй, следует говорить: для чьей цели?

И мы никогда не узнаем, должны ли мы всегда оставаться прикованными к этой жалкой маленькой планете? Я не думаю, Тлавиир. Человек за миллион лет может покорить звёзды. Но это произойдёт не при моей жизни; и я не могу ждать; и кроме того, моя жажда больше, чем простое владение звёздами. Послушай, Тлавиир: представь себе, что можно найти способ проецировать себя не среди звезд, а за их пределы — за пределы космической сферы звёзд! Достичь точки, полностью находящейся снаружи… оттуда наблюдать за работой космической пыли в потоке времени. В конце концов, времени ведь нет, не так ли? Разве пространство и время не должны быть одним и тем же, сосуществовать и соотноситься друг с другом? Разве ты не видишь? И проецировать свое «я» за пределы пространства — разве это не стало бы реализацией нашего хвалёного бессмертия? И будь уверен, выход есть.

Я не мог полностью переварить эти фантастические рассуждения, но и не отрицал возможной истинности его теорий. Существовало несколько старых книг, на которые Катульн часто ссылался, и я думаю, что именно эти книги заставляли его временами строить подобные теории, ведущие в странном направлении.

— А как насчёт тех суеверий, Тлавиир, которые дошли до нас от древних, что населяли Вурл много веков назад? И почему мы должны говорить о суевериях и мифах? Почему человек должен насмехаться над тем, чего он не может понять? Вполне логично, что у этих суеверий и мифов имелась определённая причина для существования: я прочитал некоторые древние рукописи и убедился в этом. Кто знает? — возможно, чьи-то зондирующие пальцы извне проникли внутрь и коснулись Вурла много веков назад, тем самым породив сказки, относительно которых мы очень хорошо знаем, что они не могли родиться в обычном воображении. Вот почему, Тлавиир, я иногда думаю, что ошибаюсь, ища путь наружу; возможно, человеку лучше не пытаться: он может узнать то, чего лучше не знать.

Но размышления такого рода приходили к Катульну лишь изредка. Чаще он показывал мне пачки бумаг с расчётами и какими-то геометрическими рисунками, бесконечными углами и кривыми, каких я никогда раньше не видел, и некоторые из них казались настолько дьявольски искажёнными, что выпрыгивали из бумаги прямо на меня! Когда Катульн пытался объяснить свои вычисления, я никогда не мог понять его рассуждения дальше определенного пункта, хотя его объяснения плюс его энтузиазм делали всё это вполне логичным.

Насколько я мог понять, существует почти бесконечное число пространственных измерений, некоторые из которых соприкасаются с нашими собственными и могут быть использованы в качестве катапульт, если только можно проникнуть через невидимую и тонкую границу между нашим пространством и этими гиперпространствами. Я никогда не придавал особого значения измерениям, выходящим за пределы наших привычных трёх, но Катульн казался очень уверенным.

— Должен быть какой-то выход, Тлавиир. Я установил это безо всяких сомнений. И теперь я уверен, что работаю над правильным решением. Я скоро найду его.

Да, мой друг нашёл его. Он действительно нашёл решение и продвинулся дальше, чем смог или сможет любой другой смертный. Он не мог знать….

Только вскоре после нашего последнего разговора с ним Катульн исчез без следа и причины, был объявлен мёртвым, и даже я, которому он доверил все свои надежды, не подозревал, что когда-нибудь увижу его снова. Но я увидел.

Прошло двадцать долгих лет, когда Катульн вернулся так же внезапно, как и ушёл, и явился прямо ко мне. Самое удивительное, что он ни на день не постарел с тех пор, как я видел его в последний раз, двадцать лет назад! Но годы легли на меня тяжёлым грузом, и Катульн, казалось, был потрясён тем, что я так изменился.

Он рассказал мне свою историю.

— Мне это удалось, Тлавиир. Я знал, что нахожусь на правильном пути в своих расчётах, но всё могло быть впустую, если бы я не истолковал отрывок в одной из этих древних книг; это было своего рода заклинание, сама сущность зла, что открывало дверь, когда слова произносились в соответствии с моим исчислением измерений. Смысл этого заклинания я не могу сказать тебе сейчас, но оно должно было предупредить меня, что задуманный мной план не приведёт к добру. Тем не менее, я осмелился; я уже зашёл слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

Я осуществил свой план, чувствуя себя немного глупо, возможно, только надеясь, но, не зная, что это была комбинация, которую я так долго искал. На мгновение мне показалось, что ничего не произошло, и всё же я ощутил перемену. Что-то случилось с моим зрением; всё стало размытым, но быстро превращалось в чёткую гротескность невозможных углов и плоскостей.

Но прежде, чем это видение стало вполне определённым, меня вырвало наружу, Тлавиир, за пределы искривления пространства, в пространство за пределами пространства, где даже свет поворачивается вспять из-за отсутствия времени! Всё прекратилось: видение и звук, время, измерение и сравнение. У меня оставалось только осознание, но осознание бесконечно более острое, чем просто физическое. Я… я был умом!

Что касается Их… теперь я знаю, Тлавиир, и это именно то, чего я боялся. Их нельзя представить как Существ, или Созданий, или что-либо знакомое нам, ни одно слово тут не подходит. Они — силы чистого Зла, источник всего зла, которое когда-либо было, есть и будет! Иногда Они проникают внутрь. Есть цель.

Катульн коснулся рукой своего лба.

— Есть многое… очень многое, Тлавиир. Всё не так ясно, как было. Но я начинаю вспоминать! Я начинаю… я думаю, что эти сущности Зла развлекались, Тлавиир… У них имелось какое-то развлечение, которое я сейчас не могу понять. Возможно, Их позабавило то, что мне удалось оказаться среди Них. Несомненно, ни одно живое существо не делало этого раньше. Теперь я понимаю, что если бы Они захотели, то могли бы произнести слово, которое взорвало бы и уничтожило меня. Если бы Они пожелали! Вместо этого Они держали меня среди Них. Было что-то… что-то в Их веселье.

Ты помнишь один давний разговор, Тлавиир, когда я предположил, что наша вселенная — всего лишь частица среди других частиц, несущаяся куда-то, к какой-то судьбе, с какой-то целью?

Помнишь ли ты также, что я сказал: может быть, человеку лучше не знать… некоторых вещей?

Я научился многим вещам, Тлавиир, и сейчас мне жаль, что я их узнал. Чудовищные вещи. Откуда взялся Космос… и почему… и его конечная судьба — не из приятных. Самое ужасное, что я начинаю вспоминать… обряды… совершаемые этими Злобными Существами… обряды, вовлекающие Космос самым дьявольским образом…

Я даже не удивлялся своему присутствию Там. Всё было Умом, и Ум был всем. Казалось, что я выглядел большим среди Них… умышленно одним из Них… помогая осуществлять некоторые из этих грандиозных обрядов… принимая участие в Их зловещем развлечении. Но в одно и то же время, по какому-то необъяснимому и непостижимому сверхъестественному обстоятельству, мне казалось, что я отстранён и ничтожен, что я — зритель лишь какой-то малой части целого. Казалось, что я смешивался с Ними на протяжении бесчисленных тысячелетий, но опять же это была лишь малая часть того, что мы называем «временем».

Но теперь… теперь я знаю, что Они просто некоторое время играли со мной подобно ребёнку, что играет с новой игрушкой, а затем устает от неё. Они выбросили меня назад, Тлавиир, и вот я снова на Вурле. Сначала я подумал, что очнулся от очень дурного сна, но мне не потребовалось много времени, чтобы обнаружить, что Вурл прошёл двадцать лет по своему предназначенному пути в течение тех многих тысячелетий или тех нескольких секунд, что я находился в том месте, где нет времени!

— И ты вернешься туда снова? — с жаром спросил я Катульна, потому что искренне поверил его рассказу.

— Я не могу, даже если бы захотел, и ни один смертный не сможет снова. Они закрыли путь теперь на все времена, и это хорошо.

Для Них, как я уже сказал, я был всего лишь минутным развлечением, но не таким уж незначительным, потому что Они предупредили меня! Они отбросили меня назад, и это было предупреждением: если я когда-нибудь открою другому смертному малейшую из тайн, которые я узнал, или упомяну какую-либо часть или цель ужасных ритуалов, что я видел, моя душа будет разбита на миллион осколков, и эти мучительные осколки разлетятся с воплями по всему космосу! Вот почему, Тлавиир, я не смею сказать тебе ничего сверх этого. Всё больше и больше воспоминаний приходит ко мне, но я не осмеливаюсь говорить о таких вещах.

Потому что… я знаю, что Они могут проникнуть внутрь!

С того дня ни Катульн, ни я больше не упоминали о его пребывании «снаружи». Долгое время я не мог забыть того, на что он намекал, но как ужасно, должно быть, было то, о чём он не решался рассказывать!

Прошло несколько лет, и всё это стало более или менее мифом в моём сознании. Но легко было заметить, что с Катульном всё происходило по-другому. Двадцать лет, которые он пропустил, теперь протянули злые пальцы и взяли своё. Досада, недовольство, беспокойные размышления ума — всё это привело к плачевным изменениям его личности.

Однажды он пришёл ко мне и высказал мысль, что преследовала его. Он сказал, что не может молчать, как раньше. Его тошнило от слепого стремления людей к знаниям. В его власти было дать им ответы на вопросы относительно тайн космоса, которые учёные искали медленно в течение многих лет. Катульн мог поведать и о других вещах, о которых они никогда не догадывались. И как бы ни были ужасны эти тайны, человек должен знать всё. Мысли и воспоминания, теснившиеся в измученном мозгу Катульны, требовали выхода, и таковой имелся лишь один: мой друг решил записать историю своего приключения «снаружи», рассказать обо всём, что он пережил и чему научился.

Что же касается предупреждения, которое дали ему Сущности Зла, то это ничего не значило.

— Прошли годы, — рассуждал Катульн, — и Они, конечно же, забыли; мы ничтожны, а Они управляют вселенными.

Я не возражал. Как и Катульн, теперь, когда прошли годы, я думал, что предупреждение этих Внешних Существ было мелочью.

Таким образом, было положено начало их коварной игре….

Я никогда не забуду ту ночь, когда судьба обрушилась на город Бхуульм. Я покинул город всего за несколько часов до этого, сопровождая один из своих караванов в ближайший соседний город, доступ к которому вёл через извилистый проход в окружающем горном хребте. Переход был совершён без происшествий, и, поскольку мои дела были закончены, я спешил домой один и находился уже далеко в горах, когда странная тьма опустилась так таинственно и преждевременно. Вскоре после этого я увидел длинную багровую ленту, появившуюся из космоса. Она на мгновение застыла, а затем скрылась из виду прямо за горной грядой впереди меня.

Я поспешно пришпорил лошадь, уже чувствуя себя несчастным.

Когда я, наконец, протиснулся через проход и увидел город, лента исчезла, всё было тихо, и тишина эта, казалось, кричала в агонии бледным звёздам, испуганно глядящим вниз.

Я вошёл в город и наткнулся на человека, ползающего по улице, и когда я наклонился, чтобы помочь ему, он, казалось, не увидел меня, но кричал, снова и снова, что-то о «фигуре», которая скользила вниз по ручью. Затем он впал в безумие, испуская слюни, я оставил его лежать и пошёл дальше, в самое сердце города.

Это случилось незадолго до того, как полный грехов ужас обрушился на меня. Всё население стало не только невменяемым, но и совершенно слепым. Некоторые лежали неподвижно на улицах, в милосердном забытьи; некоторые всё ещё корчились и неразборчиво бормотали о чём-то, что спустилось, чтобы взорвать их разум и зрение, а другие жалостливо бродили вокруг, ошеломлённые и хнычущие.

Я бросился к дому своего друга Катульна, но уже знал, что опоздал. Я нашёл то, что и ожидал: он был мёртв. Но его тело стало практически неузнаваемым. Его сплошь покрывали крошечные голубые дырочки, наводящие на жуткие мысли. Его конечности были ужасно искалечены и переломаны. Глаза были вырваны из орбит, а на лице зияли две огромные дыры, из которых что-то сочилось. И его губы растянулись в такой застывшей, преувеличенной улыбке, что я быстро отвернулся.

Повсюду в доме лежали разрозненные страницы, на которых я узнал почерк моего друга. Я хорошо понимал, что это за записи и что они предвещают; но во внезапном безумном исступлении я собрал их все, запихнул их под свою одежду и убежал оттуда в поспешном ужасе.

Я пересёк три великих океана Вурла и после многих злоключений достиг Ненавистного Континента Длууг. Я поднялся по извилистым внутренним горам и спустился в низины, полные тех существ, которые, как предполагалось, покинули лик Вурла много веков назад. Медленно, неумолимо я прокладывал свой опасный путь вперёд и, наконец, полумертвый от боли и усталости, достиг своей цели — полумифического города таинственной и фанатичной жреческой секты, столь уединённой, что только слухи о её существовании достигали внешних сфер Вурла.

Меня приняли, и о моих ранах позаботились; ибо всех, кому удаётся туда добраться, приветствуют и не задают лишних вопросов.

Так случилось, что в тишине моих временных покоев в этом глубоко скрытом городе я, наконец, осмелился заглянуть в тайные складки своей одежды и вытащить те страницы, которые Катульн написал до того, как на него обрушилась погибель. Разложив их по порядку, я увидел, что Катульн получил разрешение закончить свой трактат. И почему-то этот факт выглядел более тревожным, чем если бы Катульна внезапно прервали, прежде чем он успел закончить.

Я с трепетом начал читать и полностью погрузился в написанное. Но вскоре я столкнулся с первыми намеками Катульны на космические ужасы, которые ему предстояло открыть, и меня одолели сомнения. Я стал читать дальше… ещё несколько страниц… я был потрясён и напуган… Тогда я пал духом, мне захотелось остановиться и уничтожить эти страницы навсегда, но я обнаружил, к своему невыразимому ужасу, что не могу этого сделать! Воля, которая не являлась моей собственной, заставила меня читать дальше… всё вокруг меня перестало существовать… я больше не был связан с Вурлом, но меня затянуло, если не физически, то по ощущениям в самую середину этих безумных страниц…

В течение всей ночи, с головокружением, с отвращением в душе, я просматривал эти всё раскрывающие страницы, которые неумолимо, но верно двигались к завершающей, кульминационной необъятности, от которой мой мозг похолодел.

Уже забрезжил угрюмый рассвет, когда я закончил этот ужасный трактат и проклинал всех богов, которые существовали, ибо тогда я всё узнал! Дурак, каким же я был дураком! Глупо было думать, что на такой крошечной планете как Вурл или даже во всей сфере космоса может найтись место, где можно спрятаться от Них! Я дурак, потому что не уничтожил эти страницы полностью, не читая их! Но было уже слишком поздно; вечная панихида по всему человечеству: «Слишком поздно!» Я поддался этому смертельному и алчному заклятому врагу — любопытству. Я прочёл и был совершенно, и чертовски обречён!

И вот, словно в ответ на мои проклятия, издалека донёсся издевательский смешок, а потом ещё ближе, верхом на ветре со звёзд, слабый и ясный… странное шипение и движение, как будто каждый отдельный атом планеты Вурл бесконечно отклонился от своего пути… сильный холод… какой-то багровый блеск, который внезапно вспыхнул, заполнив всю комнату вокруг меня… а потом…

Кажется, я пытался закричать, но каждая последующая попытка достигала определённого предела в моём горле и останавливалась. Как я могу передать душераздирающий ужас того момента, когда из небытия передо мной возникла какая-то тварь, бесформенная, извивающаяся масса, зеленоватая и флуоресцирующая, осязаемая и ощутимая — неописуемая, потому что она постоянно менялась, исчезая по краям, как будто это была проекция, идущая из какого-то другого пространства или измерения. В этот момент я вспомнил слова, сказанные мне Катульном: «Потому что я знаю, Тлавиир, что Они могут проникнуть внутрь!» В этот момент я понял, что за существо стоит передо мной… понял, что это была та самая «фигура», которая спустилась на город Бхуульм много месяцев назад, чтобы уничтожить всех разумных существ…

Я знал, что должен кричать, чтобы спасти свой разум; пытался снова и снова, но не мог; а потом, когда я закрыл глаза от ослепительного блеска и почувствовал, как мой разум медленно ускользает, мне показалось, что от этого существа исходит сияние, которое успокаивающе холодит мой мозг. Первая ледяная волна ужаса прошла по мне и оставила меня спокойным с той абсолютной бесстрастностью, что рождается в безнадёжности.

Вот так и случилось, что там, на холодном рассвете этого безымянного города, я услышал приговор судьбы, что должна была стать моей.

Я говорю «услышал», но звука не было. Это существо выглядело полихроматическим, с переплетением цветов, многие из которых, я был уверен, были чужды этой вселенной. И с каждым мерцающим изменением цвета в моём мозгу пульсировали слова его послания.

Судьба, уготованная мне, не должна повторять судьбу Катульна или участь тех несчастных в городе Бхуульме, ибо я становился тем самым лейтмотивом, на котором Они основывали свой план издевательской игры с человечеством. До тех пор, пока индивидуум, которого я знал как Катульн, не нашёл путь Туда, Они даже не подозревали о существовании таких животных на крошечных планетах. Приглядевшись внимательнее, Они обнаружили, что многие планеты изобилуют подобными существами, и Их позабавила колоссальная наглость одного из этих существ. Исследуя разум Катульна, Они обнаружили, что именно врождённое любопытство заставило его искать ответы на галактические тайны и, наконец, найти выход Туда. Этот феномен любопытства или стремления, как Они обнаружили, был универсальным, врождённым качеством этих существ. Более того, это являлось качеством добра, которому Они, будучи силами чистого зла, противостояли.

Тогда-то они и задумали подшутить над нами.

Они сбросили Катульна обратно на Вурл с тем страшным предупреждением, которое он почти прошептал мне. Для них, находящихся вне времени и потому вездесущих, явления, которые Катульн знал как «прошлое» и «будущее», были едины.

Они предвидели, что Катульн не прислушается к этому предупреждению!

И [продолжало рассказывать мне существо] хорошо зная его судьбу, я имел все возможности уничтожить те страницы, что он написал. Но было предсказано, даже предопределено, что я буду их читать! И теперь эти страницы никогда не будут уничтожены. Мне следует переплести их в книгу, что будет нетленной на протяжении веков, и на эту книгу они наложат проклятие, ожидающее любого, кто осмелится её прочитать. И в качестве стимула для этой чудовищной игры Внешних Сил, задуманной ими для собственного развлечения, я должен предварить книгу предупреждением для всех людей. Тогда пусть пренебрегает предупреждением тот, кто посмеет. Читая дальше, он не сможет повернуть назад; он будет вынужден читать до конца, и на него обрушится проклятие. И только когда найдётся человек, что осмелится прочесть эту книгу, я буду освобождён.

Что же касается проклятия [продолжало мне говорить то существо] и моей непосредственной судьбы, то они ещё не определены. Возможно, оно возьмёт меня Туда. Такие вещи, как стремление, эмоции и разум в связи с крошечными мотыльками, которых Они недавно открыли на этих планетах, вызвали у Них временный интерес, и эксперименты с людьми могут развлечь Их.

Только Они могут задумать такой дьяволизм. Существо уже ушло, и я, Тлавиир, заканчиваю своё предостерегающее предисловие; но я чувствую, что написал эти слова под всепроникающим наблюдением. Теперь мне кажется, что я слышу бесконечно далёкие крики ликования… или это только моё воображение? Но нет: очень близко к моему уху сейчас, когда я пишу эти последние слова, раздаётся тот пронзительный и зловещий смешок, который, как я знаю, не является воображением. Он хочет напомнить мне, что то, что я пишу, всё, всё есть лишь часть Их плана, которого не избежать.

3

Раскрытая книга лежала передо мной на столе. Так заканчивалось Предисловие на развороте слева; правая сторона была пустой, и за ней следовало много страниц.

Долгое время я сидел в абсолютной тишине комнаты, размышляя, полный изумления от того, что только что прочитал, гадая, какие тайны зла могут открыться мне на последующих страницах. Даже то, о чем говорилось в предисловии, наводило на определённые размышления. Я с ужасом вспомнил, как этот крошечный человек цвета грифельной доски хотел, чтобы я прочёл книгу, и я задумался: действительно ли проклятие перейдёт на меня, если я осмелюсь перевернуть страницу и читать дальше?

Внезапно я пришёл в себя и тихо рассмеялся.

— Чушь! О чём я думаю? — громко спросил я, обращаясь к комнате. — Такого не может быть!

Моя рука потянулась, чтобы перевернуть страницу…

Полено в камине резко щёлкнуло. Я встал, чтобы снова разжечь огонь, заметив, что часы на каминной полке показывали двадцать минут до полуночи. Впервые я почувствовал холод, который проник в комнату.

Когда я оторвался от своего занятия, то увидел маленького человечка из книжного магазина, который очень тихо стоял у стола.

Теперь, по всем правилам приличия, я должен был испытать шок, удивление или испуг — позже я удивлялся, почему я не был шокирован; но в тот момент я не испытывал ни того, ни другого. Мне следовало бы, по крайней мере, оказать ему любезность и спросить, как он узнал мой адрес или как ему удалось войти в мою комнату, очень прочную дверь которой я определённо запирал!.. но в тот момент, когда я повернулся к нему лицом, мне только казалось, что я думаю о том, как всё это было очень уместно… что он оказался там очень кстати… имелось несколько чертовски загадочных моментов в книге, которые я хотел бы прояснить. О, я, конечно, знал, что всё это только сон, знал, что именно поэтому всё это так нелогично!

Маленький человечек заговорил раньше меня, как бы отвечая на самый первый вопрос, что я собирался задать.

— Нет, я не тот Тлавиир, чьё предупреждение вы только что прочли, — сказал он с монотонностью, что наводила на мысль о бесконечной усталости от повторения этой фразы. — Дело в том, что мы, возможно, никогда не узнаем, сколько эонов назад началось это дьявольское дело; та самая часть космоса, где появилась Книга, возможно, давно канула в небытие. Но, несмотря на всё это, я тоже не принадлежу к вашему миру. Давным-давно на моей родной планете, о местонахождении которой я давно позабыл, книга пришла ко мне почти так же, как она пришла к вам, — её принёс мне странный человек не из нашего мира, он прошёл с книгой сквозь века и внешние пространства. Я был заядлым исследователем доисторических существ из смутных легенд, которые, как предполагалось, населяли мой мир до того, как он выплыл на свет из темноты. Сейчас вы читали книгу в той же манере, как и я — с нетерпением. И точно так же, как вы сейчас сомневаетесь — ужасаясь мысли о том, какой необъятной она может быть, — так же сомневался и я. Вы не решаетесь читать дальше — и я точно также испытывал сомнения. Но, в конце концов…

Я нетерпеливо замахал руками в ответ на мысль, которую этот торговец книгами пытался мне внушить. Какой бы ни была эта мистификация, всё это выглядело глупо. Правда, я всегда был человеком с богатым воображением, моя библиотека состояла из самой странной литературы, когда-либо написанной, но всегда глубоко в моём сознании присутствовало безопасное и удобное знание, что это просто литература и ничего больше. Но теперь — просить меня поверить, что на эту книгу наложено проклятие, что оно переходит на того, кто читает… что книга пришла сюда через космос и сквозь века с какой-то чужой планеты… принесена сюда этим человеком, который утверждает, что он не из этого мира — это было уже слишком. Это было уже слишком! Вот из таких вещей и рождается фантастика.

С этими мыслями я снова потянулся к книге. Но… слава Богу! — моя рука в ужасе отпрянула, когда я вновь увидел эти странные, извивающиеся символы на открытой странице. Их многозначительность пробудила во мне некую осознанность, ибо я понял, что эти символы не могли быть написаны на этой Земле!

Внезапно я почувствовал, что дрожу. Вся моя уверенность исчезла в одно мгновение, когда мой расстроенный ум вдруг почувствовал, что некие существа прячутся вне поля зрения и звука, но очень близко…

Маленький торговец наблюдал за моими движениями с напряжённым ожиданием и нетерпением, и когда моя рука отпрянула, всё его существо выразило разочарование и временное поражение. Но это длилось лишь мгновение, а потом он тоже, казалось, почувствовал чьё-то невидимое присутствие рядом — он застыл неподвижно, с высоко поднятой головой, словно прислушиваясь к чему-то, чего я не мог слышать и не должен был слышать. С минуту он стоял так, прежде чем заговорить снова, и теперь его голос, вновь стал усталым и печальным:

— Да, вы упорно верили, что всё это было какой-то мистификацией, но теперь, как и все остальные, вы знаете другое. Вам доставляет удовольствие копаться в странных и ужасных вещах, и я надеялся, что вы будете тем самым… Но так случалось всегда.

На краю вашей солнечной системы есть планета, называемая вами Плутоном, там я встретил жителя, который, как и вы, очень интересовался древними и ужасными суевериями своей планеты. Он также прочёл Предисловие, как и вы только что; его тоже мучила ужасная неуверенность, но мужество покинуло его, и он бежал от меня и Книги, как бежал бы от чумы, и поэтому я понял, что снова потерпел неудачу в этом гротеске, что я ещё не освободился от проклятия. Но это случилось так давно, и нигде я не могу избежать тех мук ума и души, которые Они причиняют мне по своей воле! Ибо именно от Них я черпаю невосприимчивость к ужасам внешнего пространства и той доселе неведомой Силы тьмы, которая превосходит силу света, и благодаря ей могу пересекать пространство между планетами и между галактиками. Но ни одного мгновения, ни одной моей собственной мысли!

Вы не можете знать, как это ужасно! Иногда посреди ночи Они проецируют на меня богохульную Фигуру, беззубый рот которой открывается и закрывается в непристойном, беззвучном звуке. Она сидит у меня на груди, чтобы исполнить гротескный обряд, во время которого сама моя личность теряется в хаотическом беспорядке, а мой ум катится среди грохочущей монодии звёзд, в ту безграничную бездну за предельным изогнутым краем космического пространства, где Они пребывают в созерцании чудовищной катастрофы космоса; нет, это больше, чем созерцание, дело началось, теперь делается, и Там я помогал в этом деле, сама необъятность которого свела бы с ума того, кто бы узнал о нём. Я бы приветствовал безумие, но Они даже не позволяют мне сойти с ума!

Его голос, ранее тонкий и резкий, теперь превратился в пронзительный визг.

— Но, — сказал я, наконец, с каким-то торжеством, — если вы так хотите, чтобы я прочёл эту книгу, то все те вещи, что вы мне тут рассказываете, вредят вашей цели, если всё это безумие не является сном, в который я верю!

Торговец почти пошатнулся, когда поднёс руку к голове.

— Это потому, что вы не знаете злобной хитрости Тех, кто задумал этот план. Сами мои мысли, слова, которые я говорю, исходят от Них! Я принадлежу Им!

Человечек сделал почти незаметную паузу, во время которой он, казалось, снова прислушался к тому, чего я не слышал, и затем он продолжил:

— …но подумайте хорошенько… книга раскрывает тайны, которые могут быть вашими… знания, о которых вы едва ли смели мечтать… почему вы даже не подумали связать упомянутого в предисловии «Катульна» с тем самым вечно проклятым Ктулху со щупальцами, что, по слухам, пришёл на Землю миллионы лет назад с планеты Сатурн, на которую он ранее бежал из глубин за пределами вашей солнечной системы? Вы можете узнать, откуда явился малоизвестный и отвратительный Цатоккуа, и почему… и другие непристойности из нечеловеческих легенд, на которые есть намёки в вашем «Некрономиконе» и других запрещённых книгах: Н'ьярлотатеп, и Хастур, и отвратительные Ми-Го; страшный и всезнающий Йок-Зотот, тяжеловесный Чаугнар Фаугн с хоботом, и Бех-Мот Пожиратель… вы будете беседовать с Шепчущим во Тьме… вы узнаете значение Демона, что бродит среди звёзд, и узрите охотников из-за Пределов… вы узнаете сам источник тех Гончих Тиндалоса, которые обитают в хаотичной, туманной вселенной на самом краю космоса, и которые находятся в союзе с Теми, Кто Снаружи… все эти вещи, с которыми вы связаны… смутно знакомые вам из прочитанных манускриптов, вы узнаете о них и многое другое. На страницах этой Книги, повествующей о том, что было до самого начала, раскрываются тайны, которые даже самые дикие полёты вашего воображения не могут начать постигать… ваш ум, теперь такой ничтожный, расширится, чтобы охватить эту бесконечную тайну всей материи, и вы можете узнать, каким образом весь космос был извергнут злой мыслью в разуме чудовищного Существа во Тьме… вы увидите, что этот космос, который мы считаем бесконечным, есть только атом в их бесконечности, и вы увидите ужасающее положение нашего космоса в этой большей бесконечности, и непристойные ритуалы, в которых он играет неотъемлемую роль… вы будете знать историю солнц и туманностей, и ваша сила будет заключаться в телесном перемещении между планетами или даже между галактиками, настолько удалёнными, что их свет ещё не достиг Земли…

Как я могу описать эти несколько минут? Его пронзительный голос неумолимо продолжал звучать, раскрытая книга лежала на столе между нами, пламя в камине отбрасывало мерцающие тени по комнате; я стоял, напряжённо выпрямившись, положив одну руку на стол; голова у меня шла кругом, пытаясь осознать всю важность того, что лысый человечек говорил мне, и, пытаясь взвесить одно против другого — то, во что я смел верить и во что боялся верить!

И всё время, пока торговец говорил, он стоял в таком положении, что я подумал: он прислушивается… прислушивается… к чему?

И пока он говорил, его взгляд был устремлен не на меня, а через моё плечо на каминную полку, где стояли часы… Один раз, когда человечек говорил, я медленно подвинул руку вперёд, чтобы почти коснуться книги, но почти незаметное изменение тембра его голоса заставило меня отдёрнуть руку. И всё время, пока торговец извергал свои бессвязные фразы — являлось ли это ошеломляющим эффектом его слов на мой мозг или нет, я никогда не узнаю — я, казалось, всё яснее ощущал присутствие тех невидимых сил, что притаились поблизости, и они тоже, казалось, ждали…

Торговец больше не говорил. Я не знал, когда именно он замолчал; я только заметил, что больше не слушаю его голос, а прислушиваюсь к чему-то другому — к чему-то, чего я не знаю. Я понимал только, что мы не одни в этой комнате и что время ещё не пришло, но уже приближается. Поэтому я прислушивался к тому, что не мог расслышать, и снова я зачарованно уставился на книгу, лежавшую на столе между нами…

Он видел как я зачарован.

— Читайте, — горячо прошептал торговец, наклоняясь ко мне. — Вы же знаете, что хотите читать. Вы хотите читать.

Да, я хотел прочитать книгу. Этот факт всё сильней и сильней давил на меня. Какой здравомыслящий человек поверит, что в этой Книге есть такие зловещие связи, на которые он намекал? Но я уже не был уверен в том, что я нормальный человек. Если я верил в эту историю, то, несомненно, был не в своём уме; если я не верил, то почему стоял в нерешительности?

Снова шёпот торговца:

— Вы хотите читать.

Его почти умоляющий тон заставил меня в ужасе отшатнуться от книги. Но очарование не оставляло меня, и я не мог произнести решительное «нет!», что уже дошло до моего языка. Вместо этого я быстро, немного растерянно оглядывал комнату, все углы, всё, что угодно, только не глаза этого маленького человечка, ибо внезапно понял, что это будет смертельно опасно.

Казалось, невидимые силы заполнили комнату. Я ощущал явное смятение, какое-то движение взад и вперёд, слабые звуки ярости, как бы нарастающей враждебности между двумя противоборствующими группами; растущее, но невидимое смятение, центром которого я стал. В моей голове мелькнула мысль, что не существовало ни маленького серого человечка, ни книги, и что все кажущиеся события этого вечера были всего лишь кошмаром, от которого я скоро проснусь. Но нет — вот я стою в библиотеке у стола с этим нелепым человечком напротив и с нарастающим, невидимым переполохом вокруг меня. Можно ли так рассуждать в ночных кошмарах? — подумал я. Вероятно, нет, и поэтому это был не кошмар.

Рядом с этой нелогичной цепочкой мыслей возникла другая, с внезапностью столь ужасающей, что я понял, что она зародилась не в моём собственном уме; это была одна из тех мыслей, возникших из ниоткуда. Просто ясное и бескомпромиссное осознание того, что всё это — реальность, не мистификация, не фарс, и что я столкнулся с самым грандиозным существом из тех, что когда-либо приходили на эту Землю, и должен победить его или быть побеждённым; и у меня также внезапно появилась безумная надежда, что я не буду одинок в борьбе с ним. Те силы, что всё ближе и ближе подступали ко мне, находились здесь с определённой целью, предвещая что-то в мою пользу.

Затем я медленно повернулся и вновь увидел лицо человечка, что ожидал моих действий. Ни слова не было сказано, когда мои глаза встретились с его глазами, очень чёрными и бездонными…

Я был потерян! Слишком поздно я это понял. Всё вокруг меня исчезло, когда эти глаза выросли, расширились, превратились в два огромных бассейна пространства, чёрного и безграничного, за пределами всякого воображения. Я был застигнут врасплох этой внезапностью, но со слабым инстинктом боролся с этими глазами, которые, казалось, притягивали меня… Но глаз больше не было… мои ноги больше не стояли на полу… я безмятежно плыл где-то за миллион миль отсюда в том чёрном пространстве… безмятежно… но нет — я больше не плыл; прикосновение вернуло меня назад. Мои ноги снова оказались на полу, и я встал вплотную к столу. Но что-то — какая-то часть меня — казалось, всё ещё двигалась против моей воли. Это выглядело забавно! Мне хотелось смеяться. Это оказалась моя рука, что больше не являлась частью меня, которая ползла, ползла, скользила, как какая-то извивающаяся змея, по гладкой поверхности стола… к книге!

Да, тогда я смутно вспомнил её движение. На столе лежала книга, открытая и ждущая, книга, к которой по какой-то ужасной причине я не должен был прикасаться. Что же это за причина? Медленно, очень медленно я вспоминал. Там находился странный маленький человечек с очень чёрными глазами, который рассказал мне ужасные факты об этой книге… он хотел, чтобы я прочитал её… прикоснуться к ней означало бы, что я должен читать… и читать… нет пути назад…

Ах, как удивительно, что полнота понимания вернулась ко мне на фоне растущей паники, когда я тщетно пытался удержать руку, что ползла по столу, как некий Иуда, готовый предать своего учителя! Как нарастала эта бурлящая вокруг меня неразбериха, предупреждающе обрушиваясь на меня волнами, как будто они тоже знали что-то о нависшей надо мной панике! Как они сомкнулись вокруг меня, эти невидимые силы, сзади, со всех сторон, целеустремлённые, как будто они хотели оттолкнуть меня от стола, от угрозы, исходящей от Книги! Я почти слышал тихие предостерегающие голоса, проносящиеся мимо моих ушей, почти чувствовал, как их пальцы храбро дёргают мои собственные, и на мгновение мне показалось, что я понял. Эти силы, доблестно сплотившиеся вокруг меня, когда-то, в прошлые века, поддались этому искушению — бесчисленные существа со всех концов вселенной пришли теперь, чтобы объединиться со мной против сил Книги?

Возможно, я догадался, что я близок к истине — я никогда этого не узнаю. И я никогда не узнаю, каким чудовищным усилием мне удалось, наконец, оторваться от стола. Я не помню этого момента. Знаю только, что я стоял, уже опираясь на спинку стула, дрожа всем телом и слабея душой; знаю, что напряжение этого ужасного момента исчезло и что силы, собравшиеся вокруг меня, снова затихли, выжидая. Я хорошо понимал, что это была лишь временная передышка в битве, и знал также, что мой измученный мозг не выдержит ещё одной такой атаки.

В полудюжине футов от меня на столе, лицевой стороной вверх, лежала Книга — грозная, насмешливая вещь… Напротив неё, на том же самом месте, где я впервые увидел его в комнате, всё ещё стоял крошечный человечек; в его чёрных глазах теперь был блеск, яркий блеск ненависти к тем силам, которые боролись со мной против него, — к тем, которые, как он должен был знать, пришли. Интересно, сколько раз они побеждали его? Неужели каждый из них когда-то был хранителем Книги, как он сейчас? Если он когда-нибудь добьётся освобождения от Книги, присоединится ли он, в свою очередь, к тем, кто сражался против неё? Станут ли они когда-нибудь достаточно сильными, чтобы победить тех Внешних Существ, что задумали весь этот план?

Я не должен тратить силы на раздумья, но готовиться к нападению, которое, несомненно, повторится. Во внезапной вспышке озарения я понял, что должен продержаться ещё немного — продержаться до полуночи. Вот почему торговец смотрел на часы на каминной полке, поверх моего плеча! Сейчас, должно быть, уже близок этот момент, и если бы я только мог держаться… держаться подальше от этого стола… избегать этих глаз… не оказаться снова застигнутым врасплох!

Но какая тщетная мысль! В тот же миг огромная плывущая чернота этих глаз снова поймала меня с яростным упорством, вновь унесла вверх и далеко за пределы всех солнц и звёзд, в ту необъятную тьму, которая убаюкивает вселенную. Я был подобен тонущему человеку, который за несколько коротких секунд видит всё свое прошлое развёрнутым; но вместо этого я смотрел на своё будущее, будущее тёмного ужаса и пыток среди смутных форм и страхов того внешнего места. Даже когда я безмятежно парил в той ужасной тьме, мне казалось, что я вижу эти формы, этих Внешних Существ, неописуемо отталкивающих при всей их расплывчатости, которые со злобным ликованием смотрели мимо меня на какую-то драму, разыгрываемую для них, как это случалось уже много раз прежде! И на этот раз я стал частью этой драмы.

И все же, казалось, существовала другая часть меня, далёкая и неважная — часть меня, которая пыталась заставить меня увидеть, что эта темнота была иллюзией, а не реальностью — та слабая часть сражалась, чтобы отогнать эту темноту… как глупо!.. как бесполезно!.. Теперь эта другая часть меня пыталась вспомнить что-то, казавшееся важным много лет назад — что-то, связанное с… но нет — это было бесполезно….

Подождите! Не вздрогнула ли вдруг эта темнота вокруг меня, как вода, гладкая поверхность которой потревожена? Опять! Теперь исчезает, отступает!..

Разве в этот момент что-то не коснулось моей щеки? Это был шёпот мне на ухо? Несколько голосов, теперь нетерпеливых, настойчивых…

Чернота вокруг меня быстро отступала, растворяясь в двух чёрных лужах, которые уносились далеко в космос, становясь всё мельче и мельче, пока они не остановились, чтобы посмотреть на меня.

Потрясённый, я снова очутился в знакомой комнате, почувствовал под собой пол, встал вплотную к столу и уставился на два чёрных озера, которые оказались глазами крошечного человечка. Но в этих глазах теперь было нечто от ужаса и отчаяния! Ужас в этих глазах!

Как и прежде, безо всякой моей воли, моя рука плавно скользила по столешнице к книге. Как и прежде, этот поток невидимых сил пребывал вокруг меня — но теперь не было ни смятения, ни спешки, ни паники; вместо этого я ощутил что-то вроде невидимого ликования и пульсирующего торжества!

Но эти мелькающие тихие голоса всё ещё проносились мимо моего уха, слабые и не совсем слышимые, но, казалось, они побуждали меня к чему-то, чего я не мог понять.

Я должен быть готов ко всему, что может случиться.

Моя рука коснулась Книги! Затем переместилась на открытую страницу….

«Сейчас же! Действуй сейчас, действуй, действуй!»

Рука, которая прежде пыталась предать меня, теперь сработала молниеносно. Я схватил книгу, повернулся и бросил её прямо в пылающий огонь камина.

В тот же миг вокруг меня возникла дикая радость торжества, но это длилось лишь мгновение, а потом всё стихло и замерло. Те силы, или существа, или кем бы они ни были, снова одержали победу и теперь вернулись в то царство, откуда пришли.

Но сейчас, когда я оглядываюсь назад, всё это кажется мне кошмаром, и я не могу быть уверен в том, что это случилось на самом деле. Я даже не уверен, что те слова «Действуй сейчас, действуй!» прошептали мне на ухо, или же они вырвались из моего собственного горла в напряжении того момента. Я не уверен, существовала ли какая-то сила совершенно вне меня, заставившая меня схватить и швырнуть эту книгу в огонь, или это было чисто рефлекторное действие с моей стороны. Я не собирался этого делать.

* * *

Что же касается крошечного человечка за столом — он даже не прыгнул, чтобы перехватить книгу. Он не двигался. Казалось, он стал ещё меньше. Его глаза снова стали очень чёрными, но какими-то жалкими, даже не отражая огня, в который он смотрел. Несколько секунд он стоял неподвижно, являя собой воплощение бесконечной печали и полной безнадёжности. Затем очень медленно он подошел к камину и протянул тонкую руку, как мне показалось, в самое пламя — и из этого пламени выхватил книгу, похожую на вековой пергамент, страницы которого даже не сгорели!

О том, что произошло дальше, я не решаюсь написать, потому что никогда не могу быть уверен, насколько это было реально и насколько галлюцинацией. Падая на пол, я, должно быть, сильно ударился головой, потому что несколько дней находился под присмотром врача, который некоторое время опасался за мой рассудок.

Как я уже сказал, маленький человечек вытащил книгу из огня. Я уверен, что никто не произнёс ни слова. Но следующим, что произошло, был звук, и это был хихикающий звук настолько зловещий и дьявольский, что я надеюсь никогда больше такого не услышать; звук, казалось, шёл издалека, но приближался всё ближе и ближе, пока не стал исходить из четырёх стен комнаты. Затем последовала ослепительная вспышка. Это звучит как-то банально, но это было именно так; «ослепление» вряд ли соответствует тому явлению, но я не знаю более сильного слова. И именно в этом моменте я не уверен. Может быть, я упал, ударился головой и потерял сознание сразу после этой яркой вспышки, а может быть, я действительно видел то, что мне показалось. Я скорее склоняюсь к последнему, настолько живым это представилось мне в тот момент.

Как часто я читал рассказы, в которых автор, пытаясь описать какую-нибудь особенно ужасную вещь или сцену, говорил: «этого не в силах описать моё перо» или что-то в этом роде. И как часто я смеялся над этим! Но я больше никогда не буду насмехаться. Там, передо мной в тот момент, явилось неописуемое в реальности!

Однако я сделаю слабую попытку. То, что я видел или то, что мне показалось, определённо было тем же самым, что и Снаружи, о чём Тлавиир говорил в Предисловии к Книге. В какой-то момент оно явилось там. Я полагаю, что вспышка света произошла в промежутке между «не было» и «было». Но я увидел именно то самое.

Теперь я могу смотреть на случившееся с мрачным юмором.

Оно было довольно большим и, казалось, торчало из какого-то другого пространства или измерения, как и сказал тот парень в Предисловии. Это была не рука, не лицо, не щупальце, не какая-нибудь конечность, а только часть тела, и я не хотел бы говорить, какая именно. Оно было всё цветное и бесцветное, всех форм и бесформенное, по той простой причине, что оно меняло цвет и форму очень быстро и постоянно, всегда исчезая по краям, не касаясь пола или какой-либо части комнаты.

Больше я ничего не могу сказать; я смотрел на него едва ли пару секунд, когда всё вдруг почернело, и я совсем не чувствовал пола под собой.

Но как раз перед тем, как мой разум окончательно ускользнул в бездну, я услышал чудовищное Слово, имя, выкрикнутое тем пронзительным голосом, который принадлежал крошечному человеку с книгой… и снова это Имя прозвучало в агонии, пронзительно, слабо, плывя вниз по звёздной тропе, слабее… слабее…

* * *

Первое, что я сделал, когда смог встать с постели, — это ещё раз заглянул в тот книжный магазин.

Когда я приблизился к узкому каркасному зданию, то увидел, что оно выглядит как заброшенное. Я попробовал открыть дверь, но она была заперта, и, заглянув в грязное окно, я увидел книги, беспорядочно сваленные на полу и на полках, все покрытые серой пылью. Это было очень необычно. Странное предчувствие охватило меня. Я был уверен, что это тот самый книжный магазин, я не мог ошибиться.

С большим трудом я выяснил, кто владелец этого здания, и, в конце концов, я нашёл его — высокого, худощавого, довольно неопрятного мужчину.

— О, — сказал он в ответ на мой вопрос, — вы имеете в виду местечко на Шестой Авеню. Да, я владелец этого склада, раньше там располагался книжный магазин; бизнес не пошёл, так что я запер его… Думаю, это случилось целых шесть месяцев назад. Возможно, когда-нибудь я сделаю ещё одну попытку… Нет, я никогда не открывал магазин с тех пор, как… Да, конечно, конечно, я уверен… Что? Мужчину около четырёх футов ростом с серой кожей и без бровей? Чёрт, нет!

Владелец склада посмотрел на меня так, словно решил, что я сошёл с ума, и я не стал продолжать разговор.

Но после всего случившегося я не думаю, что хочу прочесть «Некрономикон».

Перевод: А. Черепанов

Ноябрь, 2019

Дональд Уондри

ХИХИКАЮЩИЙ

Дональд Уондри, «The Chuckler». Микрорассказ в жанре хоррор, написанный под впечатлением от «Заявления Рэндольфа Картера» Г. Ф. Лавкрафта.

I

7. Все драгоценности, которыми я владею, должны перейти к моей дочери Мэри Уолтон, за исключением изумруда, известного как «Тёмное пламя» — он должен быть помещён в мою правую руку и похоронен вместе со мной.

8. Всю мою коллекцию оккультных книг, за исключением четырёх указанных ниже, следует передать в публичную библиотеку нашего города. Эти четыре книги должны быть помещены в мой гроб:…

Мэри Уолтон позволила похоронить изумруд, потому что она была послушным ребёнком и, кроме того, не испытывала особой симпатии к зелёному камню. Те четыре книги она также положила в гроб покойного. Это были древние манускрипты, написанные на каком-то неизвестном или забытом языке, и она не знала, что каждая из них являлась единственной в своём роде. Более того, она совершенно не знала о силах, которыми управляли эти книги, и ключом, к которым они служили.

II

Тень, чёрная на фоне мрака безлунной ночи, внезапно пересекла кладбище. Она исчезла в густой темноте вокруг большого входа в какой-то семейный склеп. Некоторое время оттуда доносились слабые скрежещущие звуки. Потом они прекратились. Часть тени слегка качнулась наружу, как дверь; её положение оставалось неизменным в течение короткого времени, а затем она снова качнулась. Всё было тихо.

III

Только по чистой случайности в это время он возвращался домой. Он ушёл с дежурства в полночь, но пробыл в участке ещё около часа, разговаривая с двумя другими полицейскими; один час не казался ему особенно важным. Но именно из-за этого он так поздно шёл домой мимо кладбища, достаточно поздно, чтобы полицейский смог услышать слабые скрежещущие звуки и увидеть, как чёрный сегмент слегка отделился от входа в склеп и чуть позже вновь слился с ним.

Полицейский остановился и через мгновение уже бесшумно начал пересекать кладбище. Тусклые надгробия то и дело мелькали в сумраке впереди него и исчезали в темноте позади.

«Опять грабитель могил, — пробормотал он себе под нос, — но на этот раз ему не уйти». Внезапно у него перехватило дыхание. «Господи, только не склеп Уолтона! Держу пари, грабитель охотится за изумрудом, который, как говорят, так нравился Уолтону, что тот похоронил его вместе с собой!»

Перед полицейским замаячил монумент. Дверь, ведущая в склеп, была закрыта, но замок сломан; мужчина ожидал чего-то подобного. Он прислушался на мгновение. Всё было тихо и спокойно. Он оглядел ряды надгробий, которые возвышались со всех сторон, белые и призрачные; посмотрел на холодные, бледные звёзды в небе над своей головой, и закрытую дверь перед собой. Время от времени он слышал зловещий шелест ночного ветра; за исключением этого, на кладбище стояла мёртвая тишина.

Полицейский осторожно потянул на себя дверь, и она распахнулась. Перед ним лежала чёрная как смоль тьма, из глубин которой поднимались сырые запахи, нездоровые и зловещие. Он невольно вздрогнул и вытащил пистолет.

Он застыл в нерешительности и с минуту раздумывал, войти ему или подождать, пока кладбищенский вор выйдет сам. Полицейский снова прислушался, но до него не доносилось ни звука. Раз или два ему показалось, что за его спиной раздаются шаги, но это оказался лишь лёгкий ветерок, шевеливший траву. Он попытался заглянуть в склеп, но чернильная тьма не давала ничего рассмотреть. Свет никогда не тревожил уединённость этого кладбища. Медленно тянулись минуты, полицейский продолжал стоять в нерешительности. Он снова осторожно просунул голову в проход и прислушался. И пока он слушал, его лицо побледнело в темноте, и он вздрогнул. Ибо едва он просунул голову в дверь, как из глубины склепа донеслось затихающее эхо длинного, пронзительного крика. А потом раздался звук, неописуемый звук, неизмеримо далёкий, как будто кто-то хихикал. Эхо крика затихло, но мужчина всё ещё слышал далеко внизу этот хриплый смешок.

Он больше не медлил, выхватил фонарик и включил его. Через мгновение полицейский уже вошёл в склеп и быстро спускался по лестнице. Он не боялся, что его заметят; он знал, что в коридоре имеется два поворота, прежде чем путь приведёт его к самому склепу. Чёрные стены плавно скользили мимо мужчины. Он следил за своими шагами, но двигался как можно быстрее. И всё это время он слышал этот жуткий смешок, и с каждой минутой тот становился всё громче.

Мужчина дошёл до первого поворота, здесь пол наклонился круче. Он немного замедлил шаг, но не остановился. И так как он шёл медленнее, звук его шагов стал мягче, так что мужчина мог лучше ориентироваться. И всё это время он слышал этот жуткий смешок, и с каждой минутой тот становился всё громче.

Вверху, внизу, по обе стороны бесшумно скользили чёрные стены. Позади простиралась темнота коридора, по которому полицейский шёл. Впереди его ждала ещё более глубокая темнота оставшегося прохода и склеп, и Смех. Мужчина дошёл до второго поворота, и, хотя пол стал почти ровным, он всё время замедлял шаг: дверь в конце коридора вела прямо в склеп. Однако полицейский продолжал идти вперёд. И всё это время он слышал тот жуткий смешок, и с каждой минутой тот становился всё громче.

И когда он добрался до двери, тщательно приглушив фонарик, держа пистолет наготове, из склепа донеслось чёткое, отчётливое и ужасное хихиканье — отвратительный гортанный звук, чем-то напомнивший полицейскому бульканье пухлых утонувших крыс. Он задрожал и, понимая, что больше не выдержит, рывком распахнул дверь, направив свой фонарик в склеп перед собой.

Мгновение мужчина стоял неподвижно. Затем он развернулся и с криком устремился в ночь наверху. Ибо вся комната была освещена мёртвым, адским, зелёным сиянием, которое исходило волнами от изумруда на полу. Рядом с камнем лежал мёртвый грабитель могил с перекошенным лицом. А на грабителе, уставившись ему в лицо, в пожелтевшем саване, ниспадающим с желтоватой плоти, с блестящими глазами, смотрящими прямо перед собой, с жирным и раздутым лицом, расплывшимся в злобной ухмылке, хрипло и гортанно хихикая, сидел гниющий труп давно умершего Уолтона.

Примечание:

По замыслу автора это — сиквел к рассказу Г. Ф. Лавкрафта «Заявление Рэндольфа Картера». Написано где-то в период между 1920-м (публикацией ГФЛ) и 1926-м (когда Уондри познакомился с Лавкрафтом).

Перевод: А. Черепанов

13.06.2020

Ричард Франклин Сирайт

ЗАПЕЧАТАННАЯ ШКАТУЛКА

Ричард Ф. Сирайт. «The Sealed Casket», 1935. Ричард Ф. Сирайт переписывался с Г. Ф. Лавкрафтом, получая от него полезные советы. Сирайт попросил ГФЛ просмотреть «Запечатанную шкатулку», и тот немного подправил эпиграф, хотя в первой публикации этого рассказа в журнале «Weird Tales» эпиграф потерялся.

…И записано, что в древние времена Ом Орис, самый могущественный из колдунов, устроил хитроумную ловушку для демона Авалота, применив против него тёмную магию; ибо Авалот поразил землю необычным разрастанием льда и снега, которые ползли, как живые, всё дальше на юг и поглощали леса и горы. Однако исход поединка с демоном не известен; но колдуны того времени утверждали, что Авалот, которого нелегко было увидеть, не мог быть уничтожен иначе, как сильным жаром, способом, тогда ещё неизвестным, хотя некоторые из колдунов предвидели, что однажды это произойдёт. Однако в это время ледяные поля начали сжиматься и уменьшаться, а затем и вовсе исчезли, и земля снова расцвела.

— Фрагмент из Эльтдаунских Табличек

Почти час Вессон Кларк изучал запечатанную шкатулку, его проницательные чёрные глаза жадно изучали грубо вырезанные металлические контуры. Она стояла перед ним в луже света от настольной лампы, которая в то же время погружала во мрак заставленный книгами кабинет, похожий на пещеру. Классические, расчётливые черты лица Кларка озаряло бледное сияние. Снаружи пронзительно завывал сильный мартовский ветер, цепляясь ледяными пальцами за карнизы и фронтоны старого дома. Это давало Кларку приятное, роскошное чувство безопасности — возможность расслабиться в жарком полумраке кабинета, слушая нарастающий стон снаружи. Небрежный, неуклюжий старый Симпкинс ушёл на всю ночь, растопив древнюю печь до предела; и Кларк остался в доме один, как ему и хотелось на этот раз.

Он слегка улыбнулся и промурлыкал отрывок из последнего хита Гершвина, пока его глаза рассматривали добычу. Шкатулка была маленькой и компактной, примерно шестнадцать дюймов в длину и шесть-семь в ширину. Она была сделана из тусклого, потускневшего от времени металла, не поддающегося идентификации. Грубые извивающиеся изображения, вырезанные на её поверхности, не помогали понять, кто её смастерил; Кларк не смог отнести эту шкатулку к какому-либо известному периоду раннего искусства.

Эта старинная вещь являлась приятным наследием для ценителя антиквариата. Значит, старый Мартуччи ничего не подозревал. Бывали моменты, когда Кларк удивлялся и боялся своего тайного романа с молодой женой Мартуччи. Впрочем, теперь это уже не имело значения — зловещий старый учёный с его извращённым чувством юмора был мёртв, а Нонна, хотя и преисполненная, как всегда, латинского огня, казалась гораздо менее очаровательной теперь, когда юридические барьеры исчезли. Кроме того, она становилась самолюбивой, слишком уверенной в себе. Кларк понимал к чему это ведёт. Он иронически улыбнулся, изучая шкатулку. Пока Мартуччи был жив, Кларк притворялся его другом и наслаждался завоеванием сердца Нонны на тайных свиданиях, соблюдая величайшую осторожность. Но теперь бояться было нечего. По крайней мере, на какое-то мгновение он пресытился прелестями Нонны и теперь чувствовал себя вправе отказаться от неё, по своему усмотрению, без навязчивого страха разоблачения и мести со стороны подозрительного старого археолога. Кроме того, ему нужна была свобода, чтобы поймать на удочку новую добычу, более соблазнительную, чем эта итальянская девушка, и обладающую почти мифическим богатством. Здесь его намерения были очень серьёзны.

Улыбка Кларка стала ещё шире, когда он вспомнил странный пункт в завещании Мартуччи — условие, согласно которому Кларку достаётся эта шкатулка: «И я завещаю моему бывшему другу Вессону Кларку древнюю шкатулку Алу-Тора; и только прошу его оставить свинцовую печать на ней нетронутой, как я делал это в течение тридцати лет».

Кларк тихо рассмеялся. Мартуччи был наивным дураком, несмотря на свою сомнительную репутацию в научных кругах, где некоторые безжалостные и неэтичные действия, приписываемые ему, вызывали сильное неодобрение. Он ведь сохранил печать нетронутой, не так ли? И никто не догадывается, какие редкие сокровища древности могут быть спрятаны внутри! Мартуччи провёл всю свою жизнь, копаясь в земле и попутно приобретая скудное состояние (теперь почти растраченное), с которым он удалился на покой, в то время как, вероятно, настоящее богатство ожидало его в этой шкатулке. Но, с другой стороны, итальянец был странным персонажем — одним из тех редких, непонятных существ, которые, кажется, не придают большого значения простому обладанию деньгами. Возвеличивание своего имени в науке, поиск запретного в скрытых оккультных знаниях, циничное изучение человеческой природы, казалось, значили для него гораздо больше. Разумеется, он никогда не открывал шкатулку, потому что пятно расплавленного свинца, запечатавшее её, выглядело почерневшим от старости и не несло никаких признаков того, что кто-то его подделал.

Со всей своей неторопливой леностью сибарита Кларк откинулся на спинку стула и стал злорадствовать над своим приобретением. Он ещё внимательнее вгляделся в загадочные, извивающиеся символы, расплывчатые и тонкие, которые когда-то были нанесены на свинцовую печать, несомненно, когда металл ещё был горячим. Они были совершенно не знакомы ему, потому что не походили ни на что из того, что он видел раньше, но в их почти осязаемых очертаниях было что-то неопределённо тревожное. Они вызывали в памяти какое-то совершенно невозможное живое существо. Кларк рассмеялся над нелепостью этого впечатления.

Но что бы они ни изображали, символы выглядели очень древними. Их примитивная грубость наводила на мысль об античности, предшествовавшей финикийскому алфавиту или даже письменам Майя. Кларк сожалел о своём скудном знании таких вещей, ибо здесь, как он наполовину подозревал, мог находиться образец самого первого первобытного письма — неуклюжая живописная попытка передать мысль. Из этой попытки развились самые ранние из известных письменных знаков. Кларк сохранит печать нетронутой и отдаст её на экспертизу какому-нибудь авторитету. Возможно, она обладает определённой внутренней ценностью сама по себе. Мартуччи, должно быть, знал: его познания в эпиграфике были глубокими, и ходили слухи, что все его достижения в этой области не достались никому из учёных. Возможно даже, что он расшифровал эту надпись, если это действительно были буквы. Но тем временем Кларк намеревался открыть эту шкатулку.

Конечно же, он собирался её открыть. Для Мартуччи было весьма характерно, что из-за какой-то брезгливой эксцентричности сам он воздерживался от этого поступка. Но неужели он всерьёз думал, что новый владелец будет настолько нелогично сдерживаться? Кларк снова усмехнулся.

И всё же было странно, что итальянец никогда не говорил о шкатулке, тем более что он, должно быть, решил избавиться от неё несколько месяцев назад. Об этом свидетельствовала дата составления завещания. Без сомнения, это был небольшой сюрприз для «бывшего друга» — особенно странный потому что шкатулка являлась такой вещью, относительно которой учёный-неудачник с его обширным знанием древностей, и Кларк с его дилетантской любовью к ним, могли бы провести много дискуссий, которые археологу так нравились.

А ещё эта странная формулировка — «бывший друг». Это почти наводило на мысль, что Мартуччи подозревал Кларка и свою жену, когда диктовал приговор. Но это было невозможно. Сама передача такой редкой реликвии в наследство выглядела доказательством полного доверия и добрых чувств. В конце концов, смысл слов, предназначенных для чтения после смерти автора, был достаточно ясен.

Ну что ж, больше медлить было незачем. Кларк уже достаточно долго злорадствовал. Его чёрные глаза жадно сверкнули, когда он взял со стола тяжёлый бронзовый нож для разрезания бумаги и осторожно коснулся им печати. Свинцовое пятно оказалось на удивление твёрдым; возможно, это был какой-то странный сплав. Кларк надавил сильнее, и наконец ему удалось вставить острие ножа между печатью и почерневшим от времени металлом самой шкатулки. Свинец отказывался гнуться дальше, он цепко держался за свои вековые причалы. Наконец Кларк оставил шкатулку и принялся бегать по дому в поисках инструментов. Он вернулся с молотком и тщательно запер единственную дверь кабинета, прежде чем сесть за стол.

Он использовал нож как клин, и при первом же ударе свинец аккуратно отошёл в сторону, открыв под собой тускло мерцающее пятно металла. Кларк никак не ожидал обнаружить, что печать закрывает замочную скважину, и ничего подобного он и не увидел. Очевидно, шкатулка была слишком древней для такого изобретения.

Сердце Кларка бешено колотилось. Он нетерпеливо вздохнул и просунул острие ножа под крышку, применив силу рычага. Крышка поднялась. Шкатулка оказалась пуста. Кларк искренне удивился. Странно, что шкатулка была так плотно запечатана, когда в ней не имелось ничего, что можно было бы охранять. Всё это выглядело неправдоподобно.

Пока Кларк в недоумении смотрел на полированную внутреннюю поверхность шкатулки, он почувствовал слабый зловонный запах, проникающий в его ноздри. Он фыркнул, сморщив нос от отвращения. Как ни слаб был этот запах, он смутно напоминал эманацию склепа из какой-то давно закрытой могилы.

А потом появился холодный ветер. Сквозь тесный воздух кабинета, который постепенно становился невыносимо горячим, ветер дохнул ему в лицо одним ледяным порывом, отягощённым внезапным усилением тошнотворного запаха гниения. Затем порыв ветра исчез, и нагретый воздух сомкнулся вокруг Кларка, как будто ничего не произошло.

Кларк вздрогнул, но тут же снова опустился на стул. Он нахмурился, пристально глядя на дверь и окна, наполовину скрытые в тёмном сумраке за кругом света лампы. Он знал, что они надёжно заперты, и тревожное беспокойство шевельнулось в его груди, когда его испытующий взгляд подтвердил этот факт.

Его внимание снова привлёк едва уловимый запах разложения, который постепенно усиливался. Теперь он пронизывал всю комнату — сырой мефистофельский запах, гротескный, совершенно неуместный в тихом кабинете. Кларк медленно поднялся на ноги, и на его лице отразилась тревога. И как только он встал, ледяной, зловонный холод снова обдал его лицо, словно ветерок из какого-то ледяного склепа. Его голова дёрнулась назад, и в глазах появился страх. Здесь, в запертой комнате на верхнем этаже старого дома, в котором он жил уже много лет, происходило нечто совершенно сверхъестественное, нечто совершенно выходящее за пределы здравого смысла. Кларк медленно двинулся через кабинет к двери, но вдруг резко остановился.

Слабый звук донесся из теней в дальнем конце комнаты, где тяжёлый сарукский ковер остановился в полуметре от стены. Это был коварный, едва слышный шелест — такой могла бы издавать огромная змея, извивающаяся вдоль не покрытой ковром полосы. И это произошло между Кларком и дверью!

В прошлом он гордился своей хладнокровной невозмутимостью, но теперь его дыхание участилось, и дикий, беспричинный страх как у загнанного в ловушку зверя затопил его разум. Какова бы ни была природа этого существа, находящегося в одной комнате с Кларком — мог ли он сомневаться в его присутствии? — оно разумно отрезало человеку путь к отступлению. Должно быть, оно следит за каждым движением Кларка злобными, задумчивыми глазами. От осознания этого факта его охватила дрожь абсолютного ужаса.

Он стоял совершенно неподвижно в центре кабинета, его разум бешено метался по кругу, охваченный паникой. Ощущение тесного присутствия какой-то животной, первобытной порочности, всепоглощающей нечистоты с парализующей уверенностью пронеслось в его мозгу. Мысли о побеге отступили на задний план — неотвратимость опасности подавляла способность рассуждать. И всё же сквозь волны ужаса, бушевавшие в его сознании, Кларк понял, что его жизни — даже самой его душе — угрожает невыразимая космическая злоба.

С огромным усилием он сдержал нарастающую, удушающую истерику и сумел частично восстановить контроль над своими мыслями. Его глаза пронзали мрак впереди и вокруг себя. Ничто не шевелилось. Что за отвратительно древнее существо было заключено в шкатулке? Он не мог угадать, да и не хотел знать. Но Мартуччи знал — Мартуччи, знаток древних писаний, искатель скрытых знаний! Мартуччи знал всё на свете. Он строил козни — о, как хитро! — он замыслил отомстить, и сейчас Кларк увидел эту месть. Если бы мёртвые могли знать, как старик, должно быть, злорадствовал, видя, как его хитрая ловушка смыкается вокруг жертвы!

Теперь Кларк чувствовал, как холодные вибрации бьют по нему; вибрации нечеловеческого, безликого зла. Его нервы дрожали и сжимались, как от отвратительного физического контакта. Он неловко пошевелился, и тут послышался звук крадущегося, скользящего движения по ковру в его сторону. Кларк попятился назад, пока его плечи не упёрлись в стену. Но тихие звуки всё ещё продолжались, медленно приближаясь. Они свернули в одну сторону, потом в другую, а потом снова оказались перед Кларком и гораздо ближе. Его глаза отчаянно всматривались в тени. Они были пусты, бесформенны, таинственны; но ничто не двигалось, что могло бы обнаружить его физическое зрение. Затаившаяся угроза, о которой говорил каждый напряженный нерв его тела, всё ещё оставалась невидимой. Если он мог доверять своим глазам, то в кабинете он находился один. Но он чувствовал близость чего-то холодного и в то же время живого; чего-то, что было определённым физическим присутствием, проявляющимся для него через сверхчеловеческие чувства, полу-атрофированные тысячелетиями бездействия. Что бы это ни было, оно поглощало удушающую жару комнаты, фактически понижая температуру, и очень быстро.

Совершенно неожиданно полный ужас перед невозможной, невероятной ситуацией прорвался сквозь плотину отчаянного сопротивления, которую выстроил разум Кларка. Что-то щёлкнуло, и он рассмеялся — пронзительный крик нарастающей истерики, который диким эхом отразился от губ, оттянутых назад в ухмыляющемся безумии ужаса. Он съёжился, вскинув руки в унизительной покорности страху. Его ужасный смех превратился в поток невнятного бормотания. Сумрачная комната плыла вокруг Кларка, и он не знал, что его колени подогнулись и что он упал на них, вытянув руки перед лицом, чтобы отогнать приближающуюся опасность.

Снова повеяло ледяным дыханием, наполненным первобытной грязью, пугающей своей близостью. Она тихо скользнула по его лицу, вызвав у него рвотные позывы от её всепоглощающего запаха. Затем он вскрикнул один раз в парализованном отчаянии, когда тонкие щупальца, протянувшиеся словно из открытого космоса, стали ласкать его горло и тело, их смертельный холод пробивался сквозь одежду, как будто Кларк был нагим. Огромный, расплывчатый, бесформенный туман окутал его. Он был отталкивающе мягким и объёмным, но, когда Кларк начал сопротивляться, его сжала непреодолимая сила стали. Он чувствовал равномерно распределённые вибрации какой-то совершенно чуждой, непостижимой жизни — жизни настолько ужасной, что Кларк кричал снова и снова, когда её цель становилась очевидной.

Затем тёмная комната закружилась вокруг него — его подбросило вверх, он смотрел горящими глазами в потолок, сквозь который пробивались маленькие язычки пламени, а зловонный ужас постепенно сжимал свои ледяные объятия. Кларк полетел вниз сквозь бесконечные валы ледяной черноты в бездонную трясину первобытной слизи. Громкий рёв наполнил его уши. Чудовищные призраки плотоядно смотрели на Кларка сквозь вспышки пламени, которые подчёркивали его стремительное падение. Затем всё погрузилось в тишину, темноту и забвение.

Раздуваемое сильным ветром пламя уже опустошило старый дом, когда прибыли пожарные. Почти ничего не осталось, чтобы коронер смог провести своё расследование. Естественно, он сильно недооценил фантастические свидетельства некоторых соседей, прибывших на пожар раньше, относительно пронзительного, мучительного свиста, который, как они утверждали, исходил из верхней части здания, и извергающихся облаков зловонного дыма, которые нашли выход после того, как верхние этажи рухнули и свист прекратился. Признание Симпкинса в том, что он не позаботился закрыть воздуховоды печи, прояснило причину пожара; но коронер был чрезвычайно озадачен результатами вскрытия обугленного и почерневшего трупа, идентифицированного дантистом как тело Вессона Кларка. Несомненно, выглядело странным, что практически каждая кость в его теле была сломана, как будто он побывал в объятиях какой-то гигантской змеи типа удава. Также для коронера осталось непостижимой тайной то, что из тела Кларка выкачали всю кровь до последней капли!

Перевод: А. Черепанов

4 апреля, 2020

Лин Картер и Роберт М. Прайс

ДУША, КУПЛЕННАЯ ДЬЯВОЛОМ

Лин Картер и Роберт М. Прайс. «Душа, купленная Дьяволом» (The Soul of the Devil-Bought), 1996. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Источник текста: Антология «The Xothic Legend Cycle. The Complete Mythos Fiction of Lin Carter» (2006)

I

Телефонный аппарат издал звуковой сигнал, который обычно не ожидают от него услышать. Звук был похож на гонг — телефон действительно был прикреплён к медному гонгу среднего размера где-то в удивительно обширном интерьере квартиры. Эта странная конструкция напоминала строение человеческого уха с его барабанной перепонкой. Приглушённый множеством восточных ковров и замысловатых гобеленов, которые изолировали почти все помещения, мягкий звук всё ещё проникал в каждый дюйм этого странного обиталища. В любом случае это был всего лишь один звонок, но на этот раз смуглая рука протянулась к похожей на гантель трубке во второй комнате, поскольку гигантский обладатель этой руки, молчаливый сикх в тюрбане, стоял, как стражник, рядом с замысловатым резным столиком из тикового дерева, на котором, словно музейный экспонат, располагался телефон. Акбар Сингх произнёс короткое слово с какой-то властной настойчивостью: «Да?» Затем: «Какое у вас дело к моему хозяину?»

Величавый сикх стоял, по-видимому, один в заставленном книгами кабинете, словно индеец из табачной лавки, добавленный в экзотическую коллекцию антиквариата, диковинок и книг в тонких переплётах. Это было не его собственное святилище, и все же сикх казался в нём одиноким — пока внезапно кожаное вращающееся кресло с высокой спинкой за большим письменным столом из красного дерева не развернулось к нему. Лицо, которое увидел Акбар, было привычным для него. Хотя для многих посетителей оно выглядело каким-то особенным. Утончённое евразийское лицо оставалось таким же безучастным, как и у Будды, и всё же его раскосые глаза под высоким, непокрытым лбом, словно пылали от предвкушения приключений. Казалось, что он телепатически следит за телефонным разговором; возможно, так и было на самом деле.

Доктор Антон Зарнак встал и потянулся через заваленный бумагами стол к телефонной трубке, которую протянул ему слуга. Он слушал, закрыв глаза, словно размышляя и будто пытаясь уловить сигналы от своего собеседника, которые тот посылал ненамеренно. Серебристо-белый, зигзагообразный пучок волос, поднимавшийся от макушки его головы и рассыпавшийся по его чёрным, как смоль, волосам, мог бы свидетельствовать о притяжении психических сил к его магнетическому мозгу.

— Да, мистер Мейтланд… или точнее доктор Мейтланд, не так ли? Да, я так и думал. Я ожидал вашего звонка. Неважно как, но это было предсказуемым и естественным развитием событий. Нет, всё в порядке. Полагаю, вы звоните насчёт наследства Уинфилда?… У меня есть свои источники.

Несмотря на всё это, гигантский сикх позволил себе слегка улыбнуться, приподняв уголки рта. Его позабавило очевидное замешательство, которое предвидение его хозяина вызывало у таких вопрошающих. Ему самому это чувство было не чуждо. Если он и чувствовал сейчас, что звонящий удивился способностям его хозяина, то не потому, что понимал тайну Зарнака лучше, чем озадаченный доктор Мейтланд; он просто привык к необъяснимому. Теперь доктор Зарнак возвращал ему телефонную трубку.

— Мы немедленно отправляемся, мой друг. Я счёл за лучшее не требовать, чтобы наш учёный гость покинул свою башню из слоновой кости и отправился в тёмные дворы нашего Восточного Квартала. До Санборнского Института на машине рукой подать, и я подозреваю, что нам обоим будет полезно подышать свежим воздухом.

Акбар Сингх кивнул и отправился за плащом своего хозяина. Действительно, свежий воздух полезен — вот уже несколько месяцев Акбар дышал только дымом от благовоний, частично подозревая, что это должно было привить ему некую психическую чувствительность или защиту. На самом деле ему не хотелось знать ничего сверх этого.

II

Когда чёрный седан с мурлыканьем выехал из мощёных лабиринтов Восточного Квартала и двинулся вверх по побережью Южной Калифорнии к Сантьяго, водитель с облегчением прибавил газу, пока окружные дороги не привели машину к Санборнскому Институту Тихоокеанских Древностей. В этом заведении знаменитый доктор Зарнак не был чужаком. В действительности именно здесь он получил последнюю из своих нескольких докторских степеней. Его отношения с альма-матер оставались деловыми, хотя он был едва ли не средним выпускником.

Зарнака нередко вызывали для датировки или проверки подлинности некоторых реликвий, купленных институтом у различных сомнительных торговцев на Ривер-Стрит, где на причалы выгружали всевозможные странные грузы, доставляемые из малоизвестных портов Тихого и Индийского океанов. Не было никакого смысла сомневаться в том, как добывались такие реликвии, поскольку законность мало что значила в большинстве мест, где часто бывали эти торговцы. Насколько мог судить любой житель Запада, старинные предметы с таким же успехом могли быть только что эксгумированы из шкафчика Дэйви Джонса. Если тот или иной институт не воспользуется такими возможностями, то не придётся сомневаться в том, что это сделают другие.

В связи с совершенно другим делом Зарнак обратился к Джейкобу Мейтланду, усердному молодому ассистенту, выпускнику Санборна, который как раз заканчивал свою докторскую диссертацию и готовился к её защите перед своим комитетом. Он работал над любопытной древней рукописью из пальмовых листьев под названием «Священное Писание Понапе», которую незадолго до этого принёс в Санборнский Институт злополучный учёный-исследователь Гарольд Хэдли Коупленд. Мейтланд познакомился с Зарнаком в последние месяцы, когда тот работал в Санборне. Он читал диссертацию Зарнака «Новое исследование генезиса Полинезии в соответствии с „Хтаат Аквадинген“». Молодой Мейтланд сразу же понял, насколько полезны некоторые методы его старшего коллеги в применении к его собственному проекту, поскольку подозревал, что неясные страницы «Писания Понапе» могли быть написаны на каком-то утерянном варианте естественного языка легендарного Му. Но когда час назад он позвонил Зарнаку, он думал вовсе не об этом.

История Джейкоба Мейтланда и его мрачные подозрения начали раскрываться, когда он пригласил доктора Зарнака и его слугу в свой крошечный кабинет. Имя Мейтланда было выведено по трафарету на картонной табличке, приклеенной к стеклу двери. Как аспирант-ассистент он имел невысокий статус и мало привилегий, и просторные помещения ему не полагались. Взглянув на массивную фигуру сикха, Мейтланд предположил, что, возможно, клуб преподавателей или даже библиотека могли бы быть более подходящими местами для разговора, но Зарнак настаивал, что уединение — более важно, и Акбар Сингх скромно удалился со сцены, объявив о своем намерении остаться снаружи возле автомобиля.

Похоже, Мейтланд был крайне раздражён обязанностью, возложенной на него начальником, очевидно, потому, что никто другой, имеющий право делегировать это дело, не колебался воспользоваться этим правом. Ему предстояло разыскать какого-то мистера Уинфилда Филлипса, наследника имущества некоего Хирама Стокли, эксцентричного затворника, от которого не было никакой пользы ни одному современнику за исключением знаменитого Гарольда Хэдли Коупленда, самого великого благодетеля Санборнского Института. В какой-то момент Коупленду удалось совершить немыслимое — приобрести у сварливого Стокли две бесценных, старинных книги: «Die Unaussprechlichen Kulten» Ф. В. фон Юнцта и «Текст Р'льеха», с которым, как знал Мейтланд, Зарнак был более чем знаком, а также несколько рукописных страниц из диковинки под названием «Песнопения Юггьи». Никто в институте не мог даже предположить, как Коупленду удалось уговорить старого Хирама отдать эти сокровища, если только, как предполагали некоторые, Хирам не овладел всем тем, чему его научили эти книги.

В конце концов, Коупленд завещал свою собственную обширную коллекцию идолов, рукописей, современных книг, карт, дневников и всего прочего Санборнскому Институту Тихоокеанских Древностей. Как только среди его дневников обнаружилось, что копии фон Юнцта и «Текста Р'льеха» попали к нему из коллекции Стокли, попечители Института, естественно, задались вопросом: что ещё такое же важное для науки могло находиться в библиотеке покойного чудака? Разве нельзя было договориться с наследниками, двумя племянниками старика, Брайаном Уинфилдом и Уинфилдом Филлипсом? Если верить местной газете, они переехали в ветхое поместье ненавистного Хирама Стокли в стиле гасиенды несколько недель назад, чтобы открыто создать гомосексуальную семью, к негодованию белых бедняков из соседнего города Дарнхем-Бич, чьи пуританские угрызения совести, очевидно, не мешали их собственным убогим гомосексуалистам.

Вскоре на смену старому скандалу пришёл новый. Возможно, первоначальная ложь успела устареть, и в народе теперь уже шептались о том, что если раньше молодые люди были неразлучны в тех редких случаях, когда осмеливались выезжать в город, то теперь можно было видеть только Уинфилда Филлипса, чей вид казался зловеще рассеянным, хотя никто, даже сплетники, не мог указать на какие-либо конкретные признаки насилия. Вероятно, какая-то любовная ссора между двумя денди прогнала оскорбленного кузена под покровом ночи, а может быть, он покончил с собой в минуту слезливого отчаяния, как это обычно делали гомосексуалисты (или считалось, что они так поступают).

Джейкоб Мейтланд нашёл эти сообщения наполовину правдоподобными, прочитав где-то о живом интересе Филлипса к декадентам. Он никого не осуждал за личную жизнь, но сплетни о Дарнхем-Бич были для него интересны просто потому, что ему предстояло важное дело — войти в доверительный контакт с Уинфилдом Филлипсом, и Мейтланд опасался на основании этих сообщений, что данный человек может вести себя неразумно. Когда Мейтланд вскоре обнаружил, что Филлипс в течение ряда лет был связан с Мискатоникским Университетом в том же качестве, как и сам Мейтланд с Санборном, он начал опасаться, что его коллега может пожертвовать все свои ценные книги Библиотеке Хоуга в Мискатонике, и таким образом укрепить свои собственные перспективы получения места преподавателя на факультете. Эта возможность казалась Мейтланду тем более вероятной, что он надеялся, приобретя такие редкие книги для коллекции Санборна, продвинуться в своей научной карьере. Ему ничего не оставалось, как подъехать к дому Хирама Стокли и обсудить всё как можно более дружелюбно с самим Уинфилдом Филлипсом.

Филлипс не потрудился восстановить телефонную связь в доме своего дяди, очевидно разделяя некоторые отшельнические наклонности старика. Так что у Джейкоба Мейтланда не было иного выбора, кроме как проделать долгий путь через унылые болота и акры чахлых сосен к старой гасиенде — и надеяться, что Филлипс будет дома. Учитывая запустение Дарнхем-Бич и прилегающих к нему земель, Мейтланд считал маловероятным, что Филлипс будет чем-то занят вдали от дома. Необычный вид карликового соснового леса навел его на мысль о сосновых пустошах Нью-Джерси, в которых, согласно местным суевериям, обитал фантастический Джерсийский Дьявол. Глядя на местный эквивалент пустоши, Мейтланд мог хорошо понять, как одичание такого места отразилось бы в будущих легендах.

Он поморщился, когда понял, что проезжает мимо проклятых акров печально известного Поля Хаббла, рутинные раскопки которого несколько лет назад принесли шокирующие откровения о многовековых человеческих жертвоприношениях и массовых убийствах. Эти ужасные разоблачения фактически обрекли соседний город на окончательное запустение, поскольку никто туда не переезжал. Даже угрюмые обитатели Дарнхем-Бич, казалось, презирали свою родовую среду обитания, хотя никто из них не стремился покинуть её, даже несколько лет назад, когда случилась череда странных исчезновений, в основном, детей. Мейтланду казалось, что нечто удерживает дарнхемцев на их отравленной земле, так что мысль о бегстве, казалось, никогда не приходила в голову большинству из них. Что могло удержать здесь такого чужака, как Филлипс? Неудивительно, что его бойфренд уехал, без сомнения решив, что с него довольно этой окружающей обстановки.

III

Зарнак слушал с непостижимым молчанием пока Мейтланд продолжал заполнять узкие рамки кабинета подробностями своей истории. Молодой человек не раз останавливался, чтобы обличить себя в том, что он утомил своего гостя чрезмерными подробностями, но последний заверил его, что нельзя пренебрегать ни одним фактом.

— Иногда, мой юный друг, воспоминание — это всего лишь камера, которая записывает детали. Большинство из них ничего не значат для нас, но есть и такие, что могут многое поведать другому человеку, изучающему сделанную этой камерой фотографию. Продолжайте.

Мейтланд понятия не имел, чего ожидать, когда на его стук в дверь, наконец, ответят. Как будет выглядеть Филлипс? Мейтланд видел некачественную фотографию этого человека, стоявшего буквально в тени своего бывшего работодателя, доктора Сенеки Лафема, профессора Мискатоникского Университета. Это было несколько лет назад, после какого-то странного дела в лесах Биллингтона, в сельской местности Массачусетса.

Дверь открылась, и зрелище, представшее перед Мейтландом, оказалось ещё более неожиданным. Это был не Уинфилд Филлипс и даже не его, по общему мнению, исчезнувший двоюродный брат. Фигура перед ним, несмотря на свою ничем не примечательную манеру одеваться, явно принадлежала американскому индейцу (из некогда местного народа Хиппавей, как позже узнал Мейтланд). Этот молчаливый человек, чьи выдающиеся скулы оттеняли любопытные узоры из шрамов, должно быть, был принят Уинфилдом Филлипсом вместе с некоторыми из его новообретённых богатств, как доверенный слуга. То, что этот человек был индейцем, могло означать, что никто из местных жителей не захотел работать на Филлипса. Видит Бог, в городе-призраке имелось мало возможностей для трудоустройства.

Двое мужчин некоторое время смотрели друг на друга молча, Мейтланд — от того, что потерял дар речи, а индеец ждал какого-нибудь вопроса, на который он мог бы ответить. Наконец, когда Мейтланд начал сбивчиво сыпать фальшивыми фразами, индеец, гораздо более пожилой человек, просто указал на себя, сказав «Э-хок-такус».

Мейтланду удалось произнести своё собственное имя, хоть и заикаясь, как будто он был не совсем уверен в нём, а затем к ним присоединилась третья фигура. Этот человек представился как Уинфилд Филлипс. Он, по крайней мере, соответствовал общему впечатлению от человека на фотографии, хотя казалось, что он выглядит значительно старше своих тридцати лет. Возможно, непривычные обязанности по улаживанию дел покойного дяди утомили его. Тяготы повседневной жизни часто оказывались тяжелее для тех, чей ум обычно был погружён в научные абстракции, и Джейкоб Мейтланд слишком хорошо это знал.

Мейтланд протянул руку, Филлипс пожал её с явным нежеланием.

— Приятно познакомиться, мистер Филлипс. Могу ли я зайти в дом и обсудить с вами кое-что? О вашем наследстве, видите ли.

Глаза Филлипса с подозрением сузились.

— Вы из офиса оценщика? Но я думал…

— О, нет, ничего подобного, мистер Филлипс. Я из Санборнского Института.

— Отлично. Входите. Боюсь, я уже достаточно насмотрелся на федеральных, государственных и местных шакалов, появляющихся из-за деревьев, каждый из которых ожидает долю падали. Простите за образность.

— Ну, конечно, — сказал Мейтланд, снимая шляпу и передавая её слуге-индейцу, который сначала как будто не понял, что с ней делать.

Дом был роскошно обставлен, в основном, в Викторианском стиле, что Мейтланд отметил с некоторым облегчением, потому что ненавидел дома, где внутреннее убранство противоречило внешнему фасаду, или, что ещё хуже, где забывчивый новый домовладелец не имел никакого чувства приличия и беспорядочно смешивал стили. Потом он понял, что мистер Филлипс, должно быть, просто вычистил и подлатал интерьер старого дома, не потрудившись переосмыслить вкусы своего предка в меблировке. Тем не менее, само это усилие подразумевало намерение Филлипса остаться жить в этом доме и сделать его своим собственным.

Филлипс провел гостя в библиотеку на втором этаже и указал ему место на одной из кушеток перед камином, в то время как его слуга разжег огонь. Усевшись в кожаное кресло с откидной спинкой напротив насеста Мейтланда, Филлипс устроился поудобнее, словно хозяин поместья, находящийся на любимом месте.

— Поначалу, как вы, наверное, знаете, мистер Мейтланд, я приехал сюда с востока, думая лишь о том, чтобы присутствовать на похоронах моего дяди Хирама и уладить кое-какие дела в Санборне. Боюсь, до этого я еще не дошёл. Дела здесь неожиданно… заняли меня.

Филлипс уставился пустым взглядом на высокий потолок, как будто смотрел сквозь него на большие просторы снаружи.

— Я планировал продать этот старый особняк, но чем дольше я оставался здесь, тем больше я чувствовал себя как дома, не могу сказать почему. На самом деле, у меня практически было такое чувство, что я вернулся домой после долгого отсутствия. Глупо звучит, не правда ли? Нет, я никогда не бывал здесь и не навещал дядю Хирама, хотя, признаюсь, теперь, живя среди его вещей, я знаю его лучше.

Мейтланд не мог не заметить, что во всей этой болтливой речи Филлипс ни словом не обмолвился о своем кузене и компаньоне Брайане Уинфилде. Всё выглядело так, как будто его кузен не принимал никакого участия в последних событиях. Мейтланд гадал, что еще Филлипс мог намеренно пропустить в своём монологе. С другой стороны, роль Мейтланда состояла в том, чтобы просто вести переговоры о каких-то старых книгах, а не играть роль детектива.

— Итак, мистер Филлипс, говоря о вещах вашего покойного дяди, я хочу сообщить, что попечителям Санборнского Института любопытно узнать, может ли его, то есть ваша библиотека, содержать ещё какие-нибудь старые книги, подобные тем, что Гарольд Хэдли Коупленд когда-то приобрёл у Хирама Стокли…

— Да, — перебил его Филлипс, — я знаю, какие вы имеете в виду. И, честно говоря, я не могу себе представить, что заставило дядю Хирама расстаться с этими книгами в первую очередь. На самом деле, я подумывал попросить институт вернуть их, чтобы коллекция Стокли могла стать полной снова. Эти книги пробыли у вас достаточно долго, вы уже должны были сделать фотокопии всех страниц.

Это был удар! Мейтланд приехал, чтобы пополнить редкие книжные фонды Санборна, а оказалось, что он вот-вот потеряет часть королевских драгоценностей Института. Мысленно он упрекнул себя: лучше было вообще никогда не приходить!

— Это несколько неожиданно, мистер Филлипс, но я могу понять вашу точку зрения. Я уверен, что попечители согласятся рассмотреть этот вопрос. Я уверен, что это можно решить полюбовно. Прежде чем я уйду, хотелось бы спросить: могу я вам чем-нибудь помочь в Институте? Вы упомянули о каких-то делах там…

— Разумеется, Мистер Мейтланд. Но на самом деле я не думаю, что буду переживать. Видите ли, это было связано с парнем по имени Артур Уилкокс Ходжкинс из вашего Санборнского Института. Этот обезумевший человек однажды появился в Мискатонике, проделав путь через всю страну. Похоже, он испытывал особый страх перед одним из старых меланезийских идолов из наследства Коупленда. Если хотите знать моё впечатление, Ходжкинс был не просто параноиком. Тем не менее, некоторые из наших преподавателей выслушали его и сочли самым милосердным позволить ему взять с собой домой один из наших меньших музейных экспонатов, звездообразный камень удивительной работы. Этот парень был убеждён, что камень будет действовать как некое устройство, отвращающее беду, и защитит его от оккультной гибели, которой он боялся.

Газеты вскоре после этого сообщили, что страхи, наконец, взяли над ним верх, что он обезумел в галерее Музея Санборна, убил ночного сторожа и пытался поджечь это место. Всё это произошло около восьми лет назад.

Мой работодатель в Мискатонике, доктор Лафем, попросил меня, пока я был здесь на похоронах дяди Хирама, разобраться в этом деле, задаваясь вопросом, не было ли в этой трагедии чего-то большего, чем газеты сочли нужным сообщить. Но с тех пор, как я получил наследство, я решил не возвращаться на восток, а что касается дела Ходжкинса, то я думаю, что лучше не будить лихо, пока спит тихо. Не так ли? Вряд ли в Санборне будут в восторге, если это грязное дело вновь появится на страницах газет на потеху публике.

Мейтланд действительно слышал о странной трагедии неуравновешенного Ходжкинса, но никогда не пересекался с ним в институте. Он знал, что в этом деле есть что-то большее, хотя, что это может быть, Мейтланд не знал и не хотел знать. Филлипс был прав. Было бы благословением для Санборнского Института не ввязываться ещё раз в публичный кошмар.

— Ваша точка зрения вполне понятна, мистер Филлипс. Таким путём мало что можно получить. Мы ценим заботу профессора Лафема, но, честно говоря, мы бы больше ценили вашу собственную!

Оба мужчины рассмеялись, смягчая чопорную вежливость разговора, хотя он уже подходил к концу. Филлипс поднялся с кресла, когда старый индеец вошел в комнату.

— Эхоктакус, проводи, пожалуйста, нашего гостя.

Лицо индейца оставалось бесстрастным, но что-то в его поведении говорило о том, что роль подчинённого даётся ему нелегко.

— Я с нетерпением буду ждать от вас известий об этих книгах, и, пожалуйста, заверьте ваших попечителей, что я буду более чем счастлив возместить институту, по крайней мере, ту сумму, которую Коупленд заплатил моему дяде за них. Вы не забудете? Хорошо.

Ошеломлённый Джейкоб Мейтланд последовал за слугой-индейцем вниз по винтовой лестнице в прихожую и был уже на полпути к двери, когда услышал позади себя громкий голос Уинфилда Филлипса, зовущего его обратно.

— Ах да, ещё одна вещь, Мейтланд, пожалуйста! Если вы случайно услышите что-нибудь от доктора Лафема или кого-нибудь ещё в Мискатонике, пожалуйста, передайте им мои наилучшие пожелания и извинения за то, что, как я теперь понимаю, было довольно плохой шуткой. Большое спасибо, старина.

Мейтланд почувствовал удивительное облегчение, снова сев за руль и продолжив свой путь через унылые акры Дарнхем-Бич и Поля Хаббла, молча съедая мили до опоясанного пальмами кампуса Санборнского Института Тихоокеанских Древностей.

IV

На этом рассказ Мейтланда тоже закончился, а его голос превратился в вопросительный знак. Он не сообщил доктору Зарнаку ничего конкретного, но оба знали, что весь этот эпизод на самом деле был вопросом, загадкой, началом истории, а не её концом.

— Прежде всего, мой юный коллега, скажите, вы уже передали просьбу Филлипса попечителям?

— Нет, всё это случилось чуть больше недели назад, а попечители соберутся только через полтора месяца.

— Хорошо, хорошо, — кивнул Зарнак. — Вам не следует передавать эту просьбу, потому что книги Хирама никогда не должны вернуться к Филлипсу. Я уверен, что его дядя не отдавал их Гарольду Хэдли Коупленду добровольно.

— Тогда как…?

Округлившиеся глаза и приподнятые брови молодого человека закончили вопрос за него.

— Я пока не могу вам этого объяснить, мистер Мейтланд. Достаточно сказать, что профессор Коупленд обладал чем-то далеко выходящим за рамки теоретических знаний по некоторым вопросам, что и послужило причиной его знакомства с Хирамом Стокли. Скажем так: у него имелись определённые ресурсы, которые позволяли ему торговаться и получать то, что он хотел. Хотя вы можете видеть, какую пользу, в конце концов, это принесло бедному Коупленду.

— Хорошо, сэр, но как насчёт той «шутки» которую придумал Филлипс? Это показалось мне странным, едва ли характерным для обычного поведения этого человека.

— Вас можно поздравить. У вас острый глаз исследователя. Что касается так называемой шутки, я думаю, что могу дать исчерпывающий ответ.

Сказав это, Зарнак потянулся за кожаным саквояжем, который он принёс с собой, открыл его и положил перед Джейкобом Мейтландом аккуратно отпечатанную рукопись объёмом около сорока страниц. На верхнем листе, словно глас вопиющего в пустыне, была напечатана единственная короткая строчка: «Заявление Уинфилда Филлипса».

— Вот, прочитайте прямо сейчас. Это не займёт много времени, рукопись содержит ряд вещей, которые вам нужно будет знать, чтобы наш разговор продолжился. А я пока буду медитировать.

Итак, Мейтланд начал читать, сначала с невозмутимым лицом, потом с нарастающим чувством едва уловимой тревоги. Машинопись начиналась на мрачной ноте, предвкушая неминуемую смерть самого писателя. Филлипс сочинил рассказ в том же самом доме, без сомнения, в той же самой комнате, в которой Мейтланд беседовал с ним меньше недели назад. Он рассказал о своей миссии в Сантьяго, о встрече с кузеном (и тут Мейтланд прочёл между строк возможное оправдание слухам о гомосексуальности этой пары), о том, как они впервые осмотрели особняк дяди. Затаив дыхание, Филлипс описал, как он случайно обнаружил книжную полку с малоизвестными классиками декадентского движения, и Мейтланд похолодел, поскольку его собственные интересы явно были связаны с наукой, а не с литературой, не говоря уже о грязном притоке декадентов. Когда Филлипс добрался до описания столетних экземпляров «Некрономикона» Джона Ди и издания «Livre d'Ivon» Гаспара дю Норда, пульс Мейтланда участился; здесь были книги, гипотетическое существование которых мотивировало его поездку в Стокли, теперь ставшее поместьем Филлипса. Он был ошеломлён предполагаемой смертью Брайана Уинфилда и наполовину подозревал, что рассказчик слишком сильно протестовал против обвинения Уинфилда в этом деле. В общем, многое неясное было объяснено на этих безумных страницах, и всё же почему-то всё казалось ещё более таинственным, чем до этого.

Глаза Зарнака встретились с глазами Мейтланда, когда тот оторвался от последней страницы.

— Возможно, вы задаётесь вопросом, не поддался ли Филлипс, в конце концов, голосам, которые манили его к себе. В глубине души, из того, что вы мне рассказали, я думаю, что мы оба знаем ответ на этот вопрос, — сказал доктор.

— Значит, это не розыгрыш? — спросил Мейтланд. — Именно этого я и боялся. И что за «довольно плохая шутка» это была? И как вам удалось заполучить эту рукопись, доктор Зарнак?

— Я нашёл её безо всяких сверхспособностей. Похоже, что Уинфилд Филлипс отправил рукопись своему старому наставнику Сенеке Лафему, без сомнения, сразу же после того, как напечатал её. Это был его последний поступок, пока он пребывал в здравом уме. Прошло совсем немного времени, прежде чем он пожалел, что отослал письмо, и ему очень захотелось развеять страхи и вопросы, вызванные его шокирующим сочинением в Мискатонике. Он повторно написал доктору Лафему, уверяя, что предыдущая посылка была просто попыткой выдумать его визит в Дарнхем-Бич. Именно находка различных книг и рукописей Хенквиста, Гордона, Ариэля Прескотта и других вдохновила Филлипса на то, чтобы ухватиться за мрачные обстоятельства своего визита в дом дяди, похороны, старый, покрытый плесенью особняк и так далее, чтобы использовать их в своей собственной пародии. Он утверждал, что только после того, как он отправил своё сочинение по почте, он осознал, что пропустил сопроводительное письмо, объясняющее вымышленную природу всего этого, и хотел бы восполнить этот недостаток сейчас.

— По правде говоря, доктор Зарнак, я не уверен, что меня бы удовлетворило такое объяснение. Но, как я понимаю, профессор Лафем тоже не принял его?

— Верно. У него было достаточно оснований полагать, что правда часто бывает гораздо более странной, чем вымысел. Затем последовал окончательный сюрприз: молодой Уинфилд уволился со своей должности в Мискатонике. Кроме того, даже если бы его рукопись была фантазией, с какой стати Филлипс мог подумать, что серьезный Сенека Лафем захочет прочесть её отвратительное содержание? Он не тратит время на такие глупости, и Филлипс знал это лучше других.

Доктор Лафем не ответил ни на одно из писем своего бывшего помощника, а вместо этого передал рукопись мне, чтобы я высказал своё мнение. Когда я получил от вас весточку, то понял, что вы тоже должны её увидеть. Несомненно, что повествование содержит элементы, которые скрытный Филлипс теперь желает никогда не раскрывать, факты, которые предположительно могут быть использованы против него. Например, обратили ли вы внимание на первоначальное недоумение Филлипса по поводу того необъяснимого факта, что его дядя, которого он не знал и не встречал, по странной причине сделал Филлипса и его двоюродного брата своими единственными наследниками? Хирам Стокли отдалился от обеих ветвей семьи, к которой принадлежали эти молодые люди. Какова могла быть его мотивация? Что-то ещё. Что послужило причиной поспешных похорон в закрытом гробу?

Мейтланд опустил глаза, прикрыв лицо рукой.

— Честно говоря, я бы предпочёл не гадать. Но зачем беспокоиться о Филлипсе? Если он окажется таким же сумасшедшим, как этот Ходжкинс, это его личное дело, не так ли? Зачем назначать себя его инквизиторами?

Зарнак знал, что молодой человек передумал. Его прежние предчувствия теперь уступали место страху, и он старался не только скрыть его, но и объяснить.

— Мистер Мейтланд, Джейкоб, зачем же вы тогда вызвали меня, если не для того, чтобы докопаться до сути дела?

— Мой единственный интерес к Уинфилду Филлипсу заключался в редких книгах, которые оставил ему дядя. Я уже говорил вам, что даже в этом поручении я лишь выполнял волю своего начальства здесь, в Институте.

— Ну же, Джейкоб, вы и сами в это не верите, я хорошо разбираюсь в первых впечатлениях, и когда мы встретились, я понял, что вы — настоящий знаток тайн. И мы оба знаем, что большинство тайных вещей скрыто из-за их опасности. Праведники прячут их из-за опасности разоблачения, в то время как нечестивые прячут их только до подходящего времени, когда тайные дела принесут наибольший вред. Вы знали это с самого начала, и я думаю, понимаете, что, в частности, поставлено здесь на карту.

— Поле Хаббла. Вот в чём проблема, не так ли? Местные думают, что исчезновения людей начнутся снова, и они станут следующими. И именно Филлипс начнёт все это. Он приобретёт себе новых союзников, юггья? хорошо насытив их кровью в обмен на неизвестно какие награды?

— Очень проницательно, Джейкоб Мейтланд. Я вижу, что был прав насчёт вас. То, что вы изложили, — это только начало несчастий, которые последуют, если наш друг Филлипс не будет немедленно остановлен. Ибо я убеждён, что его заманили в дом дяди, чтобы продолжить ужасную работу старого колдуна. Я думаю, что в то время как его вампирские союзники не имели никаких забот, кроме обеспечения свежего запаса человеческих жертвоприношений, у Хирама Стокли на уме были гораздо более важные вещи, о которых здравомыслящему человеку трудно было догадаться, хотя у меня есть несколько гипотез.

Это был бы сложный план, требующий больших усилий. Сделка с дьяволом привела Хирама к смерти раньше, чем он успел закончить свои дела. Более чем вероятно, что профессор Коупленд разрушил планы Стокли, заставив того расстаться с некоторыми важными книгами, которые ему требовались. Вы видели, как его племянник, Филлипс, жаждал вернуть их себе. Каким-то образом, возможно, благодаря сохраняющемуся психическому влиянию в самом доме, молодой Филлипс был завербован, чтобы довести богохульные планы старого Хирама до конца. По крайней мере, я опасаюсь именно этого.

— А как насчёт индейца? — спросил Мейтланд, внезапно вспомнив, каким странным казалось присутствие в доме подобного человека. — Филлипсу пришлось нанимать помощника в другом районе?

— Если бы это было так, друг Джейкоб. В этом случае, можно было бы еще спросить, зачем Филлипсу утруждать себя и искать индейца из племени Хиппавей? В настоящее время в радиусе многих миль от дома Хирама не найти ни одного такого индейца. Я не могу себе представить, что в списке любого из ближайших агентств по трудоустройству имеются подобные персоны. Тем более для такой работы. Его имя — в действительности, знак. Не кажется ли оно вам знакомым?

Мейтланд встал, приложил один кулак к бедру, указательным пальцем другой руки коснулся подбородка, бессознательно приняв позу мыслителя.

— Да… да, теперь, когда вы об этом упомянули, это имя кажется мне знакомым, хотя тогда я был уверен, что не слышал такой диковинной тарабарщины раньше.

— Нет, это то, что вы слышали или, скорее, читали после того, как нанесли визит Филлипсу.

Мейтланд хотел было сдаться, но вдруг повернулся на четверть круга лицом к Зарнаку и с загоревшимся светом в глазах схватил машинопись и начал перелистывать страницы.

— Вот оно! — воскликнул он. — Старый дьявол назван в честь местности Червя-Завоевателя, Э-хок-таха на языке Хиппавеев. Поле Хаббла. Боже Правый! Да и зачем кому-то…?

Зарнак уже поднялся на ноги, собирая страницы рукописи в аккуратную стопку.

— Это очень старое наследие, Джейкоб. Наше местное кладбище, Поле Хаббла, — всего лишь один из многих таких ужасов, что как соты расположены под землёй. Дети Убба, Повелителя Личинок и Разложения, активны во всём мире, как свидетельствуют традиции многих народов. Священный город Иерусалим, ныне часть Палестины, находящейся под Британским владычеством, когда-то был центром культа Йог-Сотота. Город воздвигли в древние времена рядом с нечистым обиталищем Убба. Библия проклинает это место подобно Тофету, Геенне и Акелдаме, Полю Крови. Об этом Исаия пишет: «червь не умирает, и огонь никогда не угасает». Демон Убб, в конце концов, соблазнил Соломона верно служить себе. Великие сокровища и колдовские силы этого мудреца хорошо известны, хотя их истинный источник остается неясным. В свою очередь, Соломон приказал установить культ Убба в самом Иерусалимском храме, где он оставался до тех пор, пока реформаторское рвение царя Иосии не смело всю галерею мерзостей…

Зарнак замолчал, когда тень его слуги, Акбара Сингха, замаячила за хрустальным стеклом. Оккультист поднял свой саквояж и жестом пригласил Джейкоба Мейтланда следовать за ним. Молодой учёный не планировал сегодня никаких вылазок, но чувствовал, что у него нет иного выбора, кроме как сопровождать странную и почти призрачную фигуру к ожидавшему их седану. Все молчали, пока высокий сикх, чья голова в тюрбане касалась потолка автомобиля, заставлял чёрную как ночь машину скользить по городским джунглям подобно пантере на охоте.

V

Несколько часов спустя утомлённый дорогой Мейтланд обнаружил, что стоит в вестибюле дома номер 13 по Чайна-Аллее, где жил Антон Зарнак. Сам хозяин дома на мгновение бесшумно исчез, и гость с широко раскрытыми глазами передал свой плащ Акбару Сингху, который показался ему таким же невероятным слугой, как и старый индеец Эхоктакус.

Бедняга Мейтланд едва ли мог понять, находится ли он в посольстве какой-нибудь дальневосточной империи или в тесном и переполненном музее, чья коллекция экзотики намного превосходила всё, что мог показать музей Санборнского Института. Под его ногами лежала огромная шкура белого сибирского тигра. По обе стороны от дверного проёма стояли позолоченные доспехи, и их форма не наводила на мысль ни об обычном оружейном стиле, ни о конкретной стране или эпохе, которую Мейтланд знал. Он напряг глаза, чтобы прочитать маленькую табличку, прикреплённую к основанию одного из доспехов, и ему показалось, что он разобрал странное слово «Немедиец».

Повсюду его глаза видели чудеса. Стеклянные головы животных смотрели друг на друга со стен коридора. Одна из них была птичьей, хотя и слишком большой, чтобы представлять собой обычный вид птиц; другая голова, должно быть, принадлежала какому-то кабану, но у него имелось слишком много клыков. Мейтланд увидел то, что сперва он принял за чучело летучей мыши, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что это летающая рептилия неизвестного вида. Ошеломленный Мейтланд подошел ближе и протянул палец. Да, швы сделаны рукой таксидермиста, а не изготовителя игрушек.

Деликатное прикосновение могучей руки Акбара Сингха вновь привело Мейтланда в чувство. Он покачал головой и последовал в указанном гигантом направлении, и вскоре обнаружил, что опускается в мягкое кресло напротив Антона Зарнака, который сидел, сложив руки в форме треножника, положив на его верхушку свой козлиный подбородок. На столе перед ним лежала старая книга.

Зарнак взял её и просто сказал: «Давайте я вам кое-что почитаю».

Самые нижние пещеры не предназначены для проникновения глаз живущих; в Скрижали Тота написано, как ужасна цена одного взгляда, ибо чудеса тамошние странны и пугающи.

И те, кто войдёт внутрь, никогда не вернутся, ибо в этой трансцендентной необъятности таятся формы тьмы, которые захватывают и связывают.

Проклята та земля, где мёртвые мысли обретают новую, чуждую плоть, и где наличествует бодрствующий разум, который не может вместить никакая голова.

Мудро поступил Ибн Мушачаб, благословив гробницу, где не покоится ни один колдун.

Счастлив тот город ночью, чьи колдуны превратились в пепел!

Но горе тому городу, жители которого не предали огню отравителя и чародея.

Говорю вам, они позавидуют участи Содома и Гоморры.

Ибо в старину ходили слухи, что душа, купленная дьяволом, не спешит выбраться из склепа, но жирует и наставляет червя грызущего, пока из тления не родится жуткая жизнь, и безмозглые падальщики земли не станут расти, чтобы досадить земле, и чудовищно раздуваться, чтобы зачумлять её.

Втайне выкапываются огромные ямы, где когда-то хватало пор земных, и твари, которые когда-то ползали, научились ходить: они творят свои дела по ночам, — Зло, которое бросает вызов Старшему Знаку, Полчище, что стоит на страже у тайных врат каждой могилы и поедает нездоровую пищу.

Вся эта Чернота лишь изредка выползает из влажных и зловонных нор их отвратительного логова.

Вы будете бояться их меньше, чем Того, Кто Охраняет Врата, кто ведёт мёртвых за пределы всех миров в Бездну Безымянных Пожирателей.

Ибо он есть тот самый Убб, червь, который не умирает.

Это слова Аль-Хазрара, Имама Аль-Иллаха.

Мудрые прислушаются к ним.

— Ну, что вы на это скажете, мой друг? — Зарнак позволил массивной книге захлопнуться.

Глаза собеседника закрылись во время чтения, но теперь широко открылись.

— Но разве сам автор «Некрономикона» не был колдуном? Так утверждает Ибн Халликан. И «Аль-Азиф» имеет репутацию своего рода оккультной Библии. Боюсь, я не понимаю, доктор Зарнак.

— Я долго и упорно размышлял над тем самым вопросом, о котором вы упомянули. Вот что я обнаружил или, во всяком случае, предположил. Чтобы положить этому конец — просто на данный момент, я пришёл к выводу, что «Аль-Азиф» и «Некрономикон» — на самом деле не одно и то же. Первая была работой йеменского демонолога восьмого века Абд Аль-Хазрата. Более известный «Некрономикон», включающий в себя различные фрагменты знаний, украденных у более старого «Азифа», по существу является новой работой, серией медиумических откровений, сделанных доктором Джоном Ди, когда тот смотрел в свой магический кристалл.

Как только он переписал этот провидческий материал, он был ошеломлён его характером. Подозревая демоническое вдохновение в большей его части, Ди пытался скрыть истинное происхождение книги, родив труд о малоизвестном арабе Аль-Хазрате. Это было время, когда христиане повсеместно верили, что их сарацинские соперники поклоняются идолам и чудовищам, таким как Термагант и Иблис, поэтому такое авторство казалось естественным. Доктор Ди не осмелился просто уничтожить этот богохульный текст, опасаясь, как бы ему не отомстили те чуждые силы, которые передали ему эти откровения. После этого он обратился к своему Богу с просьбой даровать ему язык ангелов, на котором говорил допотопный пророк Енох, чтобы отныне Ди мог принимать послания бога без искажений.

То, что я только что прочёл вам, взято из подлинника Аль-Хазрата. Я не хочу говорить, как он попал в мои руки. Но я совершенно уверен, что в этом отрывке мы найдем ключ к разгадке нашей тайны. Я попридержу свои мысли, пока события не подтвердят мои догадки, но я скажу вам вот что. Было бы пустой тратой времени снова приближаться к нашему мистеру Филлипсу. Он наверняка заподозрит неладное, под каким бы предлогом мы не скрывали причину нашего интереса к его занятиям. Мы должны сохранить элемент неожиданности, и вот как мы это сделаем…

VI

Полночь застала одинокую троицу, бредущую по ещё более пустынному ландшафту, когда Антон Зарнак в сопровождении своего слуги Акбара Сингха и немного сопротивляющегося, молодого учёного Джейкоба Мейтланда, пробирался через Поле Хаббла, призывая, чтобы они как можно ближе подобрались к старому особняку Хирама Стокли, оставаясь незамеченными в тусклом лунном свете.

В самой дальней части огромного и пустынного пространства располагалось очень старое кладбище, надгробия на котором в некоторых случаях датировались эпохой первых поселенцев. Раскопки, проведенные несколько лет назад, вскрыли шокирующий факт, что почти всё Поле Хаббла давно было усеяно тайными захоронениями, датируемыми ещё более древними временами, но, конечно, ни одно из этих импровизированных захоронений не имело надгробий.

Работа на объекте была приостановлена, пока местные чиновники думали, что делать дальше. Наконец, два соображения убедили их прекратить операцию и перенаправить запланированные линии электропередач в другое место. Во-первых, присутствие там древних индейских останков делало это место священным в глазах уцелевших Хиппавеев, которые появились как бы ниоткуда, чтобы громко заявить о своих правах на эту землю. Во-вторых, поскольку не было никакой возможности идентифицировать какие-либо из скелетов, (некоторые из них казались мумифицированными), чиновники решили, что лучше их не беспокоить и никуда не переносить. Лучше оставить в покое это место, размышляя о его загадочном прошлом. Никто больше не приходил туда, даже для того, чтобы возложить цветы к могилам на крошечном кладбище, что находилось рядом с особняком. Большинство этих могил были настолько старыми, что не осталось никого, чтобы увековечить память покоящихся там умерших родственников.

Именно здесь Зарнак решил начать раскопки. На нервные расспросы Мейтланда невозмутимый оккультист ответил:

— Если собираешься навестить кого-то, всегда проще начать с поиска двери. Здесь мы даже имеем список жильцов. Похоже на наш многоквартирный дом.

Это была мрачная шутка, но ни один из трёх мужчин не засмеялся.

Огромные мускулы Акбара Сингха вздулись, когда он набросился на заплесневелый холмик кладбищенской земли, откопав гниющую крышку гроба удивительно быстро. Мейтланду эти несколько минут показались вечностью. Он пребывал в постоянном страхе не перед сверхъестественным, а просто перед тем, что его схватит местная полиция — как будто кто-то мог патрулировать этот богом забытый район. Он вздрагивал при каждом ударе лопаты сикха о податливое дерево старого гроба. Доски раскололись, когда Акбар Сингх вытащил то, что осталось от крышки.

— Как вы и предполагали, мой господин, ничего!

Мейтланд и Зарнак подошли к краю опустевшей могилы. Мейтланд заговорил первым:

— Вы хотите сказать, что мы зря пошли на этот безумный риск? Я говорил вам…

— Нет, юный мистер Мейтланд, пожалуйста, посмотрите внимательней. Не бойтесь. Действительно, гроб пуст. Именно это я и подозревал. Я верю, что мы найдем что-то другое вместо этого. А теперь пусть Акбар Сингх закончит свою работу.

Сикх снова принялся за работу, на этот раз грубо постукивая по той или иной части открытого дна гроба, кромсая то, что осталось от некогда тонкой шёлковой обивки. Затем раздался внезапный треск.

— Ложное дно, сахиб.

Зарнак присоединился к слуге, доставая электрический фонарик.

— А ступеньки? Да, вот они. Все истёрты, остался только неровный уклон, но мы должны сделать это. Идёмте, джентльмены.

Реакцию Джейкоба Мейтланда на такое развитие событий легко себе представить. Быстро прочитав молитву, первую за много лет, молодой учёный последовал за Акбаром Сингхом. Зарнак шёл сзади, спускаясь по лестнице в склеп.

Когда они, наконец, добрались до конца скользкой лестницы, больше напоминающей кучу грязи, усыпанную пожелтевшими костями, три путешественника было обрадовались, что достигли ровной земли, но тут их ноги провалились на полметра в стоячую воду. Пока они медленно продвигались вперёд, каждый их шаг отдавался чавканьем в трясине. Зарнак со своими спутниками изо всех сил старались сориентироваться на случай, если потребуется быстрое отступление. Но впустую: здесь был настоящий лабиринт. Чем дальше они шли, тем чаще менялось эхо, отражаясь от потолка на разной высоте. Раз или два их головы ударялись о скалу над ними, но вскоре они услышали отчётливые звуки кожистых крыльев, трепещущих где-то вверху. Однажды им пришлось вернуться назад, потеряв час или два, когда потолок снова начал смыкаться над их головами и, наконец, опустился до такой степени, что проход стал невозможен.

В конце концов, Зарнак посчитал, что они уже находятся в более или менее непосредственной близости от особняка. Если так, то скоро здесь будут видны груды драгоценных камней, древних монет и сокровищ: накопленная за века добыча, вырытая из-под земли извивающимися падальщиками, служившими отталкивающему Уббу, кощунственному тотему пожирателей мёртвых.

Хотя никто не хотел указывать на этот факт, вскоре они также столкнутся с одним из нечеловеческих подданных Отца Убба, если, конечно, заявление Уинфилда Филлипса не было выдумкой или безумной шуткой. Слишком многое уже доказало его слова, и не было особой надежды на другой исход.

Возможности оттягивать время не осталось, так как предчувствие страха воплотилось в виде вязкой волны, внезапно возникшей перед ними в темноте. Существо, которое несколько секунд неподвижно стояло в неуклюжей позе, не имело никакого видимого лица. Его можно было бы сравнить с одним отрубленным щупальцем осьминога, наделённым собственной жизнью. Огромные круглые присоски-рты трепетали вдоль его обнажённой нижней стороны, несомненно, в предвкушении еды.

Трое мужчин присели, готовясь к бою или бегству, хотя и то, и другое казалось одинаково бесполезным. Именно тогда, в разгар холодной отстранённости, которую несёт с собой смертельная опасность, Джейкоб Мейтланд понял, что должно означать появление этого отвратительного существа, неподвижно возвышающегося над ними, обнажив свою предположительно более уязвимую нижнюю часть. Оно пыталось единственным способом, каким могло, указать на свои мирные намерения. Мейтланд вспомнил отрывок из «Азифа», который приписывал служителям Убба некоторую хитрость, а значит, и ум. Не раздумывая, он высказал свою догадку Зарнаку и его слуге. Его слова вызвали эхо, но поза отвратительного существа не изменилась.

— Молодец, Мейтланд! — воскликнул перепачканный грязью Зарнак, нелепая карикатура на его обычно безупречную внешность. — Полагаю, наш хозяин доволен, что вы его поняли. Смотри, вот он уходит, и я готов поклясться, он хочет, чтобы мы следовали за ним. Идём!

Раздувшаяся личинка медленно скользила по грязи и слизи, что покрывали пол пещеры, очевидно, стараясь удержать верхнюю часть своего сегментированного желе над поверхностью, чтобы люди могли её видеть и следовать за ней. Прекрасно понимая, что их вполне могут вести, как овец на бойню, трое мужчин не видели альтернативы. Если бы юггья, а это очевидно был один из них, захотели бы уничтожить незваных гостей, внезапная и смертельная засада была бы простым делом.

Вскоре Зарнак со своими спутниками разглядели знакомые ориентиры. Теперь они поняли, что, должно быть, удалились далеко от своей цели, и зверь перед ними, возможно, был направлен к ним, чтобы привести их к месту назначения. Вскоре слабый свет гаснущего фонаря начал увеличиваться в тысячу раз, когда его бледные лучи упали на внезапно возникшие груды древних сокровищ. Вот он — таинственный источник богатства Уинфилда Филлипса, Хирама Стокли до него, и кто знает, сколько испорченных душ было в предшествующие им века.

Как и предупреждал их Зарнак, истинными сокровищами искушения были обещанные тайны древнего богохульства, которые лежали за завесой человеческого невежества. Они уже получили больше этих секретов, чем хотелось бы Мейтланду. Он только надеялся, что сможет пережить это приключение с изрядной долей блаженного неведения.

VII

Много раз они чуть не теряли равновесие, когда случайно наступали на груды монет, скрытых грязной водой, или запинались об открытые петли старых сундуков, которые закрывались, как беззубые медвежьи капканы. Уставшие люди с онемевшими ногами, наконец, прибыли в место назначения, к которому их привела кошмарная овчарка. Все одинаково напряглись и прищурились, пытаясь уловить очертания затенённой головы, прижатой к скалистой стене пещеры перед ними. Это была какая-то статуя? Она казалась достаточно неподвижной, но затем с того места, где должны были находиться её губы, донесся низкий стон. Осмелев, мужчины подошли ближе, полукругом обходя жалкое существо, оказавшееся человеком, привязанным к камням с помощью комбинации ржавых кандалов и слишком тугих верёвок.

Он почти не шевелился, и все видели, что у него тяжёлая анемия. Полузажившие шрамы свидетельствовали о том, что у этого несчастного часто текла кровь. Удивительно, что в нём сохранилась хоть какая-то искра жизни. Возможно, кто-то или что-то сделало это с ним, и оно знало способы продлить жизнь. Или, что более важно, продлить смерть. Зарнак понял, что в любом случае этот человек долго не протянет. Оккультист наклонился поближе, жестом приглашая остальных сделать то же самое. Пугало из плоти каким-то образом ожило. Шёпот вырвался наружу.

— Брайан… Уинфилд… всё ещё жив… лучше бы я им не был, чёрт бы их побрал…

Внезапно огромная червеобразная тварь снова поднялась, разбрызгивая во все стороны отвратительную слизь. И снова она осталась стоять прямо напротив распятого человека, а между ними — Зарнак, Акбар Сингх и Мейтланд. Когда все трое невольно повернули головы, чтобы увидеть существо, возникшее позади них, умирающий заговорил снова, на этот раз с большей твёрдостью, словно у него откуда-то появилось второе дыхание.

— Мой кузен… Уинфилд… да, это!

Шёпот Зарнака перекрыл слабый голос мученика:

— …жирует и наставляет червя грызущего…

Мейтланд позеленел ещё больше.

— Но… кого я там видел? Конечно….

Он умолк в оцепенении, не способный понять очередного парадокса и пошатнулся. Неутомимый сикх протянул руку, чтобы поддержать его. Зарнак повернулся к Мейтланду.

— Джейкоб, сабиб Сингх, если я не ошибаюсь, человек, живущий в доме где-то наверху, — это не Уинфилд Филлипс, но тот, кто носит его лицо и форму. На самом деле это ни кто иной, как Хирам Стокли!

Опустошённая фигура, прикованная к заплесневелой стене, кивнула со всей настойчивостью, на какую была способна.

— Он читал «Некрономикон» и, должно быть, решил, что может обмануть смерть, заставив себя остаться в своём разлагающемся физическом теле, пока личинки не доберутся до него. Хирам, должно быть, позаботился о том, чтобы о его предстоящей смерти стало известно, оставил инструкции не бальзамировать его и распорядился немедленно похоронить. Чем скорее он доберётся до влажной и грязной земли на Поле Хаббла, тем лучше. Он уже начал отвратительно меняться, отсюда и церемония закрытия гроба. Он направлял свою угасающую волю на отвратительных пожирателей падали, пока они не поглотили его. Каким-то образом, — тут Зарнак указал на раскачивающуюся громаду юггьи-существа, — каким-то образом оно стало результатом магии Хирама. Но кто мог смириться с мыслью о том, чтобы продолжать жить в таком виде? Вот тут-то и появились злополучный Уинфилд Филлипс и его кузен Брайан.

Мейтланд, весь мокрый и уже продрогший до костей, тем не менее, обнаружил, что его позвоночник способен замёрзнуть ещё сильнее. Зарнак продолжал:

— Как молодые родственники и незнакомые ему люди, они, как можно предположить, не питают старых семейных обид и не знают причин, стоящих за ними. Старый Хирам выбрал их своими наследниками только потому, что надеялся заманить их в старую гасиенду. Должен признать, его логика была безупречна. Он надеялся, что они скоро раскроют тайну пещеры под домом, вероятно, полагая, что чистая жадность, если не любопытство, побудит их тщательно обыскать это место в поисках тайников с сокровищами старика. То, что было Хирамом Стокли, просто решило подождать у подножия лестницы, пока юноши рано или поздно не обнаружат потайной шкаф в библиотеке, и Хирам схватит первого, кто попадёт ему под руку.

Это была «алая жертва», кровь, необходимая новому телу Хирама, чтобы поддерживать его. Первым обречённым нарушителем спокойствия оказался бедняга Брайан. Существо Стокли ожидало, что сможет установить телепатическую связь с любым оставшимся кузеном, рассчитывая на определённую психическую предрасположенность, которая имелась в их погубленной колдовством родовой линии. Это сработало, и под видом обещания ему фаустовских знаний и несметных богатств Хирам заманил незрелого Филлипса на погибель. В конце концов, он совершил чудо, вытеснив само сознание Филлипса, навсегда заперев его в своём покрытом слизью теле. Его план работал отлично — до сих пор. Мы должны позаботиться о том, чтобы старый колдун не жил на земле и не осуществил свои ужасные планы, иначе вся Земля превратится в одно огромное Поле Хаббла.

— Как вы уже поняли, это стало бы только началом, — произнёс новый голос, и он доносился сверху, без сомнения, с той же самой лестницы, по которой много месяцев назад с риском для себя спускались двоюродные братья. Это был голос Уинфилда Филлипса, хотя опять-таки это был не он. Никто из мужчин не знал, как звучал голос Хирама Стокли, но если бы и знал, то теперь уже не ошибся бы.

Яркий свет, или так показалось чувствительным глазам троицы внизу, окутал их, сделав легкой мишенью для невидимого стрелка. Мейтланд сразу же упал, хотя нельзя было судить, насколько серьёзно его ранение. Выстрел в любом случае сбил бы его с ног, так как он уже был ослабшим. Зарнак и Акбар Сингх бросились к внешней окружности луча так быстро, как только могли, чтобы не споткнуться, в то время как ещё один выстрел разнес вдребезги голову Брайана Уинфилда. Если он ещё не умер в предыдущие мгновения, передав наконец-то кому-то своё послание, то пуля, предназначенная Зарнаку, освободила его. Другие выстрелы отдавались эхом и рикошетом, соперничая по громкости с возмущёнными криками Стокли; он, очевидно, надеялся высосать из Брайана ещё немного крови.

Когда Зарнак и сикх нашли неглубокие ниши, где можно было укрыться на мгновение, ни один из них не мог придумать, что делать дальше. Имелось мало вариантов, пока продолжались выстрелы; должно быть, это индеец Эхоктакус держал винтовку. Но в уравнении имелась одна переменная, которую никто не учёл, — то существо. Оно пробило поверхность озера слизи и скользнуло с удивительной быстротой к лестнице, где стояли новоиспечённый Хирам и его сообщник, отчаянно выпускающий бесполезные пули в приближающееся чудовище.

— Не трать зря время, старый дурак! — закричал Хирам голосом младшего Филлипса с непривычным акцентом. Когда извивающаяся ракета приблизилась к ним, стало ясно, что её целью был только Хирам, а индеец, отбросив в сторону свою винтовку, нырнул в воду. К своему несчастью, он приземлился на поджидавшую его фигуру Акбара Сингха, который встретил индейца подобающе — с кулаками.

Тем временем Хирам, одетый в тело своего племянника, боролся с чудовищем, но слизь тела юггьи поглотила его. Огромное беспозвоночное обрело новую силу, когда его присоски вскрыли десятки вен и артерий по всему теперь уже безвольному телу его врага. Крики Хирама стихли, глаза остекленели; узурпированное тело Уинфилда Филлипса съёжилось, как кожура сухофрукта. Месть Уинфилда Филлипса оказалась совершенной.

Всё это Зарнак видел, когда выползал из укрытия и незаметно поднимался по лестнице. Внизу сикх и индеец сражались с удивительной яростью. Титаническая сила Акбара Сингха несколько ослабла от многочасового утомительного напряжения, адреналин индейца заканчивался, уравнивая шансы противников. И всё же Зарнак не сомневался в конечном результате.

Когда он осмелился приблизиться к дрожащей массе полупрозрачного, вонючего желе, плещущегося и пузырящегося над иссохшей формой, которую тот победил, Зарнак почувствовал внезапную и едва уловимую перемену — к худшему. Происходило что-то ужасное. Личинка-юггья возвращала себе форму, силу и рост. Всё выглядело как-то иначе.

Чуткие инстинкты Зарнака подсказали ему, что именно произошло: в момент смерти душа-демон Хирама Стокли снова вытеснила психику Уинфилда Филлипса и восстановила контроль над своим прежним носителем. Теперь это означало, что Хирам может перейти в тело самого Антона Зарнака! Оккультист, казалось, был не в состоянии помешать замыслу другого, он начал ощущать разделение, дрейф, движение…

Затем он упал, поражённый чем-то твёрдым и влажным, ударившим его по затылку. Пытаясь удержать сознание, он краем глаза увидел то, что ударило его, разрушив гипнотическую хватку, наложенную на него Хирамом: отрубленную голову индейского шамана Эхоктакуса! Акбар Сингх использовал единственный доступный инструмент, чтобы разрушить ужас, который он видел наверху.

Отчаянный манёвр сработал, и теперь слуга бросился вверх по ступенькам, опасно скользким от брызг крови и слизи. Он выхватил из настенного кронштейна факел и бросил его над головой Зарнака в самую гущу вязкой личинки.

Существо не издавало ни звука, за исключением грохота камней, затронутых его цепкими, как верёвки, щупальцами. Псевдоподии беспорядочно извергались из всей его яростно трепещущей массы. Затем послышался звук пузырящегося и тошнотворного хлюпанья, когда образовались расплавленные пустулы и извергли наружу свои нечистоты. Очищающее, уничтожающее пламя в считанные секунды охватило сверкающую форму существа, быстро превратив её в осыпающуюся кучу спекшегося пепла, который продолжал разрушаться, когда скрытые полости ядовитого газа взрывались один за другим.

Радуясь возможности отвернуться от отвратительного зрелища, Зарнак и его спаситель осторожно спустились по шатким ступеням, чтобы посмотреть на своего третьего спутника. Однако, прежде чем они достигли дна, они встретили шатающуюся фигуру Мейтланда, сжимающего глубокую рваную рану на одной руке, но в остальном почти весёлого, учитывая обстоятельства.

— Что скажете, если мы освободим помещение до того, как кто-нибудь из коллег Убба пронюхает о случившемся и придёт сюда, чтобы свести с нами счёты? И на этот раз, давайте выйдем через дом!

Так они и сделали, приняв еще одну предосторожность. Быстро осмотрев комнаты, Акбар Сингх обнаружил некоторое количество горючих жидкостей, оставшихся после уборки и ремонта старой гасиенды. Их он щедро разлил по большей части внутренних помещений. Выходя на улицу, сикх прихватил один из факелов. Оказавшись на безопасном расстоянии от входной двери, он предупредил остальных, зажёг факел и бросил его на веранду. Затем он повернулся и побежал, как будто демоны ада висели у него на хвосте. По правде говоря, он не был до конца уверен, что их не было. Присоединившись к остальным, Акбар повернулся и стал наблюдать за увеличивающимся пламенем. Рядом с ним Зарнак прошептал, как бы говоря сам с собой: «счастлив тот город ночью, чьи колдуны превратились в пепел!»

Перевод: А. Черепанов

Ноябрь, 2019

Роберт М. Прайс

ОПИУМНАЯ ВОЙНА ЧЁРНОГО ТОНГА

Роберт М. Прайс, «Dope War of the Black Tong», 1996. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Жуткий дым клубился в этом месте, как будто кто-то открыл окна и впустил туман, который постоянно поднимался со стороны гниющих причалов и пытался проникнуть в каждую замочную скважину на Ривер-стрит. Но сегодня вечером туман выглядел по-другому, с горьким привкусом опиума, и, тем не менее, даже эти слова не подходили для его описания. В комнате с низким потолком царила почти такая же тьма, как и на улице. Слабое, потрескивающее пламя свечей, прикреплённых к влажным стенам, освещало только лежащие на спинах фигуры обычных наркоманов с Ривер-стрит. Они перебирались из одного опиумной курильни в другую, хотя в последние дни некоторые из них вошли именно в эту нору, и больше их никто не видел.

Наркотическая Нирвана приносила им фальшивый покой, за который приходилось платить высокую цену, но сегодня она была ещё выше, чем обычно. На мгновение эта картина застыла, а затем тяжёлая дубовая дверь распахнулась внутрь, словно от удара средневековой осадной машины. Конечно, даже это волнение не могло привлечь внимание ушедших глубоко в себя жертв опиума, но внезапный шум, похожий на взрыв, оживил нескольких мужчин, которые, должно быть, симулировали наркотическое оцепенение. Сбросив покрывала и шали, горстка сильных, вооружённых восточных людей, национальность которых была не видна в этом густом мраке, бросилась, как сибирские тигры навстречу какой-то армии, вторгшейся в их тайное убежище. А это действительно оказалась армия — армия по имени Стив Харрисон.

Отряд из одного человека с Ривер-стрит твёрдо встал на ноги, в его руках неожиданно появились два одинаковых пистолета из воронёной стали, и они начали извергать град правосудия белого человека в толпу азиатских головорезов. Когда патроны закончились, Стив отбросил пистолеты в сторону и потянулся за гуркским ножом, который он прятал за поясом на восточный манер. Нож опустился с силой гильотины, расколов череп первого из убийц, и это позволило Харрисону избежать дождя пуль и добраться до следующего азиата. Кровь Гималаев забрызгала Стива, когда он вытащил клинок из разрубленной головы, сумев увернуться от удара меча, направленного на него. Поймав ныряющую к нему руку между своим локтем и боком, Харрисон удерживал врага достаточно долго, чтобы снова пустить в ход свой клинок. Он разрубил человека почти пополам, частично используя инерцию его движения, чтобы полностью не разрубить тело и не задеть себя своим же клинком.

Только случайность спасла детектива от следующего убийцы, так как он чуть не поскользнулся в потоке крови под своими ногами. Неловко споткнувшись об отрубленную конечность, Стив избежал удара дубинкой, нацеленной ему в череп. Его чёрные волосы раскачивались как плети от напряжения, голубые глаза горели ненавистью и решимостью. Отпустив клинок, он нанёс хороший старомодный удар по единственному врагу, ещё стоящему на ногах; тот недолго оставался в вертикальном положении. Похожий на окорок кулак соединился с бородатой челюстью, издав громкий щёлкающий звук, похожий на треск гнилой ветки дерева.

Харрисон стоял один, пропитанный теперь собственным обильным потом и чужой кровью. Его зоркие глаза обшаривали тусклое пространство логова, проверяя, не приближаются ли ещё нападающие — точнее, защитники. Никто не появлялся. Казалось, что комната завалена трупами, пока Харрисон не понял, что большинство из них — это раскачивающиеся во сне туши клиентов курильни. За одним исключением. От внезапного крика по спине здоровяка-детектива пробежали мурашки. Ещё раз окинув взглядом комнату, теперь уверенный, что этот странный вопль должен возвестить о присутствии какого-то дьявола из Одиннадцати Алых Адов Восточной легенды, Стив присел в ожидании. Через несколько мгновений он обнаружил неожиданный источник нечестивого шума. Им оказалась одна из лежащих куч накачанной наркотиками плоти.

Опиумная истома внезапно уступила место маниакальному покачиванию и корчам, как будто человека жарили на сковородке в Аду. Харрисон видел немало приступов у наркоманов, но ничего подобного этому. Он подошел к трясущейся койке и её ужасной ноше с чувством суеверного ужаса, который не смогла пробудить в нём только что произошедшая бойня. Неужели этот несчастный одержим демоном? Сопротивляясь вековому страху своих кельтских предков-варваров, Стив потянулся вперёд и мощными руками обхватил дрожащую фигуру. Даже Харрисону трудно было удерживать одурманенного человека достаточно долго, чтобы разглядеть его, и даже тогда он ощутил лишь смутное узнавание, как будто это было лицо, которое он не видел уже много лет. Что-то подсказывало ему, что нужно отвезти беднягу в безопасное место.

Харрисон понял, что у него есть только несколько мгновений, чтобы действовать. В любой момент на него набросится ещё больше азиатов. Поэтому он быстро ударил в челюсть сопротивляющийся в его руках скелет. Это, казалось, успокоило наркомана, и дородный полицейский без труда взвалил его на свои широкие плечи, как мешок с картошкой. Он быстро пошёл к выходу тем же путем, что и вошёл. Он знал, что косоглазые дьяволы никогда не осмелятся последовать за ним на открытое место большой группой. Даже на Ривер-стрит это было бы слишком смелым шагом для любого, кому есть что скрывать. Плоть Харрисона, уже покрытая гусиной кожей от жуткой атмосферы наркопритона, трепетала от благотворной вечерней прохлады улицы. Даже липкие объятия речных туманов стали для него долгожданным облегчением.

Бросив свою ношу на заднее сиденье ожидающей его машины, Харрисон рявкнул водителю приказ и занял позицию рядом с ним, осторожно наблюдая за неподвижной фигурой позади себя. Пока родстер мчался к Госпиталю Святой Агнессы на окраине Восточного квартала, Харрисон протянул руку и обхватил лицо наркомана своей огромной ладонью.

— Клянусь Иудой! — воскликнул Стив, напугав водителя, копа, готового помогать неортодоксальному правосудию Харрисона в нерабочее время. Почти выпустив руль от неожиданного возгласа коллеги, водитель съехал на обочину.

— Я думал, они обнаружили и убили его до того, как я туда попал, — громко выражал удивление Харрисон. — Но это же он!

— Кто, Стив, кто это? — рявкнул ошеломлённый водитель через плечо, вцепившись в огромный руль и пытаясь выровнять движение мчащегося на большой скорости автомобиля.

— Джонг-Цо, маленькая крыса и информатор, который втянул меня в эту чёртову историю. Однажды ночью он позвонил мне в офис. Просто так получилось, что я засиделся там допоздна. Я взял трубку, и это оказался Джонг-Цо. Я спросил, есть ли у него что-нибудь на контрабандистов и рэкетиров, но нет, он сказал: это что-то другое, что-то большее. Что-то о тайной восточной банде под названием «Чёрный Тонг». Цо сказал, что они торгуют опасной дрянью.

Остановившись на свободном пятачке рядом с аварийным входом в госпиталь, Билл Уотерман, водитель, обернулся с недоверием в глазах.

— Он? Джонг-Цо с такой же вероятностью расстроится из-за плохой дури, как одержимый верующий — из-за ядовитой змеи, Стив, и мы оба это знаем.

Двое мужчин вытащили спящую фигуру Джонга-Цо из машины, один взял его за обутые в сандалии ноги, другой — обхватил его за грудь. Стив ответил:

— Да, но, сказать по правде, именно поэтому я так заинтересовался. Я подумал, что это должно быть что-то из ряда вон выходящее. Поэтому я согласился встретиться с ним. Нашёл я его в одном из прибрежных салунов и выслушал всю историю или, по крайней мере, большую её часть. Всё это по большей части тайна. А теперь всё стало ещё более загадочным. Джонг-Цо сказал, что он беспокоится, потому что у него есть родственники, друзья, которые исчезают после посещения некоторых заведений, таких как курильня, которую мы только что посетили. Другие вернулись, но вскоре умерли. Они знали, что здесь что-то не так, но не осмеливались обратиться за медицинской помощью, потому что таким подонкам, как они, нельзя появляться на людях. Мы с Джонгом-Цо договорились, что он в последнюю минуту изменит дозу, попробует подменить её, может, сумеет хоть как-то понять, что там происходит.

Разговор продолжился после того, как маленький китаец был принят в госпитале. Детектив и полицейский ждали в холле.

— Но, Стив, на Ривер-стрит есть доктора, которые зарабатывают на жизнь, помогая таким же портовым крысам, как этот Цо, когда тем нужно, чтобы кто-то зализывал их раны. Почему китайцы не пошли к ним?

— Некоторые так и сделали. В большинстве случаев доктора не смогли бы им помочь. О, сначала они пытались, но потом стали отказываться, как будто доктора поняли, что здесь что-то не так, но побоялись лезть в это дело. Вот почему я привел Джонга-Цо сюда, к белому доктору. Возможно, он не сможет понять, что случилось, но если поймёт, то я уверен, что он, по крайней мере, расскажет нам.

При этих словах оба мужчины погрузились в молчание. Билл не выдержал и уснул. Он присоединился к рейду своего друга в наркопритон после долгого рабочего дня. Харрисон почти не замечал храпа, листая эротический журнал карманного формата, купленный им в газетном киоске на улице. Но женских прелестей на страницах не хватало, чтобы лихорадочный ум Стива смог отвлечься. Теперь он не мог думать ни о чём, кроме нависшей над Ривер-стрит угрозы, ещё более зловещей, поскольку её очертания ещё не просматривались. Как вы можете подготовиться к борьбе с тем, чего не видите? Стив никогда не уклонялся от хорошей драки, но он должен был знать, с чем ему придется столкнуться.

Там, где похоть не могла одолеть Стива, наконец, победила усталость. Он присоединился к своему напарнику в объятиях Морфея, пока не почувствовал, как его грубо разбудили руки доктора, который что-то настойчиво говорил.

— Где вы нашли этого человека? И, что ещё важнее, откуда он это взял… этот… яд, что в его крови?

Поправив свою грязную шляпу и помятый галстук, Харрисон моргнул и пробормотал:

— Ну, Док, я не уверен, что смогу вам это сказать, пока вы не расскажете мне, что именно беспокоит маленького… э-э, что это за болезнь у моего друга? Видите ли, это вроде как полицейское расследование.

Так говорил Стив, доставая свою лицензию частного детектива, вскоре дополненную наспех вытащенным полицейским значком Билла. Теперь, во всяком случае, врач стал выглядеть ещё более напуганным.

— Я мог бы догадаться! Офицеры, пройдите со мной, пожалуйста.

После этого трое мужчин прошли через вращающуюся дверь и оказались в больничном коридоре. Запах дезинфицирующего средства ударил им в ноздри, он ощущался таким же отвратительным, как опиум всего пару часов назад. Они задержались здесь лишь на мгновение, пока доктор шёпотом давал какие-то указания медсестре, а затем снова присоединился к полицейским.

— Позвольте представиться. Я доктор Рэндалл Беннет. Сюда, джентльмены.

Другая дверь вела в отделанный дубовыми панелями кабинет, стены которого полностью покрывали сертификаты и дипломы различных медицинских учебных заведений. Многие из них были явно не американскими, если судить по надписям на разных языках. Стив, человек с минимальным образованием, с восхищением посмотрел на дипломы. Он полагал, что научился всему, что ему было нужно, в профессиональной школе улиц, но уважал любого человека, который так серьёзно относился к своему ремеслу. Когда его глаза обратились к изящному столу из красного дерева, где доктор теперь усаживал свое проворное тело в дорогое кожаное кресло, Стив заметил, что пожилой человек снял с полки огромную книгу странного вида и положил её на стол.

— Сначала я подумал, что ошибся в своём диагнозе, но даже второй тест не дал ничего, что соответствовало бы обычным вероятностям. Только благодаря наитию я заглянул в эту старую книгу. Мы, врачи, не любим признавать своё поражение, и иногда мы идём на всё, чтобы избежать этого. Так что я рассматривал это как последнее средство.

— Что это, Док? — проворчал Стив. — Нечто вроде Библии?

— В каком-то смысле, да, мистер Харрисон.

Доктор сделал паузу, чтобы протереть очки, словно пытаясь решить, какую часть секретного дела он осмелится раскрыть двум незнакомцам.

— Я даже не уверен, что должен это вам рассказывать. Но вы говорите, что ваш друг не единственный? Если это распространяется, я думаю, мы должны попытаться положить этому конец.

Харрисон подался вперёд в своем кресле, раздражённый монологом доктора.

— Положить конец чему, Док? Я должен знать!

— Очень хорошо. Сначала я расскажу вам о книге. В противном случае остальное не будет иметь большого смысла. — Доктор указал на потёртый корешок массивной книги. — Вы читаете по-немецки?

— Нет, только по-английски. Для меня этого достаточно. Предположим, вы скажете мне, что там написано.

— «Unaussprechlichen Kulten». Это и есть название. Оно означает что-то вроде «Невыразимые» или «Безымянные культы». Это своего рода энциклопедия безумия и кошмара, составленная много лет назад старым немецким учёным по имени фон Юнцт. Этот человек был одержим жаждой необычных знаний. Современники сравнивали его с легендарным Доктором Фаустом.

— Вы хотите сказать, что этот фон Юнцт продал свою душу за то, что написано в этой книге? — спросил Харрисон скептически и всё же пытаясь побороть возвращающееся чувство жуткого страха.

— Продал свою душу? Да, наверное, так оно и было. Книга содержит рассказы о его путешествиях в странные, забытые места. Авторитетные учёные до сих пор клянутся, что некоторые из этих мест — чистый миф. В одной главе Юнцт утверждает, что Ад — реален и находится где-то на этой земле, и что он побывал там. Я не стану рассказывать вам, что он там узнал. Не думаю, что вы будете спать лучше меня.

Брови Харрисона нахмурились от интереса и страха.

— Откуда у вас эта книга, Док? Я не могу себе представить, что она может быть напечатана легально.

— Вы правы. Не легально. И я согласен. Никто не напечатает такое. Моя книга является изданием Брайдуолла. Достаточно редкое, хотя должны существовать ещё более редкие версии большего объёма. Я могу только догадываться, какие ужасы таятся на тех страницах. Я нашёл этот экземпляр недалеко отсюда, в лачуге на вашей же Ривер-стрит. Меня вызвали туда для неотложной медицинской помощи. Уличное насилие, когда я добрался до места, было уже поздно помогать. Человека застрелили перед книжным магазином, на самом деле он служил прикрытием для тёмных делишек в подсобке. Очевидно, кто-то сбросил в магазин кучу старых книг, украденных из особняка за городом. Сложив два и два, я позже решил, что они, должно быть, принадлежали старому Джону Гримлану. Вы слышали это имя?

Харрисон был весь во внимании. Он действительно слышал это имя, плюс множество историй, от которых у него до сих пор волосы на затылке вставали дыбом. Он просто кивнул.

Доктор продолжил:

— Насколько я понимаю, воры вломились в дом после его смерти и забрали книги, которые являлись ценными предметами антиквариата. Они думали, что смогут легко продать краденое, но обнаружили, что никто не хочет иметь с ними ничего общего. На Ривер-стрит люди, кажется, знают о таких вещах. Должно быть, воры, в конце концов, продали книги за гроши, лишь бы избавиться от них. В тот день я случайно увидел знакомое название и купил книгу за смехотворно малую сумму. Конечно, это не так уж много по сравнению с той ценой, которую я заплатил за её прочтение.

Видите ли, в течение нескольких лет эта книга была предметом слухов в медицинских кругах, потому что фон Юнцт, как говорили, составил каталог некоторых трав и лекарств, в основном ядов, достойных Борджиа, но часто те же ядовитые вещества можно использовать и для лекарств в разных дозах. Даже для анестезии. Я никогда не обращал на это особого внимания. Утверждение, что яд может служить лекарством, казалось спорным, поскольку само существование книги подвергалось сомнению. Но как только я увидел книгу, я понял, что должен прочесть её. Слухи оказались достаточно правдивыми. Я нашел нужную информацию в главе о культах убийц. Вы не поверите, как много способов изобрели люди, чтобы убивать друг друга. Многие смерти сегодня относят к несчастным случаям, потому что доктора не знают то, что фон Юнцт каким-то образом выведал.

— Док, вы хотите сказать, что Джонгу-Цо дали одно из этих лекарств? Он выживет?

Доктор покачал головой.

— Нет, боюсь, что китаец уже мёртв. И для него это благо. Поверьте мне, ему было бы гораздо хуже, если бы он выжил. Но, конечно, вы правы. Это был один из препаратов, перечисленных фон Юнцем, что-то под названием «Чёрный Лотос». И если кто-то распространяет его, то на кону стоит гораздо больше, чем какая-то местная сеть наркодилеров. И дело даже не в наркотике, каким бы ужасным он ни был, а в реальной опасности. Это Силы, которые культивируют данный наркотик и то, для чего они его используют. «Чёрный Лотос» не предназначался для использования в таких приземлённых заведениях, как опиумные притоны, мистер Харрисон.

Стив поднялся на ноги, чувствуя, что беседа подошла к концу.

— Ну и для чего же он тогда предназначен?

Доктор уставился в свою промокашку на столе.

— Боюсь, детали не совсем ясны. Я же сказал, что мой экземпляр — сокращённое издание. У меня есть кое-какие подозрения, но они слишком туманны, чтобы быть полезными для вас. У меня нет ответа. Я просто даю вам взглянуть на головоломку, которую вы принесли мне, когда доставили своего мёртвого друга.

— Спасибо, Док, — буркнул Харрисон. Когда он повернулся, чтобы уйти, Билл последовал за ним, более озадаченный, чем когда-либо. Стив сказал:

— Я думаю, что знаю кое-кого, кто может дать нам ответ или, по крайней мере, он подскажет, как его получить.

Стив Харрисон знал, что на этот раз он был далеко не в своей тарелке. Он не стал ничего объяснять Биллу, отвёз его домой к жене, испытавшей облегчение, и вернулся в Восточный квартал. Было уже поздно, но Харрисон не мог позволить себе ждать более цивилизованного часа. Он вёл позаимствованный у Билла родстер по более ярко освещённым улицам квартала, фары его машины прогоняли прочь крадущиеся вороватые фигуры, которые боялись застрять в лучах света. Припарковавшись у местного буддийского храма, самого безопасного места, какое он только мог найти, Стив прошёл остаток пути пешком. Здесь планировка квартала напоминала древний восточный город, превратившийся в лабиринт никуда не ведущих переулков, извилистых закоулков и тупиков. Карты этого района не существовало, и никогда машина не смогла бы проехать через настолько узкие зазоры между зданиями.

У Стива никогда ранее не было повода искать дом, к которому он теперь приближался. Он знал этого человека только по репутации и всегда надеялся, что так оно и останется. И всё же, когда имеешь дело с тайнами Востока, приходится прибегать к путям Востока. Часто эти пути были непостижимы. Есть тайны, которые белый человек никогда не узнает, и тогда приходится искать союзников. Но перспектива была не из приятных, когда единственный возможный союзник был столь же страшен, как и враг, с которым Стив собирался сразиться.

Харрисон дошел до угла Левант-стрит, где тёмная пасть переулка зияла, как пасть кита Ионы. Он не видел никаких указателей, возможно, их никогда и не было, но Стив знал, что это Китайская Аллея. Его целью являлся дом номер 13 вдоль этого туннеля тьмы. Глубоко вдохнув, детектив погрузился во мрак. Как оказалось, темнота не являлась абсолютной. Голая лампочка отбрасывала тусклое сияние на маленькую бронзовую табличку с именем, прикреплённую к грязному кирпичу на уровне глаз всего в паре метров дальше по аллее. Табличка проржавела почти до неузнаваемости, но очертания цифр прямо над ней говорили Стиву, что он прибыл к месту назначения. На всякий случай он попытался потереть табличку с именем краем своего поношенного пальто. Часть грязи неохотно исчезла, и он смог увидеть достаточно букв, чтобы заполнить остальное, как кроссворд: «ЗАРНАК». С чувством покорности Харрисон нажал кнопку звонка.

Почти сразу же, как будто его прихода ждали, дверь распахнулась. Хорошо освещённый интерьер на мгновение ослепил его, но через секунду Стив смог разглядеть силуэт фигуры, такой же массивной, как и он сам. Ещё мгновение и Стив увидел, что перед ним сикх, представитель одной из самых могущественных рас Азии. Ему доводилось сражаться и против таких людей, и бок о бок с ними, как на Ривер-стрит, так и в прежние годы, когда он путешествовал по Востоку.

Гордая голова высокого мужчины была увенчана тюрбаном, его сжатые челюсти украшала густая чёрная борода. Над ней возвышался ястребиный нос и свирепые острые глаза горного орла. Статуя заговорила:

— Мистер Стив Харрисон, не так ли? Вообще-то мы ожидали вас раньше.

Сикх жестом пригласил озадаченного детектива в прихожую. Харрисон подчинился, взяв шляпу в руки.

— Значит, вы меня знаете. Это я могу понять. Я достаточно известен в этих краях. Но вы говорите, что знали, что я буду здесь, доктор Зарнак?

При этих словах глубокая грудь смуглого великана содрогнулась, издавая звук, похожий на отдалённый раската грома. Харрисон предположил, что это был смех.

— Ах, сахиб Харрисон, я не такой уж достойный человек. Для меня большая честь служить ему. Он ждёт вас в кабинете. Вы не составите мне компанию?

Следуя за доверенным слугой, Харрисон не мог оторвать глаз от экзотической обстановки, окружавшей его. Внешний вид здания, небольшого двухэтажного строения, примыкающего с обеих сторон к более высоким, прогнившим многоквартирным домам, не давал никакого намёка на внутреннее убранство, которое больше походило на музей или, возможно, дворец восточного монарха, чем на что-либо другое. Полы были полностью покрыты персидскими и китайскими коврами. Стены точно так же скрывались за шёлковыми парчовыми гобеленами, изображавшими сцены из какого-то безумного опиумного сна. Люстры и канделябры были украшены замысловатыми завитушками и гравюрами, которые, казалось, напоминали неизвестные разновидности морских чудовищ и водяных. Книжные шкафы повсюду ломились от книг, переплетённых в необычные материалы с названиями на неизвестных древних языках.

Огромный сикх, казалось, двигался медленнее, чем можно было ожидать, и Харрисон подумал, не для того ли он это сделал, чтобы позволить детективу увидеть как можно больше. Пока Харрисон прикидывал, как далеко должно простираться узкое здание, чтобы вместить такой интерьер, его проводник указывал на тяжёлую дверь из тикового дерева, окаймлённую бронзой. Зарнака, сказал он с ноткой почтения, можно найти внутри. И с этими словами сикх исчез в другом коридоре. Когда Стив оглянулся на дверь, он был удивлен, увидев, что она уже открыта, хотя минуту назад он видел дверь запертой.

Прежде чем войти, он окинул взглядом помещение. И снова его глаза должны были привыкнуть к темноте, так как комната была слабо освещена двумя низко горящими жаровнями, стоявшими по обе стороны большого, заваленного бумагами стола. За этим столом сидела одинокая, немного сгорбленная фигура со слегка наклонённой головой. Ни одна черта этого человека еще не была различима. Когда Харрисон сделал первый шаг в комнату, ступая бесшумно не только благодаря инстинктивной кошачьей походке, но и по причине слишком толстого бухарского ковра, фигура тотчас же поднялась на ноги.

— Мистер Стив Харрисон, не так ли? — произнёс ясный, твёрдый голос необычного тембра. — Давайте получше рассмотрим друг друга, хорошо?

При этих словах пламя в двух жаровнях поднялось ещё выше, словно управляемое невидимой силой. Какой-то трюк, подумал Харрисон. Он видел фокусы и получше.

В ярком свете он заметил, что доктор Антон Зарнак протягивает ему руку. Харрисон колебался лишь мгновение, и всё же в этот момент каждая деталь экзотической внешности другого человека запечатлелась в его памяти. Он был не выше среднего роста, стройный, с безмятежно гордой осанкой. Его фигура скрывалась в складках тёмно-фиолетового шёлкового пиджака, лацканы и широкие манжеты которого украшали узоры, вышитые золотыми нитями. Чёрный галстук-аскот скрывал его горло, а над ним Стив увидел непроницаемое лицо с евразийскими чертами. Над слегка раскосыми глазами, создававшими иллюзию, что они состоят из одних зрачков, изогнулись тонкие брови. Высокий интеллектуальный лоб венчал их, словно могучая горная крепость. Волосы Зарнака были тонкими и чёрными, с причудливым пучком серовато-белого цвета на макушке головы. На его вытянутой руке, как и на другой, имелось несколько колец, на каждом из которых был выгравирован особый символ. Одно кольцо Харрисон разглядел лучше всего, гравировка на нём изображала фигуру с головой петуха и извивающимися змеями вместо ног.

Харрисон пожал протянутую ему руку, надеясь узнать что-нибудь о Зарнаке по его жестам. Рукопожатие было удивительно сильным, таким же, как и его собственное. Стив был смущён своей неспособностью оценить возраст этого человека, даже приблизительно. Зарнак жестом пригласил гостя сесть за стол напротив. Сделав это, Стив заметил, что кресло удобно расположилось рядом с внезапно вспыхнувшим камином великолепной работы. Но внимание Харрисона привлекла коллекция замечательных предметов на полке. Там располагались статуэтки различных азиатских божеств, большинство из которых Харрисон часто видел в Восточном квартале, но многие из них выглядели странно и непривычно. Там была скрестившая ноги, раздутая фигура Ганеши, но из его ушастых ушей, казалось, тянулись щупальца. Другие фигурки Стив не мог идентифицировать с такой же лёгкостью. Тут и там он видел глиняные таблички с надписями, языки которых Харрисон не мог угадать.

Над всем этим, словно огромное солнце, освещающее мелкие вещи, висело большое деревянное лицо, выкрашенное в ярко-красный цвет. Под единственной бровью, увенчанной короной из зубцов, украшенных человеческими черепами, виднелись три выпученных глаза. Золотистые пары или языки пламени вырывались из его широких ноздрей или текли слюной из уголков клыкастого рта. Надутые щёки могли означать пресыщение монстра человеческой плотью.

— Я уже видел это раньше, — сказал Харрисон. — Яма, Тибетский Царь Мёртвых, верно?

— Очень хорошо, мистер Харрисон, — ответил Зарнак с едва заметной улыбкой. — Но на самом деле это более древний аватар этой сущности, известный в древней Лемурии как Ямат, Повелитель Пламени. Центром его культа была метрополия Патанга. Возможно, вы читали об этом в классических «Остатках потерянных империй» Достманна. Здесь.

Странный ученый взял в руки большую книгу Викторианской эпохи.

— Нет, сэр, боюсь, это что-то новое для меня. Я не так начитан, как вы. У меня нет времени на это. Моё дело — правосудие, и Ривер-стрит не даёт мне покоя.

Зарнак бросил книгу на стопку таких же фолиантов в углу стола, подняв небольшое облако пыли.

— Но тогда я вижу, что мы занимаемся одним и тем же делом, мистер Харрисон. Видите ли, я не читаю на досуге. Я занимаюсь той же работой, что и вы, и это инструменты моего ремесла.

Стив невольно взглянул на корешки ближайшей стопки книг. Такие же загадочные названия, как и у книг, увиденных им по пути к кабинету Зарнака, они ничего для него не значили: «Тайная Книга Дзиан», «Священное Писание Понапе», «Песнопения Дхол».

— Пожалуйста, мистер Харрисон, не думайте, что я хочу вас унизить. Вы хорошо владеете своим оружием, как и я своим. И я считаю, что для того, чтобы справиться с угрозой, с которой мы оба столкнулись, потребуются и ваши, и мои навыки.

Харрисон оживился. В его компетенцию входили дела, а не разговоры, и теперь они подошли к сути.

— Вы имеете в виду опасный наркотик? Я не знаю, откуда вы знаете о моём участии, но я думаю, что у вас, вероятно, есть свои информаторы.

Зарнак ещё раз загадочно улыбнулся.

Стив продолжил:

— У меня было предчувствие, что если кто-то и разберётся в этом деле, то только вы. Расскажите мне, что вы знаете, а потом мы разработаем план. Я думаю, что смогу вызвать подкрепление полиции, если оно нам понадобится.

— Боюсь, что их участие будет неблагоразумным, — заявил Зарнак. Он, казалось, не торопился, как будто объясняя сложный вопрос прилежному ученику как можно лучше. — Прежде всего позвольте мне сказать вам, что именно поставлено на карту. Вам это покажется фантастикой, но вы уже многое повидали, возможно, достаточно, чтобы поверить в мою историю. Начнём с того, что каждый поделится тем, что знает.

Харрисон, сидевший на краешке удобного кресла, откинулся на спинку и прислушался.

— Что вы можете рассказать мне о своём китайском друге? Что он вам сказал и что с ним стало?

— Мёртв, мёртв от дурмана, Чёрного Лотоса. Таков диагноз доктора из госпиталя. Вы знаете такой наркотик?

— Я удивлён, что западный медик знает о нём. Но на Ривер-стрит туманы шепчут о многом внимательным ушам. Может быть, мы имеем дело с Чёрным Лотосом, а может быть, и нет.

— Доктор Зарнак, всё, что я знаю об этом дурмане и что я видел, — это то, что бедняги, употребляющие эту дрянь, внезапно переходят из ступора в состояние дикого возбуждения. Джонг-Цо бредил, говорил что-то на непонятном мне языке, хотя я не думаю, что это был китайский.

— Вероятно, вы знаете о недавних убийствах в квартале?

— Там постоянно происходит личная месть, поножовщина, удушение, отравление, в основном войны развязывает банда Тонг. Впрочем, обычная наркота.

— Значит, эти убийства держатся в секрете от белых ушей. Ужасные бойни, увечья, работа демонов, одержимых неистовой яростью. Они тоже являются результатом воздействия Чёрного Лотоса. Те, кто его принимает, не умирают, а убивают. До сих пор мне не удалось исследовать тела тех, кого убивает сам наркотик. Если бы я мог их осмотреть, я бы знал то, что мне нужно знать. Не могли бы вы показать мне покойного Джонга-Цо?

— Боюсь, что не могу, Док. Родственников у него не было. Я думаю, что его уже сожгли. Я не знаю, что они сделают с пеплом.

— Понятно. Я не удивлён. Вы были один, когда вытаскивали китайца из опиумного притона?

— Нет, мой приятель Билл Уотерман ждал меня в машине. Какое он имеет к этому отношение?

— Мне бы хотелось задать ему вопросы, вот и всё. Мы можем съездить и повидаться с ним? Я понимаю, что уже поздно. Мой человек Акбар Сингх отвезёт нас.

Оба мужчины встали.

Харрисон отклонил предложение Зарнака:

— Нет, если вы не возражаете против нескольких минут ходьбы, я припарковал машину Билла недалеко отсюда. Я всё равно собирался ехать к нему, чтобы вернуть машину.

Итак, Зарнак и Харрисон вышли из дома. К облегчению Стива, в машине никого не было. Они сели, Стив устроился за рулем. По дороге он молчал, отчасти охваченный странным предчувствием, отчасти испытывая неловкость от благоговейного страха перед незнакомцем рядом с ним. Поездка не заняла много времени. Когда родстер приблизился к знакомому бордюру, глаза Харрисона расширились — он увидел полицейских, оцепивших дом и отворачивающихся от любопытных, взволнованных соседей. Распахнув дверцу машины, Стив выскочил на тротуар. Зарнак последовал за ним более достойной походкой.

К тому времени, когда эрудированный оккультист догнал своего грубоватого напарника, Харрисон уже втянулся в грубую перепалку с лейтенантом полиции, которого он, похоже, знал, а возможно и не любил.

— Чёрт побери, Фил, ты должен позволить мне увидеть его! Я знаю, как не наследить на месте преступления, ради всего святого! По крайней мере, скажи мне, как умер Билл? Это был грабитель? Чья-то месть?

Полицейский вытаращил глаза.

— Послушай, Стив, ты всё понял неправильно! Билл жив! Он не тот, кого убили. Это была Флора, его жена. Сейчас мы пытаемся взять Билла под контроль.

Харрисон хмыкнул, опустив глаза, и это было самое нежное выражение эмоций, на которое он был способен.

— Иуда, но это же трудно! Дай мне поговорить с ним, Фил.

— Ты всё ещё не понимаешь меня, — запротестовал полицейский. — Он убил её! Бедняга, должно быть, сорвался, убил её, пока она спала. Он безнадёжно безумен. Потребовалось пять наших самых крепких парней, чтобы удержать его, как только они получили звонок от соседа. Когда они добрались туда, он… поедал её.

Тут лейтенант побледнел, уже не в первый раз за эту ночь.

Зарнак выдвинулся на первый план. Он не сводил глаз с полицейского, пока Стив наблюдал, заинтригованный, несмотря на шок от только что полученной новости. Учёный заговорил успокаивающе:

— Лейтенант, уверяю вас, что нам крайне необходимо увидеть и, если возможно, допросить бедного безумца. Я могу гарантировать, что это поможет вам в расследовании данного случая.

Глаза копа послушно опустели, он ничего не сказал, но пропустил Зарнака и Харрисона через полицейский кордон.

Стив в ужасе уставился на открывшуюся ему картину. Он не впервые видел лужи крови. И его обычно не тошнило, но здесь было совсем другое, удар слишком близко к сердцу. Судебно-медицинские эксперты уже приступили к своей ужасной работе, собирая дико разрубленные куски мяса, которые до недавнего времени были Флорой Уотерман. Другие пытались надеть смирительную рубашку на размахивающего руками маньяка, немного похожего на старого товарища Стива. Он жевал кляп. Зарнак сразу же настоял, чтобы кляп убрали. Он проигнорировал протесты удивлённых экспертов и сам потянулся к сумасшедшему. Харрисон отмахнулся от их синих рукавов.

— Делайте, что он говорит, парни! Если кто и может разобраться в том, что здесь произошло, так это Доктор Зарнак!

Одобрительно кивнув, оккультист стоял молча, ожидая, какие пронзительные слоги вырвутся изо рта безумца. Ему не пришлось долго ждать, так как Уотерман начал рыдать и вопить:

— Йа! — Йа Ллойгор фхтагн! Жар! Плавающий в Озере Хали! Пожалуйста, о, пожалуйста! Ахххххх…!

Зарнак прошептал странные слова, когда встретился взглядом с беднягой, словно удерживая того в гипнотическом замке. Внезапно обмякшая фигура упала на пол, что принесло озадаченным синим мундирам некоторое облегчение, но ещё большее замешательство.

Обращаясь к бесстрастному Харрисону, Зарнак сообщил:

— Я услышал достаточно. Именно этого я и боялся. А теперь вернемся в моё жилище. Я вам всё объясню.

Сгорая от нетерпения узнать, на что именно он наткнулся, Харрисон последовал за оккультистом к входной двери, лишь невыразительно хмыкнув лейтенанту, который теперь так же неохотно провожал детектива взглядом, как и несколько минут назад впустил его. Стив направился к ожидавшей его машине, вслед ему неслись ругательства.

— Похоже, бедняге Биллу она не понадобится, — пробормотал Стив, когда они отъехали от тротуара. — Наверное, кто-то проследил за машиной до дома Билла, каким-то образом прокрался внутрь и дал ему «Чёрный Лотос». Во сне или нет, не знаю. Мы оба дремали в больнице, но это не могло случиться тогда, иначе меня бы тоже накормили этой дрянью.

— Я тоже так думаю, мистер Харрисон. Не исключено, что те же самые люди выследили машину и в моем районе, но, зная о моем близком присутствии, они не захотели преследовать вас.

— Иуда! — выругался великий сыщик, внезапно сворачивая, чтобы подогнать родстер к обочине. — Возможно, жёлтые дьяволы заминировали эту чёртову машину!

Украшенная драгоценными камнями рука его загадочного спутника легла на массивное плечо Стива, словно птица, севшая на землю.

— Мудрая предосторожность, мой импульсивный друг, но не бойтесь. Я бы заметил такую грубую хитрость, когда мы впервые приблизились к машине. Уверяю вас, никакой опасности нет — во всяком случае, такой.

И вновь непохожие друг на друга партнёры совершили короткую поездку назад в Китайскую Аллею с той информацией, которую они собрали. Харрисону нечего было добавить. Зарнак, напротив, продолжал объяснять, когда они вернулись в его кабинет.

— Теперь вы сами убедились в истинной силе Чёрного Лотоса.

— Больше, чем мне хотелось бы видеть, Док. Но скажите мне вот что: какого чёрта кому-то, даже наркокурьеру, понадобилось тайком переправлять эту дрянь своим клиентам? Где же выгода? Я вижу, что Лотосом пользуются наёмные убийцы, но кому захочется убивать подонков с Ривер-стрит?

— Осмелюсь сказать, что эти несчастные не могли избежать своей кармы. Но, как вы догадываетесь, ни один киллер не желал им смерти. Очевидно, что местные контрабандисты перехватили товар, предназначенный для кого-то другого. Чёрный Лотос имеет очень специфическое применение, и, если его использовать иначе, результаты будут такими, как мы видели сегодня вечером.

Харрисон неловко поёрзал в кожаном кресле. Он не привык ни к такому изысканному окружению, ни к такому плотному покрову смертельного зла, как то, что теперь, казалось, окружало его.

— Но какое законное применение может быть у этой адской дряни?

— Это потребует некоторых объяснений, мистер Харрисон, но я сомневаюсь, что вы сможете всё понять.

Поднявшись из-за тикового стола, измождённая фигура подошла к одной из стен, уставленных книгами, и извлекла одну из них, странного вида. Книга выглядела довольно большой и напоминала ту, которую доктор Беннет ранее показывал Стиву и его несчастному коллеге в больнице. Но эта, казалось, даже напечатана была на алфавите, не похожем на латинский.

— Текст написан египетскими иероглифами. Он называется «Чёрные Ритуалы Коф-Сераписа». Я сомневаюсь, что вы слышали о таком. Он мало известен на Западе. Даже ученый профессор Уоллис-Бадж не упоминает о нём. Текст содержит знания о многих тайных материях, в том числе и о Чёрном Лотосе. По-видимому, это растение впервые начали культивировать давным-давно, в тёмные эоны доисторической эпохи, или, вернее сказать, истории, которая по понятным причинам замалчивалась. Те, кто выращивал Лотос и использовал его, являлись жрецами-колдунами древней Стигии. Они обнаружили, что это растение может усилить поклонение, предлагаемое их тайным богам, таким как Сет-Тифон и Гол-горот.

Глаза Стива сузились от недоумённого скептицизма, но он продолжал внимать Зарнаку молча. Он и раньше слышал странные истории, которые оказывались слишком реальными. Это может быть одна из них. Истина должна быть довольно странной, чтобы объяснить то, что он уже видел этой ночью.

— Прошли века, и богохульства Стигии, наконец, были сметены потоком молодых народов, не терпевших упадочных культов первобытной магии. И всё же тайна Чёрного Лотоса отнюдь не умерла вместе со Стигией. Неведомыми путями и окольными тропами наркотик был доставлен на Восток, где иерофанты Ленга и Сунга в самом сердце Азии заново открыли его ритуальную ценность. В конце концов, он оказался слишком страшен в своей опасности, слишком силён в своей привлекательности для тех, кто осмеливался воровать небольшие количества вещества для собственного употребления. Вы видели результаты, и всё же так велик экстаз, что многие считали: даже такую высокую цену стоит заплатить за несколько ограниченных мгновений блаженства.

Ханы забытых империй приказали уничтожить Чёрный Лотос, но он остался в употреблении у малоизвестного народа Чо-Чо в Бирме. Там использование Лотоса ограничивалось орденами адептов, которые единственные знали, как правильно его использовать, те, кто всё ещё понимал предписания Чёрных Ритуалов Коф-Сераписа. И, как и было задумано, Чёрный Лотос открыл разум посвящённых Чо-Чо, и позволил им узреть своих богов, Ллойгора и Жара. Некоторых из адептов Лотос приводит в безумную убийственную ярость. Такой жрец, одержимый божеством, набросится на связанную жертву, будь то зверь или человек, и разорвёт её на куски, вы видели подобное сегодня ночью. Остальные присутствующие присоединяются к провидцу в каннибальской оргии.

Харрисон прервал Зарнака:

— Вы правы, Док. Для меня это не имеет особого смысла — по крайней мере, до сих пор не имело. Я помню, как бедняга Билл выкрикивал эти два имени, если их можно так назвать! И Чо-Чо! Каждый полицейский в округе знает их слишком хорошо: последняя волна восточных иммигрантов захламляет доки. Чёрт побери, почти каждый из них так или иначе связан с криминальным подпольем. Их всего несколько, но даже при этом их чертовски много, если вы спросите меня!

— Да, они заслужили себе довольно мрачную репутацию, как здесь, так и на своей родине. Мало кто знает о них; все, кто ненавидит их и боится. Несомненно, это были те, для кого предназначался запас Чёрного Лотоса. Теперь я уверен, что они жестоко отомстили тем, кто лишил их наркотика.

— Наверное, я дал им фору в наркопритоне. В таком случае те азиаты, должно быть, работали посредниками, настоящими дураками, попавшими в смертельную ловушку. Должно быть, кто-то из Чо-Чо догнал Билла. Но скажите, Док, всё, что вы мне рассказали, содержится в этой книге? Большая часть вашей истории происходит на Дальнем Востоке, а не в Египте.

— Вы очень наблюдательны, детектив. Я вижу, вы не упускаете множество подсказок. Нет, моя информация поступает по другому каналу. Видите ли, я сам когда-то служил на далёком Плато Сунг верховным жрецом культа Жара и Ллойгора. На самом деле, это зашифровано в буквах, составляющих моё имя: Жар-Нак, глашатай Жара.

У Харрисона отвисла челюсть.

— Нет, этого не может быть! Вы же не один из этих маленьких приземистых дьяволов!

По крайней мере, Стив надеялся, что этот человек лжёт. Холодок суеверия вернулся и запрыгал по его позвоночнику, как голубая дуга по электрическим столбам.

— Я не говорил, что я был одним из них, мистер Харрисон. Вы должны знать, что эти похожие на гномов фигуры принадлежат к касте воинов, выведенных специально. Не все Чо-Чо похожи на них, и я не утверждал, что принадлежу к их народу. Моё происхождение останется моей тайной. Оно не имеет отношения к нашей цели. Но я держал власть над сектой до тех пор, пока хитрый жрец по имени Э-по, человек-дьявол, пристрастившийся к Лотосу в достаточно малых дозах, чтобы предотвратить свою смерть, не украл у меня тиару жреца, пообещав доступ к наркотику всем, кто присоединится к нему. Я уже говорил вам о сильном искушении Лотоса для тех, кто знает о его силе. Таким образом, деградировав, секта отвернулась от меня, и Чо-Чо стали злобными созданиями, которых вы видите сегодня.

Это была напрасная надежда вернуть себе первосвященство. Что толку председательствовать над такими дегенератами? И всё же я должен сделать всё возможное, чтобы не допустить дальнейшего осквернения возвышенного поклонения божественным Ллойгору и Жару. Между нами говоря, я полагаю, что мы оба обладаем средствами, чтобы остановить вредное влияние банды Чёрный Тонг, состоящей из людей Чо-Чо, и не допустить распространяемой ими гнили в Новом Свете.

Итак, детектив Харрисон, я рассказал вам всё, что знаю. Вам решать, будете ли вы сражаться на моей стороне.

Стив несколько мгновений молчал. Ему очень хотелось выбросить из головы то, что рассказывала ему эта странная фигура. Истории Зарнака выглядели как самая настоящая наркотическая фантазия! И всё же он не мог отрицать, что именно такая тень обычно падала на Ривер-стрит, где, казалось, всегда собиралась самая глубокая тьма Древнего Мира. И если хотя бы половина из того, что рассказал Зарнак, была правдой, это давало ему единственный ключ к окончанию ужасной эпидемии преступлений и смертей. А ещё надо было подумать о Билле и Флоре Уотерман. Стив не мог позволить себе отказаться даже от самого слабого шанса отомстить за них. Он встал и протянул оккультисту руку.

— Доктор Зарнак, я с вами. Показывайте дорогу. Почему-то я думаю, что мои обычные методы мало что будут значить в этом случае.

— Превосходно, мой юный друг! Но вы совершенно неправы в одном: ваши способности окажутся действительно полезными. Хотя это правда, что мы противостоим не только человеческим Силам. Им служат плоть и кровь, поскольку именно мир плоти и крови они хотят завоевать. Да, здесь действуют силы тёмного колдовства, но я верю, что мы можем уравнять шансы. Полагаю, вы бы сказали так же. Идёмте со мной.

Зарнак провёл озадаченного детектива через дверь и по устланному ковром коридору к изящно инкрустированному антикварному шкафу. Это была высокая витрина со стеклянной дверцей, позволяющей рассмотреть набор редких Средиземноморских древностей. Но Зарнак полез за шкаф, нащупывая какую-то скрытую кнопку. Панель распахнулась, открывая взору Стива странный предмет, закреплённый в углублении из мягкого материала. Нечто вроде посоха длиной около метра. Один его конец был заострен, и из него торчал смертоносный на вид шип. На другом конце была изящно вырезана голова одной из огромных кошек джунглей. Зарнак быстро высвободил посох из креплений и передал его Стиву. Тот удивился его тяжести и явной твёрдости.

— Это могущественный талисман, когда-то принадлежавший вашему предку. Я верю, что вы найдёте его столь же полезным, как и он.

Стив действительно испытывал странное чувство узнавания, как будто он когда-то тренировался с этим оружием, посох был так же естественен для него, как одна из его собственных конечностей. Он надеялся использовать ужасную силу посоха в грядущей битве.

Настал день, который неофициально стал известен как Марди Гра на Ривер-стрит, день, когда различные секты Восточного квартала отмечали несколько крупных и мелких религиозных праздников. Верующие выплеснулись на переполненные улицы со своими любимыми тотемами. Казалось, время повернуло вспять, и Стив Харрисон, Антон Зарнак и слуга последнего, Акбар Сингх, шагали по извилистым улочкам древнего Тира. Здесь четыре пары сильных смуглых рук несли скинию неизвестного мусульманина вели, или святого, окружённого обезумевшей толпой магометан, которые с пеной у рта хлестали себя, читая арабские стихи из Корана. Там же группа столь же опьянённых богом поклонников Шивы ковыляла в состоянии транса, вонзая шипы и булавки в свою, казалось бы, бескровную плоть. Два китайских бумажных дракона грациозно скользили сквозь толпу, их поддерживали скрытые кукловоды. Стив знал, что фестиваль был в значительной степени прикрытием для начала сезона охоты на туристов и невинных. О да, карманники вышли в полном составе, поклоняясь единственному богу, которого они знали: Маммоне.

Харрисон, Зарнак и Акбар Сингх пробирались сквозь толпу так незаметно, как только могли, закутанные в маскировочные костюмы. Любому случайному прохожему должно было показаться, что это идёт богатый выходец с Востока в сопровождении двух дюжих телохранителей, что было не редкостью. Акбар Сингх скрывал только лицо, а в остальном носил свою обычную одежду, но его хозяин использовал прекрасные шелка торговца Старого Света. Вуаль скрывала и его лицо, хотя мало кто даже на Ривер-стрит смог бы вспомнить хорошо известное, но загадочное имя Антона Зарнака. Стив Харрисон по-своему был столь же печально известен, его белое лицо и одежду могли безошибочно узнать в такой обстановке. Таким образом, в этот день он выглядел почти как двойник Акбара Сингха, большая часть его могучего тела была скрыта в деталях, если не в очертаниях. И именно Стив первым заметил в этой сцене нечто любопытное.

— Эй, Док, — прошептал он, — вы получите целую партию Лотоса! Вы когда-нибудь видели подобного китайского дракона раньше?

Палец Харрисона в перчатке указал на загадочное скопление папье-маше и ярко окрашенных конечностей, извивающихся в поле зрения в одном из боковых переулков. Дракон больше походил на осьминога или кальмара, чем на что-либо другое.

— Действительно странно. Он представляет собой тотем незнакомой секты или культа. И всё же было бы совершенно нехарактерно для слуг Старых Богов так показывать свою руку. Интересно, может быть, это не предназначено как…

— Диверсия! — закончил Стив, отбрасывая в сторону более громоздкие части своей маскировки. Ибо из устья противоположного переулка, тёмного, как полночь, даже в свете полудня, теперь лился поток миниатюрных джаггернаутов, низкорослых, но мощных фигур страшных головорезов Чо-Чо. Харрисон и Акбар Сингх, не теряя времени, выхватили оружие, чтобы встретить обнажённые кинжалы и пистолеты своих приземистых противников. Приливная волна тревоги прокатилась по толпе, которая быстро растаяла, отступая, как утренний туман, во все стороны. Одни искали укрытия в витринах магазинов, другие — в люках. И хотя ни у Стива, ни у его спутника-сикха не было времени заметить этот факт, Зарнак тоже исчез. Поддался ли он внезапной атаке в первые же мгновения или решил, что диверсия может обернуться против её авторов, судить было невозможно.

Чо-Чо набросились на двух гигантов, как охотничьи собаки на льва. Ужасные шансы, но, по крайней мере, подумал Стив, эта тактика делает невозможным участие в схватке ещё кого-то в данный момент. Первоначальная группа нападавших действовала как своего рода барьер против других. Стив злобно размахивал вокруг себя гуркским ножом и посохом. За последние несколько дней ожидания он отточил своё мастерство владения этим странным оружием, и теперь оно кружило и кололо врагов с беспощадной точностью. Хотя ему и удавалось делать глубокие порезы или вмятины там и сям, казалось, что самого лёгкого прикосновения к палке с кошачьей головой было достаточно, чтобы вывести из строя многих Чо-Чо. Зарнак предвидел, что члены банды, когда бы они ни показались, попытаются укрепить свои позиции с помощью чёрной магии, той же самой, что безуспешно применялась поколением ранее во время Боксёрского Восстания. Тогда победа Британии была достигнута лишь с помощью тайного применения того же самого посоха джуджу, который Стив так разрушительно использовал сейчас. Казалось, что магическое подкрепление Чо-Чо, как и Боксёров, на самом деле сделало их более уязвимыми для контрмагии жезла Соломона.

Не осмеливаясь выхватить пистолеты на таком близком расстоянии, Стив тем не менее быстро уравнял шансы, отсекая от себя фигуры злобных карликов, словно сбивая плоды со ствола дерева. Его нож и посох искали и находили места для ударов в неарийской плоти снова и снова. Яростные усилия орудий Стива согнали атакующих в тесную толпу, и Чо-Чо ранили больше самих себя, чем тех, кого намеревались. Хотя Харрисон и сикх были покрыты кровью от дюжины мелких порезов и ссадин, ни один из гигантских бойцов ещё не получил серьезного удара, но каждый уже нанёс много таковых врагам. Расколов один куполообразный, лысый череп Чо-Чо до зеленоватых зубов, Акбар Сингх воскликнул:

— Такова борьба, когда трусливые убийцы сталкиваются с воинами на открытом воздухе!

Но у Стива имелась другая теория. Внезапно ему пришло в голову, что с таким количеством хорошо обученных убийц, выставленных против них, они вдвоём, как бы доблестно ни сражались, должны были уже встретить свою смерть, если только нападавшим не приказали вообще не убивать их! Предположим, вместо этого им было приказано захватить его…

Стив пришёл к завершению своей мысли с помощью удара дубинки, подчеркнувшей верность его предположения. Он даже не заметил этого, когда упал под ноги толпы злорадствующих Чо-Чо. И Стив не мог видеть Акбара Сингха, последовавшего за ним всего несколько мгновений спустя.

Спустя вечность пустоты Стив Харрисон почувствовал, что сцена его кошмара изменилась. Теперь он, казалось, лежал ничком, связанный, в подземелье с тусклым освещением. Он попытался перевернуться и обнаружил, что не может. Казалось, он был привязан к чему-то, что не давало ему двигаться. Стив быстро понял, что проснулся, что его лихорадочные сны подошли к концу. Может быть, они накачали его наркотиками, чтобы держать под наркозом после того, как он придёт в сознание после удара дубинкой по голове? Его глаза начали привыкать к окружающей обстановке. Он начал различать фигуры всё чётче и чётче. И запахи тоже. Стив сразу же понял, что оказался лицом к лицу с трупом, причём не свежим. Была ли это садистская шутка дьяволов Чо-Чо — позволить ему умереть таким образом, стать невольным спутником того, кто уже был послан вперёд в мрачное царство смерти?

Обладая прагматизмом своих предков-варваров Харрисон понимал, что не может позволить себе поддаться ужасу своего положения. Единственное, что можно было сделать, — это отнестись к этому как к ещё одной ловушке и начать искать выход из неё. Тогда он мог бы позволить себе придумать немного собственного садизма. Поэтому он начал оценивать свое положение. Безуспешные попытки напрячь мышцы быстро показали, что руки Стива были связаны не на запястьях, как он наполовину ожидал, а прямо в локтях. Его предплечья и те, что безжизненно свисали с лежащего перед ним трупа, оставались свободны. То же самое и с ногами: они были привязаны к гниющим членам трупа чуть выше колена. Если Харрисон дотащит мёртвое тело до одной из стен, то сможет поднять себя и свою ношу на ноги. А потом, если он сумеет удержать равновесие с мешком гнилой плоти, свисающим спереди, то, возможно, сумеет добраться до двери камеры и посмотреть, насколько она надёжна. Может быть, менее, чем думали его похитители.

Кряхтя, обливаясь потом даже в затхлой прохладе камеры, Стив уже наполовину достиг своей цели, когда новый удар чуть не лишил его воли. Ибо когда он смог подняться под мимолётный серый луч света, пробивающийся сквозь отверстие в дубовой двери, он был ошеломлён, увидев, что узнал лицо или искажённую карикатуру на лицо человека напротив себя — это был Билл, бедный Билл Уотерман!

Итак, бандиты из Тонга добрались до Билла, обошли полицейский патруль (без проблем, Стив сам привык делать то же самое) и закончили свои дела с жертвой. Стив понял это, когда снова соскользнул на землю, волоча за собой тело своего мёртвого товарища. Но когда он приготовился к новой попытке, то снова вздрогнул, и это было хуже всего. Он почувствовал, как труп под ним зашевелился с кощунственным оживлением. Волосы на затылке Стива встали дыбом от неестественного страха, и его охватил озноб. Здесь проявилась сила самого глубокого ада, заклинание зомби. Внезапно он почувствовал, что сам является обузой, что его облик должен казаться лишь досадной помехой сверхчеловеческой силе дьявола, овладевшего инертной оболочкой его друга. Тварь под ним задрожала, а затем дёрнулась с почти змеиной гибкостью, чтобы избавиться от смертного, сидящего на нём. Стив никак не мог выкинуть из головы гротескный образ родео верхом на дьявольском коне! Сможет ли он каким-то образом выиграть состязание и спасти свою душу?

Инстинктивно детектив понимал, что не должен позволить своему противнику получить свободу передвижения. Демон, сидящий в теле Билла, своими железными конечностями уже разорвал путы на ногах и теперь занимался освобождением рук. Стив знал, что должен попытаться удержать труп на месте и вывести его из равновесия. Если он позволит демону вырваться на свободу, то никогда не сможет пережить рвущие его когти. Поэтому он собрал все свои знания о борцовском ринге, полученные много лет назад в любительских состязаниях на борту корабля, когда он ехал на торговом судне из одного захолустья Южных морей в другое. Он использовал массу своего тела как тупой инструмент, перемещая свой вес, чтобы выбить своего жуткого противника из равновесия и опрокинуть на твёрдый пол. Он не осмеливался дотянуться своими свободными руками до горла существа, которое было Биллом, чтобы оно не воспользовалось тем же шансом и не обрушило более мощную демоническую хватку на самого Стива.

Именно во время своих приключений в Южных морях и Восточной Азии он впервые узнал об античном зле, с которым ему пришлось сражаться на Ривер-стрит. Среди них был страшный обряд роланг, труп, который танцует. Ходили тайные слухи, что адепт магии добровольно принимает участие в том же самом состязании, в которое теперь оказался вовлечённым сам Стив. Если он сумеет достаточно долго сохранять рассудок, то сможет обрести великую оккультную силу, пройдя через это испытание. Но в чём же секрет окончательного выведения из строя некроманта-людоеда, пока не стало слишком поздно? Это было давно, и Стив, тогда ещё молодой и охваченный наивным рационализмом юности, не обратил на это особого внимания. Если бы он только мог вспомнить!

Теперь мёртвые глаза роланга открылись, и их закатившиеся зрачки вновь выплыли в поле зрения. Они смотрели на Стива с совершенно нечеловеческим интеллектом, прямо из Ада. Крошащийся рот начал открываться, и Стив не знал, что было хуже — вонь от склепа или демонический хохот. Он чувствовал, что безумие и смерть уже не за горами, и был близок к тому, чтобы принять их объятия. Если бы он только мог вспомнить! А потом откуда-то издалека донёсся голос, и Стив принял его за голос своего противника, зовущего из дальних пределов Тартара.

— Язык, сахиб Стив! Отрежь язык!

Но нет, понял Стив сквозь суеверную панику, это был голос живого человека! Это, должно быть, Акбар Сингх! Каким-то образом ему удалось освободиться, и теперь он пытался спасти и Стива. Что же он сказал? Язык? Это вряд ли имело какой-то смысл. Может быть, безумие пришло за ним. Но что-то заставило Стива попробовать это отталкивающее предложение. Задыхаясь, Харрисон разжал собственные стиснутые зубы и невольно оскалил рот в невыразимом поцелуе со своим адским двойником. Глубокая печаль охватила его, когда он стал рыться в выгребной яме собственным языком в поисках сморщенного обрубка мертвеца. Но он нашёл язык и схватил протестующими челюстями, грызя изо всех сил, пока, наконец, тот не поддался. Стив схватил его, сплюнул на невидимый пол под собой и почувствовал, как омерзительная фигура обмякла, её внезапный вес увлёк детектива за собой.

Но теперь дверь распахнулась, и гигантский силуэт Акбара Сингха заполнил дверной проём. Наклонившись, он достал собственный нож Стива, чтобы разрезать оставшиеся путы. Подхватив шатающуюся фигуру Харрисона, он помог ему выбраться из крошечной комнаты в коридор. В более ярком свете Стив разглядел, что на всю длину коридор усеян изуродованными тушами охранников Чо-Чо. Обутая в сапог нога великого сикха нашла свободную голову и размозжила её, как гнилой плод, о каменную стену.

— Дьяволов гораздо больше, чем мы предполагали, сахиб Стив. Но большинство из них собралось в другом месте, куда мы сейчас направляемся.

В ответ на вопрос своего спутника Акбар Сингх объяснил:

— Они предоставили слишком мало своих товарищей для того, чтобы сопровождать меня. Я заставил их думать, что пребываю без сознания, пока не смог застать их врасплох. Они действительно приготовили мне хитроумные пытки, но, слава богу, я сумел их предотвратить. Теперь дьяволы еще много раз вкусят свой собственный ужас в аду, куда я их послал.

Теперь Харрисон был вполне в состоянии идти рядом с сикхом по извилистым коридорам, на удивление пустым — ни одного грабителя, кроме них самих.

— Мне очень повезло, что ты появился именно тогда, приятель! Но как насчёт Зарнака? Его тоже забрали? Ты знаешь, где они его держат?

— Я немного поискал, но я, недостойный раб, не знаю, где находится мой господин. И всё же я кое-что нашёл.

С этими словами он достал из складок своей потрёпанной шёлковой накидки знакомый резной посох и протянул его Стиву. Тот взял оружие с благодарностью.

— Но одного я не понимаю, Акбар Сингх. С этим посохом ты мог бы быстро справиться с этим зомби сам, не так ли?

— Думаю, что нет. Даже сам Зарнак не осмелился бы воспользоваться силой посоха. Его силу может пробудить и контролировать только тот, кому предназначено быть владельцем. И если бы я вмешался физически, я стал бы бояться за свою бессмертную душу, как вы боялись за свою. Сила роланга велика, а средств остановить его мало.

Две фигуры замедлили свой темп, и Харрисон последовал примеру сикха, присев, чтобы продолжить движение на корточках. Пока они пробирались через то, что казалось бездействующим дренажным туннелем, Харрисон прошептал:

— Итак, где же мы? Обычно я могу сориентироваться где угодно в квартале, но я не знаю этого места.

— Я не могу поклясться в этом, мой друг, но мне кажется, что мы находимся в нескольких туннелях, ведущих от склада к набережной. Вполне вероятно, что дьяволы Чо-Чо наткнулись на эти старые норы контрабандистов и нашли им новое применение. Если я не ошибаюсь, мы сейчас вернулись из зоны камер содержания, вероятно предназначенных для торговли белыми рабами, и находимся очень близко от самого склада. Без сомнения мы проделали путь, по которому они привели нас, чтобы затем убить. Вы слышите пение прямо за дверью? Давайте подойдём ближе.

Через мгновение Стив и Акбар Сингх обрадовались возможности подняться во весь рост, хотя продолжали двигаться украдкой. Открыв настенную панель в помещении, похожем на старую бухгалтерию, они отчётливее услышали звуки, которые только что уловил острый слух сикха. Харрисон позавидовал своему спутнику — его обострённым от природы органам чувств. Голос действительно звучал как пение, повторяющееся, осьмогласное. Кто-то шёл впереди, множество других голосов следовали за ним. Значит, имелся и лидер. Кто может руководить всей операцией? Стив задумался, потому что, кто бы это ни был, детектив уже считал его мертвецом.

Нарастающий хор гортанных голосов намекнул Стиву на его прежний страх. В глубине души он знал, что его кельтские предки изгнали рептильных сородичей этих тёмных троллей с открытых пространств, где обитали люди. Его нож жаждал их вонючей крови. Казалось, он знал, что его статный спутник разделяет его собственную первобытную ненависть к маленькому народу. Мифология предков Акбара Сингха знала их как асуров, вечных врагов арийских богов.

Стив и его спутник медленно приблизились к более выгодной позиции, надеясь, что они всё еще незаметны. Здесь они смогли лучше рассмотреть единственную фигуру человека, стоявшего за ониксовым камнем алтаря, размещённом на задрапированном помосте в одном конце комнаты высотой в два этажа. Его руки были вытянуты вперёд и время от времени поднимались, словно в мольбе. Сначала Харрисон подумал, что они всё ещё слишком далеко, чтобы разобрать слова, которые произносил незнакомец, но вскоре понял, что песнопение звучало на незнакомом ему языке, вероятно, на том же варварском наречии, которое он слышал из бредящих уст Билла Уотермана несколько дней назад. Да, там были те же самые слова: «Йа! Йа! Ллойгор! Жар фхтагн! Кфьяк вулгтлм вултлагн!» Стив почувствовал лёгкую тошноту, услышав эти загадочные звуки. У них был странный резонанс, как будто они задели струну на каком-то более глубоком, забытом уровне, чем просто слух.

Акбар Сингх резко встряхнул гигантские плечи Харрисона, выводя его из гипнотического оцепенения.

— Именно этого я и боялся, сахиб Стив! Он открыл врата, и Нечто соизволило ответить на зов!

Звук пения неуловимо изменился, приобретая приглушённый оттенок ожидания и надежды. Качество света тоже изменилось. Он стал похож на завесу, возвещающую о надвигающемся торнадо. Вдруг из этой взволнованной атмосферы начала сгущаться Форма, которую трудно было постичь умом, но она смутно напоминала фигуру бумажного кальмара во время фестиваля на Ривер-стрит. Казалось, что клубок перекрещивающихся рук, усиков или щупалец скрывал то центральное тело, из которого они исходили. Раздался громкий плеск, хотя воды не было видно. А Форма расширялась, подобно рассеивающемуся облаку дыма. Только она не таяла, а по мере расширения становилась всё отчётливее. Её щупальца теперь извивались над съёжившимися гномами, чьё поклонение и призвало Её. Некоторые из них дрожали, охваченные благоговейным трепетом, в то время как другие, казалось, были готовы бежать в ужасе, колеблясь, возможно, только из страха, что бегство может стать более опасным действием.

Эта сцена продолжалась ещё мгновение, прежде чем две трети Чо-Чо бросились к дверям. Двое наблюдателей поднялись из своего укрытия, их видимость теперь не имела значения, и направились к платформе. Ибо затенённый капюшон таинственного жреца на помосте откинулся, открывая взмокшее от пота лицо Антона Зарнака! Теперь он перешёл на мандаринский язык, который Стив хорошо знал.

— О Пресвятой Жар, уничтожь этих осквернителей твоих тайн, как однажды ты поразил жителей Ленга! Йао Тамунгазот, во имя твоего имени!

Это было всё, что Стив смог разобрать, поскольку литания Зарнака потонула в криках убегающих Чо-Чо. Несмотря на кажущуюся неуклюжесть, гигантские придатки светящегося призрака нанесли быстрый и смертельный удар. Запаниковавшие гоблины исчезли один за другим, окутанные дымными объятиями своего неутомимого преследователя. Заговорил глашатай Жара, и его слово не было напрасным.

Стив и Акбар Сингх остановили своё безрассудное движение к алтарю и теперь вернулись в своё укрытие, не зная, защитит ли их оно от рыскающих щупалец этой твари. Когда они осмелились снова поднять глаза, после того как крики стихли, вздымающееся облако смерти всё еще парило над ними.

— Я думаю, что это то, что мой хозяин называл Тулку Жара, проецируемый образ бога, который пребывает в беспокойном сне в гроте глубоко под плато Сунг, — прошептал сикх. — Но посмотрите на самого хозяина! Я боюсь, что он потерян для нас!

Зарнак стоял прямо, подняв руки и широко раскрыв глаза. Он больше не говорил. А облачная сущность продолжала расширяться. Её добыча закончилась, и щупальца стали вытягиваться в том направлении, куда убежали обречённые Чо-Чо. Может быть, Жар собирался поймать тех, кого упустил? Но Стив готов был поклясться, что никто из Чо-Чо не смог бы убежать так далеко. И это означало… Он посмотрел на бледнеющее лицо Акбара Сингха.

— Зарнак не может отослать его обратно! Жар ощущает голод, и он собирается направиться на Ривер-стрит!

— Боюсь, что вы правы, сахиб. Но что мы можем сделать? Атаковать эту тварь смертельно опасно!

Но Харрисон не слушал сикха. Он вновь внимал эху того, что когда-то знали его предки. Посох с кошачьей головой в его побелевшей руке странно потеплел. Он знал, что есть одна вещь, которую он может попробовать.

Выпрямившись, он прошептал: «Прости, Акбар Сингх. Простите меня, Док!» И с этими словами Стив послал заострённый посох, пролетевший сквозь странно заряженный мрак, как копьё — прямо в незащищённую грудь Антона Зарнака!

Огромный сикх жалобно застонал, когда снаряд достиг цели, и Зарнак рухнул на пол. Но внезапно призрачный гость из таинственного сердца Азии исчез, словно взошло солнце, прорезая тяжёлый утренний, морской туман. Уверенные, что теперь они в безопасности, Стив и Акбар поспешили к помосту. Конечно, там лежало тело, но это было тело связанного Чо-Чо, несомненно, жреца, который намеревался руководить совсем другой церемонией. Зарнак, должно быть, каким-то образом расправился с ним до того, как собралась толпа. Харрисон разорвал на куски несколько метров упавшего балдахина, которым теперь были задрапированы обломки алтаря, надеясь, что падающее тело Зарнака могло запутаться в этом хламе, но и здесь его ожидало разочарование. Также Стив не увидел никаких признаков посоха. Акбар Сингх был доволен тем, что позволил Харрисону самому продолжить его безумные поиски. Казалось, слуга смирился с этим странным обстоятельством.

— Не может ли быть так, что Зарнак вернулся с аватаром своего бога в их прибежище в Азии? Полагаю, что да. Мы не найдём его, хотя я не стану мешать вам искать дальше, мой друг.

— Что ты имеешь в виду? — спросил озадаченный детектив, чувствуя, что после всего увиденного даже самая дикая теория сикха вполне может оказаться правдой. — Он жив или мёртв?

— Я знаю так же мало, как и вы. В самом деле, не моё дело знать, присутствовал ли когда-нибудь среди нас доктор Зарнак. Возможно, он сам являлся тулку. Я не знаю. Я просто вернусь в его жилище и буду ждать. Когда-нибудь он снова сможет воспользоваться моими услугами, и кто знает, возможно, ему понадобятся и ваши. Иди с миром, брат мой.

Не говоря ни слова, Стив Харрисон повернулся и нашёл дверь. Сикх был прав в одном: это оказался склад, один из самых старых и внешне обветшалых строений на набережной. Через несколько минут, вырисовываясь силуэтом на фоне благодатного рассвета, Харрисон проплёлся через всю Ривер-стрит, едва обращая внимание на странные взгляды тех немногих жителей улицы, кто рано встал, чтобы заняться честными делами. Когда Стив шёл по Восточному кварталу, его огромное тело сгорбилось от усталости, он впервые почувствовал, несмотря на экзотическую потусторонность этого места, что на его древних улицах он вернулся в реальный мир.

Перевод: А. Черепанов

Январь, 2020

Рэмси Кэмпбелл

СТАДИИ БОГА

Рэмси Кэмпбелл. «The stages of the God», 1975. Рассказ в жанре фэнтэзи из цикла «Тонд».

Король Топопс покинул город на рассвете. Когда он спускался по полупрозрачной лестнице из своего дворца, зелёное солнце Йифне опускалось за вершины, возвышающиеся на горизонте, и листья, струящиеся с деревьев на окружающих горах, казалось, снова потускнели. Он пересёк площадь и подошел к полированным, жемчужным конусам, которые обозначали границы его двора. Их кончики мерцали зелёным; оглянувшись назад, Топопс увидел, что этот эффект создаёт шпиль дворца, уже сияющий как изумруд.

Король зашагал дальше, через ульи, похожие на предгорья, расположенные позади дворцовых зданий. Его противники обещали, что у городских ворот они приготовят для него коня. Они настояли на том, чтобы он пешком прошёл по улицам города, дабы стук копыт не пробудил тех, кто захочет поддержать его; и король согласился, но с условием, что уйдёт на рассвете, а не в темноте, как вор, который обокрал город. Шагая к воротам, Топопс думал:

«Если бы я не склонился перед демократией, Ломбоан и его дружки не могли бы носить одежду придворных и высказывать своё мнение. Если бы я не покорился их словам и интригам, которые они скрывали, я не дал бы им земельные наделы в городе, чтобы они управляли ими от моего имени. Если бы они в тайне не выучили новые слова, чтобы настроить против меня горожан, их сторонники никогда не превзошли бы числом тех, кто всё ещё был верен мне. Но моё тело состарилось раньше моего разума, и армия, которой я мог бы командовать, не смогла поддержать меня. Похоже, что моё время прошло, но тем не менее мои мысли формируются с изяществом, используя слова силы, как и подобает королю».

Наконец, Топопс увидел городские ворота. Они были открыты, как и обещали королю, и за крепкими стенами колыхались и исчезали волны в белой траве. Возле ровной дороги, ведущей в горы, стоял мечник, держа за поводья королевского коня. Топопс шагнул вперёд и сунул ногу в стремя, не удостоив воина ни словом, ни взглядом.

Он гладил гриву своего коня и шептал слова похвалы в его огромное, покрытое прожилками ухо, когда услышал скрежет железа. Мечник выхватил клинок из зелёных ножен и приготовился рубануть по ногам коня Топопса. Металлические листья, защищавшие голову и тело человека, были почти непробиваемы, но Топопс уже успел ударить его ногой, раздавив горло, и в то же мгновение он наполовину соскочил с седла и поймал падающий меч за рукоять. В скорбной ярости король отвёл коня от задыхающегося мечника, с которым когда-то много лет назад они вместе воевали.

Затем из-за обеих половин ворот донеслось фырканье и плевки сдерживаемых коней, и Топопс понял, что мечника принесли в жертву, чтобы ослабить короля. Он закричал: «На землю, отбросы мира! Спрячьтесь, чтобы вас не загнали в яму и не подвергли таким испытаниям!», и, взмахнув мечом по дуге, которая почти расколола края ворот, он поскакал вперёд.

Двое из людей Ломбоана выскочили из засады и отпрянули от свистящего клинка. Один из них попытался остановить натиск короля собственным мечом, но закричал, когда тот вырвался из его рук, прорезал траву и вонзился в землю. Приземистый человек с тупым мясистым лицом, крикнул что-то ободряющее: «Лишённый власти! Пустые слова, пустая голова, пустая корона! Мы убьем его!». По голосу Топопс узнал в нём наемника из земель, давно пришедших в упадок. Король обрушил свой меч, как хлыст, на голову наёмника, не рассекая шлем, но оглушая его, и направил коня к горам.

Промчавшись несколько миль, он остановился, отряхивая пот с лица и хватая ртом воздух. Король открыл корзины, висевшие у его ног, и горько усмехнулся, обнаружив там провизию; она стала бы частью оплаты наёмнику, и тот человек немедленно начал бы пировать, используя тело Топопса в качестве стола. Он снова посмотрел на город Топоум, который теперь сиял, как зелёные бутоны, растущие на покрытой рябью равнине. Далеко внизу в пыли копошились двое насекомых. Топопс погладил своего коня, который был самым быстрым в стране и который должен был доставить его в Йемин, находящийся в трёх днях пути по побережью, и далее на корабль.

В сумерках он добрался до гор. Избегая маршрута, которым пользовались торговцы из Йемина, Топопс ехал до тех пор, пока не добрался до второго прохода через горы, где никто не ходил. Проход был чуть шире переулков между ульями в его городе, и Топопс знал достаточно о суевериях наёмников, чтобы заподозрить, что его преследователи могут задержаться у входа. «Тем не менее, — думал он, — большинство форм жизни могут покориться словам короля». И он поскакал между высокими тёмными стенами.

Несколько часов спустя он услышал сухое позвякивание далеко внизу, похожее на звук оседающего пепла, и понял, что его преследователей никто не остановил. Он ехал дальше, часто держась обеими руками за холодную шершавую темноту. В конце концов, он заснул, улегшись на спину своего коня, прижимая поводья подбородком вместо рук.

Когда он проснулся в темноте, закрытой, как крышка гроба, звуки его преследователей прекратились. Он позволил своему скакуну продолжать путь, пока темнота не расступилась высоко над ним, и россыпь звёзд появилась на небе. Его глаза, теперь внимательные к любому свету, разглядели впереди пещеру. Там было сухо, Топопс завёл своего коня внутрь, и оба уснули. Но ближе к рассвету их вытолкнуло что-то мягкое, появившееся из глубины пещеры, полностью заполнив отверстие и неся перед собой грохочущие обломки рыхлой породы. Ошеломлённый, встревоженный и неуверенный в силе своих слов против этой массы, Топопс вскочил на своего коня. Он пристально посмотрел на вход, но не смог определить, что торчит из пещеры — ветка или червь.

К полудню он почти достиг дальнего края гор. Серые изрезанные стены нависали над ним, а на выступах лежали большие костяные шары, сквозь которые тихо стонал ветер. Позади короля послышался отдалённый шорох погони. Он направил своего коня прочь из гор. Когда он выбрался из прохода, медленные волны ветра и тени облаков пронеслись над лесом, который простирался под ним до самого горизонта.

Он въехал наискось в лес, что был шириной почти в один день пути. Над ним яростно тряслись верхушки деревьев, подгоняемые ветром, но между стволами уже разливалось зелёное тепло, как всё ещё не остывшее море. Вскоре он наткнулся на расчищенную торговую дорогу. Пепел от старых костров шевелился среди зелёных цепких корней. Топопс ускорил шаг своего скакуна, ныряя между огромными неподвижными стволами, спасаясь от удушливого полуденного зноя.

Задолго до наступления сумерек он был вынужден остановиться, так как шерсть его коня вся взмокла от пота, а голова раскачивалась, словно пульсирующее сердце, поэтому Топопс вывел коня на поляну и разделил с ним пищу и воду. Затем он лёг на спину в мягком зелёном дупле одного из деревьев. Его ветви сверкали, и на них щебетали птицы. Одна из них, ухватившись за горизонтальную ветку своими длинными полупрозрачными ногами, такими же розовыми, как и оперение, затрепетала крыльями и дико закружилась на месте. Топопс отдыхал, отяжелевший от мыслей, ибо под агонией мечника, растоптанного им, его память обнаружила печаль и согласие. «Пусть Ломбоан знает, что его слова не могут изгонять смирение и мужество», — подумал он.

Наконец, король встал. Шипение и скрип леса скрывали любые звуки погони. Топопс набрал скорость, думая добраться до равнины за лесом до наступления сумерек. Корзины барабанили по его пяткам, мускулы коня шевелились между бёдер, ветер развевал пучки его волос. Затем его конь упал, опутанный длинными вьющимися травами.

Топопс с трудом поднялся на ноги. Конь слабо брыкался, его круглые чёрные глаза закатились. Король перерезал лианы, но конь лежал, фыркая, кровь и пена начали пульсировать у него изо рта. Тогда Топопс понял, что пища, которую они ели вместе в последний раз, была отравлена. Сам он съел мало, ему не нравился этот вкус. Выругавшись, Топопс погладил голову коня и, закрывая глаза одной рукой, глубоко погрузил меч в бок животного.

Он разрезал ремни между корзинами и, опустошив одну из них, забросил её на спину. Он собрал фрукты и наполнил фляги водой из ближайшего ручья. Затем Топопс зашагал по тропинке между тускнеющими деревьями, пока усталость безжалостно не навалилась на него, и он укрылся на поляне.

Когда он проснулся, было уже светло. Яркая, свернувшаяся кольцами и колющая зелень поляны причиняла ему боль, как будто его щипали во время пытки. Он с трудом поднялся на ноги, обняв ствол, и лес придвинулся ближе, давя ему на глаза. Его конечности онемели и казались огромными. Непослушными руками он повесил себе на спину корзину и поплёлся к опушке леса; его мысли плавали где-то в далёком тумане.

Когда Топопс добрался до белой равнины, песок на которой шелестел, как эхо моря на горизонте, он увидел, что вышел в миле к западу от дороги в Йемин. Яд отягощал его разум, но он понимал, что его преследователи, возможно, уже догоняют его, и что он не должен оставаться на опушке леса. Вместо этого он, пошатываясь, двинулся наискось по равнине.

Зелёное солнце било ему в глаза, как беззвучный гонг; оно блестело на песчинках, пронзая их лучами света. Песок скользил под его ногами; он швырял Топопса лицом вниз в ямы, песок полз под его ногтями, когда он пытался подняться, он шуршал в его ушах, как насекомые. Когда король на ощупь поднялся на ноги посреди равнины, то увидел впереди какое-то строение. Теряющему сознанию Топопсу казалось, что оно погружается в землю вместе с остальной частью пейзажа.

Он зашаркал вперёд, сжимая ремни своей корзины. Вспомнив о преследователях, он обернулся, и равнина закружилась вместе с ним. На фоне зелени леса он увидел пучок бледных мясистых цветов. Затем, потирая пальцы о ремни, чтобы хоть как-то сосредоточиться, он разглядел, что цветы — это лица его преследователей, лениво ожидающих его смерти.

Он бросился бежать, опираясь на свой меч в ножнах и погружая ноги в песок. Он смог получше разглядеть строение: низкая круглая хижина, белая, как равнина, похожая на шар, наполовину зарытый в песок. Топопс вспомнил, что это была святыня, заброшенная ещё до постройки Йемина, и по этой причине жители побережья избегали её. Он больше не мог бежать; грудь его хрипела, как кузнечные мехи, забитые песком, а горизонт раскачивался, словно охваченный бурей. «Королю подобает защищать святыню, — подумал он, собираясь с мыслями. — Пусть наёмник бросит вызов суевериям своих отцов и найдёт смерть».

Топопс обошёл святилище и нашёл дверь, которая была обрамлена, как чистый холст в корке песка. Он толкнул дверь. Песок посыпался вниз, но дверь не шелохнулась. Выглянув за край святилища, Топопс заметил наёмника — размытое пятно тусклой зелени и плоти, тот готовился вскочить на своего коня. Топопс вонзил свой меч в землю и, упершись ногами в рукоятку, надавил плечами на дверь. С глухим скрежетом и облаком пыли дверь качнулась вовнутрь.

Топопс выдернул меч и вошёл в святилище, опираясь одной рукой на стену. Внутренность святилища казалась несуразной: напротив двери этой полусферы стоял трон из белого камня. В остальном, если не считать россыпи песка, святилище выглядело пустым.

Топопс огляделся, выбирая место, где ему будет удобней защищаться. «Свергнутый король должен сражаться перед троном», — подумал он и, схватившись за подлокотники, закрыл глаза и приготовился к бою. Когда он вновь открыл глаза, то заметил барельеф на стене слева от себя. Он был вырезан грубо, но выглядел могущественным, и Топопс сосредоточил на барельефе свой ум для обретения силы.

На нём был изображён ребенок, глядящий на мужчину, который, в свою очередь, смотрел на фигуру, очертания которой были расплывчатыми. Лицо ребёнка, обращенное к мужчине, и лицо мужчины, обращённое к фигуре, выражали одинаковое благоговение. Топопс обнаружил, что очерченные, но неясные линии этой фигуры каким-то образом воздействовали на него с той же эмоцией. В поисках силы и движимый страстью, которая вырезала эти фигуры из камня, король шагнул вперёд и провёл пальцами по линиям барельефа. Дрожь невыразимого узнавания прошла через Топопса, барельеф отдалился от его руки, когда дверь в стене открылась.

Пространство, которое скрывала гигантская стена, казалось тесным; там стояла только каменная скамья, задрапированная потрескавшейся от времени кожей. Тем не менее Топопс вошёл внутрь. Одна часть его сознания понимала, что наёмник будет выделяться на фоне света, в то время как он станет менее заметен в тусклом пространстве, но при этом у него будет мало места для манёвров. Другая, более глубокая часть его существа была яростно нетерпелива и настаивала на том, чтобы он ощутил чьё-то скрытое присутствие где-то в этом святилище. И оно появилось — Топопс заметил слабый свет. Умиротворение, которое являлось также и слабостью, снизошло на него, и он опустился на скамью, держа меч наготове. Теперь святилище казалось тонким, как раковина, готовая разлететься вдребезги и обнажить своё содержимое. Пейзаж снаружи и приближение наёмника тоже казались призрачными. Пейзаж растягивался, мутнел, дрожал, а видение расширялось дальше.

Равнина серого песка. Сухие волны пыли с шипением взлетают вверх и рассеиваются. Слои чёрных облаков громоздятся на горизонте, как осадочные породы, просачиваясь на равнину, так что небо и земля стали неразличимы. Пыль и тени скользят по равнине. Иногда корка песка трескается как яйцо, и из скользящей насыпи растекаются уродливые конечности. В одном месте из песка выглядывает глаз цвета гниющих деревьев, присыпанный и окаймленный сухими слезами пыли. Серая равнина. Деревянные фигуры вылезают из песка, искалеченные и шатающиеся, и неуклюже дубасят друг друга. Там, где раздроблена конечность или выбит один из слепых зелёных глаз, течет белая гниль.

За песком находится пляж пурпурной грязи, почти чёрной. Серое море выплёскивается на него, и там, где волны сталкиваются, грязь дрожит и всасывается, как желатин. Конусообразные скалы поднимаются из моря, тускло поблёскивая, а кончики других погружаются в грязь. С берега поднимаются хлюпающие столбы грязи и шатающиеся насекомоподобные конструкции из раковин. Когда они сталкиваются, столбы разбрызгиваются и раздваиваются, как черви; белые скелетообразные насекомые разбиваются на фрагменты, и каждый из них перестраивается. Пляж из пурпурной грязи, почти чёрной.

В глубине сознания Топопса зарождался дремлющий свет. Точка безжалостного сияния начала расти, отбрасывая тени назад на ландшафт, распространяясь через его разум. «Нет, — думал он, — не равнина серого песка, не пляж пурпурной грязи, а зелёное царство!» Его разум был вытянут над ландшафтом, сложенным чашей, как святилище, с остро очерченным краем. Он глубоко вдавил её, как корону, в песок и грязь. Затем, когда его разум создал сферу и осветил её содержимое, Топопс начал управлять ландшафтом.

«Море, зачерпни грязи! Незапятнанное море, вылейся на берег! Обременённое море, погрузись на отдых глубоко в океан! Ветры, бросьте серую пыль на горы! Белый удушливый песок, мчись навстречу морю! Почва и камни, поднимитесь же с равнины! Летящий песок, разруби деревянных калек! Растущий лес, становись деревьями и иди вперёд! Поднимайся, трава! Горы, не прячьте калек в своих пещерам! Скалы, сомкнитесь и сокрушите их!»

Затем чаша вокруг Топопса превратилась в святилище, а в дверях напротив трона появился наёмник. Топопс спокойно посмотрел на него и встал; казалось, его разум всё ещё был прикован к святилищу. Он увидел, что этот человек пришёл один, чтобы забрать его меч и королевскую одежду, это понимание пришло к Топопсу мгновенно, как во сне. Наёмник бросился в тронный зал, поднимая меч. Даже не думая о своём собственном клинке, Топопс поднял весь песок с пола святилища и швырнул его в глаза врага, прожигая их насквозь. Человек упал, дёргаясь, уже мёртвый.

Топопс посмотрел на труп сверху вниз. Святилище дало ему силу жить в своём собственном видении. Позади себя он услышал, как потайная дверь скользнула на место, и, обернувшись, увидел, что третья фигура на барельефе стала ясно видна. Это был человек, окружённый светом, с благоговением взиравший на нарисованную фигуру. Топопс протянул руку к барельефу. Затем он услышал топот копыт по песку.

Король направился к двери. Снаружи спешивался третий из людей Ломбоана.

— Возвращайся в Топоум, — сказал Топопс, выходя из святилища. — Я убил наёмника, но у меня нет иного желания, кроме как простить своих подданных. Возвращайся к Ломбоану и скажи ему, что ты передаёшь слова короля. Скажи ему, что у меня есть власть сделать Топоум самым великим городом на Тонде, и что он и ему подобные должны исчезнуть.

Мужчина обнажил меч и бросил ножны в песок. Топопс было повелел песку сбросить человека на землю, чтобы он мог подчинить его себе, но его разум воспротивился этому. Наёмник бросился на него, размахивая мечом. «Не искушай своего короля! — крикнул Топопс. — Я больше не буду убивать рабов, повинуясь словам Ломбоана! Король не наказывает рабов!» Но когда Топопс отступил в святилище, его противник убрал меч и приготовился метнуть нож. Он отказал Топопсу даже в чести умереть от меча; вместо этого он вознамерился убить короля ножом, как преступника. Топопс сконцентрировал свои мысли на святилище, и дверной проём сжался, отсекая руки человека, пытавшегося сдержать надвигающиеся стены. Затем Топопс, из жалости, свёл стены вместе.

Святилище выбросило труп наёмника. Топопс закрыл дверь, выбросив останки третьего человека на равнину, и предался печали. В то время как он горевал, он видел пейзаж под слоями чёрных облаков. Деревянные фигуры карабкались вперёд из-за скал, а из песка на пляже поднимались столбы грязи, покрытые крошащимся песком.

Топопс задумался: «Разум короля должен быть достоин этого святилища. Мой разум позволил злу проникнуть в Топоум и был повинен в смерти двух подданных, чьим единственным преступлением было рабство. И нет у него веры вне этого святилища. Поэтому я буду сражаться с его помощью и сокрушу зло, угрожающее моему видению, ибо тогда мой разум полностью воспользуется его силой и сможет использовать её на благо Топоума и даже самого Тонда. Мой ум будет очищен и целостен, как и подобает королю».

Затем Топопс пробрался сквозь тьму к трону и начал собирать свой разум воедино.

Всё это произошло столетия назад, или, по крайней мере, так гласят легенды Йемина. Город Топоум уже давно был охвачен беспорядками и грабежами. Теперь святилище стоит между каменистой равниной и пляжем, заляпанным грязью. Путешественники, которые обходят это место стороной, сообщают, что деревья там выбираются из пещер и воюют друг с другом; некоторые иногда приближаются к путникам, но растрескиваются. Моряки говорят, что скелетообразные фигуры и тёмные черви сражаются в сумерках на берегу. Когда жители Йемина укрываются от приливов, бушующих на пляже, они рассказывают именно эту историю. Никто не подходит к святилищу.

Перевод: А. Черепанов

Апрель, 2020

Рэмси Кэмпбелл

БУКСИРОВКА

Рэмси Кэмпбелл, «The Tugging», 1974. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

I

Когда Ингельс проснулся, он сразу понял, что опять видел сон. На краю его сознания возник образ, воспоминание, слабое, но настойчивое; Ингельс пытался ухватиться за него, но оно исчезло. Он выпрыгнул из помятой постели. Хилари, должно быть, ушла в библиотеку несколько часов назад, оставив ему остывший завтрак. За окном Ингельс увидел холодное, глянцево-голубое небо, на стекле таял иней.

Сон продолжал мучить его. Он позволил образам теребить свой мозг, надеясь, что мучения сами по себе превратятся в воспоминания. Он медленно одевался и медленно ел, чтобы память наверстала упущенное. Но его настойчивость ничего не дала, с таким же успехом можно было вспоминать о выдернутом зубе. Сквозь стену он слышал голос радиодиктора в соседней квартире, его интонации резко менялись, как будто диктор преодолевал барьеры, полностью блокирующие его слова. Они неуклюже жужжали в голове Ингельса. Он быстро, раздражённо умылся и поспешил на улицу.

И обнаружил, что не может смотреть на небо. Его шею словно охватила сильная судорога, заставляя его голову опуститься. Вокруг него женщины катили коляски, в которых дети и продукты сражались за своё место; в переулках играли собаки, автобусы дрожали на остановках, испуская клубы дыма. Но Ингельса прижимало к земле прозрачным, довольно водянистым, синим пространством, на которое он даже не мог поднять глаза, ощущая невыносимое напряжение. Как будто спокойное небо растягивалось и готовилось расколоться на части, чтобы Ингельс осознал, наконец, свой страх.

Автобус затормозил, издав долгий, мучительный, скребущий визг. Когда Ингельс пришёл в себя от охватившего его ужаса, он уже не боялся. Он побежал к автобусу, когда в него забирался последний пассажир. «Действительно, я боюсь неба, — подумал Ингельс, — мне нужно ещё поспать. Если понадобится, приму снотворное». Его глаза словно плавали в негашёной извести.

Он сидел среди кашляющих людей, едущих домой с покупками. Через проход, фыркая, как лошадь, какой-то мужчина качал головой, глядя на табачный дым. Женщина с тремя сумками бросилась на сиденье, успокаивающе похлопала по ним и закрыла окно, что оставила открытым предыдущая пассажирка. Ингельс порылся в своём портфеле. Он обнаружил, что оставил дома одну из записных книжек. Он пролистал заметки для своей колонки, держа их на портфеле. «Интересно, понимает ли парень, с которым я сражаюсь, мой стиль? Чемпион мира по эгоизму» — упрекнул Ингельс сам себя, прикрывая рукой записи. «Не волнуйся, он не украдёт авторские права» — усмехнулся он, отдёргивая руку. Ингельс убрал записи обратно в портфель. Они выглядели такими же мутными, как и он сам.

Он обвёл взглядом автобус, низко стелющийся табачный дым, ряды голов, похожих на парики, и остановился на заголовке в газете, которую читал мужчина, сидящий перед ним.

СОЛНЕЧНАЯ СИСТЕМА НА БУКСИРЕ?

Шесть месяцев назад астроном-любитель написал нам предупреждение, что некая планета может опасно приблизиться к Земле.

КОММЕНТАРИЙ КОРОЛЕВСКОГО АСТРОНОМА: «ЧРЕЗВЫЧАЙНО ПУСТАЯ БОЛТОВНЯ».

Теперь ведущие астрономы мира согласились предоставить нам факты.

СЕГОДНЯ МЫ РАССКАЖЕМ ВСЁ в эксклюзивном интервью.

Пассажир перевернул страницу и перешёл к тексту, напечатанному мелким шрифтом. Ингельс снова откинулся на спинку сиденья, вспоминая, как полгода назад «Вестник» получил копию этого письма. Они не опубликовали его, и редактор, отвечающий за корреспонденцию, с сожалением посмотрел на Ингельса, когда тот предложил им, по крайней мере, следить за этой историей.

— Полагаю, вы, люди искусства, нуждаетесь в воображении, — сказал он.

Ингельс криво усмехнулся, гадая, как его начальство отнесётся к этой статье в сегодняшнем выпуске. Он наклонился вперёд, но мужчина уже добрался до комментария редакции: «Даже если его целью было предотвращение паники, разве мы платим Королевскому Астроному за то, чтобы он говорил нам вещи, которые многие считают ложью?»

Ингельс выглянул в окно. Мимо мелькали офисы, столы с мерцающими дисплеями и сидящими возле них людьми, затем перспектива резко изменилась — автобус мчался вниз по переулкам, вызывая у Ингельса ощущение падения как во сне; затем он увидел ещё больше дисплеев. По мере того как автобус набирал скорость, приближаясь к окраине Брайчестера, офисов становилось всё меньше и меньше. «Почти добрался», — подумал Ингельс, но тут же сообразил, что проехал мимо здания «Вестника» три остановки назад, и быстро вскочил с сиденья. На секунду ему показалось, что он знает, куда направляется. «Что с того?» — лихорадочно думал он, выходя из автобуса, и круги вокруг его глаз горели ржавчиной. Но, оказавшись на улице, он тут же всё позабыл: теперь он не мог представить, что ему понадобилось в этом районе.

«ВЕСТНИК БРАЙЧЕСТЕРА. ВЕЧЕРНИЙ ГОЛОС БРАЙЧЕСТЕРА» — стальные буквы (две трети от хайку, думал Ингельс, пока не привык к этой вывеске) цеплялись за кирпичи над его головой. В фойе было тихо. Интересно, сколько времени пройдёт, прежде чем типографские прессы начнут громко стучать, сводя на нет звукоизоляцию? Недолго, а ведь Ингельсу нужно было написать свою колонку.

Его разум стал плоским и пустым, как лифт. Он оцепенело брёл по стометровому офису с открытой планировкой, мимо мелькающих за стеклом голов, персонифицированных в пластмассе.

Одни головы быстро отворачивались, другие смотрели, третьи улыбались. «Боже мой, я даже не знаю их имён», — подумал Ингельс о некоторых.

— Привет, Мойра, — сказал он. — Как дела, Берт?

Зазвонили телефоны, люди брали трубки и что-то отвечали, их голоса шаловливо запрыгали по полу. Репортёры расхаживали по проходам. Запахи дезодоранта, пота и чернил, потрёпанная бумага, суета пишущих машинок, поспешные беспокойные конференции.

Берт шел за Ингельсом к его столу.

— Не жди своего личного бюллетеня, — сказал Берт, бросая на стол листок из телефакса. — Последний отчёт о твоей блуждающей планете.

— Только не говори, что я тебя, наконец, убедил.

— Никаких шансов, — ответил Берт, отступая. — Просто чтобы ты не начал переворачивать всё вверх дном.

Ингельс читал лист, размышляя: «Я мог бы сказать им это полгода назад». «Американцы признали, что беспилотный зонд уже в пути, чтобы сфотографировать странника». Ингельс опёрся локтем о стол и закрыл глаза. На фоне беспокойных пятен света он почти увидел то, что ему снилось. Он вздрогнул в замешательстве; шум газет излился на него. «Хватит», подумал Ингельс, разбирая свои записи.

Он напечатал телевизионную рецензию — о хорошей пьесе из Бирмингема, о том, когда мы увидим студию в Брайчестере — и передал её Берту. Затем он рассеянно порылся в бумагах, скопившихся за день на столе. «На этой неделе мне надо навестить родителей. Это может немного снять моё напряжение». Ингельс перевернул коричневый конверт. Билет для прессы, продуманные красивые надписи: выставка ассоциативной живописи — новый примитивизм и сюрреализм. «Тьфу, — подумал он, — о чём можно говорить с сюрреалистами?» Частная выставка сегодня днём. Что означает сейчас.

— Завтра у тебя будет обзор местных художеств, — сказал он Берту, показывая билет, и вышел.

Как только Ингельс покинул здание редакции, его разум закачался, как сломанный компас. Небо снова показалось ему хрупким стеклом, готовым треснуть, и когда он попытался стряхнуть с себя наваждение, то обнаружил, что приближается к окраине Брайчестера. Некая женщина отпрянула от журналиста, когда он резко остановился.

— Извините, — крикнул он ей вслед. «Что бы ни находилось в том направлении, это не шоу, на которое меня пригласили. Но что-то там должно быть. Может быть, я ходил туда, когда был молод. Посмотрю, когда смогу. До того, как буду ходить там во сне».

Хотя Ингельс мог бы доехать до Нижнего Брайчестера, где проходила выставка, на автобусе, он отправился пешком. «Проветрить голову, может быть, если я не под кайфом от бензина». Небо было тонким и голубым, больше ничего особенного, пока. Ингельс помахал портфелем. «Никогда не слышал об этих художниках раньше. Кто знает, может, они и хороши».

Он не был в Нижнем Брайчестере уже несколько месяцев и его ошеломила заброшенность этого района. Собаки громко скреблись в выбитых витринах магазинов, вырванный с корнем фонарь лежал поперёк дороги, вспученная земля была усеяна выпотрошенными матрасами, их внутренности слабо трепетали. Ингельс миновал дома, где одно окно было заделано кирпичами, а другое всё еще открыто и занавешено шторой. Он проверил свой билет. «Хотите верьте, хотите нет, но я на правильном пути».

Вскоре он достиг полностью заброшенных улиц. Здесь не было ничего, кроме Ингельса, зияющих домов и неровных тротуаров, небосвода, его одиноких шагов; город выглядел подавленным и тихим. Дома стояли плечом к плечу, рёбра открывались в небо, фасады из красного кирпича обнажали клочки разбитых стен и лестниц. Ингельс испытывал скрытое сочувствие к этой заброшенной местности, её безразличию ко времени. Он замедлил шаг. «Прогуляюсь немного. Частная выставка будет открыта ещё несколько часов. Расслабься». Он сделал это и почувствовал, как какой-то иррациональный импульс умоляет его.

«А почему бы и нет», — подумал он. Ингельс огляделся вокруг: никого. Тогда он побежал по пустынным улицам, опустив руки, почти касаясь пальцами земли. «Унга бунга, — подумал он. — Полагаю, это один из способов подготовиться к встрече с дикарями».

Он обнаружил, что его поведение коснулось памяти; возможно, память была его источником. Фигура, бегущая через руины, где-то рядом. Своего рода доказательство мужественности. «Но руины не являлись пустынными улицами города, — думал Ингельс, пока бежал вприпрыжку. — Просто плоские блоки из чёрного камня, в которых зияли квадратные окна. Заброшенные задолго до этого, но вряд ли пострадавшие от времени. Фигура, что бежала по узкой тропинке мимо каменных строений, не глядя на окна».

Облака ползли по небу, темнота заполняла улицы вокруг Ингельса. Он бежал, стараясь не смотреть на дома, позволяя им слиться с воспоминаниями, которых они касались. Всё становилось яснее.

«Тебе пришлось бежать всю дорогу по одной из каменных дорожек. По любой из них, потому что перекрёстков не было, только прямой непрерывный путь. Ты должен был бежать быстро, прежде чем что-то в окнах заметит тебя, подобно тому, как плотоядное растение замечает муху. Последняя часть забега была хуже всего, потому что ты знал, что в любой момент что-то появится во всех окнах сразу: существа, которые, хоть и имели рты, но не имели лиц». Ингельс неожиданно споткнулся и замер, разглядывая пустые окна домов. «Что это было? — рассеянно думал он. — Как один из тех снов, что я видел, которые казались такими яркими. Конечно, так оно и должно быть. Эти улицы напомнили мне одну из тех, что я видел во сне». Но Ингельсу почему-то казалось, что это воспоминание гораздо старше его сна. «Из утробы, без сомнения», — сердито крикнул он, обращаясь к своему колотящемуся сердцу.

Дойдя до выставки, он прошёл мимо неё. Вернувшись, он взглянул на адрес в билете. «Боже мой, вот она». Две улицы с грязными террасными домами, что сдавались в наём, располагались рядом; на входной двери одного из них Ингельс увидел надпись, которую он сперва принял за граффити. Она гласила: «Лаборатория искусств Нижнего Брайчестера». Ингельс вспомнил, как и когда происходило открытие этого заведения в прошлом году, приглашения на данное мероприятие прибыли через два дня. Проект, который он описал после торопливого телефонного интервью, выглядел совсем не так. «Ну что ж», — подумал Ингельс и вошёл в дверь.

В холле у стойки регистрации ползали два клоуна с детьми на своих спинах. Одна из девочек подбежала к стойке и посмотрела на Ингельса снизу вверх.

— Ты знаешь, где тут выставка? — спросил он.

— В заднице, — хихикнула она.

— Второй этаж, — сказал один из клоунов, который, как понял Ингельс, был местным загримированным поэтом, что гонял детей в отдельную комнату, полную надувных игрушек.

Второй этаж представлял собой лабиринт из фанерных перегородок в металлических рамах. На перегородках висели картины и эскизы. Когда Ингельс вошёл, его окружило с полдюжины человек, все художники, кроме одного, который пытался разжечь ладан в огнеупорном конусе. Чувствуя себя в меньшинстве, Ингельс пожалел, что не добрался до лабиринта.

— Вы только что разминулись с парнем из «Радио Брайчестера», — сказал один из художников.

— Вы собираетесь говорить со всеми нами, как он? — спросил другой.

— Вам нравится современное искусство?

— Хотите кофе?

— Оставьте его в покое, — вмешалась Аннабель Прингл; Ингельс узнал её по фотографии на обложке каталога. — Видите ли, они новички на выставках, и вы не можете их винить. Я имею в виду, что всё это шоу — моя идея, но их энтузиазм. Теперь, если хотите, я могу объяснить вам наши принципы, или вы можете прочитать о них в каталоге.

— Выбираю последнее, спасибо, — Ингельс поспешил в лабиринт, открывая печатный каталог. 1. Ребёнок с ушной трубой. Картина под номером 2: Без названия. 3: Человек, сующий свой нос в мусорную корзину — без названия. 4: Без названия. 5, 6, 7… «Ну, их картины, конечно, лучше, чем их проза», — подумал Ингельс. Благовония расплывались перед ним. Играющий ребёнок, наполовину погрузившийся в озеро. Почерневший, с зеленоватым оттенком город поднимался из моря. Крылатый цилиндр, скользящий над джунглями. Внезапно Ингельс резко остановился и повернулся к предыдущей картине. Он был уверен, что видел её раньше.

22: Атлантида. Но это была не та Атлантида, которую он видел на картинах. Техника рисования выглядела грубой и довольно банальной, очевидно, одной из примитивных, но Ингельс обнаружил, что она затрагивает образы, похороненные где-то в его подсознании. Покосившиеся каменные плиты казались огромными, море лилось с их поверхности, как будто оно только что триумфально ворвалось в поле зрения. Подойдя ближе, Ингельс вгляделся в темноту внутри каменной плиты, пытаясь разглядеть что-то находящееся за открытой дверью. Если из-за скалы виднелись очертания бледного лица, его владелец должен был выглядеть огромным. «Если бы он был», — подумал Ингельс, отстраняясь, — но почему он чувствует, что кто-то должен находиться за дверью?

Обойдя всю выставку, он попытался спросить о картине, но Аннабель Прингл остановила его.

— Вы понимаете, что мы подразумеваем под ассоциативной живописью? — спросила она. — Позвольте мне объяснить. Мы выбираем первоначальную идею случайными средствами.

— А? — спросил Ингельс, рисуя каракули в своем блокноте.

— На основе случайности. Мы используем И-Цзин, как Джон Кейдж. Американский композитор, он изобрёл этот метод. Как только у нас появляется идея, мы, молча, ассоциируемся с ней, пока у каждого из нас не возникнут свои мысли, которыми, по их ощущению, надо поделиться с другими. Эта выставка основана на шести первоначальных идеях. Вы можете увидеть разнообразие.

— Действительно, — прокомментировал Ингельс. — Когда я сказал «а…», я сделал это за обычных читателей нашей газеты, понимаете? Слушайте, меня особенно заинтересовал номер 22. Я хотел бы знать, как возникла эта картина.

— Это моя, — заявил один молодой человек, вскакивая, как будто он был самим Хаусом.

— Суть нашего метода, — продолжала Аннабель Прингл, глядя на художника, — состоит в том, чтобы стереть из памяти все ассоциативные цепочки, оставив только нарисованный образ. Конечно, Гив не помнит, что заставило его написать эту картину.

— Нет, конечно, — тупо повторил Ингельс. — Это не имеет значения. Спасибо. Спасибо всем большое.

Он поспешил вниз, мимо взмокшего клоуна, на улицу. На самом деле это не имело значения. Воспоминание прорвалось сквозь его бессонницу. Во второй раз за день он понял, почему что-то показалось ему знакомым, но на этот раз более тревожным. Десятилетия назад ему самому снился тот город на картине.

II

Ингельс выключил телевизор. Когда точка света исчезла во тьме, в его голове возник образ сияния, улетающего в космос. Затем он увидел, что сияние исчезло не в темноте, а в отражении Хилари, которая наклонилась вперед из плетёного кресла-качалки рядом с ним, собираясь о чём-то заговорить.

— Дай мне пятнадцать минут, — сказал он, делая заметки для своей статьи.

В телевизионной программе показывали возмущения, вызванные блуждающей планетой на орбитах Плутона, Нептуна и Урана, и закончили указанием на то, что планета теперь отклоняется от Солнечной системы; её влияние на орбиту Земли будет незначительным. Фотографии с космического зонда обещали показать общественности в течение нескольких дней. Несмотря на свою холодную научную ясность (писал Ингельс) и, возможно, не намереваясь этого делать, программа сумела передать ощущения предчувствия, вторжения и вмешательства в движение привычного для нас неба.

— Мне они ничего не передали, — сказала Хилари, заглядывая через плечо Ингельса в его записи.

— Это печально, — ответил он. — Я собирался рассказать тебе о своих снах.

— Не надо, если я их тоже не понимаю. Разве мне нельзя критиковать тебя сейчас?

— Прости. Давайте начнём сначала. Просто позвольте мне рассказать несколько вещей, что произошли со мной. Я думал о них весь день. Некоторые из них даже тебе придётся признать странными. Выпьем кофе, и я расскажу тебе о них.

Когда Хилари принесла кофе, Ингельс подождал, пока она не подалась вперёд, готовая погрузиться в свои мысли; длинные мягкие, чёрные пряди волос коснулись её подбородка.

— В детстве я видел много снов, — начал Ингельс. — Это не обычные детские сны, если таковые существуют как отдельный вид. Я запомнил один сон, об огромных облаках материи, плавающих в космическом пространстве и очень медленно формирующихся во что-то. Я имею в виду очень медленно… Я проснулся задолго до того, как они достигли своей цели, но во сне я знал, что у этого существа будет лицо, и мне очень хотелось проснуться. Затем был ещё один сон, где меня несли через какую-то сеть из света, всё дальше и дальше через перекрёстки. И это, казалось, длилось много дней, пока я не оказался на краю этой гигантской паутины из световых дорожек. И я боролся за то, чтобы остановить своё движение, потому что знал, что за светом скрывалось что-то старое, тёмное и бесформенное, что-то высохшее и злое, но я не мог выяснить, что. Я слышал, что оно шуршит, как старый сушёный паук. Знаешь, как я понял, что это была за паутина? Она оказалась моим мозгом, я гнался вдоль своей нервной системы к мозгу. Ладно, оставим это для психологов. Но в этих снах случались странные вещи — я имею в виду, помимо всего этого. Они всегда начинались одинаково и всегда примерно в одно и то же время месяца.

— В ночь полнолуния? — спросила Хилари, прихлёбывая кофе.

— Как ни странно, да. Не волнуйся, я не вырастил полуночную тень или что-то в этом роде. Но некоторые люди чувствительны к полнолуниям, это достаточно хорошо задокументировано. И я всегда начинал с того, что видел во сне полную луну над водой, далеко посреди океана. Я мог видеть отражение, лежащее на воде, и через некоторое время я всегда приходил к выводу, что это вовсе не луна, а огромное бледное лицо, выглядывающее из-за океана, и меня охватывала паника. Затем я терял способность двигаться и знал, что полная луна вытягивает что-то из глубин океана, пробуждая его. Я чувствовал, как во мне нарастает паника, и когда она достигала предела, — я оказывался в следующем сне. Так происходило каждый раз.

— А твои родители не знали? Разве они не пытались выяснить, что случилось?

— Не понимаю, что ты имеешь в виду под случившимся. Но да, в конце концов, они узнали, когда я им рассказал. Это было после того, как мне пришло в голову, что мой отец мог бы объяснить мои сны. Мне тогда было одиннадцать, и у меня иногда возникали странные ощущения, вспышки интуиции, предчувствия и так далее, а иногда я обнаруживал, что и отец чувствует то же самое.

— Я знаю всё о чувствах твоего отца, — сказала Хилари. — Больше, чем он знает о моих.

Вскоре после того, как они встретились, Ингельс отвёл её к своим родителям. Она чувствовала, что его отец был слишком чопорно вежлив с ней, и когда она перекрестно допрашивала Ингельса, он, в конце концов, признал, что его отец чувствовал, что она не подходит ему, не сочувствует ему.

— Ты хотела, чтобы я поведал тебе о своих снах, — продолжил он. — Я рассказал отцу о «морском сне» и понял, что он чего-то недоговаривает. Моя мать заставила его рассказать мне. Её отношение ко всему этому было таким же, как и у тебя, но она сказала моему отцу, чтобы он покончил с этим, он должен будет когда-нибудь всё рассказать мне. Поэтому он объяснил, что иногда он видел те же сны, что и его собственный отец, не зная почему. В детстве ему приснилось несколько таких же снов, что и мне, это продолжалось до одной ночи в середине двадцатых, кажется, он говорил о начале 1925 года. Потом ему приснился город, поднявшийся из моря. После этого он больше никогда не видел снов. Что ж, может быть, услышав это, я почувствовал облегчение, потому что в следующий раз мне тоже приснился город.

— Тебе снился город, — сказала Хилари.

— Тот самый. Я рассказал отцу об этом сне на следующее утро, подробности, о которых он мне не говорил, были одинаковыми в обоих наших снах. Я смотрел на океан, на то же место, что и всегда. Не спрашивай меня, откуда я знаю, что оно всегда одно и то же. Я знал. Некоторое время я наблюдал за отражением Луны на воде, потом увидел, что она дрожит. В следующее мгновение из океана поднялся остров с шумом, как у водопада, даже громче, громче всего, что я когда-либо слышал во время бодрствования; я действительно чувствовал боль в ушах. На острове находился город из огромных, зеленоватых блоков, покрытых водорослями, и вода стекала с них. А грязь кипела от выброшенных на берег существ, что задыхались и лопались. Прямо передо мной, надо мной и подо мной была дверь. Из неё сочилась грязь, и я знал, что огромное бледное лицо, которого я боялся, находится за этой дверью, готовясь выйти, открывая глаза в темноте. Я проснулся, и это был конец сна. Скажи, что это были всего лишь сны, если хочешь. Тебе будет легче поверить, что мы с отцом делились ими телепатически.

— Ты прекрасно знаешь, — сказала Хилари, — что я ничего такого не думаю.

— Нет? Тогда как тебе это? — резко заявил Ингельс. — На выставке, которую я сегодня посетил, имелась картина о нашем сновидении. И её нарисовал не я и не мой отец.

— И что это значит? — воскликнула Хилари. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, сон, который я так живо помню после стольких лет, стоит того, чтобы о нём подумать. И эта картина предполагает, что она гораздо более объективно реальна.

— Значит, твой отец читал об этом острове в каком-то рассказе, — сказала Хилари. — Как и ты, как и художник. Что ещё ты можешь предложить?

— Ничего, — сказал Ингельс, наконец.

— Так что за странные вещи ты собирался мне рассказать?

— Это всё, — ответил он. — Только картина. Больше ничего. Действительно.

Хилари выглядела несчастной, немного пристыженной.

— Ты мне не веришь? — спросил он. — Иди сюда.

Когда коврик из овчины присоединился к их ласкам, она сказала:

— Мне действительно не нужно быть твоим экстрасенсом, не так ли?

— Нет, — ответил он, ощупывая её ухо языком, заставляя её приготовиться. Выключив на ходу стальные лампы на изогнутых ножках, Хилари повела Ингельса через квартиру, словно катая за собой магазинную тележку; они засмеялись, когда автомобильные фары осветили Мерси-Хилл и на мгновение — их руки. Они добрались до хрустящей постели и вдруг не смогли продолжить игру. Она обнимала его, пытаясь втянуть его глубже и глубже, мягко притираясь, Ингельс же пытался грубо оттолкнуть Хилари, чтобы заставить её вернуться с удвоенной силой. Они возвышались надо всем, кроме друг друга, задыхаясь. Он почувствовал, что поднимается в воздух, и закрыл глаза.

И стал падать в водоворот плоти, в огромную, почти неосвещённую пещеру, потолок которой, казалось, находился так же высоко над ним, как и небо. Ему предстояло ещё долгое падение, и он мог различить под собой движения огромных пузырей и верёвок из плоти, глаз, что раздувались и расщеплялись, гигантских тёмно-зеленых форм, лениво карабкающихся одна на другую.

— Нет, Господи, нет! — беспомощно воскликнул Ингельс. Он тяжело опустился на Хилари.

— О Боже, — сказала она. — Что ещё случилось?

Ингельс лежал рядом с ней. Потолок над ними дрожал от отражённого света. Всё выглядело соответственно его ощущениям. Он закрыл глаза и почувствовал тёмное спокойствие, но не мог долго удерживать глаза закрытыми.

— Всё в порядке, — сказал он. — Есть ещё кое-что, чего я тебе не сказал. Я знаю, ты беспокоишься о том, как я выгляжу в последнее время. Я говорил тебе, что это недостаток сна, и так оно и есть, но это потому, что я снова начал видеть сны. Это началось около девяти месяцев назад, как раз перед тем, как я встретил тебя, и я вижу их всё чаще, один или два раза в неделю. Только на этот раз я никогда не могу вспомнить, что мне снилось, возможно, потому, что я так долго не видел снов. Я думаю, это как-то связано с небом, может быть, с планетой, о которой мы слышали. Последний раз это произошло сегодня утром, после того, как ты ушла в библиотеку. По какой-то причине у меня нет снов, когда я рядом с тобой.

— Конечно, если ты хочешь вернуться к себе, иди, — сказала Хилари, глядя в потолок.

— С одной стороны, не хочу, — ответил он. — Это просто беда. Всякий раз, когда я пытаюсь увидеть сон, оказывается, что я не хочу спать, как будто борюсь со сном. Но сегодня я достаточно устал, чтобы просто задремать и всё-таки увидел сон. Весь день у меня были галлюцинации, которые, я думаю, исходят из него. И почему-то это кажется мне более срочным. Я должен был досмотреть сон. Я знал, что это важно, но картина убедила меня в том, что это нечто большее, чем сон. Хотел бы я, чтобы ты это поняла. Для меня это нелегко.

— А если я тебе поверю? — спросила она. — Что ты тогда сделаешь? Встанешь на улице и будешь предупреждать людей? Или попытаешься продать это своей газете? Я не хочу просто верить тебе. Как ты можешь думать, что другие поверят?

— Именно это мне и не нужно слышать, — сказал Ингельс. — Я хочу поговорить об этом с отцом. Думаю, он сможет помочь. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я пойду без тебя.

— Не буду, — ответила Хилари. — Если хочешь, можешь идти смотреть свои сны и поболтать с отцом. Но для меня это означает, что ты меня не хочешь.

Ингельс направился к своей квартире, расположенной дальше на Мерси-Хилл. Газеты цеплялись за кусты, хлопая как птицы крыльями; машины с шипением неслись по близлежащим улицам, создавая волны из света. Ингельса и небо разделяли только дома, их стены казались низкими и тонкими. Даже в свете ламп он чувствовал, как над головой зияет ночь.

В доме, где он жил, стояла тишина. Радио, которое обычно тарахтело, как электронное сердце, сейчас молчало. Ингельс поднялся на третий этаж, его шаги по деревянной лестнице отзывались эхом в тишине, заставляя его проснуться. Он пошарил в прихожей в поисках вешалки. В доме Хилари она располагалась в другом месте. Под окном в гостиной он увидел её стол, заваленный комиксами; правда, когда он включил свет, это оказался его собственный стол, и на нём лежали газеты с телепрограммами. Ингельс устало посмотрел на свою смятую постель. Он ощущал, что комната вокруг него движется, как мутная вода. Он рухнул на кровать и тут же заснул.

Темнота тянула его вперёд, мягко проплывая сквозь его глаза. Его окружала безмолвная тьма. Он проплыл сквозь неё, спящий и в то же время бодрствующий. Он чувствовал, как далеко в темноте расцветает энергия, огромные беззвучные взрывы, которые охлаждаются и застывают. Ингельс вслепую ощущал, как что огромное и тяжёлое катится куда-то.

Затем у него появилась способность видеть, хотя темнота оставалась почти неизменной. Где-то в дальней дали, словно крошечные трещинки, светились несколько точек. Ингельс начал быстро плыть к ним. Когда он приблизился, точки расступились и скрылись из виду. Он мчался между ними, навстречу другим, которые теперь мельком выныривали из бескрайней ночи, неся более прохладные зерна застывшей пыли вокруг себя.

Они множились, поле зрения Ингельса наполнялось рассеянным светом и сопутствующими ему эффектами. Он поворачивался, запечатлевая в своем сознании каждую безмолвно пылающую перспективу. Его разум казался огромным. Он чувствовал, что с лёгкостью запоминает каждый узор из света, готовый увидеть следующий.

Прошло так много времени, прежде чем он пришел в себя, и поэтому он не помнил, как всё началось. Каким-то образом путь, по которому он двигался, вернул его к исходной точке. Теперь Ингельс плыл в равновесии со всей системой света и пыли, что окружала его. Его мысли сосредоточились на всём, что он видел.

Он обнаружил, что часть его разума словно телескоп сосредоточилась на деталях тех миров, мимо которых он пролетал: городов из сфер, усеянных чёрными крылатыми насекомыми; гор, которым каким-то образом придали форму огромных голов; в их глазницах извивались идолопоклонники. Ингельс видел море, из его глубин поднималась суставчатая рука, протянувшаяся на многие мили вглубь материка, и тонкую паутину из кожи, что пыталась найти себе пропитание. Один крошечный мир, казалось, кишел жизнью, которая знала об Ингельсе.

Глубоко в одном из морей этого мира спал город, и Ингельс видел те же сны, что и его жители: о младенчестве, проведённом в огромной, почти лишённой света пещере, за которой ухаживала худая шуршащая фигура, такая высокая, что её голова терялась из виду; о полёте к этой маленькой, но плодородной планете; о неуклюжих танцах под светом осколка, который они вырвали из этого мира и выбросили в космос; о спячке в подводных базальтовых гробницах. Дремлющие ждали и разделяли свои жизни с другими подобными существами, активными на поверхности; на мгновение Ингельс оказался жителем чёрного города, покинутого строителями. Он насторожился и стал продвигаться медленнее, когда бледная личинка пробежала по дорожке между зданиями.

Позже, когда активным жителям на поверхности пришлось прятаться от размножающихся личинок, те, кто находился в подводном городе, замерли в ожидании. Ингельс чувствовал, как их мысли сонно обшаривают поверхность, касаются разума личинок и проверяют его, чрезвычайно терпеливо и целеустремлённо. Он ощущал, как чрево моря омывает его келью. Его огромная плоть дрожала, предвкушая возрождение.

Без предупреждения Ингельс оказался в комнате, глядя через телескоп на небо. Казалось, он смотрит уже несколько часов; глаза его горели. Он сверялся с таблицей, настраивая телескоп. Лужица света от керосиновой лампы блуждала по комнате, захватывая книги в шкафах возле стен, рассыпаясь по картам у его ног. Затем Ингельс вышел из комнаты и поспешил через затемнённый театр; из лож выглядывали тёмные капюшоны. Выйдя из театра, Ингельс взглянул на испещрённое пятнами небо, на крышу, где, как он знал, одна шиферная плита скрывала поднятый кверху телескоп. Он поспешил прочь по освещённым газом улицам из своего сна.

Проснувшись, он сразу понял, где находится тот театр: на окраине Брайчестера, куда его весь день тянуло.

III

Ингельс встал на рассвете, чувствуя себя очистившимся и обновлённым. Он умылся, побрился, оделся, приготовил себе завтрак. В его облегченном состоянии преамбула сна, казалось, не имела значения: ему объяснили его стремление оказаться на окраине Брайчестера, остальное казалось ему внешним, возможно, продуманно символичным. Он знал, что Хилари считает его сны симптомами расстройства, и, возможно, она права. «Может быть, — подумал он, — всё это означает, что театр пытается проникнуть в моё сознание? Много суеты, но таковы сны. Без сомнения, особенно когда им приходится пробивать себе путь в сознание. Мне не терпится увидеть, что этот театр значит для меня».

Когда Ингельс вышел из дома, рассвет охватил его, как будто он ещё не стряхнул с себя сновидения. Тусклый приглушённый свет оседал вокруг него, неясные фигуры торопливо проходили мимо. Воздух казался удушливым от неминуемой опасности, не таким острым, каким должен быть во время холодов. «Это научит меня вставать с криком петухов, — подумал Ингельс. Похоже на бессонницу. Не представляю, о чём они там кукарекают». Очереди к коммутаторам двигались вперёд, как тиканье судьбы.

Кто-то оставил на столе Ингельса листок из телефакса. Фотографии с космического зонда ожидались с минуты на минуту. Он торопливо писал рецензии, поднимая глаза, чтобы избавиться от ощущения, что пол кишит бледными личинками, ползающими в проходах между столов. «Должно быть, мне нужно было больше сна, чем я думал. Может, вздремну попозже».

Хотя в его сне улицы выглядели по-другому — электрические лампы превратились в газовые, — он точно знал, где должен находиться театр. Ингельс поспешил вдоль границы Нижнего Брайчестера, мимо чавкающих паровых экскаваторов и ревущих скелетов горящих домов. Ингельс шагнул прямо на улицу из своего сна.

Одна её сторона была стёрта с лица земли, неровная полоса коричневой почвы протянулась трещинами через тротуар и в поля за ним. Но театр находился на другой стороне. Ингельс поспешил мимо домов из красного кирпича, мимо продуваемых ветром садов и сломанных цветов к выбоине на дороге, залепленной заплаткой, где, как он знал, газовый фонарь охранял театр. Ингельс остановился возле фонаря. Машины проносились мимо, а он смотрел на дома перед собой, внешняя одинаковость защищала их от взгляда человека. Театра не было.

Гудок приближающегося автомобиля вырвал Ингельса из оцепенения. Он побрёл дальше, чувствуя себя глупо и нелепо. Он смутно помнил, как однажды шёл с родителями по этой дороге на пикник. Тогда здесь стояла газовая лампа; он смотрел на неё и на театр, который к тому времени превратился в кинотеатр, пока родители не уговорили его идти дальше. Это объясняло сон, бессонницу, всё. «И меня никогда не убеждал Гражданин Кейн. Дайте мне тоже бутон розы». На самом деле он просто ошибся в местоположении лампы; вот она, в сотне ярдов перед ним. Внезапно Ингельс побежал. Он уже видел театр, теперь переименованный в мебельный склад.

Он почти миновал двойные двери и оказался в первом проходе, когда понял, что не знает, что сказать.

— Извините, я хотел бы заглянуть под ваши стропила. Простите, что беспокою, но, кажется, у вас здесь есть потайная комната. Ради Бога, — сказал он, краснея, и поспешил вниз по ступенькам, когда продавец вышел вперёд, чтобы открыть ему двери. «Теперь я знаю, что это был за сон. Я позаботился о том, чтобы он не повторился. Забудь об остальном».

Ингельс навалился на свой стол. «А теперь сиди здесь и веди себя прилично. Какая ничтожная причина для ссоры с Хилари. По крайней мере, я могу признаться ей в этом. Позвони ей сейчас». Он потянулся к телефону, когда подошёл Берт, размахивая рецензией Ингельса на астрономическую телепрограмму.

— Я знаю, что ты хочешь всё переписать, — заявил он.

— Сожалею об этом.

— На этот раз мы отзовём людей в белых халатах. Я думал, ты пошёл тем же путем, что и этот парень, — сказал Берт, бросая на стол газетную вырезку.

— Просто недосып, — ответил Ингельс, глядя в сторону. — Как наш Мафусаил, скажи мне кое-что. Когда склад на Филдвью был театром, как он назывался?

— Ты имеешь в виду Варьете? — спросил Берт, бросаясь к своему телефону. — Напомни мне рассказать тебе о том, как я видел там Бомона и Флетчера. Отличная пьеса в двух частях.

Ингельс перевернул вырезку, улыбаясь наполовину Берту, наполовину себе за то, что всё ещё не отпускал от себя сон. «Давай, просматривай документы в обеденный перерыв, — сказал он себе насмешливо. — Бьюсь об заклад, это Варьете никогда не попадало в заголовки газет».

«ЛСД ВЫЗЫВАЕТ ПОПЫТКУ САМОУБИЙСТВА», — говорилось в вырезке. «Американский студент утверждает, что в „ЛСД-видении“ ему сказали, что планета, проходящая сейчас через нашу Солнечную систему, возвещает о восхождении Атлантиды. Он выбросился из окна второго этажа. Настаивает на том, что восстание Атлантиды означает конец человечества. Говорит, что Атланты готовы проснуться». Ингельс уставился на вырезку; звуки газеты хлынули ему в уши, как кровь. Внезапно он отодвинул стул и побежал наверх, в хранилище «Вестника».

Под потолком, на который давила крыша, мерцала и жужжала люминесцентная лампа. Ингельс прижал к груди толстые подшивки старых газет и положил их на стол, смахнув с него пыль. Первые газеты, что попались ему под руку, датировались 1900-м годом. Тогда улицы освещались газовыми лампами. Пыль просачивалась в ноздри Ингельса и сгущалась вокруг; телефон, ждущий звонка к Хилари, молчал, обзор телепрограммы щипал его мозг, желая, чтобы его переписали. Оглядываясь и моргая, Ингельс пытался стряхнуть с себя сомнения.

Но поиск не занял у него много времени, хотя его глаза устали бегать вверх и вниз, вверх и вниз к тому времени, когда он увидел нужный заголовок:

«ПОКУШЕНИЕ НА КРАЖУ В „ВАРЬЕТЕ“. ТОРГОВЦЫ НА СКАМЬЕ ПОДСУДИМЫХ»

«Магистрат Брайчестера обвинил Френсиса Уоринга, драпировщика, занимающегося своим ремеслом в Брайчестере; Дональда Нордена, мясника („и так далее“, — раздражённо прорычал Ингельс, нетерпеливо просматривая текст) в попытке ограбления театра „Варьете“ на Филдвью. Мистер Рэдклифф, владелец и управляющий этого заведения».

«Выглядит неплохо», — устало подумал Ингельс, почти отбросив газету, чтобы просмотреть другие. Но на той же странице ниже он вдруг заметил другой заголовок и вернулся к чтению:

«ОБВИНЕНИЕ И ВСТРЕЧНОЕ ОБВИНЕНИЕ В СУДЕ. БОГОХУЛЬНЫЙ КУЛЬТ РАСКРЫТ»

И вот оно, в середине колонки:

«Допрошенный мистером Кирби для предъявления обвинения, Мистер Рэдклифф подтвердил, что был занят подготовкой своих счетов, когда услышал звуки, доносившиеся из его кабинета. Он собрал всё своё мужество и отважился войти. В кабинете он увидел нескольких мужчин».

«Продолжай», — настаивал Ингельс, видя, что и в суде царило нетерпение.

«Рассказ Мистера Рэдклиффа был грубо прерван Уорингом, который обвинил владельца в том, что тот сдавал в аренду четырём мужчинам одно из помещений в своём театре. По словам Уоринга, эта привилегия была в кратчайшие сроки отозвана, и четвёрка вошла в здание в попытке вернуть себе имущество, которое по праву принадлежало им. Он продолжал:

— Мистер Рэдклифф знает об этом. Он был одним из наших членов в течение многих лет, и всё ещё был бы им, если бы у него хватило смелости.

Мистер Рэдклифф ответил:

— Это ужасная неправда. Однако меня не удивляет глубина вашего беззакония. У меня есть здесь доказательства этого.

С этими словами он предъявил суду тетрадь, содержащую, по его словам, материалы богохульного и кощунственного характера. Он нашёл под скамьёй в своём театре ту самую вещь, что искали неудачливые грабители. Тетрадь, которую Мистер Рэдклифф описал как „журнал культа, посвященного подготовке к богохульной пародии на Второе пришествие“, была вручена мистеру Пулу, судье, и тот быстро объявил, что тетрадь соответствует данному описанию.

Мистер Кирби привёл в качестве доказательства морального разложения, вызванного этим культом, тот факт, что четыре уважаемых торговца превратились в обычных грабителей. Если бы они не чувствовали стыда за свои убеждения, продолжал он, им пришлось бы обратиться к мистеру Рэдклиффу с просьбой вернуть утраченное имущество».

«Но какие убеждения?» — задался вопросом Ингельс. Он вновь зашуршал газетой, клочки пожелтевшей бумаги сыпались на пол. Лампа под потолком жужжала, как пойманное разноцветное насекомое. Ингельс чуть не пропустил страницу.

«ЗАДЕРЖАНЫ ГРАБИТЕЛИ В „ВАРЬЕТЕ“. ПЯТЫЙ ЧЕЛОВЕК ОТДАЁТ СЕБЯ ПРАВОСУДИЮ»

«Что за пятый?» — Ингельс всмотрелся в статью:

«Мистер Пул осудил культ, приверженцами которого являлись обвиняемые, как неопровержимое доказательство беззакония тех религий, которые претендуют соперничать с Христианством. Он описал культ как „недостойный даже низшей породы мулатов“.

В этот момент поднялась суматоха: в зал поспешно вошёл человек и попросил разрешения обратиться к судьям. Через несколько минут явился и Мистер Рэдклифф с решительным выражением лица. Однако, увидев опоздавшего, он, по-видимому, отказался от своего намерения и занял место в галерее. Человек тем временем пытался отдаться на милость суда, объявив себя пятым из грабителей. Он утверждал, что его побудило к признанию чувство несправедливости, когда он позволил своим друзьям взять всю вину на себя. Он сказал, что его зовут Джозеф Ингельс».

В ответ на его жест Ингельс увидел у подножия колонны расплывчатое пятно. Он едва его заметил. Он всё ещё смотрел на имя деда.

* * *

— Очень мило, что ты пришёл, — двусмысленно прокомментировал отец. Ингельс заметил, что его родители закончили отделку дома; цветы на обоях в холле выросли и стали ярко-оранжевыми. Но свет всё еще был тусклым, и стены окружали его глаза, как ночь вокруг слабой лампы. Рядом с вешалкой Ингельс увидел зеркало, в которое, будучи подростком, он смотрелся перед свиданиями; трещину в углу, появившуюся от удара его кулака, когда юного Ингельса охватила ярость от того, что его детские проблемы никто не понимает. Уродливая дыра штукатурки зияла сквозь обои рядом с менее предательской дыркой от гвоздя.

— Я мог бы повесить зеркало для тебя, — сказал Ингельс, не желая унизить отца, который нахмурился и проворчал: «Не нужно». Они вошли в столовую, где мать стелила лучшую скатерть и столовые приборы.

— Вымой руки, — сказала она. — Чай почти готов.

Они ели и разговаривали. Ингельс следил за беседой, словно за игрушечным лабиринтом, который нужно было наклонять в разные стороны, чтобы шарик не провалился в отверстия.

— Как поживает твоя подружка? — спросила его мать.

— Разве ты не знаешь, как её зовут?

На самом деле Ингельс не говорил матери её имя.

— Прекрасно, — ответил он, наконец. Они больше не упоминали Хилари. Мать достала его детские фотографии, которые они нашли в ящике буфета.

— Ты был чудесным мальчиком, — сказала она.

— Кстати, о воспоминаниях, — проговорил Ингельс, — помнишь старый театр Варьете?

Отец, стоя спиной к Ингельсу, размахивал рубахой возле камина, чтобы раздуть огонь.

— Старое Варьете, — сказала мать, — мы как-то хотели сводить тебя на пантомиму. Но, — она взглянула на спину мужа, — когда твой отец приехал, все билеты были распроданы. Потом было веселье. Я подготовила список театров и анекдотов.

Ингельс сидел напротив отца, из курительной трубки которого валил дым.

— Я просматривал наши старые газеты, — начал Ингельс, — и наткнулся на дело, в котором фигурирует Варьете.

— Ты что, на работу вообще не ходишь? — спросил его отец.

— Это было расследование. Кажется, в театре произошло ограбление. Это случилось до твоего рождения, но мне интересно, помнишь ли ты, что слышал об этом?

— Ну, не все мы такие умные, как ты, — сказала мать. — Мы не помним то, что слышали в колыбели.

Ингельс засмеялся, внутри у него всё сжалось; надежда на прояснение дела ускользала.

— Возможно, ты слышал об этом, когда был постарше, — объяснил он отцу. — В этом был замешан мой дед.

— Нет, — ответил отец. — Не был.

— Но так сказано в газете.

— Только его имя, — сказал отец, глядя на Ингельса пустыми глазами. — Это был другой человек. Твоему дедушке потребовались годы, чтобы пережить это. Газеты не стали бы публиковать извинения или говорить, что это не он. А ты удивляешься, почему мы не хотели, чтобы ты работал в газете. Ты не захотел стать приличным лавочником, ты позволил нашей семье потерять магазин, а теперь ты здесь, сгребаешь старую грязь и ложь. Вот, что ты выбрал для себя.

— Я не хотел вас обидеть, — сказал Ингельс, сдерживаясь от ответных обвинений. — Но это был интересный случай, вот и всё. Я собираюсь завтра сходить в этот театр.

— Если ты отправишься туда, то втопчешь нашу фамилию в грязь. Больше к нам не приходи.

— Подожди, — запротестовал Ингельс. — Если твой отец не был в этом замешан, ты не можешь так думать. Боже мой! — воскликнул он, охваченный воспоминаниями, — ты что-то знаешь! Ты рассказывал мне об этом, когда я был ребёнком! Я только начал видеть сны, и ты рассказал мне это, чтобы я не боялся, чтобы показать мне, что у тебя тоже случались такие сны. Ты был в комнате с телескопом, ожидая увидеть что-то. Ты рассказал мне об этом, потому что мне тоже это приснилось! Уже второй раз мне снится этот сон! Это комната в Варьете, это должна быть она!

— Я не знаю, что ты имеешь в виду, — сказал отец, — мне никогда такого не снилось.

— Ты говорил мне, что снилось! — настаивал Ингельс.

— Должно быть, я сказал тебе это, чтобы успокоить. Давай, скажи, что мне не следовало тебе лгать. Должно быть, я сделал это для твоего же блага.

Взгляд отца стал немигающим и пустым. Ингельс посмотрел на него и сразу понял, что за этой пустотой скрывается нечто большее, чем ложь о его детстве.

— Тебе опять снился сон, — сказал Ингельс. — Тебе приснился тот же сон, что и мне прошлой ночью. И я думаю, ты знаешь, что это значит.

Взгляд отца почти незаметно сместился, а затем снова стал более пристальным.

— Что ты знаешь? — спросил он.

— Ты живешь в том же городе, что и мы, и навещаешь нас раз в неделю. Но ты знаешь, что я вижу сны? Иногда мы задаемся вопросом, знаешь ли ты, что мы здесь!

— Я знаю, — отрезал отец.

— Извини, — сказал Ингельс. — Но эти сны… они были у тебя. Те, которыми мы делились, помнишь?

— Мы делились всем, когда ты был маленьким мальчиком. Но всё кончено, — заявил отец. — Сны и всё такое.

— Это не имеет никакого отношения к делу! — закричал Ингельс. — У тебя всё ещё есть способности! Я знаю, тебе, должно быть, снились эти сны! Они отражались в твоих глазах в течение нескольких месяцев!

Ингельс замолчал, пытаясь вспомнить, правда ли это. Он умоляюще повернулся к матери.

— Разве ему не снился сон?

— Что я могу об этом знать? — развела она руками. — Меня это не касается.

Она убирала посуду со стола при тусклом свете камина, не глядя ни на мужа, ни на сына. Внезапно Ингельс увидел её такой, какой никогда не видел прежде: сбитой с толку сновидениями и интуицией мужа, ставшей ещё более отчуждённой из-за тревожной и непостижимой связи между ним и её сыном. Ингельс вдруг понял, почему он всегда чувствовал, что она была счастлива, когда тот уезжал из родительского дома: только так она могла вернуть себе мужа. Ингельс взял пальто из прихожей и заглянул в столовую. Они не двигались: отец смотрел на огонь, мать — на стол.

— Увидимся, — сказал Ингельс, но единственным звуком в ответ ему было потрескивание горящего полена, рассыпающегося на угольки.

IV

Он смотрел телевизор. Движение цветных точек складывалось в формы. За окном небо притягивало его взгляд, напряжённое, тяжёлое, неминуемое, как гром. Ингельс записывал слова.

Позже он плыл сквозь чудовищную тьму; мерцающие сферы медленно вращались вокруг него, на одной из них сияла полоса из света; впереди в пустоте Ингельс видел пыль и камни. Кусок металла кружил вокруг Ингельса, как робкая игла, пытаясь уколоть, но вот она извергла пламя и удалилась. Он почувствовал такое глубокое пренебрежение, что оно выглядело как простое безразличие. Ингельс закрыл глаза, словно сморгнул пылинку.

Утром он написал газетный обзор, находясь в своей квартире. Он знал, что не сможет долго выносить переполненные коридоры в редакции. Слепо пробираясь по этажу, он нашёл Берта. Ингельс смотрел на него с минуту или около того; ибо не мог сразу вспомнить, как тот должен выглядеть.

— То, что ты переписал в телевизионном обзоре, было не лучшим твоим решением, — заявил Берт.

— Да и ладно, — махнул рукой Ингельс. Машинально схватив со стола вчерашний номер «Вестника», он поспешил к двери.

Он почти дошел до неё, когда услышал, как редактор кричит в трубку:

— Но это не может повлиять на Сатурн и Юпитер! Я имею в виду, он не может изменить свою массу, не так ли?.. Прошу прощения, сэр. Я, конечно, не имел в виду, что разбираюсь в астрономии лучше вас. Но возможно ли изменение его массы?.. Что, и траектории тоже?

Ингельс усмехнулся, глядя на толпу журналистов, собравшихся вокруг стола редактора, на их восхищённые лица. Они будут в восторге, когда он вернётся. Ингельс вышел из редакции.

Сквозь извивающиеся толпы, вверх по ступенькам, в пространство кроватей и туалетных столиков, похожих на улицу из тесных спален, стены которых были удалены волшебным образом.

— Могу я поговорить с управляющим? — обратился он к человеку, вышедшему ему навстречу. — «Вестник Брайчестера».

Управляющий был молодым человеком в бледном изящном костюме, с длинными нестриженными волосами и улыбкой, которую он вытянул вперёд, словно для осмотра.

— Я слежу за сюжетом, — объяснил Ингельс, показывая своё корреспондентское удостоверение. — Похоже, когда ваш мебельный склад был театром, одно помещение сдавалось в аренду астрономической группе. Мы думаем, что их записи всё ещё здесь, и если их можно найти, они представляют огромный исторический интерес.

— Звучит любопытно, — сказал управляющий. — Где они предположительно находились?

— В комнате где-то на самом верху здания.

— Конечно, я готов помочь.

Мимо прошли четверо мужчин, неся в фургон обломки расчленённой кровати.

— По-моему, когда-то на самом верху здания было несколько офисов. Но сейчас мы ими не пользуемся, они заколочены. Будет очень трудно открыть их сейчас. Если бы вы позвонили, я мог бы привлечь несколько человек.

— Меня не было в городе, — сказал Ингельс, поспешно импровизируя теперь, когда его планы пошли наперекосяк. — Когда я вернулся, то нашел эту историю у себя на столе. Я пытался дозвониться раньше, но не смог. Должно быть, это дань вашему бизнесу.

Старик, один из грузчиков, сидел на стуле рядом и слушал; Ингельсу не хотелось лишних свидетелей и он желал, чтобы грузчик поскорее ушёл.

— Эти записи действительно важны, — выговорил Ингельс. — Большая историческая ценность.

— В любом случае я не думаю, что они всё ещё здесь, — сказал управляющий. — Если бы они находились в одной из верхних комнат, их давно бы выбросили.

— По-моему, вы немного ошибаетесь, — заявил старик со стула.

— Вам нечем заняться? — спросил его управляющий.

— Мы закончили погрузку, — ответил старик, — водитель ещё не приходил. Его мать заболела. Не мне говорить, что вы ошибаетесь, но я помню, как они чинили крышу после войны. Люди, которые это делали, говорили, что видели комнату, полную книг, они выглядели так, будто были спрятаны. Но мы не могли войти в комнату отсюда, и никто не хотел ломать себе шею, пытаясь проникнуть в неё с крыши. Думаю, что комната всё ещё там.

— Должно быть, это она, — сказал Ингельс. — Где она находится?

— Вон там, — ответил старик, указывая на скандинавскую кровать с балдахином. — За одним из офисов, так мы предполагали.

— Не могли бы вы помочь мне её найти? — спросил Ингельс. — Может быть, ваши напарники помогут вам, пока ждут. Конечно, если этот джентльмен не возражает. Мы сделаем ставку на ваше сотрудничество, — обратился Ингельс к управляющему. — Может быть, я даже смогу оформить для вас специальный тариф на рекламу, если вы захотите когда-нибудь подать объявление.

Пятеро человек поднялись по ржавой винтовой лестнице, отгороженной стильной перегородкой, на второй этаж. Управляющий, всё еще хмурясь, оставил одного грузчика ждать водителя.

— Позови нас, как только он придёт, — сказал он. — Какова бы ни была причина, потеря времени означает потерю денег.

На втором этаже, который представлял собой лабиринт из ящиков и картонной мебели, у Ингельса возникли кратковременные воспоминания о своём сне: очертания театральных лож в стенах, ныне почти скрытые кирпичами; крюк, на котором висела люстра. Вещи из сна, казалось, проявлялись в мирской жизни, манили его.

Лестница продолжалась вверх, но уже более ржавая.

— Я пойду первым, — сказал управляющий и взял фонарик, что принёс один из грузчиков. — Нам не нужны несчастные случаи.

Его ноги вытянулись, как хвост, через люк. Они слышали, как он топает, бросая вызов полу.

— Всё в порядке, — крикнул управляющий, и Ингельс просунул свою голову сквозь пыль в голый дощатый коридор.

— Здесь, говорите? — спросил управляющий старика, указывая на доски, образующие стену.

— Именно, — ответил старик, уже вместе со своими товарищами выковыривая молотком гвозди. Сквозь открывшиеся дырки тускло проглядывала дверь. Ингельс почувствовал, как улыбка исказила его лицо. Он взял себя в руки. «Подожди, пока они не уйдут».

Как только рабочие открыли дверь кабинета, Ингельс бросился вперёд. Мрачная зеленая комната, поломанный стол, в раздробленных внутренностях которого сидела покрытая пылью пишущая машинка.

— Боюсь, всё так, как я и думал, — сказал управляющий. — Здесь нет прохода. Вы же не ждёте, что мы разрушим стену. Особенно без консультаций с владельцем здания.

— Но должен же быть вход, — заявил Ингельс. — За этой стеной. Наверное, комната, была опечатана до того, как вы заняли это здание. Конечно, мы можем поискать её.

— Вам и не придётся, — сказал старик. Он пнул ногой стену, ближайшую к предполагаемому месту расположения комнаты. Штукатурка осыпалась вдоль трещины, затем они услышали смещение кирпичей.

— Я так и думал, — прокомментировал старик. — Это сделала война, сотрясла здание. Доски в порядке, но с раствором покончено.

Он ударил по стене ещё раз и отдёрнул ногу, затем руками вытащил два кирпича, и часть стены рухнула, оставив отверстие больше метра высотой.

— Этого достаточно! — сказал управляющий. Ингельс наклонился, всматриваясь в заваленную пылью щель. Голые доски, стропила и шифер наверху, должно быть, книжные шкафы, задрапированные тканью вдоль стен, что-то в центре комнаты, полностью закрытое рамой, увешанной тяжёлым материалом, возможно бархатом. Пыль ползла по разгоряченному лицу Ингельса, покалывая его, как в лихорадке.

— Эта стена всё равно бы рухнула, хорошо, что вы были здесь, — сказал он управляющему. — Теперь, когда всё сделано, я уверен, вы не будете возражать, если я осмотрюсь. Если я буду ранен, обещаю не предъявлять претензий. Я подпишу отказ, если хотите.

— Думаю, так будет лучше, — сказал управляющий и подождал, пока Ингельс возился со своим портфелем, вчерашним «Вестником», ручкой и листком из блокнота, вытирая брови, на которых пыль и пот превратились в струйки грязи, потирая дрожащие пальцы. Мужчины перелезли через груду кирпичей и подняли бархатную раму. Под ним на высокой прочной подставке стоял зеркальный телескоп почти в тридцать сантиметров длиной. Один из грузчиков наклонился к окуляру, коснулся фокуса.

— Не надо! — закричал Ингельс. — Обстановка может оказаться чрезвычайно важной, — объяснил он, пытаясь рассмеяться.

Управляющий уставился на него.

— Так чем, говорите, вы занимаетесь в «Вестнике»? — спросил он.

— Корреспондент по астрономии, — ответил Ингельс, опасаясь, что этот человек может регулярно читать их газету. — У меня не так много работы, — пробормотал он. — Это сенсационная новость. Если можно, я хотел бы провести несколько часов, осматривая эти книги.

Ингельс услышал, как грузчики и их начальник спускаются по винтовой лестнице. «Извивайтесь», — подумал он и осторожно снял покрывала с книжных шкафов, стараясь уберечь телескоп от пыли, чему на протяжении десятилетий служило бархатное покрытие. Внезапно Ингельс поспешил обратно в коридор. В такт качанию его фонарика качались и стены. Он выбрал одну доску, перекинул её через кирпичи и ткнул в стропила над телескопом, прикрывая его рукой. Через минуту шифер скользнул в сторону, и мгновение спустя Ингельс услышал отдалённый грохот.

Он присел на корточки и посмотрел в окуляр. Без сомнения, когда-то здесь имелся стул. Всё, что Ингельс мог видеть — размытое сумеречное небо. «Скоро ночь», подумал он и положил включенный фонарик на книги. Он вспомнил свет масляной лампы, плескавшийся у его ног во сне.

Большая часть библиотеки была посвящена астрономии. Поскольку многие книги и карты являлись астрологическими, Ингельс обнаружил, что некоторые из них написаны восточным шрифтом. Но были и другие, на полках в самом дальнем от запертой двери углу: «История Атлантиды и потерянной Лемурии», «Образ Мира», «Книга Исследований», «Откровения Глааки». Последние составляли девять томов. Ингельс, испытывая любопытство, вытащил их из шкафа, и пыль поднялась перед его лицом, как облака из сна.

Голоса медленно текли по лестнице, далеко внизу продавали кровати. В тесной комнате, затуманенной пылью, скопившейся у дыры в крыше, на которую терпеливо смотрел телескоп, Ингельсу казалось, что он снова погружается в сон. Потрескавшиеся обрывки страниц прилипли к ногтям. Он читал в книгах заклинания, звучащие как голоса, бормочущие во сне, они постоянно переходили в другой неуклюжий стиль. В книги были вложены эскизы и картинки, некоторые по-детски грубые, некоторые поразительно подробные: М'нагала, щупальца чего-то похожего на раздутые сырые внутренности и глаза; Глааки, наполовину погруженное в воду губчатое лицо, выглядывающее из озера; Р'льех, город на острове, торжествующе возвышающийся над морем, огромная приоткрытая дверь. Ингельсу это было знакомо, он спокойно воспринимал информацию. Теперь он чувствовал, что у него никогда не было причин сомневаться в своем сне.

Ранняя зимняя ночь перекрыла дыру в крыше. Ингельс снова наклонился к окуляру. Теперь в телескопе он видел только темноту. Её словно размывало расстоянием; Ингельс чувствовал, как его головокружительно тянет вниз по трубе из тьмы, в безграничную пустоту, которую не может заполнить никакое количество материи. «Ещё нет, — подумал он, быстро отступая от телескопа, — скоро».

Кто-то уставился на него. Девушка. Она хмуро смотрела на дыру в крыше. Продавщица.

— Мы скоро закрываемся, — сказала она.

— Хорошо, — ответил Ингельс, возвращаясь к книге, лежащей текстом вверх в рассеянном свете. Она устроилась поудобнее, открывая ему новую страницу и подчёркнутую фразу: «когда звёзды примут правильное положение». Ингельс уставился на книгу, пытаясь понять. Это должно что-то значить. Туманные книги окружили его. Он покачал головой и быстро перелистал страницы в поисках подчёркнутых мест. Эта фраза повторялась в следующем томе, нет, она была дополнена: «когда звёзды примут правильное положение вновь». Он резко взглянул вверх, в настойчивую ночь над головой. Через минуту он зарычал. Здесь был подчёркнут целый отрывок:

«Хотя вселенная может притворяться непостоянной, её душа всегда знала своих хозяев. Сон её хозяев есть лишь величайший цикл всей жизни, ибо как вызов и забвение зимы оказываются тщетными летом, так вызов и забвение человека и тех, кто принял на себя управление, будут отброшены пробуждёнными хозяевами. Когда эти времена зимней спячки закончатся, и время пробуждения приблизится, сама вселенная пошлёт Предвестника и Создателя, Гхрота. Он тот, кто призовёт звёзды и миры к праведности. Он тот, кто поднимет спящих хозяев из их нор и утонувших могил; кто поднимет сами могилы. Он тот, кто будет внимателен к тем мирам, где идолопоклонники считают себя управителями. Он тот, кто подчинит себе миры, пока все не признают свою самонадеянность и не преклонятся».

«Гхрот, — подумал Ингельс, глядя на дыру в крыше. — Тогда у них даже было имя для него, несмотря на суеверный язык. Не то чтобы это было так уж удивительно. Человек смотрел на кометы таким же образом, это тоже самое. Предзнаменование, которое становится почти богом. Но предзнаменование чего?»

Ингельс внезапно задумался. «Что именно должно произойти, когда звезды снова примут правильное положение?» Он опустился на колени в пыль и принялся рыться в книгах. Больше никаких подчёркиваний. Он бросился обратно к телескопу. Его бёдра болели, когда он присел на корточки. Что-то появилось в окуляре.

Это был внешний край блуждающей планеты, вползающий в поле зрения телескопа. По мере приближения она расплывалась, иногда становясь почти чёткой. Ингельс почувствовал, как пустота внезапно обрушилась на него. Теперь планета превратилась в расплывчатое красноватое пятно. Он потянулся к фокусу, настраивая его.

— Мы закрываемся, — сказал управляющий у него за спиной.

— Я недолго, — воскликнул Ингельс, чувствуя, как фокус становится всё четчё и чётче…

— Мы ждём вас, чтобы закрыть двери, — настаивал управляющий. — Боюсь, я очень спешу.

— Ещё немного! — закричал Ингельс, переводя взгляд с окуляра на яркий свет.

Когда мужчина ушёл, Ингельс выключил фонарик. Теперь он не видел ничего, кроме крошечной щели в крыше. Он позволил глазам привыкнуть к темноте комнаты. Наконец, он разглядел неподвижный телескоп. Он нащупал его и присел на корточки.

Как только он дотронулся до окуляра, ночь ворвалась в телескоп и схватила его. Он плыл сквозь пустоту, но был неподвижен; всё двигалось вместе с ним. В наступившей тишине он услышал телефонный звонок и голос, сказавший: «Дайте мне главного редактора „Вестника“, пожалуйста». Он слышал, как бледные личинки мрачно скрипят по полу, всё время возвращаясь назад. Он вспомнил, как они двигались, мягкие, безразмерные. Перед ним, подвешенный в темноте, лицом к Ингельсу, находился Гхрот.

Он был красным, как ржавчина, безликим, за исключением выпуклых выступов, похожих на холмы. За исключением того, что, конечно, это не были холмы; если Ингельс мог видеть их на таком расстоянии; они должны были быть огромными. Ржавый шар, покрытый комками. Это было всё, но это не могло объяснить, почему Ингельс чувствовал, будто магнетическая сила наполняет его через глаза. Гхрот, казалось, висел тяжело, передавая громоподобное чувство неизбежности, силы. «Но это всего лишь его необычность, — подумал Ингельс, борясь против засасывания себя в безграничное пространство, — просто ощущение его вторжения. В конце концов, это всего лишь планета». Боль полыхала вдоль его бёдер. Просто красный бородавчатый шар.

Затем шар начал движение.

Ингельс пытался вспомнить, как управлять своим телом, чтобы оторвать лицо от окуляра; он навалился всем телом на телескоп, чтобы смести то, что мог видеть. Это было размытие, вот и всё, хотя стоял холодный безветренный день, движения воздуха должны вызывать размытие изображения; поверхность планеты не может двигаться, это всего лишь планета; поверхность планеты не трескается, она не откатывается назад, она не откатывается назад на тысячи миль, чтобы вы могли увидеть то, что внизу, бледное и блестящее. Когда Ингельс попытался закричать, воздух ворвался в его лёгкие, как будто пространство взорвало вакуум внутри него.

Он споткнулся о кирпичи, мучительно упал с лестницы, плечом отшвырнул управляющего в сторону и оказался у здания «Вестника» раньше, чем понял, что собирается туда идти. Он не мог вымолвить ни слова, только издавал гиканье, втягивая в себя воздух; он бросил портфель и вчерашнюю газету на стол и сидел, обхватив себя руками и дрожа. Весь этаж, казалось, был в смятении ещё до его прихода, но они толпились вокруг Ингельса, нетерпеливо спрашивая, что случилось.

А он смотрел на заголовок в своей вчерашней газете: ПОВЕРХНОСТНАЯ АКТИВНОСТЬ НА СТРАННИКЕ «БОЛЕЕ ОЧЕВИДНА, ЧЕМ РЕАЛЬНА», ГОВОРЯТ УЧЁНЫЕ. Фотографии планеты с космического зонда: на одной изображена область, похожая на большое, круглое, бледное, сверкающее море, на другой — только горы и скалистые равнины.

— Неужели ты не понимаешь? — крикнул Ингельс Берту среди толпы. — Он закрыл свой глаз, когда увидел, что мы приближаемся!

Хилари сразу же приехала, когда ей позвонили, и отвела Ингельса домой. Но он не спал, смеялся над доктором и транквилизаторами, хотя таблетки проглатывал довольно равнодушно.

Хилари выключила телевизор, старалась как можно реже выходить на улицу, не покупала газет, выбрасывала нераспечатанные экземпляры своих статей, разговаривала с Ингельсом, пока работала, ласково гладила его, спала с ним. Ни один из них не почувствовал, как Земля начала смещаться.

Перевод: А. Черепанов

Июль, 2019

Рэмси Кэмпбелл

КОМНАТА В ЗАМКЕ

Рэмси Кэмпбелл, «The room in the castle». Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Источник текста:

Сборник «The Inhabitant of the Lake and Less Welcome Tenants» (1964)

Может быть, в каждом из нас таится некий скрытый остаток древнего мира, и он притягивает нас к существам из другой эпохи, дожившим до наших дней? Конечно, и во мне должен присутствовать такой остаток, ибо я не вижу ни одной разумной причины, по которой я в тот день отправился на старые, окружённые легендами развалины на холме, ни одной здравой причины, по которой я нашел там тайную подземную комнату, и ещё меньше имелось у меня поводов открывать обнаруженную мной дверь ужаса.

Именно во время посещения Британского Музея я впервые услышал о легенде, объясняющей почему люди избегали холма за пределами Брайчестера. Я прибыл в Музей в поисках некоторых книг, хранившихся там — не о демонических знаниях, но посвящённых местной истории Долины Северн, как её представлял себе в ретроспективе священник 18-го века. Один мой друг, живший в районе Камсайда близ Беркли, попросил меня найти некоторые исторические факты для его будущей статьи в «Камсайдском Обозревателе»; я мог бы передать ему выписки из книг, когда окажусь у него в гостях в эти выходные. Сам он болеет и в ближайшее время не сможет приехать в Лондон. Я добрался до библиотеки Музея, не думая ни о чём, кроме того, что быстро пролистаю нужные работы, выпишу соответствующие цитаты и прямо оттуда отправлюсь на своей машине в Камсайд.

Войдя в комнату с высоким потолком, где бережно хранились исторические труды, я узнал от библиотекаря, что книги, которые я хотел изучить, в данный момент находятся на руках, но их скоро вернут, если я пожелаю немного подождать. Мне не хотелось читать какие-либо другие исторические сочинения, чтобы скоротать время, поэтому я попросил у библиотекаря позволения взглянуть на их редкую копию «Некрономикона». Я читал его больше часа, на большее меня не хватило. Подобные намёки на то, что нечто может скрываться за спокойным фасадом нормальности, нелегко выбросить из головы; и должен признаться, что, читая о чуждых существах, которые, по словам автора, скрываются в тёмных и безлюдных местах нашего мира, я обнаружил, что принимаю прочитанное за реальность. По мере того, как я всё глубже погружался в мрачный миф, окружающий эти ужасы извне — раздувшийся Ктулху, неописуемая Шуб-Ниггурат, Дагон, огромная бесхвостая амфибия — меня могло затянуть в водоворот абсолютной веры, если бы моё погружение не прервал библиотекарь, притащивший стопку пожелтевших книг.

Я сдал ему копию «Некрономикона», и ужас, пробудившийся в моей душе, был так велик, что я стал внимательно следить за действиями библиотекаря, пока не убедился в том, что зловещая книга надёжно заперта в сейфе. Затем я обратился к историческим сочинениям, которые запрашивал, и начал выписывать абзацы, интересовавшие моего друга. Как и следовало ожидать, мне пришлось пролистать много ненужного материала; но именно в разделе, который я считал бесполезным, мои глаза случайно наткнулись на одну ссылку, каким-то образом напоминавшую то, что я читал чуть ранее. Сначала я подумал, что моя сосредоточенность на чуждых культах превратила безобидную и причудливую деревенскую историю во что-то ненормальное и тревожное; но, продолжая читать, я понял, что это действительно очень необычная легенда.

«Однако не следует думать, — писал священник из Беркли, — что Сатана не насылает порой неприятности и не внушает страх тем, кто живёт по воле Божьей. Я слышал, что мистера Нортона сильно беспокоили крики и ужасный рёв из леса, возле которого он жил, и что однажды ночью грохот барабанов стал таким громким, что Нортон в течение месяца не мог вернуться в свой дом. Но, чтобы не обременять моего читателя, я перескажу историю одного фермера; он поведал мне её не далее, как два года назад.

Однажды ночью, когда я шёл по дороге за пределами Беркли, фермер Купер встретил меня на левой стороне поля. Он был сильно взволнован и напуган тем, что видел. Поначалу он говорил как безумный, подобно бедному Тому Куперу, когда того одолевает немочь; но я привел фермера в церковь, и присутствие Бога исцелило его разум. Он спросил, не желаю ли я услышать о богохульном видении, свидетелем коего он стал, ибо фермер думал, что Дьявол и в самом деле послал к нему демона, чтобы совратить Купера с пути христианской добродетели.

Он клялся, что преследовал лису, что беспокоила его скот, надеясь, что сумеет покончить с ней; но лиса так хитро петляла по землям Кинга и Кука, что Купер сбился со следа и, выйдя к реке, повернул домой. Когда он подошёл к Камбрукской переправе, ведущей к его дому, фермер с тревогой обнаружил, что мост сломан посередине. Направляясь к броду возле Корн-Лейн, он увидел на холме весьма странную фигуру. Казалось, что она излучала свет, но постоянно изменяющийся, как в калейдоскопе, игрушке для детей. Фермеру Куперу это не понравилось, но он направился к холму и стал карабкаться вверх, пока не приблизился к ужасному объекту. Он был из прозрачного минерала, подобного которому Фэннер Купер ещё не видал. Когда я попросил его рассказать, как тот объект выглядел, Купер странно посмотрел на меня и заявил, что христиане не должны говорить о таком злом чудище. Когда я сказал фермеру, что мне нужны все подробности, чтобы быть во всеоружии против таких демонов, он поведал, что у чудовища был только один глаз, как у циклопа, и когти, как у краба. Он добавил также, что видел нос, как у слонов, которых, как говорят, можно увидеть в Африке, и огромные змееподобные наросты, свисавшие с лица чудовища, словно борода, на манер какого-то морского монстра.

Фермер призывал Искупителя засвидетельствовать, что Сатана, должно быть, забрал его душу, ибо Купер начал трогать клешню этого пагубного образа и не мог остановиться, хотя отметил, что ангельские голоса приказали ему отойти. Затем огромная тень пересекла луну, и, хотя Купер решил не смотреть вверх, он увидел ужасную форму, отбрасывающую тень на землю. Я не думаю, что он богохульствовал, говоря, что Небеса не защитят меня, если я услышу про соотношение формы и тени, ибо он чувствовал, что Бог как будто забыл про фермера, когда тот узрел ту тень. Вот тогда-то он и убежал с холма, переплыв через реку Камбрук, чтобы спастись; и он говорил, что какая-то тварь гналась за ним некоторое время, потому что он слышал позади стук огромных когтей по земле. Но он повторил молитвы, как обычно поступает, когда боится какого-нибудь зла, и преследование вскоре прекратилось. И так он наткнулся на меня, когда я направлялся в Беркли.

Я сказал ему, чтобы он шёл домой и утешал свою жену, и молился, чтобы добрый Господь помог ему в борьбе против зла, которое Дьявол может замышлять против него, дабы увести его с праведного пути. В ту ночь я тоже молился, чтобы эти ужасные дела Сатаны поскорее прекратились в моём приходе, и чтобы преисподняя не забрала несчастного фермера Купера».

Дойдя до конца этой страницы, я сразу же перешёл на следующую. Но я быстро понял, что продолжение отсутствует, потому что в следующем абзаце речь шла совсем о другом. Отметив номера страниц, я обнаружил, что один лист между ними утрачен, так что любые дальнейшие упоминания инопланетной фигуры на холме оказались для меня недоступны. Поскольку теперь уже ничего нельзя было сделать, чтобы исправить это — и, в конце концов, я вообще-то приехал в музей, чтобы найти совершенно другую информацию, — мне оставалось только вернуться к своим первоначальным исследованиям. Однако вскоре я заметил неровность в краях страниц, и, пролистав книгу, обнаружил недостающий лист. Со странным чувством ликования я вернул его на место и продолжил прерванное чтение.

«Но это ещё не конец истории Купера. Через два месяца фермер Нортон пришёл ко мне очень встревоженный и сообщил, что барабаны в лесу бьют громче, чем когда-либо до этого. Мне не удалось его успокоить, я мог лишь дать ему совет — держать двери дома закрытыми и следить за знаками деяний Сатаны. Затем пришла жена Купера и сказала, что её муж внезапно заболел, потому что он вскочил со своей постели с самым ужасным криком, какой только можно было услышать, и убежал в лес. Мне не хотелось отправлять людей на поиски в такое время, когда барабаны били так яростно, но я призвал группу фермеров, чтобы они проследили за знаками Сатаны и разыскали фермера Купера. Они так и сделали, но вскоре вернулись и разбудили меня, рассказав очень странную и ужасную историю о том, почему они не смогли вернуть бедного Купера и почему его, несомненно, забрал Дьявол.

Там, где лес был гуще всего, они услышали барабанную дробь среди деревьев и со страхом направились в ту сторону, понимая, что это не предвещает ничего хорошего. Когда они подошли ближе к источнику звука, то увидели, что Фэннер Купер сидит перед огромным чёрным барабаном, смотрит в одну точку, как загипнотизированный, и колотит по нему самым диким образом, подобно тому, как по слухам, делают туземцы в Африке. Один мужчина из поисковой группы, Фэннер Кинг, направился у Куперу, чтобы поговорить с ним, но вдруг заметил что-то позади фермера и указал на это остальным. Они клялись, что за спиной Купера стояло огромное чудовище, ещё более ужасное, чем Жаба из Беркли, и самого богохульного облика. Должно быть, это было чудовище, которое служило моделью для фигуры на холме, потому что поисковики сказали: оно было чем-то похоже на паука, чем-то на краба и чем-то на призрак во сне. Тогда, увидев демона среди деревьев, фермер Кинг побежал прочь, а остальные последовали за ним. Не успели они отойти далеко, как услышали пронзительный, агонизирующий крик фермера Купера и ещё один звук, похожий на рёв какого-то огромного зверя, в то время как стук чёрного барабана прекратился. Через несколько минут они услышали звук крыльев, похожий на хлопанье огромной летучей мыши, который затих вдали. Им удалось добраться до Камсайд-Лейн и вскоре вернуться в деревню, чтобы рассказать о судьбе несчастного Купера.

Хотя это случилось два года назад, я не сомневаюсь, что демон всё ещё жив и, должно быть, бродит по лесу в ожидании неосторожных путников. Может быть, он всё ещё приходит в деревню, потому что все те, кто отправился в лес искать Фэннера Купера, с тех пор видели сны о том чудовище, а один недавно умер, клятвенно утверждая, что какая-то тварь заглянула к нему в окно и забрала его душу. Я не знаю, что это такое. Думаю, что это демон, направленный из ада Сатаной; но мистер Дэниел Дженнер, который читает много книг по истории региона, говорит, что это должно быть именно то, что римляне нашли за каменной дверью в поселении, находившемся здесь задолго до их вторжения. Во всяком случае, молитвы против Сатаны, по-видимому, мало влияют на него, так что это должно быть нечто совершенно отличное от монстров, которые обычно беспокоят добропорядочные христианские общины. Возможно, он погибнет, если моя паства будет держаться подальше от леса. Но до меня доходят странные слухи, что сэр Гилберт Морли, который несколько лет назад поселился неподалеку от Севернфорда, считает себя способным подчинить Дьявола с помощью чёрной магии и надеется, что его богохульные занятия помогут ему справиться с лесным чудовищем».

На этом ссылки на легендарного лесного охотника заканчивались, но мне казалось маловероятным, что это была единственная возможная легенда о нём. Упоминание в конце истории попыток какого-то колдуна 18-го века подчинить себе существо звучало как указание на какой-то рассказ о фактическом результате экспериментов Морли, и я легко мог потратить час на поиск продолжения этого мифа. Конечно, чтение «Некрономикона» не сделало меня легковерным по отношению к вымышленным чудовищам, но это может стать хорошей темой для разговора, когда я доберусь до своего друга в Камсайде, и, возможно, я даже смогу посетить дом сэра Гилберта Морли, если что-нибудь осталось от него и если такой человек вообще когда-либо существовал.

Решив заняться поисками легенды, которая, как я был уверен, должна где-то пересказываться, я попросил библиотекаря выбрать все книги, которые могли бы помочь мне в моих поисках. В окончательный список вошли «Долина Беркли» Уилшира, «Легенды и обычаи долины Северн» Хилла и «Заметки о колдовстве в Монмутшире, Глостершире и регионе Беркли» Сангстера. Забыв о своём первоначальном исследовании, я принялся читать эти книги, не без содрогания просматривая отдельные отрывки и иллюстрации.

Книгу Уилшира я вскоре отбросил. Помимо обычных историй о женских видениях и земных монахах, единственными легендами, которые касались сверхъестественного, являлись легенды о Ведьме из Беркли и Жабе из Беркли. Последняя легенда, хоть и отвратительная, имела дело с жестоким чудовищем, которое содержалось в темнице и питалось человеческими трупами. Но это не имело отношения к истории с фермером. Однако книги Хилла и Сангстера оказались более продуктивными. Различные отрывки, некоторые занимали более одной целой страницы, рассказывали о странных тварях, замеченных неосторожными путниками в районе Северна. И всё же я не мог себе представить, что всё, о чём говорят в округе, может иметь отношение к моим теперешним поискам. Затем я случайно наткнулся на отрывок из сочинения Сангстера, который мог быть ничем иным, как ссылкой на случай, который меня интересовал. Отрывок начинался с почти точного описания событий, о которых я уже читал, и он продолжался следующим образом:

«Что это за существо было на самом деле, откуда оно пришло и почему до сих пор не слышно никаких легенд о нём, — вот вопросы, которые задаст читатель. На всё есть смутные ответы. Оно, предположительно, было Бьятисом, дочеловеческим существом, которому поклонялись как божеству. Оно было освобождено, согласно легенде, римскими солдатами из-за каменной двери в поселении неопределённого происхождения, построенном задолго до прихода римлян в Британию. Что касается того, почему не найдено легенд, предшествовавших открытию фермера Купера — говорят, что таковые на самом деле существовали, но в такой неузнаваемой форме, что их не связывали с более поздними рассказами. По-видимому, ужасающая Жаба Беркли была тем же существом, что и божество Бьятис; действительно, хотя у этого чудовища имеется только один глаз, оно, когда его хоботок время от времени втягивается, напоминает своими очертаниями жабу. О том, как Бьятис был заключен в темницу в Беркли, и как он в итоге сбежал, в легенде не говорится. Он обладал некоторой гипнотической силой, так что, возможно, он околдовал кого-то из солдат, заставив того открыть дверь, хотя вполне вероятно, что эта сила использовалась только для того, чтобы делать своих жертв беспомощными.

После встречи с фермером, Бьятиса, наконец, призвал к себе из леса некий сэр Гилберт Морли, владелец замка Норман, что давно стоит в запустении неподалеку от Севернфорда. Упомянутого Морли довольно долго избегали все, кто жил поблизости. Не было никаких особых причин для этого, но считалось, что он заключил договор с Сатаной, и людям не нравилось, как летучие мыши собирались у окна одной из комнат башни, а также соседей беспокоили странные фигуры, которые появлялись в тумане, часто возникавшем в долине.

Во всяком случае, Морли пробудил ужас в лесу от мучительного сна и заточил его в подвальной комнате своего огромного особняка на Беркли-Роуд, от которого теперь не осталось и следа. Пока Бьятис находился под властью мага, он мог использовать присущую ему космическую энергию и передавать послания Ктулху, Глааки, Даолоту и Шуб-Ниггурат.

Предполагалось, что Морли заманивал путников в свой особняк, где ему удавалось подвести их к подвалу и запереть в нём; когда жертв не находилось, он отправлял тварь на самостоятельный поиск пищи. Пару раз опаздывающие домой люди теряли дар речи от ужаса при виде Морли в небе, а впереди него летело страшное крылатое существо. Вскоре магу пришлось переправить его в замок и запереть в тайной комнате под землёй; он вынужден был сделать это, потому что, согласно легенде, существо стало слишком большим, чтобы жить в подвале особняка — от такого питания оно постоянно увеличивалось в размерах. Здесь оно оставалось днём, а с наступлением темноты Морли открывал потайную дверь и выпускал его на волю, чтобы оно искало себе пропитание. Оно возвращалось до рассвета, и маг тоже приходил в замок в это время, чтобы вновь заключать Бьятиса в комнате. На двери имелась какая-то магическая печать, поэтому существо не могло выйти самостоятельно. Однажды, заперев ужас в комнате, Морли исчез и больше не возвращался. (Поисковики не нашли никаких признаков открытой двери). Замок, теперь оставленный без присмотра, медленно разрушается, но тайная комната, по-видимому, осталась нетронутой. Согласно легенде, Бьятис всё ещё скрывается внутри неё, готовый проснуться и освободиться, если кто-то сможет открыть дверь с хитрым замком».

Об этом я прочитал в книге Сангстера. Прежде чем продолжить, я попросил библиотекаря поискать данные о существе по имени Бьятис в том запертом книжном шкафу. Наконец, он показал мне следующий фрагмент, обнаруженный им в книге Принна «De Vermis Mysteriis»:

«Бьятис, змеебородый бог забвения, пришёл с Великими Древними со звёзд, призван поклонением его образу, который был принесён Глубоководными на Землю. Его можно вызвать, если живое существо коснётся его изображения. Его взгляд омрачает сознание человека; и сказано, что те, кто посмотрят в его глаза, будут вынуждены отправиться в его когти. Он пожирает тех, кто забредает к нему. Бьятис черпает часть жизненной силы у своих жертв, и за счёт этого он становится крупнее».

Итак, я прочёл в книге Людвига Принна ужасные богохульства, не замедлил закрыть её и вернуть библиотекарю, когда убедился, что больше ничего о Бьятисе в ней нет. Я также вернул ему все остальные сочинения, поскольку Принн был последним, кто упоминал это страшное и загадочное существо. В этот момент я случайно взглянул на часы и увидел, что потратил на свои исследования гораздо больше времени, чем намеревался. Вернувшись к оригиналу книги священника из Беркли, я быстро переписал фрагменты, которые ещё не скопировал по просьбе своего друга, и покинул музей.

Было около полудня, и я намеревался проехать от музея прямо до Камсайда, преодолев как можно большее расстояние в дневное время. Бросив блокнот в бардачок, я завёл двигатель и вырулил на дорогу. В том направлении, куда я ехал, машин было меньше, чем в противоположном, но прошло некоторое время, прежде чем я оказался на окраине Лондона. Далее я мчался, не особенно задумываясь о пейзаже, мелькающем за ветровым стеклом, и не особо замечал приближение темноты, но, выйдя из придорожного кафе, где я остановился перекусить, я заметил, что стало совсем темно. Когда я продолжил путь, всё, что я мог видеть — два жёлтых круга от моих фар, что маячили на дороге впереди или скользили через изгородь на каждом повороте. Но когда я приблизился к Беркли, меня стали преследовать мысли о нечестивых обрядах, которые совершались в этом регионе в древние времена. Проезжая через город, я вспомнил ужасные истории, что рассказывали о нём, о прокажённом, распухшем чудовище, похожем на жабу, которого держали в темнице, и о Ведьме из Беркли, с гроба которой необъяснимым образом упали цепи, прежде чем труп вышел наружу. Конечно, всё это были лишь суеверные фантазии, и меня они не особо беспокоили, хотя в книгах, которые я читал в тот день, они упоминались с такой доверчивостью; но отблески, которые теперь бросал свет фар на окрестности, на неосвещённые чёрные дома и влажные облупленные стены, никак меня не успокаивали.

Когда я, наконец, въехал на подъездную дорожку к дому моего друга, он ждал меня с фонарём, чтобы указать путь, мои фары забарахлили ещё между Камсайдом и Брайчестером. Он проводил меня в дом, заметив, что мне, должно быть, пришлось нелегко добираться до него через неосвещённые переулки, и я мог только согласиться с этим. Уже приближалась полночь, я приехал намного позже, чем намеревался из-за того, что потратил на исследования в музее много времени, и после лёгкого ужина и разговора с другом я отправился в свою комнату, чтобы отоспаться от последствий этого суматошного дня.

На следующее утро я достал из машины блокнот с информацией, переписанной в музее, и вспомнил о своём намерении посетить развалины замка Морли. Мой друг, хоть и мог передвигаться по дому, не мог покидать его надолго, а так как сегодня днём он будет работать над своей будущей статьёй, у меня появится возможность разыскать этот замок. Отдав ему блокнот, я мимоходом упомянул, что после обеда собираюсь прогуляться по окрестностям, и спросил, не может ли он посоветовать мне какие-нибудь интересные места.

— Ты мог бы съездить в Беркли и прогуляться там, — посоветовал он. — Там много чего сохранилось от прежних времен, только я не стал бы задерживаться в Беркли слишком долго из-за туманов. У нас, вероятно, будет тоже самое сегодня вечером, и эти туманы действительно плохие — я, конечно, не хотел бы водить машину в таких условиях.

— Я тут подумал, — неуверенно объявил я, — отправиться в Севернфорд, чтобы попытаться найти тот замок, где должен находиться в заточении фамильяр колдуна. Интересно, ты знаешь, где это? Им владел некто по имени Морли — сэр Гилберт Морли, который, по-видимому, состоял в сговоре с дьяволом или что-то в этом роде.

Казалось, моего друга шокировали эти слова, он выглядел странно встревоженным от того, что я упомянул это место.

— Послушай, Пэрри, — сказал он, — мне кажется, я слышал об этом Морли; есть одна ужасная история, которая связывает его с исчезновением младенцев в наших краях в 1700-х годах, но я предпочёл бы больше ничего о нём не говорить. Когда ты поживёшь здесь немного и увидишь, как все жители запирают двери своих домов в определённые ночи и размещают знаки на земле под окнами, потому что в такие ночи здесь бродит дьявол, и когда ты услышишь, как что-то пролетает над домами, когда все заперлись, и на улице никого нет, тогда у тебя не появится интереса к таким вещам. У нас есть помощница по дому, которая верит во всё это, и она всегда делает знаки для нашего дома, так что, я думаю, именно поэтому дьявол всегда пролетает мимо нас. Но я бы не стал искать места, которые были загрязнены колдовством, даже если бы я был защищён.

— Боже милостивый, Скотт, — упрекнул я его, смеясь, но несколько встревоженный тем, как он изменился с тех пор, как переехал жить в деревню, — неужели ты веришь, что эти звёздные знаки, которые они здесь делают, могут иметь какой-то полезный эффект против зла? Ну, если ты так стремишься сохранить мою голову, я просто спрошу кого-нибудь из жителей деревни, я не думаю, что у них будет такой неуместный инстинкт самозащиты, как у тебя.

Скотта это не убедило.

— Ты же знаешь, что раньше я был таким же скептиком, как и ты сейчас, — напомнил он мне. — Неужели ты не понимаешь, что это должно быть чем-то радикальным, раз уж оно изменило моё мировоззрение? Ради Бога, поверь мне, не ищи ничего, что могло бы тебя убедить!

— Повторяю, — сказал я, раздосадованный тем, что запланированное мной приятное приключение может спровоцировать ссору, — мне просто придется спросить кого-нибудь из жителей деревни.

— Ладно, ладно, — раздражённо перебил меня Скотт. — На окраине Севернфорда есть замок, предположительно принадлежавший Морли, где он держал какое-то чудовище. Очевидно, однажды Морли оставил его взаперти и больше не вернулся, чтобы выпустить. Кажется, Морли был унесён элементалем, которого он вызвал. Чудовище всё ещё ждёт, как говорят люди, какого-нибудь идиота, что явится искать неприятности и снова его освободит.

Не упустив смысла последнего замечания, я спросил:

— Как мне добраться до замка из Севернфорда?

— Послушай, Пэрри, разве этого недостаточно? — запротестовал мой друг, нахмурившись. — Ты теперь знаешь, что легенда о замке правдива, так зачем идти дальше?

— Я знаю, что история о существовании замка правдива, — возразил я, — но не уверен, существует ли подземная комната. И всё же я полагаю, что люди в Севернфорде знают…

— Если ты должен идти и продать свою душу дьяволу, — наконец сказал Скотт, — то замок находится на другой стороне Севернфорда, если смотреть со стороны реки, на возвышенности есть небольшой холм, я полагаю, ты бы назвал его холмом, он недалеко от Коттон-Роу. Но послушай, Пэрри, я вообще не понимаю, зачем ты едешь в это место. Ты можешь не верить в это существо, но жители деревни не приближаются к этому замку, и я тоже. Предполагается, что у этого существа есть какие-то невероятные способности — если ты всего лишь увидишь его глаз, то тебе сразу придётся отдать ему себя. Я не верю во всё это буквально, но я уверен, что в замке есть что-то ужасное.

Было совершенно очевидно, что друг искренне верит всему, что говорит, и это только укрепило мою решимость посетить замок и произвести тщательный осмотр. После окончания нашего спора разговор стал несколько натянутым, и до того, как подали обед, мы оба читали книги. Покончив с едой, я взял из своей комнаты фонарик и, сделав другие приготовления к путешествию, поехал в направлении Севернфорда.

После короткой поездки по шоссе А38 и Беркли-Роуд я обнаружил, что мне придется проехать через сам Севернфорд, а затем развернуться, если я хочу припарковать машину рядом с замком. Проезжая через Севернфорд, я заметил над церковным крыльцом каменный барельеф, изображающий ангела, держащего большой предмет в форме звезды перед съёжившейся жабоподобной горгульей. Сгорая от любопытства, я остановил машину и направился по заросшей мхом дорожке между двумя почерневшими столбами, чтобы поговорить с викарием. Он был рад увидеть незнакомца в своей церкви, но насторожился, когда я сказал ему, зачем пришёл.

— Не могли бы вы объяснить мне, — спросил я, — что означает эта странная резная картина над вашим крыльцом — та, что изображает жабу-чудовище и ангела?

Казалось, мой вопрос слегка встревожил викария.

— Очевидно, торжество добра над злом, — предположил он.

— Но почему ангел держит в руках звезду? Наверное, крест подошёл бы лучше.

Викарий кивнул.

— Меня это тоже беспокоит, — признался он, — потому что это похоже на уступку здешним суевериям. Местные жители говорят, что первоначально барельеф не являлся частью церкви, но был принесён сюда одним из первых приходских священников, который никогда не раскрывал, где он нашёл его. Говорят, что звезда эта — та же самая, которую они должны использовать в канун Дня Всех Святых, и что ангел — вовсе не ангел, а существо — из какого-то другого мира. А что касается жабы — говорят, она представляет собой так называемую Жабу Беркли, которая всё ещё ждёт освобождения! Я пытался снять этот барельеф, но люди не позволили, пригрозили вообще не ходить в церковь, если я его сниму! Оказывался ли кто-нибудь из служителей в таком положении?

Я вышел из церкви, чувствуя себя довольно неуютно. Мне не понравилось упоминание о том, что барельеф не является частью церкви, поскольку это, несомненно, означало бы, что легенда была более распространена, чем я думал. Но, конечно, барельеф являлся частью здания, а то, что он когда-то был отдельным — лишь искажение легенды. Я не оглянулся, чтобы ещё раз взглянуть ни картину с ангелом, когда отъезжал от церкви, ни на викария, который вышел наружу, чтобы осмотреть барельеф.

Свернув с Милл-Лейн, я проехал по Коттон-Роу. Когда я повернул за угол и оставил позади ряд пустующих коттеджей, передо мной появился замок. Он располагался на вершине холма, три стены всё ещё стояли, хотя крыша давно обвалилась. Одинокая башня казалась обугленным пальцем на фоне бледного неба, и я на мгновение задумался: не та ли это башня, вокруг окна которой когда-то давно кружили летучие мыши? Затем я остановил машину, вынул ключ зажигания, захлопнул дверцу и стал подниматься по склону.

Трава была покрыта капельками воды, а горизонт выглядел очень расплывчатым из-за надвигающегося тумана. Влажная земля затрудняла моё продвижение, но через несколько метров я увидел каменную лестницу, по которой я и поднялся. Ступеньки покрывал зеленоватый мох, и в некоторых местах я будто бы различал слабые следы, настолько нечёткие, что я не мог определить их форму, а только чувствовал, что с ними что-то не так. Я не имел ни малейшего представления о том, кто их мог оставить, ибо отсутствие жизни вблизи замка было чрезвычайно заметно; единственным движущимся объектом оказалась случайная распухшая птица, она вылетела из развалин, испугавшись моего появления.

От замка на удивление мало что осталось. Большую часть пола покрывали обломки упавшей крыши, и то, что можно было разглядеть под ними, не указывало на присутствие какой-либо тайной комнаты. Затем меня осенило, я поднялся по лестнице, ведущей в башню, и осмотрел поверхность у основания винтовой лестницы, но ступеньки оказались всего лишь каменными плитами. Пока я осматривал башню, в голову мне пришла новая мысль — может быть легенда, что тюрьма чудовища находится под землей, ошибочна? Но дверь наверху башни распахнулась достаточно легко, открывая моему взору узкую, пустую комнату. Моё сердце неприятно сжалось, когда, пройдя дальше, чтобы осмотреть всю комнату, я увидел под окном вместо кровати гроб. С некоторым трепетом я придвинулся ближе и заглянул в него и, кажется, вздохнул с облегчением, когда увидел, что гроб, дно которого было засыпано землёй, оказался пустым. Должно быть, это было какое-то причудливое подобие усыпальницы, хотя и располагалось оно явно неортодоксально. Но я не мог не вспомнить, что тучи летучих мышей собирались у окна какой-то башни в этом замке, и здесь, казалось, существовала подсознательная связь, которую я не мог понять.

Довольно быстро покинув комнату в башне, я спустился по лестнице и осмотрел землю со всех сторон замка. Я не увидел ничего, кроме щебня, хотя в одном месте я заметил странный знак, нацарапанный на каменной плите. Если дверь в потайную комнату не находилась под остатками рухнувшей крыши, то её, очевидно, вообще не существовало; и после десяти минут перетаскивания каменных обломков в сторону, единственным результатом которых стали сломанные ногти и покрывшая меня пыль, я понял, что нет никакого способа узнать, действительно ли дверь завалена обломками. Во всяком случае, я мог вернуться в дом и указать Скотту, что никакое злобное существо не утащило меня в своё логово; и, насколько мне удалось, я доказал, что в замке нет никаких признаков тайной комнаты.

Я начал спускаться по каменной лестнице, которая вела к дороге, глядя на мягко изгибающиеся зелёные поля, которые теперь быстро расплывались в приближающемся тумане. Вдруг я споткнулся и упал на одну ступеньку. Я упёрся в камень над собой, чтобы подняться — и чуть не свалился в зияющую яму. Я стоял, пошатываясь, на краю открытого люка; оказалось, что ступеньки служили дверью, а камень, который я выбил с места, запирал её. Каменная лестница вела во тьму, вниз к невидимому полу комнаты неопределённой протяжённости.

Вытащив фонарик, я включил его. Моему взору открылась квадратная комната размером всего лишь шесть на шесть метров, совершенно пустая, если не считать маленького чёрного куба из какого-то металла. Стены там были из тусклого серого камня, покрытого трещинами, из которых росли листья бледных папоротников. В комнате не имелось абсолютно никаких признаков жизни, как, впрочем, и того, что в ней когда-либо обитало какое-либо животное, за исключением, пожалуй, особого запаха, похожего на смесь запахов рептилий и разложения. Удушающий смрад в течение минуты исходил из только что открытого люка.

Казалось, во всей комнате не было ничего интересного, за исключением маленького чёрного куба, лежавшего в центре пола. Убедившись, что лестница выдержит мой вес, я спустился по ней и добрался до куба. Опустившись на колени рядом с ним на покрытый оспинами серый пол, я осмотрел кусок чёрного металла. Я поскрёб куб перочинным ножом, и он приобрёл странный фиолетовый блеск, который навёл меня на мысль, что металл просто покрылся чёрным налётом. На поверхности куба были вырезаны иероглифы, один из которых я узнал — он упоминался в «Некрономиконе», как защитный знак против демонов. Перевернув куб, я увидел, что на нижней стороне находится один из тех звездообразных символов, которые были так распространены в деревне. Эта вещица станет отличным доказательством того, что я действительно побывал в замке с привидениями. Я поднял куб, обнаружив, что он на удивление тяжёлый — как кусок свинца такого же размера — и зажал его в руке.

Но, сделав это, я выпустил на свободу ту мерзость, что заставила меня в миг вскарабкаться по скрипучей лестнице и бешено помчаться вниз по склону, на Коттон-Роу и в свою машину. Мучаясь с застрявшим ключом зажигания, который я сперва вставил не той стороной, я оглянулся и увидел непристойно вытянутую конечность, торчащую из пропасти на фоне быстро приближающегося тумана. Наконец, ключ скользнул в гнездо, и я с такой силой рванул прочь от увиденного кошмара, что коробка передач завизжала. Пейзажи в нервном темпе проносились мимо меня, каждая тень в тусклом свете фар казалась несущимся демоном, пока машина не свернула на подъездную дорожку к дому Скотта. Я едва смог остановиться, чуть не врезавшись в двери гаража.

Входная дверь поспешно распахнулась при моём неистовом появлении. Скотт поспешно вышел из прямоугольника света, создаваемом лампой в холле. К этому времени я уже почти терял сознание от ужасного зрелища в яме и безумной гонки после этого, так что ему пришлось поддержать меня, когда я, пошатываясь, преодолевал коридор. Оказавшись в гостиной и подкрепившись изрядной порцией бренди, я принялся пересказывать события того дня. Прежде чем я добрался до ужасов замка, мой друг с тревожным видом наклонился вперёд, а затем издал стон ужаса, когда я заговорил о гробе в башне. Когда я описал то ужасное откровение, что обрушилось на меня в подземной комнате, его глаза расширились от ужаса.

— Но это же чудовищно! — ахнул он. — Ты хочешь сказать… легенда гласит о том, что Бьятис растёт с каждой жертвой, и, в конце концов, он мог забрать и Морли, но то, что ты говоришь, возможно…

— Я видел его достаточно долго, прежде чем понял, что оно такое, и запомнил все детали, — сказал я Скотту. — Теперь я могу лишь выжидать до завтра, когда я смогу достать взрывчатку и уничтожить эту тварь.

— Пэрри, ты же не собираешься снова идти в замок? — недоверчиво спросил он. — Боже мой, после всего, что ты видел, у тебя наверняка должно быть достаточно доказательств, чтобы не возвращаться туда за новыми!

— Ты только слышал обо всех этих ужасах, — напомнил я Скотту, — а я видел их, поэтому если я не уничтожу эту тварь сейчас, она будет преследовать меня. Я буду постоянно помнить о том, что однажды эта жаба может вырваться из своей тюрьмы. На этот раз я возвращаюсь туда не ради удовольствия, а с настоящей целью. Мы знаем, что это чудовище ещё не может сбежать, но, если его оставить, оно может снова заманить к себе жертв и вернуть свою силу. Мне не нужно смотреть в его глаз, чтобы сделать то, что я собираюсь. Я знаю, что никто здесь и близко не подойдёт к замку, даже соседние коттеджи пустуют, но предположим, что кто-то ещё подобно мне услышит об этой легенде и решит проверить её? Но на этот раз, как ты понимаешь, дверь будет открыта.

На следующее утро мне пришлось проехать несколько миль, прежде чем я обнаружил, что купить взрывчатку негде. В конце концов, я купил несколько канистр бензина и надеялся, что горючая жидкость уничтожит инопланетного монстра. Когда я зашёл в дом Скотта за своим багажом — я планировал сразу вернуться в Лондон после того, как закончу свою работу в замке, потому что не хотел быть подозреваемым, когда местная полиция будет наводить справки, — ко мне подошла его служанка и вручила мне странного вида камень в форме звезды, который, по её словам, будет блокировать волю Бьятиса, пока я разливаю бензин. Поблагодарив её, я попрощался со Скоттом, сел в свою машину и выехал на дорогу. Оглянувшись, я увидел, что Скотт и женщина с тревогой наблюдают за мной из окна гостиной.

Канистры с бензином на заднем сиденье соударялись с отвратительным звоном, заставляя меня нервничать, пока я пытался придумать лучший план своих действий в замке. Я ехал в противоположном направлении, потому что не хотел проезжать через Севернфорд; во-первых, я хотел как можно скорее добраться до замка и покончить с ненормальностью, которая терзала мой разум, и, кроме того, мне не хотелось снова проезжать мимо резного изображения жабы-ужаса над церковным крыльцом. Этот маршрут оказался короче, и вскоре я уже выставил канистры с бензином на траву у обочины.

Их доставка к зияющей яме на холме отняла у меня много сил и времени. Положив зажигалку на край каменной лестницы, я открыл канистры. Я расставил их вокруг ямы, а затем окунул в бензин кусок фанеры, найденный в гараже Скотта. Затем я поспешно столкнул канистры в яму, и бросил вслед за ними импровизированный факел.

Думаю, я успел как раз вовремя, потому что, когда я сбрасывал открытые канистры в яму, огромный чёрный объект поднялся над её краем, а когда бензин и кусок фанеры ударили по нему, он отпрянул, подобно улитке — когда та соприкасается с солью, её усики с глазами тут же укорачиваются. Затем снизу донесся протяжный шипящий звук, смешанный с ужасным низким рычанием, который нарастал в интенсивности и высоте, прежде чем смениться отталкивающим бульканьем. Я не осмеливался взглянуть вниз на чудовище, что должно было кипеть в жидкой агонии на дне ямы, но то, что поднималось над люком, выглядело достаточно ужасно. Тонкие зеленоватые спирали газа вырывались из проёма и собирались в плотное облако примерно в пятнадцати метрах над моей головой. Возможно, это было лишь действие какого-то обезболивающего свойства газа, которое усилило моё воображение, но облако, казалось, сгустилось в одной точке над землёй в большую раздутую жабоподобную форму, которая, вспорхнув на огромных крыльях летучей мыши, направилась на запад.

Таким был мой последний взгляд на замок и его болезненно искажённое окружение. Спускаясь по каменным ступеням, я не оглядывался, а направляясь домой, не сводил глаз с дороги, пока далеко на горизонте не показался сверкающий Северн. До тех пор, пока лондонское движение не сомкнулось вокруг меня, я не думал о чудовище как о своем преследователе, и даже сейчас я не могу перестать думать о том, что увидел после того, как поднял металлический куб с пола той комнаты в замке.

Когда я поднял куб, под моими ногами началось странное движение. Посмотрев вниз, я увидел, что пол стал наклоняться, и мне удалось ухватиться за каменную перекладину как раз перед тем, как пол ушёл в сторону. Он служил балансирующей дверью в ещё более обширную комнату. Поднявшись до середины лестницы, я осторожно всматривался в темноту под собой. Из неё не доносилось ни звука, и я не замечал никакого движения во тьме, пока не попытался покрепче ухватиться за лестницу, но, сделав это, я нечаянно уронил металлический куб, и он с влажным стуком упал на кого-то в той черноте.

Я услышал, как нечто начало скользить внизу, издавая звуки, похожие на чавканье резины, и пока я, парализованный ужасом, всматривался во тьму, из-под края стены выскользнуло что-то чёрное и начало расширяться вверх, слепо ударяясь о стены малой, верхней комнаты. Больше всего это напоминало гигантскую змею, но безглазую и безликую. Я растерялся: какое отношение к Бьятису может иметь эта колоссальная аномалия? Являлся ли этот подвал пристанищем какого-то другого существа из иной сферы, или Морли вызвал демонов извне через запретные врата?

Потом я всё понял и издал один-единственный вопль ужаса, выскакивая из зловещего подвала. Я слышал, как тварь бессильно ударилась о тюремные стены, но я уже знал, почему она не может выбраться. Один раз я оглянулся. Непристойная чёрная конечность судорожно тянулась к краю ямы, нащупывая добычу, которую она почувствовала в своём логове за мгновение до этого, и я рассмеялся в безумном ликовании, потому что знал, что тварь продолжит бездумные поиски, пока не обнаружит, что ничего не может достать. «Существо стало слишком большим, чтобы жить в подвале особняка», — писал Сангстер, но он не упомянул, насколько увеличивалось оно в размере после поедания каждой жертвы…

Ибо змееподобная тварь, которая тянулась ко мне, тварь, толщиной с человека, и невероятно длинная, оказалась всего лишь лицевым щупальцем мерзкого Бьятиса.

Перевод: А. Черепанов

Январь, 2020

Рэмси Кэмпбелл

ПОТЕНЦИАЛ

Рэмси Кэмпбелл, «Potential», 1968. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения». Замысел этого рассказа, написанного 51 год назад, непонятен, поэтому за разъяснением пришлось обратиться к самому автору (см. примечание в конце).

На афише перед Кооперативным Залом, Чарльз прочёл объявление, составленное из переплетения звёздочек и листьев: «ПЕРВЫЙ ПРАЗДНИК В БРАЙЧЕСТЕРЕ — БЕСПЛАТНЫЕ ЦВЕТЫ И КОЛОКОЛЬЧИКИ!». Но в вестибюле, за столом, где подозрительный мускулистый мужчина принимал свои десять шиллингов, две девушки ссорились из-за последнего пластикового колокольчика. Порывшись во второй картонной коробке, Чарльз нашёл бумажный цветок, лепестки которого выглядели не слишком изогнутыми, а проволока без щелчка впилась в пуговицу его пиджака.

— Чертовски типично, — сказал парень, оказавшийся рядом с Чарльзом. — Я собираюсь написать об этом в «Интернэшнл Таймс».

Этот парень, наверное, имеет в виду, что это не настоящее сборище хиппи, предположил Чарльз, путаясь в терминологии. Однажды он купил «Интернэшнл Таймс», подпольную газету, но то немногое, что он понял из её содержания, ему не понравилось. Чарльз с беспокойством наблюдал за толпой, входящей в бальный зал. Плащи, платки, мальчики с волосами, похожими на тёмную пену и запутанную проволоку. Чарльз поправил свой значок «Занимайтесь любовью, а не войной», сознавая его несоответствие своему серому, офисному костюму. Он посмотрел вверх и увидел названия групп над дверью бального зала: «Титус Гроунс», «Любимые Гиганты».

— О'кей, мальчишки и девчонки, у нас впереди сказочно приятный вечер, — пробормотал он в лёгкой пародии.

— Идёмте, — сказал парень, стоявший рядом, — заходим.

Через дверной проём Чарльз мог видеть качающиеся фигуры, что сливались с хамелеоновыми огнями; он слышал барабаны, похожие на подземные двигатели. Когда они с парнем вошли в зал, гитары завизжали, луч прожектора проник в глаза Чарльза и расширился внутри его черепа.

— Дай мне привыкнуть, — сказал он своему спутнику. Он готов был на что угодно, лишь бы выиграть время. В ноздри ему втекали струйки дыма, извилистые, как руки сидящей на корточках девушки, танцующей по-индийски для внимательной публики, стоявшей вокруг. Мужчина средних лет вышел из круга, сомкнувшегося за его спиной, и неловко побрёл в сторону. Репортёр, подумал Чарльз. Он оглядел огромный бальный зал: группы танцующих тринадцатилетних девочек, разноцветные лучи, раскрашивающие лица, проекторы, выплевывающие на стены изображения бурлящей жидкости, на сцене «Любимые Гиганты», высоко поднимающие гитары в слегка непристойном жесте.

— Готовы? — спросил парень рядом с Чарльзом.

Они пританцовывали перед двумя девушками: лет шестнадцати или моложе. Алый свет падал на Чарльза; когда он отодвинулся в сторону, его лицо осталось красным. Каждый раз, когда он шевелил ногой, её тянуло вниз от ощущения банальности; он думал о папке, оставленной на своём столе вчера вечером, чтобы просмотреть её в понедельник утром. Он чувствовал, что репортёр наблюдает за ним из тени. Музыка пульсировала в тишине. Обе девушки посмотрели на Чарльза и отошли.

— Во всяком случае, не так уж много копов, — сказал его спутник, но затем он, казалось, увидел кого-то знакомого и исчез во мраке.

На балконе над бальным залом девушка устало пускала мыльные пузыри сквозь столбы разноцветных лучей. Пузыри опускались вниз, лопаясь, когда касались пола или людей. Чарльз видел в этом отражение своей жизни.

— Вы что, цветочник? — спросил какой-то голос. Это был репортёр, вертевший в руках бумажный цветок.

— Не более, надо полагать. — Чарльз почувствовал себя обманутым: мальчики с цветками за ушами, девочки, танцующие вместе, как неловкие статисты в мюзикле, зазубренные копья звуков, огни, мучительные, как ослепительный блеск выскобленной жести, не дали ему ничего: меньше чем те фрагменты, что он сохранил из книг по философии. — Я не цветочник. Господи, нет. Я просто ищу.

Чарльз ощутил симпатию.

— Вы не репортёр?

— Никогда им не был, — ответил незнакомец, — так вот как я выгляжу? Неудивительно, что все они следили за мной.

— Тогда почему вы здесь?

— По той же причине, что и вы, — ответил тот. — Ищущий.

Чарльз предположил, что это правда. Он огляделся: в дальнем конце сцены весь бар был занят лимонадом.

— Позвольте мне предложить вам выпить, — сказал его новый собеседник.

У стойки бара Чарльз заметил, что руки мужчины дрожат; тот отрывал бумажные лепестки от проволоки. Чарльз не мог уйти, он искал, чем бы отвлечься. На сцене лидер группы «Титус Гроунс» шатался, закрывая глаза руками, и кричал: «Освальд, Кеннеди, Джеймс Дин, Мэрилин Монро…». Динамики в бальном зале визжали и фыркали. «Убей, убей!» — вопил «Титус Гроунс», поджигая картонный усилитель. Чарльз отвёл взгляд и посмотрел на стоящие в углу фигуры в плащах.

— Сыновья Дракулы, — пробормотал он, слегка пародируя Карлоффа. Репортёр засмеялся.

— Вы хороший имитатор, — сказал он.

Чарльз подумал об офисе: в те моменты, когда он чувствовал, что разговор не клеится, он подражал чужим голосам, чтобы привлечь к себе внимание. Он пристально смотрел на фигуры, мрачно курящие в углу, пока не увидел, как мелькнула пачка сигарет «Вудбайнс».

— Если бы кто-то предложил вам ЛСД или гашиш, вы бы согласились? — спросил его незнакомец, потягивая Кока-Колу и рыгая.

— Даже не знаю. Возможно.

Было нечто, что отличало Чарльза от других людей в его офисе, хотя они никогда не узнают этого: он даже не осмеливался носить свой значок в их присутствии.

— Вы чувствуете себя опустошённым. Вы ищете что-то, что наполнит вас, расширит ваш разум, так бы они сказали.

Руки мужчины снова задрожали: стакан звякнул о стойку.

— Да, верно, Герр Коктор, — но подражание не сработало. — Наверное, вы правы, — сказал Чарльз.

«Титус Гроунс» бросали цветы в толпу. Внезапно Чарльз захотел один цветок и тут же отказался: это было тривиально. Девушки бросились за цветами; по мере приближения они меняли цвет с красного на зелёный.

— Прочь! — крикнула одна.

— Я думаю… — начал Чарльз.

— Знаю, — согласился собеседник. — Давайте уйдём.

В вестибюле сидевший за столом боксёр подозрительно уставился на них.

— Кстати, меня зовут Кук, — сказал мужчина.

— Чарльз.

Они вышли на главную улицу; за синими фонарями луна была скрыта облаками. Проходившая мимо парочка посмотрела на цветок Чарльза и значок «Занимайтесь любовью, а не войной», и покачала головами.

— Я знаю, что вы купили этот значок для такого случая, — заметил Кук. — С таким же успехом вы можете его снять.

— Видите ли, я в это верю, — пытался оправдаться Чарльз.

— Конечно, — ответил Кук. — Как и все мы.

Завтра Чарльз может сказать: «Вчера вечером я встретил философа», — но однажды он заявил, что его ограбили, и описал случай, рассказанный ему другом, только для того, чтобы его дразнили соседи по офису: «Да, я тоже это видел. На прошлой неделе по телевизору, не так ли?»

Мимо прошли два мальчика, позвякивая бусами и колокольчиками. Чарльз собирался предложить Куку выпить: таким способом он наводил смутные дружеские отношения в офисе. Но Кук изо всех сил пытался заговорить.

— Интересно… — пробормотал он, глядя на луну, что боролась с облаками, как лицо просыпающегося человека. — Я не очень хорошо вас знаю, но всё же… вы, кажется, сочувствуете мне… Слушайте, я расскажу вам. Я встречаюсь с некоторыми моими друзьями, что экспериментируют с умом, скажем так. Пытаюсь реализовать свой потенциал. Это звучит драматично, но, возможно, они могут помочь вам найти себя.

Кук покачал головой и отвернулся.

Чарльз видел, что тот нервничает: Кук словно высосал из себя всю неловкость Чарльза, оставив ему силы успокоить его.

— Я попробую что-нибудь один раз, — сказал Чарльз.

Ослеплённая лампами, словно потоками фотографий, луна снова скрылась в облаках.

Мужчины направились к боковой улочке, где была припаркована машина Кука. В нереальном свете магазины тянулись вверх к викторианским фасадам, уничтожая время. Чарльз гадал, что они ему дадут: ЛСД, огни, гипноз?

В стучащем звуке и прыгающих огнях танцевального зала Чарльзу почему-то вспомнилось промывание мозгов. Ему не нравилась идея гипноза: он хотел осознавать свои действия, сохранять свою личность. Возможно, он просто понаблюдает за остальными.

В переулке, на освещённом пятачке у двери паба, дрались двое мужчин. Чарльз не мог отвести взгляд.

— Я так и думал, — заявил Кук. — Вы один из нас.

На соседней улице ждала машина Кука с тусклыми фарами, похожими на большие слепые глаза.

— Надеюсь, вы не слишком совершенны, — пробормотал Кук, отпирая дверцу. — Они не могут бросить меня, не сейчас. Нет, я просто подозрителен по своей природе, я знаю это.

Он яростно повернул ключ зажигания и вздрогнул.

— Они в Севернфорде, — сказал он.

Тьма растянулась до последнего дома, как гниль, а дорога пошла вниз. Когда они перевалили через холм, Чарльз увидел вдали реку Северн и лодку, что тихо проплыла мимо и исчезла. Холмы были освещены, как спящие гиганты; над ними нелепо подпрыгивала луна, прежде чем облака сомкнулись. Внезапно Кук остановил машину. Темнота скрывала его лицо, но Чарльз мог разглядеть его руки, дёргающиеся на руле. Кук опустил вниз боковое стекло.

— Посмотрите туда, — обратился он к Чарльзу, указывая дрожащим пальцем на дыру в облаках, открывающую вселенную и одинокую, далёкую, холодную звезду. — Бесконечность. Там должно быть что-то, что наполнит нас.

В Севернфорде они остановились у пристани. Улицы здесь освещались газовыми фонарями, мерцающими в окнах домов из тёмного влажного камня.

— Отсюда мы пойдем пешком, — сказал Кук.

Они пересекли пустую улицу с магазинами. На углу переулка Кук остановился перед витриной: носки, рубашки, юбки, пакеты со сладостями, баночки с энергетиком, а вдоль стекла располагался ряд книг, похожих на орнамент.

— Вы читаете научную фантастику? — спросил Кук.

— Мало, — ответил Чарльз. — Почти не читаю. Не фантастику, во всяком случае, и книги покупаю редко.

— Вам следует почитать Лавкрафта.

Рядом с обложкой, изображающей щупальца, мужчина отбивался от бритвы, махая руками, его глаза умоляюще смотрели в камеру. Кук чуть не схватил Чарльза за руку, но тут же отпрянул. Они вошли в переулок. Две собаки, копавшиеся в мусорных баках, зарычали и убежали прочь. В освещенном окне над разбитым стеклом, торчащим из стены переулка, кто-то играл на скрипке.

За домами в конце переулка бежала Северн. Лодка исчезла; спокойные огни плыли против течения. Газовые лампы оставляли окна домов тёмными и зияющими, перемещая тени за сломанными покосившимися дверями.

— Сюда, — сказал Кук, откашлявшись.

— Здесь?

Кук направился в заброшенный паб, тусклое окно которого было покрыто пылью, на которой кто-то вывел пальцем свои имена. Чарльз засомневался: может быть, Кук был один? Зачем он заманил его сюда? Затем Чарльз поднял голову; за вывеской «РИВЕРСАЙД», прибитой поперёк второго этажа, он увидел яркий край окна и услышал намёк на голоса, смешанные с каким-то звуком, природу которого он не мог определить. Кука поглотил тусклый дверной проём; две собаки выбежали оттуда, скуля. Чарльз последовал за своим проводником.

Пивные бутылки громоздились на стойке пирамидами, скреплённые скотчем; в самом верху горели свечи, их пламя сплющивалось и прыгало, на мгновение обнажая сломанные ручки насосов на барной стойке, похожие на древние дубинки; чёрные зеркала, из которых удивлённо выглядывало лицо Чарльза, два ящика за стойкой, закутанные в мешковину. Надпись на стеклянной перегородке «ПОЛИЦЕЙСКИЕ — ТОЖЕ ЛЮДИ» на мгновение показалась ему ответом оракула. — О, полиция знает об этом, — прокомментировал Кук, поймав взгляд Чарльза. — Они уже привыкли к этому, они не вмешиваются. Нам сюда.

За стойкой бара тёмная лестница вела вверх; когда они проходили мимо большой невидимой комнаты, в пустом окне которой мерцала Северн, голоса стихли, уступив место звукам, которые беспокоили Чарльза. Кук дважды постучал в обшитую панелями дверь. Тайное общество, подумал Чарльз, удивляясь. Дверь открылась.

Звук вырвался наружу. Первая мысль Чарльза была о каком-то пиршестве: объединённый, ужасающий визг скрипок. В длинной комнате к нему повернулись лица.

— Снимите обувь, — посоветовал Кук, оставляя свои ботинки рядом с другими, стоявшими у двери, и ступая на мех, которым был покрыт пол квартиры.

Чарльз неловко подчинился, откладывая момент, когда ему придётся поднять глаза. Когда он это сделал, люди всё ещё наблюдали за ним: но не с любопытством, а с явным желанием познакомиться. Чарльз почувствовал себя принятым; впервые он был нужен самому себе, а не образу, которому он отчаянно подражал. Молодой человек в чёрном, открывший дверь, обошёл его, покачивая локонами своих длинных волос, и взял Чарльза за руку.

— Я Смит, — сказал он. — Вы в моей квартире.

Кук поспешил вперёд.

— Это Чарльз, — пробормотал он.

— Да, да, Кук, он скажет нам своё имя, когда будет готов.

Кук отступил, едва не споткнувшись о кого-то, лежащего ничком на меху. Чарльз огляделся: мальчики с волосами, которые они откинули с лиц, девочки, уже набравшиеся опыта, в углу пожилая пара, чьи глаза блестели, как будто гальванизированные — возможно, писатели. Они не были похожи на людей в офисе; Чарльз чувствовал, что они могли дать ему то, что он искал. У стен пронзительно кричали два динамика, несколько слушателей лежали рядом, подползая ближе.

— Что это такое? — спросил Чарльз.

— Пендерецкий. «Плач по жертвам Хиросимы».

Чарльз наблюдал за слушателями: человек с воображением мог распознать в звуках скрипок крики жертв, в пиццикато — треск горящей плоти. Возле одного динамика книга «За пределами веры» явно защищала фанерную стену от дымящейся пепельницы; рядом с ней лежали «Новые миры теоретической фантастики», «Мы проходим мимо», «Садизм в кино», «Интернешнл Таймс» и стопка порнографии от «Ультимэйт Пресс», над которой молча висели наброски Аушвица, сделанные Мервином Пиком.

— Закурите? — спросил Смит, доставая из кармана золотой портсигар.

— Нет, спасибо, — сказал Чарльз; когда он узнает их получше, то попробует марихуану, если в портсигаре именно она.

— Я буду, — прервал его Кук, беря чёрную сигарету.

Скрипки замолчали.

— Время? — предложил кто-то.

— Я позабочусь об этом, — Смит повернулся к Чарльзу извиняющимся тоном: — Мы не используем слова, если они не имеют смысла.

Он проковылял в угол и открыл дверь, которую Чарльз не заметил; за ней горел свет, как на дискотеке. Чарльзу показалось, что он слышит шёпот и металлический звук. Он огляделся, избегая лиц; за окном виднелась задняя часть вывески паба. Река была скрыта от него стеной, но он всё ещё мог различить тихую лодку в лунном свете. Ему хотелось, чтобы они говорили, а не наблюдали за ним, но, возможно, они ждали, когда он заявит о себе. Ему не хотелось, чтобы Кук стоял у книжного шкафа, чувствуя, как дрожит его спина.

Появился Смит, закрывая за собой дверь. Лица повернулись от Чарльза к нему.

— Чарльз пришёл, чтобы найти себя, — объявил он. — Туда, Чарльз.

Они встали и окружили дверь, оставив путь для Чарльза. Они были нетерпеливы — слишком нетерпеливы; Чарльз колебался. Он хотел быть частью чего-то, не одиночкой, и действовать в соответствии с этим. Но Смит неодобрительно улыбнулся. Мех успокаивал нервы Чарльза, как детское одеяло. Он двинулся вперёд.

— Подождите, — сказал Смит. Он уставился на Кука, всё ещё дрожащего перед книжным шкафом.

— Кук, — позвал он, — ты хочешь участвовать? Ты будешь проводником.

— Меня тошнит, — сказала спина Кука.

— Ты же не хочешь оставить нас после стольких лет?

Кук вздрогнул и повернулся к ним лицом. Он посмотрел на Чарльза, потом отвёл взгляд.

— Хорошо, — прошептал он, — я помогу ему.

По зову Смита, он первым прошёл в другую комнату.

Чарльз чуть было не повернулся и не убежал, сам не зная почему, но ему было запрещено отвергать людей, с которыми он только что познакомился. Он прошел мимо множества глаз в ослепительный свет.

Сначала он не увидел девушку. Там было так много всего: камеры на треножниках, ослепляющие прожекторы, висящие на верёвках, похожие на щупальца из рассказов Лавкрафта, в центре на полу стойка с аккуратно разложенными ножами, бритвами и острыми инструментами. Чарльз услышал нечто похожее на скулёж собаки на пристани. Внезапно он заглянул сквозь переплетённые веревки и оттолкнул Кука в сторону. К стене была привязана девушка. Её руки были вытянуты вверх как у распятого Христа. Она была обнажённой.

Головоломка раскрылась — «Интернэшнл Таймс», эротические журналы, камеры, порнофильмы — но Чарльз не чувствовал отвращения, только гнев: он зашёл так далеко ради этого? Затем алый отблеск привлек его внимание к тому месту, где должен был располагаться левый мизинец девушки. Не веря своим глазам, он уставился в пол, на алый узор, текущий от её мучительно дрожащей руки.

— Делайте свой выбор, — сказал Кук.

Чарльз медленно повернулся, его тошнило от ненависти. Кук отступил к двери; остальные зрители за его плечом вытянули шеи, чтобы лучше видеть.

— Делайте свой выбор, — повторил Кук, указывая на стойку с ножами: его голос дрожал, а девушка оглянулась и захныкала. — Пусть то, что в вас, будет вами. Раскройте свой потенциал, свою силу.

Чарльз не мог смотреть на девушку, иначе его стошнило бы. Он чувствовал, как она умоляет его. Он подошел к стойке с инструментами; его ноги в носках цеплялись за пол, как в кошмарном сне. Он дотронулся до ножа; его лезвие исказило отражение Чарльза, лезвие было острым как бритва. Чарльз схватился за рукоятку, чувствуя резь в глазах. Посмотрел на дверь. Это не сработает: слишком далеко бежать. Он попытался вытащить нож из подставки.

— Давай, Кук, помоги ему, — сказал Смит. Девушка всхлипнула. Кук, дрожа, обернулся.

— Кук, — повторил Смит.

Кук бочком подошел к Чарльзу, его глаза были умоляющими, как у собаки, когда они указывали Чарльзу на девушку. Чарльз чувствовал себя как в ночном кошмаре. Почти у самой стойки Кук остановился и с дрожью уставился на девушку.

— Боже мой! — воскликнул он. — Ты не…

— Свою жену? — крикнул Смит. — Даже я.

Нож соскользнул с подставки и тут же оказался в животе Кука. Тем не менее, Чарльз увидел, как лезвие вспыхнуло на лице Кука, поражённом не столько ужасом, сколько осознанием. Кук упал на нож. Чарльз закрыл глаза. Он вслепую вытер руки о куртку. Наконец, он повернулся к присутствующим и почти понял то, что знал Кук. Они смотрели на него с новым выражением: поклонением.

Позади себя Чарльз услышал какое-то движение. Ему пришлось повернуться. Девушка высвободила руки из верёвок, разогнула мизинец, спрятанный в ладони, и вытерла тряпкой малиновую краску с пола. Проходя мимо Чарльза, она протянула руку, чтобы коснуться его, но в последний момент отвела глаза и опустилась на колени перед телом Кука. Смит присоединился к ней, и они взялись за руки. Остальные последовали за ними и опустились на колени, двое пенсионеров приседали медленно, словно у них истощились батарейки. Они повернули свои лица к Чарльзу в ожидании.

«Вы сделали это! — мог бы закричать он, чтобы победить их. — Вы это инсценировали, вы это придумали! Это ничего не значит».

И всё, что он сделал, это исполнил их сценарий — но его рука держала нож, его рука все ещё чувствовала погружение ножа в тело, его рука показывала лезвие, перед которым они съёжились. Внутри него что-то проснулось и набухло, разрывая его на части, втягивая в себя. Они видели, они знали. Девушка протянула к нему руки, и они хором произнесли имя.

Чарльз сразу же оказался вне своего тела, он больше не был его частью. На мгновение его наполнила невинность забвения. Потом, наконец, он всё понял. Он почувствовал, как то, что они вызвали, высасывает его, как устрицу, превращая его в себя; он ощутил боль, когда его молекулы разрывались на части, как будто ему отрезали пальцы. Он вскрикнул один раз. Потом изо рта у него хлынула кровь.

Люди двигались шёпотом по квартире, отводя глаза. Двое из них несли тело Кука до его машины.

— В этих холмах, запомните, — прошептал Смит.

Он вернулся в студию, опустив голову.

— В реку? — спросил кто-то, указывая на сухую серую фигуру, на полу.

— Это теперь ничто, — сказал Смит. — Его не узнают. Входная дверь.

Они собрали шелуху и сложили её в бумажный пакет, где она затрещала, лопаясь. Кто-то пронёс сумку через паб. Свечи были погашены. Человек выбросил содержимое мешка на улицу под газовые фонари, и собаки, рыча, бросились в бой. Затем он присоединился к остальным, когда они благоговейно подняли глаза на то, что заполняло квартиру, и стали ждать, что оно заговорит.

Перевод: А. Черепанов

Август, 2019

Примечание А. Ч.: диалог про жену Смита в оригинале не смогла понять даже коренная англичанка из британской переводческой компании, у которой я решил спросить совета. Мы с ней не смогли расшифровать замысел автора — что такое понял Кук? Он сам бросился на нож или всё-таки его зарезал Чарльз? Ради чего был разыгран этот спектакль с кровью из пальца? Вот такая «сверхъестественная фантастика» от писателя из Великобритании. Но у Рэмси Кэмпбелла есть своя страница в Twitter (сейчас ему 73 года), где о себе он сообщает кратко: «Я пишу хоррор». Я написал ему вопросы про рассказ «Потенциал», и вот, что он ответил: «She plays the victim in order to invoke whatever is invoked. Charles stabs Cook, as I remember from fifty years ago». (Она изображает жертву для того, чтобы произошло то, что произошло. Чарльз зарезал Кука, насколько я помню по прошествии 50 лет).

Отзыв к этому рассказу от одного читателя с сайта Goodreads: «Потенциал» — «очень странный рассказ, концовку я так полностью и не понял»

Рэмси Кэмпбелл

ТОЛПА МЕРТВЕЦОВ

Рэмси Кэмпбелл. «The Tomb Herd», 1961. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Впервые опубликовано в «Склепе Ктулху» № 43.

Дерлет велел мне отказаться от попыток использовать Массачусетс в качестве места действия для моих рассказов и вообще недвусмысленно посоветовал, как улучшить их. Я подозреваю, что он выражался бы мягче, если бы понял, что мне всего пятнадцать лет, но, с другой стороны, если вы не можете принять такой прямой ответ редактора, вы вряд ли выживете как писатель. Я всё ещё находился в процессе обдумывания его советов, когда Дерлет попросил меня прислать ему рассказ для антологии, которую он редактировал (тогда называвшейся «Dark of Mind, Dark of Heart»). В неописуемом восторге я отправил ему переписанную «Толпу мертвецов».

— Рэмси Кэмпбелл, предисловие к сборнику «Чёрным по белому»

— известно, что толпа, стоящая на страже у тайного входа в каждую гробницу, кормится тем, что вырастает из её обитателей.

— «Некрономикон» Альхазреда

В космосе, где наша вселенная есть лишь атом, существуют мириады невыразимых ужасов, и двое врат агонии — жизни и смерти, зияют, изливая бесконечные мерзости. А другие врата, извергающие своих отпрысков, слава Богу, мало известны большинству из нас. Немногие могли видеть порождение абсолютного разложения или познать тот центр безумного хаоса, где Азатот, слепой бог-идиот, бормочет в безумии; я сам никогда не лицезрел таких вещей, но Бог знает, что увиденное мной в те катастрофические моменты в церкви в Кингспорте, превосходит высшее земное знание.

Конечно, я бы никогда не приблизился к загнивающему, древнему Кингспорту, если бы не стал жертвой обстоятельств. Но в те дни мне остро не хватало денег, и когда я вспомнил о приглашении своего давнего друга, жившего в Кингспорте, стать его секретарём, я с некоторой надеждой подумал, что эта вакансия ещё может быть не занята. Я знал, что моему другу нелегко будет заполучить человека, который останется с ним надолго; не многим понравится пребывание в этом месте, известном своей дурной репутацией.

Размышляя таким образом, я собрал свои немногочисленные пожитки в чемодан, погрузил их на заднее сиденье небольшого спортивного автомобиля и отправился в Массачусетс. Ещё до того, как я добрался до места назначения, меня встревожил общий вид окрестностей — мрачная, угрюмая местность, малонаселённая и густо поросшая деревьями.

Встречались определённые участки, что вызывали у меня более сильное беспокойство: например, дорога из щебня пролегала вдоль быстро текущей реки Мискатоник, так что отражение моего автомобиля странно искажалось чёрной пеной на воде; разворот, который заставил меня ехать прямо через болото, где деревья смыкались над головой так, что тина вокруг была едва видна; и густо поросшие лесом склоны холмов, что побудили меня вспомнить некоторые вещи, намекавшие на аванпосты космических сил в округе Уилбрэхем. Не то чтобы меня пугало то, что я видел, ибо я никогда — или, по крайней мере в те дни — не был особенно суеверен; я просто ощущал смутное беспокойство, проистекающее из странного первобытного вида окружающей обстановки.

Имейте это в виду — моя натура не была суеверной, и поэтому я не испугался так, как могли бы испугаться некоторые люди, услышав намёки моего друга, когда тот разговаривал со мной. Он все чаще говорил о некоторых вещах, почерпнутых им из различных старинных книг; он рассказывал о «забытом цикле суеверных знаний, которые лучше было бы не знать»; он упоминал странные и чуждые имена, а во время нашей последней встречи даже намекал на реальное поклонение транспространственным существам, что всё ещё практиковалось в таких городах, как Данвич, Аркхэм, Иннсмут и Кингспорт, в котором мой друг и жил. В своём последнем письме он рассказывал дикие вещи о храме Йог-Сотота, что существовал параллельно с настоящей церковью в Кингспорте, в которой совершались чудовищные ритуалы и где «врата», если их открыть с помощью чтения забытых чуждых заклинаний, открывались, пропуская в наш мир старших демонов из других сфер. По словам моего друга, существовала особенно отвратительная легенда, касающаяся поручения, с которым приходили эти демоны; но даже он не решался пересказать её, по крайней мере, до тех пор, пока не побывал в земном храме пришельцев. С тех пор, как это случилось около трёх недель назад, я больше ничего от своего друга не слышал и мог только предполагать, что в таком сильном нервном состоянии он готов заплатить за любую компанию. Таким образом, я могу заодно получить и должность секретаря. Если бы я знал, какие чудовищные мерзости подстерегают меня в Кингспорте, я, несомненно, вернулся бы к прежнему образу жизни.

Выехав на первую из архаичных, покрытых мхом улиц Кингспорта, я почувствовал, что впереди меня подстерегают богохульные ужасы. Во всяком случае, если бы мой друг уже обзавёлся секретарем, что бы я тогда делал? А вдруг он переехал в какой-нибудь другой штат? Если мне придётся возвращаться в свой родной город, то делать это предстоит, по крайней мере частично, ночью, и я не находил приятной мысль о том, чтобы ехать по горным дорогам в темноте, когда во многих местах с одной стороны находится пропасть. Но мысль о возможной работе заставила меня двигаться дальше.

Я свернул на Обри-Стрит и мне сразу стало ясно, что здесь что-то не так. Дом моего друга, стоявший вдалеке от дороги, заросший плющом, что извивался мириадами причудливых форм, был заперт, а окна закрыты ставнями. Внутри дома я не заметил никаких признаков жизни, а снаружи сад был наполнен задумчивой тишиной, в то время как моя тень на заросшей грибами лужайке казалась жуткой и искажённой, как у какого-нибудь упыря, рождённого в преисподней.

Расспросив об этой аномалии странно молчаливых соседей, я узнал, что мой друг после наступления темноты посетил заброшенную церковь в центре Кингспорта и что это, должно быть, навлекло на него месть извне. Церковь служила всего лишь вратами в невообразимые измерения, а те, что проходили через врата, имели форму, на которую никто не мог смотреть. Можно увидеть резные изображения, частично напоминающие их, — как прошептал мне один почтенный затворник, — в некоторых склепах на Югготе и на древних статуях Зотики. И дом моего друга тоже стал убежищем для тех, кто пришёл извне, и именно поэтому все его избегали.

Уже тогда я начал удивляться этим отвратительным и ненормальным легендам, которые распространялись в Кингспорте и соседних городах. В этом месте чувствовалась почти осязаемая атмосфера затаившегося инопланетного ужаса, который мог бы породить эти отвратительные истории. Но мне не нравились грибовидно-белые деревья, росшие в саду дома на Обри-Стрит, а также некая форма, которую я, казалось, мельком заметил в верхнем окне, что придавало некоторую достоверность этим ужасам.

Мне не хотелось спрашивать, может ли старый отшельник поведать мне чудовищную легенду о церкви, которую мой друг отказался пересказать. Так что я оставил старика в его ветхом доме с трухлявыми книгами, а сам пошёл по заросшей лишайником лужайке к жуткому зданию на Обри-Стрит.

Я осознал всю силу местных легенд, когда увидел открытую входную дверь, и понял, что никто бы не осмелился в неё войти. Когда я проник в холл, где было удивительно темно, мне показалось, что я заметил кого-то наверху лестницы; вдоль стены, на которую падал малиновый свет, пробежала тень. Но тень принадлежала чему-то настолько богохульному и ужасному, что я могу только радоваться тому, что не разглядел её более отчётливо. До моих ушей донёсся чудовищный звук какого-то пугающего и мокрого тела, топающего по половицам наверху, и прошло несколько минут, прежде чем я смог преодолеть космический ужас, так сильно охвативший меня, чтобы подняться по скрипучей, источающей слизь лестнице и найти того, кто там прячется. Но в тёмных верхних комнатах с дубовыми балками ничего не было видно, и я спустился, чтобы осмотреть нижние комнаты старого дома.

Я вспомнил, что именно на первом этаже отсутствующий владелец имел обыкновение читать некоторые архаичные и ужасные книги, писать заметки о своих находках и проводить множество других исследований, о которых до меня дошли только слухи. Комнату, служившую моему другу кабинетом, я обнаружил без особого труда: письменный стол, заваленный листами почтовой бумаги, книжные шкафы, наполненные книгами в кожаных переплётах, настольная лампа, казавшаяся неуместной в комнате, полной манускриптов столетней давности, — всё это говорило о том, что комната использовалась только для научных исследований. Я вошёл внутрь и увидел пыль, покрывавшую мебель и все остальные вещи. В комнате стоял полумрак, и только это обстоятельство объясняло то, что я не заметил в комнате некоторых странных улик.

Я подошёл к столу, очистил его поверхность от пыли, сел на кресло и включил лампу. Лучи электричества, струившиеся по комнате, очень успокаивали, но было что-то не совсем приятное даже в том, как некоторые тени тайно собирались в одном или двух углах комнаты. Но я не хотел, чтобы подобные вещи беспокоили меня, и обратился к газетной подшивке, лежащей на столе.

На первой странице я увидел заголовок «Подтверждающие доказательства». Статья, которая первой предстала моему взору, была посвящена племени Майя в Центральной Америке. Но что можно было почерпнуть из таких комментариев, как: «Боги дождя (элементалы воды?) имеют странные носы-хоботки (как и у многих Великих Древних), какие можно видеть у статуй. Главным божеством Майя был Кукулькан (Ктулху?)».

Оказалось, что мой друг пытался объединить различные циклы легенд и суеверий с одним центральным циклом, который был, если верить повторяющимся ссылкам, намного старше человеческой расы. Мне не пришлось задаваться вопросом, где он взял все эти сведения, видя множество старинных книг в шкафах по всей комнате. Я посчитал, что для того, чтобы хоть немного понять эти комментарии, мне лучше поискать какие-нибудь записи, рассказывающие об этом отвратительном цикле легенд.

И вскоре я обнаружил их в стеллаже под столом. Я открыл большую папку с заметками и тут же ахнул от ужаса. К первой была приклеена фотография. Но как, если бы врата самой глубокой бездны не открылись на Земле, могла бы возникнуть эта мерзость? На фотографии был запечатлён риф посреди какой-то маслянистой чёрной водной глади; на заднем плане виднелись слабые огни далёкого прибрежного города. Вверху, на небосводе качалась Луна, странно искажённая туманом. Но как могло существовать то, что открыла эта несуразная Луна? — эти скользкие твари, которые прыгали в мутной воде и ползали по рифу, эти твари с чешуйчатыми телами и перепончатыми пальцами, с огромными вытаращенными глазами, широкими ртами и лягушачьими жабрами? — те богохульства, что всё ещё имели отвратительно получеловеческий облик, существование которых вызывало страшное подозрение об отвратительной истине их происхождения?

В тот мучительный миг ужасного понимания и осознания ненормального ужаса, что искал мой друг и который, возможно, он пробудил от вечного сна в Кингспортской церкви, я закрыл книгу. Но вскоре я снова открыл её, потому что даже такие шокирующие, убедительные свидетельства не могли меня полностью убедить. И, в конце концов, этот странный человек был моим другом; я мог только попытаться предупредить других, если бы мне удалось раздобыть доказательства того, что существа — хотя, возможно, и не из этой вселенной — сбежали вместе с ним.

Долгие часы я корпел над кратким изложением этого чудовищного и чуждого мифологического цикла, записанного моим другом: легенды о том, как Ктулху спустился из неописуемой сферы, находящейся за самыми дальними пределами этой вселенной, о чудовищных полярных цивилизациях и отвратительных, нечеловеческих расах из черного Юггота на краю, об отвратительном Ленге и его монастыре с верховным жрецом, что должен скрывать то, что находится на месте его лица, и о многочисленных богохульствах, о существовании которых ходят только слухи, за исключением некоторых легендарных мест в этом мире. Я читал о том, как выглядел Азатот до того, как этот чудовищный ядерный хаос лишился разума и воли. Я узнал о многоликом Ньярлатхотепе и формах, которые мог принять этот ползучий хаос; люди никогда прежде не осмеливались рассказывать об этом. Я осознал полную форму и источник невыразимых Гончих Тиндалоса, и я узнал, как можно узреть дхола полностью, и что после этого можно увидеть.

Но эти тайные и нездоровые откровения, и даже рисунки, репродукции и фотографии, сопровождавшие их, не были столь шокирующими, как записки, которые я обнаружил в глубине стола.

Они состояли из личных исследований моего друга, касающихся этого ужасного цикла, а также описания странных персонажей и, иногда, существ, с которыми он встречался. Большую часть этих заметок с их ужасными угрозами здравому смыслу и порядку я не осмеливаюсь процитировать; но я раскрою содержание некоторых из них, так как они имеют чудовищное отношение к моему более позднему опыту.

Записи начались прошлой зимой, и соответствующие события продолжались после этого в хронологическом порядке.

17 декабря. Сегодня (так начинались заметки) я раскопал одну жуткую легенду, касающуюся более чем одной церкви в Кингспорте и его окрестностях. Мой информатор говорил о прошлых днях, когда некоторые церкви служили местами встреч для тех, кто практиковал поклонение омерзительным и чужеродным богам. Подземные туннели были прорыты к отвратительным ониксовым храмам, и ходят слухи, что все те, кто ползал по туннелям, чтобы поклоняться, не были людьми. В других историях упоминается, что церковь на Асквит-Плейс, в центре Кингспорта, являлась центром этого ужасного движения, и есть ссылки относительно проходов в другие сферы, связанные с этим зданием, которое теперь давно не используется.

23 декабря. Тема Рождества навела сегодня моего информатора на определённые легенды. Святочный обряд, по слухам, долгое время совершался в церкви на Асквит-Плейс, и, насколько может судить информатор, обряд всё ещё может иметь место. Он был связан с чем-то, пробуждённым в подземном некрополе под церковью, где лежало большое количество умерших жителей Кингспорта. Обряд будет совершён завтра вечером, если он действительно ещё проводится.

24 декабря. Я отправился на Асквит-Плейс сегодня вечером. Там уже собралась огромная толпа; они не несли никаких огней, но вся сцена была освещена странными плавающими шаровидными предметами, которые испускали жуткий трупный свет и улетали при моём приближении. Когда толпа поняла, что я пришел не для того, чтобы присоединиться к ним, они сделали вид, что преследуют меня, и я убежал. Я думаю, что за мной следили, но, слава богу, я не видел того, что преследовало меня. Что бы это ни было, оно имело больше четырёх ног. Осмелюсь ли я когда-нибудь вновь покинуть свой дом после наступления темноты?

13 января. Мой информатор больше ничего мне не сообщил. Кажется, он был втянут в это ужасное сборище накануне Рождества, и теперь он лишь предупреждает меня, что я должен навсегда покинуть Кингспорт. Если я приду в церковь днём, я ничего не найду; если пойду после наступления темноты, я разбужу тех, кто прячется в этом отвратительном подземном некрополе. После этого меня должны будут навестить, но только не жители Кингспорта. По-видимому, как только космические безумцы, обитающие под церковью, пробудятся в Рождество, может пройти много лет, прежде чем они вернутся в свою собственную сферу.

(Здесь происходит то, что является либо перерывом в заметках, либо периодом, когда мой друг ничего не записывал. Во всяком случае, следующая запись сделана через несколько месяцев).

30 сентября. Я собираюсь посетить церковь на Асквит-Плейс прежде чем уеду из Кингспорта — сегодняшняя ночь кажется наиболее подходящей, или, возможно, я пойду завтра ночью. Я должен знать, правдива ли эта ужасная история! Конечно, мерзости этих нижних областей не причинят мне вреда — они питаются другими вещами.

1 октября. Завтра я уеду и никогда не вернусь. Сегодня вечером я ходил в это жуткое здание с привидениями. Боже мой, эта ненормальность — это космическое извращение, которое я видел, — слишком чудовищно, чтобы я мог сохранить здравомыслие! Я спустился по тем ониксовым ступеням в подземные склепы, увидел толпу ужасов как на ладони и понял, чем они занимаются. Я пытался бежать из города, прежде чем вернуться сюда. Но почему все улицы поворачивали обратно к церкви? Неужели чудовищная тварь, которую я увидел и о которой догадывался, действительно лишила меня рассудка?

2 октября. Случился величайший ужас из всех. Я не могу покинуть Кингспорт. Сегодня все дороги приводили меня обратно в этот дом — я должен был понять силу тех, кто снаружи. А теперь я заперт в этом доме, пребывая в ужасе от этих тварей, прижавшихся белыми лицами к оконным стёклам и глядящих на меня своими личиночными глазами. Куда я могу обратиться? Телеграмма единственному человеку, которому я могу доверять, может принести результаты.

(Далее последовал абзац, который ужаснул меня больше всего на свете. Мой друг, должно быть, готовил телеграмму, записывая её на странице, в то время как снаружи к нему пробирались неописуемые гости — это становилось совершенно очевидно по мере того, как он записывал свои мысли).

Ричарду Декстеру. Приезжайте немедленно в Кингспорт, вы срочно нужны мне здесь для защиты от сил, что могут убить меня — или даже хуже — если вы не приедете немедленно. Объясню, как только вы доберётесь до меня… Но что это за тварь, неописуемо шлёпающая по коридору в сторону этой комнаты? Это не может быть та мерзость, которую я встретил в заплесневевших склепах под Асквит-Плейс… ИА! ЙОГ-СОТОТ! КТУЛХУ ФХТАГН!

На этом записки моего друга обрываются. То, что он увидел, проскользнуло в дверной проём в тот последний момент ужаса, и унесло его без следа. Я остался один на один с необъяснимым случаем частично-раскрытого кошмара.

В конце концов, конечно, я понял, что есть только один способ разорвать эту запутанную цепь из чудовищных намёков. Мне пришлось посетить старинную церковь на холме. Даже из резиденции на Обри-Стрит был виден чёрный шпиль на холме, его верхушка казалась мертвенно-белой под наблюдающей за всеми бледной луной. Башня, возвышавшаяся над холмом в центре города, напоминала некую космическую статую или отвратительное надгробие инопланетной расы титанов.

Прошло совсем немного времени, прежде чем я смог убедить себя покинуть этот проклятый дом на Обри-Стрит. Что, если мой визит в подземные склепы пробудит ту мерзость, что таится там внизу, из милосердной комы? Как бы ни была ужасна судьба моего друга, как бы ни важно было предупредить людей, чтобы они держались подальше от этого ужасного места, всё может оказаться бесполезным, если я тоже никогда больше не смогу покинуть Кингспорт. Что толку от простых записок моего друга, разве они убедят посторонних уничтожить этот ужас? И, наконец, я вышел из дома, чтобы посетить древний холм и то, что лежит под ним.

Остановившись у парадного входа, я оглянулся, чтобы в последний раз взглянуть на это место — ведь я действительно не вернусь сюда, а покину Кингспорт сразу же, как только увижу то чудовище, что скрывается под церковью. Луна через окно у лестницы осветила холл. Не мелькнуло ли что-то сквозь перила, что-то мертвенно-бледное, не похожее ни на что земное? Я не остановился, чтобы удостовериться, но захлопнул дверь этого дома со всеми его ночными тайнами и стоял, с содроганием глядя на легендарное здание в центре Кингспорта.

Когда я добрался до него, в бездне космоса ярко светила полная луна, и шаткие надгробия, заросшие отвратительно гниющей растительностью, отбрасывали странные тени на покрытую плесенью траву. Я пробрался сквозь этот кошмарный пейзаж и, наконец, подошёл к прогнившим вратам церкви.

Я сразу понял, что здесь что-то неправильно. Разве мой друг не говорил об этом месте как о «давно заброшенном»? Если это так, то кто или что зажгло факелы в изъеденных зеленью настенных кронштейнах? Испуганно глядя вокруг, я заметил зияющее отверстие в полу, которое могло быть только проходом в те неожиданные туннели, ведущие к чудовищным древним храмам глубоко под землёй.

Я помню отвратительный спуск по туннелям, которые, казалось, прорубались то в твёрдой скале, то в могильной земле. Помню, как я, наконец, оказался в огромном зале, в который вели и другие туннели. Я вспоминаю те двенадцать чудовищных статуй, стоявших на корточках, по шесть с каждой стороны, у входа в легендарный некрополь — статуи, изображавшие тварей, о которых я не смею думать. Я вспоминаю полуразумный вид этих изваяний, как будто они спали в ожидании какого-то отвратительного пробуждения. Я помню эти плиты на полу, частично скрытые тьмой, каждая со своим отвратительно мёртвым жильцом, когда-то бывшим человеком. Худшее из того, что я видел, вспоминая при этом некоторые ужасные слова и намёки Абдула Альхазреда — отвратительные, тошнотворные грибы, которые росли из каждого трупа и пугающе раскачивались от какого-то ветерка в этом склепе.

На этом месте доктора перестают верить моему рассказу. Они не верят, что я видел открытые врата, ведущие в какой-то сказочный мир — открытые не в стене, а в центре пустого пространства. Они не могут поверить в то, что я видел монстров, катящихся, плюхающихся, чудовищно несущихся через эти врата, обладающие углами, что не могли существовать внутри трёх понятных нам измерений. Но я видел блестящий, студенистый, аморфный поток, который поднимался над заплесневелым полом; я видел их, когда они текли к нечеловеческим, скорчившимся статуям. Тринадцать ужасных, космических паразитов прорвались в наш мир, к грибовидным склепам под Кингспортом. Я не терял сознания, когда те твари сливались со статуями, и когда эти статуи сами по себе зашагали к ужасным плитам. Я даже не упал в обморок, когда титанические существа начали царапать грибок, растущий на трупах, и отрывать его, чтобы проглотить тошнотворную, богохульную растительность. И только когда последнее из этих невыразимых бесформенных существ приготовилось напасть на меня, я, наконец, упал на скользкие камни и провалился в беспамятство.

О том, как я бежал по искривлённым улицам, пока надо мной тараторили отвратительные фигуры, я почти ничего не могу вспомнить. Если бы доктор из Аркхэма не обнаружил меня, мне даже страшно подумать о том, что со мной могло случиться. Но меня отвезли в госпиталь Святой Марии в Аркхэме, откуда меня выписали после того как я научился хранить молчание и ничего не говорить о своём ужасном приключении. Я задавал докторам пугающие вопросы, но в доме на Обри-Стрит в Кингспорте не нашли ни бумаг, ни книг. Но почему при виде трупа или кладбища у меня возникают какие-то невыразимые желания?

Я знаю о следах грибковых пятен на лицах и когтях статуй в склепе. Если бы только это, мой разум мог бы ещё отдыхать по ночам. Но потом я начал догадываться, что сделала со мной тринадцатая мерзость после того, как я потерял сознание. Я снова думаю о тех желаниях, которые остаются со мной и о которых я не смею рассказать. И я думаю о тех грибковых образованиях, что я обнаружил, в конце концов, на своём лице и руках.

Перевод: А. Черепанов

Ноябрь, 2019

Рэмси Кэмпбелл

УЖАС ИЗ-ПОД МОСТА

Рэмси Кэмпбелл. «The Horror From The Bridge». Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Источник текста: сборник «The Inhabitant of the Lake: And Less Welcome Tenants», 1964 г.

I

Клоттон, графство Глостершир, — это не то название, что можно найти на карте, и среди жителей нескольких покосившихся домов из красного кирпича, оставшихся от верхней части некогда процветающего города, не осталось ни одного человека, который мог бы вспомнить что-нибудь о тех ужасных днях 1931 года. Те из Брайчестера, до кого дошли вести, просочившиеся из охваченного страхом города, сознательно воздерживаются от пересказа того, что услышали, и надеются, что чудовищная череда событий никогда не станет общеизвестной. Никто толком не знает, почему это бетонное здание в шесть метров высотой было воздвигнуто на берегу Тона, притока реки Северн, протекающей неподалеку от того места, где раньше располагался прибрежный район Клоттона. Они также не могут сказать, почему группа людей снесла все здания, находящиеся где-то рядом с рекой, оставив только редкие остатки верхней части города. Брайчестерцы также не любят думать о жутком знаке, который был неуклюже вырезан на каждой стене бетонного здания на берегу реки. Если спросить профессоров в университете, они ответят неопределённо, что это чрезвычайно древний каббалистический символ, но они никогда не скажут точно, каких духов этот символ может призывать или защитой от чего он служит. На самом деле вся эта история представляет собой любопытное нагромождение намёков и увода в сторону от истины; и, возможно, никогда не стало бы известно, что на самом деле произошло в Клоттоне в 1931 году, если бы в доме покойного брайчестерского затворника не был найден отпечатанный на машинке документ. Похоже, что этот затворник совсем недавно готовил его к публикации, и, возможно, будет лучше, если он никогда не будет опубликован. Ибо на самом деле этот документ — описание ужаса, сделанное одним из тех, кто разрушил прибрежные здания; в свете того, что он рассказывает, становится понятно, почему он стал сторониться людей.

Автор, Филипп Честертон, очевидно, хотел, чтобы его документ выглядел как можно более научным. Его затворничество, проходившее по непостижимым причинам с 1931 года, дало ему много времени для изучения исторических аспектов этого дела благодаря большому количеству книг о Римской оккупации Британии и последующих событиях. Другие книги также позволили ему включить в свой отчёт значительное количество исторических и генеалогических данных о жителях Клоттона, хотя это даёт лишь сложную картину небольшого населения города, и не добавляет никакой информации для тех, кто стремится узнать все факторы, повлиявшие на то, что произошло в начале этого катастрофического периода. Следует, однако, признать, что определённые легенды и квазиисторические рассказы о некоторых жителях Клоттона могут быть восприняты как намёки на возможное объяснение того сомнительного наводнения 1931 года, но, несомненно, трудно оценить истинную ценность различных своеобразных историй, в которые Честертон, по-видимому, верил. Таким образом, читатель должен внимательно рассмотреть внутреннюю ценность и достоверность нескольких ключевых описаний в следующей транскрипции, которая представляет собой версию документа, найденного в одном из домов Брайчестера, в некоторых местах сильно сокращённую.

В 1800 году, согласно одной рукописи, странный человек поселился в пустом доме, расположенном в малонаселённом Речном Переулке, в пределах видимости моста через Тон. Горожане мало что могли узнать о нём, кроме того, что его звали Джеймс Фиппс и что он приехал из Камсайда, и его неортодоксальные научные исследования не понравились местным жителям. Конечно, это происходило в то время, когда охота на ведьм преподобного Дженнера пребывала в самом разгаре, так что эти «исследования» суеверные жители могли принять за колдовство. Люди, жившие неподалеку от реки, заметили необычные инструменты и футляры, доставленные в дом двумя подозрительными крестьянами. Фиппс, казалось, руководил операцией с исключительным вниманием и чуть не впал в ярость, когда один из мужчин чуть не поскользнулся, неся что-то похожее на статую, завёрнутую в толстый холст. Худощавый, бледнолицый человек с чёрными как смоль волосами и длинными костлявыми руками, должно быть, вызывал у наблюдателей странные чувства.

По прошествии нескольких дней с момента своего прибытия, Фиппс начал посещать таверны у реки. Отмечалось, что он никогда ничего не пил, и однажды кто-то подслушал, как он говорил, что питает отвращение к алкоголю. Казалось, что он приехал сюда исключительно для того, чтобы обсудить дела с менее уважаемыми жителями Клоттона — в частности, чтобы узнать о распространённых в округе легендах. Со временем, конечно, Фиппс услышал историю о том, что когда-то поблизости скрывался какой-то демон. Чужака это очень заинтересовало. До его ушей доходили неизбежные подробности — вера одного или двух человек в то, что где-то поблизости погребена целая раса мерзостей, и что чудовищный подземный город может быть обнаружен, если найти вход, который, по слухам, находится под водой в бурных речных водах. Фиппс проявил необъяснимый интерес к дальнейшей идее о том, что инопланетное чудовище или раса были каким-то образом заточены в том месте, но их можно освободить, если удалить магический талисман. По-видимому, чужак был очень увлечен этими любопытными легендами, так как он очень щедро вознаграждал своих информаторов. Одному-двум из них Фиппс даже делал предложение — он готов взять их сыновей для обучения наукам; но те, к кому он обращался, не интересовались подобными предложениями.

Это случилось весной 1805 года — Фиппс покинул ночью свой дом. По крайней мере, он ушёл, когда стемнело, потому что никто из горожан не заметил его исчезновения, пока тишина и отсутствие света в доме не убедили их в этом. Странный жилец, по-видимому, не посчитал нужным приставить к своему дому охрану, он лишь запер двери и закрыл ставнями окна; и действительно, никто не проявил достаточно любопытства, чтобы начать поиски Фиппса, и дом у реки оставался тихим и нетронутым.

Несколько месяцев спустя, в начале ноября, Фиппс вернулся. На этот раз, однако, он был не один, так как за время своего отсутствия чужак нашёл себе жену — женщину, бледную как труп, которая, по наблюдениям горожан, говорила мало и передвигалась странной, неуклюжей походкой. Сведения о ней имелись скудные, стало известно лишь, что муж встретил её в Темпхилле, городе по соседству с Котсуолдом, куда Фиппс отправился за редчайшими химикатами. Они встретились на каком-то безымянном, таинственном собрании, и Фиппс проявил странную осторожность, сообщив об этом.

О жизни любопытной пары в доме на берегу реки в течение некоторого времени после этого сообщить особо нечего. В конце 1806 года в этом мрачном доме родился сын, и некоторые считают, что это стало фактическим началом серии событий, достигших столь разрушительной кульминации в 1931 году. Ребёнок, которого отец-ученый назвал Лайонелом, родился в ноябре, в день, когда хлестал дождь, и молнии разрывали небо. Люди, жившие рядом с Речным Переулком, говорили, что хриплый и приглушённый грохот, казалось, доносился скорее из-под земли, чем из пульсирующего неба; некоторые даже ворчливо настаивали на том, что молния, часто бившая рядом с рекой, один раз приняла форму мерцающего столба энергии и ударила прямо в крышу дома Фиппсов, хотя впоследствии никаких следов такого явления обнаружить не удалось. Во всяком случае, этот сын появился у странных родителей, и не нужно верить таким суеверным объяснениям его ненормальных наклонностей в дальнейшей жизни.

В 1822 году, когда Лайонелу Фиппсу должно было исполниться семнадцать или восемнадцать лет, отец, по слухам, начал давать ему наставления. Несомненно, прохожие видели слабые отблески света сквозь ставни на окнах, которые теперь почти всегда были закрыты, и часто сквозь них доносились невнятные разговоры или споры между отцом и сыном. Один-два раза эти негромкие тайные совещания принимали слегка ритуальный оттенок, и те, кто слышал их, испытывали смутное беспокойство. Некоторым было по-настоящему интересно, что творится в том доме, и они заглядывали в щель между ставен и видели, как младший Фиппс изучает какой-то большой и древний фолиант или помогает отцу настраивать неизвестный аппарат зловещего вида. Казалось очевидным, что мальчик проходит через период посвящения или обучения в какой-то области знаний, определённо исключительной, если судить по отчётам.

Этот период, по-видимому, продолжался и в последние месяцы 1823 года, и в конце его люди, жившие недалеко от старинного дома в Речном Переулке, заметили определённые изменения. Во-первых, если раньше из дома выходила только хозяйка, то теперь началась череда ночных путешествий. Отец и сын совершали их с крайней осторожностью, и предполагалось, что они ходят в одно и то же место у реки. В какой-то момент за ними последовал озадаченный прохожий, который вернулся и сообщил, что Фиппсы занимались каким-то обследованием древнего, заросшего мхом речного моста. Они даже спустились вниз по берегу, прыгая по скользким камням над бурлящими чёрными водами, и вдруг отец, осматривая одну из опор моста при свете фонаря, издал крик, похожий на ликование. Его сын, казалось, тоже удивился, когда присоединился к отцу, и оба исчезли под мостом. Наблюдатель не мог смотреть на происходящее, не раскрывая себя, и он отправился домой с обеспокоенным умом.

Затем произошло то особенно аномальное явление, которое может объяснить, казалось бы, необъяснимый несчастный случай, постигший позже того соглядатая. Младший Фиппс был замечен выходящим из дома после странного посещения моста, и те, кто интересовались делами этой семьи, вскоре обнаружили, что молодой человек зашёл в местный хозяйственный магазин, чтобы купить кирки и лопаты — с какой целью, он не сказал. Те, кто ожидал увидеть двух тайных жильцов дома у реки, занятых какими-то раскопками, были озадачены, когда ничего подобного не произошло.

Хотя нигде на поверхности не имелось никаких следов раскопок, вскоре стало ясно, что мужчины и женщина чем-то заняты. Соседние жители начали слышать приглушённые звуки копания и шум металла, ударяющегося о камень, откуда-то из подвала этого дома в переулке, о котором ходило много разговоров. Эта серия звуков не была статичной в своём местоположении, так как звуки металлических лопат медленно смещались, казалось, в направлении реки. Эти таинственные раскопки продолжались в течение нескольких недель, и за всё это время ни отец, ни сын не выходили из дома, а женщина появлялась лишь изредка. Наконец, однажды ночью, месяца через два, группа людей вошла в дом Речном Переулке, неся, помимо прочего, двери и рамы, и необъяснимое количество материала, очевидно предназначенного для укрепления дверей. Из-под земли доносился громкий шум строительных работ, в основном они проводились рядом с домом, а позже и у архаичного речного моста. После прекращения звуков в комнате, которая считалась лабораторией или местом, где мужчины проводили свои тайные эксперименты, зажёгся свет. Затем послышалось эхо, указывающее на то, что отряд возвращается в подземный район, после чего наступила тишина, длившаяся несколько мгновений, и, наконец, где-то под землёй послышался шум несущихся вод. Крики изумления и ужаса донеслись до ушей тех, кто прислушивался наверху, и через несколько минут что-то деревянное грохнулось о камень, и неприятный запах рептилий вознёсся до самых звёзд. Через час или около того группа людей удалилась поодиночке так же незаметно, как и пришла.

В начале 1825 года побег преступника из соседней тюрьмы на Мерси-Хилл привёл группу поисковиков из Брайчестера в Клоттон, опередив ищущих чего-то более отвратительное на целое столетие. Несмотря на настойчивые заверения Джеймса Фиппса, что ни один беглец не прячется в его доме, одного из членов группы это заявление не удовлетворило. Он в одиночку вошёл в неприступный дом, пока остальные обыскивали окрестности, но, когда через час мужчина всё ещё не присоединился к основной группе, поисковики поспешно вернулись в Речной Переулок. Они обнаружили своего товарища лежащим на обочине дороги возле дома, без сознания, покрытого водой и слизью.

Придя в себя, поисковик поведал странную историю. Согласно исследованиям Честертона, его рассказ гласил следующее:

«Когда вы все ушли, этот человек Фиппс подождал, пока вы скроетесь из виду, а потом пригласил меня войти. Наверху есть только спальни, и такие пустые, что мне даже не нужно было переступать порог, чтобы убедиться, что там никто не прячется. Почти голые стены. Фиппс кажется достаточно богатым; так куда же он тратит все свои деньги? Внизу всё как обычно, за исключением того, что в передней комнате есть какая-то лаборатория. Сначала он не хотел меня туда пускать, но я настоял. Там было полно машин и книжных шкафов, а в углу стоял стеклянный резервуар с жидкостью, в которой плавало что-то вроде зелёной губки, покрытой пузырьками. Я не знаю, что это было, но от одного взгляда на неё меня чуть не стошнило.

Я думал, что осмотрел весь дом, а потом услышал шаги, приближающиеся снизу. На кухне появилась женщина — жена Фиппса, — и я вошёл, чтобы спросить её, где она была. Хозяин бросил на неё предупреждающий взгляд, но она уже выпалила, что находилась в подвале. Фиппс, похоже, не хотел допускать меня туда, но в конце концов, он открыл люк в полу кухни, и мы спустились на несколько ступенек. Подвал довольно большой и пустой. Инструменты и стеклянные панели, и что-то похожее на ряд статуй, завешенных тканью; нигде нельзя было спрятаться.

Я как раз направлялся обратно к лестнице, когда заметил дверь в стене слева. На ней имелось множество резных изображений, а в верхней половине — стеклянное окошко, но в подвале было слишком темно, чтобы я мог видеть сквозь стекло; во всяком случае, это выглядело как хорошее укрытие. Когда Фиппс увидел, куда я иду, он крикнул что-то насчёт опасности и стал поспешно спускаться по лестнице. Сначала я не мог понять, как открыть эту дверь, потому что на ней не было ручки, но потом я заметил кирпич в стене справа от неё. Он выглядел расшатанным, и я толкнул его внутрь. Раздался какой-то скрежещущий звук, и ещё один, источник которого я не мог определить в тот момент, но теперь я думаю, что это был Фиппс, бегущий наверх.

Я не понял, что произошло потом. Дверь распахнулась, как я и ожидал, надавливая на кирпич, и тут в подвал хлынул поток воды! Я не знаю, что находилось за той дверью — вода отбросила меня назад слишком быстро, чтобы я успел что-нибудь разглядеть, но на мгновение мне показалось, что в дверном проёме стоит какая-то фигура, прежде чем её увлекло в подвал вместе с водой. Я видел её только как тень, но она была похожа на нечто из кошмара — возвышающаяся — без шеи — деформированная — тьфу! Конечно, ничего подобного быть не могло. Наверное, это была одна из тех статуй, о которых я рассказывал до этого. Больше я её не видел, и ничего другого не помню, пока вы не привели меня в чувство возле дома. Но что это за человек, у которого в доме есть двери, ведущие к подземным рекам?»

В дверь Фиппсов долго стучали, но ответа не дождались, да и сами люди из поисковой группы не особенно хотели входить в этот дом мрачных тайн. Они ушли, намереваясь вернуться позже с ордером на обыск, но каким-то образом это намерение было забыто по их возвращении в Брайчестер. Последующая поимка беглого преступника восстановила некое подобие здравомыслия, и странные слухи о катакомбах, населённых демонами, почти забылись.

II

Смерть Джеймса Фиппса наступила в 1898 году, в день завывающего ветра, когда из-под земли в дальних холмах глухо доносились странные ритмы; жители района говорили о невидимом первобытном племени в горах, которое пело в ночных пещерах, хотя профессора университета в Брайчестере пытались убедить население, что это шум подземных рек. Ночные козодои, которые то и дело проносились над холмами, кричали с каким-то особенным ожиданием, словно надеялись захватить душу умирающего, на что намекали легенды, существующие в этой местности. В течение долгого времени в тот майский полдень, с той стороны закрытого ставнями окна на верхнем этаже доносился странно искажённый голос Фиппса; временами казалось, что он обращается к кому-то, а иногда голос превращался в завывание, передающее бессмысленные обрывки на неизвестных языках. Только после восхода искаженной миазмами луны раздался мучительный стон умирающего, за которым последовал дружный крик испуганных козодоев, сидевших на деревьях и наблюдавших сверкающими глазами за домом с другой стороны реки. Они улетали, словно спасаясь от какого-то преследующего их ужаса, который, по мнению некоторых свидетелей, пытался поймать этих ловцов душ. Тут же послышались еле слышные шаги на лестнице в доме, за которыми последовал скрип петель и приглушенный всплеск, по слухам, доносившийся из нижних помещений дома.

Ничего не было слышно о захоронении останков Джеймса Фиппса, хотя сын сказал, что предпочёл сам избавиться от покойника. Жители Клоттона могли понять это, так как труп человека, который, по-видимому, прожил более ста лет и тайно занимался неизвестными науками и экспериментами, обязательно следовало скрыть от глаз любопытных. Весьма вероятно, что это причудливое суеверие ведёт своё происхождение от припозднившихся путешественников, которые видели кого-то очень похожего внешне на Фиппса вблизи различных холмов, увенчанных кольцами монолитных камней, много лет спустя после его смерти; но эти же самые холмы с каменными вершинами часто издавали тошнотворный запах рептилий, который не так легко объяснить, если не связать его с последующими событиями.

Лайонел Фиппс и безымянная женщина из Темпхилла остались в доме одни, и между ними, очевидно, сразу же возникли разногласия. В течение нескольких дней за ставнями лаборатории, где, как считалось, сын изучал книги, доставшиеся ему по наследству, в большинстве случаев горел свет. Это привлекло внимание хозяйки соседнего дома, Мэри Аллен; и так как она могла легко слышать разговоры из соседнего дома через тонкую стену, когда ей было интересно, её открытия предоставили Филиппу Честертону очень полезную информацию. Например, через несколько дней после смерти Фиппса миссис Аллен случайно услышала интересную перебранку. Она слышала только часть, входя в свой собственный дом как раз в тот момент, когда Лайонел Фиппс начал сердито кричать.

— Мне нужны таблицы для определения положения орбит, говорю тебе, — кричал сын. — Он, должно быть, где-то переписал их, но здесь об этом ничего нет. Если он оставил их в лаборатории, то сейчас их там точно нет — ты уверена, что не видела их?…

— Я их не видела, — последовал испуганный ответ. — Ты же знаешь, что я и близко к ним не подхожу. Может быть, я и была на собрании в Темпхилле, но такие вещи пугают меня больше, чем то, что я узнала там, внизу… Почему ты продолжаешь лезть в это дело? Тот, кто закрыл его снаружи, должен был знать, что он делает, так почему же вы так стремитесь освободить его?

— Это ты взяла таблицы, не так ли? — пригрозил Лайонел Фиппс. — Ты забрала их, поэтому я не могу впустить их обратно!

— Нет, нет, не видела, — запротестовала мать. — Не делай поспешных выводов, пока не осмотришь весь дом.

Это временно удовлетворило Фиппса, который, по-видимому, отправился в лабораторию, так как через несколько минут там снова зажглась лампа. Однако обыск дома оказался тщетным, и произошёл ещё один яростный спор. Мать по-прежнему настаивала на том, что не знает ни о тайнике с записями, ни о том, что именно искал её сын.

— Что ж, — согласился Фиппс, — может быть, и так, но теперь это уже не имеет значения. Прежде чем настанет время, я съезжу в Лондон и посмотрю в Британском Музее экземпляр «Некрономикона»; там обязательно будет таблица. И не пытайся убедить меня не продолжать работу отца! Конечно, тебе необязательно оставаться здесь — возможно, будет лучше, если ты вернёшься на свой шабаш в Темпхилле. Сатанизм намного безопаснее, не так ли?

— Ты же знаешь, что мне нужно… начала было его собеседница.

— О, конечно, я забыл, — насмешливо признал Лайонел Фиппс. — Ладно, только не вмешивайся в мои дела — я этого не потерплю.

Ожидаемая поездка в Лондон и Британский Музей состоялась в начале 1899 года, и Лайонелу Фиппсу не составило особого труда получить доступ к той части библиотеки, где хранились более редкие книги. Библиотекарю не понравилось бледное лицо и худоба посетителя, но он с готовностью отпер книжные шкафы, в которых хранились запретные сочинения. Фиппс быстро понял, что чудовищная работа Абдула Альхазреда будет бесполезна в его поисках; хотя она и содержала астрологическую таблицу, но очень неполную и давно устаревшую. Ещё более древняя «Книга Эйбона» с записями знаний древней цивилизации, казалась Фиппсу возможным источником нужной информации. Библиотекарь обнаружил, что Фиппс пытается найти положение какой-то сферы Глю'ухо в неясной связи с системой орбит в некую осеннюю ночь — Глю'ухо в переводе с этого ужасного первобытного языка означало звезду Бетельгейзе. Фиппс быстро нашёл и переписал ту малоизвестную таблицу в полной «Книге Эйбона», которая рассчитывает позиции явно далёких миров. Библиотекарь вздрогнул, когда заглянул через плечо посетителя и перевёл названия Альдебарана и Гиад в записях Фиппса. Кроме того, ему не нравилась походка этого посетителя, когда тот выходил из комнаты, издавая эхо, потому что, по-видимому, ему было трудновато использовать свои конечности. Библиотекарь, возможно, задрожал бы ещё сильнее, если бы знал о предстоящих результатах этого визита.

Возвращение Фиппса поздно вечером в свой дом в Речном Переулке привело к самой серьёзной и последней ссоре между двумя оставшимися обитателями дома. Ближе к концу оба орали друг на друга, и слушавшая их миссис Аллен находила их возгласы ужасающими.

Фиппс что-то кричал, и это заставило миссис Аллен прислушаться.

— Ладно, попробуй меня остановить, — заявил он матери, — и я забуду про необходимую операцию в следующий раз, когда тебе она понадобится. Тебе стоит быть благодарной, иначе ты долго не протянешь. Тебя бы даже не было на этой земле, если бы не та встреча в Темпхилле. Ты расскажешь им о моих планах, хорошо? Если бы люди в этом городе знали, что они нашли в Темпхилле в 1805 году сразу после того, как встретились, от тебя бы быстро избавились…

Она закричала в ответ:

— Люди в этом городе ничего не смогут сделать, если ты продолжишь работу своего отца — в Клоттоне будут другие обитатели. Разве туннеля от ворот до подвала недостаточно?

— Ты же знаешь, что я не смогу защитить себя, если пропущу их через вход в подвал. — речь Фиппса звучала оборонительно.

— Значит только потому, что ты трус, ты должен пропустить их в другую сторону? — возмутилась она. — Как только знак будет удалён, их уже не удержать — они будут размножаться до тех пор, пока не вернут Древних на Землю. Ты этого хочешь?

— Почему бы и нет? — ответил сын. — Мы оба поклоняемся Древним; речные существа не причинят мне вреда. Мы будем существовать бок о бок, как Их жрецы, пока Они не вернутся, чтобы править миром.

— Бок о бок… Ну, и наивен же ты, — усмехнулась мать Фиппса. — И всё же, возможно, противопоставления Фомальгаута и Гиад будет недостаточно; даже ты можешь устать, когда придётся ждать более тридцати лет… я не останусь, чтобы посмотреть, что произойдёт. Я вернусь в Темпхилл и попробую сделать то, что должно было свершиться много лет назад — возможно, это будет самое лучшее.

Около одиннадцати часов вечера парадная дверь дома Фиппсов открылась, и странная женщина вышла на улицу. Туманная и страшная картина представилась настороженно наблюдавшей за соседями Мэри Аллен: вдова Джеймса Фиппса пробиралась между тёмными домами под бледной, как лич, луной той полупаралитической походкой, которая, казалось, была свойственна всему семейству Фиппсов. Больше о ней ничего не слышали, хотя в нескольких милях от Клоттона кто-то видел женщину, которая очень медленно и с некоторым трудом шла по дороге в сторону Темпхилла. При свете дня люди обнаружили необычную и ужасную вещь — женский скелет, словно упавший на обочину. Наиболее правдоподобным объяснением было похищение этого скелета с кладбища, и этот случай мало обсуждался. Другие же, до чьих ушей это дошло, однако, связывали его с неопределёнными ссылками на то, что «должно было случиться столетие назад».

После ссоры с матерью Лайонел Фиппс начал совершать всё большее число поездок к тому речному мосту, построенному в незапамятные времена, и было замечено, что он часто спускается вниз, чтобы заглянуть в воду. По ночам он выходил на улицу в разное время и с чрезмерным нетерпением рассматривал небо. В такие моменты он, казалось, интересовался той частью, где, судя по заданным направлениям, должен был подняться Фомальгаут. К концу марта 1899 года нетерпение Фиппса начало ослабевать, а в библиотеке всё чаще зажигался свет. Он, казалось, готовился к чему-то чрезвычайно важному, и те, кто слышал звуки, доносившиеся из закрытой ставнями лаборатории, предпочитали не думать о том, чего же он ждёт.

В начале осени случилась та самая ночь, о которой жители Брайчестера говорят уже неохотно. Фомальгаут тогда сиял, как глаз некоего пространственного наблюдателя над горизонтом, и люди начали нашёптывать друг другу множество историй об участившихся происшествиях вокруг Глостершира и Северна. Грохот холмов становился всё громче и отчётливее, и не раз путники, вынужденные идти лесными тропами, чувствовали, как мимо них проносятся огромные и невидимые существа. Среди деревьев мелькали чудовищные силуэты, они порхали над каменными кругами на холмах, а однажды в Брайчестер прибежала женщина, крича о чём-то очень похожем на дерево, но внезапно изменившем форму. Однажды ночью, в самый разгар этих странных событий, Фиппс провёл свой первый эксперимент.

Вечером, в конце октября 1899 года, его видели выходящим из дома с каким-то длинным металлическим стержнем в руках. Он прибыл на берег реки около моста примерно в полночь и сразу же начал петь ритуальные песни. Через несколько минут шум холмов усилился вдвое, и совсем рядом, у самого моста, раздался странный звук — чудовищное низкое кваканье, разнёсшееся по всей округе. То, что казалось незначительным землетрясением, последовало непосредственно за началом кваканья, сотрясая берег реки и вызывая лёгкое волнение в воде, и не более того. Затем Фиппс исчез под мостом, и на фоне его непрерывного пения послышался скрежет металла о камень. За этим звуком последовал подземный шум, сопровождаемый нарастающим хором бессловесного карканья и шороха, как будто циклопические какие-то тела скользили, касаясь друг друга в каком-то склепе или яме, с тошнотворно усиливающимся, чужеродным запахом рептилий. Но ничего не было видно, хотя скрежет металла о камень продолжался с ещё большей яростью. Наконец, Фиппс снова появился в тени моста с выражением покорности на лице. Он вернулся к дому в переулке, когда этот отвратительный шум затих позади него, и вошёл внутрь, тихо прикрыв за собой дверь. Почти сразу же свет просочился из закрытой ставнями лаборатории, где, по-видимому, он вновь стал изучать унаследованные документы.

Похоже, Фиппс начал сомневаться, правильно ли он произносит заклинание, потому что именно это он и сказал библиотекарю Британского Музея Филиппу Честертону — сейчас мы уже переходим в 1900 год. Фиппс предпочёл не говорить, какое заклинание ему нужно и что он надеется вызвать с его помощью. На этот раз он воспользовался «Некрономиконом» для своих поисков, и Честертон заметил, что Фиппс, по-видимому, заинтересовался теми страницами, которые касались существ, способных управлять стихиями. Он переписал отрывок и перешёл к другой части книги. Честертон, читая через плечо собеседника, заметил, что тот проявляет немалый интерес к следующему отрывку, и содрогнулся при мысли о возможных причинах этого.

«Как во времена морей, покрывавших всю Землю, когда Ктулху обладал властью над всем миром, а другие летали в безднах космоса, так в некоторых местах Земли будет найдена великая раса, пришедшая извне, жившая в городах и поклонявшаяся в тёмных пещерах в глубинах. Их города остаются под землёй, но Они редко выходят из Своих подземных обиталищ. Они были заточены в определённых местах печатью Старших Богов, но могут быть освобождены с помощью слов, что известны немногим. То, что стало их домом в воде, будет освобождено водой, и когда Глю'ухо будет в правильном положении, эти слова вызовут наводнение, чтобы поднять и снять, наконец, печать тех, кто из Глю'ухо».

Фиппс признался библиотекарю, что ему придется довольно долго ждать, прежде чем он сможет сделать хоть что-нибудь для освобождения того, что, как он знал, существует, но, — продолжал он, — пройдёт совсем немного времени, прежде чем жители Клоттона увидят фигуры, шагающие по их улицам средь бела дня, которые ночью сведут их с ума! В прежние времена шогготы избегали тех мест, где Они смотрели из глубины на неосторожных прохожих — как вы думаете, каково будет воздействие на человека, который увидит, как Их огромные головы вырываются на поверхность — и увидит то, что они используют вместо глаз, чтобы наблюдать?

Затем Фиппс ушёл, вероятно, решив, что сказал слишком много, и Честертон остался один, погрузившись в размышления. По прошествии времени он начал расследовать дела этого сверхъестественного существа, жившего в Речном Переулке; и когда у Честертона возникла ужасная мысль относительно женщины из Темпхилла, он связался со одним своим знакомым в этом городе. Ему сказали, что в 1800-х годах существовали легенды о чудовищном шабаше, который проводился в искусственных пещерах под кладбищами. Часто вскрывались склепы, и вновь погребённые трупы выкапывались и оживлялись с помощью некоторых ужасных формул. Были даже намеки на то, что эти живые трупы брались в жены или мужья избранными членами культа, ибо дети, рождённые в результате таких погребальных обрядов, обладали первобытной силой, которая по праву принадлежала только чуждым божествам.

Честертон был так потрясён тем, что он узнал и подозревал до этого, что он, по-видимому, решил предпринять определённые шаги. В 1901 году он оставил свой пост в Британском Музее и переехал в дом на Болд-Стрит в Брайчестере, устроившись работать библиотекарем в тамошнем университете. Он был полон решимости воспрепятствовать намерениям Лайонела Фиппса, и те, кто навещал Честертона в его доме в Брайчестере, где тот жил один среди своей обширной коллекции книг, уходили от него в странной тревоге, наслушавшись бредовых и бессвязных рассказов. Во время библиотечных часов в университете Честертон не выказывал никаких признаков такого умопомрачения, которое проявлялось в его домашних беседах, кроме странной нервозности и озабоченности. Но в свободное время он имел склонность говорить о безымянных существах в устрашающей манере, описывая отвратительных тварей частично и намёками, обещая космические откровения, если слушателям хватит терпения.

«Да поможет нам Бог — какие ещё инопланетные силы есть у Лайонела Фиппса, какие замыслы дремлют в голове этого безумца? Та женщина, которую Джеймс привёз со встречи в Темпхилле, о которой он никогда не говорил — была ли она просто одной из участниц шабаша или чем-то, что они подняли из могилы с помощью своих ужасных ритуалов? Согласно подслушанному диалогу Лайонела, со своей матерью, он должен был выполнять какие-то операции, чтобы она продержалась — возможно, он имел в виду, что она распадётся, если он не сохранит ее ужасную полужизнь… И теперь у Фиппса есть информация, которую он искал, и никто не знает, что он может с её помощью сделать. Какой скрытый ужас он собирается выпустить оттуда, где, по его сведениям, этот ужас прячется? Он сказал, что ждать придётся долго — если знать правильные слова, то можно будет запечатать всё, что пребывает в ожидании… Или, вероятно, можно уничтожить самого Фиппса — в конце концов, существо, рождённое от такого ненормального союза, должно быть подвержено тайным влияниям…»

Как и следовало ожидать, те, кто слышал странные бредни Честертона, не реагировали на них. Такие вещи могли происходить в Темпхилле или Гоутсвуде, но они не могли повлиять на здравомыслящих жителей Брайчестера, где колдовство, по крайней мере, не практиковалось открыто.

Прошло более тридцати лет, и не произошло ничего, что могло бы поколебать самодовольство тех, кто с такой уверенностью отвергал теории Честертона. Конечно, сотрудники университета часто сталкивались с ужасами, о существовании которых они и не подозревали, так как иногда их призывали обезумевшие жители различных поселений, чтобы справиться с необычными тварями, что выползали из своих укрытий. 1928 год стал особенным годом ужаса, с необъяснимыми событиями во многих местах, как вокруг Северна, так и далеко за его пределами; и профессора теперь были более склонны верить диким рассказам о существах из другого плана существования, которые вторглись в эту вселенную. Но Честертон всегда был очень сдержан в присутствии авторитетов, и он ошибочно полагал, что они объяснят любую неестественную ситуацию якобы научным способом. Он всё больше и больше читал астрологические таблицы и тайные книги, и вздрагивал, когда замечал, как близко звёзды приближаются к определённым позициям. Возможно, он уже тогда разрабатывал план уничтожения легендарной угрозы, которую должен был выпустить Фиппс; записи Честертона не проясняют этот момент.

Тем временем среди более доверчивых обитателей Клоттона нарастал ужас. Они обратили внимание на громкость шума в холмах и поспешили отметить частые визиты Фиппса к мосту через медлительную реку и то, как посреди ночи вспыхивали огни в его лаборатории. Важность, придаваемая, казалось бы, тривиальной находке, сделанной ребёнком в Речном Переулке, была поразительна, ибо всё, что было найдено, — это торопливый набросок на клочке бумаги. Лихорадочные поиски этого клочка Честертоном, когда он услышал о нём, поразили более просвещённых людей, знавших его; хотя те, кто учился в Брайчестерском университете, возможно, не имели склонностей к насмешкам, поскольку они были знакомы с вещами, существование которых не признается наукой.

Когда Честертону удалось раздобыть набросок и сравнить его с иллюстрацией из «Некрономикона», он обнаружил, что они изображают один и тот же вид воплощённого уродства, хотя и в совершенно разных позах. Единственным правдоподобным объяснением этого наброска было то, что кто-то, неистово подслушивающий у дома Фиппса, скопировал какую-то картину, мелькнувшую сквозь ставни; по крайней мере, именно это предположила миссис Аллен, отдавая Честертону тот самый клочок. Сравнивая иллюстрацию из «Некрономикона» и набросок на бумажке, Честертон составил изображение некоего существа, хотя детали обеих картин были расплывчатыми. Из эллиптического тела торчали восемь крупных рукоподобных отростков, шесть из которых были снабжены плавниками, а два других — щупальцами. Четыре ноги с перепонками на концах располагались в нижней части тела и использовались для ходьбы в вертикальном положении. Две другие находились рядом с головой, и их можно было использовать для передвижения подобно крокодилу. Голова соединялась непосредственно с телом, она была овальной и безглазой. Вместо глаз в центре головы располагался отвратительный губчатый, круглый орган; над ним росло что-то отвратительно похожее на паутину. Ниже располагалась похожая на рот щель, которая тянулась, по крайней мере, на половину окружности головы, окаймлённая с каждой стороны щупальцевидным придатком с чашевидным наконечником, очевидно, он использовался для доставки пищи в рот. Всё это было больше, чем просто чуждое и ужасающее чудовище; оно было окружено аурой невероятного, затерянного в вечности зла.

Узнав об этом, жители Клоттона ещё глубже погрузились в истерический страх. И они быстро поняли, что Фиппс становится всё более скрытным в своих ночных приключениях — он выбирал хитрые маршруты для посещения реки, и делал это всё чаще. В то же самое время, хотя никто другой не знал об этом, Филипп Честертон отмечал приближающееся соединение звёзд и скоплений, которое, как говорили, предвещало ужасные события. Более того — он боролся с желанием уничтожить существо в том доме в Речном Переулке, прежде чем скрытая первобытная раса сможет освободиться. Ибо Честертон собрал мощную формулу из разных страниц Альхазреда, и он чувствовал, что она может уничтожить выживших Фиппсов и загнать подземных существ обратно в их тюрьму. Но осмелится ли библиотекарь высвободить элементарные силы даже ради того, чтобы предотвратить такую чудовищную угрозу, которую он ожидал? Он размышлял над рисунками ужасного существа, и страх перед силами, с которыми Честертону предстояло сразиться, отступил.

Так уж случилось, что в ночь на 2 сентября 1931 года двое мужчин пытались отодвинуть завесу, что скрывает затаившиеся аморфности за пределами нашего плана существования. Пока ночные козодои выжидательно кричали в холмах, а всё возрастающие сообщения о безымянных тварях, попавшихся на глаза случайным путникам, наводили ужас на суеверных, в кабинете Филиппа Честертона до глубокой ночи горел свет, и он стучал в странный чёрный барабан, добытый им в университете, повторяя ужасное заклинание, которое сам же и придумал. В то же самое время Лайонел Фиппс стоял на мосту через приток Северна, глядя на Фомальгаут, сверкающий над горизонтом, и выкрикивал слова, которых не слышали на Земле целую вечность.

Только благодаря удивительному совпадению случилось так, что группа горожан с винтовками возвращалась со стрельбища и тропа вела их вдоль берега реки Тон. Кажется даже неправдоподобным, что они направлялись к мосту как раз в тот момент, когда Фиппс завершил свое шокирующее призывание. Во всяком случае, люди видели, что произошло, когда истерически кричащий голос умолк; и они рассказывают о таких ужасных вещах, что можно только благодарить находящегося далеко Честертона за его магическое вмешательство. «То, что стало их домом в воде, будет освобождено водой», — сказал Альхазред, и слова давно умершего чародея нашли подтверждение в этой хаотической сцене.

Молния, казалось, ударила прямо в мост, и разрушенная каменная кладка опоры на мгновение обнажила круглую печать, вырезанную в виде огромной звезды, прежде чем вода бросилась скрывать ее. Затем начался потоп, и группа наблюдателей едва успела отскочить назад, прежде чем поток воды обрушился на берега и с невероятной силой ударил в то место, где появился высеченный круг. Из-под пульсирующей воды донёсся какой-то странный звук, и когда трое мужчин из группы стрелков, наблюдавших за происходящим, попятились назад, огромный круглый, каменный диск с грохотом снесло волной воды и выбросило на берег. Это была печать над легендарным проходом в скрытый город инопланетных существ.

То, что произошло после этого, переросло в шокирующий ужас. В этот момент Честертон приближался к завершению своего заклинания; иначе то, что нашли мёртвым на берегу реки, никогда бы не было уничтожено людьми. Удивительно, что они сохранили достаточно здравомыслия, чтобы попытаться сделать это.

Когда приливная волна начала замедлять свою скорость, трое невольных наблюдателей увидели тёмный объект, нарушивший однородность поверхности. Затем из воды поднялось гигантское чёрное существо и с отвратительным чавкающим звуком понеслось через берег к ближайшему городу. Однако у всех троих не было времени, чтобы сосредоточиться на приближающейся фигуре, потому что в этот момент Фиппс повернулся к ним. В тусклом лунном свете они увидели, как он отвратительно усмехнулся, и в его глазах появилось выражение жуткого зла. Фиппс двинулся к мужчинам, его глаза, казалось, пристально смотрели на каждого из них; и они заметили, как он поманил кого-то за собой, после чего раздался звук, как будто что-то огромное выплеснулось из реки. Но они не могли видеть, что скрывалось за спиной Фиппса.

— Итак, — усмехнулся этот получеловек, что стоял перед ними, — это все силы, что могут противопоставить мне великие Старшие Боги?

Очевидно, он неправильно понял истинные намерения троих перепуганных мужчин.

— Что вы знаете о Великих Древних — тех, кто просочился со звёзд, из которых существа, которых я освободил, всего лишь слуги? Вы и ваши «Фрагменты Челено», и ваши ребяческие звёздные знаки — что вы можете сказать о реальности, на которую намекают эти полускрытые откровения? Вы должны быть благодарны, идиоты, что я собираюсь убить вас сейчас, прежде чем раса внизу снова воцарится на Земле и впустит тех, кто снаружи!

И он двинулся к мужчинам с тем же устрашающим выражением в глазах.

Но наблюдатели смотрели в полном ужасе не на Фиппса. Лунный свет, каким бы слабым он ни был, показывал им то, что возвышалось рядом с колдуном, на два фута выше его самого, и оно бесшумно ковыляло к людям. Они увидели сияющую сеть волокон над одним глазным органом, колышущиеся щупальца вокруг зияющего разреза рта, шокирующую чужеродность восьми членов… а затем произошли две вещи.

В ту минуту, в своём доме в Брайчестере, Филип Честертон произнёс последнее слово мучительно разработанной им магической формулы. И когда первый из мужчин людей вслепую направил винтовку на двух мерзких тварей, стоявших перед ним, необъяснимые силы, должно быть, вступили в бой. Только это могло объяснить, почему пули действительно пронзили инопланетную амфибию, освобождённую Фиппсом, потому что тварь упала навзничь и несколько секунд ужасно хрипела, а потом скорчилась и затихла. Как только Фиппс увидел это, он бросился на ближайшего человека, который выстрелил повторно. Перемена, происшедшая с Лайонелом Фиппсом, должна была действительно произойти быстро, потому что человек с винтовкой, защищаясь от удара прыгнувшей на него фигуры, был поражён скелетом, одетым в лохмотья плоти, которые разлетелись при соприкосновении.

Наполовину впав в истерику, троица повернулась к реке, где происходило ещё большее чудо. Возможно, движимые призывом Честертона, осколки разбитой печати восстанавливали свою первоначальную форму и расположение. Вероятно, только воображение заставило свидетелей подумать, что они видели фигуру, унесённую обратно в потайной проход; во всяком случае, несомненно, что то, что лежало внизу в этой забытой веками тюрьме, было теперь снова запечатано в этом затонувшем убежище.

Козодои приглушённо кричали, и бурление воды почти прекратилось. Свидетели ещё не могли заставить себя взглянуть на чудовище, в которое они стреляли, чтобы убедиться, что оно мертво. Вместо этого они уставились на соседний Клоттон, к которому некоторое время назад направилась смутная фигура. Чудовище из потустороннего мира, наконец, вырвалось на свободу.

III

К тому времени, как Филипп Честертон добрался до берега реки за Клоттоном, произошло уже несколько событий. Честертон, спешивший посмотреть на последствия своего вмешательства, задержался из-за необходимости купить бензин, а также из-за неуверенности в том, где может находиться колдун; хотя он знал, что этот человек будет где-то рядом с водой; прошло некоторое время, прежде чем прыгающие огни и шум множества людей, прибывших из соседнего города, привлекли его к мосту. Там он нашёл больше вещей, чем ожидал.

Толпа в любом случае собралась бы у моста, так как шум выстрелов и другие явления привлекли бы их, но на самом деле они были вынуждены эвакуироваться из Клоттона. Построенный выше обычной поймы реки Тон, город был частично затоплен аномально вызванным наводнением; участок вблизи реки превратился в болото затопленных улиц и подвалов. Те, кому пришлось покинуть свои дома, направились к мосту — берега реки на самом деле располагались выше, чем лежащий в низине деловой квартал Клоттона, а холмы на другой стороне города, представляли опасность ночью, если кто-то хотел поспешить за помощью в Брайчестер. На мосту, конечно, уже обезумевшие горожане увидели сцену, которая только усилила их истерику; и её не смягчали рассказы некоторых из них. Честертон отчётливо слышал стенания одной женщины, когда подошёл к людям. Она говорила следующее:

«Я как раз собиралась ложиться спать, когда услышала эти выстрелы и крики внизу, на реке. Я спустилась вниз и выглянула через парадную дверь на улицу, но ничего не увидела. Как бы то ни было, вся эта беготня вверх и вниз разбудила меня, так что я пошла на кухню и взяла снотворное. Как раз, когда я возвращалась через гостиную, я услышал что-то вроде… ну, я не знаю; это было похоже на то, что кто-то бежит, но босиком, и что-то вроде шлепков. Я выглянула из окна, но там ничего не было. А потом что-то пролетело мимо — большое, чёрное и блестящее, как рыба. Но одному Богу известно, что это было! Его голова находилась на одном уровне с моей, а ведь окно в семи футах над землёй!»

И это было не всё, что Честертон услышал, когда приехал. Он еще не видел ни пугающе неполных останков Фиппса, ни того другого существа, лежащего в тени на некотором расстоянии от колдуна, потому что толпу искусно оттеснили от двух чудовищ удивительно здравомыслящие мужчины — те самые трое, что были частично ответственны за их уничтожение. Теперь, однако, все они, инстинктивно почувствовав духовную силу Честертона, приблизились к нему и начали рассказывать о своём ужасном опыте, дополняя рассказ указанием на останки Фиппса и его ужасного спутника. Хотя у библиотекаря уже сложилось представление о внешности речных созданий, он не смог подавить вздоха отвращения, когда жуткое существо открылось ему. Набросок и иллюстрация к «Некрономикону» воспроизводили не всё; они не показывали прозрачности полужелатиновой плоти, обнажающей подвижные органы под кожей. Не показывали они и шаровидный нарост над мозгом. Честертон мог только содрогаться, думая о его назначении. Когда мужчины пошевелили тело, его рот открылся, и библиотекарь увидел, что у существа не было зубов, но шесть рядов мощных щупалец переплелись поперёк горла.

Честертон отвернулся, испытывая тошноту от этого конкретного символа космического отчуждения, чтобы отойти назад и поговорить с одним или двумя свидетелями из испуганной толпы, которые понятия не имели о том, что лежит рядом с ними. Он снова обернулся, когда сзади раздался сдавленный крик ужаса, и под быстро опускающейся луной он увидел одного из трёх мужчин, что сражался против щупалец речного чудовища. Оно полу-стояло на четырёх нижних лапах и тащило мужчину к истосковавшимся конечностям вокруг рта. Шаровидное устройство в голове пульсировало и проходило через шокирующие метаморфозы, и даже в этой позиции Честертон заметил, что прилив на мгновение почти добрался до ног людей, и вода переливалась в отверстие в голове над шаром.

Расстояние между широко раскрытым ртом и жертвой на мгновение уменьшилось, в то время как спутники мужчины стояли, казалось, парализованные ужасом. Честертон выхватил из рук одного из них винтовку, прицелился и застыл в нерешительности. Вспомнив, что существо было выведено из строя второй пулей только из-за его собственного заклинания, Честертон засомневался — сможет ли ещё один выстрел нанести какой-нибудь вред этому чудовищу. Затем, когда он увидел пульсирующую сферу, в его голове возникла догадка, и он, волнуясь, направил оружие на этот орган и нажал на спусковой крючок.

Раздался влажный взрыв, и наблюдателей забрызгало отвратительной мякотью. Они увидели, как существо опустилось на землю, его ноги задёргались в судорожной агонии. А потом произошло событие, о котором Честертон не стал писать, сказав лишь, что очень скоро от этого чудовища почти не осталось и следа.

И, как будто люди запоздало отреагировали на уничтожение существа, толпа теперь кричала в едином порыве ужаса. Прежде чем обернуться, Честертон увидел, что мужчина, захваченный монстром, тоже мёртв — то ли от чистого испуга, то ли от объятий щупалец, ибо там, где они вцепились, обнажилась человеческая плоть. Затем Честертон повернулся, чтобы посмотреть, что увидели горожане, и пока он смотрел в ту сторону, два его спутника вспомнили о том, что они заметили, направляясь в город в те последние сумасшедшие минуты.

Луна уже почти скрылась за горизонтом, и её бледные лучи освещали крыши домов Клоттона. Дымоходы стали похожи на чёрные монолиты, и на одной из ближайших крыш что-то двигалось. Оно споткнулось о неровную поверхность и, подняв свою голову на фоне луны, с вызовом уставилось на людей. Затем оно спрыгнуло на соседний дом и исчезло.

Это действие стало сигналом для ожидающей толпы. За одну ночь они повидали достаточно ужасов и теперь бежали по тропинке, которая, несмотря на свою близость к воде, казалась более безопасной, чем любой другой путь. Честертон смотрел, как гаснут огни вдоль чёрной реки, и вдруг кто-то коснулся его руки.

Он обернулся. Двое оставшихся членов отряда, убившего Фиппса, встали рядом, и один из них грубовато сказал:

— Слушай, ты же говорил, что хочешь уничтожить всех эти тварей из реки, а одна ещё осталась. Они убили Фрэнка, и мы считаем своим долгом отомстить за него. Мы не знаем, кто они, но они пришли и убили Фрэнка, так что мы, чёрт возьми, попытаемся убить их. Поэтому мы подумали, что если тебе понадобится помощь, чтобы убить последнего…

— Ну, я рассказал вам кое-что из того, что знаю, — сказал Честертон, — но… надеюсь, я не обижу вас, но… вы должны очень хорошо понимать некоторые вещи, чтобы соединить свою волю с моей, и я не знаю, согласитесь ли вы… чем вы вообще занимаетесь?

— Мы работаем на строительной площадке Пула в Брайчестере, — сказал один из них.

Честертон молчал так долго, что мужчины не могли понять, что же с ним случилось. Когда он снова посмотрел на них, в его глазах появилось новое выражение.

— Полагаю, я мог бы научить вас кое-чему из основ Йр-Нххнгр — понадобились бы недели, чтобы заставить вас визуализировать пространственные проекции, но, возможно, в этом не будет необходимости, если я просто дам вам копию заклинания, правильное произношение и линзы для обзора материи под обратным углом, если я смогу сделать это вовремя — да, эти простые стеклянные очки подойдут, если я поставлю фильтр, чтобы сместить цвета наполовину… Но вы не знаете, о чём, я говорю, чёрт возьми. Идёмте, я довезу вас до своего дома.

Когда они ехали по шоссе А38, Честертон снова нарушил молчание:

— Буду откровенен, я принял вашу помощь только потому, что вы работаете у Пула. Не то, чтобы я не рад помощи — чтобы использовать незадействованные части мозга, нужна жизненная сила. Я должен многому научить вас, и у нас есть только один вечер для этого; но сражаться с чудовищами сейчас, когда стемнело — это безумие. Нет, я думаю, что смогу использовать вас по-другому, хотя, возможно, вы сможете помочь с песнопением. Пока у меня есть репродукция этого тюленя в реке… и у вас есть время привыкнуть к искусственному обращению материи — я всегда делаю это без чьей-либо помощи, потому что тогда это не кажется таким уж странным.

Остановив машину на подъездной дорожке к Болд-Стрит, он сказал своим спутникам:

— Молитесь, чтобы он оставался возле воды, чтобы привыкнуть к условиям на поверхности. Если нет — они все партеногенетические существа, и очень скоро появится новая раса, которая очистит Землю. Человечество просто перестанет существовать.

IV

Следующий день был полон болезненно-яркого солнечного света и надвигающихся ветров. Честертон переписал магическую формулу в трёх экземплярах, один оставил себе, другие вручил строителям. Сейчас, в середине утра, библиотекарь и один из его помощников шли по улицам Клоттона, постепенно приближаясь к прибрежной части города. На берегу их ожидал третий участник мероприятия, как и его друг, он надел странные очки, которые Честертон приготовил накануне вечером; очки являлись решающей частью плана. В остальном берег реки был пуст — от человеческого трупа и остальных уже избавились.

Честертон сосредоточился на своей формуле, ожидая найти то, что, как он знал, скрывалось где-то среди заброшенных домов из красного кирпича. Странно, но он почти не испытывал страха, зная, что рядом притаилась ужасная амфибия, словно библиотекарь был орудием более могущественных, более элементарных сил. По завершению этой операции, сравнив впечатления, он обнаружил, что оба его спутника были охвачены очень похожими чувствами; далее, Честертон обнаружил, что у всех троих было общее видение — странное ментальное восприятие светящегося звездообразного объекта, вечно поднимающегося из бездны, где ползала живая тьма.

Внезапно из переулка выпорхнула гигантская фигура, издав оглушительное, полу-разумное карканье при виде двоих мужчин. Когда сообщник Честертона начал произносить заклинание, существо стало пятиться, но библиотекарь уже ждал его в нескольких метрах позади, на боковой улице, и тоже стал повторять формулу. Существо издало невнятный вопль и побежало в сторону реки, а двое последовали за ним, не переставая петь. Они медленно вели его к берегу и к тому, что ожидало там.

Эта погоня, должно быть, напоминала кошмар — скользкие булыжники затопленной водой улицы мелькали у них под ногами, старинные здания шатались и рушились по обеим сторонам, а шлёпающий ногами колосс бежал впереди Честертона и его помощника. И вот они миновали печально известный дом в Речном Переулке, и кошмарная процессия вырвалась на берег реки.

Третий член отряда пристально смотрел в ту точку, откуда они появились, и сразу же начал действовать. Он отпустил сцепление грузовика, в кабине которого сидел, приводя машину в нужное положение и наблюдая за маневрами охотников и жертвы в зеркало заднего вида. Возможно, существо понимало их замысел; во всяком случае, был ужасный момент, когда оно бросалось во все стороны. Но наконец, человек в грузовике увидел, что существо находится в нужном месте. Мужчины не могли прицелиться в его головной орган, потому что плоть головы была странно непрозрачной, как будто непрозрачность можно было контролировать по желанию; но пуля в теле парализовала его, как и предполагал Честертон. Затем водитель грузовика быстро принялся за работу.

На парализованное тело речного существа полилась струя быстро твердеющего бетона. Под поверхностью воды возникло лёгкое конвульсивное движение, затихшее, когда Честертон снова произнес заклинание. Затем он схватил предусмотрительно приготовленный железный прут и как можно быстрее вырезал на полутвёрдой бетонной поверхности копию той всепоглощающей печати под мостом.

Впоследствии Честертон вложил достаточно денег, чтобы строительная фирма воздвигла над этим местом двадцатифутовую башню с вырезанными на каждой стороне точными копиями печати — никогда не знаешь, какие агентства впоследствии попытаются воскресить то, что они похоронили. Когда жители Клоттона начали возвращаться, случайное замечание одного из двух строителей о том, что ещё какое-нибудь существо могло спастись бегством, заставило людей снести здания в прибрежном квартале с одобрения и с помощью Честертона. Они не обнаружили никого живого, хотя в доме Фиппса нашлось достаточно вещей, чтобы свести с ума одного из жителей и превратить многих других в безнадежных пьяниц. Это была не совсем лаборатория, поскольку находившиеся там предметы, в основном, выглядели бессмысленными для большинства искателей, хотя на стене висела большая и подробная фотография, предположительно оригинал того наброска, что приобрёл Честертон. Но в подвале ситуация оказалась гораздо хуже. Звуки, доносившиеся из-за двери в стене подвала, были достаточно неприятны, как и то, что можно было разглядеть сквозь укреплённую стеклянную перегородку; некоторые из мужчин были крайне встревожены ступеньками за ней, уходящими в чёрные как смоль воды ужасающей глубины. Но человек, который сошёл с ума, клялся, что огромная чёрная голова поднялась из чёрной воды как раз на пределе видимости, а за ней последовало чёрное сияющее щупальце, которое манило его вниз, к невообразимым зрелищам.

Со временем оставшаяся часть Клоттона была вновь заселена, и те, кто в наши дни знает хоть что-то о том периоде ужаса, склонны относиться к нему как к неприятному событию в прошлом, которое лучше не обсуждать.

Возможно, им не стоит так говорить. Не так давно двое мужчин ловили лосося в Тоне и наткнулись на нечто, наполовину погружённое в воду. Они вытащили его, а потом почти сразу же облили керосином и подожгли. Один из них вскоре после этого напился до такой степени, что стал рассказывать о том, что они обнаружили; но те, кто слышал его, никогда не упоминали о том, что рассказал тот рыбак.

Есть более конкретные доказательства в поддержку этой теории. Я сам не так давно был в Клоттоне и обнаружил яму на пустыре в том месте, где раньше располагалась Каннинг-Роуд, недалеко от реки. Должно быть, именно эту яму видели искатели, потому что они говорили о грубо вырубленных ступенях, и на каждой имелся вырезанный пятиконечный символ; лестница вела вниз, в бездонную тьму. Бог знает, как далеко она уходит; я спустился немного вниз, но меня остановил звук, который эхом отозвался в той темноте. Должно быть, это был шум воды, и я не хотел попасть в водяную ловушку; но именно тогда звук казался похожим на нечеловеческие голоса, хором квакающие вдалеке, подобно лягушкам, поклоняющимся какому-то закопанному в болоте чудовищу.

Так что клоттонцам следует быть настороже, проходя возле реки и загадочной башни, они должны высматривать всё, что может выползти из этого отверстия, ведущего в какую-то подземную страну мерзостей, порождённых звёздами. В противном случае — кто знает, как скоро Земля может вернуться через забытые циклы во времена, когда города на её поверхности строились другими тварями, а не человеком, и ужасы из космоса беспрепятственно ходили по ней?

Перевод: А. Черепанов

Ноябрь, 2019

Рэмси Кэмпбелл

УЖАС ПОД УОРРЕНДАУНОМ

Рэмси Кэмпбелл. «The Horror Under Warrendown», 1995. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Вы просите меня хотя бы намекнуть, почему я отказываюсь открывать детские книги? Когда-то я зарабатывал себе на жизнь, сочиняя их. В те времена, когда имитация реальности, которой торговали вразнос мои коллеги по ремеслу, становилась всё более грязной, а фантазии — более постыдными, я нёс невинность из магазина в магазин или же с гордостью думал, что занимаюсь благим делом. Теперь вид детской классики в витрине книжного магазина заставляет меня бежать, куда глаза глядят. Казалось бы, чем более безобидна книга, тем более невыразима истина, скрытая в ней. Но есть книги, одна мысль о которых пробуждает у меня неприятные воспоминания. Я хотел бы насовсем забыть про них, и просил бога в своих молитвах помочь мне сделать это.

Это случилось, когда я работал в Бирмингеме, а Уоррендаун являлся только названием на указателе по дороге в Брайчестер — дороге, которую я избегал, и не только потому, что в той стороне не имелось книжных магазинов. Не интересовал меня и маршрут, тянувшийся на несколько миль дальше указателя «Уоррендаун» через Клоттон, небольшое поселение, что, казалось, пребывало в значительной степени запустения. Там насчитывалось лишь несколько обитаемых домов, сгрудившихся по обе стороны реки. На её берегу стоял бетонный памятник, надписи на котором стали нечитаемы из-за воздействия климата и наросшего на них мха. Я никогда не любил сельскую местность, рассматривая её в лучшем случае как способ добраться из одного города в другой, и теперь застойный, почти рептильный запах и холодная дымка, окружавшие Клоттон, казалось, липли к моей машине. От такой неприятной атмосферы ландшафт Котсволда стал для меня совсем неприемлемым. Фермерские поля и зелёные луга выглядели, словно маскировка для древних каменных холмов, и я решил проехать к югу от Брайчестера по автомагистрали, а затем вернуться к прежнему маршруту, хотя это добавило бы полчаса к моему путешествию. Если бы не Грэм Кроули, я бы никогда больше не оказался на дороге в Уоррендаун.

В те дни я употреблял спиртное для того, чтобы казаться общительным, а не для того, чтобы забыться или уснуть. Пару раз в месяц я встречался с коллегами по профессии; пока мы ели индийские блюда, запивая их холодным пивом, мне казалось, что некоторые из моих коллег тоже предпочли бы издавать книги для детей. По субботам меня можно было найти в местном пабе «Руки Саттона», в Кингс-Хите. Завершения рабочей недели среди людей, которых не нужно было убеждать в превосходстве моей последней серии книг, было достаточно, чтобы настроить меня на следующие семь дней. Но именно в «Руках Саттона» Кроули стал для меня чем-то вроде друга.

Я не помню ранних стадий процесса нашего с ним знакомства. Впрочем я не помню и того, где я встретил других людей, с которыми общался. Я привык к тому, что всегда находил Кроули в маленькой чистой пивной, где стулья, столы и низкий потолок имели цвет пепла, смешанного с элем. Он отрывал от кружки своё широкое и круглое, щетинистое лицо, подёргивая носом и верхней губой в знак приветствия, и, когда я присоединялся к нему, он пригибался, как будто ожидал, что я либо похлопаю его по голове, либо ударю его, когда он начнёт выражать свой неизбежный сарказм.

— Что она делала в лесу с семью маленькими человечками, а? — обычно бормотал Кроули, или: — я знаю только один вид рога, на котором можно играть. Неудивительно, что он шёл за овцами.

Также часто Кроули цитировал какую-нибудь другую книгу, которую я возил по разным магазинам. В его голосе постоянно чувствовалась заискивающая нервозность, извинения за всё, что он говорил, и это было одной из причин, почему я никогда не чувствовал себя с ним непринуждённо. Пока мы говорили о том, как прошла неделя, о моих разъездах, о том, как Кроули стоял за прилавком местного торговца зеленью, я готовился услышать о его последних сексуальных похождениях. Я никогда не понимал, что такого находят многочисленные женщины в Кроули, но вряд ли кто-то из них продолжал встречаться с ним после первого свидания. Моё любопытство относительно сорта тех девушек, что могут найти его привлекательным, возможно, заставляло меня делать ему одолжение.

Сначала он только спросил, какой дорогой я поеду в Брайчестер, а затем — по какой, если автомагистраль будет закрыта; и к этому моменту мне надоело, что он ходит вокруг да около, как будто готов броситься в укрытие при первом намёке на неприятности.

— Ты хочешь, чтобы я тебя подвёз? — спросил я напрямую.

Он наклонил голову так, что его длинные волосы ещё сильней закрыли его уши, и посмотрел на меня.

— Ну, подвезти, знаешь, я полагаю, действительно, да.

— Куда?

— Ты не узнаешь, потому что это не очень подходящее место. Только оно недалеко, не так уж далеко от Брайчестера, я имею в виду, если ты когда-нибудь поедешь именно той дорогой.

Когда он, наконец, произнёс название Уоррендаун, как вопрос, на который не ожидал ответа, его раздражающая неуверенность заставила меня возразить:

— Я буду в том квадрате на следующей неделе.

— На следующей неделе — это значит на следующей неделе, да?

Его лицо дрогнуло так сильно, что обнажились зубы.

— Я совсем не думал, что в ближайшее время…

— Я прощу тебя, если ты откажешься от этой идеи, — заявил я.

— Отказаться… Нет, ты прав. Я поеду, потому что должен, — выговорил Кроули с несвойственным для него отчаянием.

Тем не менее, я подъехал к его дому на следующий день, не рассчитывая, что придётся брать этого приятеля с собой. Однако когда я позвонил в дверной звонок, Кроули высунул свой нос между закрытых штор и крикнул, что спустится через пять минут. И к моему непрекращающемуся удивлению он действительно вышел, догрызая что-то из своего завтрака, очевидно сделанного на скорую руку. Одет он был в единственный костюм, который я когда-либо видел на нём. Он сидел в моей машине, сжимая в руках портфель, от которого пахло овощами, в то время как я сосредоточился на поездке в час пик по запутанным автомагистралям. Мы уже были в пути без возможности вернуться обратно, когда я заметил, что он сжимает свой багаж с той же решимостью, с какой звучал его голос в пивной.

— Ты ожидаешь каких-то неприятностей? — спросил я.

— Неприятностей, — ворчливо повторил Кроули, оскалив зубы.

Его поведение, казалось, говорило о том, что я понял так много, что больше не было необходимости задавать вопросы. Я чуть не вышел из себя.

— Потрудись объяснить каких? — посоветовал я ему.

— А чего бы ты ожидал? — ответил Кроули.

— Дело в женщине.

— Вижу, ты знал. Просто хитришь. Беда в том, во что я её втянул, если ты ещё не догадался. Она так быстро соблазнила меня, что я даже не успел надеть презерватив. Трудно устоять перед женщиной с волосатым лобком.

Это было гораздо более интимным делом, чем я готов был обсуждать.

— Когда ты её в последний раз видел? — спросил я так отрывисто, как только мог.

— В прошлом году. После того случая она забеременела. Я должен был уговорить её на аборт, но я, ты знаешь. Ты меня знаешь.

Он так крепко обнимал свой портфель, что, казалось, выжимал из него нелепый запах овощей.

— Боишься её семьи? — спросил я с минимальным сочувствием.

Кроули прижал подбородок к груди, но мне удалось разобрать то, что он пробормотал.

— Боюсь всего этого кровавого места.

История явно стоила того, чтобы двигаться дальше, благодаря ей я мог с чистой совестью ехать по своему обычному маршруту, за исключением того, что впереди я видел, как все три полосы движения тянутся до горизонта, а полицейские машины мчатся по жёсткой обочине на место какой-то аварии. Я покинул автостраду на ответвлении, как только оно появилось.

Фрэмилоуд, Саул, Фретерн, Уитминстер… Старые названия объявляли сами себя на указателях, а затем изгороди по краям узкой коварной дороги скрыли от меня автомагистраль. Под небом, затянутым тёмными тучами, мрачная листва на изгородях, казалось, тлела; горбатые склоны холмов светились зловещей зеленью. Когда я открыл окно машины, чтобы изгнать запах овощей из портфеля Кроули, в салон ворвался неожиданно холодный для сентября ветер, из-за него нервозность моего пассажира стала более ощутимой. Он сидел, скрючившись, над своим багажом и, моргая, озирался на высокие острые изгороди, словно они были ловушкой, в которую я его привёл.

— Могу я спросить, каковы твои планы? — сказал я, чтобы разрушить тишину, что становилась такой же безжалостной, как древний пейзаж вокруг.

— Увидеть её. Выяснить, что у неё есть, чего она хочет от меня.

Его голос не столько затих, сколько полностью оборвался. Я был не уверен, что хочу знать, где оказались мысли Кроули.

— Что привело тебя туда? — это всё, о чём я хотел спросить.

— Беат… рис.

На этот раз я понял смысл его слов, несмотря на то, что он произносил их так, словно сам не верил в то, что это имя.

— Она — та молодая леди, о которой идёт речь. Я встретил её в «Капустной грядке», в кафе, ты знаешь это место. Она только что окончила университет, но осталась у меня.

Я боялся, что это может быть преамбулой дальнейших интимных подробностей, но Кроули продолжал с большей неохотой.

— Продолжала писать мне, после того, как уехала домой, желая, чтобы я приехал к ней, потому что она сказала, что я буду чувствовать там себя как дома.

— А ты?

Кроули поднял голову, словно принюхиваясь и застыл в этом положении. Дорожный указатель «Уоррендаун» на слегка покосившемся столбе, мелькнул за изгородью. Полуобнаженные чувства приятеля подействовали на меня так сильно, что моя нога на акселераторе дрогнула.

— Если ты предпочитаешь не делать этого…

Только рот Кроули зашевелился, едва открываясь, чтобы прошептать мне:

— Нет выбора.

Никакой ответ не мог разозлить меня сильнее. У этого парня воли не больше, чем у какого-то овоща из его портфеля, подумал я, и машина с визгом вылетела на дорогу к Уоррендауну. Когда мы оставили позади дорожный знак, который, казалось, пытался указать на землю, у меня возникло впечатление какого-то движения за изгородью по обе стороны от дороги; несколько фигур, стоявших абсолютно неподвижно, вдруг прыгнули вслед за машиной. Я сказал себе, что ошибаюсь, по крайней мере, в их скорости, и когда небрежные зазоры в живых изгородях позволили мне увидеть гнетущие зелёные поля под тяжёлыми застывшими тучами, я не заметил никого, кто бы гнался за нами. У меня не было времени обдумывать всё это, судя по тому, как Кроули медленно наклонялся к лобовому стеклу, я мог сказать, что среди буйных полей, окружённых сгорбленными тёмными холмами, действительно находился Уоррендаун. До него оставалось около мили.

На таком расстоянии я увидел один из типичных элементов сельской местности, который мне больше всего не нравился — незначительную кучку зданий на большом расстоянии друг от друга, но я никогда до этого не испытывал такого быстрого приступа отвращения. Скопление соломенных крыш напомнило мне дюны, увенчанные сухой травой, что свидетельствовало не столько о человеческом жилище, сколько о бессмысленных деяниях природы. Когда покатая дорога привела меня к этим домам, я увидел, что солома свисает с них, как волосы над бровями идиота. Там, где дорога спускалась к деревне, самые дальние хижины выглядели настолько приземистыми, что казались разрушенными или погружёнными в землю грунтовой дороги. Соломенные крыши скрывали их прищуренные окна, и я поддался иррациональной надежде, что деревня может быть покинутой. Затем дверь крайнего дома открылась внутрь, и когда я притормозил, из дверного проёма высунулась голова, чтобы наблюдать за нашим прибытием.

Голова женщины. Я успел определить это, прежде чем она отпрянула назад. Я на всякий случай взглянул на Кроули, думая, что он узнал эту женщину, но мой приятель сморщился при виде какой-то части деревни, которая привела его в замешательство. Когда машина въехала в Уоррендаун, женщина снова появилась, накинув на голову шарф, что закрывал её тело больше, чем платье. Я подумал, что она держит на руках ребёнка, но потом решил, что это какое-то домашнее животное, потому что, когда она выскочила на дорогу, маленькое тело выпрыгнуло из её рук в полумрак дома. Она завязала шарф и высунула из него своё одутловатое, но плоское лицо, чтобы взглянуть на моего пассажира опухшими глазами. Я готов был развернуться и рвануть на главную дорогу, но Кроули начал опускать боковое стекло, и я замедлил машину. Я видел, как их головы наклонялись друг к другу, как будто нижняя часть неба силой давила на них. По их движениям можно было предположить, что они знакомы, но я не смог понять, о чём они говорили.

— Ты вернулся.

Хотя её низкий голос сам по себе не звучал угрожающе, я чувствовал, что Кроули смущён тем, что кто-то, кого он не может назвать по имени, узнал его. Однако всё, что он смог сказать в ответ, было:

— Ты знаешь Беатрис.

— Мы все знаем друг друга, — ответила женщина.

Она ни разу не взглянула на меня, но я не мог отвести от неё взгляд. Несколько грубых волосков торчали на её красноватом лице; у меня возникло неприятное ощущение, что её щеки были влажными от бритья.

— Вы знаете, где она? — спросил Кроули.

— Она с детьми.

Голова моего пассажира наклонилась сильнее, и его лицо оказалось ещё дальше от женщины.

— Сколько их? — спросил Кроули.

— Все, кто не спит. Ты не слышишь их? Думаю, даже он слышит.

Я понял, что женщина подразумевает меня, и послушно напряг слух, хотя в то же время старался не замечать, что с приездом в Уоррендаун, отвратительный запах овощей в моей машине усилился. Через несколько мгновений я услышал серию повторяющихся высокотональных звуков — детские голоса распевали какую-то молитву. Я вздохнул с облегчением, и мой пассажир тоже.

— Она в школе, — сказал он.

— Это она. Там, где всегда было её место, — добавила женщина, бросив взгляд через плечо на свой дом, при этом из-под её шарфа показалась часть подозрительно большого уха.

— Время кормления, — сказала она и начала расстёгивать платье на груди, отступая в дверной проём, за которым, казалось, что-то прыгало по голому земляному полу.

— Увидимся там позже, — крикнула женщина моему спутнику и закрыла дверь.

Я дёрнул рычаг передач и поехал через деревню так быстро, как только мог. Из окон приземистых домов с плотными занавесками выглядывали лица, и я убеждал себя в том, что именно из-за полумрака эти лица показались мне такими разжиревшими и расплывчатыми. Наверное, мне передалось нервное напряжение от Кроули, поэтому мне казалось, что у местных жителей огромные глаза. В центре Уоррендауна домики, некоторые из которых я принял за магазинчики без вывесок, теснились к дороге. Их словно вытеснили насыпи позади них, что были такими же широкими, как дома, но ниже, и кто-то покрыл их соломой или травой. Дома на окраине деревни ещё глубже ушли в землю; два или три из них вообще рассыпались, в то время как другие настолько заросли листвой, что только неясные и вялые движения за полутёмными незастеклёнными окнами наводили меня на мысль, что дома обитаемы. Я почувствовал, как гнилая растительная сладость в воздухе каким-то образом тянет все дома вниз, что грозило и моей машине, и мне пришлось сдержать ногу, чтобы не наступить на педаль газа. Теперь машина почти вырвалась из деревни под названием Уоррендаун, длина которой едва достигала полумили, и высокие голоса замолкли, прежде чем я смог различить то, что они пели — гимн, как мне подсказали мои инстинкты, хотя язык мне был совершенно не знаком. Мне было интересно, проехал ли я школу, и я собирался сказать Кроули, что не успел пересмотреть маршрут, когда он вдруг пробормотал:

— Вот и всё.

— Как скажешь.

Теперь я увидел, что последние пятьдесят или около того ярдов левой стороны Уоррендауна были заняты одним длинным курганом, обложенным соломой, травой и мхом. Я остановил машину, но поставил ноги на педали.

— Что ты хочешь делать? — спросил я.

Пустые глаза Кроули повернулись ко мне. Возможно, из-за своего нервного напряжения, его глаза почти вылезли из глазниц.

— Почему ты спрашиваешь?

С меня было достаточно. Я протянул руку, чтобы выпустить его из машины, а дверь школы распахнулась, как будто я подал сигнал. В дверном проёме стояла молодая женщина, которую я едва мог рассмотреть, если не считать коричневого платья до щиколоток, с длинными рукавами; моё внимание привлекло зрелище позади неё — по крайней мере, полдюжины маленьких тел, собравшихся в беспокойную кучу на голом полу тёмного коридора. Когда некоторые из них вяло подняли головы, чтобы посмотреть на меня широко раскрытыми глазами и снова вернуться к своему занятию, Кроули выбрался из машины, перекрывая мне обзор.

— Спасибо тебе, ты знаешь за что, — пробормотал он. — Ты вернёшься сюда, не так ли?

— Значит ли это, что ты будешь готов уехать? — спросил я.

— Я узнаю это, когда ты приедешь.

— Я вернусь сюда до наступления темноты, и тебе лучше ждать здесь, на дороге, — сказал я ему и тронулся с места.

Я смотрел на Кроули в зеркало заднего вида до тех пор, пока живые изгороди не скрыли от меня Уоррендаун. Зеркало дрожало от неровностей дороги, но я видел, как он махнул свободной рукой мне вслед, вытянув туловище к машине, как будто собирался упасть на четвереньки и бежать за мной. Позади него из двери выскочила фигура, и когда Кроули обернулся, она схватила его. Я не смог толком рассмотреть её, заметил только очертания её большого лица, покрытого мехом и, без сомнения, обрамлённого волосами. Она и Кроули обнялись — во всяком случае, все её конечности обхватили его — и, когда я отвёл взгляд от этой близости, я заметил, что здание, к которому была пристроена школа, когда-то имело башню; камни от неё лежали разбросанные на задворках деревни, и они заросли травой. Меня не касалось, заботились ли местные о своей церкви, и почему те, кто учился в университете, решили стать простыми преподавателями в деревенской школе. Меня также не интересовало, какое влияние это место оказало на Кроули. Они достойны друг друга, сказал я себе, и не только потому, что выглядели так похоже. Как только Кроули со своей подругой исчезли из виду, я опустил стёкла и увеличил скорость, чтобы избавить машину от застойного безумного запаха Уоррендауна.

Вскоре грунтовая трасса привела меня к пересечению с главной дорогой, где я не увидел никаких дорожных знаков. Я плотно закрыл окна и помчался через развалины Клоттона, которые тонули в пасмурном небе и коварном холоде с тёмной реки. Я не сбавлял скорость, пока не увидел впереди Брайчестер, и больницу с кладбищем, что возвышались над его многочисленными улицами. На этих улицах я чувствовал себя спокойнее: в таком городе, как Брайчестер, со мной никогда не случалось ничего плохого, да и вряд ли могло случиться, особенно в книжном магазине. Я припарковал машину в многоэтажном здании на окраине Нижнего Брайчестера и пошёл сквозь толпу на первую встречу.

Мои новогодние книги продавались хорошо; в последнем магазине за день, возможно, слишком хорошо. Новая управляющая, ранее она была второй по должности, не только заказала больше копий, чем любой из её конкурентов, но и в преждевременном праздничном настроении уговорила меня помочь ей отпраздновать своё повышение. Одна рюмка привела к нескольким, не в последнюю очередь потому, что я, должно быть, пытался заглушить нервозность, которую у меня вызвали Кроули и Уоррендаун. Слишком поздно я понял, что мне нужно много кофе и что-нибудь поесть, и к тому времени, когда я почувствовал себя в состоянии вести машину, день уже закончился.

Наступили сумерки, словно паутина из сажи покрыла всё небо. С парковки я увидел огни, бегущие вверх по всему Брайчестеру, и исчезающие во тьме дома. Больница представляла собой мерцающий череп, рядом с которым лежали груды костей. Даже флуоресцентные блики на автостоянке казались неестественными, и я сидел в своей машине, размышляя, насколько хуже могут сейчас выглядеть места, через которые мне пришлось проехать. Я сказал Кроули, что заберу его до наступления темноты, но разве уже не стемнело? Может быть, он решил, что я за ним не приеду, и сам как-то выбрался оттуда? Этого было почти достаточно, чтобы убедить меня не возвращаться в Уоррендаун, но чувство вины за свою трусость заставило меня свернуть на утреннюю дорогу.

Мерцание города исчезло из поля зрения. Лишь несколько фар попались мне навстречу, а потом я остался наедине со своими лучами, что ощупывали дорогу в полумраке; она извивалась между холмами, что вздымались вверх, словно в темноте им больше не нужно было притворяться спящими. Изгибы дороги качались взад и вперёд, не в силах избежать моего слабого света, а один раз мне попалась пара рогатых голов, что уставились на ворота, закатив глаза; они бездумно что-то жевали, словно шли на бойню. Я вспомнил, как выпучились глаза Кроули, когда он готовился выйти из моей машины.

Но за пределами Клоттона меня охватил холод с реки. Хотя окна моей машины были плотно закрыты, когда я добрался до первого заброшенного дома, я услышал плеск воды, более громкий, чем можно было бы объяснить, словно какой-то крупный объект мешал воде течь. Я так быстро проехал по узкому мосту между безглазыми зданиями, что к тому времени, когда мне удалось подавить необъяснимую панику, я был уже в нескольких милях вверх по дороге и достиг безымянного перекрёстка с ответвлением к Уоррендауну.

Я сказал себе, что не должен использовать страх как предлог, чтобы нарушить своё слово, и когда я достиг указателя «Уоррендаун», который выглядел так, как будто вес растущей черноты вдавливал его в землю, я свернул с главной дороги. Даже с включенными фарами мне приходилось ехать с черепашьей скоростью, вызывающей у меня ощущение, что машина зарывается в густую темноту, переходящую в настоящую ночь. Кривизна дороги говорила о том, что она делает всё возможное, чтобы я никогда не добрался до Уоррендауна. Шипы живых изгородей раздирали воздух, и сквозь щель в измученной массе растительности я увидел домики, что воровато сидели на корточках, опустив головы, посреди грязных полей. Несмотря на темноту, ни в одном доме не было света.

Возможно, случился сбой в электроснабжении; я предположил, что это обычное явление в такой изолированной и незначительной деревне, но почему никто в Уоррендауне не пользовался свечами или фонариками? Возможно, они были незаметны на таком расстоянии, успокоил я себя. Изгороди сомкнулись, не дав мне взглянуть ещё раз. Дорога шла под уклон, и у меня создалось неприятное впечатление, что Уоррендаун заманил её в ловушку, а живые изгороди закончились, словно их отгрызли. Когда мои фары нашли самые дальние дома, их длинноволосые черепа, казалось, вылезли из-под земли. Кроме того, на пути к полуразрушенной церкви не было никакого движения.

Коварное овощное зловоние уже начало проникать в мою машину. Мне стоило больших усилий проехать по деревне достаточно медленно, чтобы найти причину, по которой я оказался здесь. Соломенные крыши были полны теней, которые двигались, когда я проходил мимо, как будто каждый дом поворачивал свою идиотскую голову ко мне. Хотя все окна выглядели пустыми и тёмными, я чувствовал, что за мной наблюдают, и всё больше и больше, по мере того, как машина следовала за своими дрожащими лучами по пустынной дороге, пока мне не стало трудно дышать. Мне показалось, что я услышал слабый нерегулярный стук — конечно, мой собственный прыгающий пульс, а не барабанную дробь под зёмлей. Я поравнялся с церковью и школой, и мне показалось, что стук ускорился, а потом прекратился. Теперь я выбрался из Уоррендауна, но мысль о том, что я вернусь на главную дорогу, поехав в любую сторону, убедила меня сделать последнюю попытку найти Кроули. Я развернул машину, чуть не въехав задним бампером в один из замшелых каменных блоков от упавшей башни, и дважды нажал на клаксон.

Второй гудок последовал за первым в безмолвную тьму. Ничто не двигалось, ни одна соломенная крыша на домах в сгустившемся свете фар, но я вдруг занервничал от того, какой ответ могли вызвать мои гудки. Я отъехал от развалин башни и снова поехал через Уоррендаун, моя нога дрожала на педали газа, когда я заставлял себя сбавить скорость. Я уже миновал школу, когда в моём зеркале появилась неясная фигура, что погналась за машиной.

Только моё чувство относительной безопасности внутри автомобиля позволило мне затормозить и ждать достаточно долго, чтобы рассмотреть лицо бегущего. Фигура вспыхнула красным, как будто её кожу содрали с головы до ног, и за мгновение до того, как её руки дернулись, чтобы прикрыть глаза, я увидел, что это Кроули. Его глаза всегда были так чувствительны к внезапному свету? Я отпустил педаль тормоза, переключил рычаг коробки передач в нейтральное положение и увидел, что Кроули опустил руки, но больше не двигался. Мне потребовалась некоторая решимость, чтобы опустить боковое стекло и позвать его:

— Садись же в машину, если поедешь!

Я едва расслышал его ответ, голос был невнятным и сдавленным.

— Не могу.

Я бы развернулся рядом с ним, но не было места, так как Кроули стоял посреди дороги. В ярости выскочив из машины, я громко хлопнул дверцей; этот звук, казалось, вызвал новую вспышку приглушённого барабанного боя, который я мог бы заметить, если бы не был полон решимости отмахнуться от удушливого овощного запаха.

— Почему не можешь? — спросил я, оставаясь у машины.

— Подойди и посмотри, — ответил он.

Мне не хотелось больше видеть Уоррендаун и даже самого Кроули. В свете фар его лицо казалось опухшим от щетины, которая не могла вырасти за один день, а его глаза пугающе увеличились, впитывая полумрак.

— Смотреть на что? — спросил я. — На твою юную леди?

— Мою кого? — переспросил Кроули.

Я не мог понять, был ли его тон истерическим весельем или паникой, или и тем и другим одновременно.

— Беатрис, — сказал я громче, чем мне хотелось бы в ненормальной тишине и темноте. — Это твой ребёнок?

— Там нет ни одного.

— Прости, — пробормотал я, не зная, стоит ли. — Ты говорил о Беатрис…

Мне не хотелось облекать в слова то, что, по моему мнению, она сделала, но Кроули покачал головой и неуверенно шагнул ко мне. У меня сложилось впечатление, которое так меня встревожило, что я пропустил мимо ушей его бормотание, — он не мог вспомнить, как ходить.

— Что ты сказал? — выкрикнул я, прежде чем мой голос вздрогнул от тишины. — Что абсурдно? Неважно. Скажешь, когда сядешь в машину.

Кроули остановился, размахивая руками перед собой. Его торчащие зубы блеснули, и я увидел, что он что-то жуёт; казалось, мелькнула зеленоватая полоска вокруг его рта и пухлых щёк.

— Не могу этого сделать, — пробормотал он.

Он имел в виду, что никто из нас не сможет вернуться к машине?

— Почему не можешь? — воскликнул я.

— Подойди и посмотри.

В тот момент ничто не могло заставить меня сделать это, но прежде чем я смог отказаться, он повернулся ко мне спиной и прыгнул в темноту. Два шага или, по крайней мере, два судорожных движения привели его к церкви, у которой давно сгнила входная дверь. В следующее мгновение он исчез внутри строения, и я услышал быстрые шаги по тому, что служило полом; затем, насколько я мог различить по пульсации в своих ушах, наступила тишина.

Я подбежал к дверному проёму, до которого не доходил даже слабый свет фар.

— Кроули, — поспешно выкрикнул я, намереваясь предупредить его, что не собираюсь задерживаться, но единственным ответом из темноты было слабое эхо моего крика, сопровождаемое волной вездесущего овощного зловония. Я крикнул ещё раз, а потом, разъярённый почти до невозможности думать, бросился к своей машине. Если бы я всё ещё пребывал в здравом уме, если бы влияние Уоррендауна ещё не овладело моим рассудком, я, конечно, оставил бы своего приятеля на произвол судьбы и отправился бы прочь, чтобы жить своей жизнью. Вместо этого я достал свой фонарик из-под приборной панели и, выключив фары и заперев машину, вернулся в разрушенную церковь.

Когда луч фонарика скользнул в дверной проём, я увидел, что это место выглядело хуже, чем заброшенное. Около дюжины скамей, покрытых зелёным мхом и сорняками, располагались по обе стороны прохода, каждая достаточно широкая, чтобы вместить большую семью, но алтарь был отодвинут и прислонён к задней стене церкви так, что обнажилась нижняя сторона камня. Я провёл лучом фонарика по осквернённому интерьеру и увидел грубые рисунки на пятнистых зеленоватых стенах, на которых плясали тени от скамей. Я не нашёл никаких следов Кроули, и ему некуда было спрятаться, если только он не присел за алтарём. Я прошёл вперёд, чтобы осмотреть алтарь, и чуть не упал головой в темноту, которая оказалась чем-то большим, чем темнота. Мой фонарик вовремя осветил проход, что был вырыт там, где следовало находиться алтарю.

Под небольшим уклоном под землю вёл туннель, простирающийся дальше, чем мог достичь свет моего фонарика. Тоннель был шириной с крепкого мужчину, но не такой высокий, как я. Теперь я понял то, что мой разум отказывался принять, когда я услышал, как Кроули исчез в церкви, — его шаги, казалось, отступили на большее расстояние, чем могло вместить это здание. Я позволил лучу блуждать по скамьям в последнем отчаянном поиске Кроули, и не смог избежать взгляда на изображения, нацарапанные на стенах — нечестивый танец шутовских фигур с ушами и ногами, такими непропорционально большими, что они, несомненно, были фальшивыми. Затем Кроули заговорил из туннеля, откуда-то из-за поворота, которого едва достигал мой луч света.

— Спускайся. Приди и посмотри.

Волна зловония, как дыхание огромного растения, поднялась из туннеля и окутала меня. Я пошатнулся и чуть не выронил фонарик, а потом опустился на землю и, спотыкаясь, пополз на зов. Сонливость, слышимая в голосе Кроули, тоже настигла меня, и, казалось, не было причин, по которым я не должен подчиняться, и не было ничего плохого в моём поведении или окружении. Мне даже понравился запах овощей, потому что я вдыхал его с тех пор, как вернулся в Уоррендаун. В самом деле, я стал хотеть только одного — чтобы меня привели источнику этого запаха.

Я добрался до поворота туннеля как раз вовремя, чтобы увидеть, как пятки Кроули исчезают за следующим изгибом ярдах в пятидесяти впереди. Теперь я видел, хоть и сопротивлялся тому, что слышу — на ногах у моего приятеля точно не было подков, во всяком случае, он шёл босиком, хотя на какое-то мгновение мне показалось, что его ступни более волосатые, чем следовало бы. Он бормотал мне или самому себе, и его слова отдавались эхом:

— … откровения листа… пища потребляется дважды… лапы в темноте… матка, которая ест…

Я думал, что проход сужается только из-за неверного света моего фонаря, но прежде чем я достиг второго поворота, мне пришлось опуститься на четвереньки. Наклон туннеля становился всё более крутым, далеко впереди барабанный бой, который я слышал ранее, возобновился, и я представил, что модели фигур, изображённых на стенах церкви, производят звук, барабаня своими уродливыми ногами, когда они танцуют в какой-то огромной подземной пещере. От этой мысли мне стало не по себе, и я почти остановился, но овощное испарение, вновь донёсшееся до меня снизу, уговорило меня идти дальше, к следующему повороту, за которым исчезли пятки Кроули. Теперь я полз, довольный, как червяк в земле, фонарик в моей вытянутой руке мотало в разные стороны, и я периодически погружался в темноту. Топот ног по земле наполнил мои уши, и я увидел, как мохнатые подошвы Кроули исчезли в последний раз на границе луча фонарика, не за поворотом, а в подземной темноте, слишком большой, чтобы мой свет мог определить её границы. Его бормотание прекратилось, как будто его заставило замолчать всё, что встретило его, но я, наконец, услышал ответ, который он дал мне, когда я спросил о ребёнке, и это был не абсурдный ответ. Кроули сказал мне, что ребёнок был поглощён. Но и этого безумного откровения мне не хватило, чтобы преодолеть влияние того, что ожидало меня в конце туннеля, и я быстро пополз вперёд в подземную полость.

Луч фонарика растянулся передо мной, делая всё возможное, чтобы осветить огромное пространство под потолком, слишком высоким, чтобы увидеть его даже мельком. Поначалу полумрак вместе с потрясением или оцепенением, охватившим мой мозг, позволяли мне разглядеть не слишком много: только орды голых фигур, прыгающих и вертящихся в воздухе вокруг идола, что возвышался над влажной землёй, идола, похожего на зеленоватую статую острова Пасхи, покрытого какой-то травой или грибами почти до безликости. Вершина идола терялась в темноте над головой. Потом я увидел, что один из поклоняющихся — Кроули, и начал различать лица, даже менее похожие на человеческие, чем его, их огромные глаза выпучились в полумраке, звериные зубы сверкали в уродливых ртах. Рисунки на церковных стенах не преувеличивали их формы, как я заметил, и они не были в костюмах. Земля вокруг идола кишела их детёнышами, бесформенной массой бесчисленных тел, которых ни один человек не признал бы своим потомством. Я оцепенело смотрел на древний обряд, не из тех, что допустимо проводить при солнечном свете, — и тут идол зашевелился.

Он развернул часть себя в мою сторону — мерцающий зелёный отросток, что мог быть гигантским крылом, вынырнувшим из кокона, — и, вытягиваясь ко мне, он соблазнительно что-то шептал, не имея при этом рта. Даже этот ужас не мог вывести меня из оцепенения; но когда Кроули загарцевал ко мне, словно богохульный священник, предлагая принять участие в нечестивом таинстве, что свяжет меня с погребёнными тайнами Уоррендауна, какой-то последний остаток здравомыслия восстал во мне, и я попятился, бормоча, вдоль туннеля, оставив фонарик, чтобы он ослеплял всех, кто мог бы преследовать меня.

Весь путь обратно по туннелю я боялся, что меня схватят сзади. Однако все обитатели Уоррендауна, должно быть, собрались на том зверином обряде, потому что я не встретил никаких препятствий, кроме самого прохода, когда выбрался из-под алтаря и, шатаясь, пробежал через тёмную церковь к своей машине. Опущенные головы домов дёргались скальпами в мою сторону, когда я опрометчиво мчался прочь из Уоррендауна, живые изгороди у дороги царапали воздух, словно намереваясь сомкнуть вокруг меня свои шипы, но каким-то образом, будучи в оцепенении, я добрался до главной дороги, откуда должно быть, мои инстинкты, полностью неосознаваемые, позволили мне выехать на шоссе, и далее — домой, где я рухнул на постель.

Я был настолько измождён, что проспал целые сутки. Даже кошмары не могли пробудить меня, и когда я, наконец, выбрался из постели, то почти поверил, что ужас под Уоррендауном был одним из них. Однако я избегал Кроули и паба, так что только через неделю я узнал, что он исчез — домовладелец заглянул в его комнату и не нашёл там кровати, только холмик земли рядом с выкопанной ямой, под размер тела, — и в этот момент мой ум был близок к тому, чтобы уступить натиску правды, которую не способен без страданий вынести ни один человек.

Почему меня никто не слушает? Как они не понимают, что могут существовать и другие места, такие как Уоррендаун, где всё еще правят чудовищные боги, что старше человечества? Какое-то время мне казалось, что некоторые детские книги пытаются намекнуть на эти тайны, но потом я задумался, не являются ли они ловушками, расставленными, чтобы заманить детей в подобные деревни и подземелья, и я больше не мог выносить свою работу. Теперь я наблюдаю и жду, и держусь поближе к огням, которые ослепят огромные глаза жителей Уоррендауна, и я избегаю любого места, где продают овощи, запах которых я чувствую за сотню ярдов. Предположим, что по нашим улицам ходят и другие, такие как Кроули, гибридное отродье какого-то невыразимого союза? Предположим, они подкармливают ничего не подозревающую массу человечества какой-то частью ужаса из того, что я видел в последний раз под Уоррендауном?

Разве можно подобрать слова, чтобы описать это? Отчасти зеленоватый, отчасти сизовато-тягучий, с чахлыми спутанными узлами, без плодов, покрытосеменной, многоцветковый — ничто не может передать ужаса того окончательного откровения, когда я увидел, как оно преодолело последние следы человечности в своих идолопоклонниках, которые в каком-то потерянном поколении, должно быть, деградировали от подражания обитателям подземного мира до спаривания с ними. Ибо когда живой идол медленно развернулся ко мне, Кроули оторвал от своего безмозглого бога тот вытянувшийся отросток, вонзил в него зубы, чтобы проглотить кусок, прежде чем протянуть его мне — блестящий и корчащийся от отвратительной жизни.

Перевод: А. Черепанов

Июнь, 2019

Рэндалл Гарретт

NOM D'UN NOM[1]

Randall Garrett. «Nom D'un Nom», 1953.

Сотни поколений потратили свое время и силы, пытаясь найти Истинное и Тайное Имя Бога. Но даже после того, как нашли ответ, осталась проблема с произношением…

Дональд Буш просмотрел три страницы книги, прежде чем с отвращением поднял глаза.

— Ха! Я думал, что это всего лишь выдумка!

В дальней части комнаты Марк Льюис сидел за «монстром» — огромным старомодным столом с выдвижной крышкой, корректируя рукопись. Когда Буш заговорил, он не поднял глаз, но его карандаш остановился:

— Что ты читаешь?

Буш пожал плечами.

— «Дьявол, которого мы знаем». Я думал, что это вымысел. Название показалось знакомым.

Льюис посмотрел на него, положив карандаш.

— Ты вспомнил о коротком рассказе Каттнера. Эта же книга является одной из стандартных работ по демонологии.

Буш имел обыкновение заходить к Марку Льюису в любое время дня и ночи, главным образом  из-за увлекательных разговоров, которые иногда расцветали благодаря бутылке портвейна Льюиса. Льюису было за пятьдесят, он был в два раза старше, чем Буш, но у этих двоих было так много общего, особенно в том, что нравится или не нравиться, что эта разница была едва заметна.

Льюис писал фэнтези и научную фантастику уже двадцать с лишним лет, и молодой Буш, продав свою четвертую историю, тоже пытался думать о себе как об авторе.

У обоих мужчин была привычка спать допоздна по воскресеньям, поэтому Буш не считал зазорным появиться в доме старика в субботу в десять тридцать. Миссис Льюис отправилась к соседям на игру в бинго, а сам Льюис был глубоко поглощен желанием внести несколько необходимых изменений в свою последнюю новеллу, когда Дон Буш позвонил в дверь.

Поскольку Льюис еще не был готов бросить свою работу, Буш начал просматривать огромную коллекцию книг Марка и натолкнулся на обсуждаемый том.

Буш перевернул следующую страницу.

— Демонология? Тогда я могу предположить, что это все же выдумка.

Льюис провел рукой по виску, пригладив свои почти белые волосы.

— Не совсем. Локхарт, автор книги, верит в это не больше, чем ты или я. Это просто… ну, история верований более ранних народов, особенно в отношении религии. Что-то вроде «Золотой Ветви».

— Или «Некрономикона», — усмехнулся Буш.

Старик взял свою трубку.

— Не совсем в той же категории. Абдул Альхазред действительно верил в то, что писал. Он представил это как факты. Посмотри на это с другой стороны; если я скажу: «Есть такие существа как призраки», это будет неправда. Но если я скажу: «Некоторые люди в средние века верили в призраков», это утверждение будет историческим фактом, и его стоит записать.

Он чиркнул большой кухонной спичкой и начал курить длинную голландскую трубку.

Буш отложил книгу в сторону. В нем зародился интерес, и он хотел знать больше, но было легче и приятнее узнать это от Льюиса, чем из книги Локхарта.

— Ты говоришь о призраках; давай же вернемся к демонологии. С чем он… — Буш постучал большим пальцем по книге, — имел дело? Вызывал дьявола, чтобы мы могли продать свою душу за способность стать колдунами, ведьмами и магами?

— Не совсем, — ответил Льюис сквозь облако голубых паров, — это чисто христианская демонология. Она была взята, в основном, из древнееврейских верований, как и мусульманские идеи.

Каждая, конечно же, была изменена, чтобы соответствовать существующим тогда представлениям арабов или европейцев. Но самая ранняя основа, вероятно, возникла из многобожия религий наших диких, обитающих в пещерах предков. Есть тысячи и тысячи духов в мире — и хороших, и плохих. Если бы ими можно было управлять, это было бы просто прекрасно для человека, который научился бы их контролировать. Даже когда пришла идея единобожия, она не покончила с концепцией тысяч духов. Например, в «современном христианстве» у нас все еще есть Ангелы и Злые Воины Сатаны.

Буш сунул сигарету в рот и закурил.

— Эти духи должны быть всемогущими — верно?

— Предположительно, — кивнул Льюис.

Буш встал и направился на кухню, повышая голос, чтобы его было слышно в кабинете.

— Ну, и как же тогда управлять столь могущественными существами?

Он вынул охлажденную бутылку из холодильника, взял пару бокалов и вернулся в кабинет.

— Просто, — ответил Льюис. — Все, — включая тебя, — имеет Истинное Имя. Если ты знаешь Истинное Имя чего-либо, оно у тебя на коротком поводке.

Буш разлил выпивку по бокалам.

— Ну, Дональд Джеймс Буш — мое настоящее имя. Что ты можешь с этим сделать?

Льюис отмахнулся от этого.

— Если я скажу «Дональд Джеймс Буш», ты сразу же появишься передо мной, где бы ты ни находился? Нет. Поэтому это не настоящее имя.

Буш глотнул вина.

— У них все хорошо продумано, не так ли? Я имею в виду, если магия не сработала, значит у тебя не было нужных слов — верно?

— Вот именно, — согласился Льюис. — И здесь не все так просто. Предположим, ты хочешь призвать демона Архазела, чтобы назавтра вызвать бурю, и произносишь его имя именно так. Завтра бушуют шторма. Прекрасно.

Затем через пару недель ты хочешь еще один шторм. Ты проходишь через все ту же тягомотину. Но шторма нет. Что же произошло?

На этот раз ты не правильно произнес его имя! Эти вещи должны быть абсолютно правильными. Если рот открыт немного не так, или язык выдвинут на десятую часть миллиметра дальше, слова будут произнесены неверно, и демон не будет подчиняться.

Возможно, человеческое ухо не может понять разницу, но сенсорный аппарат демона точно может!

Буш обдумал это, потирая подбородок, затем сказал:

— Постой минутку! При условии, что если ты получишь абсолютно идеальное имя, то сможешь командовать любым духом. Правильно?

Льюис допил вино, прежде чем ответить:

— Правильно.

— Ну, тогда, почему они решили, что им нужны все эти пентакли или пентаграммы или что-то в этом роде, и все мистические заклинания, ладан и свечи? Что хорошего они привнесли?

— Ах, вот ты о чем, — сказал Льюис, с теплотой относясь к этому вопросу. — С Истинным Именем ты можешь командовать любым существом. Оно должно подчиниться. Но — вот в чем соль — это не мешает ему сделать что-то еще, что он может захотеть сделать! Понимаешь?

Например, ты можешь вызвать в воображении арабского джинна и отдать ему приказ, согласно его истинному имени, принести тебе золото и драгоценности. Он вынужден будет сделать это, но это не помешает ему разорвать тебя на куски или унести в ад после того, как он выполнит поручение — или даже раньше, если уж на то пошло.

— Это порождает сложности, — согласился Буш, наполняя свой бокал, — но почему ты не можешь приказать ему не рвать тебя и не уносить?

— Теоретически, демон действует очень буквально, принимая твои команды, он воспринимает их как четкие символы, но игнорирует общий смысл. Если он…

— Я понял, — прервал Буш. — Если ты скажешь ему не разрывать тебя на куски, он отравит тебя или…

— Хуже этого, — сказал Льюис, вновь возглавив беседу. — Предположим, ты дашь ему явную команду не причинять тебе вреда. Он должен подчиняться. Затем ты говоришь ему, чтобы он принес тебе драгоценности. Хорошо. Он сделает это.

На следующий день, пока ты злорадствуешь над своим богатством, приходит местная полиция и оттаскивает тебя в местечко Бастилия. Почему? Демон преобразил себя, став похожим на тебя, и убил половину клерков «Тиффани» при этом.

И тебя поджарят на стуле. Кто это сделал? Не демон. Он никогда не трогал тебя. Понимаешь?

— Не очень приятно. И для этого нужны пентаграммы? — спросил Дон Буш, посмотрев на бутылку вина.

— В основном, — сказал Льюис с самодовольной усмешкой наполняя свой бокал. — Но на самом деле демону не приходится заходить так далеко, за исключением необычных обстоятельств. Если бы у тебя не было защитной пентаграммы, он, вероятно, прыгнул бы на тебя, прежде чем ты смог бы отдать ему какой-либо приказ.

Льюис посмотрел на свою голландскую трубку, снова зажег ее, сделал глоток портвейна и продолжил:

— В общем, лучше не призывать демонов. Если у тебя есть «Кто есть кто в Стране Духов» с произношением, то лучше вызвать тех, кто не причинит тебе вреда — Хороших Духов.

Буш поднял брови.

— Ты тоже можешь их призвать? Ангелов и прочих?

— Почему бы и нет! — Льюис кивнул. — На самом деле, ты способен на большее. Ты когда-нибудь слышал о Тетраграмматоне?

Брови Буша снова опустились.

— Что-то греческое, не так ли?

— Слово греческое. Означает «четыре буквы». Но вера — еврейская. Появилось около трех веков до рождения Христа.

Они не использовали Истинное Имя Высшего Существа, подставляя вместо этого четыре буквы. Они были переведены на латиницу по-разному: YHVH, IHVH, JHWH, JHVH и YHWH. И имя это было переведено как Яхве или Иегова.

Буш моргнул.

— Ты имеешь в виду, что можешь призвать Его — или, скорее, спустить?

Льюис снова кивнул.

— Согласно законам демонологии, это возможно, — при условии, что известно Истинное Произношение.

— Хммм. Интересно, как это?

Буш влил в себя уже достаточно вина, чтобы задуматься о таких вещах.

— Откуда мне знать? Не нужно произносить имя так, как оно написано; посмотри на Чолмонделей или Марджорибанкс. Насколько я знаю, даже ты мог бы произнести это… — Он издал вульгарную смесь звуков, которые, возможно, не могли быть отражены на бумаге.

Не было вспышки света или пламени. Не было ни дыма, ни шума, ни предупреждения.

Существо появилось рядом с ними.

Бокал Буша разлетелся на куски.

Льюис ахнул:

— Великий Боже!

— Как раз наоборот! — прорычало Существо, когда атаковало.

Марк Льюис неверно произнес имя.

Перевод: Р. Дремичев

2019

Эдди Чарли Бертин

ТЬМА — МОЁ ИМЯ

Эдди Ч. Бертин. «Darkness, my name is», 1976. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

―♦―

Где-то в уединённом месте,

Где ты никогда не захотел бы остаться,

Когда-нибудь, в этом пустом пространстве

Ты найдёшь путь,

Путь во тьму.[2]

— из переписанной версии «Из тех Проклятых, или: Трактат об Отвратительных Культах Древних»[3] Эдит Брендалл, 1907 год, основанной на оригинальной и запрещённой книге без названия Казая Хайнца Фогеля.

Пролог: «Лийухх»[4]

Пожалуйста, простите мою дерзость; я знаю, что это очень необычно — подойти к симпатичной молодой женщине и просто так заговорить с ней, никак не представившись. Конечно, вам нечего бояться здесь; в этом переполненном маленьком ресторане в самом сердце Гамбурга с вами ничего не случится. Я пока не скажу вам своего имени, так как оно вряд ли имеет значение, и вам нет необходимости говорить мне ваше имя, потому что это тоже не имеет значения в данный момент. Но я рад, что вы приняли моё приглашение выпить, даже если это было всего лишь результатом женского любопытства. Будьте уверены, я удовлетворю ваше любопытство. Видите ли, я пригласил вас сюда, чтобы показать вам книгу и несколько фотографий. О нет, пожалуйста, останьтесь! Это не то, что вы думаете, действительно не то! Похож ли я на эксгибициониста, пытающегося продать непристойные фотографии, или на человека, что хочет заинтересовать вас всемирной энциклопедией? Поэтому, пожалуйста, останьтесь, пожалуйста, мисс, и возьмите эти пять фотографий. Это всего лишь изображения пяти статуэток. Я вижу, вы их узнаёте. Может быть, вы ещё не понимаете, почему или как, потому что вы, вероятно, никогда не видели их в реальности, может быть, даже никогда не слышали о них, и всё же вы узнаёте их. Это правда, не так ли? Эти пять образов называются Вайен.[5] Они также присутствуют вот в этой книге. Это всего лишь ксерокопия, почти неизвестный древнегерманский перевод под названием «Лийухх», и в нём есть зарисовки пяти статуэток, называемых там Фейаден, и, без сомнения, вы согласитесь, что они идентичны фотографиям. Вы знаете, что это такое, моя дорогая, теперь нет необходимости скрывать это, и вы также знаете, какой цели они служат. Будьте уверены, я не враг, но я должен был убедиться, что вы действительно та, за кого я вас принимаю. Я почувствовал близость между нами, как только увидел вас в том магазине, и подошёл к вам. Вы, должно быть, тоже меня узнали, иначе не последовали бы за мной. А теперь, пожалуйста, выслушайте историю, которую я должен вам рассказать, чтобы вы всё поняли. Не перебивайте меня, я уверен, что эта история ответит на все вопросы, которые могут возникнуть в вашей голове. Итак, слушайте…

I. Сайега[6]

Там, где тьма чернее чёрного и имеет цвет самой себя, где ничто не является чем-то, а тьма, тем не менее, чище света, находился Он[7]. Он всегда находился там; Он предавался размышлениям в те моменты, когда вообще был способен размышлять — в те короткие промежутки сознания между вечно кажущимися периодами того, что могло быть только сном или небытием, и, может быть, каждый раз умирая и возрождаясь, если Он вообще мог умереть — этого Он тоже не знал. Затем Он попытался думать о себе и понял, что у Него есть имя, Сайега, которое ничего не говорило Ему о себе самом, кроме того, что Он существует. Он просто жил, к Нему нельзя было прикоснуться в каком-либо месте, ибо таковое отсутствовало, но и к другим вещам Он не мог прикоснуться.

Его можно было бы назвать злом, если бы зло имело рациональный смысл в Его существовании, которого у Него не имелось. Скорее Сайега являлся чем-то за пределами придуманных человеком законов добра и зла, Он был природной силой или естественным событием, таким как пожар в лесу или торнадо, или буря, или просто смерть, чем-то, к чему неприменимы никакие искусственные законы.

Иногда в те редкие моменты, когда Ему позволяли думать, или, может быть, Он сам позволял себе думать, потому что не знал, были ли периоды сна-смерти созданы Им самим или нет, Он пытался вспомнить что-то ещё помимо своего имени. Затем перед Ним появились картины тысячелетий голубого льда, а после — огнедышащих вулканов, бородавок на поверхности Земли, и всё это показалось Сайеге настолько глупым и незначительным, что вызвало в Нём возмущение, и Он вернулся к смерти и сну. Время также не имело никакого реального значения, оно было просто чем-то, что проходило незамеченным, совершенно неважным для такого существа, как Сайега, запертого в Его, возможно, самодельной тюрьме и только благодаря тому, что Его разум соприкасался с внешней реальностью. И в те моменты, когда Он пребывал в состоянии пробуждения, полного пробуждения, Он ненавидел, как может ненавидеть только тот, кто находится за пределами добра или зла. Он видел глазами, которые не являлись глазами, и слышал ушами, что не являлись ушами, и думал всем своим существом, потому что у Него не было таких примитивных органов, как мозг. Он ненавидел молча.

В течение эонов некоторые из его чуждых снов достигали людей и сводили их с ума, заставляя их бормотать что-то невнятное. Некоторые люди были защищены сильней и они просто чувствовали внешние прикосновения Его снов, и пытались интерпретировать их сознательно в своих сочинениях, или использовали их бессознательно в сверхъестественных историях. Некоторые авторы записывали их как рассказы, зная, что мир никогда не примет такую совершенно чуждую реальность. Конечно, их тоже считали сумасшедшими, как и тех, кто действительно сошёл с ума из-за снов Сайеги. Ни у кого не было ни знаний, ни возможностей искать другие объяснения. Потому что Его имя уже было записано давным-давно. Другие имена, которые приписывались Ему, были высечены на известняковых табличках; и Его форму рисовали на стенах подземных пещер, которые ещё ожидают, что их откроют. Но Его форма была ненастоящей и постоянно изменялась, и позже люди писали о Нём дрожащими пальцами на древних свитках, а ещё позже — в рукописях, и все они были сожжены, когда их обнаружили. А когда некоторые осмеливались печатать Его имя, писателей и печатников сжигали вместе с их книгами. Но некоторые всегда выживали, некоторые всегда или хотя бы частично оставались в здравом уме и толковали Его сны. Одни молились Ему, предлагая ещё теплое, бьющееся сердце, вырванное из кровоточащей груди жертвы, другие проклинали Его на многих языках, но Ему было всё равно. Он не испытывал к таким людям ни большей, ни меньшей ненависти за то, что они делали. Он ненавидел их всех всем Своим существом.

Но иногда Сайега тоже грезил, грезил о других, таких же, как Он сам, и всё же таких разных, таких же древних, как Он сам, и таких же скрытых эонами безымянного ужаса. И Он гадал, где они находятся.

В укрытии, или в цепях, как Он сам? Ожидающих… Всегда ожидающих.

Ненавидящих… Всегда ненавидящих.

II. Фрайхаусгартен[8]

Герберт Рамон смотрел вслед уходящему поезду. Медленно двигаясь, тот полз, как улитка по изъеденным ржавчиной рельсам, постанывая, словно старый, усталый зверь. Локомотив казался таким же древним, как и маленькая станция, на которой Рамон сошёл с поезда. Послышалось последнее сопение, усталое покашливание, прежде чем вагоны окончательно скрылись из виду, последний признак того, что здесь, в горах Франконского Альба считалось цивилизацией.

Жаль, подумал Герберт, что поезд не может доставить его прямо во Фрайхаусгартен, деревню, которая являлась его конечной целью. Она располагалась в конце небольшой долины, окружённой горами, и проход через них имелся только в том месте, где находилась станция. Когда здесь прокладывали железную дорогу, было более практично провести рельсы дальше через долину. Деревня находилась не так уж и далеко; в эту эпоху самолётов и международного туризма трудно было обнаружить что-то по-настоящему неизведанное. Фрайхаусгартен можно найти на некоторых более подробных картах этой части Германии, но на самом деле деревню не затронула цивилизация, она слишком незначительна, чтобы о ней беспокоиться, и слишком труднодоступна, чтобы стать «неизведанным солнечным местом для вашего отдыха» в рекламе туристических агентств.

Герберт, покрывшийся пылью и вспотевший под палящим солнцем, оказался на платформе в одиночестве. Он медленно выудил из кармана носовой платок и вытер пот с бровей и шеи. Он тщетно искал носильщика и, наконец, всё проклиная, сам взял в руки тяжёлые дорожные сумки. Он вынес их за пределы станции. В конце платформы не имелось ворот, и никто не спросил у него билет. В кресле-качалке, знававшем лучшие времена, сидел старик, вероятно начальник станции.

— Добрый день, — произнёс Герберт, но старик не ответил на его приветствие. Он продолжал медленно двигаться вперёд-назад, как вечно раскачивающийся маятник, делая вид, что не замечает Герберта, хотя его глаза следили за незнакомцем. Возле станции не дежурило ни одного такси. Впрочем, стояла одна машина, хотя Герберт сомневался, что эта колымага всё ещё может претендовать на звание «такси».

Она обладала той же характеристикой, что и станция — старостью. Стёкла в окнах машины отсутствовали, и пыль летела прямо в лицо Герберту во время поездки во Фрайхаусгартен, к счастью недолгой. Пыль, казалось, находилась здесь повсюду: путешественник ощущал её на своей одежде, на лице, в глазах, во рту и в ноздрях. Машина тряслась и подпрыгивала, и Герберт не знал, было ли это вызвано плохим состоянием автомобиля или ужасной дорогой, или, возможно, сочетанием того и другого; и никто ещё не изобрёл слов, чтобы описать звуки, издаваемые двигателем. Однако уже через двадцать минут машина доставила Герберта, всё ещё пребывающего в целости и сохранности, к порогу, вероятно, единственного отеля во Фрайхаусгартене. Деревня не представляла собой ничего, что можно было бы полюбить с первого взгляда: казалось бы, совершенно иррациональное нагромождение старых домов, разделённых одной длинной улицей, даже не вымощенной камнем.

Отель Рамону не понравился, и это даже мягко сказано. Он был убогим и старым, полностью соответствующим общему виду деревни. Часть крыши слегка наклонилась в сторону улицы, создавая впечатление, что вся крыша готова была обрушиться и похоронить несчастного посетителя. Подняв глаза, Герберт заметил, что в отеле есть ещё только один этаж, и два его окна разбиты. Они были заклеены старыми, испачканными непогодой газетами, которые теперь по большей части развевались на ветру.

У Герберта возникло краткое, тревожное ощущение дежавю, как будто он уже видел всё это раньше или ожидал, что всё будет именно так. Он стряхнул с себя неприятное ощущение.

Дерево стен было сухим и крошилось, когда Герберт дотрагивался до него, оно оставляло тёмные пятна на пальцах. Всё здание говорило о старости и небрежном упадке, но другого отеля в деревне не было.

Ну, вот тебе и туристическая достопримечательность Фрайхаусгартена, — подумал Герберт, — но ведь я приехал сюда не на каникулы.

Он расплатился с водителем и вошёл в отель, держа в руках две сумки. За регистрационной стойкой, такой же старой и покрытой пылью, как и всё остальное в этом убогом помещении, никого не было. Ключи на стене сразу же подсказали Герберту, что он будет единственным гостем. Колокольчика, чтобы привлечь к себе внимание, тоже не имелось. Герберт поставил чемоданы на пол и стукнул кулаком по столу.

— Хорошо, хорошо, я иду, всё в порядке! — рявкнул голос откуда-то сверху. — Буду через минуту!

Вскоре после этого по лестнице спустился владелец отеля. Он выглядел не таким уж и высоким, но довольно пухлым и склонным к ожирению. Его лицо было красным и морщинистым, а коротко остриженные волосы уже начали редеть. Он сморщил нос с видимым отвращением, рассматривая типичную «городскую» внешность Герберта и его багаж.

— Я был наверху, — проворчал владелец, — не нужно поднимать шум и будить мертвецов, не так ли? Чем я могу вам помочь?

— Извините, что помешал вашей работе, — сказал Герберт с расчётливым сарказмом, — но мне нужна комната.

— Вы мне не помешали, — ответил мужчина, по-видимому, не обращая внимания на сарказм, — я просто прибирался. Комнат достаточно, сейчас в этом чёртовом гнезде никого нет, никто не приходит, никто не уходит. Надолго вы к нам?

— Пока не знаю, — ответил Герберт. — Может быть, на несколько дней, может быть, на пару недель. Зависит от обстоятельств.

— Хм. Что вы собираетесь делать в этом гнезде так долго? Ну, извините, я не хотел совать нос не в своё дело, ей богу. Идёмте, я покажу вам комнату.

Он наклонился, поднял сумки Герберта и понёс их вверх по лестнице, как будто они ничего не весили. Наверху располагалось четыре комнаты, толстяк ногой распахнул первую дверь и занёс чемоданы внутрь.

— Подойдёт? — спросил он. — Нормально?

Герберт огляделся. В номере имелось окно, выходящее на долину. Он подошёл к нему и раздвинул занавески. Лучи сурового солнца падало прямо внутрь комнаты, плюясь ему в глаза. Жгучие солнечные лучи создавали световое шоу из миллионов пылинок, медленно кружащихся в неподвижном воздухе.

В комнате стояли: старый стол, шкаф неизвестного происхождения, несколько стульев и кровать без матраса и простыней.

— Я принесу постельные принадлежности, — сказал владелец. — Вернусь через мгновение.

Не дожидаясь ответа, он спустился вниз и вскоре появился снова. Толстяк принялся застилать постель, закончив тем, что положил на неё типичное немецкое пуховое одеяло, которое, как Герберт был уверен, ему не понадобится в здешнем климате.

— Извините за беспорядок, — объяснился владелец, — но у меня здесь почти никогда не бывает гостей.

— Комната и так мне подходит, — сказал Герберт. — Мне многого не требуется, я всё равно буду находиться, в основном, снаружи. Мне просто нужно где-то спать и хранить свои вещи.

Снова выглянув в окно, он указал пальцем вдаль и спросил:

— Разве это не Тёмный Холм, вон там?

Владелец фыркнул.

— Да, это Дункельхюгель[9], Тёмный Холм. Вы бывали здесь раньше?

— Нет, не бывал, — ответил Герберт, но объяснять свои познания не стал.

— Вам нравится нетронутая природа, — сделал ещё одну попытку толстяк. — Настоящий горожанин, да?

Герберт улыбнулся, но безо всякого веселья.

— В некотором смысле, да, — сказал он. — Я писатель. У меня куча проблем с желудком, нервами и тому подобным. Доктор сказал, что я слишком много работаю, и посоветовал мне немного подышать свежим воздухом. Поэтому я решил на некоторое время удалиться в какую-нибудь забытую, маленькую деревню и хорошо отдохнуть. Я, вероятно, буду работать по вечерам, когда станет прохладнее, но в основном я буду просто гулять и бездельничать. В любом случае я сам хозяин своему времени.

— Забытая маленькая деревня, очень удачный выбор, — прокомментировал владелец. — Летом здесь жарко, как в аду, а зимой холодно, как на Южном полюсе. Во Фрайхаусгартене никогда ничего не меняется, лучшего места для безделья и не придумаешь. Вы ведь не немец, верно?

— Нет, — ответил Герберт. — Я уже несколько лет живу в Германии, но я американец.

— Я так и думал; вы не можете скрыть этот акцент, как бы бегло вы ни говорили по-немецки.

— Вы тоже не можете скрыть акцент. Вы ведь француз, не так ли?

— Я? Да, и горжусь этим. Я приехал сюда импульсивно, купил этот дурацкий отель, не видя его, кроме как на некоторых фотографиях. Я думал, что смогу здесь неплохо устроиться, но мне придётся торчать здесь ещё пару лет, прежде чем я смогу продать этот проклятый дом и съехать. Ну, мне удаётся держаться на плаву, но не более того.

— А где все жители деревни? — поинтересовался Герберт. — Я никого ещё не видел.

— Они все на полях или сидят дома. Сейчас слишком жарко, они выйдут вечером, когда станет прохладнее.

— Как они? Я имею в виду деревенских жителей.

— Скучные. Я мало общаюсь с ними, и они тоже меня не беспокоят. Очень высокомерны. Думают, они лучше тех, кто не родился немцем. Они говорят «привет» и «спокойной ночи», и на этом мой обычный разговор с ними заканчивается. Чуть дальше по улице есть паб, и, если вы хотите встретиться с некоторыми из местных, вы можете пойти туда вечером. Вы найдёте почти всех жителей там, они потягивают своё пиво и Шнапс — я всё еще удивляюсь, как они могут смешивать их, пиво и бренди. Вы же писатель… Что ж, вы увидите, что значит местный колорит. И пусть вас не беспокоит, что они будут смотреть на вас так, словно вы нечто вроде того, кто пришёл с кошкой — простите, как это сказать? Как следы от мокрых кошачьих лап, что-то типа того.

— Странно, что в этой деревне нет настоящего бизнеса, — задумчиво сказал Герберт. — Такой нетронутый кусочек природы должен привлекать туристов и турагентства.

— Здесь нечем заняться, — объяснил толстяк. — Никаких полезных ископаемых, ничего ценного для экспорта. Даже поля дают мало урожая, его хватает лишь на то, чтобы не умереть с голоду. А туристы, говорите? Вы поймёте это после того, как поговорите с некоторыми из них. Не ожидайте, что здесь вы найдете нетерпеливого, добросердечного, пьющего пиво, весёлого, дружелюбного немца. Ледяные глыбы, вот кто они такие, все они лишены человеческого тепла, человеческих чувств. Они не хотят никаких контактов с внешним миром; они, вероятно, живут так уже много веков и будут только рады, если так будет продолжаться и дальше. Они работают, едят, пьют и спят, и я полагаю, что они занимаются любовью со своими жёнами время от времени, так как некоторые дети рождаются здесь, но не так много, просто достаточное количество, чтобы сохранить баланс между старыми и умирающими. Я бы не удивился, если бы они всё ещё занимались любовью, как в шестнадцатом веке, одевая длинную ночную рубашку с дыркой в нужном месте. Чёртовы невежественные фермеры, а я застрял здесь ещё на несколько лет. Боже мой! Мне хочется кричать каждый раз, когда я думаю об этом.

Владелец отеля глубоко вздохнул, словно долгий монолог утомил его.

— Но я говорю вам только то, что думаю; вам, может быть, очень понравится Фрайхаусгартен, если вы хотите тишины и покоя. Может быть, мы спустимся вниз, и вы зарегистрируетесь прямо сейчас?

— Конечно.

Герберт последовал за толстяком и записал своё имя в гостевой книге. Толстяк заглянул в неё поверх плеча Рамона.

— Герберт Рамон, — прочёл он. — Это напоминает мне, что я даже не представился. Меня зовут Жюльен, Жюльен-Шарль Пандира.

Они пожали друг другу руки.

— Волшебно звучит, Жюльен, — сказал Герберт, и лицо владельца отеля расплылось в широкой улыбке.

— Ей-богу, кажется, вы первый, кто может правильно произнести моё имя. Это хороший повод.

Руки толстяка погрузились под стойку регистрации и вынырнули оттуда с двумя бокалами коньяка, которые он наполнил из пыльной бутылки, найденной в том же тайнике. Он сунул один из бокалов в руку Герберта и поднял свой.

— За ваше здоровье, — сказал Жюльен.

— За ваше здоровье, — повторил Герберт и осторожно попробовал напиток. Ему пришлось признать, что вино хорошее.

— Ему и следует быть хорошим, — заметил Жюльен, — это настоящий «Наполеон», а не купоросная кислота, которую здесь называют «бренди». Настоящий французский коньяк, моя единственная слабость. Раз в четыре месяца я возвращаюсь во Францию и пополняю свои запасы. Но оно того стоит.

Герберт согласился, медленно опустошая свой бокал и наслаждаясь мягким, но обжигающим послевкусием коньяка.

— Ну что ж, спасибо, Жюльен, — сказал он, — но я думаю, что сейчас я пойду наверх и начну распаковывать свои вещи. Кстати, есть ли здесь какое-нибудь заведение, где я могу поесть?

— Извините, но здесь нет ресторана, — ответил Жюльен. — Как я уже сказал, местные отпугивают туристов. Я же говорил вам, что это гнездо — деревня призраков, населённая мумифицированными духами прошлого, которым только кажется, что они всё еще живы. Вы можете купить всё необходимое у какого-нибудь фермера и приготовить себе ужин. Или же, если вы любите чеснок, лук и французские специи, вы можете каждый день составлять мне компанию. Меня не затруднит готовить на двоих, а не для себя одного, и это будет приятная перемена в жизни, мне хоть не придётся обедать в одиночку. Я много с вас не возьму, только стоимость дополнительных продуктов, которые мне придётся купить.

— Значит, договорились, — сказал Герберт. — Я никогда не был хорошим поваром, так что, если я не отравлюсь на первом вашем обеде, я с удовольствием присоединюсь к вам. Увидимся позже.

III. «Из тех проклятых»

Герберт вошёл в свою комнату и запер за собой дверь. Пыль прилипала ко всем вещам, но его это не беспокоило. Это была та атмосфера, к которой он привык во время своих исследований. Он небрежно бросил плащ на кровать и запустил пальцы в волосы. Зеркало на стене было разбито, и в нём пять раз отражалось его собственное лицо: немного постаревший мужчина лет тридцати с резкими морщинами на лице и холодными серыми глазами.

Маленькая комната — это всё, в чём он нуждался. На верхней полке шкафа имелось достаточно места, чтобы сложить книги, а стол был достаточно большим, чтобы за ним работать. Он начал разбирать свои сумки, небрежно бросая одежду, нижнее бельё и тому подобные вещи на стул. Он распаковал свои рабочие вещи с гораздо большим вниманием. Портативная пишущая машинка, письменные принадлежности, стопки бумаги, разные геометрические приборы, микроскоп, землеройные инструменты, маленькие стамески, фонарики, батарейки. Затем он извлёк из сумок книги, большинство из которых являлись ксерокопиями в свободном переплёте или рукописными копиями, написанными его собственным мелким, почти неразборчивым почерком.

Некоторые концепции, содержащиеся в этих переписанных книгах, были столь же древними, как и знания человечества… и таким же древними, как человеческий страх. Их названия показались бы Жюльену и большинству других людей очень странными, а содержание — ещё более странным. Несколько полноценных книг являлись коллекционными предметами в течение многих лет, или даже столетий. Некоторые книги можно было найти только в закрытых отделах специальных библиотек и частных коллекций, и Герберту потребовалось всё его влияние, чтобы взглянуть на некоторые из них, даже с явным запретом на их копирование. Но очень дорогая и эффективная миниатюрная камера, которую можно было спрятать в ладони, действительно могла творить чудеса. Он мог сфотографировать те страницы, которые ему были нужны, даже когда охранник наблюдал за Гербертом из другого конца читального зала, чтобы убедиться в том, что читатель не делает записей или не вырывает страницы из драгоценных рукописей или пергаментов. Переписывать нужные фрагменты с увеличенных фотографий было детской забавой. И вот теперь они у него имелись, эти фрагменты из «Текста Р'льеха» и оригинальные заметки Людвига Принна для его «Тайны Червей». Принна сожгли на костре в Брюсселе, но до этого он жил сначала в Брюгге, а потом в Генте, где он закончил работу над своей книгой. Обнаружить заметки, сделанные рукой Принна, в частной коллекции было чистой удачей, тем более что владелец не имел ни малейшего представления об их настоящем содержимом и хранил их только потому, что они были старыми и, следовательно, ценными. Там имелся «Лийухх», почти неизвестный немецкий перевод или, скорее, адаптация и анализ «Текста Р'льеха», и сильно повреждённая копия «Культов Гулей» графа д'Эрлетта, изданная Франсуа-Оноре Бальфуром, книга, сильна разочаровавшая Герберта, потому что её автор скорее обладал фантазией, чем знанием о тех отвратительных вещах, о которых он писал. Находились в коллекции и другие названия, ещё более чуждые, чем эти, и Герберт часто ругал себя за то, что не смог найти книгу, в которой нуждался больше всего. Если бы только он мог достать экземпляр «Некрономикона»! Он тщетно пытался заполучить книгу через кого-то ещё более влиятельного, чем он сам, но никому из них даже не было позволено увидеть её.

Здесь у него были книги о силе, книги о силе большей, чем что-либо ещё на Земле, и книги о знании. Знания о существах более древних, чем человек, книги, авторы которых были замучены и убиты за то, что они написали. Книги, которые тщетно пытались донести до человека истину, что на самом деле он далеко не одинок во Вселенной!

Герберт подошёл к окну и посмотрел на долину, всё ещё потеющую под солнцем. Удача действительно сопутствовала ему, когда Жюльен выбрал самую первую комнату. Герберт Рамон посмотрел на холм в конце долины, и ему показалось, что с этого холма к нему тянутся невидимые глаза, соединяясь с его собственными глазами в нечестивом союзе.

Я здесь, — подумал он. — Дежавю. Да, я никогда не был здесь раньше, и всё же я узнаю его, и я знаю, что чувствовал это раньше. Мне кажется, или заросли на этом холме действительно темнее? Очень даже может быть!

Его ладони прижались к стеклу.

Я здесь, — подумал он. Кем бы ты ни был, я здесь, и я знаю, что ты там!

Ему не нужно было брать в руки текст «Из тех Проклятых, или: Трактат об Отвратительных Культах Древних». Даже ксерокопия Герберта была сделана не с оригинала, который датировался по меньшей мере двумя столетиями. Автор, Казай Хайнц Фогель, был немецким иммигрантом, который вернулся из Америки, чтобы написать этот богохульный текст в своей родной стране, Германии. Никто не знал, что с ним сталось; может быть, он умер в какой-нибудь государственной тюрьме, а может быть, его просто ликвидировали церковные служители. Его «Проклятые» были книгой без названия, опубликованной и немедленно запрещённой. Копии, должно быть, сохранились где-то, но только две из них были спрятаны в закрытых архивах немецких библиотек. Иногда, если человек знал кого-то достаточно влиятельного, он мог получить разрешение пролистать эту книгу. Именно так поступила в 1907 году молодая немецкая студентка Эдит Брендалл. Эта девушка обладала поразительной фотографической памятью, и она смогла воспроизвести книгу. К несчастью, она также и опубликовала её, за свой счёт, так как ни один издатель не прикоснулся бы к ней. Вскоре после этого все экземпляры в книжных магазинах были распроданы, а затем копии в публичных библиотеках начали исчезать. Эдит Брендалл переехала из Гамбург-Альтона, своего родного города, в Берлин, а затем в Бонн. Это ей не помогло. Она исчезла 27 марта 1910 года, и её тело нашли в Рейне восемь дней спустя.

Герберту Рамону не понадобились «Проклятые», чтобы вспомнить стихи, которыми Брендалл предварила своё издание. Теперь он знал их наизусть:

Irgendwo, aufeinem einsamen Platz

Wo Sie niemals bleiben wollten

Irgendwann, in diesen leeren Raum

Werden Sie einen Weg finden

Das Pfad im Dunkeln

Und Dunkeln, ist mein Name.

(Где-то, в уединённом месте,

Где ты никогда не захотел бы остаться,

Когда-нибудь, в этом пустом пространстве

Ты найдёшь путь,

Путь во тьму,

А Тьма — моё имя).

Да, — прошептал Герберт, — и я найду этот путь. Потому что я знаю, где его найти. Может быть, одной книги «Из тех проклятых» было бы недостаточно, но «Лийухх» даёт мне недостающие элементы.

Он отвернулся от окна и взял свой экземпляр «Лийухха». На пятой странице виднелся выцветший набросок карты. Линии были расплывчатыми, но это всё, что у Герберта имелось. Карта изображала долину, однако ясно различимыми были только жирные линии. С одной стороны долины имелся проход, остальное окружали холмы. Несколько странных символов указывали на место, где долина представляла собой плоскость, но они были неузнаваемы. На другом конце долины была нарисована фигура, напоминающая существо с чертами стервятника и летучей мыши.

Герберт взял копию «Проклятых». В данной книге имелось всего две карты, но та, которую он сравнивал с версией «Лийухха», была нарисована очень чётко. Существо, охранявшее вход в долину, имело несколько иные пропорции тела, но по сути являлось тем же самым. Вторая карта также показывала больше деталей. На вершине самого большого холма, самого дальнего от начала долины, были изображены странные асимметричные здания, построенные из огромных камней. Имелось несколько меньших сооружений, или чего-то подобного, они располагались вокруг более высокого здания. Это было похоже на пирамиду с одной сильно выступающей стороной. Семь обелисков выстроились в линию у входа в пирамидальное сооружение, дверь была приоткрыта, чтобы можно было видеть, что находится внутри. С невероятной точностью художник нарисовал длинный зал с каменным алтарём (?) в его конце.

Герберт часто задавался вопросом, кем был этот художник и что с ним случилось. Конечно, рисунки в «Проклятых» не были работой самой Эдит Брендалл, хотя она, должно быть, передала художнику все детали из своей фотографической памяти. Тем не менее, учитывая этот факт, выглядело ещё более странным то, что рисунок существа над алтарём так сильно напоминал существо, охраняющее вход в долину на карте из «Лийухха». У человека всегда было странное представление о богах, им же и придуманным, но этот художник превзошёл самого себя и своих современников. Этот рисунок был чем-то большим, чем просто существом с аспектами стервятника и летучей мыши: оно было отчасти человеком или казалось таковым на первый взгляд, но не более того, если внимательно вглядеться во все детали. Четыре холодных, рыбьих глаза располагались по бокам головы. Само тело покрывала чешуя; пять конечностей были длинными и похожими на лапы паука, с волосами или шипами. Руки, каждая из которых имела разное количество пальцев, представляли собой сгустки покрытой прожилками плоти, пальцы без ногтей больше походили на маленькие извивающиеся щупальца. Нижняя часть тела имела явные мужские и женские половые органы, но неприлично большие. Оно стояло на двух ногах, что оканчивались птичьими когтями. Существо вытянуло перед собой две свои «руки». В одной из них оно держало обнажённое тело женщины; казалось, что она находится без сознания, из её спины торчали крылья летучей мыши. В другой вытянутой руке-щупальце существо держало жабоподобную тварь с огромными выпученными глазами и двумя раздвоенными языками.

Герберт закрыл обе книги.

Пятнадцать лет, — подумал он, — пятнадцать лет, проведённых в библиотеках и с частными коллекционерами редких книг по демонологии и оккультизму, в поисках скудных ключей к разгадке этой долины, этого холма.

И вот он нашёл его, или, по крайней мере, был уверен, что нашёл. Это должна быть та самая долина, а там, на холме, остатки того самого храма.

Храма, построенного для такого страшного бога, что его имя даже не упоминалось в книгах. «Лийухх» говорил о «существе, которое выжидает во тьме», но не вдавался в дальнейшие подробности. «Проклятые» были более откровенны по всем аспектам, за исключением природы «выжидающей тьмы». И всё же было странно, что никто не знал о существовании этого храма. Если он действительно был такой большой, как на рисунках, Герберту следовало увидеть его останки из окна отеля. Но на вершине холма ничего не было.

Сила и знание, — подумал он, — они всё ещё там, на вершине или, может быть, даже внутри этого холма, и я найду их. И твоя память тоже лежит там, чужой бог, которому когда-то поклонялся человек. Ты ушёл, давно ушёл, но артефакты, камни, может быть, даже рукописи, они всё ещё должны находиться там. И я найду их.

Но сначала Герберт должен был выяснить, знают ли здешние жители что-нибудь и как много они знают. Храм мог быть разрушен, камень за камнем; они могли лишить холм его сокровищ. А если так, то Герберт узнает, что они с ними сделали.

Он закрыл свою комнату и спустился вниз посмотреть, приготовил ли Жюльен что-нибудь на обед.

IV. Дункельхюгель

После трезвого, но очень приятного ужина Герберт решил, что сегодня уже поздно делать что-либо ещё, поэтому он последовал совету Жюльена и отправился в паб. Там имелась только одна большая комната, заполненная людьми. Может быть, жители Фрайхаусгартена и не очень-то любили светскую жизнь, но выпить им определённо хотелось. Все места вокруг маленьких круглых столиков были заняты. Запах трубочного табака смешивался с запахами пива и человеческого пота. Несколько карточных игр продолжались, но почти никто не вёл настоящих разговоров. Большинство посетителей были среднего возраста; те, кто мог быть младше, отсутствовали, за исключением нескольких угрюмых, молодых людей. Большинство из них, казалось, были довольны, просто стоя у бара со своими огромными пивными кружками. В комнате стояла удушающая жара, и Герберт уже через несколько минут почувствовал, как пот струится по его ушам и спине. Он заказал бренди и осторожно попробовал его. По сравнению с коньяком Жюльена это оказалось дешёвым пойлом, но его можно было пить. Прошло больше часа, прежде чем ему удалось вмешаться в разговор. Темы были обыденными: погода, жара и опасность, которую она представляет для урожая этого сезона, некоторые здания, которые нуждаются в ремонте, некоторые разговоры о домохозяйках, собака, которая убежала от своего хозяина и ещё не нашлась, — типичные разговоры для маленькой деревни. Герберт незаметно попытался перевести беседы на вещи, которые интересовали его больше, не упоминая о них напрямую. Однако вскоре он заметил, что на него бросают враждебные взгляды, и местные просто продолжают говорить о своём. Он попробовал подойти с другого конца, затронув пастушеские аспекты долины, её географическое положение и природную красоту, и всё шло хорошо, пока он не упомянул холм. На мгновение воцарилась полная тишина, а затем все сразу же заговорили о совершенно разных вещах. Намёк был слишком очевиден, чтобы его игнорировать.

Герберт провёл ещё два часа в пабе, заплатив за выпивку, чтобы смыть дурное предчувствие, которое он каким-то образом передал местным, и поговорил с людьми о погоде и различиях между деревенской жизнью и жизнью в больших городах. Он продолжал рассказывать о том, что является писателем в отпуске, и старательно избегал темы холма.

На следующее утро Герберт встал очень рано с лёгкой головной болью от плохого бренди. Солнце только что взошло, а снаружи было ещё свежо и прохладно. Он надел джинсы и лёгкий свитер, и отправился на свою первую долгую прогулку. Он не имел в виду ничего конкретного; то, что он хотел выяснить в первую очередь, было общим исследованием географии этой местности. Долина была зажата между двумя холмами. Первый находился далеко слева от входа в долину, невысокий и неважный холм, занимавший примерно одну шестую часть неполного круга. Второй холм смыкался с первым и завершал круг, за исключением того места, где долина переходила в низину. Здесь же находилась станция, поезда которой проходили мимо, но никогда не заезжали в долину. Сама деревня располагалась на противоположном конце долины, прислонившись к Дункельхюгелю, Тёмному Холму, где она достигала своей высшей точки. Герберт бесцельно прошёлся по долине, а затем направился к Тёмному Холму. При дневном свете он казался не более угрожающим или странным, чем любой другой холм. Герберт задумался о том, что тот выглядит странно тёмным, если смотреть на него издалека. Может быть, это всё-таки какая-то игра света? В любом случае растительность казалась совершенно нормальной.

Он снял несколько показаний с помощью своих приборов и взял с собой несколько образцов почвы. В них тоже не обнаружилось ничего ненормального.

На следующий день Герберт обошёл весь холм, и на этот раз его путешествие полностью сбило его с толку, он засомневался в информации, предоставленной ему «Лийуххом» и «Проклятыми». На холме ничего не было, абсолютно ничего!

Что было совершенно невозможно. Это должна быть та самая долина, о которой упоминалось в его книгах; она подходила по всем признакам. Тем не менее, храм, изображённый на картах, не мог просто исчезнуть, хотя, если смотреть на него реалистично, единственное место, где он мог ещё находиться — внутри холма. Что было невозможно. Этому холму потребовалось бессчётное количество столетий, чтобы обрести форму, разрушиться под влиянием сезонных изменений погоды, покрыться такой же дикой растительностью, какая присутствовала здесь. Ничто не касалось этого холма в течение столетий, Герберт был абсолютно уверен в этом, поэтому предположение, что, возможно, оползень накрыл храм, оказалось таким же нелепым, как и всё остальное. Кроме того, книги говорили ясно: храм находится на вершине холма. На нём имелось несколько довольно голых мест, но ни одно не выглядело достаточно большим, чтобы построить храм такого размера, и даже в таком случае должны были остаться следы.

Брендалл провела собственное исследование, когда переписывала «Проклятых», и добавила в книгу свои заметки. Храм после 1850 года больше не упоминался, но она писала о старых и отвратительных церемониях, которые проводились «в тёмном и скрытом месте, где говорят о Выжидающей Тьме». Это «тёмное и скрытое место» не могло находиться нигде, кроме как внутри храма. Или, может быть, храм был символом? Может быть, это ни что иное, как фольклорная традиция какого-то шабаша обычных ведьм, которые, вероятно, собирались в какой-нибудь тайной пещере? Но нет, «Лийухх» тоже упоминал о храме, так что, возможно, члены колдовского круга (если это было именно так) могли принести остатки храма в своё тайное место для собраний.

И всё же, разве Казай Хайнц Фогель написал бы тогда так много об этом? Шабаш ведьм не был таким уж страшным или богохульным деянием в нынешние времена, когда существовала даже официальная Церковь Сатаны. Неужели этот колдовской круг всё ещё существует? По прошествии более чем двух столетий это было сомнительно, но возможно. Эта традиция могла передаваться из поколения в поколение, и это объясняло бы негативную реакцию жителей деревни на расспросы Герберта, какими бы осторожными они ни были. А может быть, о существовании этого мифического шабаша ведьм вообще не было известно? Даже в таком маленьком сообществе, как это, он мог пройти незамеченным, если его члены были достаточно осторожны.

Герберт продолжал свои поиски вдоль холма, но нигде не нашёл никаких следов. Растительность здесь росла совершенно бесконтрольно, и передвигаться было трудно. Под мышками у него выступил пот, а солнце теперь жгло его с безоблачного неба, и ему казалось, что он возвращается сквозь время прямо в доисторические времена, когда динозавры ещё бродили по земле, а человечество являлось не более чем далёким сном какого-то невообразимого божества.

Добравшись до отеля, Герберт сразу заметил, что кто-то побывал в его комнате. Ничего не пропало, но некоторые вещи были слегка сдвинуты со своих мест. К счастью, его книги и записи лежали в чемодане, который всегда был заперт, и они, кем бы они не были, не осмелились взломать замок. Герберт предъявил Жюльену свои улики, но хозяин отеля удивлённо поднял брови.

— Извините, но нет, — сказал он. — Только я заходил в вашу комнату, чтобы открыть окно и впустить немного свежего воздуха. Я застелил постель, но ничего не трогал.

— Вы весь день находились в отеле? — спросил Герберт.

— Ну… нет, — ответил Жюльен. — Я выходил два или три раза, один раз в паб за кружкой холодного пива, а потом мне надо было сделать кое-какие покупки. И должен признаться, что я также проспал часть дня, больше делать было нечего.

— Нет, не настолько нечего, как я заметил, — ответил Герберт. — Но в будущем я запру дверь на два замка. И, может быть, вам лучше забирать запасной ключ с собой, когда будете уходить куда-то из отеля.

Происходящее встревожило Герберта. Он поверил Жюльену. Кто угодно мог явиться в отсутствие владельца и воспользоваться запасным ключом, висящим на стене, чтобы попасть в комнаты, и, возможно, это был просто обычный вор, ищущий что-то ценное. Но на самом деле Герберт не верил в простых воров.

V. Вайен[10]

Следующие три дня прошли без происшествий. Днём Герберт совершал длительные прогулки, не всегда прямо по направлению к холму, чтобы не выдать своего интереса, но ему всегда удавалось оказаться там в более поздние часы. По вечерам он работал над своими записями, а иногда ходил в паб. Однако ему не удалось добиться того, чтобы местные жители приняли его за своего. Они отвечали на его приветствия и немного говорили с ним, но их взгляды говорили о недоверии и подозрительности.

Герберт нашёл некий предмет на шестой день, буквально споткнувшись о него по чистой случайности. Он спускался с холма по узкой тропинке, когда его нога за что-то зацепилась. Он споткнулся и упал, сумев приземлиться на руки. Затем он начал искать то, что попалось ему под ноги. Ему не потребовалось много времени, чтобы выкопать какой-то предмет из земли, как только он увидел, что это не корень дерева. Вытирая с него комья грязи и вставая, он почти не верил своей удаче.

Предмет был не очень большим, около двенадцати сантиметров, но тяжелее, чем казался. Маленькая статуя, вероятно, когда-то была раскрашена, но время позаботилось об этом и оставило только её обнажённую, окаменевшую форму. Мелкие детали были отломаны, но всё же его можно было узнать. Статуэтка представляла собой грубое изображение летучей мыши-стервятника, изображённого на карте в «Лийуххе». Существо стояло прямо, сложив крылья на спине. Теперь, когда оно было так близко, Герберт легко понял, что ошибался. Летучая мышь-стервятник из «Лийухха» была совсем не такой, как статуя внутри храма, изображённая в «Проклятых». Он задавался этим вопросом: почему божество, которому поклоняются внутри храма в одной книге, показано находящимся так далеко от этого храма в другой?

Герберт ухмыльнулся. Это было то, что он искал, наконец-то материальное доказательство реального существования храма. Он поступил правильно, приехав сюда. Каким бы невероятным это ни казалось, это был единственный ответ, и эта статуя доказывала, что должен существовать какой-то способ проникнуть внутрь храма.

Герберт положил статуэтку в сумку и, медленно возвращаясь в деревню, заметил то, что давно должен был заметить — он никогда никого не встречал вблизи холма.

Вернувшись в деревню, он направился прямо к Жюльену. Он проникся симпатией и доверием к этому толстому французу и хотел узнать, что тот думает о найденной им статуэтке.

Жюльен оторвал взгляд от газеты. Он сидел, вернее, лежал в одном из своих кресел и курил одну из своих вечно вонючих сигар.

— Привет, — сказал он. — Хорошо погуляли?

— Конечно, и я даже принёс с собой кое-что интересное и необычное, — сказал Герберт, вынимая статуэтку из сумки и ставя её на стол перед Жюльеном.

Он ожидал лёгкой реакции любопытства и интереса, но не того, что случилось далее. Жюльен вскочил, отшвырнул стул и побелел как мел. Он даже уронил сигару.

— Вайен, — прохрипел толстяк. — Спрячьте эту вещь подальше!

— А что? — удивился Герберт. — Это всего лишь статуя, которую я нашёл.

— Конечно, это всего лишь статуэтка, но уберите эту чёртову вещь, пока никто из них её не увидел, — прошипел Жюльен. — Вы рыскали по Тёмному Холму, вот где вы её нашли, и вот куда вам лучше вернуть её обратно.

Герберт медленно убрал статуэтку обратно в сумку.

— Я споткнулся, — объяснил он. — Она была почти полностью под землёй, только голова торчала наружу. Я бы никогда её не увидел… как вы её назвали?

Жюльен наклонился и поднял сигару с пола. Теперь, когда статуэтка скрылась из виду, он, казалось, тоже успокоился.

— Я никак её не называл, — сказал он, — а если и называл, то забудьте об этом. Я забуду, что когда-либо видел эту вещь в ваших руках, но, пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы никто из деревни никогда не увидел её и не узнал, что она находится у вас. Я бы предпочёл, чтобы вы вернули её туда, где нашли.

— Не играйте со мной в игры, Жюльен. Вы назвали её по имени, и, если вы не ответите на мой вопрос, я могу пойти и спросить в другом месте.

— Я бы не стал этого делать, если бы хотел избежать неприятностей, — заявил Жюльен. — Поверьте мне, я знаю, о чём говорю, хотя не так уж и много.

— Тогда расскажите мне, что вы знаете.

— Что… эта статуэтка называется Вайен. Это образ старого демона, если хотите. Это хранитель, страж Тёмного Холма. Их несколько, но я никогда их не видел. Впрочем, я слышал о них.

— От кого, Жюльен? — спросил Герберт.

Но толстяк не ответил. Теперь он стоял в дверях и показывал пальцем на холм вдали.

— Смотрите: вот он, при полном солнечном свете. И всё же он выглядит тёмным, неестественным, порождением зла. Сейчас никто из деревни туда не ходит, и вам не следует.

— Почему вы говорите: «сейчас туда никто не ходит»? Есть какое-то другое время, когда кто-нибудь туда ходит, Жюльен? Кто и с какой целью? Ну же, вы разумный современный человек, не говорите мне, что вы боитесь каменной статуэтки какого-то старого демона?

— Вы здесь не в большом городе, — нахмурился француз. — Вы находитесь во Фрайхаусгартене, который является старым островом в море того, что называется цивилизацией. Люди здесь говорят и думают не так, как мы. Вот почему я хочу уехать отсюда, как только смогу уладить финансовые дела. Мне здесь не место; тот, кто родился не во Фрайхаусгартене, не станет здесь своим. Меня здесь только терпят. Нет, я не суеверен, но я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, что вы нашли одного из их драгоценных Вайенов. Но если вы хотите узнать больше, почему бы вам не пойти завтра к викарию? Он тоже родился в другом месте, но он живёт здесь уже более двадцати пяти лет, и община принимает его, потому что он не суёт нос не в своё дело. Я тоже хочу поступать подобным образом.

На этих словах их вечерний разговор закончился. Герберт поднялся к себе в комнату и там полностью очистил статуэтку. Она была очень старой, в этом не было сомнений, и Герберт не мог определить в какую историческую эпоху её создали. Его всё ещё удивлял вес статуэтки. Он попытался поцарапать её своими инструментами, чтобы выяснить, может ли та содержать какой-либо тяжёлый металл, но безрезультатно.

Он вернулся к своим записям в поисках ключа к своему открытию. Один абзац из «Лийухха» привлёк его внимание:

«…und Seine Welt is eine Welt die schwarzer ist als das Schwarze und dunkler als das absolute Dunkel zwischen den Sternen».

«… и его мир — чернее чёрного, и темнее абсолютной тьмы между звёздами» — приблизительно перевёл Герберт. Странно, что «Лийухх» так часто упоминает тьму. Где-то среди этих линий можно было найти решение для странной оптической иллюзии Тёмного Холма? Явление было странным, но когда эти записи были сделаны, там находился храм, а не только чёртов холм!

Герберт переключился на «Проклятых» и нашёл часть текста, которая могла иметь какое-то конкретное значение:

«Und Das Dutikel Dasz Wartet hat fünf Diener, fünf Wächter des Temp els, und fünf Wächter des Dunkels, genannt die Feiaden: das schwarze Licht, das weisse Feuer das schwarzer ist als die Nacht, das weisse Dunkel das roter ist als das Feuer, das geflügelte Weib, und der grüne Mond, die Ihm hal-teti und dienen in Seine Dunkelheit».[11]

Чёрт возьми, — подумал Герберт, — почему они не дают Ему имени? Почему опять-таки это должна быть «Тьма, Которая Выжидает?» Значит, «Он» имеет пять слуг, пять официантов — нет, погодите, Wachter означает наблюдателей или стражей. Пятеро охраняют храм и Тьму, и их называют Фэйаден. Вполне подходит; принимая во внимание немецкое произношение, Фэйаден могло превратиться в Вайен. Их пять: Чёрный Свет, Белый Огонь, что Чернее, чем Ночь, Белая Тьма, которая является более красной, чем Огонь, Крылатая Женщина и Зелёная Луна Они все «хранят и охраняют Его и Его Тьму». Это соответствовало рисунку: пять демонов-хранителей храма и служителей божества. На рисунке в «Проклятых» было изображено божество с «крылатой женщиной» в одной руке и жабоподобным существом в другой. Этот мог быть любой из оставшихся четырёх Вайенов, как и эта статуэтка. Если бы Герберт только знал, какого цвета она была изначально, это стало бы ключом к её идентификации. И потом, эти названия тоже могут быть символическими. «Черный Свет»: намёк на ночь, когда проводились церемонии? «Белый Огонь»: огонь, постоянно поддерживаемый внутри храма? «Зелёная Луна»: Луна, сияющая над зелёной долиной, зелёным холмом? Но тогда как насчет «Белой Тьмы»?

Бесполезно было делать какие-то выводы на данном этапе исследования; Герберт и так узнал слишком много, но ещё недостаточно.

VI. Храм на Тёмном Холме

На следующее утро Герберт первым делом отправился к викарию. «Хранитель душ» оказался мужчиной под сорок. Его лицо способствовало тому, что он казался толстым, хотя на самом деле он не был таковым. Он имел мускулистую фигуру и грубые руки, и выглядел как человек, который привык не только произносить молитву в церкви по воскресеньям утром, но мог заниматься и другими делами. Его приветствие было сердечным, но сдержанным.

Герберт решил, что единственный способ что-то здесь выведать — это с самого начала играть открытыми картами. Поэтому после обычного обмена формальностями и вежливыми замечаниями он достал статуэтку из кармана и поставил её на стол.

— Мне говорили, что это называется Вайен, — сказал Герберт, — и что это какой-то злой дух. Мне также велели держать его подальше от глаз местных жителей и спросить у вас, если я хочу узнать об этой статуэтке побольше.

Викарий ответил не сразу, но и не выказал испуганной реакции Жюльена. Он взял Вайена и тихо присвистнул, заметив его тяжесть, внимательно осмотрел его и снова поставил на стол.

— Повезло вам найти его, — прокомментировал викарий. — Полагаю, вы имеете представление о ценности этой статуэтки? Я знаю, что она датируется по меньшей мере пятью веками, но я предполагаю, что она намного, намного старше… может быть, ей столько же лет, сколько и человечеству. Раз уж вы это знаете, то это действительно Вайен, более того, первый из них, «Чёрный Свет».

— Но что же это такое? Почему мне велели его скрывать?

Викарий пристально посмотрел на Герберта, потирая свой двойной подбородок.

— Может быть, мистер Рамон, вы сначала скажете мне, кто вы такой и что конкретно вас интересует в этой статуэтке? Я слышал, что вы писатель и приехали сюда якобы отдохнуть, что не совсем объясняет ваши долгие и очень утомительные прогулки… и довольно странно, что вы всегда бродите в окрестностях Дункельхюгеля, Тёмного Холма. Вы писатель-фантаст? Может быть, вы ищете здесь материал для романа или что-то ещё?

Как много он мог рассказать этому человеку? — спросил себя Герберт. Не всё, конечно; может быть, достаточно, чтобы удовлетворить его любопытство. Но викарий не был дураком. Герберт тщательно подбирал слова.

— Я записываю факты, — сказал он, — научные факты, а также биографические материалы. В данный момент я работаю над исследованием сочинений американского писателя, умершего в 1937 году, Говарда Филлипса Лавкрафта. Возможно, вы слышали о нём, так как многие его рассказы были опубликованы в немецких переводах, публиковались даже некоторые из его писем и критических работ. Он писал в основном то, что мы назвали бы «сверхъестественной фантастикой». Большая часть его более длинных рассказов посвящена инопланетным «божествам», существам, которые обитали на Земле задолго до человечества и породили множество причудливых культов. У него была очень своеобразная манера смешивать реальность с вымыслом, особенно когда дело касалось культов и древних книг о колдовстве. Как результат, в недавней статье в одном известном периодическом издании было сказано, что некоторые из этих культов вполне могли существовать в реальности, и что Лавкрафт знал об этом, но замаскировал свои знания под фантастику. В своей биографической работе я пытаюсь отделить правду от его собственных вымыслов. Поэтому я занялся изучением древних и забытых культур, получив допуск к некоторым старым книгам, посвящённым вере человечества в оккультизм, магию, суеверия и различные религии. Некоторые из этих книг содержали карты и сведения, которые образовывали странные параллели с культами, всё ещё существовавшими в начале этого столетия в Америке. Поэтому я пытаюсь найти культурное и религиозное сходство, чтобы связать эти американские культовые верования с теми, которые, как мне известно, существовали в восемнадцатом и даже девятнадцатом веке в Европе и в Германии. Я хочу выяснить, существовали ли эти языческие верования в странных божеств уже в этих отдельных странах — и если да, то где они все возникли — или же они были импортированы в одну из них.

Викарий кивнул.

— По крайней мере, вы не из какого-либо сумасшедшего культа, — сказал он и рассмеялся. — Извините за эти слова; за последние двадцать четыре года, что я здесь живу, я встречал только двоих таких культистов, но их хватило бы на всю жизнь.

Его шутливая манера внезапно исчезла так же неожиданно, как и появилась.

— А что ещё вы знаете? — спросил викарий.

Теперь Герберт призадумался. Что ещё он должен был сказать? Ну, ещё немного информации не повредит, даже если они пойдут по ложному следу.

— Меня особенно интересует храм, который должен находиться на вершине вашего Тёмного Холма, но которого там нет. Вот почему я пришёл сюда, хочу узнать, что правда, а что — просто вымысел.

Викарий кивнул и сел в кресло. Он сделал большой глоток бренди и снова посмотрел на Герберта.

— Находился, — заявил он. — И он всё ещё там.

— Где?

Викарий развёл руками.

— Именно это я и надеялся услышать от вас, мистер Рамон. Вы были очень откровенны со мной, и теперь я буду таким же. Потому что я думаю, что вы и я можем быть очень полезны друг другу. Вы хороший лжец, но недостаточно хороший. Конечно, я слышал о том писателе, которого вы упомянули, о Лавкрафте. Видите ли, я очень много читаю; здесь мне больше нечем заняться. Я выписываю множество литературных журналов, и когда я прочитал в книжном обозрении то, о чём писал Лавкрафт, я заказал все его книги у немецкого издателя «Insel Verlag». Конечно, он писал фантастику — эти божества и все силы, которыми он их наделял, кто поверит, что это правда? Но есть и другие вещи… некоторые, казалось бы, универсальные верования и культы, и это не выдумка. Они действительно существуют — даже сейчас. И не спрашивайте меня, откуда они взялись, мне это неизвестно. Знаю только, что они существуют в Европе, а также в Англии и в Штатах. А теперь я расскажу вам всё, что знаю. Конечно, вы понимаете, что это не официальный разговор. То, что я вам скажу, останется между нами. Вы видели мою церковь: она маленькая, простая, но её достаточно для моих нужд и нужд моих прихожан. Я живу здесь уже двадцать четыре года вместе с ними; все они присутствуют на воскресных службах. Я знаю их всех, моих людей, и всё же… Скажите, вы верите в силу разума?

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — нахмурился Герберт.

— Ни оккультную, ни сверхъестественную силу. Я говорю о телепатии, телепортации, телекинезе… самовнушении, массовом гипнозе и всех других силах, которые, как предполагается, таит в себе разум. Поверите ли вы мне, если я скажу, что эта деревня — или её обитатели — не изменились за триста лет? О, я не имею в виду, что они не умирают, я имею в виду в общем… ах, так трудно дать этому название. Их образ жизни, образ мышления, весь их менталитет. То, что я знаю о нём, почерпнуто из бумаг, оставленных моими предшественниками. Вы когда-нибудь слышали о… Сайеге?

— Да, слышал, хотя только само это имя. Оно упоминается в некоторых книгах, которые я изучал. Предполагается, что это какой-то бог земли, или пещеры, или что-то в этом роде.

— Сайега… Выжидающая Тьма, воистину Повелитель Пещер. Это имя очень древнего божества, своего рода элементаля земли. Этому… богу, если хотите, здесь поклонялись с семнадцатого века. Вероятно, поклонялись и раньше, но никаких более древних записей не сохранилось. Это божество должно было жить внутри Тёмного Холма, и его почитатели даже совершали… жертвоприношения, хотя он и не мог до них добраться. Этому божеству служили пять Вайенов — пять демонов-слуг, которые в то же время выполняли своего рода обязанности стражей. Охраняли божество и его долину от непрошеных гостей. То, что я вам скажу, может показаться странным и невероятным. Но с тех пор вокруг этой долины возник барьер… психологический барьер, отгораживающий её ото всех перемен, создающий своего рода статичный менталитет, неспособный измениться! И центром этого барьера служил тот проклятый храм. Я не знаю, когда он был построен, или даже кто его построил — я никогда не видел его сам. Может быть, это всего лишь жертвенный алтарь на вершине холма. Но его сила все ещё существует.

— Вы сказали, что у Вайенов двойная функция? — спросил Герберт.

— Да. Верующие боялись этого… божества. Может быть, они создали этих Вайенов, потому что Вайены сохранили долину и холм такими, какими они были, но также сдерживали и могущество божества.

— Что случилось?

— Верующих стало слишком много, пошли слухи… человеческие жертвоприношения. Слухи распространялись, и около 1860 года сюда прибыл молодой священник, преданный богу человек, обладающий необходимыми знаниями. Он положил конец всему этому делу, по крайней мере, так гласят мои документы. Но насколько можно верить этим старым манускриптам? Говорят также, что он разрушил храм голыми руками и с помощью священных слов. Он также произнес слова над пятью Вайенами и поставил их охранять холм навечно. Он умер на том холме.

— Но вы сказали, что культ всё ещё существует.

— Да, я знаю, что он существует. Как я уже говорил, они приходят ко мне со всеми своими обычными проблемами; они приходят каждое воскресенье. Но каждую ночь полнолуния деревня становится мёртвой, и я знаю, что они находятся там, на холме. Не спрашивайте меня, почему и что они там делают. Никаких жертв как таковых; может быть, это не более чем традиция, сохраняемая поколениями и веками. Но почему они поддерживают старую церемонию?

— Почему бы вам не спросить их? — вставил Герберт.

Викарий помедлил, глубоко вздохнул и продолжил:

— Вот почему я думаю, что мы с вами можем помочь друг другу, вот почему я спросил вас, верите ли вы в силу разума. Потому что я их спрашивал… и они ничего не знают! Когда я говорю с ними о том, что они делают в полнолуние, они ведут себя не как люди, которые пытаются что-то скрыть… это люди, которые ничего об этом не знают! Они просто смотрят пустыми глазами, как будто не понимают, о чём я говорю. Они не помнят!

— Это невозможно! — воскликнул Герберт.

— Вы так думаете? Но, тем не менее, это так. Вы, должно быть, заметили, что они боятся холма; они никогда не ходят туда. И всё же я знаю, что раз в месяц они все там, наверху… для чего?

— Есть только один способ это выяснить.

— Конечно, есть. Неужели вы думаете, что я сам не пытался подняться на этот холм в одну из таких ночей? Вы знаете, что произошло? Я проснулся здесь, в своём доме. Последнее, что я помнил, — это как мы шли к холму; я даже помню, как начал подниматься по узкой тропинке, ведущей вверх, и увидел огни, горящие на вершине холма. А затем… ничего! Абсолютно ничего, кроме того, что внезапно я снова оказываюсь здесь, в доме, из которого я выходил. Теперь вы думаете, что я сошёл с ума?

— Нет. С тем знанием, которое у меня есть, я не думаю, что вы сумасшедший. Но и я не могу предложить вам никаких объяснений.

— И именно там мы можем помочь друг другу. У вас есть знания в других областях, кроме собственной, и я не знаю, чего вы на самом деле хотите. Но для нас обоих это означает одно и то же: знание. Потому что с помощью знания я могу освободить своих людей от проклятия, которое веками царило над ними с Тёмного Холма. Я не могу просить об официальной помощи; я не могу просить об экзорцисте, не будучи признанным совершенно безумным. Как я могу объяснить своему начальству свою убеждённость в том, что злобная сила всё ещё живет на этом холме, что она ухитряется отнимать у меня верующих на одну ночь каждый месяц? Если мы будем работать вместе, может быть, вы найдёте то, что ищете здесь, а я смогу освободить своих людей от этих языческих суеверий и ритуалов.

— Я не знаю, — ответил Герберт. — Вы рассказали мне очень много, и я очень благодарен вам за это. Я лишь сожалею, что мог бы рассказать вам больше, но не могу. Я недостаточно знаю.

— Тогда вам придётся это выяснить…

После визита к викарию Герберт заметил, что взгляды и отношение жителей деревни к нему стали ещё более враждебными. Впрочем, это его не слишком заботило: они, должно быть, видели, что он часто ходит к Тёмному Холму, о чём и доложили викарию. Однако ему удалось помириться с Жюльеном, сказав ему, что он оставил Вайена в доме викария.

Герберт тщетно пытался найти в этом разумный смысл. Он подозревал, что местные поддерживают здесь древнюю традицию, но рассказ викария бросил тень сомнения на его теорию. Он не мог выяснить у жителей деревни то, чего они не знают, это было бессмысленно. Ему требовалось время. И это было единственное, чего он не имел. Потому что в ту ночь сон одолел его.

VII. Нагайе[12]

Герберт не мог подобрать для этого явления другого слова, кроме «атака», потому что обычно он никогда не видел снов, а если и видел, и мог вспомнить, то лишь сновидения о рациональных вещах.

В тот вечер после долгих, но бесплодных поисков на Тёмном Холме, он изучал Вайена. Он сделал несколько зарисовок статуэтки и заснул с её мысленным изображением, всё ещё стоявшим у него перед глазами, что, вероятно, и послужило началом сновидения. Если это был сон…

Ему показалось, что он проснулся, и оказалось, что он стоит у края длинной долины, окружённой со всех сторон чёрными горами с рваными краями, как будто он находился внутри лунного кратера. Земля под его ногами выглядела чёрно-пурпурной, сморщенной и полной трещин, которые, казалось, уходили глубоко в недра Земли, как будто сама планета была больна, и через эти поры она пыталась избавиться от своей внутренней порчи и зла.

Во сне Герберт медленно оторвал взгляд от измученной земли и посмотрел вниз, в долину. В её конце, так далеко и всё же, как казалось, в пределах досягаемости его рук, стояло здание. Оно было построено из титанических кусков грубо обработанного камня, неаккуратно сложенных в пирамиду. Ряд тонких обелисков стоял с одной стороны, их покрывали чужеродные знаки и символы, грубо вырезанные на камне. Герберт мог видеть странные знаки очень ясно, хотя они находились очень далеко от него. Вершина пирамиды была приплюснута, и там горел жертвенный огонь, странный белый огонь, который всё же был темнее, чем окружающая ночь. Высоко над зданием и огнём с беззвёздного, однообразно чёрного неба смотрела огромная бледно-зелёная Луна.

В этом сне не было ничего нелогичного или абсурдного. Всё казалось совершенно нормальным дрейфующему, но бодрствующему разуму Герберта. Он знал, что ждёт чего-то, что должно произойти, но не имел ни малейшего представления о том, что это должно быть. Он не испытывал ни любопытства, ни страха, словно невидимый паразит высосал из его сознания все эмоции и поставил вместо них тёмный блок. Герберт был наблюдателем, часовым, марионеткой, свободно висящей на верёвочках, ожидая, когда кукловод заставит её двигаться.

Затем что-то шевельнулось в тени и поползло к нему. Герберт наблюдал за появившимся существом, но не мог почувствовать никаких эмоций, разглядывая его. Жабоподобное тело выглядело прозрачным, пульсирующие внутренности покрывал лишь тонкий слой кожи. У него были задние ноги лягушки и передние ноги человека. Оно ползло по-крабьи на бугристом брюхе, отталкиваясь силой задних ног, направляя себя мускульными движениями живота. Передние лапы были подняты, как у богомола в молитве, все четыре. Лицо, если его можно было так назвать, состояло в основном из выпученных глаз и огромного рта с парой раздвоенных языков. Движение твари оставляло глубокий след в почве.

Герберт не чувствовал ни страха, ни отвращения. Хотя он знал, что эта тварь присутствовала там, он также знал, что это было не то, ради чего он оказался здесь.

Ему не пришлось долго ждать.

Луна раскололась. Тогда Герберт понял, что небо — это не небо, и что объект, излучающий зелёный свет, был не Луной, а глазом огромной тени, которая тёмным пятном протянулась между Землёй и настоящим небом. Глаз смотрел на него сверху вниз с ужасным презрением, и на короткое мгновение Герберт осознал чудовищность существа, которое наблюдало за ним.

Герберт, будучи во сне, посмотрел на него, а затем произнёс слова, которые он знал, хотя никогда не думал, что они прячутся в его памяти. Слова непроизвольно слетали с его губ, как пловцы, выныривающие из тёмных морей его доисторического сознания, слова из того времени, когда человек ещё говорил языком, неподходящим для выражения современных понятий. Он произнёс их, потому что луноглазая тень хотела, чтобы он это сделал, и потому что он знал, что должен их произнести.

Тень в небе изменилась, а затем появилось нечто, что было чернее чёрного, темнее тёмного, и огромный коготь опустился сверху и потянулся к Герберту.

Он закричал и упал.

Почва под его руками оказалась рыхлой. Пошатываясь, Герберт поднялся и посмотрел вверх. Небо затянуло чёрными тучами, они скрыли половину Луны. Герберт стоял на вершине Тёмного Холма, держа в руках Вайен.

Это был уже не сон!

Он был полностью одет, и ночной ветер холодил его разгорячённое лицо. Он чувствовал что-то близкое, очень близкое, что-то настолько холодное и тёмное, что бодрствующий разум Герберта был не в состоянии постичь это, воспринять и понять. Он лишь ощущал слабое прикосновение Его Бытия. Нечто наблюдало за ним и выжидало.

Герберт посмотрел на Луну. Большую зелёную Луну.

Герберт вскрикнул и бросился бежать. Когда он бежал вниз по склону, делая большие прыжки, не заботясь о том, порвал ли он свою одежду или нет, он заметил несколько глубоких следов, прочерченных в земле, как будто что-то большое проползло здесь, оно обладало большим количеством ног, чем следовало.

Нагайе, кричал Герберту собственный разум, Нагайе!

Ему показалось, что кто-то смеётся у него за спиной, но он даже не обернулся. Дважды он спотыкался и падал, сильно ударяясь, но всё же поднимался и продолжал бежать, пока не добрался до отеля.

К входной двери был прибит листок бумаги, и Герберт сорвал его. На листке имелись какие-то странные знаки, и Герберту не нужно было вглядываться, чтобы понять, что он видел их раньше. В «Проклятых».

Тяжело дыша, он вошёл в отель.

Единственная лампочка всё еще горела над стойкой администратора. Жюльен ещё не спал. На самом деле он был немного выше пола. Его пригвоздили к стене. Было бы неуместно говорить «головой вниз», потому что голова отсутствовала.

Даже большая часть крови уже исчезла между трещинами в полу.

Герберт привалился спиной к наружной двери и закрыл её, как раз перед тем, как его начало сильно тошнить. Когда он частично пришел в себя, он сидел на коленях, и его живот всё ещё содрогался от спазмов. Он поднёс руки к губам, чтобы стереть с них горечь, а затем заметил высохшие тёмно-красные пятна на своих ладонях. Вытерев руки о штаны, Герберт заметил, что он по-прежнему находится примерно в двух метрах от того места, где кровь капала на пол. Возле трупа лежал большой кухонный нож с тёмно-красным лезвием. Жюльен был приколот к стене, как какой-то жутко раздутый паук, и Герберту не пришлось долго гадать, чьи отпечатки пальцев обнаружатся на кухонном ноже. Совпадения были очевидны.

Его разум взбунтовался.

Это безумие, подумал он. Этого не может произойти ни со мной, ни с Жюльеном. К сожалению, произошло. С Жюльеном. И с Гербертом.

Разумеется, Жюльен не имел ответов. Его голова была отрезана довольно грубо, почти отпилена ножом вплоть до позвоночника, а затем оторвана. Клочья плоти и мышц свободно свисали с горла.

Они, должно быть, сошли с ума, — подумал Герберт. Они должны быть полностью, абсолютно сумасшедшими! Но они все спят, вся деревня, и только я, я бодрствую. В самом деле?

Герберт погрузился в беспокойные мысли. Где он находился все эти последние часы? Спал, пока его тело находилось там, на Тёмном Холме? Времени на дальнейшие размышления не было. Сейчас не имело значения, кто совершил это ужасное злодеяние, и Герберт решил пока отложить размышления о пятнах крови на своих руках. Всё это было кровавой ловушкой (в буквальном смысле слова), чтобы поймать его, остановить его исследования. Подлог, чтобы пригвоздить его (как они пригвоздили Жюльена). Герберт должен был выбраться отсюда, и только это сейчас имело значение. Он поднялся наверх, старательно избегая смотреть на окровавленный труп на стене, и начал собирать вещи, которые ему сейчас больше всего были нужны, складывая их в одну из своих сумок. Сейчас не время брать свои книги и инструменты. У него есть и другие вещи, которые он привёз с собой, потому что завтра наступит ночь полнолуния. Он думал, что у него будет много времени, чтобы разузнать всё, но теперь времени не осталось.

Он бесшумно вышел из отеля через заднюю дверь, оставив гореть единственный фонарь, и вернулся на холм.

Луна теперь выглядела нормальной, холодной и равнодушной.

Его разум, однако, окутывал туман. Он знал, что рассуждает не логически, что он не должен так реагировать, но всё же повиновался своему телу и его первобытному желанию уйти.

Герберт остановился у подножия холма, собираясь с мыслями. Он всё ещё может пойти к викарию, если тот ему поверит. Может быть, он так и сделает, а может быть, и нет; он всё равно не мог рисковать. Не сейчас, когда они даже убили человека, чтобы остановить Герберта. Не сейчас, когда всё зашло так далеко.

Сейчас будет лучше найти здесь хорошее укрытие и переночевать. Завтра он увидит, что нужно сделать.

Он устроился поудобнее, насколько это было возможно в данных обстоятельствах, и постарался немедленно заснуть, стараясь выбросить из головы все рациональные мысли. Особенно все мысли о Жюльене и о том, что они с ним сделали.

Однако, когда он наконец заснул, сон не принёс ему никакого отдыха, потому что, как только его рациональные мысли улетучились, он вошёл в чужой мир под зелёной Луной. И снова чужеродное жабоподобное существо, которое, как он теперь знал, называлось Нагайе, подкралось к нему, и на этот раз Герберт почувствовал резкий мускусный запах, грязный запах, похожий на тот, что он ощущал раньше возле клетки с рептилиями в зоопарке. Существо находилось так близко, что Герберт мог дотронуться до него, но оно проползло мимо, игнорируя человека, хотя тот знал, что оно наблюдает за ним, всё время наблюдает.

Во сне он снова вошёл в храм, и когда он двигался по внутреннему залу, зная, что существо по-прежнему наблюдает за ним, Герберту казалось, что над ним нет крыши, а только пустое небо. Оно медленно разрывалось на части, и сверху опускалась тьма, более тёмная, чем тьма, она стекала по стенам храма, как амёба с длинными ищущими усиками, прежде чем масса её тела опустилась вниз, чтобы утопить его, наполняя храм своей отвратительной субстанцией, заполняя собственное тело и разум Герберта.

Он пытался повернуться, но не смог. Он попробовал закричать, но понял, что не может издать ни звука. Тьма приняла всё это, поглотила, стала всем, целеустремленным, знающим чёрным облаком зла.

Герберт проснулся с беззвучным криком, всё ещё душившим его горло. Ему потребовалось некоторое время, чтобы очистить свои мысли, поскольку он инстинктивно попытался нащупать одеяла, тепло и надёжную мягкость кровати, но наткнулся лишь на твёрдую, сухую землю под собой и несколько веток над своим лицом. Затем, окончательно проснувшись, он понял, что находится на Тёмном Холме и что уже утро.

VIII. Существо, что Выжидает во Тьме

Весь день Герберт попеременно готовил ингредиенты, необходимые для того, чтобы пережить следующую ночь, и в то же время внимательно следил за деревней в бинокль. Он старался не думать о Жюльене. То, что случилось, уже не исправить. Может быть, он и не мог забыть об убийстве, но на какое-то время он мог отстраниться от него.

По мере приближения вечера в нём росло ощущение дежавю, которое он так часто испытывал с тех пор, как приехал сюда. Это чувство усилилось в течение дня. Странным образом ему казалось, что он делает предопределённые вещи, следуя приказам, данным ему эонами раньше. Выглядело это так, как если бы он переживал постоянно возвращающийся сон, который теперь становился реальностью, сон, который он всегда забывал, но держал чуть ниже порога своего осознавания, сон, который он теперь вспоминал, превращая его в реальность.

Когда появились первые тени, Герберт наблюдал, как жители деревни покидают свои дома, не группами, а поодиночке, украдкой. Он смотрел, как они приближаются к холму, встречая друг друга на своем пути, не разговаривая, не делая никаких жестов, что они знакомы. Так что это тоже оказалось правдой: они проводили свою ежемесячную встречу на Тёмном Холме. Скоро он узнает зачем.

Герберт поднялся из своего укрытия и, взяв с собой приготовленные вещи, стал подниматься всё выше по склону холма, пока не оказался совсем близко от того места, где нашел Вайена. Там он стал искать подходящее место, чтобы спрятаться, и, наконец, нашёл идеальную позицию за кустами, прикрывавшими просвет между двумя скалами. Здесь он мог сидеть совершенно незамеченным, и в то же время отсюда открывался хороший вид на большую часть холма, особенно на ту его часть, которая казалась наиболее подходящей для ночных церемоний. Недалеко отсюда, прямо у него на глазах, находилось место, где должен был располагаться мифический храм.

Герберт положил перед собой Вайена, а затем взял бумажный пакет, наполненный толчёным цветным мелом. Очень медленно и осторожно он начал насыпать меловой порошок в виде пентаграммы вокруг Вайена, затем заключил эту пентаграмму в большую звезду, в которой сел сам. Мелом другого цвета он нарисовал вокруг себя три красных круга, а затем установил маленький треножник, который соорудил днём из срезанных веток. На него он поместил асбестовую чашку со смесью химических веществ и трав очень специфической природы.

Когда наступила настоящая темнота, свет зажёгся лишь в некоторых деревенских домах. Уже почти все деревенские жители поднялись на холм, и когда первые из них остановились всего в сотне метров от укрытия Герберта, он отметил, что выбрал очень удачное место. Он видел открытое пространство с несколькими отдельными скалами, так что за всем, что должно было произойти, можно было легко наблюдать, хотя у него уже появился собственный план действий.

Все люди были одеты в развевающиеся длинные, тёмные одежды без каких-либо украшений; только пожилой мужчина и девушка имели на себе тяжёлые серебряные ожерелья с небольшими металлическими скульптурами. С такого расстояния Герберт не мог разобрать, являлись ли они изображениями Вайенов. Он узнал в этой девушке дочь фермера, а её спутника он тоже ранее видел в деревне. Это был местный мясник. Поскольку они стояли в стороне от остальных, нетрудно было догадаться, что мужчина и девушка собирались занять места верховного жреца и живого алтаря культа. В бинокль он наблюдал, как прибывает всё больше и больше людей, и Герберт узнавал многих из них по своим встречам в пабе, хотя теперь, поздним вечером, разглядеть их стало труднее. Никто не произнёс ни слова; они просто заняли свои места в толпе и терпеливо ждали.

Примерно через час Герберт увидел, что трое мужчин из группы расставляют камни в определённых точках в середине открытого участка, так что камни образовали грубый треугольник… или горизонтальное изображение пирамиды. Теперь они подошли к краям треугольника и начали копать землю голыми руками. Они не пытались что-то нащупать, но вели себя так, словно прекрасно знали, где найти то, что им нужно. Затем наступил тревожный момент, и Герберт понял почему, когда они подошли к верховному жрецу. Они принесли четыре статуэтки, которые поместили вокруг своего каменного треугольника, четыре из пяти Вайенов… на мгновение Герберт испугался, что они тут же прекратят свою церемонию, но после жаркого спора их предводитель сделал знак в воздухе. Остальные склонили головы, а затем пошли и разожгли три костра, расположенных на концах треугольника.

Так что они будут продолжать в том же духе. Интересно, много ли они на самом деле знают о том, что делают? Ещё в самом начале своих исследований Герберт предвидел, что столкнётся с противодействием религиозных маньяков, хотя и не ожидал, что они пойдут на такое преступление, как садистское убийство Жюльена. И, без сомнения, такая же или худшая участь была уготована ему, если они узнают, что он присвоил себе их драгоценную статуэтку. У викария были свои представления об их церемонии, но он ошибался, очень ошибался. Никто ради защиты народной традиции не будет хладнокровно убивать и расчленять невиновного человека, и весьма вероятно, что эти люди планируют в тот же вечер сделать тоже самое и с Гербертом. Может быть, Жюльен просто встал у них на пути или застал их врасплох. И, как он уже сказал, он тоже был иностранцем, не деревенских кровей. Может быть, они действительно не знали, что делают. Скоро Герберт всё выяснит.

Он вынул из кармана мешочек с сероватым порошком и высыпал его на своего Вайена, бормоча: «Я заклинаю тебя, Великий Адонаи, Джохавамом, Аглой, Таглой, Альмузином, Ариосом, Мембротом, Аквой, Этитуамом, Зариатнатмиком…»

Скорее в классической традиции, удовлетворённо подумал он. Он вытряхнул остаток порошка в смесь на треножнике и положил на неё верхнюю часть черепа. Череп был очень большой и имел глазницы странной формы. Сильный запах ударил Герберту в ноздри, когда смесь химикатов загорелась шипящим светом, скрытым внутри черепа. Только маленькие клочья тонкого голубоватого дыма выходили из глазных отверстий, как будто череп дышал.

«Аглон, Тетаграм, Йайхеон, Стимулатаматон Эрохарес… Ратрагсмахон Клиориан Исион… Услышьте меня, Хастур и Жар, Итаква и Ллойгор; услышьте мой голос, Великий Ньярлатхотеп, Цатоггуа, Шуб-Ниггурат и Йог-Сотот, Ниогтха и Скрытые Наблюдатели…»

Костры вокруг толпы теперь ярко горели, и Герберт прервал свои безмолвно произносимые заклинания, чтобы посмотреть. Их костры отбрасывали красные мрачные тени на окружающую их темноту. Верховный жрец и девушка стояли теперь в центре треугольника из камней. Мужчина развёл свои руки в насмешливой симуляции распятия, и его голос прогремел над холмом.

«Услышь мой смиренный голос, Ты, Владыка Тёмного Холма, Ты, Выжидающий во Тьме, Великий Владыка Пещер, Великий Сайега, услышь мой голос и прими мою дань и дань моего народа, Твоего народа, чтобы Ты мог отдохнуть во Тьме Своей, Уснуть на Твоей Горе Тьмы…»

Он продолжал в том же духе ещё некоторое время, толпа повторяла его слова после каждой фразы. Затем жрец сделал знак, и двое мужчин вышли из группы и взяли серебряную цепь и платье девушки. Полностью обнажённая, она шагнула вперёд, повернулась и опустилась на колени перед верховным жрецом. Она коснулась его ног прежде, чем подойти к последнему камню треугольника, и там растянулась на нём, лежа на спине. Образовался живой алтарь. Двое мужчин, взявших её одежду, теперь стояли на коленях, один у её ног, другой у её головы, почти уткнувшись лицом в землю. Жрец повернулся к собравшимся и нарисовал в воздухе букву Х.

— Да благословит вас Всемогущий[13], - произнёс он и снова повернулся к алтарю. Герберт заметил, как напряглось тело девушки. Она была одурманена наркотиками, подумал он, или, что ещё более вероятно, находилась в состоянии самогипноза или самовнушения.

— Господь с вами, — воскликнул жрец, и толпа ответила: «И с духом вашим». Да пребудет с вами Господь, — подумал Герберт, — но не тот Господь, кому предназначались эти слова. Теперь Верховный Жрец достал чашу, и Герберт в бинокль увидел лежащую в ней горную змею, свернувшуюся кольцом, вероятно, мёртвую.

«Агнец Божий, Который берет на Себя грехи мира…»

Жрец поднял чашу, а затем осторожно положил тело змеи на живот девушки.

«Ибо в этой чаше Моя Кровь нового и вечного завета; тайна веры, которая должна быть пролита за вас и за многих, во искупление грехов».

Он наклонился, целуя грудь и живот девушки.

«Сие есть Тело моё…»

С мелодраматическим жестом жрец поднялся, коснулся глаз, носа, ушей, рта и сосков девушки, а затем широко раскинул руки.

— Великий Господь Сайега, Тот, Кто Выжидает в Своей Вечной Тьме, Тот, Кто Дремлет в течение эонов неназванного времени. Обитатель Тёмного Холма, Повелитель Времени, Повелитель Жизни, Повелитель Смерти, услышь, как я говорю от имени моего народа, от имени Твоего народа, прими наш дар, наше смиренное недостойное подношение, прими наши молитвы, наши смиренные недостойные молитвы, впитай их в Свою Тьму и прости нам Знамения, прости нам Вайенов, ибо Ты знаешь, что мы нуждаемся в них. Прости нас, ибо мы не можем разделить с Тобой Твою Тьму, прости нам наше незнание Твоих Путей, потому что мы всего лишь люди и не можем быть такими, как Ты, не можем быть едиными с Тобой…

Невежественные крестьяне, подумал Герберт, глупцы!

Неожиданная аура уверенности в своих силах охватила его, когда он слушал эти речи, которые были не более чем разновидностью Чёрной Мессы. Неужели эти идиоты действительно считают, что могут возносить молитвы Сайеге? Они боялись Его и не очень-то много знали. Они думали, что смогут удержать Его внутри холма благодаря силе своих Вайенов и словам, которые они сохранили со времён священника, заключившего в темницу Выжидающую Тьму. Но тот священник давно умер, был убит той самой силой, которую использовал, и те фразы, что крестьяне сохранили из его слов, были бесполезны, потому что теперь им не хватало одного из их драгоценных Вайенов.

Герберт растопырил пальцы и коснулся теперь уже горячего черепа. Он обжёг кончики пальцев, но не отнял их.

«Онера Эрасин Мойн Меффиас Сотер… Эммануил Сабот Адонаи, Ваши Имена Изменились, Ваш Образ изменился, но Он есть, Он был, Он всегда будет! Время — это Сейчас, Время есть Это, Время — это Прошлое, Время — это Будущее, и Всё есть Ты! Йа, Йа, Сайега! Змея съела свой Хвост и образовала круг из Костей! Звезда разбилась, Старший Знак потерял свой луч!»

Последовала короткая вспышка рационализма, и Герберт подумал: — Это безумие. Я не более вменяем, чем они, я тоже говорю слова без смысла, слова, пригодные только для сумасшедших. Тогда почему я продолжаю? Впрочем, он знал ответ: — Потому что я должен. Потому что время пришло, и я уже проходил через это раньше, хотя и не знаю, когда и где, и мне придётся проходить через это снова и снова. Время — это прошлое, и время — это будущее, и Круг из Костей открылся в настоящее.

«Мн'гвайии, Сбьёрга! Откройся мне сейчас, о Повелитель Тьмы, о Повелитель Выжидающей Тьмы, О Повелитель Терпеливо Выжидающей Тьмы! Ф' нглайа фт'гглхнайн! Н'криастаэпесиоггл' н бггн'т флваагор!»

Герберт никогда не подозревал, что может запоминать слова из старых манускриптов, а тем более произносить их, но теперь они слетали с его языка, терзая рот и уши, как будто кто-то другой читал чужие слова вместо него, используя голос Роберта.

— Так вот ты где, убийца! — раздался голос у него за спиной. Холодок пробежал по спине Герберта, когда он медленно повернул голову, не двигаясь телом. Викарий выглядел тёмной расплывчатой фигурой позади него, но пистолет, направленный в спину Герберта, блестел в мягком свете, который отбрасывал вокруг него защитный огонь.

— Значит, вам всё-таки удалось взобраться на холм, викарий, — воскликнул Герберт, — но теперь, когда они потеряли одного из Вайенов, защита у них, конечно же, неполная. Теперь ничто не могло помешать вам прийти.

— Вы… зверь! Почему? Я не понимаю. Я вижу, что вы здесь делаете, но почему вы не там, с ними? Зачем вам понадобилось… убивать Жюльена? За что?

— Вы действительно думаете, что это я убил его, викарий? — ответил Герберт, усмехнувшись. — Вам лучше знать. Возможно, вы узнаёте этот ритуал, ритуал Вач-Вирадж и его заклинания, а также закольцованный крест, нарисованный на черепе. Конечно, я использую его не так, как было задумано; каждый ритуал можно повернуть вспять, каждый ритуал изгнания бесов можно повернуть вспять. И, конечно, я не с ними; вы уже должны понимать, что я не один из них. Если вы мне не верите, продолжайте целиться в меня, но возьмите бинокль и хорошенько посмотрите, что они там делают. Ну же. Мы с вами хотим одного и того же: остановить их. Так что посмотрите хорошенько…

Медленно, не делая подозрительных движений, он протянул викарию бинокль. Тот нерешительно принял его и приложил к глазам, но дуло его пистолета по-прежнему было направлено на Герберта. Потом викарий издал какой-то сдавленный крик, выронил пистолет и бинокль, отвернулся, и его вырвало.

Герберт поднял бинокль и посмотрел в него сам. Он заранее знал, что увидит. Жрец достал из-под своей рясы отрубленную голову Жюльена, держа её над неподвижным телом девушки, прежде чем раскроить череп ударом своего жертвенного ножа! Мозги капали на живой, но неподвижный алтарь.

«Ф'нглуи мглв'афхн Ктулху Р'льеххгандгах'лн фхтгагн… Йр ет Дхо-Хна Эфрай нмагл'н нагогхнат, Иа Шуб-Ниггура'пвай Фейядиа гнл! Прими наше подношение, Великий Древний, Дремлющий в Пещерах Тьмы, Безымянный из-за Стены Сна, Крадущийся между вечными звёздами и тёмными пространствами между звёздами, Сновидец второй ночи, Ргтх'л! Р'Лийухай тек дживвай! Именем Тир-Фхарле и Существа с Тремя Лицами, прими наш скромный дар и спи, о Ты Великий, спи на Холме Тьмы, и да будем мы защищены пятью Вайенами от Твоего гнева, услышь нас, Выжидающая Тьма, и позволь нам быть, Чёрный Свет и Белый Огонь, Белая Тьма, которая чернее ночи, и Зелёная Луна, и Крылатая Женщина!»

Лицо викария находилось теперь совсем близко, его глаза превратились в сверкающие точки.

— Они сошли с ума, — захныкал он, — они сошли с ума!

Он уже не обращал на Герберта никакого внимания, но вдруг вскочил и проломился сквозь защитную стену кустов.

— Убийцы! — закричал он. — Вы кучка грязных язычников-убийц!

На мгновение воцарилась мёртвая тишина, затем толпа зашевелилась, и викарий бросился на них, размахивая пистолетом.

Герберт встал и снял череп с чаши. Пламя от горящих химикатов поднялось, испуская резкий, едкий дым.

— Откройся мне сейчас же, о Повелитель, — закричал он голосом, который больше не казался его собственным.

«Флегетор к'ярнак, Сайега кн'аа стеллхсна, нилгх'ре кадишту на Йа!»

Герберт взял Вайена обеими руками и поднял над своей головой. Его руки также больше не принадлежали ему; казалось, невообразимая сила бежала по его венам и мышцам, обжигая мозг холодом космоса. Он разломил статуэтку пополам, а затем раскрошил её в пыль между пальцами. Резкий порыв ветра закружился вокруг Герберта, и внезапно кусты наполнились шумом и движением, как будто множество мелких тварей поспешили прочь во всех направлениях. Та его часть, которая всё ещё думала как Герберт, стала испуганным застывшим существом где-то в глубине его мозга, безумно кричащим существом, которое пыталось удержать своё собственное знание, свою собственную реальность.

— Откройся мне, о Великий Сайега, о Отец! — завизжал Герберт.

IХ. Не-Время

Темнота стала жёсткой реальностью, проникая в его тело, замораживая Герберта и забирая с собой его разум. Его неосторожные ноги потревожили пентаграмму, прорвались сквозь три защитных круга. На долю секунды он провалился сквозь реальность и стал частью вакуума, пространства между реальностью и временем. В течение отвратительной секунды он являлся частью Существа, которое дремало в своём затопленном городе под Тихим океаном, Герберт был един с безымянным существом, бродившим по африканским джунглям, прячась в пещерах, куда ещё не ступала нога человека, и частью отвратительного существа, что бродило по Гималаям.

Долина менялась. Зелёный туман заволакивал Луну, и земля на холме становилась пурпурно-чёрной, заполняясь глубокими расселинами. А на том месте, где раньше был холм, стоял храм, отвратительный в своей чужеродной архитектуре. Вход в него был чёрным, как ожидающий чего-то тёмный рот. На крыше здания горел чуждый огонь, посылающий маленькие струйки пламени вверх к зёленой Луне.

Герберт пошёл вперед, больше не видя застывшей толпы молящихся, проходя сквозь них, словно они были нематериальными призраками мёртвого прошлого. Он вошёл в храм, где его шаги не отдавались эхом, прошёл через зал с его отвратительными статуями и надписями, пока не остановился перед находящимся там образом. Герберт не поднял головы и не посмотрел Ему в лицо, но протянул руки и взял раскрытую книгу, лежавшую у когтистых ног статуи. Всё его существо восставало от прикосновения к книге, но пальцы ласкали её, когда он переворачивал страницы. Его глаза смотрели вниз на формулы и слова, которые, как он знал, его язык не должен был произносить, но его рот двигался, и он начал говорить.

«Тек дживайга никойгх'лнадаэйи… микаройггхлрихде…»

Выбрось это, — мысленно кричал он своему телу. Брось это и беги!

Но его разум был пленником внутри его собственного черепа, его тело больше не подчинялось командам его мозга; и внезапно Герберт понял, что на самом деле его тело, казалось, действовало само по себе в течение некоторого времени. Он попытался закрыть глаза, но тщетно. Его губы продолжали формировать чужие слова, громко произнося их, и самым ужасным было то, что Герберт понимал их и знал, что делает.

«Ггх'лгха джекай Сайега пфх'гай д'вхоггл, микарой тек…»

Герберт закрыл книгу и развёл руками, впервые взглянув на отвратительное лицо титанической статуи.

«Тек Сайега дживайгх! Тек Сайега фхт'хгайн!» — закричал он, и стены храма приняли его слова и повторили их в бесконечно продолжающемся инопланетном бормотании.

Стены содрогнулись, и земля под его ногами медленно задвигалась, словно огромный жирный червь пытался выбраться наружу. Снаружи послышались смущённые вопли, но затем раздался крик такой громкий, что, казалось, он разрывал барабанные перепонки Герберта, и маниакальный бессмысленный гогот, который поднимался всё выше и выше, ужасный бессловесный звук триумфа и ненависти. В стенах храма появились трещины, и небольшие, но всё увеличивающиеся потоки пыли начали сыпаться вниз. Статуи рушились и разбивались, падая на пол. Над его головой по потолку с быстротой молнии расползались огромные трещины; большие куски камня отваливались и падали, но превращались в пыль прежде, чем достигали земли. Герберт упал на колени, зарылся лицом в грязь и судорожно зажал уши руками, тщетно пытаясь защититься от ужасных звуков.

Затем внезапно всё стихло, и на холм опустилась чужеродная тишина. Герберт медленно поднял голову. Он сидел на вершине Тёмного Холма, а храм исчез. Вокруг него на земле в разных позах лежали люди. Некоторые всё ещё извивались, их пальцы впивались в собственные головы, их лица были искажены в болезненных масках агонии. Другие тоже поднимались, их вытаращенные глаза выглядели испуганными сферами, ярко освещёнными всё ещё горящими кострами. Они посмотрели на Луну, большую зелёную Луну над долиной и холмом.

Затем послышался слабый, но быстро ускоряющийся звук воющего смеха, пронзительный визгливый и задыхающийся звук, который не смогло бы издать ни одно человеческое горло. Воздух начал двигаться вокруг Луны, как будто Луна являлась центром огромного чёрного облака, как раз перед тем, как перепончатые завесы разошлись в стороны, и люди увидели, что это был гигантский глаз, смотрящий на них сверху вниз. Вокруг глаза небо раскололось; открылись глубокие расселины, сквозь которые начала сочиться тьма, тьма чернее ночи, которая ползла вниз, как скопление скользких щупалец, принимая более определённую форму.

И вот наконец что-то встало, чётко вырисовываясь на фоне чёрного неба, что-то со щупальцами тьмы и зелёным светящимся глазом, нечто, что просто смеялось над ними безумным смехом.

Герберт повернулся и побежал, остальные тоже. Существо не последовало за ними, да в этом и не было необходимости. Его тень была повсюду в долине.

Сквозь свои собственные слои реальности Сайега смотрел вниз на миниатюрную долину, и в то же время он смотрел вверх через холм снизу и изнутри, где части его гигантского тела лежали, погребённые в подземных глубинах. Однако теперь уже не имело значения, какое тело принадлежало Ему, потому что, в конце концов, барьер рушился, реальности сдвигались и сливались в одно Существо, которое было Сайегой. И он ненавидел с силой и мощью эонов взращивания этой ненависти. У него не было глаз как таковых, но он ощущал реальность всеми щупальцами своего множественного тела, и поэтому он также наблюдал за разрушением храма, где эти идиотские существа веками поклонялись образу, который совсем не походил на Сайегу, потому что его форма менялась как и его собственная реальность. Эти идиотские существа поддерживали Его заточение, выставив стражей, но теперь пятиконечная звезда потеряла один из своих лучей; Старший Знак исчез. Не имело значения, что эти идиоты сделали всё это по глупости, даже месть, которую они ждали, была лишена каких-либо реальных эмоций, кроме ненависти. Месть требует причины, а Он не нуждался в причине. Это была всего лишь ненависть.

Герберт понял всё это, спотыкаясь и падая с Тёмного Холма, пробиваясь сквозь черноту. Его ноги соскользнули, когда земля снова задрожала под ними. Падая, он обернулся и увидел, что холм движется, как будто что-то большое выползает из-под земли, образуя гигантские кротовые норы и разбрасывая камни и растительность во все стороны. Затем вершина холма разверзлась, и из глубины появились они, неуклюже ползая на своих когтистых лапах, шевеля своими раздутыми кожистыми телами: Нагайе, существа, подобные тем, которых он видел в своих слишком реальных кошмарах. Непрерывный поток жабоподобных чудовищ поднимался из глубин холма, они были бледными и безглазыми, приспособленными к отвратительной жизни в туннелях и тёмных подземных пещерах. А вслед за ними появилось что-то ещё, фигура, бросившая свои желатиновые щупальца вверх, где они встретились с тёмной сущностью луноглазой тени, и они слились вместе, и стали единой отвратительной мерзостью, оскорблением всех законов земной природы.

Хнычущие и визжащие мужчины и женщины пробегали мимо Герберта, толкая друг друга в спешке. Некоторые падали и оставались на месте, пытаясь спрятать лицо в землю, чтобы скрыться от всевидящего зелёного глаза.

Это, должно быть, безумие, — хныкала маленькая частичка в мозгу Герберта. — Конечно, этого не может быть на самом деле. В конце концов, всё это чепуха, безумный эксперимент в псевдонауке, просто какие-то старые формулы и заклинания. Мне снится кошмар, и я должен проснуться. Боже, я должен проснуться, я должен проснуться, прежде чем тоже сойду с ума!

Его череп взорвался, осколки костей, казалось, впились в его мозг, и тогда он понял, что всё происходящее — реально. Что-то выползло из глубоких пещер его разума, что-то очень холодное и скользкое, и очень пугающее, потому что оно было и знакомо, и незнакомо его бодрствующему разуму. Когда Герберт медленно поднялся, то почувствовал, как его тело онемело, кровь в венах стала гуще, а затем и вовсе остановилась. В затылке у него мелькнула короткая белая вспышка, и сердце остановилось. Он поднял руки и увидел тёмные пятна, что начали появляться на них, поскольку ткани тела начали быстро разлагаться. Мягкие слои кожи, плоть, мышцы и сухожилия превратились в жидкую амёбоподобную массу. Его скрюченный язык пересох во рту, кусок твёрдого мяса упёрся в зубы, прежде чем рассыпаться в пыль, забившую горло. Его тело пошатнулось, когда он почувствовал, что его разум меняется, пытаясь спасти себя, в то время как тело умирало вместе с ним. Возникло мимолётное ощущение движения, чётко очерченного поиска чего-то, что, как знал его разум, должно было находиться там, в месте встречи где-то в бессмысленной пустоте, сквозь которую он бесцельно дрейфовал, а затем он сам…

Он смотрел вниз, на долину. Он наблюдал за множеством бегущих маленьких фигурок, а не так уж далеко от них он видел редкие микроскопические огни освещённых окон в деревне Фрайхаусгартен. Герберт находился где-то и нигде ещё; где-то в нём горели звезды, которые являлись его частью, но они казались далёкими, не столько в пространстве, сколько в реальности, как будто несколько слоёв реальности перемешались, как стеклянные пластины, наложенные друг на друга, так что он мог видеть несколько картин одновременно, но не все очень ясно. Он чувствовал себя так, словно плёл кокон вокруг долины, закрывая своё тело паутиной, в которой подвешено время. Невообразимая жизненная сила текла по его телу, пока он растягивал его, всё время меняясь и приспосабливаясь. Там таилось смутное воспоминание о Не-Месте, похожее на сон, нереальное воспоминание об ожидании, бесконечном и бессонном ожидании, и знании о вещах настолько отвратительно чуждых, что нормальный мозг Герберта никогда бы не смог их вынести. И всё же теперь ему казалось, что он всегда знал их; он узнавал эти воспоминания как часть своих собственных. И он ненавидел, ненавидел с такой яростью, которая выходила за пределы его человеческого понимания, за пределы его человеческого разума.

Маленький осколок его пытался сохранить нетронутой хрупкую оболочку человечности, но всё это пришло слишком быстро; невозможно было поглотить его человеческим разумом. Ненависть перетекла в его новое существо, и с последним шоком ужаса он осознал, что ненависть вышла и из него, что она всегда была частью его самого, что он сам был частью существа, которому принадлежал теперь. Его смертное тело служило всего лишь посланником, одним из многих фрагментов, которые использовал Сайега, маленьким осколком вечного Существа, семенем демона, посланным сквозь века, комбинацией клеток, генетической структурой, выгравированной в цепочках ДНК из аминокислот в клетках его мозга, которая однажды найдёт путь, необходимые врата во тьму, где её родительское тело ждало, мечтая… и ненавидя.

Он выл клетками своего тела, неспособными издавать какие-либо человеческие звуки.

Он вопил сущностью звука, грубым злобным криком триумфа. Затем он наклонился и подобрал несколько маленьких фигурок среди груды обломков. Он поднёс их к тому, что можно было назвать Его лицом, а затем сомкнул когти, после чего сбросил месиво раздробленных костей, окровавленной ткани и грязи на землю далеко внизу. Ему не нужно было двигаться; всё его тело было окутано чужеродной темнотой вокруг и над долиной, полностью закрывая мир, которым Он теперь владел для собственного удовольствия. Слуги Сайеги, Нагайе, тоже голодали; они были медлительными охотниками, но очень уверенными в том, что их ждёт добыча. Многие из жителей деревни находились без сознания или просто в шоке, ожидая, что их схватят и съедят, но Нагайе имели свое собственное представление о веселье и сначала охотились на бегущих.

Он смотрел, как бежит женщина, служившая алтарем, её обнажённое тело было ясно видимой мишенью, освещённой чёрным светом Его собственной тьмы, когда она пыталась избежать жадных когтей Нагайе. Спасения для людей не было, теперь Нагайе находились повсюду, и из чёрных адских ям Тёмного Холма появлялись всё новые и новые охотники. Они окружили девушку, наблюдая, как она мечется в панике прежде чем они добрались до неё, и они очень медленно расчленили ее, съедая каждую оторванную часть, прежде чем взять себе другой кусок от безумно визжащего и извивающегося тела. Всё время принадлежало им, а она всё время умирала.

Он наклонился ещё раз, теперь подняв одного из бегущих людей до неба. Это оказался викарий. Лишённый каких-либо эмоций, кроме ненависти, Он сжимал человеческое существо, пока оно не открыло рот в агонии; тело викария извивалось, когда рёбра ломались и пронзали живот и лёгкие. Затем Он сформировал из себя длинный крючковатый гвоздь и просунул его через рот и горло викария, разрывая того изнутри и роняя грязные куски на землю.

Я сошёл с ума, — беззвучно кричал Герберт. Пожалуйста, позволь мне умереть, пожалуйста, позволь мне сойти с ума, чтобы мне не пришлось смотреть. Пожалуйста, пожалуйста!

Теперь Он обратил внимание на ожидающую деревню, и из его внешнего тела дождь тёмных дрожащих щупалец спустился к домам, сокрушая их и тех, кто всё ещё был внутри, разрывая крыши и стены, обнажая внутренности домов. Он даже спустился в подвалы, охотясь за теми, кто пытался спрятаться. Его щупальца находили людей, когда он раскалывал дома, как яичную скорлупу, и поглощали их, и Герберт ощущал их микроскопические души в своих отростках — щупальцах тьмы. Он плавил их кости и питался оставшимся бесформенным месивом, оставляя после себя только мокрую слизистую кожу.

X. Всё-Время

Герберт Рамон вцепился в себя, его сущность теперь была близка к бессмысленно визжащей дрожи, Искре Бытия, осколку целостной сущности, которая знала себя как Сайегу, Существо, Выжидающее во Тьме. По мере того, как рос Сайега, расширялся и сам Герберт, и та его рациональная часть, которая всё еще существовала, осознала, насколько сильным было тело отца/матери. Это был не меньший элементаль земли, чем его брат Ниогтха. Герберт оказался где-то, и всё же нигде, в не-пространственном, не-временном плане существования. Долина, небо, сама Земля — всё казалось нереальным, как игрушки его воображения, таким хрупким и неважным. Его духовное тело расширялось в не-пространство/не-время, которое было всем-пространством/всем-временем в той же самой вечности. Звёзды пылали золой в Его/его теле, постепенно уменьшаясь по мере того, как он рос вне Земли и поглощал их, но в то же самое мгновение у него возникло нереальное впечатление, что Он/он становится всё меньше, сжимается всё время вместо того, чтобы расширяться, потому что вокруг Себя/себя он ощущал присутствие других, которые были ещё больше, чем Он/он, и ещё более пугающими в своём существовании. Он почувствовал ледяные пальцы спящего существа в Р'льехе и с ужасающей ясностью увидел и понял, где на самом деле находится Р'льех, и он отпрянул от враждебного огнедышащего существа, которое было Ктугхой, что наполнило его чувством абсолютной ненависти и отвращения. Он ползал вместе с Цатоггуа, Существом-Жабой, и в застывшем мгновении безумия он танцевал в центре Хаоса, вращая свое микроскопическое/гигантское тело перед слепым богом-идиотом Азатотом под звуки безумных флейтистов. Он вбирал в себя одинокие звёзды, затем целые галактики, но не касался их по-настоящему, а пробовал на вкус их реальность и вбирал всё это в себя по мере того, как рос, чувствуя триумф и страх по мере приближения ко Всему.

Уббо, — кричал его разум, — Уббо-Сатла, Нерождённый Источник, помоги мне сейчас! Великий Абот, Йог-Сотот, Шуб-Ниггурат, сломайте оковы! Помогите мне теперь, когда я свободен, разрушайте барьеры, я свободен, Старшая Звезда сломлена, и я свободен! А теперь идите и помогите мне, и помогите себе самим. Разбейте звёзды, они стары и слабы. Помогите мне, и вы тоже будете свободны!

И всё же в его мольбе о помощи присутствовал необычный страх, который накапливался по мере того, как он расширялся и прикасался ко Всему, когда его уносили во Всё, где не-время и не-пространство были всем-временем и всем-пространством. Он бормотал и кричал, выплёвывая звуки, как глотки отвратительной чёрной рвоты, которая покидала Всё и возвращалась к Нему. Его расширенное тело было поглощено Всем и стало частью Него, частью вечной пытки и бытия всем, искажённым, разорванным единым существованием. Чужеродные силы бросались на него, и он чувствовал, узнавал и понимал их, и кричал в бессмысленной, вечной чужеродной агонии. Древние и Старшие Боги, Начало и Конец Всего Творения, чёрное и белое, ночь и день, начало жизни и её последний телофазис[14] — все они были разорванными клочками продолжающегося, никогда не начинающегося, бесконечного круга, разбитой головоломкой бессмысленного сложного Существа, которое было всем-временем, всем-пространством! Он чувствовал, что раскалывается, что его разрывают на части силы, исходящие от него самого, но каждая из этих отдельных сил была больше и могущественнее, чем он сам, взрывом абсолютного ужаса, и всё это пребывало в равновесии. Он нашел путь в чуждую тьму, и Полная Тьма была смесью всех цветов, не в чёрных дырах между звёздами, и не в альтернативных мирах примитивной чёрной и белой магии, но внутри, внутри всего и внутри каждой из бесчисленных вещей и существ, которые создали всё и поддерживали его существование бытием.

Кричащая часть, которая когда-то была Гербертом Рамоном, тогда поняла, что бесполезно ждать помощи от других, потому что все они сражались сами с собой; все они были лишь фрагментами, изолированными осколками Всего, отражающими Его вечную двойственность в себе, пленники и стражники самих себя, сражающиеся с их собственным внутренним разумом, и он был такой же частью их всех, как и он был частью Всего, и все они были с ним. Не было ни эмоций, ни мыслей, только равновесие. Сайега закричал.

Он продолжал кричать, и этот крик стал неотъемлемой частью его реальности, вопль полного отчаяния от осознания того, что всё потеряно, потому что никогда не могло быть достигнуто, потому что победитель, проигравший и ставка были одним и тем же непрерывным потоком. Он начал сжиматься, взрываясь сам в себе, его невнятный крик вызывал конвульсивные содрогания звёзд через его внутренности. Он распространялся по вечно умирающему и возрождающемуся космосу абсолютной незначительности, его глаза сверкали сверхновыми звездами, его когти — далёкими звёздными скоплениями, всё ещё не рождёнными в бездне все-времени. Умирая, он начал падать в яму собственного самосознания, и часть его ощущала каждую микросекунду жизни в каждой амёбе и в каждом насекомом на микроскопической планете, называемой Землей теми идиотскими существами, что являлись на ней лидирующей расой. Та Его часть, которая всё ещё была сущностью Герберта Рамона, ощущала двойственность жизни и смерти в каждой форме на этой планете и укрепляла одну часть равновесия. Что-то начало свой собственный раковый рост внутри Него, и Он был неспособен бороться с пришельцем. Он питался новым существом, которое продолжало расти по мере того, как умирал Сайега, а на Земле умирали насекомые, животные пребывали в бешенстве, а люди бесновались и без причины убивали друг друга, или просто тихо сходили с ума в течение веков. Поэт-алкоголик и самоубийца по имени Эдгар Аллан По, который, по-видимому, вернулся к здравому смыслу, был найден бредящим в канаве, и умер в больнице, произнося слова на невнятном языке. Малозначительный автор устаревших историй по имени Говард Филлипс Лавкрафт помещал проницательные озарения ужаса в свои рассказы, маскируя своё второе зрение под фантастику. У европейского автора «сверхъестественных историй» в начале многообещающей карьеры были такие ужасные видения и кошмары, что он начал пить и, в конце концов, выбросился из окна своей квартиры на шестом этаже.[15]

И всё это время та часть Сайеги, которая когда-то называлась Гербертом Рамоном, росла, в то время как другие её части умирали и поглощались ради равновесия Всего. Это равновесие менялось, приспосабливалось, как оно делало всё время, без необходимости сознательной мысли или разума, и Тьма Сайеги сжималась, пока не достигла равновесия. Звёзды струились из Его тела, и Он продолжал бессмысленно кричать, когда они достигли барьера тёмных врат. Он всё ещё кричал, когда Врата Тьмы сомкнулись над Ним, когда не-время распространилось подобно раковой опухоли по его телу, меняя Его по мере того, как обращение шло быстрее, чем Его рост, и по мере того, как время сжималось, а затем возвращалось, чтобы восстановить драгоценное равновесие Всего. Один день… два дня… неделя… То, что когда-то было Гербертом Рамоном, вернулось в своё тело где-то на маленькой незначительной планете, где когда-то стоял отвратительный Тёмный Холм, а под этим холмом с его многомерным храмом располагался огромный склеп, запечатанный тёмными вратами, где когда-то некто спал и ждал столетиями, а теперь он выжидает снова.

И как только Герберт Рамон вернулся в своё тело матери/отца, его собственное тело приспосабливалось к этому новому состоянию, возвращаясь сквозь время, к Тёмному Холму, где когда-то возвышался Сайега, но этого больше не было в не-времени, и то, что когда-то происходило, стало возможным в настоящем.

Равновесие было восстановлено, оно всегда существовало и всегда будет существовать во Всём, саморазрушительном и самосозидающем, в Древних и Старших Богах, в добре и зле, ангелах и демонах. Оно было чем-то меньшим, чем всё это, и чем-то большим, и каждый являлся маленьким осколком сущности, которая была Сайегой и Гербертом Рамоном, Узником и Стражем, Тюрьмой и Вратами, Прошлым и Настоящим, Нерождённым и Тем, Кто Никогда Не Появится в Будущем. И никто из них не являлся по-настоящему мёртвым или по-настоящему живым, и никто никогда не был полностью живым в реальности, которая возрождалась к прошлому настоящему.

Эпилог: Страж

В этой изолированной долине есть небольшая железнодорожная станция, так что вы можете добраться до неё на поезде, но саму долину вы можете пересечь только на автомобиле. И может быть, когда вы найдете эту долину и пробудете там достаточно долго, вы встретитесь с вежливыми, но отсталыми людьми и разговорите их в вечерние часы в местном пабе, они поведают вам странную историю. Паб держит француз по имени Жюльен-Шарль, но он так долго прожил там, после того как стал хозяином заведения, что его называют просто Иоганн. Он также является владельцем единственного отеля, которым может похвастаться деревня Фрайхаусгартен, и, возможно, если вы заговорите с ним по-французски, он вас не поймёт. У него есть странный шрам на шее, и если вы спросите его, откуда тот взялся, француз улыбнётся, и вы заметите странную пустоту в его глазах, как будто он пытается вспомнить что-то, о чём ему не следует забывать, но не может вспомнить. Потом он пошутит, что кто-то однажды пытался перерезать ему горло, но потерпел неудачу, и все будут смеяться и забудут об этом. Он или они не скажут вам, что он не помнит, как получил этот шрам. Повторные вопросы также не дадут никакого объяснения некоторым странным событиям, которые на самом деле никогда не происходили. Случилось ли на самом деле то, о чём никто не помнит? Все дома в Фрайхаусгартене целы, как и Тёмный Холм, Дункельхюгель. Вы можете открыть всё это для себя, если будете искать долину и преодолеете барьер, который является только барьером ума.

Ах, да, если вы спросите их, они с радостью расскажут вам о том дне, когда к ним явился незнакомец, потому что они помнят его. Этот человек сошёл с поезда в очень жаркий летний день. Он остался там и смотрел, как уходит поезд. Затем он взял носовой платок и вытер лицо, затем наклонился, чтобы поднять свои дорожные сумки. Может быть, если вам удастся напоить кого-нибудь из жителей деревни, он расскажет вам то, что все они знают, но не могут выразить словами — самое странное головокружительное чувство, которое они когда-либо испытывали — все они в одно и то же мгновение, которое они позже сравнивали по своим часам, ощутили остановку движения, окаменение, как будто одна секунда застыла на месте во времени. Некоторые почувствовали себя плохо сразу после этого, но никто из них не может сказать вам, каково это, когда что-то из вашего собственного ума и тела внезапно становится чужим.

Во всяком случае, ощущение длилось всего секунду или меньше, и все они винят в этом жару. Но человек, приехавший на станцию, не поднял свой багаж. Он замер, а потом простоял так больше получаса, не делая ни малейшего движения. Затем к нему подошёл носильщик и позднее он рассказал об одной странности: похоже, одежда незнакомца была ему не по размеру — слишком велика. Затем носильщик увидел лицо приезжего и закричал, когда тот упал на землю. Носильщик никогда никому не рассказывал, как выглядело лицо незнакомца; он сразу же отправился за доктором, и вместе они отвезли тело мужчины к викарию. Похоже, что незнакомец пришёл в сознание именно там, но никто не знает, о чём говорилось за закрытыми дверями. Незнакомец, которого звали Герберт Рамон, умер в тот же вечер, и по просьбе викария его похоронили на Тёмном Холме. Личные вещи Рамона таинственным образом исчезли, но через две ночи в саду викария случился пожар, и в нём сгорело несколько вещей, а в деревню проникли странные запахи. Но никто не задавал никаких вопросов. Через две недели викарий повесился.

Может быть, вы также встретите местного мясника, большого грузного человека, который теперь живёт благодаря поддержке своих соседей. Вы никогда не увидите его рук, так как он всегда носит перчатки. Теперь он может произносить только самые простые звуки. Может быть, если вы бросите замечание о девушке, которая когда-то была местной красавицей, дочерью пожилого фермера, вы не получите никакого ответа. Теперь она никогда не показывается на людях и полностью парализована… и совершенно безумна. Некоторые воспоминания не могут умереть, даже если их повернуть вспять.

Конечно, они не расскажут вам о ежегодной церемонии на вершине Тёмного Холма, которая не состоялась в тот год, когда незнакомец приехал туда умирать, и которая с тех пор не проводится. Даже если вы спросите их, вам не скажут, что они когда-то раскопали могилу незнакомца, но сразу же забросали её землёй и больше никогда туда не ходили. Но спросите детей, и, может быть, они расскажут вам о Хранителе Вайенов: странном пожилом человеке, которого они никогда не встречали лицом к лицу, но который, как они знают, обитает там, Мертвец, живущий на Тёмном Холме, и его волосы такие же длинные и седые, как туман. Но если вы не будете достаточно расторопными, чтобы задать правильные вопросы, придут матери этих детей и уведут их домой, и вы больше ничего не услышите.

Может быть, если вы осмелитесь подняться на Тёмный Холм, вы увидите окаменевшее белое лицо того старика, тёмное, но прозрачное, бездонное, как беззвёздные глубины морей Вселенной. И если у вас будет возможность заглянуть в его глаза, вы увидите, что это не глаза, а бездонные тёмные ямы, туннели во тьму, и если вы осмелитесь вглядеться в них, вы можете увидеть там себя, очень маленького узника тёмной вечности…

Думаю, нет необходимости рассказывать что-то ещё. Вам не нужно спрашивать меня, откуда я всё это знаю, потому что теперь вы тоже знаете. Между нами есть родство, которое я сразу же распознал, иначе я никогда бы не заговорил с вами. Семя Сайеги широко распространено. Герберт Рамон не был дураком, но он знал недостаточно; на самом деле он вообще ничего не знал. Когда он понял, кто он такой, было уже слишком поздно. Но вы знаете, и я знаю. Герберт Рамон был один, он искал и боялся того, что, как ему казалось, он обнаружил. Но мы не одни, вы и я. Уже нет. Не пытайтесь подтолкнуть его; позвольте осознанию проникнуть внутрь, медленно впитайте его всем своим существом, погрузитесь во тьму, которая, как вы теперь знаете, находится внутри вас. Память придет, приходит — я вижу это, — но вам требуется время, чтобы понять и воспринять её всем вашим существом, всем вашим умом, чтобы мы не потерпели неудачу, как Герберт Рамон. Помните, он был совсем один, а мы — нет.

Да, я знаю, где находится Дункельхюгель.

Перевод: А. Черепанов

Февраль, 2020

Аллен Маккей

УЖАС ЗУКАЛЫ-КОФА

Allen Mackey. «The Horror Of Zukala-Koth».

Грэм Вестерли исследовал поток фрагментов запрещённой пьесы «Король в жёлтом», найденных в различных изданиях. Это поручение дала ему одна тайная организация, называемая «Кладовая», чтобы он задокументировал все известные появления пьесы. Работа Грэма заключалась в том, чтобы собрать все известные экземпляры Фрагментов и определить их происхождение.

Он заварил свежего кофе; энергия этого тёмного напитка помогала его разуму справиться с возложенной на него задачей.

Годы работы окружили его; стопки бумаг, копии нескольких пьес, о которых идёт речь. А так же работы, которые хоть как-то были привязаны к Фрагментам.

Большой прогресс был сделан в направлении исследований греческой версии пьесы. Большинство исследователей не смогли пройти дальше обнаружения греческого драматурга Ливиуса Карбо. Некоторые из последних изысканий, похоже, указывают на то, что Ливиус Карбо является оригинальным автором этой проклятой пьесы, но Грэм решил копнуть поглубже. Он продвигался дальше, намного дальше, чем многие до него.

Истоки пьесы уходят гораздо глубже, чем Греция.

Все его последние исследования указывали на создание пьесы в затерянном городе, расположенном некогда в регионе пустыни Гоби, который назывался Каркоса. Этот затерянный город был обречён на энтропийную петлю после исполнения пьесы; он был перенесен целиком на планету Короля, обычно называемую Каркоса, расположенную где-то в созвездии Тельца, в V-образной «шее» Гиад.

Зараза же сущности под названием «Король в жёлтом» находится на планете Земля. И так было с незапамятных времён. Это острый запах разложения, отвратительное прикосновение ложного искупления. Желтый Король, который является безликим лицом Хастура (аватаром), был приравнен в мифологии к внебрачному ребенку — Иисусу Христу из Назарета.

Многое наводило на размышления. Христос, судя по всему, был несущим чепуху самоучкой, отродьем Йог-Сотота. Позже образы смешались с запретными преданиями старших эонов; в частности, о мантии «Короля в жёлтом».

Копаясь в слоях фактов и вымыслов, Грэм обнаружил, что тайное имя «Короля в желтом» — Зукала-Коф.

Не только эти секреты, но и многие другие он обнаружил, пристально всматриваясь в колдовское зеркало. Грэм использовал черное зеркало только в том случае, когда его нынешние исследования заходили в тупик.

Неожиданные глубины шафрановых знаний привели его в такие тёмные места, от которых он едва смог оправиться; чем больше он узнавал и докладывал своему начальнику в «Кладовой», тем больше Желтые Знаки проклинали его, дразня тёмными проблесками знаний. Порочность, в которой он принимал участие, навсегда оставила глубокий след в его душе.

Это был Ужас Зукалы-Кофа: бесконечные глубины, куда спускался Грэм Вестерли, были не исследованы. Его начальники в «Кладовой» заметили это: и Грэм был исключен из списка исследователей.

Дни потеряли свои границы, ночи и месяцы проходили во тьме. Психическое здоровье Грэма Вестерли ухудшилось до состояния разорванного сознания со множеством тёмных пробелов, которые сгорели от взгляда «Короля в жёлтом».

Разрозненные кусочки реальности обрушивались на него. Лекарство лишь превратило его в пускающего слюни идиота. Врачи решили его судьбу.

Вещи потеряли всякий смысл. Обряд экзорцизма был проведён за закрытой дверью.

В глубине сознания Грэма раздавались сводящие с ума голоса, которые не были голосами, они издевались над ним, повторяя:

«Сила Зукалы-Кофа исцелит тебя! Сила Зукалы-Кофа исцелит тебя! Сила Зукалы-Кофа исцелит тебя!»

Перевод: Р. Дремичев

2019

Дирк Флинтхарт

ЛЕТНИМ ДНЁМ В УЛЬТАРЕ

Dirk Flinthart. To Be in Ulthar on a Summer Afternoon, 2017.

Источник текста: антология «Tales from the Miskatonic University Library» (2017).

Я добрался до Ультара, следуя за кошкой, ведь все кошки знают дорогу в этот тенистый город. Конечно, следить за кошкой — задача не из простых, особенно когда она пробирается сквозь трещины в стенах времени и пространства, разделяющих множество миров. И всё же это проще, чем вызвать и оседлать бьякхи. Несмотря на то, что они могут доставить всадника быстрее, малейшая ошибка в ритуале оставит вас на милость этих ужасных тварей — и неважно, что говорят истории, бьякхи не любят, когда к ним относятся как к таксопарку для оккультного братства.

Анастасия Усманова не допустила ни одной ошибки, хотя я знал, что это, должно быть, её первый подобный ритуал. Круг Лоранца на полу её квартиры был безупречен. От всё ещё горевших свечей исходил характерный запах собачьей шерсти, как и положено. Пять знаков были вырезаны точно и тщательно. Если предположить, что её нервы выдержали и что она приняла надлежащие меры предосторожности против суровых условий путешествия, я сразу понял, что должен искать её в Ультаре.

Кошка, ставшая моим проводником, привела меня в одну из запутанных задних улочек квартала возле реки. Выбравшись из невозможно маленькой щели между двумя стенами из грубого камня, я глубоко вдохнул и уловил характерный запах горящей дрифы — травы, которую ультарцы используют для отпугивания насекомых летом. Это был резкий запах, не похожий на мяту и кофе, и он всегда доставлял мне удовольствие. Щёлкнув языком, я опустился на колени и протянул руку большому, рыжему коту с порванным ухом. Он посмотрел на меня с сомнением.

— Что это значит? — спросил он.

Я выпрямился и сказал:

— Ах. Я один из говорящих. Извините. Я не знал. Я собирался предложить вам лосося.

Лучше всего оставаться в хороших отношениях с кошками в Ультаре.

Кот сел и начал тщательно вылизывать переднюю лапу.

— Свежего или консервы?

— Консервы, — признался я. — Перевозить свежего лосося сложновато.

Глаза кота — один голубой, другой зелёный, как я заметил, — лениво закрывались и снова открывались.

— Ну, ладно.

Я открыл банку и поставил её на грубый булыжник, а затем отступил назад. Рыжий кот прыгнул вперёд и благодарно фыркнул.

— Не кошачий корм, — сказал он. — Хорошо. Но я уверен, что в твоём рюкзаке есть кое-что из дешёвых продуктов. Рад, что ты заметил, что я умею говорить, гений.

Кот лизнул розовое мясо, его глаза сузились от удовольствия.

— Я никогда не заморачиваюсь с кошачьим кормом, — объяснил я и показал ему ещё три банки первоклассного розового лосося. — Таким образом, я смогу съесть всё это, если наступят трудные времена.

Кот ел с жадностью, облизывая губы и лапая жестянку, чтобы лучше рассмотреть её.

— Вы, наверное, могли бы получить немного больше лосося, если бы захотели мне помочь.

— Помочь тебе? — Кот поднял голову. — Чем? Может быть, у тебя в запасе есть крысы?

— Женщина.

Я достал фотографию Анастасии, распечатанную с её страницы в Фейсбуке. Кот взглянул на неё и вернулся к своей еде.

— Она была бы здесь новенькой, — объяснил я. — Она прибыла сюда с одним из тёмных летунов. Она не хотела, чтобы кто-то это заметил, поэтому приземлилась в лесу и далее пошла пешком. Она никогда не бывала здесь, поэтому она сначала спрячется и будет изучать местность издалека.

— Тебе стоит попробовать посетить Храм Старших Богов, — посоветовал кот, разглядывая мой рюкзак. — Это каменная башня на самом высоком холме, в Старом Районе.

— Вы говорите мне, как найти Храм? — хихикнул я. — Рад, что вы заметили, что я разбираюсь в магии, чтобы следовать за кошкой по Ночным Путям, гений.

Кот моргнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я заслужил это. Покажи мне ещё раз свою картинку.

На этот раз он посмотрел на фотографию Анастасии более внимательно, наклонив голову на бок.

— Есть что-нибудь с её запахом?

— Не смейтесь, — ответил я, доставая тщательно запечатанный пластиковый пакет для сэндвичей. Внутри лежал комплект облегающих розовых трусиков, которые я взял из корзины для белья Анастасии. Я открыл пакет, и кот осторожно обнюхал его.

— Сойдёт, — сказал он, наконец. — Я расскажу братьям и сёстрам. Где мы можем тебя найти?

— Где ещё? — улыбнулся я и отправился вверх по крутым, извилистым, мощёным дорогам к Храму Старших Богов.

Прошло около пятидесяти лет — Ультару время только снится — с тех пор, как почтенный Атал отказался от трона из слоновой кости в этом Храме. В возрасте трёх с половиной веков он, наконец-то, назначил себе преемника, затем открыл портал во тьму за пределами снов и ушёл. Ушёл в соответствующее время. Его слабость к лунному вину была хорошо известна после печально известного визита Рэндольфа Картера, а его рассказы о Хатег-Кла, Неизвестном Кадате и других подобных местах, которые Атал посетил в юности, давно превратились в древний фольклор. Новый патриарх, человек по имени Бирс, обладал острым умом и запасом забавных анекдотов. Он также предпочитал хороший бурбон липкой сладости лунного вина, что я учёл при подготовке к встрече с ним. Он принял мою бутылку «Дикой Индейки» жадной рукой, и улыбнулся мне.

— Рад снова видеть тебя, юный Дрейк, — сказал он; его глаза блестели под кустистыми белыми бровями. — Ты, конечно, присоединишься ко мне.

— Ненадолго, — согласился я. — Я здесь по делу.

— По делу, конечно.

Бирс открыл богато украшенный шкаф, стоящий рядом с пожелтевшим троном из слоновой кости и достал оттуда два бокала причудливой формы из фиолетового хрусталя.

— Ты всегда здесь только по делам, не так ли? Можно подумать, что чистый воздух Ультара, его чудесные кошки, восхитительная архитектура и благоприятный климат привлекают посетителей из многих миров.

— Не забывайте о лютнистах, — сказал я, принимая порцию бурбона.

— Будь прокляты лютнисты, — огрызнулся Бирс, одним глотком осушив почти весь свой бокал. — С тех пор как этот дурак Картер поговорил с тем длиннолицым идиотом из Провиденса, здесь только и шастают лютнисты. Я ненавижу лютни.

Бирс допил свой напиток и налил ещё, глядя на бутылку.

— Тогда какое же дело привело тебя сюда? Книга? Я правильно понимаю?

— Женщина, — ответил я и показал ему фотографию Анастасии. Бирс взял фотографию своей рукой с большими костяшками и стал рассматривать.

Наконец, он поднял голову.

— Она красивая.

Я улыбнулся.

— У неё есть книга. Ваше первое предположение было правильным.

Бирс покачал головой и вернул мне фотографию.

— Всё ещё книжные дела, — прорычал он. — Хорошо. Какое отношение это имеет ко мне?

— Она ещё не приходила сюда?

Бирс покачал головой.

— Я не думаю, что она говорит на каком-либо языке, кроме английского, — добавил я. — Сколько людей в Ультаре свободно владеют этим языком?

Бирс покачал головой.

— У нас есть несколько бродяг, — сказал он. — Не могу ручаться за них. Но из тех, кто живёт здесь, сейчас… может быть, несколько человек знают английский. Включая меня.

— Ей понадобится помощь, — размышлял я. — У неё не будет местных денег. В любом случае, она, вероятно, не намерена считать этот город своим конечным пунктом назначения.

Патриарх налил ещё по одной порции бурбона. Он прикоснулся краем своего бокала к моему, и необычный фиолетовый хрусталь зазвенел неприятно пронзительной нотой. Бирс нахмурился.

— В следующий раз, когда приедешь, может, захватишь приличные рюмки? Эти Атал использовал для своих попоек лунным вином. Я уверен, что они вырезаны из черепов слепых гигантских лягушек, которые живут в пещерах под Запретной Горой Тактала, и, честно говоря, я не слишком высокого мнения о них.

Он глотнул и скорчил гримасу.

— Так куда эта милочка планирует пойти?

Я покачал головой.

— Не могу сказать точно. У меня нет полного текста её книги. Но она определённо содержит правильные заклинания, что привели её в Ультар, поэтому я здесь.

Я достал из рюкзака вторую бутылку «Дикой Индейки» и поставил её на стол.

— Вы Патриарх. Может быть, вы можете дать распоряжение, что никто не должен помогать рыжеволосой земной женщине уезжать из Ультара в течение одной или двух недель?

Бирс посмотрел на бутылку с тоской и потёр свой подбородок.

— Ну… мне не очень нравится использовать свою должность для таких целей. Это не то, чем должен заниматься Патриарх, ты понимаешь.

Я вытащил маленькую кожаную сумку и вытряхнул на инкрустированный стол её сияющее содержимое. У Бирса загорелись глаза; он вытащил один из маленьких магнитов, отделив его от общей кучи, и внимательно изучил.

— Неодим, — объяснил я. — Редкоземельный элемент, открытый после того, как вы перешли сюда. Я уверен, что эти магниты сохранят свою силу и здесь.

Я подтолкнул сияющую кучку к Патриарху.

— Здесь две сотни.

Бирс сгрёб магниты большой лапой, перебирая их так, так что они зазвенели.

— Ах, — произнёс он. — Знаешь, я советовался со Старшими Богами, и, похоже, что в течение следующих двух недель звёзды просто не будут благоприятствовать рыжеволосым женщинам в дальних путешествиях. Как Патриарх, я считаю своим долгом позаботиться о том, чтобы население Ультара было осведомлено о возможных опасностях, связанных с этой ситуацией.

Он широко улыбнулся, и я поднял свой бокал в ответ.

Уголком глаза я заметил какое-то движение. Одна из огромных алых камчатных портьер, скрывавших древние каменные стены, шевельнулась, словно от дуновения ветерка. Мгновение спустя два светлых глаза выглянули из-под края тяжёлой ткани. Маленький полосатый кот жалобно мяукнул.

— Извините, — сказал я Бирсу. — Я думаю, что, возможно, скоро получу важные новости.

Патриарх проследил за моим взглядом, и его лицо смягчилось.

— Уже разговариваешь с кошками, Дрейк? Почему бы тебе не поселиться в Ультаре? Похоже, ты нравишься этому городу.

— Может быть, — ответил я. — Когда-нибудь. Но не скоро.

Маленький полосатый кот повёл меня по приятным извилистым улочкам Ультара, мимо торгового квартала к речному. Даже в своей одежде землянина — синих джинсах, прочных туристических ботинках, куртке из микрофибры и широкополой шляпе — я не привлекал особого внимания местных жителей. Ультар лежит в глубине Страны Грёз, тех странных царств, которые иногда посещают жители Земли (и других мест) во время сна, и ультарцы вполне привыкли к людям необычной внешности. И конечно, в Ультаре нет ничего странного в том, что кошку можно увидеть переходящей с места на место.

Рыжий кот ждал нас возле конюшни при небольшой таверне. Существа внутри — не совсем лошади, но достаточно похожие на них, приятно зарычали, когда я приблизился, надеясь, возможно, получить кусок свежего мяса или что я почешу их за ушами, куда не достают их когти. Кот держался от них подальше, потому что в Ультаре нет законов, запрещающих лошадям питаться бродячими кошками.

— Это заняло у тебя достаточно времени, — сказал он, когда я неторопливо вошёл в тень конюшни. — Я думал, ты хочешь найти ту женщину.

— Она здесь? — спросил я нетерпеливо.

Кот присел и лизнул переднюю лапу.

— Рядом, — пояснил он. — Достаточно близко. В наш договор входило больше одной банки лосося?

Я достал из рюкзака ещё одну банку с рыбой и поставил ее на булыжники рядом с корытом для лошадей. Кот посмотрел на банку, затем с укором — на меня.

— У нас нет больших пальцев, гений. Помнишь? — сказал он.

— Я открою банку, когда ты покажешь мне девушку, — заявил я ему. В конце концов, я уже имел дело с кошками. — И, если это действительно она, вы получите и вторую банку.

— Я голоден, мяяууууу! — взвыл кот.

Я пожал плечами, скрестил руки и прислонился к стене, наслаждаясь прохладой затенённого камня. Кошки всегда преследуют свои корыстные интересы. Единственный способ получить от них то, что вы хотите, — это убедиться в том, что они знают, что служение вашим интересам принесёт им выгоду.

Кот надулся, повернувшись ко мне спиной, чтобы вылизать свой зад. Я насвистывал небольшой фрагмент песни «Ты не можешь всегда получать то, что хочешь» группы «Роллинг Стоунз». Рыжий оглянулся на меня через плечо. Я толкнул банку с лососем ногой, так что она заскрипела по камням. Маленький полосатый кот, по всей видимости не очень разговорчивый, с тревогой смотрел на нас.

— Хорошо, — прорычал рыжий. Он потянулся, подошёл к двери таверны и снова сел. — Они дали ей одну из этих метёлок. Ею она ткнула меня!

В его тонком голосе ощущалось возмущение.

Я заглянул внутрь. В таверне «Уловка Зуга» было достаточно многолюдно для этого часа дня. Кучка речных жителей в капюшонах и тряпичных накидках спорила на своём щёлкающем, цокающем языке о цене жареной птицы. В одном из углов большой комнаты, у камина, полдюжины мужчин в аляповатых лодочных костюмах ожесточённо резались в кости. Возле же барной стойки сидели представители самых разных профессий: несколько бронзовокожих ультарцев, равнинный житель Нарраха и трое, чья одежда показалась мне странной. Они пили то, что было похоже на лунное вино. Худой, бледный человек в традиционном зелёно-золотом, полосатом бархате ультарского лютниста выстукивал на двенадцатиструнной лютне нестройную мелодию. В самом дальнем углу комнаты я увидел Анастасию Усманову. Она сидела на корточках за соломенной метлой, бесцельно толкая её взад-вперед. Её голова была опущена. Я тихо закрыл дверь и улучил момент, чтобы дать рыжему его лосося. Я также аккуратно открыл вторую банку и направил её по усыпанным сеном булыжникам к маленькому полосатому коту. Рыжий зарычал, но не отошёл от своей еды. Я надеялся, что маленький кот получит приличную долю, прежде чем рыжий доест свою банку и заберёт у младшего остальное. Я всегда старался поддерживать репутацию беспристрастного человека в отношениях с кошками Ультара.

Войдя в таверну, я занял видное место у барной стойки, убедившись, что Анастасия видит мою земную одежду, и заказал на беглом ультарском языке Лангнурский эль. Лангнур — мой любимый ультарский напиток, который варят неподалёку, используя воду из благословенного источника и уникальную смесь ячменя и трав. Этот эль острый, чистый, освежающий и вкусный, и я скучаю по нему каждый раз, когда покупаю пиво на Земле.

Уголком глаза я увидел, как Анастасия перестала дёргать метлу и уставилась на меня. Я повернулся и поднял свой бокал.

— Противостояние, не так ли? — спросил я.

Она моргнула и прижала метлу к груди. Каким-то образом она приобрела ультарское платье: тёмные леггинсы, мягкие высокие сапоги и серебристо-серую тунику, затянутую на талии широким кожаным поясом. Наряд был ей к лицу. Бирс оказался прав. Анастасия действительно была очень красивой.

— Ты говоришь по-английски! — воскликнула она, наконец. — Кто ты? Что ты здесь делаешь?

— Билл Дрейк, — сказал я. — Путешествую. Как и ты, полагаю.

Я сделал хмурое лицо.

— Ты ведь не спишь?

— Я…, - начала она, но в её глазах появилась паника, и она быстро огляделась вокруг. — Нет, не сплю. Но мне кажется, я кого-то видела…

— Без сомнения, — сказал я. — Большинство сновидцев не задерживаются здесь надолго. Такова природа снов. Несколько секунд, минута или две, и они идут дальше. Если долго сидеть на одном месте здесь, в Ультаре, то можно увидеть десятки таких путешественников. Но есть и те, кто мечтает о большем…

Я глотнул орехово-золотистого эля, подыскивая нужное слово.

— С большим энтузиазмом, я полагаю. Некоторые даже мечтают настолько сильно, что приходят сюда во плоти.

— Ты именно так сюда попала?

В её темных глазах был голод, и я почти пожалел её. Страна Грёз достаточно неспокойное место; даже Ультар, который дружелюбен и более или менее безобиден, если вы не забываете хорошо обращаться с кошками. Но прибыть сюда чужаком на крыльях отвратительного Бьякхи…

— Ты не сошла с ума, — сказал я. — Это случается с некоторыми, особенно с теми, кто прибывает на Бьякхи. Это невыразимые твари. Ты прибыла сюда с ними?

Я, конечно, знал ответ. Я просто хотел услышать, что она скажет.

— Бьякхи, — прошептала Анастасия, и её челюсти сжались. Её рука дрожала, когда она отбрасывала назад медные волосы, закрывавшие её глаза. — Крылья… голос. Я могу…

Метла выскользнула из её рук, и Анастасия резко села на низкую деревянную скамейку.

— Я не могу, — всхлипывала она, и слёзы заблестели на её щеках. — Я не буду.

Я подал знак девушке за барной стойкой, чтобы она принесла Чёрный Спирт. Она посмотрела на рыдающую Анастасию и кивнула мне в знак молчаливого согласия. Я взял стакан смолистого вещества, так сильно пахнущего хабсвортом и крапивой, что он перебивал неизбежный дым от дрифы, и сел рядом с Анастасией.

— Выпей это, — сказал я. — Я понимаю, что он неприятно пахнет, но это поможет. Но не пей слишком много. Возможно, стакан или два, не больше. Я выпил слишком много во время моего первого… путешествия. Я забыл своё имя на полгода.

Анастасия осторожно взяла Чёрный Спирт, но её лицо выражало сомнение. По моему невысказанному требованию она принюхалась, затем зажмурила глаза и выпила содержимое одним глотком. Моргая, задыхаясь, она отшатнулась назад, и я поймал стакан, когда он выскользнул из её пальцев. На её лице расцвела широкая, недоверчивая улыбка.

— Хорошо, — сказала она. — Весьма хорошо. Я не могу…

Она повернулась ко мне.

— Откуда ты знаешь?

Я отставил стакан в сторону.

— Чёрный Спирт гонит племя арахноморфов на юге. Речные люди торгуют им. Что именно входит в состав напитка, никто точно не знает. Но он обладает эффектом затуманивания памяти и смягчения воспоминаний, особенно о недавних событиях. Опытные путешественники обычно носят с собой флягу здесь, в Стране Грёз. И в других местах, конечно. Земли Страны Грёз, какими бы опасными они ни были, меркнут по сравнению с такими местами, как Каркоза и Юггот. Я не уверен, что существует достаточно Чёрного Спирта, чтобы справиться с длительным путешествием на Юггот.

— Теперь к делу, — сказал я, когда она перевела дыхание и её лицо приобрело исходный цвет. — Где книга, Анастасия?

— Ты знаешь моё имя?

Она недоумённо моргнула. Чёрный Спирт также на некоторое время затуманивает разум, делая человека уязвимым для внушения. Я, конечно, рассчитывал и на это.

— Ты Анастасия Усманова, недавно прибыла из Аркхэма. Ты учительница в школе и аспирант, изучающий ранние санскритские языки. Ты унаследовала от своего покойного дяди экземпляр второго издания «Дневника сновидений Арпана Старшего». Получив доступ к очень редкому экземпляру первого издания, ты заметила в тексте акростих, который был удалён во втором издании. С твоим знанием языков было несложно собрать воедино ритуалы, которые… ну, — я улыбнулся. — Я уверен, что ты помнишь, что последовало дальше.

Анастасия отстранилась от меня, и её правая рука скользнула за спину. Я внимательно наблюдал за ней, позволяя печали отразиться на моем лице, когда она вытащила небольшой револьвер.

— Откуда ты всё это знаешь? — прошипела она. — Говори быстрее. Я тебе не доверяю. Я уже видела…

Она вздрогнула.

— Тварей, — слабо закончила она.

— Ночные кошмары? — предположил я. — В конце концов, это одна из Земель Грёз. Не все сны являются желанными. Пожалуйста, — сказал я, жестом показывая на револьвер. — Убери это. Если он вообще сработает, то, скорее всего, отстрелит тебе пальцы. Земное железо здесь портится. Сталь твоего оружия уже ослаблена. Через месяц от неё останется только ржавчина.

С расширенными глазами Анастасия кивнула и положила револьвер на сиденье. Поблагодарив Чёрный Спирт, я отодвинул оружие подальше от нас.

— Книга, — повторил я твёрдым голосом. — Ты принесла её с собой. Она не может быть далеко.

— Они дали мне комнату, — сказала Анастасия тонким голосом. — Человек, который владеет таверной, добрый. Он немного говорит по-английски. Он сказал, что я могу остаться и поработать здесь. Пока… пока я не готова.

Я кивнул.

— Ты планировала пойти дальше. Увидеть чудеса, на которые намекнул Арпан. Но ты не верила, по крайней мере, до тех пор, пока за тобой не пришли Бьякхи, а после этого было уже поздно. Книга Арпана ясно показала, что произойдёт, если ты не совершишь это путешествие.

Я накрыл дрожащую руку Анастасии своей. Она была тёплой, как пойманная птица.

— Ты не готова.

— Нет, — сказала она и склонила голову. — Я не знала.

Она подняла на меня глаза и поинтересовалась:

— Зачем тебе эта книга?

Я усмехнулся.

— Она просрочена. Ты взяла её в Специальной Коллекции Мискатоникской Библиотеки, воспользовавшись карточкой своего дяди. Когда ты не вернула книгу вовремя, библиотекари начали искать её. Узнав, что твой дядя умер три месяца назад, мы проверили, как он распорядился своим имуществом, и это вывело нас на тебя и Круг Лоранца на полу твоей квартиры. Всё просто.

— Просрочена? — удивилась Анастасия.

Я кивнул.

— Просрочена! — её глаза превратились в блюдца. — Ты явился сюда за просроченной библиотечной книгой?!

— Библиотека Мискатоника очень серьёзно относится к подобным вещам, — объявил я и показал ей удостоверение библиотечного инспектора с фотографией и подписью. — Ты не читала правила обращения с нашими книгами?

Анастасия музыкально хихикнула и хлопнула в ладоши.

— Карточка дяди, помнишь? Я сказал клерку, что заберу книгу для него. А этот клерк был привлечён к дисциплинарной ответственности, — добавил я. — Анастасия, книги из Особой Коллекции могут быть опасны. Подумай, где ты находишься!

Из другого угла комнаты раздался высокий звук и крик боли, возвещающий о разрыве струны лютни. Последовали аплодисменты. Анастасия снова хихикнула.

— Просрочена, — повторила она. — Мне жаль. Я просто не могу… ты здесь, потому что книга магических заклинаний просрочена в библиотеке.

Чёрный Спирт оживил Анастасию сильней, чем мне было нужно.

— Книга, — повторил я более резким голосом. — Где она?

Анастасия сделала усилие, чтобы сосредоточиться.

— Она в безопасности. Я… я больше не хочу этого. Если я отдам тебе книгу, ты… сможешь вернуть меня домой?

Это был безопасный вопрос.

— Да. Я могу. Где книга?

— Подожди здесь, — сказала она и встала, слегка покачиваясь. — Ух! Голова кружится.

— Я пойду с тобой, — сказал я и тоже встал, протягивая ей руку. Она оперлась на неё без комментариев, и мы пробирались через дымный лабиринт табуретов и столиков, пока не вышли на улицу, где смогли вдохнуть прохладный, сладкий воздух. Кот ждал меня, свернувшись клубочком рыжей шерсти на выступающей балке крыши.

— Значит, нашел её, — сказал кот и одной лапой погладил своё порванное ухо. Он с любопытством рассматривал Анастасию. — Ты собираешься спариваться с ней?

Анастасия снова хихикнула.

— Этот кот мяукает так, будто пытается заговорить.

— Не обращай внимания, — сказал я, глядя на кота. — Это грубое создание.

И всё же, возможно, кот был прав. Анастасия была очень красива и достаточно умна, чтобы реконструировать сложный оккультный ритуал из текста двенадцатого века. При других обстоятельствах я был бы рад познакомиться с ней.

С воодушевлением Анастасия подвела меня к узкой лестнице в боковой части конюшни.

— Моя комната находится на самом верху, — объяснила она. — Она маленькая, но чистая.

Анастасия скорчила гримасу.

— Вместо туалета горшки. Я рада, что мне не придётся к этому привыкать.

Книга, как и следовало ожидать, была засунута под матрас из соломы и мешковины. Я взял книгу из рук Анастасии и смахнул с потрескавшейся кожаной обложки кусочки соломы. Она с беспокойством наблюдала, как я подношу книгу к маленькому окошку и внимательно рассматриваю.

— Здесь слишком темно, — сказал я. — Давай спустимся обратно.

— Слишком темно для чего? — удивилась Анастасия.

— Чтобы проверить состояние книги, — отозвался я через плечо, спускаясь по лестнице. — Плохо, что ты взяла книгу. Но если ты не повредила её, я всё ещё могу спасти тебя.

— Спасти меня?

На вершине лестницы она пошатнулась, ухватилась за перила и осторожно спустилась во двор.

— Спасти меня от чего?

Книга оказалась невредимой, что меня порадовало. Мне не нужно было приводить Анастасию, чтобы она предстала перед Библиотекарями. Поскольку книга не пострадала, они были бы довольны, если бы я просто вернул её — при условии, что Анастасия останется вне их досягаемости. Я завернул книгу в шёлковую ткань, положил её в тяжелый пластиковый мешок и засунул его в рюкзак.

— В том-то и дело, — сказал я. — Всё идёт хорошо. Тебе никогда не придётся узнать, от чего я тебя спас.

Анастасия нахмурилась.

— Ничего не понимаю.

Её ноги подкосились, и она села на край корыта.

— Откуда мне знать, что ты вообще меня спасаешь?

— Вот, — сказал я и протянул ей небольшой кожаный мешочек. — Возьми. Это неодимовые магниты.

Анастасия высыпала их в ладонь и ткнула в них пальцем.

— О, я люблю такие вещи! С ними так весело!

— Осторожно, — сказал я. — Поскольку железо ведёт себя не так, как мы привыкли в Ультаре, магниты очень редки и очень ценны. Этот мешочек… ну, если ты будешь осторожна, тебе больше никогда не придётся искать здесь работу.

— А? — Она подняла на меня глаза, заслоняя их от полуденного солнца. — Что ты говоришь?

Я закрепил рюкзак на своей спине и проверил лямки.

— Тебе следует посетить Храм Старших Богов в старом квартале города. Патриарх — добрый человек, питающий слабость к прекрасным женщинам, и он тоже родом с Земли. Он поможет тебе, если нужно.

— Нет, — сказала Анастасия. — Это не так… Я иду домой. Ты ведь возьмешь меня с собой, не так ли?

В её голосе звучала мольба. Я проигнорировал её, хотя моё сердце сжалось. Так было лучше. Так и должно было быть. Ультар являлся добрым местом. Анастасия выживет.

— Кроме того, ты должна быть добра к кошкам. Ты определённо захочешь быть на стороне кошек Ультара.

Затем я склонил шляпу перед рыжим котом и перешёл на ультарский язык.

— До встречи, котейка.

— Ты уезжаешь? — спросил кот и огляделся. — Тебе нужен проводник?

— Не в этот раз.

Я улыбнулся Анастасии, которая непонимающе уставилась на меня. Затем я плотно прижал руки к телу, сгорбился и очень чётко произнёс:

— Нет места лучше, чем дом!

Одиннадцать крючков, засевших глубоко в моей душе, сжались от ощущения, которое я не могу описать. Ужасная сила тянула и рвала меня, а тёплый, добродушный полуденный свет Ультара кружился и мерцал в воющей тьме, когда меня с криком протащило сквозь безымянные измерения времени и пространства.

Спустя неизвестный и неопределимый период времени я обнаружил, что стою на коленях в отделанном серебром семиугольнике в Комнате Теней на главном подуровне Мискатоникской Библиотеки, и голова у меня идёт кругом. Я схватился за свою набедренную флягу, но рука дрожала слишком сильно.

— Вот, — сказала Чандлер, старший инспектор, высокая, суровая женщина; она вышла из тени, щёлкая артритными суставами, и предложила мне свою флягу в серебряной оправе. С благодарностью я откинул голову назад и открыл рот, чтобы принять небольшую порцию Чёрного Спирта. Её лицо смягчилось, когда я выпил.

— Лучше?

— Лучше, — пробурчал я, вытирая губы, и да, мне было лучше, потому что кружащиеся, вихрящиеся, ужасающие впечатления от немыслимого путешествия, казалось, исчезали. За это придется заплатить: похмелье, период неуклюжести. Лучше, чем воспоминания.

— Я добыл вашу книгу.

— Но не женщину, — сказала Чандлер и покачала головой. — Серьёзно, Дрейк. Я не понимаю тебя. Ты знаешь, как это делается. Верни женщину, просрочившую книгу. Мы превращаем таких людей в инспекторов. Они помогают оплатить твой штраф, пока отрабатывают свой собственный. Тебе действительно нравится заниматься этим?

Я не потрудился ответить на этот вопрос.

— Я сделал свою часть работы. Делайте свою.

— Эх, — сказала Чандлер. — Твои похороны.

Взяв в левую руку нож из метеоритного железа, она произнесла отрывок на языке, который никогда не был предназначен для человечества. Сделав разрез в воздухе перед моей грудью, она придвинулась, и когда её правая рука исчезла, я почувствовал, как что-то зашевелилось и закрутилось под моими рёбрами. Мгновение яркой, серебристой боли, вспышка тошноты, а затем Чандлер отступила назад, держа в правой руке крюк для души из сплава железа и серебра.

— Осталось ещё десять, — сказала она. — Еще десять взысканий, и твой штраф будет оплачен. Если только, — добавила она, — ты не наймёшь для нас другого инспектора.

Я покачал головой.

— Я облажался. Я признаю это. Я прочитал правила. Я знал о штрафах. Это мой штраф, и ничей больше. Я не злой человек. Я больше ни с кем так не поступлю.

Чандлер бросила крюк для души в инкрустированный сигилами шкаф из тёмного дерева у противоположной стены. Она снова покачала головой и посмотрела на меня.

— Ты уже сделал десять восстановлений. Сколько раз ты чуть не умер? Дважды нам приходилось обращаться в институт, чтобы тебе провели курс электроконвульсивной терапии. Ты принимаешь Валиум, Прозак и Золофт, как конфеты Эм-энд-Эмс, но всё равно просыпаешься с криком каждую ночь. Ты действительно думаешь, что сможешь сделать ещё десять?

— Это было легко, — заявил я. — Если вы действительно беспокоитесь о моём благополучии, можете продолжать посылать меня в Ультар.

Расстегнув лямки рюкзака, я покопался внутри и достал пакет с книгой.

— Вот, — сказал я. — Без повреждений. К сожалению, женщина, взявшая книгу, ускользнула от меня.

В Ультаре с ней всё будет в порядке, сказал я себе. У неё были деньги, своего рода. Бирс ей тоже поможет.

Чандлер взяла книгу и пожала плечами.

— Пусть будет по-твоему, — вздохнула она. — Следующее твоё задание прямо здесь, на Земле. Нью-Йорк, собственно говоря. Один из наших посетителей скоропостижно скончался, и прежде, чем мы успели сообщить властям, его библиотеку прибрал к рукам некий… ну, как говорят, некромант.

— Потрясающе, — сказал я. — Он не признаёт наши претензии?

— За почти полную копию Пнакотических Манускриптов? — Чандлер рассмеялась, седой шлем её лакированных волос затрепетал. — Кроме того… я забыла упомянуть, что он Марш. Из ветви Маршей Иннсмута. О, в последнее время его редко видели на улице, но те, кто его знает, говорят, что он побледнел и, кажется, изменился.

Чандлер усмехнулась.

— Тебе придётся действовать быстро.

Я устало встал и помассировал свои ноги. Где-то в Ультаре, я знал, симпатичная рыжеволосая женщина лечилась от похмелья и размышляла, найдёт ли она когда-нибудь способ вернуться в мир своего рождения. Ей предстоит столкнуться с зугами, бродячими кошмарами, лютнистами, котами-антропофагами и средневековым водопроводом… но она будет жить.

— Я займусь этим некромантом прямо сейчас, — сказал я. — Можете ли вы организовать водолазный колокол и глубоководную буровую установку на случай, если он преобразуется прежде, чем я его догоню?

Чандлер кивнула, и я зашаркал к двери, за которой стоял знакомый затхлый, рептильный запах Мискатоникской Библиотеки. Я чихнул. Болела голова.

Ох, как бы мне хотелось оказаться днём в Ультаре среди кошек…

Перевод: А. Черепанов

Май, 2021

Рэмси Кэмпбелл

ДРУГИЕ ИМЕНА

Рэмси Кэмпбелл, «Другие имена» (The Other Names), 1998. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Они уже миновали вершину Брайчестера и почти добрались до искорежённого дома, когда Арнольд встрепенулся.

— Что написано на табличке, Силли? Что там написано?

— Там говорится: ОСТЕРЕГАЙСЯ УБИЙЦЫ: СОБАКА, — предположил Брюс, подняв кулаки, как он делал всякий раз, когда говорил.

— Нет, там написано: НАРУШИТЕЛИ БУДУТ КАСТРИРОВАНЫ, — сказал Дензил, указывая самым толстым пальцем своей правой руки на каждую группу символов на табличке.

— Заткнись, ты. И ты, и все остальные. Я скажу вам, что там написано, — Арнольд почесал голову, словно вытягивая волосы из серой бритой кожи. — ТЕПЕРЬ ОЧЕРЕДЬ СИЛЛИ, МЫ ВСЕ БЫЛИ В ДЕЛЕ, ИЛИ ОН СЛАБАК.

— Не называй меня так[16], — огрызнулся Сильвестр. — Ты читаешь неправильно.

— Тогда сходи и посмотри сам. — Арнольд приблизил к приятелю своё прыщавое лицо и сломанный одиннадцатилетний нос. — Скажешь, что там написано.

С тёмных Котсуолдских холмов налетел ветер и попытался проникнуть под кожаную куртку Сильвестра. Хотя он не дрожал, всё вокруг заброшенного дома тряслось: высокие костлявые деревья, похожие на обугленные кости, свисающие с чёрного неба; трава высотой по колено и сморщенные сорняки, растянувшиеся на потрескавшейся мшистой дорожке за упавшими воротами; сгнившие куски забора, нависшие друг над другом поверх осыпающейся стены. Даже табличка задрожала, словно от нетерпения, но Сильвестр не мог понять нарисованных на ней символов.

— Там написано, что ЭТО ПРОСТО СТАРЫЙ ДОМ, В КОТОРОМ НИЧЕГО НЕТ, — пробормотал он.

Если бы это было правдой… Он вспомнил о вещичках, которые принесли его приятели, чтобы доказать, что они побывали в том доме. Брюс выбежал, неся маску, которую нельзя было использовать по назначению, так как у неё имелось отверстие только для одного глаза и слишком большой ухмыляющийся рот. Брюс бежал так быстро, что уронил маску и она разбилась на каменной дорожке. Дензил нашёл миску, в которой, по-видимому, выращивали грибы, но когда он ощупал её, то решил, что это чей-то череп, разрезанный пополам, и поэтому метнул миску за ограду. Арнольд принёс банку с отвинчивающейся крышкой; она выглядела такой грязной, что невозможно было понять, что находилось внутри: маленькая рука или паук с недостаточным количеством ног, особенно после того, как Арнольд опрокинул банку, и мальчишки стали топтать руку, когда она, казалось, попыталась уползти. Возможно, Арнольд вспомнил об этом, когда сказал прямо в лицо Сильвестру:

— Если там никого нет, почему ты не идёшь?

— Посвети мне, и я схожу.

Арнольд с такой готовностью протянул ему фонарик, что Сильвестр спросил:

— Ты что, обмочил его?

— Сейчас узнаешь, — ответил Арнольд таким тоном, словно у него не осталось выбора. Фонарь этот где-то ранее украл Брюс.

Сильвестр направил луч света на ворота, покрытые высохшими, шуршащими сорняками. Он разглядел трухлявый фасад дома, но это было всё, до чего дотягивался свет фонаря. Во всех шести окнах царила темнота, которая, казалось, уходила дальше, чем следовало. Каждая пара окон зрительно казалась меньше предыдущей, и это было не единственной причиной, по которой Сильвестр понял, что дом накренился назад — распахнутая входная дверь также наклонилась в темноту. Когда он и его приятели прохаживались по переулку, в котором не было других домов, он заметил, что задняя часть здания казалась, по меньшей мере, на фут ниже передней и повернулась налево, как будто она пыталась тащить за собой остальную часть дома. Теперь, когда ветер затаил дыхание, Сильвестр увидел, что вся трава и сорняки наклонились к дому, намекая на то, что тот притягивает их сильнее солнечного света. Сильвестру казалось, что тропинка под ногами идёт под уклон, хотя глаза говорили об обратном. Он хлестал по сорнякам фонариком и жалел, что не может чувствовать себя исследователем в джунглях, когда темнота за окнами надвигалась на него.

Это был всего лишь дом, который рушился, и он не собирался падать на Сильвестра. Владелец, что умер в этом доме, когда тот начал разрушаться, был просто сумасшедшим стариком — он кричал и пел по ночам на языке, который никто не мог понять. Неудивительно, что люди, жившие поблизости, рассказывали об этом старике дивные истории, потому что своими криками он будил соседей в любое время суток. В ночь его смерти люди услышали голос, присоединившийся к голосу старика, а потом старик попытался перекричать его, возможно, потому что тот был намного громче и, казалось, не нуждался в дыхании, пока крик старика не оборвался, как будто кто-то разорвал его на части. Неужели рот неведомого существа на самом деле был шире, чем размах рук, которыми старик пытался его закрыть? Об этом знали только полицейские, обнаружившие покойника.

Сильвестр находился уже в нескольких шагах от дома, но его фонарик нисколько не рассеивал тьму за наклонённой дверью.

— Не выходи, пока что-нибудь не найдёшь, — крикнул Арнольд с тропинки, так что Сильвестр не стал медлить из-за того, что за ним наблюдали, хотя порог, казалось, слегка накренился внутрь, когда Сильвестр ступил на него и направил луч фонарика в дом.

Сначала свет скользил по темноте, которая лишь постепенно выявляла наличие стен и голых половиц, а когда он поднял луч, то увидел высокий потолок прихожей. Всё вокруг было чёрным, как небо между звёздами. Хотя двери в обеих стенах были открыты, темнота проёмов выглядела практически неотличимой от самих стен.

— Там внизу ничего не осталось, — сообщил Брюс, стоя в безопасности на тротуаре. — Тебе придётся подняться наверх.

Сильвестр злобно показал ему средний палец, шагнул в перекошенный дверной проём и почувствовал, как его затягивает в дом. Возможно, именно из-за того, что свет, казалось, не мог удержаться на внутренних поверхностях, а полз по ним, даже когда Сильвестр сжимал фонарик обеими руками, он почувствовал себя в опасности и быстро проскользнул через коридор мимо упавшей люстры, что выглядела как полупрозрачное существо, выброшенное на берег глубоководными водами. Сильвестр попал туда, где дом был больше всего искорёжен. Приступ паники отбросил его на лестницу, которую внезапно породила темнота слева от него. По крайней мере, углы лестницы удерживали больше света, чем прихожая. Сильвестр решил добраться до первого окна, из которого будет виден своим приятелям, и тогда им придётся признать, что он рискнул зайти дальше, чем они.

Скрип каждой ступеньки отдавался эхом вдалеке, увеличивая темноту и создавая впечатление, что дом продолжает искривляться. Ему пришлось убеждать себя, что чёрная нижняя часть крыши приближается только потому, что он карабкается к ней, а не опускается, но Сильвестру начинало казаться, что он заперт под камнем, и что бы там ни обитало, оно было невидимо. Сильвестр пожалел, что не спрятал какой-нибудь предмет в карман перед тем, как прийти в это место, чтобы потом объявить, что он нашёл его именно в этом доме, и тут он обнаружил, что лестница обрывается между вторым и третьим этажами.

По крайней мере, он мог теперь видеть, что происходит снаружи дома. За дверью слева от него в оконном проёме виднелись самые высокие уличные фонари Мерси-Хилла, ведущие вниз, в Брайчестер. Сильвестр сделал шаг в сторону комнаты и не смог остановиться. Что бы ни происходило в доме, этот коридор искривился ещё сильнее, чем первый этаж, и у Сильвестра, казалось, не было иного выбора, кроме как ввалиться в комнату, молотя воздух кулаками и конусом света, если только он не хотел, чтобы его беспомощно отнесли вглубь дома.

Комната была практически пустой. Кровать, с которой свалился матрас, кто-то оттащил от окна, оставив глубокие царапины на половицах. Матрас был разорван, и его свисающие внутренности неприятно напоминали высохшие и запылённые кишки. Из-под них, словно спрятанная под матрасом, торчала книга, обложка которой была такой же чёрной, как и тьма внутри дома. Чувство того, насколько бесполезной будет для него книга, было настолько подавляющим, что Сильвестр почти забыл, что может взять её с собой, чтобы показать остальным. Он пробежал через комнату, преследуемый, должно быть, своими собственными шагами, и, схватив книгу за уголок, выхватил её из цепкой массы внутренностей матраца. Обложка раскрылась, и Сильвестр увидел первую страницу.

Вот только книга, переплетённая как настоящая, но с рукописным текстом на страницах, не просто раскрылась. Она извивалась в руке Сильвестра, и у него возникло впечатление, что книга искривляется точно так же, как и дом, и эта мысль так сильно ошеломила его, что он почувствовал, как его разум меняет форму. Прежде чем он успел осознать происходящее, это странное видение исчезло, и книга приобрела обычный вид. Но он не мог оторвать от неё глаз, и всё остальное не имело значения. Сильвестр смог прочитать текст на первой странице.

«Чарльз Гор, его книга, пока он жив. Скопировано под защитой Ньярлатхотепа, Сталкера в Тенях. Написал по памяти из „Некрономикона“, Британский музей, 1985–1995…»

Каждое дрожащее слово, написанное от руки посреди уменьшающегося островка света, казалось, формировалось специально для Сильвестра. Он присел на корточки, чтобы перевернуть страницу, затем подумал, не присесть ли ему на край кровати, и в этот момент к нему вернулось осознание того, что его окружает. Это не испугало его, особенно когда он вдруг стал намного умней. Сильвестр подбежал к окну и увидел, как трое мальчишек швыряют куски стены в уличные фонари, потеряв интерес к наблюдению за ним. Он покажет им приз, который ценнее всех их находок, а они не поверят, пока он не докажет этого. Обхватив книгу обеими руками, Сильвестр вынес её из комнаты.

Наклонный коридор его не беспокоил. Ему нужно было только подняться по лестнице, и он это сделал. Сама лестница была ещё хуже — когда Сильвестр спускался по ней, ему казалось, что он карабкается в скрытую темноту под крышей, а хвататься за перила было всё равно что пытаться удержать мёртвого угря — но, сказав себе, что он на пути к выходу, он смог двигаться дальше. Наконец его каблуки ударили по наклонному полу в холле. Сделав три шага вверх, Сильвестр миновал покосившуюся дверь и оказался на тропинке, шероховатость которой не позволяла ему соскользнуть обратно. Он был уже почти у ворот, когда его заметили остальные.

Дензил так яростно ткнул пальцем, что Сильвестру показалось, будто кто-то стоит у него за спиной, но потом он понял, что Дензил указывает на него.

— Смотрите, — усмехнулся Дензил, а когда он закончил смеяться, добавил, — глядите, что он откопал.

Брюс повторил шутку по-другому:

— Силли добыл книгу.

— Давайте посмотрим, — заявил Арнольд, как будто зрелище было недостаточно убедительным.

Сильвестр сунул фонарик ему в руку, прежде чем раскрыть книгу посередине.

— Здесь только записи, — пожаловался Брюс.

Дензил посмотрел на страницы в два раза внимательнее, пока водил пальцем по воздуху перед ними.

— Это даже не дневник, — решил он, наконец.

— Дай посмотреть, я сказал. — Арнольд сунул фонарик в карман и схватился за край книги. Когда Сильвестр отказался выпустить её из своих рук, Арнольд подтащил её к свету уцелевшего уличного фонаря.

— Я так и думал, — сказал он. — Это просто безумие какое-то. Давай порвём её.

— Нет!

Сильвестр отступил вместе с книгой, и ему показалось, что она помогает ему, цепляясь за его руки, как существо, устраивающееся в своём логове.

— Я нашёл её. И я хочу взять её себе. Она моя.

— Думаю, он попытается сделать вид, что умеет читать. Держу пари, что отец даст ему пинка, если он попытается, — ликовал Брюс.

— Я даже не смог прочитать надпись, — пожаловался Дензил.

Сильвестр закрыл книгу, прижал её к себе и посмотрел на табличку над забором.

— Ну, я могу, — сказал он, когда буквы мгновенно сложились в его голове. — Там написано: ПРОДАЁТСЯ УЧАСТОК ПОД ЗАСТРОЙКУ.

— Он угадал, — сказал Арнольд, затем посмотрел на остальных. — Или кто-то ему подсказал.

— Я никогда, — возразил Брюс, потрясая кулаками от этой мысли.

— И не я, — запротестовал Дензил.

Сильвестр пожалел, что раскрыл свою новую способность, пока не увидел, чего можно добиться, скрывая её.

— Никто из вас, — объяснил он, — но я не скажу, кто.

— Видите, я же говорил вам, что кто-то подсказал ему, — разозлился Арнольд и хотел было ударить Сильвестра кулаком в лицо, но ограничился новым приступом насмешек.

— Давайте спустимся с холма, — сказал он, наконец, и зашагал прочь, задержавшись только для того, чтобы разбить неповреждённую лампу.

Сильвестр оглянулся со склона. Искорёженный дом исчезал из виду за гребнем холма, как будто он рушился из-за отсутствия опоры, которую Сильвестр забрал с собой. У него было мало времени, чтобы обдумать это, потому что, как только они прошли по крутой улице с террасами, он стал слишком занят, пытаясь превзойти других в том, чтобы вызвать шумиху возле госпиталя, стуча палкой по ограде и выкрикивая худшие слова, что он знал. Он не мог показать приятелям, что может прочитать знак ПОЖАЛУЙСТА, СОБЛЮДАЙТЕ ТИШИНУ ВОЗЛЕ ГОСПИТАЛЯ. Вскоре охранник с дубинкой, свистящей в воздухе, погнался за мальчишками мимо кладбища, и Сильвестр заметил несколько надписей на надгробиях. Он хотел бы читать дальше, пока не поймёт, как сокращение жизней до дефисных дат влияет на него. Вскоре, однако, он и его спутники оказались в центре Брайчестера, и там было много чего почитать.

Пешеходные улицы и толпы прохожих заливал неоновый свет — дети делились бутылками, которые они уговорили кого-то купить или продать, молодые пары притворялись, что могут позволить себе всё, что хотят, люди покупали контрабандные товары в подъездах, банды искали пабы и возможность подраться — но Сильвестр видел только вывески. ПОСЛЕДНЯЯ МОДА. КОРОЛЕВСКИЙ РАЗМЕР. МГНОВЕННЫЕ ПРИЗЫ. МАГАЗИННЫЕ ВОРИШКИ БУДУТ ПРИВЛЕЧЕНЫ К УГОЛОВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ. ПИВО ЭТОГО МЕСЯЦА. ВЕСЬ УЩЕРБ ДОЛЖЕН БЫТЬ ВОЗМЕЩЁН. ВСЁ ЗА ПОЛЦЕНЫ ИЛИ МЕНЬШЕ. 24-ЧАСОВАЯ ОХРАНА. КНИГИ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ… Раньше Сильвестр считал, что вывеска в каждой витрине сообщала, что это МАГАЗИН, но теперь для него стало откровением, что это РАСПРОДАЖА, и чем больше он расшифровывал надписи, тем больше, казалось, он ощущал страстное желание книги в его объятиях, чтобы её прочитали. Когда его спутники начали искать сигнализацию, чтобы потревожить её, или уже сработавшую, чтобы проникнуть внутрь здания, Сильвестр объявил:

— Я должен идти.

— Он идёт домой читать, — воскликнул Дензил, тыча в книгу своим любимым пальцем.

— Он собирается показать книгу своему отцу, — проворковал Брюс, сжимая кулаки.

— Скорее спрячь её от отца, — посоветовал Арнольд и опустил голову на случай, если придётся бодаться.

Сильвестр поспешил на автобусную станцию, полную спящих людей, которых будили охранники. Автобус, ненамного больше отцовского фургона, собирался отправиться в Нижний Брайчестер. В салоне пахло спиртным и табаком, но Сильвестр едва ли обратил на это внимание, когда обратился к книге. Возможно, она раскрылась сама по себе из-за того, что автобус накренился, чтобы кого-то обогнать.

«Даолот — это истина. Перед глазами и умами людей всё сжималось, и внутри них был Даолот. Даолот знает все имена, и он есть все имена, и все имена — Его имя. Все вещи во вселенной и всё, что находится за её пределами и является её частью, должны отдать свои истинные имена силе Даолота. Тот, кто произнесёт имя Даолота, услышит Его голос во всех вещах и таким образом узнает их имена. Как те имена призываются во имя Его, так и призванные должны сбросить плащ, который люди накинули на них, и открыть свой истинный облик в Даолоте…»

Хотя Сильвестр не мог бы перефразировать прочитанное, он чувствовал, что знание проникло в глубину его души. Казалось, едва он начал читать, как понял, что автобус вот-вот минует его остановку. В обычное время он увидел бы, как далеко он может уехать, прежде чем его вышвырнут из салона, но сейчас он хотел погрузиться в чудеса чтения. Он нажимал на кнопку звонка, пока разъярённый водитель не остановил автобус и не пришёл разбираться с хулиганом, после чего Сильвестр увернулся от водителя, потянул за рычаг, открывающий двери, и побежал в ближайший переулок, который вёл домой.

Фургон его отца, на котором, как Сильвестр, наконец, понял, было написано СТРОИТЕЛЬ БЕННИ БЕНТЛИ, был припаркован на тротуаре перед домом и отбрасывал свою тень на клочок сада, как будто для того, чтобы скрыть некоторые из работ, выполненных его отцом — жёлтые контуры краски, создающие иллюзию больших окон, пластиковый водосток, свисающий с крыши, потрескавшаяся галька. Старуха в очках, которая всегда жаловалась на детей, тащила свою хрипящую собаку в клетку у дома напротив.

— Не смотри на меня, Сильвестр Бентли, — тут же сказала она, — или я натравлю его на тебя.

Сильвестр молча отвернулся и направился к себе, что дало старухе повод для продолжительной ругани. Он надеялся пробраться теперь наверх, когда входная дверь была не заперта, поскольку его отец был слишком занят самолётом. Кроме того, в передней комнате Сильвестр мог слышать видео, производящее такие звуки, которые иногда издавали его родители, когда думали, что их сын спит. Сильвестр был уже на полпути к лестнице и как раз успел бросить книгу на кресло и сесть на неё, когда из комнаты вышел отец, заправляющий рубашку в джинсы. Он сердито посмотрел на Сильвестра.

— Где ты пропадал? Как долго ты тут торчишь?

— Он не ходил воровать кошельки, — крикнула или простонала мать Сильвестра.

— Ты слышал, что сказала твоя мать. Не так ли?

— Я только гулял с Арном и остальными.

— Надеюсь, ты не позволил им воспользоваться тобой, — сказала его невидимая мать. — Ты хочешь завести себе приличных друзей.

Закончив допрос, отец отправился в гараж.

— Не входи сюда, — приказал он и захлопнул дверь.

Сильвестр мог бы подслушать разговор снаружи, если бы ему не терпелось вернуться к своей книге. Он взбежал по лестнице, над которой самая высокая из трёх гипсовых уток начала неосторожно нырять носом, и вошёл в свою комнату. Сильвестр положил книгу на кровать, и начал листать инструкцию к компьютеру. Хотя он наконец-то смог прочесть её, она не сообщила ему ничего такого, что не рассказывали в школе. Сильвестр бросил инструкцию на книжный шкаф, набитый компьютерными играми, и сел с книгой из искорёженного дома.

Книга сама собой открылась на той же странице, что и в автобусе. Сильвестр снова перечитал предложения и почувствовал, как они проскальзывают в его мозг. Возможно, он не поймёт их, пока не подчинится им. Он подошёл с книгой к окну и уставился на круглую террасу. Сильвестр осознал, как быстро из-за чтения пролетело время, когда увидел, что старуха уже тащит свою собаку домой с прогулки.

— Мисс Уиттл, — прошептал он, и добавил слова, которые, казалось, требовала от него сама книга, — Дэй о лот.

Собака настояла на том, чтобы остановиться у ближайшего к дому фонаря, и старуха заметила наблюдающего за ней Сильвестра. Он чуть не отпрянул, когда соседка подняла лицо к белому свету лампы, но она не могла знать, что он сделал, потому что Сильвестр и сам не знал. Несмотря на подсказку книги, он не совсем расслышал голос, если только тот не звучал у него в голове. Скорее, он просто заметил мелькание каких-то фигур; что прятались либо за старухой и собакой, либо внутри них, либо как-то вместе. Какими бы неуловимыми они не были, этот проблеск подсказал Сильвестру слова, которые помогут ему увидеть их.

— Старые Кости, Которые Ползают, — проговорил он, словно отвечая у школьной доски. — Говорит Дэй о лот.

Собака опустила лапу, и очки старухи уставились на окно Сильвестра, словно её глаза побелели и ослепли, прежде чем они с собакой заковыляли по тропинке. Сильвестру показалось, что в тот миг, когда он перестал говорить, что-то в мире перевернулось. Он не был уверен, что хочет увидеть результат, но наблюдал, как Мисс Уиттл, похоже, с трудом вставляет ключ в замок своей двери. Когда собака втащила её в неосвещённый дом, дверь захлопнулась, так что Сильвестр не мог понять, то ли он видел, как она упала, то ли её поставили на четвереньки, и очки у неё слетели. Возможно, только из-за темноты Сильвестру показалось, что старуха уменьшилась в размере. Он заметил, что в доме соседки по-прежнему темно, и слушал до тех пор, пока не начал клевать носом, что навлекло на него опасность уронить книгу. Он сунул её под одеяло для безопасности, готовясь присоединиться к ней в постели.

Сон не шёл к Сильвестру. Всякий раз, когда ему казалось, что он засыпает, его останавливал страх заговорить во сне, хотя он и не был уверен, что когда-либо делал это. Сильвестра нервировала мысль о том, что он может изменить что-то, сам того не осознавая, или о том, что ему всего лишь приснится, что это правда. Когда он, наконец, заснул, ему приснилось, что он подходит к окну и кричит: «Старые Кости, Которые Ползают». Он увидел, как дверь в дом Мисс Уиттл распахнулась, и скорчившаяся фигура начала выбираться на свет. На этом месте Сильвестр неожиданно проснулся. Ему пришлось подойти к окну, чтобы убедиться, что дверь соседки закрыта, а в доме темно, и в этот момент Сильвестр понял, что не слышал хриплого тявканья собаки с тех пор, как она с хозяйкой скрылась внутри.

Снова оказавшись в постели, он проснулся от утреннего визга матери:

— Что ты задумал, Сильвестр?

Он подумал, что мать его раскусила, пока она не добавила:

— Не пытайся опоздать в школу!

Пока Сильвестр был в ванной, она трижды крикнула, что завтрак остывает, хотя он знал, что тарелки ещё не поставили на стол, а когда Сильвестр, спотыкаясь, спустился вниз, мать повторяла, чтобы он не ел так быстро, иначе он заболеет. Его отец ограничился тем, что велел сыну делать то, что говорит мать. Неудивительно, что Сильвестр был рад уйти из дома, хотя и не в школу. Тем не менее он направился туда, чтобы подтвердить то, что уже знал.

Узкие улочки, засаженные покосившимися деревьями, были полны подержанных автомобилей и людей, которые ехали в них, а лужи удваивали и то, и другое. Вся деятельность вокруг Сильвестра была бесконечно менее значимой, чем слова книги, оставшейся под одеялом. Он спрятался в автобусной остановке с разбитыми стеклянными стенами напротив школы. Сильвестр видел, как некоторые из его одноклассников были выведены родителями на школьный двор и издавали звуки, которые они должны были стараться не издавать в классе: Кевин тявкал как тюлень, Джимми изображал мегафон, забывший, как говорить. Их специальный учитель наводил порядок во дворе и приветствовал их тоном, каким рассказывают анекдот, над которым никто не должен смеяться.

— А как мы себя чувствуем в этот ненастный день? — спросил мистер Вестл, и Сильвестр понял, что учитель шутит, — ему показалось, что слова, которые он прочёл в своей книге, делятся с ним этой тайной. Причисляя себя к школьникам, к которым он обращался, мистер Вестл хотел казаться сочувствующим, но на самом деле между разумом детей и его разумом, что был меньше его головы, не имелось ничего общего. Прежде чем Сильвестра успели заметить, он навсегда отвернулся от школы и её Мистера Вестла. Он хотел быть там, где он мог читать столько, сколько ему хотелось, не объясняя свои способности.

Центральная библиотека являлась одним из самых больших зданий в Брайчестере, и она была так нагружена книгами, что требовалось шесть колонн, чтобы выдержать их тяжесть. Поднявшись по широким ступеням и пройдя за гигантские двери, Сильвестр почувствовал себя так, как, по его представлениям, должен чувствовать себя человек в церкви. Все старались говорить тише, но ропот всё усиливался, и под куполом, где уже начинало появляться солнце, начинались таинственные беседы. Сильвестр прошёл под эхо своих шагов к секции истории, снял с полки охапку толстых томов и осторожно положил их на стол. Наконец-то он узнает, что могут предложить книги.

Те, что он выбрал, описывали историю нашего мира и они не задержали его надолго. Сильвестр заглянул на полки с книгами по религии, а потом занялся наукой, чтение которой подействовало на него таким же образом. Чем больше он читал, тем больше понимал, что тайна, заложенная в его мозг «искорёженным домом», делает все остальные книги неправдивыми. Книги — это ложь, которую мир рассказывает сам о себе, понял Сильвестр и подошёл к окну на случай, если зрелище за ним покажется более реальным.

Со всех сторон пешеходную улицу пересекали группы людей. Их единственная функция, казалось, состояла в том, чтобы образовывать бессмысленные узоры, подобные каплям дождя, высыхающим на тротуаре. Сильвестр смотрел в окно, пока библиотекарша не похлопала его по плечу.

— Разве ты не должен быть в школе, сынок? Если ты не хочешь читать, ты отвлекаешь тех, кто читает, и нам придется попросить тебя уйти.

— Я ничего не делаю, — ответил Сильвестр её огромной тени, в которой словно кишели черви.

— Тогда иди и делай своё ничего где-нибудь в другом месте, как хороший мальчик, пока я не вызвала охрану.

Библиотекарша пыталась превратить его в ничтожество, но Сильвестр знал, к кому обратиться, чтобы продемонстрировать свою силу.

— Даолот говорит, — пробормотал он и замолчал, прежде чем подходящие для этой женщины слова успели прийти ему в голову; Сильвестр не был уверен, что хочет, чтобы все сидящие в читальном зале увидели, что произойдёт с библиотекаршей, особенно если в этом обвинят его. Он пробил себе путь сквозь тяжёлый запах её духов, которые, как он осознал, были призваны замаскировать её истинную природу, которую он почти раскрыл. Топот ботинок Сильвестра помог ему заглушить свои эмоции. Он пытался убежать от слов, которые пробормотал, но они двигались вместе с ним.

Пока Сильвестр брёл домой, слова крались за ним по пятам. Они прятались за каждым встречным прохожим и за всем, мимо чего он проходил, так что все объекты, казалось, старались сохранить свои формы из страха, что, если Сильвестр произнесёт своё заклинание полностью, всё вокруг примет истинное обличье. «Лица, скользящие по земле… клетки, хранящие ночь… руки, которые карабкаются… глаза, впивающиеся в землю… листья, что засасывают мёртвых… окна погребённых… гниющие мозги…». Сильвестр понятия не имел, откуда взялись эти слова; он боялся, что одна только мысль о них может разоблачить его. Вернувшись домой, он сможет почитать книгу, которая, возможно, успокоит его мысли. Но, возвращаясь на свою улицу, он не мог не думать о том, что провёл весь день, стараясь не вспоминать о соседке и о том, что с ней могло произойти.

Сильвестр закрыл входную дверь и побежал в свою комнату. Отец уехал портить чью-то собственность, чтобы затем починить её, а мать ушла в клуб, играть в Бинго, оставив после себя предвкушающий запах тушёного мяса, которое никогда не было таким вкусным, как это обещание. Сильвестр мог делать всё, что хотел, но он осознал, что не сможет приступить к чтению книги, пока не выяснит, что случилось со старухой и её собакой. Он стоял у окна и смотрел на её молчаливый, темнеющий дом.

Это зрелище сфокусировало его чувства, Сильвестр ощущал, что здесь что-то скрыто от его глаз, и ему больше не требовалось повторять слова в адрес старухи; в конце концов, он уже были произнесены раньше. Сильвестр заставлял себя выкрикнуть имя соседки, когда на улице начали появляться люди: матери, везущие домой младенцев, или, скорее, пары, которые выглядели так же, а затем, когда уличные фонари начали мерцать, появились дети постарше. Сильвестр внимательно наблюдал, как в доме старухи сгущалась тьма, когда заметил свою мать в конце улицы. Он отошёл от окна и сел на кровать, сжимая в руках книгу, но очень скоро мать с отцом позвали его на ужин. Сильвестр ещё не успел проглотить ни кусочка из полной тарелки, ожидавшей его, когда отец начал задавать вопросы, указывая на сына вилкой.

— Хороший день в школе?

— Справедливый.

Обычно такого ответа было достаточно, и Сильвестр попытался сказать это в своей обычной манере, но отец упорно смотрел на него. Сильвестр был бы благодарен матери за то, что она вмешалась в беседу, если бы не её вопрос.

— Ты видел сегодня мисс Уиттл?

— Кто, — выпалил Сильвестр, — я?

— А что с ней? — спросил отец.

Сильвестр набрал полный рот тушёного мяса и приготовился к ответу.

— Вот это я и хочу узнать, — сказала мать. — Она не пришла играть в Бинго, как всегда. Может быть, дети наконец-то спугнули её с улиц. Только бы это был не ты, Сильвестр.

— Это ведь не он, правда? — обратилась мать к отцу. — Он ни на что не способен.

Речь матери прозвучала так же покровительственно, как и заявление библиотекарши, и Сильвестр держал рот набитым, чтобы не опровергнуть это утверждение. Наконец, мать сказала:

— Когда мы закончим ужин, я пойду и посмотрю, как она там.

Сильвестр еле смог дожевать и проглотить кусок мяса.

— Нет, — пролепетал он. — В смысле, она уехала. Я слышал.

— Что именно?

— Я слышал, как мисс Уиттл говорила какой-то своей подруге, что уезжает на неделю. Когда я шёл в школу. И, — пробормотал он, как только ему пришла в голову такая необходимость, — собаку она тоже взяла с собой.

Мать смотрела на Сильвестра так долго, что он подумал, что поспешность выдала его.

— Странно, что в клубе мне никто этого не сказал, — выразила она, наконец, свои мысли. — В чём дело, тебе больше не нравится мое рагу? Ты всегда его ел.

Это усугубило внезапный страх Сильвестра перед тем, какой вкус может быть у еды, если он придумает для неё слова.

— Я немного болен, — простонал он.

— Может, ему лучше пойти наверх и прилечь, — посоветовал отец. — Он может доесть свой ужин завтра, если ты всё не съешь.

Сильвестр не знал, кому из них отец угрожал, но ему удалось подавить мысль о еде, пока он поднимался в свою комнату — к окну. Дом посреди террасы напротив был не освещён и, казалось, застыл в ожидании его голоса. Сильвестр приподнял расшатанную раму окна, высунул голову наружу, чтобы осмотреть пустынную улицу, вдохнул прохладный ночной воздух и произнёс:

— Даолот говорит, что сейчас вы должны выйти наружу, Старые Кости, Которые Ползают.

В белом свете уличного фонаря дверь дома напоминала вход в гробницу из мрамора. Сильвестр с ужасом ожидал того, кто явится оттуда. Когда ему показалось, что дверь начала двигаться, он подумал, что это зрительная галлюцинация. Затем свет фонаря соскользнул с двери — она зашаталась, открывая взору Сильвестра темноту и смутную фигуру, что сгорбилась у порога. Как только Сильвестр догадался, что дверь трясётся, потому что её открывают, обитательница дома бочком выбралась на безжалостный свет, и Сильвестр увидел, что ей трудно управляться с таким количеством конечностей. Она подняла к нему лицо, точнее, переднюю часть головы, и Сильвестр упёрся локтями в подоконник, словно боль могла привязать его к миру, реальность которого он привык считать само собой разумеющейся. Затем бесформенная фигура, лишённая плоти, пригнулась ещё ниже, прикрыв голову проросшим из неё материалом, и юркнула в густой кустарник. Живая изгородь между стеной и домом задрожала, и Сильвестр понял, что существо проскользнуло сквозь кусты.

Он хотел посмотреть, куда оно идёт и что делает. Существо не могло прикоснуться к Сильвестру или подойти ближе, чем ему хотелось бы, если бы Сильвестр сказал, что Даолот запрещает тому приближаться; в любом случае, казалось, что существо стремится скрыться от посторонних глаз. Сильвестр закрыл окно, и стал массировать затёкшие руки; затем, остановившись только для того, чтобы спрятать книгу под одеялом и взять куртку, он на цыпочках быстро спустился вниз. С таким же успехом он мог бы и не скрываться, поскольку, когда он вошёл в прихожую, его мать, стоявшая с резиновыми перчатками возле кухонной раковины, обернулась и спросила:

— Куда это ты собрался?

— На улицу.

— Я и сама это вижу. Я думала, что ты лежишь больной.

— Мне уже лучше, — ответил Сильвестр и почувствовал, что ему больше не нужно есть, что он расслаблен и полон энергии от слов из книги.

— Твоя мать всё ещё хочет знать, куда ты идёшь, — возмутился отец, бросив кухонное полотенце рядом с перчатками.

— Встретиться… — Сильвестр вдруг испугался, что если он прямо сейчас не уйдёт, то поддастся искушению освободить себя от родителей с помощью своих тайных слов, хотя бы потому, что банальность их вопросов давила ему на мозг.

— Повидаться с Арном и другими, — выпалил он.

— Только постарайся вернуться к десяти. К половине десятого.

Когда Сильвестр рванулся к свободе, согласившись на оба условия матери, он услышал, как она, защищаясь, сказала:

— Свежий воздух пойдёт ему на пользу.

Сильвестр перебежал через ослепительно белеющую дорогу и захлопнул дверь дома мисс Уиттл, прежде чем кто-либо успел удивиться, почему она открыта. Он так торопился, что чуть не забыл взглянуть на изгородь, под которой теперь заметил смутную изогнутую фигуру. Напрягая зрение, он смог различить, что это была путаница корней и ветвей, похожая на то существо, которое он искал. Сильвестр поднял глаза к остальным мраморным блокам, разделяющим тесные сады, и увидел, как самая дальняя живая изгородь вздрогнула, словно от отвращения к тому, что только что пролезло сквозь неё.

— Я тебя вижу! — крикнул он и побежал к углу сада.

На поперечной улице, ещё более узкой, чем та, где он жил, располагалось меньшее количество домов. Некоторые их окна были замурованы, и довольно много машин, припаркованных на тротуаре между разрушенными уличными фонарями, выглядели заброшенными. И всё же улица оказалась не такой пустынной, как хотелось бы Сильвестру. Он наблюдал, как одна за другой дёргаются и скрипят живые изгороди вдоль левой стороны дороги, когда трое мальчишек, толкаясь и крича, выбежали из дома Брута справа. Они заметили Сильвестра, но не чудовище, что прошло мимо них.

— Смотрите, это ведь не он! — крикнул Дензил.

— Это не Силли, — согласился Брюс и посмотрел на Арнольда, стараясь превзойти его остроумие, что Арнольд и сделал:

— Это продаётся участок под застройку.

— Прочти нам что-нибудь, если ты не Силли, — крикнул Брюс, поднимая кулаки и хмуро озираясь в поисках подходящего задания для Сильвестра.

— Прочти нам это, — потребовал Дензил, тыча пальцем в табличку на стене у входа в переулок в середине улицы.

— Ты слышал своё задание, давай посмотрим, как ты справишься, — сказал Арнольд и почесал свою голову, как будто хотел увеличить на ней лысину.

Сильвестру надоело притворяться и кроме того, ему нужно было отвлечь приятелей от движений существа, которое уже чуть не выпрыгнуло в переулок.

— Там сказано: ТОЛЬКО ДЛЯ ВНУТРЕННЕГО ПОЛЬЗОВАНИЯ, НЕ ЦЕПЛЯТЬСЯ И НЕ ОПРОКИДЫВАТЬ.

— Нет, — усмехнулся Дензил, затем провёл пальцем вдоль первой строки на табличке, стоящей на противоположной стороне улицы и нахмурился. — Нет, не так ли?

— Если и верно, то кто-то подсказал ему, — возмутился Брюс, готовя кулаки для жертвы.

— На этот раз ты просто скажи нам, кто тебе прочитал это, — предупредил Арнольд Сильвестра и повёл его вперёд.

Сильвестр заметил какое-то движение в ближайшем саду, окаймлявшем аллею, — фигура быстро перелезла через низкую ограду и притаилась в тени, выжидая удобного случая.

— Никто, — ответил он. — Я смог прочитать сам.

К тому времени, как остальные закончили издеваться над Сильвестром, они уже окружили его, так что он чувствовал запах их пота и дыхания. Арнольд схватил Сильвестра за левое предплечье и начал ощупывать его мышцы.

— Он думает, что мы дураки.

— Такие же дураки, как и он, — сказал Дензил и ткнул Сильвестра в грудь.

— Нужно быть тупицей, чтобы так думать о нас, — заявил Брюс и стал выбирать, в какую часть тела Сильвестра ударить, когда в переулке раздался грохот, и оттуда вывалился мусорный бак, рассыпав своё скудное содержимое.

— Эй, — забеспокоился Брюс, разворачиваясь так быстро, что чуть не ударил Арнольда.

— Кот, — предположил Дензил, хотя его палец казался менее уверенным в этом.

— Собака, — сказал Арнольд, не глядя на Сильвестра, и ещё сильнее сжал его руку.

Сильвестр не сводил глаз с прохода, ведущего в темноту между задними дворами.

— Ни то, ни другое.

— Кто говорит? — спросил Арнольд и, не получив ответа, ущипнул Сильвестра за мышцу. — Что же это было, а, Силли?

— Ох. Что-то, чего ты испугаешься, — прошептал Сильвестр.

— Я? Да ладно. — Арнольд отпустил Сильвестра для того, чтобы почесать свою голову. Его глаза приняли суровое выражение. — Ты дрожишь так же, как в том доме на холме. Ты умрёшь раньше, чем увидишь, как я испугаюсь.

— Тогда иди и посмотри, что там, — сказал Сильвестр вызывающе.

— Чтобы ты за это время сбежал? — Арнольд снова схватил Сильвестра за руку и обратился к своим друзьям: — Вы двое держите его, а я схожу посмотрю. И пусть он боится моего возвращения!

— Тебе лучше начать бояться, — ухмыльнулся Брюс, схватив Сильвестра за руку и впившись в неё ногтями. Дензил довольствовался тем, что стал тыкать Сильвестра в рёбра. Сильвестру удалось не обращать внимания на дискомфорт, который, в конце концов, скоро пройдёт. Он смотрел, как Арнольд вошёл в переулок и уставился в темноту в дальнем конце.

— Ничего не вижу, — заявил Арнольд.

Существо попытается спрятаться от Арна, если его не позовут, понял Сильвестр.

— Даолот говорит: иди к нему, Старые Кости, Которые Ползают.

Дензил яростно ткнул в Сильвестра пальцем.

— Что он сказал?

— Похоже, он что-то говорил, — прокомментировал Брюс и уставился на Сильвестра. Прежде чем Брюс смог что-то сделать, Арнольд исчез в переулке, угрожая кому-то:

— Ну, держись!

Сильвестр не смог сдержать улыбки. Дензил уставился на него, потом на вход в переулок.

— Что он сделал? — пробормотал он, а затем крикнул: — Арн, подожди! Он…

Ответ Арнольда или, по крайней мере, звук, который он издал, прервал Дензила. Арнольда словно тошнило и одновременно он пытался кричать. Хотя Сильвестр и испытал глубокое удовлетворение, он не мог допустить, чтобы это привлекло внимание друзей Арна.

— Даолот говорит, что теперь ты не Арн, — прошептал он. — Даолот говорит, что ты Скальп Вместо Лица.

Сильвестр почувствовал, как мир ещё немного закрутился, и его разум тоже. Арнольд вдалеке резко замолчал, как будто к его рту приложили кляп! Дензил стоял у входа в переулок, крикнув Арнольду, что он идёт на помощь. Там он заколебался, яростно оглянулся на друзей, и, осмелившись сделать ещё один шаг, стал указывать на них пальцем.

Пришло время, подумал Сильвестр, продолжить начатое.

— Даолот говорит, перестань быть Дензилом, Черви Вместо Костей.

Сильвестр не видел результата — он был занят уклонением от удара, который нанёс ему Брюс, но Брюс увидел. Его лицо сжалось как кулак, затем его рот раскрылся, чтобы закричать. Брюс побежал по улице, размахивая растопыренными пальцами, чтобы отгородиться от всего вокруг. Сильвестр позволил ему добежать до перекрёстка, прежде чем сказать Брюсу вслед:

— Даолот говорит: прощай, Брюс, Живущий Наизнанку.

Сильвестру пришлось тут же отвернуться, а затем он услышал, как новое существо пробирается сквозь тени вдоль стен, чтобы присоединиться к своим товарищам. Звуков, которые они издавали в переулке, спотыкаясь, скользя и шлёпая по земле, на данный момент было достаточно, и даже слишком много.

— Даолот говорит: отправляйтесь в дом на холме, где хранилась книга, — приказал Сильвестр. — Даолот говорит, что не позволит кому-либо вас заметить. А когда вы доберётесь до дома, спрячьтесь под полом.

Сильвестр был в состоянии вынести неуклюжее замешательство их отступления. Довольно скоро издалека они стали больше походить на насекомых, чем на что-либо отдалённо знакомое, а затем исчезли. Сильвестр сделал достаточно для одной ночи. Завтра он отправится в искорёженный дом, позовёт их и немного повеселится. Когда он повернул домой, ему пришло в голову, что он, возможно, не проживёт там долго. Возможно, скоро он узнает и назовет себя по имени.

Перевод: А. Черепанов

Июль, 2021

Рэмси Кэмпбелл

ЗАТЕМНЕНИЕ

Рэмси Кэмпбелл, «Blacked Out», 1977. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Вырвавшись из Мюнхенского потока машин, Лэмб неторопливо поехал вперёд. Раскрашенные гиганты, искусно выполненные и светящиеся, как фрески, украшали стены домов, которые выглядели так, словно достаточно было поднять их крыши, чтобы они зазвенели. На многочисленных балконах пылали цветы. Деревенские коровы, мягко позвякивая колокольчиками, бродили по полю около амбаров. Августовский солнечный свет скользил по меловым озёрам. То тут, то там мелькали распятия в придорожных святилищах, похожих на деревянные ниши на стеблях.

Лэмб забыл купить дорожную карту. На худой конец, ему следовало найти её до наступления темноты. Но он был очарован Баварией. Иногда снаружи домов он видел пни и даже целые стволы с вырезанными на них гротескными лицами. Часто такие идолы сбивались в группу скрюченных и неполноценных стариков, и гримасничали, глядя на Лэмба. Он проезжал мимо них, улыбаясь.

В то время как ландшафт вокруг Мюнхена был абсолютно плоским, теперь перед Лэмбом выросли горы. Они ощетинились соснами. Глядя вдаль, Лэмб различал слой за слоем вершины, которые становились всё бледнее из-за тумана и большого расстояния. Являлись ли самые дальние формы горами или облаками? Лэмб миновал дорожный указатель. Он не смог разглядеть его, вытягивая шею. Злясь на себя, он дал задний ход.

Да, что-то было не так с указателем. Направление, в котором ехал Лэмб, было замазано чёрной краской. Предупреждение или вандализм? Боковая стрелка указывала на Мюнхен. Лэмб не хотел возвращаться назад, если этого можно было избежать. Кроме того, впереди за холмом виднелся кончик шпиля церкви — заострённая луковица, сверкавшая зелёным светом. Конечно, дорога была безопасной.

Когда Лэмб приблизился к церкви, навстречу ему вышел священник. По крайней мере, так это выглядело; человек, казалось, жестикулировал ему — хотя Лэмб не был уверен, потому что тень шпиля на закате погрузила крыльцо в полумрак. Наступление сумерек застало Лэмба врасплох; словно это произошло как минимум на час раньше, чем в Англии. Должно быть, это объяснялось британским летним временем и, конечно, дни шли на убыль. Поманил ли его священник или жестом отослал прочь?

Прежде чем Лэмб успел ответить, паства скрыла священника из виду. Наконец, он разглядел, что движение на затемнённом крыльце — это люди, которые вышли и встали перед церковью: человек, похожий на бочонок для пива, от питья которого у него покраснело лицо, сейчас обмякшее, как будто оно таяло в угрюмом зное; худой мужчина, руки которого беспрестанно карабкались друг на друга, словно лапы паука; молодая пышущая здоровьем блондинка. Из всех глаз, устремлённых на Лэмба и множившихся по мере того, как появлялось всё больше верующих, только её казались робкими. Лэмб чувствовал себя нелепо: его медлительная машина выдыхала дым на паству, а священник удалился в церковь. Лэмб поехал дальше.

Когда ему пришло в голову, что прихожане вероятно живут где-то поблизости, он мельком увидел деревню. Её огни, или, учитывая время суток, скорее отражения солнечного света на окнах, блестели сквозь деревья у подножия холма. Возможно, Лэмб мог бы остаться в деревне и научить местных жителей понимать его английский язык.

Из загонов на краю деревни на Лэмба смотрели рогатые головы. Их глаза были неподвижны, но челюсти двигались, что-то жуя. Почему глаза коров выглядели так, словно их обвели тушью? Лэмб опустил стекло, чтобы высунуться наружу, затем, слегка встревоженный, помчался в деревню. В глазницах коров кишели мухи.

Лэмб действительно видел огни. Вдоль всей узкой, чистой улицы стояли бледные светильники в форме шаров, они словно неподвижно висели в воздухе. Возможно, какая-то ошибка не позволила их погасить. Шары отражали не только солнечный свет, но и цветы, что толпились по краям лужаек и раскачивались на деревянных балконах. По улице разносились запахи.

Деревня казалась странно искусственной, похожей на сон или на павильон, построенный для туристов. Только когда Лэмб остановил машину и стал искать в разговорнике просьбу о помощи — «Helfen Sie mir, bitte», что в переводе с немецкого означало «Помогите мне, пожалуйста», и казалось чересчур мелодраматичным способом спрашивать дорогу, — он понял, что необычного в этом месте: улица выглядела пустынной. Все окна были ярко освещены, с балконов свисали только цветы. Ничто не двигалось, потому что даже лужайки были отягощены горячим неподвижным воздухом.

Внезапно наступившая тишина стала действовать Лэмбу на нервы. Свет цеплялся за деревню, словно его парализовала жара. Место казалось слишком идеальным, его чистота угнетала. Шуршание страниц разговорника было близким и нервирующим, к тому же бессмысленным: похоже, немецкие фразы Лэмбу не понадобятся. Он сунул книгу под приборную панель и поехал дальше.

Знак «Gasthaus» остановил его. Лэмб понял это слово, не обращаясь к книге. Он не мог позволить себе упустить возможность поесть и снять комнату. Впереди могли быть только горнолыжные курорты с заполненными отелями. Балконы делали гостиницу похожей на комод с приоткрытыми ящиками, здание казалось слишком привлекательным, чтобы проехать мимо.

Но внутри него никого не было. Жара создавала ощущение, что звон колокольчика на стойке поглощался туманом. Низкие потолочные балки не понравились Лэмбу; он чувствовал себя в клетке из тёмного дерева. Яркие огни делали их ещё более твёрдыми и тяжёлыми. Лэмб не мог заставить себя крикнуть: «Есть тут кто-нибудь?», даже если предположить, что здесь поймут его речь. Он поспешил обратно к машине.

Мимо проплывали дома. Ощущение нереальности усилилось; если бы Лэмб позволил себе расслабиться, то он мог бы вообразить, что плывёт по течению сквозь сон об образцовой деревне, выросшей до роста человека. И всё же он почти доехал до конца деревни. Дорога изогнулась, открывая взору дом, в окнах которого стояли большие, незажжённые свечи. По-видимому, это была свечная лавка, хотя никакой вывески не имелось. За этим домом на краю деревни располагалась маленькая церковь.

Что за церковь может принадлежать такой тихой деревне? Хотя любопытство Лэмба было не совсем приятным, он вышел из машины. На некоторых могилах, окружавших церковь, по Баварской традиции горели свечи в стеклянных сосудах. Лэмб поднялся по тропинке, неровной и изрытой, как плохая дорога, и толкнул дверь под остроконечной аркой. Там он остановился, застигнутый врасплох.

Когда-то, судя по луковичному шпилю, это была типичная Баварская церковь. То, что осталось от фресок, наводило на мысль, что здесь было чем любоваться — в одном месте безупречно чистое крыло с перьями, в другом — обрывки лица и нимб. Но на облупившихся стенах остались лишь фрагменты картин, а большая часть крыши отсутствовала. Скамьи опирались друг на друга; они казались слившимися из-за корки осыпавшейся штукатурки. Внутренняя дверь лежала на крыльце, расколотая на несколько частей.

Она выглядела более свежей, чем само здание. Что же выломало дверь наружу? Шальная, возможно, дремлющая бомба? На мгновение Лэмба охватил приступ смутной исторической вины. Систематическое осквернение не могло бы разрушить церковь более основательно и не сделало бы её менее похожей на церковь.

Послеполуденный свет просачивался сквозь закопчённые окна. Когда-то он, должно быть, освещал позолоченный алтарь. Теперь свет ощупывал чешуйки и раны отсыревшей штукатурки. Когда облака начали закрывать солнце, потрёпанный обесцвеченный участок стены, казалось, начал украдкой извиваться и ползти.

Там, где раньше стоял алтарь, теперь в каменном полу зияла неровная дыра. Если шуршание, доносившиеся до Лэмба, вызвали куски штукатурки, осыпавшейся в дыру от его шагов по полу, то по глубине звучания, дыра показалась ему довольно глубокой.

Лэмб не собирался это проверять. Пол вполне мог оказаться небезопасным, а в церкви царила сырость, потому что холод достиг Лэмба; он подавил дрожь в теле. Пахло плесенью — во всяком случае, чем-то растительным.

Лэмбу следовало бы двигаться дальше, чтобы до темноты успеть устроиться поудобнее. Или лучше вернуться на несколько миль назад, в отель с видом на озеро? Лэмб всё ещё нерешительно стоял на крыльце, когда услышал позади себя шаги.

На мгновение, когда он обернулся, сон наяву превратился в кошмар. Он узнал все лица, появившиеся на улице, но точно так же он понял, что не встречал ни одного из них. Затем все сошлись воедино. Лэмб видел, как эти люди выходили из предыдущей церкви. Вот почему деревня была пуста. Даже излишнее освещение улиц, казалось, получило объяснение: вы тоже могли бы оставить свет включённым, уходя из дома на несколько минут, чтобы показать, что скоро вернётесь. Конечно, это была чепуха, но абсурдность ситуации вызвала у Лэмба вздох облегчения. А может быть и в гостинице сейчас кто-нибудь появился? Торопясь мимо нервных огней к своей машине, Лэмб увидел худого человека с беспокойными руками, заходящего в свечную мастерскую. Возможно, изготовление свечей успокаивает эти руки.

Кем ещё мог быть тот бочкообразный мужчина, как не хозяином гостиницы? Да, он мог бы предоставить Лэмбу номер на ночь. Его спаниельские щёки поникли под светильниками; свет делал его лицо ярким, как искусно расплавленную свечу. Мужчина казался угрюмо озабоченным и почти не интересовался Лэмбом. Может быть, его отвлекла жара? Но когда Лэмб поднимал свой чемодан наверх, он поймал на себе косой взгляд хозяина. Возможно, он был слишком горд, чтобы открыто приветствовать Лэмба. Судя по тишине гостиницы, Лэмб мог быть единственным гостем.

В таком случае он должен отказаться от комнаты. Когда Лэмб, тяжело дыша, поднялся на три пролёта по крутой лестнице из тёмного дерева, то обнаружил, что ему тесно под таким низким потолком. По крайней мере, окно в наклонной стене располагалось на комфортном уровне, и Лэмб мог смотреть на улицу. Интересно, где сейчас та стройная блондинка?

В приступе негодования и разочарования Лэмб достал из чемодана журналы, которые купил в Мюнхене. Лучше почитать их, чем смотреть в окно. Но откровенные фотографии казались Лэмбу скорее извращёнными, чем эротическими. Им удалось лишь заставить его почувствовать себя одиноким под самой крышей гостиницы. Лэмб резко спустился вниз, чтобы потребовать другую комнату.

Он не мог объяснить свои чувства. Разговорник позволял ему сказать: «Нет, мне не нравится», — но не выразить словами, что именно неправильно с комнатой. «Es ist zu… холодная/горячая/тёмная/шумная?». Он не мог найти перевода для слов «одинокая», «уродливая» или «угнетающая», даже предполагая, что он мог бы заставить себя заговорить о таких вещах. Маленькие тусклые, озабоченные глазки хозяина гостиницы наблюдали за Лэмбом из-под тёмных балок с мрачным терпением спаниеля. Наконец Лэмб остановился, чувствуя себя глупо и неумело, и направился в ресторан.

Официантка держалась отчуждённо, почти не желая прислуживать ему. Если бы она была той блондинкой! Неужели Лэмб должен был купить еду, чтобы оправдать заказ пива? Очень жаль; он не собирался ужинать слишком рано — у него имелось много других планов на вечер, кроме прогулки. Он быстро опустошил свою кружку, потому что ресторан был слишком ярким, враждебным к мрачному, тёмному пиву, которого он жаждал. Едва ли хоть один уголок ресторана мог избежать освещения.

Возможно, комната Лэмба была предпочтительнее, по крайней мере на какое-то время. Он мог бы запереться в ней с журналами — хотя, как бы он себя ни сдерживал, чтение заняло бы слишком мало времени. Тень Лэмба горбилась, как гусеница, над лестницей перед ним; она выглядела одинокой среди яркого света. Верхние этажи здания казались пустыми. Но когда Лэмб добрался до лестничной площадки, дверь его комнаты распахнулась. Лэмб чуть не оступился, когда перед ним появилась та самая блондинка.

Его эмоции перемешались и почти вывели его из равновесия: восторг, смущение, недоверие, подозрение. Он притворился, что его вздох был прелюдией к кашлю. Что блондинка делала в его комнате? Её косой взгляд казался не столько робким, сколько лукаво-соблазнительным, потому что она улыбнулась.

Было ли это сделано для привлечения внимания Лэмба или нет, но он смог шагнуть вперёд. Когда девушка отошла в сторону в узком проходе, яркий свет сделал всё её тело очень живым: её большие твёрдые груди, голубые глаза, её кожу, которая выглядела одновременно скульптурной и загорелой, её застенчивую улыбку. Что говорили Лэмбу её глаза? Прежде чем он успел подумать, девушка уже направилась к лестнице. Неужели она покачивает своей круглой попкой под облегающей чёрной униформой специально для него?

Конечно, она работала горничной. Всё остальное было фантазией. Лэмб понял это, как только увидел полотенце, висевшее на спинке кровати. Но едва он вошёл в комнату, как его мысли остановились. Журналы, которые он оставил на полу, были разложены на кровати и открыты.

Как она смеет совать нос в чужие дела! То, что он читал, никого не касалось! Ей-богу, если он поймает её, то… Внезапно Лэмб понял, как аккуратно журналы разложены на кровати, открытые на самых откровенных страницах. Он сразу понял, что означали её улыбка и взгляд.

К тому времени, как Лэмб поспешил выглянуть из комнаты, лестница была пуста, отсутствовала даже тень горничной. Да он и не слышал её шагов. Должно быть, ему суждено ждать. Лэмб лежал на кровати и видел её во сне — или пытался увидеть, но резкий свет мешал ему. Где же, чёрт возьми, выключатель? Очевидно, не в комнате. Он мог бы отвинтить лампу, но соединение лампы и розетки было забинтовано изолентой. Возможно, выкручивать лампу опасно. Без сомнения блондинка знает, как выключить свет, — если, конечно, ему дадут поспать.

Лэмб лежал на кровати, воображая, что блондинка расположилась рядом. Темнота и тепло окутали их. Её шаги на улице заставили Лэмба очнуться от своих фантазий. Спотыкаясь, он подошёл к окну. Небо было затянуто тучами, а улица, наоборот, казалась ещё светлее. Да, это была та самая блондинка, шаги которой он услышал. Она разговаривала с тощим мужчиной, у которого дёргались руки.

Лэмб попытался украдкой открыть окно, надеясь услышать слова, которые он мог бы понять. Но стекло задребезжало в раме, и мужчина поднял голову. Его лицо, казалось, исказилось выражением пуританского презрения, хотя на таком расстоянии Лэмб вполне мог ошибиться. Мужчина резко повернулся к блондинке, и Лэмб услышал их разговор, непонятный, если не считать одного ободряющего слова: она называла собеседника «отец». Всё шло хорошо, и вряд ли могло быть лучше, потому что, уходя вслед за отцом, она взглянула на Лэмба и, без сомнения, улыбнулась.

Значит, у неё и Лэмба есть общий тайный план. Если она собирается домой, чтобы приготовить отцу ужин, то Лэмбу лучше поесть прямо сейчас. Однако эта стратегия была настолько банальна, что заставляла его колебаться. Неужели всё это происходит на самом деле? Выставляет ли он себя дураком? В то же время дневные приключения обещали новые сюрпризы. Лэмб чувствовал себя так, словно незнание, где он находится, даже незнание того, как называется эта деревня, давало ему свободу исследовать новые возможности.

И всё же в ресторане нереальность происходящего становилась всё более угрожающей. Под множеством огней его окружали клинически детальные лица. Лэмб узнавал каждого человека, но не понимал ни слова из их болтовни. В данных обстоятельствах казалось, было даже хорошо, что никто не сидел за его столом и не разговаривал с ним. Но это оставило его наедине с растущей паранойей: сколько из них знали о нём и девушке? Некоторые люди поглядывали на Лэмба во время разговора; большинство из них казались странно обеспокоенными, без сомнения из-за жары.

Конечно, Лэмб просто приписывает им свои собственные сомнения. Он плотно поужинал пряным мясом неизвестного животного. Конечно, это было не то, что он заказывал, но другого повода жаловаться у него не имелось. Лэмбу хотелось бы и дальше смотреть на жителей деревни, но он чувствовал, что не должен здесь задерживаться: девушка вряд ли придёт к нему иначе, как в его комнату.

Он был рад вернуться наверх, даже в комнату для гномов. Над голой лампочкой на наклонном потолке парило пылающее пятно, которое, казалось, вот-вот обрушится на Лэмба. Он пожалел, что не попросил дать ему другую комнату, эта была слишком мала, но сейчас он не должен ничего менять.

Он лежал и ждал. За окном сгущалась ночь; яркое сияние деревни делало её больше похожей на туман. Сколько времени уже прошло? Сказать наверняка было невозможно: его часы остановились — должно быть, ещё в ресторане. Неужели отец девушки запретил ей встречаться с Лэмбом? Конечно, она не могла обсуждать этот план, и не это являлось причиной враждебного взгляда мужчины и других людей во время ужина. Из-за одиночества Лэмбу приходили в голову разные бредовые мысли. Нужно просто расслабиться, не ворчать, а просто позволить вещам происходить. Лэмб скользил мимо кучки морщинистых лиц; их глаза выглядели неровными дырами. Прежде чем он смог добраться до церкви, темнота поглотила его. Лэмб проснулся и увидел, что дверь его комнаты открыта.

Неужели блондинка приходила к нему и боялась разбудить? Спотыкаясь, он подошёл к окну. Улица была театрально яркой и совершенно пустой. Во рту у Лэмба появился кислый привкус пробуждения и разочарования. Его обманули или он сам себя обманул? Чтобы окончательно проснуться и вернуть себе надежду, он поплёлся на лестничную площадку. Какое-то движение заставило Лэмба посмотреть вниз, и девушка у подножия лестницы робко улыбнулась ему, после чего сразу выскользнула из виду. Должно быть, она покидает гостиницу. Порывшись в кармане, чтобы убедиться, что ключ у него, Лэмб захлопнул дверь и поспешил вниз. Тёмное дерево загремело под его ногами. Боже милостивый, он топал так, словно совершал паническое бегство. Вряд ли девушке хотелось привлекать к себе внимание.

Неужели Лэмб шумел так, что спугнул её? Улица выглядела чистой, как обглоданная кость, не было даже теней. Все это выглядело как мечта о совершенстве, в которой автомобиль Лэмба возле гостиницы представлял собой несообразность. Являлось ли её лицо внизу лестницы остатком сна? Нет, потому что Лэмб мельком увидел её черное платье, исчезающее за поворотом улицы.

Он бросился вдогонку, ещё не понимая, куда она собирается его вести. Жара и затянувшееся оцепенение притупили мысли; Лэмба лихорадило. Похоже, блондинка удачно выбрала время, потому что улица оставалась безлюдной, хотя кое-где в окнах горел свет. Конечно, она знает, когда жители будут заняты в своих домах или в гостинице.

Улица была слишком коротка, чтобы дать Лэмбу время для сомнений. Но тишина, изолированность их шагов, казались пугающе нереальными, как будто Лэмба вовлекли в имитацию сексуальной погони. Запахи доносились до него, манили его бежать вперёд. Он ускорил шаг, раздосадованный тем, что из-за поворота улицы он потерял девушку из виду. Он услышал, как она тоже ускорила шаг. Она почти добралась до дома своего отца.

Её отца нет дома или он ждёт их обоих? Лэмб не собирался выступать перед публикой. Приключение — это одно, извращение, которым он не наслаждался, — совсем другое. Но когда он добежал до поворота, то ясно увидел блондинку. Не оглядываясь, она прошла мимо дома и чопорно направилась к церкви.

Очевидно, она собиралась повести его в поле. Это было довольно примитивно, но вряд ли привлекательно. Лэмб не успел это обдумать, ибо церковь захватила всё его внимание. Была ли она охвачена огнём?

Рискнув шагнуть вперёд, Лэмб увидел огни. У него сложилось впечатление, что их тысячи; стеклянные сосуды стояли не только на могилах, но и на дорожках между ними. В церковном дворе горело множество свечей.

Неугомонный свет заставил церковь зашевелиться на своём фундаменте. Может, кто-то прислонил к крыльцу ствол дерева? Должно быть, это была игра света, потому что на мгновение Лэмбу показалось, что на стволе дерева вырезано извивающееся лицо, такое же длинное и узкое, как дверной проём. Когда Лэмб прищурился, его глаза ещё больше ослепли, не в силах разглядеть внутреннюю часть крыльца.

Поначалу он не мог понять, куда делась блондинка. Пока он всматривался в темноту за деревней, откуда-то донеслось зловоние. Удобрение или перезрелый урожай? Господи, как долго они оставляли вещи гнить? Если девушка ушла в эту темноту, Лэмб больше не горел желанием следовать за ней.

И тут он увидел её. Она кралась вдоль внешней границы церковного кладбища. Только трепещущий овал её лица был виден над пляшущей оградой; её одежда сливалась с темнотой. И все же на её пути было достаточно света, чтобы Лэмб чувствовал себя в безопасности.

Когда он ступил на тропинку, она медленно зашевелилась под своей травяной шкурой. Лэмб потратил некоторое время на то, чтобы убедиться, что под ним твёрдая земля. За оградой послышался лязг металлических ворот и быстрый скрежет. Девушка теперь оказалась вне поля зрения Лэмба. Боже милостивый, зачем он медлит? Он пробежал мимо ослепительно сияющего кладбища к краю ограды. Там имелась калитка, а за ней узкая тропинка между живыми изгородями — но калитка была заперта на цепочку и висячий замок.

Значит, блондинка дразнила Лэмба, не так ли? Прежде чем его гнев успел набрать оборотов, он притих. Здесь было нечто большее, чем сексуальные игры, хотя Лэмб ещё не мог сказать, откуда он это узнал. Что же его беспокоит? Острые пики на ограде и воротах, которые заключили его в темницу? Яркая улица замкнулась в себе? Блондинка сбежала? Возле церкви что-то шевельнулось.

Руки Лэмба судорожно сжали прутья ограды. Затем он немного расслабился. Движение оказалось всего лишь скачком темноты: несколько свечей, ближайших к крыльцу, погасли. Но прежде, чем Лэмб успел отвести взгляд, тьма приблизилась к нему ещё на шаг.

Словно тень упала на свечи, тень, состоящая из грязи: Лэмб видел, как огни вспыхнули, сжались и погасли. Он с трудом разглядел, что фигура высотой с дверной проём, казалось, высунулась из церкви. Зловоние растений или разложения захлестнуло Лэмба, удушая его. Он вспомнил запах внутри церкви. Липкий холодок, похожий на тот, что он чувствовал тогда, пробежал по его телу и заставил его задрожать.

Когда погас третий ряд свечей, Лэмб побежал. Прежде чем он добрался до ворот кладбища, пятно тьмы уже растеклось по половине могил. Была ли это фигура, двигающаяся за пределами его зрения? Лэмб застонал, хотя воздух с трудом пробивался через его сжатое горло к дрожащим губам.

Всё казалось неизбежным, как кошмар. Всё было спланировано заранее. Лэмб почти не удивился, когда, спотыкаясь, вбежал в деревню и увидел, что все окна освещены. Теперь он смог увидеть девушку, которая возвращалась в дом своего отца.

Возможно, её принудили соблазнить Лэмба. Может ли она теперь приютить его? Пожалуйста, ради бога, пусть она поможет, потому что позади Лэмба всё кладбище погрузилось во тьму. Он может не успеть добраться до своей машины, если огни деревни не защитят его. Зловоние нахлынуло на Лэмба, холод охватил его. Тишина кладбища казалась совершенно ужасной. Он, пошатываясь, направился к блондинке.

— Помогите мне, — закричал он.

Возле двери она обернулась. Её лицо выглядело непроницаемым, хотя и не робким.

— Helfen Sie mir, — с трудом выговорил Лэмб. Это звучало абсолютно неубедительно и абсурдно.

— Bitte! — выкрикнул он. — Bitte!

Слова застучали у него во рту и могли бы показаться комичным, если бы их невыразительность не была ужасающей.

Вдруг Лэмб увидел, что за спиной девушки встал её отец. Избегая взгляда Лэмба, она потянулась назад и что-то взяла в руки. Лэмб отпрянул, но это оказалось не оружие, а только большая сковорода и деревянная ложка. Она тут же принялась стучать ими друг о друга. Всё еще не в силах смотреть на Лэмба, она пинком захлопнула дверь у него перед носом. Как будто её стук был сигналом, а несомненно так оно и было, запертые дома ожили от грохота посуды.

Шум стоял оглушительный. Это привело ум Лэмба в смятение. Он не мог планировать, только дико побежал прочь, когда понял, что улица за его спиной потускнела. Крайние светильники поглотила тьма. Должно быть, этот неистовый грохот предназначался для того, чтобы отогнать Лэмба и его преследователя подальше от домов, на середину улицы.

Лэмб бежал, отчаянно постанывая про себя. В груди у него саднило, он не мог дышать. Его ноги подогнулись от боли, и он чуть не упал. Какой короткой казалась улица раньше! Металлический грохот гнал безумно напуганного Лэмба вперёд.

Когда он увидел гостиницу и осознал, что его машина исчезла, он нечленораздельно вскрикнул. Спотыкаясь, он добрался до двери, хотя знал, что она заперта; рыдая, он забарабанил в неё. Краем глаза он заметил темноту, заливающую улицу. Грохот подтолкнул тьму к Лэмбу.

Когда он стукнул кулаком в дверь, уже не в надежде войти, а потому что вся его рука дрожала, он увидел впереди, за деревней, зарево. Оно было бледным и выглядело обглоданным. Лэмб захромал в ту сторону, потому что больше идти было некуда. Потом он понял, что это лунный свет поднимается над горами и грызёт силуэты сосен.

Конечно, ничто не могло погасить этот свет. Лэмб заставил себя бежать, с трудом втягивая воздух в лёгкие. Но на краю деревни он остановился. Ему предстояло пробежать несколько сотен ярдов в темноте, прежде чем он достигнет холма и автотрассы, где его, возможно, поджидало сияние. Лэмб прищурился, задержавшись на самом краю освещённой деревни, ещё не решаясь рисковать бегством через тьму, дорога не была пустой. Там стояла машина, должно быть, его собственная.

Возможно, у Лэмба ещё есть шанс. Он втягивал воздух в лёгкие, пока они не начали пульсировать, а затем, задыхаясь от чистой паники, рванул вперёд, в темноту. Позади него деревня потускнела, превратившись в тлеющий уголек, а затем погасла.

Лэмб видел только свет луны вдалеке. Но затем вдруг деревня вновь осветилась, а металлический грохот прекратился. Лэмб сразу понял, что нечто, выбравшееся из разрушенной церкви, находилось теперь здесь, в темноте рядом с ним, не давая ему выйти из деревни.

В любом случае, коварный холод, и распространяющаяся вонь уже намекали на это. Почему жители деревни загнали его машину на холм? На тот случай, если ему удастся добраться до гостиницы, или для того, чтобы заманить его дальше? Лэмб хотел бы, чтобы тишина не позволила этим мыслям сформироваться. Он бежал, стараясь не спотыкаться и глушил свои мысли тяжёлым дыханием, потому что позади него в темноте слышался неторопливый скрип, который мог быть и звуком конечностей, и, что ещё хуже — чем-то вроде смеха.

Перевод: А. Черепанов

Март, 2021

Рэмси Кэмпбелл

ПАРАГРАФЫ ФРАНКЛИНА

Рэмси Кэмпбелл, «The Franklyn Paragraphs», 1967. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Эррол Андерклифф — писатель из Брайчестера, его сочинения только недавно начали распространяться среди широкой публики. По-видимому, будучи затворником, Андерклифф часто писал для Брайчестерского фэнзина «Spirited», но редакторы этого журнала, однако, никогда не встречались с ним. Ходят слухи, что он выступал на литературном форуме в Брайчестере в 1965 году, но его фотография, сделанная по этому случаю, до сих пор не найдена. В 1967-м, в возрасте около 30 лет, он исчез после любительской попытки провести мистическое расследование. Его рассказы, большинство из которых — современные трактовки традиционных жутких историй, были отредактированы для сборника «Сфотографированный молнией», а корейский режиссер Гарри Чанг, давний поклонник Андерклиффа, только что завершил триптих-фильм из его рассказов под названием «Алые сны».

Об исчезновении Эррола Андерклиффа в 1967 году из его квартиры в Нижнем Брайчестере нигде особо не сообщалось. Небольшая шумиха, вызванная этой загадочной историей, вскоре превратилась в убеждение, что Андерклифф «исчез» с целью саморекламы. Хотя он до сих пор не вернулся, его поклонники, похоже, всё ещё ждут, когда он появится как кролик из шляпы. В то время я намекал в печати, что могу представить доказательства чего-то более зловещего, но боюсь, что всеобщее обвинение Андерклиффа в обмане звучало достаточно убедительно, чтобы отговорить меня от публикации доказательств в случае, если Андерклифф снова появится и будет возражать против публикации письма, которое он написал мне лично. Однако теперь я был бы более чем доволен, если бы Андерклифф объявил мистификацией и своё исчезновение, и своё последнее письмо.

Андерклифф сам написал мне в 1965 году, когда моя первая книга только появилась в Центральной библиотеке Брайчестера. Весьма типично, что он приложил к письму вырезку из колонки писем «Вестника Брайчестера». Под заголовком «Могут ли истории о привидениях быть вымыслом?» один «сельский житель» написал: «Я недавно пролистал книгу рассказов о привидениях мистера Дж. Рэмси Кэмпбелла, его истории, в основном, происходят в Брайчестере. Мистер Кэмпбелл, кажется, смотрит на жителей нашего города как на ведьм, колдунов или неграмотных „деревенщин“. Реклама книги во многом подчёркивает тот факт, что автор ещё младенец; поскольку это очевидно из содержания, я вряд ли счёл бы необходимым афишировать данный факт. Я бы посоветовал мистеру Кэмпбеллу, прежде чем он напишет ещё одну такую книгу, 1) посетить Брайчестер, где он явно никогда не бывал, и 2) повзрослеть». И так далее. Я мог бы ответить, что, судя по моим многочисленным визитам в Брайчестер, я не считаю его городом, где мне хотелось бы провести ночь; но я нахожу этот вид дуэли в колонке писем немного ребяческим и не чувствую склонности скрещивать шпаги или даже шариковые ручки.

Для протокола: в наши дни Брайчестер имеет впечатляюще мирской вид, но я всё ещё чувствую, что эта картина может разрушиться в любой момент. Когда мы с Кирби Макколи проезжали через этот район в 1965 году, примерно за месяц до первого письма Андерклиффа, я был встревожен тем, что не смог найти поворот на Севернфорд и Брайчестер, а группы молодых людей, неподвижно греющихся на солнце перед похожим на лачугу кинотеатром в Беркли (показывающим, как ни странно, один фильм ужасов Джерри Льюиса), оказались совершенно бесполезными. Несколько часов спустя, когда уже стемнело, объездной путь нам указал полицейский, но мы каким-то образом миновали перекрёсток и снова очутились на первоначальной дороге. Нам пришлось остановиться в гостинице, вывеска которой, как мы обнаружили на рассвете, изображала козла!

Однако я отвлёкся. Я подробно цитирую письмо из «Вестника», потому что оно, как мне кажется, демонстрирует некоторые аспекты характера Андерклиффа; я не утверждаю, что именно он написал тот критический отзыв в газете (по крайней мере, я так не думаю), но он приложил вырезку к своему первому письму, адресованному мне. Большинство из нас, начиная переписку, вряд ли бы выбрали такой способ представиться. Однако чувство юмора у Андерклиффа было кривое — можно назвать его циничным или жестоким. Я склонен полагать, что это являлось результатом элементарной неуверенности, судя по тому, как мало я знаю о его жизни. Я никогда не навещал Андерклиффа, и его письма редко звучали откровенно (хотя первое из опубликованных здесь писем выглядело более откровенным, чем ему хотелось бы). Большинство из них являлись черновиками рассказов, с подписью и датой; Андерклифф хранил копии всех писем, что он написал, — они были аккуратно подшиты и хранились в его квартире — а несколько эпизодов, которые он прислал мне за два года нашей переписки, практически дословно отразились в его рассказах. В частности, описание заброшенной станции в «Сквозном поезде» было взято из его письма ко мне от 20 ноября 1966-го.

Если это мало что говорит о самом человеке, то мне остаётся лишь утверждать, что для всех нас Эррол Андерклифф являлся мистером Аркадином из мира ужасных историй. Вряд ли во время младенческого крещения ему дали имя «Эррол Андерклифф». Его отказ предоставить биографические подробности был не столь печально известен, как отказ Дж. Д. Сэлинджера, но он был столь же маниакален. Кажется, он получил образование в Брайчестере или где-то неподалёку (см. первое письмо далее), но я не могу найти ни его школу, ни его друга, помолвку которого Андерклифф описывает. Я никогда не видел его фотографии. Возможно, он думал, что ореол таинственности, которым он себя окружал, распространялся и на его рассказы; и может быть, он стремился сохранить свою собственную изоляцию. Если так, то это сослужило ему плохую службу, когда он подошёл к последнему испытанию; у него не было друзей, к которым он мог бы обратиться.

Когда я сходил в квартиру Андерклиффа, услышав, что он исчез, я был не столько удивлён, сколько опечален случившимся. Район Нижнего Брайчестера, как я уже упоминал в другом месте, является своего рода миниатюрным Космополисом, который можно найти в большинстве крупных английских городов: трёхэтажные дома, полные заблудившихся постояльцев; занавески на окнах столь же разнообразны, как флаги на конференции, но более выцветшие, случайно разбитые стёкла, множество тайных наблюдателей. Кто-то занимался регулировкой двигателя мотоцикла на Питт-стрит, и выхлопные газы проникали в квартиру Андерклиффа через трещину в стекле, и затуманивали лист в его печатной машинке. Хозяйка собиралась выбросить всё это вместе с книгами Андерклиффа и другими его вещами, как только закончится предоплаченный им месяц аренды. Я стал спорить с женщиной, доказывая, что сам могу разобраться с вещами пропавшего жильца, ссылаясь на Августа Дерлета (который никогда не публиковал Андерклифа), «Совет по искусству» (который, думаю, никогда о нём не слышал) и других. Наконец, убедив её, прекрасно понимая, что она будет готова обыскать меня до того, как я покину дом, я осмотрел квартиру. В гардеробе и комоде имелось два костюма, несколько рубашек и т. д., ничто из этого не выглядело бы особенно стильно на помолвке. Кровать имела прекрасный вид на паукообразную трещину в потолке (я догадался, что это та самая трещина, которая «внезапно с ужасной вялостью оторвалась от штукатурки и упала на поднятое кверху лицо Питера» в рассказе «Человек, который боялся спать»). Жёлтые обои выглядели как в повести Шарлотты Перкинс Гилман; однажды Андерклифф пожаловался, что «такая абсурдная история должна была использовать вдохновение, которое я мог бы применить в одном из моих лучших рассказов». Окно выходило на дымящийся мотоцикл, теперь упрямо застрявший на первой передаче, и его окутанного дымом владельца. Полагаю, что ночью Андерклифф, сидящий у своей печатной машинки перед окном, мог махнуть девушке, одевающей ночную рубашку в квартире дома напротив, и я повторил его соседский жест, хотя без особого успеха. На подоконнике у его окна, словно птичий помёт, скопились окурки; писатель предпочитал выбрасывать их в ночь, потому что не любил смотреть на пепельницы, наполненные до краёв. Однажды он сообщил мне, что на сочинение тысячи слов у него уходит по пачке сигарет; как-то раз он попробовал жевательную резинку, но она расшатала его пломбы, и он испугался дантиста (сравните с рассказом «Дрель»). Всё это, конечно, тривиально, но мне нужно было отвлечься. Я уже проследил за поисками Андерклиффа по первым трём письмам, напечатанным в этой квартире, и та страница, которая всё ещё оставалась в машинке — письмо ко мне, вероятно, последнее, что он написал, — рассказывала о том, что он нашёл. Я неохотно вытащил страницу и вышел с позволения хозяйки. Позже я договорился о транспортировке вещей. Книги, которые казались заветным сокровищем Андерклиффа, хорроры, купленные на доходы от его собственных страшных рассказов, — печальный и одинокий порочный круг — теперь находятся в доверительном управлении Британской Ассоциации Научной Фантастики; остальное — в хранилище. Я больше, чем когда-либо, хочу, чтобы Андерклифф объявился и забрал свои вещи.

Первое письмо Андерклиффа, адресованное мне (15 октября 1965 года) содержит отрывок, который в ретроспективе кажется наполненным мрачной иронией. «Скрытая тема вашего рассказа „Насекомые с Шаггаи“, — написал он, — интересна, но вы никогда не поймёте истинную суть сюжета: автор страшилок скептически относится к сверхъестественному и, в конце концов, сталкивается с неопровержимыми доказательствами его реальности. Какова будет реакция автора? Конечно, он не станет писать о „лучезарном свечении, которое сияет на бритве, лежащей на столе передо мной“! Это так же маловероятно, как и концовка романа „Жёлтые обои“. Мне было бы интересно узнать, верите ли вы сами в то, что пишете? Что касается меня, то я считаю достаточно красноречивым тот факт, что я прилагаю огромные усилия для проверки материалов о сверхъестественном здесь, в нашей Центральной библиотеке. Кстати, не попадалась ли вам книга „Мы уходим из поля зрения“ Роланда Франклина? Автор — местный житель, у него есть несколько весьма впечатляющих теорий о реинкарнации и тому подобном».

То, что приводит нас к Франклину, и его книге, само по себе столь же загадочно, как и судьба Андерклиффа; но я подозреваю, что эти две тайны взаимозависимы, одна объясняет другую, если, конечно, кто-то пожелает найти объяснение. Однако прежде, чем говорить о Франклине, я хотел бы отметить некоторые сочинения Андерклиффа; я чувствую себя обязанным довести информацию о них до широкой общественности. Его любимыми рассказами из своих собственных были «Трубы» (кровь убитого капает из крана вместо холодной воды), «Резной стол» (руны, вырезанные на том, что когда-то являлось деревом друидов, вызывают некую сущность, что царапает лодыжки любого, кто достаточно глуп, чтобы сесть за этот стол и писать письма), и «Дрейфующее лицо» (никогда не публиковалось: изначально этот рассказ предназначался для злополучного второго номера журнала «Чужие миры», теперь его невозможно найти). Я предпочитаю его более личные, менее популярные сочинения: «Окна в тумане» (рассказчик мельком видит девушку на другой стороне улицы; однажды ночью он пристаёт к ней и, получив отпор, убивает её); «Колокольня на холме» (где писателя, любившего одинокие прогулки, преследуют члены культа; в конце концов, он втягивается в их круг и становится воплощением их бога); и «Человек, который боялся спать», который заинтересовал французское издательство «Peur de Sommeil», и они выпустили лучший сборник Андерклиффа. Это замечательное издательство заново открыло таких писателей, как Персварден и Себастьян Найт, и вновь сделало доступным легендарное собрание рассказов Роберта Блейка «Лестница в склепе». Забавно отметить, что всё содержимое сборника Андерклиффа, включая заглавную историю, которая, безусловно, является исследованием безумия, включено в категорию «Сверхъестественные феномены» в «Указателе рассказов» Г.В. Уилсона (в более раннем издании, чем тот, где мой рассказ «Церковь на Хай-стрит» был причислен к «Церковным развлечениям», что делает его похожим на приходской фарс или на таинственную пьесу Бриттена). В последнее время Андерклифф работал над сценарием для «Delta Film Productions», но продюсер Гарри Нэдлер сообщает, что он так и не был завершён. Та же история постигла его сочинение «Через зону колоссов», метафизическую вещь, частично ссылающуюся на мой «Рудник на Югготе» в сочетании с материалом из книги «Мы уходим из поля зрения».

Что возвращает меня к необходимости обсуждать эту книгу Франклина, обязанность, которой я боюсь и избегаю. Я никогда не видел эту книгу и не имею особого желания читать её. Я воздержался от ознакомления с экземпляром из Брайчестерской Центральной библиотеки, когда пришёл на квартиру Андерклиффа; полагаю, я мог бы получить его через Национальную Центральную библиотеку, но подозреваю, что на самом деле этот экземпляр (как и все остальные, по-видимому) таинственно исчез.

Хотя, как указывает Андерлифф, «Мы уходим из поля зрения» имеет заметные сходства с Мифами Ктулху, такие ученики Лавкрафта, как Дерлет, Лин Картер, Тимоти д'Арк Смит и Дж. Вернон Ши не могут предоставить никакой информации об этой книге. Насколько я понимаю, она была опубликована в 1964 году издательством «True Light Press» в Брайчестере; ссылки в письмах Андерклиффа намекают на то, что это было дублированное издание, первоначально распространявшееся в картонных обложках, но, вероятно, переплетённое библиотеками, делающими копии. Я так и не смог выяснить, где эта книга продавалась, если она вообще была в продаже. Странный слух дошёл до меня недавно — почти весь тираж был украден у «True Light Press» — это фактически дом Роланда Франклина, и больше о книге никто не слышал; возможно, тираж был уничтожен, но кем?

Вот немного информации, которую я получил из различных источников. В Британской Национальной Библиографии приводится следующая запись:

129.4 — «Инкарнация и реинкарнация», Франклин, Рональд, «Мы уходим из поля зрения». Брайчестер, «True Light Press», 9/6. Январь, 1964. 126 стр. 22 см.

Однако Сводный Книжный Индекс, в котором перечислены все публикации на английском языке, не признаёт эту книгу; по крайней мере, ни я, ни сотрудники Ливерпульской Библиотеки Пиктона не можем найти это упоминание.

При сопоставлении заметок я с удивлением обнаружил в своей записной книжке следующий обзор, который, возможно, был скопирован из литературного приложения к газете «Times».

ПСЕВДОПОДОБИЯ

«За последние несколько десятилетий появилось много тревожных псевдофилософий, но книга „Мы уходим из поля зрения“ должна занимать самое последнее место. Автор, Роланд Франклин, имеет меньше понятия о стиле, чем большинство его соратников; однако идеи, лежащие в основе его сочинения, выражены с меньшей двусмысленностью, чем хотелось бы. Его основной тезис, по-видимому, состоит в том, что число душ во вселенной ограничено каким-то нелогичным применением принципа сохранения энергии, и поэтому человечество должно признать бесконечное число одновременных воплощений. Последняя глава, „По направлению к истинному Я“, является своего рода сокращением до абсурда теории, заключающей, что „истинное Я“ должно быть найдено „вне пространства“, и что каждое человеческое существо является просто гранью его „Я“, которое само способно переживать все свои воплощения одновременно, но неспособно контролировать их. Здесь есть намёк на Беккета (в особенности на его роман „Безымянный“), и мистер Франклин вложил достаточно бессознательного юмора во многие пассажи, чтобы вызвать веселье, когда книгу читали вслух на вечеринке. Но книга, пропагандирующая использование наркотиков для совершения обрядов чёрной магии, заслуживает внимания не столько как юмор (и уж точно не так, как предполагалось), сколько как социологический феномен».

Смех на вечеринке, надо же! Я всё ещё нахожу это замечание довольно пугающим. О каком издании здесь говорилось? Возможно, «Times» читали копию, но в таком случае что с ней случилось? Как и многое в этом деле, финал превращается в тайну. Я сомневаюсь, что на рецензию «Times» было много возмущённых отзывов; если кто из читателей и написал их, то, вероятно, их не напечатали. В 1966 году я смутно слышал о книге под названием «Как я открыл своё бесконечное „Я“», написанную неким «Посвящённым», но была ли она когда-нибудь опубликована, мне не известно.

Андерклифф процитировал несколько отрывков из книги «Мы уходим из поля зрения»; хотя я нахожу их слегка неприятными, думаю их лучше включить в моё повествование. У меня до сих пор сохранились все письма Андерклиффа; возможно, когда-нибудь я отредактирую их в памятную статью для журнала «The Arkham Collector», но писать мемуары о человеке, который, возможно, где-то ещё жив, — довольно дурной тон. Думаю, что письма, перепечатанные здесь, очень важны.

В своём письме от 2 ноября 1965 года Андерлифф писал: «Вот странный отрывок, который может побудить вас к написанию какого-нибудь рассказа. С первой страницы „Мы уходим из поля зрения“: „Новообращённый должен постоянно напоминать себе, что его „Я“ бесконечно и что он является лишь одной частью своего „Я“, ещё не осознающей других своих тел и жизней. НАПОМИНАЙТЕ СЕБЕ ОБ ЭТОМ ВО ВРЕМЯ СНА. НАПОМИНАЙТЕ СЕБЕ ОБ ЭТОМ ПОСЛЕ ПРОБУЖДЕНИЯ. Прежде всего, НАПОМИНАЙТЕ СЕБЕ об этом при вступлении в Первую Стадию посвящения“. Что касается этой первой стадии, я просмотрел дальнейшие ссылки в книге, но не нашёл внятных объяснений. Франклин постоянно упоминает о „вспомогательных средствах“, которые, по-видимому, являются своего рода лекарствами, обычно принимаемыми новичком под наблюдением „посвящённого“. Он произносит заклинания („Аг'лак Саурон, Даолот асгу'и, Эйхорт пхул'ааг“ — это должно звенеть у вас в ушах) и пытается пробиться к подсознательному знанию новичка о его других воплощениях. Не то чтобы я обязательно верил тому, что говорит Франклин, но это, безусловно, даёт вам то чувство нестабильности, которое должны давать все хорошие страшилки. Я мало что могу разузнать о Франклине. Кажется, за последние год-два он собрал вокруг себя круг молодых людей; я слышал, что они посещают Гоутсвуд, Клоттон, Темпхилл, остров за Севернфордом и другие места, которые, без сомнения, интересуют вас не меньше, чем меня. Я бы хотел поучаствовать в этом деле».

Я ответил Андерклиффу, что ему, конечно же, не нужны наркотики для вдохновения и что, несмотря на предостережения Денниса Уиди, я не считаю целесообразным заниматься чёрной магией. «Опыт делает писателем», — возразил мне Андерклифф. Впоследствии он избегал прямых цитат, но я понял, что он не присоединился к кругу Франклина; думаю, это было его собственное решение.

Затем, в сентябре 1966 года, когда Андерклифф писал «Ползающего на чердаке» (я тогда только начал работать в библиотеке и отправил ему для ознакомления рукопись «Чулка», которая ему не понравилась — «искусная бессмысленность»), он процитировал следующее:

«Сегодня психологи ошибаются, утверждая, что сны приходят из подсознания.

Сновидения — это связующее звено между нами и опытом других наших воплощений. Мы должны быть восприимчивы к ним. СКАЖИТЕ СЕБЕ ПЕРЕД СНОМ, ЧТО ВЫ БУДЕТЕ ВИДЕТЬ ДАЛЬШЕ СВОЕЙ ГРАНИ. Посвящённый, известный на Тонде под именем Йох'хим, пришёл ко мне, описывая сон о длинных туннелях, в которых его кто-то преследовал, но он не имел представления о своём теле.

После нескольких сеансов ему удалось увидеть себя клубком волос, катящимся по туннелю прочь от Хоботов в Узе. Этот клубок был известен на Тонде как Йох'хим. Он не достиг стадии Чёрного Посвящённого и проводит своё время вне своей грани, отбросив всё, кроме минимума своей жизни на Земле».

Мне нечего было ответить на это, кроме предположения, что Франклин позаимствовал ссылку на «Тонд», провоцируя Андерклиффа ответить: «Конечно, Франклин достаточно подорвал ваше самодовольство, делая жалобы на авторские права немного тривиальными. Во всяком случае, он, без сомнения, скажет, что вы знаете о Тонде из своих снов». Я не мог решить, прикусил ли он язык; я пропустил мимо ушей его замечание, и наша переписка на некоторое время прервалась.

В феврале 1967 года Андерклифф процитировал отрывок, который действительно имеет большое значение. «А как насчет истории писателя, который часто появляется в своих собственных книгах?» — спросил он. «У Франклина есть параграф о привидениях: „Смерть тела не означает, что душа покинет его. Это зависит от того, есть ли инкарнация, в которую он должен перейти. Если нет, то тело остаётся одушевлённым до тех пор, пока оно не будет уничтожено. Посвящённый знает, что страх Эдгара Аллана По перед преждевременными похоронами был вполне обоснован. Если смерть насильственная, то душе труднее, чем когда-либо, покинуть тело. ДЛЯ СОБСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ ПОСВЯЩЁННЫЙ ДОЛЖЕН НАСТАИВАТЬ НА КРЕМАЦИИ. В противном случае он будет безнадёжно притянут обратно на Землю, и землекопы из ядра могут вытащить тело такого человека из могилы вместе с его душой на праздник Эйхорта“».

«Интересно», — сказал я сам себе несколько устало. Меня уже утомил этот словесный бред. 5 июля 1967 года Андерклифф сообщил, что «Вестник Брайчестера» опубликовал новость о смерти Франклина. В то время это мало что значило для меня. Затем я получил от него последние несколько писем.

Питт-Стрит, 7: Нижний Брайчестер, Фьорды:

14 июля, 1967, 1.03 утра:

в состоянии лёгкого алкогольного опьянения

Уважаемый ДРК:

Тот самый момент на вечеринке, когда вкус пива ощущается, как рвота. Довольно мерзкая вечеринка, на самом деле.

Мой школьный друг решил жениться и прислал мне приглашение. Не могу понять почему, я и сам почти забыл о нём, но мне захотелось встретиться с ним снова. Но он даже близко ко мне не подошёл. Большая толстая женщина, с которой он был помолвлен, лапала его весь вечер и хотела, чтобы он её поцеловал, причём довольно неуклюже, всякий раз, когда он пытался вести себя как хозяин. Удачи, сказал я. Так что мне пришлось самому искать себе собеседников. Я просто не знаю, где мой друг набрал таких гостей. Все в галстуках-бабочках и ведут разговоры типа: «Боже, Бернард, ты же понимаешь, что этот роман абсолютно мёртв», стукаясь кружками с элем, которые они купили, чтобы снова стать мальчишками, быть вместе. Спиртное выплёскивалось на столы, образуя маленькие озёрца (ещё один удар для старого города и жителей Брайчестера — наш помолвленный друг продолжал гладить свою синюю бутыль и мычал: «У меня было прекрасное детство в Брайчестере, совершенно замечательное, они прекрасные люди», ему не нужно никакой музыки). Всё вокруг затянуло дымом, и какой-то жестяной оркестр играл в тумане.

Сотни пепельниц стояли в окружении кусков пепла, похожих на мух. В конце концов, наш друг упал на колени, чтобы поблагодарить друзей за «все превосходные подарки»; я ощутил, что мне здесь явно не место, так как не знал, что это была просьба принести их. Я чувствую себя немного лучше. Остроумный ответ: следующим утром. Прошу прощения, мне не следовало упоминать о помолвках и невестах. Тем не менее, я уверен, что это нужно было сделать. Писатели лучше раскрывают свой талант, если у них есть простор для мыслей.

У меня с собой ваше письмо. Вы правы, ваш последний спор с подругой в кафетерии на станции Лайм-Стрит с голыми столами, скомканными пакетами и кем-то рядом, пытающимся не слушать — никогда не выйдет в печать, даже если это случилось лично с вами, они обязательно закричат, что Грэм Грин был здесь первым. А затем её крик сквозь дождь: «я люблю тебя», прежде чем мать оттащила её от окна, — да, это очень трогательно, но вам придётся переписать этот эпизод, прежде чем это можно будет опубликовать. Анализируем далее: вы говорите о той другой девушке, в панике выбегающей из населённой призраками Библиотеки Хорнби. Это, конечно, звучит многообещающе. Вы собираетесь провести в ней всю ночь? Я многое бы отдал ради подлинного сверхъестественного опыта.

На той вечеринке был один идиот, который хотел знать, чем я занимаюсь. Страшилки пишу, ответил я. Надо было видеть, как он побледнел.

— Зачем вы всё это сочиняете? — спросил он так, словно застукал меня за ковырянием в носу.

— Ради денег, — сказал я. Молодая пара, проскользнувшая вдоль стены позади нас, рассмеялась. Отличная публика, подумал я. Без сомнения, если бы я сказал, что не шучу, они расхохотались бы ещё громче.

— Ну, а серьёзно, — заявил этот бедняга в духе Ф.Р. Ливиса (вы же не можете писать ради такой низменной цели, как деньги), — разве вы не согласны, что писатель — это своего рода фигура Христа, который страдает вместо читателя?

Держу пари, что больше всего он страдал из-за того, что менеджер из банка звонил ему по поводу овердрафта.

— А вам не кажется, что ужасная история выражает некий опыт? — возразил я. (Я тогда ещё не считал себя связанным со своими сочинениями).

— Вы хотите сказать, что верите в то, что пишете? — спросил он так, словно мы говорим про «Майн Кампф».

— Вы же не думаете, что я напишу что-то, во что не верю? — ответил я, тщательно подбирая слова. Молодая пара ушла, и представление закончилось. Тот парень тоже удалился, чтобы рассказать обо мне Бернарду.

По крайней мере, улицы были чистыми и пустынными. Замечательная девушка в квартире напротив. Мне следует опуститься на землю. По крайней мере, в постель. Завтра поработаю над рассказом «Через зону колоссов» и схожу библиотеку.

С наилучшими пожеланиями.

Э.А.

Преисподняя: Самый Нижний Брайчестер, Фьорды:

14 июля 1967 года: позже

Уважаемый ДРК:

Обычно я не пишу дважды в день. Однако сегодняшние события слишком важны, чтобы игнорировать их.

Со мной произошло нечто необычное. Из этого, несомненно, сложится рассказ, так что простите мне этот первый черновик. Я верю, что вы им не воспользуетесь.

Сегодня, как и предполагалось, я посетил библиотеку. После прошлой ночи / сегодняшнего утра я чувствовал себя немного больным, это было мне наказание за вечеринку. В автобусе я пытался поработать над «Зоной колоссов», но мне не дали; вы должны знать, как это бывает. Половина пассажиров с визгами пыталась отбиться от летающей осы, а другая половина стоически сидела, выпуская табачный дым, который клубился в горячем воздухе. Я сидел рядом с каким-то насвистывающим дурачком, и мои мысли то и дело отвлекались на поиски слов, чтобы подогнать их под его мелодию и избавиться от неё. Не слишком удачное начало, но «Зона колоссов» была забыта, когда я вышел из библиотеки. Я не мог найти «Мы уходим из поля зрения» на полке в секции религии; в это время ещё какой-то кретин в старом пиджаке крутился возле полок, хватал книги и ставил их куда попало под свирепыми взглядами персонала библиотеки. Ещё кто-то воздвиг на одном из столов крепость из книг, и спрятавшись за ней, заполнял свой футбольный купон. Он явно проклинал меня за то, что я осматривал его баррикаду; я редко чувствовал себя так неловко, как тогда, когда он уставился на мою склонённую голову. Но нужная книга оказалась у него: «Мы уходим из поля зрения» под «Массой в замедленном движении» и «Руководством по католическому браку», а также «Личностью и сознанием» Грэма Фишера. Баррикада устояла, когда я вытянул самую нижнюю книгу в голубой обложке.

Столешница была пастельно-зеленой. В читальном зале было тепло и солнечно, хотя и немного душно. В дальнем конце, за кремовым столом, один из сотрудников рассказывал другим о своих приключениях на работе, о том, как его мучили старые дамы, умолявшие дать им то, что он называл «дешёвыми романами»; я мог бы сказать, что он смотрел на всю фантастику как на бедную родственницу нехудожественной литературы, как и все академические библиотекари — так они смотрят на наши сочинения. Дальше лавкрафтовских декораций не уйдешь, но ведь это и есть настоящее.

Я перевернул обложку книги, и она шлёпнулась на столешницу. Наступила тишина. Солнечный луч скользнул по полу, усиливая трещины. Затем страницы книги «Мы уходим из поля зрения» начали переворачиваться сами собой.

Сначала я подумал, что это из-за сквозняка. Когда вы сидите в яркой новой библиотеке среди книг и людей, вы не думаете о вероятности сверхъестественного. Когда читатель оставляет свои следы в книге (жевательная резинка на одной странице, дохлая муха на другой), трудно рассматривать её как привидение. И всё же я не мог оторвать глаз от этих движущихся страниц. Быстро промелькнуло посвящение («моим верным друзьям»), и на секунду, как будто мое зрение испортилось, я увидел дрожащие строки какого-то другого шрифта, как будто они накладывались на текст.

Страница перевернулась на следующий, чистый лист. Я протянул руку, но не смог заставить себя дотронуться до книги. Пока я пребывал в нерешительности, на чистом листе бумаги появились строчки.

ПОМОГИ МНЕ

Они резко выделялись на бумаге рядом с отпечатками пальцев какого-то грязнули, читавшего книгу.

ПОМОГИ МНЕ.

Буквы держались несколько секунд: большие чёрные, заглавные буквы, которые, казалось, жгли мне глаза, когда я смотрел на них. Меня ошеломило ощущение, что кто-то взывает ко мне, отчаянно пытается связаться со мной. Затем буквы расплылись и исчезли.

ЧУВСТВУЮ, КТО-ТО ЧИТАЕТ, ДОЛЖЕН

Фраза вспыхнула и исчезла через секунду. Воздух в комнате, казалось, исчез; я вспотел, рёбра сдавливали мои лёгкие. Я видел только раскрытую книгу на столе и чувствовал страшное, мучительное напряжение, как будто чей-то разум, пребывая в мучениях, пытался передать мне своё страдание.

ОНА ПОХОРОНИЛА МЕНЯ. ЕЁ МЕСТЬ. ПРОСИЛ КРЕМИРОВАТЬ. СУКА. ЖЕНЩИНАМ НЕЛЬЗЯ ДОВЕРЯТЬ. ПОМОГИТЕ МНЕ

Фраза «ПОМОГИ МНЕ» таяла.

ЧУВСТВУЮ, КАК ОНИ МЕДЛЕННО ПРИБЛИЖАЮТСЯ, ЗАРЫВАЮТСЯ В ЗЕМЛЮ, ХОТЯТ, ЧТОБЫ Я СТРАДАЛ, НЕ МОГУ ПОШЕВЕЛИТЬСЯ, ВЫТАЩИ МЕНЯ, СПАСИ МЕНЯ. ГДЕ-ТО В БРАЙЧЕСТЕРЕ. ПОМОГИ МНЕ.

И страница, которая приподнялась, дрожа, упала обратно. Я выжидал. Комната замерла вокруг меня в безжалостном солнечном свете. Страница оставалась пустой. Я не знаю, как долго я ждал. Наконец, мне пришло в голову, что здесь неподходящая обстановка; если я вернусь домой, то, наверное, смогу восстановить контакт. Я осторожно взял книгу, ожидая, что сейчас она будет шевелиться и вырываться из моих рук, и отнес её к конторке, обратно в обыденность.

— Боюсь, что это только рекомендательный экземпляр, — объяснила мне сотрудница библиотеки, сверкнув улыбкой и своим обручальным кольцом.

Я сказал ей, что это, кажется, их единственная копия, и что в отделе фантастики есть несколько моих книг, и что я знаю главного библиотекаря (ну, я видел его сидящим на троне в своём кабинете, когда кто-то приносил ему кофе в тот день, когда я был приглашен его секретарём подписать мои книги). Я мог бы добавить, что чувствую, как книга пульсирует в моей руке. Но она ответила: «Ну, лично я знаю, что мы можем доверить её вам, и, если бы это зависело от меня, я бы отдала вам книгу, но…» и ещё много чего в духе «я только выполняю свою работу». Я положил книгу на стол, чтобы помахать руками, и она протянула её девушке, которая меняла книги на полках, запоздало спросив: «Вам она больше не понадобится, верно?»

Я видел, как книгу положили наверх стопки других книг и увезли; трансцендентное уже было затёрто мирским; Франклин будет тщательно подшит и забыт. И я понял, что мне нужно сделать. Конечно, я понял, что это Франклин из могилы написал те строки в книге. Но я не знал, как его найти. В «Вестнике Брайчестера» не сообщили ни его адреса, ни места захоронения.

— Вы что-нибудь знаете о самом Роланде Франклине? — спросил я у библиотекарши.

— Да, он приходил довольно часто…

(Но она явно не хотела говорить о нём).

— Эрик, не вынуждай Мэри делать всю уборку, — сказала она своему компаньону за столом, который строил дом из праздничных открыток.

— Франклин, маленький чудак в плаще? — обратился он ко мне. — Вы ведь не его друг, не так ли? Хорошо. Обычно они приходили сюда целой толпой, Двенадцать Учеников, как мы их называли. Однажды один из них подошёл к нашему столу, потому что мы говорили о его учителе, и помахал нам своим огромным измождённым кулаком — видно было, как из его глаз текут наркотики. Почему вы интересуетесь этим чудаком? Не могу понять, что привлекло их всех, этот изъеденный молью плащ и огромная лысая голова? Он, наверное, выдернул последние волоски, чтобы приклеить их к паучьей бороде. Кажется, у него была жена — должно быть, до того, как он оказался на развилке жизни. В чём дело, Мэри, ты хочешь, чтобы я разорвался?

— Вы не знаете, где он жил? — остановил я разглагольствования парня.

— У подножия Мерси-Хилла. Дом выглядит так, словно в нём поселился Сатана. Вы не сможете пропустить его.

Парень опрокинул домик из открыток и ушёл, я тоже, чувствуя себя совершенно потерянным.

Думаю, что я мог бы попытаться найти Франклина сегодня, но я хотел кристаллизовать свой опыт встречи с паранормальным, сохранить его, прежде чем он потеряет свою форму. Я пришёл домой и решил всё записать на бумаге. Реальность всегда требует запоминания; я полагаю, что мы должны придать ей какую-то форму, даже заплатив за это ценой искажения. Я продолжаю думать о Франклине, лежащем в гробу, чувствующем, как что-то движется к нему, не способном пошевелить ни единым мускулом, но всё еще способном чувствовать. Но сейчас уже темно; я не смогу его найти в таких условиях. Отложу на завтра. Прощай, девушка в окне.

Э.А.

Неподвижная точка: 15 июля, 1967

Уважаемый ДРК:

Сегодняшний день был тревожным.

Я узнал, что Франклин жил в Мерси-Хилл, но этот район занимает большую площадь; я бы не смог найти его дом. Наконец, я вспомнил о каталоге улиц. Странно, что я не подумал о нём раньше, и сегодня я заглянул в библиотеку, чтобы найти нужную информацию. В Мерси-Хилл проживал только один Р. Франклин. Затем я вернулся в секцию религии, но они не смогли найти книгу «Мы уходим из поля зрения», я полагаю, они классифицируют меня как одного из своих постоянных чудаков.

Я сел на автобус до Мерси-Хилл. Солнце висело высоко в небе, дул лёгкий ветерок; отражение синей бабочки, пытающейся найти выход, мерцало в оконном стекле. На улицах прогуливались влюблённые парочки, облизывая мороженое; летали теннисные мячи, прыгали девушки, звенели тарелки, а из домов люди несли к павильону подносы с пирожными. Это был один из тех дней, когда предсказано чему-то случиться, и вы должны сделать так, чтобы это случилось; или чтобы я завершил следующий эпизод моего повествования.

Я вышел из автобуса у подножия холма и стал подниматься по террасам района Мерси-Хилл. На одном углу строили новую школу; рабочие, лёжа на балках, грелись на солнце. Преодолев два уровня, я вышел на Ди-Террейс и сразу же увидел дом Франклина.

Его нельзя было не узнать. Определённо не архитектор придал этому дому его окончательную форму. Одна труба была встроена в углубление из белого камня; слева пристроили дополнительная комнату, а её окно заложили новым кирпичом; все занавески были чёрными, за исключением одного окна на первом этаже, задрапированного зелёным. Дом выглядел заброшенным, особенно из-за сада, за которым уже много лет никто не ухаживал; трава и сорняки росли по колено. Я кое-как продрался через них, представляя, как разные твари заползают в мои ботинки. С одной стороны от меня поднялось шумное облако мух. Я подошёл к входной двери и увидел, как шевельнулась зелёная занавеска; чье-то лицо прильнуло к окну и отпрянуло назад. Я постучал. Мгновение было тихо. И тут внутри раздался женский крик: «Да лежи ты!»

Прежде чем я успел обдумать услышанное, дверь открылась. Женщина определённо не пребывала в трауре, что обнадёживало, потому что я не знал, как к ней подступиться. На ней было красное платье, казавшееся бледным на фоне тёмно-красных обоев холла. Её лицо было сильно, но неаккуратно накрашено, а волосы частично обесцвечены. Она ждала моего ответа.

— А вы, случайно, не миссис Франклин?

Она посмотрела на меня с подозрением, как будто я представлял угрозу.

— Роланд Франклин был моим мужем, — нелюбезно призналась она. — Кто вы?

Действительно, кто я? Мне подумалось, что я не продвинусь далеко, если буду заявлять о сверхъестественной природе моих поисков. Я выбрал компромиссный ответ.

— Я писатель. Я несколько раз читал книгу вашего мужа. Я был потрясён, узнав о его смерти, — добавил я, чтобы покончить с этим.

— Ну, в этом нет необходимости. Всё равно заходите, — сказала она, осмотревшись по сторонам и морщась. — Смотрите. Вы бы стали с этим жить? Вряд ли. Нужно привести всё это в порядок, половина вещей даже не знает, зачем они здесь. Хорошие ребята начнут с этого.

Она пнула ногой тёмно-красную стену и провела меня в комнату справа. Я не приготовился, и не мог. Комната на первом этаже с платяным шкафом, туалетным столиком с затянутым паутиной зеркалом, кроватью под окном, кипами женских журналов, некоторые из которых были покрыты толстым слоем пыли, и кошкой, прикованной цепочкой к ножке стула посреди комнаты; меня душило не чувство зла или страха, а ощущение чего-то запертого, забытого и испорченного. Кошка двинулась мне навстречу; цепочка позволяла ей свободно передвигаться по комнате, но она не могла дотянуться до двери.

— Киска любит вас, — сказала миссис Франклин, закрывая дверь и опускаясь на стул, окружив себя облаком пыли; её платье задралось до бёдер, но она не поправила его.

— Должно быть, это хороший знак, но разве не говорят, что только женоподобные мужчины могут дружить с кошками? Почему вы так на меня смотрите?

Я и не подозревал, что выгляжу как-то особенно; я нёс кошку, цепочку и всё остальное к стулу, который занял напротив неё.

— Вам не нравится цепь, да? Но я и моя кошка — это всё, что у нас есть; я не выпущу её, иначе они унесли бы её, чтобы принести в жертву. Они бы так и сделали однажды ночью. Я беру её с собой в сад, вот и всё; я им не доверяю.

Я вспомнил про мух.

— Что вы пишете? — спросила она.

В этом контексте ответить «истории о сверхъестественном» казалось несколько бледным.

— Истории, значит? Да, мы все любим истории, — задумчиво произнесла она. — Всё лучше, чем настоящее. Хотите чаю? Боюсь, это всё, что я могу предложить.

— Всё в порядке, спасибо, — отказался я, заметив треснувшие чашки на кухне за её головой. Она поймала мой взгляд; она всегда так делала, чёрт бы ее побрал.

— О, я не могу винить вас за то, что вы так думаете, — сказала она. — Но скоро и вас будет угнетать эта обстановка. После того, как он захватил дом… вы ведь этого не знали, не так ли? Да, он женился на мне, а потом вторгся в каждую комнату, складывая вещи, к которым я не прикасалась, по всему дому, пока я не заняла эту комнату и кухню и не сказала ему, что, если он попытается что-нибудь сделать в моих комнатах, я убью его!

Она стукнула по подлокотнику кресла, и из него полетела пыль.

— Но почему вы с этим мирились? — вынужден был спросить я.

— Почему? Потому что я вышла за него замуж!

Кошка попыталась убежать, опрокинул стопку журналов, чихнула и дёрнулась назад; мисс Франклин смотала цепочку и погладила кошку.

— Теперь киска не боится мамочки, — успокоила она животное и поставила её на пол. Кошка начала царапать её туфли.

— Ложись, ради Бога, — прошипела хозяйка. — Он пришел ко мне за утешением.

— Когда я вышла за него замуж, — ответила она мне, Роланд обещал, что весь этот дом будет моим, я смогу веселиться здесь и делать всё, что не могла раньше. Я поверила ему. Потом я узнала, каков он на самом деле. Поэтому я ждала. Каждый день я желала ему смерти, чтобы у меня был свой дом, то, что осталось от моей жизни. Я не разговаривала с ним уже много лет, вы это знаете? Я даже почти не видела его. Я обычно оставляла ему еду на подносе за дверью его комнаты; если он её не съедал, это была его проблема. Но когда еда осталась нетронутой в течение трёх дней, я вошла в его комнату. Нет, я не вошла — все эти грязные статуи, лампы и книги, — но я видела, что его там нет. Он находился в своей дурацкой маленькой типографии. Он действительно был мёртв. Там лежала книга, он, должно быть, собирался что-то напечатать, но я её не читала; достаточно было посмотреть на его лицо. Я выбросила книгу в мусорное ведро. Но я его не трогала — о нет, они не скажут, что я убила его после стольких лет страданий.

— Но как вы это выдержали? — спросил я. Конечно, её ответ был, что она не могла.

— О, он околдовал меня давным-давно. Мы познакомились, когда были студентами, я тогда была впечатлительной, думала, что он хороший мужчина, лучший. Я должна была догадаться; ходили слухи, что Роланда исключили из университета ещё тогда, но, когда он поклялся, что его не отчислили, я ему поверила. Потом его родители умерли и оставили ему этот дом, и мы поженились. Мой муж…

Её лицо исказилось, словно она сунула руку во что-то грязное.

— Он отвёз меня в Темпхилл и заставил смотреть, как эти твари пляшут на могилах. Я не хотела, но он сказал, что это для книги, которую он пишет. Тогда он взял меня за руку. А потом мы спустились по ступенькам ниже Клоттона…о, вы можете написать, но никогда не осмелитесь написать об этом. Я не хочу вспоминать. Но это подвигло меня, сделало жёсткой, когда он начал проводить свои ритуалы здесь, пытаясь остановить меня, когда я пыталась выбросить его барахло…

Это прозвучало как сигнал.

— Если вы не выбросили все его книги, как вы думаете, я смогу их просмотреть? С чисто писательской точки зрения, — добавил я, сам не зная почему.

— Но вы славный молодой человек, вы не хотите стать ещё одним из них, — сказала она и села на кровать; её платье снова поднялось, как занавес. Она принялась убирать кипы журналов, покрытых пылью; на одной из них стояла ваза с одуванчиками.

— Просто немного цвета, какая разница, что это такое, никто никогда не приходит, — объяснила она, хотя лепестки свернулись и потускнели в мерцающем свете. — Вы когда-нибудь писали что-то исходя из собственного опыта? Как бы вы смогли, вы никогда не встречались с тем, с чем мне приходилось мириться. То, что он делает даже сейчас, чтобы помешать мне — только вчера я взяла одну из его книг, чтобы выбросить её, и она стала липкой, и мягкие твари начали хватать мои пальцы. Боже!

Она вытерла руки о платье.

— Я лежала без сна, слушала, как он идёт в ванную, и мечтала, чтобы он умер, прошлой ночью я слышала, как он шлёпает по своей комнате, колотит по стенам. А сегодня утром я проснулась рано, думала, что взойдёт солнце, но это было его лицо, плывущее над крышами… Он подошел к окнам, заполнил их, он следовал за мной из комнаты в комнату, крича на меня — Боже! Вы бы никогда не написали об этом, вы бы никогда больше ни о чём не написали. Но он не может победить меня, и он это знает. Он всегда меня боялся. Вот почему он держал меня здесь, чтобы я молчала. Но он не мог оставить после себя слишком много своих ловушек. Он знает, что я выиграю. Но вы не хотите связываться с неправильными вещами. Вы славный молодой человек.

Она закинула ноги на кровать и откинулась на подушку, где виднелись отпечатки краски для волос.

В течение некоторого времени у меня было впечатление, что мой рассказ пишется сам по себе; теперь мы, казалось, приближались к кульминации, которую я не предвидел. Я должен был выглядеть откровенным.

— Ваш муж был похоронен, не так ли? — поинтересовался я. — Разве он не хотел, чтобы его кремировали?

Казалось, ей потребовалась целая вечность, чтобы сесть, и всё это время она не сводила с меня глаз.

— Откуда вы это знаете? — тихо спросила она. — Вот вы и выдали себя. Вы один из его людей! Я поняла это ещё до того, как вы подошли к двери! Да, он похоронен там, где все вы должны быть. Уходите и будьте с ним, я уверена, что он хотел бы, чтобы вы были с ним. Должно быть, он уже чувствует их приближение — надеюсь, что чувствует. Да, он всегда говорил о своем Эйхорте, но ему не нравится, когда за ним приходят. Так идите и присмотрите за ним, вы…

Я не знал, на что способна эта женщина, и поспешно отступил, видя, что она смотрит в зеркало и ухмыляется, когда она поймала мой взгляд. Каким-то образом я сдвинул с места груду журналов и завалил ими кошку, которая с трудом выбралась наружу и запутала мои ноги своей цепочкой.

— Не смейте трогать мою кошку! — закричала мисс Франклин. — Она стоит миллиона таких, как вы! Что такое, милая, иди к маме…

А я убежал по коридору, с воспаленным кишечником, затем по траве, не думая о том, что могу наступить на что-то невидимое.

Внезапно я оказался на твёрдом тротуаре. Ниже по улице стоял фургон с мороженым, его зелёная вывеска хлопала на ветру. На этот раз вторжение обыденности не казалось мне таким уж безвкусным. Я пошёл домой пешком.

К тому времени, как я добрался до пишущей машинки, я уже заметил парадокс. Даже автор сверхъестественных историй, который верит в то, что он пишет (а я не говорю, что не верю), не готов к реальной конфронтации. Как раз наоборот, всякий раз, когда он фабрикует сверхъестественное в рассказе (если только оно не основано на опыте), он отбрасывает свой скептицизм; он знает, что таких вещей не может быть только потому, что он их написал. Таким образом, для него конфронтация была бы вдвойне неприятной. Это, по крайней мере, заставит его переосмыслить все свои сочинения. Разве это желательно? С точки зрения самореализации, я полагаю, что желательно. Во всяком случае, я иду. «Уходите и будьте с ним», — сказала она. Должно быть, кладбище находится на Мерси-Хилл.

Завтра.

Э.А.

(Без даты, без адреса)

Я не знаю, что

(Вышеизложенное удалено, не появляется на копирке; страница, по-видимому, изъята, копирка прикреплена, вставлена снова в пишущую машинку)

Ерунда. Конечно, я могу написать об этом. Сам факт, что я могу печатать, доказывает, что я всё еще функционирую.

В самый разгар дня я поехал на автобусе в Мерси-Хилл. Мало что двигалось; ползали мухи и пешеходы, а рабочие лениво карабкались по недостроенной школе. На перекрестке с Ди-Террейс я увидел дом; он казался поглощённым травой, навсегда изолированным от окружающего мира.

Я хочу покончить с этим. Смотритель направил меня вниз по аллее, и когда я достиг — Нет. Описание кладбища. Зачем писать так, будто это моя последняя страница? Ивы, чьи ветви светились пятнистыми изгибами, были аккуратно рассажены по направлению к холму, на котором размещалось кладбище; в самом холме имелись катакомбы, чёрные за плющом или оградой, а над кладбищем возвышался госпиталь, серое напоминание о надежде или отчаянии. Что за ужасное железо соседствует между госпиталем и кладбищем? Аллеи охранялись ангелами со сломанными носами, устремлёнными к небесам; на одной из статуй виднелась прокаженная повязка на месте её левого глаза и щёки. Урны располагались тут и там, как пустые стаканы у постели больного, и молодая женщина стояла на коленях с венком у сверкающего мемориала; интересно, сколько времени пройдёт, прежде чем она сбросит венок? А затем возле катакомб, я увидел новое надгробие и его ложе из гальки. Оно блестело в лучах высоко висящего солнца. Я прочитал имя Франклина, годы жизни, и ждал.

В конце концов, мне пришло в голову, что я не совсем понимаю, чего я жду; не при этом солнечном свете. И всё же в воздухе повисла тишина. Я обошел вокруг могилы, и галька зашевелилась. Их двигала моя тень. Я всё ещё способен на разочарование! Боже мой! Я подумал: Франклин там, внизу, жив, а может, и нет. И тут я увидел, что я могу сделать. Я снова посмотрел вдаль. Молодая плакальщица проходила через ворота. Я лёг на траву и приложил ухо к галькам. Они заскрежетали, а потом наступила тишина. Я чувствовал себя ужасно неловко. Внезапно я осознал, что меня видно на всём пути от аллеи до ворот. Я весь вспыхнул и вскочил на ноги.

И по дороге я кое-что услышал. Что-то. Если бы я только знал. Было бы лучше, если бы мне было с чем столкнуться, с чем угодно, но только не с этой неопределённостью, которая высасывает из меня уверенность. Это мог быть бригадир в той школе, перекрикивающий грохот молотков. Или это мог… да, я должен написать… это мог быть кто-то заключённый в тюрьму, парализованный, вызывая последний мышечный спазм, глухо кричащий о помощи и бьющий кулаками в темноте, когда его тащили вниз, вниз…

Я не мог бежать, было слишком жарко. Я пошёл пешком. Когда я добрался до школы, балки дрожали в жарком мареве, словно живые. Лучше бы я этого не видел. Я больше не мог доверять земной поверхности. Как будто мне вдруг открылось, что во всём просыпаются бесчисленные силы, невидимые, притаившиеся в дневном свете, перемещающиеся, планирующие… Что они встроили в школу? Что может незаметно подкрасться к детям?

Я пошёл пешком. Конечно, я слишком много воображал, но я мог представить, я мог чувствовать мостовую, тонкую, как лёд, готовую поглотить меня в свой мир, где ползал кто-то живой. Я сидел в парках. Это было бесполезно; я не знал, что наблюдает за мной из-за деревьев; я не знал, сколько прохожих могут быть в масках, агенты не из этого мира, готовящие путь для… чего? Кого Франклин оставил позади?

Опасность для писателя: он не может перестать думать. Он может выжить, если будет писать, но на самом деле он не выживет. Почему я не должен сдаваться… я бродил до темноты, нашёл кафе, не помню. Я был на пустынной улице с магазинами, одно красное окно светилось вверху. Не знаю почему, но мне это показалось злом. Наверное, это была комната Франклина.

Поэтому я вернулся и напечатал своё письмо. Улица пуста; кажется, что движется только тень от фонаря. В окне напротив темно. Что может находиться там, выжидая?

Я не могу обернуться. Я смотрю на отражение комнаты позади меня. Отражение — как фотография в рамке, которую вот-вот расколет что-то лезущее вперёд. Когда я напишу это, я обернусь.

«Я не смею», — только что сказал я вслух.

Могу ли я пойти туда, где я не почувствую движение за кулисами?

(Без подписи)

Перевод: А. Черепанов

Январь, 2021

Примечания

1

Nom D'un Nom (фр.) — своеобразное ругательство, нечто напоминающее «Во имя…», «Да твою ж…» и т. д. Использовалось в ругательствах как заменитель фразы «Во имя бога».

2

Рассказ написан на английском языке, но Э. Бертин часто вставляет цитаты и слова на немецком (как это стихотворение и названия книг), французском и латинском. Я посчитал такой литературный приём излишним и затрудняющим чтение, поэтому перевёл все подобные фразы сразу на русский, оставив немецкие фрагменты лишь в тех случаях, где они требуются по сюжету и сразу же разъясняются автором. (Здесь и далее: примечания переводчика)

3

В оригинале — «Von denen Verdammten, oder Eine Verbandlung über die unheimlichen Kulten der Alien». В переводе с немецкого это «ссылка на зловещие культы пришельцев», но, когда Бертин сам переводит далее это название на английский, пришельцы у него почему-то превращаются в Древних. Очевидно, подразумевается «Из числа тех Тёмных Богов, что были прокляты и изгнаны». Бертин во всём рассказе пишет название этой книги на немецком — «Von denen Verdammten», но для удобства чтения и согласования с другими словами, я использую сокращённый вариант «Проклятые».

4

В оригинале Liyuhh.

5

В оригинале Vaeyen.

6

Cyäegha, также называемый «Разрушающий Глаз» или «Выжидающая Тьма», является Великим Древним, который появляется в Мифах Ктулху, вдохновлённых Г. Ф. Лавкрафтом. https://monster.fandom.com/wiki/Cy%C3%A4egha.

7

Правильнее было бы перевести «It» как «оно», но тогда возникает несогласованность местоимений, прилагательных и глаголов в русском языке, поэтому я принял временное решение, что Сайега мужского пола. Учёные из Мискатоникского Университета когда-нибудь разберутся с этим вопросом.

8

Freihausgarten — можно перевести как свободный (дикий) сад возле дома.

9

Dunkelhügel — Тёмный Холм (нем.)

10

Vaeyen

11

Этот фрагмент не понимает ни Google-, ни Yandex-переводчик

12

Nagaye. Мне кажется, что это слово обозначает множественное число, как «стадо», которое как бы одна единица, но состоящая из многих животных.

13

Речь деревенского жреца в оригинале написана на латинском языке. Мой перевод — приблизительный.

14

Telophasis — слово, очевидно, из биологии и предположительно означает деление клетки.

15

Непонятно о ком это. В Википедии есть статья о поэтах и писателях, совершивших самоубийство, в том числе о выбросившихся из окна, но никто не подходит под это описание.

16

Силли (Silly) — глупыш, дурак.

Content

ВСЕЛЕННАЯ Г. Ф. ЛАВКРАФТА
Свободные продолжения
Книга 7

Алан Дин Фостер НЕКОТОРЫЕ ЗАМЕТКИ НАСЧЁТ ЗЕЛЁНОГО ЯЩИКА

Бертрам Рассел ПЛЕТЬ Б'МОТА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Генри Гассе ХРАНИТЕЛЬ КНИГИ

1

2

3

Дональд Уондри ХИХИКАЮЩИЙ

I

II

III

Ричард Франклин Сирайт ЗАПЕЧАТАННАЯ ШКАТУЛКА

Лин Картер и Роберт М. Прайс ДУША, КУПЛЕННАЯ ДЬЯВОЛОМ

I

II

III

IV

V

VI

VII

Роберт М. Прайс ОПИУМНАЯ ВОЙНА ЧЁРНОГО ТОНГА

Рэмси Кэмпбелл СТАДИИ БОГА

Рэмси Кэмпбелл БУКСИРОВКА

I

II

III

IV

Рэмси Кэмпбелл КОМНАТА В ЗАМКЕ

Рэмси Кэмпбелл ПОТЕНЦИАЛ

Рэмси Кэмпбелл ТОЛПА МЕРТВЕЦОВ

Рэмси Кэмпбелл УЖАС ИЗ-ПОД МОСТА

I

II

III

IV

Рэмси Кэмпбелл УЖАС ПОД УОРРЕНДАУНОМ

Рэндалл Гарретт NOM D'UN NOM

Эдди Чарли Бертин ТЬМА — МОЁ ИМЯ

―♦―

Пролог: «Лийухх»

I. Сайега

II. Фрайхаусгартен

III. «Из тех проклятых»

IV. Дункельхюгель

V. Вайен

VI. Храм на Тёмном Холме

VII. Нагайе

VIII. Существо, что Выжидает во Тьме

IХ. Не-Время

X. Всё-Время

Эпилог: Страж

Аллен Маккей УЖАС ЗУКАЛЫ-КОФА

Дирк Флинтхарт ЛЕТНИМ ДНЁМ В УЛЬТАРЕ

Рэмси Кэмпбелл ДРУГИЕ ИМЕНА

Рэмси Кэмпбелл ЗАТЕМНЕНИЕ

Рэмси Кэмпбелл ПАРАГРАФЫ ФРАНКЛИНА

Примечания