Олич Кода

Неправедные

Глава 1

Мы неправедны, мы неправильны.

Мы грешили с тобой по-взрослому.

Нас таких бросить в воду бы, в пламя бы,

В крайнем случае — под колеса и

Растоптать, разорвать, повыломать.

Не жалеть нас, не делать доброго.

Потерпи, моя милая.

Милая, я тебя сберегу под ребрами.

Я тебя нарисую красками:

Синий, белый, немного рыжего.

Оставайся со мною ласковой,

И тогда мы, конечно, выживем.

И мы вырастем, станем сильными,

Наши корни вплетутся в вечное.

Нас хотели порвать и выломать,

А я, видишь, сумел сберечь тебя.

(с) krisberry

Марина

— Можно же ребёнка постричь? — крикнула в проход всклокоченная, явно спешащая куда-то женщина с неудачными бровями и перебором гиалуронки в губах.

— Жеребёнка можно, — протараторила я. — Падай! — кивнула на кресло вспыхнувшему румянцем мальчишке.

Парень сел. Мать дала ему ряд цу и поспешила по своим делам. А я стала выяснять у клиента предпочтения, силясь подавить улыбку.

Бедный малый. Я понимала, почему он покраснел. Тут уже целый жеребец, а не жеребёнок: парню на вид лет семнадцать-восемнадцать, как моему Ваньке…

Он взглянул на меня. Внимательно. Едко.

— Под б-бокс, значит, — подытожила я, аж запнувшись от его взгляда.

Чёрт, красивый какой. Широкие плечи, пропорциональные черты лица… И шея уже не цыплячья.

А как он смотрит!

Как же он смотрел… Я отлично знала подобные взгляды, но этот мне запомнился особенно. Я не первый день работала парикмахером, и давно привыкла к тому, что некоторые клиенты пытаются заигрывать. Кто-то сразу идёт ва-банк: спрашивают, замужем ли, приглашают куда-то. Другие поначалу стесняются. Смотрят вот так, смотрят. А потом начинают руки распускать.

Всё время стрижки я старалась о нём не думать, но мысли то и дело сводились к его шее, к его изящному профилю, к огненному взгляду, до самого нутра опалившему меня. Чёрт, совсем я ополоумела, заглядываюсь на мальчишек…

Я себя уговаривала, что дело не во мне, что любая другая, вне зависимости от возраста, признала бы, что парнишка хорош. Я же не рассматривала его, как мужчину. Просто, если можно так сказать, восхитилась работой творца. Как восхищаются красотой природы, например, или какой-то картины.

Серёжа (выяснилось, что парня зовут Сергеем) вёл себя прилично. Сидел тихо, скромно, почти не разговаривал. Вот только смотрел на меня в зеркало своими светло-серыми, очень выразительными глазами практически неотрывно, так, что в какой-то момент я даже покраснела.

Когда он ушёл, я почувствовала, будто только что из-под воды вынырнула. Глубоко вдохнула, набрала кислороду в лёгкие под завязку, до боли, выдохнула… а перед глазами всё стоял этот взгляд.

Сергей

Парни ждали меня на остановке. С ними были девчонки, Леська тоже. Едва сошёл с автобуса, она кинулась на меня, засосала, вызвав волну всеобщего галдежа и улюлюканья.

Потом мы упали с ней на лавку.

— Сега-красавчик! — вякнула Тимонина, потрепав меня по оболваненной башке, за что Леська тут же треснула ей по граблям.

— Ну чё, — хлопнул себя по коленям Трунин. — Погнали в ЧК затаримся?

Назавтра было последнее наше первое сентября в «золотом» составе, и мы решили это дело отметить.

Запёрлись в ЧК (обоснование этому сокращению будет дано как-нибудь потом), набрали кто чего, кто чем привык травиться, вышли. Двинулись вдоль набережной. Я, на мне Леська, в смысле, под руку, дальше Лебедь, Трунин, Тимонина, Ялта и кто-то ещё.

Мне было пофигу, главное, чтобы весело. И нам было весело.

Трунин травил какие-то байки «из склепа», через слово вставляя коронное «сск». У Ялты то и дело развязывались шнурки, и мы с Труниным попеременно отвешивали ему пенделей. Девки ржали, как кони, орали во всю глотку «Я русский» и целовались. Кто с кем. Леська со мной, естественно.

Мы были мокрые от моросящего дождя и фонтанов, рыжие от фонарного света и адски счастливые.

Когда остановились на очередной привал, Леська замоталась в мою рубашку, встала и прижалась спиной ко мне.

— Я замёрзла, — объявила она хихикающим подругам.

— О, я бы тоже так погрелась! — поддержала Тимонина.

То ли поддержала, то ли нарывалась опять.

Тимонина ко мне с седьмого класса клеится, но это всегда несерьёзно, и Леська это знает.

— А вы в курсах, что к нам новенький завтра приходит? — завела она тему.

— Тебе-то что, у тебя Сега есть!

Снова Тимонина. Всё-таки они друг друга бесят.

— Так а может, мне новенький ещё больше понравится!

Ляпнула не подумав.

— Ха! Вали! — Я тут же оттолкнул её.

Не сильно, конечно, но точно неприятно.

— Да ладно, я ж пошутила! — Леська попыталась меня достать, но я снова увернулся и заскочил на бортик фонтана.

— А я — нет!

— Эй, кончайте! — протянул кто-то из парней.

Я не понял кто, смотрел на Леську.

Кажется, она всерьёз напугалась. Только мне тоже палец в рот не клади. Будет за языком следить — прощу. Наверное.

— Ну и пошёл ты! — вдруг отвернулась она.

Тряхнула волосами, принялась подпевать девчонкам.

— Я р-р-руски-и-и-ий!!! — в три глотки завопили они.

В конце недели в ДК открытие сезона…

— Слышь, Сег! — докричался до меня Лебедь. Я как раз спустился с бортика и закинув в себя порцию «Прингалса». — Ты куда стричься ходил?

— М, кстати! — с набитым ртом воскликнул я и заговорил во всеуслышание. — На Рижской в парикмахерской новая мастерша, такая зачётная, я влюбился!

— Ты чё, Сег, она же старая небось! — завопили со всех сторон.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍А я весело смотрел на скрюченную физиономию Леськи.

— Сами вы старые! Красотка, отвечаю! Я б с такой замутил!

— Фу-у-у… — потянули девчонки.

Парни только посмеялись и плечами пожали.

Зато Леська скривила губы и начала:

— Ну, и чё ж не замутил? У тебя была такая возможность, пока она вокруг тебя кружила…

— А вот и замучу! — перебил я. — В следующий раз как пойду стричься…

— А чё в следующий раз-то! — закусилась она. — До следующего раза твоя красотка себе сто других любовников найдёт, получше!

— Других найдёт, а таких, как я, больше нет!..

Глава 2

Сергей

Первого сентября я чуть не опоздал на линейку. Мамка заблокировала ванную на два часа. Поорались с ней, в школу выдвинулся в отвратном настроении.

На улице жара стояла небывалая. Солнце уже вовсю раскочегарило, и лица на фотках получались сплошь китайские и потные.

— Серёнечка, привет! — напали на меня девчонки.

Только Леська делала вид, что не замечает. Специально окружила себя придворной свитой в составе Лебедя и Коляныча Буторина, которые на неё ещё с прошлого года слюни пускают. А я тоже нос задрал, стал с Тимониной любезничать. Она вообще-то толстая и не в моём вкусе, но с чипсами, как говорится, потянет.

А потом линейка началась. Нас расставили, как дебилов, на самые видные места.

— Одиннадцатый класс, наша гордость!.. — залилась соловьём директриса.

И понеслось:

— Аверьянов Сергей…

Я ненавидел свою фамилию за то, что всегда должен идти первым. К доске отвечать, дежурить. А сегодня вот взбежать «на пьедестал», то есть на крыльцо, с которого нас всем было бы видно.

Но так как прогон этого дефиле я тупо проигнорировал, как именно мне действовать я понятия не имел. В суматохе кто-то сунул мне в руки воздушный шарик, Бекетова пнула меня в спину, и мы пошли.

Как первоклассники сопливые, все в ослепительно-белых рубашках и фартуках, в руках по ярко-красному шару.

— Бекетова Полина…. Буторин Николай… Завьялов Антон… Ковалёва Олеся…

Только в этот момент мы с Леськой встретились глазами. Проверяя, на какой ступеньке ей застыть, она зыркнула на меня. Я криво улыбнулся, она тут же отвернулась.

Потом отпускали шары, Тимонина и Руднева толкали речи, я, как самый «красивый» (так объяснила классуха), прокатил первоклашку с колокольчиком на плече. В общем, кое-как эта пытка закончилась, и мы оказались в классе.

И тут я заметил, что в нашей дружной братии прибыло. За первой партой сидел какой-то мутный лохматый тип, а вокруг него кудахтали девчонки. Леська в их числе.

Я прошёл мимо. Хотел плечом её задеть — не получилось. Плюхнул рюкзак на парту.

— Чё за тело? — спросил у Трунина.

— Новенький. Учиться с нами собрался, говорят. Приехал то ли из Москвы, то ли…

— Как приехал, так уедет! — оборвал я. — Нехрен. Пусть в своей Москве доучивается.

Встал и прямой наводкой к ним. Рухнул с Новеньким рядом.

— Дарова, ты кто? — Хлопнул его по спине. — Меня Серёга зовут.

Протянул ему краба, глядя прямо в глаза. Потеряется-нет? Он потерялся.

— Ваня, — проблеял, так и не сжав мою ладонь толком.

— Аверьянов, ты вообще-то место моё занял, — послышался противный Леськин тон.

Я перевёл взгляд на неё. Она стояла с улыбкой победительницы. Стерва.

— Да пжалста! — Я съехал со стула.

Дождался, пока она, гордо задрав подбородок, сядет, не отходя от их парты и не сводя с неё глаз.

Тут как раз подоспела Вероника Пална, или ВерОника Кастро, как её почему-то называли.

Началась тягомотина.

Марина

Пусть Ванька и не просил, чтобы я присутствовала на торжественной части, даже против был, но я всё равно решила посмотреть. Всё-таки интересно. Новая школа, новые одноклассники. Как Ванька туда вольётся? Вообще-то, он у меня добрый, но в подростковой среде это сейчас не ценится. Как и двадцать лет назад не ценилось, в принципе. Помню, когда сама училась в старших классах, важно было не то, что у тебя в душе, а насколько ты крутой. Это поначалу. Потом жизнь всё равно всех по местам расставляла. Но вливаться в новый коллектив даже мне было трудно, а у меня хоть характер с детства боевой.

Вот я за Ваньку и переживаю. Он у меня не боец, хоть и тюфяком назвать его сложно. Он из тех, кто с трудом с людьми сходится. Одиночка по натуре. Предпочитает наушники и какой-то жёсткий металл любой тусовке и любому общению, даже с девушками. Насколько я знаю, у него до сих пор не было ещё никого.

Наконец-то день знаний порадовал погодкой! Солнце светило ярко, добавляя праздничного настроения. Я шла не к началу линейки, специально. Знала, что в толпе за забором Ванька меня точно не заметит, и будет спокоен. Пусть. А я просто постою в сторонке, порадуюсь и мысленно поддержу его, вдруг ему будет легче. Ну, или по крайней мере, мне станет легче оттого, что я хоть увижу, в какую среду его отпускаю.

Мы переехали из столицы в маленький подмосковный посёлочек не от хорошей жизни. Так уж получилось, что я оставила совместно нажитую квартиру бывшему мужу, можно сказать, откупилась от него, забрала Ваньку и сбежала сюда. Здесь от бабушки мне достался небольшой старенький домик, деревянный, но с центральными коммуникациями. Я без труда нашла работу в получасе езды от него, вспомнив, что по первому образованию я парикмахер. В общем, для меня переезд прошёл почти безболезненно, а вот для Ваньки…

Я протиснулась к металлическому ограждению и, приготовив телефон, начала искать его глазами. Пышные банты, букеты, шарики… В какой-то момент обнаружив в толпе самых рослых ребят, я застопорилась: среди них оказался мой вчерашний красивый мальчишка. С минуту я не могла отвести от него глаз. Какой же он классный… В белой, подчёркивающей фигуру рубашке… Вчера он тоже был хорош. На нём тоже была рубашка, только клетчатая и оверсайз, поверх футболки, и голубые джинсы (боже, я всё это запомнила!). Но сейчас… Я не видела, как он улыбается вчера, а улыбка у него просто фантастическая…

С трудом оторвав наконец взгляд, я повела им дальше и нашла своего Ваньку в стороне. Он стоял один, невесёлый. Моё сердце тут же сжалось. Я даже подумала набрать ему, сказать что-нибудь ободряющее, но тут его взяла в оборот какая-то женщина, наверное, учительница.

Во время линейки моё внимание так и металось. То я проверяла взглядом Ваньку, мысленно посылая ему сигналы поддержки и умоляя улыбнуться хоть раз. То переключалась и зависала, разглядывая красивого мальчика. Да, это дурь, ругала себя я, не мне, тридцатишестилетней взрослой тётке заглядываться на пацанов. И тут же оправдывала: я же просто смотрю, ничего такого не делаю. И никто об этом не узнает. Никогда.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍А потом я поняла, что это их класс. Что Ванька и красивый мальчишка будут вместе учиться. Не знаю почему, но внутренне я обрадовалась и одновременно занервничала. Включила камеру, вытянула телефон повыше, начала снимать. Из-за затылков счастливчиков, стоящих тоже у забора, но хотя бы в периметре школы, мне было мало что видно. Но я надеялась, что всё самое интересное я засниму. И сосредоточенный взгляд и полуулыбку красивого мальчика, несущего на плече малышку-первоклассницу в белых бантах, и восхождение их немногочисленного класса на лестницу, и то, как Ванька будет отпускать в голубое небо ярко-алый шарик…

Когда всё закончилось, и спина Ваньки скрылась за школьными дверями, я медленно отправилась домой. По пути решила перепроверить запись — и с досадой обнаружила, что кроме чьих-то разноцветных макушек я не засняла толком ничего. Единственное — момент отпускания шаров. Но ни лица Аверьянова Серёжи (у красивого мальчика даже фамилия оказалась красивой), ни лица Ваньки, на этих кадрах видно практически не было.

Глава 3

Сергей

Война с Леськой продолжалась. Весь день она строила из себя гордячку, даже не смотрела в мою сторону, а вечером, на репе в ДК, начала снова заигрывать с Лебедем. У меня на глазах.

— Ой, Дим, ты такой высокий! Ты что, с линейки подрос?

— По-моему, это ты каблуки сняла.

— Слушайте, ща блевану прям на вас, хотите? — со сцены, возле которой они стояли, влез я.

Я хотел изобразить процесс, но они шуганулись. Расступились по разным сторонам.

— Фу, Сега, какой ты мерзкий! — воскликнула Леська. — И как я могла с тобой встречаться?!

— А что, вы всё уже? — с надеждой полушепнул Лебедь, покрутив на нас пальцем.

— Ну, естественно! — вдруг подоспела Тимонина. — Сега теперь со мной мутит, да, Серёж?

— Ща точно блевану, — ляпнул я и стал со смехом уворачиваться от Тимониной, пытающейся меня отлупасить.

Это переросло в догонялки. Деревянный помост загрохотал под нашими копытами. Я услышал раздражённый голос Леськи:

— Мы расстались ещё вчера, если кто-то не заметил!

Говорилось это явно для меня, но делать глубокомысленное лицо было некогда. Я сиганул от Тимониной со сцены и начал сшибать стулья в зрительных рядах.

— Не жри меня, Тимонина, ты подавишься, я не вкусный!

— Вкусный, Серёнечка, вкусный! Иди сюда!..

Пока мы носились, подгребли остальные: Трунин, Ялта, ещё какая-то девочка из мелюзги, с которой у Леськи был совместный номер. Я прикрылся ребёнком.

— Всё, хорош! — выкрикнул Тимониной из-за живого щита, задыхаясь.

Девочка оказалась хоть и мелкой, но не той первоклашкой, которую я утром таскал, поэтому, приподняв её над полом всего, наверное, на пару сантиметров, я понял, что не потяну.

— Остынь, Тимонина, живым я тебе не дамся!

— Значит, придётся тебя убить!

— Хватит орать, репетировать мешаете!

Я отвлёкся посмотреть, кто дерзнул командовать, как тут Тимонина всё-таки добралась до меня. Обхватила сзади, воткнулась подбородком мне в плечо. Таким вот двухголовым мутантом мы двинулись обратно.

— Отлепись от меня.

— Ни за что! От тебя так вкусно пахнет…

— Чем, пОтом? — заржал оказавшийся рядом Трунин.

Я поддержал тему, обращаясь к Тимониной:

— Я тебе носки свои пришлю. Неделю поношу, хочешь?..

В это время появилась Татьяна Валерьевна.

— Всё, девочки, мальчики, по местам. Лишние — за сцену. Первыми кто у нас выходит…

Тимонина наконец отлепилась, мы сгрудились за кулисы. Трунин начал что-то вещать, а я выхватил взглядом Леську. Она бесилась. Это было видно и для меня достаточно.

— Ты мне рубашку обвафлила! — наехал я снова на Тимонину, обнаружив на своём плече пятно.

Пятно было от помады, а Тимонина убегала на зов Татьяны Валерьевны и поэтому просто послала мне сердечко пальцами. Тут Трунин хлопнул по плечу:

— Чё, пошёл я сёдня на Ригу, парикмахершу твою глянуть. Ну и чё… Там какой-то жирдяй. Тебя давно на мужеподобных тёток потянуло? Это ж диагноз, Сег…

— Погоди, какой жирдяй? — перебил я, не втыкая. — Там вообще стройняшка была. Тёмненькая, маленькая такая, глазищи голубые, огромные.

— Красивая?

— Отвечаю!

— Значит, не её смена, — вздохнул Трунин. — Жаль. Ну ладно…

Марина

Ваньку я ждала с нетерпением. Накрыла на стол. Герда, правда, засранка, пока я отвлеклась, утащила котлеты. Но зато я купили тортик, сделала оливье…

Ванька пришёл хмурый. Хотел от обеда отказаться, но я уговорила. Сели за стол, я начала расспрашивать.

— Ну что, Вань, как всё прошло? Как ребята, понравились?

— Нормально.

— Ну, что значит «нормально»? Как встретили?

— Нормально.

Я поняла, что от Ваньки, как всегда, ничего не добьёшься, и решила зайти с другого конца.

— А знаешь, мне сегодня делать было нечего, и я пока гуляла, надумала к школе подойти, посмотреть одним глазом, как там у вас.

— Мм… — кисло отозвался Ванька, ковыряя вилкой в салате.

— Видела класс твой, — продолжила я. — Все такие красивые. Особенно девочки. Кстати, с кем тебя посадили?

— Я откуда знаю.

— Ну, неужели ты даже не запомнил, как кого зовут…

— Мам! — Ванька с укоризной взглянул на меня. Потом вздохнул, снова опустил глаза в тарелку и заговорил всё-таки: — Олеся, кажется.

— Это такая, рыженькая? — ткнула я пальцем в небо.

— Нет, блондинка.

— Симпатичная?

Ванька плечами пожал.

Я почему-то сразу вспомнила одну блондинку, которую тоже видела утром на линейке. Красотка, честно говоря. Длинные светлые волосы, свои, и яркие карие глаза. Она выделялась из толпы. Как Ванька мог такую не заметить?

— А ещё с кем-нибудь успел познакомиться? С мальчиками?

— Пацаны нормальные, вроде, — к моей тихой радости, разоткровенничался Ванька. — Только один какой-то борзый… Не понравился мне, короче… Дебил…

Я оторопела, почему-то внутренне уже предчувствуя неладное.

— Почему дебил? Тебя что, кто-то чем-то обидел?

— Да не… Просто… — снова стал закрываться Ванька. — Короче, мам, не вникай. Может, нормальный он, я пока не знаю.

Я положила ладонь на его руку и встала.

— Ладно, Вань, я надеюсь, всё будет хорошо…

Вечером родительский чат запестрил фотками и видеороликами с линейки. Я обрадовалась, хоть у кого-то получилось сделать нормальные кадры. Легла на диван и сама не заметила, что потеряла счёт времени, снова любуясь идеальным, в моём представлении, мальчишкой. Вспомнила себя через час, попыталась отогнать ненормальные мысли и отвлечься с помощью телевизора. Не вышло. Тогда я снова встала, оделась и пошла гулять с собакой.

Обычно её Ванька выводит, это его обязанность, но сейчас мне очень захотелось пройтись на ночь глядя.

Было уже темно. Местами белый, местами оранжевый фонарный свет тускло освещал длинную пешеходную дорожку. Тени ещё пышных деревьев перекрывали его, периодически то проглатывая, то выплёвывая нас с Гердой.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Тут я услышала смех. Из самой глубины таких же густых теней вынырнули фигуры двух ребят. Очертания одного из них я мгновенно узнала.

Боже, что творится со мной! Я не смогла оставаться спокойной. По мере нашего приближения друг к другу, я всё больше и больше нервничала. Начала поправлять зачем-то волосы…

Отмечая всё нарастающее волнение, внезапное потепление в груди, будто кто-то дунул на тлеющий костёр, и он стал разгораться, я шла куда-то вперёд. Не шла, а плыла. Это он. Мой красивый мальчишка. Всё ещё в белой рубашке, несмотря на прохладу… Статный, идеальный… Чёрт, вот я дура!!! Что со мной происходит! Совсем ополоумела, он же в два раза младше меня!!! Я для него старая! Это я не вижу у себя морщин, кроме мелких мимических, а для него я…

Моя мысли оборвались резко, будто я от них в пропасть провалилась.

— О, какой пёс! — вдруг воскликнул Серёжа, припав на корточки и начав трепать Герду за холку. — Это маламут?

— Д-да, — кое-как выдавила из себя я, удивившись до оторопи.

— Шикарный, шикарный, как зовут? — спросил второй паренёк.

— Герда.

— Девочка? — Серёжа поднял на меня глаза. — А, здрасти! — Он встал, распрямившись, видимо, узнал меня. — Вы меня стригли вчера, помните?

Ещё бы я не помнила. Я кивнула, стараясь унять непонятную дрожь, по каким-то неведомым законам, или даже беззаконию вселенной, овладевшую всем моим нутром.

— А, так это вы новая парикмахерша? — вклинился его друг.

Серёжа зачем-то ткнул его локтем.

— Красивая у вас собака.

— Спасибо.

— Только шерсти, наверное, много?

Я удивлялась его перемене. Вчера он был таким скромнягой-молчуном, а сегодня мы словно поменялись с ним ролями.

— Когда линяет, да, — ответила я.

И внутренне прокляла себя за косноязычие. Мне выпала нереальная возможность пообщаться с ним, посмотреть на него вблизи, просто побыть с ним ещё минуту рядом, а я не в состоянии воспользоваться этим шансом! Я туплю! Чувствую себя малолеткой, неуверенной в себе девочкой, которая не знает, как вести себя с парнями… Боже, да очнись же ты, Марина! Тебе тридцать шесть! Ты давно уже выросла, у тебя сын взрослый!

— Ладно, пошли. — Ещё раз потрепав Герду, красивый мальчик дёрнул за собой товарища.

И они двинулись дальше, и я дальше. Но не успела я даже осознать, что произошло, как сзади послышался голос.

— Извините! — и Он снова ко мне подбежал.

В этот момент я совсем потерялась. За секунду в голове пронеслись такие мысли, что озвучить их даже самой себе будет стыдно. Почему-то после них я даже не смогла поднять на мальчишку взгляд.

Скользнула по лицу и сделала вид, что отвлеклась на собаку.

— А как к вам м-можно в следующий раз записаться? — спросил Серёжа, запинаясь. Он тоже нервничал. — Ну, на причёску. То есть, на стрижку. Можно как-нибудь?

Ощутив его волнение, я почему-то наконец осмелела. Смогла взглянуть в его выразительные глаза. Они слегка улыбались. Едва заметно кверху ползли и краешки губ. Я подумала, что и губы у него красивые.

— Да, я могу дать номер парикмахерской.

— А личный ваш… можно?

Я заметила, что его, застывший в сторонке, друг едва не сложился пополам. Чёрт, подумала, да они прикалываются! Некоторая досада и злость уколола меня, но я постаралась сохранить спокойствие.

— Меня Мариной зовут. Можете позвонить в парикмахерскую и через администратора записаться. Дать номер?

— А… — Серёжа непроизвольно шагнул назад. — Спасибо, не надо. В интернете найду…

И он поспешил догонять друга, а я расслышала, как тот потом присвистнул и хохотнул, очевидно над чем-то злорадствуя.

Глава 4

Сергей

— Серёжа, где ты шляешься, я же просила тебя с Нюськой погулять! — с порога атаковала матушка.

— Чё я? Пусть Лилька гуляет! — скидывая в прихожей кеды, огрызнулся я.

— Лиле некогда, ты же знаешь! Она с учёбы приезжает только в восемь вечера! А ты где шляешься с самого утра, я тебя спрашиваю? — Мамка выглянула из кухни с баночкой детской пюрехи в руках. — У тебя ж сегодня короткий день, праздничный!

— На вокале я был, сами меня туда затащили!

— На вокал тебе к шести, а сейчас почти девять! Я могу хоть вечером отдохнуть немного, хоть два часа, а, Серёж? У меня запись на шеллак была, пришлось отменить. У тебя совесть есть?!

— Ладно, в следующий раз забью на вокал, пойду с Анькой гулять весь вечер.

— Не надо забивать на вокал, надо приходить с него вовремя!

— Да я виноват, что репетиция затянулась?! Татьяне Валерьевне, подруге своей, напиши все претензии! Она сама опаздывает на полтора часа. Тоже, наверное, была на шеллаке!

Я хлопнул дверью. К счастью, у меня есть своя комната, где всегда можно спрятаться от вечного дурдома, творящегося у нас в квартире. Через минуту в мою цитадель завалился отчим.

— Серёг, я эт… поговорить, в общем, хочу…

Это не он хотел поговорить, это мамка хотела продолжать орать на меня, только уже его ртом.

Я заткнул уши наушниками и уставился в экран смартфона. Принялся искать в сети номер парикмахерской на Риге.

— Серёга! — Отчим выхватил у меня аппарат.

Пришлось вытащить один наушник и удивлённо посмотреть на него.

— Чё мать не слушаешь?

— Я не могу одновременно слушать и мать, и Кипелова.

— Кого, Кипелова?! — отчим рассвирепел.

Он попытался выдрать у меня ещё и второй наушник, но я увернулся, и он просто заорал:

— Бессовестный! Здоровый лоб уже, а матери совершенно не помогает! Она целыми днями разрывается, а он!.. — Дальше он не придумал, что сказать.

Покряхтел, посопел и ушёл в итоге.

Я был спокоен, потому что знал, что вся эта постановка чисто для мамки. Что отчиму вообще до лампы, чем я занимаюсь. И чем она занимается тоже. Главное, чтобы ему плешь не проедала, чтоб он мог и дальше спокойно пялиться в телек всё теми же «целыми днями». Выполнил «родительский долг» — свободен.

Я откинулся на кровать, лёг поудобней. В ушах снова зазвучал затёртый до дыр сборник. На экране наконец-то высветился нужный номер. Я попытался его набрать, но оказалось уже поздно. Десятый час.

Я вспомнил удивлённые глаза мастерши, невольно улыбнулся.

* * *

Утром орали все: мамка, Лилька, отчим. И все на меня одного. Только Малая орала просто так, у неё на всё это смотреть, наверное, нервы не выдерживали.

В общем, в школу я рванул раньше времени.

Припёрся задолго до начала уроков. В холле тишина, мелюзга одна, наших нет. Поднялся. Прохожу мимо туалетов, слышу голос:

— Вы с Аверьяновым-то будете мириться?

Я притормозил. Дальше, конечно, говорила Леська.

— Да пошёл он! Задолбал! Строит из себя много! Думает, я за ним бегать должна? Вот ещё. Не угадал. Я себя тоже не на помойке нашла.

— Так чё, типа совсем всё?

— Ой, я тя умоляю! Куда он денется! Сперматоксикоз настигнет — сам прибежит.

— А если не настигнет? — захихикала Бекетова (одна из наших, я узнал её по голосу). — Смотри, там уже Маша — два рубля и наша — на подхвате…

— Кто?! Тимонина?! Не смеши меня, Поль! Он сам говорил, что она жирная, к тому же ростом едва ли не выше. Не, Сега на такое даже с голодухи не позарится.

— Ну не знаю… Я б на твоём месте так уверена не была. Видела, как они в клубе зажимались?.. Она, кстати, похудела на пять килограммов. Вчера, пока домой шли, хвасталась, что почти не ест ничего, одну гречку только и йогурты…

— Это ради Сеги, что ли? Ну и дура. Нашла ради кого страдать. Да и всё равно она лошадь для него. Ему, насколько я знаю, всегда миниатюрные девушки нравились. Как я. Так что… думаю, помариную его ещё немного и…

— Кстати, как тебе новенький?!

— Новенький? Ну… не знаю… симпатичный, конечно, но что-то какой-то он тормоз…

Тут они вышли из тубзика и, наткнувшись взглядом на мою улыбку, Леська резко замолчала.

Видеть её лицо при этом было крайне забавно, но я сдержался.

Все уроки она бесилась. Потому что так облажаться — это надо быть асом. И теперь не только она знала, что она ас. В отместку продолжала осаждать Лохматого. Хохотала во всю глотку на переменах. Я не реагировал. Общался с Труниным. У нас с ним было одно дельце, и мы его весь день обсуждали. А потом ко мне Бекетова подошла.

Это было после физ-ры, которую большинство из наших прогуляли. Полинка заловила меня в подсобке, пока маты укладывал.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Аверьянов, а ты знаешь, где сейчас Ковалёва? — интригующе (наверняка, ей так казалось) спросила она.

— Мне это не интересно, — тут же отрезал я, сосредоточенно поправляя очередной мат на месте.

— М, жалко… Потому что пока ты тут батрачишь, она уже в городе, гуляет там вовсю, рога тебе наставляет… — И Полинка повернула ко мне ярко светящийся в полумраке экран смартфона.

Я отряхнул руки, аккуратно взял смартфон у неё, присел на только что возведённую стопку. Фото было сделано пять минут назад. На нём действительно была Леська, рядом с ней лохматая башка Новенького. Оба улыбаются, довольные, как черти.

С минуту я втыкал. Понятно, что Леська пошла ва-банк. Понятно, что Лохматого она сама выцепила. Что Бекетову ко мне подослала — тоже ясно… Только что мне делать теперь? Какой следующий ход? Забить — пусть дальше бесится? Помириться, может быть? Но зачем?.. Никаких особых чувств я к Леське не испытывал. Она нужна была мне больше для статуса. Как и я ей, в принципе. Так уж повелось, что к нам обоим давно приклеились эти блевотные звания лучших в школе. Что ей, что мне, всегда приходило больше всех валентинок в Валентинов день. Что моя, что её рожа… в её случае, конечно же, личико… то и дело красовались где-нибудь на досках почета или в школьных новостных лентах.

Класса с пятого нас «сватали» друг другу. Все ждали, когда мы уже замутим. Лично меня пацаны постоянно спрашивали, почему я с Леськой не встречаюсь. Почему-то все считали, что мы обречены быть вместе, хотя, честно говоря, Леська мне особо никогда не нравилась. Да, внешне она симпатичная, красотка. Блондинка, при формах. Только меня напрягало её высокомерие. Я люблю простых девчонок, не пафосных. Не тех, которые с парнями общаются с позиции «ты мне должен, тварь, жри землю». А Леська такой была.

Точнее, мне так казалось, пока мы не стали встречаться. Пока после какого-то очередного дня чего-то там в ДК черти не дёрнули меня продолжить наш медленный танец (поставленный, между прочим, всё той же Валерьевной) в другом месте и в другой плоскости. В общем, я не знаю, но со мной она почему-то была белой и пушистой сразу. Никаких понтов, по крайней мере, до последнего времени. Она почти как Тимонина себя вела, вешалась на меня, притворялась паинькой. А сейчас, видно, начала показывать зубки.

Вот я и размышлял, стоит ли вестись на это. Решил, что не стоит, и, проверив время, отдал Бекетовой её покоцаный «Техно».

— Очень жаль, что я теперь буду таким рогатым, — без эмоций вздохнул я. — Но что поделать. Передай своей подруге, что моё сердце разбито вдребезги.

Полинка на полминуты зависла, потом переспросила с недоверием:

— Стебёшься?.. Так что, мне ей правда это передать?

— Передай твой король мой пламенный привет, — откозырнул я Полинке двумя пальцами, вспомнив кадр из какого-то прикольного советского фильма.

И вышел из душной подсобки.

Глава 5

Марина

День был снова солнечным, а вечером сгустились облака, и часам к шести заморосил мелкий, противный дождик. Он царапал единственное в нашем небольшом уютном зальчике окно, струился по стеклу мутными кляксами.

Несмотря на погоду, клиентов у меня было предостаточно. В основном мужчины, хотя и женщин я тоже стригла. Так как это была единственная эконом парикмахерская в микрорайоне, чаще других сюда заглядывали пенсионеры и школьники.

Парикмахерская располагалась на цокольной этаже шестнадцатиэтажного многоквартирного дома. Рядом ютились мелкие ип-шные точки, ПВЗ онлайн гипермаркета и продуктовый магазин. Вот оттуда к нам и повадился ходить один охранник.

Игорь (так его звали) работал вахтовым методом, снимал комнату в общежитии неподалёку и, судя по всему, очень любил поговорить. Каким-то хитрым образом он умудрялся отлучаться с рабочего места по четыре-пять раз за день и развлекать меня, мою сменщицу и наших клиентов бородатыми анекдотами и приколами из Тик-Тока. Я же была совсем не против такого частого его присутствия, тем более, что сам Игорь ко мне клиньев не подбивал, а скорее наоборот, выполнял функцию живого оберега: при нём записавшиеся на стрижку дядечки сидели смирно, а тётечки практически не капризничали.

Это было удобно. Игорь был большой, весёлый и удобный.

— Слышь, Маришк, а может, мне жениться? — привалившись плечом к дверному косяку и щёлкая семечки в кулак, задорно бросил он.

— Конечно женись, Игорёк, тебе же двух попыток было мало, — подколола я.

Игорь, по его же словам, был дважды женат и оба раза развёлся со скандалами и оставил бывшим спутницам жизни всё, что на тот момент имел.

— Нет. Ну, ты не понимаешь… — принялся вслух рассуждать он. — Мне не везло… — На мою усмешку он прибавил громкости и продолжил возмущённо. — Да-да, не везло! Но когда-то это должно ведь закончиться?.. Гм… Какая там луна нынче в козероге?.. Или кто там… Ретроградный меркурий?.. Короче, бог любит троицу, на этот раз мне точно подфартит! Вот давай я на тебе женюсь, Маришк, а там видно будет … Ты как думаешь, ханурик, повезёт нам с Маришкой? — переключился он вдруг, адресовав вопрос клиенту.

Прыснув поначалу со смеху, я тут же приложила к губам палец, сигнализируя Игорю, чтоб не перегибал.

Слава богу, клиент (молоденький парень) даже не понял, что Игорь к нему обращается.

— А чё? Тебе сколько, Мариш? — бесцеремонно продолжил он. — Тридцать… Э-э… тридцать. Ну вот, а мне… двадцать три!.. — закончил он так, что я всё-таки не смогла не рассмеяться.

Игорю шёл сорок четвёртый год, и ни внешне, ни внутренне, то есть, по общению, взглядам и отношению к жизни, на юнца он, увы, не тянул. Огромный и немного оплывший, если бы я не знала, сколько ему на самом деле, дала бы, как минимум, пятьдесят.

Поразвлекав меня ещё немного, Игорь снова вспомнил, что он на работе, а место «ханурика» занял мужчина по записи. Я уже занималась тушёвкой, когда вошёл очередной клиент. Кинув мимолётный взгляд в зеркало, я чуть было ножницы из рук не выронила: на пороге стоял мой красивый мальчик.

— Драсти, — опасливо кивнул он.

— Здрасти, — настороженно поприветствовала я. Мысли заметались. Зачем он опять здесь?.. Для чего?.. Однако рабочая обстановка придавала мне уверенности. — Что вы хотели?

Тут я вспомнила, что в прошлый раз обращалась к нему на «ты», но сейчас, при другом клиенте, я себе этого позволить не могла.

— Постричься.

Тут даже у сидящего в кресле мужчины приоткрылся рот. Серёжа и так был стрижен максимально коротко.

— Под ноль? — спросила я, больше для того, чтобы что-то ответить.

Он кивнул повторно.

Его потерянный вид, испуганный взгляд невозможно красивых серых глаз, тон слегка охрипшего голоса — всё вызывало во мне непонятную бурю эмоций. Смешение чувств. Желание помочь ему и оттолкнуть одновременно.

Ну, вот зачем он пришёл? Для чего?.. Что мне теперь делать?!.

Окончательно разволновавшись, я в итоге выпалила то, что первым пришло мне в голову.

— Извините, на сегодня у нас всё уже занято. Можете записаться на…

— А когда вы будете? Завтра? — перебил меня он.

У меня чуть ноги не подкосились. В этом его порыве уместилось столько надежды…

— Нет, кхм… завтра буду не я… — Мне пришлось прочистить горло и отвлечься от клиента, чтобы не накосячить. — Но под ноль вас одинаково хорошо пострижёт любой мастер.

Я отошла к столу, взяла в руки журнал. Мои пальцы дрожали, и я очень переживала, что Серёжа это заметит. Он стоял совсем рядом, я чувствовала, как от него пахнет улицей, сыростью.

— Так что, записать вас на завтра? — наконец-то собралась я.

— Нет, на завтра не надо. Я завтра не приду. Запишите меня на день, когда вы будете.

Уловив то, как он давит на «вы», я совсем запаниковала… Буквы и цифры поплыли перед глазами. Кое-как совладав с собой, жутким угловатым почерком я начеркала в поле контактов Серёжин номер телефона.

— Хорошо, записала вас на воскресенье, на четырнадцать тридцать, — протараторила я, не слыша себя и не видя ничего вокруг.

А также не веря во всё происходящее. Ужасаясь тому, что творится со мной в присутствии этого мальчишки. Боясь даже предположить, каковы его истинные намерения. Сходя с ума…

После того, как он ушёл, я ещё долго не могла успокоиться. Всё думала, думала, думала, думала, думала… Вопросы изводили. Как и нервы. Но больше всего вопросов у меня было к самой себе: что со мной? Я что, совсем дура?! У меня кризис среднего возраста, или как? Как я могу так бурно реагировать на мальчишку, ребёнка ещё по сути? Это ненормально! Это извращение. Я ненормальная!.. Боже мой…

До конца смены оставалось ещё два часа. На моё спасение, снова появился Игорь. Он отвлёк меня, я немного расслабилась и кое-как доработав, начала собираться домой. Но, когда уже закрывала двери зала…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Стоять! — догнал меня его низкий грудной голос. — Ждать меня, я сейчас! — крикнул Игорь, выглядывая из-за угла, за которым скрывался вход в минимаркет.

«Вот чёрт!» — закатила глаза я.

Честно признаться, Игорь хоть и был мне приятен, но его повышенное внимание за сегодня уже начало утомлять. Я не хотела, чтобы он привязался, чтобы шёл провожать меня до автобусной остановки. Мне вообще необходимо было пройтись по продрогшему, осунувшемуся городу одной, наедине со своими странными, скомканными мыслями, разобраться в них, разложить всё по полочкам… А тут этот Игорь…

Но как раз в этот момент в лицо мне ударили порывистый ветер с моросью, а в глаза бросилась такая картина: на ближайшей лавочке, весь промокший насквозь, без зонта, зато в капюшоне, с телефоном в руках, такой одинокий и трогательный на фоне творящейся вокруг серой круговерти, сидел и мёрз в своей клетчатой рубашке мой красивый мальчишка.

…Я не знаю, почему я поступила так, а не иначе. Что толкнуло меня сделать этот шаг. С чего я вообще решила, что Серёжа меня дожидается… Это было какое-то мгновенное и, конечно, абсолютно не обдуманное решение… Но случилось то, что случилось…

Глава 6

Сергей

Изначально я не собирался сталкерить за парикмахершей. Просто Трунин подловил меня на понтах, в горячке кинутых перед Леськой. А потом мы с ним поспорили, что девушку постарше в принципе невозможно развести на свидание. Трунин доказывал, что только наивные школьницы ведутся на бесплатную романтику. И что «моя красотка» даже телефончика мне своего не оставит, если только я не осыплю её дарами. А я этого не сделаю, естественно.

Потому что я лох. То есть, потому что мне неполных восемнадцать, и всё, что я в этой жизни заработал, я просадил ещё до того. С ним же, с Труниным.

В общем, забились мы на косарь. До понедельника я должен выпытать из парикмахерши её номер телефона. Без приставленного к горлу лезвия. Без денег. А для меня это вызов, поэтому…

Поэтому я и торчал под дождём, как дебил. Если честно, дождь мне был до лампы.

Наконец появилась она. Сразу же двинулась в мою сторону.

— Спаси меня, — прошептала внезапно.

Я офигел, конечно, но быстро сориентировался. Без лишних вопросов присоединился к её побегу от какого-то обрюзгшего чёрта, за секунду до того выскочившего из высотки…

Мы шли в сторону станции, по аллее. Уже не под зонтом, который она хоть с третьего раза, но сложила. Деревья куполом прикрывали нас от дождя и периодически отрезвляли хлёсткими ударами по лицам. По крайней мере, меня.

Пару раз чуть не насадился на ветку глазом. Было как-то нервно, и меня это напрягало.

— Я не смог дозвониться по номеру в интернете, — родил я наконец что-то дельное, придерживая очередную подлянку над девушкой.

— Да, он не работает, кажется…

Я подобрал челюсть. Она продолжала меня динамить.

— Ну, и как к вам тогда записаться? — тут же наехал я.

— Ты же уже записался? — Она посмотрела на меня.

— Я не приду, — сразу сознался я. И сам зачем-то стал оправдываться: — Я забыл вообще-то, у нас концерт в воскресенье. В ДК нашем, знаете? Были там хоть раз?

Она всё смотрела на меня, как-то странно, потом задёргала головой отрицательно.

— Ну… в общем, там у нас чуть ли не каждый месяц концерты. Приходите, зацЕните. В это воскресенье, в три. Придёте?

— А ты правда хочешь побриться налысо? — резко соскочила она.

— Нет, — усмехнулся я.

— Тогда зачем ты записался? — Тут она тормознула.

Оказавшись напротив, я едва выдерживал её внимательный, прокурорский взгляд.

— Вас хотел увидеть, — решившись, выдал абсолютно серьёзно.

И в тот момент уже реально приготовился, что сейчас огребу. То есть, буду послан. Далеко и надолго. Но она всего лишь опустила глаза, её губы едва, мимолётно растянулись, и мы зашагали дальше.

— Классная у вас собака, — продолжил я, придя в себя спустя минуту, наверное. — Я давно такую хотел. Ну, в смысле, не прям такую, просто большую. Мне нравятся большие собаки.

— А у тебя какая есть? — наконец-то поддержала она тему.

Я почти перестал себя чувствовать по-дурацки и ответил честно.

— Никакой. У меня семья большая, мы в квартиру сами не помещаемся, как мамка говорит. Хотя я бы выселил всех, оставил только собаку.

Она заулыбалась, мне стало ещё легче.

— Ты с родителями живёшь? — спросила она.

Я подумал, что тупанул, но сочинять что-то было уже поздно.

— Ну да, с мамкой, с отчимом, с сестрой, с племяшкой. И ещё у нас периодически муж её живёт.

— Чей муж, племяшки?

— Нет, сеструхи.

— А почему периодически?

— Да потому что они не женаты, на самом деле. До сих пор не расписались, хотя у них ребёнок уже. Придурки, короче, не вникайте.

Я ещё больше взбесился из-за этой темы. Сам на себя, что коснулся её. И ещё на то, что не могу никак сказать попутчице «ты». Дебильно идти и выкать девушке, которая тебе нравится. Ну, или хотя бы той, которой типа должен сам прийтись по вкусу.

— М… — только и ответила она.

Разговор снова не клеился. Я уже готов был психануть, как вдруг почувствовал, как у меня отняли наушник. Я оставил один, просто звук почти до нуля убавил.

— Что ты слушаешь? — внезапно с улыбкой спросила Марина (я даже имя её резко вспомнил от неожиданности). — Это что такое, Architects?

— Не ожидал, что вы их знаете, — офигев ещё больше, улыбнулся в ответ я. — Ну, вообще это сборник. Там чего только нет, даже Земфира.

— Странно, я думала, ребята сейчас совсем другую музыку слушают. Рэп там всякий, нет разве?

— Без понятия, — дёрнул я башкой. — Вообще, у меня песни там… Короче, я больше по року, они под гитару хорошо идут…

Я хотел объяснить, что начал слушать то, что слушаю, скорее из-за вокала и гитары, но решил, что раз девушка проигнорила предложение наведаться на концерт, то ей эта тема вообще не упёрлась.

Но она опять удивила:

— А ты на гитаре играешь?

Я обрадовался, всё-таки стала проявлять интерес.

— Играю. Меня дома за это ненавидят. Поэтому я почти поселился в ДК. Так может, всё-таки придёте в воскресенье?

Мы уже подходили к остановке, и я подспудно чувствовал, что это мой последний шанс с ней вообще увидеться когда-либо в этой жизни.

— Я подумаю, Серёж, — как-то странно опять сказала она. В это время как раз подъехала маршрутка. — Ты едешь?

Не знаю, зачем она это спросила. Потому что в итоге села вперёд. Я влезть с ней рядом не рискнул, естественно. Хотя потом все полчаса пути изводил себя мыслями, что, может быть, стоило. Может быть, надо было обнаглеть и выдернуть за рукав ту огромную тётку, что меня подвинула и захлопнула дверь перед самым носом.

Всю дорогу, долбясь защищённым капюшоном виском о трясущееся запотевшее стекло маршрутки, я думал о том, что значили её эти слова. И взгляд. И серьёзный тон. И исчезнувшая улыбка.

И пришёл к выводу, что одно то, что она меня всё-таки не послала, уже само по себе неплохо. И, когда мы приехали, не стал больше маньячить. Догонять её, приставать, как дебил. Тем более, что ждать меня она тоже явно не планировала. Пока я заковырялся в толпе, чуть ли не вприпрыжку полетела в сторону зелёного магазина, даже, кажется, ни разу так и не взглянув в мою сторону.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Это было не поражение, не победа. Что-то среднее.

Глава 7

Сергей

Выходные я ненавидел. В выходные некуда было спрятаться, только весь день шататься по улице. А если погода не к чёрту, то это было сложно.

Обычно в такие дни мы тусили по подъездам. Собирались всей гоп-компанией и оккупировали на выбор любой незадомофоненный. На этот раз это был Тимонинский дом.

— Сега, давай «Русского»! — пищали девчонки через каждую нормальную песню.

— Да вы забодали! — продолжал брыкаться я. — Меня воротит уже с вашего «Русского», на вокале целый месяц глотку драли!

— Так завтра же выступление, надо порепетировать нам!

В обмен на банку с какой-то дрянью я протянул Трунину гитару. Тот от балды треснул по струнам, девчонки заорали. Я освободил Трунину место и спустился к почтовым ящикам.

Тут ко мне подвалил Лебедь, глаза в кучу.

— Слышь, Сег, братан… — Повис на мне, как на вешалке. — А ты знаешь, чё…

— Чё? — сквозь зубы чёкнул я.

Меня всё бесило. Дома тоже бухали. Там Лилькин Ден объявился. Здесь все бухали… Короче, не знаю, но Ялтина сеструха сказала, что у меня ПМС.

— А чё, где твоя Леська?

Видимо, Лебедь решил меня добить окончательно. Я ответил коротко, но матом, что понятия не имею. Лебедь докопался.

— А чё, теперь типа вы и это… всё?..

— Отвали, Лебедь, — я оттолкнул его грубо, вокруг все загалдели.

Я знал, что Лебедь может в бычку попереть, но мне, походу, именно этого и не хватало.

Но тут опять малолетки налетели, сунули мне гитару, стали опять уговаривать.

— Ну Серёженька, пожалста, пожалста… Сыграй нам…

Я с минуту вообще не мог ничего понять. Трунин зацепились с Лебедем, я их не слышал из-за щебетания девчонок. Откуда-то снова возникла Тимонина.

— Ну Сега, ну сыграй нам что-нибудь… Давай Кипелова или «Торбу»!

И тут я понял, что все заткнутся только, когда я снова начну играть. Схватил гитару за гриф, тут же приземлился обратно на протёртую до блеска ступеньку, и, с первых же аккордов «Я здесь», все наконец затихли.

Так бесконечна морская гладь,

Как одиночество моё…

Минуты три в гулкой тишине подъезда раздавался лишь мой хрипатый голос и звон гитарных струн, потом постепенно, несмело, но все подхватили.

Я снова здесь.

Я слышу имя твоё…

Так мы орали все вместе, душевно. Между собой поражаясь, какие у Тимонинских соседей натренированные нервы. А потом она снова на мне повисла, Тимонина, в смысле. Плюхнулась рядом, прильнула, голову на плечо мне опрокинула.

Я сразу по голосу понял, что сейчас будут сопли. Она когда до кондиции доходила, так всегда было.

— Серёнечка, я тебя так люблю… Ты такой красивый…

— У-у-у, — протянул где-то сверху Трунин. — Всё, клиент готов, выносите.

— У тебя голос такой красивый… — продолжала бормотать, размазывая слёзы, Тимонина.

Все стали прикалываться, развивать эту тему. Перечислять, что у меня ещё «красивого». Вплоть до пупка и заусенцев. Но тут подъездная дверь громыхнула и скрипнула, и нарастающее веселье оборвалось басом Лебедя.

— О-о-о… Кто к нам пожаловал!..

Оказалось, по лестнице уже поднимались трое. Леська, Бекетова и Лохматый. Я офигел, конечно, но виду не подал.

Присоединились к нам, начали, как обычно обниматься. Только Лохматый стоял в сторонке. Ну, и Леська, понятное дело, меня проигнорила.

— Здарова, чё, гуляем? — подсуетился сразу Трунин.

Я следил за ними с Лохматым, пока Леська трындела с девчонками. Но меня отвлекала Тимонина, начала, вроде под шумок, пытаться в шею целовать.

— Тимонина, отвали, — не особо обращая на это внимание, уворачивался я.

Но она становилась всё настырнее. Уже руки распускала.

— Серёнь, пойдём ко мне, у меня родители на дачу уехали…

Когда я понял, что она несёт, было поздно. Её синий бред донесся до мега-чутких ушей оказавшейся в шаге Леськи.

— Ох-хо-хо! — громко заржала она. — Вы слышали, как наша Маша себя предлагает?! А чё ты, Сега, теряешься! Давай, не упускай свой шанс!

Ещё до последних её слов я встал, откупившись от Тимониной гитарой. Встретившись с Леськой взглядом, понял, что она тоже поддатая. Хотел что-то ляпнуть в ответ, но по глазам было видно, что и так зацепило. Забил, обратился ко всем присутствующим:

— Эй, народ, слышали, у Тимониной хата свободна!

— Так чё мы ещё здесь?!. — загалдели все…

Марина

Весь вечер и даже весь следующий день я не могла ни о чём больше думать. Всё проматывала в голове наш разговор с Серёжей, пересчитывала и корила себя за ошибки, которые совершила. Начиная с главной. Зачем я вообще к нему подошла? Лучше бы ещё немного потерпела Игоря…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍А что теперь? Как мне теперь отогнать это наваждение? Как перестать видеть его улыбку, закрывая глаза? Как не слышать голос? Он до сих пор звучит внутри меня…

Вас хотел увидеть…

Эти слова, его интонация, такая неподдельная откровенность, борьба с собой, испуг и серьёзность на красивом лице… Неужели он просто играл в этот момент? Нет, глаза не врут, он говорил правду, и я действительно нравлюсь ему… Но это и ужасно!!!

Между нами пропасть, огромная непреодолимая стена предрассудков, от которых никуда не деться. Нас заклюют, уничтожат, растопчут. Я не могу позволить этому случиться. Я не должна идти завтра на этот концерт. Я больше никогда не должна пересекаться с ним, потому что уже не справляюсь со своими чувствами. Потому что никогда ничего подобного не испытывала. И меня это пугает. Меня пугает этот мальчишка. Его внезапная инициатива, поступки, всё! А ещё ужасает мысль о возможной взаимности…

Он мне приснился. Видимо, я окончательно свихнулась, потому что он мне приснился. Я проснулась со вкусом его губ на губах. Я больная извращенка. И мне срочно что-то надо сделать, чтобы вылечиться…

Полдня я тщетно пыталась отвлечься, занявшись делами. А потом позвонил Игорь. Я не знаю, откуда он выкопал мой номер, наверное, Людка дала. Но когда он позвонил и предложил вечером встретиться, я не долго думая согласилась.

Понимая, на что подписываюсь. Осознавая все последствия.

И вот мы сидим в ресторане. Друг напротив друга. И разглядеть Игоря как следует не в форме мешают только цветы. Небольшой, немного подвявший розовый букетик.

— Ну что, ты правда решил на мне жениться? — снисходительно-ироничным тоном спросила я.

А Игорь, в принципе, ничего. Без своей вечно засеянной семечковой лузгой формы, без щетины. В свитере. Ну, не мальчик, конечно, но мальчик-то мне и не нужен.

На этой мысли настроение моё снова стало портиться, но я постаралась его удержать.

— Погоди жениться… — несколько смущённо, но по-прежнему возмущённо-весело ответил Игорь. — Сначала надо друг друга узнать получше, правильно?

— Вот интересно, чего я ещё о тебе не знаю? — подколола я, намекая на его необузданную болтливость.

— Ну, например… — он задумался. — А ты сама лучше спроси! Ну, вот что тебе обо мне ещё интересно?

Вальяжно откинувшись на спинку стула, он скрестил на груди руки и расплылся в улыбке, как важный гусак.

Я не могла придумать, что мне о нём интересно, потому что почти весь мой мозговой эфир до сих пор был забит Серёжей. Всё, чего я хотела, это выкинуть его из головы.

— Ладно, давай лучше о тебе! — снова облокотившись на стол и скрестив в замок руки, продолжил Игорь. — Ты, значит, замужем не была…

— Почему же не была? — спокойно ответила я. — Была, но это не очень приятное воспоминание и неудачная тема для разговора.

— Понял. А что за сосунок тебя вчера на скамейке весь вечер поджидал, сын, что ли?

Мне не очень-то понравился такой тон, и я укоризненно взглянула на Игоря. Впрочем, к его бестактности я тоже уже привыкла.

— Угу, — кивнула, надеясь, что он не будет продолжать эту тему.

Но Игорь не унимался.

— А чего это ты пацана под дождём вымачиваешь? Закаляется, что ли?

— Угу.

— Понятно. Не хочешь говорить. Ну и ладно. А у меня дочка, знаешь какая?.. Они же, молодёжь, сейчас все с прибабахом…

И он начал долго рассказывать про свою дочь. Потом мы что-то ели, говорили о машинах. О штрафах, о бездействии органов власти, о коммуналке… И я понимала, что всё это не то. Что Игорь совсем не то, что мне сейчас необходимо. Чего так требует моё нутро, моё сердце. Что мне не хочется обсуждать рутину и проблемы, от которых я и так по жизни устала. Что мне душно от этого, плохо…

И что я всё ещё вижу Серёжину улыбку.

Глава 8

Сергей

Тимонину мы сплавили спать в самую дальнюю комнату. Сами забурились в зал. Кто-то притаранил столик, небольшой, но на нём всё уместилось. И Тимонинский ноут, и банки, и пакеты с сухариками…

Потом все начали меня спроваживать пытать Тимонину на предмет пароля. Мы хотели поиграть в «Джекбокс», а пароля, естественно, никто не знал. Парни ржали, что Тимонина даст мне не только его. Малявки продолжали требовать гитару. В общем, в кипише я упустил момент, когда Леська и Лохматый куда-то скрылись. И, когда всё-таки отправился к Тимониной, по ошибке завалился в другую комнату.

Они сосались. Леська и Лохматый. Стояли прям по центру, под низкой люстрой, она его лапала, у него руки висели.

Не знаю почему, но у меня возникло чувство, будто меня помоями обдали. Наверное, уязвлённое самолюбие.

Пошёл на Тимониной отыгрываться. То есть, я это не планировал, просто получилось так.

Прихожу, она лежит на диване в непонятной позе. Видно, плохо ей.

— Тимонина, ты живая? — Я шевельнул её за плечо. Она повернулась:

— Ой, Сега…

Лицо зарёванное, вся опухшая и в туши.

— Пароль от ноута?

— Что?

— Пароль, — повторил я.

Она меня за рубашку дёрнула. Сама подсуетилась, и уже через мгновение восседала на мне сверху.

— Да Тимонина, хватит, — запрокидывая голову, устало уворачивался я. — Отвали от меня уже. Говори пароль просто…

— Скажу, Серёнечка, всё скажу… Я для тебя что хочешь сделаю, только поцелуй меня… — лезла лобызаться она. — Ну пожалуйста, солнышко, не сопротивляйся…

И, короче, мы поцеловались. Это было не так противно, как я предполагал, просто никак. Если честно, я в эти минуты был вообще не с ней. Почему-то вспомнил парикмахершу. Осознал наконец, что меня грузит.

А потом, поняв, что этот треш затянулся, оттолкнул Тимонину, спихнул с себя. Встал, вытер губы, перед выходом потребовал пароль, она сказала.

Настроение было поганое, хотелось кому-нибудь всечь. Но я вернулся к пацанам, и мы принялись рубиться в «Смехлыст».

* * *

— Чё вы так ржёте? — прервала наше дикое веселье Леська.

Она выползла помятая, взлохмаченная и вся какая-то недовольная, как будто тухлятины съела.

— О-о-о! — завопил Трунин. — А где Новенький, ты чё, его ушатала?

В этот момент я заметил фигуру, проскользнувшую мимо двери:

— Эй, Лохматый!.. как тебя там… Ваня, иди сюда!

Лохматый сунулся к нам. Такой же хмурый.

— Чё надо?

— Чё надо?! — передразнил я. — Сюда иди! Чё ходишь там, с нами общаться будешь?!

Похоже, поняв, что я не менее страшный, Лохматый сбавил обороты.

Постоял, повтыкал, убрал телефон в карман и поплёлся тоже на диван. Я заметил, как они с Леськой переглянулись. Между ними явно что-то было, и, судя по лицам, не получилось.

Лохматый подвинул нас с Труниным, Леська согнала Ялту с кресла. Лебедь хотел уступить ей своё место, но она его отбрила. Малолетки и Бекетова уже рассосались, и мы оставались вшестером.

— Ну что, в «Смертельную вечеринку»? — спросил я у всех присутствующих.

— Я не умею, — отозвался Лохматый.

— А тебе ничего и не надо уметь. Тебя просто убьют и всё.

— А может, это тебя убьют первым! — подпряглась вдруг Леська.

— А может, и меня, — встретившись с ней взглядом, огрызнулся я.

— Первым сдохнет самый тупой! — громко возвестил Трунин. — Давайте так, кто сдохнет первым, тот выполнит желание победителя! Так интересней.

— Окей, — по очереди закивали все.

И мы стали играть. Играли долго. В финальный раунд вошли все. Все призраками, кроме Лохматого — он оказался самым везучим. Но у меня было достаточно очков, чтобы дышать ему в спину. В итоге я обошёл его на последних вопросах, а тень, кстати, сожрала Леську. То есть, получилось, что она проиграла, выиграл я.

— Ну что, — пафосно, как с трибуны, заголосил Трунин. — Давай, Сега, расправься с ней! Отмсти ей за все обиды!

Я смотрел на Леську. Она была злющая, но гордая. Сидела, задрав нос, покачивая ногой в широких джинсах.

— Ну? — поторопила она.

— Хочу, чтобы ты загадала желание Ваньку, — подумав, выдал я.

Все стали возмущаться:

— Эт чё такое? Нет, Сег, так не пойдёт… это твоё желание… что за хрень, так не честно!..

— Моё желание, чтобы она загадала желание, в чём проблема?! — настаивал я.

— А я же не проиграл, — проблеял Лохматый, но его в общем оре никто не услышал.

Наконец Леська прервала галдёж, достав смартфон из кармана и наставив на нас камеру:

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты, Ваня, плюнул Сеге в лицо. Прямо сейчас.

Все на секунду затихли, и только Лохматый что-то снова простонал.

— Ну что, Аверьянов, передумал? — с усмешкой продолжила Леська. — Забираешь своё желание обратно?

— Я обратно ничего не забираю, — твёрдо ответил я.

Вылез через Трунина из-за столика, встал по центру комнаты.

— Иди сюда, — позвал Лохматого. Но он снова замотал гривой отрицательно.

— Да иди уже!

Пацаны тоже повскидывали камеры. Всем хотелось зрелищ, даже Лохматого стали выпихивать с дивана со словами, что я понтуюсь и сам от него сбегу.

Но он всё сопротивлялся и психовал. В итоге просто послал всех и сбежал вообще куда-то. Но Леська не унималась.

— Хорошо! — снова завопила она. — Раз уж Ванечка у нас такой несмелый… Моё желание ведь ещё в силе? Ты же, Серёженька, слов на ветер не бросаешь, верно?! — разъярённая, она, кажется, едва не плакала. — Стой тогда на месте!

И подскочила с кресла, чтобы всё-таки харкнуть в меня. Но, как только я глаза инстинктивно закрыл, до меня долетела не её слюна, а сама Леська, вся. С губами и руками. Засосала меня жадно, впечаталась всем телом.

А потом мы оказались в коридоре. А потом всё в той же комнате с низкой люстрой.

А потом я пришёл в себя.

Леська была уже наполовину раздета.

— Стой, — остановил я её проворные ручки.

— Что такое, Серёж?

— Мне домой пора.

— Ты чё, ты прикалываешься?

— Я не блефовал, Лесь, я назад не принимаю…

Глава 9

Марина

Я очень удивилась, когда вернувшись, не обнаружила Ваньку дома. Да, было ещё не поздно, но он никогда раньше нигде не задерживался без предупреждения. Даже когда мы жили в Москве. Единственное, где он мог остаться, это у друга, Ромки, соседа из последнего подъезда, но теперь даже этот подъезд находился аж в десятках километров отсюда…

Так, куда мог подеваться Ванька, тем более, в такую погоду?..

В итоге, так и не дождавшись от сына ответа, я решила поискать его самостоятельно. Просто прогуляться по посёлку (благо он небольшой), поспрашивать, может, кто-то его видел…

Нарядившись в огромный полиэтиленовый дождевик и резиновые сапоги, я взяла Герду, застегнула на ней шлейку, зацепила поводком, и мы отправились под ливень.

Уже в процессе я поняла, что моя идея не фонтан. Из-за разгулявшейся стихии народу на улице совсем не было, а единственный встречный прохожий так спешил скорее под крышу и в тепло, что, кажется, даже не дослушав меня, отрицательно качнул головой и побежал дальше.

Обогнув рябящий в отдалённом свете фонарей пруд, я наконец вывела собаку из грязи на асфальтированную дорожку, соединившую главную поселковую улицу и школу, и свернула в сторону многоквартирных домов.

Было очень темно. Освещение, хоть и работало, но его явно не хватало для комфортного обзора, поэтому я не сразу заметила фигуру, притаившуюся у одного из подъездов.

Вернее, я бы и не заметила, если бы не услышала знакомое мне небрежное «Драсти»

Я вздрогнула. Обернулась. И тотчас же узнала силуэт Серёжи.

Он стоял под козырьком. Снова без зонта, лишь в капюшоне от рубашки. Видно, не спешил выходить под дождь. Руки по карманам. Слегка задрав голову, он смотрел прямо на нас с Гердой.

Я на мгновение застыла, совершенно не соображая, как мне дальше действовать. Задержаться? Но зачем? Вернее, почему я должна это делать? Ведь мы с ним едва знакомы… Просто поздороваться и прошуршать мимо?..

Но, не дав мне времени на раздумья, парень уже сам направлялся в мою сторону.

— Здрасти, — повторил он, оказавшись рядом и улыбнувшись мне так тепло, что я на время онемела. — Привет, собакин! — И, искренне радуясь, стал трепать подбежавшую обнюхать его Герду.

— Ты промокнешь, — придя наконец в чувства, сказала я.

— Ну и что? — Он снова задрал подбородок. — Никогда не понимал, почему все так боятся промокнуть. Это же не навсегда, правда? Или, вы думаете, больше не высохнете никогда?

Он кивнул на мой плащ, и я вспомнила, в каком отвратительном, квадратно-угловатом виде перед ним предстала. Это смутило, но, в то же время, чуть-чуть взбодрило меня.

— Ты же тоже в капюшоне? — в ответ поддела я. — В трикотажном, хорошо, но ты же зачем-то надел его?

— А это другое, — выдохнул он, начав наше неспешное движение в сторону центра. — Капюшон и наушники — это не от дождя защита.

— Ты стоял под крышей, — не сдавалась я.

— Я только что спустился.

Он бросил на меня довольно убедительный взгляд. Но мне почему-то хотелось с ним спорить.

— А от чего тогда? — спросила, почти уверенная, что он не поймёт, о чём я снова.

Но он дёрнул плечом.

— От враждебности окружающего мира, — проговорил абсолютно безразличным тоном, словно с листа прочитал.

— А мир что, враждебен? — усмехнулась я.

Он опять кивнул.

И опять посмотрел на меня серьёзно.

Меня уже веселило наше общение. Его мальчишеская запальчивость, безапелляционный тон. Моё состояние рядом с ним. Хотя, это умиляло скорее. Или восхищало даже. С ним было как-то странно… легко, прикольно.

— Тогда почему ты не прячешься дома?

— Дом — это вообще эпицентр… Снимите этот пакет!

Я опять едва не подпрыгнула от неожиданности. Серёжа начал выпутывать меня из дождевика.

— Снимайте! — настойчиво повторил он. — Собака ваша без пакета, я без пакета, не отрывайтесь от коллектива!

— Ты что, хочешь, чтобы я тоже мокла?! — только и успела возразить я, как вдруг оказалась под ливнем в одном лишь домашнем спортивном костюме.

— Знаете, в чём прикол? — Между тем Серёжа встряхнул и начал прямо на ходу сворачивать мой плащ. — Вы можете миллион раз делать привычные вещи и вообще не запоминать их. А можете один раз сделать всё по-другому, так, как вам хочется, — и этот единственный раз вы будете помнить вечно.

— Классно! — обдумав его слова, возмущённо протянула я. — А, по-моему, ты просто хочешь, чтобы я тоже мёрзла!

— Он не греет, — отрезал Серёжа, как раз протянув мне свою поделку.

Я обратила внимание на то, как компактно и аккуратно в итоге оказался сложен дождевик.

А после наконец заметила, что мы остановились. Что уже стоим и смотрим друг на друга. И что у Серёжи глаза горят.

Меня это напугало. А ещё я вспомнила про то, для чего вообще сунулась на улицу. Боже, что я за ужасная мать ехидна, потеряла ребёнка, и вместо того, чтобы его искать, стою и флиртую с его одноклассником!

Всё это не укладывалось в голове. Но, достав телефон и обнаружив в нём наконец загрузившееся сообщение от Ваньки, я немного успокоилась. Он писал, чтобы я не волновалась. Что он с ребятами, с ними всё нормально…

С ребятами… Я снова подняла на Серёжу глаза. Он как раз отвлёкся на собаку. Не исключено, что они были вместе, но как я могу спросить его об этом?.. Сознаться в том, что у меня есть взрослый сын, значит, сознаться в том, сколько мне. Значит, заранее обрубить любые попытки ухаживания. Все эти горящие взгляды, улыбки… Нет, сейчас я этого сделать не могла. Только не сейчас. Когда он прямо напротив, такой… весь мокрый…

— Если я заболею, ты будешь виноват, — опомнившись, шутливо предупредила я.

И хотела пойти дальше, но Серёжа, уже нарочно, преградил мне дорогу.

— Согласен.

— Будешь должен! — ещё раз, надеюсь, более убедительно, погрозилась я.

— Тогда и вы мне кое-что должны! — сказал он вдруг абсолютно серьёзным голосом.

— С чего это? — всё ещё улыбаясь, деловито поинтересовалась я.

— С того, что вы меня обманули. В вашей парикмахерской нет телефона. Ни телефона, ни администратора. — В его глазах сверкнуло что-то похожее на обиду. Я поняла, что это сильно его задело. — Так как к вам записаться? — довольно несдержанно переспросил он.

Я растерялась, не знала, что ответить. Серёжа тоже молчал долго. Говорили наши глаза. Я читала по ним его эмоции. Он пытался читать меня, или просто ждал чего-то…

— А не надо никуда записываться, — наконец сказала я.

Точно таким же серьёзным тоном.

Продолжая так же неотрывно глядеть в глаза ему.

Зная, что он всё поймёт, и что это станет точкой.

Но я решила, что эта точка должна быть поставлена сейчас.

Пока ещё не поздно. Пока у нас у обоих ещё есть шансы…

Глава 10

Сергей

Воскресенье выдалось не лучше субботы. Во-первых, я, считай, не спал, поскольку, придя домой, обнаружил в своей комнате Дена. Видно, они с Лилькой опять погрызлись, и он решил, что на свете нет для него более подходящего места, чем моя кровать.

Попытки выкурить его оттуда не увенчались успехом: Лилька стала вопить, чтобы я его не трогал, чтобы он, козёл такой, выспался, протрезвел наконец, и всем снова стало здорово. А я, видимо, не в счёт. Наверняка, и Малая тоже.

Во-вторых, оставшиеся полночи меня грузила мамка. Она тоже насинячилась и принялась жаловаться мне на Лильку. На то, что та повесила Малую ей на шею. И как она устала вообще. Потом до отчима добралась, по нему катком проехалась. Потом вспомнила про меня, точнее, про моих «фанаток», как она их называла. Что одолели, как всегда, все стены в подъезде исписали, что дежурят там днями и ночами, прохода ей не дают… И ещё около часа подобного сочинительства.

Мамка всегда утрирует. Никаких «дней», «ночей» и «проходов» там в помине нет. Я не спорил, потому что знал, что ей всего лишь нужно выговориться. Пообещал попозже раскаяться, и она сразу переключилась.

Потом она придумала, чтобы я ей пел. Просто сидел с ней рядом, наливал стопку и пел ей «Северный ветер тихо ветви колышет», или «А ты опять сегодня не пришла», или «хотя бы Петлюру». В общем, что-то заунывное. Даже без гитары, которую я забыл у Тимониной. В обычные дни она ненавидит, когда я пою. То есть, её это почему-то выбешивает. Только слышит звон гитарных струн — тут же давай верещать и накидывать мне задач всяких. Зато, если к нам приходят гости, или вот в такие минуты, она сама становится моей фанаткой. Начинает либо хвастаться мной, если перед кем-то, либо плакать, если никого чужих рядом. Говорит, что я богом поцелован, и что, когда женюсь и оставлю её, она станет старой, никому не нужной и, естественно, сразу «сдохнет». Это уже я ненавижу. И саму стадию «сдохну», и то, что я якобы такой неблагодарный. Потому что чаще в нашем доме звучит прямо противоположное.

Серёжа, когда ты уже повзрослеешь?.. Когда вы все перестанете тянуть из меня жилы!.. Быстрее бы ты женился уже…

Я даже подумал вернуться к Тимониной. Если не жениться, то хотя бы просто поспать у неё немного. Но, в конечном итоге, вырубился прям за кухонным столом.

В общем, в клуб я завалился не в самом лучшем расположении духа и не слишком-то заряженным на выступление. А там на меня налетела Валерьевна:

— Серёга! Ну, Серёга! — прокричала она истерично, пробегая мимо нас с Труниным. — Я тебя убью!

— Чё такое? — спросил я у Трунина.

— Блин, Сег, ты ж не знаешь ничего… Ты ж вчера, когда ушёл, там такое, сск, было…

— Не томи, умоляю, — зевнул я.

— Короче…

И Трунин обрисовал мне всё в красках. Если отжать воду и мат: у Тимониной в ноуте обнаружились мои фотки, а ещё видео, где мы с Леськой целуемся. Леська об этом, естественно, сразу узнала и, естественно, тут же попёрлась убивать Тимонину. Итого: минус две артистки на сегодняшнем открытии сезона. Плюс дико жаждущая моей крови Валерьевна.

— Серёжа, где инструмент?!

— Я его забыл, Татьяна Валерьевна.

— Бегом за инструментом!!!

Попёрся всё-таки к Тимониной. По пути потух окончательно, потому что в памяти закрутилась вчерашняя встреча с парикмахершей. Всё офигительно. Она меня отбрила.

Пришёл, постучался. Тимонина не сразу, но выползла. Заспанная, но вроде живая.

— Серёжа?..

— Здарова, Тимонина. — Я завалился внутрь. — Гитару дай.

— Сейчас! — Она убежала.

Не знаю, что она там делала, но, устав ждать, я просто съехал по стене на корточки. Закрыл глаза на минутку, упёрся лбом в ладони.

— Серёнечка, что с тобой? Тебе плохо?

— Всё отлично у меня. — Я выпрямился в рост. Обнаружил, что Тимонина переоделась. В какой-то халатик коротенький, чулки и туфли. Я стал ржать. — Тимонина, ты чё, перегрелась? Ты куда так вырядилась?! «Русского» петь в этом собираешься?

Она взяла меня за руку.

— Иди сюда…

— А, не! — упёрся я. — Остынь уже, я сказал тебе, я с тобой не буду…

— Ну, почему?!! — задёргалась она. — Почему ты с Леськой да, а со мной нет?! Чем я тебе, блин, не нравлюсь?!!

— Не нравишься, и всё! Чё ты пристала ко мне?! Отвянь! Вон парней куча, с Труниным мути, он тебя хочет!

— А я его не хочу, я тебя хочу, Серёнечка! — Она снова стала ко мне лезть. — Я тебе обещаю, я ничего от тебя не буду требовать… — Пока я от неё уворачивался, скинула халатик с себя. Осталась в одном белье. — Слышишь? Хоть с другими можешь быть, только ко мне приходи иногда… Ну пожалуйста, солнышко, ну ты же тоже этого хочешь…

— Да Тимонина! — Я оттолкнул её, она чуть не шлёпнулась. Выругался матом, взбесила. — Ты чего, дура совсем?! Ты себя уважаешь, или нет?! Это не смешно уже, я к тебе близко не подойду, если ты ещё хоть раз такое выкинешь! Не трогай меня, поняла?! Я к тебе нормально отношусь, но если ты будешь так дальше…

— Я больше не буду! — завопила она со слезами. — Клянусь, Серёнечка, больше не буду!!! — И вцепилась в меня, как родная, повиснув на шее.

И застыла.

Минута, наверное, прошла. Я немного отдышался. Она тоже прекратила хлюпать.

— Тимонина… Отпускай меня, задушишь… — первым заговорил я. — Гитару давай. Сама собирайся, на концерт идём…

После этого у Тимониной мозги встали на место. Может, временно, не знаю. Но на концерте она вела себя адекватно. Снова прикалывалась что-то, шутила со мной. Я немного опасался её поначалу, но потом постепенно расслабился.

Только на сердце было как-то паршиво. И вместо согласованного с Валерьевной «Музыканта» Никольского я зарядил «С тобой» Макса Иванова. Проорался, выплеснул всё лишнее, народу понравилось.

Парикмахерши среди зрителей, конечно же, не было.

Марина

Я сама не ожидала, что этот разговор с Серёжей так на меня подействует. Меня буквально трясло. Даже когда я дошла, чуть ли не бегом добежала до дома.

Что-то делая на автомате, снимая шлейку с Герды, протирая ей лапы, я видела Серёжины глаза. Его тоску, надежду, обиду, — всё, что, я знаю, навсегда вонзится мне в память. Прорастёт в моём сердце. Пустит там корни.

Мне было больно, я плакала. Старалась держаться, но слёзы сами заструились по лицу. Наверное, это стресс.

Я себя уговаривала, что сделала всё правильно, что так будет лучше для нас обоих. Что лучше сейчас, чем потом. Что потом было бы поздно…

Что я, как более старшая, более мудрая, как ж е н щ и н а, должна была прекратить это. Оборвать, задушить в зачатке зародившуюся между нами «неправильную» симпатию. Даже не симпатию. С моей стороны, что самое ужасное, это что-то большее. Это что-то огромное, неконтролируемое. То, что я однажды не в состоянии буду сдерживать. Меня тянет к нему, тянет безумно. Он объективно самый красивый парень из всех, что я когда-либо знала. Он моя несбывшаяся когда-то мечта. И я уже схожу с ума рядом с ним. Так что же будет дальше?..

А ничего не будет. Мы перестанем видеться. Пересекаться, общаться. Наваждение постепенно схлынет. Пелена перед глазами развеется. И я наконец увижу, что он обыкновенный мальчишка. Незрелый, мечущийся, агрессивный подросток. Да, возможно, внешне симпатичнее многих. Да, возможно, снаружи он и дальше будет мне нравиться. Я буду издалека любоваться им, как красивой картинкой, как в первый день знакомства. Но уже не стану идеализировать.

Я и сейчас замечаю его недостатки. Несовершенства, о которые мы могли бы споткнуться на том пути, что уже не пройдём вместе. Если покопаться, он действительно не подходит мне. Мне нужен надёжный, мудрый, крепко стоящий на ногах, заботливый и серьёзный м у ж ч и н а. А Серёжа слишком юн. Эгоцентричен, резок, несдержан… Безответственный, избалованный, наверняка поверхностный и озабоченный, как и все в его возрасте… Он мне не подходит!!!

Он не подходит мне. Ему необходимые годы, чтобы стать тем, кем он, я надеюсь, рано или поздно станет. Возмужать, много чему ещё научиться. А мною подобные уроки уже усвоены. Мы разные. Мы не смогли бы найти точек соприкосновения. У нас не было бы будущего, даже если представить, что всё возможно.

Чёрт, ну почему же так тяжело мириться с этим? Почему так хочется «один раз сделать всё по-другому» и запомнить этот раз навечно?..

Всё прекратилось с возвращением Ваньки. Мои слёзы, душевные муки и внутренний раздрай тут же выцвели и померкли, как только я увидела его лицо.

— Ваня, что с тобой? Что случилось? — испуганно потянувшись к его опухшему носу и разбитой губе, спросила я.

Но он лишь шарахнулся от меня и молча проскользнул в свою комнату.

Я ждала его больше получаса, изводя себя разными страшными мыслями и предположениями. Почему-то страшнее и невыносимее всего мне было думать о том, что это мог сделать Серёжа. Что именно он тот «борзый дебил», с которым у Ваньки сразу не сложились отношения.

Я чувствовала, что это он. Но не хотела знать этого.

Ванька лёг спать, так ничего и не сказав мне. Не спросив даже про Герду, которую мне пришлось вместо него выгуливать.

А ближе к ночи мне начал написывать Игорь.

Глава 11

Сергей

В понедельник Трунин поймал меня ещё на подходе к школе. Они с пацанами торчали на крыльце, грелись на солнышке, ржали и обсуждали последние новости.

— Сега, здарова! — Мы на ходу поприветствовали друг друга. — Как она? Слышал про Новенького?

— Чё мне про него слышать?

— Ну, что кто-то его отфигачил…

Толкнув перед нами дверь, я даже мельком взглянул на Трунина.

— Это не ты, не?

— Ты дебил, Юрец, нафига он мне нужен? Это Лебедь. Стопудово.

— Лебедь говорит, что это ты.

— Чё?!

В этот момент мы в какой-то толпе поднимались по лестнице, и тут на меня с лёту наскочила Леська.

— Ты охренел, Аверьянов?! — жёстко ткнув в плечи меня, завопила она. — Ты нахрена это сделал?!

И зарядила мне по черепу. Я даже опомниться не успел. А когда опомнился — первым порывом было стереть её в порошок, но Трунин предупредительно влез между нами.

— Эй-эй, Сега, тихо, тихо…

— Ещё раз ты так сделаешь… — цедил я Леське прямо в задранный нос, со злости приперев её к стенке.

— Чё будет?! — продолжала вытыкиваться она. — Тоже побьёшь меня? Ну конечно же, ты же в этом мастер!

* * *

— Чё она хочет от меня? — проныл я Трунину уже в классе, приветственно кивнув всем присутствующим.

Лохматого ещё не было. Тимониной тоже.

— Так понятно чё. Бесится. Ты ж её на Машку променял, она теперь вас обоих уничтожит.

— Что?! — возмутился я. — В смысле, «променял»? Я чёт не втыкаю.

— Ну, у вас же с Машкой было?

— Было что?

— Ну…этот… джохан-похан… — усмехнулся Трунин. — Шпили-вили… Короче, секс, ё-моё!

Я рухнул на парту, на руки, секунд десять лежал так молча. Потом пробубнил:

— С чего вы это взяли?

— Так Машка сама сказала…

Тут, как по заказу, появилась Тимонина. Я резко, с грохотом стула, встал.

— Тимонина, стопэ! Чё у нас там было с тобой?!

В классе вместо вечного бубнежа как по щелчку установилась тишина. Даже входящие следом Леська и Бекетова в дверях застыли. Даже лампы на потолке перестали трещать на какое-то время.

— Что. у нас. с тобой. было? — жёстко повторил я, двинувшись прямо на Тимонину.

Она стояла по центру класса, у доски, вся раскрасневшаяся, как рак, сгорбленная и потерянная.

— Ну, п-поцеловались, — промямлила, когда я навис прямо над ней.

— И? Что ещё?.. — продолжил давить я.

Но тут нас прервал противный голос Лохматого.

— Не по-мужски! — крякнул он из-за девчонок, вытянув шею. — Ведёшь себя не по-мужски. Зачем ты её позоришь?

— А тебе-то чего?! — тут же зацепился я. — Тебе что, мало было?! Чё ты лезешь?!

Если честно, так хотелось втащить ему! Вернее, мне просто нужно было выпустить наконец пар, хоть на кого-нибудь. Но Лохматый, как обычно, не дал мне такой возможности.

— Да ничего, — пробубнил он под нос себе.

И, прямо мимо меня, не глядя в глаза мне, словно нарочно выбешивая, серой тенью просочился к их с Леськой парте.

* * *

Уже после, во время уроков, когда остыл, я понял, что теперь все так и будут думать, что это я накостылял Лохматому. Ну, и пускай думают. Мне до лампы. Одинаково вообще. Больше грузило то, как поступила со мной Тимонина. Я был уверен, что хоть она ко мне серьёзно, а получается, я ей тоже нужен в качестве трофея. Чтоб Леське нос утереть, перед девками выпендриться, и тэдэ и тэпэ… Все для всех пустышки, звёздочки на погонах. Все всем нужны лишь для того, чтобы почёсывать своё грёбаное ЧСВ.

Таким вот тухлым я проходил всю оставшуюся половину дня. Трунин даже с косарём своим не лез, не хотел, видно, нарваться на грубость. Я б, вообще-то, сам отдал ему косарь. Проблема в том, что у меня его не было.

Просить у мамки или Лильки — это легче вздёрнуться. От летнего заработка в карманах только копейки. Хоть на улицу иди, побирайся, в самом деле…

С таким головняком я вечером выгуливал Малую. Ну, или она меня. Она на каталке своей ехала, впереди, а я плёлся сзади, уткнувшись в сеть и пролистывая объявления.

Тут навстречу мне Трунин с девчонками.

— О-о-о, Сега! Здарова!.. Привет, Серёжка!..

Все принялись обниматься, даже малолетки меня в щёки поочерёдно чмокнули. Только потом я заметил Тимонину, она ко мне так и не подошла. Обиделась, наверное.

— Ты чего, сёдня в няньках? Идём с нами! Мы на заброшку, давай с нами, заворачивай!

— Не могу.

— Идём, идём! Малая, заворачиваем… — И Трунин за ручку развернул каталку в противоположную сторону.

Мне, в принципе, было поровну. Всё, что от меня требовалось — это часа на два обезвредить Малую, этим я и занимался.

По пути заметил, что Трунин теперь с одной из малолеток. Он всю дорогу ей локоть на хребет закидывал. А её подружка, Ялтина сеструха, похоже, пыталась клеить меня. Только мне на это тоже было поровну.

— Какая у тебя сестрёнка хорошенькая! Прям куколка! Беленькая, глазастенькая такая, а кудряшки!..

— Угу, — не вникая, кивал я, не отрывая взгляда от экрана.

— Ну Серё-о-о-ож, ну ты чего совсем не следишь за ней?..

Потом из-за меня свернули за школу. На заброшку с Малой нельзя, там мусор, осколки, всё такое. А за школой у нас футбольное поле и турники. Есть ещё баскетбол, правда, но там, как обычно, кольца сломаны.

Сделали привал на турниках. Трунин развлекал девчонок. С одной всё обжимался, вторая пританцовывала под орущее у него из кармана радио. Тимонину вообще не слышно было, пока она ко мне не подъехала.

— Серё-о-онь… — Опустившись на лавку, она оставила между нами пионерское расстояние. — Серёж, можно с тобой поговорить?

— Чё надо? — не глядя бросил я.

— А ты чего такой грустный сегодня?

Я молчал. Она сколько-то пыхтела опять, решалась, потом заговорила снова.

— Серёнечка, солнышко, ну прости меня пожалуйста… — Я молчал. — Ну прости, слышишь? Я это не специально. Просто она меня вывела… Ковалёва эта… дура… Она сама всё орала «Было?», ну, я и сказала в итоге «да»…

Я всё равно промолчал. Потом встал, скинул наушники и телефон на лавку, рубашку, попёрся на брусья упражняться. Зацепился языками с Труниным.

Мы что-то ржали, а потом придумали играть в «лесенку». Я Трунина, конечно, уделал. Его малолетка едва не переключилась на меня.

А потом Малая раскапризничалась, и ещё смеркаться стало. В общем, закруглились мы и попёрлись по хатам.

И вот идём мы, и тут Трунин меня в бок толкает. Я поднял глаза — а там моя парикмахерша. С ней какое-то тело невнятное. Плохо было видно уже, туман сгустился, но, кажется, они заворачивали на Татарку.

— Слышь, это, по-моему, Новенький, — шепнул мне Трунин.

— Не гони, — не поверил я.

— А если он, прикинь?

— Кто она ему, мож, сестра? — предположил я.

— А может, мать?

— Ты дебил? Скажи ещё "бабушка".

Трунин заржал и одним шагом догнал свою малолетку. Повис на ней отточенным движением, его место тут же заняла Ялтина сеструха. Она что-то лезла опять, кажется, снова спрашивала про Малую. А я всё ещё смотрел туда, в низину, в сторону пруда.

Глава 12

Марина

— И долго ты собираешься так мужика мурыжить? — пытала меня Людка в перерыве между клиентами, неаккуратными взмахами щётки разметая по полу состриженные волосы.

Я зашла к ней в парикмахерскую по пути. Мне самой нужно было в пункт выдачи интернет-магазина, примерить и забрать уже наконец заждавшуюся меня там обновку.

— Не знаю, Люд, я не уверена…

— В чём ты не уверена? что Игорёк — хороший мужик? Послушай меня, старую кошёлку, у меня глаз намётан… Да, не олигарх, конечно. Да, не супер-красавчик… Но нахрена тебе красавчик, ты скажи? Чтоб налево бегал, как твой Мишка? Оно тебе надо? Я тебе говорю — бери! Игорь нормальный мужик, весёлый, к тому же с руками. А у тебя дом. И сын, между прочим. А ребёнку, между прочим, тоже нужен мужской пример перед глазами…

— Они с Мишкой видятся, — устало пояснила я.

Эта была болезненная тема. Я не запрещала Ваньке общаться с отцом. Просто почему-то думала, что, после всего, что случилось, он сам не очень-то этого захочет. А на днях узнала, что они встречаются почти каждые выходные.

— Ну, Мишка какой ему пример? Не пример, а козёл! Научит сына руки распускать. Я вообще удивляюсь, как ты с этим миришься!

Я тяжело вздохнула, а Люда продолжила:

— Так вот. Ты меня не отвлекай! Короче, когда твой Игорь в свой Урюпинск уматывает?..

— Не в Урюпинск, а в Самару. Завтра утром поезд.

— Значит, сегодня ты должна остаться у него! — Я закатила глаза, и Люда, нахмурившись, перешла на ещё более нравоучительный тон и стала называть меня по-особенному: — Значит так, коза! Послушай меня: не дашь ему сегодня — потеряешь мужика! Он и так за тобой аж с сентября месяца бегает, сколько можно уже! Не маленькие, поди, дети! Говорю тебе, не будь дурой, бери мужика за… В общем, не отпускай его в этот самый его Урюпинск неудовлетворённым, уяснила?!..

Ещё до разговора с Людкой эта тема никак не выходила у меня из головы. Мы общаемся с Игорем уже третий месяц. С одной стороны, казалось бы, не такой уж большой срок. Но с другой… Кто-то со второго дня знакомства уже совместный быт начинает, а я всё держу взрослого, как скажет Люда, «матёрого» мужика на «голодной диете»…

Я и сама понимаю, что так вечно продолжаться не может. Что, рано или поздно, терпение у Игоря лопнет, и что он поставит вопрос ребром. Но так и не могу решиться перешагнуть ту черту, за которой наши отношения уже нельзя будет назвать несерьёзными. Хотя Игорь не раз намекал и даже в открытую предлагал мне остаться у него на ночь. Или, если не хочу в общаге, то он бы снял нам номер в приличном отеле. В общем, как только он ни уговаривал уже, но я продолжаю отнекиваться.

Почему? Я и сама задаю себе этот вопрос. Ведь, соглашаясь на первое свидание с Игорем, я прекрасно отдавала себе отчёт в том, что делаю. Я хотела забыть Серёжу, перестать думать о нём, погрузиться в новый роман полностью… Но… не получается…

Дурь под названием «красивый мальчик» так и не выветрилась из моего сумасшедшего мозга. Более того, однажды утром, выглянув в кухонное окно, я обнаружила, что из него вполне неплохо просматривается дорожка к школе… Та самая, по которой аж с первого сентября курсирует мой Ванька. И та же, на которой примерно в восемь утра каждый будний день можно видеть Серёжу.

Словом, я продолжаю сходить с ума. Моё сердце тихо тикает в ожидании чего-то большого, значимого. Того, что перевернёт мою жизнь, встряхнёт и изменит саму меня. Какое-то смутное, не совсем осознанное, но вполне самостоятельное чувство постепенно разрастается у меня внутри… И я томлюсь и тоскую…

А завтра у Игоря поезд. И сегодня решающий вечер, когда я должна укрепить наконец наши отношения и пообещать Игорю ждать его.

Сергей

Мою днюху, как обычно, отмечали три дня. В первый день, точнее вечер, культурно: на заработанные за полтора месяца миллионы я притаранил всю нашу компанию в «Якиторию». Второй и третий дни — праздничные выходные — мы провели у Трунина на даче. Там уже никакой культуры не было. Зато было весело.

Проснувшись утром в воскресенье, я еле-еле продрал глаза. Выполз из-под девахи, имя которой так и не вспомнил, с головной болью обнаружил, что мы до сих пор на даче.

Холодный деревянный дом, скрипучие половицы, какие-то полумёртвые туловища кругом…

Вытянув из щели между кроватью и креслом свою зафаченную куртку, я накинул её прямо на голый торс и спустился по шаткой лестнице.

Внизу, на кухне, оказалось чуть веселее: там уже шарахались парни. Такие же зомби, как и я, задубевшие, хмурые.

— Сск, печка… — бубнил Трунин, тыкая единственную кнопку на конвекторе. — Гори, гори, блин, ясно…

— Чё так холодно? — выдохнул я паром изо рта.

— Да, блин, походу электричество кончилось…

Тут нарисовалась Настя, Трунинская малолетка. В одном его свитере и шерстяных носках. Я зыркнул на Трунина, но он сделал вид, что не понял моего взгляда.

— Всем привет! Юрчик, где у нас тут туалет?

— Там же, где вчера, Настён, на улице…

Когда она, пища что-то про безразмерные сапоги, скрылась за дверью, я схватил первое попавшееся под руку — это оказалась почти пустая баклажка — и с размаху метнул её Трунину в череп.

— Да Сега, блин! — едва увернувшись, дико завопил он. И, тут же подобрав, швырнул её обратно. — Отстань ты уже, я сам всё знаю!

— Чё ты знаешь, дебила кусок! — продолжал атаковать я. — Тебя посадят, Юрец! Я тебе сразу говорю, я тебе передачки таскать не намерен!..

Так мы орали и скакали, пока всё вокруг не перевернули и не перебаламутили всех, кто ещё питал надежду выспаться. Чуть саму Настю не затоптали случайно. Потом они с Труниным упали на диван, а я смылся от вчерашней девахи на улицу.

Вышел ещё и потому, что мамка как раз звонила, нужно было ответить.

— Да, ма?

— Серёжа! Ты у меня живой вообще? Ты домой возвращаться когда собираешься?

Ну здрасти, вспомнила. Я напряг больные извилины.

— Всегда собираюсь, мам.

— Когда, говорю?

— Вечером.

— Нет, вечером у тебя концерт, ты забыл? Мне Татьяна Валерьевна звонила. Ты почему репетиции прогуливаешь? Давай прямо сейчас собирайся, ты мне нужен…

Короче, мамка так насела, что мне пришлось идти прощаться с Труниным «прямо сейчас». Он выполз меня проводить. Сыпал первый снег. Мы повысунули языки и им позавтракали.

— А чего так рано, может, попозже вместе поедем? — Трунин кивнул на дядь Женину «газель», на которой мы в последнее время подрабатывали.

Трунинский дядька должен был приехать сюда вечером и увезти нас на ней.

— Не могу, у матушки там острая шмоточная недостаточность. Вечером в ДК тогда встретимся. Гитару не забудь, окей?

— Ладно, братан, давай, тогда до вечера…

Только добравшись до города, я вспомнил, что ещё не умывался. Обтёр лицо горсткой снега, купил в ближайшем магазинчике воды и пачку «орбита», закинулся всем этим под завязку и двинулся к высотке на Риге.

Мамка скупила половину онлайн гипермаркета, нужно было срочно забрать, иначе она бы меня порвала как Тузик грелку.

Хотя, если честно, дело тут было не в мамке. То есть, я бы не согласился сломя голову лететь в какой-то непонятный вообще ПВЗ, если бы он, например, располагался по другому адресу.

Я всё ещё думал иногда о парикмахерше и просто не мог упустить такого шанса увидеться с ней.

Надеясь, что сегодня её смена, я вошёл в здание.

Глава 13

Сергей

Офигительно. Парикмахерши нет…

Пока я в растерянности залип на пороге, меня засекла какая-то виляющая задом под «I Saw You Dancing» тётка с веником в неженских руках:

— Молодой чек, чё хотел? — Она взмахнула им в мою сторону.

Наткнувшись на её насмешливый взгляд, я мотнул головой и думал было мимо просочиться, но она прицепилась:

— Мож, постричься? Давай постригу тебя? Садись туда!

Она задала вектор в сторону кресла.

— Нет. То есть, да… — начал соображать я. — Только у вас тут девушка работала…

— А, так ты к Маринке? Ну, чё ж ты… она ж сегодня выходная! Записать тебя, что ли, к ней?..

Так у меня появился её номер. Зачем — не знаю. Но пока я вбивал его в контакты, едва не забыл, для чего сюда приехал вообще. Хорошо, хоть на выходе из высотки меня подловила мамка.

Она позвонила опять, и я про неё вспомнил.

— Серёжа, ну ты на месте уже? Слушай, я там тебе код кинула… Я ж тебе тоже кое-что заказала, ты примерь, хорошо? Если не подойдёт, сразу сдашь, ты меня понял? Там такая толстовочка, худи, ты сразу его увидишь, оно белое. Молочно-белое, тебе очень подойдёт. Ну, если не подойдёт, ты его сдай сразу только, хорошо? Оно не оплачено. Серёжа, ты меня понял? Белое худи примерь, остальное забирай всё просто и вези мне…

Так и не дождавшись в этой трескотне паузы, я просто молча обрубил вызов.

Направился в пункт выдачи. К счастью, довольно быстро получил ворох мамкиных шмоток. Сразу же выудил «белое» из них и, завидев первое попавшееся зеркало, расстегнулся и собрался было скинуть с себя куртку. Только тут обнаружил, что забыл у Трунина футболку свою. Постоял, повтыкал, забил. Решил прямо перед работницей пункта устроить бесплатный стриптиз, но она принялась верещать и гнать меня в примерочные.

Дальше всё происходило как в тумане…

Почему-то изначально мне даже в голову не пришло, что за закрытой шторкой может кто-то находиться.

Я был немного на взводе, ни о чём не думал. Просто хотел побыстрее сделать то, что от меня требуется…

В общем, не разбираясь, одёрнул шторку, а там моя парикмахерша. Глаза испуганные. Прижимала что-то к груди. Я только заметил её плечи голые и в зеркале застёжку бюстгальтера. Она оказалась в одном белье. Но, даже осознав это, я всё равно не шелохнулся. Стоял и смотрел так, как дебил. Секунду. Вторую…

Башка не работала. Кровь хлынула не только к вискам. Краем мозга я понимал, что жутко туплю, что мне нужно немедленно извиниться и испариться вообще с этой планеты, но никак не мог себя заставить. Дикая смесь каких-то спутанных эмоций завладела моим контуженным ситуацией разумом. И, видимо, парализовала, потому что я продолжал нахально на неё пялиться. Даже не в глаза уже. Просто ошарашенно созерцал её красивое тело в отражении.

А потом мой взгляд сфокусировался на её губах. Они шептали беззвучное «пожалуйста». Это слово отрезвило меня. Наконец-то мозг включился, и я дёрнулся в сторону в попытке исчезнуть.

Но внезапно меня рывком затянуло в кабинку.

Марина

Я не знаю, что это было. Какое-то полное, абсолютное безумие. Победа сиюминутного над рациональным. Миг, когда вселенная со всеми её законами рухнула, как карточный домик, и мы остались одни.

Я ощущала тепло его кожи, соприкасающейся с моей кожей. Громыхание сердца, бьющегося прямо напротив в унисон с моим. Мятное дыхание, запах… Боже, меня сводил с ума его запах.

Он был не мальчишкой в этот миг — мужчиной. Сильным, очень красивым мужчиной, прижимающим к стенке моё полуобнажённое тело. Миллиметры между губами, упёртый в лоб лоб, туманный взгляд… одновременно такой пугающий и нежный…

Я думала, он меня поцелует. Да что там врать, я сама безумно хотела этого! Время остановилось. Кожа. Сердце. Дыхание. Он дрожал. Его трясло изнутри.

Я тоже вся дрожала под ним. И тоже не решалась.

Секунды. Его глаза. Безумно красивые. С расширенными зрачками и целым космосом где-то там, глубоко, по ту их сторону.

Ресницы…

Сглотнув, я наконец шевельнулась. Нерешительно поднесла пальцы к его приоткрытым губам.

И спугнула. Он оторвался резко. Оставив после себя ощущение холода, опустошения. Исчез, как будто привиделся мне.

Я обхватила руками голову и съехала вниз по этой самой стенке. Меня колотило.

Боже мой, что я наделала?..

Глава 14

Марина

— Вообще-то, я не знал, какое шампанское выбрать. Там, внизу, их мало, а в магазине напротив у меня глаза разбежались. Подумал, что тебе понравится что-нибудь традиционное, я угадал? Бармен здесь мне предлагал какое-то, но я название не запомнил… Только вот бокалы… А, тут есть бокалы! Не бокалы, а стаканы, но нам какая разница, да, Мариш?.. Мариш, ты меня слушаешь вообще?

— Что? — я отвлеклась от мыслей, в которые сегодня весь день проваливалась.

Игорь замер посреди номера с бутылкой моего нелюбимого «Советского» в руках.

— Что-то ты странная сегодня, молчишь всё. Что-то случилось?

Подсев ко мне, он провёл по моей спине ладонью. Меня передёрнуло.

— Нет, — я машинально отстранилась. — Просто не по себе как-то…

Принявшись сражаться с пробкой, Игорь пустился в длинные размышлизмы о пользе и вреде расставаний. Я рассеянно кивала, угукала, возможно невпопад, и продолжала витать в облаках. А именно, вспоминать каждую мельчайшую деталь своего утреннего грехопадения.

Как я вообще могла сделать то, что сделала? Как я могла вцепиться в мальчишку, годящегося мне в сыновья, притянуть его к себе и едва не поцеловать? У меня что, вообще мозг отказал? Он же смотрел на меня, почти что голую! Я должна была завизжать, или что там в таких случаях делают нормальные женщины? Прогнать его, выставить, а не усугублять свой позор в разы…

Не-е-ет, я давно уже не нормальная. Я чокнулась тогда, когда запала на него, как девчонка. Теперь уже поздно задумываться о моём душевном здоровье. Плохо только то, что отныне он тоже в курсе этой моей маленькой проблемы.

Плохо. Ха, смешно! Это не плохо, это просто к а т а с т р о ф а! После этого всё, что я могу сделать, чтобы хоть как-то отмыться от позора — это действительно его усыновить. Он же не станет на всех углах кричать о том, что его мать — психбольная или маньячка, правда?

Боже мой, что я натворила…

Детали, детали… Он был в куртке. Распахнутой светлой куртке, под которой почему-то ничего не было. Это странно. Я ярко запомнила это ощущение — его тёплая кожа в контакте с моей. Его упругое, жёсткое тело… источающее жар и напряжённое… о, боже, позор мне… во всех местах…

Впервые мы разрушили барьер личного пространства, и сразу же так кардинально…

Половина шампанского выпита. Игорь приступает ко второму акту дурной постановки под названием «наше прощальное свидание». Его рука у меня на бедре. А я в платье. Я надела платье и чулки, а ещё красивое бельё, гораздо приличнее того, что утром лицезрел Серёжа. Я готовилась.

Боже мой, я полная дура! Я готовилась к свиданию с Игорем, всё ещё видя перед собой затуманенные серые глаза. Ощущая запах другого мужчины, парня. С примесью пост-алкогольного — это я тоже поняла. Ужасно осознавать, что от Серёжи разило спиртным, а меня это не оттолкнуло даже. Ужасно понимать, что я испытываю к нему не только платонические чувства. И сегодняшний мой «заскок» это подтвердил. Ужасно, всё ужасно…

— Ты ж моя милая, — бормочет мне в шею Игорь. — Наконец-то… Наконец-то… Я так ждал…

Какое-то время я терпела. Зажмурившись, мысленно уговаривала себя, пыталась настроиться на нужный лад и получать удовольствие. Надо отдать Игорю должное: он правда старался мне его доставить. Проблема не в нём — во мне. Это для меня его губы были не теми. Его руки — не т е м и. Мне нужны были другие тактильные ощущения, другой запах.

После того, что произошло утром, я невольно, подспудно сравнивала. Мне не хватало той крепости мышц, той упругости кожи, того напряжения и той пресловутой химии, что случилась у нас с Серёжей. Той искры. Я понимала, что Игорь другой, и что он не виноват, что у меня больная фантазия. Но ничего не могла с собой поделать — меня не зажигали его прикосновения.

Не выдержав мук совести, я едва не оттолкнула его в самый ответственный момент. Но, к счастью или нет, он этого не заметил.

Утерев пот с лица, он отвалился на кровать.

— Фух, прости… Ты не успела?

Вместо ответа я потянулась к шампанскому и, уже более не строя из себя приличную — ни к чему, — стала допивать его прямо из горлышка.

В висках шумело. Я чувствовала себя какой-то опустившейся, грязной. Не знаю почему, наверное, потому что моя совесть была не чиста.

Но, поборовшись с собой, усилием воли прогнала из взгляда разочарование и чувство вины и как можно теплее посмотрела на Игоря.

— Что это значит? — тут же повеселел он. — Это ты вся такая загадочная сегодня?

И зачем-то принялся тыкать меня в бок. Я завизжала.

— Ай, Игорь, не надо, не надо!

В голове мелькнула мысль, что со стороны я, вероятно, выгляжу, как проститутка. Пьяная, визжащая девка, цена которой три копейки.

Чёрт, ну почему всё так? Разве об этом я должна сейчас думать, разве так себя чувствовать?

— Ладно, пора! — вздохнув, Игорь поднялся с кровати, натянул джинсы и свитер с «косичками» и обернулся на меня: — Ты что, собираешься до утра здесь оставаться?

Его шутливый тон намекал, что подобный вариант им даже не рассматривался, но я его удивила.

— А можно? Не хочу никуда ехать сейчас.

— Ну… — замялся он, — вообще-то, я снял до утра… Да там вообще-то по часам и не сдают даже… только утром мне вставать рано, а у меня ещё вещи не все собраны…

— Так ты иди, а я просто спать сразу лягу. Мне завтра всё равно на работу, прямо отсюда и дойду тогда.

— Нет, ну это как-то…

Стоило усилий убедить его в том, что мне действительно так удобнее. Что я просто сэкономлю на такси и маршрутке, просто не хочу показываться никому из знакомых в таком виде и просто лягу спать. Однако с этим я справилась.

Как справилась и с ролью заботливой женушки: взяла с Игоря обещание написать мне утром, уведомить, как добрался до поезда, и даже поцеловала на прощанье.

Словом, я вела себя, как настоящая… скотина.

Сразу после его ухода я схватила телефон, думая позвонить Ваньке, но, вместо этого, плохо осознавая, что делаю, начала зачем-то отыскивать в нём один записанный и даже, признаться, заученный как отче наш ещё два месяца назад, номер.

Сергей

Концерт в честь Дня народного единства. Белый верх, чёрный низ. Ненавижу такие праздники — сплошной официоз и ноль веселья.

На репетицию я пришёл, но кислый. Сидел общался с девчонкой, которая пела «Маленькую страну». Ей где-то лет двенадцать, и она жутко прикольная.

Вскоре подгребли Леська с Бекетовой, за ними, как звезда яркая, в вырви-глаз-малиновом костюме появилась Татьяна Валерьевна.

Сразу оторвала меня от «Маленькой страны».

— Серёга, за мной! — скомандовала она и, чуть не задушив нас сладким шлейфом, процокала каблучками в «театралку».

Когда я аккуратно прикрыл за нами дверь, она её на замок захлопнула.

— Бить будете? — осторожно поинтересовался я.

— Да! — выдохнула Валерьевна, поправив длинный белый локон, и, чинно задрав нос, прошла за торец стола, к окну. — Присаживайся!

— Может, я тогда постою лучше?

— Нет, Серёженька, у нас есть целых десять минут, садись пожалуйста.

По тону я уже понял, что Валерьевна намерена снова потрошить мне мозг, и раз даже репетиция ждёт, значит, очень обстоятельно. Этого мне дико хотелось избежать, я, возможно, из-за этого и репы прогуливал в последнее время.

— Не заставляй меня повторять пожалуйста…

— Ну, Татьяна Валерьевна! — взвыл я.

— Садись!

Я плюхнулся на стул и целую вечность без остановки слушал, что виноват во всех бедах галактики. Что из-за меня Тимонина перестала ходить на вокал (это Валерьевна ещё про школу была не в курсе), что я должен сломя голову бежать и спасать её, бедную… После концерта, конечно же, на котором у меня сегодня не будет сольного номера, потому что я, если я помню, своевольничаю. А ещё — аккуратно просить девчонок не гнобить Тимонину. То есть, не просить, а умолять. То есть, по мнению Валерьевны, у меня нет иного выхода, кроме как подлизать Ковалёвой, которая меня, если что, поносит при каждом удобном случае, разные слухи обо мне распускает… и не только слухи, но и руки… Короче, я устал.

Вся эта тема с Тимониной так задрала в последние дни, что я молча выслушал пламенные речи Валерьевны, кивнул в знак смирения, взял свою куртку и свалил из ДК.

И то, что, как сама Валерьевна всегда говорит, «минимум ползала зрителей приходят на концерт ради одного Серёжи Аверьянова», меня уже абсолютно не волновало.

Если честно, я и сам давно подумывал забить на вокал. Даже несмотря на победы во всяких там конкурсах, связывать свою жизнь со сценой я никогда не собирался. А внимания девчонок мне хватало и без него. Всё, что меня там держало — это наша дружная команда, которая всё равно уже распалась на шайки-лейки. Ну, и мамкины незакрытые гештальты, то есть, периодические головомойки, пинки, плюс слёзы умиления и так далее… Ходить туда и каждый раз сдерживаться, чтобы не нахамить Леське?.. А смысл?..

Мне даже курить нельзя было, чтобы не портить связки. Мне, в мои восемнадцать, вообще ничерта не можно было: ни курить, ни выбирать себе девушек (всё, походу, шло к тому, чтобы я женился на Тимониной), ни самостоятельно планировать своё грёбаное будущее.

Я заметил, что уже у зелёного магазина. Застегнул наконец куртку, зашёл внутрь, купил пачку сигарет, самую дешёвую зажигалку, вышел. Закурил, с непривычки позорно закашлялся и, пока с тоской думал, набрать ли Трунину (у него хотя бы гитара), мне пришло сообщение по ватсапу.

Глава 15

Марина

Нет. Он же не знает, что это я. Он же не знает, что это я. У него нет моего номера. Всё, спокойно, у него нет моего номера, значит, он просто проигнорирует это сообщение. Чёрт, а если не проигнорирует? Если он ответит?..

Господи, я правда дура, что я творю! Надо удалить это. Да чёрт, он же уже прочитал! Так, спокойно, он прочитал, не отвечает, значит, просто забил. Возможно, решил, что это какая-то ошибка или очередная его поклонница… Наверняка, у него их немало. Но почему он тогда в сети до сих пор?..

Я носилась как ненормальная, металась кругами по комнате, закусывала костяшки пальцев, нервно взлохмачивала волосы и неустанно вчитываясь в ту чушь, которую некоторое время назад с а м а отправила Серёже.

То есть, это была не просто чушь, а мои точные координаты, точка на карте с добавлением номера в отеле и подписью «Жду тебя».

Ж д у т е б я!!! Боже мой!!! Ничего более пошлого, дешёвого и низкопробного и выдумать нельзя! Как низко я пала! Это конец. Если у него когда-нибудь, чисто гипотетически, появится мой номер телефона…

Я схватила шампанское, залпом допила остатки, закусила уцелевшей от нашего с Игорем «пикника» долькой шоколадки и принялась живо одеваться. Нужно было срочно домой. Потратить последнее на такси, но непременно вернуться туда, где мою обезумевшую горячую голову и разнузданную, разгулявшуюся, чёрт возьми, в кой-то веки женскую сущность остудят груз ответственности и привычные стены.

Господи, я даже Ваньке так и не позвонила!

Чуть не расплакавшись от нервов, я снова села на кровать и, страшно волнуясь, ещё раз открыла мессенджер. Серёжа «был сегодня в 19.30», то есть ровно четыре минуты назад. И прошло уже почти полчаса с того момента, как я ему написала. Может, пора уже расслабиться всё-таки? Может, он правда заблокировал неизвестный номер?

Эта мысль слегка успокоила меня и, не знаю, как так получилось, но я, кажется, задремала даже. Потому что вдруг словно очнулась от стука. Кто-то не громко, но довольно настойчиво стучался в дверь моей комнаты.

Сергей

Я ждал, что она напишет, что ошиблась номером или что-нибудь в этом роде. Так и не дождался.

Как раз стояла маршрутка. Смял в урну окурок и запрыгнул в неё.

По пути старался ни о чём не думать, абстрагироваться. Заткнулся наушниками и всю дорогу тупо пялился в мерцающую за собственным отражением темень.

Дальше стало сложно.

С каждым новым шагом кеды всё глубже проваливались в снег, а в голове вылуплялся очередной дятел, пробивающий брешь в моей решимости. Мысли. Грёбаные мысли. Страхи, сомнения. Десятки дятлов, стучащих мне в череп со всех сторон одновременно.

В какой-то момент меня едва не развернуло обратно. Трус.

И вот дверь. Белая, типа дерево. Гостиница. Приличная, хотя далеко не самая пафосная в городе. Безразличное, уткнувшиеся в телек тело на ресепшене. Пустая гардеробная. Второй этаж. Номер. Что она делает в нём? Вообще, она ли здесь? Может, денсерша с веником прикольнулась? Она могла…

Сука, дядел… Душу его. Вдыхаю поглубже, стучу костяшками пальцев. Размеренно, сдерживаюсь…

Тишина. Никто не открывает… Душить дятлов становится труднее. Стучу ещё раз. Немного требовательнее, но всё ещё не долблюсь, как истеричка. Мысленно отсчитываю, как тикают мои несуществующие наручные часы… Ещё раз… последний…

Да хрен там, либо она мне сейчас откроет, либо я эту дверь с плеча вынесу!..

Наконец за стенкой слышатся звуки присутствия.

Пробегаюсь по себе взглядом. Фак, куртка. Так и не постирал. Надо было в гардеробе оставить. Быстро расстёгиваю. Не успел…

Не знаю, сколько мы простояли в дверях…

Она была в платье, струящемся по фигуре, синем, подчёркивающем её женственность и цвет её глаз.

Так офигенна.

— Серёжа… извини, я… — первой очухалась она, когда я спустился взглядом до высоких сапог и залип на них, догоняя, что она собралась на выход.

— Ошиблась номером? — договорил я за неё. — Я так и понял. Можно?

Она посторонилась. Я шагнул внутрь. Мятая постель, вскрытая бутылка шампанского, фольга от шоколадки. Она была здесь с кем-то?

— Сюда ещё кто-то придёт? — спросил я, повернувшись к ней.

Она отвела глаза и не ответила. От неё пахло алкоголем.

— Окей! — психанул я. — Значит, это судьба!..

Марина

Я никак не могла поверить в то, что происходит. Словно это сон или пьяная выходка моего подсознания…

Серёжа был здесь. Светлое пятно его куртки казалось чем-то сюрреальным в грязном, серо-жёлтом освещении номера…

От него веяло взвинченностью, нервом. Но мне почему-то наоборот стало спокойно от этого, будто он принял на себя и моё волнение тоже.

Я просто досматривала свой сон. Созерцала его, без каких-либо эмоций, без попыток анализировать и предвидеть, что будет дальше. Вероятно, это такая стадия состояния нашей психики, она всегда наступает, когда сильно перенервничаешь. Я не психолог, конечно, к сожалению, по второму образованию я всего лишь бухгалтер…

— Короче, я скажу, а ты как хочешь… — держа руки по карманам и глядя мне в глаза, резко, с вызовом, заговорил он. — В общем, ты мне нравишься. Очень. Даже с перебором. Я, если честно, запарился думать о том, что произошло между нами утром. Поэтому, если ты реально не мне это написала, тогда извини, я уйду сейчас.

— Тебе! — перебила я.

Точнее, что-то изнутри меня. Высказалось и тут же сжалось в точку. Стало страшно. Серёжа замолчал. Несколько секунд он осматривал моё лицо, словно не веря мне.

Боже, какие же у него глаза красивые…

— Ты замужем? — спросил он наконец, так же холодно и даже строго.

Я покачала головой.

— Ты сейчас пьяная?

— Да нет же!

— То есть, ты писала это мне?

— Да, да, да!!!

Не успела я разораться на весь этаж, как меня резко, но мягко прибило к оказавшемуся за спиной зеркалу, на затылок и шею легла прохладная рука, а свет загородило, и стало до дрожи жарко.

— Правда? — прошептал мне в губы Серёжа.

И ничего уже не дожидался больше.

Боже, если это сон, пусть он никогда не кончается…

Он меня целовал. Как же он целовал меня! Так чувственно, одновременно ласково и страстно. Растворяясь в моменте, я не ощущала ничего, кроме вкуса его поцелуя. В целом мире остались лишь его губы, объятия, запах снега, мяты, шуршание распахнутой куртки и теплота нашего переплетённого, смешавшегося в одно, дыхания.

Глава 16

Марина

Мой чудесный сон развеялся ещё ночью. Остались лишь его обрывки, вспышки, которые я всё ещё видела, ощущала и чувствовала, закрывая глаза.

Белая рубашка, стук покатившихся по полу пуговиц…

Он сидит на крае кровати, натягивает её, как и снял, через голову, и, обнаружив их нехватку, задорно и укоризненно косится на меня.

Новая вспышка: очень тепло, объятия, скрещенные пальцы, дорожка из поцелуев по плечу и шее. Его полушёпот:

— Слушай… забыл спросить, как тебя зовут?

— Что?! — взвизгиваю с возмущением и принимаюсь брыкаться, но он ещё крепче стискивает меня и смеётся.

— Тихо, тихо, я пошутил. Просто, если честно, мне не нравится твоё имя.

— Ты обнаглел?! — Я разворачиваюсь, приподнимаюсь над ним на локте и смотрю в его нахальную, но при этом чертовски обаятельную моську.

— Ну, вообще да, — улыбается он и переходит с шуточного на почти серьёзный и даже несколько задиристый тон. — Я не очень-то воспитанный. Иногда бываю наглым. Могу вообще скотом конченным быть, если мне что-то не нравится. Так что подарочек из меня так себе. Но я хочу быть с тобой.

Никогда не забуду этот взгляд. Он прожигал меня насквозь. Выжигал дыру в моей совести.

Минуту назад, едва остывшая от очередного захода самой лучшей в моей жизни близости, я уже начинала жалеть обо всём. Меня постепенно, издалека, где-то изнутри закручивало в торнадо нарастающей паники, рассудок просыпался, всё громче транслируя единственную страшную мысль: «Марина, что ты натворила?!»

— А ты? — спросил он тихо, продолжая смотреть в глубину моих глаз. И тут же воскликнул матом, внезапной громкостью заставив меня вздрогнуть: — Блядь, нет! Только не отводи взгляд! — Он резко поменял нас местами, уложив на лопатки меня и одной рукой придерживая мою голову за затылок. — Не говори, что не уверена. Не мажься, говори правду. Я чист перед тобой и хочу, чтобы ты тоже такой была. Я два месяца о тебе думал и теперь не допущу, чтобы на этом всё кончилось.

Я была удивлена его проницательностью и какой-то парадоксальной откровенностью, и не знала, что сказать. А ещё он меня пугал.

— Что? Ты всё-таки замужем?

Я задёргала головой.

— Нет? Тогда что?

— Возраст, — прошептала я и, пока в силах, добавила: — Мне тридцать шесть.

Он замер. Его это ошарашило. Потом сполз с меня. Сел в кровати, нашарил рубашку, стал уже во второй раз за вечер натягивать её на своё красивое, крепкое, юношеское тело.

Я не шевелилась и почти не дышала, глядя, как он делает это. Понимая, что он сейчас встанет и уйдёт. И отчаянно пытаясь сдерживать подступающую горечь.

— Да срать на возраст! — внезапно озорно воскликнул он. Схватил меня за руку, дёрнул на себя, и мы так снова застыли, слившись воедино и стоя на коленях. — Ты думаешь, меня этим напугаешь? — бормотал он мне в шею. — Или тебя парит, что про нас подумает кто-то? Да плевать! Я хочу быть с тобой, слышишь? И я не собираюсь отказываться от этого в угоду чьему-то чужому мнению. Похрен на всех! Меня волнует только одно: ты сама чего хочешь? Ты хочешь, чтобы мы ещё увиделись?

Он обхватил моё лицо и снова заглянул в него, и только тут я ощутила, как по моим щекам всё-таки поехали слёзы.

— Не плачь, не плачь, пожалуйста. Не бойся ничего. — Он целовал меня всю: в веки, в щёки, в шею, в плечи… А я всё ревела. — Всё будет хорошо у нас, только ты меня не отталкивай…

Оставшуюся ночь я обнимала подушку, снова плакала и изводила себя бесконечной вереницей самых разных мыслей.

Серёжа ушёл. Я сама его выпроводила, потому что ему упорно названивала мама. Мама! У него есть мама, человек, который вырастил его из беспомощного крохи, и она, скорее всего, приблизительно моя ровесница…

Сергей

На дорогу до дома ушло три часа, потому что денег на такси у меня не было. Но в этом я нашёл одни плюсы. Во-первых, меня выбесила матушка, и мне дико хотелось побесить её тоже. Во-вторых, я обожаю ходить пешком. Музыку в уши, снуд на нос от ветра, капюшон… Снуда, правда, пока тоже не было, зато меня грели мысли о Маринке.

Марина. Правда ненавижу это имя, потому что мою первую училку звали Мариной Валентиновной. Жуткая женщина. До сих пор болит башка от её воплей и руки от ударов указкой.

Весь вечер у меня разрывался телефон. Помимо мамки, звонила, конечно, Валерьевна, Трунин несколько раз, Лебедь и почему-то Леська. Я никому не ответил. Точнее, я вообще узнал о двадцати восьми пропущенных только тогда, когда добрался до своего забытого в кармане куртки телефона. А это было за полночь уже. Мамка оказалась самой настырной.

На холоде телефон окончательно разрядился, и, не успев ступить на порог квартиры, я получил от неё нагоняй, и, не реагируя на вопли, молча скрылся в своей комнате.

Но, на моё удивление, минуты через две ко мне прокралась Лилька. Я ещё не раздевался даже, только зарядку нашёл.

— Ага, попался! — гаркнула она полушёпотом, ударив по выключателю. Вспыхнул верхний свет. — Думал, сутками можешь дома не появляться, и тебе за это ничего не будет?

— С гусями, — пробубнил я, воткнув кабель в разъём, и начал расстёгивать уцелевшие пуговицы рубашки.

— Ах, ты ещё и с бабами был?

Лилька тоже подошла к столу, встала возле меня и давай оглядывать по-прокурорски. Я покосился на неё. На ней была смешная плюшевая пижама, нисколько не сочетающаяся с её разноцветными косами и пирсингом во всех местах. Хотя… с косичками она, возможно, как раз из одной оперы.

— Чё тебе?

— Чё мне, — покривлялась она. — Фу, какой ты грубый. Мы с мамочкой полночи не спим, она на корвалоле, а тебе всё пофигу. Где был-то? Твои все на концерте, мамуля даже Юрцу твоему звонила, он говорит, ты пропал…

— Слушай, Лиль, не тебе читать морали. Всё, спокойной ночи, я спать хочу.

С Лилькой у нас никогда не было доверительных отношений, мы с ней разные. Точнее, она больная.

— Родную сестричку даже на день рождения свой не пригласил, ай-ай-ай, — цокнула языком и покачала головой она.

— Пригласил бы. Если б ты нормально вела себя хоть иногда. — Я отошёл от неё подальше, к кровати, стянул рубашку.

— М… Ну, ладно. Хоть скажешь, кто она? Всё ещё эта выпендрёжница белобрысая, или новая уже?

— С Леськой мы давно расстались.

— Ну извини, ты же не посвящаешь нас в подробности своей личной жизни. Походу, кто она, мы с мамой узнаем только на твоей свадьбе. Если, конечно, пригласишь.

У меня вдруг иссякло терпение.

— Лиль, чего тебе?

— Выходные, — наконец проговорила она, запрыгнув на мой стол задницей. Я поднял на неё взгляд. — В следующие выхи предки сматываются. Мамуля к бабуле, батя на рыбалку, а мне нужно экзамены сдавать.

— Какие экзамены, чё ты чешешь?! — скривился я. — Дена своего позови тогда в няньки, я пас.

— Ну блин, Серёж, ну чё ты такой противный! — Она снова соскочила в тапки и подвалила ко мне, умоляя: — Ну пожалста, братишка! Ты же знаешь, если Дениса позвать, он меня не отпустит никуда…

— Ну и правильно, что не отпустит. Вы вообще-то родители с ним, у вас башка должна за Малую болеть, а не как друг другу рога поветвистей наставить…

— Ну чё ты нудный, как дед, пипец! — продолжила цепляться она. — Такое ощущение, что тебе не восемнадцать стукнуло, а восемьдесят…

— Нет, Лиль, я сказал, на меня не рассчитывай…

— Ну, ты же сам тут в загуле был четыре дня…

— У меня детей нет…

В конце концов она психанула:

— Вот ссска! Вот залетит от тебя какая-нибудь твоя малолетка, посмотрим тогда… Каким ты будешь хорошим папочкой, каким мужем, всё увидим!..

Взбесившись, она даже хлопнула дверью за собой. Я послал её тоже, мысленно, правда, зато выдохнул.

Следующие выходные я планировал провести с девушкой с самым ненавистным в мире именем.

Глава 17

Сергей

Тягомотина.

После бурных выходных учёба казалась каким-то проклятием с остановкой времени. Я даже начал губы грызть от нервов. А Трунин втирал про дзен.

— Как говорил один умный перец, первое правило: не волнуйся по пустякам. Второе: всё в жизни — пустяки. Так что расслабься, Сег, созерцай себя в моменте.

— Блин, Юрец, ты накурился, что ли? — фыркнул я.

В ответ он приземлил мою дёргающуюся под партой ногу.

— А помнишь, мы когда на заброшку с Малой не пошли… я только с Наськой замутил тогда… мы же их видели тогда вместе… Ты ещё наехал на меня, как обычно…

На то, сколько Маринке лет, мне, по большому счёту, действительно было похрен, но новость о том, что Лохматый её сын, мягко говоря, стала неприятным сюрпризом.

Только не он. За время, что учимся вместе, мы не просто не сделались приятелями, — он меня дико, дичайше просто, выбешивал. Как и я его, в принципе. К тому же, в последнее время он каким-то загадочным образом снюхался с Лебедем и Буториным. И, хотя один из них периодически прикидывался мне братаном, а второй после летних разборок пока не выёживался особо, ничего хорошего мне эта их коллаборация не сулила.

Уже сейчас происходила какая-то хрень. Осмелевшие и обнаглевшие в доску, они все втроём, или по отдельности, но с тихого, крысятнического одобрения и ободрения друг друга, начинали понемногу меня буллить. То есть, не то, чтобы прям буллить — я не из задротов, каких легко забить в угол, — просто аккуратно выводить на эмоции. Поддевать, провоцировать. Как бы не нарочно, вскользь. То есть, вроде и повода не дают сразу лезть в драку (репутацию психа заработать намного проще, чем потом от неё отмыться), но, и в то же время, уже порядком утомило.

Неоправданные фолы на физре, смешки какие-то мутные, пока я у доски, или, наоборот, гробовая тишина при моём появлении в раздевалке… Постная наглая рожа Лохматого, демонстративно не подавшего мне руку для приветствия… Да, я хотел с ним задружиться… Ещё раньше, до того, как узнал про Маринку… Вернее, не задружиться, не так, чтоб в дёсна целоваться, просто, раз уж мы в школе пересекаемся и даже иногда вынуждены тусить в одном периметре, с моей точки зрения, можно было бы и забить на первоначальные непонятки… Короче, ещё недавно я был настроен прекратить с ним войну. Потому что я, блин, дружелюбный тип по натуре. А он, как оказалось, нет. Зато ещё более принципиальный и, походу, тоже жаждет моей свежей крови. Только вот за что — не понятно…

Кстати, верховодит, точнее, «серокардиналит» всем этим балетом, кажется, Леська. Снова она. Так и не простила того, чего на самом деле не было, и всё ещё пытается достать меня, только теперь уже чужими лапами.

Размышляя, когда же она наконец успокоится, я прямо на первом уроке, на русише, написал ей в ватсап. За телефоны на нас орали, но сейчас мне это было до лампы, даже на руку.

«Чё хотела вчера? От тебя пропущенный»

Она обернулась через плечо, зыркнула на меня, потом всё-таки ответила.

«Не льсти себе. ТВ тебя искала»

Я сам не знал, почему меня так подмывало докопаться до неё.

«У неё мой номер в списке избранных. Я спросил, зачем ТЫ мне звонила», — набрал я, но тут меня снова дёрнул Трунин.

— А ты чё так напрягся? — ковыряя ручкой в зубах, прошептал он. — Она тебя чё, ещё волнует? Ты случайно не с ней вчера был?

Я покосился на него, и он воскликнул торжествующе, слишком громко.

— Да ладно! Так тебя можно поздравить?!

И тут на нас шикнула Кастро…

Я не умел врать, особенно друзьям. Поэтому на первой же перемене всё вывалил Трунину. Без подробностей, конечно, но самое главное он понял. Мы засели в «курилке», в туалете. Я на подоконнике, упёршись одним кедом в умывальник, он напротив.

— Так это чё получается… У вас с ней всё по-взрослому?

— Не знаю, Юрец… — затянувшись, затараторил я, чувствуя облегчение оттого, что наконец-то с кем-то поделился своим главным и самым сокровенным головняком. — Но я те говорю, раньше со мной такого не было никогда. Чисто механика, вози-вози, всё одно и то же, вообще не интересно. Даже с Леськой… Она мне нравилась вроде… Устраивала во всём… Но секс был чисто секс, без эмоций… Мне не хотелось о ней заботиться, ничего делать для неё особенного… Блин, не знаю, как это объяснить…

— Короче, я понял, ты просто запал.

— Это я тебе это ещё в первый день объявил, как её увидел. Запал — это тоже другое. Запал — да, я согласен, тоже… Но это не главное… Блин, ты не поймёшь…

— Да всё я понял! — Трунин одновременно отжал у меня сигарету и усмехнувшись, хлопнул по плечу. — Ты всего лишь влюбился, чувак, такое бывает. Просто у тебя это впервые, поэтому и кажется каким-то… особенным… — Тут он изобразил кавычки и выдохнул в сторону белую струю. — Но, поверь мне, пройдёт неделя, две, может, месяц — и это всё кончится. Развеется, как вот этот дымоган. Это всё химия. Гормоны. Так всегда почти бывает после этого дела. При учёте, что она тебе нравится, конечно…

— Леська мне нравилась, — выпалил я. — Но такого точно не было…

— Пройдё-о-от! — Теперь он потрепал меня по обросшей макушке. — Слушай Труню, у Труни в этом деле опыт. В смысле, что влюблялся стопицот раз… Короче, хочешь быть с ней — будь, почему нет… Ну, если она, конечно, не против… Только сразу будь готов, что тебя попустит через месяцок, а она наоборот, втрескается в тебя как кошка. Хочешь ещё одну Тимонину себе?..

— Да нет… Как раз нет… — Я потупил взгляд, в памяти всплывали моменты нашего свидания, её задумчивость, отстранённость, холодность. — Я не чувствую ничего такого от неё. Ну, может, её возраст парит, не знаю… но пока она какая-то замороженная, что ли, или заторможенная немного… Как будто всё ещё решается на что-то, не уверена…

— Так и я о том же! Пока она раскочегарится, ты остынешь! Так что, если хочешь мой совет — забей! Пусть всё идёт как идёт. Не парься вообще, даже насчёт Новенького, потому что всего через месяц будешь париться о том, как бы повежливее от неё слиться. Единственное, может, она в возрасте уже, не будет, как другие бабы, за тобой бегать, унижаться, истерики катать тебе или быдлить, как Леська…

— Дебил ты, — оборвал я, соскочив на пол. Не знаю, Трунин меня больше расстроил, или собственные тревожные мысли. — Сам ты, блин, в возрасте…

И мы вышли.

И тут я встретился глазами с существом, чем-то отдалённо напоминающим Тимонину.

Глава 18

Марина

Если бы не работа, я бы оттягивала момент выселения из номера до последнего… Я не могла. Просто не в силах была куда-то идти, погружаться в так называемую реальную жизнь, эту вечную кипучую суету, водоворот навязанных обязательств и социальных ролей… Мне необходимо было время, чтобы смириться с тем, что произошло, как-то оправдать свой поступок хотя бы для самой себя, внутри… А ещё… найти хоть какие-то ориентиры.

Я не знала, как мне быть дальше. Просто — ЧТО мне дальше делать? Всё усложнилось настолько, что я не видела своего будущего, даже ближайшего, и эта неопределённость изводила меня. Я чувствовала себя слепой, беспомощной, не понимала, как мне теперь вести себя с Серёжей, если мы, конечно, вообще продолжим общаться, как быть с Игорем, считала себя предательницей и человеком, совершившим что-то непростительное и непоправимое.

Мне было плохо. Я не могла ни есть, ни нормально работать, а от тяжёлых мыслей сводило мигренью виски.

Смешно, но это тоже привет возрасту…

Я не то, что не написала Игорю, не поинтересовалась, как он добрался до вокзала — я ему даже не ответила! Потому что не хотела обманывать? Или потому что где-то на дне моей заблудшей души всё-таки теплится надежда на то, что у нас с Серёжей что-то сложится?.. Нет, это бред! Я сама понимаю, что всё это бред сивой кобылы, и от этого лишь сильнее ноет сердце.

Серёжа. Моя неправильная, осуществившаяся спустя годы, совсем не вовремя, мечта. Когда-то в своём воображении я рисовала примерно такую картинку. Плечистый, прекрасно сложённый, с естественной гордой осанкой и очень благородным, спокойным лицом… Ему бы подошло родиться лет так двести-триста назад и быть каким-нибудь наследным принцем… Но Серёжа вовсе не голубых кровей мальчик, он не отличается изысканными манерами и родился здесь и сейчас, гораздо позже, чем даже хотелось бы… А за невозмутимым, казалось бы, выражением туманно-серых глаз скрывается, как я успела заметить, пугающая буря эмоций.

Он действительно не подарок, он не врёт. Он слишком жёсткий для меня, а ещё слишком прямолинейный и импульсивный. Чем дальше общаемся, тем отчётливее я понимаю, что с ним будет тяжело. Вернее, было бы… Даже Игорь, при всей своей показушной брутальности, гораздо более податливый, и я уже знаю места, на которые могу надавить при желании. А Серёжа не такой. Он именно «слишком» во всём. Возможно, в силу возраста.

Как бы там ни было, но рядом с ним я точно не смогу быть хозяйкой положения, а с некоторых пор я этого старательно избегаю.

После Миши я сильно опасаюсь абьюзивных мужчин и пытаюсь держаться от таких на расстоянии. Не знаю, может ли быть тираном Серёжа, возможно, с годами он, наоборот, станет более уравновешенным и мудрым, но, к сожалению, я не могу поставить жизнь на паузу и все эти годы просто ждать.

Так что же мне сейчас с ним делать?..

Стоит ли рисковать всем, что у меня есть: отношениями с единственным сыном, который, я уверена, никогда меня не поймёт, если, не дай бог, узнает… Репутацией… Да, в посёлке у меня пока мало знакомых, но я же не собираюсь никуда отсюда уезжать… В конце концов, Игорем… Ради чего? Ради краткосрочного романа с мальчишкой, который наверняка измотает мне все нервы, а потом найдёт себе какую-нибудь менее замороченную ровесницу?..

В таких мыслях я провела целый день, и, возвращаясь домой с работы, чувствовала себя разбитой больше от них, а не неё.

Но только ступив на порог, сразу же почувствовала в воздухе что-то едва уловимое, не запах, а что-то более тонкое, скорее энергетику, и это заставило меня наконец переключиться.

Сергей

Появление Тимониной в школе стало главной темой дня. Точнее, не само появление, а то, как теперь она выглядела. От прежней Тимониной осталась ровно половина: за полтора месяца она похудела до стадии «кожа да кости», перекрасила волосы в чёрный и вообще, мало напоминала саму себя.

— Может, болеет чем-то? — озадаченно предположила Бекетова на второй перемене.

— Ага, Аверьяновым, — нарочно во всеуслышание проговорила Леська, бросив на меня свой коронный надменный взгляд. — Болезнь такая есть. Заразная, почти как триппер.

— Мм, да ты, я смотрю, в теме, — не сдержался я.

Задолбало. И Леська, и ситуация эта. Меня уже триггерило, когда мою фамилию упоминали в подобном контексте.

Леська не нашлась, что ответить и просто обозвала меня мудаком. А после уроков, вернее, после физры, ещё в спортзале, меня задержал Лохматый.

Все уже расходились. Оставались только несколько человек, включая Тимонину, с которой мы за весь день и звуком не обмолвились.

— Аверьянов! — окликнул меня Лохматый, когда мы разложили мячи по местам. — Постой-ка! Поди сюда!

— Чё надо? — Я остался стоять где стоял.

Он сам подбежал ко мне, Леська зачем-то тоже подгребла. Нужно было сразу догадаться, но я не думал, что там настолько всё запущено.

— Извинись перед девушкой, — в лучших традициях рыцарского жанра выдал Лохматый.

— За что? — переведя на Леську взгляд, холодно уточнил я.

— За «триппер». — Она поджала губы и сложила на груди руки.

— Погоди, я не понял, — поморщился я, — это ты хотела извиниться?

— Нет, ты извинись, — снова влез «Рыцарь». — Я всё слышал.

Пришлось опять обратить внимание на него.

— Слушай, Ваня, — вдохнув поглубже, как можно более сдержанно начал я. — Давай так. Соревноваться с тобой в куртуазности я не намерен. Я не очень-то воспитан в принципе…

— Очень жаль! — резко перебил он. — Что ж тебя твоя мама так плохо воспитала?

— Главное, что твоя тебя хорошо, — огрызнулся я, уже всерьёз закипая от осознания положения, в котором оказался.

Лохматый открыто нарывался на конфликт, а я не мог ему ответить физически из-за Маринки.

— Так что, ты будешь просить прощения? — вернула нас к теме Леська.

Обернувшись вокруг, я обнаружил, что в зале, кроме нас, только застывшая почти на выходе Тимонина, а ещё Лебедь с Буториным, которые явно закопались не ради того, чтобы завязывать друг другу шнурки.

— Что, так боишься, что кто-то услышит? — усмехнулась Леська. — Боишься, корона пошатнётся?.. А, Аверьянов? Чего молчишь?

— Извини, — снова посмотрев ей в глаза, абсолютно ровным, спокойным тоном сказал я.

Она как раз хотела что-то продолжить, но я её сбил. С лица мгновенно слетело коварное высокомерие, она не ожидала.

— Что?

— Извини, — повторил я чуть громче и уже по-настоящему, искренне.

Потому что в эту минуту, глядя прямо на неё, наконец осознал одну простую истину: даже если она так жаждет унизить меня лишь за то, что я уязвил её непомерное самолюбие, ей, всё равно, правда было больно…

Когда мы с парнями выходили из спортзала, Лебедь по-дружески хлопнул меня по плечу и, приобняв на ходу, изверг из своего рта какую-то приторную патоку тире чушь:

— Красава, Сега! Я в тебе не сомневался. Настоящий пацан никогда не будет мериться пиписьками с бабой!

А потом мы услышали, как в женской раздевалке кто-то всхлипывает.

Глава 19

Марина

Смутное гнетущее чувство, подобное которому бывает в дурных повторяющихся снах, постепенно нарастало во мне и достигло пика в тот момент, когда я бесшумно подошла к кухонной двери: за ней слышались голоса. Один глуховатый, как всегда, очень сдержанный и несколько отрешённый, но сейчас, что удивительно, до краёв наполненный теми искренними радостными нотками, за которые я порой готова отдать многое. И второй — слегка развязный и расслабленный. Голос-змея, или голос-дым: густой, тягучий, обманчиво спокойный и ласковый. Моментально узнав его, я, кажется, до самого нутра покрылась мурашками.

Мои предчувствия подтвердились: Миша был здесь.

Человек, которого я никак не могла вычеркнуть из своей жизни, от которого так долго пыталась освободиться, снова находился на, казалось бы, безопасной, моей территории, а его тяжёлая, душная энергетика распирала стены старенького бабушкиного дома.

Первой меня обнаружила Герда. Почуяв знакомый запах, она прилипла носом к щели под зачем-то захлопнутой дверью, начала шумно принюхиваться и скрести лапой. Пришлось взяться за ручку и открыть.

— А вот и наша мама… — смакующим тоном, растягивая слова, проговорил Миша.

Как же я ненавидела эту интонацию! И эту его ехидную улыбочку, за которой могло последовать всё, что угодно: к примеру, резкий хват за волосы и удар затылком о стену.

— Что ты здесь делаешь? — холодно начала я.

— Мам, — перебил Ванька. — Это вообще-то папа. И он ко мне приехал.

— Да! — приободрился Миша, видя поддержку сына. — Могла бы проявить гостеприимство. Как дела?

— У нас всё в порядке, — процедила я, почёсывая Герду, чтобы не атаковала. (Встречая нас с Ванькой, она всегда «прыгала» на нас, то есть, поднималась на задние лапы и закидывала на нас передние, и нужно было непременно уделить ей внимание, чтобы она прекратила.)

— Мам, а где ты была? — неожиданно заинтересовался Ванька.

Я стала судорожно соображать, как бы объясниться за свой внешний вид (чёрт, я же всё ещё в платье!), но за меня уже и так ответили.

— А что, разве не ясно? На свиданке! Да, Кис? — мазнул по мне усмехнувшимся взглядом Миша.

— Вообще-то, на работе! — отбиваясь от чрезмерной любвеобильности собаки, раздражённо отрезала я. — И не называй меня так пожалуйста!

— Прости, привычка.

Миша издевался. Он знал, что в глубине души я всё ещё трепещу перед ним, и, медленно помешивая ложечкой наверняка давно остывший чай, самодовольно наслаждался своей властью.

Чтобы больше не давать ему такой возможности, я хотела уйти к себе, но только раскрыла рот предупредить об этом Ваньку, как он сам ко мне прицепился. Будто специально.

— А вчера где ты была, мам? Я имею в виду вечером… И ночью.

Я встретила его осуждающий взгляд.

— Слушай, ну что ты как маленький?! — снова влез Миша. — У матери что, не могут быть свои дела…

— Всю ночь?

— Почему бы и нет. Она же теперь у нас свободная женщина…

Я не могла дольше выносить это издевательство, и просто так, молча, без всяких предлогов, ушла в свою комнату. Открыла там шкаф, невидящим взглядом пробежалась по полкам, на автомате вытянула домашнюю толстовку и с досадой обнаружила, что пальцы у меня дрожат.

Меня всё ещё трясло от Миши. Я так и не излечилась.

Боже мой… Миша… Мой непрекращающийся ни днём, ни ночью кошмар… Как же наивно я верила в то, что больше никогда его не увижу!..

Миша оставался моим самым чёрным и самым реалистичным сном на протяжении почти двух десятков лет. Мы начали встречаться ещё в юности, он был моим первым парнем. И до развода, на самом деле, единственным.

Мы жили в одном районе, учились в одной школе, и даже были одноклассниками.

Тогда я не замечала за будущим мужем странностей: он был обычным мальчишкой из середнячков, довольно неприметным в плане поведения, прилежным. Только потом я узнала, что за его внимание, оказывается, боролись другие девчонки: Миша считался «красавчиком». Одна я его почему-то в упор не видела. Да, внешне он, наверное, действительно был ничего: рослый, смугловатый, кареглазый, с хорошими пропорциями фигуры, чистой кожей, ушами и ногтями, что тогда, вернее, в том возрасте, считалось уже достижением…

Педантичность. Именно с этого его пунктика начала трещать по швам наша семейная жизнь. Я не могу назвать себя ни неряхой, ни безответственной, но с содроганием вспоминаю, сколько раз мне «прилетало» за неидеально выглаженные сорочки или разложенные «не в том порядке» носки.

Так вот. Миша считался первым парнем на деревне, но из-за того, что это просто был не мой типаж (мне всегда больше нравились «светленькие» ребята), особой симпатии к нему я никогда не питала. Видимо, этим и зацепила его, потому что в старших классах он стал за мной ухаживать.

Тут нужно вспомнить мою маму. Мы много лет не общаемся. Она всегда была человеком деспотичным и холодным. Всё, чего она хотела от меня и сестры — это полного подчинения и даже преклонения. Именно поэтому как раз примерно к завершению школы во мне окончательно созрело желание от неё сбежать.

Куда? — понятное дело, конечно же, замуж. В общем, за Мишу я вышла не по большой любви. Но даже не подозревала, что, освободившись из одного плена, тут же попаду в другой, ещё более жестокий и длительный.

Погрузившись в тяжёлые воспоминания, я не заметила даже, как в комнату кто-то вошёл. И вздрогнула, поняв наконец, что не одна и кто-то уже не первую минуту наблюдает, как я неспешно, задумчиво, переодеваюсь.

Впрочем, это мог быть только один человек. Его почерк.

Глава 20

Марина

Весь следующий день моя голова была забита мрачными мыслями о бывшем муже, его внезапном появлении и предложении. Миша хотел помириться, именно так он и сказал. Не сойтись — слава Богу, до такого он пока не додумался! — но забыть все обиды и общаться хотя бы по-дружески, ради сына. Чтобы он, Миша, мог спокойно приезжать к нему в гости, вместе проводить выходные, праздники, и так далее… Я ответила, что подумаю, но, на самом деле, всего лишь дала себе время набраться сил для отказа — ведь я много лет знаю Мишу. Никогда он не перестанет у меня ассоциироваться с чем-то опасным, с болью…

Никогда я не смогу доверять ему. Этот человек поломал мне психику, подорвал мою веру в людей, в мужчин. Да я просто-напросто боюсь его!..

Я знаю, для чего он появился. Он хочет окончательно отобрать у меня Ваньку, перетянуть его на свою сторону. Ему доставляет удовольствие знать, что я от этого страдаю. Это его месть за то, что я так и не полюбила, несмотря на все «усилия», которые он к этому прикладывал. Как старательно «вбивал» в меня эту любовь…

Мучительные размышления и страх снова остаться беспомощной привели меня к тому, что я всё-таки написала Игорю. Мы возобновили общение. Пришлось, правда, сочинить дурацкую историю про оставленный в гостинице телефон, и вообще, ужасно кривить душой… Но мне просто необходима была хоть какая-то определённость и уверенность в завтрашнем дне, чувство хотя бы мнимой защищённости.

Я надеялась на него.

К концу рабочего дня я почти успокоилась и даже стала представлять у себя в голове, как познакомлю их, Игоря с Мишей. Как будем сидеть за одним столом, и как на всё это отреагирует Ванька… Почему-то мне казалось, что Игорь ему понравится. Возможно, не сразу… Но, когда Миша поймёт, что у меня теперь есть защита, против которой он не попрёт (ибо трус!), и с которой, на самом деле, лучше считаться — он сам настроит Ваньку на принятие Игоря.

Или не настроит. Но пока мне это не важно… Пока я ухватилась за свою единственную соломинку, у меня появилась надежда…

Единственное, отчего на душе по-прежнему скребут кошки, что всё ещё заставляет сердце сжиматься и ныть от тоски — это мысли о Серёже.

Роман с этим мальчишкой уже однозначно, решительно не вписывается в мою схему. К тому же, я бы не хотела подставлять его. Ему не нужна женщина с подобными проблемами, он должен оставаться свободным и счастливым как можно дольше. Он такой юный и красивый, что портить ему жизнь было бы верхом той циничности, в которой я отныне погрязла. И, как бы мне ни хотелось ещё хоть раз встретиться с ним, этого я уж точно не сделаю.

В полной уверенности в этом я выходила с работы. И, конечно же, совершенно не рассчитывала тут же его увидеть.

Серёжа ждал меня на том самом месте под фонарём.

Рядом с ним на заснеженной лавочке лежал букет алых роз.

Эти цветы были свежими.

Сергей

Я не выдержал. Она не писала целых два дня, а я не мог написать ей первым, поскольку никогда в своей жизни не бегал за девчонками.

Мне всё давалось легко. Не хочу хвастать, но ещё ни одна девчонка не заставляла меня нервничать. Мне всегда достаточно было сделать лишь шаг. Даже полшага, если честно. После этого любая переставала набивать себе цену, если до этого пыталась, и, как правило, окружала меня таким вниманием, от которого порой хотелось вздёрнуться.

Но Марина не играла. Я чувствовал это, и меня это парило. Она реально решила слиться.

Я много думал над тем, где накосячил. Припоминал, что и в какой момент ляпнул ей, пытался понять, что её оттолкнуло. Но в итоге пришёл к выводу, что всё сделал правильно. Я был честен. Мне надоели игры, я никогда не хотел и не хочу таких отношений, какие были у нас с Леськой. Я хочу быть открытым, хочу любить и отдавать всего себя той, кто это поймёт и оценит. Той, которая готова так же отдавать себя в ответ.

Я думал, это она. Поверил в это. И теперь не мог позволить ей просто так всё испортить. Из-за страхов, предрассудков, каких-либо проблем и других мужиков — до лампы. Единственное, что я готов был принять как аргумент — это банальное «не понравился». Не зацепил, разочаровал.

В общем, если я ей не по вкусу. Я, а не мой возраст или ещё какие-то глупости.

Я хотел посмотреть ей в глаза.

Она вышла позже, чем я предполагал. Схватив цветы, как сопливый романтик, я двинул в её сторону. Она застыла.

— Привет, — не дав ей опомниться и сбежать, затараторил я. — Короче, я подумал, что мы не с того начали. Как насчёт погулять? Это, кстати, тебе… — Я всучил ей букет. — Говорят, сегодня последний день снег, потом на две недели потепление. Тебе холодно?

— Нет, — нерешительно вставила она в паузу, которую я наконец-то сделал.

Но её лицо было всё ещё ошалелым, и я продолжил:

— Тогда пойдём прогуляемся? Кстати, у меня в ушах сейчас «Architects», хочешь поделюсь? — Не успела она мотнуть головой, уже на ходу, как я воткнул ей один наушник. — Тебе какая песня у них больше нравится? «Doomsday» зачётная, да? Особенно на полной громкости…

— Разве я говорила, что они мне нравятся?

— А что, нет? Тогда забей. — Я сунул руки по карманам и почему-то почувствовал себя придурком. Как тогда, когда мы первый раз шли вместе к остановке. Когда между нами ещё ничего не было.

Почему так?..

Она молчала. Я бросил на неё взгляд и остановился. Она, соответственно, тоже. Белый фонарный свет, её глаза…

— Серёж…

Я уже знал, что за таким началом последует. И старался держать себя в руках, но меня колотило не кисло. Я оборвал:

— Подожди… Пока не говори ничего. Пожалуйста. Давай мы сейчас просто с тобой погуляем? Один раз. А дальше, если захочешь, ты всё скажешь.

Она опустила нос в цветы, задумалась. Я ждал. Потом наконец опять подняла глаза…

Глава 21

Марина

Если бы кто-то сказал мне, что однажды я буду стоять на крыше самого высокого в городе здания в обнимку с самым красивым в мире парнем, слушать одну на двоих музыку и смотреть на так волшебно кружащий в свете иллюминации снег…

Я не могла поверить в происходящее. Это было сказочно.

Его тёплые объятия, облачка пара изо рта, дурманящая голову высота…

Я едва не расплакалась, когда мы переходили по какому-то узкому балкону на следующий за техническим, последний этаж, и так вцепилась в руку бедному Серёже, что наверняка оставила на его озябших ладонях следы от ногтей.

Было страшно.

Но, когда мы вышли на вполне безопасную, на мой придирчивый взгляд, площадку, я слегка расслабилась.

Чтобы выпасть оттуда, нужно было бы очень постараться, ведь её периметр ограждали довольно высокие, по пояс нам, бортики. Вернее, не бортики, а борта — внушительные железобетонные конструкции, снаружи которых крепилась подсветка дома.

— Теперь признавайся, кто эта шикарная женщина, что дала тебе ключи? — слегка повернувшись к прильнувшему ко мне со спины Серёже, снова заговорила я.

— Я же сказал, любовница, — прошептал он мне в свободное от какой-то очень щемящей композиции ухо.

А потом коснулся за ним тёплыми губами. Легко, невесомо и немного щекотно.

— Та-а-ак… замечательно. Значит, ты и правда отдал ей мои розы навсегда… — в шутку упрекнула я. — Ну хорошо, а кто же тогда я? — спросила провокационно.

— Ты… — он на секунду задумался, уткнувшись носом мне в плечо, а потом снова продолжил бормотать на ухо. — Моя будущая супруга.

Я неслышно цыкнула и покачала головой. Серёжа, как оказалось, привык шутить абсолютно серьёзным тоном. Или просто бросаться словами… Всего за час, что мы пообщались до восхождения на высотку, я узнала о нём гораздо больше, чем за всю позапрошлую ночь. И подчеркнула для себя кое-какие новые его качества, не только пугающую прямолинейность, категоричность и умение подавлять, но и способность быть невероятно, как-то аномально даже, ласковым.

Сейчас он был именно таким со мной. Заботливым, нежным, согревающим. Он неустанно обнимал и целовал меня; держа за руку, непроизвольно поглаживал большим пальцем; то и дело закладывал за ухо растрепавшиеся от ветра волосы; окутывал вниманием…

Раньше я бы никогда не поверила, что восемнадцатилетний парень может дарить столько тепла. Насколько я помню, ребята в этом возрасте слишком зациклены на своих физических потребностях, чтобы отдавать кому-то что-то.

Им бы всем только получать. Ещё и ещё. Как Мише. Хотя Мише уже давно не восемнадцать…

Вспомнив бывшего мужа, я аж дёрнулась. И тут же непроизвольно отшатнулась от Серёжи: в разрыв между нами проник студёный воздух и неуютно лизнул меня в затылок под воротником.

— Что такое?

— Ничего…

Я не хотела портить момент. Не хотела обижать парня. Но что-то опять пошло не так. Мучительные мысли, одна за другой, словно по цепной ядерной реакции, мгновенно размножились в моей голове. Я вспомнила, что тоже не девчонка, что у меня взрослый сын… А ещё бывший муж, который снова навис над моей жизнью угрозой… И что над Серёжиной жизнью нависаю теперь я…

Прямо здесь и сейчас. Я гублю не только свою репутацию и всё, что боюсь потерять… А, скорее всего, создаю немалые проблемы и этому «тёплому» мальчишке.

Я закрыла лицо руками.

Всё так неправильно…

Серёжа-Серёжа… Что же мне делать с тобой…

— А знаешь… Я видел этот фокус в фильмах, он всегда действует… — похоже, уловив ту же волну, зачастил он.

Я уже заметила, что когда его что-то тревожит, он либо начинает очень быстро говорить, либо становится страшно серьёзным.

Тут он шагнул к бортику и, ловко подтянувшись, запрыгнул на него. Перекинул одну ногу наружу и уселся сверху.

— Что ты делаешь?! — ужаснулась я.

— Погоди…

К несчастью, происходило именно то, за чем я меньше всего в этой жизни хотела бы наблюдать. Глупый мальчишка вставал на этот бортик ногами! То есть, кедами. Наверняка, ещё и летними, и опасно-скользкими…

— Короче… — поймав наконец равновесие, продолжил он, глядя на меня с какой-то странной, наглой, я бы даже сказала «дьявольской» улыбочкой. — В романтических всяких историях… типа «Красотки»… Если что, это любимый фильм моей матушки… — пошатнувшись и этим едва не доведя меня до инфаркта, объяснился он. — Какой-нибудь отмороженный псих… типа Красотки… обязательно щекочет второму главгеру нервы…

— Это ты сейчас решил так мои нервы пощекотать?! Мне кажется, самого нахождения здесь вполне достаточно!

— Нет…. То есть, да… То есть, я согласен, это, конечно, шаблон, но, согласись тоже, всегда же действует!

Очередной порыв ледяного воздуха сорвал с его головы капюшон, и я закричала:

— Серёж, слезай пожалуйста!!!

Самым тяжёлым в этот момент было самой не дёрнуться, не сорваться к нему, ведь любое неосторожное движение (и моё тоже) могло стать для него роковым…

Чёрт, зачем я вообще связалась с этим… безмозглым, безрассудным, безответственным… ребёнком!..

— Конечно слезу, — примирительно заверил он. — Только ты сначала мне кое-что пообещаешь.

— Это нечестно!

— Я знаю.

— Ты манипулятор!

— Согласен.

— Я ненавижу манипуляторов! — со всей своей огромнейшей злостью выпалила я.

Но его моя интонация, похоже, ни капельки не смущала.

— Я хочу, чтобы ты пообещала мне, что это наше свидание не последнее, — очень серьёзно, уже без улыбки и провокации в голосе, заговорил он, глядя на меня теперь так болезненно, что я сразу поняла, как много это для него значит. — Мы встретимся ещё? Обещай мне. Сейчас.

— Ты дурак?! Конечно же, мы встретимся!!! — не выдержав наконец, расплакалась я.

И в следующую минуту он был уже в моих объятиях. Крепких, судорожных, истеричных объятиях, которые я, кажется, не смогла бы разомкнуть никогда…

И снова шептал мне, снова в свободное ухо:

— Только не обмани теперь, слышишь? Это грех, правда…

Глава 22

Сергей

Рано утром просыпаюсь я от глаз твоих.

Мне они заменят солнце.

Мир, поверь мне, существует лишь для нас двоих.

Солнышко в тебе смеётся…

— Слышь, по-моему, она это для тебя поёт, — усмехнулся Трунин.

Я шутку не оценил:

— Дебил, это песня про маму.

Развалившись в первом зрительном ряду на собственных, скинутых на сидения, куртках, мы с Труниным наслаждались нежным голоском «Маленькой страны». Точнее, не знаю, как Трунин (он одновременно рубился в «Пи Эс Пи»), но я — точно да.

Мама, без ума тебя люблю я,

Мама, и тебя боготворю я,

Мама, я без взгляда твоего как птица без крыла,

Птица без крыла…[1]

Это была репетиция к грядущему Дню матери.

Да, мне пришлось вернуться в ДК. Не по собственному желанию — Валерьевна заставила. Теперь у неё имелся против меня козырь.

А получилось так:

Когда мы с Маринкой спускались с высотки, она стала просить не провожать её и, если можно, поехать обратно на разных маршрутках. Сказала, что не хочет, чтобы нас видели. Я, в принципе, понял её и согласился, поскольку сам не горю желанием, чтобы у неё возникли какие-то проблемы из-за меня. В частности, с Лохматым. Пока не знаю, как и когда он должен узнать о нас, но точно не от третьих лиц…

В общем, я согласился, правда с условием, что посажу её в такси. Однако не удержался и, уже отдав тёть Нине, Трунинской тётке, ключи (она работает там консьержкой), ещё разок зажал Маринку перед выходом.

Это было моей ошибкой, признаю.

Нас прервал писк домофона. Валерьевна, мать её… Я забыл, что она живёт в том доме… Короче, она нас застукала. Правда, самого поцелуя она, походу, не видела, но, думаю, по нашей суете и без того было ясно, что мы не на собрание местного ТСЖ припёрлись…

Заулыбалась такая, поздоровалась с обоими. Мне что-то за вокал начала втирать … А мы с Маринкой стояли, как неродные, вернее, она где-то за моей спиной всё пряталась… А потом, когда вышли, с ней случилась истерика.

Выяснилось, что она Валерьевну тоже в лицо знает, и Валерьевна её. То ли та стричься к ней ходила, то ли не к ней — я так и не понял. Но Маринка была очень расстроена. Мы даже чуть не поссорились, когда она принялась ультиматумами кидаться… Но в итоге я ей напомнил про обещание на крыше, а она взяла с меня клятву сделать всё возможное, чтобы такого больше не повторилось.

А дальше, на следующее утро, то есть сегодня, ТВ заявилась к нам.

Я проснулся от голосов на кухне. Мамка с Валерьевной давно дружат, но в гостях она у нас бывает не часто. Особенно по утрам. Поэтому я сразу насторожился и поплёлся выяснять, что за хрень творится в этом доме.

ТВ отмазалась, что зашла перед работой, якобы по пути, и они вдвоём насели на меня по поводу вокала. Одна начала причитать, что после прошлого концерта её чуть не порвали за моё отсутствие, тут же вторая подключилась… Короче, я пообещал, что вечером буду на репе. Больше потому, что мне не понравился её, Валерьевны, тон. И взгляд. И вообще всё. Как она говорила, всё какими-то полунамёками… Она так хитренько улыбалась и так лупилась на меня, словно понимала, о чём я теперь усиленно думаю.

А ещё — я потом пошёл проводить её и спросил прямо, рассказала ли она что-нибудь мамке. Она снова оскалилась и зачем-то даже по щеке меня огладила. И ответила, что, конечно же, ничего никому не скажет, потому что мы с ней (вот уж не ожидал) друзья, но и я, в свою очередь, тоже не подведу её больше.

В целом, итог ясен: теперь я у ТВ под колпаком, и потому голосить мне, как соловью нещипанному, походу, до скончания дней моих…

— Молодец! Красотка! — выкрикнул я «Маленькой стране», поаплодировав и показав двумя руками класс.

Она засмущалась и убежала за кулисы, а следом на сцену прогромыхала Тимонина.

Массивные ботинки, юбчонка в стиле аниме, белая рубашка и тонкий чёрный галстук — «Мажорский» дресс-код.

Валерьевна изначально разделила нас на коллективы. В «Мажоры» вошли Леська, Тимонина, Лебедь и Бекетова.

Я всегда был отдельно, как правило, с гитарой, но впоследствии нас как только ни миксовали.

В общем, у «Мажоров» испокон веков существовала традиция ходить на репы в том же, в чём обычно выступают, однако следовали ей не все. Тимониной на традиции было одинаково, её чаще можно было видеть в безразмерных толстовках и широких джинсах, поэтому её новый прикид меня удивил.

А Трунин даже присвистнул:

— Ну них-х-х… фига се… — протянул он, оторвавшись от игрушки. — Слушай, а ножки-то у Машки зачётные! Не жалеешь?..

Я проигнорил, поскольку он и так знал, что я на это отвечу.

Просто вздохнул и снова перевёл взгляд на Тимонину.

Она пела «Расскажи мне мама» артистки Славы. Эта песня очень ей шла. У Тимониной был такой же низкий, почти пацанский голос, и теперь, со своими чёрными волосами, стильная, как стая стилистов, она действительно выглядела круто.

Даже я на минуту залюбовался. Трунин же, который ещё до преображения, давно, примерно с яслей, питал к Тимониной скрытую симпатию, вообще сидел с отвисшей пачкой.

Я ткнул его в бок, чтобы вспомнил про Наську, но тут в зал завалились Леська, Лохматый и Валерьевна.

— Королева везде теперь ходит со своим пажом? — пробормотал я другу.

— А ты чё, не в курсе, они же вроде как встречаются… Говорят, лапают друг друга прям под партой…

Мы проследили, как Леська, спустив на руки Лохматому свой пуховик, подошла к сцене, как Тимонина сбежала с неё, как они радостно обнялись и даже чмокнули друг друга в щёчки…

Это слегка поломало мне мозг, но я решил не углубляться.

— Кто говорит? — вернулся к теме.

— Да Лебедь как-то брякнул.

— Ты дебил, нашёл, кого слушать. Он, небось, и про нас с тобой такое говорит.

— Так, мои хорошие! — перебила нас Валерьевна, замахав наманикюренными пальчиками. — Леся, Серёжа, идите сюда!..

— Чёт мне это уже не нравится, — проныл я Трунину, лениво соскребая себя с насиженного места.

Подвалил к ТВ, покосился на застывшего в двух шагах Лохматого.

— Так, Серёженька… Олеся… Сегодня мы начинаем репетировать новый номер. У вас дуэт…

— Чего?! — тут же возмутилась Леська. — Ну, Татьяна Валерьевна, ну только не с Аверьяновым!

— Только с ним! — отрезала Валерьевна, вручив нам листочки.

Я бросил взгляд на текст. «Луч солнца золотого»… В лучшем случае придётся просто переглядываться и «нежнее, Серёжа, нежнее» друг другу улыбаться.

— Татьяна Валерьевна, а поставьте вместо меня Трунина — он обожает эту песню!

— Чё?! — Откуда-то прилетела Трунинская шапка — он вообще не пел.

Торчал в клубе чисто ради тусы. Иногда его ставили с кем-то, точнее вместо кого-то, чтобы прикрыть «дыру», но голоса у него действительно не было. Как и слуха.

— То есть, я хотел сказать, Лебедя! — опомнился я, покрутившись по сторонам.

Лебедя не было.

— Нет, солнце моё, — твёрдо оборвала Валерьевна, — ты прекрасно знаешь, что никто не споёт эту песню лучше вас с Олесей. К тому же, у нас на страничке в соцсети, если ты не знаешь, недавно проходило голосование, и по его итогам ваш дуэт занял первое место! Зрители хотят видеть вас на сцене, Серёжа. Вместе. Так что всё! Всё! — захлопала она в ладоши. — Репетировать! Бегом!

Я выругался, но делать было нечего — поплёлся исполнять очередной каприз Валерьевны.

Во время восхождения на сцену ко мне подбежала «Маленькая страна», и, заставив склониться к ней, прошептала в самое ухо:

— А я недавно слышала, как Леська сама просила Татьяну Валерьевну поставить вас дуэтом.

Глава 23

Марина

Иногда я думаю о том, что наша жизнь похожа на клетку, решётками в которой служат сложившиеся с годами устои, связи, обстоятельства. И чем старше мы становимся, тем теснее становится эта клетка. Тем меньше в ней остаётся пространства для манёвра.

Это только в юности нам кажется, что, повзрослев, мы обязательно будем свободными и наконец-то позволим себе делать всё, что захотим. На самом деле, чем больше тебе лет, тем больше у тебя появляется обязательств, а значит и рамок, сковывающих твою так называемую «свободу».

О подобных вещах я размышляла и накануне вечером, переписываясь с Серёжей в месседжере.

Серёжа наивен. Он юн и, как все молодые и полные энергии люди, конечно уверен, что всё, что он задумает, обязательно сбудется. И что для того, чтобы всё сложилось так, как нужно ему, достаточно лишь желания.

Нет. Вот так: Желания. С большой буквы.

Желание для него сейчас превыше всего.

Серёжа х о ч е т быть со мной. Он загорелся. Как ребёнок, увидевший новую игрушку, он готов сейчас на всё, лишь бы заполучить то, что хочет.

И ему плевать, он разрушит не только свою клетку.

С одной стороны, это подкупает.

Но всё же я не могу позволить ему разгромить всё, что мне дорого. Как бы я ни была влюблена в него, как бы мне самой ни хотелось быть с ним, пришла пора поставить в этой неправильной истории точку.

Я обещала ему свидание. Хорошо, но оно будет последним.

Настрочив ему длиннющее сообщение, я шагнула из гремучей сонной маршрутки в промозглую городскую суету и направилась к зданию вокзала, чтобы купить билет.

Этого дня я ждала больше месяца. Сегодня в Москву должна приехать моя Оля. Это моя младшая сестрёнка, с которой мы не виделись чёрт знает сколько. Даже не помню, когда последний раз вживую слышала её заразительный смех и вглядывалась в весёлые лазурные глаза, в которых некогда неизменно находила понимание и поддержку.

Я уже вышла из тоннеля и была почти у цели, но тут из рюкзака донёсся звук не меняемой годами «Jesus to a child» Джорджа Майкла. Когда-то я обожала эту песню. И почему-то вдруг подумалось, как было бы хорошо потанцевать под эту нежную, романтичную мелодию с Серёжей. И как бы всё-таки хотелось обнять его, такого классного, крепкого, стройного… Ощутить под тонкой материей той самой рубашки его гибкую гладкую спину, провести по ней ладонью… Но усилием воли я отогнала совсем ненужные теперь мысли.

— Алло?

— Привет.

Мне сразу стало неуютно от этой вечно томной, искусственно-слащавой интонации.

— Привет.

— Как дела?

— Слушай, Миш, извини, мне сейчас некогда… Так что давай ближе к делу, — сдержанно поторопила я.

Миша всегда говорил очень размеренно, с паузами, словно нагоняя на себя таинственности, и сейчас это как никогда раздражало.

— А-а-а, ну ты же у нас теперь деловая… Ну да, ну да… Ладно, к делу так к делу, — наконец по-нормальному заговорил он. — Я созванивался с Ванькой только что, он говорит, ты поехала к матери…

— Не совсем так. Оля приезжает. Мы с ней планируем встретиться…

— Ну, не важно… Оля-Моля… Я вот о чём. Ванька там просил купить ему кое-что, это сюрприз, может, зайдёшь тогда? Всё равно же не далеко, чай не переломишься.

— Я же говорю, я не собираюсь заезжать к матери. И, кстати, почему ты это «кое-что» в воскресенье ему не привёз?

— Курьер только сегодня доставил. У меня выходной, потом я уезжаю. Надолго. Так что, если, конечно, тебе не трудно угодить сыну, забеги сама пожалуйста.

На слове «пожалуйста» голос Миши стал совершенно омерзительным. Но, к счастью, он уже сам скинул вызов, не заставляя меня что-либо из себя выдавливать.

Чёрт, значит, планы меняются. Кажется, прощальное свидание с Серёжей придётся перенести.

Уже на ходу я снова вытащила из рюкзака телефон и, проверив мессенджер, обнаружила, что моё мега-сообщение до сих пор не просмотрено.

Что ж, тем лучше. Просто удалим его… Позже, в электричке подумаю, как всё состыковать, а сейчас… Ах, да! Я же ещё собиралась купить глистогонку для Герды…

Так… где тут ближайшая ветеринарная аптека?..

Сергей

Дядь Женю мы ждали в машине. Он ушёл обсудить с заказчиком детали предстоящей грузоперевозки и оставил остывающую «Газельку» нам на растерзание. Трунин, конечно, сразу влез за руль, но, так как дядь Женя предупредительно прихватил с собой ключи, максимум, что смог себе позволить, — это банально покрутить «баранку». Вообще-то, мы с Труниным оба умеем водить, но правами обзавестись не успели.

— Слышь, Сег, а ты какую тачку себе хочешь? — спросил Трунин, наигравшись во взрослого.

— До лампы, — фыркнул я с закрытыми глазами. — На какую заработаю.

Я валялся на втором ряду сидений в амёбном состоянии. Вчера пришлось полночи разнимать Лильку с Деном, а оставшиеся полночи убаюкивать Малую, которая после такого треша никак не могла вырубиться.

— А у отчима твоего какая машина?

— Тебе зачем?

— Ну, не знаю… покататься. Девах цепануть. Без зачётной тачки ща к ним даже не приближайся…

— Каких девах? У тебя же Наська.

— Да ну её…

Мне бы поинтересоваться «почему?», но у меня язык не ворочался. Мы замолчали. Я, наверное, даже задремал. Но спустя какое-то время Трунин снова меня дёрнул:

— А ты чё такой? Не выспался? Как ща работать собираешься?

— Пох…

— Кстати, как там твоя мастерша?.. А, всё, вижу, вопрос снимается…

— Чё ты там видишь? — всё ещё вяло пробормотал я.

— Ну, парикмахершу твою вижу, вон… чешет куда-то…

Тут я вскочил, сон как рукой сняло. В запотевшее лобовое действительно разглядел Маринку. Она двигалась в нашу сторону, внимательно изучая вывески на зданиях.

— Юрец, сзади открыто?! — уже выскакивая из «Газельки», выкрикнул я.

Ответа, естественно, не расслышал, но задние двери оказались не заперты, и я с грохотом сиганул в холодный металлический кузов, оставив одну из них нараспашку.

Мне не пришлось долго ждать. Минуты через две моя жертва нарисовалась в поле зрения. Я снова выпорхнул из грузового отсека и, подхватив её сзади, под испуганно-возмущённые вопли затащил в машину. И тут же захлопнул дверь. Всё это произошло настолько быстро и получилось так ловко, что Маринка, кажется, даже ничего не успела понять. И только когда я уже в полной темноте, прижав к стенке, жадно, с упоением, целовал её, она наконец перестала брыкаться.

— Серёжа, это ты хоть? — простонала сквозь поцелуй, ощупывая моё лицо и губы. — Ты меня напугал…

— Даже к кромешной тьме мы всегда найдём друг друга, чтобы взяться за руки и вместе выйти к свету, — прогнал я вполголоса.

— Чего?! — она хохотнула. — Ты где этого набрался? В соцсетях? Не слишком ли пафосно?

— Я ещё не на такое способен…

— Стой! — Тут она меня отстранила, упёршись в грудь двумя ладонями. Глаза уже привыкли, и я начинал различать выражение её лица. — Давай что-нибудь другое, попроще, более искреннее, ладно? Чем проще, тем глубже в сердце, знаешь…

— Стихи подойдут?

Она кивнула. И я прочёл первое всплывшее в памяти. Сам не ожидал, что выйдет настолько просто и честно, как заказывала:

— Я ходить научился, чтоб к тебе приходить.

Говорить научился, чтоб с тобой говорить.

Я цветы полюбил, чтоб тебе их дарить.

Я тебя полюбил, чтобы жизнь полюбить.[2]

Сколько-то мы молчали, глядя и дыша друг на друга. Потом она сказала:

— Ну, неплохо. Но что-то без выражения, Серёж, на троечку…

— Что?! — Тут я снова кинулся на неё, только не для того, чтобы опять целоваться. Она взвизгнула, когда я вгрызся ей в шею, но всё равно, сквозь смех, погнала меня отчитывать:

— Ну, слабенько, Серёж, серьёзно… ты спешишь сильно, надо медленнее, проникновеннее, с паузами…

А потом мы всё-таки продолжили целоваться.

— Я соскучился… — переведя дыхание, признался я.

Это была чистая правда. Я правда соскучился. Очень сильно. Только сейчас это так ясно осознал.

Вместо ответа она засуетилась, завозилась, кое-как, несмотря на мои объятия, достала телефон…

— Всё, Серёж, Серёж… Мне пора…

Свет экрана на секунду ослепил нас и снова потух. Я опять припал к её губам.

— Успеешь…

— Ну мне пора, правда… Хватит, Серёж…

Она попыталась высвободиться, но её не слушал. Не мог остановиться. Меня крыло дико, я не хотел её отпускать.

— Всё, Серёжа, всё! Пусти меня! — прикрикнула она наконец.

В её голосе послышались стальные нотки. Меня это почему-то позабавило.

Отвечаю — примерно тем же тоном она гоняет по дому Лохматого.

— Ладно, когда мы увидимся? — послушно убрав руки на металлическую стенку и почти не ограничивая ничью свободу, спросил я.

— Вечером. Только в Москве. Я сейчас туда еду. А у тебя электричка в семь часов, успеешь?

— Конечно. Почему там?

— Там не будет никаких твоих Валерьевн.

— Я понял. Где?

— Я буду ждать тебя на вокзале у пригородных касс. Только если в полдесятого тебя не будет, я уезжаю, ты понял?

— Меня будет.

— Хорошо, — выдохнула она с улыбкой.

И поцеловала меня. Сама. Нежно.

Глава 24

Сергей

Весь день я думал о Маринке. О том, как мы вечером увидимся, где и как проведём время.

Поэтому не чувствовал усталости. И после подработки, по-хорошему упахавшись, всё ещё порхал как пташка.

Когда я забежал домой поспать, поесть, помыться, переодеться, до семичасового электрона оставалось не так уж много времени. Нужно было чем-то жертвовать. Либо деньгами, и ехать до станции на такси, либо…

Я решил не спать и не есть — всё это можно было сделать в электричке. Залетел в душ, ополоснулся, побрился, напялил то самое «белое» худи, которое мамка купила, вышел… и тут слышу какие-то странные звуки из их с отчимом комнаты.

Я думал, я дома один…

Прохожу по коридору, уши востро, осторожно толкаю полуприкрытую дверь… и вижу размалёванную, как хрен пойми что, всю в какой-то краске и блёстках (я не сразу сообразил, что это мамкина косметика) Малую!

Она сидит по центру разложенного дивана, на такой же разноцветной, радужной постели… и обсасывает огрызок помады, окрасивший не только её язык…

Тут у меня челюсть отпала. И способность соображать тоже. На время. Я сначала не поверил: неужели моя весёлая семейка на такое способна? Я даже по квартире прошёлся, вернее, пролетел, заглянул во все углы, в кухню… Никого не было.

— Эй, Малая, ты что, одна?

Я даже когда к ней на диван подсаживался, всё ещё надеялся, что сейчас ткну её пальцем — она исчезнет. Но этого не произошло. Это был не сон.

Это был не сон, мать его…

— Гя-гя-гя! — обрадовалась мне Малая.

Начала что-то лопотать по-своему, махать ручонками.

— Охренеть ты красавица…

Я принялся отжимать у неё раскуроченные мини-пальцами баночки и остатки «вкусняшки». Она громко загалдела. Одной рукой сгребая всё это добро в найденную тут же на полу распотрошённую сумочку, второй я уже набирал Лильке.

Она не сразу, но ответила.

— Да-да?

Едва расслышав сквозь какофонию звуков, в том числе, гитарных, её звонкий беззаботный голосок, я озверел окончательно.

— Лиля, блядь, ты где есть?!

— Ой, привет-привет, мой милый братик, ты приехал?

— Ты чё, Малую одну бросила, ты вообще без башни?!

— Тс-с-с! Только не кричи, не кричи пожалуйста! Никто никого не бросал. Я ушла только что и буквально на пару минуточек, ладно?

— Каких, блядь, минуточек?! Ты чё чешешь? Ты где, Лиль?! Малая одна здесь, а если б она чё-нить с собой сделала?! Она тут какую-то хрень жрёт, тебе похрен?!

— Ну как же она одна, когда она со своим любимым Серёжиком, — словно не слыша меня, продолжала бредить Лилька. — Ты же обещал посидеть с ней сегодня, помнишь?

— Я ничего тебе не обещал!

— Ну пожалуйста, братик, всего на пару часиков, ну прошу тебя, пожалуйста!

— Я ухожу, Лиль! — перекричал её я.

— А, ну пока тогда! — вдруг сказала она.

И тут же скинула. Реально скинула, положила трубку! И сколько я потом ни пытался звонить, сколько ни набирал ей, просто-напросто мне больше не ответила.

Сказать, что я был зол на неё — это слишком мягко. Попалась бы она мне на глаза в тот момент — боюсь даже представить, что бы я с ней сделал…

В итоге я трезвонил всем: мамке, отчиму, Дену… Мамка и отчим меня проигнорили, Ден послал нах. Нормальной оказалась только одна Лилькина подруга, чей номер по счастливой, походу, случайности, оказался у меня в списке контактов. Она сказала, что Лилька на очередной тусовке, назвала адрес.

И уже через двенадцать минут я с Малой на руках ломился в дверь какой-то мутной хаты на отшибе посёлка.

— Ого, кто это у нас здесь…

Мне открыла размалёванная почти так же, как Малая, дамочка с внимательным прищуром под короткой чёрной чёлкой, явной придурью в этом прищуре и мундштуком в руках.

Ворвавшись в клубы её дыма без слов, я почти с размаху встретился взглядом с той самой «нормальной» подругой, скинул ей Малую под крыло и попёрся среди толпы каких-то разномастных фриков и клоунов разыскивать Лильку.

Нашёл её в большой, без обоев и почти без мебели, комнате, в кругу почитателей кальяна, готического полумрака и классической гитары. Они сидели, стояли, пускали слюни и дым вокруг музыканта, Лилька с кем-то обжималась.

Я только успел заметить бутылку рядом с канделябром на табурете. В голове мелькнула мысль, что, возможно, уже поздняк метаться. Если Лилька в лохмотья, тащить её домой нет никакого смысла — всё равно оставить её с Малой мне не позволит совесть.

Но, к счастью, первый же взгляд в глаза давал мне надежду…

— О-о-о, братишка! — кинулась на меня, кажется, трезвая ещё сеструха.

Я не разделял её радости, схватил под руку и поволок на выход.

— Домой пошли!

Она, конечно, упёрлась рогом.

— Это ещё кто?! — вклинился какой-то агрессивный тип, которого я воспринял как размытое тёмное пятнище с блестящей от свечного света лысиной. — Лиль, проблемы?

Однако Лилька, предвидев, что я психану, быстро сориентировалась:

— Ой, нет, это всё нормально… Это Серёжик, мой братишка мелкий, я на секундочку…

В итоге мне удалось выудить её из комнаты, но дальше оказалось не легче. В коридоре на нас, как вОроны, налетели ещё какие-то пятна, среди них, кстати, та девчонка с Малой, начали что-то галдеть, сюсюкать, смеяться…

— Ой, птичка моя, какая ты красивая! — Лилька тоже заметила дочку. — Это кто тебя такой красивой сделал, дядя Серёжа? Ох, уж этот дядя…

— Лиль, у тебя мозги есть?! — тем временем пытался достучаться до её, похоже, высохшей извилины я. — А если б она не косметику нашла, а шкаф с инструментами? Или аптечку?..

Но меня никто не слушал. Какие-то две курицы, во главе с Лилькой, ржали и истязали своим вниманием Малую, а ещё одна, та, что меня впустила, с придурью и мундштуком, решила, видимо, что я вот прям к ней в гости.

— Лилу, а ты чего такую красоту от нас прятала? Я ща ослепну, честное слово… Да я не про детёныша, детёныши у нас свои имеются… Тебя как звать хоть, красота?

— Да это Сега, братан её, — подключилась одна из куриц. — Ты что, не знаешь его? Он вообще ещё в школе учится, не трогай…

И, пока они стали что-то меж собой кудахтать, я выдернул Лильку к дверям, припёр к стенке.

— Так, всё, бери Малую, и валим отсюда!

— Да чего ты раскомандовался! — одёрнув руку и потирая запястье, взбрыкнула она. — Не хочу я домой, я только пришла вообще!

— Бери, я сказал! — снова схватив её, я довольно грубо швырнул её в сторону.

И тут мне прилетело. Девчонки завизжали. Чуть очухавшись от косого в челюсть, я собирался рыпнуться на Лысину, но между нами уже было слишком много человеческой массы.

— Ты чего его бьёшь?! — громче всех верещала моя новая покровительница. — Жорик, угомонись уже! Это моя квартира!

— А чего он свои грабли распускает?!. — не сбавлял оборотов тот.

Не знаю, чем бы всё кончилось, если бы у Лильки наконец-то не замигала какая-то внутренняя сигнальная лампочка. Она припала ко мне:

— Ладно, Сержио, будь по-твоему, — промокая мне губы салфеткой, затараторила она. — Мы пойдём домой, всё хорошо будет, только дай мне пятнадцать минуточек, пожалуйста!

Зря я согласился. Но, с другой стороны, у меня всё равно не оставалось больше выхода. Уйти с Малой я не мог, поскольку не был уверен, что Лилька не обманет. Волочь её за волосы, как первобытную женщину, тоже не разумно — она бы сбежала сразу же, как только я шагнул за порог.

Да я и сам бы так не смог. Мне нужно было удостовериться, что сестра в адеквате… что она смирилась. То есть, единственным решением в этой ситуации мог стать только компромисс.

И я пошёл на него. Посмотрел время, понял, что успею, если на такси, и пошёл.

Но Лилька затребовала большего. Ей мало было просто четверти часа — она стала уговаривать меня принять в их фрико-клоунской тусовке самое непосредственное участие. То есть, петь.

Она просила сыграть им на гитаре, начала расхваливать меня, мой голос, отлично зная, как я это ненавижу, чем вызверила настолько, что я готов был реально хлопнуть дверью и бросить даже Малую в этом вертепе.

Не знаю, как я взял себя в руки. Да я и не брал. Психанул, но по-другому. Схватил гитару, плюхнулся на табуретку вместо посторонившегося от одного моего только вида музыканта, ударил по струнам. А дальше на едином дыхании пронеслись «По тихому с ума» и «Угроза ядерной войны»[3] без цензуры.

Я не пел — орал, с надрывом, забрызгивая инструмент всё ещё сочащейся из разбитой губы кровью.

И, честно, — думал, меня выставят, но, когда я замолк, все, включая Лысину, стали аплодировать.

— Я надеюсь, на этом всё?! — крикнул я набросившейся на меня среди прочих Лильке.

— Нет, братишка, последнее, — вдруг засуетилась она. Вытянула над нами телефон, навострила камеру. — Девчонки не простят мне, если мы хотя бы не сфоткаемся вместе…

— Улыбнись, красота, — мурлыкнула мне в ухо пристроившаяся где-то сверху дамочка с придурью.

И под вспышку затвора чмокнула меня в щёку…

…Я в жизни так не бегал. Ни один спринтер так не бегал.

Но закон подлости на то и закон — бездушный электропоезд отъезжает чётко по расписанию.

И только сидя на стёртых об бетон платформы коленях, пытаясь не выплюнуть горящие лёгкие и с тяжёлым чувством провожая взглядом уходящий в чёрную мглу состав, я наконец-то вспомнил про рюкзак, оставленный в машине такси.

В нём были ключи, деньги, паспорт, телефон и сигареты.

Глава 25

Марина

С Олечкой мы встретились в кафе неподалёку от моего бывшего дома. Взяли по чашечке капучино, чизкейки и сначала просто молча любовались друг другом.

— Ну что, — наконец начала Оля. — Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Ну, как ты там, в бабулином захолустье, устроилась?

— Да. Ну, ты же знаешь всё. Вернулась в парикмахерскую.

— Ах, в парикмахерскую! — откинув с лица удлинённую каштановую чёлку, воскликнула сестра. — Ты в Москве, между прочим, в престижном салоне работала. У тебя постоянных клиентов было море!

— Ну, — пожала плечами я. — Это было давно. Теперь время упущено. Придётся всё с нуля начинать. Спасибо бывшему.

— Кстати, как он? Вы с ним видитесь? Как Ванька?

— Ванька… — Подумав, я решила пропустить мимо ушей первую часть вопроса. — Ну… с ним довольно сложно сейчас, ты же сама, наверное, понимаешь. Твоей Соньке ведь уже тоже почти четырнадцать.

— Ох, да. Переходный возраст — это жесть. Неужели мы с тобой тоже были такими пустоголовыми?!

— Ну, если спросить нашу маму, — развеселилась я, — то наверняка…

Мы отсмеялись вместе и, успокоившись, Оля спросила:

— Кстати, как вы с ней? По-прежнему не общаетесь?

Я опустила взгляд. Стала подбирать в голове, что бы такого ответить, но тут из брендовой сумочки сестры донёсся звук телефона.

— Дааа! — Взяв трубку, она недовольно закатила глаза и снова тряхнула чёлкой. — Да, приехала… На такси, на чём же ещё!.. С Маринкой в кафе сидим… Ну, чего ещё?..

Пока Оля разговаривала, я всё разглядывала её, удивляясь про себя, какой же шикарной она стала. Не такая простота, как я. Вся холёная, стильная, утончённая. И эта короткая пикси так ей шла…

Я знала, что у её мужа процветающий бизнес, что у неё самой хорошая должность в его же офисе, но каждый раз поражалась, насколько теперь между нами большая разница.

Всё-таки это как-то странно: когда две сестры, выросшие в равных условиях, делившие на двоих одни вещи, еду, игрушки, в итоге оказываются на разных ступенях социальной лестницы… очень далёких друг от друга ступенях.

Хотя, и мне грех жаловаться. До развода с Мишей я тоже, можно сказать, как сыр в масле каталась. Маникюр, педикюр, массаж раз в неделю… Да, мы не шиковали, никаких такси бизнес-класса (а Оля как раз на таком подъехала), но, если сравнивать с сегодняшним моим положением, то да, в плане финансов тогда было значительно свободнее.

Но это не главное. Деньги не главное. Потому что ни за какие деньги я б сейчас не согласилась вернуться в тот ад, из которого сбежала.

И, кстати, Оле я совсем не завидую. На самом деле, я просто любуюсь ею — такой классной, ухоженной, дорогой, — и искренне радуюсь, что хотя бы у одной из нас получилось…

— Сонька? — предположила я, когда она договорила.

— Андрей.

Её ответ и, главное, несколько брезгливый тон меня слегка озадачили, ведь я прекрасно помнила ту эйфорию, в которой сестра пребывала, выходя замуж за, как она говорила, лучшего парня страны. Но я подумала, что обстановка как-то не слишком располагает к откровениям, и решила не акцентировать на этом внимание.

— А Соня где? Она с тобой?

— Да, конечно, у бабушки. Точнее, они грозились в зоопарк сходить, наверное, выдвинулись уже…

Мы ещё немного посидели, и Оля начала закругляться, сославшись на то, что у неё ещё какие-то важные дела в Москве, которые нужно сделать непременно сегодня. А когда я попыталась её удержать, в ответ стала уговаривать меня остаться у них хотя бы до завтра, то есть, у мамы, и тут уже мне пришлось выкручиваться.

Словом, в конце концов, мы распрощались.

А немногим позже, шагая по мокрой, загазованной и уже, на удивление, чересчур для меня шумной столичной улице, я обнаружила, что никак не могу отогнать от себя тревожные мысли и развеять непонятное щемящее чувство, осевшее внутри.

Что-то было не так. Не такой я представляла нашу с Олечкой встречу. Как-то не так и не о том хотела пообщаться.

Да и Оля как-то слишком изменилась. И я не про элитные духи и причёску сейчас… Возможно, нам просто не хватило времени… Но мне показалось, что в сестре появилось что-то новое и не очень мне приятное, инородное. Такое ощущение, что с годами она становится чем-то похожей на мать. Вечно спешащая куда-то, раздражённая, деловая. Мне было мало тепла от неё. Вот, я поняла. Мне банально не хватило от неё простого человеческого тепла, к которому я когда-то так привыкла. Может, я себя накручиваю, но у меня создалось впечатление, что моя чуткая, простая, всегда лёгкая в общении, открытая и душевная Олечка потихоньку превращается в куклу. В очень красивую, дорогую, изысканную, но всё же холодную фарфоровую куклу, тщательно подбирающую слова. С льдинкой в сердце и уставшими от всего пустыми глазами.

Неужели со стороны я тоже создаю подобное впечатление?

Что происходит с нами с возрастом? Куда пропадает тот огонёк, что делает нас живыми?..

А может, дело тут не в возрасте вовсе?..

Такая, слегка заторможенная, хмурая, пришибленная тяжёлыми мыслями, я сама не заметила, как оказалась на пороге так до конца и не ставшего чужим мне дома.

Я всё ещё хорошо помнила эту, расписанную местным художником, щербатую стену, эту велосипедную парковку под окнами, код домофона…

Но решила не открывать.

Мне предстояла далеко не самая приятная на сегодняшний день встреча, и это нужно было пережить как-то.

Вдохнув поглубже, я отбросила мысли в сторону и просто машинально набрала номер квартиры.

— Это кто там у нас такой стеснительный? — послышался непривычно бодрый голос бывшего. — Заходи уже, открыто.

«И почему мне каждое его слово кажется издёвкой?» — думала я, поднимаясь на этаж.

Мы жили на шестом, но я отродясь не имела привычки пользоваться лифтом.

Миша всё-таки встретил. Распахнул передо мной дверь, расшаркался, раскланялся, как клоун, вызвав к себе ещё большее отвращение и снова зашевелив во мне давно уснувший, но так до конца и не искоренённый страх.

И, заходя в его логово, я почему-то подумала о Серёже. Именно этого мальчишки мне так не хватало сейчас. Не большого «страшного» Игоря, который по моим расчётам должен стать мне пожизненным оберегом в подобных ситуациях, а того, чья слепая убеждённость в том, что всё возможно, а ещё готовность в любой момент пойти напролом, и, пусть несколько взвинченная и расшатанная, но несомненно сильная, пробивная энергетика придали бы мне уверенности…

Я вдруг поймала себя на мысли, что именно рядом с Серёжей чувствовала бы себя в безопасности. И ещё — что очень скучаю по нему и не смогу порвать с ним сегодня, я просто не готова пока…

— Ну, что ты встала как неродная, проходи! — оголившись на моих глазах, пригласил меня Миша.

Он снял с себя домашнюю рубашку и неспешно натягивал водолазку, явно намеренно демонстрируя мне своё тело.

Как будто я не видела!

Да, надо признать, Миша всегда следил за собой. И, похоже, в последнее время — усиленно. Но мне не просто не хотелось, мне было неприятно смотреть на него, и я отвела взгляд.

Однако краем глаза я замечала, как он, склонив голову на бок, с косой улыбочкой, внимательно за мной наблюдает, за моей реакцией. Это напрягало.

— Так что ты хотел передать Ваньке? Давай, и я пойду, — холодно поторопила я.

Меня тянуло на свежий воздух, на свободу. Скорее уйти отсюда, покинуть эту, совсем не изменившуюся за время моего отсутствия, квартиру, эти стены, напоминающие мне о самом тёмном периоде моей жизни.

Мне было душно здесь, плохо.

— Ну, куда ты так спешишь? — как назло, привязался Миша. — Давай, проходи, попьём чаю. Если мне память не изменяет, ты любишь чёрный без добавок?

— Нет, мне некогда чаёвничать, — отрезала я.

Но он продолжил настаивать:

— Проходи, проходи, поговорить надо…

И мне пришлось зайти. Мы сели на кухне, на которой тоже всё осталось по-прежнему: те же обои с крупными розами и орхидеями, которые я когда-то так долго выбирала, та же мебель. Круглый стол с обломанной ножкой, помнящий немало наших скандалов…

Миша галантно обслужил меня, но это снова был фарс. И я едва вытерпела его, дожидаясь начала беседы.

— Короче… — начал он, развязно закинув в рот пару крекеров и снова навалившись на локти. — Я скоро уезжаю. Надолго. Может быть, навсегда даже.

— Куда? — сделала заинтересованный вид я.

На самом деле, меня мало волновала судьба бывшего мужа, лишь бы только не видеть его, но он сделал паузу, в которую нужно было что-то вставить.

— В Аргентину, — ответил он и снова замолчал.

Я посмотрела на него. В его тёмных, почти чёрных глазах горел огонёк отражённого света и какой-то недобрый интерес. Он всё наблюдал за мной. Как хищник за добычей, считывающий её каждое малейшее движение. В моём же случае — каждую эмоцию, изменение мимики. И мне захотелось лишить его такого удовольствия, поэтому я не отреагировала ровным счётом никак.

— И что дальше? — спросила абсолютно непроницаемым тоном. — Зачем ты позвал меня?

— А, ну во-первых, это! — Миша вдруг засуетился, достал с полки кухонного гарнитура небольшую бархатную коробочку и положил передо мной.

— Что это? — едва взглянув, строго спросила я.

— А ты открой.

И снова пришлось подчиниться. Когда коробочка распахнулась, я ожидаемо увидела украшение. Это были, надо признать, довольно симпатичные золотые серёжки с изумрудами и, скорее всего, фианитами (вряд ли, почему-то подумала я, это бриллианты).

— Нравится? — с придыханием спросил Миша.

Я пожала плечами. Я не любила золото и вообще не понимала, зачем и для кого Миша это здесь выложил.

— Ладно, я вижу, глаза загорелись, — мерзко засмеялся он. — Но закатай губу, это не тебе. Ваньке, вернее, его девчонке, — и, захлопнув, он протянул мне упаковку. — Спрячь, отдашь ему.

— Девчонке? — озадачилась я, убирая подарок в висящий рядом на ручке холодильника рюкзак.

— Да, а ты не знаешь разве? — притворно удивился Миша. — У нашего сына там любовь-морковь наклюнулась. Похоже, всё серьёзно. Он мне даже фотку её показал. Так что смотри, мать, не ровен час станешь бабушкой!..

Миша снова смеялся, а я почувствовала укол ревности — Ванька не рассказывал мне, что с кем-то встречается. Неприятно осознавать, что сын доверяет отцу больше, чем матери. Особенно такому как Миша.

— Хорошо, — взяв себя в руки, подытожила я. — Передам. Всё, я могу идти?

— Да подожди, куда ты всё спешишь? — снова задержал меня он. — Попей чайку уже. Я тебе ещё самое главное не сказал.

— Ну, хорошо. — Я повесила рюкзак на место. — Я слушаю тебя.

Снова закинув печенюшку в рот, Миша усмехнулся и покачал головой, повторив себе под нос:

— Я слушаю тебя… Деловая. — А затем вновь поднял на меня блестящий от света настенной лампы взгляд, помолчал, улыбнулся собственным мыслям, и, отряхнув руки, наконец-то продолжил:

— Я хочу оставить Ваньке эту квартиру. Ему всё равно скоро поступать, пусть живёт здесь.

— Он в курсе? — подумав, спросила я.

Неужели сам Миша решил расщедриться?.. Хотя, что я удивляюсь, это мужем он был так себе, а с Ванькой у них всегда были неплохие отношения…

— Да, естественно в курсе. Он давно ждёт этого. Так что, я надеюсь, ты не будешь против, не будешь портить сыну будущее?

Я снова задумалась. Какое-то неприятное чувство всколыхнулось в глубине души. А что, если Ванька как раз поэтому возобновил с Мишей общение? Что, если он пошёл на примирение именно из-за квартиры? Ведь я помню, как, ещё до нашего развода, сын не просто осуждал отца, а отказывался от него, отрекался, кричал, что никогда не простит ему всего того, что он сделал, был полностью на моей стороне… почему я и решилась наконец уйти от Миши. А что же теперь получается? Неужели меркантильные интересы победили?..

Но эта мысль оказалась настолько болезненной для меня, что я тут же постаралась от неё избавиться.

— Нет, конечно, я буду не против. Если он сам захочет этого — пожалуйста. Поступит в универ и может жить здесь.

— Вот и умница. — Вдруг Миша положил руку на мою, забрался пальцами под длинный рукав свитера и, улыбаясь мне в глаза, провёл ими по запястью.

— Ладно, мне пора, — скорее заторопилась я.

Мне изначально не нравился его, такой продолжительный и насмешливый, взгляд, а прикосновение вызвало волну мурашек вовсе не от удовольствия…

— Ну подожди, куда ты…

И, шаркнув стулом, уже через мгновение он преграждал мне путь, зажав меня у стенки между холодильником и столом. Я сразу поняла, что за этим последует и сделала попытку вырваться, пока не поздно, но он только ближе ко мне придвинулся.

И вот уже его рука на моей спине, вторая на затылке, и я точно знаю, что любое моё резкое движение — и он схватит меня за волосы, и мне будет больно.

Мне будет больно. Очень больно, если я посмею сопротивляться. Это уже годами отработанная схема, выработанный условные рефлекс…

И я замираю. В висках шумит, сердце заходится в рваном ритме… Меня мутит от страха и накатывающей с бешеной скоростью паники. Но я стараюсь сохранить самообладание, из последних сил держусь, чтобы вести себя тихо…

Только без истерик, Марина, спокойно…

— Слушай, тебе не кажется, что можно и как-то потеплее друг к другу. Всё-таки, не чужие друг другу люди, правда?

— Миш, не надо, — по-хорошему умоляю я. Голос уже предательски дрожит, и с его стороны я, наверное, уже выгляжу жалко. — Пожалуйста, не надо всё портить, мы ведь только-только нашли общий язык…

— Общий язык? — усмехается он. — Хм, звучит возбуждающе… — И резко надавив сзади, пытается поймать ртом мой рот…

И тут произошло то, чего я так боялась. Я увернулась от поцелуя — действия Миши стали жёстче. Принялась отталкивать его — получилось только хуже. Он давил ещё сильнее, ещё крепче сжимал и тискал моё тело, выкручивал руки, и в конце концов, после очередной попытки вырваться, меня на миг оглушила пощёчина…

Хлёсткий, безжалостный и очень сильный удар…

В ушах зазвенело. Перед глазами всё поплыло. Я ощутила, как тёплая струйка крови поползла из моего носа… И поняла, что Миша не пощадит меня, что лучше закрыть глаза и просто пережить это, чем убраться потом отсюда покалеченной…

— Вот умница… Хорошая девочка… Считай, это прощальным сексом, — бормотал Миша, пожирая мои плечи и шею. — Ты соскучилась хоть чуть-чуть, а? Скажи, много у тебя было мужиков после меня?..

Глава 26

Сергей

— Лу-у-уч солнца золотого, Серёжа!.. ЛУ-У-УЧ должен пронизывать эту чудесную песню, понимаешь?! Она должна быть солнечной, светлой, ты должен улыбаться!.. Да что с ним сегодня такое!.. Сделайте с ним что-нибудь, ребят!..

Валерьевна психовала. Она натравила на меня Трунина и Лебедя, но как только те рыпнулись в мою сторону, я их грубо отшил.

— Отъебись от меня…

У меня не было настроения петь. Ни петь, ни с кем-либо разговаривать, ни существовать в принципе. Вчера я до часу ночи, до последнего электрона, торчал на платформе. Всё ждал, что Маринка приедет, что мы увидимся, и я смогу ей всё объяснить. Но она так и не появилась.

Больше у меня не было нормального телефона, её номера, а когда я утром прибежал на Ригу, её сменщица, та денсерша с веником, тупо поржала надо мной.

На мою просьбу (подкреплённую, между прочим, коробкой лучшего в соседнем магазе шоколада) снова продиктовать мне заветные цифры, она долго хитро пялилась на меня, всё разглядывала, потом вышла (видимо, позвонила кому-то, возможно, даже ей), а, вернувшись, сказала, что ничем мне помочь не сможет.

Зашибись.

Я чуть всю их парикмахерскую не разнёс к чертям в поисках хоть какой-то визитки. На что денсерша в итоге так разверещалась, что мне пришлось свалить, пока народ не начал подгребать, или она реально ментов не вызвала.

А теперь ТВ с меня требует какой-то грёбаный луч… Откуда я ей его, интересно, выжму?..

— Так, пять минут перерыв, и продолжим! — как обычно, захлопала в ладоши она.

Я зажмурился. Каждый звук отдавал пульсацией в висках. Я третьи сутки не спал и, походу, не мог уже, разучился.

— Соберись, Серёга, соберись! Ты нам нужен!..

ТВ наконец ушла. Прокоцала каблучками по плитке, хлопнула дверью театралки. За ней, что-то стрекоча, посеменили малолетки. Кто-то прогромыхал на сцену, а я никак не мог открыть глаза.

Опустился на корточки, прислонился к помосту, потом прямо на пол задницей… И так сидел, пока не ощутил сверху чьё-то тёплое дыхание.

Запрокинув голову, я какое-то время втыкал в слепящий белый свет сквозь мутную пелену между ресницами. Потом до мозга дошло:

— Се-е-ег, с тобой всё нормально?

И я очухался. Всё-таки меня рубило. Видимо, озадаченная мои дебильным видом Тимонина осторожно спустилась со сцены и села рядом, обхватив свои голые, то есть, в одних колготках, коленки.

— Ты как?

— Феерично, — невесело усмехнулся я.

И протянул ей случайно нащупанный на грязном полу фантик.

Она взяла его, слегка улыбнулась и, теребя в руках, снова как-то странно посмотрела на меня.

— Что? — спросил я. — У меня слюна капает?

— Нет, — теперь она усмехнулась. — Почему ты домой не идёшь, спать?

— Потому что луч.

— Что?

Я не ответил. Просто смотрел на неё долго.

До тех пор, пока в зал снова не ворвались шум, голоса. Бьющая через край энергия ТВ и чьи-то возмущения, споры, смех наконец оживили меня, и я начал соскребать с себя с пола.

— Ладно, Тимонина, подъём. Девчонкам вообще нельзя сидеть на холодном…

* * *

Пять вечеров подряд я дежурил у высотки на Риге. Всё надеялся, что её смена, или она придёт, или хотя бы денсерша с веником наконец надо мной сжалится.

Но ничего из этого не происходило.

Я даже думал завалиться к ней в гости, но каждый раз, стоя на расстоянии, у покрывшегося тонкой коркой льда пруда и вглядываясь в горящие в темноте окна, находил в них лишь сутулый силуэт Лохматого.

Марина

Почти неделю я провела у мамы. Меня накрыла депрессия, и я позвонила Ваньке, чтобы не беспокоился, и Людке, попросила поработать без меня пока…

На мой внезапный вечерний визит мама, с которой мы годами не общались, совершенно никак не отреагировала. Она будто знала, что я прибегу рано или поздно.

Может быть, ей что-то Оля нашептала, не знаю… Но если бы у меня были силы на эмоции, меня бы поразило то, с каким буддистским спокойствием она меня встретила. Она просто сказала: «Заходи». Просто показала мне, где чистое полотенце, дала ночнушку, ещё кое-какую необходимую мелочь, и, налив нам с сестрой по тарелке горячего домашнего супа, оставила нас на кухне.

А потом Оля достала из своей дорогущей сумочки то, к чему суп оказался очень даже хорошей закуской, и мы всю ночь напролёт изливали друг другу душу…

В общем, у сестры всё оказалось далеко не так шикарно, как представлялось мне днём. Андрей, её почти бывший уже муж, как выяснилось, давно погряз в каких-то мошеннических схемах, и теперь их семью ждало как минимум разорение, как максимум — тюрьма. Конечно, самой Оле срок, к счастью, не грозил, а вот Андрею вполне, причём реальный. К тому же, на данный момент они находились в стадии развода и делёжки не изъятого пока имущества…

Обо всём этом Оля в кафе не заикнулась даже…

Зато теперь призналась, что отношения с «лучшим парнем страны» давно сошли на нет. Что он оказался не только не лучшим, а «как все мужики», как «мой Мишка», разве что «по морде не бьёт», а так — «всё то же самое: гуляет, выпивает…» Живут они в атмосфере постоянных ссор. А Сонька, дочь, растёт, как сорняк, и тоже становится неуправляемой…

В общем, первую половину ночи я, как могла, успокаивала сестру, а потом настала моя очередь…

Правду про то, что сделал в тот день Миша, мне пришлось выложить сразу. Да это и так, по моему лицу, было яснее ясного: от его удара под глазом у меня почти сразу расплылся красивый бордовый синяк. Кстати, и поэтому тоже, а не только из-за настроения, я не могла поехать в тот вечер домой, а тем более, увидеться с Серёжей.

Потом я поведала сестре и про него… Сказать откровенно — я, наверное, всё-таки ждала от неё какого-то понимания. Ведь она всегда раньше была очень романтичной, авантюрной, лёгкой… А теперь я встретила от неё такую реакцию, которой совершенно не ожидала…

— Ты с ума сошла? — говорила она. — Восемнадцать лет?! Да он же совсем ребёнок! У тебя же Ваньке столько же! Вот ты представляешь себя с Ванькой? Ну, или ладно, какую-нибудь другую взрослую бабу, такую как ты… Нет?.. Вот именно!..Не-ет, ты меня, конечно, сестричка, прости, но это уже перебор. Я понимаю, разница в возрасте — не разница… Но что хоть ты будешь с ним делать с таким? Ему же ещё в армию идти, или учиться, или учиться, а потом в армию… В общем, ты его что, содержать собираешься? И долго?! На какие шиши, Мариш?.. Да и зачем тебе это надо, я ещё понимаю, на раз-два встретиться… Это может быть… Наверное, в сексе с юнцами есть своя прелесть… Но ты говоришь о длительных отношениях, я так поняла… Ты что, реально веришь в то, что у вас что-то может получиться?

— Он верит, — ответила я, и Оля сразу перебила:

— Да он может верить во что угодно! Точнее, может заливать тебе, что верит, а ты, я смотрю, уже начинаешь верить ему. Включи голову, сестричка! Ты знаешь, процентов девяносто таких мальчиков — альфонсы. Они ищут себе партнёрш постарше специально, чтобы выкачивать деньги из них, а потом сливаются, как только на горизонте замаячит что-то более серьёзное, то есть, выгодное…

— Но я же не какая-то там состоятельная мадам, — возразила я.

— А это без разницы. Он всё равно найдёт, что из тебя выкачать. А если нет — то сольёт ваше хоум-видео на какой-нибудь порно-сайт и хотя бы на этом заработает!.. Ну, сама подумай, Мариш, зачем ему, тем более, раз ты говоришь, он такой весь из себя красавчик, девки виснут на нём, почти сорокалетняя тётя, у которой климакс не за горами?.. Не будь дурой, беги от него, пока не поздно! Я уверена, что ты сейчас здесь, с фингалом вот в пол-лица, а он там преспокойно с какой-нибудь своей ровесницей развлекается. А может, сразу с двумя… У них сейчас нравы такие… Вот посмотри, он хоть звонил тебе, ты говоришь, вы должны были в полдесятого встретиться… Звонил?.. Нет! А ты говоришь…

После этого, очень-очень долгого и тяжёлого разговора с сестрой, я окончательно ушла в себя. Два дня я просто пролежала на своём детском диване, глядя в сохранившийся с тех же давних времён узорный пенопластовый потолок и лишь изредка переговариваясь с мамой.

Она ко мне не лезла. Не жалела меня, не попрекала.

Два дня я так и не заглядывала в телефон, потому что боялась увидеть, что Серёжа мне по-прежнему ничего не написал.

Или наоборот, боялась того, что могу там обнаружить…

Я не знала, как этот вспыльчивый мальчишка отреагирует на то, что я пропала…

И лишь на третий день, слегка придя в себя, я наконец проверила пропущенные и мессенджер — от Серёжи по-прежнему не было ни звонков, ни сообщений.

Зато Игорь сообщал, что возвращается в пятницу. Сказал, что так соскучился, что решил приехать пораньше. И что знает от Люды, что у меня недельный отпуск, и очень будет ждать меня.

Глава 27

Марина

Я вернулась в городок в конце недели. И прямиком на работу. Замазала остатки синяка консилером, привела себя в порядок, наглоталась успокоительных…

Я бы ещё хотя бы денёк дома провела, в родных стенах, но Людка очень просила днём подменить её…

О Серёже я старалась не думать. Решение было принято ещё в среду. Последней каплей стало сообщение с неизвестного номера, в котором оказались его фото в окружении девушек. И стояла дата — день, когда мы договорились с ним о встрече, и даже час, когда он должен был как минимум на неё собираться…

Выходит, это не я его бросила… Что ж, лучше так…

Я уже не чувствовала ничего. Лишь опустошение. Хорошо, хоть клиенты не заходили — словно понимали, что улыбаться и разговаривать с кем-то мне пока не под силу…

Но ближе к обеду всё-таки появился один клиент. А вернее, клиентка. Молоденькая девушка с шикарными светлыми волосами. При взгляде на неё первой мыслью у меня было: «Неужели она хочет их испортить?» Но в следующую минуту, приглядевшись, я поняла, что где-то уже видела её. Только никак не могла вспомнить.

— Здрасти, — поздоровалась она каким-то неожиданным, слишком уж уверенным, или даже высокомерно-насмешливым тоном.

— Здравствуйте, — ответила я, уже недоумевая от её поведения.

Девушка выглядела очень решительной — с таким настроением редко заходят в парикмахерскую. Она сразу подлетела к зеркалу, мимолётно поправила макияж и, не снимая верней одежды… а на ней был розовый пуховик с богатой опушкой — стричься или краситься в таком просто-напросто невозможно… — упала в кресло, закинув ногу на ногу и скрестив на руках украшенные перстнями и колечками пальцы.

— Вы можете раздеться там, — указала я ей на вешалку у входа.

— А я ненадолго! — гордо подняв голову и глядя на меня в отражении, с улыбкой сказала она. — Просто хочу посмотреть, что за зрелку трахает наш Серёжа…

Я опешила от такой внезапной грубости. Меня словно ледяной водой обдали. Разум отказывался воспринимать услышанное. Что она сказала?..

— Простите, а вы прям здесь с ним?.. — продолжила посетительница всё тем же резким, с издёвкой, тоном. И развернувшись в кресле, похлопала по нему: — Вот тут прям?.. Или там, на столе? Или у вас тут ещё какая-то подсобка имеется?

— Что?

— Что «что»? Не тупите, тётя! Аверьянов Серёжа — знакомая фамилия? Часто заглядывает к вам?

— Ты кто? — только и смогла выдавить из себя я.

— Я кто? — Она встала. Подошла ко мне ближе, обогнула почти кругом, оглядывая меня сверху до низу, оценивающе. — А вы ничего, хоть и старая. В его вкусе… Хотя… Серёжа у нас вообще-то не слишком избирателен. Ему что целка, что зрелка — без разницы… Кстати, забыла представиться, я Леся, любимая девушка вашего Вани…

На этом я окончательно потеряла дар речи. И продолжала молча, безропотно слушать, как меня размазывает, втаптывает в грязь та, чей подарок прямо сейчас лежал у меня в рюкзаке. Тот самый подарок, ради которого я, получается, так глупо попалась в субботу…

— …И, знаете, мне как-то не очень приятно, что моя, возможно, будущая свекруха кувыркается с моим одноклассником… Что молчите? Вас волнует, откуда я знаю? Да Серёжа сам всем растрындел! Он же у нас такой, ему важно везде быть первым… Ну что, как вам наш первопроходец, понравился?!

Я всё ещё не могла говорить, пытаясь унять внутреннюю дрожь. И хоть как-то справиться с накатывающими от постепенного осознания слезами.

— Да что вы всё молчите?! Как-то скучно с вами! — Блондинка снова отошла и водрузилась обратно на кресло. — Ладно, давайте так!.. Единственный, наверное… последний… кто пока не знает о ваших с Аверьяновым взаимоотношениях — это, как ни удивительно, как раз ваш… наш… — с коварной улыбкой исправилась она — …Ванечка. Он пока настолько занят мной, что всё, что творится вокруг, ему по барабану. Так что вот, что я предлагаю: давайте не будем его расстраивать, согласны? Давайте вы посылаете Аверьянова, а я, в свою очередь, НЕ посылаю нашего Ваню. Пока. По крайней мере, пока не улягутся сплетни. Поверьте, только я могу сделать так, что ваш сын в итоге вообще ничего не узнает… Или наоборот, узнает всё буквально сегодня вечером…

Она смотрела на меня, облокотившись на колени, сложив под подбородком тонкие пальцы с аккуратным маникюром, светящимися в предвкушении и тёмными, прямо как у Миши, глазами и ждала моей реакции.

Но тут появилась Людка. Он принеслась в спешке, стала раздеваться, стряхивать с себя снег, ругаться на маршрутчиков и тараторить что-то, даже не заметив, что в зале, кроме нас двоих, есть ещё кто-то…

— Ладно, я пошла, — засобиралась незваная гостья. Людка обернулась на неё хмуро, зависла с дублёнкой в руках. — Подумайте… — И девушка одарила меня многозначительным взглядом.

— Подожди, — опомнилась я. — Значит, это ты прислала мне те фото?

Блондинка приостановилась на выходе, подумала секунду и призналась:

— Ах, да. Это просто девочка одна в соцсетях выложила. Я подумала, вам будет интересно. И, кстати, можете записать себе мой номер… Наверняка, ещё понадобится, — усмехнувшись, добавила она.

И вышла. Но Люда зачем-то снова её окликнула:

— Эй, а ты постричься не хочешь?! — и договорила тихо, себе под нос: — Мымра…

— Нет! — донеслось уже из коридора. — Я в таких дешманских парикмахерских не стригусь, извините!.. Вшей опасаюсь!..

— Это что ещё за цаца такая? — когда шаги стихли, переключалась на меня Людка.

Я ей не ответила. Опустилась на тумбу, накрыла лицо ладонями.

— Чё она приходила хоть?.. Она мне сразу не понравилась. Вчера была здесь, я её запомнила… Вот бы обкорнать её!.. А, кстати, утром забыла сказать… ты не обижайся, я там когда не дозвонилась до тебя на неделе — Игорю сообщила… В общем, тут какой-то парень всё ошивается… Ищет тебя… Я его тоже запомнила… Ходит сюда, прям как на работу, каждый вечер… Сидит там под фонарём до закрытия…

Больше я уже не выдержала — завыла.

— Эй, ты чего, Коза…

* * *

Ещё час, или может даже два, я просидела в парикмахерской. Людка «лечила» меня, отпаивала мелиссой и развлекала. А потом я засобиралась домой, но тут, как назло, позвонил Игорь, сказал, что собирается встретить меня с работы.

А мне уже совсем не хотелось с ним видеться. Возможно, на следующий день я бы и смогла, но только не теперь, когда мои нервы были до крайней степени расшатаны…

И я стала что-то на ходу выдумывать, а сама уже почти бегом бежала на улицу — скорее домой, на маршрутку… Открыла дверь, вышла… и вдруг вижу, как вдалеке, из темноты появляется силуэт Серёжи, его светлая куртка…

Я уже не могла его ни с кем перепутать…

Он шёл, довольно быстро, и я почему-то сразу была уверена, что направляется он в мою сторону.

И тогда я засуетилась. Что-то наболтала Игорю, или просто кинула трубку — я даже не помню. Развернулась, и бегом обратно в зал. Людке наказала не выдавать меня. Полетела на второй этаж, закрылась там в туалете, успела…

А потом, уже глядя в панорамное окно, всё прекрасно видела: как Серёжа зашёл, как очень скоро снова вышел, как сел на скамейку, закурил…

Я ждала, когда он уйдёт. Насовсем уйдёт. Ждала и ревела. И наверное поэтому, из-за слёз, пропустила момент появления Игоря. Опомнилась только, когда он уже был возле Серёжи.

И тогда мне стало страшно.

Глава 28

Сергей

Прошла почти неделя, как мы с Маринкой потеряли связь. Всю эту неделю я практически не ел, не спал и стал невыносимым для окружающих.

Несколько раз едва не сцепился с пацанами в школе за свой говняный характер. Даже Трунин перестал со мной общаться. Послал меня нах, сказал, когда стану нормальным, сам подойду.

А я не знал, когда стану нормальным. Вообще — стану ли.

Мне ничего не хотелось, я вёл себя как дебил. Довёл Леську на репе, так что та на следующий день даже на учёбу не явилась, в очередной раз вызверил Валерьевну.

Только с Тимониной мы как-то находили общий язык. Она меня не бесила. Я чувствовал какое-то, походу жизненно необходимое мне, тепло от неё и только с ней был спокойным…

А потом грянула пятница. Забегая вперёд скажу, что о предстоящей тусе в ДК я знал, но идти туда не собирался. Наши решили набухаться в честь закрытия триместра. Валерьевна предоставила ключи. Леська обещала всем какую-то супер-пупер-вау-шоу-программу, танцы и конкурсы. Мне вся эта вакханалия, естественно, была не интересна…

Но получилось не совсем так, как планировалось…

После уроков, уже почти по привычке, но снова обещая себе, что делаю это в последний раз, я опять выдвинулся на Ригу.

Нет, это был бы реально последний раз…

Я уже два дня, как восстановил симку. Но Маринка по-прежнему морозилась. Я не мог ей позвонить, не мог написать — всё указывало на то, что она закинула мой номер в ЧС. Мне это не просто ломало мозг — меня это изводило. Я не понимал, как она могла так легко, не зная, что со мной, почему я не приехал на той чёртовой электричке, вычеркнуть меня из жизни… А если б я сдох реально? Попал под тот же поезд?.. Неужели ей настолько одинаково на меня?..

В общем, я решил, что либо я её увижу и наконец всё выясню, либо посылаю всё к чертям… Теперь уже окончательно. Я просто не мог так дальше, у меня не осталось сил…

И вот я, как по расписанию уже, наведался в парикмахерскую. Обломался снова. Увидев меня, Денсерша брезгливо выдохнула:

— Ну, чё ты… Опять здесь ошиваешься?.. Я же тебе сказала, не будет её.

— А когда будет?

Услышав в который раз один и тот же вопрос, Маринкина сменщица уже даже не заорала.

— Когда-когда… Когда рак на горе свистнет, упрямый ты баран… Иди вон погуляй лучше…

И я пошёл. Не знаю, почему я не уехал сразу. Либо у меня какое-то шестое чувство вдруг прорезалось, либо я просто должен был дожать себя до конца…

В общем, я опять сидел на скамейке, рвал перепонки заезженным сборником и курил. Я вообще в эти дни курил много.

ТВ из-за этого тоже на меня орала. Застукала. Но мне было похрен.

И тут ко мне подваливает какое-то тело. Я не узнал сразу, только потом вспомнил, что именно от этого типа Маринка тикала, когда мы с ней нормально пообщались в первый раз…

В общем, подваливает тело, плюхается со мной рядом и, полюбовавшись на меня молча, говорит:

— Слышь, парень, чеши отсюда.

Я, тоже молча, глядя в упор на него, сначала считываю этот не сильно миротворческий посыл чисто по губам, так как уши у меня пока заняты, затем выключаю звук, поглубже затягиваюсь и… нет, не посылаю его нах, до этого я ещё не дорос… просто интересуюсь, чем я ему мешаю, совершенно непреднамеренно обдавая его рыхлую рожу дымом.

— Я сказал, чеши, — повторяет он раздражённо. — И тут же отвлекается, переводит взгляд куда-то…

Это оказалась Маринка. Она выскочила из высотки почему-то, в расстёгнутом пальто, видно наспех накинутом, и, заметив нас, зависла.

Уже на ходу избавляясь от окурка, я подорвался к ней.

— Эй, ты куда собрался?! — возмутился где-то сзади Тело, но Маринка его осадила.

— Пожалуйста, Игорь…

И вот мы замерли друг напротив друга. И теперь, глядя в её офигенские глаза, в которых отражались ночные вывески, видя лицо, такое трогательное, нежное, приоткрытые, напомнившие мне о наших поцелуях, губы… В общем, я внезапно для себя сдулся, не знал, что сказать. Вернее, у меня словно стекло застряло в горле… Я понимал, что не сдержусь, что у меня так накипело… И, пытаясь собраться с мыслями, просто медленно, растягивая до земли слюну, сплюнул в припорошенную свежим снегом жижу.

— Это из-за него, скажи?.. — начал, наконец-то взяв себя в руки. — Вы с ним типа вместе?.. Он кто тебе, жених, муж?.. Кто я тебе, а?..

Она молчала, кричали только её глаза, потом закачала головой отрицательно.

— Кто я?! — повторил я с нажимом, ощущая, как с каждым словом мне всё труднее становится себя контролировать.

Меня капец как колотило… И походу не от холода, к которому я должен был, по идее, уже привыкнуть…

— Чё ты молчишь, а?! Чё ты игнорила меня неделю? Ты где была? Ты меня в чёрный список добавила? Чё я тебе сделал плохого? Ты же мне даже шанса не дала объясниться!

— Слышь… — встрял Тело, коснувшись моего плеча.

Я вспыхнул, тут же пихнул его. Он хотел, естественно, попереть, но Маринка закричала:

— Пожалуйста, не надо! Игорь, пожалуйста!.. Пожалуйста…

Она обращалась к нему, переходя на шёпот, а потом и вовсе затихла. И, судя по тому, что поговорили они одними глазами, и он с фразой: «Ну ладно, если что — я тут» отошёл от нас на какое-то расстояние, они друг друга и без слов прекрасно понимали.

— Послушай, Серёж… — заговорила она. Глубоко вздохнула, опустила взгляд и выпалила, как из пулемёта: — В общем, прости, но нам придётся расстаться…

— Это я понял. Я не понял почему. Это из-за него? — Я дёрнул башкой в сторону Тела.

— Нет!.. То есть, и из-за него тоже… Но, понимаешь, Серёж, ты мне просто не подходишь…

— А он подходит?

— Он?.. Да…

— Почему?

Я всё сбивал её, она терялась и договаривала как-то медленно, неуверенно, а ещё постоянно посматривала куда-то, наверное, туда, где Он стоял…

— По возрасту.

— Да срать на возраст! Через десять лет, когда у нас были бы дети, никто бы не вспомнил про этот грёбаный возраст…

Я едва держался, чтобы не орать. Или орал уже — не знаю…

— Нет, Серёж, это для тебя наша разница не имеет значения, а для меня это важно. У меня есть сын, есть обязательства…

— Твои обязательства — всю жизнь подтирать ему сопли? Угробить своё будущее, положить его на алтарь его хорошего настроения? Лишь бы дитятко не плакало, так?!

— Ты не прав сейчас!.. — разозлилась она.

Её глаза сверкнули, но было уже поздно, меня несло.

— В чём не прав?! В том, что ты готова угождать всем вокруг, забивая на себя, на свои желания, на своё счастье…

— А кто тебе сказал, что я буду счастлива с тобой?! — в ответ закричала она, выплёвывая облачка белого пара. — С чего ты это взял?!

— Я это сказал! Я это тебе обещал! Потому что я выбрал тебя! Не на месяц, не на два, не на год — навсегда, понимаешь?!

— Ха-ха, смешно! Выбрал он, спасибо!.. Ты глупый, самовлюблённый, самонадеянный, наивный мальчишка! Это ты не понимаешь, что счастье — это миг… Что в жизни есть ещё такие вещи, как болезни, безденежье, другие проблемы…

— Мы бы со всем справились…

— Да не справились бы, Серёжа, не справились! Потому что тебе восемнадцать, ты ничего не умеешь ещё, не можешь, ты не научился ещё даже зарабатывать!..

— А это важно для тебя?! — перекричал её я.

— Важно! Потому что рай в шалаше — это сказки для восемнадцатилетних! На самом деле, финансовые проблемы разрушают любой брак! Любой, Серёж! И я не могу ждать десять, или сколько там лет, пока ты встанешь на ноги! Моё время уже тикает!

Тут я заглох. В голове вихрем пронеслись Трунинские доводы насчёт «девушек постарше». Похоже, он был прав всё-таки.

— А у него что, дохрена денег? — резко сбавив обороты, спросил едва слышно.

— Не твоего ума дела!!! — выкрикнула она.

И почесала прямо к Нему, но я опять заорал ей в спину:

— Это ты дура! Ты наивная и нихрена не понимаешь! Бабло может заработать любой, кто угодно, а настоящие чувства, такие, как у нас с тобой, реально раз в жизни…

Я не договорил, голос сорвался. Но она всё равно никак не реагировала.

— Ты пожалеешь ещё, сама опомнишься! — продолжил надрываться от бессилия я. — Только поздняк метаться будет, потому что я обратно не приму уже! Я никого… никогда… назад после других мужиков не принимаю, ты слышишь?!!

Но она уже не слышала. Они перешли через шумную дорогу и скрылись в проулке с нерабочими фонарями.

Глава 29

Сергей

Какая там стадия? Отрицание, гнев?..

В общем, у меня был гнев. Не сразу. Я не знаю как, но я доехал до посёлка. Уже залил шары, потом встретил парней: Лебедя, Ялту, Буторина… Кто-то ещё был. Мы пошли к ДК, только по пути зависли на огороженной баскетбольной площадке.

Вот там был гнев, в «коробке».

Короче, я сначала в кольцо решил попасть бутылкой. Попал. Пацаны стали свистеть. Кто-то захотел попробовать повторить мой подвиг, но не получилось. Я отжал тару — и снова по щиту…

Стекло разлеталось под ногами, мы орали… Забрасывали по второму разу, по третьему… У меня все руки были в крови… Потом набесились, наржались, навалялись в снегу даже (в отличие от города, у нас ещё лежал снег)… И такие красивые, все грязные, зато со счастливыми, как в детстве, лицами, потопали на второй этаж, где уже вовсю гремела музыка.

Нас встретили дружным возгласами. В душном зале стояла атмосфера анархии и алкогольного драйва. Только чуть позже оказалось, что анархия не полная.

Валерьевна бдела. Меня она сразу выцепила и, загнав в театралку, долго и нервно бинтовала мне ладони, приговаривая:

— Ну, Серёга!.. Когда-нибудь ты у меня точно схлопочешь!.. Вот свалился же на мою голову…

А потом было обещанное шоу.

— Так, ребят, ребят, минуточку внимания! — взяла микрофон поднявшаяся на помост и вся сверкающая в своём ярко-красном платье Леська. — А сейчас мы хотим вам показать кое-что… что мы для вас приготовили. Это, короче, такие типа мини-сценки — пародии. Ваша задача после каждой угадывать, кого мы изображали. Окей?!

Все одобрительно загалдели. Кто-то кричал: «Валяй!», кто-то свистел, и все до одного, включая меня, хлопали…

— Отлично! Тогда первый пошёл — встречайте!..

И на сцену прогромыхал Антоха Завьялов. Большой, грузный малый, он довольно комично, в самом деле, изображал щуплого, суетливого Ялту, акцентируя на его привычке вечно путать аббревиатуры и вообще, слова.

Кстати, именно Ялта как-то перевернул сокращённое название одного из алко-маркетов, превратив его в «ЧК». Мы, как обычно, долго ржали, даже чуть самого Ялту не переименовали в Чекиста. Но, так как Ялтой он стал по той же причине — рассказывал, как летом с родоками гонял на курорт, а потом выяснилось, что это был совсем другой город, даже не рядом расположенный — всё-таки оставили Ялтой.

Следующая пародия была на Кастро. Получалось так себе, Бекетова актёрским талантом не блистала.

Но, когда мы смотрели, ко мне в первый раз, наверное, за прошедшие дни, обратился Трунин. Вернее, он даже не ко мне обратился — просто так вышло, что мы рядом на одном подоконнике оказались, а он сказал, не кому-то конкретно, просто в пустоту:

— А чё тут угадывать-то? Кого на сцене не будет — на тех и пародия.

— Ага, круг сужается, — поддержал я.

И он взглянул на меня, потом на мои руки, потом тоже улыбнулся мне по-дружески, отхлебнул из жестянки своей любимой мути и, снова сделав вид, что смотрит на сцену, спросил:

— Слушай, как думаешь, если я Машку приглашу погулять сегодня — согласится?

— Давно пора! — искренне обрадовался я.

Но тут опять что-то пошло не по плану. После двух номеров объявили перерыв. С танцами. И, не успели мы смыться покурить, как напротив нас, как по закону подлости, нарисовалась Тимонина.

— Сега, можно тебя?

— Что «меня»?

— Ну, пригласить…

Я уже был не настолько бухой, чтобы не въезжать, что происходит, и сделал вялую, но всё-таки да, попытку слиться.

— Это разве медляк вообще?.. (Играл «Life» Зиверт)

Но в итоге Трунин сам меня вытолкал.

— Давай иди уже, девчонку не обижай!

И мы отправились танцевать, одни, кстати, парой, в самый центр зала, в толпу. Я мысленно послал всё нах. Если все так легко сдаются — мне тоже до лампы.

Хочет Тимонина лапать меня — пусть лапает.

Хочет Трунин наблюдать за этим со стороны — пусть смотрит.

Тимонина, правда, не лапала. Просто обняла меня осторожно, словно хрустального, положила локти на плечи. Я тоже обнял её… Она была в своём «мажорском» прикиде, только поверх белой рубашки была накинута какая-то длинная светлая кофточка, очень мягкая. Вот эту мягкость я и запомнил.

Мы кружились медленно, совсем не в такт… И почему-то даже не заметили, как заиграл другой трек…

Сегодня ты сотрёшь меня из памяти

Мне как-то завидно, что я забыл тебя забыть

Ведь всё не правильно и не должно было так быть

Оставили, ведь не умеем мы любить

Я был не прав, что отпустил тебя в полёт, не прав

Я думал, всё пройдет, и я не прав

Она вернётся, не уйдёт, я был не прав

Прости, что не сберёг…

(Nebezao, А. Леницкий — «Как ты там»)

И этот трек идеально попал в моё настроение. В общем, меня накрыло. В голове, один за другим, повспыхивали кадры из нашей короткой с Маринкой лав-стори…

Вечер, когда я впервые увидел её в парикмахерской… Наша прогулка под дождём… То, как она меня отбрила…

Она изначально не хотела быть со мной, я же чувствовал. Мне не хватало её, постоянно не хватало…

Ну как ты там-там? Я тебя рисую по рукам, там.

Накрывает плотно как дурман, там.

Я как волк голодный без тебя.

Мне просто невозможно…

Новая вспышка: примерочная, Она напротив, тело к телу… Тогда я так перетрухнул, что не смогу себя контролировать…

Вспомнились её поцелуи, наша жаркая и единственная по итогу ночь вместе, её глаза… и стало невыносимо… Меня почти скрутило. Возникло полное ощущение, что из груди что-то вырвали. Потрепали, потоптали, выпотрошили и вставили обратно.

Дико захотелось курить.

Но мы всё танцевали. И меня всё обнимала другая, очень ласково, тепло, мягко, обволакивающе и словно понимающе.

И я её обнимал.

…Ну как ты там, там?..

Глава 30

Сергей

А дальше было продолжение банкета. То есть, пародий. А я продолжил бухать. Заглушать раздирающую изнутри пустоту алкоголем — самый доступный из возможных способов. Самый лёгкий. Кто-то скажет — для слабаков.

А я и есть слабак. Именно так я себя и чувствовал. Разбитым, сломленным, слабым… А ещё чмом, ни на что не способным ничтожеством.

…Ты ничего не умеешь, не можешь, ты не научился ещё даже зарабатывать!..

Забив на Валерьевну, которая, походу, уже свалила, я запрыгнул прямо с ногами и по-турецки уселся на стоящий у сцены рояль. Оттуда было лучше видно и там не было Трунина — а мне уже не хотелось с ним общаться, я знал наверняка, что теперь обязательно найду в его мимике или тоне голоса осуждение.

И вот под светом софитов «я»: по, похожей на мою летнюю, клетчатой рубашке, капюшону и, главное, гитаре в руках с первого взгляда стало ясно, кого Лебедь изображает.

Он вышел на центр, поставил стул, сел. И тут же суетливо, с каким-то ультра-писком, набежали девчонки: Леська, Бекетова. Они стали умолять его спеть, а он, зажав чуть ли не всем телом гитару, начал рьяно отбиваться от них со словами:

— Отвалите от меня, отвалите, отвалите!..

И, если честно, это действительно выглядело весело. Но ещё веселее стало, когда он типа наконец согласился, гордо и с явным перебором задрал башку… и такой: «Ну, ла-а-адно!» — и начал петь…

В общем, Лебедю за актёрское мастерство твёрдый пятак. Орал он максимально погано, жутким, таким, что реально уши в трубочку и летучие мыши в окрестностях в ауте, голосом, и так отважно лупил по струнам… что я едва прямо на рояле не встал. Хотел поаплодировать ему стоя.

Серьёзно — было прикольно. Я даже из своей депры в эти минуты вынырнул.

И, если б меня так не шатало, я бы, наверное, всё-таки это сделал. Устроил бы ему овацию.

Но тут снова загремела музыка, и ко мне подобралась Леська.

— Ну что, как тебе?! — закричала, заставив меня склониться к ней.

Я, чтобы не надрываться, просто жестом показал ей класс.

И думал, на этом исчерпано. Но она всё тёрлась рядом, а через минуту-другую снова прильнула к моему уху:

— А помнишь, мы с тобой хотели этим прямо здесь, на рояле, заняться?!

Я и не расслышал толком, и просто сразу не понял.

— Чем, этим?

— Любовью, Серёж.

Тут я увидел её глаза. Она была не лучше меня, тоже поддатая. Но её слова меня всё равно озадачили.

— Ну, и что ты так смотришь? — усмехнулась она, отпив из вытянутой из-под занавеса бутылки.

— Почему «любовью»? — Я поискал взглядом Лохматого. — Просто тупым, животным сексом, разве нет?

Леська замерла, кажется, прямо с глотком во рту. Долго смотрела на меня сначала внимательно, словно не веря, затем, мне показалось, разочарованно, потом свалила.

А дальше был ещё один номер. Последний. На сцену на этот раз вышла она сама. Леська. Только разодетая, как пугало. На ней был чёрный балахон, широкие, совсем не по размеру ей, брюки, а под балахоном, видно, что-то напихано. Типа грудь. Огромная, неестественная, выпирающая вперёд и выглядящая не столько комично, сколько блевотно, отвратительно.

Ещё был парик — тоже чёрный. Чёрные стрелки до ушей, почти чёрная, с синим отливом, помада.

И тут зазвучала музыка, и она запела:

Сбереги меня, прошу.

Я слабее, чем кажусь.

Я тебе принадлежу навек…

Ты по-прежнему мой бог.

Я ловлю твой каждый вздох

И у сердца прячу боль от всех…

Это было странно, сначала, я уверен, никто не понимал ничего. Песня была «Тимонинская», то есть, Тимонина её когда-то очень хотела, но ТВ её обломала. Типа, слишком драматично, по-взрослому, не надо… Но все знали, что песня её (у нас было правило — «чужие», то есть, уже раз кем-то исполненные, ясно, что не оригиналом, песни не трогать). А тут её поёт Леська. Причём, честно — поёт круто. У Леськи вообще голос зашибись…

Твоё имя значит рай.

Бьется сердце через край.

Я, за ним, закрыв глаза лечу…

Все молитвы о тебе.

Все стихи и песни все

За один твой взгляд отдать хочу…

(Анита Цой «Небо»)

И тут начинается припев. И Леська начинает не петь — орать. Стрёмно, явно глумясь, визгливым, срывающимся на хрипотцу голосом:

Пожалуйста, Сега, не надо больнее!

Я жить без тебя не могу, не умею!

Хочу тебе, Сега, отдаться с разбега!

Пожалуйста, Сега, возьми меня, Сега!!!

При этом она тянет руки ко мне, трясёт, как цыганка, этими дебильными сиськами… Одна из них лопается, вылетает… Народ полегает в приступе истеричного хохота…

А я верчу башкой в поисках Тимониной. Понимаю, что та уже удрала, и, поддавшись какому-то, походу не совсем разумному всё-таки, порыву, соскакиваю с рояля и выдвигаюсь следом.

Я уже через стены и хлопнувшую за мной дверь слышал, как Леська орала в микрофон:

— Давай, Аверьянов, беги, утешай её! Только презики захвати, не забудь! Или что, ты все их истратил на Ванькину мамку?!!

Но просто не обратил внимания.

* * *

Тимонину я нашёл в коробке. Она захлёбывалась истерикой. Сидела, прямо на протёртом до бетона покрытии, в одной своей тонкой кофточке, рыдала и пыталась блестящим в ярком свете фонаря осколком пропилить себе кожу на руке.

— Блядь, Тимонина, чё ты делаешь? — Я опустился рядом, отжал у неё кусок стекла, отшвырнул в сторону.

На бледном подрагивающем запястье проявились розовые полосы, но крови не было.

— Да чё ты ревёшь — забей!

— Да ты не понимаешь, Серёнь… — прорвало её тут же. — Мы же подружились с ней… Я её считала подругой… Я ж её утешала… когда она тогда убивалась из-за тебя… когда ты извинился перед ней в спортзале, помнишь… я так её жалела…

Я обнял её за плечо, чтобы не было так холодно, привалил на себя, а она уткнулась мне в грудь и долго-долго, гнусаво, со всхлипами, причитала:

— Она же любит тебя, Серёнь, так же, как я, почти, а может даже больше… Мы на этом и сошлись с ней… Я же ей всю душу наизнанку вывернула… Всё, что знаю про тебя, рассказала… А она, выходит, просто использовала меня, а теперь, как ненужную вещь, выкинула…

— Блин, да забей, ты чё, Леську не знаешь. В ней же настоящего ноль, не слушай её…

— Не-ет, правда, Серёнь, она по тебе давно сохнет, чуть ли ни с пятого класса, просто, говорит, всегда боялась, что ты отошьёшь её, что ты слишком гордый…

— Слушай, да! Она тебе ещё расскажет, что я у неё первым был — это тоже её любимая байка, чтобы её пожалели…

— А ты что, не веришь? — Тут Тимонина подняла свои, залитые слезами и тушью, глаза на меня, посмотрела тревожно. — Как ты можешь не верить?! Ты же не можешь знать этого, Серёж…

— В смысле, не могу знать? — я начинал заводиться.

Все эти слухи, которые давно и с таким успехом распускала про наши отношения Леська, меня почти уже мгновенно выбешивали. Но сейчас я старался держать себя в руках, ведь Тимониной в данный момент нужна была помощь, мне было правда, по-человечески, жаль её.

— Ну, не можешь… — замялась она, но я перебил её:

— Ладно, давай не об этом. Лучше скажи, ты чё разревелась? Что песню твою забрали?

Но Тимонина как будто меня не слышала. Я не знал, что эта тема её так цепанёт. Знал был — держал бы язык за зубами.

— Подожди, Серёнь… — уже развернувшись ко мне всем корпусом и встав с корточек прямо на голые коленки, снова затянула она. — Ты не знаешь, что ты у неё был первым, или не веришь?

— Какая разница! — огрызнулся я.

— Нет, ну как… Это важно… Ты не понимаешь, она любила тебя, она себя для тебя хранила…

— Ой, всё! Это она тебе напела?!

Я встал, Тимонина следом, ища мои глаза глазами.

— Не, не всё, Серёнь… — Она всё цеплялась за меня. — Это было важно для неё, понимаешь?.. Это для любой девушки важно…

— Слушай, не я был инициатором! — в итоге всё-таки заорал я. — Я не заставлял её, не насиловал…

— Но ты знал, или нет?! — не унималась Тимонина.

— Знал! — гаркнул я. — И что это меняет?! Я чмо?! Да, я чмо! Мудак! Совратил бедную невинную девочку и бросил. Так?! — Тимонина молчала, глядя на меня огромными глазами. Я её шокировал. Я нихрена не хороший. Не такой, каким она себе меня рисовала. — Так?!!

И пусть я до глубины души уверен, что это всё сказки про белого бычка… Что Леська выдумала эту свою якобы девственность, чтобы уже постфактум носиться с ней, как курица с яйцом, и мстить мне всё за ту же уязвлённую гордыню, — если Тимонина так хочет разочароваться во мне — пожалуйста.

Потому я действительно не такой, как она представляла, я действительно НЕ хороший.

Я всех только разочаровываю…

Наш друг на друга взгляд прервал чей-то топот. Я едва успел обернуться, как с лёту получил по роже. Да так, что меня буквально снесло.

Несколько пар ног — я даже не понял, сколько их, — принялись мутузить меня с какими-то криками, поверх них слышался страшный визг Тимониной…

Я разобрал сдавленный голос Лохматого.

— Сука, сука, урод…

И только до меня допёрло, что вообще случилось, как Тимонина вдруг ещё страшнее закричала:

— Отошли все от него!!!

Когда я, отхаркивая кровь, поднимался но ноги, Тимонина стояла, угрожая им розочкой от разбитой, наверняка мною же, бутылки. «Их» оказалось всего трое: Лохматый, Буторин, Лебедь…

— Ты дура, что ли? — спустя глухую паузу, расслабленно усмехнулся Лебедь.

— Я сказала, отошли от него!!! — приложив острый край к своей шее, к сонной артерии, решительно повторила она.

— Ты чё, совсем больная?.. — пьяному в лоскуты Лебедю всё было похрен и до сих пор весело.

— Маш, оставь, — прощупав языком зубы и слегка продышавшись, требовательно сказал я.

— Да ладно, валим, она правда больная! — приобняв Лохматого, который уже просто злобно сопел, не сводя с меня взгляда, Лебедь всё-таки повёл его с площадки. — Чё связываться!.. Она ж за него нас всех по очереди вырежет, я её знаю… Вот блин, мне бы такую фанатку… Сег, братан, я тебе завидую, тебе повезло несказанно!..

Наконец они ушли. Я снова сплюнул, вытерся и так замызганным рукавом худи и снова опустился на задницу. Уселся поудобней, обхватил сгибами локтей колени, руки с грязными бинтами в замок… Странно, но даже без куртки было совсем не холодно.

Тимонина тоже села, спиной к спине, и какое-то время мы молча смотрели на звёзды — они сегодня были необыкновенно яркими.

— Ладно, Тимонина, пойдём, — опомнился я. — Не надо здесь сидеть, ты простудишься.

— Подожди, — тихо сказала она. Развернулась ко мне, взяла край своей кофтёнки, стала промокать мне лицо.

Медленно, очень осторожно. Я снова чувствовал от неё то, чего мне так не хватало — ласку, заботу… Ощущал на своей коже её тёплое дыхание.

И не знаю в какой момент между нашими губами — холодными её и горячими, пульсирующими от боли и всё ещё кровоточащими моими — совсем не осталось расстояния.

Этот поцелуй был неспешным. Мы друг друга даже не касались. Не двигались с места, не сближались телами.

Это был поцелуй — залечивание ран.

Поцелуй — понимание.

Глава 31

Марина

— Ну и как тебя угораздило с этим сосунком связаться? Он же пацан совсем! У вас что, с ним было?!. Эй, ты слушаешь меня вообще?!

Грубо одёрнув за плечо, Игорь резко развернул меня, но я тут же упала на корточки и спрятала в ладонях лицо. Слёзы хлынули неудержимым потоком, словно не было той чёрной недели, словно они копились тысячу лет и теперь, наконец, вырвались.

Я не могла поверить в то, что сделала. Я порвала с ним, порвала! Больше не будет ничего! Я никогда не увижу своего красивого мальчика; его улыбку, от которой взмывает душа, его пугающую серьёзность… Не услышу голос, проникающий в самое сердце и оставляющий в нём зарубки каждой своей ноткой…

— М-да… Не так я представлял себе нашу встречу…

— Игорь… извини…

— Что «извини»?! Ты мне объяснить ничего не хочешь?!

Я быстро-быстро замотала головой.

— Тогда пойдём! — Он снова дёрнул меня за локоть.

Я очнулась лишь на пороге какого-то здания. Но, подняв глаза, разглядела очертания общежития, в котором Игорь снимает комнату: обшарпанный кирпич, побитые стёкла, неприятные, громко говорящие люди у входа…

— Подожди… зачем мы сюда пришли?..

— А куда?! Ждать на улице, пока ты успокоишься?!

— Я всё, я успокоилась! — Резко собравшись, я махом утёрла глаза и постаралась сдержать рвущиеся из груди всхлипы. — Извини, я пойду, хорошо?..

— Да погоди, куда ты собралась? — Он снова задержал меня, взяв под руку, уже более мягко, без агрессии, но я всё равно выкрутилась. — Пойдём, зайдёшь. Поговорить же надо.

— Не надо… Не надо ни о чём говорить… Игорь… Прости…

И я зашагала прочь, всё ускоряя и ускоряя шаг. Мне хотелось бежать от всего: от своих мыслей, от несправедливости этого мира, от дикой, захлёстывающей всё моё естество боли… Но ноги одеревенели, и я несколько раз спотыкалась и едва не падала, а крики Игоря догоняли меня жёсткими, секущими ударами в спину.

— Что это значит?! Это что, значит, всё?!. Ч-ч-чёрт, вот шлюха… Ты шлюха, Марина!!! Если б я знал, что ты такая, ни за что бы не тратил на тебя время!!!

* * *

Я не помню, как добралась домой. Бедная собака, которую не знаю, когда в последний раз вообще выгуливали, очумело набросилась на меня, едва не сметая задом и хвостом стены. Нужно было срочно выйти с ней, а у меня не осталось на это сил. Всё, на что я была способна — это немедленно упасть в кровать, съёжиться, сжаться в точку и умереть хотя бы до завтра.

И я набрала Ваньке, но он почему-то не ответил. Пришлось превозмочь себя и всё-таки идти выполнять свой хозяйский долг.

Обязательства… Может быть это и неплохо, что они есть. Иногда только они заставляют нас держаться…

* * *

Я очнулась посреди ночи от какого-то грохота. Выглянув в коридор и включив свет в комнате, обнаружила едва стоящего на ногах Ваньку. Он с трудом разувался, отбрасывая будто весящий тонну ботинок в сторону.

— Ваня…

В первое мгновение я просто сильно испугалась, ведь я никогда не видела сына в подобном состоянии. Но, поспешив ему на помощь, тут же пожалела обо этом: словно мгновенно озверев, он с внезапной злостью оттолкнул меня в стену, и я ударилась спиной и затылком, после чего просто осела по ней на холодные доски пола.

— Уйди от меня!!!

Скинув тут же, прямо рядом со мной, свою чем-то неприятно пахнущую парку, он, заметно шатаясь, поплёлся в свою комнату…

Хлопок его двери стал спусковым механизмом, запустившим новую волну моих рыданий. Я не понимала, откуда берутся слёзы, ведь за последние дни я, кажется, выплакала их все. Но обрушившиеся точно огромным ворохом догадки и мысли выжимали из меня эти слёзы снова и снова.

Я одновременно запереживала, что Ванька всё знает, что ледяная красотка всё-таки бросила его, а ещё в деталях вспомнила нашу с Серёжей прощальную встречу.

Нет, я ошибалась, когда думала, что больше не услышу его голос — наоборот, он, очевидно, навечно застрял во мне…

Я это сказал! Я это тебе обещал! Потому что я выбрал тебя! Не на месяц, не на два, не на год….

Прости меня, мой милый мальчик. Я видела, как тебе больно. Одного взгляда на тебя оказалось достаточно, чтобы с невероятной ясностью осознать это. Осунувшийся, бледный, под переполненными страданием глазами резкие тени — ты казался ещё красивее в эти минуты, невозможно красивым, отчего чувство вины и раскаяние во мне достигли нестерпимых пределов…

Всю ночь я провела словно на хлипком плоту в бушующем океане собственных глубинных страхов. Захлёбывалась, тонула в них… А утром меня, обессилившую, заставил опомниться телефонный звонок.

— Привет, Маришк. Слушай, я тут… в общем, хотел извиниться за вчерашнее. Что-то я вспылил… Но ты тоже пойми меня… Давай встретимся всё-таки, поговорим по-нормальному. Ты какой тортик предпочитаешь?..

Сергей

— Доброе утро… Э-э-э, точнее, вечер…

Звук знакомого «недопацанского» голоса дошёл до моего мозга чуть раньше, чем сфокусировался взгляд.

Я встрепенулся, приподнялся на локтях над заляпанной бордовыми пятнами подушкой, огляделся по сторонам.

— Ну, как бы… добро пожаловать! — Тимонина, почему-то адски бодрая и странно одетая, поставила перед моим носом, над подлокотник дивана, стакан воды. — Ты проспал почти сутки. А вернее, двадцать часов четырнадцать минут.

— Пиздец, — выдохнул я, садясь в постели. И, вылив в себя, глоток за глотком, живительную влагу до капли и чуть ли не выжав стакан, спросил первое, что меня встревожило: — Чё я голый?

— Ты не голый! — заржала Тимонина. — Трусы мы с тебя не снимали!

— Мы? — ещё больше напрягся я.

— Ну, да. Ты что, этого уже не помнишь? Ну… вспоминай!

Тимонина стояла напротив, привалившись к комоду и скрестив на груди руки, пальцы одной из которых держала у себя на растянутых в улыбке губах. На ней болталась почему-то моя клетчатая рубашка, причём, походу, только она.

И тут мои надорванные извилины всё состыковали…

Я вспомнил, как вчера, после событий в клубе, мы с Тимониной отправились гулять. Она сбегала за нашими куртками, я её ждал. Потом зашли в «зелёный», взяли бутылку вискаря и прямо на ходу, без закуски-запивки, его распивали.

Вот с этого вискаря меня наконец и накрыло.

Деревья и столбы затанцевали, мир стал заметно веселей.

Мы шли, обсуждали выступление Лебедя, обоих то и дело разбирал смех. А потом что-то речь зашла про рубашку, и Тимонина сказала, что себе такую же хочет, а я ей такой — давай подарю…

— Кто «мы»? — поняв, что после рубашки мало что помню, ещё серьёзнее повторил я.

Тимонина вздохнула, шагнула вперёд и плюхнулась на диван ко мне.

— У меня мама дома.

Я снова выругался.

— Да не волнуйся ты! Мы же не могли тебя в одежде спать положить. Ты был весь грязный, в крови. — Она покосилась на подушку. — К тому же, мама сказала, нужно посмотреть, нет ли на тебе, то есть, на твоём теле, ещё каких-то, более серьёзных, повреждений… У тебя ничего не болит? Дышишь нормально?

— Да трындец. У меня совесть болит. — Я встал, прикрывшись снизу одеялом, стал взглядом ощупывать комнату, искать шмотки свои.

— А вещи твои ещё не высохли, — пояснила Тимонина.

— Супер. И как я домой пойду? — Я посмотрел на неё возмущённо.

— А ты не ходи домой… — Она тоже поднялась и, опустив глаза, проронила чуть слышно. — Останься у меня, Серёнь. Хотя бы до конца каникул.

— На неделю? — спросил я спустя секунду, отойдя от лёгкого шока. — А как же мама?

— А мама не против.

Я задумался. Не столько над предложением, сколько над тем, что там за мама такая. Если б я притащил в дом девчонку, моя бы, наверное, нас обоих с потрохами сожрала. Она и так всегда орёт, что у нас тесно…

— Ну, так что? — поторопила Тимонина, вглядываясь мне в глаза.

Тут я вспомнил, насколько погано, должно быть, сейчас выгляжу. И воняет от меня наверняка как от бича…

— Можно я в душ схожу?

— Конечно! Пойдём, покажу тебе твою щётку…

Вот так я поселился у Тимониной. Возможно (не возможно, блядь, а точно!), с моей стороны это по-свински, но для себя я решил, что буду использовать её. Не в плане секса — мы не спали, не целовались даже, — просто она нужна была мне, чтобы не думать о Маринке. И чтобы не становиться тем чмом, которым, я знаю, я бы обязательно стал, оставшись наедине со своими мыслями.

С Тимониной было прикольно. Она меня понимала. Днём я учил её играть на гитаре, по вечерам уезжал в город тусить. С Труниным, кстати. Он снова надел маску, с ним стало тоже легко.

Я знал, что он сдал меня. Что, когда Лохматый с пацанами припёрли его к стенке и нужно было либо опровергнуть, либо подтвердить Леськины слова, он выбрал последнее. Наверняка, с тайным удовольствием и пожеланием мне скорейшей мучительной смерти. А потом они все, включая его и Леську, наблюдали за зрелищем в «коробке» сквозь запотевшие окна второго этажа.

Я знал это, но теперь это не имело значения. Мой мир стал другим. В моём новом мире люди не испытывали друг к другу особых чувств, не заботились о душевном состоянии друга. Всем на всех было пох. Все использовали всех. Все носили маски.

И я наконец принял правила этой, на самом-то деле, существующей испокон веков игры, в одночасье став таким же совершенным…

Идеальным, без изъянов, биомусором.

Или просто счастливым, беззаботным похуистом.

Глава 32

Марина

— Туда приборы положи, — подала я Игорю пару нож-вилка, ещё раз придирчиво осмотрев празднично накрытый стол. И снова подняла глаза. — Не слишком?

— Да не переживай ты так! — усмехнулся Игорь. — Ты так готовишься, как будто мы не сына твоего встречаем, а к визиту иностранной делегации готовимся.

Я вздохнула. Наверное, Игорь прав. Я перебарщиваю. Но, в то же время, как не переживать, когда сегодня состоится их с Ванькой знакомство?

Да и моё с ним первое общение после почти недельного молчания.

На следующее утро после того, как пришёл домой пьяным, Ванька уехал к отцу. Об этом я узнала от Миши. Он сам позвонил, сообщил, что предложил сыну провести у него каникулы.

Я даже не знаю, расстроилась ли я в этот раз или почувствовала облегчение. Я очень боялась, что самое страшное для меня уже произошло, что Ванька в курсе моего романа с Серёжей… И даже подумала, что, возможно, нам с сыном пока лучше не видеться, может быть, пройдёт время — и он остынет.

Я и сейчас ни в чём не уверена. Хотя Миша, с которым я всё-таки созванивалась, чтобы знать, как Ванька, говорил, что у того всё прекрасно, что занимается он тем же, чем и раньше: девяноста процентов времени проводит в телефоне, слушает «свою жесть», и иногда выходит с другом-Ромкой прогуляться по району…

Я аккуратно спросила, не похоже ли на то, что у Ваньки какие-то проблемы с девушкой, на что Миша, как обычно, мерзко рассмеялся и сказал, что я по жизни до всего докапываюсь, и что мой личный «недотрах» не даёт мне права подозревать «что-то не то» в поведении сына.

В общем, так получилось, что Миша меня успокоил, и оставшиеся дни я почти не накручивала себя.

Я перестроилась.

Нет, Серёжу я не забыла, и вряд ли забуду вообще, но я приняла для себя тот факт, что в нашей «неправильной» истории теперь стоит точка.

Единственно, что мне осталось сделать — это как-то убедить в этом Ваньку, если всё-таки, конечно, он всё-таки знает…

Вот сегодня я и готовилась это сделать. Я должна приложить максимум усилий к тому, что Ванька увидел, что у меня отныне есть Игорь, и что он не просто случайный знакомый, а человек, с которым я, скорее всего, свяжу своё будущее.

На этих мыслях моё сердце снова болезненно сжалось, а в ушах зазвучал тихий голос Серёжи.

Ты — моя будущая супруга…

Господи, как же мне теперь всё это выкинуть из головы!..

Наконец, по инерции уже, наверное, выглянув в окно, я обнаружила за ним горчичную парку Ваньки. Он открывал калитку, но оказался не один.

Тут я разволновалась ещё сильнее. Рядом с сыном сквозь покосившийся штакетник виднелся розовый пуховик и длинные светлые локоны, струящиеся из-под капюшона.

Чёрт! Неужели ей хватило наглости припереться ко мне в дом после всего, что она со мной сделала?!

После того, что она сделала с нами с Серёжей…

Хотя, нет. При чём тут она?.. От Серёжи я отказалась ещё до неё. Своим собственным волевым решением.

Но кто знает, смогла бы оставаться настолько же жёсткой, непреклонной в этом своём решении, если бы не ультиматум, выдвинутый мне днём?..

Справилась бы я?.. Справилась?!. Видя Серёжу!. Слёзы в его красивых глазах!. Слыша голос!..

Я выбрал тебя…

Только сейчас я поняла, что это было не высокомерие с его стороны. Просто он настолько уверен в своих чувствах ко мне.

В отличие от меня, он сразу во всём был уверен…

Выбрал тебя… Моя будущая супруга… Через десять лет, когда у нас были бы дети…

Я не выдержала. Мне вдруг стало физически плохо. Колени ослабли, и я едва не просела, но очень вовремя оказавшийся рядом Игорь поддержал меня, не позволив, в итоге, хлопнуться в обморок.

— Эй, ты чего, Мариш? Так перенервничала?

Он распахнул форточку, и одновременно с её скрипом в дом ворвался шустрый сквозняк, запах улицы и чужого присутствия, собачий лай и сдержанно-весёлый голос Ваньки.

— Ну, привет, привет! Ну, не прыгай, не прыгай, не надо!..

— Не бойся, — выйдя им навстречу и сначала взглянув даже не на Ваньку, а на его спутницу (с чем она пришла?), через силу улыбнулась я. — Она не кусается. Это она так просто приветствует вас. Рассказывает, как дела у неё, соскучилась.

— Здрасти, — чересчур широко заулыбалась мне в ответ Блондинка. — А я и не боюсь. Я вообще обожаю собак. Не таких больших, правда. У меня дома тоже есть собачка. Такая няшная! Но ты тоже ничего! — посюсюкала она с Гердой, будто чмокнув её в нос через воздух.

Я, едва пережив это лицемерие, хотела срочно сменить тему, но меня перебил Игорь.

— Здарова, дети! — выдвинулся он к Ваньке с протянутой для рукопожатия рукой и заговорил бодро и немного, я уловила, взволнованно. — Я дядя Игорь. Но можете просто Игорем меня называть… Ну, или Господином Игорем — это кому как нравится…

Я затаила дыхание. Ванька на рукопожатие ответил….

— Здравствуйте, господин Игорь, — удивлённо переглянувшись с Блондинкой, настороженно протянул он.

И посмотрел на меня вопросительно. А я ждала это взгляда. Очень боялась, но ждала.

Кажется, Ванька не ненавидит меня, а значит, о Серёже он, скорее всего, до сих пор не знает. Возможно, в тот вечер они с Блондинкой просто поссорились…

Я покосилась на неё. Та была целиком и полностью занята вниманием Игоря. Он галантно принимал у неё пуховик. Они оба шутили. Она неустанно смеялась.

— Ну что, проходите, давайте знакомиться ближе! Мариша, готовь ещё приборы!..

— А вы всё-таки думаете, нам стоит поближе познакомиться?..

* * *

Вечер проходил безупречно. Как я и ожидала, Игорь всем вокруг сразу нравился.

Он очаровал Олесю и даже, кажется, Ваньку. Он оправдал мои надежды.

И, глядя на установившуюся за семейным столом идиллию, я должна была, по идее, окончательно расслабиться и умирать от обвалившегося на наши головы счастья, но почему-то чувствовала себя неуютно и одиноко.

Мне было холодно.

А всё из-за фальши, что витала в воздухе.

Она была во всём: в том, как Олеся вешалась, обнимала Ваньку, в том, как общались Ванька и Игорь… Фальшь пропитала нас всех, расползлась и осела тончайшей пылью в пространстве.

И я вдруг поняла, чем ещё, самый главным, отличался о всех, кого я знала, Серёжа — он был честным.

Он не играл со мной

Он свято верил во всё, что говорил.

Все его эмоции были честными, чувства — честными.

И, если он всё-таки обманывал меня, значит, сам обманывался.

И я опять ощутила острую его нехватку. Словно фантомную боль в безжалостно ампутированном органе. Он был нужен мне. Прямо сейчас. Как глоток чистого, свежего воздуха. Как что-то единственно надёжное, не придуманное, за что можно ухватиться в бушующем океане…

Но из очередного приступа рефлексии меня вытянул голос Ваньки. Он, наверное, впервые за вечер обратился ко мне с вопросом.

— Мам, а ты придёшь на концерт в воскресенье? Леся будет выступать. Ну и я тоже… немного… Там типа день матери, всех мам и бабушек приглашают…

Глава 33

Сергей

— А это Ялта… сск! — Трунин дважды тапнул по экрану, и подъездные стены сотряс очередной приступ ржача. — Красавчик, чё… мы его тёткиной помадой разрисовали… Ты б знал, как он вонял потом! Сказал, в жизни больше пить не будет…

— Угу, меньше тоже… Стоп, — спохватился я, едва не выронив из набитого рта кусок горячей котлеты. — Это ж моя футболка, чё она делает на-а-а… как её?

— А-а-а… Варя, кажется… Вареник. Вы с ней весь вечер любезничали, а после «спички» вообще на второй ушли… — И Трунин, вспомнив какую-то допотопную мелодию, принялся водить руками круги в воздухе и заголосил: — Люби, меня, люби! Жарким огнё-о-м, ночью и днём, сердце сжига-а-йа-а-а…

— Не гони! — Я попытался отжать у него смартфон, но в итоге чуть не навернул и не размазал по стенам собственный ужин. — И не пой. Никогда вообще не пой больше, ясно?

Тут от разгорающейся борьбы нас спас хлопок Тимонинской двери. Тимонина снова спускалась к нам, а за её спиной опять возникла тёть Наташа.

— Ну ребят, ну зайдите уже, ну что вы как… Маша, пусть Серёжа заходит!..

— Понял? — повторно поддел я Трунина, с трудом сдерживая улыбку и последний кусок котлеты во рту. — Серёжа пусть заходит, а Юрец пусть тут тусит. Один.

— Ну Серёжа, ну я… — Тёть Наташа всплеснула руками и скрылась.

Тимонина сунула нос мне через плечо.

— А что вы тут смотрите?

Я не успел просигналить Трунину, чтобы не воскрешал экран. Или успел, но он не понял. Ну, или понял, но специально…

— Фотки с Сегиной днюхи, — охотно отозвался он, вновь ослепив нас ярким светом своего видавшего виды «Ксяоми». — Прикинь, забыли про них. Только вот сейчас вспомнили. А, кстати, чё тебя не было?

— А Сега меня не приглашал. — Тимонина подняла на меня колючий взгляд.

— А Сега вообще никого не приглашал, — пробубнил я, дожёвывая и глядя на неё максимально жёстко. — Кто хотел — сами пришли. Кто загасился — тот загасился.

Тимонина надулась и отошла от меня, зато на её месте почти сразу возникли девчонки. Откуда они взялись вообще — чёрт их знает. Я думал, Трунин с Наськой давно разбежались, но сейчас почему-то и она, и Ялтина сеструха подкатили как ни в чём не бывало.

— О-о-о, это чё, пюреха с котлеткой? Как в детском садике? У нас тут что, столовка открылась? — поломав мне на время мозг, Настя быстро слямзила чуток пюре прямо с моей тарелки пальцем.

— Да это Машка местных бомжей подкармливает, — «пояснил» Трунин, не придумав ничего более оригинального, чтобы мне отомстить.

— А ты чё, правда у неё живёшь?

Я обернулся: Тимониной, оказывается, уже не было. Меня вот прям озадачило, что Настя это у меня спрашивает. Именно у меня, ведь мы с ней вообще «мало знакомы», то есть, никогда особо не общались, а если и общались, то исключительно при Трунине и только на общие темы.

— Временно, — ответил я, сунув ей почти насильно испорченную тарелку. И хотел было спуститься глянуть, куда подевалась Тимонина, но меня задержал очередной Настин вопрос:

— Серё-о-о, а ты в воскресенье выступаешь? Ну, на концерте?

При этом она поймала меня за рукав и улыбнулась в глаза так, как никогда раньше не улыбалась, и тогда я догнал, что меня прямо здесь и сейчас пытаются юзать в качестве реквизита для игры под названием «Заставь Трунина рвать свои кудрявые пакли». А я игр терпеть не могу, поэтому гаркнул не особо-то вежливо:

— Нет! — И пустился вниз по лестнице. — Я вообще не приду больше в клуб, меня ТВ уволила!

— Чё ты врёшь?! — донеслось мне в спину. — Как не придёшь?! У тебя же два номера по программе!.. Ну, Сег!.. Ну, Серё-о-о! Ну стой, куда-а-а ты?!

До того, как встретиться с Труниным и зайти к Тимониной, я наведывался домой. Шмотки там, бельё, плюс мамке от меня что-то нужно было.

Так вот, мамка, помимо прочего, привязалась насчёт этого концерта. А я на него вообще не собирался. То есть, полностью. Я был уверен, что ноги моей больше в клубе не будет. Но мамка начала давить на жалость. Что она с подругами намылилась туда в кой-то веки, что ей надо хоть куда-то вырваться. И чем ей вообще жить, если не гордостью за сына… Короче, она меня дожала…

Но я сам ещё не смирился, так что трогать эту тему тоже было такой себе идейкой…

* * *

После подъездной духоты порыв предзимнего ветра с изморосью подействовали на меня словно пощёчина, отрезвляюще. Тимонину разыскивать не пришлось — она стояла под крышей. В одной моей бывшей рубашке, колготках и ботинках. Замёрзшая, понурая. И курила.

Я был удивлён. О том, что закурила, не знал. Притёрся рядом, молча отжал у неё сигарету, вложил в зубы себе, уставился в никуда.

— Ты сейчас уйдёшь опять? — спросила она спустя какое-то время бесцветным, мертвецким голосом.

Я не отвечал, ждал, когда посмотрит. Она повернулась. Лицо у неё было какое-то замученное, бледное, из-под капюшона к нему сосульками липли мокрые волосы.

— Серёнь, почему ты всё время уходишь?

— А ты как думаешь?

— Я?.. — Она опустила взгляд. Постояла, помолчала ещё немного и продолжила так же спокойно, едва шевеля губами, будто под транками: — Я думаю, ты боишься со мной наедине остаться. Когда дома никого. И ночью. Почему ты боишься меня, Серёж?

Кутаясь в рубашку, она спустилась с приступка, сразу став заметно ниже меня и, развернувшись, оказалась прямо напротив.

Я выдохнул дым над её головой и, избавившись от сигареты, сунул руки по карманам.

— Останься сегодня, — промямлила она, оттягивая без того длинные рукава и старательно заворачивая в них пальцы. — Мама сейчас к подруге уезжает до завтра. Отец до конца недели в командировке… Останься, Серёнь… пожалуйста…

— Зачем?

Из-за глубоких теней я никак не мог разглядеть, какого цвета у неё глаза. Помнил, что, кажется, серые. Или серо-голубые. Или, может, синие, если это вообще не одно и то же…

Она всё хотела что-то сказать, мялась и отрывалась на ни в чём не повинных рукавах.

— Просто… если ты боишься, что будет как с Ковалёвой, то не бойся, — наконец решилась она. Даже в тусклом свете единственной лампы над входом я уловил, как её бледные щёки залились румянцем. — Я уже говорила, я ничего от тебя не буду требовать, Серёнь. И не буду мстить тебе, как она это делала. Я просто хочу, чтобы ты… Чтобы это был ты, понимаешь?

Она снова подняла на меня взгляд. Полный надежды, молящий какой-то… Я понял, что она на грани, и что от того, что я скажу сейчас, зависит многое, поэтому тщательно подбирал слова.

— Нет, Маш, ты не этого хочешь. То, чего ты хочешь, я тебе дать не могу.

— Почему?! — горячо и резко перебила она. — Почему ты не можешь полюбить меня, Серёнь?! Ну, что мне ещё сделать?!

— Только тише! — Я шагнул с приступка и прибил её к себе, потянув за одежду. Уткнул в плечо. Ощутил спиной, поверх футболки, под распахнутой курткой, тепло её ладоней. — Не кричи пожалуйста. Просто не кричи сейчас…

— Ну почему, Серёнечка, почему? — взвыла она, вцепилась в меня крепко. — Ну, чем я тебе не такая?..

— Да такая ты… Ты классная… Охуенная… Просто нечем мне любить, понимаешь? Нет у меня такого органа. Не отрос ещё. Трахать есть чем, любить — нихуя…

— Ты врёшь! — Она оттолкнула меня, вернее пошатнула, оттолкнувшись сама. — Я же слышала вас с Юркой тогда в туалете!!! Ты любишь её! Ту парикмахершу с Риги, Ванькину мать! Это правда? Ты её любишь, да?!!

— Да никого я не люблю!

Машкины вопли начинали заводить, и меня это расшатывало. Я буквально чувствовал, как теряю над собой контроль.

— Не правда!

— Я чё тебе, доказывать что-то должен?!

— А мне не надо ничего доказывать! Я и так всё вижу, всё понимаю! Ты изменился, Серёнь, ты на себя не похож стал! Скажи, она что, тебя бросила?!

— Да никто никого не бросал! — Я с досадой осознал, что уже сам ору, как потерпевший. Тимонина ковырнула там, где было нельзя. — И вообще, что за драма: любишь, бросила?! Мне в принципе похуй на такие вещи, ты ещё не поняла?! Не для того создан! Вот знаешь, что я люблю?! Тусить по клубам, бухать и трахаться! — Она категорично замотала головой. — Да, Тимонина, да!!! Причём, каждый раз с новой девчонкой! Потому что все вы одинаковы! Все видите то, чего нет, сочиняете сами, а потом разочаровываетесь, что ваша фантазия и реальность нихуя не совпали. Поэтому единственный выход, чтоб не успеть превратиться в ваших глазах в чмо — это менять вас как… — Я на секунду заткнулся, горло сдавило спазмом. Но сглотнул и тут же продолжил, но уже чуть ровней: — Короче, сегодня с одной, завтра с другой, а потом получать от ваших дружков-лузеров по хлебалу! Вот что мне интересно, Тимонина, вот моё жизненное кредо! А придумывать про меня разные сказки не надо, я вам, блядь, не принц из этих сказок!

— Да это не ты, Сега!!! — переорала меня она. — Я не знаю, что она с тобой сделала, но тебя я узнала не вчера! Ты совсем другой, на самом деле, не кобель какой-то, и верный! И даже Леська говорила, что если вы переспите, то по-любому будете вместе, потому что ты…

— Леська дура! — перебил я. — И ты дура! Обе повелись на образ, который ТВ из меня сляпала! А я, блядь, не такой, я нихуя не романтик с гитарой, ещё раз говорю… Я обычный пацан, которого задолбало носить маски! Так что разуй уже глаза, Тимонина, и отвалите от меня все, желательно раз и навсегда! Пожалуйста! Просто отвалите от меня наконец… ладно?!

Тимонина замолчала. Долго наблюдала, как я нервно выбиваю сигарету из пачки и тщетно чиркаю зажигалкой, потом прищурила глаза:

— Тогда, если ты такой плохой, почему не пойдёшь со мной сейчас? Что-то же тебя останавливает?

Я помедлил с ответом, прикуривая в ладонях. Потом задрал башку, выдохнул прям ей в лицо и проговорил ледяным скотским голосом:

— А я, может, и мудак, но не совсем тупой. Просто учусь на своих ошибках, ясно?..

Тут из подъезда, распахнув дверь с ноги, вывалился Трунин, и Тимонина, не долго думая, вцепилась ему в рукав:

— О, Юрка, идём со мной!

Трунин напрягся:

— Не понял. Куда?

Я покачал головой, почти беззвучно заржал.

— Чего ты не понял?! — сорвалась на нём Машка. — Ко мне идём говорю, у меня мама ща свалит! А Серёнечка пусть едет тусит дальше. Да, Серёнь? То есть, Сергей Сергеич теперь для меня, правильно я понимаю?!

Я снова покачал головой, только уже без смеха, лишь с саркастической улыбкой.

— Ты сейчас так похожа на Леську.

— Да пошёл ты!!!

И она удрала, хлопнув тяжёлой дверью, прогромыхав не зашнурованными ботинками по ступенькам и оставив Трунина стоять на пороге с отвисшей пачкой.

Однако тот не долго медлил. Одарив меня взглядом, по которому трудно было что-то вообще понять, в итоге тоже развернулся и просто молча скрылся в подъезде.

Глава 34

Марина

По дороге на этот концерт я ужасно нервничала. И не только по дороге — несколько последних ночей я вообще не могла спокойно спать. Меня мучило множество мыслей, раздирало дикой смесью самых различных эмоций.

Страх увидеть Серёжу боролся во мне с чувством внутреннего долга перед Ванькой. Я обязана была поддержать его. И не столько потому, что он впервые выступал перед публикой, а скорее от осознания, что от этого моего шага напрямую зависит будущее наших с ним отношений. Я не имела права отказаться. Ни отказаться, ни передумать.

Я должна была быть там.

И я пошла. С Игорем. На приглашение Ваньки он отреагировал очень положительно. Конечно, он же не знал, что там, возможно, будет Серёжа. Что, возможно, мне придётся снова его увидеть и как-то пережить это. И, скорее всего, сделать вид, что я его не знаю…

Боже, хоть бы его не было!..

* * *

Клуб представлял собой сильно запущенное двухэтажное здание из жёлтого кирпича, мало напоминающее центр культурного досуга. Никаких тебе колонн, лепнины или других намёков на возвышенное предназначение, всё очень сдержанно и прозаично: прямые, рубленные линии, выкрашенное синей облупившейся краской крыльцо, почерневшие от плесени стены.

Мы бы с Игорем вообще не догадались, что это так называемый «Дом культуры», если бы не заметная ещё издали табличка на козырьке, припаркованные машины и, главное, толпа местной молодёжи у входа.

Моё сердце затрепыхалось как безумное. Идя под руку с Игорем, я с внимательностью всегда готовой к бегству лани изучала глазами эту толпу, выискивая и одновременно до дрожи боясь обнаружить в ней светлую куртку Серёжи.

Голоса и дружный смех за спиной, запахи вейпов, табака и жвачки, флюиды свободы и всеобщего радостного возбуждения… Я давно оторвалась от этой стихии, сама атмосфера здесь заставляла меня внутренне ощетиниваться, и, если бы рядом не было Игоря, мне бы, наверное, было очень страшно.

Чёрт, какой же трусихой я стала! Или это просто расшатанные последними событиями нервы?..

— Это точно концерт для мам? — спросила я Игоря, когда мы поднимались по ярко освещённой лестнице, прижимаясь от встречной толпы к холодной, выкрашенной тёмно-синей масляной краской стенке. — Такое ощущение, что тут только дети.

— А все мамы уже сидят! — возвестил Игорь, подхватив открытую ещё кем-то до него деревянную дверь.

Но тут меня словно притянуло что-то, и я встретилась глазами с явно смотрящей прямо на нас высокой стройной девушкой. Её я, кажется, видела впервые, но она меня как будто узнала.

Я запомнила её лицо: взгляд внимательный и немного встревоженный, или даже какой-то осуждающий. Она не выглядела опасной, как Ванькина Олеся, от неё не веяло ни враждебностью, ни стервозностью, но, в то же время, было в ней нечто такое, отчего я почувствовала себя неловко, будто в чём-то перед ней виновата.

Оставив вещи на переполненной вешалке, мы обогнули её, обошли неудобно стоящий стол звукооператора и, найдя несколько свободных мест, сели.

Зал был небольшой: мест на пятьдесят. Несколько рядов соединённых между собой тоже неудобных, без обивки, сидений, широкий проход между левой и правой сторонами. Дополнительные стулья и лавки. Бордовые занавеси, голубые стены, рояль и зеркала напротив окон.

Ванька ушёл на репетицию ещё час назад, но, войдя сюда, я так и не нашла его глазами.

Как и Серёжу. Как и Олесю.

Возможно, все они были уже за кулисами. От этой мысли меня снова взяла внутренняя паника. Ладони вспотели, но я сделала глубокий вдох и приказала себе успокоиться.

Надо просто не думать не нём.

Просто не думать… Чёрт, это как раз совсем не просто…

— Пойду программку спрошу, — шепнул мне на ухо Игорь и, качнув занятый пока только нами ряд, прошуршал через его свободный край в сторону зеркальной стенки.

От своих страхов я отвлеклась на шумящих детей, разговоры ребят прямо передо моим носом, а потом долго разглядывала суетящуюся возле сцены Валерьевну. Она была постоянной клиенткой Людки. Приятная женщина, всегда очень лучезарная, энергичная, приветливая и яркая…

Но вдруг рядом со мной кто-то сел. То, что это был не Игорь, я поняла сразу: от Игоря не пахло Ланвиновским «Эклатом», да и хлипкая конструкция под нами практически не прогнулась…

И тут я услышала голос. Девичий, но достаточно низкий, с приглушёнными лёгкой (как мужчины считают — сексуальной) хрипотцой нотками.

— Зачем вы пришли сюда? Добить его?..

Я слегка повернулась, чтобы взглянуть на неё. Угольные, зачем-то крашенные прямо первым тоном, забранные за уши средней длины волосы, естественные низкие брови, довольно миловидное, но сейчас чересчур серьёзное и какое-то болезненное лицо.

— Вы реально хотите довести его? Он и так сам не свой, ему плохо, разве вы не понимаете?.. — тут она сглотнула подступившие слёзы, но я ясно увидела, как они навернулись на её совсем не по возрасту мудрые тёмно-серые, гораздо темнее, чем у Серёжи, глаза.

Я молчала, совершенно растерявшись, но она как будто и не ждала от меня ответа.

— Пожалуйста, уходите…

Но тут у края нашего ряда вновь появился Игорь:

— Девушка, извините…

И она встала. Перед моим обзором оказались её потерявшаяся под белой полуприталенной рубашкой фигурка, короткая юбочка и стройные бёдра в телесных капроновых колготках.

— Если вам хоть немножко на него не всё равно, уходите отсюда… — тихо договорила она. И, уже освобождая Игорю место, повторила почти одними губами: — Пожалуйста…

— Что такое? — снова потревожив наши сидения, спросил меня Игорь.

Но, к счастью, и тут мне отвечать не пришлось. Возмущённый, он уже громко и эмоционально делился со мной новостью об отсутствии программок, и о том, что единственным источником хоть какой-то информации о предстоящих номерах служит «сто раз перечёркнутый», по его словам, список на входе.

Сергей

— Серёжа! Я думала, ты не придёшь! — Черкавшая что-то на двери, в списке участников концерта, Валерьевна оторвалась от своего занятия, чтобы встретить меня традиционной головомойкой. — Мне кто-то сказал, что тебя не будет. Ты почему на телефон не отвечаешь?.. Кто-нибудь распишите эту чёртову ручку и зачеркните там всё!!!

Цокот каблучков и вопли ТВ сопровождали меня аж до самой театралки.

— Серёжа, где гитара?! Так ты выступаешь, или нет?! У нас горит всё, Серёжа, давай быстрей инструмент!

— Гитара у Тимониной! — ответил я, распахивая дверь и с лёту окунувшись в бодрящую атмосферу предконцертного хаоса.

Здесь, в небольшом душном помещении, где хранился реквизит, происходило, как обычно, сразу всё: мамки заливали своим чадам глаза и головы лаком, кто-то переодевался, кто-то что-то репетировал… А так, это был типа кабинет ТВ.

— А она где?! — в ужасе спохватилась Валерьевна.

— Я тут!

Я обернулся — и встретился с Машкой взглядом. Она сдерживала улыбку, закрывая за собой беспощадно хлопающую туда-сюда и, походу, только раздражающую всех преграду.

— Хорошо, всё, я убежала! Маша, следи за ним! — погрозила кому-то из нас Валерьевна пальцем.

И скрылась наконец-то. Я, уже скинув в общую кучу куртку, плюхнулся, за неимением других мест, на стол.

— Ты гитару-то принесла? — спросил с усмешкой.

Тимонина хитро улыбалась.

— Нет?

Наш контакт глазами прерывался из-за суеты мелюзги и их родителей, но уже через минуту всё стихло. Остался только голос Валерьевны из дико фонящих колонок, но и он теперь был приглушён. (Я наконец понял назначение этой дурацкой двери)

— Так что? — повторил я свой вопрос. — Гитара на месте?

Тимонина покачала головой.

— Будешь петь под барабаны.

Я повторил траекторию её взгляда — и обнаружил на антресолях шкафа коробку с соответствующей надписью.

— Да без проблем. Хоть а капелла.

Тимонина замолчала. Улыбка понемногу сошла с её лица…

* * *

После нашего разговора у подъезда её дома, «тусить» я, естественно, никуда не поехал. Часов до трёх ночи тупо провалялся в собственной, отвыкшей от меня, постели, борясь с единственным желанием — вколоть себе что-нибудь такое, чтоб больше никогда не просыпаться. Но постепенно начало отпускать.

Сначала пришла Лилька. Какая-то странная. То есть, она всегда странная. По меркам нормальных, адекватных людей. И это для неё нормально.

То есть, странная Лилька — это нормально.

А теперь была Лилька нормальная, даже трезвая, и это было странно…

Короче, я сам запутался… В общем, она села ко мне, начала что-то жалеть меня, просить прощения за что-то… Я её не очень слушал… Потом дала мне что-то выпить, стало легче.

Потом я обнаружил в своём телефоне сообщения.

«Серёнь…»

«Пожалуйста…»

«Серёнь… мне так плохо»

«А помнишь в 7 классе Лебедь назвал меня жирной а ты сказал что он дебил… Скажи это ты за меня вступился или ты тоже считал меня жирной?»

«А вообще не важно даже если считал…»

«Серёнь мы можем быть просто друзьями?»

«Ответь пожалуйста, это важно»

«Ответь хоть что-нибудь, я же волнуюсь»

«А я сижу сейчас на подоконнике… Интересно если прыгнуть со второго этажа будет больно?»

«А помнишь мы прыгали? Когда с ВПР по географии готовились сбежать»

«Серёнечка… солнышко… я надеюсь ты сейчас улыбаешься»

«Больше всего в этой тухлой жизни я хочу чтобы ты улыбался»

«Знаешь когда ты меня называешь по имени… не Тимонина, а Маша… это вообще ппц как редко бывает»

«Когда ты называешь меня Маша — я потом по полночи прокручиваю в голове каждый такой момент, твою интонацию… и мне всегда кажется что это было ласково»

«А ещё я раньше в школу ходила только из-за тебя. Ну в смысле меня конечно предки заставляли… Но короче, когда тебя не было я вычёркивала этот день из календаря»

«Хотя вру. Сейчас тоже так…»

«Что ты молчишь? Я больная?»

«Предыдущий вопрос снимается, я больная…»

«Почему ты не читаешь?»

«Серёжа ну ответь пожалуйста!!! Пришли хотя бы голосовое…»

И это ещё не всё. В итоге я реально перетрухнул за Машку, набрал ей, и мы до утра болтали.

Про Трунина я не спрашивал.

* * *

Она подошла ко мне. Очень близко. Встала между разведённых колен, положила руки на плечи…

Ещё чуть-чуть, и наши губы бы соприкоснулись, и я уже почти закрыл глаза…

Как вдруг послышались резкие голоса, и Машку буквально откинуло от меня в сторону.

— Чё это значит, Аверьянов?! — завопила ворвавшаяся, как фурия, Леська. — О, зачепись, они здесь ещё и сосутся! — обратилась она к Бекетовой. — А ты в курсе, С-с-сега, что тебя уже в-в-вычеркнули! Вместо тебя сегодня Ваня Ионов выступает!

— И «Родину» он вместо меня поёт? — спросил я спокойно, съехав со столешницы и уже прощупывая карманы своей куртки в поисках зажигалки и пачки.

— «Родину» нет, но…

— Вот и зашибись. «Луч» я с тобой петь и не собирался, — перебил я, заложив сигарету за ухо, и протиснулся между подругами на выход.

Но, снова оказавшись в залитом ангельским голоском «Маленькой страны» зале, вдруг наткнулся взглядом на знакомый до мельчайшей чёрточки полупрофиль.

Глава 35

Марина

На подобном концерте я присутствовала впервые. Нет, мне, конечно, приходилось видеть выступления бывших Ванькиных одноклассников на всяких там последних звонках, утренниках, и так далее… Но это было не то. Здесь, в местном клубе, выступали дети разного возраста, и способности у этих детей тоже были разные.

Кто-то пел хорошо. Кто-то выступал, умиляя харизмой, как, например, одна малышка, совершенно невнятно, но очень артистично исполняющая песню про маму. Кто-то читал стихи. Был танцевальный номер. Но меня поразило больше не это, а сама атмосфера: я поняла, что у занимающихся здесь ребят принято поддерживать друг друга. Например, когда вышла эта малышка, артисты постарше выстроились за спинами зрителей и так активно хлопали, создавая ей настроение, так подбадривали, что у дебютантки просто не осталось шанса застесняться.

Так было не только с теми, кто выходил на сцену в первый раз — практически каждое объявление номера сопровождалось бурей оваций и поддержкой со стороны не столько зала, сколько других артистов.

И мне понравилось за этим наблюдать. Единственное, я почему-то не видела среди этой группы поддержки ни Ваньки, ни Олеси, ни…

Нет, Серёжу я уже и не надеялась увидеть… Уже?

Чёрт, я же вообще не хотела его видеть, боялась. Но почему же теперь сердце хоть и сжималось от страха, но всё равно, словно ждало и искало чего-то?..

Я дождалась. Примерно через полчаса от старта концерта я сначала краем глаза заметила белое пятно. Серёжа! Я узнала его, даже не разглядев как следует, с первой же секунды, как заметила.

Пульс мгновенно участился и зашкалил. Мне сразу стало жарко, и почему-то начало казаться, что я сейчас выделаю столько адреналина, что Игорь непременно обратит на это внимание.

Но Игорь был увлечён, постоянно что-то бубнил, комментировал, и, в принципе, не должен был догадаться о том, что со мной творится.

— Так, дорогие мои, — взяла микрофон ведущая в бежевом брючном костюме с переливающимися разноцветными стразами вставками. Татьяна Валерьевна Белозёрская (свою фамилию она объявляла почти после каждого выступления, поэтому я её выучила). — Сегодня мы с вами собрались поздравить всех наших мам с праздником. А знаете ли вы, что у нас всех, и у нас, и у наших мам, и у пап, у всех у нас есть одна большая мать на всех. Догадаетесь, что это? Правильно! — ответила она кому-то из зала. — Наша общая мать — это наша Родина. Ну, ребят, вы уже поняли… встречайте… парень с гитарой… Серёжа Аверьянов с песней «Родина»…

Фамилию музыкального руководителя, то есть свою, она договаривала уже сквозь обрушившийся на нас, как сошедший с гор сель, поток активной зрительской поддержки. Я даже не ожидала: Серёжу приветствовали очень бурно, причём, в этот раз слышно было не артистов, а именно сам зал. Девчонки даже вскакивали с мест и, хлопая в ладоши, визжали.

Я была буквально ошарашена.

И наверное поэтому никак не отреагировала на очередной комментарий Игоря.

— Твой? — сказал он с интонацией брезгливости и упрёка, хотя при этом сам тоже машинально аплодировал.

Я ничего не почувствовала. То есть, его реплика никак не уколола и не устыдила меня. Может быть, только слегка разозлила. Про себя я твёрдо решила, что буду смотреть на Серёжу. Нет, он не мой, и больше никогда моим не станет, но сейчас я, возможно, в последний раз могу себе позволить так открыто любоваться им…

Серёжа на сцене вёл себя скромно. Даже более чем. Я не знаю, видел ли он меня. Но за всё время, пока происходила подготовка (двое ребят-растяп устанавливали микрофоны на стойки, бесконечно их перемещали и поправляли), он ни разу не поднял глаза в зал.

И лишь перед началом выступления, когда всё было готово — звук и свет настроены, а в помещении наконец-то установилась тишина, — мимолётно взглянул куда-то в левый ряд (обернувшись, я потом обнаружила там его маму, которую сразу узнала, и которая, кстати, тоже очень громко на него реагировала), уголок его рта слегка дёрнулся, это даже нельзя было назвать улыбкой, и опять опустил взгляд куда-то вперёд себя.

Дальше он смотрел только в пустоту. Лицо его при этом было задумчивым, спокойным и серьёзным.

Золотые маковки церквей над рекою,

Земляника спелая с парным молоком,

Я бегу по скошенной траве, а надо мною

Небо голубое высоко.

Я ещё мальчишка лет пяти,

И радость моя поёт, и счастье моё летит…

(Трофим «Родина»)

Это была очень красивая песня, мелодичный гитарный перебор… И в сочетании с голосом, проникновеннее которого я вживую правда не слышала… В общем, я расплакалась. Ещё до того, как начала думать о нас и вспоминать всё, что между нами было — просто со мной произошёл какой-то катарсис. Душа поднялась и вознеслась куда-то ещё выше с этим голосом, с этими красивыми руками, с этой белой рубашкой, со звучанием струн, с такими светлыми и такими бесконечно грустными глазами…

Нет, я, конечно, не разревелась окончательно, но была на грани: слёзы с трудом держались на ресницах, грозясь обнаружить моё состояние мокрыми потёками на щеках.

Когда гитара смолкла, я готова была умереть. Мне хотелось разрыдаться и немедленно броситься прямо туда, на сцену, к нему в ноги. Упасть на колени и перед полным залом вымаливать у него прощение.

Но это был лишь порыв. Голос разума быстро затушил его. С бурей оваций ко мне вернулась трезвость мыслей, и я незаметно шмыгнула носом и быстро утёрла влагу в уголках глаз.

Покидал сцену Серёжа тоже очень сдержанно. Он словно не слышал не стихающих аплодисментов и воплей девчонок и женщин всех возрастов. Выражение его лица практически не менялось, только взгляд из задумчивого сделался характерно сосредоточенным.

Он, как положено, поклонился и ожил (я заметила, потому что пристально на за ним наблюдала, хоть и пыталась делать вид естественно-рассеянный) только тогда, когда на замену ему вышла та девушка, что подходила ко мне. На неё он посмотрел. Я уловила, как потеплело между ними на мгновение. Они хлопнули друг друга по ладони — не на показ, это был сугубо личный жест, на ходу, на поднимая рук, поэтому, я уверена, его заметила только я — и Серёжа тут же скрылся за кулисами.

— А теперь пожалуйста встречаем следующую нашу артистку! Машенька Тимонина с песней «Расскажи мне, мама!»

И тут я всё поняла. Эта Машенька, скорее всего, влюблена в Серёжу. А меня она хотела выпроводить, потому что тоже знает о наших отношениях и наверняка боится его потерять. Видимо, между ними есть что-то…

От этой мысли мне стало не по себе. А что, если Серёжа всё-таки обманывал меня, крутя одновременно со мной и с этой девушкой?..

Весь оставшийся концерт мне было не до выступлений. Чувство ревности, которое я умудрилась так неосторожно в себе посеять, да ещё и так стремительно взрастить, теперь буквально изводило меня. Я против воли представляла, как кто-то другой, д р у г а я будет обнимать его, смотреть в его необыкновенные глаза, какой-то другой девушке он будет шептать на ухо всякий бред и говорить слова, западающие глубоко в сердце…

Я даже забыла, для чего я вообще оказалась на этом концерте, пока об этом мне не напомнил Игорь.

— Сейчас наши будут петь, — заёрзал он в предвкушении, настраивая камеру на своём телефоне.

Я не поняла, с чего он это взял — и огляделась по сторонам. Но взгляд уловил только сильно опустевшие задние ряды (разбежалась «поддержка»), отсутствие Серёжи и этой Маши.

Снова больно кольнула иголка абсурдной ревности, но тут послышался голос ведущей концерта:

— Итак, дорогие мои, у нас остался один, завершающий… номер… И перед вами будут выступать…

Белозёрская выглядела растерянной, она заглядывала в свой планшет, медлила и искала кого-то глазами. Обернувшись, я вдруг увидела Машу, которая что-то ей просигнализировала, выйдя из двери в стене с зеркалами и показав руками крест. И тут к микрофону, гремя каблуками, быстро прошагала Олеся. И только тогда я заметила знакомый выглядывающий из-за занавеса чёрный свитер, точнее, его край, и поняла, что к выходу готовится Ванька.

— Попрошу поприветствовать. Ваня Ионов! Пожалуйста, активнее, Ваня у нас дебютант…

— И-и-и… Ковалёва Олеся! Вокальный коллектив «Мажоры»… — перехватив инициативу и микрофон, договорила Белозёрская. — Эм… Всеми любимая «Серенада Трубадура». Музыкальный руководитель снова я, Татьяна Валерьевна…

Я не совсем поняла, что стало причиной заминки, как, видимо, и весь зал, который почему-то загудел, мне даже показалось, разочарованно. Но ко второму микрофону выдвинулся Ванька — и мне стало не до чего.

Ваньку когда-то хвалили учителя по музыке. Но это давно, ещё в начальных классах. То, что он осмелится петь, что он вообще поёт, для меня стало полной неожиданностью. И, конечно же, я страшно разволновалась.

Ладони вспотели, я набрала в лёгкие побольше кислорода и затаила дыхание.

Но когда, казалось бы, всё моё внимание наконец сосредоточилось на сыне, когда я, с полными любви и поддержки глазами, готова была как-то пытаться не вербально, хотя бы энергетически помогать ему, меня вдруг ошарашило появление справа от меня… очень близко… до дрожи, мгновенно охватившей каждую клеточку моего тела… белого сполоха, стремительно занявшего соседнее место.

Его запах… Немного холодный, сродни запаху снега… немного табачный… немного мятный, освежающий… и такой невыносимо-притягательный…

Я повернула голову, совсем слегка, чтобы Игорь не заметил, и с каким-то глубинным ужасом и предвкушением обнаружила сидящего прямо возле меня Серёжу! Он был очень близко! Даже не на следующем стульчике, который тоже так и остался свободным, а прямо рядом, в каких-то миллиметрах!

Его локоть, уже обнажённый подкатанным рукавом, покоился на нашем общем подлокотнике.

Я видела его профиль. Он смотрел на сцену. Немного осмелев, я повернулась чуть сильнее: он не просто смотрел на сцену, а смотрел сосредоточенно. Я бы даже сказала, напряжённо. Так, словно ждал чего-то. Очень серьёзный, вроде бы в расслабленной позе, но, в то же время, до упора напряжённый. Я буквально чувствовала волны его сжатой, как пружина, энергии.

Меня же он словно не замечал.

Я не могла понять, что происходит. Почему он сел ко мне? Случайно?

Нет. Тогда почему делает вид, что не видит? Это что, такая проверка на прочность?

Кого он проверят? Меня?.. Себя?..

Лично я вообще не могла находиться с ним рядом. Меня буквально трясло, разрывало, я едва сдерживалась, чтобы не вытворить что-то… хотя бы просто не сбежать прямо сейчас, когда моему сыну (про которого я, стыдно признаться, совершенно забыла), так нужна была моя поддержка.

Серёжа не двигался. Застыл, словно увлечённый пением Олеси. Так близко. На расстоянии поцелуя или удара… Зачем он это делает? Тут же Игорь! Сидит от меня по другую руку и вот-вот заметит его!

Я не знала, что мне делать. Пыталась смотреть и слушать Ваньку, но не могла. Сердце бухало не только в груди — мне казалось, у меня миллион сердец, которые бешено бьются в висках, в шее, над губами, в веках, в дрожащих и мнущих край платья пальцах… Да, на мне было то самое платье…

Игорь с меня его не снимал — я сделала это сама… А Серёжа…

Тут он резко сменил позу, подавшись вперёд, и, навалившись на колени, сложил в замок руки. Теперь я словно под увеличительным стеклом увидела их, каждую их линию, каждую выпирающую косточку, каждый бугорок вен, и будто разом всё прочувствовала… вспомнила все его нежные, ласковые прикосновения, привычку машинально поглаживать пальцем…

Горло перехватило, в лёгких как будто кончился кислород, и я с трудом сглотнула, всё ещё поражённо косясь на него.

Почему он сейчас здесь?.. Что он хотел сказать этим своим жестом? Или ничего?.. Или он издевается?..

Как он вообще может сохранять хладнокровие, находясь так близко?.. Просто — как???

Но внезапно музыка кончилась, Ванька и Олеся поклонились, и я вдруг поняла, что всё проморгала.

Серёжа аплодировал бурно, даже засвистел и закричал «Браво!», чем окончательно ввёл меня в оцепенение и привлёк внимание Игоря, который, убрав телефон в карман, нахмурился и спросил непонятно у кого:

— А этот чё здесь делает?

Но тут над нами раздался слегка искажённый взвизгнувшим микрофоном голос сына:

— Спасибо, друзья! Это моё первое выступление. И я вот что хотел сказать… Спасибо, во-первых, Олесе… — Пронеслась новая волна рукоплесканий. — Во-вторых, спасибо парню, который уступил мне это место…

Тут Ванька обратился к Серёже, и зал снова загудел, непонятно с какой эмоцией, а Серёжа бросил как-то с вызовом и нарочито небрежно: «Да всегда пожалста!»

— А теперь я хочу сказать кое-что по поводу сути сегодняшнего праздника…

Только тут я начала улавливать за сыном странное. Боже, куда я вообще смотрела! Да Ванька же пьяный! Его не шатало, но я наконец поняла, откуда взялась эта внезапная смелость — у него же даже язык слегка заплетался!

Мокрая, прилипшая ко лбу чёлка, нездоровый блеск в глазах…

Похоже, это заметила не только я, так как Белозёрская, кажется, порывалась что-то сделать, но ухмыляющаяся почему-то Олеся ей этого не позволила.

— День мам — это круто! Мамы — это круто! — заревел он вдруг в микрофон не своим, каким-то жутким, звериным голосом. — Только есть такая фигня, что родителей не выбирают… — С каждым новым словом он всё больше повышал тон, и вёл себе как будто в разы пьянее и развязнее. — Поэтому приходится всем… нам… мириться с тем, что есть… Вот я хочу тебе сказать, мама…

Тут вдруг всё на миг перекрылось каким-то грохотом. Я не сразу поняла… Только когда Серёжа вдруг тоже заорал на сидящего спереди и, кажется, абсолютно ничего не понимающего парня: «Я же сказал, подвинься! Не видно нихрена!», до меня дошло, что этот грохот исходил от обычного деревянного стула под тем парнем. Его вклинили в ряд, как дополнительное место, и шаткие ножки чуть не разъехались по скрипучему кафелю от удара Серёжи по спинке.

Поднялась страшная суета. Микрофоны, видимо, отключили (я поняла это только по тому, что Валерьевна очень рьяно махала руками звукооператору), но Ванька продолжал что-то кричать…

Из его фраз до меня доносились лишь обрывки.

«Стыдно»… «Осознавать, что твоя мать»… «Позор»…

И я даже не сразу их разобрала, так было шумно. Волна, поднятая Серёжей, нарастала и уже захлёстывала его самого: в их разборки с впереди сидящим парнем, которого, я расслышала, назвали «Лебедем», влез Игорь, желающий, видимо, не столько затушить конфликт, сколько усугубить его.

— Пожалуйста, мужчина… ребята!.. — пыталась что-то вставить в уже снова оживший микрофон Белозёрская. — Серёжа… Дима!.. Прекратите, немедленно прекратите!..

— Да кто-нибудь слышал вообще, она с ним трахалась! — вдруг раздалось с неимоверным фонящим звуком.

И я с ужасом встретилась глазами с Ванькой.

Это была какая-то секунда, пока его не сгребли всё та же Валерьевна и ещё кто-то, и не вытолкали куда-то за занавес…

Но меня поразил его вид. Весь всклокоченный, мокрый, дрожащий и раскрасневшийся. И взгляд — полный лютой, нечеловеческой ненависти… Мишин взгляд…

И тут звуки для меня словно выключились. Все разом. Меня оглушило. Остался только какой-то шум в ушах и глухое буханье где-то там, далеко, за грудиной…

Не видя ничего перед собой, я выбралась из зала, кое-как спустилась по шатающейся, обваливающейся под моими шагами лестнице и выскочила на улицу.

Глоток острого, как кинжалы, кислорода, вспорол мне лёгкие и вырвался наружу с каким-то жутким воющим звуком. Я зарыдала.

Голова отказывалась что-то понимать, воспринимать, принимать…

Меня просто накрыло дичайшей истерикой.

Я не могла поверить, что он мог это сделать…

Мой сын!..

Мой родной ребёнок!.. Как он мог, ведь это же всё ещё я!..

Глава 36

Марина

Я застала себя дома, ещё всю в слезах, но уже почти высохших, и в полной решимости собрать вещи и уехать отсюда навсегда. Куда — я не знала. Об этом пока не задумывалась. Мною руководило лишь одно желание — исчезнуть.

Но когда я наконец осознала, что деваться мне некуда, что я не смогу бросить всё — дом, работу, собаку — и что никто меня нигде не ждёт, что я абсолютно никому в этом мире не нужна… — просто рухнула в кровать, в груду накиданных в состоянии аффекта вещей, и, закусив губу, беззвучно и горько завыла.

Не могу сказать, сколько минут, или, может быть, часов так прошло. Кажется, я провалилась в беспамятство. Только постепенно размытые пятна перед глазами начали густеть и собираться в определённые формы, и в какой-то момент я сообразила, что нахожусь не одна в комнате.

Не на шутку перепугавшись, я тут же вскочила с кровати и, утерев слёзы, вперилась взглядом в притаившийся у входа силуэт.

— Мама?..

Было темно, не знаю, как я вообще собиралась, если даже не включила свет здесь — только в коридоре, — но знакомые очертания я узнала сразу.

— Да, это я. — Со вздохом она отлепилась от двери, привалившись к которой стояла, и неспешно направилась ко мне.

— Что ты здесь делаешь? — поражённо прошептала я, стирая с лица остатки пощипывающей кожу влаги. — Ты… ты как здесь вообще оказалась?

— Я была на том концерте! — ошарашила меня мама, присаживаясь рядом. — Ванька и меня просил приехать.

— Но… но я тебя не видела там…

— У меня было вип-место. За кулисами, в уголке. Я сама так захотела. Иногда оттуда гораздо интереснее наблюдать за представлением.

— Мама… — опешила я.

Впрочем, моя мама всегда выделялась из толпы несколько экстравагантными замашками. В этом была она вся: холодная, гордая королева, как правило, со всеми держащая дистанцию, надменная и очень требовательная.

— Значит, ты всё слышала… — разочарованно протянула я.

— Да, и поэтому я здесь, — сказала она, ещё выше задрав практически не оплывший с годами подбородок.

— И как Ванька это сказал… — внимательно вглядываясь в её, освещаемый лишь тусклым светом из коридора, профиль, понуро проговорила я.

— Да!

В её голосе не послышалось аналогичных моим эмоций. Мама, как всегда, была максимально собрана, невозмутима и рассудительна.

— Всё видела, всё слышала, — продолжила она. — Но, прости, не вижу в этом особой трагедии…

— Мама, ну как?.. — взвыла я, но она меня осекла.

— Спокойно, Ваньку я возьму на себя. Он, конечно, тот ещё засранец, но ему тоже не просто сейчас, он слишком ранимый и всё воспринимает близко к сердцу…

— Ранимый?! — возмутилась я, поражаясь тому, что мама… никогда, за всю жизнь ни разу так и не вставшая на мою сторону, не понявшая меня… сейчас практически оправдывает Ванькин поступок. Хотя сама я, наверное где-то в глубине души пока, но тоже уже готова была искать для него оправдания. — Ты слышала, что он сказал, слышала?!

— Успокойся. Во-первых, он на тебя давно обижен за Москву… Да, а как ты хотела? — она выразительно посмотрела на меня. — Он уже тоже не ребёнок, у него были свои какие-то мечты, планы, надежды…

— Но разве я в этом виновата, мама?! Разве я виновата?!

— Нет, не ты, конечно, это почти целиком и полностью Мишкина заслуга. Но он хитёр, а ты нет. Он сумел настроить Ваньку против тебя. Сумел внушить ему, что в развале вашего союза виновата ты, и это во-вторых… А в-третьих… В-третьих, я Ваньку хорошо знаю. Сейчас у него истерика, но рано или поздно он отойдёт, потому что в нём не только Ионовские гены, но и наши тоже, Белецких. — Тут её сухие губы растянула самодовольная улыбка.

— Неужели я такая плохая мать! — помолчав, тяжело вздохнула я и, облокотившись на коленки, запустила пальцы в волосы.

— Прекрати. Самобичевание для слабых. Будь выше этого. Лучше подумай о том, что будешь делать дальше. Оставаться в этом богом забытом местечке я бы тебе не советовала. Да, Ваньке не совсем удалось совершить задуманное: его, кроме нас, наверное, двоих, никто так толком и не слышал… Но маленькие деревушки, посёлки, городки — само по себе зло. Здесь нет перспектив, все спят под одним одеялом и только и делают, что перемывают друг другу кости. А ты слишком впечатлительная и тоже ранимая… Так что я бы порекомендовала тебе срочно уехать отсюда.

— Уехать? — удивилась я. — Но куда, куда мне ехать, мама? Кто меня ждёт?!

— Ко мне. То есть, не переживай, я не собираюсь портить тебе нервы и личную жизнь своим присутствием… Я предлагаю тебе обмен: ты едешь в Москву, я остаюсь здесь…

— Но мама… ты же ненавидишь деревню! — удивлённо воскликнула я, по взгляду в полумраке наконец определив, что мама не шутит.

— Это было раньше. Теперь я на пенсии. И она у меня, кстати, вполне неплохая. И знаешь, завелась у меня в голове одна шальная мыслишка… Давно завелась. В общем, тянет меня к земле… Не-ет! — усмехнулась она, даже положив мне на коленку свою невесомую прохладную руку. — Не в том смысле… Умирать я точно в ближайшем столетии не собираюсь, тем более, скоро, говорят, изобретут лекарство от старости, я пока жду… Так вот, я просто хочу на воздух, хочу заняться этим, как его… огородом… Да-да! — подтвердила она свои же слова сквозь мой почти истерический смех.

— Огородом? Мама, ты?.. Я не верю…

— Ну ладно! — Тёплая улыбка вновь слетела с её лица. — Дело не в этом. В общем, я предложила, а ты думай. Но помни, что Ванька скоро тоже отсюда сбежит, если уже не сделал этого, и будет жить где? Правильно, в Москве. Кстати, всего лишь в квартале от моего дома… Ну, или от твоего, если ты, конечно, принимаешь моё предложение…

— Ну, не знаю, мам… — задумалась я. — Всё, на самом деле, так сложно. У меня же здесь тоже работа теперь, а ещё и собака…

— Собаку заберёте. Собак я терпеть не могу. От них шерсть. А работа… ну какая тут у тебя работа? Задрипанная парикмахерская? Ты сама понимаешь, что с твоими способностями в Москве у тебя возможностей гораздо больше…

— Подожди… — остановила её я. — Ты сказала «заберём»… Но… ты разве думаешь, что Ванька вообще вернётся?..

— При чём тут Ванька? Ваньку, я же сказала, я беру на себя. К тому же, он уже взрослый. У него вон девка какая бойкая — сейчас захомутает его… за квартиру-то в столице!.. Я тебе предлагаю подумать наконец не о Ваньке… — Она посмотрела на меня внимательно. — А о том мальчишке, с которого ты глаз сегодня не сводила на концерте.

Тут я окончательно впала в ступор. Кого мама имеет в виду… Серёжу?.. Но… как так?..

— Ну, что ты?.. Да, я видела, как ты на него смотришь. Я всё видела. И как ты на него. И как он на тебя… Может быть, ты не заметила, но когда вы сидели рядом, у него глаза были на мокром месте. Похоже, этот парнишка испытывает к тебе серьёзные чувства…

— С чего ты это взяла, мам? — пытаясь перемолоть в голове только что услышанное, тихо спросила я.

— Ну, во-первых, с его поступка. Ты что, так и не поняла, зачем он сделал? Поднял эту бучу? Он же хотел избавить тебя от позора. Именно тебя, потому что ему, скорее всего, такое обнародование вашей связи как раз добавило было в глазах поклонниц плюсиков… Во-вторых, — вздохнула она. — Ты сама говорила, что он в вас верит. Прости, но я всё слышала, когда вы с Олей беседовали у меня на кухне. Кстати, если что, в нашем доме очень тонкие стены, запомни… Ну, и в-третьих, я с ним говорила…

— Что?! Ты разговаривала с Серёжей?!

— Да, можешь не благодарить. Всю грязную работу я за тебя уже сделала. Вывернула его, перепахала и выпотрошила. Избавила от спеси, гордыни и, возможно, немножечко поломала. Так что теперь тебе остаётся только заново его собрать.

— Но мама… как ты вообще?.. Почему ты сделала это?.. ты же знаешь, сколько ему лет…

— Ну и что? При чём тут возраст? Мужчина, способный на поступки, достоин уважения, сколько бы ему ни было. А этот мальчик отчаянный, и готов на многое ради тебя, такие сейчас редкость… Знаешь, у меня достаточно было времени, чтобы переосмыслить какие-то вещи. И, ты удивишься, но я действительно это сделала. Да-да, осознала кое-какие ошибки, даже помудрела, наверное… И поняла, что слишком многое вам с Олей запрещала. Я постоянно держала вас в строгих рамках, ну, и что из этого в итоге вышло? Кто из нас стал счастливым? Ты сбежала от меня к этому подонку-Мише, Оля тоже выскочила замуж не по любви… А, наверное, всё-таки не стоит всё в жизни делать по методичке, умнО да правильно. Иногда, наверное, всё-таки нужно доверять не рассудку, а голосу сердца…

Я была поражена перемене, произошедшей с моей мамой. Раньше ни о каком «голосе сердца» при ней и заикнуться было нельзя. У неё всегда для всего существовал чёткий порядок, эмоции и чувства она считала фактором вредоносным, и воспитывала нас с сестрой почти в спартанских, с точки зрения потребности в материнской любви и поддержке, условиях.

Я всегда очень боялась стать такой же матерью, как она: холодной, отчуждённой. И пыталась вкладывать в Ваньку всё своё тепло… Но теперь, что же получается, несмотря на все мои усилия, сын всё равно растёт прагматичным, холодным, расчётливым…

От очередной волны расстройства меня отвлекло возобновление разговора.

— А ещё… — погрузившись в воспоминания, задумчиво продолжила мама. — Знаешь, дочь, был у меня когда-то в юности тоже такой вот отчаянный мальчик… Очень я его любила. И, наверное, он меня… Только там уже моя мама, твоя бабушка, вмешалась. Ей не нравились его родители, а вернее, мать. Она работала уборщицей у нас в школе, а уборщица — ты ж знаешь, это ж Белецким не по статусу… В общем, она нас разлучила. Я, конечно, страдала, даже из дома на какое-то время ушла… Но… в итоге мы с ним всё-таки потерялись… потом я вышла замуж за вашего отца. Сама знаешь, чем это закончилось… А он… Он долго не мог завести семью, в конечном счёте связался с какими-то бандюганами… в общем, в какой-то подворотне его однажды нашли зарезанным. Говорили, из-за карточного долга. Вот и всё… Вот такая смерть бессмысленная. Афган прошёл — ничего, а тут из-за каких-то бумажек… В общем, — снова повторилась мама и, глубоко вздохнув, распрямила спину. В глазах её стояла глубокая-глубокая печаль. — Это я к тому, что за настоящие чувства нужно бороться. Против всех, иногда даже друг с другом… А опускать руки ни в коем случае нельзя.

Тут я не сдержалась и, пересев на пол, на корточки, положила голову ей на колени. Мама несмело, осторожно, опустила ладонь мне на волосы. Стала перебирать их пальцами, аккуратно распутывая и наконец-то даря мне ту самую, долгожданную ласку.

— Но всё так сложно, мамочка… — тихо, по-детски, пожаловалась я. — Серёжа, может, и пылает ко мне чувствами, но вряд ли простит теперь… И вообще, у него, кажется, девушка есть… А у меня Игорь…

— Пф-ф! — фыркнула мама. — Даже слышать про него не хочу! Где он сейчас, твой Игорь?! Напыщенный индюк. Нет, он, может быть, и хороший в чём-то… в чём-то своём… Но в нём, как я поняла, нет того стержня… Ну, или прости, он тебя просто не любит… А девушка… Хм… с девушкой сложней. — Тут она приподняла меня за подбородок, заставив посмотреть в глаза. — Но кто сказал, что будет легко? Твой Серёжа за тебя уже поборолся. Теперь твоя очередь. Просто спроси себя, он действительно тебе дорог?

— Да дорог, да, мама, да! — Я поднялась на ноги, встряхнула волосы, запрокинула голову. — Но дорог он мне, или не дорог — разве это сейчас важно?! Он же не простит меня, мам!.. Ты понимаешь? Да и если бы простил — жить ведь вместе мы всё равно не можем пока, у него ещё своя мама есть… всякие дела свои, школа, в конце концов…

— А я не гоню вас прямо сейчас бежать и вить своё гнёздышко! Ты поживёшь в Москве, он здесь… Будет приезжать к тебе по выходным и на каникулах, пока не доучится. Так и проверяются отношения…

— Не знаю, мам! — запричитала я, слоняясь из угла в угол по тёмной, холодной комнате. — Он меня не простит… я боюсь, что он меня не простит, он очень гордый…

— Так, хватит ныть! — Мама встала и зачем-то направилась к окну. — Давай, накидывай куртку, или что там у тебя, и идти проверь это! Прямо сейчас! Все беды в мире от того, что люди разучились друг с другом разговаривать…

Не поняв, к чему она это и для чего отдёрнула занавеску, или просто сопротивляясь постепенному осознанию из-за вновь зазвеневших, как гитарные струны, нервов, я медленно, нерешительно двинулась к запотевшему от маминого дыхания стеклу.

И, только подойдя совсем близко, разорвала наконец невидимую нить между нашими глазами, чтобы взглянуть туда, куда мгновение назад она так внимательно смотрела…

Там, за плачущим окном и забором, в карусели снего-дождя и ветра, на фоне чёрного, непроглядного неба и в слабом свете далёких рыжих фонарей белел едва заметный, если не присматриваться, но такой до боли родной уже силуэт Серёжи.

Он так же, как и я минуту назад, хаотично перемещался, застывал на месте, двигался снова, в обратную сторону, и то и дело выпускал в это беззвёздное небо струйки дыма и пара.

— Беги уже к нему, трусиха, он тебя ждёт…

Конец

Примечания

1

Строчки из песни «Мама». Слова — Н. Кушнир, музыка — Ж. Колмагорова

2

Автор строк — Расул Гамзатов

3

Упомянуты композиции гр. «Торба-на-круче» и «Ландыши» соответственно

Content

Олич Кода
Неправедные

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Примечания