Николай Свечин

Ледяной ветер Суоми

© Свечин Н., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Первое поручение

Второго сентября 1913 года из Петербурга выехали двое. Об отъезде одного сообщили газеты. Товарищ министра внутренних дел, командующий Отдельным корпусом жандармов генерал-майор СЕИВ[1] Джунковский отбыл на лечение в Наухгейм. Кошки из дому, мышки в пляс… В Департаменте полиции сразу улучшилось настроение. Директор департамента Белецкий, кандидат на увольнение от должности, выпятил грудь колесом. Своим ближайшим подчиненным он сказал:

– Говорят, дела Джуна плохи. Авось германские докторишки окончательно его залечат. Мы еще поглядим, кто кого пересидит.

В тот же день в Финляндию, без всякой помпы, уехал статский советник Лыков. Чиновник особых поручений при министре внутренних дел в пятом классе не та фигура, которая интересует прессу. Хотя задание, которое он получил от начальства, было особенным.

В середине августа в столице произошло необычное преступление. Старший кассир Русского для внешней торговли банка Хейкки Раутапяя придумал и успешно реализовал сложную аферу. Как потом выяснило дознание, он послал сам себе из разных почтово-телеграфных контор Петербурга и Гатчины двенадцать телеграмм. Текст их был вполне заурядным. А получателем указывался предъявитель рублевого билета за номером НВ‑474. Собрав все телеграммы, кассир отпарил от бланков нужные ему слова и составил из них тринадцатую депешу. Она была послана якобы купцом первой гильдии Смирновым, владельцем Ликинской мануфактуры и крупным клиентом Русского банка. В телеграмме промышленник приказывал банку выдать его доверенному[2] потомственному почетному гражданину Лужскому двести восемьдесят девять тысяч рублей со счета владельца. Затем, улучив момент, финляндец подбросил фальшивую телеграмму во входящую корреспонденцию и расписался в журнале о ее получении.

Приказ Смирнова не вызвал в банке каких-либо подозрений. Сумма, конечно, была серьезная, так и купец тоже серьезный! Все знали, что Алексей Васильевич строит планы влезть на туркестанский хлопковый рынок. Деловые люди предрекали сильный его передел. Смирнов задумал синдикат, который должен был оттереть старых игроков по хлопку – Среднеазиатское торгово-промышленное товарищество и Туркестанское торгово-промышленное товарищество «Соловьев К. М. и К^0». Не иначе деньги понадобились старику для интервенций. Ну и выдали требуемую сумму… Средства в своем кабинете вручил доверенному сам старший кассир. Лужский, высокий бородатый мужчина, предъявил бессрочный паспорт, сгреб почти триста тысяч в саквояж и был таков. Потом сыскная полиция выяснила его настоящее имя – некий Караулов, мелкий мошенник. Раутапяя нанял его всего за двадцать пять рублей сыграть роль доверенного. Вышел из банка проходимец с пустым портфелем – деньги кассир оставил себе и вынес вечером. После чего исчез.

Гром грянул через три дня. Не дождавшись прихода финляндца на службу, его начальство решило наконец проверить последние операции пропавшего старшего кассира. И обнаружило поддельную телеграмму. Запросили Смирнова и выяснили, что никаких поручений банку он не давал и фамилию Лужский никогда не слышал.

Скандал вышел громкий. Семидесятитрехлетний аксакал являлся одним из крупнейших предпринимателей Московской и Владимирской губерний. Меценат, благотворитель, уважаемый человек – и попал на такие убытки. Главноначальствующий над Москвой генерал Адрианов лично телефонировал министру внутренних дел Маклакову и просил раскрыть ужасное преступление. Команда полетела в градоначальство, там мобилизовали всю Петербургскую сыскную полицию, но люди Филиппова след взять не смогли. Выяснили только, что мошенник скрылся на территории Великого княжества Финляндского. А туда русским сыщикам ходу нет.

Еще выяснилось, что чемодан сорги[3] хитрец провез на родину легально, выдав себя за денежного курьера и предъявив на таможне поддельные банковские документы.

В последних числах августа у Маклакова состоялось совещание. К министру позвали Джунковского, Белецкого, Филиппова и зачем-то Лыкова. Тот сразу заподозрил неладное. К финляндским делам он не имел никакого отношения, а сейчас активно работал с думской комиссией над законопроектом о реформе полиции. Вот чем давно пора было заняться народным избранникам! Полиция жила по установлениям семидесятых годов прошлого века и жалованье получала соответствующее. Штаты тоже безнадежно устарели. Люди бежали из правоохранителей куда угодно, спасаясь от хронического безденежья. Между тем накалявшаяся обстановка требовала усиления полиции. Преступность росла как снежный ком, участившиеся забастовки напоминали забытый уже девятьсот пятый год. Председателем комиссии по работе над законопроектом был избран Николай Алексеевич Хомяков, человек вполне приличный. Столбовой дворянин Смоленской губернии, сын известного славянофила, крестник Гоголя. Председатель Государственной думы третьего созыва! Один из основателей партии октябристов, ближайший соратник Гучкова. Сам Александр Иванович через него курировал вопрос реформы. Лыков рассчитывал на поддержку Гучкова и исправно посещал заседания комиссии, отстаивая интересы своего ведомства. Сыщик надеялся, что начальники ценят его инициативу и дадут статскому советнику довести дело до конца. Он ошибся.

Сначала Филиппов сделал доклад о ходе дознания кражи в Русском для внешней торговли банке. Схема аферы выявлена, сообщник арестован. И что с того? Деньги не найдены, а главный подозреваемый скрывается по ту сторону таможенной границы. Казалось бы, дать приказ финляндской полиции, пусть поймают и доставят Раутапяя к месту совершения преступления. И деньги вернут. Двести восемьдесят девять тысяч в кабаках не профурсишь. Но ни законодательство, ни сложившаяся практика отношений между Петербургом и Гельсингфорсом не позволяли это сделать.

– Почему же? – как всегда, завелся с пол-оборота министр.

Вместо главного столичного сыщика ответил Белецкий:

– Ваше высокопревосходительство, тамошние полицианты не станут выполнять подобное приказание. Ни я, ни даже вы, министр, не можете его отдать напрямую в условиях законодательной автономии Великого княжества.

– А кто может?

– Финляндский генерал-губернатор Зейн.

– Так пусть он и отдаст! Черт с ним, с церемониалом, лишь бы дело было сделано. Мне уже министр Двора Фредерикс телефонировал по поводу украденных у Смирнова денег. Интересуется, когда мы вернем их почтенному купчине. Эдак скоро и государь спросит!

– Генерал-лейтенант Зейн может, конечно, отдать такое распоряжение. Но оно не будет исполнено.

– Как так? Степан Петрович, объяснитесь.

– Ваше высокопревосходительство Николай Алексеевич, таково положение вещей, увы. Состав полиции в Великом княжестве формируется исключительно из финляндцев. Настроены они поголовно против нас. Спят и видят, как задать деру из Российской империи. И уж точно не захотят выдать русской полиции своего земляка.

Кончики усов у его высокопревосходительства затряслись, и он беспомощно обернулся к Джунковскому. Тот, видать, уже не раз наблюдал шефа в таком состоянии и принялся его успокаивать:

– Николай Алексеевич, куда теперь деваться? Финляндцы давно готовят заговор. Вспомните, что было с пятого по седьмой год. Помогали восставшим в Свеаборге, сочинили Красную гвардию, оружие закупали на японские деньги… Сейчас хотя бы Государственная дума на стороне правительства и требует ужесточения отношений с этими чухонцами.

При упоминании Думы Маклаков, ярый ее противник, еще больше сморщился. Но товарищ министра не дал ему разойтись. Он быстро сообщил:

– Есть один вариант. Хороший.

– Докладывайте.

Джунковский потрогал себя за ус, короткий и густой, в отличие от министерского, и начал:

– Мы можем послать в Гельсингфорс своего чиновника, который будет подталкивать финских коллег к исполнению их обязанностей.

– И с чего это вдруг они согласятся, Владимир Федорович? Я прикажу – откажутся, а некий мой подчиненный попросит – и будет результат? Кто этот Икс?

– Статский советник Лыков, – немедленно сообщил генерал-майор.

Маклаков выпучил глаза:

– Но… почему?

– У Алексея Николаевича очень хорошая репутация в полиции Великого княжества Финляндского.

Лыков заерзал, но Джунковский не дал ему рта раскрыть:

– Он единственный в таком роде, других финляндцы не примут. А его примут.

– Повторяю вопрос: почему?

Тут заговорил Белецкий:

– Лыков – уголовный сыщик и не лезет в политику. Тем более в вопросы взаимоотношений столицы с ее окраиной. Алексей Николаевич у нас вообще… либерал. Он готов всех отпустить из-под горностаевой мантии русского царя: поляков, ингерманландцев, даже малороссов-мазепинцев…

На этих словах Маклаков шутя погрозил Лыкову пальцем. Директор Департамента полиции продолжил:

– Финляндцы недолюбливают русских, но для статского советника делают исключение. Потому что он дважды помогал тамошней полиции арестовывать их негодяев, и оба раза с риском для жизни!

– А что за негодяи? – заинтересовался министр.

– Один – это небезызвестный Ёста Аальто, десять лет назад убивший целую семью в Котке и спрятавшийся в Москве. Для его поисков сюда командировали двух финляндских сыщиков. Мы придали им Лыкова, и тот захватил убийцу в Даниловке после горячей перестрелки. Один из тех сыщиков, что вместе с ним шел на пули, теперь служит начальником криминальной полиции Гельсингфорса. Так у них сыскное отделение называется.

– Очень хорошо! – начал соображать Маклаков. – Он ведь вас не забыл, Алексей Николаевич?

– Не забыл.

– Вот пусть и отработает должок! А второй что за случай?

Белецкий почтительно продолжил:

– Второй был о прошлом годе, в самой Финляндии. Туда драпанул некто Клевезет, называющий себя анархистом, а на самом деле обычный бандит. Тамошние ребята сначала не хотели его искать. Мы послали Алексея Николаича и с ним фотографии жертв негодяя. Троих застрелил, сволочь, включая гимназиста шестого класса… Финляндцы поняли, что тут политики нет, а простая уголовщина. Настоящего анархиста они бы ловить не стали, а этого взялись. И обнаружили в Торнео, Клевезет уже сел на германский пароход. Злодей принялся отстреливаться из каюты. Алексей Николаич заявил коллегам, что они не должны рисковать своими жизнями при аресте русского, когда рядом с ними имеется другой русский. И в одиночку заарестовал дрянь. Такой поступок тоже не забывается. Поэтому статский советник Лыков – единственный сейчас российский полицейский чиновник, с которым чухонцы будут иметь дело.

– Но как же хомяковская комиссия? – вскинулся сыщик. – Там много еще вопросов. Реформа полиции – что сейчас может быть важнее?

Маклаков попытался придать своему голосу участливость:

– Конечно, это очень важно. Но… сам Фредерикс телефонировал… Который видит государя каждый день. Вынужден приказать вам отложить пока дела думской комиссии и срочно выехать в Гельсингфорс на поиски… как уж его?

– Хейкки Раутапяя, – подсказал Джунковский, зачитав заковыристое имя по бумажке.

Лыков встал:

– Слушаюсь. Разрешите идти?

– Да, поторопитесь, дело срочное. Степан Петрович, держите меня в курсе дознания!

Сыщики дружно вышли, а Джунковский остался. В коридоре Лыков сказал Белецкому:

– Да, Степа, уж удружил так удружил…

– А что было делать? Ты действительно такой сейчас один.

– Пусть Филиппов едет, у него тоже авторитет будь здоров.

Начальник ПСП[4] даже отшатнулся:

– Избави Бог! Эти финляндцы ничего не дадут сделать, а начальство обвинит в бездействии меня.

– Поехали вместе, – предложил один статский советник другому. – Там салака вкусная, я тебя научу в ней разбираться. Самая лучшая – голландская. Ей надрезают шейку, потроха выбрасывают, а кровь сливают в рассол. Тот принимает красноватый цвет и становится жирным. Потом салаку укладывают в еловые бочки из-под селедки, обложенные изнутри восковой бумагой. Мясо делается белым, вкус – выше всех похвал. Ну, едем! Успех поделим пополам.

– А он будет, успех-то? – хмыкнул Филиппов.

– Не уверен.

– Вот то-то и оно, Алексей Николаевич. У тебя в департаменте положение прочное. А меня Драчевский так и норовит съесть. Дурак же я буду, если подставлюсь из-за финляндцев.

Градоначальник Драчевский, вздорный и мелочный человек, изрядно портил жизнь главному столичному сыщику. Алексей Николаевич вздохнул – он не желал другу неприятностей. Тут еще Белецкий поддал со своего края:

– У тебя Драчевский, у меня Джунковский; с обоими каши не сваришь. Лыкову хорошо – он всем нужен! А я, между нами говоря, потихоньку подыскиваю себе место.

– Пусть Джунковский двинет тебя в сенаторы, – рассердился Алексей Николаевич. – Из директоров Департамента полиции туда попадают без задера.

Но Белецкий только вздохнул и переменил тему:

– Почитай нашу переписку с полицмейстером Гельсингфорса и приходи вечером, обсудим твое поручение. Хомяковской комиссией пусть пока занимается Азвестопуло. Триста тысяч не иголка в стоге сена. Если их сыскари возьмутся за дело всерьез, они их найдут. Так что главная твоя задача – заставить работать их. Один ты в Финляндии ничего не сделаешь, какая бы ни была у тебя репутация.

– Это да… – помрачнел Лыков. – Они там даже по-русски не говорят. Или по-шведски, или по-фински. Ни тот ни другой выучить невозможно. И как вести дознание в стране, если ты не понимаешь ни черта?

В мрачном расположении духа статский советник вернулся в свой унылый кабинет с видом на внутреннюю тюрьму. Там Азвестопуло переписывал каракули членов думской комиссии, чтобы потом внести их правки в чистовик.

– Ну, зачем он вас вызывал? – настороженно поинтересовался помощник.

– Еду в Финляндию, – огорошил его шеф.

– По кой… как бы помягче сформулировать?

– Ловить Раутапяя.

– Это который увел триста тысяч у московского купца? – непонятно отчего развеселился Сергей.

– Тот самый.

– А мы здесь при чем?

– Ты точно ни при чем. Останешься здесь и продолжишь работу с хомяковцами. А я через несколько дней уезжаю. Черт бы их всех драл!

Лыков не сдержался и ударил по столу кулаком. Привычный к этому, стол даже не пошатнулся.

Азвестопуло молча ждал пояснений. Статский советник развел руками:

– Там же невозможно вести полноценное дознание. Ты всецело зависишь даже не от начальника криминальной полиции и не от коллег-сыщиков. А от переводчика. Как он захочет, так и переведет. И ты съешь то, что тебе накладут в тарелку.

– Но ведь вор есть вор в любой стране. И порядочный полицейский сочтет своей обязанностью поймать его и посадить в тюрьму.

– Сергей, ты там не был, а я был. Суоми – так финляндцы называют свою страну – это нечто особенное. Больше всего тамошними порядками она напоминает Польшу. Ребята жили не тужили почти весь прошлый век с тех пор, как их отрезали от Швеции и пришили к России. Своя конституция, парламент, судебная система; даже деньги свои! Финны имели то, чего никогда не имела вся остальная империя. Но кому-то в Петербурге стало завидно, и он настроил против мирных трудолюбивых чухонцев государя.

– Какого? – уточнил Азвестопуло.

– Александра Третьего, какого же еще. Предыдущие Александры, Первый и Второй, только поощряли финнов…

– Поощряли или развращали?

Лыков задумался:

– Ну… как посмотреть. Вспомни поляков: два кровавых восстания! Беспокойная земля, вечно жди оттуда подвоха. Финляндцы сидели тихо в своем закутке, их все устраивало. Когда случалась беда, они приходили и помогали. Воевали вместе с русской армией и в Крымскую войну, и в последнюю русско-турецкую. Но, конечно, жизнь в Великом княжестве была наособицу. Собственная таможня! Когда поедешь к ним, на станции Териоки ты с ней столкнешься. Свои финские марки, в том числе золотые – они появились задолго до реформы Витте. Своя лоцманская служба, поскольку в шхерах плавать трудно. Сейчас за эту службу идет жестокая борьба русских с финнами. Кому помешала такая автономия? И начали прижимать. Отец почти ничего завинтить не успел, завинчивал у нас, а до Суоми руки не дошли. Тогда он завещал сынку продолжить такую политику…

Лыков оглянулся на дверь – плотно ли она прикрыта. Как-никак сыщик склонял государя.

– …и тот принялся за дело с редкостным вдохновением. Назначил генерал-губернатором печально знаменитого Бобрикова, которого ненавидела вся Финляндия. В тысяча восемьсот девяносто девятом году утвердил Основные положения, регулирующие законодательный процесс в Великом княжестве. Ограничил права сейма, передав многие вопросы Государственному совету. Законы общероссийского значения теперь вводились в княжестве без обязательного согласования с сеймом, даже если они противоречили финскому законодательству. Через два года – «языковой манифест»: в судейских и административных делах в течение десяти лет финский и шведский языки должны были быть заменены на русский. Через год еще хлеще, царь разошелся не на шутку: сейм стал подчиняться генерал-губернатору, состав его утверждался государем по представлению того же самого генерал-губернатора. И уже все делопроизводство должно было вестись на русском языке, в дополнение к природным.

– И правильно, – вставил коллежский асессор. – А то одно государство, а как будто разные. Чем они лучше нас?

– Может быть, и ничем, – сгладил статский советник. – Но почему их не спросили, как они хотят жить?

– Общее государство – общие законы, – настаивал Азвестопуло. – Если дать всем волю, империя развалится. У поляков будут свои, у финляндцев свои, кавказские народы тоже захотят. Что тогда получится? Сумасшедший дом, где каждый живет как ему вздумается?

– Но Польшу все равно придется отпустить, согласись. Только выйдет или с кровью, или без крови. Лучше без.

– Поляков одиннадцать с половиной миллионов, – напомнил Сергей. – А русских сто пятьдесят. Сколько у нас финляндцев?

– Три миллиона. Почти…

– И три миллиона будут диктовать свою волю ста пятидесяти? – фыркнул Азвестопуло. – Ладно паны, тут я с трудом, однако могу понять. Но эти-то куда лезут? Оленеводы немытые! Приют убогого чухонца, вот! Весь их вклад в мировую культуру – изобретение финского ножа.

– Ты бы съездил, поглядел. И понял бы, кто из нас более немытый. У них почти поголовная грамотность. Каждый пятый имеет высшее или среднее образование – России такое и не снилось. Железнодорожная сеть как во Франции: на десять тысяч жителей приходится больше десяти верст рельсового пути. А ты не знаешь, почему там строительство одной версты железной дороги стоит втрое дешевле, чем в России? Нет? Потому что не воруют!

Азвестопуло прикусил язык, но Лыкова уже понесло:

– В Финляндии сегодня самое демократичное законодательство о выборах. Они прямые и всеобщие, причем женщины могут как избирать, так и быть избранными. На улицах нет нищих! А телефонная сеть? Она огромна, эриксоны имеются даже в деревнях. Пути сообщения тоже такие, как нам и не снилось. Высокое правовое сознание граждан, уважение к личности. Попробуй там извозчику нагрубить – он в полицию пожалуется, и на тебя составят протокол. В дачных местностях вокруг Петербурга, в Ингерманландии, страшная бедность, разврат, неряшество и пьянство, лень и полное убожество. Ничего этого в помине нет в Суоми.

Сыщики помолчали. Алексей Николаевич остыл и продолжил:

– Новые законы, как ты понимаешь, финнам не понравились. И началось пассивное сопротивление, как это называет пресса. В числе прочих реформ, в частности, распустили финскую армию…

– У них и армия своя была?

– Была да сплыла. Не очень большая, правда, но все-таки некая сила. Восемь стрелковых батальонов по числу губерний, драгунский полк и один гвардейский стрелковый батальон. Всего-навсего пять тысяч шестьсот человек. Войска формировались исключительно из финляндских уроженцев. Когда началось завинчивание гаек, власти решили уравнять тяготы и сроки военной службы в империи и в княжестве…

Помощник перебил шефа:

– Минуточку. Стало быть, имело место неравенство? Поди, в пользу чухны?

– Имело, врать не стану. Согласно закону о повинности, Россия в случае войны должна была выставить под ружье пять процентов своего мужского населения. А финляндцы – только полтора процента. Срок службы у них был три года, а у нас – пять. И сами местные войска, как решил их сейм, созданы исключительно для обороны Финляндии и тем помогают обороне империи.

– Помогают обороне империи… – повторил коллежский асессор. – А хорошо они устроились! Мы за них будем воевать, а они сидеть на своем побережье. Я на месте государя разогнал бы такую «армию» к чертям. Пускай служат как все, если они такие же, как мы, подданные.

– Он и разогнал, – утешил Сергея Алексей Николаевич. – Сначала те восемь батальонов. Потом в драгунском полку во время принятия присяги были допущены нарушения. Генерал-губернатор сделал командиру замечание, после чего все офицеры полка подали в отставку. Ну, терпение лопнуло… Командира отрешили от должности, а сам полк был обращен в русский. Теперь это просто Двадцатый Финляндский драгунский полк, в котором служат наши бедолаги. Последней прихлопнули гвардию, ее тоже уже нет.

– А генерал-губернатора Бобрикова за это убили, – напомнил Азвестопуло.

– И убийца стал национальным героем[5], – продолжил его мысль Лыков. – Вот в такое место я поеду вести дознание. Теперь понимаешь?

Но помощник опять вывернул разговор на армию:

– Я слышал, финляндцы, оставшись без своих домашних батальонов, наплевали на воинскую повинность.

– Верно. Они сорвали призыв тысяча девятьсот второго года начисто. Петербург не стал бросаться репрессиями, а решил наказать ребят рублем. Точнее, финской маркой. Воинскую повинность в княжестве заменили особым налогом, так называемыми «военными миллионами» – для начала десять миллионов в год. Потом эта сумма должна была постепенно повышаться. Но… финны заплатили налог всего один раз, в девятьсот пятом году. И с тех пор ни пенни – это их копейки.

– И в армии не служат, и налог не платят? – ехидно уточнил Сергей.

– В настоящее время – да.

– Ай молодцы! Еще, помнится, в годы недавнего бунта их полиция игнорировала распоряжения нашего правительства насчет революционеров…

– Опять ты прав, – с сожалением констатировал статский советник. – На территории Великого княжества Финляндского окопались враждебные партии всех мастей. Включая боевиков.

– А вы им этих боевиков подгоняли, – попрекнул помощник шефа. – Отвезли туда всю банду Кольки-куна. Тоже додумались… Еле-еле мы их потом списали.

Лыков осекся. Действительно, в тысяча девятьсот пятом году он на свой страх и риск эвакуировал в Финляндию девять человек из бывших русских военнопленных в Японии[6]. Вернувшись домой, отставные солдаты сунулись в политику. За ними была тогда крестьянская правда. Чувствуя это, сыщик пытался уберечь их от полиции, но не преуспел. Кончилась история кровью…

Зябко передернув плечами, статский советник продолжил:

– Террористы делали налеты на Петербург, убивали там кого хотели и прятались обратно в Суоми. Местная полиция охраняла их от русских властей. Еще финны закупили оружие для восстания, причем на японские деньги, но оно почти все погибло при транспортировке. Далее ты помнишь: Красная гвардия, Свеаборг, убийства русских жандармов и чиновников, всеобщая забастовка. Действия по русификации власть в результате приостановила. Сейм и сенат немедленно и самовольно расширили свои права. Даже издали циркуляр: поскольку имперские чиновники не осуществляют служебных полномочий в Финляндии, то поступающие от них к финским властям заявления подлежат рассмотрению с точки зрения законности и целесообразности. Понял? Маклаков отдал распоряжение, а они еще подумают, выполнять его или нет… Власть несколько лет это терпела, поскольку была слаба. Но бунты подавили, террористов перевешали и за Суоми взялись с новой силой. Три года назад Государственная дума отменила все эти самовольные законы. А в прошлом году приняла несколько важных новаций. В частности, вышел закон об уравнении в правах русских подданных с гражданами Великого княжества. Лоцманскую службу передали в подчинение Морскому министерству. Установили новый порядок издания касающихся Финляндии законов общегосударственного значения. Пытаются взыскать задолженность за неотбытие воинской повинности. И собираются отобрать у финляндцев Выборгскую губернию, вернуть обратно России, как было до тысяча восемьсот одиннадцатого года. Обострение между Петербургом и Гельсингфорсом нарастает. И теперь меня посылают в кипящий котел.

Азвестопуло попытался ободрить шефа:

– Но ведь Кетола вам поможет. Дело не безнадежно.

Юнас Кетола и был тем приятелем статского советника, которого упомянул Белецкий. Десять лет назад в Даниловке они вместе арестовывали опасного убийцу. Сейчас Кетола служил генеральным комиссаром криминальной полиции Гельсингфорса.

– Все сложнее, – возразил шеф. – Ты не знаешь особенностей их законодательства. Черт ногу сломит. Во-первых, финны часто и легко меняют фамилии, им достаточно разместить об этом объявление в любой провинциальной газетке. Ищи потом нашего жулика, если его теперь зовут по-другому. А во‑вторых, там легко спрятаться за лжесвидетелей. По финскому праву, два свидетеля составляют полное алиби, а один – половинчатое. Если наш беглый кассир купит парочку пьяниц и те подтвердят, что во время аферы пили с ним водку в Сёрнесе, как ты его арестуешь?

– Сёрнес – это где?

– Самое беспокойное предместье в Гельсингфорсе, возле Северной гавани.

Сергей думал недолго:

– А я возражу. Какие такие лжесвидетели, если служащие Русского для внешней торговли банка хором подтвердят, что в день кражи Раутапяя был там и лично выдал деньги своему сообщнику? А не пьянствовал в Сёрнесе.

– Ты меня не слышишь, – покачал головой Алексей Николаевич. – Раутапяя теперь наверняка зовут по-другому. Он переменил фамилию или просто купил чужой паспорт. Подобрал кучу доброхотов, которые за деньги подтвердят его инобытие. Как это опровергнуть? Везти вора на опознание в Россию? Финская полиция откажет. Вот документы, вот свидетели, идите к черту…

– Даже так? – поразился коллежский асессор. – Ну дела… Однако мы сами можем доставить к ним банковских служащих, и те докажут личность Раутапяя.

– А тот ответит, что в первый раз их видит и он просто похож на афериста. Дактилоскопической карты нет, а двойники действительно встречаются.

– Если Кетола захочет вам помочь, он придумает как.

– Если захочет, – вздохнул статский советник. – А если нет? Без содействия их полиции я там буду пустое место.

Глава 2

Весьма секретно, срочно

Лыков взял переписку Департамента по финляндским делам, углубился в нее и узнал много нового. В 1909 году правительство ожидало, что в Великом княжестве Финляндском вот-вот вспыхнет вооруженное восстание. С чего бы это? В бумагах не объяснялась причина опасений. Тревогу забили военные – видимо, они получили секретные данные о намерениях сепаратистов.

Сыщик с изумлением прочитал «Сводку сведений о военной подготовке Финляндии». В ней без всякого якова сообщалось, что план войны с Россией уже разработан. Подготовка к ней идет полным ходом! Воинственные суомцы готовы выставить против империи сто тысяч войска – имелись в виду обученные милиционеры. А уже заготовили двести тысяч винтовок, шестьдесят пулеметов, сорок горных орудий, десять орудий других систем и многочисленный моторный флот. Далее следовала приписка: «Есть непроверенный слух о приобретении пяти подводных лодок».

Дойдя до этого места, статский советник побагровел и полез в конец сводки. Она была подписана начальником Штаба гвардии и войск Петербургского военного округа генерал-лейтенантом бароном фон ден Бринкеном. Скрепил его подпись некий подполковник Свечин.

Лыков снял трубку телефона и попросил соединить его с Таубе. Тот оказался у себя в кабинете. В последние годы положение Виктора Рейнгольдовича укрепилось. Он курировал в совете Военного министерства вопросы разведки и контрразведки, в которых действительно был крупным специалистом.

– Здравствуй, – буркнул сыщик генералу. – Ты ведь у нас фон-барон?

– Да уж не лапоть заволжский, как некоторые, – ответил тот. – А ты куда клонишь?

– Знаешь другого барона, фон Бринкена?

– Разумеется. Мы с ним вместе воевали с японцами. Награжден Золотым оружием. Сидит в штабе округа, но на днях будет назначен командиром Двадцать второго армейского корпуса, расквартированного в Финляндии. Решение уже принято.

– А у него все в порядке с головой?

– Вроде да. Он на два года моложе тебя! Рано еще Александру Фридриховичу в маразм впадать.

– Хм. А кто такой подполковник Свечин?

– Свечиных несколько, ты какого имеешь в виду?

Лыков глянул в сводку и ответил:

– Он из штаба войск гвардии.

– Тогда Михаил Андреевич. Но он давно уже полковник. А в чем дело?

– Читаю его записку по подготовке восстания в Финляндии от тысяча девятьсот девятого года…

– Значит, ты имеешь в виду его младшего брата Александра, – перебил друга барон. – Этот сейчас в ГУГШ[7], во Второй части обер-квартирмейстера. Изучает армии Австро-Венгрии, Германии, Румынии и Швеции. И тоже полковник. Умный! Впрочем, как и Михаил.

– Мне бы надо поговорить с этим умником, – сердито сообщил сыщик. – И срочно. Можешь организовать встречу? Хорошо бы и сам поприсутствовал.

– Александр Андреевич будет у меня сегодня в два пополудни. Подтягивай свои обозы к этому часу.

Оставшееся до встречи время Лыков изучал бумаги. Его поразило, как были напуганы военные. Они утверждали, что бомба взорвется чуть ли не на днях, а армейские силы в Великом княжестве недостаточны. Двадцать второй корпус состоит всего из двух бригад и лишь называется корпусом, а по численности равен дивизии. Его части разбросаны по городам небольшими отрядами. В случае бунта их легко уничтожить. Железнодорожное и телефонное сообщение находится в руках финской администрации, и она охотно оставит наших военных без связи. Шхеры и вся прибрежная полоса тоже во враждебных руках: можно хоть тащить контрабанду, хоть высаживать десант. Нет даже подробной рекогносцировки внутренних частей Финляндии. Как будто она находится на Северном полюсе и у штабистов за сто лет не нашлось времени изучить вероятный театр военных действий…

Правительство под давлением военных разработало целый план борьбы с мятежом, который был утвержден государем в Ливадии 5 октября 1909 года. Чего только не было в этом плане! Наполнить страну солдатами до предела. В том числе гвардейскими частями. Мобилизовать Балтийский флот. Ввести железнодорожные войска и перехватить у финнов управление движением. Заменить заодно и всех телефонистов на русских. Лоцманов – заарестовать, а на их место поставить мужиков с Каспия. Подчинить станции беспроволочного телеграфа МВД. А министру «озаботиться разработкою мер в видах предотвращения возможных злоупотреблений означенными станциями». Усилить пограничную стражу. Было даже поручение Министерству юстиции: подготовить благонадежный контингент тюремщиков для окарауливания лиц, подлежащих аресту.

Некоторые абзацы документа вызвали у сыщика оторопь. «Упорной обороной Карельского перешейка финляндцы предполагают дать время разгореться и окончательно организоваться внутреннему восстанию и, по возможности, покончить с разбросанными частями 22-го армейского корпуса. Можно предполагать нападение со стороны финляндских партизан, переодетых в форму русских войск, для чего у них имеется достаточное количество запасов одежды русских солдат. Ставши полными хозяевами в крае, финляндцы имеют все данные для продолжительной и упорной борьбы против вторгающихся русских войск… Лабиринт шхер с целым флотом лоцманских судов и собственным беспроволочным телеграфом является прикрытием с моря и делает полную блокаду крайне затруднительной». Неужели это больное воображение генералов, напуганных минувшим лихолетьем? Или опасения вызваны агентурными донесениями контрразведки?

Именно об этом и спросил Лыков у Свечина, когда Таубе их познакомил. Полковник ему понравился: смотрел умно, не торопился с ответами… Он чем-то напомнил другого полковника, Снесарева, специалиста по Тибету, которого начальство засунуло в штаб кавалерийской дивизии, чтобы помалкивал насчет союза с англичанами… Есть в русской армии хорошие штаб-офицеры, подумал сыщик. Даже генералы есть; один как минимум сидел перед ним.

– Александр Андреевич, вы помните эту вашу записку?

– Помню.

– На чем основывались приведенные в ней пугающие данные?

– И что вас в ней так напугало? – удивился штабист.

– Вот эта фраза про пять подводных лодок.

Свечин заметно смутился:

– Ну… здесь же сказано: есть непроверенный слух.

Алексей Николаевич выпятил челюсть:

– Как возможно частным лицам держать у себя подводные лодки? Ангар потребуется. Или сухой док. А обслуживание? А обученный экипаж? Пробные погружения, горючее, ремонт двигателей. И все это втайне от властей?

– Я предлагал генералу фон ден Бринкену убрать эту фразу. Но он приказал оставить. Именно с целью напугать правительство.

– Александр Андреевич, – продолжил расспросы сыщик, – включение подобных фантазий в серьезный документ подрывает доверие ко всему документу. Согласны?

– Как вам сказать…

– Тогда продолжим. Как вы представляете стотысячное войско при населении всего в три миллиона? Это не очередная фантазия?

Полковник пожал плечами:

– Чуть больше трех процентов населения.

– Включая стариков, женщин и детей. Разве такие армии бывают?

– Алексей Николаевич, тут вы вторгаетесь в мою сферу. Где, извините, я более компетентен.

– И что? – Лыков начал заводиться.

– Нас в скором будущем ждет большая европейская война. В которой, уж поверьте специалисту, воевать будут вот такие армии – массовые. Финляндцы для разрыва с Россией вполне могут выставить одного солдата из тридцати человек населения. Если захотят.

Теперь смутился статский советник. Свечин говорил уверенно, как человек, знающий предмет. Лыков попробовал отыграться:

– А сорок горных орудий тоже реальность? Где они их взяли?

– Привезти морем небольшие горные пушки сепаратистам вполне по силам. И шестьдесят пулеметов тоже. А данные о наличии в крае двухсот тысяч винтовок получены, кстати, из Департамента полиции. Вам кажется мало – двести тысяч враждебных штыков под боком у столицы? От пограничной реки Сестры досюда всего тридцать четыре версты.

Тут впервые в разговор вступил генерал Таубе:

– Алексей Николаич, ты чем так недоволен? Подводные лодки, пожалуй, здесь действительно приплели зря. Но в Суоми давно зреет идея вооруженного восстания. Это бесспорный факт.

– Для восстания им понадобится организация! То есть армия, а не горсть партизан.

– Вот! – барон поднял ладонь. – Вот мы и подошли к сути дела. Да будет тебе известно, что именно ее, армию, финляндцы сейчас и формируют. Втайне от имперских властей. На всей территории Великого княжества имеются скрытые военные кадры, которые очень интересуют нашу контрразведку. Ты не хочешь разобраться в этом вопросе?

– Каким образом?

– Упомянутые кадры в основном опираются на полицию и существуют легально в виде полицейского резерва.

– Резерва? – удивился Лыков. – Он в самом деле есть, что у них, что у нас. Полицейские резервы Петербурга и Москвы крупные, исчисляются сотнями человек. Что тут предосудительного или подозрительного?

– Представь, твое высокородие, что полицейский резерв Гельсингфорса еще крупнее. И насчитывает почти две тысячи человек.

– Сколько? – сыщик даже привстал.

– Две тысячи. Выходит, что людей в столичном резерве больше, чем в самой полиции, в пять раз.

– Это правда? Точно не слух или сплетня с целью напугать правительство?

– Увы, Алексей Николаевич, чистая правда. Которую финляндцы тщательно скрывают. А еще есть резервы полиций других городов. Плюс добровольные пожарные команды, спортивные общества, клубы лыжников, велосипедистов, охотников. И все обучаются военному строю, стрельбе, маневру на поле боя. Зачем велосипедистам обучаться стрельбе? У этих обществ есть свои унтер-офицеры и офицеры, интендантское ведомство, разведка, топографическая служба. Одних городовых – по-их констеблей – подготовлено на восемь батальонов. Во главе дела стоят опытные люди. Такие, как Генерального штаба полковник Альфтан, бывший губернатор Нюландской губернии.

Лыков сидел ошарашенный и размышлял. Вчера он говорил Сергею о распущенной финской армии. А сегодня выясняется, что она существует. Скрытно и понятно для каких целей. Таубе прервал его мысли:

– Ты ведь собираешься туда?

– Точно так. Получил приказ министра. Еду разыскивать одного жулика.

– Не убийцу, а именно банковского афериста, – поддел разведчик сыщика. – Мельчаешь в глазах начальства! Скоро карманников начнешь ловить.

– Да, говорят, кроме меня, финляндцы никому помогать не будут. Это, положим, чушь. Меня тоже станут водить за нос… если захотят. Неприятно ходить в дураках.

Вдруг Виктор Рейнгольдович попросил:

– Помоги нам.

– В чем?

– Выяснить насчет этой спрятанной армии.

– Как я вам помогу? – удивился статский советник. – Кто меня к ней подпустит?

– Кроме тебя, действительно, никто с их полицией говорить сейчас не сможет. По чисто полицейским вопросам, я имею в виду, – уточнил генерал-майор. – Но ведь и резерв, в котором прячется армия, тоже формально полицейский. Ты сможешь хотя бы подглядеть в щелочку. Мы, военные, лишены даже такой возможности.

– Подглядеть в щелочку… Как ты это себе представляешь? Не зная языка, занимаясь поиском конкретного мошенника, что я там смогу высмотреть? Да цена этому будет пшик!

Тут опять заговорил Свечин:

– Алексей Николаевич, вам ведь не впервой выполнять совместные секретные поручения МВД и Военного министерства. Даже я об этом наслышан. Сахалин, Дагестан, Семипалатинск, Смоленск… Мы, контрразведка, просим помочь в тонком вопросе. Финляндцы закрылись от нас, как только могли. Темень, ни зги не видать. Мы внедрили в их структуры несколько своих агентов. Передадим их вам. Сыщик Лыков дознает кражу в русском банке, ищет в Великом княжестве вора. Юнас Кетола не откажет вам в помощи…

– Вы и о Юнасе знаете?

– Знаем, Алексей Николаевич. Случай уникальный. Вы имеете хороший повод залезть в темный мир финляндской полиции. Читай – армии! Грешно будет его упустить.

– Александр Андреевич, вы предлагаете мне напроситься на совместную операцию? Чтобы над моей шеей висели сразу два топора – моего министра и вашего? Вот спасибо!

Таубе хмыкнул:

– Напрашиваться тебе не придется. Сухомлинов уже говорил с Маклаковым, и тот дал согласие.

– На что?

– На совместную секретную операцию. Капкан захлопнулся, ты попался. Ха-ха… Не представляешь, как я этим доволен. Мы уже все варианты перебрали и ничего не сумели придумать. А тут Лыков едет в холодный Гельсингфорс. Большая удача.

Сыщик не собирался сдаваться:

– Говорю же тебе, то, что я подсмотрю в щелочку, не имеет никакой ценности. Кто допустит меня до секретов? Юнас Кетола? Да он хитрее нас с тобой, вместе взятых.

– Мы дадим тебе своих людей в помощники. Секретный агент есть очень хороший, финляндец, но прорусских убеждений. Редчайший случай!

– Но…

– И добавим штабс-капитана Насникова. Помнишь такого?

Лыков впервые за разговор улыбнулся:

– Олег Геннадьевич? Штучный человек.

– Вот видишь, а ты отказываешься. Никто не требует от тебя невозможного. Сделаешь ровно то, что в твоих силах. Просто там поджигают фитиль к пороховой бочке, а мы имеем только догадки. Надо хоть что-то делать. Ты подвернулся со своим беглым кассиром очень вовремя. Извини, но права отказаться у тебя нет. России целят в спину.

– Однако…

Таубе опять не дал другу договорить:

– Ты знаешь, что из Финляндии готовят тайный выезд за границу молодых людей призывного возраста? И не просто за границу, а в Германию.

Алексей Николаевич насторожился:

– На учебу?

– Если бы. Они поступят там на службу в учебные военные лагеря. Будут потом командирами в финской повстанческой армии, когда начнется война.

– Ты уверен в этой информации? Такими обвинениями не бросаются. Извини, когда я читал записку барона Бринкена, то крутил пальцем у виска. Военные любят наводить тень на плетень. Дескать, дайте нам еще войск и денег, а то караул. Вот и появляются в служебных бумагах подводные лодки и горные орудия. Может, финские повстанцы – такой же миф?

– Не миф, Леша, – грустно ответил Виктор Рейнгольдович. – Поэтому ты нужен нам в Финляндии. Срочно!

– Могу подумать?

– Думай сколько влезет, но решение наверху уже принято. Сам премьер-министр Коковцов доложил государю и получил его одобрение.

– У меня начальник Белецкий. Когда услышу от него, тогда смирюсь.

Таубе пропустил слова друга мимо ушей:

– Даю тебе во временное подчинение полковника Свечина. Он введет в курс дела. Сведения о замыслах сепаратистов мы получаем от контрразведывательного отдела штаба Петербургского военного округа. Их возможности крайне ограничены. В Финляндии стоят наши войска, но они, как говорится, офинились…

– То есть?

– То есть сдружились с местным населением.

Алексей Николаевич одобрил:

– И правильно сделали. С населением надо дружить.

– А если оно в это время точит на тебя ножик?

Сыщик жестко ответил:

– Будем дружить, и тогда обо всем можно договориться полюбовно. Забыл? Худой мир лучше доброй ссоры.

– Эх, Алексей Николаич, совсем ты сделался либерал. Гучков говорит, всех готов понять. Кроме нас, русских. Так вернемся к делу. Агентура у КРО[8] слабая, да там и невозможна настоящая агентурная работа. Мы, как я сказал, даем тебе своего человека. Он глубоко законспирирован и глубже других залез в чухонские тайны. И серьезно поможет, только ты будь осторожен, не провали его. Срок ознакомления с документами – двое суток. И все, в дорогу. Насников придет к тебе завтра, будете готовиться вместе.

Лыков пожал руки разведчикам и направился к выходу. Барон окликнул его:

– А правда, что ты чуть не женился на сестре Коковцова?

– Во всяком случае, она была не против.

– Был бы сейчас родней первому визирю. И наверняка его превосходительством, ха-ха… Ну, ступай.

Тут дверь распахнулась и вошел стройный молодой полковник, узколицый, с тонкими усиками:

– Ой. Я не вовремя, Виктор Рейнгольдович?

– Заходите, знакомьтесь: Алексей Николаевич Лыков, тот самый, знаменитый в наших кругах. А это полковник Энкель Оскар Карлович из Особого делопроизводства ГУГШ.

Сыщик неоднократно слышал упомянутую фамилию от Павлуки. Особое делопроизводство – разведка и контрразведка. Сын отзывался об Энкеле уважительно, и полицейский с удовольствием пожал ему руку. После чего ушел. Он заглянул к Павлу, раз уж оказался в Военном министерстве. Огенквар[9], где служил сын, находился в отдельном коридоре, куда дневальный впускал офицеров лишь по особому списку. Павлука вышел, покалякал с папашей на семейные темы, позвал его на именины жены. Узнав, что тот уезжает в Финляндию, легкомысленно махнул рукой и скрылся в своих секретных комнатах.

Глава 3

Подготовительные мероприятия

Утром в кабинет к Лыкову без стука вломилась целая делегация военных. Впереди шел вчерашний знакомец полковник Свечин. За ним вразвалку шагал старый приятель сыщика подполковник Ерандаков. Замыкал колонну штабс-капитан Насников.

Подполковник, к удивлению хозяина, был одет не в жандармский мундир, а в общеармейский, при синих шароварах. А до того он заведовал контрразведывательным отделением Санкт-Петербургского ГЖУ[10]. Лыков задал закономерный вопрос:

– Василий Андреевич, давно ли вы перелицевались в драгуны?

– Неделю назад, Алексей Николаевич, – ответил тот. – Переведен в распоряжение начальника Главного штаба с зачислением по армейской кавалерии. А что, мундир плохо сидит? Не успел еще привыкнуть…

Подполковник был опытным служакой. Он сменил на должности первого русского официального контрразведчика полковника Лаврова, уехавшего по состоянию здоровья во Францию. Там Лавров продолжил секретную деятельность, руководя резидентурой в Германии. Когда органы противодействия шпионажу только-только создавались, Военное министерство пыталось обойтись своими силами. Быстро выяснилось, что лишь жандармские офицеры обладают нужным опытом, им и поручили новое дело. Только в последние годы появились среди военных первые доморощенные специалисты, такие как Насников. Штабс-капитану Лыков пожал руку особенно крепко:

– Рад встрече!

Гости расселись вокруг хозяина. Тот вызвал служителя и приказал принести чаю на всех. Когда дядька в медалях удалился, сыщик сказал:

– Валяйте. Ишь каким составом приперлись…

Свечин был фраппирован, но остальные двое лишь хмыкнули:

– То ли еще будет! Можем и Сухомлинова привести.

– Так все серьезно?

– Увы.

Ерандаков взял беседу на себя:

– Алексей Николаич, как вы знаете, я уже пятый год заведую контрразведкой в Петербургском военном округе. Финляндия до последнего времени не очень нас занимала. А зря. Война близится, а эти ребята смотрят через Ботнический залив на тот берег, зовут германцев избавить их от русского ига. Представляете, если немцы высадят там десант? До Петербурга камнем добросишь, а войск – неполная дивизия. Под названием корпуса.

– Так усильте присутствие, что мешает?

– Много что. Автономию княжества росчерком пера не ликвидировать, приходится действовать осторожно, чтобы не возбудить население окончательно и не получить полноценный бунт. Для начала следует хотя бы наладить негласное освещение внутреннего положения. Помогите нам с этим.

– Василий Андреевич, поясните ради бога. В княжестве имеется собственное жандармское управление. Двадцать второй армейский корпус тоже ведет контрразведывательную работу. Для чего понадобился вдруг уголовный сыщик?

Ерандаков погрустнел:

– Финляндское жандармское управление состоит под плотным наблюдением активистов, то есть активных противников русской власти. За каждым офицером, которых там раз-два и обчелся, следят с утра до ночи. Обложили плотным кольцом. А полномочий вести разыскную деятельность в Великом княжестве жандармы не имеют. Не положено! Могут только наблюдать и писать рапорты в Петербург. В Двадцать втором корпусе контрразведкой занят всего один офицер, который тоже под лупой.

– Заведите агентуру.

– Местные не идут, а чужих как внедришь?

Лыков начал терять терпение:

– Господа! В Петербурге проживает двадцать тысяч финнов. И четыре тысячи шведов, которые в княжестве тоже свои. И среди этой массы вы не можете завербовать дюжину надежных людей?

Заговорил Свечин:

– Все вроде бы так. На бумаге. Половина Выборгской стороны заселена белоглазыми[11]. И в улицах вокруг лютеранской церкви Святой Марии на Конюшенной их тоже немало. Свои гимназии, своя газета, союзы, три книжных магазина… Но попробуй попади в ту среду. Финны – большие патриоты. Нам удалось завербовать, как вы изволили выразиться, дюжину агентов. Из числа запойных и лентяев. Все они уроженцы Старо-Финляндии, то есть Выборга и Карелии. Их выгнали за пьянство с заводов, люди перебиваются с хлеба на водку и на все готовы. Даже на предательство. Осведомители из них, как… А Ново-Финляндия, которая Суоми, другая. Народ там твердый, волевой, упрямый. Порядочный, если уж говорить честно. Как таких заставить работать на нас? Они в Петербурге временно, обязательно потом возвращаются домой. Чтут свою родину. Словом, мы смогли заполучить только одного настоящего осведомителя. Такого, кому можно доверять. Его зовут Клэс Лииканен. История с ним приключилась необычная, печальная история. Клэс обиделся… на свой народ.

И полковник изложил эту необычную историю. Лииканен проживал в Таммерфорсе и не помышлял ни о каком сотрудничестве с русскими. Второй город в Великом княжестве, Таммерфорс называли «финляндским Манчестером». Сильная текстильная промышленность, писчебумажная фабрика, асфальтовый завод – всем этим город был обязан силе водопада на реке Таммеркоски. Река связывала два больших озера, причем перепад высот между ними составлял восемнадцать метров. Прямо посреди города бурный поток обрушивался сверху вниз, давая бесплатную двигательную силу для местной промышленности. Дар Божий! Как ни странно, впервые мысль использовать воду озвучил государь Александр Первый. Попав в скромный тогда городок и увидев величественный водопад, он сказал своим спутникам: «Жаль, что эта сила не употребляется на что-то доброе, и какие полезные учреждения англичанин сумел бы соорудить на этом месте». Слова монарха запомнились администраторам. Вскоре промышленные предприятия Таммерфорса были освобождены от казенных податей и получили право беспошлинного ввоза сырых материалов. Привилегии действовали аж до 1906 года – в ущерб русской промышленности. В результате город с сорокатысячным населением процветал, одних только заводов в нем числилось до восьмидесяти, и все они питались дармовой природной энергией.

Лииканен служил мастером на бумажной фабрике Френкеля, состоял членом стрелкового союза, презирал рюсся[12] – словом, был благоверным финноманом. В феврале 1906 года он собрался жениться на Вендле Хаппу, горничной из лучшей в городе гостиницы «Ваза». Скромная трудолюбивая девушка покорила его сердце, вспыхнула настоящая любовь. Молодые выдержали срок помолвки, Клэс копил деньги на обзаведение, был счастлив… Шестнадцатого февраля они с невестой ехали мимо городского полицейского управления к нему домой. В Финляндии есть такой обычай: перед свадьбой невеста посещает дом жениха. Это называется «смотреть место для прялки».

Молодые люди не учли, что за три дня до этого в Гельсингфорсе группа боевиков ограбила отделение российского Государственного банка. Полтора десятка вооруженных мужчин вошли в помещение, убили сторожа Баландина, ранили кассира и похитили казенных средств на сумму 170 743 рубля 68 копеек. А заодно облигации Волжско-Камского банка и ипотечные свидетельства, принадлежащие служащим отделения. После чего спокойно вышли на улицу и разошлись кто куда мимо ничего не подозревавшего констебля. Лишь после того, как служанка директора выбралась по черной лестнице наружу и позвала на помощь, явилась полиция.

Сыщики взялись за дело весьма энергично. Уже на следующий день на станции Керава в двадцати километрах от Гельсингфорса были арестованы четверо нападавших. При аресте один из них убил жандармского унтер-офицера Михайлова.

Еще более кровавая драма разыгралась 16 февраля в Таммерфорсе. В номере, который сняли двое приезжих, горничная нашла спрятанный маузер. Она сообщила в полицию, и та быстро схватила одного из номерантов. Второго выследили на вокзале, арестовали и, не обыскав как следует, привели в участок. И там парень показал себя… Выхватив нож, он зарезал комиссара полиции Балкевича и констебля Грепфельта, а еще одного констебля ранил. Фактически террорист в одиночку захватил весь участок – так легкомысленно повели себя местные правоохранители. Завладев огнестрельным оружием, разбойник открыл огонь. Ранил еще двух констеблей, забаррикадировался изнутри, а потом из окна начал стрелять во всех подряд. Когда уцелевшие полицейские попытались выманить убийцу, тот стал кричать, что он социал-демократ и народ обязан помогать ему. Толпа возбудилась от этих призывов, окружила участок плотной стеной и помешала полиции захватить преступника.

Констебли вызвали пожарную команду, чтобы выкурить стрелка. Но едва один из них поднял брандспойт, как получил от горлопанов такой удар кастетом по голове, что потерял сознание. Другого пожарного боевик застрелил из окна. Всего он убил троих и ранил девятерых человек. Лишь когда у негодяя кончились патроны, его удалось задержать.

Одна из выпущенных им пуль угодила проезжавшей мимо Вендле Хаппу под сердце. Через четверть часа девушка умерла на руках жениха…

Клэс Лииканен долго не мог оправиться – от пережитого несчастья у него на полгода отнялись ноги. С ужасом добропорядочный финляндец наблюдал, как общество восприняло трагедию. Рабочие окрестных заводов противились аресту террориста, а потом угрожали напасть на тюрьму! И это несмотря на пролитую им кровь… Пришлось срочно вызывать из Гельсингфорса дополнительные силы полиции для охраны тюрьмы.

В ходе дознания выяснилось, что нападавшие в большинстве своем были не финны, а рижские боевики, известные своей жестокостью. Братья Чокке отличались особой кровожадностью. Жандармского унтер-офицера убил Карл, троих в Таммерфорсе – Янис, а сторожа в банке – Густав Чокке. Но среди тех, кто обеспечивал успех нападения, было много финляндских уроженцев. Они снабдили боевиков оружием и документами, предоставили явки, укрывали их. А также блокировали площадь у банка на случай, если полиция прибудет до завершения нападения. Когда большинство налетчиков оказались за решеткой, власти Великого княжества отказались этапировать их в Россию. Троих бандитов выдала Швеция – но финнам, не русским. Суд прошел в Гельсингфорсе и удивил всех мягкостью приговоров. Непосредственным убийцам, конечно, выписали каторжные сроки. Янис получил пожизненное, Карл – пятнадцать лет, а Густав – десять. Но финские сообщники отделались небольшими сроками: от трех с половиной лет до трех месяцев тюрьмы. Эмма Гайлис, любовница и укрывательница Яниса, вообще была отпущена на свободу в зале суда.

Отказ финнов выдать кровавых братьев Петербургу спас им жизнь. В декабре 1905 года они организовали нападение на караульную команду при рижском заводе «Проводник». При этом погибло несколько русских солдат. За это Чокке должны были болтаться на виселице в ряд. Но сенат Великого княжества Финляндского распорядился иначе. Общество в целом было на стороне подсудимых. А пресса именовала экс в Гельсингфорсе не иначе как нападением на «незаконный русский банк», поскольку его размещение там не было согласовано с сеймом. Ну а раз незаконный, то чего их, русских, жалеть?

Когда приговор суда вступил в силу, Клэс Лииканен приехал в Петербург. Там он явился в штаб военного округа и предложил контрразведчикам стать их осведомителем.

Лыков выслушал историю ценного агента с сочувствием. Идейный осведомитель лучше трех, служащих за деньги. Он спросил:

– Толковый вышел агент? Прошло семь лет. Как он?

– Не раскрыт и весьма полезен, – ответил Ерандаков. – Сейчас Клэс делает карьеру в организации сепаратистов «Союз свободы». Уже казначей столичного отделения!

– Так пусть он вам и узнает про полицейский резерв.

– Не его вотчина. А начнет выспрашивать, подпадет под подозрение. Притом Лииканену нужен хороший руководитель. Он человек партикулярный, в военных вопросах не разбирается.

– А жандармы на что? Они военные.

Василий Андреевич замахал руками:

– Я же говорил: голубые мундиры все на виду. Спалим лучшего агента! Начальник управления полковник Еремин подозревает даже собственных горничную и дворника в том, что они за ним подглядывают. Это как в Польше, только еще хуже. Финляндцев, знающих русский язык, единицы. Разумеется, наши офицеры нанимают в прислугу в первую очередь их. И в результате сами понимаете…

– Штабс-капитан Насников военный, пускай он подучит вашего партикулярного.

Олег Геннадьевич развел руками:

– У меня свое задание, тоже будь здоров не кашляй. Я должен мобилизовать для контршпионской борьбы кадры управлений окружных воинских начальников[13].

– Поясните, я не понял, – насторожился Алексей Николаевич. – Их дело – призыв на воинскую службу и учет резервистов.

Насников напомнил:

– Нет же теперь никаких призывников и резервистов в Финляндии! По манифесту от двадцать второго октября тысяча девятьсот пятого года. Отменили для них воинскую обязанность, заменили на денежные выплаты. А кадры управлений воинских начальников, учрежденных в каждой губернии и в крупных городах, остались. По одному офицеру, но имеются; кое-где по два. От безделья ковыряют в носу, получая при этом жалованье. Их обязали присматривать за иностранцами, но особых успехов не замечено. Вот решили подтянуть дармоедов в помощь контрразведчикам. По правилам, воинские начальники обязаны знать финский и шведский языки, что тоже большая редкость в рядах русских военных. Пускай впрягаются!

– Что еще важно, – дополнил Свечин, – эти чины не так наблюдаются сепаратистами, как, например, жандармы. Их принято считать второсортными, что ли. Фактически они девятый год бездельничают на казенный счет. Но как-никак это наши люди, часто в штаб-офицерских чинах[14], знающие условия местной жизни. Грех не привлечь их к секретной службе на благо Отечества. Тем более накануне войны.

Последние слова полковника заставили всех нахмуриться. Да уж… Служишь, растишь детей и внуков, ловишь рыбу или ходишь в театр. А на тебя уже пущена железная колесница…

– Так что, – прервал паузу Александр Андреевич, – штабс-капитану есть чем заняться в Суоми. Он должен обучить офицеров основным навыкам, помочь им создать собственную агентуру, а еще проверить, как далеко зашло там германское шпионство. Придется гримироваться, менять мундир на штатское платье, быть настороже. Активисты создали собственную разведку, им помогают и немцы, и шведы…

– А шведы с какого лешего? – возмутился сыщик. – Мы им чем не угодили?

– В Швеции сейчас сильны антирусские настроения. Давняя обида за отобранную у них Финляндию умножилась на новые страхи, которые там успешно подогревает Германия. Известный Свен Годин, старый недруг России, издал брошюру о том, как мы собираемся откромсать от Норвегии кусок земли для выхода к незамерзающему Норвежскому морю. Книга издана на немецкие деньги в количестве пятидесяти тысяч экземпляров и распространяется по всей стране. Называется «Слово предостережения». Многие шведы верят.

– А мы правда хотим это море?

– Оно же когда-то было нашим, – напомнил разведчик. – Четыреста верст берега к западу от реки Печенги принадлежали России. В тысяча восемьсот двадцать шестом году эти спорные земли размежевали между Россией и Швецией. Норвегии тогда, как вы помните, еще не существовало. И русский топограф подполковник Валериан Галанин, видимо за взятку, подарил их шведам.

– А наши власти?

– Съели. Не хотели ссориться с соседом, которого и без того изрядно обидели. Да и картографическая служба была в зачаточном состоянии. А дипломаты не стали затруднять себя поиском доказательств, что земли русские. Никто тогда не думал, что лишний порт на незамерзающем берегу очень пригодится России. Теперь вот обнюхиваем потихоньку бухту на Мурмане, которая много хуже.

– Возмутительно… – проворчал Лыков. – Не знал. А это не легенда, случаем? В учебниках истории про сие не написано.

– В учебниках много чего не написано, – утешил хозяина кабинета Ерандаков. – Но вернемся к нашим баранам. Все сходится на том, что вести сверхважного агента в Финляндии придется вам, Алексей Николаевич. Знаю, скажете, что вы не военный, а сыщик. Для нас-то вы давно военный! Или лучший друг служителей Марса. Интерес армии понимаете не хуже нас. Что готовят финны за нашей спиной? Как выглядят их скрытые формирования? Где они прячут оружие? Как сообщаются с германской разведкой? Особое внимание следует обратить на ситуацию в шхерах. Там проложены секретные фарватеры Балтийского флота. Когда начнется война, моряки снимут все створные знаки, вехи, погасят маяки и бакены. Чтобы, значит, затруднить действия германского флота, а возможно и шведского. Год назад имперское правительство отобрало у финляндцев лоцманскую службу. Имелись сведения, что те передают наши военные карты врагу… Местные лоцманы в знак протеста уволились, намереваясь оставить наше судоходство без глаз. Власти не поддались на шантаж и разместили в шхерах русских лоцманов, преимущественно взяв их с Каспийского моря. Сами понимаете, дело трудное и ответственное, риски кораблекрушений с жертвами и все такое. Сейчас каспийцы изучают свои участки, а море есть море: то выявится новая банка, то риф, то смоет створный знак… И случаются несчастья, в которых местная пресса обязательно винит русские власти. Вот только что произошло…

Подполковник вынул из кармана бумагу и продолжил рассказ, сверяясь с ней:

– Пароход «Весткустен» в тумане прошел веху с неправильной стороны и врезался в скалу возле Хольмерской каменистой банки. Погибли все, включая двух русских лоцманов. Спасся один-единственный человек, торговец, который залез на мачту, что высовывалась из воды, и привязал себя к ней ремнем. Еще двое висели на той же мачте, но замерзли и упали в море. Тридцать восемь жизней… Теперь ответственность за беду приписывают нам.

– Но ведь именно русские лоцманы направили пароход не с той стороны вехи!

– А кто теперь установит это достоверно? Капитан мог их не послушать, сказать, что он лучше знает, а вы-де возвращайтесь к себе на Каспий. Такие случаи были. Так вот, мы имеем сведения, что на побережье дело зашло очень далеко. Лишившись доступа к русским военным картам, немцы высадили в шхерах ряд разведывательных групп. И наблюдают скрытно за маневрами наших кораблей, нанося на карты военные фарватеры. А местные сепаратисты им помогают! Кормят, поят, прячут от полиции. А впрочем, их полиция хуже немецких шпионов. Важно выявить эти группы – среди враждебного нам населения – и ликвидировать. Без армии, без прочесывания местности, ограниченными силами контрразведки и ОКЖ[15].

Тут наконец принесли чай. Когда курьер удалился, контрразведчик отхлебнул из своего стакана и продолжил:

– Запомните явку: улица Девичья Тропа, дом четыре, контора Финляндского общества культуры мхов. Время встречи – по вторникам с шести часов вечера. Внеочередные свидания оговариваются по телефону пятьдесят девять ноль восемь.

– Культура мхов? Что за зверь?

– Общество занимается торфодобычей, а Лииканен служит там исполнительным директором. Передайте ему от моего имени два новых задания. Первое. Немцы начали усиленно скупать по всей Финляндии лошадей. Через Швецию они перевозят их к себе и ставят на нужды армии. Наше военное ведомство тоже заинтересовано в конском составе – лошадей в России сроду не хватало. Мы хотим знать численность поставок и структуру: сколько строевых, сколько вьючных, сколько упряжных и гужевых. Почем германцы их скупают. И кто главные продавцы.

– Понял, – кивнул сыщик.

– Второе задание: скупка теми же германцами семян красного клевера. В каких количествах и сильно ли за последнее время выросли эти объемы.

Лыков недоуменно спросил:

– Какое дело Военному министерству до красного клевера?

Свечин, давно молчавший, дал пояснение:

– Тема возникла только что, с подачи нашего резидента в Германии. Виктор Рейнгольдович намекнул, что вы его хорошо знаете.

Статский советник понял, что речь идет о Федоре Ратманове-младшем по кличке Буффаленок. Когда-то давным-давно он сам помог ему бежать с Сахалина и легализоваться в немецких колониях[16]. Федор уже много лет вел секретную работу в Германии в интересах русской разведки.

– Так вот, этот человек сообщил, что наши противники в глубокой тайне готовят создание нового страшного оружия – они разрабатывают удушающие газы. Оружие бесчеловечное, способное погубить целые дивизии на поле боя. Если мы будем не готовы, тогда дело швах. Новость уже доложили государю. Он приказал взять дело на особый контроль. А мы пока информированы лишь в самых общих чертах. Знаем, в частности, что для фабрикации газов-убийц используются семена красного клевера.

– Понятно.

Офицеры залпом допили чай и дружно, как по команде, встали:

– Честь имеем!

Штабс-капитан дополнил:

– Я еду в Гельсингфорс на днях. Искать меня там надо через начальника штаба Двадцать второго армейского корпуса генерал-майора Новикова.

Военные ушли, а Лыков долго еще сидел в задумчивости. Боевые удушающие газы… Этого только не хватало. Люди по части изобретения способов убийства достигли невиданного мастерства. Пулеметы, нарезные пушки, новые более мощные виды взрывчатки. Подводные лодки и сверхдредноуты. Аэропланы и дирижабли, способные сеять смерть с неба. Бомбометы, швыряющие мины в окопы за шиворот сидящим в них пехотинцам. Мортиры гигантских калибров. Магазинные винтовки, чьи пули бездымный порох разгоняет с невиданной скоростью. Бойня будет страшная. Тут еще и воздух решили отравить… Вот тебе и красный клевер.

Глава 4

В Финляндии

Лыков выехал в Гельсингфорс утренним курьерским поездом в десять часов утра. Он не любил ночевать в поездах, а тут в шесть вечера уже и прибыли. За нумерованное место в первом классе пришлось доплатить два с полтиной. Этот расход статский советник взял на себя – иначе замучаешься доказывать его необходимость бухгалтеру департамента.

Поезда Финляндской железной дороги всегда отличались чистотой и порядком. Никаких тебе тараканов или вороватых кондукторов, которые за полцены подсаживают «зайцев». Прислуга вежливая, говорит по-русски – это определено специальным законом, принятым десять лет назад[17].

Сначала за окном мелькали знакомые пригородные пейзажи. Осень только-только началась, и леса стояли зеленые, умытые вчерашним дождем. Рабочие вкапывали новенькие столбы параллельно опор линии телеграфа – тянули прямое телефонное сообщение Петербург – Гельсингфорс. А на них из кустов глазели лоси…

Уже в Белоострове Россия кончилась – здесь река Сестра отделяла империю от Великого княжества Финляндского. Первая финская станция Оллила мало чем отличалась от питерских задворок. Настоящая заграница ожидала путешественников в Териоках, и там же их подстерегал нудный таможенный досмотр. Полчаса приходилось терпеть любопытство мытарей. Опытный Лыков, пройдя досмотр, сразу отправился в буфет. Очень хороший, тот предлагал пассажирам знаменитую сексу. Так назывался набор из десяти-двенадцати закусок, которые можно было брать со стойки, сколько хочешь, всего за одну марку. Или за тридцать семь с половиной копеек. Заодно питерец купил полбутылку пива. Просто так его не продавали, только вместе с едой. Ох уж эти условности…

Выпив пива и закусив салакой, Алексей Николаевич позволил себе немного расслабиться. Поручение у него трудное – так не в первый раз. Военные запрягли против воли в упряжку? И это не новость. Успех поимки беглого кассира полностью зависит от поддержки местной полиции. Надо надеяться, что генеральный криминал-комиссар Кетола поможет старому приятелю, как тот ранее помогал финляндцу. А вот если он узнает про секретные поручения Сухомлинова, это может их рассорить. Да… Осторожность во всем, а то еще и несчастного торфодобытчика провалишь…

От мыслей сыщика отвлек шум. Так и есть! Каждый раз одна и та же история. Подвыпивший турист, явно из провинции, чинил скандал буфетчику:

– Я тебе говорю: дай пива! Пи-ва. Три полбутылки. Без жратвы, ну ее к бесу. А ты, дурак, чего несешь? Шевелись, ланцепуп!

Только что Алексей Николаевич подсмотрел, как этот наглец в купе высосал из горлышка изрядно коньяку, чтобы не платить за него пошлину. И вот теперь алкоголь ударил в его тупую голову.

Буфетчик, седоусый финн, привык к таким сценам. Недолго думая, он послал помощника за констеблем. А турист не унимался. Разойдясь не на шутку, он скомкал лежащую перед ним салфетку и швырнул ее в лицо финляндца. Но тут как раз подоспел Лыков. Он перехватил брошенное на лету, взял скандалиста за ворот и развернул лицом к себе:

– А ну молчать! И взять себя в руки!

– Ты… вы кто?

– Департамент полиции. Решил, если выехал из России, значит, можно хамить направо и налево? Сейчас вернешься домой.

– А чего он мне пива не дает?

– Здесь так положено: пиво только с закуской. Дома будешь глупость свою выказывать. Извинись перед человеком, а то вон уже идет полицейский. Снимет он тебя с поезда, составит протокол. Заплатишь десять рублей штрафа и будешь тут куковать в ожидании ночного курьерского. Ну? Живо! И учти – я тебя запомнил.

Волшебные слова «Департамент полиции» сделали свое дело. И внушительная фигура констебля тоже. Подвыпивший хам извинился перед седоусым, дал ему трешницу за беспокойство и был прощен. После чего пулей кинулся в вагон. А Лыков вернулся к своему столику. К нему подошел буфетчик и поставил перед ним открытую бутылку с пивом.

– Я не заказывал, – удивился сыщик.

– Это в знак благодарности.

– Эх… Вы уж не обессудьте – таких у нас много.

– Я знаю, – насупился буфетчик. – Таких, как вы, хотелось бы побольше. Могли бы неплохо соседствовать…

– Спасибо.

Сцена была статскому советнику неприятна, он быстро допил дареную бутылку и вернулся в вагон. Но его приключения на этом не закончились.

Поезд подъезжал к станции Тюрисевя. Лыковы-Нефедьевы два года подряд снимали здесь дачу. Гора Пахтула дарила отдыхающим живописный вид на Финский залив. Под горой притулилось не менее красивое озеро. Хорошее местечко! Статский советник разнюнился, вспоминая, как месяц назад катал здесь на шее по очереди внуков-близнецов Пифку и Сопелкина, детей Павлуки. Вдруг по коридору быстро прошел малый в готовом костюме[18] и картузе с лаковым козырьком. Лыков вздрогнул. Это был известный бандит Решетьков по кличке Николай Угодник, опасный убийца, состоявший в циркулярном розыске. Его безуспешно ловили уже второй год. Порховский мещанин приехал в столицу на заработки и поселился в «скобских дворцах» – так называли зловонные трущобы псковских отходников на Выборгской стороне. Называли потому, что кличка у бедолаг была скобари, то есть недотепы. По каким-то причинам жители этой губернии не имели способностей к ремеслам, как другие, и в Петербурге брались за грязную неквалифицированную работу. Трудиться землекопом Решетьков не захотел, подался в бандиты и быстро завоевал славу удачливого и жестокого фартовика.

Завидев гримасу на лице пассажира, преступник понял, что его узнали, и прибавил шаг.

Сыщик бросился за ним. Поезд как раз подходил к станции. Решетьков выскочил на перрон, но Алексей Николаевич успел ухватить его за руку:

– Стоять!

Тут же подбежал станционный жандарм и положил руку на кобуру:

– В чем дело, что происходит?

– Я статский советник Лыков из Департамента полиции, а это бандит, которого мы ловим. Обыщи его и помоги доставить к начальнику станции.

Унтер, заслышав властную интонацию сыщика, тут же подчинился. Ловко проверил карманы задержанного и извлек из них револьвер:

– Опа!

Следом он протянул начальству паспорт.

– Так… Личный потомственный гражданин Пафомов Севастьян Вавилович. А на самом деле Решетьков Николай Степанович, убийца в розыске. Следи за ним внимательно. Пошли!

Николай Угодник весь был как сжатая пружина, но не предпринимал попыток к бегству. Зато, когда все они оказались в кабинете с табличкой «Асемапеликке»[19] на двери, бандит сразу заявил:

– Вот ведь сатрапы! Вяжут невинного человека. Привыкли там в России над людьми измываться.

И железнодорожник, молодой белобрысый финляндец, тут же принял его сторону.

– Невинный человек на самом деле уголовный преступник, – сказал Лыков. – Вот мой полицейский билет. Надо срочно телеграфировать в Гельсингфорс, криминал-комиссару Кетоле. Пусть вышлет сюда наряд, забрать негодяя.

Хозяин кабинета не стал даже смотреть протянутые ему документы:

– На территории Великого княжества Финляндского он не совершил никаких преступлений. А билетом машите у себя в России, здесь такое не пройдет.

– Преступник въехал по фальшивому паспорту, – пытался образумить служащего статский советник. – Дайте экспресс[20] Кетоле, он объяснит, кто я.

– Паспорт как паспорт, не вижу, чтобы он был фальшивым, – парировал финляндец. – Может, это ваш билет фальшивый? Мы тут царских ищеек не любим.

Лыков не знал, что делать. Сейчас убийцу отпустят, и ищи его потом годами. Но вдруг к начальнику станции подошел сосед сыщика по купе и заговорил с ним – кажется, по-шведски. Тот выслушал и впервые посмотрел на «царскую ищейку» внимательно.

– Это вы в Териоках усмирили русского хама?

– Ну… заслужил.

– Понятно. Это все меняет. Как уж фамилия криминал-комиссара?

Бандит сообразил мгновенно. Сильным ударом в лицо он сбил железнодорожника с ног, выскочил на улицу и припустил по дебаркадеру к лесу. Лыков, русский жандарм и финский констебль бросились за ним. Алексей Николаевич догнал беглеца первым и цапнул за ворот. Тот извернулся, оставив в руках сыщика пиджак, и прибавил ходу. Но секундной задержки хватило унтер-офицеру. Он подножкой повалил негодяя и уселся на него верхом:

– Попался, шаромыжник!

Когда Николая Угодника вернули в кабинет, начальник станции утирал с лица кровь.

– Ну, теперь верите? – прохрипел запыхавшийся сыщик.

– Теперь верю.

– Укажите в телеграмме: задержан опасный убийца Николай Решетьков, с оружием и фальшивыми документами. Адресат – генеральный комиссар криминальной полиции Гельсингфорса Юнас Кетола. Царского сатрапа звать Лыков. Оприходуйте негодяя и караульте до приезда полиции, а мне пора ехать дальше.

Остаток пути прошел без происшествий. После Выборга началась коренная Ново-Финляндия, или Суоми. Проехали узловую станцию Куовола, где буфет был еще лучше, чем в Териоках. Весьма порядочный обед из четырех блюд обошелся Алексею Николаевичу в четыре марки. По красивому мосту пересекли реку Кюмень – прежнюю границу России и Финляндии, до передачи финнам Выборгской губернии. За три станции до столицы рельеф местности изменился – вместо лесистых равнин появились высокие отвесные скалы. В долинах между ними сгрудились крестьянские фермы в обрамлении ухоженных земель. Последний отрезок поезд летел по глубокому коридору, вырубленному в граните. Неожиданно для тех, кто ехал в первый раз, он выбрался на узкую насыпь, разделяющую два залива: Тёлёский и Дьюргорденский. Справа за Тёлёсом открылись парки Гесперия и Хагазунд, за ними поднимался величественный шпиль Национального музея. Слева потянулся сплошной ряд домов района Бругольм с громадой Рабочего дома. Лыков смотрел во все глаза, вспоминая прежние посещения симпатичного города. Центральных улиц было не видно – их закрывал парк Кайсаниеми.

Пуская последние дымы, паровоз подтащил состав к новому зданию вокзала. Приехали. Хюйвэ-пэйвэ[21], Гельсингфорс!

Алексей Николаевич надеялся, что его встретят. Если проманкируют, значит, дело дрянь – помощи от Юнаса не жди. Поэтому он обрадовался, когда подошел молодой финляндец и приподнял шляпу:

– Господин Лыков?

– Да. Вы от господина Кетолы?

– Точно так. Велено встретить вас и привезти в управление. Меня зовут Вихтори Коскинен. Взят кандидатом на классную должность в криминальную полицию. Буду вашим помощником на все время командировки.

Кандидат напомнил питерцу молодого Таубе: широкий в плечах, узкий в бедрах, спокойный, глядит приветливо. От финна исходила особенная уверенность, сходная с лыковской – видимо, он обладал большой физической силой.

– Называйте меня Вихтори, а я вас – Алексей Николаевич, – продолжил новый помощник.

– Вы хорошо говорите по-русски.

– Да, моя мама была русская, этим я ей обязан.

– Была? – остановился на ходу сыщик.

– Да, она умерла пять лет назад от чахотки.

Несколько минут после этого русский и финн шли молча. На выходе Коскинен предъявил перронный билет. Статский советник хмыкнул:

– А мой тамошний помощник хитрец Азвестопуло всегда проходит на перрон бесплатно. На правах полицейского.

– У нас так не принято, – серьезно ответил Вихтори. – Десять пенни – небольшие деньги, зачем махать служебным документом?

Выйдя на улицу, парочка оказалась под надзором широкоплечего констебля. Он вручил им металлический жетон с номером тридцать пять и что-то крикнул ожидавшим извозчикам. Тут же подъехала пролетка с таким же номером.

– А вот еще двадцать пять пенни, – повеселел кандидат на должность. – За посадку. Я слышал, у вас в России такого нет. Извозчики дерутся за седоков чуть не до крови?

– Случается… – сдержанно ответил Лыков. Он знал, что ему часто придется терпеть такие шпильки от законопослушных подданных Великого княжества.

Носильщик поставил ему в ноги саквояж с корзиной – весь багаж питерца, получил плату, и извозчик тронулся. Ехать им было недалеко, на Александровскую улицу, 24. Здание выходило фасадом на Сенатскую площадь, но на этом его достоинства кончались. Тесное, неудобное, с низкими потолками, оно едва вмещало штат полицейского управления. Магистрат много лет обещал приискать для нужд правоохранителей более просторное помещение. Даже отвели место на участке газового завода, но потом его отобрали под расширение вокзала. А в проектируемом новом Городском доме комнат для полиции опять не намечалось.

Такими сетованиями встретил гостя полицмейстер Гельсингфорса полковник Вальмквист. Низкого роста, важный и чуть-чуть медлительный, он говорил по-русски с сильным акцентом и подбирал слова. К русскому полковник отнесся настороженно и времени на беседу потратил немного. Алексей Николаевич знал, что Вальмквист окончил в свое время Финляндский кадетский корпус, ныне упраздненный вместе с финской армией. Корпус насаждал в своих стенах особые привычки. Его выпускником являлся также бывший военный министр генерал Редигер. Барон Таубе весьма уважал Редигера, был с ним в тесных отношениях и как-то пересказал сыщику воспоминания министра о кадетском корпусе. Учились там исключительно финны и шведы, а прислугой у них числились русские солдаты. Кадеты ко всему русскому относились с презрением, а денщиков и вестовых в лицо называли верблюдами…

Когда прием у полицмейстера закончился, Лыков отправился к своему приятелю. Кетола, живой, импульсивный, обрадовался гостю и по-дружески сгреб его в охапку:

– Здорово, рюсся, питерский болотный перкеле![22]

– Здорово и тебе, чухна белоглазая!

Комиссар тут же стал жаловаться на магистрат:

– Представляешь, Алексей Николаевич, они все отдают под квартиры служащим! А мы опять будем… как это по-вашему?

– Ютиться, – подсказал кандидат на должность.

– …ютиться здесь. Кстати, знакомься: Вихтори Коскинен. Гнет подковы, как и ты! Крепкий парень, да. А еще умный и храбрый. Я специально для тебя подобрал человека. Он взят в столичную полицию за отличие. Летом сбежали два опасных разбойника: избили до полусмерти конвоира, спрыгнули на ходу с поезда и скрылись. А Вихтори их поймал. Он служил коронным ленсманом[23] в Тавастгусском уезде. Взял с собой одного лишь констебля, отыскал негодяев в брошенном торпе[24] и нагрянул. Разбойники отстреливались из винтовки, выпустили все патроны, и после этого наши ребята их повязали, намяв заодно бока. Я знаю, ты сам не раз такое проделывал, и вот тебе случай не хуже.

Бывший ленсман выслушал панегирик в свой адрес равнодушно, словно бы речь шла не о нем. А комиссар продолжал:

– Мало того, наш богатырь и здесь уже успел отличиться. Гельсингфорс, надо признать, переживает не лучшие времена. В строительстве кризис, новых домов построено на треть меньше, чем в прошлом году. Заканчиваются полевые работы, сельские трудяги потянулись сюда. Но ведь осень: туристов все меньше, закрываются купальни, летние рестораны и водолечебницы. Масса прислуги увольняется до весны. Растет напряженность, люди остаются без заработков, и самые решительные принимаются за разбой. И один такой безмозглый субъект по фамилии Эуряняя решил ограбить исполнительницу египетских танцев госпожу Сент-Махезу…

– Извини, – перебил русский сыщик финского, – но что такое египетские танцы?

– Ну, это пластические движения… эротического характера. Мужчинам нравится.

– Ага, продолжай.

Кетола подмигнул приятелю:

– Хочешь – пойдем посмотрим. Так вот, наша египетская дива, которая в Египте не была ни разу, танцует в зале гостиницы «Сосьетэ». Один из лучших залов в городе, там всегда много посетителей. А сборы за танцы она хранит в номере. Эуряняя узнал об этом от болтливой горничной и ночью ворвался к госпоже Сент-Махезе. Дуру-горничную пришиб, хозяйке подбил глаз и попытался скрыться с кассой. Но на шум сбежались коридорные и помешали. Он заперся в номере, кричит: дайте уйти, а то я перережу женщин! Пока послали за мной, пока явился наряд полиции, все решилось легко и просто. Мимо шел Вихтори, услышал шум и поинтересовался, в чем дело. Поднялся на этаж, выбил дверь и скрутил негодяя. А тот был верзила, всегда ходил с ножом. И… как это у вас?

– Нашла коса на камень, – снова дал подсказку кандидат на должность.

– Что же вы такого человека держите на испытании? – спросил Алексей Николаевич. – Ему из ленсманов в фохты[25] самая дорога. А не к вам в бюрократы.

– Он нужен нам здесь. Толковый, смелый, никого не боится. Наверное, ты именно таким был в молодости. Не то что сейчас… Я хочу вырастить из Вихтори помощника себе, но пока ему не хватает опыта. Сотрудничая с тобой, он как раз наберется новых приемов. Русская полиция серьезней нашей потому, что у вас и проблемы посерьезнее. Финны спокойнее, они законопослушны. Большая часть нарушений совершается по пьяному делу. Хулиганство, ножовщина, мордобой, тайное винокурение… Преступление, из-за которого приехал ты, для нас как курс университета для гимназии. Не было никогда здесь подобных фокусов. Вот пусть Вихтори и пройдет под твоим руководством этот курс. Он будет тебе надежным помощником. А ты, пожалуйста, стань для него хорошим учителем.

– По рукам, – Лыков по очереди обменялся с собеседниками крепкими рукопожатиями. – А теперь расскажи, будь добр, про криминальную обстановку в Гельсингфорсе. Особо прошу остановиться на тех вещах, которые могут касаться моего дознания.

Комиссар подвел статского советника к плану города, висевшему на стене:

– Запоминай. К зиме я жду ухудшения этой самой обстановки по причинам, которые только что изложил. В Гельсингфорсе копится критическая масса недовольных. Люди лишаются работы, им нечем себя прокормить. А к ним вдобавок едут и едут новые конкуренты на приискание должности. Мы участили облавы, забираем с улиц и из притонов праздношатающихся, а их меньше не становится. Вчера привели восемнадцать человек из самого города и еще четверых из Сёрнеса. На что живут, непонятно… Хулиганства стало больше, то и дело пускают в ход пуукко, который вы в России называете финкой. Мы ввели штраф в пятьдесят марок за ношение пуукко на дорогах общего пользования, а также на частных и публичных увеселениях и собраниях. Но толку пока не вижу. Вот на прошлой неделе случилась большая драка на вечере рабочего союза кожевенников. Ввалились пятьдесят подонков, никакого отношения к кожевенникам не имевшие, все они были с ножами. Начали приставать к женщинам, их кавалеры вступились, и началось… Так что по улицам вечером ходи осторожно.

– Что еще предпринимаете?

– Пытаемся бороться с пьянством. От него все зло! Каждый вечер в шести участках, на которые поделен город в полицейском отношении, собирают до полусотни напившихся до беспамятства или буйства. А по воскресеньям – больше ста. В итоге принято правило, запрещающее продавать водку в малых количествах, меньше одной канны в руки.

– Канна – это мера в три с половиной литра, – поспешил пояснить Лыкову Вихтори.

– И результаты вроде бы есть. Рабочие и плебс не могут позволить себе такой расход. Пьяных, кажется, стало меньше.

Алексей Николаевич скептически покачал головой:

– А самогоноварение? А кто помешает рабочим скинуться на канну втроем?

– Ты прав, все это имеет место. Но мы ужесточили также правила продажи. Теперь водку можно купить только четыре дня в неделю: со вторника по пятницу с девяти до одиннадцати часов утра.

– И что?

Начальник сыскной полиции поджал губы:

– В ответ они стали пить политуру. В бутылку лимонада кладут соль, доливают политуру и трясут. От соли и встряски лак выделяется и осаживается на дно.

– Много уже народу отравилось? – сочувственно спросил питерец. – У нас таких дураков тоже в избытке.

– Есть ослепшие, и два человека умерли. А еще очень мы досаждаем шведам. Представляешь, наши ребята повадились ходить на ту сторону границы в шведский город Хапаранда. Для этого надо лишь перейти речку по мосту. И – пей сколько хочешь и когда хочешь, да и цены ниже. В результате в прошлом году…

Кетола полез в стол, вынул оттуда справку и зачитал вслух:

– …задержано в пьяном виде семьсот семьдесят пять человек. Из них шестьсот восемьдесят семь оказались финляндцами! Почти все тяжкие преступления в Хапаранде были совершены ими же. Население требует усилить в городе кадр полиции и не пускать через мост соседей.

– Понял. А что с более серьезными преступлениями?

– Кражи в квартирах случаются здесь даже не каждую неделю, не то что у вас. Часто стали красть в банях, особенно в Сёрнесе. Как редкий случай приведу похищение главным директором Гельсингфорсской лесопромышленной фирмы Генриксеном семидесяти тысяч марок из кассы предприятия. Украл и побежал к вам в Россию! Мы арестовали его уже на станции Рийхимяки. Что еще? Грабежи происходят регулярно. Вчера, например, ограбили городского фискала [26] в парке Дьюргорден, возле спортивного плаца. Зачем он туда вечером один пошел? А третьего дня в предместье Германстад напали на хозяина магазина. Он нес через неосвещенный двор дневную выручку к себе на квартиру. Живет напротив… Стукнули по голове, отобрали кассу и убежали. Ищем, кто сделал, но пока не нашли.

– Тихий городок, два грабежа в неделю, – ехидно прокомментировал питерец. – Вас бы, батюшка, начальником сыскного в Иркутск! Или в Читу. Поглядел бы я, как бы вы там крутились.

Кетола хотел съязвить в тон, но гость опередил его вопросом:

– А что с убийствами? По-прежнему около ста в год на всю страну? Не снижается?

– Увы, даже потихоньку растет. Это общая тенденция. У вас ведь то же самое?

Статский советник выругался в ответ:

– У вас потихоньку, а у нас полным ходом. Но…

– Сегодня в обеих каторжных тюрьмах Финляндии за убийство сидит почти пятьсот человек. Каждый год прибывает еще по сто – сто двадцать. Дела преимущественно бытовые. Вот недавно в городской богадельне Оггельбю поспорили двое, кому очередь шить на швейной машине. И двадцатидвухлетний дурак вынул нож и зарезал шестидесятипятилетнего старика… Теперь получит десятку и шесть лет лишения гражданского доверия[27].

– Ну а как насчет настоящих убийств? – с нажимом уточнил питерец.

По лицу комиссара пробежала злая гримаса:

– В Улеаборге в июне подломали кассу Алатеммесской кооперативной торговли. Забрали всего двести марок, но при этом убили заведующую торговлей Анну-Ловизу Сиири и ее пятнадцатилетнюю дочь.

– Как их убили? – лицо Лыкова тоже дернулось.

– Застрелили из револьвера.

– Нашли?

Кетола ответил сквозь зубы:

– Нет. И улик никаких не оставил, сволочь. А неделю назад уже здесь, в моем городе, случилось подобное. Ограбили кондитерскую акционерного общества «К. М. Брондин» на углу Высокогорной и Южной Эспланадной. Взломали все три кассы, похитили около тысячи марок. И задушили сторожа Хирвикоски семидесяти лет.

– Там стреляли, здесь душили. Ты думаешь, это сделал один и тот же человек?

– Да. Кассы и там и там взломаны одинаково.

– Есть какие-то предположения? – насел Лыков. – Что говорит агентура?

Юнас побарабанил пальцами по столу и ответил после паузы:

– Пока у меня пусто. Предположения… они ничего не стоят. Агентов я зарядил, жду.

– Тебе помочь с этим делом?

– Что я, малый ребенок? – рассердился комиссар. – Справлюсь сам. Чем ты, приезжий, можешь мне помочь? Ты даже языка здешнего не знаешь.

– Хорошо, – миролюбиво продолжил питерец. – Что по моему делу? Вы нашли хоть что-то на Раутапяя?

Кетола окончательно расстроился:

– И тут пусто! Чтоб ему сгореть в аду!

Немного успокоившись, он пояснил:

– Мы наблюдаем за его сестрой Импи, которая живет в Лапвике. И за приятелем, Кустасом Пюльсю; тот сидит в губернской тюрьме, отбывает трехлетний срок за кражу. Смотрим переписку, подсадили в камеру своего человека. Наседка у вас называется? Вот.

– Подсадная утка.

– Пусть так. Утка-наседка вскользь заговорил о Хейкки Раутапяя: я-де слышал, что он уехал в Петербург и устроился там в банке, нельзя ли тот банк грабануть? Пюльсю только посмеялся. Там, мол, целая очередь подобных умников. Но его приятель сам с головой, ему помощники не нужны, на помощниках только сыпаться. Забудь про Хейкки, грызи свои сухари молча.

– Какие сухари? – не понял Лыков.

– В наших тюрьмах мягкого хлеба не бывает, арестанты едят сухари, размачивая их в квасе, – разъяснил кандидат на классную должность. – Никогда не видели? Они в форме кружка с дыркой посредине, их надевают на палку и так носят в камеры.

– Сухари с дыркой? М-да…

Юнас дал приятелю подивиться и завершил рассказ:

– Словом, не могу пока ничем тебя порадовать. Осваивайся, изучай переписку, Вихтори покажет тебе город. Жить советую в гостинице «Аполло» на Южной Эспланаде, дом десять. Сутки стоят четыре марки, лучшие номера идут по восемь марок, но ты у нас, помнится, богач… А в десять вечера приглашаю тебя на ужин в «Кафе-Опера», это в здании Шведского театра, уже на Северной Эспланаде. Ну, мне пора. Иди заселяйся. Есть пожелания?

– Я хочу повидаться с Кустасом Пюльсю, – заявил статский советник. – Лучше прямо завтра.

– Зачем?

– Спрошу его насчет приятеля.

Комиссар возмутился:

– Бить его мы тебе не позволим, тут не Россия!

– Не буду я его бить. Лучше попробую заинтересовать. Хозяин похищенных капиталов готов заплатить тем, кто поможет их вернуть, до десяти процентов от суммы. Выходит на круг тридцать тысяч рублей, или восемьдесят тысяч марок. Вдруг за хороший куш сиделец выдаст приятеля?

Начальник сыскной полиции воодушевился:

– Восемьдесят тысяч? А если я помогу тебе их вернуть, то и мне полагается награда?

– Конечно. Поможет Вихтори – и он получит. Я имею от министра необходимые полномочия, а он получил их от фабриканта Смирнова, владельца Ликинской мануфактуры.

– Вот с чего надо было начинать! А ты ходил вокруг да около. Вихтори, слышал? Есть шанс получить наградные от этих рюсся. Давай напрягись.

Оба финляндца заметно повеселели. Лыкову только это и было нужно. Без сильной заинтересованности такие дела не решаются, тем более в чужой земле. Он нарочно приберег этот козырь напоследок, чтобы побольше выудить из коллег задарма. Теперь, увидев возможность заработать, финские сыскари должны показать себя.

Приятели расстались до вечера. Коскинен помог командированному заселиться и тоже откланялся. Алексей Николаевич разложил вещи, спустился в ресторан и выпил графинчик английской горькой. Закусил все той же «лососиной сапожника», как финны иронично именуют салаку. Оставив место в желудке на ужин, он отправился на прогулку.

Глава 5

Дознание по-фински

Времени у гостя было немного, только-только побродить по центру. Уже начинало темнеть, зажглись фонари. Оказалось, что по освещенности Гельсингфорс не уступает Петербургу, а кое в чем и превосходит его.

Алексей Николаевич нога за ногу мимо окруженного часовыми дома генерал-губернатора доплелся до Торговой площади. Там имелись две достопримечательности: фонтан и Царицын камень. Фонтан украшала скульптура, символизирующая собой Гельсингфорс: женская фигура в окружении четырех морских львов выступала из камышей. Русаку больше нравился памятник в другом конце площади. Его воздвигли в честь посещения города императрицей Александрой Федоровной, супругой Николая Первого. Ничего особенного – гранитный обелиск, увенчанный двуглавым орлом. Но зато свой, родной… От камня открывался вид на Южную гавань и Кронбергский рейд. Они были уставлены судами, чьи мачтовые огни весьма оживляли картину.

Полюбовавшись гаванью, Лыков обогнул Императорский дворец, прошел мимо гауптвахты и постоял у мостика на остров Скатудден. Наверху на скале высился Успенский собор, главный православный храм финской столицы. Далее, питерец это помнил, тянулись длинные таможенные склады, а на оконечности – флотские казармы. Тот край был отведен под нужды Свеаборгского военного порта, где гражданских не жаловали. Монетный двор, красивое здание таможни, Морское собрание – Лыков гулял там в свое последнее посещение Гельсингфорса. На Поясной улице притулилась губернская тюрьма, которую сыщик собирался посетить завтра.

Пока же он продолжил прогулку по Северной Эспланаде. Две улицы как бы обрамляли длинный живописный парк в самом центре города. В парке тоже обильно горели фонари, гуляли жители и туристы целыми семьями, слышались звуки духового оркестра. В воздухе была разлита атмосфера приятного вечера, еще по-летнему теплого. Дух беззаботности, обаяние красивого города, легкий налет надвигающейся осени… И где-то в этом раю скрывался человек, застреливший женщину с пятнадцатилетней дочерью и задушивший старика. Впрочем, какой он после этого человек?

В ресторане трое полицейских – два сыщика и один кандидат – отужинали на славу. Как и ожидалось, Юнас сразу же заговорил про деньги:

– Я доложил наш разговор полицмейстеру, и он заранее дал согласие на то, чтобы я принял наградную премию.

– Ты сначала ее заслужи, – срезал его питерец.

Но суомец не обратил на эти слова никакого внимания и продолжил:

– Только сам понимаешь, с ним придется поделиться.

– Да запросто. Надеюсь, полковник не возьмет себе львиную долю?

– У тебя есть в этой премии свой интерес?

Лыков успокоил генерального комиссара:

– Мой интерес – побыстрее поймать вора и вернуться домой. У меня реформа полиции из-за него застряла! Так что все деньги ваши, делите как хотите.

– Хювя[28], – потянулся к бутылке Кетола. – С таким стимулом мы тебе быстро изловим беглого кассира. А сейчас отведай нашей вийны[29]. Как будем пить: по-фински или по-русски?

Алексей Николаевич правильно понял вопрос приятеля. Из-за дороговизны водки суомцы часто пили ее вперемешку с пивом и вином, чтобы сильнее ударило в голову за меньшие деньги… И сыщик энергично потребовал:

– По-нашему, по-русски. Я угощаю!

– Коли так – поехали!

Как настоящий финляндец, Юнас был не дурак выпить. Вихтори тоже не уронил чести нации. А Лыков имел заслуженную репутацию человека, крепкого во всех смыслах. В результате они опорожнили на троих пять бутылок водки и съели трех фазанов. Царь-батюшка только что именным указом запретил охоту на эту дичь по всей Финляндии с 1 декабря текущего года до 14 ноября следующего. Рестораторы спешно делали запасы на год вперед.

Порядком захмелев, Алексей Николаевич спросил коллегу:

– Тебе доставили подарок от меня? Со станции Тюрисева.

– А, этого… Решетькова? Доставили. Сидит в камере временного содержания.

– Что ты с ним собираешься делать?

Кетола блаженно икнул и ответил:

– В обычной ситуации помотал бы тебе нервы, поглумился, а потом, так и быть, вернул бы негодяя в Россию. Он действительно убийца, я проверил.

– А в нынешней ситуации?

– Готов отдать его прямо сейчас, без глумлений. Забирай своего мерзавца!

– Этапируй его в Белоостров и пошли телеграмму Филиппову. Хорошо?

– Будет сделано. Давай еще бутылку, а? Восемьдесят тысяч марок… Куплю себе моторную лодку и стану ездить на озера, на рыбалку.

В два часа ночи Вихтори с Алексеем Николаевичем отправили бесчувственное тело начальника сыскной полиции домой на таксомоторе. И временный помощник повел своего временного шефа в гостиницу. По ходу ужина как-то само собой получилось, что питерец стал «тыкать» бывшему ленсману, а тот воспринял это как должное. Оба были вполне вменяемы, и неожиданно между ними завязался очень интересный для Лыкова разговор.

Он спросил у парня, какое жалованье полагается кандидату на должность. Тот ответил:

– Сто тридцать три марки, или пятьдесят рублей на ваши деньги.

– Мало. А сколько из них уходит на жилье? У нас это самая большая статья расхода.

– О, тут мне повезло! Господин Кетола очень помог – устроил в полицейский резерв.

У статского советника хмель мигом улетучился из головы. Удачный повод, чтобы расспросить суомца! Он начал так:

– Полицейский резерв я хорошо знаю, поскольку читаю там лекции в школе. За год знаешь сколько проходит через мои руки народу? Почти четыреста человек. Это если считать и городовых, и околоточных надзирателей, и таких, как ты, кандидатов на должность чиновника.

– А что вы им читаете? – заинтересовался помощник.

– Криминалистику, словесный портрет, приемы задержания и прочее.

– Отчего так мало курсантов?

– Как мало? Четыреста для тебя мало?

Вихтори повел крепкими плечами:

– В полицейском резерве Гельсингфорса больше тысячи восьмисот курсантов. Мы занимаем большую казарму в Альчере, напротив старого лютеранского кладбища, а еще приходят со своих квартир.

– Как-то многовато… Ну, начальству виднее. Два месяца можно и поучиться на казенный счет.

– Почему два месяца? У нас нет ограничений. Люди служат в резерве на постоянной основе. Это как бы запас для уличной полиции. Случись беспорядки или там стихийное бедствие, наши парни придут на помощь.

Лыков вновь разыграл недоумение:

– Полицейский резерв в Петербурге тоже играет роль запаса. А вернее, учебной команды. Когда приходят новички на должность городовых, они же ничего не знают: ни законов, ни положений, ни прав, ни обязанностей. Если их сразу выставить на пост, будет или превышение власти, или преступное бездействие. Вот мы, старые чины, их и учим. Два месяца для городовых наружной полиции, три – для речной и для смотрителей полицейских домов. А кандидаты на должность околоточного учатся три месяца по усложненной программе: уставы, законодательство. Дальше экзамен. Если с первого раза не сдал, остаешься на второй срок. Снова не сумел – тебе указывают на дверь; значит, ты не способен служить в полиции. Кроме учебы предусмотрены и практические занятия. Курсантов отряжают в помощь главным силам, так сказать. Наряды на гуляньях, церемониях, массовых зрелищах, крестных ходах. Еще когда надо усилить или заменить утомленных чинов участковой полиции.

– И после двух несданных экзаменов выгоняют? – удивился Вихтори.

– Да. Кто сдал экзамен, рано или поздно получает место в наружке. Там всегда текучесть кадров, люди постоянно нужны. Некоторые застревают в резерве надолго и годами ходят караулить массовые гулянья. Но после сдачи экзамена! А тех, кто не сдал, зачем содержать?

– Странная у вас система… Наши резервисты учатся постоянно. Стрелковое дело, маневрирование на местности, картография. Зачем же выгонять обученного человека? Это именно что запас, резерв, а не учебная команда.

– Хм. А где вы берете деньги, чтобы кормить сверх штата почти две тысячи резервистов? У нас Министерство финансов удавится, но лишней копейки не даст.

– Открыть тайну? – ухмыльнулся финн. – Это те средства, которые мы должны платить вам вместо отбытия воинской повинности. По десять миллионов марок в год. Мы их не платим, а расходуем на свои нужды. Тысяча восемьсот человек только в столице. Намного больше их в городах Эстерботнии, там еще несколько тысяч. Ну а для меня жить в казарме очень выгодно: это помогает сводить концы с концами. Если еще удастся заслужить награду за поимку вашего жулика, то…

– Жулик ваш, а не наш, он же Раутапяя, а не Иванов, – со смехом перебил парня статский советник и благоразумно сменил тему разговора.

Наутро шеф с помощником появились в губернской тюрьме. Она была окружена со всех сторон жилыми домами в пять и шесть этажей. Внутренняя жизнь узилища оказалась таким образом на виду у обывателей. В России Лыков такого давно не встречал. До девяностых годов прошлого века петербургская пересыльная тюрьма в Демидовом переулке тоже торчала посреди доходных домов, но ее давно перенесли за лавру, на берег реки Монастырки…

Смотритель уже получил письменное распоряжение от полицмейстера и был готов к встрече рюсся. Похоже, деньги, обещанные обворованным фабрикантом, открывали все двери. Без лишних проволочек сыщики быстро оказались в допросной. С той стороны стола сидел прыщавый малый лет сорока, с плутовской физиономией; он был одет в легкомысленный лиловый костюм.

– Почему не в арестантском бушлате? – спросил Лыков у кандидата на должность.

– В губернских тюрьмах сидельцам разрешают носить свою одежду, если они способны содержать ее в исправности и это не мешает охране. Экономия расходов!

– А почему тут так воняет?

– Потому, что нет канализации. И много еще чего нет, например своей больницы.

Пюльсю вдруг сказал с сильным акцентом:

– Я понимаю ваш язык.

– Да? Тем лучше. Я чиновник Департамента полиции Лыков. Приехал сюда, чтобы поймать твоего приятеля Хейкки Раутапяя. Интересно?

– Не очень. Что он натворил? Мы русских ищеек просто так к себе не пускаем.

Статскому советнику захотелось взять финляндца за ворот и хорошенько потрясти. Но нельзя…

– Твой приятель ограбил в Петербурге банк на большую сумму. Триста тысяч рублей слямзил! То бишь украл.

– Я догадался, – перебил сыщика арестант. – Но для чего вы мне это рассказываете? Я сижу за решеткой. И никак не мог участвовать в афере.

– Ага, проболтался, Кустас! – подхватил питерец. – Откуда знаешь, что была именно афера? А не взлом, к примеру.

– Не ловите за язык, не на дурака напали, – дерзко парировал Пюльсю. – Хейкки слабак, чтобы громить рахасто[30]. Ему такое не по… не по зубам. Афера – другое дело. Я просто догадался.

– Ну, если я напал не на дурака, тогда слушай. Триста тысяч рублей равны восьмистам тысячам ваших марок. И купец, которого ограбили, готов заплатить часть из похищенного тому, кто вернет ему деньги. Смекаешь?

В глазах арестанта словно молния блеснула:

– Смекаю, я же умный. Восемьсот тысяч? Самперин васикка![31] А сколько купец готов выложить?

– Не гони, там уже целая очередь стоит за этими деньгами, – спустил жулика на землю сыщик. – Начиная с полицмейстера. Умерь аппетиты, если умный. Но, если раскинешь мозгами, то действительно можешь неплохо заработать.

– Сколько? Выложите уже карты, господин из Департамента полиции. Иначе мы не договоримся.

– Купец первой гильдии Смирнов обещает десять процентов от возвращенной суммы пустить на наградные. Это составит восемьдесят тысяч марок…

– Восемьдесят тысяч?! Давайте подробнее. Что требуется за эти деньги?

– Кустас, – примирительно ответил Лыков, – я говорю как есть. Большую часть, конечно, заберут начальники…

– Это я понимаю. Но на какую сумму можно рассчитывать?

– Если укажешь, где нам поймать Раутапяя и при нем будут украденные деньги, то какая-то часть перепадет и тебе. Тысяч десять как минимум. Возможно, мне удастся убедить местную полицию быть с тобой щедрее. Но не уверен.

– А ваша доля какая? – настаивал мазурик.

– Никакая. Мне надо поскорее изловить кассира и вернуться домой. Там куча дел.

– Честно?

– Честно, – вдруг подтвердил Вихтори. – Господин Лыков – порядочный человек.

– А вы сами кто такой? – взъелся арестант. – Я живу на свете сорок три года и еще не встретил ни одного порядочного человека. А здесь их сразу два? И вы хотите, чтобы я вам верил? Снесите вашу порядочность в тарвэхуоне!

– Куда нести? – уточнил Лыков у кандидата.

– В отхожее место, – пояснил тот.

Алексей Николаевич вмешался:

– Кустас, на мою порядочность наплюй, ее гораздо меньше, чем кажется господину Коскинену. Он, кстати, чиновник вашей сыскной полиции, приданный мне в помощь. Возвращаясь к моей порядочности, ее очень трудно сохранить, общаясь с таким дерьмом, как ты. Не обидел?

– Что поделать, я и правда дерьмо, – легко согласился допрашиваемый.

– И ты готов продать нам своего друга за деньги, так?

– Так. Десять тысяч, конечно, мало, учитывая, что Хейкки очень хитер. А без меня вам его не найти.

– А почему? Он сменил фамилию и ты ее знаешь?

Пюльсю откинулся на спинку стула, словно его ударили:

– Ай да господин Лыков! Вы еще умнее меня.

– Угадал?

– Точно так.

Помощник сыщика смотрел во все глаза и не верил своим ушам. Пусть учится, подумал Алексей Николаевич и продолжил:

– Давай договоримся так. Если мы изловим беглеца и все деньги будут при нем, я гарантирую тебе двадцать тысяч марок. Если денег окажется меньше, ты получишь свое в этой пропорции.

– Двадцать тысяч из восьмидесяти? Я согласен!

После этого разговор принял другой оборот: деловой и вполне доверительный.

– Какие гарантии тебя устроят? – спросил статский советник.

– Ваша расписка. Вы ведь лично станете делить наградные?

– Меня послал сюда сам министр внутренних дел – кража такого масштаба взбудоражила власти. Найти преступника и вернуть похищенное поручено мне, я и буду делить по заслугам.

– Тогда пишите расписку, как только что сказали.

Лыков первым делом предъявил новому осведомителю свой заграничный паспорт с фотографией и полицейский билет – удостоверил свою личность. И только после этого написал вечным пером требуемую расписку, про двадцать тысяч марок и пропорцию. Поставил внизу дату и подпись.

– Держи.

Вихтори был поражен, как легко и быстро питерец завербовал прожженного жулика.

– Нынешняя фамилия моего лучшего друга – Серлахиус. Гуннар Серлахиус. Он выдает себя за шведского промышленника.

– Где проживает? – начал записывать в блокнот сыщик.

– Снимает квартиру в Бергхельме[32], в доме два по улице Стурэ. Там огромный доходный дом в пять этажей.

– Номер квартиры? – влез бывший ленсман.

– Не знаю. Так есть справочный стол!

– Молодец, Кустас, продолжай, – поддержал предателя русский сыщик. – Как ты все это узнал? Хейкки приходил к тебе в тюрьму?

– Точно так. Ему кое-что было нужно из того, что я умею.

– Он хотел обменять рубли на финляндские марки, минуя банк?

Пюльсю разинул рот:

– Да…

– Через твоих знакомых контрабандистов?

– Тысяча чертей! Вы как будто присутствовали при разговоре!

– Не бойся, на твоих наградных это не скажется. Нам пора. Я прикажу… вернее, попрошу смотрителя, чтобы он перевел тебя в одиночную камеру. Так будет лучше. Расписку оставь при себе. Я постараюсь сделать так, чтобы уже сегодня она понадобилась. Сколько тебе осталось сидеть?

– Год с месяцем, ваше высокородие, – перешел на почтительный тон мошенник. – С деньгами свободы ждать приятнее, чем без денег. Эх, господин Лыков! С вами приятно иметь дело. Что-то мне подсказывает, что вы действительно не обманете бедного арестанта. Даже если он дерьмо.

Двое полицейских помчались на Александровскую. Коскинена била нервная дрожь, какая бывает у охотника, идущего по следу знатной добычи. Он пробормотал в экипаже:

– Ну вы даете! Правду мне говорил господин Кетола…

– А что он такого говорил?

– Что вы сыщик от Бога. Я сомневался, а теперь вижу – так и есть.

Они ворвались в кабинет начальника сыскного отделения, и кандидат с порога закричал:

– Дом два по улице Стурэ! Паспорт на имя Гуннара Серлахиуса! Едемте быстрее!

Комиссар вынул из письменного стола револьвер, сунул в карман и ринулся к дверям. Питерец остановил его:

– Надо прежде известить полицмейстера.

– Вот еще. Он захочет нас возглавить и сорвать побольше наградных! Без него обойдемся. Начальник я или нет?

Все в Гельсингфорсе словно помешались на этих деньгах… Лыков, бранясь под нос, уселся в экипаж. Его браунинг остался в гостинице, но сыщик не предполагал со стороны кассира вооруженного сопротивления. На худой конец, Вихтори выглядел вполне боеспособным, да и Кетола – Алексей это знал не понаслышке – был отважным человеком.

По Длинному мосту полицейские попали в Бергхельм и углубились в его жилые кварталы. Ехали довольно долго, избегая главных улиц и прячась под поднятым верхом. На углу Иозафатской и Кристининской комиссар остановил экипаж и дальше велел идти пешком.

Огромный жилой дом располагался на самом краю города. Сразу за ним начинались поросшие лесом горы. Если вор сумеет ускользнуть туда, втроем его не поймать. Но Кетола действовал уверенно. Полицейские отыскали управляющего и выяснили у него, в какой квартире проживает господин Серлахиус. Оказалось, что окнами на лес! И черный ход выводит на крайнюю Ваттенборгскую улицу.

Комиссар велел управляющему отвести их в квартиру Серлахиуса и сказать тому через дверь, что плату за проживание подняли. Пусть откроет дверь, чтобы взять извещение – дальше дело полиции. Так и поступили. Вчетвером поднялись на второй этаж и подступили к нужной двери. Управляющий нажал кнопку звонка, но никто не открыл. Он стал бить сначала кулаком, а потом и ногой – безрезультатно.

В конце концов Юнас вынул служебную отмычку, поковырялся в замке и распахнул дверь. И сам же ринулся первым в комнаты. На пороге гостиной комиссар замер как вкопанный. Лыков выглянул из-за его спины.

Посреди комнаты в луже застывшей крови лежал мужчина в пижаме. В груди его чернела резаная рана. Он был мертв уже давно – не меньше двух дней, судя по запаху начавшегося разложения.

Вихтори протиснулся мимо начальника, взял со стола какую-то бумагу, прочел, изменился в лице и протянул комиссару. Тот бросил взгляд – и тоже скривился.

– Что это? Что написано? – начал волноваться Лыков. Финны переглядывались между собой и явно не хотели объясняться с русским. Статский советник взял Юнаса за плечи и повернул к себе:

– Я должен знать. Говори.

Тот высвободился из захвата и нехотя сообщил:

– Сказано, что вор убит за нежелание передать краденые деньги на нужды борьбы за независимость Финляндии.

– Не может быть, это наверняка уловка! – воскликнул питерец. – Убийцы хотят, чтобы вы их не искали!

Кетола отвел глаза, подошел к окну и долго смотрел на огромный внутренний двор. Там бегали взапуски дети, сохло на веревках белье.

– Дело из уголовного стало политическим, – повернулся он к приятелю. – Полагаю, ты должен вернуться в Петербург.

– Это отчего же?

– Вор, которого тебе велели поймать, мертв.

– А деньги? Триста тысяч рублей пойдут на подкрепление сепаратистов?

Финн сложил на груди руки:

– Неужели ты думаешь, что я стану помогать тебе их ловить?

– Юнас! Эти люди совершили убийство.

– Мы сами разберемся, тебя это теперь не касается.

Лыков встал напротив него, словно противник в кулачной драке:

– Что, если это уловка? Я имел дело с подобными хитрецами. Убийца лишь подделывается под идейного, а в действительности он завладел крадеными деньгами и хочет, чтобы вы оставили его в покое.

– Алексей Николаевич! Я тоже допускаю, что здесь хитрость уголовных. Обещаю тебе выяснить правду. Езжай домой, я сообщу о результате своего дознания.

– Ты думаешь, я смогу скормить это своему начальству? Там министр Двора уже лезет с вопросами, где похищенные деньги.

– Плевать мне на твое начальство!

– А на меня тоже плевать? – завелся командированный.

– На тебя нет. Но и ты войди в мое положение. При тех отношениях, что сложились между нашими странами…

– Юнас, Финляндия не страна, а часть Российской империи.

– Да неужели? – взвился в свою очередь комиссар. – А мы, живущие здесь, думаем иначе! Я должен идти против своего народа, чтобы тебе было что доложить начальству?

Алексей Николаевич понял, что, если продолжать разговор в таком же ключе, он зайдет в тупик. И ему перестанут помогать.

– Давай успокоимся. И поищем вариант, который устроит и меня, и тебя, – сказал он примирительно.

– Давай, – остыл комиссар. – Ты первый!

Они сели в кресла и, не обращая внимания на лежащий возле них труп, начали рассуждать.

– Если выяснится, что в записке изложена правда, я уеду домой, – начал русский сыщик. – А начальству объясню, что деньги теперь сам черт не вернет фабриканту Смирнову. Они, конечно, поднимут вой, но вскоре примирятся. В Петербурге все понимают, куда зашли наши отношения. Но ты должен учитывать, что историю с пропавшими деньгами, которые пойдут на отделение Суоми от империи, враги отделения могут использовать против вас.

– Каким образом? – быстро спросил Юнас.

– Поднимут вопрос в Думе, потребуют усилить присутствие войск, прижмут какие-то очередные ваши права… Стоит ли такое обострение отношений трехсот тысяч рублей? Не лучше ли помочь мне их разыскать и честно вернуть хозяину? Старик Смирнов отчего должен страдать? Он вам не враг.

– Наши враги – твое правительство и твой государь. А у Смирнова мошна толстая, не обеднеет. Пойми, я действительно не смогу вернуть тебе средства, похищенные у него, если их пустили на нужды освобождения. Это против моей совести. Мы все в полиции откажемся искать тех, кто умыкнул деньги.

– Но ведь они совершили убийство, – напомнил статский советник.

– Да, негодяй лежит тут в луже крови. Мы просто свернем дознание. Скажем, что оно зашло в тупик. Сам знаешь – многие преступления остаются безнаказанными. А реально – начнем переговоры с вождями движения, они же все известны. Если это руководители «Союза свободы», пусть объяснятся. Смерть вора, который отказался поделиться краденой добычей с народом, выглядит уже не столь ужасно. Такого предателя не жалко.

– Цель оправдывает средства?

– Конечно, Алексей. Где политика – морали не ищи. Финский народ желает сам решать свою судьбу. Царизм, гниющий на глазах, ему препятствует. Что может быть важнее исполнения сокровенного желания целого народа? То-то…

– Пусть так. Вы нашли исполнителей, убедились, что записка не уловка фартовых, а правда. Спустили дознание на тормозах, оставив убийц безнаказанными. Согласен даже с тем, что это ваше внутреннее дело. Начальству скажу то, что сочту нужным. Например, Раутапяя зарезал другой негодяй. Вор у вора дубинку украл. Убийца, видимо, сбежал с добычей через Швецию в Америку; поимка его невозможна…

– Хорошая версия, – одобрил Кетола. Вихтори, вертевшийся на стуле, подхватил:

– Очень хорошая! Сколько вокруг нераскрытых убийств?!

– Но есть вероятность того, что здесь не политическое убийство, а рядовая уголовщина, – продолжил Лыков. – Это можно выяснить относительно быстро – объяснившись с верхушкой «Воймы»[33]. Ты сам только что сказал, что подобное объяснение не составит особого труда. Обещай мне честно рассказать о его результатах. Говоря по совести…

Лыков остановился, глянул на несчастного кассира, лежащего в луже крови, и повторил:

– Говоря по совести, я не верю, что тут политика. По мне, так рядовой разбой.

– Почему?

– А посмотри, как вскрыта шкатулка.

Русский сыщик указал финскому на раскуроченную жестяную шкатулку с национальными орнаментами на крышке, валявшуюся у них под ногами.

– Обрати внимание на излом. Сбоку от замка, совершенно по-фартовому. Опытный человек вскрывал. Революционер возился бы и так и сяк и в конце концов разодрал бы крышку в клочья. Она из мягкой жести. А убийца ловко взломал замок одним движением. Нет, видна рука профессионального уголовника.

Кетола опустился на колени и стал рассматривать шкатулку, не трогая ее руками. Потом вынул лупу и опять погрузился в изучение. Когда он встал, Лыкову показалось, что на лице комиссара видна растерянность.

– Согласен со мной?

– Ну… определенно ничего сказать нельзя. Твое заключение всего лишь предположение, сделанное второпях. Просто хочешь, чтобы было по-твоему.

– А почему у тебя такое лицо?

Комиссар провел по щеке рукой, словно убирал прилипший к усам после обеда кусок капусты:

– Какое такое?

– Ты что-то заметил, но не хочешь говорить.

Юнас пытался отшутиться:

– Господин Лыков еще и физиономист?

– Любой опытный сыщик – физиономист. А Лыков достаточно опытный.

Комиссар приказал кандидату на должность:

– Позови сюда управляющего.

Тот, когда обнаружили труп, был выставлен на лестничную площадку. Теперь управляющий вошел и замер в дверях, не в силах оторвать глаз от лежащего на полу тела.

Криминал-комиссар что-то приказал ему и кивком отправил прочь. Потом пояснил приятелю:

– Я велел ему телефонировать в управление и вызвать группу с фотографом. Нам с тобой здесь делать больше нечего. Их встретит Вихтори. Дождемся заключения, обсудим его. Пусть парни обратят внимание на то, как взломана шкатулка, хорошо, Вихтори?

– Будет сделано, господин генеральный комиссар.

– Идем, Алексей Николаевич. Мне предстоит неприятный разговор с полицмейстером. Нечего его оттягивать.

– Погоди, – остановил его командированный. – Я сначала все тут обыщу. По свежим следам и лично, а не с помощью твоих парней.

Лыков шарил в помещении полчаса, до самого приезда сыщиков с фотографом, но ничего интересного не обнаружил. Записная книжка велась убитым на финском языке, и из нее вырвали несколько страниц. Билетов, счетов, почтовой корреспонденции не оказалось. Кто-то еще до статского советника тщательно обыскал квартиру и забрал все бумаги. Почерк указывал на опытного человека.

Вернувшись на Александровскую, сыщики сразу пошли к полицмейстеру. Русского в кабинет не позвали, финн зашел один. Через закрытую дверь до Лыкова сначала доносился только голос полковника Вальмквиста. Тот распекал подчиненного на повышенных тонах. Затем шеф дал слово Кетоле и, услышав его объяснения, сбавил обороты.

Минут через десять секретарь попросил статского советника зайти. В кабинете полковник, красный и возбужденный, заявил:

– Криминал-комиссар дал мне отчет о происшествии. Вор Раутапяя мертв, деньги пропали. Мы продолжим поиск похищенных средств. Пока, в силу возникших обстоятельств…

Он запнулся в поисках нужных слов, потом пробормотал:

– Короче говоря, господин Лыков, мы просим вас обождать. Политическая подоплека заставляет нас провести расследование убийства беглого кассира особенно аккуратно. Мы понимаем друг друга?

– Думаю, что да. Я не стану пока сообщать в Петербург о записке. Сообщу лишь, что кассир убит, деньги исчезли, дознание продолжается.

– Очень хорошо! Со своей стороны я даю слово офицера, что результаты расследования будут вам сообщены немедленно и в полном объеме. То есть я хочу сказать – честно. Мы не расскажем всего, но главного не утаим. И если окажется, что записка правдива, что она не уловка преступников, то ваше дознание… как бы сказать…

– Делается бесперспективным.

– Вот правильное выражение! И вам нужно… маткустаа пойс в своя избушка… то есть ехать домой в Петербург.

От волнения полковник начал путать русские слова с финскими.

– Господин полицмейстер, – Лыков тоже начал подбирать выражения, – вы ведь отдаете себе отчет о возможных последствиях? Ваш предшественник полковник Берг вынужден был оставить должность после конфликта с генерал-губернатором Зейном. Как раз на почве «политической подоплеки». Прежний полицмейстер отказывался выполнять распоряжения имперских властей…

– Да, я помню, – хладнокровно ответил Вальмквист. – И за должность, если она оплачивается такой ценой, держаться не буду. Выдавать людей, которые борются за свободу моей родины… Извините, я из другого материала. Можете указать это в рапорте министру Маклакову. А Зейна мы называем «пожиратель Финляндии», да будет вам известно.

– Маклаков обойдется. Честь имею.

– Честь имею.

Глава 6

Новые повороты

Лыков ушел в кабинет начальника сыскного отделения, сел там на диван и чуть было не задремал. Но через полчаса вернулся хозяин, злой как собака. Он вперил в гостя суровый взгляд и вдруг спросил:

– Что ты делал накануне отъезда в кабинете генерала Таубе?

– Он мой старинный друг. Так-то я заходил к сыну Павлу, он служит в Главном штабе. Заодно сунул нос к Виктору Рейнгольдовичу.

– Но там еще был полковник Свечин.

Статский советник сделал вид, что задумался:

– Свечин, Свечин… Был, кажется. А почему ты интересуешься?

– Свечин – враг финской государственности, – рубанул Кетола.

– Ха! Таких в России миллионы. А то ты не знал.

– У тебя нет никакого тайного задания помимо поимки кассира Раутапяя? Ответь как на исповеди. И еще скажи, зачем ты расспрашивал Вихтори о нашем полицейском резерве?

– Я его расспрашивал? – чуть не закричал русский сыщик. – Это он меня расспрашивал! Что я там преподаю, как часто меняется кадр резерва…

– Ты там преподаешь? – ухватился за фразу генеральный комиссар.

– Да. Уже пятый год. Два дня в неделю, по вторникам и четвергам, по полтора часа. Словесный портрет, способы маскировки преступников, осмотр места происшествия, основы криминалистики, приемы задержания.

– И сколько тебе за это платят?

– Пять рублей сорок копеек за полтора часа.

Юнас мысленно умножил сумму на курс марки к рублю и довольно кивнул:

– Четырнадцать марок! Неплохо. Я бы не прочь почитать такие лекции. У меня ведь лесных имений нет…

– У меня тоже нет, имение принадлежало моим детям. И потом, они его продали год назад.

– Это отчего же? – удивился финн. – Помнится, ты говорил, что доходность лесной промышленности растет с каждым годом.

– А то не догадываешься, – понизил голос русский. – Скоро начнется большая война. Чем она кончится для нас, предсказать невозможно. Вот мы и решили… сказать по правде, инициатива была моя… что лучше имение обратить в золото. Которое вывезти и поместить во французские банки. Это между нами!

– Война… – повторил главное слово Кетола. – А точно она будет?

– Наши стратеги уверяют, что будет. И очень скоро.

– Но для чего увозить золото во Францию? Россия такая огромная и могучая.

– Черт разберет, насколько она могучая. Победить нас на поле боя, скорее всего, нельзя…

– Ха! Японцы доказали обратное, – радостно напомнил русскому финляндец.

– Там дрались у черта на куличках, общество не восприняло ту войну как справедливую. С германцами и австрийцами будет другая заварушка. И не где-то далеко, а под боком. Так вот, победить нас Тройственный союз вряд ли сумеет. Так, чтобы оккупировать Москву с Петербургом, отторгнуть коронные русские земли. Главный враг России – это мы сами. Дураки-генералы. Сумасбродный царь-батюшка, что советуется по важным вопросам с сибирским конокрадом. Либералы, расшатывающие государство и не понимающие, что их самих раздавит падающими обломками. Консерваторы, которые думают, что если ничего не менять в механизме власти, то как-то оно само собой и рассосется… А над всеми ними нависают сто тридцать миллионов русских мужиков, которые ждут не дождутся, когда начнется передел помещичьих земель в их пользу. И тогда можно будет наконец спалить барское имение, а барина повесить на воротах.

Кетола слушал внимательно. Видимо, он впервые слышал подобное от русского чиновника высокого ранга. А Лыков закончил так:

– Поэтому золото лучше спрятать заранее и подальше от бунтовщиков. А насчет вашей свободы… Возможно, путь к ней лежит именно через войну и потрясения. На месте самодержавия появится или конституционная монархия, или даже республика. Придется решать национальный вопрос. Я знаю, что поляки надеются именно на такой вариант.

– Угу… – неопределенно пробубнил комиссар. – Тогда послушай меня…

– Тебе подсказала что-то шкатулка, – перебил его статский советник. – Узнал почерк?

– Догадался все-таки.

– А ты как думал, друг-сундук почтовый ящик? Я в сыске тридцать пять лет. Говори, на кого похоже?

– Это не точно, – начал издалека комиссар. – Я могу ошибаться.

– Ну, смелее!

– Именно так, слева под замок, одним точным нажимом была взломана шкатулка в Улеаборге. Помнишь, я тебе рассказывал? Где убили мать с дочерью. И так же подломили кассы в кондитерской Брондина, когда задушили сторожа.

– Одна рука? Это весьма интересно. Такого злодея ты точно будешь искать, правда, Юнас?

Финляндец скрипнул зубами:

– В моем городе! И уже не первую жизнь отнял. По Гельсингфорсу ходит убийца, и я обязан его найти.

– Ага, – отозвался русский. – У него на руках теперь триста тысяч. Прошло два или три дня. Где гарантия, что он уже не в Швеции? Хотя ему трудно будет вывезти такую сумму через таможню, а довериться контрабандистам опасно. Но исключать бегства нельзя.

Они помолчали, потом Лыков спросил:

– Что намерен делать?

– Еще раз зарядить агентуру. Разослать телеграммы в другие города – не было ли там похожих дел?

– Направь Вихтори в Улеаборг, – посоветовал Алексей Николаевич. – Вдруг у них есть подсказки? А я пока отдохну. Люблю отдыхать, жаль, редко выпадает возможность.

– Ты послал телеграмму Маклакову?

– Юнас, я министра вижу по большим праздникам. Или когда он дает мне заведомо невыполнимые поручения. Телеграмму я послал, но не ему, а директору Департамента полиции, своему непосредственному начальнику. Доложил, что Раутапяя убит, а деньги исчезли. Финская полиция принимает меры к розыску преступников и денег. Точка.

– Хювя, – одобрил комиссар. – Дай нам время. Если сепаратисты действительно наняли для отъема средств такого негодяя, пусть отдадут его мне. Деньги оставят для партизан, а убийцу – мне!

– То есть ты не собираешься возвращать в Россию украденное?

– Там видно будет, – уклончиво ответил Кетола. Но статский советник продолжил:

– Сам рассуди, зачем было убивать Раутапяя? Пришли, отняли шкатулку и ушли. Он же не сможет обратиться в полицию с жалобой, что его ограбили.

– Кассир решил сопротивляться, – возразил комиссар. – Началась борьба, и его ударили ножом.

– Да? Если бы пришли семеро, как бы он стал сопротивляться? А если бы и стал, ему просто набили бы морду. Убивать-то зачем? Но следов борьбы нет, его зарезали без долгих разговоров. Не похоже на партизан!

Кетола молчал. Было видно, что аргументы приятеля заставили его задуматься. Наконец он встал, одернул пиджак, задрал вверх подбородок:

– Ты иди. Даю тебе два дня отпуска. Через сорок восемь часов жду здесь. Много не пей…

Алексей Николаевич знал, как ему использовать неожиданный отпуск. На календаре был понедельник, значит, завтра можно зайти в Общество культуры мхов. Улица с диковинным названием Девичья Тропа, дом четыре. Там сидит Клэс Лииканен, которому можно поручить разузнать, какие разговоры ходят насчет убийства беглого кассира в революционной среде.

Но это только завтра. А сегодня сыщик решил навестить начальника штаба Двадцать второго армейского корпуса генерал-майора Новикова. Рассказать ему то немногое, что удалось выяснить насчет полицейского резерва Гельсингфорса. И спросить, прибыл ли Насников, в какой степени уже можно на него рассчитывать.

Начальник штаба проживал в принадлежавшем корпусу здании на Мариинской, 23, в казармах бывшего Нюландского батальона. Питерец велел доложить о себе, и вскоре его пригласили войти. Новиков оказался небольшого роста, бритым; взгляд имел слегка ироничный, как будто сомневался в каждом слове собеседника. У него было решительное лицо настоящего военного и кривые ноги настоящего кавалериста.

– Здравствуйте! Меня звать Павел Максимович. А вы Алексей Николаевич, мне вас барон подробно описал. Вы пришли познакомиться или уже что-то разнюхали?

– Здравствуйте. И то и другое. Чаю дадите, тогда и расскажу…

Генерал хмыкнул:

– Все мы здесь так мучаемся. Местные пьют только кофе, даже в лучших ресторанах чаю не подают. Ну, для гостя расстараемся.

Двое немолодых мужчин сразу почувствовали взаимное доверие. Новиков усадил сыщика в кресла, послал вестового за самоваром.

– Ну что случилось?

– Павел Максимович, я тут всего три дня. Особыми открытиями похвастаться не могу, все закрыто от постороннего взгляда…

– И языка вы не знаете.

– И языка не знаю, верно подметили. Пока выяснил самую малость.

– Давайте малость; важно, что вы уже начали разведку. Нам, кто здесь служит, ходу нет никуда.

Лыков принял от вестового стакан чаю, поставил его покуда остывать и заговорил:

– Полицейский резерв Гельсингфорса насчитывает тысячу восемьсот человек. Притом что штатный состав полиции – триста пятьдесят штыков.

– Ого, – опять хмыкнул ироничный генерал. – Впятеро больше штата. Вот это резерв так резерв! Полнокровный полк!

– Квартирует лавочка в Альчере, в большой казарме против старого лютеранского кладбища. Многие там не помещаются и приходят на занятия из дома.

– А что за занятия, удалось узнать?

– Действия в группе, маневры на местности, стрелковая подготовка, картография.

Новиков сощурился:

– Не похоже на учения наружной полиции, правда?

– Точно так, Павел Максимович. Я сам преподаю в столичном полицейском резерве. И там у нас совсем другие дисциплины, те, что нужны городовому на посту. Нет там ни маневров, ни картографии…

– Так, дело ясное, что дело темное. Еще что?

– Кадр резерва является постоянным, что тоже необычно. И необъяснимо с точки зрения здравого смысла. Наш состав переменный, он как учебная команда в армии. Натаскали новичка, тот сдал экзамен и, если все в порядке, заступил в участок. А у них люди годами числятся при полиции, в ней самой не состоя. Расходы несет правительство, причем из «военных миллионов», которые полагается пересылать в Россию. Но оно нам не платит, а содержит на эти деньги несколько тысяч фактически дармоедов.

– Ну, это для нас с вами они дармоеды, – поправил гостя хозяин. – А для них кулак. Ядро будущей повстанческой армии. Еще что узнали?

– Да почитай, больше ничего. Мой собеседник добавил, что основные силы резерва находятся не здесь, а в Эстерботнии. Поясните новичку, что за этим стоит? Это ведь одна из провинций Финляндии. Почему главные силы прячут именно там? А не в Лапландии или Сатакунте?

Генерал-майор ответил не задумываясь:

– Лапландия далеко, прятать там силы не нужно, поскольку мы и тут, у себя под боком, ничего не разглядим. Нас просто не пускают в те сферы, которые финны засекретили. А Эстерботния, или, как еще говорят, Остроботния – самая большая историческая область Суоми. И там к русским относятся хуже, чем где бы то ни было.

– Отчего же?

– Так сложилось за минувшие столетия. Еще в ходе Северной войны Петр Первый жестоко обошелся с жителями Эстерботнии и соседних с ней приходов. Те пытались противиться фуражировке войск. Или, называя вещи своими именами, насильственным реквизициям… Нрав у государя был крутой, и он велел разгромить непокорные селения. Их просто сожгли, а четыре тысячи жителей отослали в Тобольскую губернию. Назад оттуда никто не вернулся…

Лыков опять, уже в который раз, почувствовал, что неприязнь финнов к русским возникла не на пустом месте. А Новиков продолжил:

– Четыре тысячи для маленького народа – это огромное количество. Всего, считая убитых, население уменьшилось на треть. Провинция надолго пришла в упадок. А спустя годы, в тысяча восемьсот девятом, уже после присоединения Новой Финляндии к России, там вновь вспыхнули крестьянские восстания. Появились даже партизаны, которые нападали на воинские команды. И опять запылали деревни, а люди пошли этапом в Сибирь.

– Вернулся хоть кто-то?

– Нет, никто. Родня, потомки помнят их всех поименно. Сто с лишним лет прошло, а вот гляди ж ты. Мы, русские, наверное, уже забыли бы дедов-прадедов, пахали бы землю. А эти помнят. Лютеранская церковь требует, чтобы верующие умели читать Священное Писание, именно поэтому здесь поголовная грамотность. И, как следствие, долгая память.

Собеседники помолчали, потом Новиков будто очнулся:

– Это все, что вам удалось узнать?

– Увы. Близко меня не подпустят, так, крохи…

– Есть ко мне вопросы или просьбы?

– Есть, Павел Максимович. Генеральный комиссар криминальной полиции господин Кетола спросил меня давеча, что я делал перед приездом сюда в кабинете у барона Таубе.

– Вот как? Даже это им известно? И что я говорил!

Статский советник отодвинул пустой стакан:

– Я, признаться, не верил, что вы тут все под лупой. Но, похоже, наблюдение поставлено хорошо. Человек в Гельсингфорсе знал, что я встречался с генералом Таубе и полковником Свечиным. И спросил в лоб, нет ли у меня тайного задания помимо официального. Они подозревают, и, стало быть, я тоже буду под наблюдением.

– Обязательно, – подтвердил Новиков. – Привыкайте, тут так устроено. Но…

– Откуда Кетола узнал о встрече? Когда я уходил от Виктора Рейнгольдовича, к нему зашел полковник Энкель.

– Из Огенквара?

– Да, тот самый. И он финляндец, – Лыков сделал значительное лицо. – Чуете? Никто, кроме него, не мог сообщить им о встрече. А еще Кетола назвал Свечина врагом их независимости.

Новиков задумался:

– Энкель… Наш офицер, Генерального штаба полковник… Допущен ко всем секретам… Не хочется в это верить.

– Но другого объяснения осведомленности криминал-комиссара я не вижу.

– Видимо, вы правы. Хотите, чтобы я сообщил об этом подозрении генералу Таубе?

– Да, и шифром!

– Само собой, не закрытку[34] ему пошлю, – в очередной раз хмыкнул Павел Максимович. – Это все?

– Нет. Прибыл ли штабс-капитан Насников?

– Прибыл и вчера же убыл. Я послал его на побережье, в район острова Лонгхольм. Там проходит секретный фарватер Балтийского флота, которым могут пользоваться даже линейные корабли. А место сложное: подводные камни и банки. Когда финские лоцманы отказались подчиниться нашим морякам, их заменили каспийцы. Ну, вы слышали уже об этом… И местные чичероны оказались устранены от военных секретов. Так вот, Лонгхольм – необитаемый остров, небольшой, но очень удачно расположенный. Там пасутся овцы, а людей нет, только пастухи приплывают раз в неделю проведать стадо. И они заметили, что кто-то их овец подъедает. И дрова из поленницы изъяты, много дров. Кому они понадобились на необитаемом острове?

– Шпионам, – констатировал сыщик. – Или шведским, или германским. Каких у вас больше?

– КРО Петербургского военного округа подозревает в шпионстве двенадцать шведских подданных, – ответил по памяти генерал. – Вот месяц назад поймали на Красносельских лагерных сборах лейтенанта Эссена из их гусарского полка. Он фотографировал отдельные эпизоды маневров аппаратом, вынутым из потайного кармана. Сцапали голубчика и выслали домой пинком под зад.

– А немцев сколько насчитал Ерандаков?

– Много больше – аж девяносто одного.

– У тевтонов перевес, – констатировал сыщик.

– Верно, – кивнул начальник штаба. – А вы знаете, что такое искровой телеграф?

– В общих чертах да.

– А что такое пеленгатор?

– Нет.

Генерал-майор объяснил статскому советнику:

– Обычный телеграф, проводной, мы давно уже забрали из-под контроля финнов. Иначе в случае беспорядков войска остались бы без связи. Сепаратисты в ответ начали активно развивать сеть станций искрового беспроводного телеграфа. Их приемно-передающие антенны стоят тут повсюду. Эту сеть правительство не контролирует. Но в штабе Балтийского флота на должности флагманского радиотелеграфиста служит капитан второго ранга Ренгартен. Он изобрел устройство, которое весьма точно может засекать работающие на волнах радиостанции. У них это называется – пеленговать, поэтому прибор именуют пеленгатором. Аппараты Ренгартена установлены на всех крупных береговых радиостанциях флота. И там засекли неизвестную станцию, которая регулярно выходит в эфир… с острова Лонгхольм. Или из его окрестностей.

– Ага! – воскликнул сыщик. – Разведывательная группа с рацией? Ведет скрытное наблюдение за фарватером и рисует его на своих картах. Так?

– Похоже на то. Вот я и послал Насникова туда. Пусть обшарит остров и выкурит этих гадов из их нор.

– Давно там шпионы?

В ответ на этот невинный вопрос генерал-майор взвился:

– Давно, леший их задери! Я поднял переписку и выяснил, что коронный ленсман еще в июле прислал в штаб корпуса рапорт о пропаже овец и дров с необитаемого острова. Затем еще два. Мои раззявы смеялись над ним и подшивали рапорты в папку. А мне не сообщали. Финн отнесся к своим обязанностям добросовестно и честно. Но русские офицеры крутили пальцем у виска… Идиоты!

– Я могу познакомиться с офицером, отвечающим в корпусе за контрразведку? – спросил Лыков.

– Он убыл на лечение в Петербург, минимум до середины октября, – разочаровал его начальник штаба. – Это капитан Левашов. Но он такой… звезд с неба не хватает. Именно Левашов и смеялся над рапортами ленсмана.

– А кто вместо него?

– В штабе никого больше нет, сами знаете, какие штаты у военных.

– Как и у нас, – вставил сыщик. – Экономим копейки, а теряем рубли.

– Вот-вот, – сварливо подтвердил генерал-майор. – Но в столице наконец-то догадались. Виктор Рейнгольдович – умная голова! Он выяснил, что бывшие воинские начальники в Финляндии после отмены воинской повинности сидят без дела, а жалованье получают. Двенадцать окружных управлений плюс управление коменданта города Торнео.

– Да, Ерандаков мне говорил, он хочет привлечь их к делам контрразведки.

Павел Максимович отмахнулся:

– У Ерандакова своих идей не было сроду. Он холуй Сухомлинова и интриган. А у Таубе мыслей – на троих! Это он придумал насчет забытых воинских присутствий. Мы стали перебирать тамошних офицеров. Они ведь знают здешний уклад жизни. Готовые контрразведчики. И среди них обнаружили человека, наиболее подходящего для секретных дел. Это подполковник Казанцев, звать Дмитрий Леонидович. Служил в Гельсингфорсском окружном управлении, владеет обоими местными языками. Выходец из Четвертого Финляндского стрелкового полка. Способный! Вот с ним вам надо познакомиться, он будет хорошим помощником. Я ему прикажу… когда вернется с побережья. Он уехал в Гангё, там тоже засекли неизвестную радиостанцию. Ну, теперь все?

– Нет, не все. К кому мне обратиться насчет финляндских банковских учреждений? Надо выяснить, не клал ли кто на депозит или в ячейку крупную сумму в российских рублях.

Ироничный генерал окончательно развеселился:

– Ну вы даете, ваше высокородие! Три дня в городе, а уже столько поручений мне накидали, что не продохнуть. И про Эстерботнию ему расскажи, и офицера дай…

Отсмеявшись, он бросил быстрый взгляд на циферблат настенных часов:

– Приходите ко мне завтра в это же время. Я вас познакомлю с действительным статским советником Марченко. Григорий Александрович является представителем Министерства финансов в Великом княжестве Финляндском. Человек умный и компетентный, а главное – хорошо ладит со здешними банкирами. Как ему это удается, ума не приложу. Надеюсь, он сумеет вам помочь, потому как больше некому.

Лыков встал:

– Благодарю, Павел Максимович. Завтра буду как штык. Найти похищенные деньги – значит найти и их похитителя. А теперь мне надо незаметно выбраться из здания штаба корпуса. Вдруг за мной уже следят?

Новиков вызвал адъютанта и приказал ему проводить сыщика окружным путем. Кроме штаба корпуса, в здании бывших казарм размещались также офицерские квартиры. Через двор питерец выбрался к задам доходного дома на Константиновской улице, оттуда зашагал на Елизаветинскую площадь. Там все прохожие были как на ладони. Убедившись, что слежки нет, сыщик решил обдумать услышанное. Он сел в бодеге на Фабианской улице, напротив университетской библиотеки, и заказал полбутылки кюммеля[35]. Бодегами здесь назывались особые кафе, где дозволялось разливать вино по бокалам. Прислуживали в них исключительно шведки, белобрысые и плоские.

Питерец тянул терпкий ликер и размышлял. Вроде бы хвоста за ним нет. Можно попытаться сделать что-нибудь в интересах военного дознания. А можно – уголовного. Но что? Он в чужом городе, без языка. Много ли пользы будет от такой инициативы? Вдруг Алексею Николаевичу пришла в голову мысль навестить Вихтори. Уже вечерело, тот мог оказаться дома, в казарме полицейского резерва. Ввалиться туда наудачу, спросить помощника. Если он отыщется, позвать на ужин и обсудить новое положение вещей. А заодно запустить глазенапа в саму казарму: как там поживают скрытые кадры?

Сказано – сделано. Командированный вынул карманный путеводитель Карелина – он решил доехать до Альчера на трамвае. Так… Составив маршрут, Лыков отправился в путь.

Сначала ему пришлось пройти пешком всю длинную Александровскую улицу до самого Студенческого дома. Здесь перекрещивались сразу три линии трамвая. Он сел в вагон красной линии и покатил в Лапвик. Проезд в трамвае стоил пятнадцать пенни в один конец, и кондуктор выдавал билет лишь тогда, когда пассажир ехал с пересадкой. Мелочи у статского советника не оказалось. Он протянул кондуктору марку. Тот порылся в сумке и вручил русскому бумажный пакетик, в котором звенели монеты. Сыщик догадался, разорвал пакетик и нашел там размен марки мелочью. Отобрал пятнадцать пенни и бросил их в стеклянную кружку. Кондуктор одобрительно кивнул, и гость сел к окну. Теперь оставалось только смотреть по сторонам. Проехать свою остановку он не боялся – у красной линии конечная станция была на Лапвикской улице, близ площади Альчер.

Казарма полицейского резерва обнаружилась через дорогу от корпусов больницы Марии. У входа скучал констебль. Лыков обратился к нему:

– Хювэ-пэйвэ! Митен саан Вихтори Коскинен?[36]

Констебль снял трубку висевшего рядом эриксона и что-то быстро пробубнил в нее. И через минуту в арке ворот появился помощник сыщика. Он удивился:

– Алексей Николаевич? Что случилось?

– Ничего важного. Скучно как-то… одиноко. Я зашел на авось.

– На что? Какой авось?

– По-нашему значит наудачу. Комиссар разве не послал тебя в Улеаборг?

Вихтори улыбнулся:

– Он сам туда уехал, а мне дал два дня отпуска.

– И мне тоже, – обрадовался русский. – А пойдем поужинаем? Я хочу отведать простой пищи, той, которую едят рядовые финляндцы. Есть поблизости такое заведение?

Кандидат на классную должность ответил с подвохом:

– Тут лишь такие и есть. Подождите меня, я схожу за деньгами.

Но статский советник хлопнул себя по карману:

– Денег как грязи, я угощаю. Но чур, чтобы еда была повседневная! Без обмана. Угости меня тем, что сам ешь. Только, коли уж я пришел, покажи, как ты живешь.

И простодушный Вихтори повел гостя в свою комнату. А тот незаметно косился по сторонам.

Коскинен жил на втором этаже. На дверях комнат были вывешены визитные карточки жильцов. Командированный удивился:

– У вас констебли имеют визитные карты?

– Да, тут так принято.

– Чудеса… Нашему городовому подобное и в голову не придет.

Окна маленькой комнаты, в которой жил Коскинен, выходили на двор. Огромный, мощенный гранитными кубиками, тот был забит праздношатающимся народом. Мужчины играли в карты и домино, читали газеты, пили пиво и разговаривали между собой. Большинство были в синих мундирах констеблей, но много гуляло и в штатском. Изредка между ними попадались женщины и дети.

– Эко вас повылазило… – пробормотал гость.

– Я же говорил: почти две тысячи человек. Занятия кончились, делать нечего, погода хорошая, вот они и коротают время.

В комнате обстановка оказалась вполне спартанская. Панцирная кровать, стол, стул, узкий шкаф, маленькая горка с самой необходимой посудой. На видном месте красовался медный кофейник. А на стене висел телефонный аппарат!

– Что, такие в каждой комнате?

– Да. С телефонной связью проблем нет.

В углу обнаружились две двухпудовые гири. Алексей Николаевич правой рукой ухватил сразу обе, крякнул, поднял, не сгибая локтя, на уровень груди и застыл. Через тридцать секунд он с грохотом поставил тяжести на пол.

– Уф… Все кюммель. Обычно я минуту держу. Ты так можешь?

– Нет, – ошарашенно признался финн. – Глазам своим не верю…

– А чай совсем не пьешь? – кивнул на кофейник Лыков.

– Мама хотела меня приучить, но не успела, – грустно ответил Вихтори.

– Извини.

– Ничего, я уже свыкся. Пять лет прошло. Пью кофе, как все. Между прочим, пристрастие к кофе становится бичом нации!

– Как это? – не понял Алексей Николаевич.

– Он дорогой, – пояснил помощник. – Марка пятьдесят пенни за килограмм. Но привычка устоялась, и даже небогатый человек старается купить себе хорошие зерна. «Пуллакаава» – «кофе с булочкой», символ умеренного наслаждения жизнью. Маленькая Финляндия закупает в год кофе на двадцать три миллиона марок! Больше потребляется только водки. Как это по-вашему? Зависимость?

– Да. У нас тоже зависимость – от хорошего чая, так что ничего страшного. Лучше, чем от политуры!

Алексей Николаевич принялся разглядывать книги, лежащие на столе. Двухтомный русско-финляндский словарь Киянена (дорогая вещь!), гимназический учебник грамматики, разрезанный том Горького…

– Читаешь наших авторов?

– Подтягиваю язык. Необходимо для службы. Вы заставляете нас вести переписку на вашем языке, а таких людей, кто его знает, мало. Есть возможность продвинуться по службе, – простодушно пояснил Вихтори.

Алексей Николаевич почувствовал угрызения совести. Парень был весь на виду: доверчивый, честный. А сыщик пришел к нему со шпионским заданием… И он кивнул на дверь:

– Идем?

– Идем. Мама иной раз говорила: айда.

– Айда!

Они вышли на двор и медленно двинули в арку. Встречные косились на русского, а потом смотрели вслед. Можно было не сомневаться, что о посещении скоро узнает генеральный комиссар. И опять пристанет к командированному: ты зачем ходил в резерв? Ну и черт с ним…

Вихтори привел статского советника в кухмистерскую на Южной Железнодорожной улице. Очень чисто, уютно, а столики почти все были заняты. Посетители сидели по пять-шесть человек, густо облепив столы, и разговаривали друг с другом криком – звон стоял в ушах.

– Шумно, – пожаловался Алексей Николаевич.

– Но вы же хотели увидеть, как живет народ, – парировал помощник. – Вот так это выглядит.

– Хорошо, остаемся. Закажи, что ты обычно ешь. На цены не смотри.

– А пить что будем?

– Тодди, что же еще? – усмехнулся русский гость.

Тодди, смесь коньяка с горячей водой и ромом, – любимое лакомство финнов. Коскинен повеселел. Он подозвал официанта, поздоровался, как со старым знакомым, и стал делать заказ. А русский с любопытством осматривался. Когда еще попадешь так в местную среду?

В результате статский советник с кандидатом плотно поужинали. Они съели гороховый суп с сосисками, медвежатину на ржаном хлебе, маринованную сельдь в белом соусе с икрой и мелкими креветками. Сельдь оказалась особенно хороша. Заедали все карельскими пирогами с начинкой из рисовой каши и картофеля. Лыков расщедрился и потребовал оленину с брусничным вареньем. На десерт пошел морковный торт, тоже очень вкусный, и закрученные булочки с корицей. Запили традиционный суомский ужин горячим тодди. В этот раз сыщики решили обойтись без излишеств и ограничились литром алкоголя.

– Расскажи про службу в провинции, – попросил Алексей Николаевич. – Трудно там?

– Трудно, – угрюмо подтвердил помощник. – Народ дуреет на глазах. Особенно в Южной Эстерботнии. Там хозяйничают банды разбойников, грабят на дорогах, останавливают экипажи, могут и зарезать. Позавчера в Мустаасарисском приходе напали на землемеров, отобрали деньги и полтора килограмма динамита. Теперь жди какой-нибудь взрыв. В Улеоском уезде банда из десяти человек гоняет даже полицию – та не справляется. Негодяи ходят по хуторам и отбирают имущество, деньги, одежду. Жители запуганы, бессильны защитить себя, требуют вызвать подкрепление. А в Хаапаярви шайка из пяти разбойников так разозлила население, что обыватели собрались толпой и стали ловить негодяев без помощи властей.

– Поймали?

– Поймали всех пятерых и изувечили, прежде чем отдать нам.

– Молодцы, – одобрил статский советник.

Помощник разочаровал его:

– Пока их ловили, по соседству, в Сиеви, появилась другая шайка. Совершила несколько грабежей и даже убийство, и пресечь ее никак не могут. Беспокойно стало в Суоми. Раньше такого не было.

– Комиссар говорил, что сильно участилось и простое хулиганство…

– Увы, он прав. На днях в одной деревне недалеко от губернского города Ваза крестьяне затеяли танцы. Обычное сельское веселье, как везде. Вдруг пришли три десятка всякой нечисти, разгромили кабачок, где люди танцевали… Разогнали их. А потом двинулись толпой по улице, прошли шесть километров, избивая всех на своем пути.

– А полиция? Она куда смотрела? – ожесточился статский советник. – Возле губернского города и не было наряда?

– Полиция, как это часто бывает, прибыла, когда хулиганы уже разошлись.

– Погоди. Ваза ведь относится к Эстерботнии? А ты говорил, что там сильные полицейские резервы. Почему не задействовали их?

Кандидат на должность пожал плечами:

– Не знаю. Ваза и Улеаборг – крупнейшие города в этой исторической провинции. В Вазе обучается две тысячи резервистов, а в Улеаборге даже две с половиной. Но их почему-то держат в казармах и не пускают патрулировать улицы. А было бы на пользу жителям!

Уже стемнело. В кухмистерской все так же галдели, пиво и тодди лились рекой. Алексею Николаевичу сделалось хорошо и сытно. Славный парень этот Вихтори Коскинен, думал он. С таким и на пули идти можно, он не предаст и не струсит. В Россию бы его забрать, станет достойным помощником, усилит Азвестопуло. А он, Лыков, слушает, поддакивает, а сам старается запомнить, сколько человек у них в полицейском резерве… Тьфу!

В гостиницу статский советник приехал на извозчике уже в полночь и сразу лег спать.

Глава 7

Разговоры и не только

Наутро Алексей Николаевич поднялся с больной головой. Смесь коньяка с ромом не пришлась ко двору в организме, привыкшем к водке. И он решил отдохнуть.

Командированный телефонировал на стойку и велел принести номера «Финляндской газеты» за предыдущие полмесяца. Сейчас выясним, чем живет Великое княжество… Газета была единственной в крае, выходящей на русском языке. Лыков разлегся на диване и принялся ее изучать.

Первым делом ему попались два занятных объявления, невозможных в России. Одно звучало так: «Мою фамилию, которая вначале была Вильхо Гренваль, я необдуманно сменил на Вильхо Нумми: теперь же с этого времени фамилия моя будет Вильхо Валли». Чудеса. А завтра парень напишет, что и Валли тоже необдуманно, а зовут его теперь Вильхо Тралли-Валли? Как потом искать такого дурня, если, к примеру, он не платит алименты?

Второе объявление развеселило русского еще больше. «Если жена моя Мария-Элинна Виртанен не возвратится ко мне в течение одного года и суток для продолжения семейной жизни, то я буду считать себя свободным от нее. Савио в Лукасе, 5 сентября 1913 года, Юхо-Никлас Виртанен». Вот молодец! Безо всякой там консистории, и попов ублажать не надо. Черкнул в газету, подождал годик и гуляй свободный… А в России до сих пор действует варварский закон, сломавший множество судеб. Согласно ему, причин для развода было лишь несколько: неспособность супруга к продолжению рода, лишение прав по суду, сумасшествие и доказанная неверность. Причем тому, кого поймали, запрещалось повторно вступать в брак. Многие мужчины и даже женщины, чтобы избавиться от опостылевшей половины и сойтись с любимым человеком, ложно брали вину за неверность на себя. Брак расторгали, но они не могли венчаться вторично. И жили гражданским союзом, плодя незаконных детей и не имея возможности вместе появляться в обществе…

Много было объявлений по лоцманскому ведомству. Сыщик лишь сейчас понял, насколько это сложное хозяйство и как оно влияет на судоходство. «На 22-футовом фарватере с моря у лоцманской станции Улькогрунни, находящейся в пределах Улеаборгской лоц-дистанции, найдена 17-футовая каменистая банка, расположенная к югу от банки Паскематала. Для обозначения обеих банок, включая вновь открытую, передвинута веха, ограждающая Паскематала, к зюйду на 150 саженей от прежнего своего места». Море показало людям новую ловушку, которую раньше от них скрывало. Поди уследи за всеми такими ловушками… А сейчас, после забастовки финских лоцманов, этим занимаются русские, привезенные с Каспия. Но там совсем другое море. А здесь шхеры, извилистая береговая линия, подводные скалы. Как же наши мужики справляются?

Ответ нашелся в следующем номере газеты: пароход «Савитайпале» сел на камни в десяти километрах от города Вильманстранда. Судно затонуло, но жертв удалось избежать – всех спасли. А возле Сандвика влетел на неизвестную ранее мель германский пароход «Хеленс». Капитаны обоих пароходов винили в несчастье русских лоцманов…

Торговый оборот Финляндии с Германией вышел на первое место, обогнав оборот с Россией. Даже в зерновом экспорте, прежде чисто русском, немцы впереди. А еще пятнадцать лет назад российское сальдо вдвое превышало германское. Третье место – у Великобритании.

Сводка происшествий вызвала у сыщика профессиональный интерес. На границе со Швецией арестован приказчик, укравший у своего хозяина 2900 марок и сбежавший. Вор специально переоделся в женщину! Но бдительные констебли его разоблачили.

В колбасных Гельсингфорса обнаружены случаи, когда мясо подкрашивали селитрой с добавлением крахмала и муки. Ладно бы только это, однако нечестные колбасники добавляли в фарш мясо животных, умерших от заразных болезней!

Двадцать три члена Выборгского гофгерихта[37] приговорены Петербургским окружным судом к тюремному заключению. Началось с того, что магистрат отказался выдать русским торговцам промысловые свидетельства. В нарушение закона от 12 января 1912 года, уравнявшего русских подданных в правах с местными гражданами. Имперские власти приказали арестовать виновного в этом члена магистрата и предать его суду. А Выборгский гофгерихт распорядился освободить арестованного – и вот теперь поплатился. В газете объявлена подписка: собирают деньги в помощь осужденным, поскольку тем же решением им запрещено занимать общественные должности в течение трех лет.

В ресторане «Капелла» финнов, делающих заказ на своем языке, отказываются обслуживать. Официанты требуют, чтобы разговор велся на шведском. На худой конец на русском…

Это что! Гельсингфорсский магистрат переписывался с губернским правлением по-шведски. Вдруг одно письмо послали на финском языке. Но шведоманы устроили скандал и вернули бумагу обратно непрочитанной. М-да…

В окрестностях Куопио полиция уничтожила три тайных винокурни. В двух случаях хозяева открывали огонь по констеблям! К счастью, обошлось без жертв.

В школу тюремных надзирателей при Абоской исправительной тюрьме поступило аж 114 учащихся. Куда их столько? Или это тоже скрытые кадры будущей финской армии? Уже по тюрьмам их прячут?

На шведской шхуне, вошедшей в порт Гельсингфорса, обнаружена контрабанда: 30 ящиков коньяка и 40 килограммов сахарина.

В столице на Медвежьей улице произошел пожар. Выяснилось, что причиной возгорания стала борьба с насекомыми. Хозяйка приобрела в лавочке средство от тараканов, рассыпала его на кухне, а зелье оказалось настояно на керосине. И вскоре от случайной спички кухня загорелась синим пламенем…

Мясник купил в аптеке склянку от глистов и склянку йода. Провизор допустил ошибку: на йод поместил наклейку «внутреннее», а на средство от глистов – «наружное». Мясник выпил йод и ночью умер…

«Боевая суфражистка» мисс Сильвия Панкхурст освободилась из английской тюрьмы и приехала в Финляндию. Намерена изучить здесь женский вопрос. Даст она им прикурить…

В бане в Сёрнесе украдена акция на квартиру из трех комнат с кухней стоимостью 10 000 марок. Зачем же дурак в баню с акцией пошел?

На рынке в Бьёрнеборге похищен воз с кистями прибрежного тростника. Оказывается, здесь это ходовой товар – ими набивают тюфяки.

На озере Яла поймали редкого по размеру сига – 9 килограммов веса, а в длину 80 сантиметров.

Городские власти Гельсингфорса хотят построить огромный Городской дом стоимостью в миллион марок. Но для ютящегося в тесноте полицейского управления там места нет… Прямо как в России!

«Армия спасения» добилась от финляндского сената пособия на открытие убежища для молодых падших женщин. На обустройство помещений выделено 10 000 марок и не более 4 000 в год – на содержание.

Больше всего Лыкова повеселила история с бургомистром Тавастгуса. Почтенный господин Хельсингиус уже 20 лет находится в отпуске. По местным законам, это разрешено. Обязанности бургомистра временно все эти годы исполняет заместитель бургомистра. Хельсингиусу 90 лет, и уходить в отставку дедушка не собирается, но и работать не хочет. Магистрат предложил ему пенсию в 3600 марок, лишь бы освободил должность. В случае отказа угрожали подать в суд с просьбой о содействии в получении городом нового бургомистра. Старый хрен не испугался и всего-навсего обещал «подумать». Тогда магистрат поднял цену отставки до 7000 марок, и сделка состоялась…

Начитавшись газет, Алексей Николаевич почувствовал себя лучше. Он решил прогуляться по городу, поскольку ехать к генералу было еще рано.

Турист выбрал началом маршрута памятник «Потерпевшие кораблекрушение» работы знаменитого здешнего скульптора Стигеля. Тот стоял в красивом месте, на вершине Обсерваторной горы. Трудолюбивые финны превратили голую скалу в цветущий сад, откуда открывался великолепный вид на Южную и Северную гавани столицы и на прибрежные шхеры.

Полюбовавшись и памятником, и пейзажами, гость спустился к бывшим гвардейским казармам. Сейчас в них стояли русские войска, а именно Второй Финляндский стрелковый полк. Не спеша, переходя то влево, то вправо, статский советник двинул в сторону Эспланады. Наиболее интересные здания он подолгу разглядывал, заодно проверяя, нет ли за ним хвоста… Так он рассмотрел снаружи дома Ипотечного общества, Нюландского студенческого землячества, Центральную телефонную станцию и Народную библиотеку. Подкрепился в очередной бодеге рюмкой горькой английской водки и в оговоренное время прибыл в штаб корпуса.

В кабинете Новикова навстречу сыщику поднялся худощавый мужчина очень большого роста – не меньше двенадцати вершков[38]. Волосы и борода у него были полностью седые, однако взгляд оказался живым и, как у генерала, ироничным. Ишь, два весельчака, подумал Лыков и протянул финансисту руку:

– Здравствуйте, ваше превосходительство.

– И вам, ваше высокородие, того же самого, – ответил тот. – По чаю соскучились?

– Не то слово.

– Захар, неси! – по-хозяйски крикнул долговязый. Чувствовалось, что он здесь свой человек.

Когда все трое уселись вокруг самовара, Алексей Николаевич первым делом сообщил Новикову:

– Павел Максимович, еще два больших резерва обнаружились. В Вазе две тысячи человек, а в Улеаборге аж две с половиной.

Генерал записал цифры в блокнот и проворчал:

– Вот куда идут их «военные миллионы». Мимо нашей казны на обучение тайной армии.

Марченко невозмутимо прокомментировал:

– И на закупку оружия еще остается. Также власти решили изобразить конную полицию и начали подбирать для нее лошадей. А на самом деле будет драгунский полк!

Выпив по первому стакану, собеседники немного расслабились. И генерал сказал:

– Алексей Николаевич, изложите Григорию Александровичу вашу нужду. Он может оказаться полезен.

Лыков не заставил просить себя дважды:

– Я прислан сюда сразу с двумя поручениями. От Военного министерства одно – Павел Максимович в курсе, а от родного МВД второе, еще труднее. Финский уроженец сделал карьеру в Петербурге, поднявшись до должности старшего кассира в Русском для внешней торговли банке. И когда вошел в доверие, ограбил крупного клиента…

Он изложил историю мошенничества с телеграммами. Финансист и генерал одобрили красоту замысла. Затем сыщик рассказал, как выяснил укрытие вора и как нашел там его труп. С запиской якобы от сепаратистов. В газетах об этом не писали, и собеседники были заинтригованы.

– Где же вы будете искать пропавшие деньги? – спросил действительный статский советник. – Полиция вам помогать не станет. Это теперь средства на борьбу за независимость.

– Генеральный комиссар Кетола прямо так мне и заявил.

– Вы в чуждом, фактически враждебном окружении – что можете сделать?

Статский советник ответил действительному:

– Прежде всего попробую доказать, что убийца – самый обычный бандит. Зарезал кассира, присвоил похищенные им средства и скрылся. А свалил все на партизан, чтобы его не искали.

– Полиция здесь тесно связана с партизанами, она быстро выяснит у них, что это вранье, – сообщил Марченко. – Глупая уловка!

– Не скажите, Григорий Александрович. Несколько дней уйдет на выяснение правды. А ему только это и нужно. Ловить лучше всего по горячим следам, а полиция тянет время, не ищет. Эдак негодяй успеет добежать до Швеции.

– Или до Германии, – вставил генерал-майор.

– Там ему будет сложнее, – возразил Лыков. – Треть миллиона в рублях – большая сумма. Немцы заинтересуются, откуда она взялась. А у нас с ними договор о взаимной выдаче уголовных преступников. Со Швецией такого договора нет.

– Почему нет? – удивился Новиков.

– Да потому, что до сих пор туда никто из Российской империи не бежал. Бедная страна, край Европы – что там делать? А Берлин – одна из финансовых столиц мира. И Париж с его кабаре близко. Есть где потратить средства.

– Логично, – кивнул Марченко. – Но, если он уже смылся из пределов княжества, вам его не найти.

– Не так легко вывезти через границу такие большие деньги. Покойный Раутапяя сделал это легально, предъявив на таможне поддельные банковские документы. Убийца такими бумагами не располагает. Попросить помощи у контрабандистов опасно – могут приткнуть, а средства взять себе. Думаю, он решил переждать. Зарылся в землю до лучшей поры, когда скандал позабудется.

– Если ваш имярек еще здесь, то где он спрятал деньги?

– В корень зрите, – обрадовался сыщик. – Это и есть моя к вам просьба. Сумма большая, в Финляндии с такими редко имеют дело. Перевести ее в здешние марки он не может – навлечет на себя подозрения. Да и куда потратить эдакую прорву марок? Убийца вынужден держать при себе рубли. Пока, на первое время.

– Ну-ну… – неопределенно пробормотал финансист.

– Их в наволочку не спрячешь и в номере гостиницы не оставишь. И в землю закопать опасно – вдруг кто-то увидит. Нужно положить в банк, иначе другое зверье может посягнуть на краденое.

– Так-так…

– Стало быть, – завершил мысль сыщик, – деньги в банке, но не на депозите, а в ячейке. Туда их можно положить, не пересчитывая в присутствии служащего банка.

– Логично, – согласился Григорий Александрович. – Вы хотите, чтобы я их поискал? Через своих финских коллег…

– Точно так. Шансы, что триста тысяч лежат в ячейке, есть. Но в какой именно? Тут ведь тайна банковских вкладов. Надо заглянуть в ящики так, чтобы их арендаторы об этом не узнали. Зато не надо шарить во всех подряд. Тот, кого я ищу, арендовал свою ячейку в конце августа.

Марченко в задумчивости теребил седую бороду, остальные молча ждали. Наконец финансист сказал:

– В Великом княжестве всего десять банков, что упрощает задачу. Союзный банк – раз. Северный акционерный – два. Вазаский акционерный – три. Национальный – четыре. Нюландский – пять. Финляндский – шесть. Ипотечный – семь. Частный – восемь. Торговый – девять. Центральный акционерный банк сберегательных касс – десять. Если полиция пошлет им запрос, они откроют все ячейки и заглянут в них. Но полиция этого делать не хочет, правильно?

– Не хочет, – подтвердил Лыков.

– Если их об этом попрошу я… негласно и неофициально… то сразу пойдут навстречу пять банков. Поломаются и все же сделают еще три. Национальный откажет наотрез, там директор русофоб. И Торговый под вопросом.

– Восемь из десяти! – обрадовался сыщик. – Отличный коэффициент. А как быстро они это сделают?

– Попрошу – сделают быстро, – заявил Марченко. – Я ведь не первый год представляю здесь Министерство финансов. На публике могут разыгрываться любые страсти: сепаратисты, партизаны, русофобы… Но деньги любят тишину и порядок. Умный человек сеет друзей, а глупый – врагов. Я многократно выручал тутошних банкиров в Петербурге. Защищал, помогал, консультировал. Я нужен этим воротилам и еще не раз понадоблюсь. Пусть отрабатывают. Новых ячеек, арендованных с конца августа, будет немного – справятся как-нибудь…

Новиков не удержался и спросил:

– А те два, которые откажутся помогать, – им ничего не надо от имперского правительства? Может, поговорить с ними приватно: господа, завтра сами придете ко мне с просьбой, давайте не будем ссориться.

Финансист дернул плечом:

– Национальный бесполезно уламывать. А вот Торговый готовит увеличение уставного капитала, часть акций они хотят разместить в России, ведут переговоры. Это удобный момент для просьбы.

Марченко налил себе новый стакан, с треском разломил в ладонях сушку:

– Дайте мне неделю. Сумма до трехсот тысяч? Номера банкнотов не записаны?

– Нет, не записаны, – вздохнул питерец. – А сумма, полагаю, будет близка к цифре двести пятьдесят. Ему же пить-есть надо. И прятаться.

Одним махом он допил чай и встал:

– Благодарю! Я ежедневно торчу в городском полицейском управлении. Телефон тридцать три ноль шесть. Жду вашего звонка. Честь имею!

Тем же замысловатым макаром сыщик выбрался из казарм. На этот раз он оказался на Елизаветинской улице. До шести вечера – время встречи с Клэсом Лииканеном – оставалось еще два часа. И он отправился в парк Кайсаниеми – погулять и проверить, нет ли за ним слежки.

К удовольствию статского советника, хвоста за ним не было, а уж он бы его непременно заметил.

Парк занимал площадь в двадцать пять десятин. При входе обнаружился пруд, в котором плавали лебеди. За ним открылся памятник композитору Пациусу, а ближе к берегу залива – ботанический сад. В павильоне Гребного клуба расположилось кафе, где питерец угостился пивом. В Кайсаниеми ему очень понравилось. Множество детских площадок, спортивные плацы, лаун-теннис, беговые дорожки – отдых на любой вкус. В самом Петербурге не сыскать такого парка…

В начале седьмого, проверившись заново, сыщик поднялся на второй этаж дома с вывеской «Финляндское общество культуры мхов». В большой комнате окнами на двор сидел мужчина и что-то писал. Он поднялся навстречу гостю и молча смотрел, ожидая объяснений.

– Здравствуйте, я Лыков, звать Алексей Николаевич, – протянул ему руку сыщик.

– Здравствуйте, а я Клэс. Отчеств у нас нет, просто Клэс, а фамилия моя Лииканен.

Голос у агента был тихий, приятный. Рост – два аршина семь с половиной вершков[39], мысленно стал составлять словесный портрет командированный; лицо чистое, продолговатое, брови домиком, нос прямой. Возраст – ближе к сорока, аккуратная прическа, усы с проседью – память о погибшей невесте? Глаза серые, глубоко посаженные и затаенно-грустные. Нелегко, видать, шпионить против собственного народа…

– Я убедился – слежки нет, мы можем спокойно поговорить, – продолжил статский советник.

Лииканен запер дверь, сел за стол и жестом предложил гостю сделать то же самое. Возникла неловкость, как часто бывает при первом знакомстве. Но финляндец начал говорить, и атмосфера наладилась.

– У вас ко мне два задания, по словам подполковника Ерандакова. Прошу сообщить.

– Да, первое очень странное: военные просят узнать, не скупают ли немцы финский красный клевер в крупных объемах…

– Красный клевер? – удивился агент.

– Да. Как мне пояснили, в Германии изобрели новое оружие – удушающие газы. Готовятся к войне. При фабрикации газов используют каким-то образом семена красного клевера. Большие его закупки укажут, что информация правдива.

Клэс вжал голову в плечи, провел ладонями по пустому столу:

– Удушающие газы… Что же нас ждет? И когда?

– Большая война, – коротко ответил сыщик. – Через два-три года.

– Так, про клевер… В стране выращивают его много, так же, как и люцерны, вики и тимофеевки. Корма у нас хорошие.

Лыков отметил про себя, что осведомитель назвал Финляндию страной. А тот продолжил:

– Я по службе часто езжу в провинцию, помогаю крестьянам наладить добычу торфа. Беру задание в работу. Как по-вашему – ушки на макушке?

– Именно так, – улыбнулся русский.

– А второе задание?

– Оно касается лошадей. Германцы начали усиленно их скупать – видимо, для нужд армии. Дают хорошую цену и переправляют к себе. Разведку интересуют масштабы и структура закупок: сколько строевых, сколько вьючных, упряжных и гужевых.

Лииканен вынул блокнот и записал. Потом только спросил:

– А в чем разница? Я, видите ли, не кавалерист.

– Строевые идут в конные полки, вьючные – туда, где плохо с дорогами: Кавказ, Туркестан. Упряжные посильнее строевых, их дело – таскать пушки, патронные двуколки или санитарные фуры. А гужевые – для обозов.

– Понятно. За торговлей лошадьми я немного присматриваю. Пока могу сказать вот что. Ваше военное ведомство покупает лошадей на ярмарках и платит мало. Финны это терпели, поскольку покупатель крупный, диктовал цену, а конкурентов не было. Теперь они появились, и это немцы. Русские военные за январь-сентябрь приобрели всего двести девяносто единиц конского состава. Структуру не скажу, буду выяснять… А немцы за это же время увезли к себе пятьсот семьдесят единиц, заплатив за голову в среднем на треть больше. Забирают лучших, оставляя вам что похуже. Такая вот недальновидная политика у Сухомлинова.

Клэс дал гостю записать цифры и продолжил:

– В стране нет крупных конезаводов, как в России. Лошадей выращивают на хуторах, это называется – крестьянское конезаводство. У вас оно в принципе не развито, упор делается на большие хозяйства, и случные пункты не помогают. У нас почти в каждом хуторе пасутся крепкие ухоженные кони, растущие на очень хороших кормах. Породы так называемых лошадей Севера – клепперы, шведки, обвинки. Они низкорослые, но быстрые и выносливые. Еще крестьяне выращивают тяжеловозов-першеронов. Как раз чтобы пушки таскать. Ваши ремонтеры[40] ленивы, им подавай сразу много, и чтобы на лапу еще при этом получить. Немцы не такие. Так что финских лошадей вы скоро потеряете, если Военное министерство не изменит свои привычки.

Лыков выслушал нарекания агента, не вступая с ним в спор. Слова «ваши» и «наши» резали ему ухо, хотелось спросить: а сам-то ты чей? Но это было бы бестактно. А финн, закончив доклад про лошадей, вынул из стола клочок бумаги:

– Вот документ, который мне удалось переписать. Он лежал на столе у председателя гельсингфорсского отделения «Союза свободы» Каарло Тиландера. Не понимаю, что это и насколько важно, однако бумага секретная. Тиландер аж дрожал, когда получил ее от Риекки.

Перехватив вопросительный взгляд сыщика, Клэс пояснил:

– Эско Риекки – студент Александровского[41] университета. Народ там… как по-вашему? Бедовый. То есть все большие патриоты, спят и видят, как бы им провозгласить независимость Суоми. Три тысячи мужчин и семьсот женщин думают примерно одинаково. Эско один из самых активных и умных. Растет ваш опасный враг, берите его на заметку. Он неофициальный вожак корпорации студентов Южной Остроботнии, наиболее русофобской. У Риекки способности к ведению разведки, и он установил связь с каким-то болтливым, а может и продажным, русским офицером. Из штаба!

– Какого штаба? – встрепенулся Лыков. – Штаба Двадцать второго армейского корпуса?

– Этого я не знаю и спрашивать не буду, уж не обессудьте, – недовольно ответил Лииканен. – Случайно увидел и переписал. Смотрите. Я перевел на русский, там было по-фински.

Алексей Николаевич разгладил клочок бумаги. На нем было написано: «Офицеров дополнительно 11 592, нижних чинов 468 200. 26 новых кавалерийских полков. Корпусы получают плюсом к прежней артиллерии еще батарею 122-мм пушек и батарею 107-мм пушек. Дополнительно 28 авиаотрядов, 2 воздухоплавательные роты и 2 авиашколы».

– Что это, по-вашему? – спросил агент.

– Не знаю, но что-то важное. Спасибо. Покажу генералу Новикову, он разберется.

Лыков переписал цифры в блокнот, и Клэс тут же сжег бумагу, написанную своей рукой. А статский советник уже начал догадываться, откуда были взяты эти цифры, но промолчал. Он заговорил о другом:

– К вам еще одна просьба…

– Говорите без обиняков – поручение, – отмахнулся финн. – Я уже привык, притом состою у вас на жалованье.

– Вы идейный сотрудник, – возразил русский. – Такие самые редкие и ценные. Так вот, я веду дознание о краже денег из Русского для внешней торговли банка…

И он рассказал осведу ход дела. Закончил тем, что комиссар Кетола отказал ему в сотрудничестве.

– Вот такая история приключилась в вашем городе. Поэтому просьба или, если угодно, поручение: попытаться выяснить, что там на самом деле произошло. Активисты убили вора или это сделал преступник? И передал ли он средства партии или сбежал с ними? Если заниматься этим вопросом для вас опасно, я отменю свое поручение.

Лииканен слушал сыщика, и его брови сходились под все более острым углом. Под конец рассказа он выглядел расстроенным. И вдруг заявил:

– Я прямо сейчас готов вам ответить.

– Даже так? Слушаю.

– Упомянутый Каарло Тиландер, мой начальник, неделю назад вызвал меня и сообщил: союз скоро получит большую сумму в русских рублях. И надо разделить их на партии, чтобы поменять на финские марки в разных банках, не привлекая внимания.

– Ух ты!

– Я спросил, насколько велика сумма, и Каарло ответил: почти триста тысяч.

– Мои! – стукнул себя кулаком по колену Алексей Николаевич. – Мои!

Финн дал ему порадоваться и продолжил:

– А вчера, когда я принес Тиландеру план по конверсии рублей, он хмуро сунул его в бюро и буркнул… так?

– Так.

– …буркнул, что денег пока нет, реализация плана откладывается.

– А почему, не объяснил?

Клэс приосанился:

– Я понял, что могу спросить, и спросил. Мол, как долго ждать? Я с банками уже договорился, потеряю лицо, если сделка сорвется. Шеф ответил: человек нас подвел, но его уже ищут и скоро найдут. Пусть банки потерпят неделю-другую.

– Неделю-другую… – повторил сыщик. – Это большая удача. Ценнейшая информация, благодарю. У меня есть возможность платить вам за столь важные сведения отдельно. Примите, пожалуйста.

Он полез в бумажник и извлек сотенный билет:

– Вот. Расписки не надо, это из сыскного кредита Департамента полиции.

Расписка на самом деле была нужна – Джунковский подозревал всех сыщиков в том, что они жируют на секретные фонды, и ел их поедом. Но Лыкову казалось неудобным требовать бумагу от идейного агента.

Освед, немного смутившись, убрал деньги в кошелек. Опять повисла неловкая пауза, но сыщик быстро ее пресек:

– Значит, я был прав. Воймисты наняли бандита для отъема краденых средств. Сами мараться не захотели – и поплатились. Он убил Раутапяя, забрал деньги и сбежал с ними.

– Видимо, так и было.

– Да, но как сказать об этом полиции? Мол, я выяснил, что вор у вора дубинку украл, политики тут нет, давайте его поймаем. Кетола тут же меня спросит: а откуда такие сведения? Что я ему отвечу?

Лииканен встал, прошелся по комнате, потом стал барабанить по стене. Он думал. И резюмировал так:

– Не знаю.

Мужчины долго молчали, каждый искал выход и не находил хорошего решения. Наконец Лыков предложил:

– Я могу сослаться на контрразведку Двадцать второго корпуса. У них есть свои источники информации, пусть и плохонькие. Как вам?

– Наша контрразведка станет искать их источники и выйдет на меня.

– М-да… А если…

Тут финн перебил русского:

– Алексей Николаевич! Если вы хотите сохранить полезного для России агента, то лучше меня в это дело не впутывайте. Безопасного способа нет, и кончится все моим провалом. Так по-вашему? Вот. А у меня есть важные сведения для русского командования. И лучше сообщите их Свечину, а не Ерандакову – Александр Андреевич умнее.

Статский советник опять полез за блокнотом:

– Важные сведения? Я весь внимание.

Клэс подобрался, как перед прыжком, набрал в грудь воздуха и заговорил:

– Верхушка «Союза свободы» приняла секретное решение. Там согласны, что скоро начнется война России с Германией и Австро-Венгрией, и это шанс на независимость для Суоми.

Лыков напряженно слушал, он сразу понял, что узнает сейчас что-то важное. Намного более важное, чем то, где скрывается убийца кассира.

– Лидеры сепаратистов готовы объединиться, – продолжил освед. – И у них зародилась опасная идея. Предложено организовать тайную пересылку молодых людей – имеется в виду, из числа патриотов – в Германию и Швецию. Там они поступят на службу в местные армейские части и получат начальное военное образование.

– Для чего? – спросил сыщик, вспомнив, что о том же самом ему говорил в Петербурге барон Таубе.

– Они составят кадр будущей финской армии. Когда пробьет час.

– А когда он пробьет? – насупился русский.

– Когда ваша армия начнет терпеть поражение на полях войны.

– А если не начнет? Если мы победим на полях войны?

Лииканен едва заметно улыбнулся:

– Это маловероятно.

– Отчего вы так думаете? После японского позора русская армия усилилась.

– Германская усилилась еще больше. Я читал в газетах: они закончат мобилизацию на двенадцатый день, а вы только на двадцать шестой. И как будете побеждать?

Лыков стал горячиться:

– Война не исчерпывается мобилизацией. Слабоваты немцы, чтобы одолеть нас. Наполеон тоже пытался, и что вышло? Мы взяли Париж. И Берлин возьмем.

– Вашими устами… – вздохнул Клэс. – Да ладно. Нас рассудит история. А пока знайте: решено готовить военные кадры за границей. Речь идет о сотнях, если не тысячах, молодых людей, преимущественно студентов, которые составят костяк младшего командного уровня: капралы, фельдфебели, взводные офицеры. Старший уровень – штаб-офицеры распущенной финской армии. Они никуда не делись, только немного состарились. Но кадры обученные, многие закончили вашу академию Генерального штаба или Артиллерийскую.

Лыков черкнул в блокноте для памяти, а освед продолжил:

– Упомянутый мной Риекки, тот еще студент, недавно объехал некоторые районы Суоми. А именно те, где решено провести диверсии.

– Диверсии?

– Да. Не сегодня или завтра, а когда начнется война. Этим пряником можно заинтересовать германцев. Риекки осмотрел мосты через Сестру на самой границе, через Черную речку между Райволом и Мустамяками, два моста около Выборга, мост через Кюмень у станции Куовола и мост через бухту Похья. Еще Ланский виадук между Петербургом и Выборгом. Самые уязвимые точки в железнодорожной сети. Если их взорвать, сообщение надолго прекратится. Студент изучил местность, составил кроки, указал посты охраны. А еще ему поручено создать первый этап в Германию для будущих беглецов. Конечный пункт уже выбран – это город Олу на берегу Ботнического залива. Оттуда пароходы отвезут добровольцев в Стокгольм, Кенигсберг или Данциг.

– С властями Германии и Швеции эта инициатива, надо полагать, не согласована? – предположил Алексей Николаевич.

– Нет, это пока лишь проект, пожелания сепаратистов. Швеция еще подумает. А вот тевтоны могут заглотить.

– Клэс, ваше мнение: если тевтоны нападут, чью сторону примут финляндцы?

Лииканен задумался:

– Кто знает… Народ не однороден. Есть активисты, есть пассивисты, а много таких, кому все равно. Лишь бы их не трогали.

– Но активистов все больше? – насел сыщик.

– Да, и спасибо за это скажите вашему царю. Именно он начал отбирать у нас права, дарованные предыдущими государями. Мы мирно трудились, не восставали, как поляки, – и получили афронт. Чего ж вы теперь от нас хотите?

Странный осведомитель, в который уже раз подумал Алексей Николаевич. И продолжил задавать вопросы:

– Идея с переброской молодежи на обучение в Германию тоже лишь проект?

– Да, но Совет старейшин его уже одобрил. Это совет старых активистов, пользующийся уважением в обществе. Туда входят бывший сенатор Эльт, статский советник Гриппенберг, профессора Эрлих и Вестермарк, доктор Цильякус, барон фон Бунсдорф. Решено отослать проект в Стокгольм, в качестве пробного шара.

– Почему не в Берлин? – удивился Лыков.

– В Стокгольме германским послом сидит некто Люциус, германский разведчик под видом дипломата. Он интересуется финскими делами и свяжет Совет старейшин с военными.

– Знакомый господин, – рассмеялся Алексей Николаевич. – Граф Гельмут Люциус фон Штедтен был в Петербурге советником посольства. Кое-как его оттуда выставили, так он в Стокгольме объявился? И в ранге посла?

Но освед шутливый тон не поддержал и продолжил сыпать фамилиями – сыщик едва успевал записывать:

– Год назад отсюда в Берлин уехал Фриц Ветергоф. Был тут мелким чиновником, потом адвокатом в Тавастгусе и проникся идеями сепаратизма. Активист с большим замахом. В Берлине он открыл информационное бюро. Фактически это представительство «Союза свободы», которому поставлена задача наладить связи с германской военной разведкой.

Обратите внимание на двух братьев Мексмонтан. Мауриц – преподаватель фехтования в Александровском университете. Старший брат Николай – полковник в отставке, последний командир Финляндского гвардейского стрелкового батальона. Мауриц – германский агент, а полковник спит и видит, когда у Суоми появится своя армия и он ее возглавит…

В том же университете большим влиянием среди студентов пользуется профессор Гуммерус. Он прямо призывает в своем кругу направить молодежь в военные школы и готовить их к войне за независимость. Ему вторит Вяйнё Кокко, директор банка и ярый сторонник силового решения «финляндского вопроса».

Другой ученый, доктор географии Эдвард Кайла, создал тайное общество «Братья ненависти». Он постоянно встречается с коммерции советником Гольдбек-Леве, немецким консулом в Гельсингфорсе. А этот Леве не столько дипломат, сколько разведчик – он резидент в нашей столице. Кайла у него на связи. Он только что создал «Новое лесное бюро» – вроде бы как обычное коммерческое предприятие. Сидит на Георгиевской улице, в доме номер двадцать пять. На самом деле это будет вербовочный пункт для добровольцев.

Укрывать этих добровольцев поручено доктору Вальтеру Освальду. Он главный врач в здешней психиатрической лечебнице «Камио» и тоже большой патриот. При необходимости выдаст кому надо бумажку, что человек болен и направляется в Германию на лечение. Вот так, Алексей Николаевич. Повторю: это лишь начало. Еще не сеть этапов по переброске горячей молодежи во враждебную вам страну, а только эскиз. Но активисты уже начали выстраивать систему. Кстати, запишите: придорожная гостиница «Осула» на окраине города Кеми выбрана для того, чтобы сделаться главным этапным пунктом маршрута в Швецию. Ее хозяин, Юхо Хейсканен, германский агент.

– Так куда поедут добровольцы – в Швецию или в Германию? – уточнил сыщик.

– Кто примет, туда и поедут. Шведы, скорее всего, не захотят ссориться с Россией, а значит, с Францией и Англией. Зачем? Если случится война, им выгодно сохранить нейтралитет. У них сильная военная промышленность, и продавать оружие они будут обеим воюющим сторонам. Отличная позиция – Швеция озолотится! Но и немцам мешать они тоже не станут. На пароход в Германию в финских портах может сесть любой желающий. А граница со Швецией никак не охраняется. Есть пропускной пункт в Торнео, таможенники смотрят багаж, записывают паспорта… Но достаточно обойти его в километре выше или ниже по реке Торниойоки, и можно спокойно перебраться к скандинавам.

Лыкову пора было уходить. Он убрал блокнот во внутренний карман и попросил вывести его через черный ход. Оказавшись на Судовладельческой улице, сыщик спешно отправился в штаб корпуса. Был уже вечер, и генерал Новиков принял гостя в домашней куртке.

– Что случилось, Алексей Николаевич?

– Вот, Павел Максимович, нужно ваше заключение. Что это за цифры про батареи и воздухоплавательные роты?

Начальник штаба взял блокнот, пробежал глазами абзац и резко спросил:

– Откуда это у вас?

– Лежало на столе у председателя гельсингфорсского отделения «Союза свободы» Каарло Тиландера.

– Сукины дети!!!

– Ваше превосходительство, что это за цифры? Откуда они взяты?

Новиков стал наливаться кровью, но взял себя в руки и ответил:

– Это из «Большой программы по усилению армии». Планы по наращиванию военной мощи в преддверии войны. Совершенно секретный документ!

– Она принята?

– Нет. Военное министерство год ее разрабатывало, я давал заключение. Сейчас программа в Ливадии, лежит на столе у государя, ждет Высочайшего утверждения.

Лыков тоже почувствовал, как кровь прилила к лицу:

– На столе у государя. И на столе у Тиландера!

Новиков прошел к горке, вынул бутылку коньяка и две рюмки. Не спрашивая гостя, налил в обе. Мужчины махнули по рюмке и сели. Оба были подавлены.

– Ваш агент раздобыл?

– Он не мой, а контрразведывательного отделения ГУГШ.

– Но его передали вам на связь?

– Да, – лаконично подтвердил сыщик. Он не собирался выдавать личность агента генералу. У того есть свои контрразведчики в корпусе, жандармская команда Свеаборгской крепости, Финляндское жандармское управление. Новиков почувствовал это, но стал уточнять:

– Он не сказал, как мог попасть к финнам документ?

– Его принес некто Эско Риекки, студент университета и активист движения. Он негласный староста землячества Южной Эстерботнии. Риекки дружит с каким-то молодым офицером из вашего штаба. У офицера, похоже, длинный язык – надо бы укоротить.

Павел Максимович подошел к телефонному аппарату, снял трубу и попросил соединить его с номером сорок один сорок четыре. Сказал через плечо сыщику:

– Сейчас я вызову сюда полковника Еремина, пусть примет меры.

Еремин возглавлял жандармов в Великом княжестве Финляндском. Он считался выдающимся разыскником, долго руководил Особым отделом Департамента полиции и был переведен в Финляндию всего два месяца назад.

Полковник явился через четверть часа. Увидев Лыкова, он обрадовался:

– И вы здесь, Алексей Николаевич! Я знал, что у вас поручение от Маклакова, и хотел встретиться, узнать, не нужна ли наша помощь.

– Вот и встретились, Александр Михайлович. Тут такое дело…

Генерал-майор и статский советник изложили полковнику суть произошедшего и показали выписки из секретной программы. Жандарм выслушал, записал фамилии и резюмировал:

– Про Тиландера мы знаем, вот только подобраться к нему не можем. А вы, значит, подобрались?

– Не я, а агент Ерандакова.

– Передайте его мне, а? Позарез нужен!

Лыков только молча покачал головой. Полковник хмыкнул и продолжил:

– А вот про Риекки я слышу впервые. Хорош студент – собирается взрывать мосты. Взять бы его и к ногтю! Как вошь.

Новиков зло спросил:

– А основания для этого у вас есть? Нет? Так я и думал. Тогда нечего воздух сотрясать, займитесь лучше делом. Найдите мне того офицера, который снабдил студента секретными данными.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – почтительно ответил жандарм. Хотя он и не подчинялся военному ведомству, но как человек опытный понимал, что генерал прав. Утечку сведений нужно было срочно остановить.

Штабист, жандарм и сыщик просидели около часа, размышляя, как им обнаружить болтуна. А может, и кого похуже… Еремин привычно жаловался на трудности работы во враждебной среде, где все в сговоре против русских.

– Следить за Риекки нет никакой возможности. В университет мой филер не войдет – его сразу вычислят. На улице за ним ходить тоже не получится – быстро засветится. Переписку взять под наблюдение – так все почтовики финляндцы и своего не выдадут. И что прикажете делать?

Решено было заходить со стороны русского информанта. Офицеров в штабе не так много, их контакты с местными филеры как раз могли отследить. Лыкова удивило другое: ни одной из фамилий, что сообщил Клэс Лииканен, главный жандарм не знал! Ни братьев Мексмонтан, ни врача Освальда, ни банкира Кокко, ни географа Кайла. Правда, он тут без году неделя, но все равно это говорило о плохой агентурной работе управления.

У себя в номере статский советник оказался в полночь. И сразу заметил, что в его вещах кто-то рылся. Он решил не спускать, позвал коридорного и устроил ему сильную распеканцию. Тот, конечно, отпирался и разводил руками, но сыщик пригрозил ему знакомством с генеральным криминал-комиссаром Кетолой.

– Чтоб больше не было! – закончил он урок бдительности.

Засыпая, Алексей Николаевич успел подумать: с чем завтра Юнас вернется из Улеаборга?

Глава 8

Бобыль

Кетола пришел в управление полиции к семи часам утра, прямо с поезда. И велел немедленно вызвать Лыкова с помощником.

Вихтори и Алексей Николаевич явились одновременно. Комиссар сидел с серым от усталости лицом. Кивнул вошедшим на стулья и с ходу заговорил:

– Выяснил я, как зовут эту сволочь. Антти Туоминен. Он бобыль.

– Понятно, – отреагировал Коскинен. Но Лыков потребовал пояснений – ему слово бобыль ни о чем не говорило.

Юнас начал терпеливо и издалека:

– Финляндия не всегда была сытой и обеспеченной, как сейчас. В тысяча восемьсот шестьдесят шестом году случился неурожай и продолжился до шестьдесят восьмого. Мы называем это время «Бедственные годы». Власти оказались не на высоте – никто не ожидал, что недород случится три лета подряд. Сенат слишком поздно выделил деньги для закупки зерна. Тянул до последнего и довел страну до катастрофы. Тогда умерло от голода девяносто четыре тысячи человек. Ужас и мрак… В некоторых местностях не выжила треть населения. Толпы истощенных людей ходили в поисках подаяния, разнося при этом инфекции и повышая смертность. После тех бед осталось много сирот. Они выросли, и многие пополнили разряд бобылей. Которые, следует пояснить, и до этого были особой кастой, почти сословием…

– Скорее социальной группой, – неожиданно поправил начальника кандидат на классную должность.

– Ну, пусть так. Бобыли сродни вашим бродягам – они не имеют семьи, дома, особой ответственности и легко меняют место жительства. Все имущество такого человека – котелок, кахви-панку… э… по-вашему кофейник. Еще одеяло. И он шляется налегке, где ему вздумается. Нанимается в батраки к хозяину и работает, пока не надоест. Иногда переходит из бобылей в тропари. Берет землю в аренду и строит себе… как, Вихтори?

– Хибару.

– Да, ее. Таких у нас называют мёкитупалайнен, то есть «имеющий избу на горе». Потому что арендаторы, как правило, ставят свой дом на пригорке. Или еще у нас есть понятие «лойнен», что значит «гость». Обычно это безземельный крестьянин, который входит в семью богатого хозяина, подчиняясь его правилам. Отрабатывает ночлег и пропитание трудом в самую горячую пору, потом уходит…

Наш злодей как раз из таких кочевников. Он остался круглым сиротой в «Бедственные годы», вырос в приюте и ожесточился сердцем. В первый раз Антти сел в колонию для малолетних преступников за то, что ударил ножом воспитателя. Ему исполнилось тогда всего тринадцать лет – а уже был звереныш. Дальше – больше. Пойка[42] вырос и вскоре попал во взрослую тюрьму за очередную ножовщину. Привык все вопросы решать пуукко. Кличку ему дали – Бобыль. Потому что он уже тогда не желал ни дома, ни семьи. Сейчас Туоминен – настоящий зверь, он очень опасен и невиданно, по нашим меркам, жесток. Убивает там, где это и не нужно, где можно просто отнять вещь, кошелек, но не жизнь. Видимо, ему просто нравится лить кровь.

– Где сейчас Туоминен, известно? – не удержался Лыков.

Кетола проигнорировал его вопрос и продолжил:

– В тысяча девятьсот восьмом году Бобыль ограбил и зарезал пожилую семейную пару. Его поймали и посадили в Абоскую каторжную тюрьму.

– Оттуда больше всего побегов, – сообразил Вихтори.

– Да, он сбежал из нее через два года, задушив надзирателя. Переоделся в его форму и вышел за ворота. Ловкий парень… С тех пор Антти Туоминен стал как призрак. Он где-то скрывается, потом выныривает оттуда, совершает преступление и вновь прячется. Полиция приписывает ему полтора десятка разбоев и шесть человеческих жизней. Так было до нынешнего лета. Теперь ясно, по почерку, что именно Бобыль убил мать с дочкой в Улеаборге и сторожа здесь, в кондитерской. А потом кассира Раутапяя. Забрал триста тысяч рублей и снова исчез.

– А записка, что кассир убит за то, что не хотел дать денег на партизанское движение? – спросил кандидат на должность.

– Уловка, как и предположил Лыков.

– Значит, мы возобновляем дознание?

– Да. Вопрос только в том, с чего начать, – сердито ответил Кетола. – У Бобыля где-то имеется очень хорошее убежище. Три года найти его не можем!

– Я выезжаю в Абоскую тюрьму, – заявил статский советник.

– Зачем? Вчера я там был, расспрашивал сокамерников. Пусто.

– А ты им предлагал денежную награду, если дадут след?

– Как я мог обещать? – еще более сердито ответил главный столичный сыщик. – Это только ты можешь давать такие обещания.

– Вот для этого я и поеду на каторгу, – спокойно пояснил Лыков. – Организуй, чтобы меня там приняли и помогли. Осведомление в камерах имеется?

– Должно быть.

– Тогда полный ход, как говорил покойный Благово, мой учитель, в прошлом морской офицер. Чего сидим?

Кетола морщился и тянул время. Алексей Николаевич тоже решил рассердиться:

– Эй, финский Путилин! Ты хочешь поймать убийцу или нет?

«Путилин» поднял на него затравленный взгляд:

– Если ты возьмешь его живым, он начнет рассказывать, кто нанял его отобрать деньги у беглого кассира.

– Может, начнет, а может, и промолчит на сей счет. Боишься за своих друзей-активистов? Ты же сам и будешь его допрашивать, а меня и близко не подпустишь.

Комиссар долго молчал, потом промямлил:

– Вы здесь творите, что хотите. Генерал-губернатор Зейн может, к примеру, дать приказ посадить Туоминена в вашу военную тюрьму. И допрос его поручить статскому советнику Лыкову. Что мне тогда делать?

Командированный понял, что пора объясниться. И он начал, не смущаясь присутствием свидетеля в лице Вихтори:

– Юнас, ты же меня знаешь не первый год. Я хоть и служу короне, но не оголтелый русопят. И симпатизирую вам, вашему трудолюбивому народу…

На этих словах Коскинен фыркнул и согнулся пополам:

– Ой, не могу! Этих пьяниц и драчунов вы называете трудолюбивым народом? Матерь Божия…

Старшие переглянулись и тоже расхохотались. Лыков дал помощнику отсмеяться и примирительно заявил:

– Нет народов плохих или хороших, все примерно на одну колодку. Пьяниц у вас, признаться, с избытком. Ну а у нас меньше, что ли? Так я продолжу. Не хочу я вам зла, господа суомцы. И обещаю согласовывать свое дознание с вами. Мне надо выполнить приказ министра, вернуть в Россию деньги. Самого вора уже жарят на сковородке в аду, он ускользнул от наказания, сбежав на тот свет. А деньги верните. Они не ваши, а Алексея Васильевича Смирнова. На этой позиции мы можем договориться?

Кетола покосился на кандидата и подтвердил:

– Можем. Считай, уже договорились.

– Телеграфируй в Або. Пусть подготовят тех, кто сидел с Бобылем в одной камере или проходил с ним по одному делу.

– Вихтори возьми с собой, – то ли приказал, то ли попросил комиссар.

В Финляндии имелось всего две каторжных тюрьмы – одна в Гельсингфорсе, вторая в Або. Столичная вмещала примерно 470 арестантов, которые сидели в 350 одиночных камерах и 2 общих. Абоская каторга рассчитана была на 800 мест, и они редко пустовали. Тюрьмами в Великом княжестве ведало собственное Главное тюремное управление. Оно подчинялось Экспедиции юстиции Хозяйственного департамента Сената.

До 1848 года преступников, подлежащих смертной казни и помилованных по монаршему милосердию, ссылали пожизненно в Сибирь. Потом ссылать перестали; убийцы отбывали бессрочную каторгу у себя дома, а именно в Або. Караул там был сильнее, чем в столичной тюрьме, но побеги случались регулярно.

Статский советник и приставленный к нему кандидат на классную должность прибыли в город на поезде, затратив на дорогу пять с половиной часов. Они остановились в гостинице «Гамбургер Берс» на Рыночной площади. Лучшая в городе! Вихтори сначала с непривычки стеснялся богатых интерьеров и высоких цен. Но Лыков платил за все не моргнув глазом, и помощник скоро привык и даже вошел во вкус. Ну совсем как Азвестопуло…

Приезжие позавтракали, немного отдохнули с дороги. Потом явились в полицейское управление на Николаевской площади, представились полицмейстеру и получили письменное разрешение на посещение тюрьмы.

Лыков, как всегда в командировке, жаждал осмотреть новый для него город. Русские трижды брали Або: в 1318-м, 1713-м и 1742 году. И всякий раз возвращали шведам по мирному договору. Наконец в 1808-м Або взяли в четвертый раз и уже оставили себе. Он был столицей Великого княжества до 1819 года, когда управление перенесли в Гельсингфорс. Сейчас в Або (финны произносили его как Обу) проживало сорок тысяч человек. Статский советник пытался попасть в старый замок еще до посещения узилища, но помощник его одернул: делу время, потехе час.

Каторжная тюрьма находилась на краю города, на высоком гранитном холме Какола. Дорога наверх шла зигзагами. Когда извозчик высадил седоков, сыщик осмотрелся. Любопытное место… На южном склоне раскинулись сад и огород. На северном виднелись каменоломни. На западе открывался вид на море, а на востоке – на город. Рядом притулилась губернская срочная тюрьма, она была выстроена в форме креста, как и в Выборге.

Каторга представляла собой квадрат из трехэтажных гранитных корпусов со стороной семьдесят саженей. Но восточная сторона имела четыре этажа – там помещались рабочие мастерские и одиночные камеры. В трехэтажных пряслах расположились баня, прачечная, пекарня, квасоварня и кузница, а также камеры ночного разъединения.

Все это полицейские узнали от встречавшего их помощника смотрителя. Вихтори служил переводчиком. Тюремщик рассказал, не сходя с места, о порядках в тюрьме. Лыкова удивила стоящая посреди двора паровая машина с колодцем. Арестанты не тратили силы на подъем воды с глубины, это было механизировано! В России подобная забота о сидельцах не практиковалась…

Еще бросились в глаза водосточные трубы: они были густо оплетены колючей проволокой – от побегов.

После лекции гости отправились к смотрителю. Кетола сделал свое дело – тот уже знал, зачем к нему пожаловали из столицы. Полный, с розовым лицом, смотритель сказал по-шведски:

– Вам нужен арестант Калеви Инкинен. Приятель Антти Туоминена, они вместе убили семью садовника в городке Нодендаль, это в семнадцати километрах от Обу по реке. И сели вместе, на один срок – пятнадцать лет. Только Антти сбежал, а Калеви до сих пор сидит.

– Что же Бобыль не взял товарища с собой? – поинтересовался русский.

– А тот сел в карцер как раз в день побега. Но они были как два брата, хотя Калеви – простодушный дурак, а Антти очень хитер. Очень.

Смотритель поколебался, но добавил:

– У меня к вам просьба. Если вы поймаете Бобыля, дайте ему в ухо от моего имени. Весьма обяжете.

– Договорились. Пусть ваш тугодум поможет, даст подсказку, где искать его хитрого приятеля. Думаете, они как-то общаются?

– Наверняка, – сообщил смотритель. – Арестантскую почту еще ни в одной тюрьме не сумели упразднить. Кто-то посылает Инкинену с воли передачи через подставных лиц. Думаю, это Антти.

– Давайте попробуем разговорить молодца. Я могу предложить ему деньги, и немалые, если он окажет содействие.

– Да, комиссар Кетола мне телефонировал, я в курсе. Попробуйте. Деньги любят все, даже дураки.

Сыщики отправились в допросную. Вскоре туда привели подельника убийцы. Он совсем не походил на финляндца: прямые черные волосы, нос картошкой, толстые губы, как у эфиопа… Калеви был одет в арестантскую форму: куртку и штаны синей пряжи с белыми полосами, синий жилет, суконную фуражку. К удивлению Лыкова, Инкинен оказался закован в особые кандалы, применявшиеся только в финских тюрьмах. На шее его было закреплено железное кольцо. От него по груди спускались цепи в палец толщиной и крепились к железному поясу. От пояса короткие цепи шли к рукам в очень толстых наручниках, а длинные – к ножным кандалам. Весила вся конструкция больше пуда!

– Он опять провинился? – спросил статский советник у надзирателя.

– Да, я привел его из карцера. Этот человек очень агрессивен, бросается на других арестантов.

– Снимите с него цепи, – попросил Алексей Николаевич. Но тюремщик отказался – он готов был сделать это лишь по приказу смотрителя.

Инкинен угрюмо глядел исподлобья на незнакомцев. Лыков поинтересовался у своего помощника:

– Калеви – это вроде финская транскрипция имени Николай?

– Точно так.

Не предложив арестанту сесть, русский заговорил, а помощник переводил:

– Николай! Ты недавно сказал комиссару Кетоле, что не знаешь, как найти Антти Туоминена. Я сообщу тебе новость: мы готовы заплатить за сведения о его местоположении. Большие деньги – до двадцати тысяч марок! Ты ведь рано или поздно выйдешь из тюрьмы, деньги тебе пригодятся.

На туповатом лице каторжника мелькнул интерес. Он переспросил:

– Двадцать тысяч?

– Да. Наличными, они будут храниться у начальника тюрьмы, ждать твоего освобождения.

– За то, что я укажу вам, где искать Бобыля?

– Да. С тем условием, что мы его отыщем, а вместе с ним и сумму, которую он взял у убитого им кассира Раутапяя. Именно из этой суммы и последует награда. Если денег не будет, не будет и награды. Я предлагаю тебе честную сделку.

Инкинен набычился:

– Честная сделка – обещать деньги за предательство друга…

Какое-то время все трое молчали, потом каторжник заключил:

– Мне надо подумать.

– Долго будешь думать?

– До завтра. Хорошо бы еще с меня сняли железо – так легче думается.

Лыков ответил:

– Я поговорю со смотрителем, но решает он, а не я.

Калеви отправился обратно в карцер, а сыщики пошли к смотрителю. Алексей Николаевич сказал:

– Снимите с него, пожалуйста, кандалы. И верните в обычную камеру. Он наверняка попытается связаться с напарником. Тут вам главное не промахнуться. Если перехватите письмо и мы с его помощью изловим негодяя, денежная награда ждет вас, а не Инкинена.

Толстяк чмокнул губами:

– Куплю моторную лодку и стану ездить на рыбалку…

Сговорились они, что ли, с этими лодками, подумал сыщик. Кетола о ней мечтает, теперь смотритель…

Приезжие вызвали из приемной таксомотор и спустились вниз. Алексей Николаевич сразу запросился в замок, где был устроен исторический музей. Город Або – один из старейших в Финляндии, его основали во второй половине XII века, и экспозиция музея оказалась весьма любопытной. Обойдя ее, русский с финном отправились на прогулку. Они истоптали две главных улицы: Эрикскую и Замковую, полюбовались набережной реки Ауры, по мосту перешли на другой берег и осмотрели кафедральный собор и памятник Петру Браге. Собор построили в XIII веке, и Алексей Николаевич, любитель старины, получил удовольствие от экскурсии. Еще туристы поднялись к обсерватории и насладились видом сверху. Лыкова удивило большое количество деревянных зданий – совсем как в русской провинции. А вот абоские тротуары ему не понравились. Они были не асфальтированы, а вымощены булыжником. И если для мостовых это приемлемо, то для пешеходов неудобно. Командированный чуть не стер себе все каблуки об гранит…

Погуляв по левому берегу Ауры, гости сели у Каменного моста на прогулочный пароход. За двадцать пять пенни их довезли до живописного дачного острова Рунсала с большим парком. Остров был соединен с городом длинным мостом, и помощник предложил шефу высадиться на Рунсала и прогуляться обратно пешком. Но статский советник закапризничал – жалко было каблуков. Они сошли с парохода на главной пристани у Чепмансгатан и еще немного пошатались по главным улицам.

Вихтори подал идею залезть еще на одну скалу, на которой выстроили художественный музей. Но Лыков уже нагулялся и решил иначе:

– Айда в ресторан, выпьем водки. Ну ее, эту живопись.

Ужинали они напротив своей гостиницы, в ресторане отеля «Феникс», на той же Рыночной площади. Перед сном неспешно прошлись по Русской Церковной улице и пораньше легли спать. Что-то им приготовил завтрашний день?

Утром сыщики долго собирались, пили кофе, листали иллюстрированные журналы. Смотреть в маленьком городке им было уже нечего, а из тюрьмы все не звонили. В обед статский советник сам набрал смотрителя. Тот ответил:

– Я убежден, что Инкинен никакого письма не послал. Мы смотрим за ним в оба глаза.

– Зачем же он тянет время?

– Трудно заглянуть в голову дурака. Вы думаете, я не хочу получить денежную награду? Еще как хочу. Но…

Вечером, когда Лыков уже извелся от скуки, он поехал в каторжную тюрьму. Вызвал Калеви – тот был без кандалов – и спросил:

– Что надумал? Говори быстро, у меня мало времени.

К его удивлению, арестант ответил:

– Антти прячется у своей любовницы. Фрэдсгатан, дом в самом конце, возле железной дороги портовой ветки. Последний по правой стороне, если идти от вокзала. За домом пустырь, кусты и кучи щебенки, он ходит этой дорогой через заднюю дверь. Перекройте ее.

– Ты правду говоришь? – усомнился статский советник.

– Двадцать тысяч марок – большие деньги, я хочу их получить.

Сыщики опять вызвали таксомотор и вернулись в «Гамбургер Берс». Вечерело, оставался час до темноты. Они проверили оружие, посовещались. Лыков сказал:

– Слишком легко он сдал товарища. Что-то здесь не то.

– Деньги… – напомнил Вихтори.

– Да, это серьезный довод. Ну, пойдем. Ты перекроешь заднюю дверь, я войду с улицы. Будь наготове!

У обоих даже мысли не возникло позвать на помощь местную полицию.

Они разделились на углу Лазаретной улицы. Коскинен свернул к полотну железной дороги и ускорил шаг. Алексей Николаевич неспеша фланировал по Фрэдсгатан, приближаясь к крайнему дому. Вдруг боковым зрением он увидел, как параллельной улицей в ту же сторону быстро прошагал высокий сутулый мужчина. Сутулость его была какая-то неестественная, напускная. С помощью подобной уловки долговязые преступники пытаются скрыть свой рост… Например, бандит Васька Туров по кличке Истукан любил так делать. Вдруг это он? Но сыщик отогнал эту мысль. Туров получил бессрочную каторгу десять лет назад и убыл на Сахалин. Откуда ему взяться в Або?

Тем не менее торопливость незнакомца Лыкову не понравилась. Он вынул браунинг и дослал патрон в патронник. Хотел убрать пистолет в карман, как вдруг из-за угла на него выскочил сутулый. В руках у нападавшего был большой револьвер. Только из-за того, что сыщик не успел убрать оружие, он нажал на курок первым. Две пули впились незнакомцу в грудь, тот повалился на спину, суча ногами.

Держа пистолет наготове, Алексей Николаевич сделал к лежащему шаг, но тут за его спиной раздались выстрелы. Горячо чиркнуло над самым ухом, другой свинец распорол ткань на плече. Не мешкая ни секунды, статский советник рыбкой нырнул вниз, на лету перевернулся на спину и уже лежа открыл ответный огонь. Враг был в пяти саженях от него. Попасть Лыков не попал – из его положения сделать это было очень трудно. Однако выстрелы отпугнули противника. Тот метнулся за угол, послышались шаги – неизвестный удирал в подступающую темноту.

Сыщик поднялся, отряхнулся. Желания догонять неизвестного беглеца у него не было. Шестой десяток, пора остепениться… Хотя почему неизвестного, подумал он. Конечно, в спину ему стрелял Антти Туоминен. Счастье, что не попал. А в засаду их заманил тупой подельник Инкинен. Вишь ли, тупой, а провел полицейских весьма ловко. Значит, он успел списаться с товарищем, а тюремщики этого не заметили. Повезло…

Тут от насыпи прибежал наконец Вихтори и закричал:

– Алексей Николаевич, кто стрелял? Вы наскочили случайно на Бобыля? Это он лежит?

– Нет, Бобыль атаковал меня сзади, пока я бился с его сообщником. Посмотри, что у меня на плече?

Финн подошел, потрогал:

– Пуля как бритвой рассекла. Ну и ну…

Они подошли к лежащему – тот был мертв. Лыков рассмотрел лицо и присвистнул:

– Да ведь это и впрямь Истукан!

– Какой истукан?

– Бандит Васька Туров. Он же должен сидеть в каторге.

Раздались свистки, прибежали констебли, а вскоре прибыли и местные сыщики. Алексей Николаевич написал по-русски объяснение и был отпущен в гостиницу. Он чувствовал опустошение. Голова раскалывалась, руки подрагивали. Едва-едва избежал смерти… Купился как дурачок. Поверил низколобому уголовнику, приперся на край города, отослал помощника, остался один, и на него напали с двух сторон. Ай да финские фартовые!

В итоге Лыков и Коскинен сели на ночной поезд и уехали обратно в Гельсингфорс. Там командированный связался с Департаментом полиции. Оказалось, что Туров вышел на свободу по амнистии, как ополченец, защищавший Сахалин. И вот вынырнул в далеком Або, чтобы принять две пули от своего старого недруга. Сколько же еще сообщников у Туоминена? Ясно, что он хитер и опасен. Лыков охотится на него, а он – на Лыкова. И едва не добился успеха.

Глава 9

В шхерах

Они высадились на необитаемый остров Лонгхольм вдвоем: штабс-капитан Насников и поручик по Адмиралтейству Самодуров. Сухопутного моряка звали заковыристо: Лактион Тертиевич. Он был высок, молчалив и весьма неглуп. Поручик числился в службе охраны рейдов Свеаборгского порта, а на самом деле служил в контрразведке Балтийского флота. Офицеры были одеты в кожаные шведские куртки без погон, на ногах имели железные «кошки» для лазания по скалам, на поясе – револьверы. Бесполезные в горах сабли они сняли еще на посту связи.

Контрразведчиков доставил на остров моторный бот Первой минной дивизии. Двое нижних чинов – экипаж бота – остались при нем, а офицеры полезли наверх. По пути они присматривались и скоро обнаружили следы чужого присутствия.

Внизу у заливчика, удобного для причаливания, тек ручей с чистой водой. А сверху к нему вела утоптанная тропа. Возле самого ручья Насников обнаружил тщательно затоптанный пепел от папирос и указал на него поручику. Тот опустился на колени, понюхал и сказал:

– Германские. У финнов они слабее, а русские пахнут не так грубо.

Пришлось вынуть револьверы и говорить вполголоса. Офицеры двинулись по тропе на вершину скалы.

Остров Лонгхольм входил в архипелаг Корпо. Тот насчитывал более пяти тысяч островов и островков, большинство из которых представляли собой торчащие из воды скалы. Но эта скала была особенной. Высокий утес круто обрывался к западу и был густо укрыт соснами. Невдалеке лежал остров Люм с постом службы связи и радиостанцией флота. Люм прикрывал фарватеры для военных кораблей на пути из Або в Оланд. А Лонгхольм, расположенный в стороне, вроде бы не представлял особого интереса. Однако, поднявшись до половины скалы, контрразведчики поразились. Уже отсюда были видны все окрестности на много миль вокруг. И фарватер на Або, и лоцманская станция на острове Чиллинге, и пост острова Люм, и острова Бьёркё и Нэтэ, фланкирующие секретные фарватеры. В бинокль можно было разглядеть, как боты лоцманской и маячной службы занимаются обвехованием банки. Местных лоцманов выгнали, чтобы они не передавали карты германским агентам. Власти заменили финнов на русских и успокоились. И что? Посади наверху своего наблюдателя, и узнаешь все секреты. Как могли оставить без надзора такой удобный пункт?

Офицеры карабкались наверх и переговаривались шепотом. Оба были возмущены допущенным легкомыслием. Коронный ленсман прихода Корпо послал в штаб корпуса три донесения о подозрительной пропаже овец на Лонгхольме. Бывший прапорщик упраздненных финляндских войск проявил служебное рвение во вред своему народу – а штабисты Двадцать второго корпуса над ним посмеялись. Абоские шхеры – стратегически важный район. Если немцы решат высадить десант, то здесь самое удобное место. Военные фарватеры, по которым безопасно могут пройти даже линейные корабли, – большая военная тайна. Их регулярно проверяют – не появились ли новые камни или мели. В случае войны створные знаки снимут, и противник не сможет ими воспользоваться. А тут идеальный наблюдательный пункт.

Самодуров подлил масла в огонь:

– Пеленгатор Ренгартена показывает, что отсюда идут частые выходы в эфир. Точное место он указать не может, увы. Но радиотелеграфист Выборгской крепостной станции Савченко изобрел собственный аппарат для пеленгования. Если нацелить два его аппарата крест-накрест, то они укажут местонахождение вражеской рации. Я подал рапорт по команде с просьбой прислать сюда Савченко с его приборами, но начальство тянет время.

– Если мы сейчас поднимемся на самую вершину, нас могут встретить свинцом, – заговорил о другом Насников. – Зря мы не взяли с собой матросов.

– А, была не была, – отмахнулся поручик. – Стрелять в русских офицеров – висельное дело. Не думаю, что германские шпионы на это решатся. Бежать им некуда, кругом море. Сколько их может быть? Двое, максимум трое. Сдадутся как миленькие.

И они полезли дальше. Через полчаса контрразведчики поднялись на вершину. Макушка скалы оказалась расчищенной от сосен, спиленные стволы лежали тут же. Они укрывали выдолбленное в скале логово со следами пребывания людей. Пустые консервные банки, окурки, клочья немецкой газеты… Невдалеке нашлось что-то вроде отхожего места.

Осмотр вершины убедительно доказал, что тут находился не только наблюдательный пункт, но и радиостанция. Она была спешно снята. Второпях шпионы забыли колено складной мачты, топор и рулон медной проволоки.

Штабс-капитан укладывал находки в заплечный мешок, когда его окликнул поручик:

– Олег Геннадьевич, смотрите!

Он указывал на кучу окурков возле ямы. Один из них дымился.

– За мной, – приказал Насников. – Они не могли далеко уйти!

Офицеры обежали макушку и обнаружили вторую тропу, которая уходила вниз по западному склону. С револьверами наготове они стали спускаться. Из-под сапог покатились к морю камни, и оттуда послышалось приглушенное «Доннерветтер!». Контрразведчики поднажали, но, когда оказались уже около воды, грянул выстрел. Пуля выщербила валун рядом с Самодуровым.

– У них винтовка, – присел тот, хватая ртом воздух. – Зря мы не взяли матросов.

– Как быть, Лактион Тертиевич? Может, вы подержите тропу под прицелом, а я обойду сбоку?

– Что вы сделаете со своим наганом против «маузера»?[43] Они вас не подпустят, прикончат на расстоянии.

– Предложите другой вариант, – огрызнулся штабс-капитан.

Поручик приподнялся над выступом и сразу нырнул обратно. И вовремя – еще одна пуля просвистела над их головами.

– Бесполезно. У них там подводная лодка.

– Как лодка?

Насников отодвинулся далеко в сторону и тоже высунулся. Он увидел серый корпус подводной лодки в ста саженях от уреза воды. К ней быстро приближалась шлюпка с тремя пассажирами. Один сидел лицом к берегу и держал его на прицеле. Шансов остановить шпионов не было никаких…

Спустя пять часов контрразведчики пили чай на посту Второй минной дивизии и рассуждали. Самодуров говорил:

– Рядом с Лонгхольмом лежат два острова: Лэмпершэ и Гюльтэ. Они обитаемые, но живут там местные лоцманы. Бывшие. Те самые, которые уволились со службы, когда ее передали в подчинение русским властям. Они все поголовно ненавидят имперскую власть и охотно помогут германским шпионам. Наверняка местные знали о радистах. И не только знали, но и помогали, укрывали. Удивительно, что коронный ленсман сообщил о пропаже овец русскому командованию. Если бы он промолчал, мы бы так и не узнали о наблюдательном пункте на Лонгхольме. Но, полагаю, ленсман же и предупредил немцев. Уж больно вовремя к ним приплыла подводная лодка, ее явно вызвали по рации. И нашим, и вашим…

– Для работы искрового телеграфа нужна динамо-машина, – напомнил штабс-капитан. – Где они ее взяли? Привезли с собой?

– Да. Сейчас есть переносные.

– Почему пеленгатор не выдал местоположение вражеской станции раньше?

Поручик пояснил:

– Радиотелеграфисты засекли сигналы как раз при помощи пеленгатора Ренгартена. Но сочли, что это наша станция с острова Люм. Она неподалеку, легко ошибиться.

На этих словах раздался телефонный звонок. Самодуров снял трубку, выслушал сообщение и поднялся:

– Поехали в приход Паргас. Это в пятнадцати верстах отсюда.

– А что там случилось?

– В кофейню зашел незнакомый человек и расплатился золотой двадцаткой. Хозяин сроду не видал такой крупной монеты и вызвал констебля. Мужчину арестовали. Нашли пистолет «манлихер» и блокнот с шифром. Он пробирался в Гангё!

– Хотел сесть там на германский пароход, – подхватил Насников. – Едем!

Однако они опоздали. Когда офицеры примчались в Паргас на военном моторе, пленника уже и след простыл. Констебль с виноватым видом пояснил, что тот выломал решетку на окне и сбежал, пока полицейский отвлекся на случившееся неподалеку происшествие. Но осмотр окна показал, что рама с решеткой были выломаны с улицы, а не изнутри. Видимо, сепаратисты решили спасти германского агента, но в спешке не продумали свои показания.

Штабс-капитан Насников арестовал констебля и доставил в Гельсингфорс. А что толку? Было уже поздно – вражеский радиотелеграфист исчез.

Глава 10

Тупик

Наступил октябрь. Алексей Николаевич прижился в Гельсингфорсе. По утрам он ходил к «ковшу» у Торговой площади, смотрел, как рыбаки продают только что пойманный улов, и нюхал невыносимо резкий рыбный запах. В обед ел гороховый суп с сосисками или сливочный с лососем. Полюбил гречневые оладьи. Изучил все виды салаки. Сплавал на пароходе на острова. И даже посетил тюремный музей на Поясной, в губернской тюрьме, и музей под открытым небом на Фёлисэне с его коллекциями родиноведения.

Дознание буксовало. Сыщик ждал звонка от Марченко, других идей в голову не приходило. Злодей едва не убил его – помогли наступившие сумерки и слабые нервы Антти. Он мог подойти к русскому и выстрелить в затылок в упор, но поторопился. Где теперь искать негодяя?

Генеральный комиссар вроде бы тоже искренне хотел поймать убийцу. Лыков вполне допускал, что он выполнял задание активистов. Пусть так, главное, что их цели на сегодня совпадали. Но бандит оставался неуловим.

Наконец сыскная полиция накрыла притон в предместье Германстад на краю города. Там собирались воры и пили килью – адскую смесь пива со спиртом. Стакан такого пойла валил с ног быка. Кетола вцепился в добычу, будто что-то почуял своим профессиональным нюхом. Арестованные воры знали Туоминена, но пока молчали. Алексей Николаевич просился на допросы, но Юнас отказывал. Видимо, хотел заработать награду. Черт с ней, пусть получит – был бы толк.

В очередной присутственный день телефонировал Насников и пригласил статского советника к генералу Новикову. Лыков пришел и застал цвет местной контрразведки. Кроме Олега Геннадьевича, в комнате присутствовали поручик от Адмиралтейства Самодуров и подполковник Казанцев. Генерал был не в духе. Он читал офицерам лекцию о грядущих событиях:

– Вступит Швеция в войну с Россией или нет? Адмирал Эссен, командующий морскими силами на Балтике, считает, что вступит. Скандинавы захотят воспользоваться ситуацией и вернуть то, что мы отняли у них сто четыре года назад. Германия их к этому подталкивает. Черт бы с ней, со Швецией. Ее армия недостаточно сильна, чтобы воевать с нами. Но ведь часть наших сил отвлекут! Мы, военные, кто способен размышлять, понимаем одно: Петербург слишком близко к Финляндии. Если немцы перенесут войну сюда, столица окажется в опасности.

– Перенести войну в Великое княжество можно, только высадив десант, – уточнил Казанцев.

– Так они и высадят.

– Сомневаюсь, ваше превосходительство. Балтийский флот силен, лоцманская служба в наших руках. Забросаем фарватеры минами так, что ни одна лайба не пройдет.

Но генерал продолжил лекцию:

– Шведы напуганы планами России по железнодорожному строительству. Мы сейчас проектируем сразу три новых линии от Белоострова к Ботническому заливу. Почитайте их газеты, там крик стоит: «Россия надвигается на Скандинавию! Германские братья, остановите нашествие!» Брошюра о наших захватнических планах издана тиражом пятьдесят тысяч экземпляров и продается во всех зеленных лавках.

– Она напечатана на немецкие деньги, – подал голос Самодуров.

– Конечно, – согласился с поручиком генерал-майор. – Но ведь верят. Шведы до сих пор считают Финляндию своей территорией. А себя – правящей здесь нацией. Остатки барских наклонностей шведов, третирующих финнов как низшее сословие, раздражают коренной народ. Помните, как те называют суомцев? «Умные белки»! Будь наше правительство умнее, давно вколотило бы между ними клин, к пользе России. Разделяй и властвуй! В Гельсингфорсе тех и этих половина на половину, а в Вазе, например, шведов – семьдесят пять процентов населения! В Або – сорок. Финны их потихоньку теснят отовсюду, и взаимная неприязнь сильна. Но в Петербурге заняты другими делами. И в результате здешние договорились под девизом «Два языка, две народности, но один дух». Если немцы высадят десант, а Швеция поддержит его с суши, мало не покажется. Финляндцы восстанут! Пусть не все три миллиона, пусть сто тысяч, но в лесной и озерной стране партизаны будут очень эффективны. А мы словно нарочно дразним аборигенов, обижаем придирками и растим себе опасных врагов.

– Прикажете идти у них на поводу? – ни с того ни с сего взъелся вдруг подполковник Казанцев. – Я знаю оба языка, ежедневно читаю газеты и вижу, как растет в них накал. Людей провоцируют на сопротивление. Народ-то небольшой, а гонору как у поляков. Все русское плохо, мы как нация стоим намного выше, почему тогда должны подчиняться? Долой ярмо!

Павел Максимович не стал спорить:

– Увы, национальное чванство свойственно не только великим державам. Финляндцы – молодой народ в стадии самоосознания и легко скатываются от законной гордости за свои успехи к высокомерию и шовинизму. Это в свою очередь раздражает русских. Как быть? Искать разумный баланс интересов. Вот вы, Алексей Николаевич, давеча рассказывали, как патриоты собрались ехать в Германию учиться военному делу. Раньше они, кстати вспомнить, призывали эмигрировать в Австралию, создавать там «Новую Финляндию». А теперь хотят обновить ее прямо здесь. И тут из тумана проступают… – кто? Немцы.

Офицеры встрепенулись. Новиков говорил вроде бы общеизвестные вещи, но выстраивал их в логическую цепь.

– Вы помните, что во время австро-прусской войны тысяча восемьсот шестьдесят шестого года с подачи Бисмарка был создан венгерский батальон? Он должен был внести знамя восстания в Венгрию. Успехи пруссаков оказались столь сокрушительными, что мадьяры им не понадобились. Но опыт такой был! Бисмарк как говорил? «В случае крайней необходимости разрешается брататься и с дьяволом, и с его бабушкой». Иначе говоря, на войне все средства хороши.

– Павел Максимович, но зачем такие сложности? – высказал недоумение Лыков. – Мы знаем, что скрытые кадры армии обучают в полицейских резервах и еще много где – в пожарных и стрелковых обществах, например. А тут чужая страна…

– Мне это говорит о том, что кадры будущей армии готовят военные люди. И они убедились, что в добровольном пожарном обществе хорошего унтер-офицера не вырастишь. Рядового пехотинца – может быть, и то он получится неполноценным. Общая военная подготовка не такая простая вещь, как может показаться. А младшие командиры, которые, собственно, и управляют боем, – это костяк. Их нужно учить всерьез. Вот для этого Совет старейшин и посылает рекрутов к тевтонам.

– И тевтоны их примут и научат?

– Непременно, – отчеканил генерал. – Это соответствует их декомпозиционполитик.

Офицеры и сыщик потребовали разъяснить – слово им было незнакомо. Новиков сказал, что таково название германской политики по расчленению России. Немцы надеются раздербанить ее на составные части, отделив мятежные окраины – Польшу, Финляндию, Украину, прибалтийские губернии и Кавказ. И тут потуги суомцев на независимость будут им весьма на руку. Сделать Россию маленькой, а Балтийское море немецким – девизы декомпозиционполитик, они даже не скрываются.

На этих словах дверь без стука распахнулась, и влетел Марченко.

– Алексей Николаевич, – выпалил он, не здороваясь, – я нашел, что обещал.

– Вот как? Весьма рад! И где лежит сокровище?

– В Северном акционерном банке, Унионская улица, сорок два.

Лыков вскочил:

– Много там?

– Двести пятьдесят тысяч. Они, других таких сумм в рублях здесь нет. Записаны на имя Ирьё Стениуса, возможно, вымышленное. Поторопитесь!

Сыщик простился с военными и умчался в полицейское управление. Там сидел Кетола и писал очередной рапорт.

– Чего расселся, чухна болотная? Айда краденые деньги конфисковывать!

– Ты, что ли, их нашел, лапоть драный? Где?

Алексей Николаевич сообщил. Главный сыщик не поверил:

– Северный? Он самый консервативный. Откуда такие сведения?

– От военной контрразведки.

– А что ваша контрразведка забыла в моем деле? – обиделся комиссар. – Только ее нам тут не хватало.

– Это ты потому злишься, что сам деньги не нашел, а военные нашли, – поддел финляндца русский. – Ну, едем.

– Куда?! – Юнас даже покраснел от досады. – Это тебе не Россия, здесь нельзя прийти в банк с полицейским билетом и потребовать открыть все сейфы.

– В России тоже нельзя, нужно распоряжение судебного следователя, – утешил Алексей Николаевич приятеля.

– А у нас – городского адвоката-фискала.

– Ну так иди и получи его. А я подожду тебя здесь.

– Долго ждать придется, – буркнул комиссар. – Успеешь поспать, процедура небыстрая. У меня в задней комнате диван стоит, ляг и отдохни. Я, когда много работы, там ночую.

– Может, мне пойти с тобой к полицмейстеру? Для солидности.

– Справлюсь без тебя, не маленький. Но мне придется сказать ему, что сведения предоставлены военной контрразведкой. Он спросит, как она это выяснила.

– Ты не знаешь, и я не знаю, – пожал плечами командированный. – Нам важно, что сведения точные. И мы можем поймать убийцу на эти деньги, как рыбу на живца. Только надо действовать быстро. Убедиться, что в ячейке на имя Ирьё Стениуса помещены средства, украденные из Русского для внешней торговли банка. И поставить возле них засаду.

– А как ты докажешь, что это ваши деньги?

– Твой Стениус, скорее всего, не существует, имя вымышленное. Банковские служащие предоставили ячейку Бобылю. Покажи им фотокарточку бандита и убедишься.

– Да, так и сделаем, – согласился генеральный комиссар и ушел получать судебный ордер. А статский советник прикорнул на диване.

Получение нужной бумаги затянулось на три с лишним часа. Бюрократия всесильна! Наконец, когда до закрытия банка оставалось всего ничего, Кетола вошел в кабинет и сразу взялся за эриксон. Набрал директора, представился и попросил задержать персонал до своего приезда.

Унионскую улицу было видно из окон полицейского управления. Дом сорок два находился на углу с Садовой, возле парка Кайсаниеми. Сыщики поехали в экипаже полицмейстера, чтобы отвезти на нем конфискованные деньги. Но вышла промашка.

Когда Кетола по-русски, чтобы понял его коллега, объяснил директору причину визита, тот развел руками:

– Господин Стениус забрал ценности из ячейки и закрыл договор ее аренды.

– Когда?

– Сегодня утром.

– И сейчас ячейка пуста? Покажите!

Втроем они пошли в хранилище. Директор предъявил договор, отпер ячейку. Там не было ни пенни.

Алексей Николаевич вынул фото Антти Туоминена, полученное им в полицейской картотеке:

– Это он?

– Да. Лицо характерное… сильное… А сумма большая. Я лично встречаюсь с такими клиентами. Он показался мне обычным коммивояжером…

– Клиент объяснил происхождение денег?

Банкир рассердился:

– Попробовал бы я задать такой вопрос! Любой из них в подобном случае хлопнет дверью и уйдет в другое финансовое учреждение.

Сыщики покинули банк несолоно хлебавши. Комиссар попытался найти Ирьё Стениуса в адресном столе, но безуспешно. Бандит словно почувствовал опасность, забрал деньги в самый последний момент и снова лег на дно. Юнас остался без моторной лодки.

Лыков поехал в Петербург на доклад к Белецкому. Тот встретил подчиненного хмуро.

– Что случилось, кто тебя разозлил? – спросил сыщик.

– Джунковский, похоже, выздоравливает.

– Ты желаешь ему смерти? Это не по-христиански.

Белецкий шутки не принял и стал серьезно объяснять статскому советнику:

– Я приставил к нему наблюдение, и новости сначала шли хорошие. Лечение в Наухейме не задалось, больной потерял больше пуда весу, на правой руке началась закупорка вен. Дошло до того, что Джунковский не мог передвигаться без посторонней помощи, представляешь? Но он поменял врача, для чего переехал в Висбаден. А там взял и вылечился, гадина!

– Степан Петрович, смирись. Еще неизвестно, кто занял бы его место. Не вышло бы хуже.

Директор департамента вздохнул:

– Хуже быть не может. Ну, докладывай, что там у тебя.

Алексей Николаевич рассказал дознание в подробностях. Финские коллеги следят за каждым его шагом. Кто-то шарил в вещах. Без языка ничего путного не сделать, приходится терпеть их переводчиков. Кетола – ярый патриот и не скрывает ненависти к России. Полицмейстер такой же. И крутись между ними…

– А что кассир?

– Раутапяя мертв. Сепаратисты наняли бандита Антти Туоминена, чтобы тот напугал вора, отобрал у него деньги и передал им на нужды борьбы. А Туоминен зарезал кассира, деньги присвоил и сбежал. Теперь его ищут и полиция, и партизаны. Думаю, последние найдут его быстрее, чем мы.

– Вор убит, деньги исчезли, – констатировал Белецкий. – Провал полный. Так, Алексей Николаич? На тебя не похоже.

– В смерти кассира я не виноват, – ехидно напомнил сыщик.

– Ну тогда хоть триста тысяч найди.

– Ищу, но пока безуспешно.

– Джунковский вернется к обязанностям через месяц. Хватит тебе времени?

– Надеюсь. Однако трудно вести дознание в Великом княжестве…

Действительный статский советник уже хотел было отпустить статского, но спохватился:

– А как у тебя с военными?

– Тоже ни шатко ни валко. Некоторые сведения мне удалось добыть, самые крохи. Ребята в погонах и этому рады. Финны готовят армию, которую государь распустил десять лет назад. И уж не для парадов готовят, а для восстания. Сепаратисты приняли решение послать молодежь на военное обучение в Германию и Швецию.

– Скоро полыхнет? – глаза у Белецкого потемнели. – До Петербурга несколько часов езды. К чему нам готовиться?

– К войне, Степа. К большой европейской войне. Финские патриоты ее ждут не дождутся – у них появится шанс.

Директор Департамента полиции выругался как ломовой извозчик.

– Иди. Даю тебе два дня на побывку, и возвращайся в Гельсингфорс. Выручай! Если не найдешь хотя бы деньги, Джунковский съест меня с потрохами. От тебя мне никогда не приходили неприятности… Надеюсь, что и в этот раз справишься.

Алексей Николаевич гулял по столице, дыша полной грудью. Как хорошо дома! Он связался через телефон с бароном Таубе и пригласил его пообедать в «Донон». Виктор Рейнгольдович согласился.

Когда приятели сели в отдельном кабинете, генерал спросил теми же словами, что и директор департамента:

– Ну что там у тебя?

Но Лыков сначала рассказал про свою беседу с комиссаром Кетолой, который откуда-то знал о встрече сыщика с Таубе и Свечиным. Александра Андреевича он назвал врагом Финляндии.

– Скажи, у кого Юнас мог выяснить про встречу? Я подозреваю полковника Энкеля. Помнишь, он зашел к тебе, когда я уже уходил?

– Помню.

– И он финляндец.

Таубе задумчиво чертил по скатерти вилкой, потом сказал:

– Оскар Карлович – хороший офицер. Но ты прав, он финляндец. То, что ты сказал, очень важно. Ведь сейчас Энкель заведует Особым делопроизводством, вся контрразведка у него в руках.

– Возьми его в оборот.

– Генерал Новиков передал мне твой рассказ. Мы много думали и решили послать Энкеля военным агентом[44] в Италию, подальше отсюда. Иначе погубим Клэса Лииканена, самого ценного осведомителя в Великом княжестве. Ты, пожалуйста, береги его. Ну а теперь расскажи про свои успехи.

– Успехов никаких нет, – огорошил статский советник товарища. – Насчет полицейского резерва я смог узнать только общие цифры. Он действительно непомерно велик – тысяча восемьсот человек в Гельсингфорсе, две тысячи в Вазе и две с половиной в Улеаборге. Получается шесть тысяч триста человек. В то же время вся наружная полиция в Великом княжестве насчитывает три с небольшим тысячи, включая сельских стражников. Еще необычно то, что люди из резерва не переводятся в участки, как делается у нас. А числятся в кадре резерва годами. То есть у них это не учебная команда, а не пойми что. Тысячи людей постигают стрельбу, строй, картографию, а казна их содержит.

– Шесть тысяч триста человек, – повторил барон. – И это только те, кого ты нашел. На самом деле их еще больше. Резервы в Або, Тавастгусе или Выборге от тебя спрятали. Думаю, всего они обучили до десяти тысяч человек. Дивизия.

– Это еще ладно, – махнул рукой сыщик. – Послушай, что узнал помянутый тобой Клэс Лииканен. В общих чертах перед моим отъездом ты говорил то же самое. Но Клэс сообщил детали.

И он рассказал разведчику о планах активистов обучить патриотически настроенную молодежь в Германии и Швеции. Виктор Рейнгольдович сразу понял замысел противника:

– Сделать Россию маленькой, а Балтийское море немецким. Тут финляндцы с тевтонами договорятся!

Друзья налегли на коньяк с закусками. Немного захмелев, Алексей Николаевич сообщил Виктору Рейнгольдовичу новости о своем дознании. Он, лучший сыщик Департамента полиции, в тупике. Убийца беглого кассира завладел крадеными деньгами и лег на дно. А когда Лыков к нему подобрался слишком близко, то едва не поплатился жизнью.

– Вот такие пироги, баронище. Твой приятель опростоволосился, как мальчонка. Как пойка! Ладно, хоть живой остался.

Таубе на удивление внимательно выслушал приятеля, но спросил о другом:

– Ты уверен, что деньги из банковской ячейки забрал именно убийца?

Сыщик помолчал, потом ответил:

– Надеюсь, что да.

– Надеешься. Но не уверен?

– Нет, конечно. Как можно быть уверенным хоть в чем-то в этой стране, где все тебе врут.

– Значит, ты допускаешь, что двести пятьдесят тысяч, на которые нацелились партизаны, они же и присвоили. Ты сообщил Кетоле, где лежат средства. Он начал оформлять ордер на обыск и изъятие и делал это долго…

– Но такие бумаги действительно за полчаса не сделаешь, – напомнил сыщик. – У меня в Петербурге ушло бы на это времени не меньше. Может, даже больше.

Барон пропустил его слова мимо ушей и продолжил:

– Пока бумаги готовили, комиссар позвонил активистам и сказал им, где хранятся деньги. Те явились в банк и забрали все подчистую.

– Как это явились в банк? Средства в ячейке, у ячейки есть хозяин. Кто выдаст им четверть миллиона?

– Другие патриоты, – пояснил генерал. – Это же очевидно. Хозяин, как ты его назвал, просто бандит, который хотел лишить партизан крупной суммы, предназначенной для борьбы за независимость Финляндии. Партизаны объяснили это банкирам. И добавили, что если им сейчас не откроют ячейку, то следом явится русский сыщик Лыков и конфискует все.

– А почему тогда активисты не поставили засаду возле банка? – усомнился Алексей Николаевич. – Бобыль пришел бы за деньгами, которых уже нет, и попался бы мстителям!

– Они так и сделали, но у бандита нашелся внутри банка сообщник, который его предупредил.

– Как ты догадался? – опешил статский советник. – А ведь так, наверное, и было…

– Я не догадался, а просто знаю.

– Откуда? Как ты в Петербурге можешь знать, а я в Гельсингфорсе гадаю на кофейной гуще?

– Мне сообщил об этом полковник Ниеда, японский военный атташе в Стокгольме, – невозмутимо заявил барон. – Мы с ним познакомились год назад. Он ученик знаменитого Мотодзиро Акаши, сменил его на должности в Скандинавии.

– Акаши – это тот самый, что тайно поставлял в Россию оружие в лихолетье мятежей? – припомнил сыщик. – Он же враг. Опасный враг.

– Был врагом, – подтвердил разведчик. – Не забудь: именно японцы оторвали мне руку. Акаши и правда поставлял винтовки всем подряд. Встречался с Лениным и Плехановым, финансировал боёвки Пилсудского, вооружал отряды активной борьбы Конни Циллиакуса… Но сейчас у нас с японцами мир, и Ниеда вызвал меня на переговоры. Он написал: если хотите узнать про сеть германских шпионов в Великом княжестве Финляндском, то приезжайте. Кстати, помогу найти и триста тысяч, которые прикарманили партизаны – это, Леша, твои тысячи. А взамен…

Виктор Рейнгольдович подлил себе коньяку. Лыков ждал, разинув рот. Неужели помощь ему придет из Японии?

Таубе выпил рюмку и продолжил:

– Взамен он просит нашу сеть в Циндао.

– В Циндао? В германской колонии на юге Китая? И у нас там есть сеть агентов?

– Есть. Ее создал Буффаленок, нынешний германский резидент. А начинал-то он именно в Циндао – забыл?

– Забыл, – сознался Алексей Николаевич. – Как он?

– Жив курилка, – улыбнулся генерал-майор. – Я встречался с ним год назад, велел приостановить деятельность. Германцы знают, что у нас имеется в Берлине резидент. Федор попал под подозрение, и сейчас с ним нет связи, он ведет жизнь обычного промышленника. Так вот, в Циндао Буффаленок оставил агентурную сеть из китайцев и малайцев. Япония нацелилась отобрать базу у тевтонов, им сейчас крайне важно получать изнутри секретные сведения. Там большая сильная крепость, битком набитая артиллерией. Мастерские и доки Тихоокеанской эскадры, угольная станция, части морской пехоты. Японцам придется попотеть, чтобы взять ее осадой. И они готовы обменять свои тайны на нашу сеть. Ведь еще со времен антироссийской деятельности Акаши их разведка завербовала Циллиакуса и его Партию активного сопротивления. Финский авантюрист долго жил в Японии и сам пошел на вербовку. Теперь его люди косоглазым стали не нужны, а наши китайцы, наоборот, понадобились.

– И ты едешь?

– Конечно. Не упускать же такой шанс. Активисты якшаются с германской разведкой, японцев они разлюбили. Но кадры там прежние. Так что, Алексей, жди весточки. Не исключено, что я помогу тебе отыскать деньги, украденные уже трижды: сначала кассиром, потом бандитом и, наконец, партизанами.

Друзья навалились на жаркое, потом ударили во фланг и тыл коньяку. Осоловев, Алексей Николаевич спросил:

– Когда ты едешь в Стокгольм?

– Сегодня ночью.

– Под своим именем? Таубе вполне себе шведская фамилия.

Генерал-майор раздраженно ответил:

– Есть такой человек, Генерального штаба подполковник Эрнст фон Валь. Тоже вполне себе шведская фамилия. Самомнения у него на троих, а с мозгами похуже. Два года назад он посетил Швецию по заданию нашей разведки. Там на севере выстроили новые дороги, стратегические, ведущие к нашей границе. Чисто военное предприятие, многие из тех дорог до сих пор не используются, зарастают травой… А ГУГШ надо было наложить их на карты. Военный агент туда поехать и картировать не мог, его не пускали. И разведка предложила желающим за пятьсот рублей скататься и осмотреть пути сообщения. Согласился фон Валь. Сбрил усы, взял с собой сестру под видом жены и сел в Ревеле на пароход. Не подумал, дурак, что сам он служит в том же Ревеле, в штабе корпуса, и его могут узнать многочисленные знакомые. Нет бы поплыть из Петербурга, еловая башка. Так и вышло. Уже на палубе подполковник встретил соседей по дому и прочих приятелей. Все они знали, что он офицер Генерального штаба. И вот вдруг сбрил усы и плывет в Швецию, а в паспорте у него написано, что он коммивояжер. Короче говоря, в Стокгольме сразу несколько человек побежали в полицию и выдали незадачливого шпиона. Дальше – больше: он отправился за инструкциями к тому же военному агенту. Который всегда под наблюдением контрразведки! Вышел фон Валь оттуда уже с хвостом. Долго рассказывать, но кончилось все тем, что он проехал на нанятом авто по некоторым из дорог. И из окошка якобы что-то там зарисовал. Неслись они по деревням на бешеной скорости, желая успеть на курьерский поезд, чудом никого не сбили, и фон Валь успел-таки на этом поезде ускользнуть в Финляндию. Пользы от такой «разведки» не было никакой, а вреда много. До сих пор шведы не могут отойти от выходки подполковника. И теперь всех въезжающих в королевство из России рассматривают в лупу.

– Как же ты пролезешь?

Таубе усмехнулся:

– Я приду к ним пешком, по мосту. Слышал про Хапаранду?

– Да. Шведский город на границе с Финляндией. Чухонцы ходят туда пить водку и буянить.

– Народ валит через пропускной пункт толпой, поскольку водку шведы продают с утра до ночи, а в Суоми строгие ограничения. Заграничный паспорт не нужен. Вот я в этой толпе и прошмыгну. Встречусь с японцем в ресторане, посидим часа два, все обсудим, обменяемся сведениями. И я вернусь обратно.

– За ним наверняка следят, – напомнил сыщик.

– Пускай следят. Дело уже будет сделано.

– А потом газеты напишут: русский разведчик генерал Таубе встречался с японским военным атташе!

– Для этого им надо будет меня сфотографировать. А я изменю внешность.

– Усы сбреешь, как твой Валь? – хохотнул Алексей Николаевич.

Барон протянул руку к бутылке:

– Допьем и пойдем. Мне еще бороду клеить…

Глава 11

Шпионаж

Штабс-капитан Насников ответил на приветствие часового и зашел в малозаметный флигель во дворах по Мариинской улице. Здесь помещались офицерская гауптвахта, отделение военных сообщений и контрразведывательное отделение штаба Двадцать второго армейского корпуса.

В тесной комнатке сидел подполковник Казанцев и чертыхался. На столе горела спиртовка. Подполковник держал в руках письмо и водил им над пламенем туда-сюда.

– Ничего не вижу, – сообщил он вошедшему. – Кажется, опять пусто.

– Что за депеша, Дмитрий Леонидович?

– Мы перехватили отчет директора представительства компании «Зингер» в Гельсингфорсе. По нашим сведениям, директор германский шпион. Пытаюсь отыскать в бумаге тайнопись, грею над парами йода, но решительно ничего не могу обнаружить. Как же эти сволочи сообщаются?

– Агенты часто пишут свои секретные донесения уриной, – напомнил штабс-капитан.

– Чем-чем?

– Мочой. А потом, когда высохнет, сверху наносят чернилами текст невинного содержания.

– Фу! – подполковник в сердцах бросил отчет на стол и погасил спиртовку.

Насников двумя пальцами взял бумагу и внимательно рассмотрел. Заметил что-то, удовлетворенно хмыкнул.

– Олег Геннадьевич, не томите душу. Что вас насторожило?

– А вы сам текст изучили?

– Конечно, – подполковник недоуменно нахмурился. – Он вполне невинный. Это отчет Гельсингфорсского депо по продажам Подольскому заводу. Общее количество проданных экземпляров и номера изготовителя.

– У вас дома есть швейная машина «Зингер»?

– А как же. Супруга постоянно на ней строчит, как из пулемета «максим».

Штабс-капитан назидательно ткнул пальцем в стол:

– Не поленитесь разглядеть ее номер. Он обычно указывается на станине.

– И что?

– А то, Дмитрий Леонидович, что он семизначный. А у вас в отчете столбец из пятизначных чисел.

Казанцев потряс головой:

– А это точно? Про семь знаков.

– Точнее не бывает. Старая уловка шпионов. Так что в бумаге не деловой отчет агента по продажам заводу-изготовителю, а зашифрованное шпионское донесение.

– И как быть? – расстроился подполковник. – Своими силами мы его не дешифруем. Послать в ГУГШ? Пусть там напрягут мозги?

– Я бы подключил еще контрразведывательное отделение штаба Балтийского флота. А также Лыкова.

– Лыкова? Это тот господин из Департамента полиции, с которым меня познакомил генерал Новиков? Но как связаны наши дела и Департамент полиции?

Штабс-капитан сел напротив подполковника, оглянулся на закрытую дверь и понизил голос:

– Алексей Николаевич тут по секретному поручению Военного министерства. Пытается разузнать о полицейском резерве Великого княжества, в котором, по сути, готовят скрытые кадры будущей финской армии.

– В полиции – армию? Вы шутите, Олег Геннадьевич.

– Какие уж тут шутки… Резерв здесь, в Гельсингфорсе, впятеро больше по численности, чем весь штат наружной городской полиции. Зачем им так много обученных кандидатов в констебли? Активисты создают костяк повстанческой армии. Когда начнется война и немцы высадят на побережье десант, эти ребята ударят нам в спину.

Казанцев помолчал, затем ответил:

– Я давно заметил неладное. Вы не поймете, о чем говорят в трамвае или на рынке, а я пойму…

– Потому вас и пригласили в контрразведку!

– Ясно как божий день – они готовятся. И ставят на Швецию с Германией. Но шпионаж!

– А что шпионаж? Одно идет об руку с другим. Тевтоны сказали: если хотите, чтобы наш десант был успешен и мы побыстрее вас освободили – давайте сведения о численности и дислокации. А там и до диверсий недалеко.

Офицеры дружно кивнули, потом Казанцев спохватился:

– Так что про Лыкова? Я имею в виду шифр.

– А… У них в департаменте есть замечательный специалист-дешифровщик по фамилии Зыбин. Он помогает нам, военным, если попросит директор. А директор, фамилия его Белецкий, сделает это по просьбе Алексея Николаевича.

– Лыков – такая величина, что отсюда влияет на решения в Петербурге?

Насников пояснил:

– Я имел с ним дело во Владивостоке, когда схлестнулся сразу с несколькими разведками: китайской, японской, германской. Там кипящий котел… Алексей Николаевич хоть и уголовный сыщик, но в наших делах тоже большой дока. Приятель генерал-майора барона Таубе – слышали о таком?

Казанцев развел руками:

– Нет. Я же пришел в контрразведку из воинских начальников. Мое дело было призыв. Жеребьевка, учет резервистов, сборы… Когда финляндцы отказались служить в русской армии, на нашу долю остались только русские уроженцы края. А их раз-два и обчелся. Десять тысяч человек, включая женщин и детей. Я уже хотел переводиться в строй, а тут предложили к вам. Скажите честно, Олег Геннадьевич, служба ваша вам нравится? Хорошо ли копаться в чужом грязном белье?

Штабс-капитан ответил:

– Вы спросите у гнойного хирурга: хочется ли ему лезть в чужую рану, марать руки гноем, ставить дренаж? Но ведь больного надо лечить, иначе он умрет.

– М-да… Значит, мы с вами хирурги?

– Считайте, что да. Иначе вам трудно будет служить в контрразведке.

Тут дверь открылась, и вошел Лыков.

– Здравствуйте, господа. Не помешал?

– Как раз вовремя, мы с Дмитрием Леонидовичем только что говорили о вас. Перехвачено письмо, предположительно германского агента. Оно зашифровано. Вот, взгляните.

– Отчет о продажах? – уточнил сыщик. – От здешнего генерального представителя на Подольский завод?

– Именно так. Ничего странного не замечаете?

Лыков долго изучал столбики цифр. Насников хотел уже поерничать, как вдруг статский советник сказал:

– Не уверен, но вроде бы у «зингера» номера не пятизначные, а длиннее. То ли шесть, то ли семь цифр.

– Браво! – хлопнул в ладоши штабс-капитан и выразительно посмотрел на подполковника. – В них семь цифр. А в этих на две меньше.

– Пятизначный код, любимый у немцев, – подхватил Алексей Николаевич. – Уже разгадали?

– Боюсь, здесь некому это сделать. Я только что рассказывал Дмитрию Леонидовичу о вашем гении, Зыбине.

– Зыбин и впрямь гений в своей области, – подтвердил командированный. – Вы хотите, чтобы я привлек его к дешифровке?

– Хорошо бы, – неуверенно сказал Казанцев. – А он согласится? Понадобится отношение генерал-губернатора?

Лыков фыркнул:

– Иван Александрович выпил со мной не одно ведро чая. С баранками. Он главный водохлеб в чайной комнате департамента, которую я, как человек обеспеченный, уже много лет содержу за свой счет. Куда он теперь денется? Сейчас отстучу ему экспресс, и ждите результат.

– А сам отчет? – напомнил подполковник.

– Перефотографируйте, оригинал запечатайте обратно в конверт и бросьте в почтовый ящик. А копию пошлите курьерским в Петербург. Там ее встретят, я распоряжусь.

– Как лучше послать, ваше высокородие?

– С вашего позволения, Алексей Николаевич.

– …Алексей Николаевич. В России вручили бы пакет старшему кондуктору, а здесь весь персонал дороги из финляндских уроженцев. Боязно.

– Выберите из служительской команды штаба корпуса ефрейтора посмышленее и пошлите к нам в департамент, на Фонтанку, шестнадцать. Билет туда-обратно я оплачу.

Так и порешили обойтись без высокого начальства. Казанцев лично бросил письмо в почтовый ящик курьерского поезда до Петербурга[45]. Толковый нижний чин уехал с фотокопией шпионского донесения тем же поездом.

История получила продолжение спустя всего два дня. Алексей Николаевич зашел в контрразведку и обнаружил там сидящего в одиночестве Казанцева.

– Дмитрий Леонидович, Насникова не видели?

– Выехал в шхеры, там опять рацию чужую перехватили.

– Черт, забыл спросить у него, как он скатался на Лонгхольм…

– Могу рассказать, – оживился подполковник. – Они с сухопутным моряком, поручиком по Адмиралтейству Самодуровым, отправились ловить вражеских радиотелеграфистов вдвоем. С наганами в кобурах. Легкомысленная молодежь… В результате попали под винтовочный огонь. Хорошо, ганс промазал. Или только хотел отпугнуть. Радисты сели в поджидавшую их подводную лодку и уплыли нах Фатерланд.

Статский советник осуждающе покачал головой. В адрес не то шпионов, не то «легкомысленной молодежи». Потом вспомнил:

– А что с отчетом о продаже швейных машин?

– Как раз читаю перевод вашего Зыбина. Кудесник! Все расшифровал. Вот послушайте.

И Казанцев зачитал вслух донесение агента. Тот сообщал по команде, что завербовал сверхсрочнослужащего писаря штаба Финляндской пограничной охраны. Тот готов сообщить расписание пикетов, включая секретные. А также штаты всех отрядов, формуляры их командиров и сводку вооружения. Просит за это тысячу рублей золотом. Встреча с писарем назначена на 9 октября в восемь часов вечера в «усадьбе священника».

– Девятое октября завтра! – возбудился сыщик. – А что такое «усадьба священника»?

– Так гельсингфорцы называют доходный дом купца Чернышова на Елизаветинской, двадцать девять. Комнаты внаем. Доход поступает в пользу православного прихода. Внутри имеется домовая церковь, обозначенная снаружи куполом-луковицей, отсюда и название. Вот хитрые черти! Знают, что в таком месте мы шпионов искать не станем.

– Дмитрий Леонидович, идемте к полковнику Еремину, – предложил питерец. – Времени осталось мало, штаты контрразведывательного отделения ограничены, Насников уехал… Нужна помощь жандармов.

– Я должен получить на это разрешение генерала Новикова.

– Айда к нему вместе.

Генерал-майор выслушал доклад Казанцева, комментарий сыщика и телефонировал в жандармское управление. Согласие было получено. Сыщик и контрразведчик отправились на Рихардскую улицу[46], где состоялось представительное совещание. Кроме статского советника и Казанцева, в нем приняли участие сам Еремин, его помощник подполковник Чуйкевич и начальник контрразведывательного отделения Свеаборгской крепости полковник Николаев.

Среди этих чинов самым полезным оказался именно Дмитрий Леонидович. Он знал город, его жителей и их привычки лучше всех остальных, вместе взятых. И заявил:

– Доходный дом Чернышова очень трудно филировать, тем более вечером. Там восемь входов. И три сотни комнат внаем. Где именно состоится встреча вербовщика с предателем, мы не знаем. Имеет ли жандармское управление достаточное количество наблюдательных агентов для контроля?

– Не имеет, – лаконично ответил Чуйкевич.

– Сколько человек вы можете выставить? – уточнил Лыков. – Ведь филерская служба у вас есть.

– Служба есть, но она малочисленная и почти вся уже засвечена активистами, – вмешался полковник Еремин. – Я вам, Алексей Николаевич, это уже объяснял на встрече у генерала Новикова, помните?

– Помню. Но все-таки сколько? Встреча завтра.

Еремин покосился на помощника, тот ответил:

– Надежных – трех.

– А выходов из «усадьбы священника» восемь. Где взять еще людей?

Полковник Николаев сразу открестился:

– У меня нет, всех услал в шхеры. Поступили сигналы, что уволенные финские лоцманы занимаются незаконными промерами и съемками в фарватерах. Не иначе как в целях шпионства. Мне хватает хлопот с моей крепостью и с побережьем. Лето выдалось сухое, шхеры обмелели, вскрылось много новых камней. Идут работы по приспособлению фарватеров для нужд военного флота. И эти сукины дети торопятся сообщить о них в Берлин!

Еремин задумчиво сказал:

– Все наши люди на виду. Вот бы найти новых, не примелькавшихся. У меня была мысль, давайте ее обсудим. Два промышленника в Гельсингфорсе являются нашими тайными союзниками. Оба финляндцы, оба русофилы, и оба вынуждены это скрывать…

– Первый – это Худовиннен, владелец фабрики фарфора и керамики «Арабис»? – спросил Казанцев.

– Да. Но…

– А второй – Фацер, хозяин кондитерской фабрики?

– Точно так.

Полковник выглядел растерянным. Подполковник его добил:

– Если даже я это знаю, то активисты знают тем более. Не губите людей.

Чуйкевич неожиданно влез с вопросом:

– Господа, разъясните мне наконец, почему компания «Зингер» замечена у нас в шпионстве? Ведь ее хозяева – американцы. Нам с ними не воевать!

Все глубокомысленно молчали, ждали, что кто-то другой ответит. Лыков решился первым:

– Юридически компания американская, это верно. Однако главные учредители – германские подданные и проживают в Гамбурге. «Зингер и К^0» имеет представительства во всех уездах Российской империи. Во всех! Это уникальная торговая сеть. Но похоже, не только торговая. Агенты компании три раза в год присылают в дирекцию отчет о своем районе. В нем надо сообщить не только количество продаж, но и статистические данные о численности населения. А еще о состоянии дорог, наличии в районе военных объектов, расположении войск, складов. И сколько имеется промышленных предприятий, каких именно, сколько там трудится рабочих. Правление общества раньше сидело в Петербурге, на Невском проспекте. Но год назад вдруг перебралось в Москву, на Старую площадь. Подальше от глаз подполковника Ерандакова. Потому как столичные контрразведчики начали к ним внимательно присматриваться.

Опять заговорил Казанцев, деловито и убедительно:

– У меня есть другое предложение насчет кадров. Вспомните, что в Великом княжестве уже двадцать пять лет стоят наши войска. Это двенадцать стрелковых полков с приданной им артиллерией…

– И что? – перебил его Еремин. – Солдата филером не пошлешь. А кто уволился со службы, сразу едет в Россию.

– А вот и не так. Многие демобилизованные остаются. Женятся на финках, открывают свое дело, посещают клубы и заводят приятелей из числа местных. Это наш золотой фонд: русские, укоренившиеся в Суоми.

– Ага… – сообразил Чуйкевич. – Вы полагаете…

– Именно. Люди выучили здешние языки, примелькались соседям, вросли корнями, так сказать. Их дети ходят в компании с финскими, перемешались – одна среда. Я знаю, слышал много раз, будто бы стрелки офинились. Их в этом укоряют. А что в том плохого, если они дружат с местным населением?

– Очень хорошо, что дружат, – подхватил сыщик. – Я начинаю понимать мысль Дмитрия Леонидовича. Он ведь и сам, помнится, выходец из финляндских стрелков.

– Да, – подтвердил Казанцев, – я перешел в воинские начальники из Четвертого полка. И знаю много отставных нижних чинов, живущих в Гельсингфорсе и прекрасно себя здесь чувствующих. И финны относятся к ним неплохо, считают соседями, а не пришлецами.

– Вы предлагаете из этого контингента набрать наблюдательных агентов? – спросил начальник жандармского управления. – Пусть даже сверх штата. Хм. Разумная мысль. Странно, что она не пришла в голову никому из нас. Я-то ладно, служу здесь третий месяц, еще не вошел в дела. Но другие?

Другие промолчали, но заговорил Лыков:

– У нас всего сутки остались. Вербовать новых людей нет времени. Вот если вы, Дмитрий Леонидович, частным образом привлечете пять-семь своих знакомых, вызывающих доверие, просто погулять вокруг «усадьбы священника»… А потом доложить вам, кого они видели в компании шпиона…

– Мне понадобится его фотокарточка, чтобы показать моим добровольцам, – возразил Казанцев. – А где вы ее добудете за сутки?

Еремин приказал Чуйкевичу:

– Сергей Ильич, распорядитесь. У нас ведь есть карманный аппарат «Феникс»?

– Имеется, Алекандр Михайлович. И старший филер Махов обучен им пользоваться.

Вдруг раздался зычный голос Николаева:

– Господа, а не проще ли взять в проследку писарей пограничной охраны? Их ведь в штабе не сто человек. Пришить каждому хвост. И кто из них явится в восемь вечера к «усадьбе священника», тот и есть предатель.

Идея была отличная и сразу снимала все противоречия. Ее объединили с предложением Казанцева. Тот вызвался мобилизовать к завтрашнему вечеру пятерых запасных из своего бывшего полка, кто понадежнее и не из болтливых. Они попрактикуются в слежке за писарьками и, если войдут во вкус и устроят жандармов, станут сверхштатными наблюдательными агентами.

Так была приготовлена мышеловка для изменника. Все прошло, как замыслил начальник КРО Свеаборгской крепости. Сверхсрочнослужащий младший унтер-офицер Антип Ухоботьев явился на Елизаветинскую, 29, и не с пустыми руками. Он уединился с неприметным господином и вышел оттуда через четверть часа без бумаг, но с увесистым узлом под мышкой. Его взяли на казенной квартире, которую Ухоботьеву выделило близорукое начальство. Обыск показал наличие тысячи рублей золотыми десятками, а также большое количество машинописных копий служебных документов. Предателя отправили в Военное отделение губернской тюрьмы. Штаб Финляндской пограничной охраны начал срочно менять расположение постов и секретов.

Глава 12

Честь офицера

Генерал-майор Новиков ввел статского советника Лыкова к командиру Двадцать второго корпуса барону фон ден Бринкену.

– Здравствуйте, Алексей Николаевич, рад с вами познакомиться. Слышал хорошие отзывы от генерала Таубе и полковника Свечина. Зовите меня Александр Фридрихович.

– Благодарю.

– Павел Максимович, – командир кивнул на своего начальника штаба, – сообщил мне новость крайне, прямо скажем, невеселую. О том, что в штабе корпуса есть предатель.

– Или ротозей, – поправил начальство Новиков.

– Или ротозей, что было бы много лучше, – согласился генерал-лейтенант. – На столе активиста лежали выписки из совершенно секретной программы усиления армии накануне войны. Государь ее еще не утвердил, а шпионы уже в курсе! Безобразие.

Сыщик слушал молча, дожидаясь, когда барон перейдет к делу.

Фон ден Бринкен продолжил:

– Штат офицеров штаба невелик, их можно всех перебрать. Но офицерская честь! У меня нет ни права, ни желания задевать ее. Как так – подвергнуть всех подозрению из-за одного негодяя? Признаюсь, я в затруднении. Собственные контрразведчики куда-то все подевались. Начальник КРО капитан Левашов уехал в Петербург и ожидается нескоро. Насников вечно в разъездах, да он и не наш, а командированный из ГУГШ. Подполковник Казанцев выказывает отличные служебные качества, однако он еще недостаточно опытен в охоте за шпионами. Помогите нам.

– В чем именно, Александр Фридрихович?

– Прощупайте моих офицеров на предмет нечестности. Тайно, без огласки. Мы поможем, покажем документы, создадим условия. А с вас опыт и особый сыщицкий нюх. Согласны? Вы хоть и не военный, но давний друг армии. Виктор Рейнгольдович такое про вас рассказал…

Статский советник почтительно ответил:

– Я готов, но мне действительно понадобится помощь. В первую очередь от Павла Максимовича.

– В вашем распоряжении, – уверил его Новиков.

Лыков встал:

– Тогда не будем терять время и начнем.

Они вышли от командира корпуса и вернулись в кабинет начальника штаба.

– С чего начнем-то? – энергично спросил генерал-майор.

– Составим списки тех, кто имел доступ к программе. Вряд ли таких окажется много.

Новиков задумался:

– Когда программа обсуждалась, ее видели и работали с ней лишь несколько офицеров. Но вы должны понимать, что документ не лежал исключительно в моем несгораемом шкафе. Так сказать, безвылазно. Его читали артиллеристы: начальник корпусной артиллерии генерал-лейтенант Головачев и командир Двадцать второго мортирного дивизиона полковник Куртц.

– Для этого им выдавали проект программы на руки? – уточнил сыщик.

– Конечно. Не мог же я сказать Головачеву: сиди здесь и изучай в моем присутствии. Так не делается между товарищами.

– Понятно, – Алексей Николаевич вздохнул. – Круг подозреваемых расширяется. А мортирный дивизион? Где он квартирует?

– Далеко, в Нюстаде.

– Бумаги как туда отсылали?

– Вестовым.

Сыщик и штабист принялись обсуждать возможные действия. Необходимо было опросить и Головачева, и Куртца, как именно они работали с присланным им секретным документом. Запирали в стол или тот валялся на виду у всех и в общем доступе? Кто из офицеров или писарей мог его видеть и сделать из документа выписки? Осведомитель Лииканен утверждал, что его шефу по «Союзу свободы» документ передал Эско Риекки, активист из числа студентов. Риекки установил контакт с офицером из какого-то штаба… Что за штаб? Может быть, того самого мортирного дивизиона? И точно ли офицер, а не писарь?

Вопросов было много, один неприятней другого. Придется вызвать пушкарей и огорошить их. Кто из подчиненных не вызывает доверия? Даже так: кто из них способен на предательство? То-то пушкари обрадуются. Честь офицера неизбежно будет задета, деваться некуда. Следует пройти сложным фарватером: беречь достоинство людей и при этом вскрыть их подноготную.

– Еще нам понадобится Марченко, – заявил сыщик.

– Григорий Александрович? А он тут зачем?

– Не он сам, а его связи с финскими банкирами.

– Понятно… – протянул генерал. – Пусть отыщет нам изменника по вкладам в банке, так?

– Да. Шпионы щедро платят. Только что мы поймали писарька из пограничной стражи. Тысячу рублей золотом огреб. А за такую важную военную тайну, как «Большая программа по усилению армии», немцы дадут много. Куда девать полученные деньги? Или положить здесь в банк, например на имя жены. Или послать в Россию. Значит, надо еще посмотреть крупные денежные переводы от офицеров за последние полгода. И третий способ – купить недвижимость. И не факт, что в Гельсингфорсе, а не в Воронеже.

Павел Максимович не стал терять время и телефонировал приятелю. Марченко быстро приехал, так же быстро уловил суть дела и начал размышлять вслух:

– Дайте мне списки офицеров и членов их семей. Включая тех, кто проживает не здесь, а в России. Тогда понадобится указать, где именно. Вклады в финляндских банках я проверю сам. Недвижимость… Хм… Попытаюсь. На бирже еще могут играть… В Гельсингфорсе сумею, а вот в других городах будет сложнее. А кто пошлет запросы по империи?

– Департамент полиции, – тут же ответил статский советник. – Нам ответят скорее.

Новиков только успевал записывать. Сыщик наконец решил спросить его в лоб:

– Павел Максимович! Вы лично никого не подозреваете? Скажите честно. Забудьте про честь офицера. Иначе мы предателя не поймаем.

– Как же я могу забыть про честь? – возмутился генерал. – У меня в штабе сорок человек. Один из них, возможно, предатель. Хотя надеюсь, что ротозей. Но остальные тридцать девять офицеров – честные служаки. Вы там в своей полиции, Алексей Николаевич, привыкли иметь дело с отбросами. Уж извините… Очерствели сердцем, пропитались известным цинизмом… Не обидно говорю?

– Валяйте. Чего там – так и есть.

– Вот! А тут русские офицеры. Мне с ними служить. Как я посмотрю в глаза своим товарищам по оружию, если перед этим рылся в их исподнем?

Сыщик дал штабисту выговориться и повторил:

– Кого подозреваете? Вспоминайте. Может, кто проявлял неуместное любопытство или сорил деньгами не по чину. Или просто неприятного поведения, будто с гнильцой человек.

Новиков долго молчал, с тоской глядя в окно, потом покачал головой:

– Никого. Никого я не подозреваю.

Пришлось Марченко и Лыкову делать всю грязную работу самим.

Сорок офицеров – сорок формуляров. Питерец начал с их изучения. Между сухих строк официального документа можно найти немало интересного. Как и по всей русской армии (и не только армии), чуть не половина людей оказались прикомандированными от других частей. Штаты маленькие, а дел полно.

Троих таких временно причисленных Алексей Николаевич быстро вычеркнул. Это были поручики, готовящиеся к поступлению в Академию Генерального штаба. Им не до шпионажа! Зубрят с утра до вечера, в штаб приходят, только чтобы получить жалованье.

Еще несколько человек он забраковал по другим причинам. Они не имели отношения к глубокой штабной работе, а занимались далекими от нее вопросами. Интендантское ведомство, медицинское, оружейное, кадровый учет, топографическая служба, офицерский суд, хозяйственные сферы… Штаты штаба корпуса по всей армии только что усилили командой связи. Начальника телефонистов сыщик тоже вычеркнул.

Основное внимание он уделил ближайшим сотрудникам Новикова – старшему адъютанту по оперативным вопросам капитану Носовичу и просто адъютанту штабс-капитану Бетафуро. Они из кабинета начальника штаба не вылезали. И занимались важными вещами: дислокация, обучение войск, состояние материальной части, вопросы мобилизации, боевое расписание на случай войны. Именно эти двое по роду службы имели доступ к «Большой программе…».

Алексей Николаевич изучил их формуляры и отметил кое-что интересное. Носович родился и вырос в Риге, а это самый немецкий город в империи. Поэтому он окончил немецкую гимназию, в совершенстве владел языком, отучился один год в Гейдельбергском университете. Родственники – мать, сестра и младший брат – и сейчас живут там. Хорошо бы проверить, не вышла ли сестра замуж за тевтона с темным прошлым. И не покупала ли мамаша поместье на Рижском взморье за большие деньги.

Бетафуро заинтересовал сыщика по другой причине. Он начал службу в Двенадцатом пехотном Великолуцком полку, в Туле. И что-то там не задалось у молодого подпоручика. Два года оттрубил – и подал в отставку «по семейным обстоятельствам». Кинули при расставании звездочку на погон… Но про семейные обстоятельства пишут всегда, в том числе и тогда, когда причина ухода неприглядна и хочется ее скрыть.

А спустя год отставник вернулся в строй и попросился сюда, в Финляндию. Кто его взял? Почему новичок сразу попал в штаб? И как столь быстро получил следующий чин?

Лыков отправился к Новикову и задал ему эти вопросы.

Насчет Носовича генерал ответил:

– Что с того, что рижский уроженец? И знает хорошо язык. Фон Бринкен – немец, и фон Таубе тоже.

– Я понимаю, что в строю служат тысячи людей с немецкими фамилиями и русской кровью. Однако мы ищем пособника германских шпионов, а не китайских.

– Возможны еще и шведы, – напомнил Павел Максимович.

– Пускай шведы. Но проверить капитана следует. Я пошлю запрос в Ригу от имени Белецкого.

– А чем вам не угодил Бетафуро?

Питерец объяснил. Новиков стал тереть лоб:

– Сейчас припомню… Я имел с ним разговор об этом. У него не сложились отношения с товарищами по полку. Так бывает, и нередко.

– Бывает. Но подробности не помните?

– Ротный командир стал придираться, батальонный дал плохую характеристику, когда подпоручик попросил перевести его из Тулы в другой полк.

– Это следствия, а причины?

– Не помню. Но здесь Бетафуро служит отлично. Очень помог мне с мобилизационным расписанием.

– Я все же пошлю запрос в Тулу. От имени Таубе, чтобы быстрее ответили.

Потянулось время. Пока шли ответы, сыщик прощупывал других офицеров штаба, рангом пониже. Тоже ничего интересного…

Марченко как всегда быстро справился со сложным заданием. Никто из офицеров штаба Двадцать второго корпуса и мортирного дивизиона не делал крупных покупок, не имел вкладов в банках и не играл на бирже.

– А на ипподроме или в клубе в карты? – спохватился статский советник. Но финансист отпасовал, как выражаются футболисты и преферансисты:

– Это по вашей части, а не по моей.

Лыков отправился в КРО к Казанцеву:

– Дмитрий Леонидович, как там ваши отставные стрелки? Выразили готовность помочь отечеству?

– Да, четверо взяты в жандармское управление на испытание. Еще двое думают.

– А кто из них самый толковый?

Подполковник ответил не задумываясь:

– Мой ротный фельдфебель Елисей Фомич Лошадкин. Но этот как раз думает.

– Расскажите, что он за человек.

– Ответственный. Честный, что редкость среди фельдфебелей. Аккуратист, всегда у него все в порядке.

– А кем он сейчас? – не унимался сыщик.

– Магазинщик, торгует швейным прикладом: ткань, позумент, нитки-пуговицы. Вроде не бедствует. Женился на вдове из финок, родили они троих сыновей. Я иногда заглядываю к Елисею Фомичу в гости – кажется, там лад. А для чего вы интересуетесь?

Алексей Николаевич пояснил:

– Надо, чтобы умный человек, притом свой, а не приезжий, поговорил с окружением некоторых офицеров штаба корпуса. Домовладелец, лавочник, мелкий торговец, портной, сапожник, соседи, нянька, кухарка, денщик, квартальный обер-констебль… Для начала вот две фамилии: Носович и Бетафуро. Давайте сходим к вашему Лошадкину домой, поговорим втроем. Я хочу посмотреть на него в домашних тапочках.

Бывший фельдфебель, а ныне торговец оказался то, что надо. Размеренно-спокойный, башковитый, скромный. Елисей Фомич мигом сообразил, что от него требуется, и сказал:

– Навести справки? Можно. Будто бы я проверяю платежеспособность своих покупателей. Их жены ведь обе ко мне ходят, и я отпускаю в кредит.

– Отлично. Особенно важно потолковать с прислугой, с денщиками. Эти люди видят семейство изнутри.

– Попробую, ваше высокородие.

Статский советник вынул несколько «красненьких»:

– Тут сорок рублей, это вам за осведомление. Деньги Департамента полиции, официальные, напишете мне расписку за них. Вам будет легче тратить время на мои просьбы.

– Благодарствуйте, – отставник убрал червонцы в карман.

– Вот бы еще узнать каким-то образом, играют ли упомянутые офицеры в карты в азартные игры, и если да, то насколько успешно. Есть ли долги? Или, может, посещают ипподром и там оставляют много денег. А потом им приходится занимать, чтобы свести концы с концами.

– Понимаю, ваше высокородие. Кто в долгах как в шелках, того можно принудить к чему угодно… Вот только я сам на скачки не хожу и в карты на деньги не играю.

– Поищите тех, кто ходит и играет, – посоветовал питерец.

– Слушаюсь. Есть у нас на углу кухмистерская, хозяин ее тот злой до лошадей. Финляндец, а слабонервный. Как начнет рассказывать, какая кобыла какой приз выиграла, аж трясется.

– Подходящий человек. Сходите с ним разок как бы для развлечения, поставьте небольшую сумму, чтобы не жалко было потерять, и осмотритесь. И приятеля разговорите – часто ли заглядывают сюда господа офицеры, вы, мол, с ними служили, вот и любопытствуете…

Алексей Николаевич присматривался к новому осведомителю, и тот нравился ему все больше. Внутреннее убранство у него было чисто местное: кресло-качалка в гостиной, финская баня во дворе и трубка на подоконнике – три любимых радости любого суомца. Но иконы в киоте православные, а на видном месте – портрет государя. Вокруг бегали дети, жена подтаскивала закуски к коньяку. С сыновьями Лошадкин говорил по-русски, а с супругой – по-фински. Лыков впервые отведал палт – национальные лепешки, изготовленные из смеси крови и муки. Оказалось вкусно!

Магазинщик попросил на разведку три дня. Лыков продолжил изучение штабных офицеров, тем более вернулся Насников и стал ему помогать. Еще сыщик вторично навестил Клэса Лииканена. Он попробовал расспросить осведа насчет знакомств Эско Риекки. Ведь именно этот неугомонный студент принес в «Союз свободы» извлечения из секретной программы. Но конторист[47] отказался даже говорить на эту тему:

– Ничего я не знаю об этом, а начну нос совать – только провалюсь. Вы лучше послушайте новости.

И рассказал о том, что руководитель столичного отделения союза Каарло Тиландер зачастил в Гангё: активисты задумали там важную операцию. Они решили переправить через Швецию в Германию двух старых и опытных лоцманов. Эти люди всю жизнь водили суда в шхерах и основательно их изучили. До 1912 года промерные работы в фарватерах вел Гидрографический департамент Морского министерства. Ему помогала промерная экспедиция финляндского лоцманского и маячного ведомства. Она, собственно, и отвечала за картографические работы. А министерство их рассматривало и оплачивало. После того как экспедицию подчинили русским и в военном отношении, и в административном, финны все уволились в знак протеста. И теперь спешили поделиться своими секретными знаниями с противником.

– Говорят, море обмелело из-за жаркого лета, – вспомнил Лыков слова полковника Николаева. – И открылось много банок и рифов, о которых прежде никто не знал.

– Так и есть, – подтвердил директор конторы по изучению мхов. – Тиландер радуется: есть что продать немецкому командованию.

– Ждет десанта?

– Спит и видит.

Сыщик вынул блокнот:

– Фамилии лоцманов известны?

– Да.

Алексей Николаевич записал их и поднялся:

– Желаю удачи. Но как все-таки быть с Риекки?

– Без меня, – отрезал агент. – Это очень опасный человек, и я держусь от него подальше.

Опять потянулось ожидание. Наконец пришел Лошадкин и объявил:

– Чистые оба.

– Вы уверены, Елисей Фомич?

– Так точно. Ни долгов, ни подозрительных приятелей, ни азартных увлечений.

Увидев недоверие в глазах сыщика, агент пояснил:

– Финляндцы, надо сказать, славятся страстью к сутяжничеству. Вот прямо национальная болезнь. Почти каждый судится, и сразу в нескольких судах. И обязательно из-за сущей ерунды! Видать, им это просто нравится.

– И?..

– И я поговорил с кухарками обоих офицеров. Вошел, так сказать, в доверие, выслушал два вагона и маленькую тележку чепухи, кто и как их обидел. А взамен узнал всю подноготную хозяев. Так что оба офицера живут на жалованье. Скромно, без барства. Нет, тут все чисто.

Лыков расширил круг подозреваемых. Начал со второго старшего адъютанта – по инспекторской части. Он тоже сидит в штабе с утра до вечера и мог видеть секретную программу, пусть и издали. Но проверка показала, что этот человек тоже чист.

Затем Марченко сообщил, что обнаружил в Вазаском акционерном банке три депозитных свидетельства на имя тещи корпусного интенданта. Сумма всего две тысячи восемьсот рублей. Не похоже на шпионские барыши. Скорее всего, интендант сорвал взятку на поставках и спрятал ее.

Тогда статский советник обратил внимание на прикомандированных. Его заинтересовал капитан Балицкий. Должность кандидата в шпионы звучала витиевато: числящийся по армейской пехоте, состоящий в комплекте офицеров для поручений при заведующем передвижением войск гвардии и Петербургского военного округа. Такие места обычно занимают люди ни на что не годные, но которых жалко увольнять. Как этот человек попал в штаб Двадцать второго корпуса? Почему он не в штабе округа? Сбагрили с рук, сослали в Гельсингфорс? И какими поручениями занимается этот «состоящий в комплекте»?

Алексей Николаевич задал свои вопросы Новикову. Генерал-майор ответил:

– Вячеслав Иванович помогает Носовичу. Причислен сверх штата, нам его навязали. Характера он знаете какого? Про таких говорят: ни рыба ни мясо, ни кафтан ни ряса. Бесцветный и не особо умный. В штабе он заведует писарями.

– Имеет доступ к секретным документам?

– Имеет.

– А «Большую программу по усилению армии» капитан Балицкий видел?

Павел Максимович пожал плечами:

– Черт его знает. Мог и видеть. За всеми не углядишь.

У Лыкова возникло знакомое чувство, что он напал на след. Питерец вызвал Лошадкина и поручил ему проверить капитана. Тот попросил два дня, ушел, но явился уже через сутки. Сел напротив сыщика, выбил о пепельницу трубку и сказал:

– Подозрительный.

– Вот как! А чем именно?

– Холостой, не как те двое. И завел себе любовницу. Мотовка, говорят – жуткое дело. Очень за модой следит и каждый месяц подавай ей новое платье или шляпку.

– Горячо! Это все?

– Нет, ваше высокородие, – с большим достоинством ответил запасный фельдфебель. – Денщик у Балицкого – пьяница и трепач. И сказал мне за бутылкой водки, что его начальник давеча подарил своей крале перстень с рубином. А откуда у русского офицера деньги на покупку перстней?

Это была важная новость. Но ее следовало проверить. Вдруг у числящегося по армейской пехоте недавно умер богатый родственник и оставил ему наследство?

Балицкого взяли под плотное наблюдение. Скоро выяснили личность крали – Импи Рууту, молодая, алчная, чем себя содержит – непонятно.

Подтвердилась и история с перстнем, подаренным ей капитаном. Лыков договорился с Новиковым, что тот продержит подозреваемого лишний час на службе под благовидным предлогом. А денщика позвал в пивную Лошадкин. В пустую квартиру при помощи отмычки проникли статский советник на пару с подполковником Казанцевым. Контрразведчик был сильно смущен, это читалось на его лице. Лыков же давно перестал стыдиться тех методов, которые использует полиция. Он обыскал холостяцкую квартиру капитана и не нашел ничего важного. Ну, папиросы «Диамант», высокого достоинства, двадцать пять копеек пачка… Это еще не доказательство шпионства.

Тогда тем же составом дознаватели проникли в квартиру Импи Рууту, пока они с Балицким смотрели в Русском театре комедию «Дорогой поцелуй» по пьесе Чинарова. И этот обыск дал совсем другой результат. В шляпной коробке – где же еще хранить такую кучу денег? – лежало десять тысяч рублей.

Марченко поддал пару, выяснив, что у беспутной бабы имеются депозитарные ячейки в четырех банках. Григорию Александровичу удалось заглянуть в две из них – там хранилось общим счетом еще сорок тысяч марок.

– Попался, – констатировал сыщик.

В кабинете фон ден Бринкена состоялось очередное совещание. Лыков доложил свои открытия. Изменник выявлен, но хорошо бы получить доказательства его предательства. Деньги такая вещь – на них не написано, как они заработаны. Скажет Балицкий, что выиграл их в карты у проезжего ремонтера, и замучаешься доказывать, что это не так.

– Что вы предлагаете, Алексей Николаевич? – генерал-лейтенант сразу почувствовал, что у сыщика есть идея.

– Предлагаю подсунуть ему фальшивку. Некий очень важный и крайне секретный документ, якобы присланный из штаба округа. Капитан захочет его переписать, тут мы и возьмем его с поличным.

Военные мысль полицейского одобрили. Алексей Николаевич отбил барону Таубе длинную шифрованную телеграмму. И через несколько дней фельдъегерь доставил в штаб корпуса пакет.

Вечером начальник штаба вызвал к себе Балицкого и сказал:

– Прислали бумагу из Петербурга, жутко секретную. Называется «Предложения по усилению русского военного присутствия в Великом княжестве Финляндском на случай войны с Германией». Прикажите писарям сделать одну – слышите: одну! – копию. Это для генерал-губернатора. Завтра она должна быть у меня на столе. Оригинал на ночь поместите в шкаф старшего адъютанта Генерального штаба капитана Носовича.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! А может, дождетесь, пока перепишем, и положите к себе? Если жутко секретная. Мы быстро!

– Не могу, через четверть часа должен быть у начальника гарнизона по вопросу подготовки Георгиевского праздника. Честь имею!

– Честь имею!

Павел Максимович с трудом согнал с лица брезгливое выражение и уехал. Балицкий задержал одного из писарей, дождался, когда тот сделает копию, и пошел к себе в кабинет. Он оставался там один около тридцати минут. Затем запер секретную бумагу в шкаф и пешком отправился домой.

Там его уже ждали контрразведчики. Насников обыскал растерявшегося капитана и нашел во внутреннем кармане мундира три листа бумаги, исписанные торопливым почерком.

– А вот и предложения по усилению. Зачем они вам? Печку растапливать?

Из соседней комнаты вышел генерал-майор Новиков – он был чернее тучи. Встал напротив Балицкого и долго смотрел ему в глаза. Потом сказал всего одно слово:

– Иуда!

Плюнул на пол и вышел прочь.

Глава 13

Маршруты и этапы

Алексей Николаевич явился к Клэсу Лииканену в третий раз. Тот был угрюмее обычного.

– Лоцманов арестовали? – спросил он.

– Просто так это сделать нельзя, нужны веские причины. Ваши сведения на суде огласке не подлежат. И что тогда предъявит обвинение?

– Значит, пусть плывут в Германию с морскими секретами?

Сыщик пытался его успокоить:

– Контрразведка может законопатить их в тюрьму и долго вести дознание. Но газеты поднимут вой: репрессии, гонения на безвинных финляндцев, долой самодержавие… Главное, военные знают, что этих двоих выпускать из виду нельзя. Покинуть страну законно им не дадут.

– Бывалые люди легко выедут другим способом. Знаете, сколько судов насчитывает торговый флот Суоми?

– Нет.

– Три с половиной тысячи единиц. Наймутся в экипаж и уплывут в Швецию. Или зимой перейдут туда по льду залива.

– Я передам вашу обеспокоенность контрразведчикам, – пообещал Лыков. – Что с вами? Вы сегодня особенно желчный.

– Тиландер дал мне поручение, которое не хочется выполнять. Я же бухгалтер, мое дело – сводить баланс и вести кассу. А он велит создать пробный маршрут для тайного перевода молодых людей в Швецию.

– Это в развитие того, о чем вы сообщили? Для подготовки военных инструкторов за границей?

– Да, – Клэс взлохматил свою седую шевелюру. Было видно, что он сильно раздосадован. – И не просто создать маршрут мне поручено. А сделать это в компании с Риекки, студентом-диверсантом. Мокомакин кетку!

– Как-как?

– Кровавый мошенник, – перевел агент свою брань на русский.

Командированный обрадовался известию, но не подал виду. Студент с талантами разведчика давно его интересовал. Лииканен сторонился юного дарования, а теперь сама судьба заставит их работать на пару. Судьба в лице руководителя гельсингфорсского отделения «Союза свободы» Каарло Тиландера.

– Клэс, – начал он осторожно, – вы сказали мне о проекте, но ведь то были лишь наметки. Активисты ждали войны.

– А теперь решили не ждать. Сделать один пробный маршрут заранее, он станет образцом для других. Когда Антанта и Тройственный союз сцепятся, у них уже все будет наготове.

– Вам придется уехать из Гельсингфорса?

– Да, на несколько недель. И связи со мной не будет. Риекки подозревает всех и каждого, за мной он тоже будет приглядывать. Я сумею сообщить о результатах, только когда вернусь. Пока запишите то, что известно.

Алексей Николаевич вынул блокнот и вечное перо, и освед начал рассказывать:

– Наш с Эско этап начинается в Выборге, дальше проходит Гельсингфорс и идет по побережью: Або, Кристинестад, Ваза, Улеаборг, и заканчивается он в Кеми. Это маленький городок в шестидесяти километрах от шведской границы. На самой границе стоит Торнео, но там решено этапа не иметь, слишком близко к Швеции. А значит, сильный контроль, пограничники, таможенники, контрразведка, гарнизон русских войск… В Кеми же этого всего не будет. Полицейское управление полностью состоит из активистов движения. Они прикроют махинации с паспортами, пропиской и укрытием для беглецов.

– Хитро придумано, – отозвался Лыков.

– Да, подход профессиональный, как будто их учили шпионству.

– Может, и учили, – предположил питерец. – В отделе III-B германского Генерального штаба.

Но финн отверг это:

– Я бы знал. Просто они умны, их много, и у них общая цель – независимость Суоми. Кофе хотите?

– Мне бы чаю, но его у вас нет. А! Давайте ваш кофе… С волками жить – по-волчьи выть!

Лииканен разлил напиток по чашкам и продолжил:

– Последний этапный пункт в Кеми уже создан. Я вам прежде называл гостиницу «Осула», это небольшой гостевой дом на окраине города. Владельцу фамилия Хейсканен, проводнику – Винтер, а начальнику этапа – Косола. Все трое – германские агенты, состоят на жалованье. Никого они еще через границу не провели, только готовятся. Нас со Швецией разделяет река, ее легко переплыть на лодке, там пограничный надзор слабый.

Этап в Гельсингфорсе готовит Рагнер Хейкель, студент университета и активист. Этот пункт, помимо укрытия для беглецов, будет еще и местом вербовки.

Нам с Риекки поручено подготовить остальные этапы. В каждом должен быть хозяин квартиры и проводник. Людей нужно подобрать, проверить и сразу заплатить им за полгода вперед. Для этого Тиландер выдал мне вчера две тысячи марок.

– Заплатить за полгода вперед? – удивился сыщик. – Щедро. Люди ничего пока не делают, но им уже платят. Богато живете!

Но подумал и добавил:

– Впрочем, это умный ход. Купленные кадры надежнее дармовых патриотов. Никуда не денутся, будут ждать войны.

– Именно так, – согласился Клэс. – Всю идею с переброской добровольцев на военную учебу отличает взвешенность. Без спешки, основательно, по-фински надежно. И заранее, до грома и молний. Ведь когда начнет громыхать, здесь введут военное положение. Царское правительство вполне может издать закон, обязывающий молодых финляндцев идти в русскую армию. Кто откажется, тот дезертир. И по условиям военного времени с ним можно делать все, что вам заблагорассудится. Вот тогда этапы и тайные маршруты понадобятся. Их же сейчас готовят не один, а несколько. На севере точно будет свой. В центре Суоми, в Куопио – тоже.

– Но ведь их пропускная способность не может быть большой, – возразил Алексей Николаевич. – В условиях военного положения придется усилить маскировку. Это не поезд, туда не посадишь несколько тысяч новобранцев и не отправишь их в Стокгольм.

– Если два раза в неделю перебрасывать от этапа к этапу небольшие группы по шесть-восемь человек, за полгода выйдет почти тысяча…

– Батальон, – вставил сыщик.

– …а с трех этапов – три тысячи.

– Полк.

Лииканен раззадорился:

– А можно и через день!

– Полиция увидит.

– Наша полиция не выдаст. Более того, будет даже прикрывать.

– Тогда контрразведка, – поддел Алексей Николаевич.

– Она у вас пока беззубая. Потом, трудно бороться, когда весь народ против тебя. Что они сделают? Живут как в осаде.

Освед подлил себе кофе и продолжил рассуждения:

– Если даже контрразведка обнаружит наши этапы, идущие через большие города юга и центра, останется север. Лапландия как пустыня: беглецов можно водить ротными колоннами, и никто не увидит. А у вас там ни одного гарнизона.

И внезапно переменил тему:

– Вы не были в полицейской школе в Саксаниеми?

– Нет. А надо побывать?

– Вряд ли вас туда пустят, – осклабился агент. – Там восемьсот курсантов! Занимаются не полицейским делом, а стрелковой подготовкой. Их даже учат рыть окопы. Вот скажите, для чего констеблю уметь рыть окопы?

– Понятно, для чего… Восемьсот человек?

– Да. Еще один батальон. Если они разом перебегут в Германию, мало не покажется.

– Вас как будто это радует… – пробормотал русский.

Финляндец напомнил:

– Хочешь мира – готовься к войне.

Лыков собрался уже уходить и резюмировал:

– Значит, вы уезжаете, и надолго.

– Да, завтра мы с Риекки едем в Выборг.

– А здесь нам следует присмотреть за… – сыщик справился с записями в блокноте: – Рагнером Хейкелем и попытаться не дать ему учредить столичный этапно-вербовочный пункт. Верно?

Лииканен еще пуще развеселился:

– Ну, попробуйте. Этот парень не хуже Эско, а в чем-то и лучше. Далеко пойдет. Пока вот что… Так и быть, дам я вам одну зацепку.

Статский советник опять развинтил вечное перо.

– На углу улиц Михайловская и Правительственная есть торговые помещения, – начал освед. – В том числе рядом, бок о бок, располагаются два магазина. Один называется «Торговля предметами электрического освещения «Оялы», а второй – «Миссионерская книжная торговля». На самом деле это не магазины, а почтовые ящики активистов. Письма приходят в «Оялы» под видом прейскурантов, а хозяин передает их соседям. Внутренние помещения у магазинов общие, и передача не встречает никаких затруднений. В книжном магазине почту запечатывают в другие конверты и отсылают в Швецию.

– Но что это за почта? – не понял сыщик. – Почему ее надо пересылать с такими сложностями?

– То особая корреспонденция, – пояснил Клэс. – Речь идет о разведывательных донесениях из Петербурга, от представителей финского землячества в вашей столице. Они проникли в разные сферы, в том числе и в Военное министерство, и в Морское, и на Певческий мост[48]. И теперь исправно выполняют свой патриотический долг: информируют «Союз свободы» о секретах русских. А союз использует полученные сведения, чтобы повысить себе цену в глазах германской разведки.

На этих словах Лииканен поднялся и протянул статскому советнику руку:

– Вот теперь все. Прощайте, долго не увидимся.

Через два дня в магазин «Оялы» пришел посетитель. Он спросил приказчика по-фински, с небольшим акцентом:

– Вам продавцы не нужны?

– Но вы ведь не финляндец, – предположил тот.

– Да, я русский. Отслужил тут срочную и решил остаться. У вас хорошо: чисто, аккуратно… Вежливое обращение… Я люблю вежливое обращение. А у нас свинство и хамство.

Приказчик молча слушал.

– Женился на вашей барышне, Сарой зовут. Приданое взял, открыл лавочку на улице Норденшельда, по-возле площади Валхаллы. Торгую потихоньку. А служил я в телеграфной роте, с электричеством хорошо знаком и сам аккуратный. Вот и прошусь в торговлю в вашу. Могу залог за себя дать – тысячу марок.

– А как же лавочка?

– Жена постоит, там обороты небольшие.

– А как родит, что делать станешь?

Отставной телеграфист ответил весело:

– Родит – дома будет сидеть. Лавочку тестю вручу. Ну так что?

Финн произнес задумчиво:

– Мест у нас нет, однако хозяину надо сказать. Ты русский, а к нам частенько заходят ваши. Вот только объясниться с ними мы не можем, тарабарщину вашу не понимаем. Может быть, хозяин захочет взять тебя, чтобы расширить торговлю.

– Как бы мне с ним переговорить?

– А как тебя зовут?

– Порфирий, а фамилия Алемасов.

– И товар электрический ты знаешь?

– Лучшим в роте был! Капитан Грюнвальд уговаривал на сверхсрочную остаться, ефрейтора дал и унтер-офицерские лычки обещал. Я могу и рекомендацию от него принести, Отто Иванович мне не откажет.

– Он швед, твой ротный? – заинтересовался приказчик.

– Так точно.

– Рекомендацию от шведа хозяин примет. Ты вот что, зайти через два часа. Шеф вернется из таможни, он там новую партию телефонных аппаратов получает. Ты в эриксонах разбираешься?

– А как же!

– Ну, приходи.

Алемасов поблагодарил и удалился. Он зашел в кофейню на Железнодорожной площади и подсел к Лошадкину. Тот курил трубку и листал газету.

– Ну как?

– Хозяина нет, велели прийти через два часа.

– А с кем ты разговаривал?

– С приказчиком.

– Худой, длинный, подмаргивает?

– Так точно, Елисей Фомич.

– Аско Рююнянен. Штабс-капитан Насников говорит, что он там главное лицо, а хозяин – Майдель его фамилия – подставной.

Запасные нижние чины попросили новый кофейник. Лошадкин спросил:

– Ты про Грюнвальда вставил?

– Так точно.

– И как?

Алемасов почтительно доложил:

– Произвело впечатление.

– Ага… Ты, Порфирий, поругивай все русское и похваливай финское. Только не переборщи. Там люди неглупые, фальшу заметят. Налегай на то, что любишь вежливое обращение.

– Слушаюсь.

– Ну, ступай. После разговора с хозяином придешь ко мне в магазин, доложишь. За тобой могут следить – пускай следят. Мы чай кумовья! Ты зашел за советом к бывшему своему фельдфебелю. Так всем и отвечай.

Соискатель выждал два часа и опять явился в «Оялы». Владелец магазина был предупрежден приказчиком и принял русского. Долго расспрашивал, особенно придирчиво насчет залога. Упомянул и командира телеграфной роты Двадцать второго саперного батальона капитана Грюнвальда. Оказалось, что они знакомы – их дети ходят в одну гимназию. Погоняв отставного ефрейтора по маркам телефонных аппаратов и видам электрических моторов, Майдель сказал ему:

– Я подумаю. Зайди через три дня.

– Они будут наводить справки, – пояснил фельдфебель куму. – Там у тебя полный порядок, торгуй в лавочке и жди.

Тем временем контрразведка стала изучать торговые операции магазина. И сразу заметила, что часть предметов электрического освещения приходит туда на условиях «франко-валюта». Это смахивало на уловку, применяемую в шпионстве. При «франко-валюта» товар поступает бесплатно, фирма-получатель реализует его и из вырученных средств рассчитывается с агентурой. Не надо пересылать деньги из-за границы с риском, что платеж отследят.

Ровно через три дня Порфирий Алемасов опять явился на угол Михайловской и Правительственной. Место было престижное – тут вокзал, там университет, народ валил валом.

Майдель, увидев соискателя, махнул ему рукой:

– Заходи.

Русский почтительно сдернул с головы картуз:

– Здравия желаю!

– Здорово. Ну, я поговорил с капитаном Грюнвальдом. Ты не соврал, мнения он о тебе хорошего. Когда сможешь приступить?

– С четверга как штык.

Хозяин поморщился:

– Как штык не надо, надо как хороший финн: аккуратно и на совесть.

– Так точно, буду на совесть. Позвольте полюбопытствовать насчет жалованья.

– Сто двадцать марок.

– А… ежели я большой заказ приведу? К примеру, от электротехнического батальона Первого Свеаборгского крепостного полка.

– А у тебя там знакомства? – навострил уши финн.

– Так точно. У меня и в других местах есть, где армия стоит. Насчет флота так же. Мы, отставные, друг дружку знаем и из виду не теряем, помогаем кто чем может. Так что насчет комиссионных?

– Проведи меня в крепость, я сам поговорю с офицерами, – предложил Майдель. – Сумеешь? А то нас туда не пускают, нужен особый пропуск.

– Попробую спроворить, – сделал важное лицо Порфирий. – А…

– Комиссионные – десять процентов.

– Годится, ваше степенство. Так я приду в четверг? Постараюсь с пропуском в крепость.

– Жду.

Вечером штабс-капитан Насников выслушал доклад ефрейтора в задней комнате магазина Лошадкина.

– Клюнули на крепость? – обрадовался он.

– Так точно, аж глаза забегали.

– Там строгий режим, а им любопытно: что за батарея из новых пушек объявилась на Лагерном острове. Ладно, покажем им батарею. Еще вот что в следующий раз подбрось ребятам. Во Второй минной дивизии есть Восьмой дивизион, у его миноносцев газолиновые двигатели. Немцев такие двигатели сильно интересуют. Обронишь к слову, что у тебя в дивизионе земляк – сверхсрочнослужащий кондуктор по электрической части. Можно-де устроить, чтобы закупки моряки делали в его магазине.

– Восьмой дивизион Второй дивизии… – повторил для памяти Алемасов. – Попробую, ваше благородие. А кондуктора вы где возьмете? Если они заинтересуются.

– Готовим. Мы твоим работодателям, Порфирий, скоро подсунем продажного интенданта. Он едет из Петербурга заступать на должность. Так что внедрение в магазин предметов электрического освещения выливается в сложную секретную операцию. Командование на тебя надеется. Не подведи. Думаю, Аско Рююнянен, который командует в «Оялы», именно тебя пошлет в Четвертый стрелковый полк, проверять нового офицера через бывших твоих сослуживцев. Там большое осиное гнездо на углу Михайловской и Правительственной, в котором затаились очень злые и больно жалящие насекомые.

Прошла еще неделя. Новый продавец быстро вошел в дела. Он притащил большой заказ из крепости и лично провел старшего приказчика Рююнянена сквозь жандармские посты к командиру электротехнического батальона. Он же познакомил Аско с кондуктором из Восьмого дивизиона, который за угощением в пивной выболтал много любопытного. Постепенно Порфирий Алемасов завоевал доверие хозяев. Угодливый, жадный до комиссионных, преклонявшийся перед всем финским, он обладал к тому же обширными знакомствами в частях гельсингфорсского гарнизона и крепости Свеаборг.

Однажды утром отставной ефрейтор позвонил на секретный номер КРО корпуса, предназначенный для внеочередных сообщений. Аппарат был зарегистрирован на имя управляющего доходным домом на Эрикской улице, 32. Строение принадлежало наследникам подполковника Тарновского, известного русофоба. Порфирий попросил о немедленной встрече.

Она состоялась на православном кладбище в конце Лапвикской улицы. Место было тихое, густо заросшее деревьями. Там удобно встречаться с нужным человеком так, чтобы это никому не бросилось в глаза.

Штабс-капитан Насников не только пришел в штатском, но еще и наклеил шкиперскую бородку с бакенбардами.

– Что случилось, Алемасов?

– Вот, – агент протянул офицеру конверт. На нем было написано: «Экспортная контора «Павел Форостковский», Петербург, Невский проспект, 12». Конверт был запечатан.

– Что в нем?

– Не знаю, ваше благородие, но что-то важное. Рююнянен на нервах, велел отнести одному по фамилии Густавсон, в «Автомобильный дом». Нельзя ли вскрыть и посмотреть?

«Автомобильным домом» называли огромный гараж Николаева с залом для игры в лаун-теннис.

Контрразведчик осмотрел конверт. Запечатан плотно, на ощупь внутри всего один лист бумаги.

– Нет, Алемасов, не станем рисковать. Вдруг это проверка? И потом, я просто не сумею заклеить так, чтобы было незаметно. Это делают обученные люди, называются – перлюстраторы. Нужны ванночки с горячей водой, особый клей, тонкие кисточки и тому подобное. И опытные руки.

Олег Геннадьевич задумался:

– Беги скорее в «Автомобильный дом» и передай письмо. А я наведу справки, кто этот Густавсон.

– Он начальник над гаражными механиками.

– И корреспондент германских шпионов! Беги, не теряй времени. Ты должен быть вне подозрений.

И все-таки Алемасов дал след. Его идея залезть в пакет была заведомо неудачной, но он привлек внимание контрразведки к старшему механику гаража. Один из шоферов давно был у военных на связи. Он помог подполковнику Казанцеву проникнуть в кабинет Густавсона в его отсутствие. Дмитрий Леонидович нашел на столе тот самый конверт, который туда принес Алемасов. Шпион прочитал письмо и даже не спрятал, видимо, совсем не опасался чужих глаз. Из Петербурга владелец экспедиционной конторы Форостковский сообщал: на Оутокумпуский медный рудник доставлено двести килограммов динамита. Конечно, взрывчатка на руднике – дело обычное. Но почему об этом пишут в секретной шпионской депеше? Похоже, в руки КРО попала важная информация. Далеко от Гельсингфорса, возле Ладожского озера, враждебные России силы запасали взрывчатку для будущих диверсий. Заодно инициатива Порфирия помогла разоблачить «почтовый ящик» немецкой разведки в столице.

Однажды Рююнянен спросил Порфирия, есть ли у него знакомства в дивизии траления. Тот зачесал в затылке:

– Так-то нет, но ежели поискать… А очень надо?

– Очень.

– Но какой нашему магазину толк от тех тральщиков? Там три лампочки на весь корабль.

– Ты не рассуждай почем зря, а ищи концы, – прикрикнул старший приказчик. – Комиссионные от тебя не уйдут.

Алемасов посоветовался с Насниковым и скоро привел в магазин нового боцмана:

– Вот, Аско, как ты просил. Иван Иваныч Малов, важный человек на сетевом заградителе «Зея». Он всю дивизию траления знает.

Рююнянен изогнулся перед важным человеком в почтительном поклоне:

– Большая честь для меня, Иван Иванович. Не посидеть ли нам в приятном заведении? Время обеденное. Порфирий за прилавком постоит, а мы сходим в ресторацию «Гамбрини» на Фабианской. Я вас потом довезу куда скажете на таксомоторе.

Малов поотнекивался немного для вида и согласился. В ресторане он сообщил старшему приказчику, что дружит с боцманами тральщиков «Взрыв», «Минреп» и № 218. Ежели что от них нужно, то можем облебастрить. Аско спросил:

– А еще у вас есть тральщик «Ретивый».

– Имеется, – кивнул Иван Иванович.

– Он ведь выстроен по новому проекту?

– Так точно, самый новый на всем Балтийском флоте.

Рююнянен мечтательно произнес:

– Вот бы туда аппарат какой поставить… Услуги посредника будут оплачены.

– Я потолкую с тамошним боцманматом, – глубокомысленно заявил русский. – А… эта…

– Какие комиссионные? Договоримся!

Когда собеседники придушили вторую бутылку, финн спросил:

– А что такое сетевой заградитель?

– Важный корабль! – гордо пояснил боцман. – Случись война, мы перегородим сетями все подходы к портовым гаваням, чтобы вражеские подводные лодки туда не пролезли. Мины будут на тех сетях, соображаете? В случае чего бах! – и нет лодки. И фарватеры закроем, если будет такая команда. Вот.

Старший приказчик причмокивал и подливал разговорчивому нижнему чину в рюмку.

– А в сети эти ваши рыбу поймать можно?

Малов посмеялся над штафиркой и пояснил, что ячейка у военных сетей такая, что и акулу не поймать. Разве только кита.

Они долго еще разговаривали о сетевых заграждениях и минах. Подвыпивший моряк рисовал на салфетках, как сеть острой своей кромкой подрезает минреп и мина всплывает. На каком расстоянии друг от друга надо прицеплять мины, чтобы блокировать горло пролива. Сколько тральщиков в дивизии, и какое им нужно время, чтобы очистить, к примеру, Южную бухту.

В конце, уже усаживая пьяного в зюзю Малова в таксомотор, старший приказчик попросил:

– Познакомьте меня с командиром тральщика «Ретивый».

Боцман рыгнул и уточнил:

– С лейтенантом Репнинским, что ли?

– Я не знаю фамилии. Если он командир, то, наверное, с ним.

– Репнинский Антон Николаич его зовут. Справный! Но поскольку сам я нижний чин, то прямо так к нему подойти и позвать пива выпить, как его старшего боцмана, не могу.

– А кто может? – настаивал Рююнянен.

– Ну, мой командир, к примеру. Который заправляет «Зеей».

– А его как зовут?

– Лейтенант граф Вадим Михайлович Подгоричани-Петрович.

Финн развеселился:

– А еще нас ругаете, что у нас фамилии сложные, не выговоришь. А у самих?

Иван Иванович строго пояснил:

– Они, их сиятельство, сербских кровей[49]. Поэтому и фамилия такая заковыристая. Уяснил?

– Извините, если мой смех вам обидным показался, – начал оправдываться финляндец.

– Обидным, да… То ж мой командир. Царь и бог на корабле. Вот… А насчет познакомиться – это мы облебастрим.

На этих словах Малов сел в таксомотор и уехал к шлюпочной пристани до «Волчьих шхер»[50]. Вечером он сказал поручику Самодурову:

– Цепкий как репей! Познакомь да познакомь его с господами офицерами. Я ему объясняю, где я и где офицеры, а он будто не слышит.

– Найдем мы ему офицеров, – успокоил боцмана поручик. – А про карты минных полей Рююнянен не спрашивал?

– Сегодня нет.

– Ну, значит, спросит в следующий раз. Будь наготове, продадим ему наш товар. Я уже третий день эти карты рисую – не пропадать же добру.

В Свеаборг телеграммой вызвали капитана второго ранга Колчака, командира эсминца «Пограничник». Этот перспективный офицер был на особой заметке у командующего Балтийским флотом адмирала Эссена. Прежде полярный исследователь, на войне с японцами он проявил себя как выдающийся специалист по минированию. Эссен готовил его на минную дивизию.

Колчак взглянул на фальшивую карту закрытия Экенесских шхер и забраковал ее.

– Был бы я германцем – ни за что бы не поверил. Кто же так ставит минные банки?

– А как надо? – обиделся поручик по Адмиралтейству.

– Ну… вот здесь бросить штучек двадцать… Потом вот здесь…

Кавторанг увлекся и нарисовал сначала эскиз, а потом, за трое суток, и полную схему минирования фарватеров в шхерах. Потом сплавал в Либаву, на базу минной дивизии, где показал ее начальнику, контр-адмиралу Шторре. Тот одобрил, и они вместе отправились к Эссену.

Операция, затеянная КРО Свеаборгской крепости как частная инициатива, поднялась на новый уровень. Фон Эссен отлично понимал важность минной борьбы. Балтийское море как никакое другое подходило для этого: не море, а большая мышеловка для кораблей. Многочисленные архипелаги, россыпи островов в шхерах, узкие проливы и скрытые отмели делали судоходство в этих местах весьма трудным. А если его еще затруднить хорошей минной банкой…

Колчак предложил командующему две схемы минирования Экенесских шхер, расположенных между Гельсингфорсом и Гангё.

– Которая из них настоящая, а которая липовая? – спросил адмирал.

Капитан второго ранга продвинул вперед левый чертеж:

– Вот липовая. Но выглядит как настоящая.

Колчак явно гордился своим произведением.

– В чем отличие?

– В липовой мы минируем фарватеры, начиная от острова Юссаре. А на самом деле поставим заграждение между островами Хесте и Хесте-Бусе, значительно ближе к Гангё. Вот тут, напротив лоц-станции…

Два адмирала слушали кавторанга с большим интересом. А он продолжал:

– Идея состоит в том, что немцы будут ждать наши ловушки ближе к Свеаборгу. Когда они нападут на нас, то выбросят миноносцы с тральщиками вперед уже за мысом Бусе. К бухте Тверминне их тяжелый флот подойдет в предбоевых порядках, рассчитывая на внезапность. И на то, что наши заграждения стоят восточнее. Ну и…

Эссен еще долго рассматривал две схемы, задавал вопросы. Потом взял перо и написал на обеих: «Утверждаю». И черкнул свой автограф.

– Держите, Александр Васильевич. Главное, не перепутайте! Эту – германцам, пусть подавятся. А эту – флаг-офицеру. И вообще, пора заняться уточнением планов минной войны с удвоенной энергией. Готовьтесь перейти с вашего «Пограничника» в мой штаб на должность начальника оперативного отдела.

– В бюрократы? – скривился Колчак, имевший три ордена с мечами и Золотое оружие.

– В руководители важнейшего дела.

Поручик Самодуров принес фальшивый план заграждений полковнику Николаеву:

– Красота! Полюбуйтесь.

Начальник КРО разложил план на столе, потрогал пальцем подпись Эссена.

– Хм. Действительно красиво. Как хотите скормить это противнику, Лактион Тертиевич?

– Через магазин «Оялы».

Полковник с поручиком долго прикидывали, как это лучше сделать. Боцман Малов никак не мог стать той фигурой, которая способна раздобыть для германцев секретные карты минирования фарватеров. Нужен был офицер, и притом штабной, а не обычный строевик. Даже интендант, которого уже подготовили для затравки, слишком далеко отстоял от подобных вопросов.

– Придется придумать им писаря, – вздохнул Николаев. – Офицера у нас нет. Его из воздуха не создашь.

В результате отставной ефрейтор Алемасов устроился вольнонаемным канцелярским служащим в штаб крепости, чем сразу же поднял себе цену в глазах своих прежних работодателей. Рююнянен в разговорах с бывшим продавцом принял уважительный тон. Они договорились с Порфирием, что тот продолжит получать в магазине жалованье, причем удвоенное против прежнего. А взамен станет снабжать «Оялы» интересующими их сведениями. Любопытство продавцов электротоваров было специфическим. Они хотели знать даже про гидроаэропланы и дирижабли Балтийского флота. А уж карты предполагаемых минных полей…

«Контора Лошадкина», как ее теперь называли в переписке КРО флота и Двадцать второго корпуса, выросла в серьезную агентурную организацию. Ее основу составили восемь отставных фельдфебелей и унтеров, служивших вместе в Первой Финляндской стрелковой бригаде. Они выступали в роли вербовщиков и агентов-наблюдателей. Бывшие стрелки «завербовали» таких же степенных унтеров, состоявших на действительной службе. Охват был широким: полки гарнизона, флот, береговые части, пограничная стража. Высоко нижние чины залезть не могли, но информацию добывали исправно. Вернее, дезинформацию. Казанцев, Насников и Самодуров с ног сбились, фабрикуя документы с грифом «Не подлежит оглашению» и «Совершенно секретно».

В последних числах октября Порфирий Алемасов расстарался. Он привел в магазин вестового с миноносца «Пограничник». Адмирал Эссен использовал корабль в качестве личного посыльного судна. На нем бывало все руководство Балтийского флота и даже сам государь. Командовавший им капитан второго ранга Колчак считался лучшим минным специалистом на Балтике и шел на повышение. Вестовой с неприметной фамилией Иванов похвалился Рююнянену, что пользуется доверием командира, даже выполняет обязанности денщика: чистит платье и обувь, убирается в каюте. Старший приказчик «Оялы» серьезно потолковал с вестовым. В результате через день тот принес «Схему минных заграждений в Экенесских шхерах на случай войны» и «Программу оборонительных мероприятий Балтийского флота в предвоенный период». В верхнем правом углу обоих документов собственноручно адмиралом Эссеном было начертано: «Утверждаю».

– А что такое оборонительные мероприятия? – спросил финляндец.

– Минная оборона, – сделал важное лицо вестовой. Потом ткнул пальцем в подпись комфлота и сказал с гордостью: – Сами его высокопревосходительство полный адмирал Николай Оттович нанесли. А я рядом стоял, поднос с водкой держал.

Старший приказчик ушел с секретными документами во внутренние комнаты. Вернулся через десять минут, вручил вестовому схему с программой и пятьсот рублей мелкими купюрами:

– На, только трать с умом.

– Это мы соображаем… – глубокомысленно ответил вестовой. И удалился вместе с Порфирием – спрыснуть выгодную сделку.

Барон Таубе вызвал штабс-капитана Насникова в Петербург. Тот примчался быстро, как только смог. Доклад Виктору Рейнгольдовичу об успехах контрразведки в Гельсингфорсе занял больше часа. Агентурная организация из отставных унтер-офицеров – это было что-то необычное, ранее не применявшееся. Но сказалась специфика Суоми. Общество настроено против русской власти, завербовать финляндца практически невозможно. Вот и пригодились свои, русаки, сумевшие здесь ассимилироваться.

Генерал выслушал штабс-капитана и спросил:

– Догадываетесь, что вас ждет в ближайшие дни?

– Конечно. Проверка! Мы завалили ребят «секретными документами». Их слишком много. Я просил полковника Николаева сбавить ход, создать видимость трудностей. Мол, наши запасные исчерпали свои возможности и новых открытый теперь долго не будет.

– А он?

– Возглавляемое им КРО Свеаборгской крепости до нашего с Лыковым приезда ничем похвастаться не могло. А тут начало клевать. Вскрыта сеть агентов-финляндцев, работающих на Германию. Подключились силы флота. В немецкий Генеральный штаб валом валит дезинформация. Есть что показать начальству! И полковник вошел во вкус, не желает тормозить.

Таубе покачал головой:

– Надо взять паузу, иначе тевтоны заподозрят неладное. Слишком все гладко. Слишком легко отставные нижние чины добывают секретные сведения. Я поговорю с Ерандаковым – пусть «контора Лошадкина» начнет потихоньку съеживаться. Вы правы, хозяева финской агентуры скоро пришлют к вам проверку. В Берлине не готовы есть то, чем вы их потчуете, бесконечно. Вот список финляндских подданных, которые в тысяча девятьсот пятом – девятьсот шестом году работали на японскую разведку. Тут шестнадцать фамилий.

– Ух ты! – обрадовался Насников. – Где вы взяли этот список?

– Японцы подарили. Россия и Япония теперь не враги, а союзники. Мы с их военным атташе в Швеции совершили обмен: он мне эти сведения, а я ему кое-что из того, что интересует Токио…

– А что их интересует? – перебил штабс-капитан генерал-майора. Но тот лишь погрозил пальцем:

– Не отвлекайтесь, Олег Геннадьевич. Вы уже не во Владивостоке, вы в Гельсингфорсе. И думайте над своими задачами. Изучите список. Кто-то из этих людей, скорее всего, и станет вас инспектировать. Кто? На ум приходит, что этот проверяющий должен часто ездить по делам в Швецию или Германию. Промышленник или банкир. Есть в списке такие?

– А вот как раз такой, – Насников ткнул пальцем в фамилию: – Юрье Лангинпоске, директор-распорядитель табачной фабрики «Фенния». И банкир имеется, и владелец экспедиционной конторы. Выбирай не хочу.

– Вот и выберете вместе с Лыковым. Приготовьтесь к германской ревизии. Желаю успеха!

Насников вернулся в Гельсингфорс и собрал в кабинете генерала Новикова всех задействованных в контрразведывательной операции. Он доложил о разговоре с бароном Таубе. Новиков сразу заявил:

– Виктор Рейнгольдович – умная голова, он дает нам сигнал. И правда, мы увлеклись. Дмитрий Леонидович!

– Слушаю, – поднялся Казанцев.

– Ближайшее же поручение Рююнянена люди Лошадкина должны сорвать. Так, мол, и так, не сумели. Что могли, сделали, а тут никак. Исчерпали возможности.

– Слушаюсь, Павел Максимович.

– Погодите, погодите, – разволновался полковник Николаев. – Я заготовил для германцев отличную штуку. «Расписание боевых средств Свеаборгской крепости». Пальчики оближешь! Рююнянен будет в восторге.

Генерал вынул из стола книжечку в желтой обложке:

– Это вот что такое?

Николаев взял ее в руки и недоуменно спросил:

– А в чем дело? Каталог абонентов телефонной сети. Выпустил командир Свеаборгского крепостного телеграфа капитан Мясин.

– Вы откройте, полковник, откройте. И полистайте.

– Зачем его листать? – начальник КРО никак не мог взять в толк причину раздражения штабиста. – У меня такой на столе лежит.

Лыков отобрал у него справочник и раскрыл наугад:

– Ого! Ваш капитан Мясин с зайчиком?

– Почему?!

Алексей Николаевич показал разворот остальным:

– Тут перечислены все батареи крепости, с указанием не только их местоположения, но и количества орудий, их калибров и фамилий офицеров!

Новиков повысил голос:

– Вы, полковник, пока придумывали липовых шпионов, просмотрели настоящих у себя под носом. Этот справочник напечатан в количестве ста экземпляров. В частной типографии, где хозяином – финн. Несколько из них пропали из самой крепости, а сколько утаили типографские работники? Ведь эта желтая книжечка, по сути, и есть расписание боевых средств Свеаборгской крепости! Вся артиллерия перечислена. И где позиции, и какие калибры. И пулеметные команды. А тут вы сочинили липу и хотите передать ее в магазин «Оялы». Там позиции и калибры будут другие, фальшивые. Но достаточно Рююнянену и его хозяевам посмотреть в украденный уже у нас справочник, и ваша липа сразу будет разоблачена. Теперь поняли?

Полковник покрылся пятнами. Начальник штаба корпуса встал:

– Как руководитель контрразведки в Гельсингфорсе приказываю свернуть операцию по дезинформации противника. Генерал Таубе прав: мы увлеклись ею. Все дальнейшие заказы вражеских агентов, адресованные людям Лошадкина, не выполнять. Ссылаться на то, что возможности агентурной организации теперь равны нулю.

Далее. Подполковнику Казанцеву и штабс-капитану Насникову проработать список бывших японских, а сейчас немецких агентов и вычислить среди них ревизора. Попытаться предугадать, как этот ревизор будет проверять нашу сеть. Статского советника Лыкова прошу помочь офицерам в этом вопросе.

Поручику Самодурову законсервировать флотскую часть сети до особого моего распоряжения. Всех задействованных нижних чинов предупредить о прекращении всяких отношений с финляндцами. Выход их на берег и за пределы крепости временно запретить.

Отставному ефрейтору Алемасову срочно уволиться из вольнонаемных канцеляристов. Рююнянену пусть скажет: контрразведка что-то заподозрила, начались проверки, мне пора делать ноги. Порфирий уезжает в Петербург. Немедленно после визита в «Оялы»! Он свое дело сделал.

Господа офицеры, господин статский советник – все свободны.

Лыков, Насников и Казанцев взялись изучать список, который Таубе привез из Стокгольма. Наиболее подозрительными в нем были трое деловиков. Они часто ездили в Стокгольм и Берлин, имели там серьезные знакомства, вели большую переписку. Все трое скрывали свое участие в «Союзе свободы», хотя являлись влиятельными его членами.

Наблюдательные агенты жандармского управления начали их филировать. Вскоре было замечено, что директор табачной фабрики Лангинпоске встретился с лейтенантом Берндтом-Оскаром-Брюкольфом Венненстрандом. Этот финн шведских кровей служил на линейном корабле «Андрей Первозванный». Лейтенант тяготел к штабной работе, был на хорошем счету у командования. По наведенным негласно справкам, Венненстранд симпатизировал финским активистам. В частных беседах он ругал имперскую политику в Суоми и при этом проявлял интерес к планам модернизации флота.

После свидания с табачным фабрикантом лейтенант расспрашивал сослуживцев-офицеров насчет репутации некоторых из подчиненных им нижних чинов. Тех самых, кто поставлял сведения в магазин электрических товаров.

Спустя некоторое время Лангинпоске встретился с Рююняненом. Свидание состоялось в пригороде Гельсингфорса, рабочем поселке Лепола. Оно было обставлено с соблюдением всех мер предосторожности. Филеры не сумели подойти к объектам наблюдения близко, однако они заметили, что на окраине Оггельбю фабриканта ожидал еще один собеседник. Это оказался секретарь германского консула в Або! Таубе был прав: в бюро III-B германского Генерального штаба заподозрили, что их водят за нос. И начали проверять источники полученных сведений.

Порфирий Алемасов пришел к своим бывшим работодателям с испуганным лицом и заявил, что срочно покидает Гельсингфорс.

– Явились двое из жандармского и спрашивали обо мне. Еще соседей пытали: на какие деньги я так часто по пивным хожу… Все! Уеду в свою Тверскую губернию к брательнику, могилы родителей навещу. Обратно вернусь к весне. Если вернусь… Не поминайте лихом!

Запасные чины – приятели Лошадкина тоже начали разбегаться из Гельсингфорса. Рююнянен и Майдель притихли. Но из Петербурга к ним продолжала поступать обширная корреспонденция.

Тогда контрразведчики решили наконец заняться соседями «Оялы» – магазином миссионерской книжной торговли. В одну из октябрьских ночей, когда улицы опустели, через служебный вход в помещение проникли Насников с Самодуровым. Дверь они отперли универсальной отмычкой, взятой на время у Лыкова. Светили фонарем «летучая мышь», плотно задвинув шторы. Старший в чине, подполковник Казанцев, стоял на стреме.

Офицеры забрали приготовленные к отправке письма и отвезли их в штаб корпуса. Там ими занялся опытный цензор «черного кабинета» надворный советник Михайлов, специально присланный из Петербурга. Предварительно нагрев конверты, он тонкой спицей вскрыл их, подцепляя клапан с угла. Казанцев перефотографировал сами письма, а почтовик тут же заклеил их обратно в конверты. К утру корреспонденция была возвращена назад в магазин.

Изучив добычу, контрразведчики ахнули. Там были донесения финских патриотов, служивших в столице. Они проникли повсюду: в штаб военных сообщений, МИД, Военно-промышленный комитет, управление высших учебных заведений Главного штаба и даже в аппарат Государственного совета. Агентура активистов сообщала в Гельсингфорс, а значит, и в германский Генеральный штаб секретные сведения высшего порядка.

Так, был обнаружен доклад о проектируемой Морским министерством озерной военной флотилии. Она должна была нести охранную и разведывательную службу в бассейнах озер Сайма и Пейяне с прилегающими к ним водными системами. Главной базой флотилии моряки предлагали сделать город Нейшлот Сент-Михельской губернии, а промежуточной – город Вильманстранд Выборгской губернии.

Много материалов было посвящено готовящемуся присоединению к империи этой самой Выборгской губернии в границах 1811 года. Суомцев проект сильно беспокоил, а российские военные, наоборот, всячески настаивали на реформе. Они хотели, понятное дело, отодвинуть границу от столицы как можно дальше. Агентура сумела сделать выписки из журнала Особого совещания по делам Великого княжества Финляндского, из протокола секретного заседания, посвященного этому вопросу. На заседании было заявлено, что идет офинивание не только Карелии, что давно уже не новость. Панфинское движение стало агрессивным и проникло в Архангельскую и Олонецкую губернии. И даже в Санкт-Петербургскую! В ней проживает 150 000 собственно финнов, 5 000 води и более 15 000 ижор. Среди всей этой массы специальные резиденты активно распространяли мысли о превосходстве финской культуры над русской, а лютеранской религии – над православной. Надо срочно изъять приладожских карел из-под действия финляндских законов, иначе станет поздно…

Петербургские финны переслали также план военных преобразований центральной власти в ее окраине. Ввиду неизбежного столкновения с Тройственным союзом предлагалось уже сейчас распространить на Финляндию повинности: военно-конскую, военно-автомобильную, военно-квартирную, военно-судовую и военно-повозочную. Пять новых повинностей с милитаристской приставкой, которых Великое княжество до сих пор не знало.

Агенты сумели раздобыть и рапорт начальника Финляндского жандармского управления Еремина командиру ОКЖ Джунковскому. В нем полковник жаловался на недостаток полномочий жандармов в Великом княжестве. Обыски, аресты, выемки документов могла делать только местная полиция. На которую, опять же по закону, не возлагались функции полиции государственной. Вот она и не обыскивала, и не арестовывала… Александр Михайлович писал с горечью: «Нам остается только наблюдать и строчить письма в столицу».

Поручик Самодуров немедля выехал с полученными документами в Петербург. Там началась кропотливая, незаметная постороннему глазу работа по очистке инстанций от вражеской агентуры.

То, что из Гельсингфорса была открыта вражеская агентурная организация в самом Петербурге, наделало шуму в закрытых кругах специальных служб. Тем более что на Финляндию не распространялось действие закона о шпионаже от 5 июля 1912 года. Пойманных в Великом княжестве шпионов судили по прежним нормам и могли дать им лишь незначительные тюремные сроки. Агенты, схваченные в Петербурге, уже шли по новому законодательству, много более жестокому, и потому на допросах в контрразведке они делались сговорчивее.

Глава 14

Деньги и кровь

Семнадцатое октября, день чудесного избавления Божественным промыслом Августейшего семейства от опасности при крушении поезда в Борках, как всегда, отмечался по всей России. Не стало исключением и Великое княжество Финляндское. Утром в Успенском соборе, главном православном храме Гельсингфорса, было отслужено благодарственное моление после литургии. Присутствовали: начальник края генерал-лейтенант Зейн, командир Двадцать второго армейского корпуса генерал-лейтенант барон фон ден Бринкен, начальник корпусной артиллерии генерал-лейтенант Головачев, комендант Гельсингфорса генерал-майор Лобановский, командир Свеаборгского порта капитан первого ранга Небольсин, командир Первой Финляндской стрелковой бригады генерал-майор Короткевич, директор лоцманского и маячного ведомства генерал-майор Самсонов, исправляющий должность директора канцелярии генерал-губернатора полковник граф Каменский и ряд других должностных лиц.

В задних рядах этой толпы замешался статский советник Лыков, командированный из столицы.

После молебна Зейн принял на Сенатской площади парад войск гарнизона. Ровными шеренгами прошагали два стрелковых полка, стрелковая артиллерийская батарея и сводный отряд моряков. После этого начальство разошлось, а сыщик отправился в полицейское управление.

Последнее время они с комиссаром Кетолой старались избегать друг друга. С одной стороны, Лыкову было неприятно, что финн надул его: позволил забрать ворованные деньги из банка, пока русский отдыхал на его диване. С другой – что он мог поделать? Отдать четверть миллиона обратно в империю и поссориться с активистами? А потом ждать, когда его застрелят?

В годы смуты в Финляндии студенты столичного лицея создали группу боевиков под красноречивым названием «Кровавые собаки». Лицеисты убили полицейского, финна-осведомителя, ранили двух жандармов. Они даже готовили покушение на царя, когда тот охотился в Койвисто, но государь успел унести ноги.

Конни Циллиакус основал Партию активного сопротивления, вставшую на путь террора. Жертвой боевиков стал прокурор финского сената Сойсалон-Сойнинен. Потом пришла очередь президента Абоского гофгерихта Хирвиканта, который слишком рьяно расследовал дело о ввозе оружия членами «Воймы». Судью застрелили, «Войма» перелицевалась в «Союз свободы», а тех, кто доставлял оружие, суд оправдал. В помощника генерал-губернатора тайного советника Дейтриха кинули бомбу; лишь потому, что успел отскочить, чиновник отделался ранениями в руку, обе ноги и спину… Тут задумаешься, до какой степени можно помогать рюсся…

Тем не менее отношения между двумя сыщиками разладились. Теперь они общались преимущественно через Вихтори Коскинена. Тот по-прежнему был приставлен к командированному, помогал, переводил и знакомил с укладом здешней жизни. Дознание стояло на месте – Алексей Николаевич ждал новостей от барона Таубе. Но там все тоже оказалось непросто. Агентура полковника Ниеды состояла сплошь из двойных агентов – люди получали жалованье и от японской разведки, и от германской. Причем вторые были и щедрее, и ближе. Таубе сказал полковнику, что, пока деньги купца Смирнова не будут найдены, агентурной организации в Циндао ему не видать. Военный атташе пытался спорить – при чем тут купец Смирнов? Но его поставили на место. Теперь оставалось только ждать новостей.

День, хоть и праздничный, тянулся уныло. Даже иллюминация на улицах не подняла статскому советнику настроения. Ему не терпелось уехать домой, а для этого нужно было добиться хоть чего-нибудь. Скоро вернется с лечения Джунковский и возьмет Степу Белецкого за тазобедренный сустав. Алексею Николаевичу не хотелось подводить начальника. Он видел его недостатки, его двуличность, но в целом директор и чиновник по особым поручениям сработались. Как еще будет с новым человеком? Джун подберет его под себя, чтобы смотрел в рот. Дилетант, ничего не понимающий ни в уголовном сыске, ни в политическом, товарищ министра полагал себя мастером на все руки. В результате власть терпела большой урон, правоохранительная система разваливалась, и некому было объяснить это на самом верху.

Только в четыре часа пополудни, когда Лыков съел свой гороховый суп с сосисками и собирался уже вздремнуть, его разыскал вестовой из штаба корпуса и вручил записку от Новикова. Там было всего одно слово: «Приходите». Сыщик умылся и пошел на Мариинскую.

Начальник штаба встретил его, как всегда, с подковыркой:

– Брюшко уже наели, ваше высокородие. Еще пару месяцев в Финляндии, и придется менять гардероб.

– Ничего, вернусь домой, там начальство заставит похудеть. Скажите лучше, зачем вызывали?

Павел Максимович вручил командированному узкую полоску бумаги – это была лента аппарата Юза. Там было написано: «Шляпная мастерская и торговля Вальмана, Георгиевская улица, дом четырнадцать».

– Вы понимаете, что это значит? – спросил генерал.

– Да. По этому адресу прячут деньги, украденные из русского банка.

– Вам нужна помощь?

– Конечно. Уж на этот раз я не буду обращаться к здешней полиции. Пусть мне поможет армия.

Новиков вызвал адъютанта и приказал:

– Подполковника Казанцева ко мне.

Контрразведчик явился тут же, словно ожидал под дверью. Генерал обратился к нему:

– Дмитрий Леонидович, вам поручение. Помогите статскому советнику Лыкову провести изъятие денежных средств у тайного активиста. Вы знаете и языки, и законы. Надеюсь на вас.

– Слушаюсь, ваше превосходительство. А полицию привлекать не будем?

– Нет, – вмешался Лыков. – Один раз я уже свалял дурака, привлек. Теперь делаем все сами.

– Понятно.

Казанцев задумался, потом предложил:

– Я возьму трех нижних чинов из служительской команды. Думаю, этого будет достаточно. Мы ведь не ждем вооруженного сопротивления?

– Там двести пятьдесят тысяч рублей, – напомнил сыщик. – И партизаны уже считают их своими. Скандалы нам не нужны, хорошо бы изъять средства тихо.

Подполковник склонил голову набок:

– Оружие мне брать или нет?

– Брать.

– Нас будет пятеро – достаточно?

– Вполне. Шляпная мастерская – не динамитная.

Новиков возмутился:

– А я вовсе не удивлюсь, если вы, Алексей Николаевич, обнаружите в ней и динамитное производство. Так что пукалку свою тоже возьмите.

– Совладаем как-нибудь, – парировал командированный. – Кто не спрятался – я не виноват. Домой хочу. И церемониться не стану.

Павел Максимович посмотрел на питерца со всегдашней иронией, но согласился:

– Быть по сему. Что вам потребуется? Распоряжение генерал-губернатора или хватит приказа командира корпуса контрразведывательному отделению?

– Я думаю, хватит и приказа генерал-лейтенанта Бринкена. Надо показать чухонцам, кто здесь хозяин.

– Ишь, развоевался, – насупился Новиков. – Вы уедете в Питер, а нам здесь жить. До сих пор обидно, как вас обвели вокруг пальца, покуда вы почивали на диване? Нет, нужна бумага от начальника края. Вы подождите меня здесь, а я за ней схожу.

И добавил ядовито:

– Можете пока прилечь на моем диване.

Новиков справился гораздо быстрее, чем в свое время комиссар Кетола. Не успел статский советник просмотреть газеты (дремать он, конечно, не стал), как вернулся хозяин кабинета. И протянул гостю бланк:

– Ну, действуйте.

Это было распоряжение генерал-губернатора Зейна: провести обыск у шляпного мастера Вальмана, изъять все подозрительное, особое внимание обратить на крупные суммы в российских рублях. С хозяином мастерской поступить по результату обыска.

– То, что нужно, – одобрил статский советник. – Спасибо, Павел Максимович. Ну, с Богом?

Генерал молча перекрестил сыщика, и тот вышел.

Дом четырнадцать по Георгиевской лице находился на углу с Владимирской, сразу за великолепным зданием страхового общества «Суоми». Туда подъехал штабной мотор. Вышли Лыков, Казанцев и трое солдат. Нижние чины были вооружены винтовками и даже примкнули штыки…

Алексей Николаевич действовал решительно. Он зашел в мастерскую и приказал посетителям быстро ее покинуть. Казанцев перевел распоряжение. Две тонные дамы вспыхнули было, но подполковник вежливо помог им выйти за дверь.

Господин Вальман, рослый рыжебородый швед, потребовал объяснений. Лыков протянул ему распоряжение генерал-губернатора. Тот прочитал – знал ведь по-русски! – скрестил руки на груди и замер обиженным истуканом. А Лыков направился во внутренние комнаты.

Деньги он нашел быстро. Пачки банкнот лежали в железной кассе в кабинете хозяина. Их и не думали скрывать – никто не ждал обыска.

– Откуда у вас эта сумма и сколько здесь? – спросил командированный.

– Я не буду отвечать на ваши вопросы без адвоката!

– Адвоката вы увидите на суде, там и наговоритесь с ним вдоволь.

– Это мои личные накопления.

– Да неужели? Сколько же нужно продать шляп, чтобы скопить такую наличность? И почему она в рублях, а не в финских марках?

И Вальман прикусил язык.

Статский советник и подполковник сели считать деньги. Вышло больше, чем они ожидали: двести семьдесят тысяч рублей исключительно сотенными билетами.

– Это деньги Смирнова, – уверенно заявил сыщик. – Покойник Раутапяя выдал их сам себе именно такими купюрами. Все, мы их нашли. Поздравляю, Дмитрий Леонидович! Постараюсь выбить вам премию.

– За что? – не понял подполковник.

– За искусство перевода.

Случившееся подняло настроение сыщику. Хоть чего-то удалось добиться. Белецкий останется доволен. А генеральный комиссар Кетола – наоборот, посрамлен. Будет знать, как дразнить русского человека…

Деньги с полным почтением отвезли в штаб корпуса и положили в несгораемый шкаф казначея. В Департамент полиции полетела шифрованная телеграмма. В ней была просьба наградить премией подполковника Казанцева, генерал-майора Новикова и действительного статского советника Марченко – за полезное содействие.

Белецкий ответил вечером одной фразой: «МОЛОДЕЦ ЖДУ ДОКЛАДОМ».

Лыков немедля отстучал экспресс, даже не зашифровывая: «А НАГРАДНЫЕ ВОПР ЗН». Директор ответил: «ВАШЕ УСМОТРЕНИЕ».

Алексей Николаевич взял из конфиската две с половиной тысячи и пошел к начальнику штаба Двадцать второго корпуса. Ему повезло – тот сидел вместе с Марченко, приятели распивали чаи. Сыщик присоединился к ним и сказал:

– Не послать ли за бутылкой?

– Хотите обмыть находку? – сообразил финансист.

– Нет, вашу премию.

– Какую еще премию? – хором удивились их превосходительства.

– А вот.

Питерец выложил две стопки по тысяче рублей в каждой:

– Это вам за проявленную солдатскую смекалку и помощь сыскной полиции.

Но собеседники не спешили брать деньги, а потребовали пояснений.

– Ну как же, – ухмыльнулся Алексей Николаевич. – Я всей Финляндии обещал, а никто не купился. Дружно меня за нос водили. Фига им теперь с чухонским маслом, а не награда.

– Погодите, но мне-то за что? – начал протестовать финансист.

– Вы указали на Северный банк.

– Но вы не нашли там денег!

– Я взял след с вашей наводки. И след привел меня к успеху. Вы многократно помогали мне в дознании. Так что берите и не кочевряжьтесь.

– А мне тогда за что? – осторожно поинтересовался генерал.

– А кто уломал Зейна?

– Он выполнял распоряжение высших властей. Попробовал бы не выполнить.

Лыков рассмеялся:

– Вам что, деньги не нужны? У Смирнова их много. Он будет весьма рад получить назад похищенное и уже обещал награду тем, кто помогал вернуть средства.

Новиков тянул время. Наконец Григорий Александрович решительно взял свою стопку и сунул в карман со словами:

– Павел Максимович, отбросьте свою щепетильность. Миллионщик не обеднеет, а вы книг купите на эту премию для библиотеки офицерского собрания.

Генерал спросил:

– А подполковнику Казанцеву? Он же приезжал с вами в шляпную мастерскую, а не я.

– Ему полагается пятьсот рублей, лежат у меня в кармане.

– Это меняет дело, – согласился Новиков и тоже взял свою стопку.

– Ну, посылаем за бутылкой?

Лыков распил с их превосходительствами коньяк и отправился в городское управление полиции. Кетола сидел в кабинете и строчил очередной рапорт. Бюрократия как в России! Некогда жуликов ловить, все время уходит на написание бумаг…

Увидев гостя, комиссар отложил перо:

– Чего тебе?

– Я деньги отыскал.

– Знаю.

Они помолчали, потом русский сказал:

– Ну зачем ты сам себя лишил возможности получить награду? Остался без моторной лодки.

– А как я мог? – ответил финн. – Ты же понимаешь.

Они еще помолчали. Лыков подошел к шкафу, вынул том Основных государственных законов, раскрыл на нужном месте и зачитал вслух:

– «Статья вторая. Великое княжество Финляндское, составляя нераздельную часть государства Российского, во внутренних делах управляется особыми установлениями на основании особого законодательства».

– И что?

– Нераздельная часть, вот что.

Комиссар встал, отобрал у гостя том, раскрыл на другой странице:

– «…надеемся Мы, что довольно утвердили на всегдашние времена данное Нами обещание о святом хранении особенной конституции края его под державою Нашей и наследников Наших». Это из речи Александра Первого в Борго пятнадцатого марта тысяча восемьсот девятого года. На всегдашние времена! А вы что наделали? Выбираете из законов, что вам удобно. А нам жить под вашим скипетром все хуже и хуже. Выдающийся деятель Сперанский в докладе царю написал: «Финляндия есть государство, а не губерния».

– Это было сказано частным образом сто лет назад, – возразил статский советник. – А вы до сих пор ссылаетесь. Столыпин сформулировал иначе: Россия и Финляндия составляют единое государственное тело. Рука, отрезанная от тела, своей жизнью жить не сможет!

– Дайте нам попробовать и увидите, сможет или нет.

– Ложное представление о государственной обособленности Финляндии – вот как это называется. Власти приняли решение, что указы в отношении общеимперских дел применяются и в Финляндии, минуя одобрения вашего сейма. Я считаю это правильным – страна у нас пока одна на всех.

Комиссар рассердился еще пуще:

– А ты знаешь, что ваши власти даже ввоз крыжовника в Суоми объявили своей прерогативой?

– Нет, – смутился русский. – Правда? Не может быть.

– Увы, Алексей, запросто. В тысяча девятьсот шестом году Высочайшим постановлением запретили импорт в Великое княжество кустов, а также свежих или сушеных ягод крыжовника. А в этом году разрешили. Нате вам, знайте нашу доброту. Скажи, какое дело вашему царю до нашего крыжовника? Разве может такой копеечный вопрос быть общеимперским? Или насчет аюри… извозчиков, по-вашему. Ты знаешь, что при Бобрикове финские извозчики должны были носить русский кафтан? Как ваши ваньки, в обязательном порядке. Только когда его пристрелили, извозчики переоделись в европейский костюм. Сейчас того и гляди снова заставят лезть в синюю сермягу…

Лыков ухватился за новый аргумент:

– А вам кто мешает влиять на принимаемые законы? Великое княжество Финляндское имеет право избрать двух представителей в Государственный совет и четырех – в Государственную думу. Поляки не меньше вас хотят независимости, но в Думе работают. А вы гордыню ломаете.

– Наш сейм счел ваш закон о выборах противоправным и не стал выбирать делегатов.

– Мы не договоримся без крови, – вздохнул Лыков. – Жаль. Очень жаль…

Вдруг Юнас тронул его за рукав:

– А Вихтори никак нельзя дать премию? У него жалованье совсем небольшое.

– Я уже думал об этом. Вихтори в наших дрязгах ни при чем, он заслужил поощрение. Когда Коскинену присвоят классный чин?

Комиссар впервые улыбнулся:

– Вчера присвоили.

– Вот и хорошо. Мне нужны формальные основания, чтобы отметить Вихтори. Я хочу арестовать Бобыля, а он мне поможет. Ты ведь не против, чтобы негодяй перестал убивать людей? Это не помешает вашей борьбе за независимость?

Финн выдавил:

– Не помешает.

– Где мой помощник?

– Погоди.

Кетола отложил бумаги, вынул блокнот:

– Я тут кое-что разузнал. Воры из Германстада начали давать показания. Антти Туоминен знает, что его разыскивают активисты, и принял меры. А именно вошел в банду Консту Иллиеви из Северной Эстерботнии. Ту самую, которую мы никак не можем поймать. Там шесть головорезов, Бобыль стал седьмым. Надеется, что банда его защитит.

– Где мне искать ребятенка?

– Кого?

– Ну, Бобыля.

– Два дня назад они ограбили экипаж на дороге из Обу в Нодендаль. Хорошо хоть никого не убили.

– Снова Або, – констатировал русский. – Дай мне Вихтори, мы выезжаем туда. Пора ставить точку в этой грязной истории.

Статский советник Лыков и нотариус[51] Коскинен отправились в Або. На этот раз они поплыли туда на пароходе. Этого потребовал Лыков, наслушавшись восторгов о красоте финских шхер.

Пароход «Аргус» отчалил из Южной гавани Гельсингфорса в полдень, держа курс на Гангё. Обошел грозный Свеаборг и вырвался в открытое море. По правому борту потянулись острова, сначала покрытые зеленью, потом скалистые. Миновав стоящий на камне маяк Порккала, судно направилось на запад. Залив Барёсунд с его шхерами был любимым местом отдыха покойного государя, Александр Третий часто здесь останавливался. Берег Барёсунда считался самым живописным во всей Финляндии. Луга, поля, небольшие скалы, крестьянские домики, пасущиеся тут и там стада – идиллия…

«Аргус» оставил за кормой острова Сварте и Стремсе, обогнул мыс Бусе и оказался в следующих шхерах – Экенесских. Теперь он держал курс на север. Миновав пролив Хундхолет, пассажиры увидели Гангский маяк. За ним появились две скалы с развалинами крепости времен Густава Адольфа, а вскоре открылся и сам город с одноименным курортом. Места были исторические: здесь в 1714 году произошла знаменитая битва при Гангуте, первая морская победа русского флота на Балтике.

Гангё славился своими курортами и лечебницами. Хвойные и пневматические ванны, шведская врачебная гимнастика, массаж, вдыхательные электрические аппараты, минеральные воды, морские купальни… Но сезон уже закончился, и город выглядел пустым. Восемь тысяч его жителей словно растворились на улицах. Гангё являлся крупным портом, откуда уходили пароходы в Швецию, Германию, а по субботам – в Америку. Финны и здесь имели преимущество перед русскими. Пятилетний заграничный паспорт обходился им в три рубля и давал право на любое количество поездок. Русаки платили пятнадцать рублей за документ сроком на полгода…

Еще из порта круглосуточно уходили суда, груженные знаменитым финским маслом, – преимущественно в Англию.

Лыков и Коскинен заночевали на пароходе, не пожелав гулять по городу в вечерних сумерках. Но встали пораньше и успели обежать окрестности. Они увидели знаменитый загадочный валун из гранита правильной яйцеобразной формы, словно его вытачивали древние строители. Глыбу отыскали при строительстве Саволкасской железной дороги, и никто не мог объяснить феномен. Еще до отплытия туристы посетили маяк. В одиннадцать, дав гудок, «Аргус» взял курс на Або. Сначала пароход двигался фиордом Вестра – Гангё, затем вошел в Дальсбрукские шхеры и так дотянул до конечного пункта плавания.

В Або на этот раз сыщикам было не до туризма. Они приехали на гору Какола, явились к смотрителю каторжной тюрьмы, обсудили с ним новые сведения и отправились в допросную.

Когда привели Инкинена, Алексей Николаевич воскликнул:

– Здорово, Мыкола! Не чаял увидеть меня живым? А я вот опять к тебе в гости.

– Не понимай, – буркнул арестант.

– Все ты понимай, бестолочь. Не вышло у твоего приятеля убить Лыкова. С пяти шагов в спину стрелял – и промахнулся. От страху, не иначе.

Калеви молчал.

– Чего как воды в рот набрал? Конец твоему дружку. Я знаю, ты поддерживаешь с ним связь. А он сообщил тебе, что остался без денег? Я нашел и конфисковал все триста тысяч. Ну, почти все. И теперь тебе надеяться не на что.

Каторжник по-прежнему не говорил ни слова.

– Я предлагаю во второй и последний раз – выдай местонахождение Бобыля. Пока молчишь, сам себе хуже делаешь. Так и так или я его поймаю, или активисты найдут и прирежут. Гулять осталось недолго. Но, если я поймаю его по твоей подсказке, ты получишь награду. Двадцать тысяч уже не обещаю, ты их сам спустил в ретирадное, когда попытался меня обмануть. Но десять тысяч марок дам.

– Десять тысяч?

– Да.

– Мне надо подумать.

Каторжника увели, а сыщики вернулись в кабинет смотрителя. Алексей Николаевич сказал ему:

– Теперь глядите в оба. А не как в тот раз.

За Инкиненом установили постоянное наблюдение. В нем участвовали все осведомители тюремной стражи, но от рядовых надзирателей этот факт скрыли. Операцию вели лично смотритель с помощником. И вечером один из доносчиков заметил, как Калеви передал что-то арестанту Вийку. Вийк позже сунул это что-то в кулак надзирателю Сярккя.

С этой секунды участь Бобыля была решена. Продажный надзиратель закончил дежурство и отправился на другой берег Ауры. Вихтори, одетый почтовым чиновником, следовал за ним по пятам. На окраине города тюремщик зашел в кабачок с плохой репутацией, выпил там у стойки дрянного вина, бросил бумажку и удалился.

Коскинен дал ему уйти, а сам спрятался в кустах и наблюдал за входом. Через полчаса кабатчик через заднюю дверь выбрался на улицу и, поминутно озираясь, двинул в сторону моря. Шел он недолго, остановился перед постоялым двором с вывеской «Сампалинна» и стукнул в окно. Его, видимо, ждали – окно тут же открылось. Мужчина сунул туда бумагу и припустил обратно. Вихтори остался ждать. Спустя минуту из дома вышел… Антти Туоминен. Осмотрел пустую улицу и вновь закрылся изнутри.

Нотариус хотел уже идти за Лыковым, решив, что дело сделано и укрытие обнаружено. Ему повезло – задержался, справляя малую нужду у забора. Только он собрался бежать, как дверь «Сампалинны» снова открылась. На улицу вышли один за другим семеро. Все были с мешками за спинами, в руках они тоже несли вещи. Банда решила сменить дислокацию!

Колонной разбойники отправились к заливу. Наружная полиция в Або была немногочисленна, а здесь, на окраине, посты отсутствовали вовсе. Держась в стороне от фонарей, в наступившей ночи, семеро негодяев беспрепятственно достигли южного конца длинной Эстерлонггатан. Квартал здесь только проектировался, достроенных зданий имелось меньше, чем пустырей. Банда зашла в двухэтажный деревянный дом. Все, бросили якорь!

Вихтори наблюдал за операцией издали и смог остаться незамеченным. Скорее всего, разбойники выставят караул и лягут спать. Брать их лучше на рассвете. И нотариус бегом отправился к начальству.

Два сыщика, потирая руки от нетерпения, поспешили к полицмейстеру. В помещении городского управления скучал в одиночестве дежурный обер-констебль. Лыков велел доложить о себе шефу. Дежурный зевнул во весь рот и ответил:

– Господина полицмейстера нет.

– Как нет? А где он?

– Плывет на пароходе в Нодендаль. И с ним пятнадцать констеблей. Мы получили сведения, где скрывается банда Консту Иллиеви. Предстоит жаркий бой, полицмейстер взял с собой лучших людей.

Алексей Николаевич начал терпеливо объяснять, а Вихтори переводил:

– Банда Иллиеви здесь, в вашем городе. Она прячется в доме номер семьдесят по улице Эстерлонггатан. И мне нужна помощь, чтобы ее арестовать.

Но обер-констебль только помотал головой:

– Наши сведения точны, шестеро разбойников прячутся в Нодендале. К утру мы их сцапаем.

– Их не шестеро, а семеро, и они не там, куда плывет ваш полицмейстер, а здесь, у тебя под носом! – повысил голос командированный. Однако ничего не добился. Обер-констебль только развел руками:

– Здесь или там они, а помочь я не могу. Один на весь город остался. Два помощника еще есть, но они спят, и я не стану их будить. Потому что ваши сведения неточны, а наши проверены!

Раздосадованный сыщик махнул помощнику рукой:

– Идем. Нечего тут делать.

Они встали под окнами полицейского управления и начали совещаться. Коскинен предложил:

– В Або стоит русская часть. Не то рота, не то батальон. Попросим их помочь.

– Действительно, два батальона Одиннадцатого Финляндского стрелкового полка, но они расквартированы не здесь, а в том же Нодендале.

– И что нам делать? – растерялся Вихтори.

– Пойдем и предложим им сдаться. Кто откажется, того убьем.

– Вдвоем против семерых?

– Дрейфишь?

Финн улыбнулся:

– Мама тоже так говорила. Это ведь означает трусить?

Он вынул револьвер и крутанул барабан:

– Айда, перебьем их всех.

Сыщики спрятались в номере и прождали до рассвета. Уснуть не получалось, они сидели как на иголках. Едва небо стало светлеть, два храбреца направились на опасное задержание. Однако, как только вдали показался нужный им дом, помощник взял шефа за руку и затащил за угол:

– Нас опередили.

– Кто?

– Сейчас узнаем. Кажется, я догадываюсь кто.

Алексей Николаевич осторожно высунулся. Под окнами притона стояла целая толпа вооруженных людей.

– Их там двадцать человек, и все с ружьями, – сообщил он помощнику.

– Это активисты, больше некому, – сообразил Вихтори.

– Да. Теперь понятно, почему вся полиция поплыла в соседний город. Им скормили брехню, чтобы удалить силы порядка и расправиться с предателем без помех.

– Так и есть! Они тоже разыскали Антти и пришли его убивать. Банда сейчас выдаст негодяя. Не станут же простые уголовники спорить с двумя десятками патриотов из-за этой дряни – им жизнь дороже.

– Надо предотвратить расправу, – возмутился русский. – Туоминен нужен мне живой, для допроса.

Финн спрятал револьвер за пояс:

– Я не стану им мешать.

– Как не станешь? Я приказываю. Ты мне подчинен – забыл?

– Это вы забыли, где находитесь, – окоротил командированного нотариус. – Я вам подчинен до тех пор, пока это соответствует интересам моей Суоми. А когда не соответствует – я принимаю решение самостоятельно. Казнь Антти Туоминена справедлива, он украл деньги, предназначенные для борьбы за свободу. Пусть сдохнет – не жалко. Повторяю: я не буду препятствовать.

Пока сыщики препирались, открылась дверь притона. На улицу вышли двое, они волокли под руки третьего. Тот сопротивлялся как мог. Лыков смотрел во все глаза, понимая, что вмешаться не в силах – его просто убьют за компанию с Бобылем…

От толпы активистов отделился человек, занес кинжал. Раз! У Бобыля подломились ноги, и он повис на руках у своих вчерашних товарищей. Те постояли секунду и бросили тело, после чего быстро скрылись в доме. А палачи плотной толпой направились в сторону сыщиков. Те укрылись в подворотне. Двадцать сурового вида мужчин, с винтовками за плечами, прошагали мимо них. Уф…

Дав активистам удалиться, Коскинен извлек револьвер:

– А вот теперь наступило наше время.

– В каком смысле? – удивился статский советник.

– Надо захватить банду Иллиеви. А лучше перебить!

– Вихтори, ты очумел? Нас всего двое, а их шестеро.

– Вы только что хотели сделать то же самое, но с семерыми, – напомнил финн.

– Хотел, – согласился русский. – Когда Туоминен был еще живой. А сейчас его закололи, он валяется на улице и истекает кровью. Зачем мне эти ваши междоусобные финские счеты? Деритесь без меня. Ты не помог отстоять Бобыля для ареста. Теперь валяй один.

Последнюю фразу Лыков сказал намеренно жестко. Он надеялся, что его помощник трезво взвесит соотношение сил и отступит. Алексею Николаевичу вовсе не хотелось подставлять голову под пули, особенно после того, как нотариус послал его куда подальше…

К его досаде, Вихтори заявил:

– Ну, тогда я сам.

И вышел из-за угла с револьвером в руке. Вот дурак! Черт! Что делать?

Но долго раздумывать было некогда. Дверь притона открылась, и наружу полезли разбойники. Коскинен выстрелил в воздух и что-то крикнул на финском – видимо, предложил сдаться. В ответ ребята одарили его целым залпом и скрылись обратно в доме.

Лыков полез за браунингом:

– Глупая голова, ты не оставил мне выбора. Нешто я брошу полицейского в опасности?

– Тогда поддержите меня огнем, – обрадовался финн и пустил заряд в окна. – Мы их задержим. Скоро на пальбу прибегут те два констебля, которые остались в городе. И тогда шайке конец.

– Нет, не успеют – шайка ринется на прорыв. Как только поймет, что нас всего двое.

– И что делать? – спросил Вихтори, пуская новый заряд.

Ситуация накалялась. Люди Иллиеви били по углу, за которым прятались сыщики, сразу из шести револьверов. Звенели разбитые стекла, густо свистели пули.

– Держи их на прицеле, – приказал статский советник. – Только береги патроны. А я обойду слева и начну штурмовать с черного хода. Тогда им некуда будет деваться – или сдаваться, или умирать.

Сказано – сделано. Лыков выскочил из-за угла, как черт из коробочки. И помчался к забору напротив. Он действовал быстро, и свинец, пущенный ему вдогонку, не попал в сыщика. Ногой Алексей Николаевич выбил доску и пролез во двор. И как раз вовремя. Распахнулась задняя дверь, и наружу выбрался рослый фартовик. Русский выстрелил. Пуля раздробила противнику голову, и он рухнул на пороге. Кто-то попытался вытолкнуть тело, чтобы запереться изнутри, но Лыков не позволил. В два прыжка он приблизился к черному ходу и свалил еще одного бандита. Ага, пошло дело – два на минус!

В доме заметались. Один полицейский держал под прицелом окна фасада, а второй пробивался с тыла, разя всех, кто стоял на пути.

Командированный осторожно вошел в дом и стал подниматься по лестнице наверх. Именно оттуда велась стрельба. В него пальнули сверху и не попали. Он ответил, и тело третьего бандита покатилось по ступенькам. Уцелевшие закричали в отчаянии, раздался звон разбиваемых стекол, а затем крики и шум падающих тел. Разбойники прыгали в окна. Куда же смотрит помощник, почему он их не расстреливает?

Держа пистолет в вытянутых руках, Алексей Николаевич проник в комнату. На полу сидел головорез и держался за плечо; из него бойко хлестала кровь. Вихтори, молодец, сумел подбить одного. Увидев сыщика, раненый отбросил наган и просительно улыбнулся: не убивай, я сдаюсь.

На всякий случай полицейский врезал ему по темечку рукояткой браунинга и кинулся к окну. Ему открылась жуткая картина. Коскинен распластался посреди мостовой, раскинув руки. Так обычно лежат убитые наповал… А двое фартовых, прихрамывая, улепетывали по улице. Видимо, помощник решил поддержать шефа и пошел в атаку. И налетел на пулю.

Не помня себя от ярости, статский советник начал палить убегающим в спины. Однако они были уже далеко, да и патроны скоро кончились. А ярость – плохой помощник в стрельбе… Кажется, он все-таки зацепил обоих, но несильно.

На ватных ногах Алексей Николаевич спустился на Эстерлонггатан. Подошел к помощнику, склонился и рассмотрел рану. Ура! У него отлегло от сердца. Бандиты угодили Вихтори в правую руку ниже локтя, где сходятся лучевая и локтевая кости. Место это болезненное, и нотариус потерял сознание. До свадьбы заживет!

Лыков потряс помощника за левое плечо:

– Вихтори, просыпайся.

Тот немедленно открыл глаза. Скосил их на рану и расстроился:

– Из-за такой ерунды я разлегся?

– Ты потерял сознание от болевого шока. Но рана нетяжелая, попробуй встать.

Коскинен при помощи шефа поднялся, осмотрелся.

– Как наши дела, Алексей Николаевич? Пока я дремал в холодке…

– Одного свалил ты и троих я.

– А еще двое?

Лыков вздохнул:

– Был конь, да изъездился… Эти ушли. Я стрелял им вдогонку, но неудачно.

Алексей Николаевич обмотал помощнику руку бинтом из перевязочного пакета, который предусмотрительно взял с собой. Кровотечение сразу прекратилось.

– А впрочем, может, и не совсем изъездился, – повеселел вдруг статский советник. – Вроде бы я попал в обоих.

– Отлично! – воодушевился помощник. – Раненых мы быстро поймаем, кровь укажет след.

Но далеко идти им не пришлось. Когда вышли на угол со Сюрмансгатан, они обнаружили вблизи обоих бандитов. Один лежал без движения, тихо постанывая, а второй сидел, прижавшись спиной к фонарному столбу. И жалобно смотрел на сыщиков.

Тут со стороны реки послышался топот, и прибежали два долгожданных констебля.

За пять минут жаркого боя неуловимая доселе банда Консту Иллиеви была уничтожена. Сам атаман получил от Вихтори пулю в плечо. Еще двое, раненных Лыковым, попали в руки полиции. А трое после короткого знакомства со статским советником отправились на тот свет…

Хорошо, что Коскинен тоже пролил кровь. Хорошо для Лыкова! Ишь, приехал русский и перебил кучу народу. То, что нотариус получил ранение, снимало ответственность с командированного. Когда полицмейстер Або вернулся в город из своего бессмысленного похода, он актировал произошедшее. Опасная банда перестала существовать. И кем-то зарезан давно разыскиваемый убийца Антти Туоминен. Кем – никто не знает…

Лыков вручил смотрителю тюрьмы тысячу марок наградных за участие в отыскании Бобыля. И сыщики вернулись в Гельсингфорс. Вихтори чувствовал себя вполне удовлетворительно. Крови он потерял немного, рана неопасная… Герой шлялся по городскому управлению, щеголяя повязкой, и устал давать разъяснения коллегам.

Криминал-комиссар остался доволен. Предатель наказан самими финнами. Заодно еще прихлопнули бандитскую шайку. Чем плохо? У русского нет больше поводов оставаться здесь, он вот-вот уедет домой. И пусть катится.

Статский советник отстучал очередной экспресс в Департамент полиции. Похищенные деньги, как известно, найдены, а теперь убийца кассира приказал долго жить. Можно возвращаться. Получил ответ от Белецкого: «ДАВНО ПОРА».

Алексей Николаевич сворачивал свои дела в Гельсингфорсе. Он пригласил в ресторацию генерала Новикова и действительного статского советника Марченко. И за бутылкой горькой английской рассказал им о последних событиях. Обычно ироничные, на этот раз собеседники были серьезны и поддержали сыщика. Молодец! Сделал что мог. А им выпало оставаться тут и ждать войны.

После этого статский советник прихватил Юнаса с Вихтори и отвез их в Гельсингенский парк. Маленький и ухоженный, тот славился своими купальнями. Сейчас они были закрыты – сезон закончился. Но работал салон-ангар по продаже моторных лодок. Гостей встретил сам хозяин и показал все лучшее. Финны-полицейские охали и ахали, осматривая лодки на любой вкус. Кетола приценился к большой шестиместной посудине с мотором в семьдесят лошадиных сил. Узнал, что цена ей – тысяча триста марок, и сразу поскучнел. Вихтори облюбовал себе лодку поскромнее, четырехместную, тридцатисильную. Она тянула на восемьсот марок – тоже немало. Русский дал обоим финнам погоревать, затем картинным жестом извлек из кармана две пачки банкнот:

– От имени купца первой гильдии Смирнова награждаю вас за содействие в возвращении ему похищенных средств. Расписка не нужна.

– И сколько тут? – желчно поинтересовался генеральный комиссар, держа руки в карманах.

– У тебя две тысячи рублей, у Вихтори тысяча. На лодку хватит и еще останется на обмыть.

Нотариус, недолго думая, принял деньги и вежливо поблагодарил. Кетоле ничего другого не оставалось, как тоже взять свою долю. Оба тут же купили выбранные ими моторки и отправились в ресторан «Капелла» на Северной Эспланаде спрыснуть радостное событие. Съели на троих горного тетерева и кучу белых куропаток, которыми так славилась Финляндия. И выпили несметное количество водки.

Расслабившись, обладатели судов маломерного флота даже спели хором пару национальных песенок нескромного характера. Алексей Николаевич поддел их:

– Чему вы больше рады – покупкам или моему отъезду? Теперь меня долго не увидите!

Главный сыщик столицы ответил:

– Почему долго? Вскоре и приедешь. Давать на суде показания, как ты отстреливал добрых финских парней.

Юнас оказался прав. Жизнь пошла своим чередом, время от времени преподнося сюрпризы. Двадцать шестого октября в Ливадии внезапно, от разрыва сердца, скончался дворцовый комендант генерал-адъютант Дедюлин. Ему стали искать замену, и многие предлагали государю Джунковского. Владимир Федорович все еще лечился в Меране, на юге Франции. Узнав о том, куда его сватают, генерал заволновался. Соглашаться или нет? Насколько слухи достоверны? Зная капризный характер монарха, а особенно его жены, он решил отсидеться – авось пронесет? Белецкий же, наоборот, держал кулаки, чтобы его начальник переместился в другое кресло… Тем временем отпуск подошел к концу. Двадцатого ноября Джунковский вернулся в Петербург и сразу поехал в Ливадию представляться Его Величеству. А уже 24 ноября, полный сил, товарищ министра появился на службе. Войдя в дела, он вызвал было к себе Лыкова – как там поживают украденные из банка тысячи. Но ему доложили, что статский советник отбыл в Або, давать показания в суде над остатками банды Иллиеви.

Алексей Николаевич в Або сразу не поехал, а остановился на одни сутки в Гельсингфорсе. Он нарочно прибыл раньше, чем этого требовала судебная повестка. Генерал-майор Новиков пригласил Лыкова на Георгиевский праздник, который отмечался в зале офицерского собрания Третьего Финляндского стрелкового полка. Допускались все, имеющие ордена Святого Георгия, Георгиевское оружие и Знаки отличия Военного ордена.

Праздник начался в одиннадцать часов утра. От частей гарнизона в собрании были выставлены знаменные взводы с хорами музыки. Явились еще дополнительно взводы от Шестого полевого жандармского дивизиона, Двадцать второго саперного батальона, Первой батареи Первого Финляндского стрелкового полка и от Отдельного казачьего оренбургского дивизиона. Эти части в гарнизон не входили, но стояли поблизости и тоже захотели участвовать в торжестве.

Командовал парадом знаменных взводов командир Третьего стрелкового полковник Кракин. Принимал парад генерал-губернатор Зейн. Из зала собрания после молебна к Успенскому собору отправился крестный ход. В соборе была провозглашена здравица государю и всем георгиевским кавалерам.

После официальной части небольшая группа генералов и старших офицеров уединилась в гарнизонном офицерском собрании. Возглавил ее корпусный командир генерал-лейтенант фон ден Бринкен. Он был награжден Золотым оружием за Русско-японскую войну. Такое же оружие за поход в Китай имел и Новиков. Статский советник Лыков со своим весьма уважаемым всеми военными солдатским Георгием занял в компании почетное место. Седовласые мужчины пили аккуратно и вспоминали боевую молодость. Алексей Николаевич, любивший армию и считавший себя ее частью, пригрелся в дружеском кругу. Но ему надо было уходить. Дело в том, что генеральный криминал-комиссар Кетола позвал его кататься на своей лодке. Полицейские собирались сплавать в шхеры восточнее Гельсингфорса, славившиеся живописностью.

Однако в планы приятелей-сыщиков вмешалась погода. Все время, пока шел парад, а затем крестный ход, море бушевало и натворило немало бед. В Сандвикской гавани разбило пристань, местами обвалилась набережная. Полотно железной дороги у паровой лесопилки и у корабельного дока размыло, шпалы уплыли в залив. По всему берегу лежали сорванные с привязи лодки. Купальня в Брунспарке рассыпалась, как карточный домик.

Досталось и Южной гавани. Залило водой даже Железнодорожную площадь, а также Грасвикскую набережную. У многих прибрежных домов оказались сорваны крыши, множество телефонных проводов были оборваны. Такого сильного шторма не случалось уже больше тридцати лет…

В результате командированный так и не покатался по шхерам. Когда ветер пошел на убыль, он явился в ресторан гостиницы «Сосьетэ», что напротив вокзала. Кетола и Коскинен уже дожидались его там.

– Увы, господа, не судьба мне испытать ходовые качества ваших эсминцев. Жаль. Лодки-то хоть целы, в море не унесло?

– Не унесло, – успокоил приятеля Кетола. – На обратном пути из Або покатаешься.

Но статский советник разочаровал его:

– Не могу. Джунковский вышел из отпуска по лечению. Три месяца поправлял здоровье и, говорят, поправил так, что от подчиненных искры летят. Надо их выручать.

– А чем ты их выручишь?

– Доложу, что вернул деньги старика Смирнова. В отсутствие других хороших новостей сойдет и эта. Расскажу, как вы с Вихтори обогатились один на семьдесят лошадей, а второй на тридцать. Пускай порадуется за вас.

– Ему на меня наплевать, – заявил комиссар, – так же, как и мне на него. А пока прими от нас подарки.

И протянул Лыкову ожерелье из весьма необычного жемчуга, мелкого, но красивого. Ожерелье крепилось к большой золотой застежке.

– Это чисто финляндский презент. Жемчуг выловлен в обмелевших реках Лапландии…

– У вас есть жемчуг? Никогда не слышал.

– У нас много чего есть. В том числе и драгоценные металлы. Застежка изготовлена из финляндского золота, добытого в реке Луттоиоки. Подари от нашего имени Ольге Дмитриевне.

– Спасибо!

С другого бока подступил Вихтори и вручил статскому советнику нож в кожаном чехле:

– А это настоящий пуукко. Правильные финки делают только в городе Каухава Вазаской губернии, все остальные – подражание. Этот клинок оттуда. На память о нашей стране.

– Спасибо еще раз!

Кетола разлил водку по рюмкам и поднял свою:

– Выпьем за то, чтобы ты перестал на нас обижаться.

Все трое понимали, что имел в виду Юнас. Если бы не помощь Таубе, никогда бы Алексей Николаевич не вернул в Россию украденные капиталы и выглядел бы сейчас перед начальством неумехой. Кетола с Коскиненом как могли мешали русскому коллеге. И имели для этого свои причины…

– Давайте выпьем, – охотно согласился питерец. – У меня есть тост.

Он поднял рюмку и провозгласил:

– Чтобы нам с вами никогда не воевать!

Глава 15

Что было после

Первого августа 1914 года в 18 часов по берлинскому времени Германия объявила войну России. Это был ответ на всеобщую мобилизацию, которую Россия начала после того, как 28 июля Австро-Венгрия напала на Сербию. Затем последовало множество других взаимных афронтов – два блока сцепились. Началась небывалая прежде по масштабам мировая война. В нее оказались втянуты все великие державы с их огромными армиями. Кровавая бойня длилась до ноября 1918 года и стоила миллионов человеческих жизней…

Финляндские сепаратисты сначала решили схитрить и создать свою армию легально, с ведома властей. Для этого они подослали престарелого генерала Луде, давно вышедшего в отставку, к начальнику гельсингфорсского гарнизона Лобановскому. Один генерал сказал другому примерно следующее: у вас там война, каждый солдат на счету, пошлите на фронт весь Двадцать второй корпус. А мы объявим набор добровольцев в ополчение, и наши герои заменят ваших в тыловой и гарнизонной службе. Мы готовы собрать шестьдесят тысяч человек! Оставьте только нам оружие и инструкторов…

Лобановский не сразу понял, что речь идет не о наборе финских добровольцев в русскую армию (таких на все Великое княжество оказалось всего четыреста человек [52]), а о воссоздании распущенных финских войск. А когда сообразил, то предложил Луде обратиться со своим проектом к генерал-губернатору Зейну. Однако с «пожирателем Финляндии» тот говорить не захотел, и идея приказала долго жить.

Тогда активисты приступили к исполнению своих тайных планов. Этому поспособствовало обнародование правительственной программы широкой русификации. Люди решили, что имперская власть окончательно нарушила финские законы и теперь бороться с ней можно любыми способами.

В конце ноября члены Студенческого комитета Гельсингфорса отправили двух своих представителей, Б. Паулига и В. Хорна, в Стокгольм. Там при посредничестве Роберта Маннергейма (старшего брата Густава, русского генерала) они встретились с Германом Гуммерусом. Этот видный член Партии активного сопротивления имел связи в германском Министерстве иностранных дел[53]. По итогам беседы троица составила обращение к германскому правительству. Одиннадцатого декабря 1914 года Г. Люциус фон Штедтен, знаменитый «посол-шпион», передал документ рейхсканцлеру фон Бетман-Гольвегу. Авторы послания обратились с просьбой принять финских добровольцев для военного обучения и помочь приобрести оружие.

26 января 1915 года в Берлине состоялось совещание представителей Военного министерства, Генерального штаба и МИДа. По его итогам было принято решение открыть в старом учебном лагере, расположенном в местечке Локштедт недалеко от Гамбурга, четырехнедельные курсы военной подготовки для двухсот финских добровольцев. Цель обозначили так: «показать симпатии Германии по отношению к Финляндии, приобщить финнов к высокой германской культуре и военному духу, и в дальнейшем, в случае вторжения Швеции или финского восстания, сделать их способными к выполнению непосредственных военных задач на территории Великого княжества».

В Стокгольм был послан капитан Фестенберг, которому германское военное командование поручило купить 40 000 винтовок для предполагаемых финских повстанцев. Капитан приобрел 10 000 и спрятал их до поры до времени в шведских шхерах.

Обучение добровольцев велось первоначально в скромных масштабах. Сперва в Локштедт прибыли лишь 182 человека – требовалось знать немецкий язык. Начальник курсов майор Максимилиан Байер был не только участником войн в Африке против племени гереро, но и известным военным педагогом, активистом скаутского движения. Его навыки пригодились. Курсантов учили пехотному бою, подрывному делу, методам ведения партизанской войны. Правительство Германии выделило на все про все миллион марок. Часть этих денег шла на переброску добровольцев из Финляндии.

Этапы шли в Локштедт через Швецию. Когда русские власти узнали об этом, они потребовали от нейтрального соседа прекратить помощь сепаратистам. Стокгольм не стал ссориться с Петербургом, некоторые финские активисты были высланы из страны. Швеция отказалась по требованию Германии минировать пролив Зунд, и английские подводные лодки беспрепятственно проникали в Балтийское море. Еще она слишком рано демобилизовала свои вооруженные силы, что позволило России перебросить под Варшаву часть войск Шестого армейского корпуса, прикрывавшего Петроград. Все это сильно раздражало Второй рейх, но приходилось терпеть…

Тайные тропы из Суоми в Швецию сохранились, только сделались еще более тайными. Кроме добровольцев, финские сепаратисты организовали доставку в Германию немецких военнопленных, бежавших со строительства Мурманской железной дороги. Всего за годы войны таким путем на родину вернулось 1500 человек. Финны рисковали, помогая беглым пленным. Некоторые из них были за это повешены русским военным командованием.

В итоге образовалась сеть из 87 вербовочных и этапных пунктов по всей стране. Штаб сети находился в Берлине, на Ландграфенштрассе, 27, в «Финляндском бюро» Фрица Ветергофа. В Стокгольме его главным резидентом был доктор Гуммерус. Военным руководителем процесса являлся начальник отдела «Иностранные вооруженные силы» Большого Генерального штаба полковник Циммерман. Непосредственную оперативную работу вело Третье («русское») отделение отдела III-В. Оно создало в Стокгольме сильное военно-разведывательное бюро, состоявшее из семи отделов во главе с полковником Лассеном. Бюро располагалось на Стурегате, 52, и скрывалось под вывеской «Торговая и промышленная контора». Оно имело филиалы в Гётеборге и Мальмё. В Хапаранде, на границе с Финляндией, был учрежден еще один пункт, в котором служили десятки проводников, переправлявших завербованных финнов в Швецию. От МИДа проект «финского легиона» курировал другой Циммерман, Артур, крупный дипломат и любимец кайзера (в 1916  –1917 годах он даже стал министром иностранных дел). Ему помогал Адольф Веттерхоф, специалист по России и Скандинавии, глава Осведомительного бюро. Посол Люциус и военный агент Германии в Стокгольме майор Фредерици курировали работу разведки каждый по своей линии. Люциус даже подселил агента Карла Фрикса в один дом с российским посольством на Страндвеген, 7«а», и тот в окно наблюдал за посетителями!

В самой Швеции движение непримиримой молодежи пользовалось симпатиями значительной части общества во главе с принцем Вильгельмом Шведским, герцогом Сёдерманландским, вторым сыном короля Густава Пятого.

Русские узнали о начавшейся переброске финских добровольцев с большим запозданием. Первые рекруты выехали в Швецию официально, по заграничным паспортам. Начальники пропускных пунктов заметили всплеск таких отъездов и доложили по команде. Контрразведка открыла дознание, но действовала очень медленно. Однако она убедила генерал-губернатора Зейна запретить, в связи с объявленным в крае военным положением, выезд за границу мужчин младше 38 лет (потом эту планку подняли до 45 лет). Тем, кто нарушит распоряжение, грозила тюрьма.

Потом до КРО дошли жалобы родителей молодых людей, поддавшихся на уговоры вербовщиков. Дети уехали неизвестно куда, писем не пишут… Родители и сообщили фамилии нескольких наиболее активных искусителей.

Второй сигнал поступил от русского военного агента в Швеции полковника Кандаурова. Тот сообщил в самых общих словах о подготовке в Германии финской молодежи «с целью поднятия мятежа».

Вскоре в Торнео был арестован шведский подданный Карл Унандер, который непосредственно переводил беглецов через границу. Затем финские жандармы там же задержали студента Гельсингфорcского университета Эдуарда Брауна. Русский министр юстиции А. А. Хвостов попросил императора в обход закона отобрать студента у финских жандармов и передать в ОКЖ. Попав в русский застенок, Браун сломался и дал откровенные показания. Судебный следователь по особо важным делам Петроградского Окружного суда статский советник Машкевич открыл дело. К концу войны оно уже насчитывало десятки томов…

Затем поступили сведения из Голландии. Туда перебежал из лагеря Локштедт эстонец Леппик, ошибочно принятый немцами за финна. Он рассказал русскому вице-консулу барону Фрезену о военных курсах под Гамбургом, где германцы обучают финских добровольцев военному делу.

Наконец, японское посольство сообщило в российский МИД данные о финнах, услугами которых оно пользовалось в 1904–1906 годах, то есть о своей агентурной сети в Великом княжестве. С фамилиями и адресами. Контрразведка получила наконец нужные сведения в полном объеме и накрыла всю сеть вербовщиков. В Дом предварительного заключения на Шпалерной привезли сначала 13 человек и добавили к тем 60 активистам, которые там уже сидели. К концу войны патриотов и шпионов в ДПЗ насчитывалось уже больше 300. Оттуда их освободила 1 марта революционная толпа. А на другой день солдаты на несколько часов сняли пограничную охрану в Белоострове. Этого хватило вчерашним арестантам: они мгновенно перебежали в Финляндию[54]. Где объединились с прибывшими из Швеции в Гельсингфорс германскими агентами и устроили русскому воинству кровавую баню…

Немцы отреагировали на отречение царя весьма оперативно. Первого марта фон Люциус устроил совещание, по итогам которого в Финляндию уже на следующий день проникло около 80 эмиссаров. Пограничный контроль в Темпере тоже был снят, и немцы беспрепятственно разошлись по всему княжеству. Больше всего их прибыло в столицу. Там они провели очередное совещание, совместно с активистами. Было решено вступить в связь с революционно настроенными солдатскими комитетами, чтобы подстрекать их к бунту. И под шумок физически уничтожить офицеров гарнизона, наиболее опасных для Германии по своим служебным качествам.

В Гельсингфорсе, в крепости Свеаборг и на кораблях вспыхнул мятеж. Распропагандированные нижние чины разгромили арсенал. Начались кровавые расправы над золотопогонными. Особенно «отличились» в зверствах матросы. За сутки было убито 45 офицеров, 20 боцманов и кондукторов. 4 офицера покончили с собой, 11 пропали без вести (были казнены, но тела их так и не нашли). В числе прочих погибли контр-адмирал Небольсин, командиры обоих свеаборгских крепостных полков полковники Федченко и Свяцкий, начальник 128 пехотной дивизии генерал-лейтенант Тихонович и его помощник генерал-майор фон Коттен[55]. Солдаты очень любили своего командира и похоронили потом Тихоновича с воинскими почестями…

Германские агенты ходили по всему городу во главе отрядов расхристанных матросов. Они науськивали толпу на верных долгу офицеров, а если та не спешила лить кровь, в дело вступали моряки. Финны смотрели, как русские убивают русских, и не вмешивались. У эмиссаров на руках были списки тех, кого надо ликвидировать. В ночь со 2 на 3 марта нападению подверглись офицерские дома на Бульварной, Банской и Высокогорной улицах. К счастью, их охраняли солдатские караулы. Дом № 21/25 на углу Бульварной и Альбертской улиц, в котором помещалось КРО Свеаборгской крепости, за ночь штурмовали четыре раза – немцы подъезжали на двух авто и открывали стрельбу, пытаясь прорваться внутрь. Караул отбил все атаки. Утром солдаты обнаружили на снегу пятна крови и списки ключевых офицеров гарнизона с указанием их домашних адресов.

В ночь с 3-го на 4 марта начальник Финляндского жандармского управления А. М. Еремин нанес противнику ответный удар. Были арестованы два резидента, известные жандармам. Их отвезли в Скатудден, в Морское отделение губернской тюрьмы. Однако шпионы просидели там недолго. Уже утром толпа освободила их, а с ними еще около 100 агентов, помещенных туда ранее.

Потом флотского штабиста вызвал на разговор отставной полковник упраздненных финляндских войск. Он сообщил, что решено убить 30 наиболее выдающихся офицеров гарнизона, и назвал их фамилии. Люди были предупреждены, и большинство из них успели спастись, уехав из Гельсингфорса.

Особенно рьяно германские агенты разыскивали Еремина и адъютанта управления ротмистра Маслова. Александр Михайлович заблаговременно переоделся в штатское и укрылся на конспиративной квартире. Изменив внешность, он хладнокровно ходил по городу, появляясь в самых опасных местах, и наблюдал разгул революционного террора. Никто его так и не узнал[56]. А Маслов спасся в последний момент. Выяснив, что на него охотятся, ротмистр купил у швейцара своего дома цивильное платье и сапоги (за 500 марок!) и пешком выскользнул из города. За ним гнались на автомобиле, но не поймали.

Командующего Балтийским флотом вице-адмирала Непенина убили, когда расправы уже пошли на убыль. В столицу края приехали депутаты Государственной думы и начали урезонивать палачей. Но казни еще долго продолжались…

Все это случилось в 1917-м. А егерское движение (так оно стало называться впоследствии) с развитием военных действий ширилось. Поток добровольцев не ослабевал. Южное побережье хорошо охранялось армией и Балтийским флотом. Из Петрограда прибыла Первая пограничная императора Александра Третьего бригада. Она взяла под контроль сначала полосу берега от Або до Торнео, а затем и северо-западную сухопутную границу. Поэтому летом беглецы пробирались большими группами чуть ли не за Полярным кругом, где леса и болота укрывали их. Добровольцев вели лесники, почти поголовно патриотически настроенные. Зимой люди шли на лыжах или пешком по льду Ботнического залива в самом узком его месте, между финским городом Ваза и шведским Умео. Путь был длинным – 80 километров. И опасным, поскольку беглецов пытались перехватить пикеты из русской крепости Николайстад. Обе стороны несли потери…

В Гельсингфорсе вербовочно-разведывательным пунктом руководил Рагнер Хейкель. Для этого им была создана фирма-прикрытие «Бюро на Лиисанкату». Когда контрразведка вычислила резидента, он сбежал в Швецию. Впоследствии Хейкель поступил в егеря и дослужился там до чина майора. В пограничном шведском городе Хапаранда беглецов встречали на сильном этапном пункте, которым заведовал финляндец немецкого происхождения Вильгельм Дан. Здесь активисты создали свою контрразведку и тщательно проверяли прибывших – нет ли среди них русских агентов. Дальше маршрут шел в Стокгольм, на улицу Карлеваген, 14. Там добровольцев перенимал инженер Хельдт. Он снабжал их документами и билетами в Германию.

Отдел III-В преследовал вполне утилитарные цели. Немцам было наплевать на независимость Финляндии. Их интересовали в первую очередь перевозки военных грузов с территории Норвегии. Из Скиботон на лошадях эти грузы доставляли вдоль Муонио и Торниойоки в Рованиеми и Торнео. А оттуда уже по железной дороге их везли в Петроград. Немцы пытались наладить на этом маршруте диверсии, но ничего не вышло.

Наконец после раздумий к делу освобождения Суоми присоединились финские военные. Полковник Максимилиан Мексмонтан приехал в Стокгольм и начал переговоры с представителями немецкого командования. Он сообщил, что в крае имеется 200 действующих офицеров-финнов и 66 состоящих в запасе. Патриоты могут выставить до 70 000 стрелков и еще примерно 25 000 добровольцев для вспомогательных тыловых частей, всего 36 батальонов. Через девять месяцев это число удвоится, каждый батальон превратится в полк двухбатальонного состава. После этого в крае проведут мобилизацию, и общая численность молодой финской армии достигнет 340 000 человек, сведенных в шесть армейских корпусов. Немцы заинтересовались, но потом выяснили, что планы полковника отражали его избыточный оптимизм… И вновь сосредоточились на егерском движении.

Оно не ослабевало, несмотря на репрессии. В результате в 1915 году курсы в Локштедте преобразовали в учебную группу и расширили, теперь там числилось уже 1200 человек. Группа пополнилась также добровольцами из экипажей финских судов, захваченных немцами.

Второго мая 1915 года группа стала именоваться егерским батальоном. Третьего мая 1916 года ему присвоили официальное наименование – Двадцать седьмой Королевский Прусский егерский. Часть получила собственное знамя.

А 18–19 мая 1916 года командир батальона майор Байер с пятью финляндскими егерями были приняты в Генеральном штабе и МИДе. На вопрос, где бы они хотели воевать, егерь Ф. Якобсон ответил: «Там, откуда идет самый короткий путь на Петербург». Делегацию в своей ставке приняли также высшие военные руководители на Восточном фронте П. фон Гинденбург и Э. Людендорф.

Тридцать первого мая батальон был приведен в боевой состав и отправлен на фронт. Перед этим в Митаве парад егерей принял сам кайзер Вильгельм! Костяк подразделения составляли немцы: 39 офицеров, 53 унтер-офицера и 111 рядовых. Из финнов (в основном это были финские шведы) насчитывалось 27 взводных командиров, 35 отделенных и 1 134 егеря. Всего в батальоне числилось, со вспомогательными подразделениями, 1 890 человек. Среди них были даже две девушки-медсестры, Рут Мунк и Сара Римпанен. Батальон состоял из четырех стрелковых рот, разведывательной роты, саперной, пулеметной и артиллерийского взвода, имевшего на вооружении две гаубицы калибром 105 миллиметров.

В распоряжении германского военного командования находились еще 38 егерей, они занимались разведкой и диверсиями, в том числе в Мурманске. Но особых успехов не достигли. Самое шумное их дело – взрыв склада военного имущества в Килписъярви в июне 1916 года. Еще пытались взорвать пять судов, принадлежавших странам Антанты и привезших грузы в финские порты. Из них лишь одно получило незначительные повреждения… Зато Генеральный штаб был доволен разведданными, которые поставляли егеря, и отмечал их точность и достоверность.

На фронте Двадцать седьмой батальон воевал как умел. Российские историки, видимо, занижают его боевые качества, а финские завышают. Егеря заняли участок вблизи побережья Рижского залива, около реки Мисса. Несколько раз они будто бы выправляли опасное положение, когда русские части теснили стоявшие там полки ландвера. Но потери оказались невелики: 13 убитых и 24 раненых. Не похоже на активные боевые действия… Три егеря перебежали к русским, 179 были отчислены за неблагонадежность. Еще до этого, в Германии, 87 добровольцев с длинными языками угодили на принудительные работы в Эссен. Дело было в том, что финны хотели воевать за освобождение своей родины, а немцы принуждали их биться за интересы Германии. Кроме того, активисты надеялись обучить в батальоне офицерский состав для будущей армии, а немцы готовили лишь разведчиков, диверсантов и саботажников. Возникали неизбежные противоречия, которые финансирующая сторона решала по законам военного времени.

Отношения между майором Байером и егерями ухудшились. Финны обвинили его в фанатизме и пренебрежении людьми, в полном непонимании чаяний суомцев. Батальон сняли с фронта и перевели в Либаву. Одно время предполагалось использовать его для захвата Аландских островов. Это могло спровоцировать Швецию на вступление в войну на стороне Германии. Артур Циммерман долго носился с этой идеей, но военные не решились на десант.

Майора Байера направили во Францию, повысив до командира полка, и он вскоре погиб в Лотарингии на поле боя. Новый командир капитан Кнатс начал с чисток, избавляясь от неблагонадежных. Двадцать седьмой батальон стали дробить: часть егерей перевели в Киль, где их учили диверсиям на кораблях.

Одновременно Фриц Ветергоф, ключевая фигура в германо-финских контактах, разочаровался во Втором рейхе, сообразив, что независимость Финляндии тому не нужна. Он решил переключиться на страны Антанты – пускай те помогут самоопределению народа. Немецкая разведка немедленно об этом узнала. Фриц имел германское подданство. На этом основании его мобилизовали и послали на фронт – рядовым.

Кризис «финского легиона» совпал с кризисом в германо-финских отношениях. Немцы тогда очень надеялись на сепаратный мир с Россией, и идея создания самостоятельной Финляндии стала несвоевременной. Егеря прозябали в Либаве, а новых курсантов из Локштедта решено было расселить в Восточной Пруссии. Этим планам помешала Февральская революция.

Тем не менее егерское движение дало важнейший результат. Когда в 1917 году царь отрекся от престола, Финляндия начала дрейфовать прочь от Российской империи. Процесс был небыстрым, но кончился победой народа, который давно хотел независимости. Свобода далась дорого: в молодой стране началась гражданская война между белыми и красными. И вот тут егеря сказали свое веское слово. Они стали основой регулярной финской армии и вместе с немецкими частями помогли Маннергейму отбить большевистскую агрессию. Не будем идеализировать то, что случилось потом. Потом был белый террор и много чего еще. Но массовых репрессий, ГУЛАГа и несменяемого «отца народов» финны не знали.

Опытные, хорошо обученные, спаянные фронтовым братством, егеря долго еще служили своей стране. Девяносто процентов генералов армии и щюцкора[57] прошли через Двадцать седьмой батальон. А всего начали там свою военную карьеру 50 генералов и 89 полковников. Последний егерь, генерал Вяйнё Валве, умер в 1995 году.

О. К. Энкель всю Первую мировую войну прослужил на должности русского военного агента в Италии, откуда координировал разведывательную работу против Австро-Венгрии. С созданием независимой Финляндии перешел на службу в ее вооруженные силы. Был начальником береговой обороны, затем возглавил Генеральный штаб. Энкель стал правой рукой и ближайшим соратником Маннергейма.

Примечания

1

СЕИВ – Свита Его Императорского Величества. (Здесь и далее – примеч. автора.)

2

Доверенный – представитель с правом подписи.

3

Сорга – деньги (уголовн. жаргон).

4

ПСП – Петербургская сыскная полиция.

5

Третьего июня 1904 года молодой чиновник сената Эйген Шауман трижды выстрелил в генерал-губернатора Бобрикова и смертельно ранил его, после чего тут же покончил с собой.

6

См. книгу «Банда Кольки-куна».

7

ГУГШ – Главное управление Генерального штаба.

8

КРО – Контрразведывательное отделение.

9

Огенквар – Отдел генерал-квартирмейстера, русская военная разведка.

10

ГЖУ – Губернское жандармское управление.

11

Белоглазый – финляндец (пренебр.).

12

Рюсся – презрительное прозвище русских в Финляндии.

13

Управление воинского начальника – аналог районного военкомата.

14

Штаб-офицерские чины – подполковник и полковник.

15

ОКЖ – Отдельный корпус жандармов.

16

См. книгу «Мертвый остров».

17

В 1903 году знание русского языка сделали обязательным для лиц, обслуживающих пассажирское движение по Финляндской железной дороге и общающихся с пассажирами.

18

Готовый костюм – костюм, купленный в магазине готового платья, а не сшитый на заказ.

19

«Начальник станции» (финск.).

20

Экспресс – срочная телеграмма.

21

Здравствуй (финск.).

22

Перкеле – черт (финск.).

23

Ленсман – становой пристав.

24

Торп – арендованный участок земли со строениями.

25

Фохт – начальник уездной полиции, аналог русского исправника.

26

Фискал – следователь.

27

Лишение гражданского доверия – поражение в гражданских правах.

28

Хювя – хорошо (финск.).

29

Вийна – водка (финск.).

30

Рахасто – банк (финск.).

31

Самперин васикка! – Черт побери! (финск.)

32

Бергхельм – северный пригород Гельсингфорса.

33

«Войма» – название «Союза свободы», организации финских сепаратистов, до 1906 года. Тогда суд приказал ликвидировать «Войму», и она перерегистрировалась под новым названием.

34

Закрытка – открытка, вложенная в конверт.

35

Кюммель – тминный ликер.

36

Здравствуйте! Как мне найти Вихтори Коскинена? (искаж. финск.)

37

Гофгерихт – суд.

38

194 см.

39

175 см.

40

Ремонтер – закупщик конского состава для нужд армии.

41

Александровский университет – Гельсингфорсский.

42

Пойка – подросток, парень (финск.).

43

Самодуров имеет в виду винтовку Маузера образца 1898 года, состоявшую на вооружении немецкой армии.

44

Военный агент – военный атташе.

45

В те времена на вагонах поездов крепились почтовые ящики для корреспонденции.

46

На Рихардской улице находилось Финляндское жандармское управление.

47

Конторист – конторский служащий.

48

Около Певческого моста находилось Министерство иностранных дел.

49

На самом деле черногорских.

50

«Волчьи шхеры» – семь скалистых островов, на которых выстроена крепость Свеаборг.

51

Нотариус – здесь: чиновник для поручений сыскной полиции.

52

По состоянию на 1 января 1915 года. Всего за войну в русскую армию попросилось 530 финляндских уроженцев – в шесть раз меньше, чем служило в германской армии.

53

Осенью 1914 года Гуммерус въехал в Финляндию по фальшивому паспорту на имя господина Эверга, выданному ему германским МИДом. Он получил задание изучить возможность вооруженного восстания в Великом княжестве. Русская контрразведка прохлопала этот тайный визит.

54

Среди них был и активист Эско Риекки. В 1923 году он возглавил Финскую центральную сыскную полицию, которая, по сути, была политической полицией.

55

М. Ф. фон Коттен, выдающийся деятель политического сыска, до этого служил в ОКЖ, был начальником Петербургского охранного отделения. Когда матросы стали вытаскивать его из автомобиля, он вынул револьвер и застрелил пятерых из них прежде, чем был убит. Так, по крайней мере, утверждает в своих мемуарах Д. Л. Казанцев; возможно, это легенда.

56

А. М. Еремин умер от малярии в Персии в июне 1920 года.

57

Щюцкор – добровольная военизированная организация в Финляндии

Content

Николай Свечин
Ледяной ветер Суоми

Глава 1 Первое поручение

Глава 2 Весьма секретно, срочно

Глава 3 Подготовительные мероприятия

Глава 4 В Финляндии

Глава 5 Дознание по-фински

Глава 6 Новые повороты

Глава 7 Разговоры и не только

Глава 8 Бобыль

Глава 9 В шхерах

Глава 10 Тупик

Глава 11 Шпионаж

Глава 12 Честь офицера

Глава 13 Маршруты и этапы

Глава 14 Деньги и кровь

Глава 15 Что было после

Примечания